Роман одного открытия

ЗДРАВКО СРЕБРОВ И ЕГО «РОМАН ОДНОГО ОТКРЫТИЯ»

Здравко Сребров принадлежит к тому поколению болгарских писателей, чьи дарования выявились одновременно с их мужественной борьбой против фашизма и его диких нравов. В ходе этой ожесточенной борьбы и формируется эстетическая позиция писателя-гражданина. Свидетель апрельских событий 1925 года, когда была совершена кровавая расправа над коммунистами-интеллигентами, сам не раз подвергавшийся арестам, он неуклонно шагает в ногу с борющимся рабочим людом, все больше проникаясь его революционным пафосом, разделяя его участь, ибо правда, которую несет народ, становится и его правдой. События более раннего периода, характеризующиеся напряженной предвоенной обстановкой в стране, первое столкновение будущего писателя с жизнью всколыхнули чувствительную душу ребенка, и это волнение не улеглось в нем, теперь уже зрелом мастере, до сих пор, переживания, светлые помыслы и честные порывы юности и по сей день окрашивают мир писателя своей подкупающей, неповторимой свежестью и силой. И поэтому все, что выходит из-под его пера, отмечено глубоким, особенным, свойственным лишь пылкой юности, волнением. О себе автор писал так:

«Я бы сказал, что принадлежу к тому «отмеченному роком» поколению, чья суровая биография начиналась с рождением XX века — я родился 14 марта 1902 года. Десяти лет отроду я бродил со своими сверстниками у оголенных Арбанашских нагорий близ Тырнова, собирая гильзы, слушал каждое утро трескотню пулеметов и вечерами подолгу смотрел на Большую Медведицу, что мерцала над холмом «Картал-тепе». Летом 1912 года, когда я обычно по воскресеньям пробирался с котелком в руках в обнесенный колючей проволокой двор казармы за солдатской похлебкой, мне стало ясно: скоро грянет война! О войне говорили с большой тревогой — как о приближающемся конце мира. Газет я не читал и с волнением прислушивался к тому, о чем судачили пожилые женщины, которые истолковывали появление кометы Галлея как роковое знамение. К тому времени я постиг три вещи: научился плавать, отправляясь летом на реку Янтра, переносить голод и холод и «сражаться» при помощи кулаков и пращи. Так я готовился к надвигавшимся событиям. Работать и читать я научился еще раньше. Встречая меня в 1912 году в с. Севлиево, мой дед по матери (я уже давно был без родителей), усмехнулся: «Вот он, бедняжка, явился сюда собственной персоной, из бывшего стольного города, из Великого Тырново, без шапки, как наш Симеон голоштанный…»

Вскоре разразилась война. Я подолгу толкался в очередях из-за пол-литра керосина, протискивался к прилавку сквозь толпу отощавших женщин за четвертью килограмма кускового сахару, а вечерами в севлиевских дубильнях рушил кукурузу в ручной мельничке для желудей, чтобы как-нибудь прокормиться… Спустя два года с чемоданом старых вещей и стихами я приехал в столицу «завоевывать свет». Модные тогда в университете западные философы Бергсон и Фрейд пронизывали мои мысли мишурой лживо-заманчивых рассуждений, но тяжелый труд и голод мешали мне оторваться от земли. Остаться на земле мне помогло еще вот что: новая русская поэзия с ее жарким дыханием, дыханием Октября, и первые схватки с полицией революционеров-подпольщиков, людей, которые были призваны зажечь наши сердца для большой революционной борьбы. Некоторые из них принимали участие в Октябрьской» революции…»

В этих исполненных откровения строках раскрывается духовный облик писателя Здравко Среброва, чью силу составляют достоинства пламенной юности и мудрость человека, прожившего большую и интересную жизнь.

Он знаком болгарскими читателям как автор повестей и рассказов, посвященных антифашистской борьбе («Момчил сходит с гор», «Балванская битва»), художественных очерков («Приближающиеся огни»), литературно-критических статей и эссе.

«Роман одного открытия» переносит нас назад в атмосферу первых творческих исканий писателя. Эта книга увидела свет еще в 1942 году. Реакция критики была спонтанной — резкая социальная заостренность и философская, и писательская концепция автора дерзко прочерчивали политическую границу между людьми. Из этого явствовало, что Здравко Сребров смело шел на риск и был готов принести жертву, а это первое указание о наличии у автора писательской совести. Он говорит устами одного из своих героев:

«Когда человек пишет романы, он вовсе не подозревает, что за какую-нибудь выдуманную им историю он может поплатиться ценою своей головы».

С тех пор прошло почти двадцать лет, но книга переработанная на опыте 2-х десятилетий дважды переизданная, не утратила ни свежести своих красок, ни живости и оригинальности своей мысли. Она заставляет нас с волнением воспринимать обрисованную автором действительность — а это верный признак всякого подлинно талантливого произведения.

Основа «Романа одного открытия» — полуфантастическая сюжетная канва: талантливый болгарский биолог Асен Белинов, после долгих поисков получает, наконец, свою вакцину «Утопин», дающую толчок скрытым способностям человека, позволяя делать из него артиста, существо утонченной чувствительности и гениальных прозрений, сообщая ему импульс бурно расцветающей молодости, творческого горения и изобретательских дерзновений. На страницах романа это необыкновенное открытие поляризует людей, окружающих молодого ученого: рядом с завистью и консерватизмом занимают свое место нравственное падение, нелепый торговый расчет и равнодушие — и наконец открытие обращается в трагедию для его открывателя. Здравко Сребров с большой проницательностью показал общественные мотивы личной драмы, что и придает книге силу обобщающего изображения.

Обстановка, в которой действуют герои, их внутренние побуждения и поступки понятны читателю, ибо они обыкновенны и свойственны человеческой природе. Выдумка здесь послужила лишь поводом для того, чтобы изобразить унылую картину той безрадостной действительности, когда творческая смелость оплачивалась слишком дорогой ценой. Поэтому перед читателем на всем протяжении романа зримо стоит судьба героя — она волнует его, бунтует его чувство справедливости, убеждая его в том, что совесть человека никогда не должна служить низким целям тех, кто привел творца Белинова к гибели.

Роман Среброва — одно из тех немногих произведений болгарской художественной литературы, в которых фантастика и реалистическое изображение сплетаются в жизненно оправданную, художественно осмысленную ткань повествования, сотканную с превосходным чувством художественной меры, что делает гражданскую позицию автора еще более приемлемой. К достоинствам романа можно также отнести следующее: чутье писателя, которое в данном случае можно назвать новаторским, позволяет ему преодолеть пространность бытописания и добиться сжатой формы повествования — экспрессивной, освобожденной от излишнего словесного груза. Именно такого решения требует сюжетное построение книги. Она выдержала испытание временем и не перестает по-прежнему волновать и будить силы ума и сердца, как бывает всегда при соприкосновении с истинным искусством.

Автор был совсем близок к традиционному психологизму, к чрезмерному анализированию, к чрезмерно пространной мотивировке поступков и к тщательной, доскональной внешней обрисовке героев. Но он вовремя спохватился и нашел правильное решение, изобразив то, что хотел, по-новому — лаконично и образно, пользуясь богатыми средствами подлинного искусства, вымещающими излишний психологизм из художественного произведения.

Писатель вводит нас в среду ученых-биологов, мечтателей-архитекторов, художников и революционеров — в общество людей, наделенных удивительной чувствительностью и интуицией, мгновенным, не притупляющимся «гражданским рефлексом» и безмерным чувством красоты. Автору удается очень быстро и незаметно сроднить нас с этой средой — условности фантастики отступают, сходят на нет, и мы начинаем верить своим героям и жить одной с ними жизнью. Взволнованный тайнами науки, предающийся философским размышлениям, автор ведет нас за собой, и это говорит о зрелости его произведения, выводит подтекст, проистекающий из сложного изобилующего конфликтами, замысла романа. Вызволение неспокойной мысли Здравко Среброва не становится самоцелью, что может легко перейти в авторскую манеру — оно находится в неразрывном художественном единстве со всем произведением. Поэтому, даже в тех местах, где мысль писателя выявляется чуть ли не в форме афоризма, она все же не утрачивает своей органической связи с романом.

Есть одна сцена в доме ученого Белинова, «Вечеринка у Асена Белинова», которая стоит в центре романа и является его кульминационной точкой. Живость диалога, сверкающего порой ослепительными блестками, его художественная осмысленность делает эти страницы неотъемлемой частью нашего литературного фонда. «Дядя из Америки», великолепная глава «Неожиданные выводы из демонстрации сумасшедших», образ Биловена, драма Синилова, социологические прозрения в главе «Оппозиция Биловена» — уже только это может оправдать жизнь любого писателя.

В отношении художественного и психологического решения образ д-ра Синилова представляет собой открытие. При его обрисовке перевес на стороне изобразительных художественных средств — и это великолепно оттеняет и в то же время уравновешивает графические очертания других образов. Сцена с девушкой и Радионовым, развязка с Ноной Белиновой в центре поражают своим неожиданным и глубоким психологическим эффектом. Синилов — не подлец по природе. Его делает таким постепенно складывавшийся взгляд на жизнь, который в свою очередь обусловливает его цинизм. Этот взгляд, лишивший в его глазах человеческие добродетели всякой ценности, и заставляет его презирать «фантазеров» — с ними он в состоянии войны, хотя с их стороны ему не грозит никакая опасность. Этот сложный душевный узел заключает в себе скрытое недовольство от смутного сознания того, что сам он не может стать таким «фантазером», ибо ему не достает силы тех «слабых», ибо он не способен на жертвы ради «какой-то там бессмыслицы», ибо у него нет идеалов, во имя которых он бы мог принести жертву.

Мы закрываем книгу Здравко Среброва с чувством удовлетворенности, душевной разрядки: ведь почти незримая нить фантастического возвысила и приблизила нас к истинно прекрасному; ужасная ночь и смерть ученого-мученика становятся избавлением и воскресением.

Нередко нас долго не покидает чувство, спонтанно возникающее по прочтении каких-либо мест романа, чувство радости или восторга, а это убедительнеее всего говорит от том, что в руках у нас побывало подлинно художественное произведение.

Станислав Сивриев

ШКАТУЛКА

Тут к вечеру с востока начинал задувать холодный ветер — свежий, пахнущий морем, по временам суровыми, необузданными порывами. Не всегда и в заливе море было спокойно. Ветер врывался в трещины, в скалах, свирепствовал в густой зелени садов, уносился в близкие горы, притаившиеся в сгущающемся сумраке наступающей ночи. Разметав камыши на каменистых отмелях, он сливался с ревом волн, разбивающихся в пену и пыль о прибрежные камни.

Над морем летали чайки.

Подхватываемые порывами ветра, они носились высоко в воздухе, описывая широкие круги, поблескивая белизной распростертых крыльев и оглашая море скрипучими криками… Вдруг они стрелой опускались к расходившимся просторам, касались на секунду воды, вновь взлетали вместе с волнами в высь, исчезали в морской пучине…

Держа в сильных клювах добычу, с которой стекали соленые капли, они снова парили над морем, крыльями касаясь снежно-белых гребней бурно дышащей водной стихии.

На высоком берегу находилась терраса, с которой открывался вид на необозримые морские дали.

Терраса вдавалась в море, над нею резвился морской ветерок, лучи заходящего солнца отражались на неровностях цемента нежной фиолетовой тенью.

Вдали над нежной синевой тонул красный диск солнца. Небо и вода сливались.

По воде плыла белая пена, прозрачные волны заливали влажные, уединенные скалы, лизали полоску берега. Капли переливались на солнце всеми цветами радуги, словно изумрудные огоньки.

Пахло йодными испарениями, водорослями.

В тени вековых лип, дубов и каштанов, окружавших террасу, в белых качалках отдыхали двое мужчин и молодая женщина.

Мужчины были в темно-синих купальных костюмах. Лица, шеи и плечи у них сильно загорели и цветом напоминали староболгарскую обожженную глину. Один из них был блондин, с большими спокойными голубыми глазами. Упругого были глубоко сидящие черные глаза и чернее слегка серебрящиеся волосы.

У женщины белокурые волосы свободными кудрями рассыпались по плечам. Миндалевидные глаза напоминали египетские фрески. Они смотрели задумчиво под темными ресницами и отражали переменчивые краски моря. Плотно облегавшее ее тело шелковое платье подчеркивало сильную и пропорционально сложенную фигуру.

— Ну рассказывай же дальше, — проговорила после небольшого молчания молодая женщина. — Как странно и жестоко выглядела жизнь каких-нибудь пятьдесят лет назад.

— Да… Ты права, — спокойно проронил блондин. — У наших отцов была весьма суровая судьба и только отчасти по их вине…

— Нас интересует другое, особенно тебя… Елена. — Имя женщины он произнес тихо, с какой-то приглушенной нежностью, которая заставила молодую женщину взволнованно взглянуть на него. — В раскопках, произведенных на прошлой неделе в той маленькой каменной вилле в Росите, я нашел одну шкатулку… Вилла была разрушена самолетной бомбой. Наша страна, как вам известно, избежала страшных разрушений войны. Но немного позже приспособление к новым условиям жизни происходило с некоторыми сотрясениями…

— Знаете, — усмехнулась Елена, устремив задумчивый взгляд в даль, — иногда я испытываю неясную тоску… по прошлому. Я представляю себе миллионы жаждущих глаз, души, мечтавшие о нашей красивой жизни, угасшие в страшной муке, не вполне уверовав, не увидев света разумной свободы, изобилия, доброты, которым мы теперь радуемся. Сильны или несчастны были эти люди прошлого, умиравшие за нас, за будущее?

— Вот видишь, как раз это самое я и нашел в шкатулке, — сказал блондин.

— Что ты нашел? — заинтересовался другой.

— Вы знаете, что в те переходные времена, когда происходили изменения в мышлении и во всем общественном строе, культурная жизнь была подавлена… Старые истины износились, были отвергнуты — не давали пищи ни уму, ни сердцу. Много новых истин не вполне были ясны мыслящим людям. Как всегда, истина с трудом пробивала себе дорогу через горы предрассудков, духовного безразличия и склонности к косности в догмах… Происходили жестокие штуки, неожиданные, почти молниеносные события. Это была какая-то историческая буря с огромными разрушениями — продолжавшимися годами — особенно в душах людей!.. Самые прозорливые умы могли только отчасти представить себе конкретные формы исторического развития. Но инстинктивное влечение народов к лучшему будущему служило поводырем в этой всеобщей слепоте… Исчезла и поэзия. Творческие силы были зарыты глубоко в низинах. Угасли тысячи даровитых людей, не успев проявить себя. Этот жестокий век оставил нам в наследство памятники разрушений. Теперь в скорбных его развалинах, из которых родилась наша гармоничная и разумная жизнь, мы ищем крупицы, чтобы понять, что мог творить в последние дни своей жизни тот мир, осужденный погибнуть, чтобы очистить дорогу великой человеческой эволюции…

— Ты увлекся и забыл о шкатулке, — напомнил черноглазый.

— Нет, я не забыл… — усмехнулся скорее глазами блондин. — Еще несколько слов… Самые прозорливые умы, конечно, и тогда закалялись в борьбе народа за лучшую жизнь, и представления о будущем делались все яснее, по мере того как обострялся конфликт между старым и новым. Это считается аксиомой… Но будущее не видно так же определенно, как белые цветы на вишне в еще нераспустившейся почке ранней весной. Это, мне кажется, мы позже поняли… Так же как в начале нашего свободного века, так и в прошлом старое сопротивлялось с чертовским упорством…

— Ну вот, теперь мы вероятно дошли уже и до шкатулки, — смеясь, иронически заметил черноглазый.

— Да, — спокойно подтвердил блондин.

Он медленно встал с качалки. В мраморном парапете террасы имелся ряд маленьких ниш. В одних стояли бронзовые статуэтки, в других — горшочки с экзотическими растениями. Блондин подошел к нишам. За одной из статуэток находилась металлическая шкатулка. Он спокойно взял ее в руки и вернулся на свое место. Черноглазый и женщина с любопытством подошли к его качалке.

Шкатулка была из какого-то металлического сплава, без ржавчины, с немного помятыми углами. Она имела вид небольшой продолговатой коробки, крышка которой отпиралась путем передвижения металлической кнопки, находившейся посредине ее. Блондин медленно осторожно открыл шкатулку. Внутри лежала маленькая переплетенная книга без заглавия на переплете.

— Книга? — удивленно воскликнула женщина.

— Переплетенная рукопись… Книга не напечатана. Это единственный экземпляр…

— Кто же автор? — черноглазый склонился над шкатулкой.

В эту минуту женщина уже держала в руках маленький переплетенный томик. Белые страницы книги были густо покрыты мелким почерком. К первой из них был прикреплен отдельный листочек.

Женщина прочла вслух:

— «Сейчас двенадцатый час ночи. Над горами поднимается огромная луна. Я один, если не считать цикад, стрекотом оглашающих озаренную серебром ночи долину.

Я закончил книгу.

Это только первая часть большого романа. Удастся ли мне его закончить — не знаю. Завтра я должен уехать. Тут происходят странные вещи. Моя белая вилла светится в ночи как звезда среди темных трав долины. Уже две ночи над ближними холмами пролетают самолеты. Из правления Роситы меня предупредили: нужно покрасить виллу в темный цвет… Или уехать. Вилла привлекает к себе иностранных наблюдателей. Распространяются слухи: внизу, где большие отели и на оба больших моста через реку в прошлую среду, ночью, были сброшены бомбы… Отели эвакуированы. Один из мостов был поврежден. Война принесла с собой перемены. Великая река другой жизни прибывает… Не знаю готовы ли мы постичь. Я чувствую, что это переход в другой мир. Каков-то он будет: темнее нашего или светлее — блаженны очи, которым доведется узреть…

Мне хочется добавить несколько слов о романе. Первая часть вышла, кажется, более пессимистической, чем мне хотелось. Наше время было, а может быть и сейчас продолжает быть тяжелым временем… Что мы знали о будущем? А сейчас мне кажется, что с гор исходит какой-то новый, могучий свет. Восходит заря истины. Сомнение не оставляет меня. Я должен видеть, чтобы поверить…

Сейчас роман, положенный в шкатулку, останется внизу в подземелье виллы. То, о чем я говорю в нем как о действительности, уже переходит в историю. Мир изменяется. А человек останется таким, каким был.

Не знаю куда нужно ехать. Сейчас события сильнее людей. Если возвращусь в мою белую виллу — только о ней тоскую в эту минуту! — продолжу… Что нам готовит завтрашний день, если только он настанет для нас, разумеется?..»

Следовали дата и подпись, которая заставила женщину вздрогнуть от неожиданности.

— Камен Росита! — с глубоким волнением воскликнула она.

— В чем дело? — спросили ее заинтересованные мужчины.

— Да это же… псевдоним моего деда по матери… Писателя и общественного деятеля перед войнами. Мне было лет десять, когда мама рассказывала фантастическую историю о нем, которую, может быть, он поведал в своей книге. Знаю и о вилле. Там, по мнению мамы, исчезла его рукопись, засыпанная в то ужасное время… Знаю что он не мог ее найти, но не сожалел об этом. Он говорил, что ему не хотелось бы возвращаться к тем тяжелым дням… Дед видел зарю нашего чистого и истинного мира, он один из немногих, которые видели…

— Камен Росита? — проговорил черноглазый. — Да, это имя известно в литературе старого мира. Его книги являются редкостью. Он мало писал… Несколько блестящих фрагментов того времени, когда литература и искусство были в упадке.

— Теперь уже для нас, — откликнулся блондин, — эти документы представляют не столько историческую, сколько литературную и психологическую ценность…

— В каком смысле психологическую? — настороженно обернулся к нему черноглазый. — Ты может быть имеешь в виду моральную сторону?

— Да. Совершенно верно… Ничто, никакая ложь не в состоянии уничтожить моральную силу человека. Любой творческий документ из прошлого является в значительной степени документом о нравственном подвиге… В борьбе за правду закладывали много, иногда все… Морально ничтожный человек разве мог понять истину, чтобы ей служить?.. Очень рад, — он взглянул с доброй улыбкой на женщину, — что могу вручить внучке Камена Роситы такую редкую и ценную рукопись… При одном условии…

— Каком? — улыбнулась миндалевидными глазами женщина, прижимая к груди маленькую рукописную книжку.

— Тут, у моря, ты нам прочтешь эту книгу твоего деда… Песня моря и музыка твоего голоса… предвкушаю очарование. Только ты бы могла передать мелодию того далекого мира — ведь ты же говорила, что тоскуешь по прошлому, по тысячам жаждавших душ, которые мечтали о нашей прекрасной жизни… Пусть душа будет мостом между прошлым и настоящим.

Женщина слегка подняла голову и засмотрелась в даль на могучую игру волн.

— Да, это будет чудесно, — с глубоким чувством тихо промолвила она. — Я вижу мудрые, добрые глаза моего деда, которые словно улыбаются мне из прошлого. Пусть эти несколько вечеров, проведенных с его книгой, будут блестящей каплей благодарности миллионам бедных людей прошлого, которые отдали чистейший пламень сердец за нас… за будущее.

На море лилось золото солнечного заката. Накаленная за день терраса испускала мягкую теплоту. Ветер утих. Но по берегу веяло холодком, глухой рокот волн долетал снизу до террасы. Ароматы садов смешивались с острым освежающим запахом вод.

Женщина откинулась на спинку качалки, закуталась в бархатную накидку и углубилась в чтение, прислушиваясь к шепоту моря. Ее глаза скорбно затуманились.

УТОПИН

ПРОЛОГ

Нельзя сказать, что это произошло в те дни, когда редкие открытия давали первые толчки цивилизации и обещали человеку свободу и полное господство на земле.

Это радостное время восхода ушло вместе со свежестью чувств и чистым утренним восторгом.

Давно уже техника опоясывала стальными поясами оба полушария. Земля стала похожей на яблоко, на котором червяк выточил вдоль и поперек борозды. Кипела металлическая жизнь по ее трем геометрическим измерениям. Как будто роса перестала умывать землю, и она потеряла свежесть, которую в старину называли девственностью…

Конечно, это впечатление получалось при, так сказать, беглом взгляде, брошенном с высоты птичьего полета. Жизнь была все такая же суматошная и суровая. Грязь покрывала дороги как квинтэссенция материи, а болота, сейчас еще более черные, отражали бегущие в небе белые облака.

Ночами появлялись и луна, и звезды. Все также глубоко дышали горы, и синие вершины румянились на восходе.

Все еще по проселкам скрипели возы, запряженные волами. Человек ходил сгорбленный, в овчинном тулупе, похожий на пращура — доисторического пастуха.

Вблизи жизнь оставалась бесконечно запутанной и скверной. Цивилизация не принесла свободы. Рабство только сменило одежды. И те, кто не дорос прозреть, обвиняли машину.

Старое осталось в законном сожительстве с новым. Исчезли только поэзия и мифы.

При таком широком кругозоре происшествие, являющееся предметом нашего рассказа, само собою разумеется, не может считаться каким-то совсем из ряда вон выходящим событием.

История культуры уже знала бесконечное количество подобных происшествий. Открытия и изобретения требовали жертв на всех меридианах так же естественно, как естественно умирали и рождались люди.

Всегда так было. Чем зрительное поле ближе, тем больше по объему и значению предмет наблюдения. Не является ли для нас величайшим событием наша собственная жизнь, как проходящая на наших глазах, и особо значительными — наши страдания?

Позавчера вечером, когда начинается наш рассказ, не произошло ничего такого, что можно было бы принять за примету предстоящего события.

Широкая столичная улица в этот час, как всегда, когда часы отбивали полночь, была безмолвна. На нее давили огромные жилые дома с черными глазницами… Удивительно как вырастали так скоро и еще скорее делались второй природой города.

На потемневших плитках мостовой, на которых заглохли последние шаги, кое где поблескивал отсвет электрических фонарей; он словно стекался тонкими струйками и тек как золотой ручеек вниз по улице или совсем неожиданно повисал на потушенной витрине, как прозрачная завеса. Быстрый автомобиль, проезжавший по улицам, оставлял в тишине ночи легко исчезавший след.

И вот: внезапно произошло то, что совсем не ожидалось в таких спокойных декорациях.

В одном окне пятиэтажного дома загорелся свет. Он лизнул прозрачным языком сухие ветви молчаливо застывшего тополя — в домах было столько окон, что в этом не было ничего необыкновенного. Какая-то фигура шевелилась в освещенном квадрате окна. Сдавленный крик, пронизанный далеким визгом женщины или ребенка, — и тяжелая огромная тень, как подстреленная птица, перевернулась и с треском растянулась на мостовой…

Черный ботинок отделился, скользнул в луч света, как детская лодочка, и замер безнадежно умиротворенный…

Наш рассказ совершенно очевидно не может начаться именно с этого места. Как читатель уже догадывается тут произошло нечто непоправимое. Если подобный прыжок не носит случайного характера, он ни в коем случае не может послужить началом человеческой истории. Смерть, которая сопровождает такой решительный шаг, снимает любую завесу. Она кладет конец истории. Начало, очевидно, нужно искать раньше.

Рассказать историю некоего человека, конечно, дело весьма трудное. Оно становится еще трудней, когда история кончается таким образом. Тут не достаточно описать внешние события жизни, какой бы короткой она не была. Нужно разобраться какими путями шли мысль, чувства, воля. Как внешние события отражались на внутренней жизни человека. Нужно установить какие новые узлы переживаний давали толчки поступкам, словам, делам. Как, одним словом, развивался характер, приспособляющийся к среде и созревающий под влиянием внешних воздействий и скрытых внутренних сил. И какое непреодолимое горе нарушило в конце концов биологическую гармонию, чтобы в один прекрасный вечер довести человека до такого изумительного поступка: открыть окно на пятом этаже и полететь на каменную мостовую головой вниз.

И не появляется ли вдруг малюсенькое, величиной с пшеничное зерно, любопытство?

В чем дело, действительно? А вдруг этот человек в середине падения, в просветлении инстинкта самосохранения, испытал бешеное желание вернуться назад и закрыть окно — чтобы ночью не простудиться и не получить насморк?

Ведь нелепость такой предусмотрительности очевидна. Человек уже растянулся на мостовой, и темные струйки его крови тянутся к тонкому ручью света.

С человеком покончено. Остается его история.

Глава I

ОТКРЫТИЕ

В один из тех медленно догорающих январских вечеров 19. . . года, когда низкое зимнее небо не отражало ни единого редкого события, молодой человек пересекал широкий бульвар шагами более быстрыми чем обыкновенно.

До высокой площади храма-памятника «Александра Невского» он шел немного сутулясь. Тут улица была крутая, гололедица. Выйдя на площадь, он поднял голову и бросил быстрый взгляд на город, угасавший в нежной паутине электрических огоньков. Не было ни радости, ни скорби в зимнем городском пейзаже. Все притихло, остановилось, почти безжизненно под снежным покровом.

Только ледяная корочка на улицах потрескивала под ногами прохожих, в морозном воздухе трепетало белое сияние снега и тысячи ледяных искр сыпались в сумраке зимнего вечера.

Мутно-оранжевые отблески отражались в неосвещенных окнах казенных зданий, в которых как будто навсегда угасли все признаки жизни.

Молодой человек вдруг тряхнул головой — как будто стремясь отделаться от впечатления. В сущности это не была тишина белой смерти: скорее в городе царило молчание запуганной, угнетенной жизни. Теплые жилы этой жизни может быть пульсировали в глубине — и люди, и вещи имели свою тайну, как засыпанное снегом зерно.

Перед зданием университета молодой человек остановился на секунду. Он всмотрелся во мгле и узнал небольшую оранжевую афишу, прикрепленную к доске.

Не было ли это дрожью нетерпения или радости перед чем-то, что должно случиться — большое, значительное, — что засело глубоко в его душе?

Новая идея, великая мысль могла бы, как дуновение весны, растопить серую картину зимы? Чтобы забили ключом соки новой, пробуждающейся жизни, такой большой и иной, полной свежих сил.

Легкий ветерок трепал афишу. Дым с противоположного дома стлался по земле подобно кошке, подкарауливающей солнечного зайчика.

«Дым стелется низко, — подумал немного рассеянно молодой человек, привыкший раздваивать внимание, — наверное пойдет снег…»

В ту же минуту он заметил черноволосую девушку, которая читала афишу. Над входом горел электрический шар — крупные буквы выступали на свету. Черные волосы девушки поблескивали.

«Волосы, как смола, при вечернем освещении кажутся еще чернее, — мельком подумал молодой человек. — Неведомая весталка, — словно улыбнулась про себя, — огню, который я хотел бы зажечь для людей».

Бессознательно он поправил галстук, взглянул на часы и скрылся в дверях ярко освещенного здания.

11 аудитория университета в этот вечер была битком набита посетителями. В ярко освещенном амфитеатре пестрая публика уже заняла все стулья и скамейки. Кое-где в первых рядах поблескивали лысины или седые волосы видных представителей науки и чиновного мира.

Как всегда, по праву, освященному общественной традицией, они занимали первые места в аудитории. За ними устроились те, которые еще не успели добиться резко разграниченной общественной физиономии — масса слушателей: студенты, студентки, мелкие служащие, неопределенные молодые люди, может быть рабочие, некоторые из них стеснительно оглядывались.

Впереди возвышался подиум с кафедрой влево. В глубине темнели панели, покрытые резьбой в старинном болгарском стиле. Справа спускалось складками тяжелое бархатное драпри. Как раз за ним маленькая дверца очевидно связывала аудиторию с кабинетами и лабораториями.

На большом циферблате стенных часов напротив позолоченные стрелки показывали без пяти семь.

Задние ряды уже начали проявлять нетерпение, когда мягкий, мелодичный звонок огласил аудиторию.

Начиналась научная беседа.

На возвышении у кафедры появился тот самый молодой человек с улицы. Хотя и одетый прилично, он проявлял неуклюжесть в походке и жестах, мучительно стараясь ее скрыть, которая отличает человека умственного труда от светского кавалера.

Вдруг представить себе как выглядит культурный человек почти невозможно. В то время как у примитивного человека внешность очерчивается несколькими грубыми и четкими штрихами, лицо культурного человека изменчиво как пламень. Тонкие оттенки внутренних переживаний в различных случаях меняют не только черты, но и цвет лица. Часто трудно определить даже и цвет глаз.

Молодой человек обладал той внутренней красотой и сосредоточенной серьезностью, почти скорбью, которые захватывают.

Если в выражении лица предопределена судьба человека, как утверждает Бальзак, то в выражении лица молодого человека была та сдержанная, но трагичная напряженность внутренней жизни, в которой кроются необъяснимые вещи.

Докладчик был почти высокого роста, с характерным продолговатым лицом и слегка напрягшимися жилами на хорошо изваянном лбу. Из под изломанной линии бровей смотрели весьма пытливые глаза. Молодой человек улыбнулся, посмотрев на задние ряды аудитории. Он расслышал сказанное там шепотом:

— Приват-доцент Асен Белинов…

В аудитории на секунду все пришло в движение. Кто-то попробовал аплодировать. Высокий лоб докладчика покраснел от внезапного света. Может быть молодежь почувствовала как этот свет проникает в их сердца. Аудитория разразилась аплодисментами.

Молодой ученый захватил своих слушателей.

Асен Белинов начал мягко с едва уловимой ноткой стеснения в голосе. Но постепенно он овладел собой и: заговорил чеканно и уверенно, отведя глаза от аудитории. Взгляд его обратился внутрь, следуя за видениями мысли, которая вилась как блестящая шелковая нитка.

Молодой ученый сделал обзор развития философско-научной мысли древнейших культур Индии, Китая, Египта, Афин. Черпал из сокровищницы древних мифологии и искусств. Представил медленный процесс освобождения познания из плена чудес и колдовства, апокалипсиса и религиозной созерцательности. Останавливался на первых опытах алхимиков и средневековых кудесников, которых сжигали на кострах. Вдохновенными словами толковал мудрость и прозрения богомилов[1]. Яркими красками обрисовал великую эпоху Ренессанса, чтобы перейти к расцвету опытных наук, в частности, биохимии и физиологической химии.

— Все чем занималась с древнейших времен и до наших дней человеческая мысль, — говорил Белинов, — было направлено к единственной цели:

разгадать человека,

возвратить ему первозданную свободу,

придать ему нравственную красоту, как внутреннее содержание жизни.

Человек остается в центре всех исканий философии, науки и тем более, конечно, литературы и искусства…

Познание — свобода — нравственная красота: тысячелетняя эволюция искала внутренний смысл в этом триединстве. Материальное овладение природой является только его осязаемым претворением. Вне его человек бы остался в первобытном состоянии пещерного человека.

И теперь Асен Белинов доказывал, что это триединство, лежащее в основе всего развития культуры: жажды знаний, свободы и красоты, нравственного подъема, этот глубокой и смутный неотразимый импульс, превращающий человека в созидателя, в героя и жертву каких-то темных целей природы, просто основывается на физиологических законах, которые современная наука сумела блестящим образом объяснить.

Асен Белинов остановился на минуту и провел рукой по волосам. Ему почудилось какое-то странное озарение в аудитории. Уж не сон ли это. Он пристально оглядел зал. Свет от люстр разливался широкими волнами, зажигал волосы студенток, причудливо преломлялся в золотых очках представителей культуры и науки, вливался в темные глаза молодых людей, оставляя в них блестящие капли, охватывал оголенные руки женщин, переливался в золотых браслетах, искрился в крупных камнях ожерелий и медленно поглощался шелком дорогих платьев первых рядов.

«Какой многоцветный мираж», — подумал Белинов.

До него долетел из первых рядов шепот. Перед ним мелькнуло сытое лицо с пристально на него глядящими глазами. В середине аудитории он заметил пожилого человека, задремавшего на стуле. В глубине тесными рядами сидела на полированных скамьях молодежь и смотрела на него глубокими и теплыми глазами. В первом ряду его взгляд встретил синие глаза, полные любви, и улыбку женщины с мягким светом в волосах.

— Нона, — он чуть улыбнулся. Она показалась ему красивее, чем всегда. Светлая радость нахлынула в его сердце. В глазах потонул луч света. Он наклонился к кафедре и продолжал:

— Мне кажется, что имя Николо Пенде — итальянского биолога и профессора — мало известно у нас. Исследования этого ученого с большой наблюдательностью и редкой остротой ума открывают широкие перспективы развития науки о человеке. Наблюдая разные типы человека, Николо Пенде не удовлетворился туманными объяснениями науки о наследственности. Железы внутренней секреции… гормоны…

Белинов подошел к самой сути своего доклада.

— Этим железам, их выделениям, поступающим прямо в кровеносные и лимфатические сосуды, приписывают большей частью многочисленные до сих пор необъяснимые вещи: импульсы к работе, высокие порывы, стремление к великим делам, структура, красота, сила человеческого тела, плодовитость, могущество духа, гений человеческой личности. Я не щеголяю парадоксами, — снова улыбнулся Белинов, заметив движение в первых рядах аудитории, среди ученых и профессоров. — Не отрицаю, — продолжал он, бросив на этот раз взгляд на задние ряды молодых слушателей, — я не отрицаю руководящего значения нервной системы в организме, особенно центральной нервной системы, головного мозга. Наоборот.

В аудитории снова наступило легкое движение. Мягкая краска залила лоб ученого.

— Общеизвестно, что от воздействия внешней — природной и общественной, и внутренней — физиологической среды создались и гармонически развиваются все системы в человеческом организме — в сложном единстве со средой. Это единство осуществляется через нервную систему в командном органе — мозговой коре обоих полушарий… Но разве можно руководить, — глаза Асена Белинова вдруг посветлели, — управлять, не черпая принципов руководства во внутренних силах (не только в силах внешней среды), а в активной, богатой, сложной внутренней среде всего организма, вытолкнувшего в приспособлении к внешней среде, в борьбе за существование головной мозг, как высшую форму органической материи! Об этом «выталкивании» — уже с нажимом заговорил Белинов, — о развитии мозга, об его богатом, ни с чем несравнимым функционированием в сложном взаимодействии с внешней и внутренней средой особенное значение имеют… гормоны.

Белинов замолчал, словно для того, чтобы перевести дух. Затем он спокойно продолжил:

— Экспериментально и клинически взаимная зависимость гормонной и нервной систем установлена. В новой физиологии человека, а вместе с тем и в психологии, отсюда могут быть сделаны выводы огромного значения…

Белинов бросил взгляд на свои заметки.

— Я остановлюсь только на некоторых из них. По моему мнению в данном случае они особенно важны… От полного, нормального, богатого выделения гормонов железами внутренней секреции в огромной степени зависит равновесие в функционировании нервной системы, глубина, богатство, мощность, гармоничность душевной жизни человека. Самый ценный мозг, с развитыми центрами, с глубокими и сложными извилинами в мозговой коре, теряет свою устойчивость, силу, работоспособность при расстройстве, недостаточности или полном отстранении эндокринных желез, особенно щитовидной, паращитовидной, гипофизной, половых желез…

Белинов снова остановился, будто опять желая перевести дух, взглянул на передние ряды и продолжил:

— Это сложное, я бы сказал, демократическое устройство живого организма, зависимость «командной» системы — нервной, головного мозга и его коры, от внутренней среды, в которой гормоны являются специфическими и активными стимуляторами… Конечно, нервная система, получая и внося в организм разные «толчки» из внешней среды, во многих случаях побуждает к деятельности и гормонные факторы. Так внешняя среда во всей эволюции организмов есть главная определяющая, но высший организм — человеческий, имеет свои внутренние закономерности. И их нужно знать… Только тогда мы будем в состоянии делать правильные выводы для нашей практики.

Легкая краска снова на секунду покрыла выпуклый лоб Асена Белинова, глаза его снова посветлели, выдавая силу внутреннего напряжения, порождавшего его идеи.

Очевидно Белинов подходил к проблеме, которая его особенно волновала.

— Всем известны имена Штейнаха и Воронова (французский врач Браун Секар является их отдаленным предшественником). Их методы еще недавно были сенсацией и модой в аристократических европейских салонах… Омоложение путем пересадки обезьяньих желез — сомневается ли кто-нибудь в том, что эта спекуляция наукой может быть только сенсацией для печати и материалом для литературного сарказма?.. Подлинная наука всегда находится в границах глубокого и осмысленного опыта и по духу она реалистична и гуманна…

В аудитории царила напряженная тишина.

Все как будто затаили дыхание — очевидно общее чувство, общий аффект объединил разношерстную публику, приковывал внимание в кафедре, с которой спокойно, внушительно разносился голос молодого ученого.

— Если действие гормонов, — Белинов теперь явно говорил о том, что особенно его волновало, — искусственно введенных в истощенный организм какого-нибудь лорда или леди, может быть безвредным и стимулирующим, то старость, наступившая вследствие изношенности всех органов, уступит ли вновь место расточительной молодости без страха капитуляции, под действием впрыснутых в кровь и лимфу гормонов или вшитых в увядшее тело свежих обезьяньих желез? Мы не знаем пределов старости — наша земля носит столетних старцев, пьющих росу с наших гор… Молодость очевидно может быть более продолжительной… и в Париже, и в Лондоне… Это к нам не относится. Нас интересует совсем другое…

Глубокая складка прорезала переносицу Белинова. Он подошел вплотную к вопросу, который горячил его мозг.

— Мы не очень-то сочувствуем старческому эгоизму западных народов, которые за счет желез своих колониальных обезьян желают вернуть себе право на молодость. Наша новая наука приходит к другим выводам. Энергия молодости не покупается деньгами тех, кто уже берет от жизни, ничего не давая ей взамен… К другим вершинам несется мысль наших народов. Они ищут гения науки для повышения творческой энергии, для того, чтобы обратиться к интенсивной и плодотворной жизни, угнетаемые бременем угасающей эгоистической старости…

Тут Белинов снова остановился, взволнованно оглядел аудиторию и тихим голосом, словно исходящим из глубины души, заставившим замереть всю аудиторию, прошептал:

— Я постиг. Мне удалось решить труднейшую и единственную в своем роде задачу. Средствами химического синтеза я получил новый гормон… Новую комбинацию гормонов. Новый биосок, которому дал условное название УТОПИН… Название не указывает на состав и биохимические качества, а на идею, заложенную в его открытие. Серия впрыскиваний утопина, под контролем физиологов, медиков, психологов, молодым организмам, вызывает к жизни новые качества, новые дарования, превращает обыкновенного, но здорового молодого человека в плодовитого, одаренного, полезного члена общества…

Молодой ученый замолчал — он заметил промелькнувшие по лицам ученых и профессоров, публики из первых рядов, скептические улыбочки, но видел и теплый блеск в глазах молодежи с последних скамеек. Он почувствовал, что молодежь с ним и за него и уверенно продолжал:

— Утопин действует настолько эффективно на высшую нервную систему человека, что и самый простой пастух с гор, каменщик или мальчик из лавки может неожиданно, как по мановению волшебного жезла, стать мировой знаменитостью. Просто как в сказках. Выпив волшебного зелья, герой начинает понимать язык птиц, тайну всех вещей. Так подвергнутый действию утопина он просыпается в одно прекрасное утро, неожиданно для самого себя, одаренный исключительным талантом!..

Теперь уже Асен Белинов перешел к доказательству того, что эта многовековая духовная сила, лежащая в основе культурного развития, является результатом особенной комбинации внутренней секреции с работой нервной системы, получившейся, может быть, постепенно путем бесконечной вереницы человеческих эволюций или проявившейся внезапно после продолжительного количественного накопления в мутации.

То, что превращает науку из чисто описательной и аналитической дисциплины в действенного вершителя личной и коллективной судьбы, что превращает знание в дело, что предоставляет научные познания в помощь развитию и изменениям человеческой личности, уже является достоянием научного опыта.

— Мы идем ко все большей и большей свободе и независимости от строгих и медленно действующих природных сил, от так называемых законов необходимости, которые предопределяют судьбу человека от колыбели до гробовой доски — обреченность, впитанную еще с молоком матери. Наука ломает границы необходимости и кладет конец любой обреченности и судьбе. Она толкает гигантскими скачками личность и общество к новым горизонтам. Те люди, которые пугаются перемен, — внезапно повысил голос Асен Белинов, — с трудом поймут: и человек, и общество быстро идут к новым формам, более гармоничным и целостным! Мы больше не намерены ждать, — в глубоком волнении проговорил молодой ученый, — мы больше не будем ждать капризного и медлительного хода естественной эволюции, затяжного накопления в первичной клетке скрытой энергии, которая расцветет через сто тысяч лет и тысячи поколений! У нас уже есть блестящая капля истины — УТОПИН… Новая ветвь физиологии — эндокринология, совершает переворот в научном мышлении при разгадывании тайн самого сложного и чудесного организма — человека. Вот тут… — и Белинов вдохновенно поднял руку с маленькой блестящей ампулой, — вот та капля истины, о ней мечтали когда-то алхимики и великие поэты… Биосок утопин… Я его получил после продолжительных наблюдений над секреторной деятельностью человеческих эндокринных желез в связи с деятельностью высшей нервной системы. Несколько последовательных впрыскивании превращают здорового молодого человека в создателя новых миров… Таинственный язык животных и птиц, говор и песня природы, самое сокровенное ее содержание, понятны ему. Загадочная связь между человеком и природой установлена. Человек делается проводником внутренних творческих сил природы — он черпает полными пригоршнями из глубокого источника красоты и познания… Поэт, художник, мудрец, вдохновенный социальный мыслитель, пророк… — Мы не знаем с каких источников человеческого гения будут сорваны печати…

Асен Белинов снова сделал паузу.

Одно несомненно: гормон утопин беспредельно стимулирует творческие дарования человека.

Аудитория затаила дыхание, покоренная напряженным и странным докладом. Шарлатан или волшебник? Новый гений науки или умалишенный?

Пламенные слова опьяняли молодежь, как крепкое вино.

Все напряженно слушали. Все ли понимали? Все ли принимали? Может быть нет. Но большинство чувствовало, что среди них появилось нечто огромное и сильное, всеобъятное, которое их несет, поднимает к новым небесам. В громадное большинство, может быть, уже проникала внутренняя сила, мелодия какой-то новой, неугасимой истины.

Что именно говорил Белинов, что было правда, а что парадокс — кажется у всех, даже у скептиков, обыденное, критическое мышление было побеждено глубоким светом, вытекавшим толчками и растапливающим все сомнения и недоумения.

Особенно молодые люди чувствовали, что растут в новой вере. Вера в чудо, которое превышает обыкновенный стиль жизни. Чудо радостное, обещающее что-то другое, что-то большее, несущее свет, надежду в мрачный, нерадостный день человека…

Белинов бессознательно потер рукой лоб, словно приводя в порядок накопившиеся мысли. Он перебрал разбросанные на кафедре заметки и начал тихим голосом, как будто хотел поведать какую-то тайну:

— Я хотел бы перед вами проделать небольшой опыт, чтобы не быть голословным…

Аудитория насторожилась.

— Я хочу одному из вас, кто бы пожелал подвергнуться опыту сделать совсем легкое и безболезненное впрыскивание неполной дозы — одной сотой целой дозы. Что касается стимуляции, то она может быть достигнута только в лабораторной обстановке и отнимет гораздо больше времени, при сложном контроле со стороны ученых специалистов и измерительных приборов, которыми, к сожалению, в настоящее время мы не располагаем. Но я должен предупредить: мой биосок утопин вполне специализированный. Он стимулирует только художественно-творческие способности у человека. Вот, в конце концов, как биохимия создает большое искусство и литературу лабораторным путем, после того как естественным биологическим способом в наше время это стало столь невозможно, — усмехнулся Белинов.

— Как же проявит себя подопытный:

Как художник?

Поэт?

Артист?

Музыкант?

Наука пока еще не может давать точных предсказаний. С достоверностью можно только сказать: подвергнутый действию утопина откроет вам виды на новые, неведомые миры (как они всем нам сейчас нужны!). Достоверность моего утверждения (тут нет никакого очковтирательства) я гарантирую ценой собственной жизни.

Глава II

ДЕЙСТВИЕ УТОПИНА

В аудитории на минуту наступило смущение. Большинство как будто не поняло о чем идет речь. Пронесся шепот, быстро утихший. Наступила напряженная тишина. Никто не отдавал себе отчета в том, что может произойти дальше.

Вдруг аудитория вздрогнула, словно по ней пробежала искра электрического тока. Все глаза повернулись в одном направлении.

— Я хотел бы подвергнуться опыту, — раздался из задних рядов высокий, но немного сипловатый голос…

Там, ярко освещенный электрическим светом, стоял черноволосый молодой человек с матовым цветом лица и слегка иронически улыбался.

— Я желал бы испытать на себе действие вашего утопина, — немного тише повторил он.

— Пожалуйте.

Молодой человек решительно прошел между рядами. У него были широкие плечи и резкие движения. Голову держал гордо. Свет мягко падал на его густые волосы. В глазах светилась спокойная решительность. Красиво очерченные губы готовы улыбнуться.

В передних рядах послышался шепот:

— Красивый парень…

— Яркий фракийский тип, — пробормотал маленький плешивый человечек над плечом сидящей перед ним дамы.

— Что с ним будут делать, боже мой? — так же шепотом воскликнула дама.

Молодой человек уже поднялся на возвышение.

Белинов подошел к нему, пожал руку и любезным тоном попросил сообщить краткие биографические данные о себе, а также назвать и свою профессию.

— Я лесничий в Родопских горах. Окончил лесной факультет Агрономического Института. Сначала учился в Загребе. Закончил тут в столице.

27 лет. Холостой…

У отца был винный склад в провинциальном винодельческом центре…

Искусством не занимаюсь…

Люблю охоту.

Мой лучший друг ружье. Для меня самая лучшая музыка — выстрелы.

Серьезно не болел.

Был ли я влюблен? — Тут молодой человек немного смущенно улыбнулся. Но нахмурил брови и взял себя в руки. На этот вопрос я предпочел бы не отвечать…

Аудитория старалась не пропустить ни одного слова из тихих вопросов доцента и немного резких ответов молодого лесничего.

Асен Белинов пригласил в качестве жюри нескольких видных столичных врачей, доцента по экспериментальной психологии, профессора физиологии Оттокара Биловена и представителя властей.

— Тут нет никаких фокусов, господа, — спокойно заявил он. — Вы можете быть вполне уверены в научной безукоризненности опыта.

Говоря это, он слегка засучил рукав у молодого лесничего и с молниеносной быстротой воткнул иглу повыше кисти в левую руку.

Лесничий вздрогнул, но не отвел глаз от шприца.

— Присядьте, пожалуйста. Через четверть часа утопин начнет действовать.

Лесничий сел в предложенное ему кресло и, слегка улыбаясь, разглядывал публику. Видимо молодой человек что-то надумал. Опровергнуть научные утверждения Асена Белинова? Доказать абсурдность подобного опыта?..

Белинов спокойно наблюдал за ним, ничем не показывая, что понимает его душевное состояние. Может быть привычка владеть собой, не выдавать своих переживаний, успешно действовала у него, как вторая натура. Только вздувшаяся раздвоенная жила на лбу и почти неуловимое трепетание ноздрей изобличали его напряжение. Но глаза смотрели спокойно. Публику гипнотизировало это насыщенное силой спокойствие. Она была почти уверена в том, что произойдет чудо.

Царила полная и напряженная тишина.

Неожиданно лесничий вскочил с кресла и уставился в первые ряды аудитории. Он побелел, губы пытались шептать.

— Вы хотите что-то сказать? — быстро спросил Белинов.

Лесничий пошевелил пальцами. Яркая краска залила его лицо. Глаза вдруг загорелись.

— Не хотите ли рисовать, писать?

— Я бы хотел спеть, — медленно, хриплым голосом проговорил лесничий.

Задние ряды зашевелились. Послышался сдержанный смех.

— Я хочу петь! — на всю аудиторию звучно повторил лесничий.

— Пойте! — спокойно поощрил его ученый.

Тогда произошло нечто необыкновенное (на лицах некоторых из публики застыла скептическая улыбка, но они навострили уши). Прежде чем аудитория могла придти в себя от изумления, сочный, глубокий, дивной красоты голос полился по помещению.

Лесничий пел старинную народную песню. Как гомон вековых дубрав, пенящихся водопадов, как глубоко многократно отдающееся эхо в горных ущельях лились мощные гармонические звуки…

Аудитория слушала в изумлении. Голос лесничего приобретал все большую плотность и звучность.

Молодежь в задних рядах повскакивала с мест и бросилась к возвышению. С глубоким удивлением слушали и члены жюри, пристально глядя на лесничего.

А он стоял, высокий и стройный. Темные глаза его излучали свет. Загорелый лоб покрылся крупными капельками пота. Его черные волосы блестели как смола.

Не пел ли этот молодой человек о горах, среди которых родился? Днем и ночью ветер свистел в его ушах. Песня чистых девушек из народа тревожила таинственными вечерами его сердце. Хлопали крыльями орлы. Проникновенно звучала ночь. Шумел проливной дождь, многоголосное эхо переливалось от вершины к вершине, сбегали бурлящие потоки по скалистым уступам…

Но не долго продолжалось очарование. Песня вдруг оборвалась и наступила тишина.

Словно звонящий колокол из чистого серебра раскачался над головами людей и неожиданно сорвался…

Наступило молчание.

Вдруг все присутствовавшие повскакивали с мест. Бурные аплодисменты и громкие крики «браво» заглушили отдельные возгласы:

— Кто этот человек?

— Правда ли, что он лесничий?

— Это мистификация…

— Молчите…

— Продолжайте, пойте, — спокойно обратился Белинов к лесничему, который сумасшедшими глазами смотрел на аудиторию. — Пойте, продолжайте, — настойчиво повторил Белинов, коснувшись рукой его плеча.

Лесничий задумчиво посмотрел на ученого и вдруг широко открыл рот.

Горловой дикий рев огласил аудиторию. Несуразные, нестройные звуки обрушились на головы потрясенной публики.

Как внезапно испортившийся механизм, голос лесничего захрипел и оборвался. Было очевидно — источник пересох.

Лесничий стоял как оцепенелый. Глубоко вздохнул. Потом махнул рукой и соскочил с возвышения в партер. Не успели изумленные зрители придти в себя, как молодой человек быстрыми шагами прошел по проходу и исчез за дверью аудитории…

— Вы слышали, — все так же уверенно и спокойно заговорил Белинов, — вы сейчас слышали, под влиянием утопина, какая необыкновенная музыкальная сила таилась в этом молодом человеке, лесничем с Родопских гор. Увы, она появилась на весьма короткое время. Серия впрыскиваний, составляющая целую дозу, после, тщательного исследования подвергаемого действию утопина, в специально оборудованной лаборатории, может дать фантастические результаты… В интересах науки, в интересах нашей литературы и искусства, переживающих такой упадок в наши дни, я готов служить всем желающим моим утопином… Мы сильная и здоровая раса. Энергия горцев, душа, вскормленная соками непроходимых лесов. Капля утопина, впрыснутая в кровь, достаточна, чтобы пробудить глубоко спящие, могучие внутренние силы, чтобы преодолеть присущее нашему народу безразличие и неверие в собственные возможности…

После этих слов молодой ученый вышел из аудитории, провожаемый взглядами публики, которая на этот раз словно забыла аплодировать.

Заканчивая эту главу, нам нужно еще отметить, что публика того времени, в огромном большинстве, научилась не реагировать, когда на ее глазах происходило нечто выше ее понимания. Такое поведение объяснялось не столько культурным уровнем (наш народ и тогда оставался внутренне весьма примитивным и нецивилизованным), сколько одной характерной чертой, которую тогда немногие правильно понимали и оценивали.

Наш народ научился молчать. Много глубоких и неожиданных вещей родились в этом молчании. Они созревали в молчании наших гор, в которых рождались грозы, в которых подростки сосали соки из недр земли.

Глава III

ЛЕСНИЧИЙ

Над небольшим домиком лесничего шел мягкий январский снег. Побелевшие сосны стояли неподвижно. Горные вершины казались дальше, скрытые в серой дымке.

Лесничий возился с лыжами, закусив трубку в зубах. Белый снег слепил глаза. Он вдохнул воздух, насыщенный ароматом смолы и свежего снега, и свистнул.

Басистый лай откликнулся на поданный знак. Здоровенная собака-волк прыжками подлетела к лесничему и завертелась у его ног. Ее красный язык блестел на фоне снега как огонь в очаге.

— Гав, гав!.. — Отрывистый бархатный лай на миг прорезал тишину зимнего дня, пронесся по холмам и рассыпался в многократное угасающее эхо.

Лесничий заскользил вниз по сосновому лесу. Над его головой задетые сосновые ветви стряхивали снег, который потушил его трубку и осел на бровях и ресницах сверкающими каплями. Собака по брюхо тонула в пушистом снегу и с трудом поспевала за лыжником.

Внизу на опушке леса дорога делала поворот. Друг против друга молчаливо тонули в снегу две придорожных корчмы с маленькими грязными окошками, с нанесенными на подоконники шапками снега, которые росли. Снег мягко шелестел в близкой чаще леса.

Лесничий подошел к одной из корчем, снял лыжи и быстро вошел в полутемное помещение. Собака легла у его ног, положив голову на ботинки.

На дворе шел снег. Лес все больше тонул в сугробах. В помещении на печке захлопала крышка закипевшего чайника. Трактирщик, налив лесничему спитого чаю, сдобренного коньяком, снова задремал за стойкой.

Лесничий отхлебывал горячий чай. Коньяк его разморил, приятно разлился по жилам. Мысли незаметно вернулись к прошлому.

Он видел себя маленьким мальчиком, босым, нечесаным у отцовского склада «натуральных вин». Вспомнил виноградники, чаны, бочки, набитые виноградом. Мутное и густое сусло в лоханях. Прохладный и широкий погреб с тяжелыми деревянными балками и рядами пузатых бочек, из которых, если повернуть кран, текли густые и темные или прозрачные янтарные вина с терпким и опасным вкусом, от которых кружилась голова и подкашивались ноги. Вспомнил обозы с далеких балканских хуторов, перевозившие для хуторян чистое доброкачественное вино, которое, попав к трактирщикам, будет ими «окрещено», т. е. разбавлено водой, по старинному обычаю — разлитое в черпаки и кубки, польется оно по свадьбам, крещениям, гулянкам среди суровой зимней жизни хуторов…

Видел себя позже учеником с фуражкой набекрень в соседнем окружном городе… Ночные попойки… Слабые отметки и нахмуренный взгляд отца, который напоследок дрожал над каждой стотинкой и ворчал, что ученые погубят мир. Не нужен ему ученый сын, но и дармоеда в доме не потерпит.

Еще позже — он изучал в загребском университете агрономические науки. Ему хотелось при помощи приобретенных знаний увеличить доходность отцовских виноградников. И потом — внезапное возвращение домой. Смерть отца от кровоизлияния в мозг. Распродажа леса, пахотной земли, инвентаря за долги и поручительства. Имущество растаяло. Бочки ушли за гроши. С большим трудом мать урывала из ничтожных доходов, чтобы дать возможность юноше закончить образование в Софии. Какой другой способ пропитания могла она обеспечить единственному сыну…

Прошли детские и юношеские годы без больших интересов, без больших событий. Вот разве что учение за границей, соприкосновение с более высокой материальной культурой пробудило нечто новое в его душе. Заразило его неопределенным стремлением в чужие земли, к иной жизни. Но он подавил в себе это чувство, нужно было найти место в жизни своей страны. Тянуть серую, размеренную лямку служащего ему казалось невыносимым. Хотелось продолжать ту свободную жизнь, в которой вырос юноша, которой не насыщается молодость!..

И вот, в конце концов, молодой лесничий попал в уединенные родопские леса. Со скуки стал охотником. А когда начал наезжать в столицу, купил себе лыжи, чтобы отвлечься чем-нибудь от своего одиночества…

От скитаний в горах, суровой жизни в одиночестве он немного одичал, или, может быть, эта черта в его характере, появившаяся в отроческие годы от сидения на отцовских виноградниках только усилилась. Общение с хуторянами, дегтярами, валахами-скотоводами, браконьерами научило его простой мудрости народа. Когда желание общаться с большим количеством народа, двигаться в пестрой толпе большого города, слышать интеллигентную речь приводило его в Софию, он приносил с собой густой смолистый аромат, здоровую мужскую силу и его диковатые манеры выглядели оригинальными.

К науке и искусствам особого интереса не проявлял. На свою специальность смотрел, как на практическую дисциплину. Таким же образом он мог бы быть инженером-строителем, ветеринарным врачом, химиком на фабрике резиновых изделий, фабрикантом консервов.

Его привлекала суровая конкретная работа. Ум не увлекался отвлеченными теоретическими построениями. Он называл себя реалистом. Просто дружил с крестьянами, просто относился и к животным. Собака любила его с чисто собачьей привязанностью. Изысканное общество смущало его, и это смущение он прикрывал иронией. Он был достаточно умен, чтобы смотреть на него чуточку свысока. Любовь была ему знакома только в виде кратковременного бурного наслаждения.

Молодая девушка, почти ребенок, которой едва исполнилось шестнадцать лет, дочка лесного концессионера внушила ему нечто более серьезное и опасное, но он избегал вещей, которые не понимал и затоптал зарождавшуюся любовь, как затаптывают костер в лесу, чтобы предохранить от пожара… Он все же заметил, что в сердце у него остался темный след, слегка обогревшее место, но знал, что время лечит. А вот излечился ли он? Любил ли он? В этом было трудно дать себе отчет.

Когда человек живет одиноко в горах, много мыслей приходит ему в голову, особенно в сумерки. Он думал о разных вещах. Но на утро мысли рассеивались, как струи горного ручья, как ветер в дремучем лесу.

Единственной его любовью, здоровой и неизменной, были леса. Он наблюдал мудрую лесную жизнь. Но в этой любви не было никакой романтики. Он смотрел на лес, как на материал для строительства, отопления, поделок. Деревья внушали ему чувство прочности, осмысленности: здоровые стволы, жилистые корни, все живет, наливается соками. Он видел как лес превращался в плоты и пароходы, в кучи угля, в шпалы, доски, балки.

Возле старых стволов вырастали молодые крепкие деревца, питающиеся соками земли. Лес был подобен сильной, плодовитой матери, кормящей жирным, гниющим черноземом ближние поля — живой, мощный порог против ливней. Зеленое море теней, влаги и воздуха, насыщенного ароматами тысяч целебных растений и трав. Подслон для многообразной жизни: парящих птиц и лесных животных.

Однажды, пересекая усеянную огненно-желтыми цветами сочную лесную поляну, он заметил, что на него устремлены два больших глаза серны. Он вздрогнул и вскинул ружье. Серна побежала между толстыми стволами деревьев. Ее коричневое гибкое тело бесшумно двигалось среди темной зелени сосен и елей. И вдруг она остановилась, повернула к нему маленькую грациозную головку и издала звук, похожий на вскрик девочки.

Что-то совсем новое шевельнулось в сердце лесничего. На секунду он почувствовал себя членом огромной семьи, населяющей лес. Как будто теплую любовь сестры он увидел в глазах животного. С тех пор он носил с собой ружье, но никогда не стрелял… Белки спокойно перескакивали с ветки на ветку перед самым его носом и исчезали в листве, но охотничий инстинкт лесничего не пробуждался.

В суровую снежную зиму огромная лавина уничтожила большой лес. Толстые, здоровенные стволы полегли, как трупы после боя. Кругом дремали снежные вершины. Поваленные лесины заставили сердце лесничего задрожать в деловой лихорадке. Бревна были спущены к руслам потоков. Весенние воды понесли и покатили вниз к большому водохранилищу, прочно бетонированному, поваленный лес. Огромный топор со льда сэкономил труд человеческим рукам. Этот готовый материал был сплавлен к лесопильным заводам. Визжали пилы на тяжелой работе.

Летом на месте уничтоженного леса уже зеленели новые побеги и папоротники. Лесничий спокойно посматривал на жилистую поросль, которая зелено-золотистыми щупальцами тянулась вверх к простору, к солнцу под теми самыми покрытыми темным мхом утесами, тяжкая лавина с которых уничтожила старый лес.

Жизнь возобновлялась моложе, жилистее, пропитанная тем же острым запахом папоротников, смолы, хвои. Соки этой жизни словно переливались в кровь лесничего. Ему казалось, что он растет вместе с молодым лесом, что его кожа грубеет одновременно с корой деревьев, что он темнеет под горным солнцем и на ветру…

На доклад Белинова он попал не совсем случайно. Его влекла реалистическая правда взглядов ученого, с которыми он познакомился еще в студенческие годы в некоторых журналах по природоведению, в которых уже сотрудничал молодой Белинов.

Что в основе всего лежит вещество и сильная, суровая проза, он понял, скитаясь по нашим вековым лесам.

В лесах он понял и основные законы органической природы — приспособление к среде в борьбе за жизнь.

В лесу появлялись тысячи возможностей существования, которые по тысяче разнообразных способов утверждали себя. В лесу все имеет вес, все имеет значение, получает право на жизнь на своем месте. И при ожесточенной борьбе за свет, за жизненное пространство, за влагу деревьев-гигантов: дубов, буков, сосен, имелось место и для неисчислимой мелкоты: кустов, лекарственных растений, трав, грибов, мхов.

Он видел мощное единство природы в лесу, в котором тысячи разновидностей растительного мира, с одинаковым правом на жизнь, питались, размножались, стремились к воздуху и солнцу или прятались в сыром полумраке, превращая в новую силу энергию, высасываемую из земли.

В человеческом обществе это единство было нарушено: сильный уничтожал слабого, лишал его свободы, жизненных соков…

Изобретение Белинова возвращало нарушенное общее право на жизнь, свободу, творчество, или это были только иллюзии беспомощности?

Радионов не любил лжи и туманных слов. В винном погребе отца он достаточно наслушался пьяных бредней и излияний.

Когда-то в старших классах он был охвачен духом противоречия, протестовал против сухой школьной дидактики, пил со своими товарищами по целым ночам. Читал запрещенную литературу: Пшибышевского, Октава Мирбо, Арцибашева, Ницше… Тогда он был охвачен чуждыми ему фантазиями: ловить звезды и кататься на велосипеде по млечному пути. А на утро он с трудом приходил в себя среди беспорядка ночного пьянства, остатков еды и разлитого пива.

Ему вспомнилось, что он сам восхищался своими выходками под пьяную руку. Однажды он прыгнул в театре с балкона в партер, не причинив себе никакого вреда. Друзьям пришлось спрятать его от усатых полицейских в дамской уборной. В другой раз, раздевшись нагишом, он стащил извозчика с козел, сел на его место и торжественно катал веселую компанию мимо женской гимназии. Озорники забаррикадировались в хижине на виноградниках и угрожали, что подожгут ее и сгорят вместе с нею, если попробуют их наказать. В большой праздник, когда город был иллюминирован, он совершенно спокойно прошел через главную площадь в одних кальсонах и, пока возмущенное гражданство успело выразить возмущение, скрылся в лабиринте переулков. Позже он отказался от подобных проделок. Попавшая ему в руки книга Гамсуна «Пан», произвела на него огромное впечатление. Но потом оно выветрилось. Деловая жизнь укрепила его нервы и восстановила душевное равновесие, нарушенное разлагающим канцелярским духом гимназии и литературой, возбуждающей низменные страсти, разжигающей развинченное воображение.

В работе понял две важных вещи — целесообразность подлинного труда и значение меры. Его уже закаленная воля вернула ему это чувство меры, которая окончательно укрепила его дух и позволила полностью взять себя в руки. Благодаря чувству меры и вкусу к простой, естественной жизни, в самые опасные годы, он избежал соблазнов публичного дома. Позже несколько бурных, кратковременных связей пробудили в нем грубое сознание того, что он мужчина. Он понял самое главное: здоровая сила без притворства и без лжи, согретая теплотой человеческого чувства, вот что дорого нашей здоровой и мудрой женщине. Он умел взять, но знал, что надо и дать. Иногда он чувствовал, что тонет в странных желаниях — и спешил выйти на чистый воздух. Сила воли, в корне пресекавшая соблазны, которые могли бы его запятнать, уменьшить чувство самоуважения, некоторые считали жестокостью.

Сейчас в докладе Белинова он почувствовал в первый момент опасный наркоз. После утверждения на материалистической основе всего человеческого бытия, ему показалось, что он делает прыжок в метафизику, в иррациональную духовность посредством новоизобретенного гормона. Толкать своим утопином человеческий ум в тупик поэтических бредней, на капризы артистической жизни, рецепт ли это для каждого человека?

С детства он возненавидел слезливую сентиментальность, импульсивное сумасбродство, охватывавшее людей, перепившихся вином из отцовского погреба. Разноголосое пение, надрывные декламации, пьяный пафос, фантастические проекты, жесты — все это напомнило ему плохой фильм — были ему отвратительны.

Позже, желая быть мужчиной, сам попробовал. Теперь он понял, что стоит здоровая сила, которая передвигает горы и пробивает туннели, ясного мышления и зоркого глаза орла. Широкий полет ума, который почувствовал просторы, погрузился в полезную и напряженную жизнь, нивы, зреющие под солнцем, луга, голубые вершины, кузнечики и жаворонки — жизнь на земле, в воздухе — песня и труд, и чувства, восприимчивые к истине, к мудрости земной жизни.

А вот теперь Белинов предлагал новый наркоз. Зачем? Для того, чтобы впрыскиваниями создавать поэтов, художников, артистов, мечтателей? А это не опасное пьянство? Гоняться за обманом и миражами? А мир не натолкнется, оторвавшись от сурового, но здорового труда, который раскрывает ему глубочайшие земные тайны, истины природной жизни, на новый обман? Дикий пастух с гор не стоит ли ближе к истине, чем утонченный эстет, ищущий в миражах зерно добра и правды?

Молодой лесничий Радионов сначала почувствовал острое недоверие к открытию. Он хотел на собственном здоровом организме доказать ложность новой теории.

Каждое дерево растет, впитывая в себя могучие соки земли. Он слышал песни на деревенских праздниках, на посиделках — как свежая, глубокая и мудрая творческая жизнь была загромождена новой цивилизацией, искусственной жизнью современного человека… Исчезал эпос близкого к природе народа, песню с которой рождался и рос крестьянин, вытеснили шлягеры, плоские, вульгарные творения города, оторванного от здорового труда, высушенного прописными истинами, ложной моралью.

И сейчас, совершенно неожиданно, несмотря на иронию, которая предохраняла его и задерживала разум в равновесии, он совершил, или правильнее сказать, с ним произошло совершенно невероятное событие. С возвышения ярко освещенной аудитории, переполненной публикой, он распелся, после впрыскивания, не поддающимся описанию образом.

В первый момент, когда он сел в кресло после впрыскивания, он нашел в себе достаточно сил остаться невозмутимым как горный дуб. Но вдруг что-то безотчетное, как волна внезапного прилива, наполнило все его существо. Огромная сила, как стихийная мужская страсть, более духовная, но еще более неудержимая, заставила его вскочить на ноги. В первый момент он не мог дать себе отчета в своих переживаниях. Им овладела единственная потребность сделать что-то большое и нужное. И он запел.

Собственно говоря, он не сознавал что и как поет. Его захватило какое-то озарение. Как гроза в горах наполняет потоки, так на него нахлынул поток от мелодий. Душа у него застонала как лес и ему вдруг померещились светлые глаза девушки, которую он растоптал ногами. Песня лилась и растопляла какой-то тяжелый сугроб. Он почувствовал облегчение, в душе стало ясно и чисто, как после бури. И он умолк.

Все остальное произошло как во сне. Гром рукоплесканий и настойчивые просьбы Белинова продолжать. Нескладный рев, который поразил его самого, вернул его к действительности. Лесничий Радионов стал жертвой невероятной игры природы.

Еще в поезде он верил, что является жертвой галлюцинации. Но переживания в аудитории были вполне отчетливые. Тут не было даже наркоза. Все органы чувств сохраняли ясность, мускулы и суставы — подвижность, ум — прозорливость. Он не чувствовал никакого осадка, как после пьянства. Все было совершенно нормально и все же необъяснимо. Он никогда в жизни не пел. Не мог петь и сейчас. Неужели науке удалось приподнять занавес: указать одну из тайн природы? Уж не открыт ли творческий сок, волшебное питье, о котором в сказках мечтал народ, которое делает чудеса? Может быть этому молодому доценту Белинову действительно удалось зачерпнуть из скрытого источника жизни? Может быть это и был путь науки по пути открытия, истины, празерна, из которого рождается все живое?

Радионов чувствовал как в нем разрываются узлы обыкновенного мышления. Большим усилием воли он постарался привести их в порядок. Тут нет обмана. Белинов прав. Открыта блестящая капля истины. А какие неизмеримые возможности! Весь уклад мышления получает новые возможности. Жизнь человека получает новое направление. Безграничен полет мысли! У сокровищницы жизни неисчерпаемые тайны. Одно сильное зернышко преобразит человеческую жизнь, но природа, творящая слепо и слепо убивающая, сохраняет свое нетронутое величие.

Радионов чувствовал, что снова ступил на прочную землю. Глаза его широко раскрылись. Он устремил взгляд в даль. Уверенность и спокойная сила заполнили все его существо. Молодой лесничий, может быть, понял и поверил.

— Бай Тодорин, — неожиданно обратился он к снова задремавшему трактирщику, — ты можешь петь?

— Петь? — зевнул сонный трактирщик. — Могу, если смажу горло как надо…

— А как ты думаешь, — сверкнули огоньки в глазах лесничего, — простой, обыкновенный человек может стать великим, необыкновенным?

— Ты это об чем? — недоуменно поднял брови приободрившийся бай Тодорин.

— Да вот, например, могу я такой, каким ты меня знаешь, стать великим человеком? Чтобы весь мир заговорил обо мне, понимаешь?

— Понимать-то понимаю, — добродушно промолвил трактирщик, которому хотелось поговорить. — Это вроде как о владыке, дескать, по всей околии заговорили. Сладкоречивый долгополый. Только о нем и разговоров и в околии, и по хуторам. Но ведь у нас все шиворот-навыворот — потом пошли шептать черт-те что…

— Вот, вот… В этом роде, но еще больше, — насмешливо перебил его лесничий.

— Да что вы… малая птица, ваша милость? Эх, если бы мне ваши глаза, я хочу сказать — если бы мне вашу науку я б не сидел здесь, на дороге, как лишай на старом пне. Поднял бы я якорь и — по белу свету, куда глаза глядят. А тут что — бедность. Навалилась на нас, кровь пьет, духу перевести не дает.

— Это верно, это верно, бай Тодорин, — рассеянно заметил Радионов, собираясь уходить.

— Зря болтаю, — пробормотал лесничий, вдыхая на улице чистый воздух.

«Чего доброго, начнут за спиной шептаться, — продолжал он рассуждать про себя. — Ведь вот преосвященство-то — проповеди-то понравились, а сами подсмеиваются в ус. Пронюхали кое что… Ну проповедями глаза не замажешь…»

«Эх, народ, тайно просеиваешь крупное зерно от половы. И вот глядишь, в один прекрасный день, появится на свет нечто увесистое, закрученное и пойдет из улицы в улицу, из квартала в квартал: этакая присказка, а люди и уши развесят, — сегодня о владыке, завтра о лесничем», — усмехнулся про себя Радионов и свистнул собаку, зевавшую во всю пасть от собачьей скуки.

Глава IV

ДЯДЮШКА ИЗ АМЕРИКИ

— Ведь я же вам сказала: господин Белинов не принимает…

Служанка, стоявшая у полуоткрытой входной двери в квартиру Асена Белинова, чуть не плакала.

Вот уже целую неделю с утра до вечера она была принуждена открывать и закрывать дверь и встречать и выпроваживать самых различных посетителей.

После доклада Белинова в клубе биохимиков, печать ухватилась за сенсационное новое открытие, и столбцы газет наполнялись самыми невероятными «научными» сообщениями, интервью, пророчествами, сведениями о жизни и открытии Белинова. Находились и скептики. Но их критические замечания были весьма поверхностны и неубедительны.

Молодой ученый, который вначале был польщен, скоро почувствовал себя игрушкой сенсации и уличной толпы. Шум вокруг него сильно его раздражал и нарушал твердо установленный распорядок сосредоточенной, напряженной работы в тиши кабинета. Но во всем этом он был сам виноват. Невольно, сам того не желая, он придал сенсационный характер демонстрации. А теперь у него кружилась голова от шума и разговоров вокруг его имени.

Не было недостатка и в сюрпризах.

Кто только не посещал Белинова: пожилые дамы, молодые девушки, гимназистки, служанки, парикмахеры, одна кормилица из ясель, фармацевты, уличные торговцы, приказчик из погребального магазина, евреи, армяне, болгары, русские; один «отец пятерых детей» — все были готовы подвернуться опыту, пожертвовать жизнью во славу и процветание болгарских искусств и литературы.

— Только молочников и не хватает, — шутила жена Белинова. — Их не соблазняет искусство. Молоко дешево — нет отрубей для коров.

Белинов обмотал звонок старым кашне, чтобы не слышать непрерывного звона. Прислуге наказал никого не принимать. Вначале еще он пытался объяснять некоторым, что его открытие пока находится в области научных экспериментов, что у него нет разрешения на внедрение изобретения, так что о всеобщей прививке сейчас и думать нечего. И наконец, что изготовление утопина представляет собой сложный и дорогостоящий процесс. Несколько ампул, сделанных в пастеровских лабораториях, предназначены только для чисто научных исследований. Пока вообще нечего и думать о применении его изобретения на практике.

Белинову пришлось быть свидетелем нескольких обмороков. Одна довольно объемистая дама даже сделала ему весьма недвусмысленное предложение. А один энергичный брандмейстер великодушно обещал ему «первоклассный пожарогаситель» «Minimax», если с помощью утопина сумеет стать виртуозом на скрипке, к которой он чувствовал влечение «с раннего детства»…

— Запри и пойди, скажи господину Белинову, что дядя из Америки желает заключить его в свои объятия.

Тон и поведение посетителя обезоружили служанку. Она вытерла ладонью влажные глаза. Дядя из Америки измучил ее своей настойчивостью. Растерянно она впустила в переднюю солидного посетителя, который успел сунуть ей в руку блестящую монету и ущипнуть за румяную щеку.

У Белинова пропало всякое желание работать. Откинувшись на спинку кресла, он пускал маленькие клубы дыма, рассеянно стряхивая пепел на только что постланный ковер. Несмотря на раздражение он любезно принял посетителя.

— Дядя из Америки? — У него вообще не было никакого дяди, а тем более в Америке.

Привыкший к разным чудачествам, Белинов спокойно наблюдал за собеседником, который откусывал кончик сигары, предложил другую хозяину дома и невозмутимо уселся в единственное кресло.

— Вас не удивляет — дядя из Америки? — заговорил посетитель. — Это был просто прием. Вы заперлись герметически, простите за откровенность. Ваша служанка проявляет поистине похвальную твердость.

— Да, она мне весьма преданна. Но каким образом вы попали сюда?

— О, — развел руками посетитель, — при помощи международной монеты любезности… — И он подмигнул. Белинов с изумлением смотрел на него.

— В сущности, я все же, или правильнее, могу быть для вас кем-то вроде дяди из Америки, — говорил, не выпуская сигары изо рта, посетитель.

— Как прикажете вас понимать? — пристально взглянул на него Белинов.

— Очень просто. Я хочу откупить ваш патент. Точнее говоря, я желаю откупить исключительное право на производство открытого вами препарата УТОПИН, хотя, признаться, для торговой марки подобное название мне кажется не особенно удачным.

Белинов пожал плечами.

— Нет, нет, — энергично продолжил дядя из Америки. — Я хочу только отметить политический намек, который делается этим названием. В сущности реклама может навязать и самую нелепую марку. Утопин… пусть будет утопин. Хотя, если память мне не изменяет, с этим словом связана трагическая судьба ее автора. Он поплатился головой, но Утопия осталась… В гимназии мы проходили это… Когда большой человек пишет романы, он не подозревает, что за вымышленную историю может заплатить ценою своей головы. Но все же есть утеха: голова отлетела, но история осталась.

Посетитель произнес всю эту тираду, не вынимая сигары изо рта, потирая массивное золотое кольцо на безымянном пальце.

Белинов выслушал его спокойно. Он бросил взгляд на кольцо и непринужденно улыбнулся…

— Простите, но мой утопин не представляет, по крайней мере сейчас, предмета для торговых сделок. Кроме того у меня нет еще разрешения от медицинских властей на свободное распространение препарата.

— Ах, все это, не играющие роли, дополнительные подробности. Мое предложение пока носит только принципиальный характер. Мне нужно вам представиться, — слегка пошевелился в кресле посетитель, — я являюсь акционером фирмы, производящей сыворотки, патентику самого различного предназначения, косметические вещества, тонические и наркотические препараты. У нас имеются эликсиры для омоложения, для усиления памяти, против полового бессилия, бессонницы, выпадения волос, профилактические, предохранительные медикаменты, коньяки, ликеры, вина и пр. Ваше изобретение нас интересует. Хотя, признаться, назначение его мне кажется немного отвлеченным.

Посетитель жестом не допустил доцента возразить:

— Вы не подумайте, господин Белинов, что я, критикуя практическую ценность вашего изобретения, постараюсь заключить сделку более выгодной для нас. Я люблю играть в открытую. Ваш утопин меня интересует. Я бы желал откупить право на производство и его распространение. Еще одно слово…

Посетитель жестом снова не дал Белинову заговорить.

— Еще одно слово (вам время дорого — знаю, ценю серьезные занятия наших молодых ученых). Но позвольте только одну минуту. Вы сохраняете за собой научную свободу и авторское право. В данном случае меня интересует чисто промышленная сторона вопроса. Я считаю, что союз между ученым и промышленником лучше всего служит цивилизации. Но оставим и это в стороне. Производство утопина (не говоря уже об организации продажи), которое, я надеюсь, будет дорого стоить, является вопросом особенной производственной системы (в которой лабораторная работа — ячейка!) и значительных денежных средств. Эти вещи вам обеспечить можем только мы.

Посетитель немного шепелявил, брызжа на собеседника слюной. К счастью, описываемая ею парабола заканчивалась не дальше колена собеседника.

Белинов старался определить национальность визитера — армянин, грек, еврей, поляк или немец, а может быть и болгарин. В нем было что-то безличное или скорее стандартное — какая-то интернациональная смесь спекулянта европейского происхождения. И в выражении его лица, и в его манере держаться отсутствовала резкая национальная черта. Это был агент европейской фабрики, может быть акционер.

«Бельгиец по матери еврейке, а прабабушка у него гречанка из Салоник, — усмехнулся про себя Белинов. — Вот эта-то смесь и создает тип интернациональных дельцов, которые всегда могут предъявить удостоверение о национальной принадлежности в зависимости от страны, в которой заключает сделку. Интересно, как выглядит его семья?» — вдруг подумал Белинов.

Он представил себе дородную матрону с жирными складками на беленой шее (когда-то лебединой), на которой сверкает драгоценное ожерелье (может быть к фальшивое!), пухлые руки с пальцами, подобными маленьким поросятам, покрытыми кольцами. Короткие тумбы-ноги, огромные бока, короткое платье и невидимые чулки, через которые проглядывают синие узлы расширенных вен.

Может быть имеются и дочки с солидным приданным, говорящие на многих языках, читающие в кровати романы Мориса Декобра, Питигрилли и Вики Баум, посещают американские кондитерские, на премьерах Национального театра всегда в одной и той же ложе бенуара, каникулы проводят в Понтини, а их «принц» непременно дипломат. К отцу нежно обращаются «папочка» — это слащавое обращение имеет целью толстый бумажник отца.

Белинов молча выслушал посетителя, стряхивая сигарный пепел на ковер (посетитель машинально подвинул ему пепельницу); он вздрогнул и провел рукой по лбу.

«Чудак, — подумал он. — Целая философия для достижения одной цели. Какие аргументы он бы представил, — внутренне усмехнулся Белинов, — простому крестьянину, молочнику, чтобы получить простоквашу — фермент против старости? Такие люди заставляют тебя чувствовать себя словно тяжелой водной струей, наших небольших водопадов, например; лишают тебя возможности соображать, или лучше защитить твою точку зрения. «Нужно просто перестать подставлять голову под водную струю, чтобы начать думать».

Белинов пристально посмотрел на посетителя, стряхнул (на этот раз в пепельницу) пепел с догорающей сигары и спокойно сказал:

— Ваше предложение интересно. Но пока я не хочу, не могу смотреть на это дело, как на предмет торговых переговоров. Есть еще много вещей научного и… морального характера. В данный момент они вас не интересуют. — Тут Белинов немного повысил тон. — Для меня же они имеют капитальное значение. Пока что, я все еще нахожусь в области научных опытов. А что касается названия препарата, то я бы хотел дать кое что творческому человеку, стимуляцию, вытекающую из научной истины — это было бы скорее из утопии, но что бы делал человек, если бы не стремился к приманкам высшего порядка. Также как стимуляция пшеничного зерна может дать более крупный колос, богатый зерном, высокого хлебного качества, я хотел бы, чтобы мой стимулянт высшей нервной системы стал причиной появления на свет новых полнокровных дарований, которые откроют человечеству новые миры и направят его стремления к высшему уровню духовного развития.

— Да, да. Это интересно, — задумчиво промолвил посетитель. — Особенно меня интересует. — И он грузно поднялся с кресла, попытавшись прикрыть рукой напавшую на него зевоту. — Я понимаю ваш пафос…

— Эта картина Рембрандта? — неожиданно указал он сигарой на противоположную стену. — Как вы думаете, — вдруг понизил посетитель голос, — ваш утопин может сделать из меня, скажем, например, художника?

— Ах, и вы?.. — воскликнул крайне удивленный Белинов. — Я думал…

— О, нет, нет. Это я пошутил. Впрочем должен вам признаться… Я люблю картины. У меня хорошая коллекция. Оригиналы и копии. Интересует вас? Я иногда думаю… Откровенно говоря, это мне сейчас пришло в голову. Все эти коллекционеры, дилетантизм и прочее, за исключением профессионалов, которые интересуются сделкой, не являются ли выражением скрытого стремления к творческой работе? Нам хотелось бы рисовать — не можем и становимся любителями. Все лучше, чем критиками. С какой радостью эти люди сбросили с себя важную тогу критика, если бы могли рисовать или писать романы. Даже пикантные, именно пикантные. Так вот я и подумал: а не может ли утопин нас избавить от дилетантов, коллекционеров, или даже от критиков, которые, по моему мнению, являются профессиональными дилетантами? Иногда весьма полезными, разумеется — в рекламе.

— Ого-ого, у вас богатый склад идей, — саркастически усмехнулся Белинов, которому уже хотелось отделаться от посетителя, — однако, мне кажется, неудобных для инвестиции. — Вдруг легкий румянец покрыл его щеки: — Творящий человек никогда не боялся критики, особенно критики общественного деятеля, мыслителя… Такой человек искал ее, и тем настойчивее, чем пламеннее он служил истине, — довольно резко добавил Белинов.

— Заслуживаю, заслуживаю. Разболтался, — добродушно улыбнулся посетитель. — Но вернемся к нашему вопросу. Я уважаю ваши моральные соображения, господин Белинов, — дядя из Америки сделал едва заметное ударение. — И все же вы не можете обойтись без меня. Мы труд, черный труд. Вы гений. Возьмите на заметку: 3-й квартал. Улица 14. Блок 33. Квартира на четвертом этаже № 76. Вся в моем распоряжении. Часы занятий 9—1, 4—6. Телефон 9-99-81. Вас ждет самый выгодный договор, — с этими словами посетитель поклонился и направился к двери.

— Кстати, — внезапно обернулся он и вытащил бумажник. — Я всегда был немного рассеян. Даже при самых грандиозных сделках. Я могу вам выдать авансом скромную сумму… На ваши опыты… Конечно, мы можем подождать… Важно принципиальное согласие. А может быть вы предпочтете чек? — он торопливо начал рыться во внутреннем кармане. — Я мог бы, — он быстро спрятал бумажник, заметив нахмуренные брови молодого ученого, — перевести на ваш текущий счет аванс… Вы укажите только номер вашего…

— Нет, нет! — подняв руку, прервал его Белинов, густо покраснев. — Пока все это преждевременно. И потом у нас нет еще никакого договора.

— О, — добродушно улыбнулся дядя из Америки. — Договор ведь только формальность. Между нами говоря. Но как хотите, — добавил он, застегнулся и пошел к выходу.

На площадке лестницы он обернулся, любезно поклонился и прикоснулся пальцем ко лбу:

— Вы все же запомните номер телефона 9-99-81. У каждого человека два ума, — вы это знаете лучше нас… людей грубой прозы.

— Я всегда утверждал, — бормотал он, спускаясь по лестнице, — я всегда утверждал, что все эти молодые ученые — изобретатели, физики, химики, фантасты и пр., что-то вроде поэтов — чисто и просто: ненормальные, страдают плебейской гордостью. Будто они не едят хлеба и не ходят по земле. Стоит им предложить денег — краснеют как пионы. У простой служанки больше здравого смысла… Да и меня какой черт толкал заговорить о Рембрандте. Карамба!

Глава V

АСЕН БЕЛИНОВ, ИЗОБРЕТАТЕЛЬ

Черноглазый мальчик с темными курчавыми волосами и здоровым цветом лица старался сорвать цветочек на осыпающемся берегу большой реки. Тут, по этим берегам никогда не росли цветы и может быть редкое явление толкнуло ребенка протянуть руку.

Внизу спокойно текла прозрачная зеленая вода. Береговой ветер шумел в красных ракитах.

Ребенок протягивал руку и улыбался. Еще немного и он дотянется пальцами до маленького, неказистого цветка. Несколько комков земли осыпались и упали в воду. По спокойно водной шири как бы пробежала светлая улыбка. Ребенок тянулся всем телом к цветку. Еще миг и цветок будет в его руках. Глаза у него горели, он перестал дышать.

Вдруг случилось то, чего можно было ожидать. Сильно наклонившийся мальчик потерял равновесие, с криком, стремглав полетел вниз и бултыхнулся в реку. На секунду вода вскипела, серебряные брызги оросили берег. Крупная рябь пробежала по поверхности. Вода лизнула гальку и успокоилась Несколько белых пузырьков лопнули на водной глади. Через минуту все было как раньше. Высоко на берегу желтый цветочек продолжал покачиваться. От ребенка и следа не осталось…

Это случилось тридцать лет назад в небольшом, оживленном придунайском городке. Мальчик, который напрасно пытался сорвать редкий по здешним берегам цветочек, был Асен Белинов. Его спасли пастухи, которые пасли невдалеке свои стада. Последовало воспаление легких, которое здоровый детский организм перенес без видимых последствий.

Это переживание детства оставило след в душе молодого Белинова. Организм быстро справился и восстановил силы. Живительный придунайский воздух и погожие летние дни, проведенные всей семьей в горах, укрепили силы ребенка. Но как всегда в подобных случаях, преувеличенные заботы родителей, постоянный надзор напуганной матери над каждым шагом ребенка, создавали тепличную атмосферу домашнего воспитания, в которой обострилась чувствительность, а воля потеряла свою естественную живость. Мальчик стал капризным. Первые годы, после пережитого происшествия, у него создалась наклонность молчаливо уходить в себя и временами терять детскую жизнерадостность.

Отец, бывший врачом в небольшом придунайском городке, озабоченно следил за здоровьем сына. Его наука не давала никаких объективных тревожащих симптомов. Некоторые странности у мальчика он объяснял себе пережитым страхом. С течением времени родители привыкли к ним и приспособились к характеру мальчика по целиком неизвестному закону человеческих отношений. Более молодая жизнь, как бы она не была хрупка, на первый взгляд, обладает силой приспособлять к себе среду. Родители приспособляли свою жизнь к интересам сына — мысль, что могут его потерять, сделала их в этом отношении исключительно уступчивыми.

Годы войны мальчик провел без отца. В конце Мировой войны, будучи военным врачом, отец Белинова стал жертвой инфекции при операции, которую он производил на фронте. Война нанесла такие опустошения семье, которые остаются навсегда непоправимыми. Стержень был сломан, оставались развалины, на которых до нынешнего дня не создано ничего прочного.

Семья Белинова была не без средств, а получала еще и пенсию доктора, а когда после войны молодой Белинов пожелал поехать учиться в Германию, у его матери не было ни аргументов, ни сил ему отказать. Судьба матерей всегда одна и та же: отрывать от сердца самое дорогое, тосковать по детям. Белинов уехал за границу. Однако, вскоре написал из Парижа. Германия в те годы что-то ему не понравилась. С тех пор у него начала проявляться такая непрактичность, которую деловые люди считают чуть ли не дефектом ума. Во время самой большой инфляции в Германии, когда на несколько золотых болгарских левов наши студенты там жили себе баронами, Белинов предпочел бедное существование в Париже, в котором, может быть, думал найти менее нарушенную войнами жизнь, удобную для научной работы. Он поступил на медицинский факультет, но на второй год перешел на химический.

Незаметно промелькнули годы упорного труда. Его серьезная работа заинтересовала профессоров и, несмотря на допустимую после войны непопулярность болгар во Франции из-за нашего союза с немцами, он получил стипендию на год для работы в Пастеровском Институте в области физиологической химии.

В Болгарию он вернулся вполне возмужавшим, но без ясных планов дальнейшей деятельности. Смерть отца оборвала нити, связывавшие молодого человека с общественной средой. Грипп с осложнениями в легких неожиданно унес самого близкого ему человека. Его мать скончалась не дождавшись радости увидеть его устроенным и успокоенным. Когда близкий друг отца, имевший связи в Министерстве Просвещения, предложил Белинову устроить его учителем в недалеком окружном центре, он принял предложение без колебаний, как единственный выход.

Учительская профессия не увлекла его. Он привык к лабораторной работе, а проблемы, занимавшие его мозг, еще не попали в учебники химии, по которым, согласно программе, он должен был преподавать. Но как это обыкновенно бывает, когда человек должен оставить след в жизни людей, благоприятный случай выдался раньше, чем Белинов мог надеяться.

Есть еще неисследованная и обыкновенными средствами ума необъяснимая зависимость между сильными желаниями людей и обстоятельствами, которые должны благоприятствовать или препятствовать человеку, В квартире Белинова должен был переночевать весьма видный профессор из Софии — Рогозаров, который открывал новые перспективы в биологической науке, обладал спокойным красноречием и завоевал симпатии болгарского просвещенного общества, в особенности молодежи. Его опыты в области стимуляций хлебных культур, заинтересовавшие и заграницу, привлекли особенное внимание молодого Белинова. Серьезный ум, солидные знания и живой интерес Белинова к новым проблемам в биохимии, сблизили его с профессором.

Несколько вечерних разговоров, посвященных специальности Белинова сдружили обоих ученых. Позже их отношения углубились благодаря постоянной переписке, в которой Белинов, проявлявший уже склонность к сосредоточенной замкнутой жизни, поделился некоторыми научными опытами и надеждами. По совету профессора, Белинов представил некоторые свои научные статьи, напечатанные за границей, полученное им там же ученое звание и был принят в университет в качестве ассистента, по конкурсу, в котором у него не оказалось серьезных соперников. Под дружеским руководством профессора Рогозарова, Белинов отдался черной лабораторной работе.

Через год, по настоянию профессора, Белинов поехал специализироваться в Вену и там занялся изучением физиологии, особенно новыми опытами в области таинственной деятельности желез внутренней секреции. В это время в Вене работал и Фрейд во главе целой школы психоаналитиков. Белинов принял участие в лабораторной работе Психоаналитического Института Фрейда. Но вскоре вернулся к физиологии. В психоаналитическом методе многое ему показалось построенным на весьма смелых и оригинальных обобщениях, неприемлемых, однако, с точки зрения научного опыта.

Наряду со своей работой в области физиологии и физиологической химии, Белинов сосредоточился на проблемах творчества, главным образом на каникулах, проведенных в Германии. Он старательно посещал музеи изящных искусств и графики в Берлине, Мюнхене, Дрездене (В Лувре он неоднократно бывал во время своего студенчества в Париже).

В Германии еще шла война новых направлений в искусстве. Но экспрессионизм уже догорал. Пауль Клее, после Кандинского, оставил лучшие работы — но Белинов инстинктом здоровой расы почувствовал у всех утомление заката. Он вернулся к старым мастерам живописи и графики.

Искусство Дюрера привело его к эпохе Возрождения. Огромная изобразительная сила старых мастеров, которые запечатлели в границах нормального видения неповторимые образы, раскрыла перед ним энергию полнокровной творческой жизни, полной животворных соков.

Взгляды Шпенглера, ставшие популярными особенно у нас в Болгарии, пробудили у Белинова жажду работать для новой славянской культуры. После года напряженной работы его путь был уже начертан. Ему нужен был, по крайней мере, еще один год для того, чтобы сосредоточить всю энергию на научном изобретении, которое занимало нескольких молодых людей в Европе, усердно переписывавшихся с ним.

Огромное значение в выборе направления научных исканий сыграл съезд биологов в Риме, на котором он присутствовал в качестве гостя. Там он познакомился со взглядами великого русского физиолога И. П. Павлова. На съезде Павлов решительно поставил вопрос о значении и внутренних факторов (внутренней среды) в высшей нервной деятельности.

«На большие гемисферы непрерывно падают бесчисленные раздражения как из внешнего мира, так и исходящие из внутренней среды самого организма… А от любого отдельного состояния клеток мозговой коры (этих состояний, следовательно, также бесчисленное множество) может образоваться условный возбудитель… Перед нами, таким образом, стоит… грандиозная динамическая система!»

Эта выдающаяся мысль Павлова стала для Белинова путеводной звездой к новым исследованиям в физиологии так называемой внутренней среды и взаимодействия ее с высшей нервной системой.

Один большой фонд отпустил стипендию по физиологической химии в Болгарии. При энергичной поддержке профессора Рогозарова для Белинова получить ее было вопросом чистой формальности. Это дало ему возможность еще год продолжать свою работу и, всецело занявшись идеей о стимуляции высшей нервной деятельности, он исчез с горизонта Болгарии.

Одно совпадение значительно содействовало окончательному определению сферы его научных интересов. Его молодая хозяйка в Вене, потомок по матери видного чешского рода Шафариков предоставила в его распоряжение семейное сокровище — страницы из неизданного дневника умершего в начале века Войтеха Шафарика, бывшего в свое время профессором химии в Венской Торговой Академии. В молодые годы он слыл «ученым всеведущим, склонным к чудачествам». Соприкосновение Белинова с необыкновенными идеями и опытами в области органической химии Войтеха Шафарика, записанные в дневнике, и мысль, что на духовную жизнь славян можно решительно воздействовать стимуляцией биохимического характера — решили научную судьбу молодого ученого.

Позже на его открытие повлияли и некоторые изобретения в области современной медицины, проистекающие из опытов Воронова и Штейнаха, создавших эру в биотерапии, которая с успехом пробивала себе дорогу среди проблем современной физиологии и физиологической химии.

Сосредоточенный, сдержанный и строгий к себе и в мыслях, и в работе, Белинов решительно отмежевался от дешевых блефов Штейнаха и Воронова. Примером для него служил болгарский ученый профессор Рогозаров. Так Белинов, связывая здоровые направления в новой физиологии и биохимии с мечтами видных славистов о новой славянской культуре, добыл экстракт из желез, биологический сок, который, к великой радости исследователя, оказался целиком специализированным и его действие экспериментально установлено.

Белинов приготовил доклад фонду, не подвергая подробному анализу свои опыты в области физиологических стимулянтов, высказав несколько научно хорошо обоснованных гипотез о приложении новых средств не только в лечебной науке, но и в области нормальной жизненной практики. Он сохранил, однако, свою тайну, плод сосредоточенной и углубленной работы. Эту тайну он хотел предложить своей родине, не растраченная жизненность, думалось ему, может быть стимулирована для ценной культурной работы непогрешимым и вполне эффективным способом.

Для его народа отошли в прошлое годы слепоты в рабстве. Культура ушла далеко вперед. Для некоторых классов общества она была уже на ущербе, угрожая развратить и более молодые и сохранившиеся народы. Новая стимуляция могла дать верхам опорные точки, путеводную звезду, на которых биологически нерастраченный болгарский народ создаст свою новую оригинальную культуру.

Для Белинова, как верного сына своего народа, это было вопросом чести. Он знал, что мог бы предложить свое изобретение большим фабрикам медицинских препаратов за границей, получить на него патент на всю Европу и Америку. Но он боялся, что его изобретение на огромной толкучке европейской индустрии станет одной из многих товарных единиц, ищущих сбыта на всех меридианах путем организованного в мировых масштабах обмена. Здоровое зерно превратится в полуимитацию, оригинальный продукт большой стоимости станет доступным только высшим классам, а в колониях и небольших полукультурных государствах появится его суррогат, в котором покажет зубы новая ложь.

Белинов мечтал о лаборатории на родине с избранным кругом молодых ученых-специалистов, из которой распространится чистое зерно его препарата, главным образом, среди здоровой народной целины.

«Что ж? — думал он. — Если изобретения в военной технике и химии держатся в секрете изобретателем только для нужд его страны, то неужели открытие которое повысит творческие возможности народа, не должно быть сохранено как государственная тайна?»

Белинов видел вознаграждение за свой труд, за свое изобретение в данное время, по крайней мере, в службе своей стране. Нужно догонять более мощные и старые культуры. Отставший народ только благодаря биологической мутации может наверстать потерянное. Эта мутация может появиться после систематического впрыскивания в сильное, здоровое тело молодого человека эликсира утопина. Привычка к труду и физическая выносливость создадут благоприятную среду. Главное, чтобы родились дарования. «Клад», о котором мечтают кладоискатели, находится в крови и в сильном теле болгарского народа. Как сказочное «Сезам, отворись!», утопин сдвинет с места утес, который закрывает сказочные сокровища.

Каждый великий народ начинал свою историческую жизнь каким-нибудь чудом дерзости и воли. Открытие часто ценно не меньше героического направления воли.

Честолюбивые мысли Белинова имели чисто альтруистический характер — они останавливались у золотого порога земли, выкормившей лучшие силы его сердца и ума.

Полный мыслей, которые разжигали самый чистый огонь в его душе, Белинов тронулся в обратный путь в Болгарию. Годы учения истекли. Домой ехал зрелый человек, готовый все силы, дарование и знания вложить в службу своему народу.

Белинов возвращался из Вены уже не один, как и следовало ожидать в силу сложившихся обстоятельств. Его молодая хозяйка, потомок Шафариков, австрийка по отцу, студентка художественной академии, с темно-синими глазами, с мелкими белыми зубами, улыбкой и говором, полными редкого очарования, ехала с ним.

Темные, задумчивые глаза молодого ученого, внутреннее благородство и энтузиазм, славянская горячность, которая иногда прорывалась через внешнюю оболочку сдержанности и обнаруживала внутреннее богатство, любовь к искусству и то, необъяснимо сильное в южанине, в болгарине, которое действует на европейскую женщину взглядом, жестом непосредственно на ее инстинкт, на чувство, очаровали венку.

Несколько вечеров в опере, теплая июньская ночь в тенистом Шварценбергском парке, несколько горячих споров о графике Дюрера, близость, молодость, каприз случая сделал их друзьями…

В миг, задолго подготовленный в их сердцах, она обвила мягкими руками его шею. Он почувствовал как ее алые губы касаются его губ. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он неожиданно взял ее на руки, легко, как ребенка. Прижавшись к нему как испуганный кролик, она вдруг поразила его зрелой страстью. Ее молодое гибкое тело заключило его в жаркие объятия.

Они лежали на кушетке, изнеможенные неожиданно налетевшим на них любовным шквалом… Когда, придя в себя, они медленно отрывали друг от друга губы, им стало ясно, что между ними не существует больше никаких тайн. Золотой сосуд был выпит единым духом и до дна.

Позже при расставании они смутились. Расходились виновато, не глядя друг другу в глаза. Их угнетала ложь, что они снова увидятся, надвигалось неизбежное.

Когда поезд трогался с Венского вокзала, в купе Белинова вбежала с чемоданчиком в руках, улыбаясь, его приятельница. Она нежно опустила голову ему на плечо, приласкала, взглянула полными любви темно-синими глазами и, расцветая в неотразимом очаровании улыбки, решительно заявила:

— Готово! Еду с тобой в Болгарию! Ничто меня больше не связывает с Веной.

Глава VI

НЕОЖИДАННЫЕ ВЫВОДЫ ИЗ ДЕМОНСТРАЦИИ СУМАСШЕДШИХ

— На что ты рассчитываешь?

— На что я рассчитываю? — поднял брови спрошенный, стряхивая пепел с сигары в пепельницу. — Подойдем на минутку к окну.

Окна конторы, в которой происходил этот разговор, находились высоко над соседними зданиями. Собеседники взглянули вниз. Три торговых артерии города кишели маленькими людьми, похожими на жуков, с лицами, прижатыми к мостовой. Трамвайные вагоны выглядели детскими игрушками и только свирепое скрипение выдавало их настоящую природу.

— Видишь там напротив, — указал пальцем наш хороший знакомый дядя из Америки, — шикарную парфюмерию с ярко освещенными витринами, к которым липнут прохожие, привороженные видом роскоши? Раньше на этом месте был книжный магазин. В первые годы после войны работал хорошо. Весь мир с каким-то исступлением набросился на книги. Книги. Книги. Книги. Слава богу этому пришел конец. С течением времени люди внезапно перестали читать. И книжный магазин обанкротился.

Вместо него открылся колбасный магазин. Народ набросился на ветчину, берлинскую колбасу, бекон, ливерную колбасу… Но вскоре и тут начало что-то хромать. Люди (главным образом рабочие, служащие и мелкие рантье) покупали колбасы… в аптечных дозах: 50 г, 100 г, ¼ кг. Кризис, безденежье, разные теории о вреде консервированного мяса, распускаемые торговцами зеленью и недоброкачественными фруктами, и — колбасный магазин перестал существовать. И вот наконец этому торговому помещению повезло.

По моему мнению, купцам первым необходимо заниматься психологией. Если мне удастся собрать достаточно средств, я их завещаю на открытие при университетах кафедр по психологии потребителя. Или, еще лучше — института по изучению психологии современного потребителя. Может быть это будет неплохим предохранительным средством против банкротств.

В один прекрасный день, назло всем теориям хозяйственных кризисов, на этом самом месте возник роскошный косметический салон и парфюмерия.

Что, люди богаче стали? Ничего подобного. Потеряв духовные интересы, они потеряли и здравый смысл. Стремление наряжаться, тщеславие, влечение к мишуре дали тон запутанной жизни. Угнетенные тяжкой прозой, люди ищут забвения. Им нужны иллюзии, маски, потому что им недостает уже здравого смысла. Люди научились прикидываться. Предпочитают голодать, но иметь приличный цвет лица. В этом отношении женщины особенно упорны.

Само собою разумеется, что за кулисами пряталась мастерская рука трестов, которые создавали современные нужды, диктовали вкус.

И вот во время величайшего кризиса процвела — как бы ты думал, что? — новая отрасль мыловаренной промышленности — производство косметических средств. Вот чем живут нынче люди…

Собеседники вернулись на свои места.

Этот разговор велся через несколько дней после того, как дядя из Америки посетил Асена Белинова, в просторной конторе на шестом этаже огромного дома в центре города.

Оба собеседника сидели в глубоких кожаных креслах. Прекрасно отполированный письменный стол был покрыт зеркальным стеклом, рядом стоял столик с телефоном. В глубине имелись широкие двери, которые вели в другое отделение. Оттуда долетал отрывочный стук пишущей машинки. Второй столик с курительными принадлежностями на колесиках, оставлявшими слабые следы на паркете, заканчивал меблировку. Окна были низкие, почти до пола.

Под стеклом, на углу стола, накопился толстый пласт пепла. Дядя из Америки, после нескольких напрасных попыток стереть пыль, продолжил:

— Лет десять тому назад я был приглашен моим отличным другом, профессором психиатрии д-ром Светловским в университетскую психиатрическую клинику. Там студентам различных факультетов, молодым врачам и ученым демонстрировались сумасшедшие.

Дядя из Америки затянулся сигарой и медленно выпустил густые клубы дыма.

— Что общего между сумасшедшими и нашей сделкой? — нетерпеливо воскликнул его собеседник.

— Много общего. Слушай дальше. Профессор ввел в залу маленького, весьма плохо одетого человечка, со следами интеллигентности, но жалкого, немощного и угловатого. Трудно было определить его возраст. Не то молодой человек, не то стареющий мужчина? В сущности это было жалкое подобие человека. У человека (ненормального, очевидно) бессмысленно бегали глаза и вдруг он встал в совершенно неподходящую ему позу. Это было нечто вроде позы Бонапарта.

— Будьте любезны представиться господам, которые пришли вас посетить, — вкрадчиво обратился ассистент профессора Светловского к сумасшедшему, положив руку ему на плечо. — Назовитесь, кто вы.

— Я царь Янко! — вдруг выпалил человечек, сохраняя гордую позу.

— Царь Янко? А где же ваше царство?

— Я царь вселенной, — невозмутимо пояснил сумасшедший.

— Царь вселенной бог, если я не ошибаюсь, — спокойно возразил профессор.

— Бога нет. Я царь вселенной. Моя царица Яна из села Бояна, — совсем серьезно добавил человечек.

Мы не могли удержать смеха. Умалишенный не удостоил нас даже взглядом. Его глаза блуждали над нашими головами.

Ассистент вывел царя Янко. Профессор обратился к присутствовавшим:

— Этот несчастный страдает, если это вообще можно назвать страданием, весьма прогрессирующей манией величия. Он вполне сумасшедший, потерявший всякое представление о действительности. Живет навязчивой идеей, что он царь. При этом не обыкновенный царь. А царь вселенной. В свое время был учителем — очень бедствовал. Бедность в течение всей жизни его угнетала, унижала. У него была жена, которая сбежала от него. Он был весьма слаб и чувствителен. Видимо унижения и бедность очень его мучили. У него не было ни объективных условий, ни духовных сил справиться с жалкой и унизительной жизнью последнего бедняка. Разумеется, он был обременен дурной наследственностью. И вдруг происходит вывих в его сознании. Действительность, бывшая очень жестокой к бедному учителю, внезапно перестает иметь для него какое бы то ни было значение. Оскорбленный и отвергнутый миром, он создает себе свой, новый мир — иллюзорный, конечно. И в этом мире он делается царем… Попранная человеческая гордость, униженное и угнетенное достоинство ищут отдушник и находят его в виде мании величия помутившегося сознания. Человек сходит с ума, он делается царем вселенной…

— Я все еще не понимаю, куда ты гнешь?

— Очень просто. Мир полон людьми, которым не повезло, так называемыми неудачниками. Такими людьми полны особенно большие города. Их, может быть, миллионы. Они ведут жалкую жизнь. Часто голодают, терпят унижения за кусок хлеба. Живут в вечном страхе за завтрашний день. Семейные и холостые — судьба их одна и та же: быть последними. Те, которые завидуют богатым и бунтуются от так называемых несправедливостей.

— А крестьяне? — взглянул на него исподлобья собеседник.

— Крестьяне?.. Пока что они ускользают от нас. Те, которые держатся за свой кусок земли, находят утеху в трактире, в водке. Сейчас я о них не говорю…

Дядя из Америки стряхнул пепел с сигары, помолчал, взглянул на собеседника и продолжил:

— Значительная часть людей, главным образом, жители городов, стараются уравновесить пассивный баланс жизни так называемой духовной деятельностью. Они ни черта не стоят в устройстве материальной жизни. Бессильные, обыкновенно непрактичные, нередко и весьма ленивые для настоящей деловой работы, угнетаемые бедностью и унижениями, они начинают, вначале незаметно для окружающих, болеть какой-нибудь манием величия. Фильмы, романы, газетные репортажи, сенсационные биографии — все хорошо организовано, чтобы подхлестывать их болезненное честолюбие. Это подданные царя Янко, жители его вселенной. Непроявившиеся таланты — артисты, поэты, художники, киноартисты, изобретатели, музыканты, будущие вожди общества, зыбкие миллионеры, которые создают в своем представлении совсем нереальные образы людей и событий. Они начинают считать себя отвергнутыми завидующими им, но не имеющими талантов, зато располагающими возможностью мешать им — душить их. По-настоящему одаренным удается вырваться из этого болота нищеты и сумасбродства. Те, у которых больше здравого смысла, успевают достичь даже весьма высокого общественного положения. Но огромная масса остается в темноте, разъедаемая такой формой сумасшествия, которая недостаточна для того, чтобы принести им утеху царя Янко… Карамба! Вот наши будущие клиенты! Этим миллионам страдающих манией величия мы предложим гормон искусства, утопин приват-доцента Асена Белинова. Мы его сделаем таким же популярным как мыло «Петел»[2] или «Нивеа крем». Если пудра «Токкалон» красит тысячи женщин — ты видел на улицах города, особенно вечером, уродливых женщин! — утопин даст миллионам страдающих манией величия надежду без труда завоевать весь мир великими талантами. Подданные неведомого царя Янко и царицы Яны из села Бояна — вот наша универсальная клиентура!

— Постой немного, — остановил его рукой собеседник — Можно подумать, что и тебя внезапно охватило сумасшествие. Не слишком ли горячишься? Во-первых: твой утопин не является ли просто утопией? Во-вторых: царь Янко, царица Яна и тутти-кванти, неужели представляют собой серьезную клиентуру?. Обладают ли они важнейшим качеством клиента — платежеспособностью?

— Я действительно погорячился, — добродушно улыбнулся дядя из Америки. — Да и может быть, что у меня не все дома — кто от этого гарантирован? Не напрасно не существует страхования против сумасшествия. Только смерть несомненна. Но у нас имеются весьма разумные деловые соображения.

— Вот это уже интересно. Другое ты сейчас брось. Говори о них.

— Является ли утопин утопией или нет — нас не интересует, — продолжил дядя из Америки. — Разве все эти тонические и косметические средства, препараты и специалитеты не рассчитаны на… внушение и рекламу. Разве ты употребляешь собственные препараты? Внушение по отношению к тебе тут совсем бессильно, потому что ты знаешь! А знающего не обманешь. Мы самые плохие клиенты на собственные изделия ведь не потому, что мы не платежеспособны? Покупает не тот, кто имеет деньги, а тот, кому это нужно. Как это происходит — ты лучше меня знаешь. Чем большая неразбериха царит в мире, тем ненасытнее набрасываются на иллюзии. На этом зарабатывают те, кто знает где раки зимуют… Мы не филантропы. И не собираемся улучшать человеческую породу. Нас интересует сделка. Реклама, печать, внушение, мода — этого вполне достаточно, чтобы превратить утопию мечтателя в действительный источник доходов… Видишь ли, дорогой мой, каждому свое. Ты заблуждаешься, я ни капельки не тронулся. Я просто хороший нос.

— Нос?

— Нос. Тот самый, который вынюхивает где раки зимуют. А ты рука. Железная рука, которая нажмет кнопку, чтобы пустить в действие механизм наживы. Хороший нос и сильная рука — что может быть лучше такого союза.

— В воображении нельзя тебе отказать. Не зря ты охвачен и манией коллекционирования.

— Кто его знает, кто его знает, — загадочно улыбнулся дядя из Америки, — может быть я был бы счастливее, если бы вместо носа имел, скажем, богато одаренную руку, которая умела бы рисовать… Но, да оставим шутки. Сейчас имеется одно неудобство: автор изобретения Асен Белинов — я уже нанес ему визит, — держится, так сказать, презрительно к коммерческой стороне вопроса. Он отказался вести переговоры о продаже своего изобретения.

— Да что ты?

Собеседник закурил папиросу и на минуту задумался.

— Ты как себе объясняешь его отказ? — сквозь зубы спросил он, нахмурив брови. — Какие-нибудь соображения идейного характера? Эти молодые ученые часто уклоняются в политический утопизм.

— Соображения морального порядка. Держится гордо. Дескать, не желает просто так, за здорово живешь, лезть волку в пасть.

— Ладно. Раз совет акционеров одобрил твою идею, я беру на себя эту заботу. Что он, беден?

— Кажется да.

— Мы его заставим уступить нам право на производство фантазина.

— Утопина, а не фантазина.

— Один черт.

— Заставить его? Видишь ли, — задумчиво вдруг возразил наш хороший знакомый, — я ему дядя из Америки и беру его под мою защиту.

— Мы не можем терять времени. Раз сделка одобрена — приступаю к действиям.

— Я немного боюсь…

— Чего?

— Чтобы его не переехал валек, если будет упорствовать. Притом он женат.

— Дети есть?

— Нет.

— Ты откуда знаешь?

— Служанка за скромную мзду мне дала все нужные сведения.

— Кто его жена?

— Венка.

— Иностранка. Тем лучше.

— Это почему же?

— Слушай, дорогой мой, теперь уже моя очередь. Ты развил свои идеи. Позволь мне действовать! Или может быть ты раздумал?

— Боже спаси.

— На завтра назначаю заседание. Подготовь доклад.

— Карамба! — пробормотал дядя из Америки, надевая пальто. — Рука нажала на кнопку. Мельница заработала. Не завидую тому, кто попадет между ее жерновов… Белинов, Белиновым звался… едва слышно бормотал дядя из Америки, кутаясь зябко в свою меховую шубу. — Бог мне свидетель, я никогда не желал ему никакого зла.

Глава VII

УТОПИН «ГОЛЬДМАН И К°»

На собрании акционеров общества по производству тонических, наркотических и пр. специалитетов «Гольдман и К°» доклад дяди из Америки натолкнулся на оппозицию, которой он никак не ожидал. Доклад был полон деловыми соображениями. Он обещал огромные и непредвиденные выгоды членам общества.

Должен был возникнуть новый универсальный трест с отделениями во всех странах. Производство гормонов для повышения упавших духовных сил миллионов людей!.. В Европе, Азии, в колониях, на островах и континентах — повсюду люди алчут духовного обмана.

Кокаин, опиум, табак, алкоголь — все эти средства для достижения призрачного блаженства отойдут на задний план. Человеку будет дана новая иллюзия. Благодаря биологическому продукту, нескольким впрыскиваниям, он надеется вдруг стать другим человеком — значительным, прочно охваченным наркозом духовного обмана, в области которого до сих подвизались только избранные.

Сапожники делаются артистами, извозчики и шоферы — поэтами и художниками, каменщики — музыкантами, торговцы в разнос — литераторами, мелкие служащие, сидельцы трактиров — виртуозами на скрипке или скульпторами. Вся масса незначительных людей готова черту душу продать лишь бы превзойти свое жалкое существование. Надежда разбогатеть благодаря неожиданным возможностям талантов охватит огромную часть простых людей сильнее, чем лотерейная лихорадка. Богатство и слава — миллионы честолюбий заплатят дань величайшим и непостижимым иллюзиям.

— Утопин «Гольдман и К°» — универсальное средство для достижения земного счастья! Если миллионы людей гонятся за редким и неверным шансом выиграть в лотерее, сотни миллионов будут охвачены артистической лихорадкой.

Утопин «Гольдман и К°» — мировая марка! Левы, шиллинги, пфенниги, иены, доллары, фунты стерлингов, франки, пенсы — по тысячам капилляров, артерий и вен потечет золотая река.

Заводы и фабрики, лаборатории, институты, химики, физиологи, врачи, психиатры, фармацевты, эстеты, литераторы и художественные критики, артисты, режиссеры, маниаки, психопаты, юродивые, журналисты, спекулянты, поэты, посредники, коммивояжеры, клоуны, художники, рекламные агенты — невероятные количества людей, машин, денег, материалов, обезьян, специалистов, морских свинок, ежей, мышей будет приведено в движение нашим гормоном — утопином «Гольдман и К°».

Утопин «Гольдман и К°» — вот чудо, которое ликвидирует кризис, даст выход недовольству, толкнет к новым барышам замороженные денежные резервы. Экономическая жизнь, культура, общественная жизнь — безграничные возможности для всех отраслей. Наконец-то мир получит хлеб и духовное заблуждение без каких бы то ни было мировых сотрясений…

Дядя из Америки дошел до пароксизма предпринимательской лихорадки. Мельчайшие брызги слюны, как благословенная роса, орошали его речь…

…Это собрание правления общества «Гольдман и К°», лимитед, происходило днем в небольшом зале шестиэтажного здания на одной из центральных торговых улиц столицы. Зала была продолговатая с высокими окнами с двойными драпри, изолировавшими помещение от всякого шума извне. Две хрустальных люстры освещали овальный столик, покрытый дорогим зеленым сукном, за которым расселись господа акционеры.

Вдоль трех стен залы за драпировками из тяжелого темно-вишневого бархата были устроены уютные уголки со шкафчиками с напитками и закусками, в которых была обеспечена приятная, спокойная обстановка для отдельных деловых бесед.

На большом столе стояли несколько ваз с фруктами — крупный янтарный, красный и черный виноград, персики, яблоки, груши; на середине стола в серебряной вазе золотились апельсины, гроздья бананов, просвечивали гранаты. Кругом стояли коробки с сигарами, папиросами, шоколадными конфетами, засахаренными каштанами, «фрюи гласе»…

Каждый из акционеров брал то, к чему имел вкус, влечение, привычку. В серебряном кофейнике испускало аромат чистое бразильское кофе. Тут каждый сам себя обслуживал — прислуга была удалена!..

Перед каждым акционером лежала маленькая записная книжка в мягком кожаном переплете.

Воздух был насыщен острыми запахами фруктов, ликеров, кофе, дорогих гаванских сигар и папирос. Этими запахами были пропитаны драпировки, мебель, ковры, люди. Это была атмосфера привилегированных классов, дельцов, их интерьер, в котором эти классы жили, дышали, в котором рождались сделки, сомнительные комбинации, предприятия, спекуляции…

Каждая вещь, казалось, напоминала о золоте. В звоне чаш, дорогих сервизов слышался его манящий, волшебный голос…

Дядя из Америки говорил, сидя на правом углу стола, спиной к окнам, с неизменной сигарой в руке.

Акционеры, опустив головы, ожидали когда иссякнет источник его вдохновения. Некоторые из них успели набросать целые колонны цифр в записных книжках. Уже имелось основание для делового подхода к предприятию.

В последнюю минуту, однако, произошло то, чего дядя из Америки меньше всего ожидал. Маленький, высохший человечек с коротко подстриженными волосами и острым, птичьим профилем вскочил со стула, как чертик на пружинке, ударил кулаком по столу и крикнул надтреснутым пискливым голосом:

— Будет!

Все повернули к человечку головы.

— Довольно, — уже спокойнее повторил он. — Один сумасшедший говорит, а мы уши развесили, как перед Мессией. Я, Ивар Гольдман, главный акционер фирмы «Гольдман и К°», лимитед, не могу себя связать с безумным предприятием. Тьфу!.. Чертовы рожки!.. Наш запутавшийся, обалдевший или тронувшийся друг хочет подложить бочку с порохом под наши интересы. Утопин «Гольдман и К°» — в чем дело? Вы хотите демократизировать дарования, передать всю духовную силу париям? Вы хотите пробудить низы, освободить зверя, который на протяжении всей тысячелетней истории подкарауливает наши интересы? Вы хотите расшатать основы нашего, и без того делающегося все более и более трудным, существования?! Вы хотите толкнуть миллионы полунищих на никогда непредвиденные возможности новых идей и фантазий. Кто может предусмотреть, что родится в миллионах обалдевших разгоряченных голов, благодаря вашему утопину, который вы так злополучно хотите связать с моим именем? Нет, господа, я считаю, что это совсем безумная затея. Наши интересы в старых испытанных истинах. Вы хотите мир с ума свести. А захотят работать и исполнять распоряжения сведенные вами с ума? Те, которые духовно вырастут, попытаются господствовать над вами. Скажите — вы подумали о ваших детях?

Белая пена показалась в углах губ большого акционера. На лбу проступили мелкие капельки пота. Он вытер шею и затылок огромным носовым платком и высморкался, выпучив глаза как рыба. И так же неожиданно сел, как неожиданно вскочил со стула.

То, однако, чего еще меньше мог ожидать наш дядя из Америки, случилось в последний момент. В левом конце стола встал высокий, сухопарый, костлявый человек, большеголовый, с сильно поседевшими волосами и густыми бровями, которые придавали зрелую красоту его лицу, здоровый на вид и с глазами, в которых пробегали иронические огоньки.

— Ты стареешь, Ивар Гольдман, — спокойным басом заявил верзила. — Ты, я вижу, потерял лучшее качество своего класса — смелость дельца большого размаха. Ты стал трусом, Ивар, боишься нового. Разжирел в богатстве и отяжелел. Не докладчик, а ты предаешь наши интересы. Ты дезертируешь и, как страус, хочешь спрятать голову в песке. Старые идеи, говоришь. Где они, твои идеи? Жизнь давным давно их опровергла. Новые, новые идут на смену, рождаются. Ивар Гольдман — мир меняет свой облик. Ты и вместе с тобой мы будем выброшены за борт, если не приобщимся к новому. Неужели наши силы исчерпаны? Я, лично, думаю, что нет. Мир еще в наших руках — и пребудет! Мы, Ивар Гольдман, продолжим еще долго лепить жизнь, тем вернее для наших интересов, чем большую будем проявлять дерзновенность. Утопин «Гольдман и К°» — да, я говорю да. Пусть в мире наступит хаос от еще одной лжи. Наша воля не ослабеет. Мы опять, Ивар Гольдман, мы опять останемся у руля… Ты, что же, сумасшедших испугался, старый волк, или вернее — старая лисица?.. Сделка нащупана хорошо, тут кроются безграничные возможности для барышей. От нас требуется организация — мы дадим ее.

Костлявый верзила усмехнулся. Он вдруг оскалил крупные зубы, весело подмигнул, и добавил, повернувшись к середине стола, где сидел Ивар Гольдман:

— Новая жизнь, господа, манит, как красота молодой женщины. Дерзкая рука должна залезть за теплую пазуху. Белая грудь взывает к мощной хватке…

Ивар Гольдман презрительно махнул рукой, бросил взгляд на акционеров и вдруг сунул в рот конфету, словно желая заткнуть возражения.

После этой реплики все заговорили разом. Некоторые махали руками, другие старались перекричать своих собеседников. Собрание явно превратилось в котел, в котором кипели скрытые силы. В первый момент нельзя было определить какой исход будет оно иметь.

Единственный дядя из Америки сидел спокойно. Он наблюдал за кипятящимися акционерами, словно сейчас мог их лучше разглядеть.

Все они были люди пожилые с изборожденными морщинами лбами и шеями — от напряженной жизни, от огня разных страстей, но с упорством в складках между бровями, в мощных челюстях, закаленных самой опустошительной страстью… зарабатывать…

Дядя из Америки хорошо знал людей, собравшихся тут в общих интересах. Он угадал финал.

— Карамба! — воскликнул он, выпустив несколько клубов сигарного дыма, и погрузился в философское спокойствие. — Карамба! Я утраиваю количество моих акций, господа. Выскажитесь и вы и пойдем ужинать в Гражданский клуб — я на ужин заказал нечто необыкновенное: девять разных блюд из молодой серны, не считая закусок, белорыбицы и грибов… Хорошую идею венчает хороший ужин!

— Для ужина есть время, — спокойно возразил костлявый верзила, взглянув на ручные часы. — Но для колебаний всеми нами уважаемого и старейшего между нами господина Ивара Гольдмана остается мало времени… Уходит наш век, знаю, господа, наши шансы уменьшаются — надо сжимать пальцы, чтобы птичка не улетела… Я закладываю все, что имею во франко-бельгийском и Генеральном банках. Вот мое слово. Если хотите, разомнитесь немного, выпейте водки. Поговорите между собой. У меня есть терпение — я подожду.

В следующий миг произошло самое невероятное.

— О чем там говорить… чертовы рожки! — опять вдруг вскочил со своего места и вытаращил глаза маленький неистовый человечек… — Я не собираюсь терять время на болтовню!.. Я, Ивар Гольдман, главный акционер общества «Гольдман и К°» увеличиваю в четыре раза мой пакет акций, — закричал он, невольно сорвавшись с торжественного тона на фальшивый фальцет. — Пусть мир наводнится вашим ут… (он как будто икнул), тьфу, черти рогатые!..

— Браво, да здравствует «Гольдман и К°»! — акционеры повскакали с мест, показывали друг другу цифры в записных книжках, горячо пожимали руки.

Это была величественная минута. История полна такими минутами. Когда должно произойти нечто великое, общее великодушие охватывает людей. Акционеров о-ва «Гольдман и К°» охватило именно такое чувство. Они были готовы заложить все свои вклады в национальных и международных банках для успеха нового дела.

Потом они столпились в передней, надели шляпы и толпой вышли на улицу.

Но как всегда случается, когда люди находятся в состоянии аффекта, все же эти рыцари наживы, охваченные великодушным вдохновением, на секунду забыли одну весьма незначительную подробность.

Тайна утопина еще была в руках его изобретателя, который, по крайней мере сейчас еще не проявил никаких признаков того, что он тронут коммерческим вдохновением акционерного общества «Гольдман и К°», лтд.

Когда идет война, не следует забывать, что в ней участвуют две стороны. Но это всегда было в психологии тех, кто привык всеми силами ума и воли наживать, — для них успех были только вопросом организованного желания.

Богатые никогда не думали о неудаче.

Глава VIII

МАРИЯ-НОНА

Асен Белинов, углубленный в свои научные опыты и охваченный радостным сознанием того, что полученный им гормон открывает широкие перспективы духовного роста людей, не задумывался серьезно над вопросами фабрикации, распространения и использования изобретения. Дядя из Америки застал его совсем неподготовленным. Как все люди, увлеченные логикой своих идей, получивших первоначальный толчок в их сознании, беспрепятственно идут к идеальной цели, так и он чувствовал, что достаточно получить искомый им гормон и задача будет выполнена.

Сейчас перед ним появились новые вопросы, не имеющие ничего общего с его научными интересами. Ему приходилось оторваться от лабораторной и кабинетной работы и заниматься совершенно чуждыми ему вопросами практической жизни. Он был выбит из колеи. Доклад имел блестящий успех. Поведав миру результаты трехлетних лабораторных опытов, он принял на себя большие обязательства. Утопин — чудо, пробуждающее человеческие дарования, должен быть передан в руки тех, кто уверовал в его волшебные качества. Как? Какими путями?

Правда, случай, или вернее необходимость столкнула его с практической проблемой. Он получил предложение об откупке изобретения. Это на миг переполнило его гордостью. Глубоко в душе он обрадовался, что его труд оценен даже «деловыми» кругами. Но смутное недоверие, внушенное инстинктом творческой натуры и идеалиста, заставило его уклониться. Он почувствовал нечистые руки, его открытие, средства для духовного роста тысяч людей, подвергалось опасности превратиться в предмет спекуляции, служащий для ограбления миллионов доверчивых людей.

Опытами Белинов установил, что утопин пока поглощает значительные средства. При правильной дозировке он бы стоил дорого и был бы доступен только состоятельным людям. А спекуляция искала бы широкий рынок. Не превратится ли препарат только в этикетку, за которой скроется еще одна ложь?

Но было нечто более важное, заставившее Белинова отказаться от всякой мысли о сделке. Утопин, по его мнению, может иметь стимулирующее воздействие без всякого вреда только на здоровые и молодые организмы с сохранившимися эластичными кровеносными сосудами, с нерастраченными нервными силами.

Готового подвергнуться подобным опытам следовало предварительно подвергнуть тщательному исследованию. В конце концов утопин оставался привилегией редких счастливцев с сохранившимися молодыми силами (не случайно молодые сердца так открыто поглощали его мысли из доклада), потребуются лабораторные исследования, добросовестнейший подбор, продолжительное наблюдение. Спекулятивное отношение преследовало бы совсем противоположные задачи, искало бы кратчайший путь — путь к наживе.

Белинов колебался. Наступило самое трудное. Он не подумал хватит ли у него сил как раз на эти вещи, идущие вслед за наукой.

В биографиях великих изобретателей его поразил один факт, который показался ему весьма странным. Изобретатели предлагали свои изобретения с наилучшими намерениями и потом большей частью делались свидетелями использования их с самыми ужасными целями. Он видел науку в плену у слепого и безответственного эгоизма, открытия, служащие злу.

«Этой искрой прометеева огня я не желал бы поджечь новый костер, на котором может сгореть человечество», — размышлял Белинов.

Вместо того, чтобы стимулировать творческий дух, не толкнет ли утопин людей в хаос обманутых надежд, беспочвенных маний, навязчивых идей, ненормальных и бесполезных усилий, которые отдалят их от здоровых интересов жизни и превратят в негодяев?

Иногда Белинов старался объяснить свои колебания утомлением после изнурительного и продолжительного труда.

Что ж, в конце концов, если всякая новая вещь должна иметь два острия! Если человек все еще неразумный ребенок, то он порежет себе руки. Но неужели из страха, что кто-нибудь может порезаться, не следует фабриковать ножи?..

«Мои моральные соображения не являются ли просто слабостью воли, которая распустилась как раз тогда, когда должна действовать? Разве появилось на свет что-нибудь великое, не потребовав жертв, пока не станет положительным достоянием духовно возвысившегося человека?»

Случилось, однако, непредвиденное, которое одним ударом рассекло узел его колебаний.

После возвращения из Вены, Белинов нанял квартиру из двух комнат у большого городского парка — в конце III квартала. Его жена пришла в восторг от вида, открывавшегося из широких окон квартиры.

Гора напротив возвышалась над темной полосой смешанных лесов и рощ. Громадные каштаны на переднем плане бросали зеленые тени на мостовую. Полоса свежей травы тянулась в глубине улицы, желтые цветочки одуванчика горели как звезды. Ряд высоких белых и серых зданий, частных домов и особняков тонул в зелени. Южное солнце лило на них яркий свет.

— Прекрасные гористые места, — обрадовалась как ребенок жена Белинова. Вспомнился Тироль…

Когда-то русоволосым ребенком она попала в Вену. В ее больших глазах запечатлелись отблески синих ручьев с родных гор. Сейчас тут гора была рядом, окутанная золотистой дымкой.

Сейчас же по приезде в столицу, Белинов заметил как зажигаются темно-синие глаза жены. Она улыбнулась и опустила голову ему на плечо.

— Моя вторая родина… Она прекрасна как наша земля. Я хочу погрузиться во все твое… Забыть, что была другой. Мне так хорошо с тобой. Ничего больше не нужно. Ты мне родина, золотой мой…

Белинов взял из банка последние остатки материнских сбережений. Они скромно обставились. Его жена была в своей стихии, — этого им достаточно. Одна комната стала кабинетом, другая светлой спальней с тонкими занавесками в светло-синюю полоску, канапе для мужа, маленьким столиком для курящих, книжным шкафом, креслом, стеклянным шкафчиком для его научных работ. Зеленые листья фикуса простирали тени на небольшой старинный ковер, завещанный матерью Белинова.

Все, что осталось от его отца, пришло в ветхость. Необходимо было ремонтировать. Жена хозяйничала в квартире, как луч света. Белинову было приятно и немного странно, что он семейный, что он в собственной квартире. Подчинялся как послушный ребенок всем капризам жены. Он видел: свивается гнездо. Каждую вещь, к которой прикасалась, она пропитывала очарованием, все вокруг оживало, как свет, который излучали глаза жены.

Алое покрывало из старого венского бархата с золотым шитьем — цветы и тяжелая бахрома — лежало на их постели. Жена вставила несколько небольших цветных репродукций с картин старых мастеров в изящные серебряные рамки.

Вечером, когда он погружался в теплоту разбушевавшейся страсти своей жены, в глазах его таяла улыбка Джоконды, благословляющая их любовь.

Однажды жена пожелала быть крещеной.

— Иногда мне кажется, что с моим именем ты меня чувствуешь чужой. Дай мне ваше, болгарское имя. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня родной; я бы хотела, чтобы золотые поля пшеницы, о которых ты мне говорил, возродили во мне новую душу — твою родную, болгарскую… Называй меня, как у вас называют: Мария или Нона. Люби меня — я хочу стать дочерью твоей земли. Не желаю быть тебе чужой…

Так жена Белинова стала Марией-Ноной. Он сохранил оба имени. Жене он поведал все свои планы. Она знала о его глубокой любви к родной земле, о горячей вере в его молодой и еще суровый народ. Она не старалась сама разбираться в вещах — воспринимала все через него. Глубины его ума и сердца внушали ей уважение и, одновременно, странную ревность. Она стремилась покорить его своей любовью, захватить, когда он душою не был с ней. Она ласками отрывала его от работы, расточала свою нежность. Увлекала его в другие глубины, глубины ее жадной, опьяняющей, покоряющей любви.

Мария-Нона — он смотрел на нее темными глазами, полными мыслей другого порядка. Его научные интересы, планы и мысли отступали перед сиянием глубокого синего неба, которое раскрывалось над ним. Мария-Нона. Казалось, чистое благоухающее небо и солнце опрокидывались на него, он тонул, терялся, окунувшись в какую-то неуловимую силу, чтобы прийти в себя с чувством, что он потерял что-то, остался без содержания.

Не пила ли она соков его души, не поддерживала ли медленного огня, который испепелит его мысль, обратит его в облако, которое неведомые ветры понесут на юг, на север…

Когда жена прижималась к нему — теплая, свежая, обдающая его головокружительным ароматом молодого тела, — он чувствовал себя беспомощным как ребенок. Она целовала его глаза, ласкала, впивала нежные пальцы в плечо, и глаза у нее расширялись и в них появляюсь далекая, загадочная улыбка…

Не была ли это улыбка Моны Лизы — неясная, загадочная, которая может быть все постигает и все знает?

И когда глаза у нее закрывались и щеки розовели, он смотрел на нее в немом восхищении: как она хороша, — думал он, — в ее ресницах дрожит роса как в синих цветочках василька…

Она возвращала его к действительности и, обвивая горячими руками, гасила его мысль в страстной ласке губ…

В такие минуты Белинов сознавал, что любовь жены берет верх над его волей и мыслями… Когда он открывал глаза и заглядывал в ее глаза, в них теплился лазурный свет, прозрачный как в душе ребенка, только губы улыбались… Теплая волна заливала его сердце, а ее глаза снова темнели — как будто все звезды в них гаснут, тонут тени как в море перед бурей… Ее белая рука — как чайка…

Опьянение любви привязало его к светлому гнезду — собственной квартире. Утром солнце выводило причудливые золотистые арабески по стенам и на широкой кровати. А жена уже готовила завтрак в сверкающей белизной кухне…

Белинов с удовольствием выпивал стакан горячего молока. Сидящая напротив Мария-Нона смотрела на него синими, детскими глазами, словно ночной дождь вымыл все следы страсти — чистая влага тонула в мягкой тени ее ресниц. Когда он уходил, в дверях, с теплой улыбкой, она подставляла ему свои губы.

С какой-то странной детской печалью Белинов надевал шляпу и спускался с лестницы. Он шел по улице, залитой солнцем, мыслями оставаясь с Марией-Ноной.

«Мария-Нона, — думал он, — ради тебя ли, ради других, но я должен победить, чтобы заслужить тебя».

Глава IX

В ГОРОДЕ

Тяжелый и продолжительный гудок пронесся над городом и растаял в ранней утренней тишине.

Радионов с трудом открыл глаза. Посмотрел в окно. Небо было чистое, с предрассветным светом, трепетавшим в отворе окна, пробивавшимся через шторы и бросавшим бледные отражения на пол и предметы.

Город, еще металлически серый, был залит прозрачным серебром раннего утра. Мостовая выступала, тронутая светом. Здания еще видели сны, по ним стекал предутренний лак, деревья бесшумно покачивали тяжелыми зеленеющими ветвями.

На севере, вдоль далекой цепи гор, тонувших в голубовато-молочном тумане, неслась, торопящаяся на запад, полоса дыма. Проносились поезда. Гудок раздавался с вокзала. Улицы были пусты.

Радионов понял, что ему больше не удастся заснуть. Та мысль, которая опять привела его в столицу, пробудилась в нем, заполнила его как сосуд крепким напитком, вскипевшим по краям искрящейся пеной, готовым перелиться.

«Вот какие заботы мне создали эти вещи», — подумал он.

Он чувствовал, что мир, в котором спокойно созревала его мысль, холодная как меч, кончился.

«Я начинаю самого себя не понимать. Что меня толкнуло снова в этот город, к людям?»

Он чувствовал себя как воин на чужой земле — не знаешь, с какой стороны тебя подкарауливает враг…

Он отдернул шторы на окне и снова бросил жадный взгляд на улицу. Ему показалось, что он впервые видит улицу большого города. Огромные, золотисто-коричневые, мутно-серебристые, слегка закопченные здания — в грязной охре; сейчас по ним сбегало бледное утреннее солнце. Улица была выдолблена как русло реки, вытянута в глубине, по ней протянулись рельсы.

Радионов почувствовал необходимость сойти вниз, пойти по мостовой, вдоль рельс, в тени домов, которые открывали стеклянные глаза, налитые светом.

«Человек скиталец по природе, — подумал он. — Заключенный в городе, в котором он должен завоевывать свой хлеб, потеряв просторы — бескрайние шири и бескрайнюю ленту серых дорог, которые, никто не знает, куда ведут, он создал лабиринт из улиц, город, рассеченный вдоль, поперек, как огромная детская игрушка, чтобы иметь возможность скитаться, передвигаться: идти в одном направлении — на север, в другом — на юг».

Насколько больше казался ему горный человек, ставший против восхода солнца со стрекалом в руках, как воин древнейших времен. Земля дымит обнаженная, теплая, коричневая перед его сильной стопой. Глаза человека с гор блуждают вдали там, где струи синего молока неба и холмов тонут в оранжевом золоте.

А тут, на мостовой, на улице — игрушка, каким маленьким выглядит городской человек. Словно кто-то открыл коробку, полную насекомых и они расползлись во все стороны — вдоль, поперек.

Здания отбрасывают мутную тень, в которой движется человек города. Его глаза устремлены на мостовую, спина согнута, солнце падает на его редкие волосы, как на увядший сад.

«Зачем я приехал?..»

Радионов оторвался от окна. Осмотрелся в белом номере гостиницы. Комната без индивидуальности и все же здесь очень удобно. Постель — чистая, мягкая. Ночной столик. Гардероб в стене. На полу линолеум. Рядом блестящий фарфоровый умывальник с горячей и холодной водой, ванная комната с ванной и душем, выложенная большими фаянсовыми плитками, с разноцветной мозаикой, бездонным зеркалом, в котором тонет мутное серебро дня.

Он быстро разделся. Холодный душ заключил его в бесконечно мягкие объятия. Под сильным душем он заохал от удовольствия как ребенок. Вода прозрачными струями стекала с его груди, плеч, живота, бедер, гладила его быстрыми освежающими ласками.

«И все же я спрятался как крыса в этой фаянсовой коробке для освежения и чистоты».

Ему вспомнились небольшие водопады, которые пенились среди зелени гор. Все небо над ним и он голый под солнцем. Вода бурлит и скачет по уступам скал, мокрые ветви деревьев склоняются, по ним сверкают тысячи брызг. Травы покачиваются, посеребренные чистой росой. Он один среди природы, освеженный солнцем, водою, свободой, напоенный влажным светом.

«Я как будто одичал, — подумал он. — Такой незначительной мне кажется тут городская жизнь. Моя свобода вставлена в рамки из глянцевитых стен из фаянса, из штукатурки, украшенной бледными или золотыми жилками… Без неба и без простора, жизнь тут мне кажется парафиновой тюрьмой. Зачем я приехал в город?..

Что-то странное происходит со мной. Ты что-то задумал, Радионов. К добру ли? Или это может быть новый заряд! Орел не спускается с неба, не ищет гнездо среди камней и скал, охваченный инстинктом, побеждающим стремление к свободе…»

Радионов тряхнул головой. Вышел из под душа. Быстро вытерся полотенцем. Оделся. Через несколько минут он спускался по широкой лестнице к выходу из здания.

Улица уже кишела утренней жизнью. Город гудел многоголосым шумом, звучавшим в каменном лабиринте зданий как странная музыка.

Радионов почувствовал, что его охватывают новые ощущения. Ему показалось, что он частица, пришедшей в движение по всем направлениям жизни. Люди сейчас выглядели иначе: каждый со своей судьбой, своими страданиями, заботами и радостями. Он вышел на мостовую. Улица простиралась перед его глазами, залитая помутившимся дневным светом.

С хриплым ревом вперед и назад пролетали машины с причудливо закругленными очертаниями, яркой окраски: серые, зеленые, синие, черные, блестящие.

Трамвайные ящики со старческим постоянством наводили блеск на вытянувшиеся вдали трамвайные рельсы, синие огоньки пробегали по тонким проволокам. Деревья, отяжелевшие от зелени, были неподвижными свидетелями суеты по улицам зажившего всеми тревогами дня города.

Весь этот день был какой-то особенный для него.

Радионов двигался, растворившись в улице, охваченный ею. Ему улыбались женские глаза, с ресницами, отяжелевшими от краски, с кроваво-красными губами, с волосами, падавшими на плечи фальшивыми кудрями. Навязчиво бросались в глаза, согретые тонким шелком, танцующие ноги барышень, подражавших танцам всех времен странными вывертами высоких каблуков. Закопченные люди, плохо одетые коварным режиссером, с опухшими лицами и глазами без капли солнца… Дети, преждевременно состарившиеся, почерневшие как колониальные недоноски, и среди них полосы солнца, которое нарезает улицу на золотисто коричневые куски.

Свет врывался в окна, выливал свое золото в ста тысячах загадочных комнат, в которых каждую минуту сплетались малые и большие клубки человеческих столкновений, историй, драм, трагикомедий.

За стенами рождались и умирали люди. Поднимались вверх мозолистые кулаки. Лютая злоба кипела, сладострастные конвульсии любви и порочных снов…

Мимо протекала уличная жизнь, как равнодушная река.

Радионов шагал вперед, его толкали засмотревшиеся на блестящие витрины дамы, девицы, прислуга.

Витрина — иконостас современного города!..

Тут впиваются жадные глаза в мишуру всего, что нужно и не нужно горожанину. Товарная жизнь, голодная на вещи жизнь: торговля и промышленность битком набили универсальные магазины на сто веков приманками. Тысячи впиваются глазами — покупает один…

Радионову захотелось поскорее выйти из города. В парки с деревьями со всех лесов и с цветами нашей и иностранной флоры.

Этот мир знаком ему.

Под зеленой и густой тенью больших садов он снял шляпу. Ветви каштанов опускались до холеных трав искусственных лужаек с кроваво-красными и белыми тюльпанами — редкими цветами, покачивавшимися от ветра и орошавшими свежую зелень красным и белым огнем своих сердец…

Он присел. Скамейки были свободны. На юге небо сияло, очистившись от дыма, синее и бездонное, — то самое небо, которое простирается над горами и полями. Солнце тонуло в зелени широколистных деревьев и золотыми мечами разрезало тени на аллеях.

И как всегда случается, когда человек почувствует таинственным звериным инстинктом присутствие другого за его спиной, Радионов невольно обернулся назад и посмотрел в южный угол парка.

По белым ступенькам большой аллеи спускалась молодая женщина походкой, не присущей женщинам города.

Радионов почему-то вспомнил о «Благовесте» Росетти — картине, виденной в цветной репродукции в ученические годы.

У дамы были темно-русые волосы. Она шла, держа летнюю шляпу в руке. Радионов заметил под ее золотистым платьем в оранжевых цветах прекрасную талию женщины и красивые ноги с мягкими незаконченными изгибами линий.

Дама на миг остановила на нем большие синие глаза. Что-то странное таилось в этом взгляде.

«Такие глаза бывают только у женщин, которые влюблены», — неожиданно подумал Радионов. И вдруг он почувствовал странную зависть к предмету этой любви — человеку ему неизвестному и чужому…

«Когда женщина хороша, нет ничего большего на свете», — снова подумал Радионов.

Дама удалялась по аллее.

Вдруг, совсем неожиданно, она остановилась, обернулась и улыбнулась. Радионов вздрогнул. Но продолжал неподвижно сидеть на скамейке. В сущности это мог быть только луч солнца, который потонул в ее глазах…

Когда она исчезла за деревьями, он встал и пошел.

Радионов остановился, задумавшись, среди улицы, возле стены из огромных белых зданий исчезла и ее тень — и жизнь как будто бы прекратилась.

Радионов остановился, задумавшись, среди улицы.

День уже озарял город всей властью света. На мостовой подскакивали золотистые искры, в тени деревьев капала солнечная пена, расползавшаяся широкими пятнами и обнаруживавшая мелкозернистую структуру чистого настила боковых аллей.

Радионов понял, что мимо него прошла одна из тех женщин, которые словно посылались самим источником света. В воздухе остался загадочный след не то от ласки, не то от песни, подобный тихому шуму его лесов в горах. Этот след охватывал все вокруг — деревья, здания, памятники, бьющие городские фонтаны, далекие ломаные линии городского горизонта, небо, пространство…

Радионов зашагал. Ему показалось, что город замолчал, словно осторожно держал в белых пригоршнях из камня, едва удерживая, золотистую жидкость…

Женщина прошла через город как благовест — перед ее лаской опустились на колени огромные белые здания и каштаны еще размахивали повеселевшими крупнолистными ветвями и стряхивали на бруски мостовой лишние пятна света.

Радионов снова остановился посередине улицы. Медленно снял шляпу, прямой и молчаливый.

— Если есть смысл городу существовать, — сдержанно промолвил он, — то только потому, что ты здесь… Ведь ты душа всего, что выдумал мужчина, чтобы искупить детскими игрушками своего ума ужасную власть, исходящую от тебя… Без твоего стремления к игрушкам — мы бы жили в пещерах, в соперничестве с пещерными медведями… Для женщины создал мужчина город и цивилизацию. И все же, — на его загорелом лице появилось выражение непоколебимой энергии, — я приехал сюда совсем для другого!..

И резким движением он нахлобучил шляпу на голову…

Через минуту молодой человек свернул на прямую улицу, которая медленно поднималась вдоль темных садов в глубине третьего квартала столицы, в котором жили ученые и профессора.

У города была своя особенность, — Радионов это знал, — каждая часть города была отделена согласно общественному положению и профессии жителей города.

«Только женщина проникла повсюду, — снова подумал Радионов, — как свет, или, может быть, как микробы… Именно как микробы… — радостно улыбнулся последней мысли Радионов, уходя в тень высоких поперечных улиц. — У меня другая задача в городе», — докончил он свою мысль.

«И все же даже тогда, когда ты прекрасна, — сказал он вдруг неизвестно по чьему адресу, — ты только скверное животное, одетое во все цвета радуги. Пока твоя чаша не дойдет до меня».

Но как в любой угрозе скрывается некоторая слабость воли, так и в решительную мысль Радионова проникла тонкая нить неуверенности. В сущности он не знал, что могло приключиться с ним в городе, не знал за чем так неожиданно спустился с гор в каменную пазуху столицы.

— София, София, — вполголоса пробормотал он, думая о женщине, — только мудрость ли означает твое имя, не была ли в сущности это твоя душа, которая витает как благовест или как угроза?

С предчувствием, пока еще смутным, в сердце, он решительно зашагал к большому белому зданию в глубине улицы, которое молчаливо смотрело глазами, ослепленными светом.

Напротив, за зеленными куполами храма-памятника «Александра Невского», возвышалось бездонное весеннее небо с той же неистощимой красотой, с какой озаряло близкие и далекие вершины любимых им гор.

Глава X

РАДИОНОВ И БЕЛИНОВ

Радионов постоял, прежде чем позвонить у квартиры Белинова: как объяснить свой приход?

«Я должен как можно скорее выйти из этого тумана», — настойчиво думал он, нажимая кнопку звонка.

Радионов вполне верил в свои силы, он не запутался в условностях. Он понимал, что есть вещи, которые обязывают своей простотой и ясной правдой. Благодаря визиту к Белинову могла создаться прочная и полезная связь. Есть люди, которые понимают друг друга с первого взгляда глубоко и непосредственно, без вмешательства принятого церемониала.

И все же когда он проходил через светлую переднюю, сопровождаемый служанкой, Радионов вдруг почувствовал смущение. Он ощутил, благодаря сильно развитому чувству предвидения необыкновенных, волнующих явлений, к которым привык в горах, присутствие еще кого-то. Он понял, что Белинов не один. С быстротой, присущей только сильным людям, Радионов подготовился к любой неожиданности.

Его охватила светлая и мягкая атмосфера, которую как будто излучала обстановка, в которую он попал. Эта атмосфера проникала в каждый предмет, в каждую вещь, как тонкие духи, как невидимое озарение…

Молодой человек почувствовал светлое доверие ко всему, что его окружало. Неужели это квартира ученого? Обстановка излучала необъяснимую поэзию, которая предрасполагала и обезоруживала.

Прежде чем дать себе отчет в завладевшем им очаровании, Радионов услышал легкие шаги и устремил выжидательный взгляд на белую дверь.

Дверь открылась и в просвете появилась улыбающаяся женщина. Ее появление заставило Радионова подтянуться. Женщина стояла в нерешительности. По ее лицу пробежала тень, словно белый голубь прорезал чистую синеву неба.

Иногда в скрестившихся взглядах мужчины и женщины имеется что-то роковое. Внезапно зачарованные может быть чем-то неизмеримо властным, души отдаются неумолимому чувству обреченности. Этот миг прошел. Женщина улыбнулась приветливой улыбкой, которая озарила все ее лицо. Она просто и любезно протянула руку посетителю:

— Белинова… Асен через минуту выйдет. — И она пригласила его сесть и сама села влево от него. — Я вас знаю, — улыбнулась с едва уловимым кокетством жена Белинова, — вы превосходно пели. Ведь вы господин Радионов?

Изумленный в первый момент, — он узнал женщину из сада, — Радионов увлекся странной мелодичностью голоса женщины. Чуждый акцент и певучий выговор, мягко роняемые болгарские слова, которые звучали как новые в прекрасных устах иностранки, наполнили его очарованием. Он услышал свое имя и пришел в себя.

— Да, — проговорил глубоким и сдержанным голосом молодой человек. — У меня было непреодолимое желание посетить господина Белинова. Но ведь я появляюсь с гор, — внезапно улыбнулся он с мягкой иронией, почувствовал свою силу, — и врываюсь как дикарь… Я даже не подумал о том, что у господина Белинова может быть семья.

— О, — непринужденно улыбнулась молодая женщина, взглянув с любопытством на красивого лесничего, — в этом нет ничего плохого. Асен будет очень рад. Он часто говорит о вас. Хотел вас искать… И я тоже жила в горах, в Тироле, а разве горы делают людей дикарями?.. Я видела вас сегодня в саду… — продолжала улыбаться жена Белинова. Радионов неожиданно покраснел. — Вы, может быть, скучали по горам, я видела, что вы смотрите на них.

Женщина говорила легко и просто, как будто все ее существо было соткано из мелодичных, певучих, странно выговариваемых болгарских слов. Чем-то близким, сердечным, простым — почти детским веяло от молодой женщины и все же было что-то неуловимое, прикрытая глубина, внезапная серьезность, которая воздействовала как неожиданные электрические токи, тепло, проникавшее в неведомые закоулки души.

Радионов напрягал волю, чтобы отделаться от завораживающей силы очарования. В темных глазах его загорались огоньки неумолимой иронии. Ему хотелось поиздеваться, хотя бы и над самим собой… Но он понимал, что тут, перед этой молодой женщиной, это было бы невоспитанно…

Он желал несколькими грубыми фразами рассеять очарование, исходившее от женщины. Он испытывал к ней необъяснимое уважение, видел в ней что-то родное, что-то очень ему нравившееся, как чистая горная вода, как освежительный запах сосновых лесов, как весенняя синева — детски ясное и все же неуловимое…

«Как будто она только росу пила. Какие недостатки я могу у нее найти? — думал Радионов.

Инстинктом человека с гор он понимал, что натолкнулся на нечто родственное, но недоступное, рожденное высоко среди чистых отрогов гор.

«Только с таким светом можно жить и работать, как живет и работает Асен Белинов», — продолжал думать он.

Женщина наблюдала за ним, словно читала его мысли.

Впервые Радионов почувствовал, что ему недостает самого существенного. Быть одному — с этого начиналась его житейская мудрость. Теперь он понимал, еще смутно: уже кончено, открывается нечто новое, которое по-настоящему сроднит его с жизнью…

«Неужели на этом медленном огне будет поджариваться его сердце…» — шептал ему внутренний голос.

Вдруг ему вспомнились теплые глаза того ребенка, который когда-то опасно нарушил его спокойствие. Искупит он теперь свою тогдашнюю жестокость?

«Любить недоступную», — внутренне усмехнулся он и перед его глазами засверкали васильковые снежные вершины, далекие как в сказке…

— А вот и Асен, — с ноткой радости в голосе сказала женщина. Ее слова вернули к действительности молодого человека, углубившегося в опасную романтику.

Белинов как будто был подготовлен к этой встрече. Видимо обрадованный, он протянул руку Радионову.

— Вы все же не очень откладывали, — дружески заговорил Белинов. — Временами мне казалось, что эта история вам неприятна.

Радионов слегка нахмурил брови. В сущности он совсем не думал об этом. Неприятна? Все зависит от того, какие будут последствия. В известном отношении это можно рассматривать, с личной точки зрения, разумеется, как не особенно приятное дело. Правда, необыкновенный случай, интересный для науки, может быть…

— А мне кажется, что я чувствовал бы себя лучше в соприкосновении с более простыми и ясными вещами.

Белинов внимательно выслушал молодого человека. Он вдруг улыбнулся жене. Она весело ответила улыбкой и грациозно протянула ему белую руку.

— Я вас оставлю наедине, — она дружески взглянула на Радионова. — Считайте нас вашими лучшими друзьями, — сказала она серьезно, загадочно взглянув в темные глаза Радионова. Не то от удивления, не то от удовольствия, он поблагодарил ее.

Они с Белиновым прошли в его рабочую комнату. Радионов решил высказаться коротко.

— Ваше изобретение внесло гораздо больше смятения в мои мысли, чем я ожидал, — заговорил он твердым голосом, смотря себе под ноги. — Я хотел бы каким-нибудь способом освободиться от этих вещей. Я уже не знаю возможно ли это или нет?

Я думаю, что ничто не остается посреди дороги. Я не позволю себе роскоши теряться среди неясных и смутных ощущений. Чему быть того не миновать. Я не боюсь сюрпризов — но не хотел бы, не чувствовал бы себя удобно, если придется служить сомнительным чувствам, вообще чувствам.

Должен вам сказать, что у меня имеются кое-какие мысли, которые я хочу привести в порядок, успокоившись и в ясном уме. Сейчас я немного угнетен. Я чувствую, что, без посторонней помощи, мне самому не удастся освободиться от этой чувственной ржавчины.

Я хочу, прежде всего, установить совсем простую вещь — поэтому-то я и пришел к вам. Артистическая жизнь смущает меня. Я люблю иметь дело с более здоровыми и прочными элементами. Я строитель — меня интересуют работа и судьба народа, который меня окружает. Моя личная жизнь важна для меня постольку, поскольку она связана с работой и людьми, которые работают… Чувства, миражи, поэзия личных переживаний, — с легкой иронией он сделал ударение на последней фразе, — могли бы меня отвлечь от непосредственных забот. Я бы хотел придерживаться того, что считаю наиболее ценным в себе — воли и незатейливой мудрости деловой жизни. Я люблю духовные вещи, но только, так, со стороны — а предпочитаю суровую, почти жестокую природу.

После этой истории с утопином, что-то происходит со мной. Не знаю, это действие утопина, или самовнушение… Мне приходят в голову совсем новые, непривычные мысли, как будто не мои, как будто два человека беседуют во мне, спорят… Ловлю себя на болтливости — говорю. Что говорю? Мне даже не всегда ясно, откуда у меня такие мысли, как формируются в фразы — как в книге… И сейчас — опять то же… Вот по этому вопросу я и хочу поговорить с вами.

Я ценю ваше чудесное открытие. Даровитые артисты — люди духовной жизни — я бы гордился тем, что являюсь сыном народа, который создает великих людей… Лично мой ум самый обыкновенный — будничный. Так снизу я бы поклонился тем высотам, которых достигнут отдельные индивидуумы из нашего народа. Свою же задачу я вижу в более простых вещах… Как вы думаете, — мрачно спросил Радионов, — не осталось ли у меня в крови какого-нибудь следа от утопина? Не нахожусь ли я уже под действием заразы?..

Простите, что я в такой форме высказываю свои мысли, — добавил мягко Радионов. — Одним словом, не думаете ли вы, что я могу перестать быть хозяином самому себе благодаря вашему изобретению?..

Белинов с исключительной серьезностью выслушал молодого лесничего, ни разу его не прервав. Он немного помолчал, потирая рукой лоб и глаза. Синие жилки вздулись у него на висках. Видимо в мозгу молодого ученого происходила напряженная работа. Через минуту он медленно поднял голову. С теплой симпатией он в упор посмотрел на молодого человека. Опустив руку на плечо лесничего, Белинов усмехнулся и заговорил:

— Вы мужественный человек, господин Радионов, и я вам скажу, что думаю о вашем случае. В вас происходят перемены. Происходят они под действием утопина или по каким-то внутренним законам — не могу сказать.

Мое открытие, по проведенным до сих пор наблюдениям, получает полную эффективность только после продолжительного впрыскивания в кровеносные сосуды человека. В вашем случае доза была минимальной. Но ваша исповедь весьма ценна для меня. Не исключается, что и самая незначительная доза утопина оказывает хотя и медленное, но непреодолимое воздействие. А может быть имеются и другие феномены, находящиеся еще вне наших научных знаний: ваше смущение характерно — оно свидетельствует о начале глубоких перемен в вашей духовной жизни.

Какое значение имеет извне или внутри получается толчок… Может быть какая-нибудь железа, которая до сих пор дремала, начинает действовать в вашем организме. Наступает мутация — вы растете, жизнь вашего организма, а вместе с ним и сознание сталкиваются с новыми задачами. Для вас все еще смутно, начало всегда мучительно. При медленной эволюции оно смутно и субъективно ощущается как тревожное состояние перед неизвестностью.

Не знаю есть ли моя доля в этой перемене, но я бесконечно рад. Это смущение пройдет, и вы будете озарены величайшей радостью: радостью творчества нового. Вы созреете, вероятно, среди той же самой жизни для совсем других дел. У вас медленно появится молодая энергия творить и претворять. Когда вы начнете строить по новому плану, по которому переустраивается ваша внутренняя жизнь, вы переживете величайшую радость — выходца из недр народа, который вас вскормил, предопределенного указать ему новые светочи, новые пути.

Радионов напряженно слушал объяснения Белинова. Он почувствовал, что у него в душе растет протест. Перемена… Новое… Разве нынешняя жизнь, такая какая она есть, не полна прекрасного? Какая нужда в перемене?

Вот сейчас он думает о горах. Он знает — утром, когда распахнет окно, напротив ему улыбаются синие вершины — те самые, которые он знает со вчерашнего, с прошлых дней, прошлых недель, прошлого месяца, прошлого года. Луна, звезды, горы — тысячелетия — не те же ли самые? И не тут ли, в этом постоянстве, их величие? Перемена — в этом есть что-то ужасное. Ему показалось, что она выдумана городом, в котором все постоянно разрушается и сносится.

Не действует ли закон смерти в перемене как закон разрушения?.. Овладеть тем, что величественно в своем постоянстве — вот большая задача…

И все же разве все медленно не меняется, неуловимо медленно для человеческого глаза? Тут было море. Сейчас ровное поле, в котором колышутся хлеба и поблескивают рельсовые пути… Вот в древности человек жил в пещерах, носил кровавые шкуры, грязный, с темной душой, которая трепетала только перед зеницами хищных зверей, перед стихиями земли, перед холодом и голодом.

Сейчас человек летит над облаками, его ум работает с невероятной силой вечно совершенствующегося механизма — и… разрушает и меняет. Что было бы, если бы наши смуглые горцы, живущие сейчас под тяжестью черного труда, или хотя бы их дети полетели свободные от постоянной заботы о хлебе? Быть только чистыми людьми с чистыми сердцами, детьми, которые цветут как горные цветы?

Асен Белинов улыбнулся:

— Вы живете очень одиноко, господин Радионов. Ваша воля закалилась на лоне природы, в суровой жизни народа с гор… Но у вас там нет всего того, что вам необходимо. Как бы вы не были связаны с простыми людьми, вы одиноки с вашими мыслями, весьма различными от мыслей и забот тех, с кем вы встречаетесь и дружите в горах. Мне кажется, что вы пренебрегли одним весьма существенным обстоятельством. Человек творит только общими усилиями. То, что отдельному человеку кажется огромным, недостижимым, общими усилиями преодолевается почти всегда. Спуститесь с гор. Подойдите ближе — и вы поймете гигантское в общих усилиях.

Ваш индивидуализм держит вас в стороне от действительной жизни, как бы это не казалось, на первый взгляд, невероятно именно вам. Вам недостает естественной культурной среды — вашей среды… А сейчас ваш индивидуализм, может быть, переживает крушение — отсюда ваш бунт и ваша растерянность. Побольше, почаще будьте среди людей, с людьми — не пренебрегайте культурной жизнью! Я подозреваю в вас огромные духовные силы, самобытный ум. Дайте культурную пищу вашему уму. Может быть, это звучит как совет — пожалуйста простите… Уже если на то пошло, вам надо жениться.

Радионов вскочил как ужаленный.

— Мне жениться!

— Да. Ваш кризис является кризисом, если можно так выразиться, предсемейной, предобщественной жизни. Остерегайтесь, чтобы вам не стать общественно бессильным. Для здорового и молодого человека это равносильно летаргии… Не знаю, вас не раздражает мой немного наставнический тон, — дружелюбно улыбнулся Белинов. — Но я почти понимаю вас, вы вторично переживаете возмужалость — простите за выражение — из этого кризиса вы выйдете более социальным и зрелым для творческой работы. Вы можете принять на себя большие задачи… Мне нравится в вас мужество, здоровый и гордый вид — словно скала, отделившаяся от горы. Вы все перенесете. Я почти завидую вам. Если бы я был как вы, может быть, моя задача была бы легче, — в глазах Белинова внезапно промелькнула тень.

Радионов почувствовал дружеское сочувствие к молодому ученому. Он угадал в нем скрытую муку.

— Я не могу быть вам чем-нибудь полезен? — неожиданно вырвалось у него.

— Да, да — может быть. Я не знаю хватит ли у меня мужества выдержать до конца. Мне нужны искренние приверженцы… И может быть более сильные, более деловые, более современные молодые люди. В моей работе я наталкиваюсь на задачи, разрешение которых не в моем вкусе… Но сейчас мы не будем об этом говорить, — опять внезапно улыбнулся Белинов, словно сожалея о проявленной слабости.

Радионов был польщен проявленным к нему доверием. Он почувствовал непоколебимую готовность всеми силами помочь, хотя решительно не понимал чем.

Вдруг он вспомнил о Ноне, жене Белинова. Странное чувство охватило его. Он встал во весь свой рост, улыбнулся со странным блеском в глазах и твердо сказал:

— Все принимаю. Все перенесу. Вижу, что я должен перемениться, как змея сменить кожу. Только об одном, — промолвил он хриплым голосом, слегка переменившись в лице и иронически усмехаясь, — не будем говорить: о женитьбе. Это действительно преждевременно.

— Ого, — расхохотался Асен Белинов, — вот вы и попались, — но я не буду пытаться вырвать у вас признания по такому интимному вопросу. Уважаю вашу тайну.

Радионов видимо разозлился:

— Нельзя избежать разговора об этом! — неожиданно для самого себя, выпалил он и сейчас же смутился внезапности своего заявления.

И Радионов, поддаваясь желанию избежать дальнейших объяснений, протянул руку и отправился к выходу. Белинов проводил его до площадки лестницы.

— Радионов, — проговорил он тихо, положив руку на плечо молодому человеку, — ты мне нужен, позволь мне говорить тебе «ты», приходи всегда, когда будешь приезжать в столицу.

Радионов как-то особенно взглянул на Белинова и тень пробежала по его лицу. Но он сейчас же поднял голову, пристально взглянул на молодого ученого, снова крепко, сердечно пожал его руку и сказал с глубоким чувством, словно произнеся присягу:

— Буду приходить. Авось наш сговор послужит к добру для обоих нас.

— Чудесный парень, — тихо и задумчиво промолвил Асен Белинов, медленно закрывая дверь своей квартиры за лесничим.

«Я чувствую, что для меня наступает самое тяжелое испытание, — напряженно думал Радионов, спускаясь по лестнице от Белинова. — Нужно взять себя в железные руки. Назревают события, которые потребуют от меня полного самообладания. Я не позволю малейшей тени упасть на этих чистых людей, которых полюбил чертовски мучительной любовью».

— Я должен тебя сохранить, — пробормотал он вполголоса, — я должен тебя запечатлеть в моем сердце, как святую тайну… Забыть тебя — не в моих силах… Обладать тобой — мне не суждено… Вот почему жизнь кует меня из железа и камня — уготовила мне тяжкую участь…

«А я останусь диким и среди людей», — иронически усмехнулся Радионов. И несознательно, сжав пальцы в кулак и стиснув челюсти, он быстро вскочил на подножку проходившего трамвая.

Глава XI

ВСТРЕЧИ ИВАРА ГОЛЬДМАНА

Ивар Гольдман любил отдыхать после напряженной работы в небольшом кабинете, предназначенном для секретных визитов. Этот кабинет был расположен на задах главной конторы в большой промышленной палате, представлявшей собой целый город. Отдельная подъемная машина в левом крыле палаты поднимала в контору «Гольдман и К°», лтд. Подъемник бесшумно останавливался, только красный глазок показывал этаж. Лакей в ливрее с галунами, тщательно выбритый и сизый как цирковой артист, с холодным, равнодушным лицом, открывал дверь.

Нужно было пройти через широкий вестибюль, покрытый дубовым паркетом, со стенами и колоннами, облицованными мрамором с розовыми жилками, со скрытым освещением, проливавшим молочный свет на стены и лепные потолки. Несколько кожаных диванов, кресел, курительных столиков и кадок с декоративными растениями, несколько ковров ярких цветов, ниши с мраморными бюстами — очевидно главных акционеров — и большой мраморный циферблат с позолоченными стрелками стенных часов над большим порталом, который вел в лабиринт контор, составляли комфортабельную обстановку помещения. Боковая дверь направо вела в узкий коридор со стенами опалового цвета и скрытым лучистым освещением с четырех углов потолка. В глубине коридора тяжелые двери из темного дуба вели в кабинет важного акционера.

Ивар Гольдман отдыхал! Он совсем исчез, свернувшись как маленькая обезьянка на огромном диване, обитом черной кожей.

Стены кабинета были покрыты старинными гобеленами с вытканными на них экзотическими птицами, цветами и плодами. Единственное окно было завешено тяжелыми шторами. На полу лежал толстый персидский ковер. Массивные двери были также обиты толстой черной кожей. С расписного потолка, на котором были изображены двенадцать знаков зодиака, спускалась огромная хрустальная люстра.

В правом углу кабинета стоял большой письменный стол красного дерева. Небольшая картотека со стеклянной витринкой составляла одно целое со столом. За ним — вделанный в стену книжный шкаф с книгами в роскошных переплетах. В левом углу имелась копия в естественную величину прекрасной «Родосской Венеры», из пупка которой вытекала струя воды, стекавшей по молочно мраморным бедрам статуи в громадную раковину из мрамора.

Маленькая бронзовая ящерица, ползущая по раковине, смотрела, открыв пасть, на колено прекрасной Венеры.

Большой акционер дремал. Его коротко остриженная, совсем седая голова резко выделялась на фоне темной кожи дивана.

Но вот Ивар Гольдман пошевелился, открыл глаза, потянулся, встал и, подойдя к письменному столу, нажал белую кнопку. В ту же секунду гобелен с золотым фазаном посередине открылся как секретная дверь. Лакей в ливрее почтительно вытянулся, словно выскочивший из под пола дух раболепия.

— Д-р Младен Синилов, молодой хирург из номера 3.0.33 — племянник жены, — сквозь зубы заговорил Гольдман, — через полчаса будет тут. Дай мне коробку с сигарами, бенедиктин и препарат венерородия. Доктора проведи через номер 8.

Лакей открыл небольшой бар рядом с письменным столом. Поставив на подвижной столик хрустальный сервиз для ликера, коробку с сигарами и все необходимое для курения, он подкатил его к дивану. Затем, не ожидая дальнейших указаний, отступил назад и исчез за секретной дверью.

— Молодой хирург, — усмехнулся, слегка икнув, Ивар Гольдман, — завидую ему, он сделает блестящую карьеру, если не запутается в какую-нибудь женскую историю…

Гольдман прищурился и протянул руку к сафьяновой коробке с тисненым золотым вензелем. Он открыл коробку. На белой атласной подкладке лежали продолговатые конфеты, увитые в серебристый станиоль. Гольдман развернул и жадно отправил в рот большую ярко-рубиновую конфету, начиненную фруктовым соком и даже причмокнул от удовольствия.

— Это проклятое истощение нервов, — раздраженно пробормотал он. — И я начинаю подхлестывать мои мозги подслащенными пилюлями — моим секретным эликсиром тоникумом. Ты начинаешь верить в тобой же выдуманный обман. Это ты, старый черт, Ивар… Может быть эта крокодилова голова права. Старею. Но я должен выдержать, сохраниться — как дуб, дожить до ста…

Ивар Гольдман, развалившись в кресле, уставился в светлый бюст женщины. В его глазах загорелся холодный огонек:

— Дожить до ста лет… Какие адские резервы, океан золота можно стяжать за сто лет. Тридцать лет до ста — ха, я сейчас в самом расцвете обезьяньей молодости. Я знаю цену всему и… еще могу — хотя и по слогам… маленькими глотками — огня… Тьфу, дьявольские рога! Никуда мы не годимся, а нам еще больше хочется сосать молочную грудь жизни.

И он протянул белую сморщенную руку с надувшимися синими жилами, с бесцветными слегка деформированными ногтями. Взглянув на ладонь, сухую, изборожденную тысячей линий, как смятый старинный пергамент.

— Фантазин, — бородатая глупость… Ут… га, как там его! Ут… утопин. Ужасно ловко выдумано, старая башка! Теперь ты, наконец, понял! Открылись зажмуренные глаза… Черти рогатые…

Ивар Гольдман вдруг порывисто вскочил и сделал несколько шагов к белой мраморной женщине.

— Путешествует огонь по моим жилам, эх ты, Венера из Родоса… Черт мог бы подумать, что я собрал кровь из белого мраморного тела в ампулы, пилюли, конфеты… Это не пустяки — смешать сок южных лоз с кристальным горным медом и тонким ароматом апельсинов с Крита и в этом… мой секрет… — берешь в рот конфету и ты годен работать.

Неожиданно маленький человечек пустился в пляс по полосе паркета, не покрытого ковром, напевая фальшивым фальцетом модную песенку.

— Утопин «Гольдман и К°»: аллитерато, стаккато, легато — похоже на то, что будто я его родил!

Он остановился, с трудом переводя дух, и опустился в кресло.

— Я построю огромные заводы: лаборатории, машины, печи, трубы, провода, прессы, дистилляторы.

Он снова вскочил с места и заорал:

— Громы и молнии, электрический пар, каша из звезд, дьявольская плесень, водное стекло — миллионы ампул, миллионы спринцовок, элегантные коробочки — темно-красные, с золотым тиснением, выложенные бархатом, из искусственной кожи! Образцы — для докторов, профессоров, патологов, дипломатов, государственных мужей, гениев. Вакцина гениальности!

Он снова сел.

— Это ты, Нос, чертовы рога! Затянули меня в этот круговорот фантазий… Из тумана я должен лепить золотые палочки, золотые кубики. Утопин, фантазин, пироксилин! Я начинаю величающую войну с…

Он задумался на секунду.

— А, говорят, этот доцент не склонен уступать свое изобретение. Черти рогатые! Как будто есть что-нибудь на свете, которое может ускользнуть из моих рук!

В эту минуту бесшумно открылась тяжелая дверь Важный финансист сразу принял серьезный вид и повернулся к входящему посетителю.

Перед ним стоял со светлыми желтыми перчатками в руке, слегка склонившись в поклоне, молодой человек.

— Ах, это вы, доктор. Очень точно — чудесно. Мера времени, точность ужасно важная штука для успеха. Точность, уверенность, методичность. Это знаем лучше всех мы, владеющие машинами. Я терпеть не могу босяцкой распущенности… Присаживайтесь.

— Здравствуйте, дядя, — низким грудным баритоном заговорил молодой врач. — Вы правы: точность очень важная штука. Если у хирурга нет чувства меры и точности, что будет с его пациентами? Мы подобны машинам: методично режем, кромсаем за здорово живешь, а мельничка наша все еще мелет в розницу, — немного цинично улыбнулся хирург. — Монета не очень сыплется на нашу мельницу.

— Монета. Ваш глаз взял правильный прицел. Так, хорошо. Вы не лишены здравого смысла. Вы не фантазер? Там — благодетель несчастного человечества… там — ут… как там его, черт его знает — дьявольские рога! — идеалист?

— Дядя, я знаю, что вы позвали меня по делу, — сказал молодой врач, беря без разрешения сигару и откусывая кончик ее.

Доктор был одет со вкусом. Гладко причесанные черные волосы, лицо матовое, чуточку бледное, с нежной прозрачной кожей. Черные глаза горели под капризно изломанными темными бровями. Рот был немного великоват. Хорошо очерченная нижняя челюсть и нос, опускающийся на толстую верхнюю губу, свидетельствовали о чувственности в его характере и смеси рас — монгольской и арабской. Что-то скрытное, хищное светилось в его глазах, а красиво очерченный рот раскрывался в чувственной усмешке. Он держал себя самоуверенно, но сдержанно, с тонкой примесью презрительного нахальства.

— Да, я позвал тебя по делу, не отнимай у меня инициативы, — не люблю, — заговорил на «ты» Ивар Гольдман, задумчиво устремив глаза на ковер.

— Пожалуйста, дядя. Я слушаю вас с полным вниманием, — заявил доктор, придав своему лицу выражение ангельской кротости. — Не буду вас перебивать.

— Так. Сейчас, прежде всего, осмотри меня. Я хочу видеть, какими резервами располагаю. Это очень важно. Я прошу тебя быть точным в выражениях, ничего не скрывать и не преувеличивать. Я знаю, что я здоров и выдержу спокойно до ста лет. Вот, молодой человек, — желчно повысил голос Ивар Гольдман, — я знаю цену человеческой жизни и был экономен. Не жду никаких сюрпризов… А теперь посмотрим в каком я состоянии.

— Разденьтесь, дядя.

Гольдман искоса взглянул на молодого человека, словно желая отгадать задние мысли врача. Д-р Синилов равнодушно курил сигару, следя глазами за водной струей, стекающей по молочно белым бедрам женщины из мрамора. Гольдман разделся. Врач остановил равнодушный взгляд на увядшем теле старого финансиста.

Было что-то детски недоразвитое в плечах, в грудной клетке, в тонких, со слабой мускулатурой, мышцах. Кожа на груди была вялая, живот сморщенный, в рыхлых складках. Только коротко остриженная седая голова с резкими чертами лица торчала на его недоразвитом теле, как острая секира.

— Я соблюдаю диету, — проговорил Гольдман, — спустил весь ненужный жирок. Я работаю — не чревоугодничаю. Тело должно подчиняться голове… Ты чего усмехаешься? — вдруг подозрительно спросил он.

— Пожалуйста помолчите одну минуту, я хочу вас выслушать.

Доктор спокойно передвигал стетоскоп по груди и спине своего дяди. Сердечную область он выслушивал дольше. Старик улыбнулся.

— У меня сердце юноши, а вот ум — старика. Словно я прожил тысячу лет. Иногда я себя чувствую чертовски усталым. И тогда меня обуревает дикое желание уйти в леса и горы. Скитаться в шкурах диких зверей или голому и чтобы тебя хлестали ветер и дождь. Я думаю, что рождаюсь вновь. Ни на один день не могу я оторваться от моих дел, планов, мыслей… О чем думаете вы, — свирепо бросил он, — ни о чем. Живете и жрете! А у меня давно уже нет никакого аппетита. Мне сладка только работа. Дьявольские рога!

— Одну минуту, — спокойно сказал врач, словно не слушая его. — Протяните руку. Теперь сожмите пальцы в кулак. Так-с. А теперь быстро поверните голову направо и налево. Так. Чувствуете головокружение? Нет. Так. Чудесно. Протяните руки, растопырьте пальцы… У вас все в порядке, дядя. Сердечные тоны — чистые. Сердце в нормальных границах. Кровяное давление почти нормальное. Сердце у вас работает как у сорокапятилетнего — без преувеличений. Небольшая нервная депрессия — вам надо почаще отдыхать. Тогда у вас будут и хороший сон, и самочувствие лучше. Сто лет спокойно могу вам гарантировать…

— Ты мне не гарантируй — я сам себе гарантирую, — проворчал Гольдман, одеваясь. — А теперь перейдем к делу, по которому я тебя позвал.

Молодой врач добродушно улыбнулся. В глазах мелькнули иронические огоньки и сейчас же угасли. Он подчеркнуто предупредительно налил в рюмки бенедиктин и одну из них протянул финансисту.

— Пожалуйте, дядя. Я слушаю вас с напряженным вниманием, — сказал доктор и вновь зажег угасшую сигару.

— Прежде всего, я хочу поговорить с тобой о вашем бале медиков, — тихо заговорил Гольдман. — Я думаю, что подходит… Ладно, ладно, — соблюдай молчание!.. — повысил он голос, как бы сердясь на то, что доктор слушает его молчаливо. — Я хочу, чтобы были приглашены некоторые близкие мне люди… Ага — не проявляешь любопытства! Ты дисциплинирован… Один господин и прекрасная молодая женщина!.. Ты не возражаешь? Так-с. Господин молодой ученый. Сейчас он делает карьеру. Я скажу тебе как его зовут. Дама… может быть, для тебя не представляет большого интереса, но я люблю отделывать как мастер все детали… Так — о даме… Ты не думай, юноша, что женщины уже не представляют для меня никакого интереса!.. Вижу, что ты терпелив, разумен, но знаю также, что в душе ты смеешься… дьявольские рога!.. Дама иностранка. Хороша как гранат… Каково сравнение?! Или нечто в этом роде — сейчас вы лучше знаете. А, может быть, она хороша, как может быть хороша только молодость. Теперь уже ты хочешь знать, не скрывай, о ком идет речь. Пожалуйста: о чете Белиновых. Об Асене Белинове и его жене… — выговаривая последние слова, старый делец странно облизнул углы рта и в упор взглянул в спокойное лицо доктора.

— Белинов! — приподнялся в своем кресле молодой хирург… Он несколько секунд внимательно смотрел в маленькие выцветшие глазки финансиста… — Вы что же, дядя… уже подружились с Белиновым?

— А почему бы и нет, а почему бы и нет! — огрызнулся вдруг Ивар Гольдман. — Мы друзья — да, большие…

Он проворно нагнулся, взял конфету из коробки и протянул ее доктору. Доктор отказался взять.

— Гм. Ладно, тебе не нужно… Так пригласите Белинова с женой — это мне нужно. Это во-первых… Во-вторых… Впрочем я дам тебе список остальных.

— Хорошо, — согласился доктор, сделав каменное лицо, — с удовольствием.

— Теперь другое: вышел указ о твоем назначении?

— О моем назначении? — комично поднял брови доктор, внимательно следя за рукой дяди, которая легко дрожала.

— О назначении членом фармацевтико-медицинской палаты. Разве ты не предпринимал шагов?

Щеки молодого хирурга покрылись легким румянцем.

— Черт побери, ничего не понимаю… Я не предпринимал никаких шагов. Но, — улыбнулся он вдруг понимающей улыбкой, — предприму, если нужно.

— Не нужно. Разве ты не доволен? — проницательно взглянул на него Ивар Гольдман и, в свою очередь, покраснел.

Хирург улыбнулся самым очаровательным образом.

— Я прекрасно понимаю, что у меня есть сильная заручка за спиной. Спасибо вам, дядя.

— Так — благодаришь… — уже значительно мягче проворчал дядя. — Любят тебя, вижу, женщины: ты скажи спасибо и твоей тетке… А ты это… Черти рогатые! — Совсем неожиданно вскочил со своего места Ивар Гольдман. — Да ты не обручен?..

— Вот те на… — задвигался в кресле и доктор. — Уж вы не обручили ли меня… без меня?

Ивар Гольдман облегченно вздохнул.

— Тьфу — дьявольские рога! — нет. Мне и в голову не приходит вмешиваться в твои любовные дела. А ты знаешь жену Белинова?

— А что? — равнодушно спросил доктор, снова наливая себе бенедиктину. — Трудно знать всех дам в столице…

— Кто от тебя требует, чтобы ты знал всех! Я только думал… Но, — с внезапной усталостью в голосе сказал финансист, — наш разговор исчерпан. Больше тебя не задерживаю. Ты можешь мне позвонить через несколько дней?

— Я всегда к вашим услугам, дядя, — предупредительно заявил доктор, готовясь уходить.

— Постой, — щелкнул пальцами Ивар Гольдман, — была у меня к тебе просьба, а я забыл.

Старик бросил быстрый взгляд исподлобья на доктора, он шепотом сказал раздельно, нажимая на каждый слог:

— Мне бы хоть одну ампулу… Белиновского изобретения… утопина…

Доктор пристально смотрел в глаза Ивару Гольдману. Легкая краска вновь залила его щеки и потом отхлынула.

— А может быть и все, — процедил сквозь зубы доктор.

— Все… как?

— Все ампулы.

— Умен, нечего и говорить, умен. Дьявольские рога! — неожиданно взвизгнул финансист. — Пусть будет так!

Доктор уставился на ковер.

— А что вы даете? — холодно спросил он, не глядя на финансиста.

— Женщину и командировку.

— Женщину?

— Женщина, это не существенно, не настаиваю…

— Командировка — куда?

— В Америку. В Соединенные Штаты, — спокойно сказал финансист и быстро протянул руку к коробке.

Глаза доктора загорелись. Зрачки хищно, как у зверя, предчувствующего добычу, расширились. Он глубоко вздохнул.

— На сколько времени?

— Если хочешь, навсегда. Я гарантирую тебе грандиозную карьеру.

Ивар Гольдман искоса взглянул на доктора, встал и заговорил, горячо жестикулируя:

— Куда, куда хочешь?.. В Санта Круц или Сан-Франциско? В Чикаго на Мичигане? В Нью-Йорк?.. В Калифорнию, Вирджинию, Массачусетс?.. Куда хочешь, путевка тебе обеспечена… Дьявольские рога!

Доктор встал, отвесил глубокий поклон, пожал протянутую ему руку и выпрямившись, бесшумно исчез за тяжелой, обитой кожей, дверью кабинета.

— Вот повезло… Черти рогатые! Не часто выпадает такая счастливая планида. Нужен острый глаз — не промахнуться… А мы, каиновы дети, проклятые Иеговой… в поте лица… чер… — старый делец вдруг умолк и захрипел, а голова упала на грудь.

Хрипение смешалось с тихим журчанием водной струи, которая преломлялась всеми цветами радуги на кроваво-красном фоне гобеленов. Бронзовая ящерица все так же смотрела на мраморное колено прекрасной Венеры.

Сон Ивара Гольдмана был весьма краток. В кабинет откуда-то проникала тихая музыка, которая постепенно звучала все громче и громче, пока наконец не оформилась в несколько ярких музыкальных серпантинов, заставивших старика поднять сонную голову и бросить быстрый взгляд на хронометр.

— Пора!..

Он нажал кнопку звонка. Человек в ливрее вырос перед ним, вытянутый в струнку, охваченный единственным желанием услужить.

— Машину! — резко хриплым голосом приказал Ивар Гольдман. Он закашлялся и быстро протянул руку к коробке с конфетами.

Быстро семеня ногами старый делец вышел из кабинета и спустился на подъемной машине на площадку парадного входа в здание.

У тротуара уже ждала огромная серо-синяя машина «Ройл-Ройс». Услужливая рука лакея открыла дверцу. Ивар Гольдман, злобно озираясь, опустился на мягкое сиденье. Машина с места бесшумно понеслась по блестящему асфальту улицы.

Когда автомобиль подъехал к огромному монументальному зданию с тяжелыми дорийскими колоннами, Ивар Гольдман снова посмотрел на часы.

— Пора, — едва слышно повторил он, как заученный урок.

Огромный вестибюль здания также был украшен тяжелыми мраморными колоннами. Темно-красные толстые дорожки вели к широкой лестнице. В стороне у решетки подъемника, на освещенной матовой дощечке выскакивали цифры этажей.

Иван Гольдман вошел в полированный ящик и в зеркале увидел отражение своей напряженной физиономии. Он саркастически усмехнулся и, ткнув пальцев в отражение, пробормотал:

— Ты им покажешь… Дьявольские рога!..

Подъемник слегка дрогнул и остановился. Чья-то услужливая рука открыла дверцу.

Ивар Гольдман быстро шел по широким безлюдным коридорам, покрытым дорожками. Мягкое освещение приятно отражалось на молочно-опаловой мраморной облицовке стен. В коридоры выходило много дверей темно-красного дерева.

Одна дверь открылась. Ивар Гольдман усмехнулся и быстро вошел в широкий зал, в глубине которого тяжелый занавес густого малинового цвета прикрывал вход в другой зал, из которого неслись плотные звуки джаза. У занавеса предупредительная рука приняла у финансиста шляпу и перчатки и он исчез в блестящем и шумящем музыкой и смутным говором, ярко освещенном зале.

В первую минуту Ивар Гольдман зажмурился от света и слегка поморщился. Он заметил лица, которые внимательно следили за ним. Он свернул в сторону, по маленькой лестнице поднялся на балкон и скрылся в обитой мягкой материей одной из боковых лож.

Разговоры, музыка, звон стеклянной и фарфоровой посуды, громкий, смех — все сливалось в какую-то странную какофонию звуков.

У Ивара Гольдмана в первый момент закружилась голова, но он скоро освоился и почувствовал себя уверенно в этой привычной для него обстановке. Он подтянулся и глубоко вдыхал опьяняющий воздух, насыщенный ароматами напитков, сигар и духов. С загоревшимися от предстоящих удовольствий глазами, Гольдман открыл дверь в соседнюю ложу.

Там у столика на колесиках, уставленного бокалами, бутылками, вазами со свежими фруктами и закусками, сидела молодая женщина ослепительной красоты. Рядом с ней сидел мужчина солидного возраста.

У мужчины была очень большая голова, сильно поседевшая, крупная внушительная фигура, с большими белыми мясистыми руками и такими же мясистыми губами, к которым он в этот момент подносил бокал вина. Господин был в темном широчайшем костюме, в который казалось бы можно всунуть двое «выгравированных» официантов, услужливо подносивших шампанское и ордевры.

— Ха, маэстро!.. — сочно прозвучал энергичный баритон господина.

Дама только улыбнулась продолговатыми зеленоватыми глазами.

— Мадам… профессор, — захлебнулся от восторга Ивар Гольдман, галантно целуя грациозно протянутую ему руку. — Надеюсь, я вам не помешал? Торопился со всех ног, чтобы не заставить вас долго ждать.

Названный профессором мужчина обнажил в приветливой улыбке крупные зубы и задернул завесу.

Профессор налил в бокал вина, и дама легким кошачьим движением передала его, улыбаясь, финансисту.

— Вы можете говорить совершенно свободно… У меня от мадам Ингеборг нет тайн. Впрочем, она говорит только по-венгерски и ни аза не понимает по-болгарски… — При этих словах великан самодовольно улыбнулся, выдвинув вперед нижнюю челюсть, довольный своим остроумием.

— Дьявольские рога… тьфу, — подавился второпях Ивар Гольдман, отпив большой глоток из бокала.

Голова у него слегка кружилась от близости женщины.

— Прекрасный кусочек, профессор. Чистый как перламутр… и — опасный как кошка. Эх, старею — завидую, рогатые дьяволы!.. — Он поклонился даме и осушил бокал. — Но знаете… так… красота действует на меня… на расстоянии… — он как бы запнулся. — Как вы это называете?.. психически… Мой мозг лучше работает, когда против меня эти дьявольские зрачки. Женщина возбуждает во мне огромную мозговую энергию, — заговорил он уже более спокойно. — Мысль начинает лихорадочно работать, как хорошо заправленный мотор. Что вы скажете об этом, профессор, каково мнение науки?

— Совершенно верно. Стареющий человек — глупеет… — снова оскалил зубы профессор. — Мало нам остается, маэстро, надо торопиться.

Ивар Гольдман посмотрел на даму и поднял бокал, но не выпил, а снова поставил его на столик.

— В сущности — вы всегда правы… А теперь перейдем к тому, что нас интересует. Как обстоит дело?

— И хорошо, и никак.

— То есть? — нагнувшись шепотом спросил Ивар Гольдман.

Женщина засмеялась и острыми мелкими зубами надкусила яблоко.

— Можете говорить громко, маэстро. Ингеборг куплена дорого, — не вмешивается в чужие дела… Музыка, джаз, фокстроты, искусственное освещение, драгоценности, деньги и шелка… Ее вселенная из шелка, ее тайны простираются до шелкового белья кровати… Теперь к делу. В моем институте нас работает четверо: я, приват-доцент д-р Ладженко, двое ассистентов: д-р Эмиль Бекриев и Овес Рудко, болгароукраинец. Женщины не в счет. Технический персонал не имеет значения.

— Испытанные люди?

— Вполне! — приврал по привычке профессор. — Я всегда тщательно подбираю и скрепя сердце расстаюсь с моими сотрудниками, — сказал с плохо скрытым самохвальством профессор. — Исключение может быть составляет Рудко. Уж очень он горяч и прямолинеен. Как работник очень хорош, но как характер… — при этих словах у профессора снова выдвинулась вперед нижняя челюсть. — Загорается как… славянин. Идея твоего Белинова здорово его захватила. У меня имеются сведения, что своим энтузиазмом он заразил и с десяток студентов. Ну, — тут профессор постарался прикрыть самодовольную усмешку, — я их поливаю время от времени холодной водой, чтобы очень не увлекались… А д-р Бекриев? — профессор опять задвигал нижней челюстью. — Ну, махнул он рукой. — Для него у меня имеются специальные приемы… Впрочем в настоящий момент он в заграничной командировке. Так что он совсем не входит в расчет.

— Все пройдет через вашу лабораторию. Ваше имя имеет большой вес — ваше слово решительное… дело тонкое… — Ивар Гольдман вдруг встал: — Изобретение меня волнует — признаюсь, — произнес он шипящим голосом. У меня имеются соображения не компрометировать идею Белинова.

— Да? — равнодушно, но со слабо прикрытой иронией, поджал губы профессор.

Ивар Гольдман встревожился. Как будто готов был уйти.

— Не сердитесь, маэстро, — я все принял во внимание. Этот молодой фантаст должен проглотить пилюлю для преуспевания индустрии. Вы что, дураком меня считаете? — как-то по детски надулся огромный профессор.

— Тсст! — поднял брови финансист. — Понял. Больше мне ничего не нужно, дорогой профессор Биловен… — И он, потянувшись через столик, крепко пожал здоровенную лапу профессора.

— Полегче, — добродушно пробормотал профессор, отталкивая руку финансиста, который напрасно старался сунуть ему в пригоршню плотно свернутую бумажку.

Ивар Гольдман быстро оправился, взял бокал, чокнулся с красавицей венгеркой, которая ласково обвила его шею белой рукой, и воскликнул:

— Ваше здоровье, Ингеборг!.. Нет у меня успеха… дьявольские рога!.. Я хотел выпить за наш чековый вечер, — подчеркнуто рассмеялся развеселившийся старый делец, галантно вытащил синюю банкноту и ловко ее сунул между розовой подвязкой и мягким бедром женщины…

Глаза у венгерки потемнели, в углах губ промелькнула тонкая усмешка. Она отпила из бокала, взяла в рот папиросу и спокойно попросила огня.

— Тсст! — в свою очередь поднял брови Биловен. — Это слово звучит одинаково на всех языках… прикусим себе языки, Гольдман… А я бы еще хотел и спросить, маэстро, с каких это пор вы говорите на языке скупердяев?

Некоторое время оба смотрели друг на друга в молчании.

— А я пью, — поднял бокал профессор Биловен, — за наш акционерный вечер… И нет ли у вас чего-нибудь другого для Ингеборг… Вы себя держите совсем как на бирже, Гольдман… Покупаете — продаете… Немного больше эстетики, маэстро!..

— Фу, черт, вы меня пристыдили… дьявольские рога! — выпучил глаза вспотевший делец. — Хорошо торгуемся. Завтра вы получите акции по указанному вами адресу. Стоп. Поздравляю вас, профессор Биловен — на первом же заседании нашего правления я предложу вас в члены совета. Точка. — И Ивар Гольдман нетерпеливо начал рыться во внутреннем кармане пиджака. Блестящий золотой браслет в виде змеи, с инкрустациями из аметистов, сверкнул при электрическом свете.

Венгерка всплеснула руками и села на колени старика. Его высохшие пальцы задрожали, но ему все же удалось надеть браслет ей на руку.

— Так-с, — добродушно шевельнул огромной нижней челюстью профессор, — вот вы, маэстро, в высоком стиле заканчиваете наш вечер, согласно испытанной мудрости: «Отдай кесарю — кесарево»…

Он поднял свою большую голову, которая серебрилась под лампами, и выжидательно улыбнулся краешками толстых губ.

Ловкая венгерка пересела поближе к солидному профессору, а крупный акционер, почувствовав около себя пустое пространство, вспомнил о своем достоинстве, поцеловав руку женщине, поклонился профессору и невозмутимо покинул интимную ложу.

Глава XII

ПРОФЕССОР БИЛОВЕН

Профессор Биловен давным давно изжил иллюзии своей науки. Для него она превратилась в средство для получения веса и значения в обществе, почестей, полагающихся профессорскому званию, и всех благ, предлагаемых цивилизацией. Но он на собственной, богатой житейской практике убедился и в правоте старой народной мудрости, говорящей: не все то золото, что блестит.

Долгие годы он платил дань тщеславию и жажде первенствовать в своей среде, позже им овладела мания стяжательства. Он завидовал по настоящему богатым людям, которые другими, более верными путями поднимались на верхние ступени общественной лестницы и пользовались всем тем, что могут дать деньги и влияние.

Капиталы, власть — он больше не обманывался относительно истинной их ценности.

Биловен видел, как вокруг него преуспевают незначительные людишки только благодаря умению делать деньги. Он замечал, как за деньги за ними признавали и ум, и знания, и авторитет, как все им делалось доступно: и дворцы, и парки, и… даже любовь.

Профессор Биловен давно понял коренную ошибку в его жизни и теперь спешил ее поправить и наверстать пока еще сохранились у него силы ума и имелась, сравнительно поздно приобретенная, житейская мудрость. Он глубоко сознавал основной свой недостаток, который предопределил ему другую судьбу — духовное преимущество, интеллигентскую гордость. Он понимал, каким огромным препятствием для житейских успехов является его эстетизированный ум. Но Биловен не был пессимистом, не был из тех, которые легко сдаются и отступают перед препятствиями, искусственно созданными умом и сердцем. Убежденный в относительности любой истины, он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы широко размахнуться и подышать полной грудью…

Мораль, совесть, милосердие, долг — он презрительно высмеивал эти умственные категории, путы, которыми стреножат слабых, которые превращают человека в инвалида — категории преждевременной старости. Какие-то сильные расовые корни поддерживали в нем твердость духа и разжигали даже в зрелом возрасти аппетит к жизни.

Биловен утверждал, что он происходит от скандинавских морских пиратов — викингов. У него имелись «пунктики» гордости и суетности. Одним из наиболее значительных являлась легенда о его прадедах — викингах.

Легенда о его прадедах?

Может быть где-нибудь в неписанной истории народов эти скандинавские пираты и авантюристы действительно оставили заметные следы.

В те времена, когда Петр Великий из аморфной массы гениальными руками лепил русскую державу и насаждал дух цивилизации и культуры, тысячи чужеземцев, авантюристов, промышленников и кораблестроителей, неспокойных умов, золотоискателей и охотников за северной пушниной, проходимцев и шарлатанов, ученых, бывших разбойников, пиратов и купцов нахлынули в Россию насаждать цивилизацию, чтобы привить западную культуру мужику и дворянину.

В те приснопамятные годы, когда из этого теста поднималась новая Русь, когда на этой огромной земле кипели строительство, темные сделки и реформизм, пришелец из скандинавских земель, пират и самозваный врач, потомок викингов, здоровенный как северный медведь, жаждущий успехов и почестей, пробрался вместе с потоком цивилизаторов, вливавшимся в великое русское море.

Нужно было быть на голову выше боярских колпаков, иметь здоровые челюсти, быть хорошо выбритым, говорить на языке, непонятном мужикам, и купаться каждую неделю, чтобы тебя заметил орлиный глаз великого Петра.

Потомок викингов должен был играть роль ученого медика. Острый ум, смелость и наблюдательность, громадный опыт и бесстыдство пирата быстро выдвинули его, сделали заметной личностью…

Биловен знал красочные легенды о своем далеком предке, игравшем роль дворцового хирурга и оперировавшего такой же уверенной рукой, какой он некогда распарывал рыбу. Неспокойный ум выдающегося прадеда не давал ему спокойно сидеть на одном месте. Годами он «специализировался» в Голландии, когда анатомия делала решительные завоевания… Вернувшись в Россию, он сделал завидную карьеру. О нем носилась темная слава дворцового проныры, гуляки и женолюба. В суровых русских землях он не только стал видным представителем голландской медицинской науки, но и развернул свои пиратские таланты…

В течение почти двух столетий этот род создал целое поколение «ученых», позже профессоров…

Род Биловсенов скрещенный с колонистками — иностранками — дородными фламандскими фермершами, натурализовался, забыл язык и обычаи скандинавов, стал называться Биловен и приобрел суровую полуинтеллигентность полурусского, со спящими в крови пиратскими инстинктами, проявляющимися в алчности, в эгоистической разнузданности, в какой-то черствости, в волчьем характере, отличающем его в русско-славянском море противоречий.

Эти потомки скандинавов были суровыми реалистами. У них был здоровый аппетит к жизни, язычески безусловный, не обремененный соображениями морали, не волнуемый религиозными видениями.

Можно сказать, что Биловены хорошо жили под неласковым русским солнцем, чувствовали себя избранными…

И сейчас Биловен гордился своим крупным ростом, тем что он действительно был горой-человеком, с большим аппетитом, с реалистическими взглядами и пиратским происхождением.

Но богатая русская история после Петра Великого и Екатерины Второй — блеск военщины и дворянства, вытеснившего чужеземцев, возрождение русских промышленников, крупных купцов и строителей, новые самородные интеллигентские силы, русская литература, наука, которая зарождалась в лучших умах, борьба, кипевшая в черноземной мужицкой Руси, молодцы с Волги, духовные сыны Стеньки Разина — новая русская действительность поставила семью Биловен перед трудными задачами.

Чуждые духу преобразований, бродящих духовных сил, кипевших в недрах стомиллионной славянской массы — Биловены были вытолканы в сторону, не принимали участия в великих событиях, совершавшихся блестящими и глубокими умами, людьми с большими сердцами, готовыми на подвиг…

С тех пор начинается в этом роду духовный упадок, мельчание. Эти рослые люди начали на протяжении нескольких поколений нищать духовно. Незаметно злоба и зависть, свойственные обиженными судьбой маленьким людям, загнездились в их душах. В крупных телах зажили мелкие душонки, у которых не было корней, вросших в стихию русской земли.

Не имея богатого внутреннего содержания русского человека, он искали опоры во внешних эффектах, в символах силы — в форме, им хотелось играть значительные роли, но не хватало таланта выдвинуться творчески.

Не зная в чем истина, они привыкли лгать, это стало второй их природой. Создавая шум вокруг себя, они старались создать впечатление одаренности.

Некоторые из Биловенов отпустили ученые бороды, другие одели золотые очки на серые невыразительные глаза, в которых угасали последние искорки пиратского огня. Они домогались высоких званий, университетских кафедр путем угодничества властям, прикидываясь солидными учеными. Могучее средство помогло им удержать позиции.

В те годы в Европе разрасталась одна таинственная международная организация, которая все увереннее держала в своих руках богатства, экономическую жизнь, власть. Она оградила себя таинственными ритуалами, скрылась под мистической маской. Она-связалась с мошной международной системой — универсализм и космополитизм получали несокрушимую опору в таинственной власти этой организации.

Казалось бы, что все имеющее какую-бы то ни было ценность в экономической, политической и культурной жизни создавалось и воздвигалось через этот международный организм. Никто не знал положительно, где начинается его власть и к каким отраслям стремится.

Биловены были достаточно практичны, чтобы использовать это могучее средство для возвышения.

Профессор Оттокар Биловен был все же счастливым отпрыском своего выдающегося рода. Он унаследовал некоторые из физических и духовных качеств прадедов — хотя и весьма причудливо сплетенных с дегенеративными наслоениями своей расы.

Он стал экстраординарным профессором, после того как работал у великого русского ученого. Он попытался приложить в научной практике некоторые гениальные идеи своего учителя. Успех, который имел, он сохранил как ценный капитал.

Сохранил он и немного смелости прадедов, которая, в сущности, превратилась в хитрое нахальство с внешними его признаками — бессовестностью, сочной ложью и безграничным оптимизмом. Профессор Биловен конечно пристроился, хотя и очень осторожно, к таинственной международной организации и начал завоевывать международную известность.

Без труда полученная командировка за границу открыла перед ним большие перспективы. При хорошей памяти и склонности к северным неславянским языкам, он установил весьма полезные научные связи в Европе, изучил два иностранных языка и возвратился восвояси очень обнадеженный.

Любящий жизнь и почести, скорее честолюбивый, чем амбициозный, без значительных дарований и, главное, ленивый, хитрый и одновременно какой-то сырой, что придавало его поведению характер обманчивой чистоты, из-за огромного роста и тучности неуклюжий — он производил запоминающееся оригинальное впечатление.

Он давно заметил производимый им эффект, и на нем ловко строил свою карьеру. Привыкнув пользоваться трудами студентов и ассистентов, некоторые из них его поражали и пугали проявлениями высокой талантливости, он научился обобщать чужой опыт, создавать себе рекламу, вызывая на похвалы, приемами, принятыми в международных научных обществах. Для него не представляло большого труда проникнуть в эту международную организацию взаимной рекламы и материальной и общественной поддержки, ловко используя авторитет своего великого учителя, уже покойного.

К началу Великой русской революции, которая перевернула вверх дном отсталую жизнь на Руси и повела ее по мучительнейшим дорогам категорического и неуклонного осуществления идей, которые волновали целое столетие, Биловен уже сделал карьеру, обещавшую быть совсем блестящей.

Огромные события в России застали его врасплох. Весьма ограниченный и лишенный социального чувства, он не понял, какая сила надвигается с низов, сила ищущая новых путей, разрушающая и уничтожающая все старое, что ей преграждает дорогу.

События обрушивались на него с молниеносностью бури, разрушили и превратили в осколки душный стеклянный купол — веками существующее небо.

Задувшие ветры обнажили землю, разорвали и унесли внешнее величие империи. Россия!.. Начиналась мучительная голгофа, страдания скрещивались с надеждами, чистый сон тонул в жестоком пламени исторической бури, пришедшей в качестве возмездия.

Профессор Биловен, к тому времени уже семейный, был потрясен событиями. Непонимающий их происхождение и путей, с присущей ему склонностью приспособляться, первым делом он постарался устроиться при новых условиях. Но, не будучи в силах разобраться в разбушевавшейся стихии, он при первых же шагах потерпел полный крах. На краю гибели, с потерявшим всякую ценность активом прошлого, у него проснулся глубокий атавистический инстинкт — инстинкт викинга. Когда нужно спасать шкуру, ложь и героических позы не помогают, помогает бегство. И профессор Биловен бежал.

На малой прекрасной земле болгар — омраченной войнами и катастрофами — настороженной и обнадеженной потрясающим величием событий, профессор Биловен обрел вторую родину. Он был лишен какой бы то ни было сентиментальности. Масштаб ему показался весьма небольшим. Вода — мелка. Но он быстро сообразил, что тут, на еще девственной земле среди примитивных людей, у которых, по его мнению, только теперь начинается духовная жизнь, он может играть совершенно исключительную роль.

Начиналась новая карьера профессора Оттокара Биловена.

Но скоро ему пришлось пережить разочарование. Его самомнение натолкнулось на сопротивление. Он почувствовал, что против него встают враждебные ему силы и предстоит борьба за утверждение, которая не обещала ему особенно легких успехов.

Начинать сызнова, работать для него было уже поздно. И он обратил свое внимание на верные пути, испытанные в прошлом. Он укрепил свои международные связи. Будучи предупредителен к силе и званию, он попытался втереться в доверие к культурным деятелям страны, постаравшись помочь им получить международное признание.

Характерные для болгарина терпимость и преклонение перед всем заграничным, любовь к русской земле, доверчивость — были для профессора Биловена благодатной средой, в которой он постарался пустить корни и завоевать значение и вес. Но он не ощущал под ногами здоровой почвы, чувствовал себя чуждым в этой среде и постепенно замкнулся в себе, как скряга, дрожащий над наследством, которое ускользает от него.

Теперь эта история с Гольдманом и Белиновыми открывала ему неожиданные перспективы. Биловен был достаточно мудр и… озабочен будущим своей семьи, чтобы устоять перед искушением. Он ловко назначил себе цену. Остальное было вопросом подробностей.

Глава XIII

ПОСЛЕ БАЛА

Асен Белинов с женой получили приглашение на большой бал медиков, на котором собирались культурные сливки столицы. Белинов принял приглашение равнодушно, ему и в голову не приходило идти на бал. Чуждый светской жизни, проходившей и в частных гостиных, и некоторых общественных местах, он тем более сторонился таких шумных сборищ как балы.

Белинов давно уже заметил, что некоторые привычки высшего общества как бы стали признаком хорошего тона.

Посещать премьеры в театре, симфонические концерты, присутствовать при открытии художественных выставок, играть в теннис, состоять членом благотворительных обществ и клубов, посещать некоторые большие балы — во всем этом имелась весьма подчеркнутая светская философия: у высшего света есть свои избранные места, свои особенные случаи подчеркнуть свое особенное (высокое) общественное положение. Замкнуться в своей среде, где хороший вкус оплачивается дорогой ценой и равенство начинается на самом высоком общественном уровне…

Эта светская куртуазия вызывала у него легкое презрение.

Белинов, привыкший все анализировать и до сих пор не шедший в жизни ни на какие компромиссы, не мог найти ничего для себя привлекательного в мишурной парадности, в стремлении обратить на себя внимание какой-нибудь экстравагантностью и в пустых разговорах подобных собраний.

Он, конечно, смутно сознавал, что уединение, на которое он себя обрекает из-за своих вкусов, лишает его связей с обществом. Он уже чувствовал необходимость опереться на кого-нибудь, на свой круг людей…

Не был ли он так же одинок, еще более одинок, чем Радионов, которому совсем недавно давал совет сблизиться с людьми?..

Несколько знакомств с лучшими умами страны, представляли, так сказать, чисто духовную ценность. Различные нужды, которые уже стучались в дверь его семейной жизни, реалистические суждения его жены, которая странно соединяла в себе тонкое эстетическое чувство с практической эластичностью мысли, заставили его задуматься над изменением образа жизни. Но осуществить это было совсем не так просто. Как это сделать, какой ценой и в каких целях?..

— Ведь надо жить… — говорила ему тихо жена, словно лаская, — чтобы иметь возможность работать. Нужны люди, связи, сейчас интересы связывают прочнее, чем мысли и идеи… Нужны средства. Признание. Ты должен завоевать себе положение в обществе, заставить себя уважать.

Белинов с удивлением смотрел на жену — такая новая и неведомая ему мудрость скрывалась в ее мыслях. Как будто он по-детски поглощенный игрушками, слушает мудрые наставления матери.

Не внушал ли он этих мудростей Радионову при встрече с ним, чтобы проверить, а может быть, чтобы освободиться от их требований, отправив их другому…

— Разве я не утверждаю себя моей работой… — возражал не совсем уверенно Белинов, выслушивая практическую философию молодой женщины, которая возвращала его к былому, к раннему детству.

Приглашение на бал вновь пробудило различия в их вкусах и настроениях.

— Приглашение… на бал, — совсем равнодушно, коротко сказал Белинов, встретив взгляд жены, вопросительно улыбавшейся.

Мария-Нона быстро протянула руку к шикарному конверту…

— Асен, — обратилась она к нему с подкупающими нежными нотками в голосе. — Неужели мы не пойдем?

— На бал? — удивленно поднял брови Белинов.

— Да. На этом балу собирается лучшее общество. Ты бы не хотел?.. — ее голос просительно задрожал. — Тебе для дела нужны кое какие связи. И вообще — отдохни, развлечения освежают голову.

— Развлечения? — усмехнулся Белинов. — Да ведь я даже не танцую. И кроме того… — Но он вдруг осекся и пристально посмотрел в прекрасные глаза жены. Затем медленно обнял ее за плечи, еще пристальней заглянул в глаза и с неожиданной скорбью прижал ее голову к своей груди…

Ему на секунду показалось, что какая-то птица, мягко шумя крыльями, взмывает в бездонную синеву. Он потер лоб рукой, отстранился от Марии-Ноны и виновато улыбнулся.

— Я как будто иногда побаиваюсь, — промолвил он, — то ли нашей суровой жизни, то ли еще чего-то необъяснимого… А может быть ты и права. Нужно время от времени отдыхать — гулять в высокой траве широкими, смелыми шагами… А на бал медиков, раз ты хочешь, то поедем.

— Асен, неужели из-за меня?! — приласкалась к нему с легким упреком Мария-Нона.

— Да пустяки — из-за нас обоих.

— Это нужно. Ты пойми, Асен, — вдруг перешла на серьезный тон Нона. — Одни чего бы мы добились?

Белинов с доброй улыбкой посмотрел на жену, положил руку ей на плечо и в приливе дружеских чувств сказал:

— Я чувствую себя прекрасно без этой публики, Мария. Но для тебя, для нас обоих, постараюсь себя обуздать, научиться жить среди этих людей, раз ты находишь, что это нужно.

— Да мы можем и не ходить на бал, — неожиданно равнодушно заявила Мария-Нона, и глаза ее померкли.

— Да уж ладно, — расхохотался уже повеселевший Белинов, — сегодня вечером мы будем среди лучшего общества столицы — среди людей. Ты будешь танцевать, а я… выпью несколько кружек пива. Помнишь, как там у вас в Вене?..

И снова неожиданно Белинов ощутил как его сердце сжалось от смутных предчувствий и холодок пробежал между ним и его женой. Но когда Нона благодарно ему улыбнулась, радость, что он доставит ей удовольствие, взяла верх и к нему вернулось обычное спокойствие.

Позже от этого вечера у него осталось несколько ярких воспоминаний. Казалось бы на первый взгляд, с ним и его женой ничего особенного не приключилось. Но теперь он видел, что-то новое и темное, вкравшееся в его жизнь, началось именно в тот вечер, на балу.

Несколько раз он мысленно восстанавливал картины того вечера. Анализ не проливал света. Оставалось смутное предчувствие, как утренний туман в горах…

На балу они ходили под руку, вспоминали прекрасные вечера в Вене. Она плотно прижималась к нему, словно ища защиты. Весело втолкнула его в такси, остановившееся у тротуара. А когда, при толчке, они упали один на другого, он почувствовал желание, словно чувство освежалось благодаря необычной обстановке. Когда они поднимались по широкой лестнице в огромный зал, залитый ослепительным светом, Белинов заметил, что жена его идет уверенным шагом, как будто помолодевшая…

«Вот он, авантюристический дух, влекущий нас, — думал он, — к неведомому, зажигающий огонь в крови и толкающий на приключения…

Белинов был удивлен тем, что вспоминает давно забытые вещи. Он вспомнил от том, как легко двигалась его жена, озаренная светом, отражавшемся в ее волосах и тонувшем в прекрасных, как сказка, открытых миру глазах.

Потом он восстанавливал в своей памяти салон, в котором бушевал вихрь звона, музыки, искрящихся мимолетных звезд… Свет преображал, образы, делая их чистыми как мрамор; шелк переливался разноцветными красками по паркету. От электрических абажуров падал яркий свет на волнующееся море блестящих материй.

Вначале Белинов с женой отошел к бару в стороне и оттуда наблюдали за танцующими парами в залах. Потом Нона долго танцевала. Ее гибкая фигура то и дело скрывалась в толпе танцующих. Белинов издали ловил ее улыбку. Он спокойно попивал свое пиво, ожидая возвращения жены, разгоряченной и пахнущей чужими духами, словно впитанными из воздуха — тонкими, неуловимыми…

К Ноне подошел молодой человек, сдержанно поклонился, обнял за талию и увлек в толпу… Потом он представился — д-р Младен Синилов. Красивый человек показался интересным Белинову. Короткая беседа между ними заставила обоих испытать взаимное уважение друг к другу. Доктор Синилов держал себя хозяином бала — Белинов был доволен этой корректностью.

Им представилось несколько человек других молодых врачей и университетских работников. Белинов почувствовал, что его уважают, окружают вниманием. Они с женой были принуждены сесть за общий стол. Отрывочные разговоры о научных предметах вплетались в опьянение вечера. Нона Белинова была очень хороша и было видно, что она стала центром внимания всего стола. И там Белинов на секунду почувствовал, что как будто какое-то отчуждение растет между ним и его женой. Образовывается некоторая пустота… Доктор Синилов исполнял свои обязанности гостеприимного хозяина предупредительно и спокойно. Окружавшие Белинова исключительное внимание и сердечность вызывали его на несвойственные ему остроумие и оживление.

К общему тону присоединились и молодые люди. Предлагались тосты. Несколько комичных комплиментов особенно рассмешили Марию-Нону. Она была очень оживлена и разболталась, выговаривая слова с приятным для уха иностранным акцентом, что придавало ей особенное очарование.

Когда, уже далеко за полночь, уходили с бала, доктор Синилов проводил их до гардероба. Странно пристально глядя на Марию-Нону, он подержал ей манто и поцеловал на прощание руку.

Все прошло приятно и корректно. И все же Белинов недоумевал по поводу своего нового чувства, которое словно разрослось в этот вечер.

Он неоднократно перебирал в памяти все события и разговоры того вечера, наконец ему стало стыдно самого себя и он махнул рукой — ведь ничего же существенного не случилось! И он снова вернулся к своей работе.

— Асен, а ты бы мог использовать наших новых знакомых для твоих дел, — однажды вечером сказала ему вдруг Мария-Нона.

— Каких знакомых? — переспросил немного рассеянно Белинов.

Мария-Нона деловито улыбнулась и щелкнула его пальцем по подбородку.

— Да с бала медиков. Асен…

— С бала медиков?

— Ну да.

Белинов удивленно взглянул на жену. Настроение у него испортилось. Он почувствовал досаду, которую постарался скрыть.

— А разве я не могу обойтись без посредников?

Мария-Нона подсела к нему и обняла одной рукой.

— О, как бы я хотела, чтобы у тебя все устроилось… Вижу, что ты колеблешься, чем-то недоволен. Мне кажется, что тебе нужны люди, которые смогут прийти на помощь. Ты готовишься представить твой препарат на утверждение, разве не было бы на пользу, если бы кто-нибудь подтолкнул это дело?

— Преждевременно, Мария, — тихо сказал Белинов. Он на минуту задумался. Потом обратился к жене: — Я вижу, что не смогу продолжать один. Я давно уже думаю об этом. Предложение акционерного общества меня больше не интересует. Я попытаюсь другими средствами подвинуть мое дело. Я решил обратиться за помощью к некоторым из наиболее обещающих молодых людей, к энтузиастам. Вместе впряжемся в работу. Мы сможем обратиться за более широкой помощью к одному из институтов. Постараемся и субсидию получить от правительства или какого-нибудь фонда. Будем работать самостоятельно — это самое лучшее.

Нона Белинова задумчиво слушала мужа, словно тщательно взвешивая в душе будущее, которое он ей рисовал.

Глава XIV

ВЕЧЕРИНКА У АСЕНА БЕЛИНОВА

Белинов собрал вокруг себя нескольких молодых людей. В биологическом институте профессора Рогозарова он подружился с молодым врачом, только-что вернувшемся из Франции. Скиталец и неспокойный ум, доктор отказался от медицинской практики. Его привлекала к себе чистая наука, он также питал слабость к литературе и искусству. В сущности он был довольно непостоянен в своих увлечениях и поверхностен. Его отвлекали разные посторонние вещи. Будучи богат идеями, он разбрасывался и будущее его было туманно.

В институте профессора Рогозарова молодой доктор был захвачен личностью профессора и увлекся его работами о наследственности. Он поступил на не особенно доходную службу, но бросил ее. Не задумываясь над выгодностью и невыгодностью своего нового положения — он отдался опытам профессора и окружил себя колбами, ретортами и пузырьками с биологическими культурами.

Недавно Асена Белинова искал сотрудник профессора Биловена — Овес Рудко. Его горячая, бунтарская, честная натура и тонкое благородство характера произвели глубокое впечатление на Белинова.

В кружок молодых людей попал и его друг детства архитектор Васко Дюлгеров. Прекрасный человек, эстет, с тонкой интуицией, горячо преданный дружбе, со слабостью к парадоксам и незаменимый собеседник, изучавший архитектуру в Германии, у него было что-то южное в теплом выражении глаз, в улыбке, во вдохновении, в непринужденной приветливости…

Художник с большими голубыми глазами, которые наблюдали с убийственным спокойствием, словно срывали маски с мертвецов. Он говорил мало, но резко и остроумно, его искусство волновало Белинова богатством изобразительных средств, здоровым ощущением жизни. Его обнаженные тела поражали культом силы, жизненного в человеке, ясностью и насыщенностью художественной правдой. Его портреты были классически зрелой формы, с почти религиозной одухотворенностью образа, со старинным богатством красок. В гравюрах и офортах он раскрывал богатство характеров и движения, в которых волнующая идея находила заостренное и подчеркнутое выражение…

Молодой историк, который говорил спокойно и тихо, но его осведомленность и складная речь, сейчас же принуждали всех замолчать, соблюдать абсолютную тишину и с интересом слушать…

Борис Радионов, заходивший очень редко, все больше и больше увлекался работами Белинова и сближался с его семьей, внося, со своим появлением, смолистый запах лесов и удивительную и очаровательную черноземную силу…

Молодой хирург, доктор Синилов, молчаливый и скрытный, который заинтриговывал странной игрой светотени в зрачках, предупредительный, но холодный, изысканно вежливый, с жестокой складкой вокруг чувственных губ, которые иногда кривились в гримасе. От него веяло улицей, сомнительными закоулками жизни.

Асен Белинов чувствовал себя более остепенившимся и взрослее остальных. Он возмужал в упорном труде, всем достигнутым обязанный только самому себе.

Среди них была Нона Белинова.

Любовь к Ноне завладела Асеном Белиновым со стихийной силой. Она привязала его, лишила уверенности в себе, развила в нем почти детскую неуравновешенность. Странное сплетение тоски по материнской ласке и заботам, которых он был лишен, со святой идеализацией красоты, с брожением в крови, вызывало в душе противоречия — уподобляло его тучам опорожненным от дождя.

И все же он чувствовал, что находится у самого источника жизни, что только теперь он начинает жить и соприкасаться с живыми вещами. Жена держала его ближе к земле, ставя перед ним проблемы, которые как бы имели суровый привкус корней земли.

Тысячи мелочей, как пробуждающаяся роса, оформляли его. Он начал наблюдать за собой, меняться. Но в общих чертах его интересы и характер оставались неизменными. Он продолжать жить и действовать согласно своим вкусам и теориям, не изменяя любви к правде и стремясь разрешить задачу, которую он считал своим предопределением. Он с возмущением отворачивался от любых соображений меркантильного характера.

Бюджет Белинова был весьма ограничен. Он с гордостью сносил неудобства материального недостатка и никогда не ставил себе вопроса: не мог ли бы он со своими дарованиями и умом достичь большего благополучия и даже богатства. Кладоискательская лихорадка, алчность к деньгам отталкивали его, как нечто недостойное. Хотя он прекрасно понимал, что денежные средства легко отстраняют всяческие препятствия и затруднения и обеспечивают успех.

Белинову хотелось победить и без них. Его жена как будто бы приспособлялась к этому образу его жизни и своими маленькими изобретениями вносила практическую опору в его мировоззрение.

Новый круг друзей, который Белинов собирал вокруг себя, создавался в силу непринужденного и бескорыстного подбора. Он руководился своим инстинктом и остановился на нескольких, по его мнению, лучших сердцах и молодых умах, которые различными путями возбудили в нем интерес к человеку и человеческим ценностям. Ему казалось только, что у д-ра Синилова было что-то сильное, но и невыясненное. Необъяснимое любопытство толкало Белинова к нему…

Эти семь человек, охваченные, общими стремлениями, творческой лихорадкой, искавшей выхода, постепенно зажили в одном кругу, определявшемся общими привычками, интересами, напрягавшими ум и лучшие дарования. Их отношения были полны взаимного уважения, местами взаимного любопытства. Дело в том, что эти молодые люди, объединенные общей идеей, не вполне знали друг друга. Иногда и нередко — они бывали охвачены соревнованием, жаждой повышенной духовной жизни, от взаимного соприкосновения, от проникновения новых мыслей, от вдохновенного желания работать, которые захватывают и отмеривают силы.

Сначала они встречались в одном старинном артистическом кабачке. Уличное нахальство, непредвиденные инциденты, имевшие место в кабачке, мешали их собственному настроению. Смелые мысли и горячие споры находили отзвук у людей, искавших развлечений и дешевого духовного спорта.

Потом они начали встречаться в мастерской художника под вечер, когда он, утомленный в сумерках, нуждался в отдыхе для рук и глаз и чувствовал странный зуд говорить и слушать… Художник играл на флейте, напевал старинные русские романсы. У него был плотный, глубокий голос грудного тембра. В такие вечера он целиком уходил в самого себя, словно рылся в каких-то неуловимых глубинах, в которых рождались образы его искусства.

Встречались и в конторе архитектора на четвертом этаже огромного углового дома, в которую проникал заглушенный шум города. Собирались вечерами, когда неоновые рекламы загорались над улицами, в электрическом полумраке выступали здания и высоко темнело пепельное, вечернее беззвездное небо…

Оставались поздно, часто до полуночи и в кабинете врача, обставленном мягкой мебелью. Он нанимал богато меблированную небольшую квартиру, не заботясь о плате, с пробирками и колбами всех размеров и форм в кабинете, с книгами на иностранных языках и несколькими репродукциями картин Тициана и Рубенса с обнаженными телами дородных женщин в гостиной, потому что в эту приятную холостяцкую квартиру не приходил ни один нездоровый пациент…

Правда, вначале было довольно трудно расшевелить Белинова. Ему все казалось, что теряет ценное время. Что он делается пленником рассеянного образа жизни, близкого к лености, к безделию.

Он замечал различия не сколько в мыслях, сколько в самих сущностях, глубоких и не поддающихся анализу. Эти различия вначале вносили оживление, возбуждали умы — заставляли усваивать нечто новое, неизвестное. Но с течением времени они создали расхождения, которые трудно преодолевались потому, что никто из них не был сделан из податливого материала, из которого можно было бы лепить согласно нуждам случая.

Существовала и тайная зависть, которая разъедала как ржавчина, минуты недоброжелательства и непонятного страха соперничества, правда, весьма отвлеченного. Словно дружба вносила неуверенность в отдельное существование, порождала сомнения относительно личной ценности, переносила центр тяжести на зыбкую почву.

Эти молодые люди были глубоко задеты лихорадочным темпом цивилизации. Они спешили возмужать каждый по своему — неспокойные и неуверенные относительно начал, на которых покоились основы их жизни.

Жена Белинова, Нона, вносила теплоту и заставляла их внезапно притихнуть и задуматься, как бы стушевываясь перед ее необъяснимым очарованием чужеземки. В них разгоралось ревностное желание проявить себя с лучшей стороны. Как будто на горный поток падал луч солнечного света…

Асен Белинов чувствовал себя оторванным от круга своих интересов, раздвоенным. Иногда проходили недели, когда он исчезал, отдаваясь своим настоящим интересам, получая уверенность в себе — словно молчаливо разбивая могучие пласты, за которым и кроются истины его жизни.

Белинову нужно было готовиться к лекциям, принимать участие в жизни университета, руководить упражнениями студентов по физиологии, т. е. повторять азы, которые не могли его волновать. Мелочные заботы, связанные со службой, отрывали его от научных дел. Годами он работал, не имея никаких житейских обязательств. Жизнь кипела вокруг него. Благодаря сильно развитой интуиции он понял много вещей, еще прежде чем получил личный жизненный опыт. Его поддерживала внутренняя сила. Он высоко держал голову, почти с гипнотической уверенностью в своей задаче…

Сейчас вокруг него переплетались интересы, он схватывал интриги, тревожную атмосферу. Другие, чуждые ему аппетиты и претензии не оставляли его в покое. Белинов мужественно сопротивлялся, упорно отстаивая позицию, на которой зиждился смысл его жизни…

Иногда утомленный и обескураженный тем, что некоторые вещи ему не удавались, он всматривался в жизнь своего кружка — тех нескольких человек, различных и все же связанных чем-то глубоко общим, как судьба.

Все были недовольны. Все искали другой участи в жизни. Имелось нечто, которое их тревожило и заставляло бежать от самих себя. Казалось, каждый чувствовал, что делает не то, что следует, и не так, как нужно.

Изобретение Белинова различно расшевелило их. Некоторым чудилось широкое окно, в которое врывался свежий воздух, словно с другой земли. Другие чувствовали себя опереженными, попавшими в неудобное положение, из которого нужно искать выход.

Однажды вечером, по общему желанию, они решили встретиться у Белиновых. Они не высказались до конца. Много вещей осталось невыясненными. Ведь пленила же их необъяснимым колдовством Нона Белинова, словно в ее чарах развертывались противоречия?..

Она с удовольствием согласилась хозяйничать. Находчивая в выборе, Нона подготовилась для этих молодых людей, которые возбуждали ее разгорающееся женское любопытство.

Кабинет Белинова был превращен в гостиную. Все устроить с изящной простотой, придать уют и даже стильность, на все это Нона Белинова была великой мастерицей.

Гости появлялись старательно принаряженные, как в большой праздник. Их сейчас же охватила атмосфера сверкающей чистоты и света в квартире Белинова, оживленной искусством хозяйки дома. При этом Белинова использовала свою тонкую женскую стратегию для сохранения наилучшего тона в среде, полной неожиданностей.

Закуска и выпивка внесли большое оживление. Когда кто-нибудь из гостей позволял себе какую-нибудь вольность, она подталкивала вперед служанку, приодетую ею, чистую и естественно смазливую, закруглившуюся и привлекающую к себе взоры разгоряченных гостей, возбуждавшей у них хороший аппетит и повышавшей вкус к жизни. Закуски, фрукты, венские лакомства и хорошо подобранные вина завладели всеобщим вниманием. Молодая служанка с сияющими глазами, зарумянившаяся, совершала прекрасный обряд подношения. Нона Белинова, сохраняя свое превосходство, ловко держалась в тени. Она со стороны спокойно наблюдала, с загадочной улыбкой, за своими расходившимися гостями.

Вначале велись отрывочные разговоры, более относившиеся к закускам и качеству вин. Постепенно интересы сосредоточились на событиях, происходящих в мире, на переменах, совершающихся в виду стремления капиталистов к большей власти и захвату больших богатств и благодаря прогрессу техники. Был момент, когда эта тема готова была вызвать ожесточенные споры.

Противоречия во внутренней политической жизни страны, волновавшие лучшую часть интеллигенции, были готовы испортить настроение, которое Нона Белинова так умело создавала вокруг себя. Она бесшумно встала, прежде чем разговор принял опасный оборот, и включила радиоприемник. Плотные, насыщенные тона скрипки разрезали тишину на звучащие куски, ворвавшиеся как теплый ветер.

Музыка, которая и в самые счастливые, и в самые печальные минуты всегда была лучшим средством забвения, приковала к себе всеобщее внимание, настроила примирительно и созерцательно…

Неожиданно разнеслась буйная джазовая музыка, дразнящая и вызывающая. Все вздрогнули и потянулись к бокалам, в которых переливались рубиновые огоньки.

— После архитектуры, — воодушевился вдруг, с загоревшимися глазами, Васко Дюлгеров, тем красивым вдохновением, которое заставляет всех удивленно и с улыбкой прислушаться, — после архитектуры из искусств я ценю только музыку…

— Ты меня не поймаешь, — спокойными глазами взглянул на него молодой художник.

— Постой, — саркастически усмехнулся Дюлгеров, — и я прошу, чтобы никто меня не перебивал. Сейчас я в лучшей моей форме. Через какую-нибудь минуту и все ваши аргументы потеряют всякую силу…

Если мы создаем действительные творения, бесконечно полезные и категорические в своей красоте: особняк, дачный поселок, доходный дом — это большие, непостижимые вещи… Я не променяю удобную парадную лестницу и на самое лучшее стихотворение, даже и самого Верлена — музыкальнейшего из поэтов, которых я читал… Музыка побеждает нас своей беспредельностью. Любовь здоровой девушки, созревшей от красоты и материнской жажды стоит выше тел Праксителя и Фидия, которые никого не согревают.

Когда я строю спальню, я знаю, что мне предстоит. В ней будут отдыхать, любить, рожать, умирать — одним словом, я строю нечто огромное, серьезное, прекрасное, как сама жизнь. Что нам может сказать скульптор, или, скажем, художник, поэт?.. Какой здоровой человеческой, не выдуманной фантастами, какой действительной нужде служит их искусство? Никто не сможет мне ответить…

Сегодня я встретил одного художника, большого карикатуриста, каковым принято его считать. Он целиком был занят своей личностью. Вокруг к нему подлизывались и льстили уродливые человечки. Я нашел его в кондитерской «Царь Освободитель».

«Ага, попался, — подумал я про себя. — Это редкое для меня удовольствие попасть на такой случай». Ну, что полезного делаешь ты на этом свете, — обратился я к нему, — что ты озираешься как птица из потерянного рая? Карикатуры? Бичуешь моральные недуги общества… Неужели жизнь стала настолько чистой и святой, что ты вместо ее лица показываешь… обратную сторону?

В свое время древние были умнее нас: в комнатах беременных ставили прекрасные статуи, чтобы их жены рожали им красивых детей. Ваше же искусство вызывает в воображении женщин только представления о поросятах и обезьянах! Ничего нет удивительного после этого в том, что мир делается похожим на хлев, а дом наш — на клетку для обезьян…

Вам нужно было видеть, господа, этого прославленного остряка, как он смешался…

Барак в котором спят рабочие, руки которых изъедены известкой и цементом, а на плечах мозоли от кирпичей, в тысячу раз ценнее пейзажей и натюрмортов потому, что он защищает их от дождя и холодного ветра… Вот что думаю я об искусстве, — закончил со смеющимися прекрасными глазами молодой архитектор, — если хотите, я мог бы доказать и обратный тезис с еще более неопровержимыми аргументами.

— Васко незаменим, — засмеялся Рудко, приглаживая рукой густые русые волосы и после этого коснувшись двумя пальцами носа — это было приметой, что он хочет говорить. — Хотя все, что он до сих пор выболтал с начала до конца чистая ерунда, и он сам меньше всех верит в это… Тезис его против карикатуриста противоречив и не выдерживает критики. Его сарказм и образ художника, который он нам набросал ничем не отличаются от средств карикатуриста. Разве может быть лучшее доказательство ценности этого большого искусства… И все же иногда и это полезное дело — повернуть острие сарказма в лицо карикатуристу. Весьма интересно видеть человека, который не может переварить пищи, приготовленной им для других.

— И у меня было приключение, — усмехнулся молодой врач, — с Васко Дюлгеровым. Вы позволите рассказать? Я узнал, что он искал меня по телефону и через друзей. Я решил, что наверное важное дело. Сбрасываю халат, бросаюсь к нему в контору, встречает меня — знаете как: предлагает мне кофе, папиросы, радуется моему приходу, чувствую как душа отдыхает у друга. Я попрошу тебя, говорит, об одной услуге… Что, Васко, говорить?..

— Говори, говори, — добродушно ответил молодой архитектор, — я все отвергну, из твоего анекдота ничего не выйдет.

— Это не анекдот… Понравилась ему одна репродукция в итальянском книжном магазине. Собственно не одна, а две — Леонардо. С него запросили дорого. Ты, говорит, имеешь там влияние — ведь я был в Италии, — пойдем, говорит, со мной — просто не могу отказаться от удовольствия купить их… Пошли, уплатили немного меньше, забрали их. Довольный как ребенок, которому купили игрушку, он немного меня проводил и поторопился возвратиться домой, чтобы сейчас же их повесить на стену…

— Перед этим, — спокойно вмешался художник, — он приходил ко мне посоветоваться относительно паспарту и рамы.

— Ну, теперь ты уже окончательно уличен, — насмешливо вмешался и Белинов, — очевидно ты ценишь деталь Леонардо да Винчи больше чем барак.

— Постойте, — снова воодушевился молодой архитектор, искоса бросив взгляд на Нону Белинову, наблюдавшую за ним с загадочной усмешкой. — Я вам приведу аргументы, которые отшибут у вас желание хихикать… Я хожу по улицам, посещаю театры, бываю в кондитерских, в частных домах, повсюду где меня пускают или принимают. Хожу иногда — хотя и редко — на лоно природы. Вижу, скажем, живописное дерево или великолепное строение, или, пусть меня простит мадам Белинова, необыкновенную женщину; она может быть и обыкновенной, но непременно здоровой и красивой. Или не одну женщину, а много…

— Ого, — расхохоталась Нона Белинова.

— Да, — сказал совсем уже серьезно и горячо архитектор, — все: сотни, тысячи настоящих, будущих живописных деревьев, домов, женщин я хотел бы иметь…

— Деревья и дома будут тебе служить декорацией, — сказал невозмутимо художник.

— Я бы им радовался, — продолжал еще с большей горячностью Дюлгеров, — как моей собственности, радовался бы обладанию ими… А вы знаете, что я строю дома, виллы с прекрасными фасадами и удобным внутренним распределением. Все обдумываю, душу вкладываю, знания, свою культуру, а я сам… живу в наемной квартире, за которую не платил месяцев шесть. Жду большого счастья выиграть миллион — мне сейчас нужно восемь миллионов!.. Знаете, я вам доверю одну тайну — вы не будете сплетничать. Вот тут художник — он знает как я в свое время восхищался моей женой. Сейчас — моя жена уже не заполняет моей жизни. А когда-то я хотел ее видеть как образ искусства — он писал ее. На ее образ на полотне я смотрю, когда меня охватывает желчная лихорадка… И вот теперь — заключение: мы жаждем обладать всем тем, что нам нравится — это от старости и… мудрости. От старческой ненасытности проистекает все зло. Это не обходится без участия дьявола… И вот как бы на помощь приходит искусство… Вы знаете когда папы, князья, Медичи и Борджиа делались покровителями искусства? Когда теряли способность любить. Тогда они создавали себе утеху… Гений Леонардо и Рафаэля должен был услаждать их угасающую чувственность. Речь идет о живописи, а не об архитектуре… Кто владеет ныне особняками, виллами, дворцами? Разве те, кто живет красотой? Какой-нибудь бакалейщик, у которого больше здравого смысла, чем у всех нас вместе взятых, жульничает при продаже своих товаров, покупает себе за триста тысяч левов квартиру, сотворенную мною, плодит детей в этом великолепном произведении искусства, а мы… покупаем репродукцию «Джоконды» за триста левов, приносим ее домой, прослезившиеся от нашей высокой культуры, презирающие и бакалейщика, и долговую книжку, которая красуется в ящике рядом со стихами Рембо… Вот как обстоит у нас с искусством, господа, — опять засмеялся архитектор, потянулся к бокалу и выпил его залпом.

— Что же вы скажете в таком случае об изобретении Асена Белинова? — подал голос, до сих пор молчавший, д-р Синилов.

Архитектор пристально посмотрел в глаза д-ру Синилову, что-то дрогнуло в его взгляде, похожее на недоброжелательство.

— Я бы мог сказать кое-что о хирургии, — резко заговорил Васко Дюлгеров, — но это не относится ко всем хирургам.

— Так же как и разговор об архитектуре не относится ко всем архитекторам…

— Да, — яростно выпалил, никого впрочем не задевая, молодой архитектор, — есть достаточно идиотов в архитектуре, точно так же как и в хирургии. Но все же я должен сказать, что единственной областью медицины, которая заставляет перед ней преклониться, является хирургия — спасительный нож оператора… Это таинство — вспороть человека как рыбу, вырезать три четверти желудка, зашить, словно залатать башмак. Я до сих пор нигде не видел памятника хирургу.

— По кладбищам не ходишь, потому и не видел! — невозмутимо усмехнулся художник.

— Но вы хотели бы слышать об утопине Асена Белинова. Скажу вам: я в восторге. До сих пор я молчал потому, что хотел найти лучшие слова о нем. Утопин — не кажется ли вам, господа, что Асен Белинов одним ударом убивает нас всех до одного своим изобретением: эстетов, снобов, культуртрегеров, мыслителей… Хватает он молодого крестьянина, слесаря, грязного, в давно нестираной рубахе, но с железной мускулатурой, с чистой, горячей кровью, полного энергии и сил — раздевает его догола… Пусть пожалуют господа скульпторы и художники, которые увековечивают на полотне и в бронзе сановников, кретинов, проституток, гранд-дам, раз в жизни порадоваться человеческому телу, изваянному напряжением труда… Посылает он его в баню — бани, а не читальни надо строить в селах! — передает его в руки врачей и ученых, знатоков человеческой машины и зашпаривает ему одно, два, десять впрыскиваний биосока утопина… И вот рождается дарование, мощное как земля, благословенное на труд, несомненное как солнце, полнокровное, неисчерпаемое… Прекрасное изобретение — все мы: декаденты, наследники недугов семидесяти поколений прадедов-рабов, должны идти пахать землю или стать архивариусами…

Архитектор печально улыбнулся своими добрыми, человечными глазами, взял бокал и чокнулся с женой Белинова.

— Наша трагедия, — едва слышно промолвил он, — не социального порядка, мы просто не знаем чего хотим и зачем живем.

Нона Белинова улыбнулась и с иностранным акцентом мягко, словно погладила его по волосам, сказала:

— Вы устали, господин Дюлгеров.

— Я мог бы говорить всю ночь… о вашем муже, — ответил он еще тише, слегка ссутулившись, как бы поддаваясь непреодолимой усталости.

— Васко Дюлгеров прибегает к парадоксами, — живо вмешался Радионов, — это какой-то каскад из противоречий, ошеломляющих мыслей, от которых начинает кружиться голова. Едва ли можно спорить с ним, да это и бесполезно. Он видит мир в новом свете, просто испытываешь удовольствие от этой артистической лихорадки, глубоко искренней, содержащей почти трагические нотки… Я тоже восхищаюсь утопином, хотя, признаться, мне кажется, что пока из него не выйдет ничего полезного.

— Почему? — спокойно спросил Белинов.

Радионов в упор взглянул на жену Белинова.

— Я не обладаю познаниями в области искусств и красноречием Васко Дюлгерова. Многие вещи, когда я их обдумываю, мне кажутся простыми и ясными. Но мне как бы не хватает точных выражений. Не знаю, удастся ли мне сказать именно то, что я думаю… Я живу среди простых людей три четверти моей жизни. Полагаю, что знаю их суровые души, их нужды. Простой человек тоже любит красивое. Имеются чудесные люди и в глубоких низах. Мне приходилось видеть у них детей исключительно одаренных. Пусть это вас не удивляет, но в моем одиночестве я дружу с детьми. Я слышал от женщин чудесные напевы, знаю сказителей и мудрецов, людей, которые таят в себе стихийную любовь в земле, к животным, к жизни. И наряду с этим — жестокость, эгоизм, который поражает, зло, которое убивает. И мне кажется, что в этой неведомой нам человеческой массе живет какой-то общий инстинкт, который руководит ею, благодаря которому она стремится попасть на другой берег, к другим вещам, загроможденным раннее установленными порядками. Вначале я думал, что мы, так называемые интеллигентные люди, должны просвещать простой народ. Только позже я понял: мы должны учиться у него… Разве мы не потеряли в сутолоке культуры самое ценное: глубокую чувствительность, инстинкт, который безошибочно руководит простым человеком. Я думаю: это благодаря нам создался мрачный хаос в жизни народа.

Радионов умолк и посмотрел в окно, перед которым покачивались ветви высокого тополя. Он глубоко вздохнул. Переносицу прорезала глубокая складка. Видимо, какая-то тяжелая мысль занимала его сознание. Он вновь медленно заговорил:

— Однажды я шел через большой казенный лес. Объездчики попали на следы порубщиков. Сопровождаемые огромными собаками и вооруженные, они углубились в лес. Вдали раздавались глухие удары: рубили лес. Глаза объездчиков загорелись жестоким блеском охотников… «Смотрите вы у меня, — твердо сказал я им, — гадостей не делать. Будете отвечать…» Я видел недовольное выражение их глаз.

Лес шумел. Я остался один. Сел на пень и вдруг почувствовал голод. Я открыл портфель и достал из него большой ломоть хлеба и кусок брынзы. В лес не ходят без еды… Не успел я еще закончить завтрак, как услышал глухой лай собак. По лаю догадался, что охота успешна. Я прислушался немного встревоженный: ведь эти суровые горцы могут наделать беды. Вдруг недалеко от меня из чащи выскочил старый крестьянин, черный, с большим лбом, изборожденным глубокими морщинами. Он едва дышал от усталости, на левой руке у него висел топор, на плече — огромное дерево. Глубоко в лесу слышался шум, но весьма отдаленный. Минуту старик посмотрел на меня колючими и словно испуганными глазами. Я быстро взглянул на мое ружье, старик это заметил. Вдруг он засмеялся, удивив меня мягким выражением лица. Засмеялся и я, с любопытством наблюдая за ним.

«На здоровье, господин лесничий», — спокойно сказал старик и тяжело опустился на землю, сдержанно крякнув.

«Какими ветрами тебя сюда занесло, дед?» — спросил я старика.

Он сел поудобней на подогнутую ногу, сунул руку за кушак, вытащил немного накрошенного как пыль табака, увитого в грязный обрывок газеты. Скрутил себе цигарку пальцами, заскорузлыми и черными как потрескавшаяся земля. Он высек огонь и поднес загоревшийся и пахнущий трут к цигарке…

«Какими ветрами занесло, — повторил он мои слова, — бедность… Лес божий… Хотел вырубить одно дерево на балку. Навес у меня обвалился. А своего леса нет. Выпрашивать — сохрани бог! Взял я топор, эх, лес божий, ведь для нас — для народа. А тут как навалятся на меня ваши ребята — лесники… Да еще и с собаками. Ну, точно, как на зверя. Я знаю здесь козьи тропочки… Спустился я и дерево спустил в лощинку. Да вот налетел на вас — планида!

«Лес казенный, дед, — смотри не попадись, ты старый воробей, не можешь не знать».

Старик смотрел в землю и молчал…

«Брынзу едите», — неожиданно сказал он.

Я с удивлением взглянул на него. Подумал, что, может быть, он голоден. Очевидно он понял, что я думаю.

«Закусывал я, господин лесничий, чешется у меня язык другое вам сказать, да как бы худо не вышло. Вы ешьте брынзу, это от нас, от народа, мол, да и лес, да и государство наше, а вот поди ж ты — от бедности в этих ущельях уже перестали понимать что и как… Одно деревцо мне требовалось, а молодцы — как на волка… да и собак натравливаете уже…»

Радионов снова умолк, словно отгоняя какую-то мысль.

— Не очень ли мы самонадеянны с нашей цивилизацией и не чужды ли мы нашему народу, который инстинктом угадывает истину, слепой по нашему ученому мнению, но глубокий, непоколебимый… Утопин… Сможет ли он вытолкнуть из этих недр лучшие силы, с огромной трудовой энергией, с простой и крепкой мудростью, с чистой красотой, которая нам кажется мечтой… Думаю, что сейчас это невозможно — попытаюсь объяснить почему.

Радионов задумался, в глазах его как будто отразились вечерние тени. Он начал водить пальцем по скатерти. Потом заговорил немного глухо:

— Громадная часть людей борется, озабоченная, главным образом, добычей хлеба насущного. Вопросы духа, артистические стремления их не волнуют, не знакомы им… Может быть, это вам покажется материалистическим — но что могли бы дать новые поэты, артисты, художники, музыканты алчущему земных благ простому человеку. Даже если они будут гениальными. И сейчас, так же как и в прошлом, меньшинство будет пользоваться роскошью искусства… Поезжайте в Родопы. В наших горах живут люди, которые не видели «базарного» хлеба. Их сказки прекрасны, их песни полны красоты, их мудрость дышит черной землей. Вы слышали: «Гора рождает людей, а поле — жито»?.. Но культура, которая создается в городе, им чужда и непонятна… Прогоните их с гор, этих прекрасных, крепких мужей, с суровыми душами и детской наивностью и они превратятся в хитрых животных с высушенными душами, алчных к материальным благам, ко всему, что блестит, и болеющих несчастной злобой, которая убивает, без корней в родной земле. По-настоящему здоровое остается там, где его корни, в своей земле, которая кормит его. Попадет ли утопин к нашим крепким крестьянам из тучных равнин, с гор? И в наших селах, и в наших деревушках имеются кладоискатели, которые и днем, и ночью скитаются — ищут старинное золото, на мулах привезенное в горы, казанки и кубышки с золотыми. Но это единицы. Огромное большинство народа все еще верит в свой крепкий труд и в землю. Народ отшатнется от утопина как от ненужной лжи. Утопин будет искать потасканный горожанин, который избегает труда и ловчится все получать на шармака.

— Значит, Радионов, ты отрицаешь утопин? — тихо спросил Белинов.

Родионов с глубоким чувством взглянул на Асена Белинова и спокойно ответил:

— Нет, я его не отрицаю. Разве я это сказал?

— Тогда в чем же дело?

Радионов склонился над столом, покраснел, как будто от чего-то смешавшись. Через секунду он выпрямился и членораздельно сказал:

— Есть, что-то, я это глубоко чувствую, но не могу выразить словами. Для меня это несомненно как земля. Или жизнь должна остаться такой какая она есть: суровой, жестокой, хаотической, но большой и полной тайн, почти первобытной, самоуправляться по своим внутренним законам, не поддаваться насилию ни мысли, ни тревог беспочвенного горожанина. Или вдруг перевернуться, чтобы какая-то огромная стихия вспахала на сто метров в глубину. Вывернуть почву — чтобы на поверхность появились сильные, черноземные пласты, дымящие теплой влагой земли. Вся плесень, стоячая болотная вода, отрава, чтобы исчезли. Пусть наш суровый человек пробудится со своим умом, со своей сильной душой и начнет созидать чистую земную жизнь…

Радионов остановился, улыбнулся своими красиво очерченными губами, взглянул на Нону, потом обернувшись к Белинову продолжал:

— Так вот — как будто как раз сейчас у меня рождаются такие мысли в голове и… слова сами напрашиваются… Кто его знает — с легкой иронией улыбнулся молодой человек — а вдруг впрыскивания утопина сделают из меня неожиданного поэта… Но что я хотел сказать?

Радионов запнулся, нахмурил брови, зрачки у него расширились, все лицо изменилось.

— Да: тогда, может быть, утопин, как электрическая искра, пронижет кровь. На нашей земле появятся большие люди, создадутся гениальные художники из земли, матерински ласковой — их мудрость будет как роса, как чистый пшеничный хлеб. В их слове будет петь слово огромной человеческой массы, их красота будет красотой здоровой расы на земле, которая знает зачем существует… Поэтому сейчас, мне кажется, для утопина еще рано. Он запутает нас в нечистом лабиринте нынешней жизни, развратит и поработит. Так я думаю.

Все молчали. Словно видели необычайные образы, поразившие их воображение. Нона Белинова перестала улыбаться. Белинов, опираясь на стол, закрыл глаза руками.

— Разрешите, — тихо сказал историк, словно его голос естественно вытекал из тишины, как горные туманы, которые медленно ползут к вершинам. — Давайте закончим наш разговор об утопине определением, характеристикой. Дюлгеров и Радионов мне позволят… Они оба высоко ценят изобретение Белинова, также как и все мы тут, я думаю. Перед нами были высказаны совсем спонтанно два мировоззрения, имеющие весьма глубокие корни. Эти высказывания имели характер исповеди людей, которые выносили, я бы сказал, выстрадали свои мысли. Многое точно так же пережито и нами, присутствующими здесь, а может быть и глубоко чувствующей нашей интеллигенцией… Я испытываю чувство известной гордости… Но это сейчас нас не интересует. Все же тут есть и нечто личное, особенно то, что я хотел бы определить в известных общих границах… Тут дело не в чувстве, которое глубоко волнует обоих наших друзей. В Дюлгерове говорят вечно неудовлетворенный и жаждущий абсолютного артист, с легкой тенью упадочности, принесенной в нашу жизнь извне, также как и под влиянием того состояния кризиса, которое имеет основания у нас, известные всем нам. В Радионове бунтует консервативная нетронутость человека природы. Он стремится во что бы то ни стало сохранить свое величайшее сокровище: жить в непосредственном общении с землей своим разумом, испытанным веками, и одновременно с тем стремлением к переменам, глубоко жизненным и внедренным в девственную целину нашего народа, которое было причиной больших событий в нашей исторической жизни…

Историк на секунду замолчал и рассеянно стряхнул пепел с папиросы в пепельницу.

— Но тут, — продолжил он, — мы уже исходим из личного, вступаем в область общественных закономерностей, — в историю… В синтезе этих двух начал целостный наш человек. Мы должны сблизить эти два начала, слить их: здоровое, сурово-мудрое с неспокойным, творческим…

Нона Белинова слегка повела крутыми плечами, очевидно, она старалась понять, о чем идет речь. Историк, глядя на нее, виновато улыбнулся, коснулся рукой рта, как бы сплевывая застрявший там табак, колеблясь, стоит ли продолжать… Он вновь заговорил уже совсем едва слышно. Может быть ему неловко было высказывать подобные мысли в этой среде.

— Новая философия истории в сущности коренится в мировоззрении… Как в истории народов? — по мере того, как он говорил, голос его крепнул и речь текла плавно. — В вековой борьбе, страданиях, народы, их самый низший и самый многочисленный слой — крестьяне в муках рождали великие идеи. Так было во времена римской империи — волнения рабов и плебеев в обширных римских провинциях породили христианство. Недовольство крестьян в Италии создало Кампанеллу, Савонаролу, в Германии — Мюнцера, в Англии — Томаса Мора, в Чехии — Яна Гуса, протопопа Аввакума и Радищева — в России. Пугачев, революционные демократы… У нас сельские мятежники создали богомильство, Ивайло, Момчила… Восстания рабов, крестьянские волнения, бунты, сельские войны, позже рабочее движение… В глубинах народной нищеты растет мечта о лучшей жизни, эта мечта выливается в идеях, фантазиях, утопиях… В некоторых случаях и физиологическая химия может иметь перевес, как в другие времена механика, физика, неорганическая химия. В данном случае у Белинова научная идея дана как биохимическое изобретение, которое может иметь значение и сейчас, но как общественная идея оно предвидит будущее… Разве эта идея не является порождением нашей отсталости, мук наших крестьян рабов? Она заставляет нас думать не только о развитии науки и культуры, но и — что особенно важно — о развитии общества. Так, не желая вас смущать, — тихо улыбнулся историк, снова взглянул на Нону Белинову, — в идее утопина содержится основное зерно перемен — революционное. Но даже при революционном перевороте и после него, чтобы он был успешным, нужно усвоить положительный капитал прошлого. Это ново в нашем понятии о революции! Раньше крестьяне разрушали феодальные замки, дворцы, уничтожали интеллигенцию, жгли фермы, имения; позже бастующие рабочие портили машины… Так, на гладком месте, голыми руками хотели создавать новый мир. Огромные богатства накоплены человеческим умом, человеческими руками!.. Этот капитал не заключен в какой-нибудь одной системе, в каком-нибудь обществе, народе — он во всех временах и повсюду… Но есть еще большее сокровище, — в темных зеленоватых глазах историка вдруг загорелись огоньки. — Это живой опыт народа, особенно близкого к земле — крестьян, выращивающих хлеб. Без этого неоценимого опыта нельзя одного шага с успехом сделать в истории… Это старые истины, известные — снова улыбнулся он. — Но временами их надо напоминать тем, от кого зависит иногда судьба людей… Вот тут-то и есть смычка между здоровым, народным, традиционно-сельским началом, если хотите, с новым, революционно-творческим… Мне кажется, что к этому синтезу нас приводит утопин. Хотя такая мысль приходит как логический вывод, не выраженный в предпосылках идеи Белинова. Пусть Белинов выскажется в дружеском кругу…

— Что же я могу вам сказать?.. — задумчиво заговорил Белинов. — Я был охвачен одним желанием в жизни — увидеть наш народ, погрязший в темноте векового рабства, униженный и оскорбленный, выпрямляющим свою могучую спину и дающим миру чудесный свет, который мы, его дети, смутно ощущаем вытекающим из его сердца. Века страданий не угасили этого света… Если мой утопин хотя бы каплю будет этому содействовать, моя задача будет исполнена.

Белинов потемневшими глазами посмотрел на своих друзей, печально улыбнулся жене, которая с тревогой глядела на него, и тихим голосом добавил:

— А кто его знает, достаточна ли эта жертва? Может быть и тут зерно должно погибнуть, чтобы дать плод. Никто не знает какие требования ему предъявит жизнь. Но, — глаза Белинова загорелись, — я хотел бы сказать вам то, в чем все больше и больше убеждаюсь. Радионов, о тебе идет речь… Вы чувствуете как он выламывает из какой-то жилы самородки? Вы чувствуете этот абсолютизм, эти глубокие искания идеального, которые его волнуют? Вы чувствуете волнение, идущее со дна его души? Уж не попала ли огненная капля утопина в его кровь? Он об этом намекает, хотя и насмехаясь сам над собой… Может быть еще очень слабая, чтобы расшевелить как нужно, но она уже выделяет загадочные зарницы, из которых рождается дарование… Поэт? Почему нет — при таких глубоких корнях в природе и народе, какими связан Радионов… Твое определение, — обернулся Белинов к историку, — во многих отношениях верно. Дюлгеров волнующаяся артистическая душа, впитавшая в себя культуру запада, но с сохранившимися корнями в нашей жизни и уже с отрицанием, происходящим от более старой крови… Радионов суров, почти враждебен, может быть душа нашего самобытного крестьянина, нашего мужественного сельского народа восстает против того, что идет извне, от цивилизации…

— Эта цивилизация, — вмешался Васко Дюлгеров, — до сих пор содействовала не его освобождению, а упрочнению, опутывающих его, цепей…

— Эта твердая кора будет взломана, — продолжал Асен Белинов, — и под нею откроются залежи оригинального творческого начала, с корнями в жизни и мудрости народа. Вот что, по-моему, происходит с Радионовым.

Молодой человек покраснел и как будто хотел что-то возразить. Овес Рудко, сидевший рядом, наполнил его бокал, улыбаясь, чокнулся с ним и, отпив глоток вина, учтиво возразил:

— Но к чему же все же нужно создавать искусственные дарования именно в нашем народе? Нет ли тут противоречия? У нас и без этого рождаются даровитые люди. Ведь как раз это и означает, что мы все еще жизненный и здоровый народ!..

Васко Дюлгеров, окутавшийся облаками дыма и скрывшийся в них как дух из сказок «Тысячи и одной ночи», вдруг вскочил:

— Я отвечу, не правда ли, Белинов? — обернулся он, со своей доброй улыбкой, к Асену Белинову… Белинов, так же улыбаясь, кивнул головой. Было очевидно, что молодой архитектор отдохнул. — Дарования, — его глаза засветились вдохновенным озлоблением, — рождаются — это несомненно. На миллион — одно… В пятьдесят лет — одно. Может быть рождается их много больше, проявляется — сколько? А почему? У нас дарования убивают еще в зародыше. Мы без культурных традиций, без социальной морали… Я говорю о городе. Когда я думаю об утопине, то волнуюсь до глубины души. В чем дело, что меня так смущает? Ведь мы читаем много, иногда черпаем из противоречивых источников… Сейчас мне пришло в голову: Тимирязев! Знаете, этот русский ученый жил в прошлом веке. Некоторые думают — только Франция, Германия, Англия создали науку: Ламарк, Дарвин, Франция — да! Там родились Руссо, Вольтер, Дидро и те, кто создал коммуну. Идея о среде у Тимирязева только теперь мне стала ясна… Среда — это большая штука, жизненная среда… Вот что я хотел сказать: наша среда не поощряет дарований, она их убивает!.. Вы не знаете, особенно врачи, причины большой смертности у нас — при такой природе, солнце, фруктах, овощах, я вам скажу: на пять человек — четверо из нас умирают… от зависти…

На секунду Васко Дюлгеров с состраданием остановил свои темные глаза на Асене Белинове.

— Не у каждого хватает сил устоять, — прошептал он. В глазах у него вновь загорелись огоньки: — У нас даровитому человеку нужно держать меч в руках, как Христо Ботев, или хотя бы палку, как Пенчо Славейков, и быть готовым каждую минуту разбивать головы… Или — еще лучше — быть сожженным на костре, застреленным подлецом, брошенным с пятого этажа, повешенным, зарытым живьем — чтобы не мешал!.. Мы суровы, эгоистичны, жестоки и заражены… подлостью. Наш городской быт эпигонский, мы ошеломлены внешней стороной культуры, которую нам доставляют всеми законными и незаконными путями из Европы тысячи выскочек и европейских ублюдков… И я был в селах архитектором. Видел, видел и в детские годы. Народ погряз в заскорузлом труде, потеряв настоящую веру в город и интеллигенцию. Он уже больше не поет и своих старинных болгарских песен. Даровитые — да!.. Но мы не можем пробиться. Нам не хватает воздуха, участия, опоры в самих себе и в среде… Утопин мобилизует новые силы. Обильная струя дарований в низах… Как поле со зрелыми плодами, потому что в одиночестве и налитой колос погибает, раз он в пустыне… Впрыснутый в могучее тело, в чернозем нашего народа, утопин пробудит в нем неисчерпаемые силы. Закипят они, забурлят. Против мощных сил массовой даровитости… о, против нее подлая посредственность ничего не сможет сделать. Вот, может быть, тогда-то и появится новая мораль, которая будет… душить в зародыше, с корнем истреблять подлеца…

— Нечего сказать, хороша мораль, — расхохотался художник, — душить и истреблять…

— Не знаете вы, — вспыхнул, подстегнутый замечанием художника, Васко Дюлгеров, — не знаете всей правды, хоть и читаете Бальзака!.. С какой силой Французская революция уничтожила принцев, герцогов, сановников, всех тех, кто нагромождал в своих крепостях и замках неслыханные богатства из золота, драгоценных камней, мехов, слоновой кости, шелков и бархата — все, чем могло надарить искусство столетия, — чтобы среди всей этой роскоши раздевать самых красивых и нетронутых девушек из народа и прятаться за каменными стенами от его гнева…

Васко Дюлгеров улыбнулся в сторону историка.

— И за хлеб, не только за девушек, и за свою попранную человеческую гордость крестьяне сравнивали феодальные замки с землей, но вечный герой истории — подлец уцелел — жилистее, закаленнее в огне революции… Это я вычитал у Бальзака. Не «Утопия» Томаса Мора, а «Хартия прав человека и гражданина» является величайшей утопией, выдуманной человеческим гением… В конце концов сливки слизывает подлец… Бисер, как всегда, съедает свинья…

Д-р Синилов, сидевший в стороне, нервно передернул плечами, но этого никто не заметил. Он слегка поклонился Асену Белинову и выразил желание уйти. Прощаясь, он поцеловал руку у Ноны Белиновой, которая смущенно ее отдернула.

Архитектор Дюлгеров не торопясь допивал свой бокал. Вдруг он пристально, как-бы пронизывая, взглянул на д-ра Синилова, выходившего из комнаты. Едва слышно, словно про себя, он прошептал:

— Иуда…

Сидящие рядом с удивлением на него взглянули, а Белинов спросил:

— Что ты сказал?

— Сказал Иуда!.. — вскочил, ошеломленный внезапной мыслью, архитектор Дюлгеров. — Часа два мучает меня одна мысль. Я ее отгоняю, стараюсь забыть, а она возвращается все отчетливее… Вы не чувствуете, господа, что среди нас находится чужой, плохой человек? Как змея притаился. Ноя его поймал… Иуда — не хотел его разоблачить. Не знал, кем он приходится хозяевам дома. Или постойте…

Дюлгеров встретил глаза Ноны Белиновой, ему показалось, что заметил упрек в них. Он немного печально улыбнулся и сел на свой стул, втянув голову в плечи.

— Извините, госпожа Белинова, что я нарушил ваше гостеприимство!.. Наверное я пьян.

Он прижал руку ко лбу.

— Но я должен вам признаться, что этот человек меня поразил. В сущности, когда я на него смотрел, внезапно во мне созрела мысль о подлеце. Вот… не знаю… невероятно. Но и я оказался подлецом. Уж если говорить, то нужно было сказать это прямо ему в лицо. Но я ничего не сказал — это был только кошмар. Я прошу у хозяев дома извинения. Я позавидовал д-ру Синилову. Его спокойной, экзотической физиономии. Меня охватила злоба. Я выплюнул яд, как гадюка… И все же, — вздохнул архитектор, — у меня не хватает сил раскрыть истину до конца… — Он снова взглянул на Нону и как будто сгорбился под какой-то большой тяжестью.

Белинов спокойно улыбнулся:

— На этом жестоком самообвинении будем считать инцидент исчерпанным.

— Это был бы очень плохой конец для нашей вечеринки, — проговорил архитектор Дюлгеров, улыбнувшись своей доброй улыбкой… И вдруг, словно на него нашло вдохновение, он встал и поднял бокал, весь преобразившись: — Когда Радионов говорил на чудесном родопском диалекте, мне пришла в голову одна родопская песня. Я хотел вам ее продекламировать, но отвлекся. Я помню ее наизусть. Это бы нас освежило образом девственной поэзии. Хочу искупить мой грех…

И, встретив загадочную и как будто поощряющую улыбку Ноны Белиновой, молодой архитектор тихо прочел:

На меня ли ты, Руса,

снова сердита,

на меня ли ты, Руса,

иль на деревню?

Не на деревню милый.

а на тебя я

снова сердита,

что злым обманом

меня повел ты

все дальше — дальше

на край деревни.

И целовал ты, милый,

лицо девичье.

И обнимал ты, милый,

стан мой девичий.

Ах, если бы только

молчал ты об этом,

а ты взял да похвастался

нашей шинкарке.

А ведь шинкарка —

сестра моей матери.

Когда гости вставали, словно овеянные дыханием молодого леса, с улыбающимися глазами и повеселевшие. Нона Белинова взяла под руки Васко Дюлгерова и своего мужа и пожелала проводить их до угла улицы.

Стояла ясная ночь. На востоке светало. На далеком небе еще светились крупные, осенние звезды. Иней покрывал землю.

Глава XV

Д-Р СИНИЛОВ

Со свинцового неба шел дождь, хлеставший по стеклам, подоконникам, стекавший с крыш на асфальт мостовых и образовывавший шумные ручейки вдоль улиц. С востока дул холодный ветер. Ветви деревьев тревожно метались во все стороны, словно старались вырваться из настойчивых и дерзких объятий ветра и дождя.

Служанка Белиновых выкупалась и сушила густые волосы над накаленной печкой, откидываясь назад и открывая груди, которые, выпячиваясь, обтягивали рубашку. Раскрывалось белое, нетронутое, молодое тело. Волосы у девушки подсохли и стали мягче. Посеребренные струи дождя лились за темным квадратом окна. По стеклам стекали светлые струйки воды. Девушка очевидно была довольна. Она улыбалась в маленькое кухонное зеркало, обрадованная своим освеженным видом.

Господ не было дома. Она улыбалась пришедшей ей в голову мысли: «Наряжусь… пусть будет, что будет… в платье хозяйки».

«Чем я хуже ее…» — осмелев, подумала она.

И запахнув кофточку на груди, — может быть от холода или от нескромного глаза, который мог за ней наблюдать из соседнего окна, — служанка пошла в комнаты, тихо напевая уличную песенку.

Немного спустя она принесла фарфоровую баночку, пудреницу и флакон. На дворе ветер продолжал подметать город шумной метлой дождя. Служанка опустила занавеску, зажгла свет и поставила зеркало на подоконник. Обнажив шею, сверкнувшую той неподдельной свежестью, которой дышат только здоровые девушки из народа, она налила в горсть молочно-белой жидкости из флакона и, усмехаясь, как будто немножко виновато, начала быстро ласкать лицо, лоб, шею и обнаженные груди, которые подрагивали, волнуемые движением.

Девушка глубоко вдохнула аромат жидкости, ее глаза увлажнились и засияли здоровой радостью. Немного волнуясь, она открыла пудреницу, взяла в руку розовый пушок, но потом осторожно положила на место.

— Подумаешь! — промолвила она, словно оправдываясь. — Бары вернутся ночью из театра. Завтра ничего не будет заметно. А сейчас будто я барыня… Мне хоть бы раз надеть барынины вещи! Эх, и я тоже — как будто сумасшедшая…

Девушка опять осмотрелась в зеркале. Подражая Ноне, она коснулась кончиком указательного пальца крема в баночке, размазала его по лицу и начала нежно втирать на висках, в щеки и на носу. Тонкий аромат крема закружил ей голову.

— Ландышем пахнет, — прошептала она. Затем захлопала розовым пушком по раскрасневшимся щекам, лбу, шее. Мягкое прикосновение пушка было приятно, она на секунду закрыла глаза и вытянулась, почувствовав вероломную тревогу в крови. Лицо приобрело мягкую и нежную окраску, черты его вытянулись, глаза покрылись влагой.

Вдруг резко зазвонил звонок и оборвался.

Страшно испуганная, девушка вскочила и, потеряв способность соображать, растерянно остановилась среди комнаты. Потом инстинктивно бросилась тушить свет и класть вещи барыни на место.

Звонок вновь настойчиво зазвонил.

— Ах, боже мой, кто бы это мог быть?.. Да ведь бары в театре, — сказала она, осмелев, — значит не они… А кто же? Наверное соседка. — И поправив наспех волосы и, наметнув случайно попавшийся ей под руку халат, она пошла, охваченная любопытством, в переднюю открыть дверь.

В глазок двери служанка увидела лицо посетителя. Совсем уже успокоившись, плотнее закутавшись в халат и поспешно вытерев его рукавом лицо, все же не настолько, чтобы окончательно стереть пудру, она медленно отперла дверь.

На пороге стоял промокший д-р Синилов в спортивном «непромокаемом» пальто и шляпе, нахлобученной на глаза. Он спросил о Белиновых и сделал вид, что хочет войти.

Служанка уже хорошо знала д-ра Синилова. Ей нравилась его тонкая полуулыбка. Она было уже отступила, чтобы пропустить его в переднюю, но вдруг вспомнила.

— Ой, извините, господин доктор, но барин и барыня в театре.

— Ах, вон что? — воскликнул удивленный посетитель. Он как будто не знал, что ему предпринять. — А мне так нужно было их видеть, — сказал он с видимым сожалением. — У меня к ним важное дело… — добавил он, любезно улыбнувшись служанке. — Ничего, — вдруг многозначительно сказал посетитель, пристально глядя в глаза служанке, — я зайду на минутку, согреться. Посмотри, — улыбнулся он доверчивой улыбкой, — на что я похож, как мокрая курица.

Служанка поколебалась, но властность, исходившая от этого человека, и нечто особенное, подчиняющее ему, заставили ее отступить в сторону:

— Пожалуйте, господин доктор, — тихо сказала она. — Войдите в кабинет барина, если хотите подождать.

— Я только немного согреюсь и оставлю записку, — примирительно сказал посетитель. — Или постой — где теплее, мне немного подсушиться?

— В кухне, но… — ответила и сейчас же испугалась служанка, — там не для вас.

— Почему? — понимающе улыбнулся доктор, идя к другой двери.

— Не надо, что вы… там… — воспротивилась, служанка. — Если вас застанет господин Белинов и барыня… — не договорила она свою мысль.

Доктор Синилов ввалился в кухню, снял шляпу, стащил с плеч мокрое пальто и бросил на стул. Некоторое время он молчал, осматриваясь, потом пристально взглянул на служанку, растерянно стоявшую у плиты.

Он заметил нежный цвет ее лица. Белизна ее шеи произвела на него впечатление. Ее глаза были покрыты влагой.

Во взгляде доктора заиграли огоньки, ноздри раздулись.

Он сунул руку в карман, вытащил небольшой серебряный портсигар и ловко одной рукой его открыл, вынул папиросу, постучал ею по крышке. Хотел было зажечь зажигалку, но вдруг спрятал в карман и зажигалку, и папиросу и процедил сквозь зубы:

— Какие у тебя волосы — как шелк…

Служанка покраснела. Она, желая прибрать волосы, подняла руку, грудь вздрогнула под кофточкой. Яркая краска залила лоб врача, а вокруг губ появилась белая полоска.

Быстрым хищным движением, совершенно неожиданно, доктор схватил девушку за плечи; с потемневшими глазами, он склонился над ней и впился губами в ее шею.

Девушка отшатнулась и забилась в его руках, как раненая серна, испуганная и растерявшаяся от неожиданности.

— Я закричу, — выдохнула она, чувствуя, что теряет почву под ногами под напором такой силы.

И вдруг, как подхваченная грозой, ошеломленная и подчиняющаяся первичному влечению, она перестала сопротивляться, ослабела и опустила руки, которые закрывали разрез кофточки…

Как во сне она почувствовала влажную, холодную и сильную руку, сжимающую ее грудь. Ее всю бросило в жар. Тело налилось забродившими силами и желанием. Она почувствовала под собой грубую обивку дивана. Ее голая нога запуталась в чем-то мягком. Она смутно постаралась отгадать, что это такое. Прижатая тяжелой скалой, которая словно разламывала ее как горячий каравай, она почувствовала как нечто подобно молнии пронизывает все ее тело и приковывает к дивану…

Прежде чем случиться непоправимому, она внезапно открыла глаза, с первичной звериной силой оттолкнула человека от себя, вскочила с дивана и быстро побежала к двери. Ее рука, по привычке отбросившая назад упавшие на оголенное плечо волосы, сильно дрожала.

Рассерженный, не владеющий собой мужчина вскочил и с ужасной силой снова заграбастал девушку.

— Не убегай! — хрипло пробормотал он.

— Господин, что вы делаете?! Оставьте меня! — с отчаянием отбиваясь, умоляла девушка. — Я буду кричать, если вы меня не пустите…

Доктор Синилов выпустил из рук девушку и сел на диван. Он прижал на секунду пальцы к вискам. Несколько минут он сидел молчаливый и задумчивый.

— Ты не бойся, — обернулся он со странной полуулыбкой к девушке, — ничего плохого с тобой… больше не случится. Только, ты смотри, ничего не говори господам, слышишь? — Вдруг он вскочил на ноги. — А то я тебя убью! — Глаза его смотрели холодно, словно подтверждая угрозу.

Девушка сжалась под этим взглядом.

— А если будешь молчать, — вот… — и доктор с неожиданной улыбкой, которая сближала его с девушкой, сунул ей в руку бархатную коробочку. — Открывается вот так, — сказал он, и дружеская нотка прозвучала в его голосе. Он открыл коробочку, в которой лежали золотые сережки с жемчужинками. Опять захлопнул ее.

— Это тебе, — погладил он ее по руке, — если будешь послушной. Спрячь ее. И не думай плохо обо мне. — Он бросил на нее быстрый взгляд. — Ты красивая девушка… Любой бы попытался… А может и буду тебе нужен. Постой, — сказал он, схватившись за голову. — Нет ли у вас аспирина? Ужасно заболела голова. Эх, ты, девушка… Или нет, оставайся здесь — я знаю, где он, — возьму сам. Садись — успокойся и порадуйся подарку. Я сам пойду — посмотрю.

Слегка нажимая на плечи, он заставил ее сесть, а сам быстро вышел из кухни…

Служанка, почти успокоенная, встала и бросила быстрый взгляд в зеркало. Она оправила прядь волос, упавшую ей на глаза, глубоко вздохнула, потом села и открыла коробочку. Как два теплых, светлых глаза, смотрели на нее из коробочки сережки. Еще недоверчиво и взволнованно, она быстрым движением сунула за пазуху бархатную коробочку, которая словно ее приласкала мягкой рукой.

«Задержался, — подумала девушка, — не может найти». И она пошла в комнаты. Вдруг перед ней вырос доктор с расширенными от волнения глазами. Он тяжело дышал и задыхался, словно взбежал на крутую гору. Девушка удивленно уставилась на него.

— Вам нехорошо, господин… — она не договорила, но в ее голосе задрожала нотка участия и испуга.

— Да… нет… — растерянно пробормотал доктор. И сделав видимое усилие овладеть собой, он улыбнулся и шепотом обратился к ничего не понимающей девушке: — Слушай, ты мне нравишься. Я может быть влюблен в тебя — вот от этого… Как тебя звать? Сийка? Хорошо… Я тебе принесу еще и другие подарки и деньги. Только, слышишь? — и снова его глаза грозно блеснули. — Никому не говори, что я приходил, твоим хозяевам тоже. Подарок спрячь — на память обо мне… Ты впустишь меня, если я приду, когда будешь одна?

— Впущу… — робко сказала девушка, удивленная тем, что он говорит на «ты», потеряв силы сопротивляться.

Доктор, раздумывая, посмотрел на нее, но потом тряхнул головой:

— Я приду, — сказал он уже спокойно, — как только смогу. — И одевшись, нахлобучив шляпу на глаза и подняв воротник пальто, открыл дверь и быстро исчез на темной лестнице.

Служанка вернулась на кухню. Непреодолимая усталость охватила ее мозг. Она почувствовала, что ни о чем не может думать — что-то темное и тупое сковало ее мысли. Она подошла к зеркалу, но не взглянула в него, как бы недовольная собой.

Острый запах духов от вещей барыни на секунду расшевелил ее мозг. Она поспешно схватила пудреницу, баночку и пузырек и отнесла в спальню господ. Вернувшись, она погасила свет, разделась в темноте, постлала на диване и легла…

Когда засыпала, она почувствовала, как сладкая истома вновь залила все ее тело, улыбнулась в полусне, и рука ее нащупала гладкую бархатную коробочку, спрятанную у нее на груди и согретую ее теплом.

«Какой сильный… и страшный… — промелькнуло у нее в голове. — Господам ничего не скажу», — прошептала она, как молитву.

На дворе дождь перестал. Только ветер шумел в деревьях, словно вел с ними какой-то тревожный разговор, который не прекратится всю ночь.

В просвет между занавесками медленно проник луч луны, на миг осветил лицо девушки, улыбавшейся во сне, и угас за светлыми, набежавшими облаками.

Девушка уже спала глубоким и здоровым сном без сновидений.

Глава XVI

БЕЛИНОВ ЗА РАБОТОЙ

Белинову пришлось употребить усилие, чтобы преодолеть сомнения, которые парализовали его волю и настраивали на бесполезный анализ. Он сознавал, что должен действовать. Многое выяснится и оформится в процессе работы. Уж раз душевные силы мобилизованы и направлены к конкретной цели, весь умственный опыт и энергия духа придут на помощь, колебания исчезнут, останется желание действовать и упорное стремление достичь — победить.

Растерянность Белинова объяснялась его врожденной честностью мысли и серьезным отношением к любой задаче, стоявшей перед ним. Практическая жизнь — да Белинов почти ничего не знал о ней. Он жил среди научных трудов, литературы, проблем, которые охватывают сознание, как огонь религии.

Его огромная познавательная способность, глубина интуиции, присущая ему умственная прозорливость и вера в то, что область, в которой вращается его мысль, наиболее ценна для оправдания целой жизни, его большая энергия по отношению к труду, целенаправленному, ищущему глубин и теоретически обоснованному, — не достаточно ли было всего этого, чтобы преуспеть.

Белинов умел читать, у него было несомненное дарование, хотя на первый взгляд это может показаться присущим каждому. Он был способен поглощать огромное количество знаний, быстро перемалывать на могучей мельнице мысли суровый материал. Он обладал также тем громадным терпением, наблюдательностью и сосредоточенностью при опытах, которые присущи подлинным людям науки.

В сущности, тут дело было не в терпении. Опыт поглощал его. Он уходил в какую-то вторую жизнь, почти лихорадочную — его мысль сверлила и нащупывала глубокий и далекий пульс — пульс открываемой истины.

У него была непреодолимая потребность ума — открывать, проникать в тайны, чтобы добраться до зерна истины… С изумлением постичь тонкое и страшно сложное, но гармоническое строение материи.

Все более умудренный, он углублялся в ядро того чуда, которое предлагало скрытое строение жизни.

Белинов сознавал свою исключительную умственную одаренность, глубину своей душевной жизни, энергию и выносливость мыслительного аппарата. Умственный труд для него был не только призванием. Он ощущал подлинный пульс жизни только благодаря ему. Это была действительно мельница, через которую проходил огромный материал знаний, впечатлений, идей, гипотез.

Однако, сейчас наступило совсем другое время. Ему нужно было просто отмежеваться от этого круга глубокой и огромной духовной деятельности и перейти к другой действительности.

Все его привычки восстали против этой задачи.

Странное создание человек. В нем уживаются одновременно консервативные тенденции, задержки, которые обрушиваются всей своей тяжестью за или против любого начинания, и наряду с этим — импульсы или, может быть, огромное любопытство, лихорадочное стремление к переменам, к обладанию новым опытом.

Толчок к перемене идеи чаще всего из переменчивой жизненной среды, она навязывает новые задачи. Живому человеческому уму предстоит преодолеть инерцию, приспособиться к новому опыту, сделать из него новые выводы для утверждения жизни.

Все эти вещи были совсем ясны Белинову. Он чувствовал, что нужно — по побуждению, точно такому же жизненному и не менее закономерному — идти дальше.

Ах, если бы он мог обойтись без этого!..

Белинов, может быть, предвкушал горькую чашу или считал себя недостаточно подготовленным для новой области, в которой должен был действовать. Наконец, всем существом своим он угадывал, что начинаются тяжелые компромиссы, которые меняют прочную сущность изобретателя, превращая его в обыкновенного борца за личную честь, материальный и общественный успех.

— Ты должен постараться, чтобы тебя признали, Асен, — как-то сказала ему жена. — Иначе как ты сможешь изобретать и прогрессировать?

Белинов догадывался, что дело идет о компромиссах. Он не знал о каких, но был достаточно прозорлив, чтобы понимать, что с него потребует жизнь.

Он чувствовал смутное и упорное беспокойство: удастся ли ему приспособиться? Сможет ли пойти на компромиссы? И чего бы достиг, не проявляя гибкости, являющейся непременным условием каждого решительного шага в жизни!

Белинов доверял своим уму и воле, но чувствовал, что от него потребуется нечто такое, которое органически для него неприемлемо.

«Ты не можешь отмежевываться от людей, Асен», — вспомнил он советы жены. Разве она не напоминала ему, с тонким инстинктом женщины, которая связывает мужа с простыми вещами и деликатно сваливает его с облаков, заставляя видеть предметы в истинном освещении?

«Не для меня… для себя — для твоего дела», — улыбалась она, видя его пристальный взгляд.

— Ты должен жить, чтобы работать, творить.

— Разве мы не живем?.. — Но он чувствовал, что попал на перепутье — от него требуется решение: в ту или другую сторону.

Белинов отверг предложение акционеров, которые официально пригласили его на деловую работу.

«Что может меня связывать с ними, — сказал он себе. — Наверное есть и другие дороги. Я их найду».

Он советовался с друзьями. Сочувствие тех, которые думали как он, что нужно создавать новое новыми средствами — новое вино требует новых мехов, — ему давало уверенность в том, что он на правильном пути.

«Институт, — думал он, — субсидируемый государством или, может быть, государственным банком, каким-нибудь фондом, подобравший группу даровитых людей — энтузиастов, энергичных и со вкусом к делам большого стиля, упорных в труде молодых людей, верующих в новое, — вот где возможна практическая работа».

Белинов считал, что можно создать такой штаб. Средства? — Они существуют как подвижная энергия, которая течет в разных направлениях к магнитным центрам, к силе, которая привлекает и все впрягает в работу. Такой сильный магнитный центр надо создать, — средства найдутся сами собой.

Эти вещи занимали в последнее время Белинова. Он знал, что можно творить и создавать только тогда, когда все мысли, вся воля, энергия сосредоточены на одной цели.

«Не может быть, чтобы не удалось, — думал Белинов, — когда действуешь в правильном направлении со всей энергией ума и воли. Практические вопросы — они решаются в процессе работы».

У себя дома Белинов готовил новый, большой научный труд с прекрасной и солидной научной аргументацией о возможностях гормонной стимуляции человека. Следовало расшевелить научную мысль и внутри страны и за границей. Некоторые из его весьма ценных связей в Европе обеспечивали издание труда. Он решил опубликовать свою книгу одновременно на болгарском и на одном из европейских языков. Он возобновил и некоторые из более старых связей с научными работниками в областях, которые его интересовали.

Нужно было и тут — в стране — создать связи с культурными людьми, которые имели вес в официальных институтах. И главное — нужно было получить одобрение изобретения от контрольных органов в стране.

Это было для Белинова целой системой подготовки во всех направлениях. Нужно было также утвердить имя, личность, научное достоинство, внедрить идею во всем ее объеме и значении.

Он понимал, что придется преодолевать недобросовестную критику, спекуляцию, недоброжелательство, жестокую опустошительную страсть — зависть, темные силы, которые тормозят любую новую мысль из личных соображений — сохранения собственных интересов и права быть единственными призванными созидателями жизни.

Большое дело, поставленное на солидные, неоспоримые основы, не может не иметь успеха — Белинов твердо верил в это.

Он уже представлял себе лабораторию, сотрудников, сложные приборы, специалистов, опубликованные результаты. Видел себя окруженным энтузиастами-помощниками вроде Овеса Рудко и его друзей, мечтающих о настоящей научной работе, с размахом, страдающих от тяжелых условий нынешней жизни. Видел здоровых молодых людей, горящих творческой энергией — устремленных к полноценной духовной работе. Он знал, что имеются дарования, которые сейчас гибнут в темноте, изолированные, предоставленные самим себе, уничтоженные жестокой слепотой, выхолощенные, потерянные для жизни.

Он видел, как разгорается очаг огромной духовной энергии. Лучшие силы, выжатые из чернозема, порождение мудрой и сильной души народа. Он представлял себе свет, сгущающийся в тысяче потоков, которые заливают и озаряют всю жизнь страны. Он мечтал о расцветающей, новой, свежей культуре, которая сметает все преграды, которая утверждает себя на живой энергии, пробужденной, призванной к жизни суровыми слоями народа. Его вдохновлял любимый, неповторимый, незаменимый образ небольшой, но плодородной земли, с возвышенным и глубоким духом, с оригинальной жизнью — его родной земли!

Вечером, уединившись в своем кабинете, поглощенный размышлениями, словно заглядывая в будущее, он мечтал со скорбью:

— Народ мой, измученный и забытый в горах, затерявшийся среди черноземных полей, иссушенный трудом и черной мукой… с неспокойным, но великим сердцем, которое веками расточало золотые зерна, распирали неизрасходованные силы, зарытые вековым рабством, а теперь отравленное тысячью зол, — раскроется твоя глубокая душа, и выпорхнут как голуби твои старые и новые песни, твои образы, собранные в горах, слова, в которых шумят леса и глухо журчат реки, и твоя древняя мудрость, которая выводила тебя из пропастей, в которые тебя толкали завистливые иноземцы и твои неверные сыны…

«Народ мой, — думал с трепещущим сердцем молодой ученый, — ты воскреснешь, отряхнешься от вековых страданий, которые оплодотворяли твою выносливую и мудрую душу для творческого огня, который когда-то полыхал далеко, в твоей таинственной прародине, вдоль вод Волги, в темной дельте Дуная, в Плиске, в Преславе, в Салониках, в Охриде, в Тырново, чтобы позже засиять как молния с твоих несокрушимых гор…»

С глубокой верой заканчивал Белинов свой труд, словно свет исходил от его мыслей как в пробуждаемом солнцем горном лесу.

Однажды он встал утром с чувством, что сегодня ему предстоит особенно серьезное дело. Он закончил книгу, очищенную от излишнего балласта, сжатую по форме, вдохновенную по духу, но строго научную, полную неопровержимых доводов, добытых путем экспериментов.

Белинов ожидал, что его книга взбудоражит научные круги за границей и у него на родине. Одновременно с книгой он представил доклад медико-фармакологической палате. В качестве биологического продукта для стимуляции нервной системы утопин можно было рассматривать как сильное тоническое средство, обладающее специфическими качествами.

Выступая перед миром науки со своим изобретением, Белинов должен был иметь право располагать беспрепятственно препаратом и свободно производить опыты и научные исследования, которые уже делались более продолжительными и систематическими.

Он испытывал радостное чувство от того, что его настоящая работа наконец начинается… И все же иногда он вдруг вздрагивал от непонятной тревоги, смущавшей его душу.

Однажды он проснулся после приснившегося ему кошмара. Белинов медленно поднял голову в темноте и прислушался… Нона вздохнула во сне. Ему показалось, что случилось необъяснимое, словно навеки сломано нечто огромное. Ужасная тоска охватила его сердце. В окно медленно вливался с улицы свет.

«Это усталость, — думал Белинов. — Я переутомился. Днем, погруженный в лихорадочную работу, я ничего не замечаю».

Это бывали только мгновенные ощущения, которые, правда, проходили, но все же оставляли неясный след, как осадок тонкого слоя тины, как легкая боль от ожога.

Забудешь, а она опять напоминает о себе.

Белинов спешил покончить и с этим вопросом. Он уже получил сообщение о том, что его доклад об изобретении переслан медико-фармакологической палатой в лабораторию института профессора Биловена. Еще одно небольшое усилие, и путь будет расчищен для настоящей работы.

Глава XVII

ИНСТИТУТ ПРОФЕССОРА БИЛОВЕНА

В пятом квартале города в небольшой двухэтажной постройке, летом скрытой в листве каштанов, в доме видного государственного деятеля, давно уже покойного, помещался институт экспериментальной физиологии и физиологической химии профессора Биловена.

Институт занимал верхний этаж дома, состоявший из большой гостиной с белой фаянсовой печкой с орнаментами, свидетельствовавшими о былой роскоши этого когда-то великолепного особняка. На лестнице еще сохранились скобы для железных прутьев, которые крепили дорожки из толстой старинной ткани.

Комнаты были просторные, с высокими потолками и окнами. Большой зал с панелями из темного дуба, с резьбой в стиле барокко, выдавал вкус и европейскую культуру бывших обитателей этого дома.

Солидные толстые стены говорили о тех временах добросовестности и изобилия, когда строили как следует, без шарлатанства и обмана.

Этому старому солидному зданию с окнами, выходившими на все четыре стороны света, выпала участь стать культурным учреждением. В нем сейчас остались редкие вылинявшие следы богатства и комфорта внутреннего убранства.

Отошло в прошлое изящество частного дома, в котором каждый предмет когда-то жил своей интимной жизнью: гостиная, столовая, спальня, рабочий кабинет, приемная, детская, богатый библиотечный шкаф, уставленный книгами в великолепных переплетах, солидная венская мебель, пианино, тяжелые двойные драпри с бахромой и тяжелыми кистями на шнурах, старинное оружие с перламутровой инкрустацией, чубуки и безделушки из старинного кавказского серебра, ковры, шкуры, гобелены, великолепные альбомы в переплетах из алого бархата с позолоченными застежками.

Сервизы из серебра и хрусталя, из молочного прозрачного фарфора, тяжелые канделябры, люстры, янтарные мундштуки, шелковые веера, златотканые туфельки, старинные портреты — все давно исчезло, как старая легенда.

Буржуазный особняк, проданный рассеявшимися по всему свету наследниками за долги и недоимки, стал в конце концов собственностью университета.

В гостиную и большие залы были принесены длинные столы, шкафы, набитые пробирками, колбами, бутылями, ретортами со стеклянными и резиновыми трубками, всевозможными горелками, пластинками, ступками, металлическими ванночками, весами.

Прогресс принес с собой электричество, аппараты, термостаты, микроскопы.

Пол был покрыт линолеумом. Над столами висели матовые электрические шары. Контакты и выключатели испестрили стены.

Было что-то неорганизованное, несвязное, бесстильное в этой модернизации солидного старого дома. Он сопротивлялся духу науки и новых времен своими овальными орнаментами, старинными изящными карнизами, пылью, проникавшей через изъеденные червоточиной рамы и оседавшей на приборах и столах, покрытых черной клеенкой.

Профессор Биловен не искал особенный стиль в обстановке. Кроме кабинетов для научной работы, которая сводилась к трехмесячным докладам Академии наук о некоторых уже устаревших в науке наблюдениях нервной и кровеносной систем холоднокровных и теплокровных экземпляров местной фауны (в институте имелся даже небольшой аквариум) и ежегодных публикаций о некоторых проблемах физиологической химии, была обзаведена и отдельная служба для исследования разных местных лечебных, тонических и косметических средств органического происхождения: витаминов, сывороток, гормонов, экстрактов, бальзамов и пр., имелась современная аппаратура для качественного и количественного анализа в качестве научно-испытательного отдела медико-фармакологической палаты.

У института имелось и небольшое зоологическое отделение для экспериментов, с клетками и искусственными небольшими пещерами, — с кроликами, белыми мышами, морскими свинками, голубями, несколькими ежами, двумя миниатюрными обезьянками, бульдогом, который непрерывно рычал на все помещение, несколько змей и коллекции насекомых, ползавших в широких склянках и аккуратно исполнявших биологические функции в своей вселенной из стекла.

В институте работало несколько энергичных молодых людей, готовившихся к научной карьере. Они вносили в работу энтузиазм, замечательную трудоспособность, изобретательность и добросовестность — профессор Биловен спокойно опирался на их энергию в работе. Он только ревниво охранял научное руководство институтом, свой непререкаемый авторитет в нем и право распоряжаться финансами и административным аппаратом.

В последние дни в институте произошел небольшой инцидент, вызванный на этот раз Овесом Рудко.

Поводом к инциденту послужил следующий разговор профессора Биловена с Овесом Рудко:

— Ваш друг, — обратился неожиданно с саркастической усмешкой профессор Биловен к Рудко, — Асен Белинов очень меня обязывает своим нашумевшим изобретением.

— Почему? — удивленный тоном профессора, вспыхнул задетый Овес Рудко. — Асен Белинов прекрасный и глубоко талантливый молодой ученый.

— Ну… это меня не убеждает. Все ваши друзья прекрасны и, может быть, не бездарны. Но эта афера далеко заходит.

— Господин профессор, — возразил Овес Рудко, — я вас не понимаю. В чем дело?

— Нет нужды… Но, мне кажется, что Белинов ваш хороший знакомый.

— Я горжусь дружбой с… Асеном Белиновым, — горячо воскликнул Рудко, уже не в силах скрыть недружелюбную нотку в голосе по отношению к профессору.

— О, не гордитесь… преждевременно. У вас еще будет возможность испытать ваше дружеское расположение.

Рудко смутился, задетый неприятным предчувствием. Он сделал попытку сохранить хладнокровие и, по врожденной привычке, вежливо спросил:

— Могу ли я, господин профессор, быть посвященным, в более ясных выражениях, в вопрос, который вас интересует?

Профессор Биловен сделался любезным, — он любил подчеркивать свое особенное расположение к Овесу Рудко, с примесью фамильярности, на которую, по его мнению, он имел достаточно права, — и, смотря куда-то в сторону, с кажущимся равнодушием сказал:

— Я думаю, что Асен Белинов может быть научно дисквалифицирован, при более требовательном, критическом отношении к его изобретению, если он, разумеется, не пересмотрит своих… утопических, псевдонаучных идеек. Его изобретение попахивает простейшим шарлатанством… Но — это между нами… Все же нужна известная осторожность… Может быть, в некоторых отношениях… найдется практическое приложение и такой нелепой выдумки. Не всегда интересы науки и практики идут рука об руку. Приходится чаще быть реалистами…

Профессор Биловен поморщился и таинственно понизил голос:

— У меня имеются сведения, что некоторые деловые круги проявляют интерес… Я бы нисколько не ограничивал свободу изобретений, — немного хвастливо заявил профессор, — но сейчас продолжайте пожалуйста вашу работу, позже мы вернемся к этому вопросу… Приготовьте мне доклад, — обратился он к Рудко, нарочно не называя его по имени, — о симпатозоле фирмы «Гольдман и К°». Пока мы не будем устраивать специальной дискуссии о Белинове, — саркастически закончил он.

Овес Рудко, охваченный темными предчувствиями и подозрениями, пренебрежительно усмехнулся. По его мнению, глубокая честность Белинова была выше всяких сомнений. Он и на этот раз попытался подавить волнение, хотя это ему давалось все труднее и труднее.

«Я… обдумаю… Постараюсь разобраться в чем дело…»

— Хорошо, господин профессор, — с подчеркнутой вежливостью сказал Овес Рудко и пошел в большую лабораторию.

Несколько секунд он был как бы ошеломлен. Словно кто-то неожиданно выплеснул ему в лицо грязную воду. Он склонился к препарату под микроскопом, но мысли его были далеко…

«Днем зайду к Белинову — надо его предупредить», — решил он и сконцентрировался над работай.

В следующую минуту из соседней комнаты, в которой работали двое его коллег, до него долетели обрывки странного разговора:

— Белинов, — говорил один, — представил наконец свой утопин для анализа в институт. Профессор Биловен, кажется, наткнулся на мистификацию. Видимо, содержание одной из ампул предварительно анализировано лично им. Но когда? Когда именно — вот чего я не могу разобрать. Однако, ясно, что профессор полон злорадства. Видел ли кто-нибудь, как он уколол бедного Рудко. Не может ему, очевидно, простить его дружбу с Белиновым. Профессор намекает на сенсацию. Посмотрим на представление. Белинов позван получить результат…

— Интересно — мы еще не работали с утопином…

Рудко встревожился. Не лучше ли сейчас же уйти из института? Зайти к Эрнестине? (К сожалению, она в отпуску, а Эмиль Бекриев — за границей). Гибкий ум и нежное товарищеское участие Эрнестины Грациани сейчас ему нужны больше, чем хлеб и воздух. Она сразу найдет «химическую формулу» затруднения и даст мудрый, дружеский совет. А Бекриев решительно восстанет против любой попытки профессора позволить себе плохие шутки с серьезными исследованиями Асена Белинова.

Овес Рудко почувствовал себя одиноким в такой особенно серьезной и сомнительной обстановке, в которой должен был быть рассмотрен и разрешен для «свободных опытов» препарат Белинова.

Впрочем, что может случиться кроме того, что пока утопин будет отвергнут? Это было бы плохо, но кому не случалось! Консерватизм всегда борется с новшествами.

Так же как это было еще в первые месяцы работы у профессора Биловена, так и сейчас Рудко снова почувствовал наличие скрытых пружин, которые часто приводили эксперименты и исследования института к выводам и заключениям сомнительной научной и объективной ценности.

Особенно широко профессор проводил свой «реализм» и принцип «свободы изобретений», когда это относилось к оценке препаратов больших фирм вроде «Гольдман и К°». Но у Овеса Рудко появлялись задержки, которые ему мешали резко восстать против такого стиля научного руководства, осуществляемого Оттокаром Биловеном. Попросту он чувствовал себя морально обязанным профессору Биловену. Рудко посвятил себя научной работе при поддержке профессора!

Это чувство у него было непреодолимо.

Интерес у профессора Биловена к молодому научному работнику появился, разумеется, прежде всего, из-за его редких личных качеств: врожденной любви к труду, глубокой заботе о научной чистоте при экспериментах и опытах, исключительной честности, преданности, беспрекословной исполнительности и добросердечия, иногда граничащего с наивностью, присущей чистым и честным сердцам.

Но было еще кое что, решительно влиявшее на отношение знатного иностранца-ученого к Овесу Рудко.

Все дело было в биографии молодого сотрудника института, точнее, в особенном его происхождении. И главным образом — в трагической истории его семьи.

…Отец Овеса Рудко, студент-медик Московского университета, украинец из Киева, горящий любовью к балканским славянам, был тяжело ранен, в качестве добровольца-санитара в болгарской воинской части, во время Балканской войны 1913 года, при осаде Адрианополя. Молоденькая сестра милосердия из видной, интеллигентной семьи в Тырнове, также поступившая добровольно в санитарную часть болгарской армии, сыграла решительную роль в жизни и судьбе киевского студента. Тяжело раненный медик в военном лазарете попадает под ее неутомимую опеку, которая спасает ему жизнь. Их отношения быстро переходят в любовь, как это обыкновенно происходит в подобных случаях. Самарянка была не только очень молода, но и красива!

Позже молодая, красивая болгарка — сестра милосердия, после окончания войны и демобилизации, бежит против воли родителей с молодым студентом в Россию. Но влиятельный отец не примиряется с этим «грехом» своей дочери. Ему удается вернуть непокорную несовершеннолетнюю девушку с помощью русского посольства, как «похищенную» при репатриации русской добровольческой санитарной части. Он настаивает на уголовном преследовании нелюбимого зятя. Разыгрывается трагедия. Киевский медик кончает с собой, а молодая самарянка, произведя на свет в Болгарии первородного сына, назвав его дорогим ей именем любимого человека, умирает от скоротечной чахотки, вызванной не то скорбью, не то истощением, на восемнадцатом году жизни.

Детство и юношество Овеса Рудко, особенно после смерти деспотического деда по матери, проходят в тяжких лишениях, но выросший в суровых сиротских условиях способный юноша продвигается вперед. Он заканчивает гимназию с отличием в своем родном городе, поступает в университет в столице, изучает химию, биологию, медицину, славянские языки; один год он учится в качестве университетского стипендиата в Польше… и попадает, уже с блестящим дипломом по физиологической химии, в институт профессора Биловена.

Так его трагически-романтическая семейная биография, разволновавшая сентиментальные сердца некоторых видных дам в приятельской эмигрантской среде Оттокара Биловена, вместе с его способностями, оказывается решающей причиной успеха перед профессором: она в большой степени определяет его научную карьеру и сближает с маститым ученым.

Наблюдательный, честно мыслящий и темпераментный молодой научный работник, волнуемый враждебными его мировоззрению и убеждениям взглядами своего благодетеля, глубоко задетый противоречиями в духе и научном стиле биловенского института, он быстро освобождается от влияния профессора Оттокара Биловена. Но чувство признательности, присущее каждому честному отзывчивому человеку, продолжало сдерживать его в определенных границах хорошего тона в отношениях с профессором Биловеном и создало противоречия в душе молодого ученого, усилившее его чувствительность и влиявшее на самочувствие как незаживающая рана, которая кровоточит, которая постоянно напоминает о себе…

В последнее время его связи с «оппозицией профессору Биловену», горячая дружба с Эмилем Бекриевым, Эрнестиной и ее квартиранткой Еленой Баргазовой внесли, однако, внутреннюю уверенность в его позицию — обеспечили ему широкую моральную поддержку.

Проницательный и хитрый профессор Биловен догадывался о внутренней драме молодого сотрудника и часто «прижимал ближе к земле» — по его любимому выражению — Овеса Рудко, чтобы усилить в нем чувство моральной зависимости и удержать в плену собственных интересов.

«…Дьявольские нравы!» — вспылил Овес Рудко. И в данном необыкновенном случае — при создавшейся новой обстановке в институте в связи с препаратом его друга — он испытывал непреодолимое желание сделать что-нибудь, чтобы избавить Асена Белинова от горького разочарования.

Но скоро его размышления были прерваны. Кто-то стучал в дверь кабинета директора. Рудко вскочил, будучи твердо уверенным, что это он. Энергично распахнул дверь и посмотрел в вестибюль.

Асен Белинов спокойно входил в кабинет профессора Биловена, не озираясь по сторонам.

Глава XVIII

АСЕН БЕЛИНОВ И ПРОФЕССОР БИЛОВЕН

Асен Белинов имел весьма смутное представление о профессоре Биловене. Правда, он давно уже был знаком с учебником Биловена о сравнительной физиологии кровообращения у позвоночных — теплокровных и холоднокровных. Он прочел несколько статей, опубликованных в иностранной печати, о коллоидальных растворах и несколько рецензий научных трудов в области физиологической химии и биохимии.

У Белинова создалось впечатление, что в трудах и научных взглядах профессора Биловена проводятся, ставшие уже классическими, идеи, часть которых, подкрепленная новыми материалами и известными обобщениями, претендует установить новые закономерности в области биохимии. Но, в сущности, было очевидно, что научные предпосылки профессора Биловена были скорее литературного, чем чисто научного характера. Белинов заметил, что в данном случае дело идет не о глубоком и оригинальном уме с большой наблюдательностью и трудоспособностью, а о хорошей памяти и способности обобщать чужой опыт, местами весьма тенденциозно, под влиянием некоторых уже отживших научных предрассудков.

Консервативное мировоззрение профессора Биловена удачно прикрывалось значительной эрудицией, полученной при чтении — функции рецензента иностранных научных журналов обогатили познания профессора. Но там, где ему недоставало объективной и научной осведомленности, он ловко прибегал к остроумным фокусам, даже анекдотам, которые устремляли мысль в консервативном направлении, по которому, видимо, шел профессор Биловен в своей научной карьере.

Асен Белинов из того, что прочел, вывел заключение о профессоре, как о ловком и опытном защитнике закостеневших взглядов в науке, тормозивших развитие новых понятий и охранявших авторитет науки, уже отвергнутой фактами.

Белинов понял, что авторитет профессора Биловена поддерживался из заграницы, хотя, на первый взгляд, для такого заключения и не было объективных оснований. У молодого ученого зародилось смутное подозрение, что тут дело идет о ловко создаваемой репутации ученого путем деятельного участия в международных организациях и с помощью хорошо раздутой рекламы.

Кому придет в голову раздумывать над подобной репутацией, искать ее подлинные основания? Мир все еще держится на общепринятых вещах, у каждого свои заботы, никто не ставил себе задачи рыться в личной судьбе себе подобных. Если какому-нибудь ученому удастся каким-нибудь образом завоевать себя имя, другим остается принять этот факт, как доказанный — те, кто этому содействовал, и другие, которые, может быть, противодействовали, прошли мимо этого случая.

Мир всегда принимает славу победителя без критики, это облегчает мышление и не создает никаких забот. Только позже, когда наступает более широкая переоценка ценностей и идей, подобная репутация подвергается испытанию — немногим до сих пор удалось обмануть историю!

Но так или иначе, Белинов прекрасно понимал, что, независимо от личного впечатления, которое ему создал научный актив профессора Биловена, он должен считаться с тем фактом, что ему придется иметь дело с ученым, создавшим себе репутацию международной величины. Элементарное чувство такта подсказывало ему необходимость учесть эту общественную догму.

Асен Белинов пригласил знаменитого ученого в состав жюри на научной демонстрации. Этот и был его первый личный контакт с профессором. Правда, Белинов заметил гримасу на его лице, вроде тех, которые строят избалованные дети, когда их заставляют демонстрировать свои никем не подозреваемые таланты перед терпеливыми гостями…

Профессор Биловен дал понять, что хотел бы более настойчиво быть приглашенным, чтобы дать почувствовать, какая он важная птица. Эти штуки были чужды Белинову и раздражали его. Они, видимо, потонули в его подсознании и скрытно влияли на то смутное нерасположение, не то на сомнение, когда перед ним выплывал образ профессора.

И сейчас Белинов испытывал раздражение, когда ему пришлось идти к профессору Биловену.

Он ожидал, что его препарат будет одобрен — по крайней мере в этом его уверял, знакомя с процедурой, новый член фармаколого-медицинской палаты д-р Синилов.

Раз медикаментозное изобретение, тоническое или косметическое средство не вредно и приблизительно отвечает своему предназначению, обычно оно одобряется — разумеется и тут предоставляется некоторая свобода гипотетическому. Никому в голову не приходило требовать от каждого представленного препарата, чтобы он делал чудеса. У организма имеются свои тайны.

За этой ширмой много бесполезных вещей, плодов сомнительных спекуляций, получили признание. Хотя бы тут можно было действовать не по бюрократически. Следовало предоставить свободу опытам. Может быть, от этого человеку не делалось легче, но гипотеза состояла в том, что: среди балласта из препаратов всегда может обнаружиться ценное зерно.

Был воспринят принцип, действующий и среди природы: надо посеять тысячи семян, чтобы, в конце концов, где-нибудь, на благоприятной почве, получить надежные всходы, которые продолжат дело жизни. Что бы было, если бы природа вдруг заупрямилась в отношении человека и решила создавать, например, только гениев!.. Из этих ценных экземпляров рождался бы на свет, может быть, один в сто лет в качестве чуда природы. Каким терпением должна была бы обладать мать, которая сто лет вынашивала бы своего первородного сына!..

Подготовленный подобными рассуждениями, Белинов просто ожидал извещения с номером регистрации препарата. По-настоящему трудная задача начиналась для него лишь после этого: обзаведение собственной частной лаборатории. Белинов составил точный план. За границей он интересовался организацией частных институтов и лабораторий. Все дело было в средствах. Он знал, что частная благотворительность у него на родине к научным и культурным целям не слишком отзывчива. Несколько больших фондов уже лет пятьдесят были изолированы и преданы анафеме клеветой и темными интригами.

Белинов не смел предаваться мечтам. Он был достаточно умен, чтобы ставить себе близкие и осуществимые задачи… Только бы уже начать по-настоящему!

Но в данном случае, на первый взгляд, весьма обычном, Белинов был озадачен. Он не получил разрешения на свободные опыты с утопином, как ожидал, а приглашение от профессора Биловена явиться лично в институт. Его охватило не то раздражение, не то беспокойство. Белинов видел, что ему не удается взять себя в руки.

В глубине его души как будто совершалось медленное, но упорное разрушение. Чувствительность обострилась. Белинов знал — такое состояние духа ведет к суеверию. Одно было несомненно — он испытывал огромную душевную тяжесть, и как будто это его состояние было связано с личностью профессора Биловена.

В таком состоянии духа Белинов отправился в институт профессора Биловена. Он шагал, сосредоточенный в себе, ничего и никого не замечая по дороге. Только очутившись у дверей кабинета профессора Биловена, он пришел в себя, успокоился и с ясной головой предстал перед маститым ученым.

Профессор Биловен сидел за письменным столом, видимо, занятый весьма увлекательным разговором по телефону. Он бросил быстрый взгляд на входящего Асена Белинова, не проявив удивления его приходом, и вновь углубился в телефонный разговор с невидимым собеседником.

Белинов сейчас же почувствовал недоброжелательство к себе в поведении профессора.

Он был принужден остановиться посреди кабинета знаменитого ученого со шляпой в руке и выдержать неприятное испытание: выждать, когда профессор соблаговолит обратить на него внимание, поздороваться и пригласить присесть.

Вдруг профессор Биловен повесил трубку, как будто только теперь заметив посетителя, приподнялся с фальшивой любезностью и протянул руку таким манером, словно сейчас ее отдернет обратно.

— Вы господин Асен Белинов?.. Садитесь, пожалуйста. Одну минуту, если позволите, и я к вашим услугам.

«Даже не извинился», — подумал Белинов, пристально наблюдая за огромной фигурой профессора. Необыкновенно свежий для его возраста вид и полная, гладкая физиономия, своей чистотой и словно детской незрелостью в выражении, произвели на него неблагоприятное впечатление.

«Есть что-то незаконченное в характере этого человека, — размышлял Белинов. — Как будто какой-то участок его душевной жизни перестал развиваться в детские годы».

Под сильно поседевшими волосами румянилась лоснящаяся кожа, гладко выбритый подбородок выдавался вперед и подчеркивал мясистые и чересчур сочные губы профессора…

«Какая сырая котлета, — внутренне усмехнулся Белинов, которому уже надоело положение наблюдателя. — Какое значение, — вдруг подумал Асен Белинов, — этот человек хотел бы играть в моей жизни?»

Профессор Биловен поднял голову и на миг остановил взгляд на сидящем перед ним Белинове, но словно пожалел об этом и быстро отвернулся.

— К моему глубокому сожалению, господин Белинов, — холодно заговорил он, словно жуя болгарские слова, продолжая рассматривать бумаги на столе, — мне не будет особенно легко провести ваш препарат утопин через институт… — Профессор сделал какую-то странную гримасу, словно старался скрыть усмешку… — Имеются возражения научного характера… репутация, возглавляемого мною, института… Я хочу, — он ехидно усмехнулся, — выпускать проверенные и бесспорные препараты из руководимых мною лабораторий. Вы не думайте, что меня легко можно купить несколькими лестными словами в пользу изобретения, которое мне не внушает особенного доверия своими качествами!

Белинов вздрогнул от острого чувства, как будто от удара или от укуса змеи. Взволнованный, он вначале сделал усилие овладеть собой. Он почуял опасного врага, и первым его желанием было отражать удар:

— Как вас понимать, профессор Биловен?..

Белинов сообразил, что подобный прием его больше ни к чему не обязывает и решил действовать. Видимо, профессор Биловен пожалел о сказанных словах. Что-то похожее на испуг мелькнуло в его глазах. Он сразу смягчился, лицо его выразило сострадание. Он подвинулся к Белинову и голосом, в котором звучало дружеское участие, сказал:

— Я вижу, господин Белинов, это было бы, может быть, целым несчастьем для вас… Помню, с каким пафосом вы тогда докладывали о вашем изобретении… Я мог быть вам полезен, но…

Асен Белинов смотрел в упор в лицо знаменитого профессора. Он ощутил неприятный холодок от этого притворства.

— Я бы попросил сразу перейти к делу, — кратко возразил он. — Мое изобретение базируется на прочных основах — я не беспокоюсь об исходе…

Профессор Биловен, видимо, решил не замечать или, может быть, терпеть резкий тон, которым позволял себе говорить Асен Белинов. Он рассчитывал увидеть, очевидно не без внутреннего злорадства, своего собеседника совсем растерявшимся.

— О, у вас тут все так думают в начале… — иронически усмехнулся профессор. — Ну, впрочем, — сказал он вдруг, — я могу сделать вам уступку. Вы будете участвовать в производстве анализа вместе с моими сотрудниками. Ваше изобретение… — он как будто чего-то не договаривал. — Я не буду пытаться производить на вас давление, хотя мое отношение к этому делу уже почти ясно, — с чувством самодовольства закончил профессор.

Белинову было ясно, что профессор Биловен своей вежливостью и участием просто хочет позолотить горькую пилюлю.

Весьма озадаченный, он быстро встал со стула. Одновременно слегка приподнялся с кресла профессор и протянул руку, которую Белинов механически пожал.

— Когда мы сможем произвести анализ, господин профессор? — быстро спросил он.

— Если вам желательно предварительно подготовиться — завтра утром.

— Мне не нужно готовиться, — усмехнулся Белинов. — Если можно, проделаем сегодня же.

— Я бы ничего не имел против, но, — профессор взглянул на часы, — сейчас уже почти двенадцать, и я уже очень устал от работы. Вы мне позволите… С другой стороны, нужно сделать соответствующие приготовления, так что…

— Сегодня днем, если вы не имеете ничего против, — настойчиво возразил Белинов.

— Для меня самое удобное завтра, — с раздражением, твердо сказал профессор Биловен и особенно вежливо поклонился на прощание. — Сегодня мне не удобно занимать сотрудников вашим изобретением…

Белинов вернулся домой очень озабоченный. Мария-Нона заметила его расстроенный вид, несмотря на улыбку, слабо светившуюся в его глазах, но недостаточную, чтобы ввести в заблуждение.

— Что случилось, Асен?

— Ничего, или почти ничего, — спокойно ответил он, садясь на свое место за обеденным столом.

Нона Белинова заметила, что он два раза по рассеянности совал салфетку в карман жилетки, и острым женским чутьем уловила у мужа внутреннюю растерянность, которую он старался прикрыть.

Нона также сделала усилие над собой, чтобы показаться спокойной, хотя его рассеянность тревожила ее. Она ждала, что Белинов ей все расскажет. Он обжегся супом, и это заставило Нону улыбнуться и снова остановить на муже настороженный взор.

— Только что с плиты, Асен, я думала, что ты опоздаешь… — Она говорила о супе, но намекала на дело, по которому он ходил.

Белинов наклонился над тарелкой и продолжал сосредоточенно есть.

— Ты иногда позже возвращаешься, — тактично за кончила Нона свою мысль.

Да, иногда он позже возвращался домой — Белинов отвечал задумчиво, его мысли витали в другом месте…

Что могли означать все эти комедии? — мысленно вернулся он к главному, что его занимало. Профессор Биловен — иностранец и заканчивает свою карьеру. Какое значение имеют для него страстные искания Асена Белинова?.. Профессиональная заинтересованность или ревность стареющего поколения, чувствующего, что его вытесняют и затеняют идущие ему на смену молодые таланты?..

Или, может быть, недоброжелательность чужеземца? Разве для ученого чужд закон преемственности и не оказывает влияния на поведение и отношение к молодежи?..

«Какая-нибудь эндокринная железа развивалась ненормально, — усмехнулся вдруг Белинов, — в этой огромной туше. При незаурядной интеллигентности, памяти, культуре, дух страдает нравственной отсталостью. Или, может быть, это продукт другой среды, другой исторической эпохи — людям его круга современная мораль чужда. Они переоценивают себя, будучи слабо задетыми истиной и человечностью, которые волнуют более поздние поколения».

— Чему ты смеешься, Асен? — вдруг услышал Белинов голос жены.

Он вздрогнул и торопливо поднес салфетку к губам, словно желая стереть улыбку, которая неожиданно сопутствовала его мыслям.

— Разве я смеюсь?.. — Он взглянул на жену. — Да, меня занимают кое-какие мысли. После поговорим, — медленно проговорил он, вставая из-за стола.

Он ощущал необходимость сосредоточиться на вопросах, все еще остававшихся неразрешенными. Теоретическая и идеалистическая школы его ума толкали к отвлеченным объяснениям того, что ему предстояло. Только инстинкт подсказывал ему, что тут дело обстоит проще и грубее. Но в чем же дело? Поведение профессора Биловена представляло для него загадку, несмотря на то, что психология его Белинову была ясна. Как поступают такие люди, и чего можно от них ожидать?

Белинов почувствовал, что им все больше и больше овладевает беспокойство.

Такие люди мучительны, они действуют под влиянием эгоизма, ни с кем не считаясь.

«Как боа-констриктор, — смутно припомнил где-то прочитанную фразу Белинов, — которая душит своим скользким телом жертву, спокойно глядя ей прямо в глаза».

Против них можно бороться только при помощи средств и приемов, близких к их собственным. Но Белинов с его человечностью чувствовал себя совсем неспособным на такую борьбу.

«Я не могу сделать ничего плохого даже самому лютому моему врагу, — весьма отчетливо подумал он. — Я и мстить не умею. Перед лицом этой темной силы мы всегда будем слабейшими. Мы и муху не можем раздавить без чувства сожаления — неужели поэтому мы должны погибнуть?»

На другой день, перед уходом, Белинов зашел в кабинет, подошел к шкафу и быстро открыл стеклянную дверцу. На него пахнуло запахом химикалий. Он искал коробку с ампулами. На секунду ему показалось, что не видит ее там, где он привык ее оставлять. Белая, увитая в глянцевитый пергамент, коробка лежала в углу полки. Белинов ее достал и осторожно открыл крышку… В картонных гнездах лежали ампулы, прозрачная жидкость отразила свет.

— Роса истины и творческого чуда таится в тебе, — прошептал Асен Белинов. — Какое колдовство кроется в твоих силах, природа? Одна капля вроде той, что блестит в траве под утренним небом, в силах повернуть историю целого народа, сотворить новый мир… Мир произошел от яйца. Вернее — от микроскопической клетки, или еще вернее — от атома, в котором таится энергия разрушения всей вселенной.

«Мы опять остаемся ничтожествами перед твоей неисчерпаемой тайной, — с горестным примирением подумал Белинов. — Пожалуй, прав Радионов, — пришло ему в голову. — Человек чувствовал себя лучше в исходной точке. И вообще, мысль культурного человека и воображение — ведь это целое наказание. Ужасно — мыслить и представлять себе!»

Уходя, Белинов поцеловал жену в щеку.

— Не беспокойся — все устроится, — сказал он, словно посвящая ее в теперешние свои заботы.

— Все устроится, Асен, будь тверд, — улыбнулась ему Нона, улыбкой прикрывая озабоченность, безотчетно охватившую ее.

Будь тверд. Да — вот формула, лучшая в данном случае. Он словно постыдился своей слабости и примиренчества и, повторяя, может быть, в сотый раз про себя навязчивый отрывок мелодии, твердыми шагами снова поднялся по лестнице института профессора Биловена.

Глава XIX

АНАЛИЗ

В большом зале-лаборатории, в которой производились опыты и делались анализы, собрались сотрудники института профессора Биловена. Все были в напряженном состоянии духа. Разговоры почти прекратились, каждый сосредоточился над своим препаратом. Ладженко, один из ближайших сотрудников профессора, облачился в белый халат с желтыми и синеватыми пятнами от химикалий. На голове красовалась белая шапочка. Огромные роговые очки оседлали его курносый нос с раздувающимися ноздрями, словно принюхивающимися к запахам, которыми была насыщена лаборатория.

Ладженко налаживал приборы для анализа: широкую лоханочку, связанную двумя проводами с небольшим электроприемником, сферическую бутыль с резиновой трубкой и с четырьмя устьями, которые резиновыми трубками связывались с целой системой реторт и пробирок. Вблизи лоханочки был поставлен небольшой фарфоровый прибор, напоминающий кисточку для бритья, или, вернее — желудь, соединенный тонким проводником с электрическим контактом на стене.

Имелись и другие физико-химические приборы, вид и форму которых было трудно различить по отдельно.

Профессор Биловен несколько раз заходил в лабораторию. Он был мрачен, почти зол. Овес Рудко казалось снова стал козлом отпущения. Профессор поручил ему какую-то срочную работу и нервно делал замечание, что дело подвигается медленно и он вряд ли будет готов к концу недели.

Рудко старался скрыть иронические огоньки в глазах. Он видел, что профессор своей придирчивостью хочет заглушить беспокойство, вызываемое предстоящим анализом.

Рудко знал, что профессор, прежде всего, дорожит своим спокойствием, и любое нарушение этого спокойствия приводило профессора в бешенство.

«В такой момент лучше всего ему угождать, — думал Рудко, — и терпеть».

Но на этот раз молодой человек испытывал удовольствие от неряшливого вида своего благодетеля. Рудко чувствовал себя связанным со всем, что касалось Белинова. Если бы зависело от него, он не допустил бы никаких осложнений. До некоторой степени Рудко недоумевал: почему дело Белинова так глубоко задевало профессора?

Тысячи препаратов и специалитетов, биохимических изобретений и медикаментов прошли, были просмотрены, анализированы и пущены в обращение. В десятках случаев профессору Биловену приходилось давать письменные объяснения медико-фармацевтической палате, защищая свой тезис свободы изобретения. Публичная лекция против бюрократизма и за научную инвенцию с особенной желчностью взбудоражила профессора. «Пусть идет… пусть идет» — было любимой его поговоркой.

Такая терпимость была, по мнению Овеса Рудко, одной из положительных черт профессора — уж во всяком случае он то вряд ли бы нашел аргументы, чтобы возразить против этого. Разумеется, Рудко заметил, что профессор Биловен горячится, когда нужно одобрять и рекомендовать препараты больших фирм, особенно «Гольдман и К°».

«Раз не вреден, — прикрывая характерную самодовольную улыбку, возражал он на замечания сотрудников, — не будем придираться от избытка научной совести… Я не люблю педантов…»

Но сейчас как будто профессор Биловен был пойман врасплох. Рудко наблюдал за ним не то с тревогой, не то с известным злорадством. Он надеялся, что изобретение Асена Белинова блеснет необыкновенной комбинацией, удивительной по простоте, но великой по своему синтезу.

Рудко знал — великое всегда поражает своей простотой.

От времени до времени он поглядывал на аппаратуру коллеги Ладженко — человека, пользующегося полным доверием профессора, который всегда в особо деликатных случаях был там, где профессор Биловен хотел получить нужный ему результат…

Рудко знал, что, несмотря на постоянные доказательства честности, абсолютной дискретности и научной добросовестности со стороны остальных сотрудников, профессор Биловен проявлял скрытое недоверие к ним, подозревая в корысти.

Молодой черноглазый человек, низкорослый и плечистый, также в белом халате и шапочке, и другой, блондин, с толстыми мясистыми губами, сильно близорукий, В очках, тощий и странно подвижный — новые коллеги Рудко — работали вместе с Ладженко с небольшим микроскопом на одном из длинных столов.

Термостат повис на стене как огромная почка, рядом в двух хорошо заткнутых банках находилась какая-то серая пористая материя, от которой по временам отделялись маленькие пузырьки. Очевидно, тут шла ферментация. Маленькая стеклянная трубочка, проходящая через резиновую пробку банок, издавала негромкий звук, похожий на пение сверчка.

В большом стеклянном сосуде, поставленном на небольшую металлическую пластинку, вода вдруг начала кипеть и подбрасывать алюминиевую крышку, которая гримасничала, как пасть допотопного животного, медленно умирающего.

В лаборатории было душно. Вентилятор работал слабо. Воздух был насыщен едкими и кисловатыми испарениями.

Через большие окна вливался свет, который отражался на приборах. В стеклянных сосудах переливались его лучи. По столам и стенам ложились длинные яркие полосы заката.

Когда хронометр, словно задыхаясь от испарений, пробил четыре коротких удара, Белинов вошел в лабораторию с небольшим портфелем подмышкой.

Вместе с ним вошел профессор Биловен — огромный, но какими-то торопливыми и мелкими шажками. Было что-то несуразное в массивной туше профессора Биловена и его движениях, в которых было нечто, напоминающее небольших зверей — готовых при малейшем шуме прятаться.

Артериосклероз, потеря гибкости в суставах, излишние подкожные отложения или потонувшие в жиру нервная система и сердечный мускул мешали профессору правильно двигаться. Душевная несогласованность отражалась на пластике его тела, которое трудно поддавалось гармоничности движений.

Белинов шел спокойно, слегка сутулясь. Глаза его выражали концентрированное внимание и серьезность с примесью печали.

Появление обоих ученых внесло большое оживление в лабораторию. Все устремили глаза на неповоротливую фигуру профессора Биловена, который вытеснил своей громадной фигурой воздух в комнате, где работали молодые люди.

Профессор любезно и предупредительно поздоровался со всеми. Только Белинова не стесняло его присутствие.

Он молчаливо пожал руки научным сотрудникам профессора. С задумчивой улыбкой радости он поймал на себе дружелюбный взгляд Овеса Рудко. Затем, не теряя времени на разные церемонии, на которые его обязывала лицемерная предупредительность профессора, Белинов вынул из портфеля белый халат и надел его.

В его темных глазах преломились лучи солнца, упали на белый халат молодого ученого, словно окутав мягким облаком света.

Белинов вынул из портфеля несколько сосудов, которые поставил против Ладженко. Он заметил в небольшой фарфоровой коробочке одну из своих ампул. На подвижном столике была приготовлена бумага и изящный карандаш с пружинным стативом.

Все научные работники лаборатории окружили стол Ладженко, на котором Белинов спокойно подготовлял свой опыт.

— Вы сами сделаете анализ, я правильно понимаю? — сказал профессор со сдержанным раздражением, густо покраснев.

Не взглянув на него, Белинов спокойно ответил:

— Да, я думаю, профессор Биловен. Разве только если вы пожелаете продемонстрировать какой-нибудь особенный ваш метод качественного и количественного анализа.

— Нет, и в голову мне не приходило, — поспешил, словно защищаясь, сказать профессор, смешно выпячивая губы. — Вы, может быть, больше любите сенсации.

— Да? — только уронил Асен Белинов, не обращая больше никакого внимания на присутствие профессора.

В лоханочку в аппаратуре Ладженко положил парафиновую пластинку и к ней приблизил две других маленьких, связанных медной проволокой. Фарфоровую коробочку, напоминающую желудь, поставленную на треножник, он соединил в узком крае «желудя», который был из резины, со сферической банкой, также поставленной на парафиновую подставку. Четыре устья банки были на различной высоте, тоже связаны резиновыми и стеклянными трубками с несколькими небольшими ретортами, поставленными в отдельности на аптекарские весы, с металлическим языком, который двигался перед блестящей стальной шкалой с обозначением веса. Реторты Белинов соединил с серией пробирок, различной величины и в различном положении. Из двух пробирок выходила железная проволока, тянувшаяся ко второй лоханочке, наполненной бесцветной жидкостью. Лоханочка имела вид лодочки с маленьким краном в основании. В него Белинов вставил две другие параллельные пластинки, связанные металлической иглой, перед которой был поставлен маленький вертящийся цилиндр из черного, похожего на смолу, вещества.

Под кран лоханочки был подставлен фильтр, соединенный сложной трубочкой с несколькими стеклянными коробочками, похожими на наперстки.

Белинов взял две ампулы и спокойно отбил у них головки на ребре первой лоханочки. Быстрым движением он вылил жидкость, открыв фарфоровый сосуд в виде желудя.

Ладженко ловко подал ему маленькую спиртовую лампочку, готовясь ее зажечь.

— Нет, нет, — слегка улыбнулся Белинов, — я чудесно обойдусь с электрическим приемником. — И он быстро соединил пластинки первой лоханки, связав маленький контакт лоханки со шнуром на стене, а медную проволоку присоединил к «желудю».

Сферическая банка начала наполняться молочно-белым паром, который, сгущаясь, делился на два серых слоя. Из четырех устий пар двигался к ретортам, которые показали различный вес.

Белинов, профессор Биловен, Ладженко, Овес Рудко и остальные сотрудники склонились над шкалой… Лицо профессора налилось кровью. Белинов взял карандаш и… неожиданно вздрогнул. Быстро наклонился и вновь взглянул на шкалу. Поспешным движением он положил карандаш и подошел к пробиркам. Две из них были пустые, две наполнялись мутно-синим паром, оседавшим на дно. Белинов нахмурил брови и перевел взгляд на вторую лоханку с бесцветной жидкостью — жидкость оставалась прозрачной. Он бросил быстрый взгляд на черный цилиндр, на котором металлическая игла начала отмечать тонкую синусную кривую. Белинов взглянул под фильтр — в маленькие, величиной с наперсток, сосуды капала прозрачно-розовая жидкость, испускавшая слабый щелочной запах. Белинов был поражен.

— Дайте мне пожалуйста лакмусовую бумажку, — обернулся он к Овесу Рудко.

— Основа — органического происхождения, — веско и с видимым удовольствием сказал профессор Биловен. — И метиловый спирт, если судить по реакции в колбе… Ну, продолжайте, господин Белинов. Извлекайте состав до конца, — иронически и сквозь губы проговорил профессор Биловен.

Белинов пристально взглянул на профессора, потом обвел глазами отчужденные лица его сотрудников. Заметил полные участия глаза Овеса Рудко. Он быстро выдернул контакт и собрал кусочки ампулы.

— Это не мои ампулы, — прошептал словно про себя Белинов, внутренне содрогнувшись. — В вашей лаборатории происходят ошибки, профессор Биловен, — отчеканивая слова, сказал он, и жила надулась у него на лбу.

Профессор Биловен побагровел как вареный рак.

— Вы меня подозреваете, — с трудом проговорил он, — в мистификации?..

— Нисколько, — сдержанно ответил Белинов. — Я считаю, что мы являемся жертвами случайности. Мои ампулы очевидно подменены. К счастью, я принес мою коллекцию. Мы начнем анализ снова, но уже оригинального биосока. С вашего разрешения, господин профессор, вместе с вашими сотрудниками, мы почистим аппаратуру.

— Пожалуйста, пожалуйста, — продолжайте, раз полученный результат вас не удовлетворяет, что же касается меня — то все совершенно ясно.

— Вы хотите сказать… — вздрогнул, сразу разобрав в чем дело, Белинов, и лицо его потемнело, а глаза загорелись гневом.

— Ну, — веско выговорил профессор, — не будем спорить. Вам предоставляется полная свобода.

С быстротой, в которой чувствовались кипящее негодование и расходившиеся нервы, Асен Белинов повторил опыт с содержанием своих ампул… Результат был тот же.

Ни качественный анализ, ни количественный, ни электролиз не обнаружили присутствия оригинального биосока утопина в эксперименте. Была установлена обыкновенная смесь нервно-сердечного укрепляющего медикамента для стареющих организмов.

— Ваш утопин, мягко говоря, является трудно доказуемой гипотезой. В первую же минуту у меня создалось такое впечатление, — заговорил профессор Биловен. — Ну тут профессор сделал жест, как бы желая взять Белинова под руку, но сейчас же отказался. — Мы могли бы поговорить с глазу на глаз, думаю, все же кое-что можно было бы сделать, если вам будет угодно пройти со мной в мой кабинет.

Слова «кое-что» он протянул с обнадеживающей интонацией в голосе.

Асен Белинов выпрямился, отсутствующими и отчужденными глазами обвел присутствующих, которые старались не встречаться с ним глазами, посмотрел на огромную тушу профессора Биловена и голосом, который заставил несчастного Овеса Рудко не то обеспокоенного, не то обнадеженного вздрогнуть, сказал:

— Вы хотели уничтожить меня недостойным подозрением. Эта мольеровская сцена достойна своего режиссера. Истина пребудет, профессор Биловен, несмотря на это преждевременное торжество, как это ни тяжело сегодня для тех, которые взялись ей служить… — И, улыбнувшись своему другу Овесу Рудко, как бы желая ого ободрить, Асен Белинов оставил институт профессора Биловена.

— Он меня не потрясет, — со сдержанной злобой проговорил профессор. — А может быть мне не придется сожалеть об этом наигранном пафосе.

Очевидно, в конце этой главы профессор Биловен пожелал оставить за собой последнее слово.

Глава XX

ПРОФЕССОР РОГОЗАРОВ

Удлиненные осенние лучи солнца тянулись вдоль улиц, которые пламенели как поверхность озаренной золотом реки. С каштанов опадали высохшие большие листья. В увядшую зелень деревьев проникали желтые отражения заката.

Белинов быстро шел, углубленный в самого себя. Как тяжелый сон ему казалось все, что с ним произошло.

Чьи темные интересы могли вплестись в его планы? Ампулы с оригинальным биосоком подменены… Когда, кем?.. Таинственная рука проникла в эту историю. Предумышленная кража? Но с какой целью? Заинтересованность? Или, может быть, патологический случай? Столько посетителей прошло через его кабинет — трудно делать правдоподобные догадки.

В первый момент Белинов хотел было обратиться за помощью к полиции. Но чем больше он думал, тем бесполезнее казалась эта мысль. Осмотр на месте, расследования, следователи, догадки — все это, — думал он, — больше годится для криминального романа.

Вдруг он остановился на одной мысли, которая его поразила.

А вдруг тот, кто подменил ампулы, применит утопин, не считаясь с состоянием своего организма, или употребит слишком сильную дозу?..

Таинственное сумасшествие неизвестного человека, или какой-нибудь истерички, искавшей приключений…

«Я должен нейтрализовать действие препарата, — заключил Белинов. — Каким-нибудь образом предупредить. Но как? Обратиться за содействием к властям? Не поздно ли уже, и кто может знать, в каком направлении развернет свою деятельность бюрократическая машина? Обратиться к частной сыщицкой конторе — действительно пахнет американской уголовщиной… Есть только одно средство. Как-нибудь соврать — невинная и необходимая ложь — в печати или, может быть, еще лучше через радио…»

Эта мысль понравилась Белинову. Быстрыми шагами он направился к одной из улиц, пересекающих центральную артерию города. В голове сложился и текст:

«Кто-то из посетителей кабинета приват-доцента по физиологической химии Асена Белинова по недосмотру сменил и унес коробку с ампулами. Содержание ампул весьма специфического характера. Употребление несведущим лицом, без соблюдения условий, обезвреживающих некоторые свойства его, может подвергнуть риску здоровье. Ампулы не представляют никакой рыночной ценности… Настоятельная просьба к лицу, случайно замешанному в эту полукомическую историю, каким бы то ни было самым удобным для него путем, вернуть их собственнику, совершенно бесполезные для постороннего лица ампулы».

Он подумал о вознаграждении, но отказался от этой мысли.

Белинов наспех написал обращение к неизвестному похитителю (впрочем похитители всегда, до некоторого времени, остаются неизвестными, подумал он) и сделал все необходимое для того, чтобы еще этим вечером оно было распространено по эфиру.

Немного успокоенный этой частью истории, Белинов отправился домой. Теперь все его мысли сосредоточились на главном, что его интересовало, — на лаборатории.

Теперь, после шантажа, это было совершенно необходимо. Он должен еще в этом месяце снова приготовить оригинальный биосок. Некоторые из элементов у него имелись в синтетическом виде. Другие найдутся. Нужно немного больше средств и лаборатория с аппаратурой и реактивами…

«Профессор Рогозаров, — вдруг вздрогнул от спасительной мысли Асен Белинов. — Как я мог забыть…»

Правда, у профессора Рогозарова была другая специальность, интересовали его другие проблемы биологии. Белинов знал, что в последнее время он занят антропологическими исследованиями и исчез из столицы.

Последние события в жизни Белинова произошли в отсутствие профессора Рогозарова из Софии. Белинов искал его несколько раз, но получал неизменный ответ: господин профессор Рогозаров в Родопских горах.

Белинов знал, что профессор Рогозаров проводил исследование в родопских селах среди белобородых ахрян[3], русых богатырей, красавиц с девственной прелестью, среди не разгаданной еще поэзии и мудрости, таившихся веками, героических легенд, преданий…

«А вдруг там, — думал Белинов, — в этих недрах таятся огромные самородки? Под наслоениями дикого суеверия и фанатизма горят, может быть, пласты старинного сокровища — рудники с большим богатством, дремлющим во влаге столетних лесов, как сокровище Грааля».

Белинов решил идти в другую сторону. Надо узнать, не вернулся ли профессор.

Осень сходит в горы и сносит все чуждое к старым местам. Может быть, профессор Рогозаров оставил обнажающиеся леса Доспата и Карлыка и, нагруженный впечатлениями, наблюдениями, грудами чертежей, фотографий, диаграмм, примеров, вычислений, как медоносная пчела вернулся в свой уединенный дворец — институт по биологии — среди лесов, опоясывающих город.

Белинов уже шел по влажной, тенистой аллее, дышавшей густым осенним ароматом, молчаливой, приглушенной — с тем глубоким спокойствием, которым полна творящая и отдыхающая природа.

Аллея упиралась в низкую и широкую ограду. Через нее был виден обширный парк, окрашенный в желтые и красные тона осени. Травы тоже пожелтели и увяли. Какая-то золотистая тишина, смешанная с печалью, лежала в парке. В просветы между деревьями виднелась двухэтажная постройка с верандой, обвитой рыже-красными лианами.

Белинов быстро прошел по белым плитам, вокруг которых поникли длинные травы, словно примиренные с неизбежным. Все кругом, со следами того, что тут еще недавно жизнь била ключом, богатым соками, звуками, красками, сейчас производило впечатление запустения, заброшенности.

У большой стеклянной двери Белинов позвонил, глядя через стекло в полумрак широкого вестибюля. Звонок резко разнесся по зданию. Немного погодя высокая и спокойная фигура медленно сошла по лестнице.

— Он дома, — подумал обрадованный Белинов, почувствовав на секунду угрызения совести, что беспокоит профессора.

Профессор Рогозаров отпер входную дверь и остановился с глубоким, серьезным и человечным выражением перед Белиновым. Лицо его озарилось сдержанным удовольствием.

— Это вы, Белинов?.. Прекрасно. Прекрасно. — И, заперев аккуратно дверь, он повел Белинова по широкой лестнице.

Белинов бывал в кабинете профессора. Через четырехстворчатые окна вливался обильный свет, освещавший строгий по своей скромности мир ученого с огромными духовными интересами. Несколько высоких этажерок, набитых книгами… Большой письменный стол… Несколько кресел и длинный стол, заваленный бумагами и журналами… Никакого комфорта.

Кабинет ученого и мыслителя.

По стенам — изящные гравюры и портреты ученых и поэтов.

Профессор Рогозаров обладал спокойной, человеческой любезностью, которую как бы излучали его глаза, приветливо смотревшие на собеседника. Высокий лоб, тихий, мягкий голос приятного бархатистого тембра и благородные манеры выдавали культурного человека, всецело поглощенного своей наукой.

Белинов сел обрадованный, почти взволнованный этой культурной и сердечной обстановкой.

Красивая, с проседью, голова профессора, тонкие черты лица, правильно очерченный нос с горбинкой и подбородок создавали впечатление духовного совершенства и высокой интеллигентности.

Асен Белинов был поражен необыкновенным сходством. За спиной профессора Рогозарова висел большой портрет Гете. Те же высокое чело, продолговатое лицо, спокойное мудрое выражение глаз, неуловимое благородство всего облика роднили профессора Рогозарова с великим поэтом и ученым Германии.

Профессор Рогозаров с большим увлечением, но спокойно передавал Белинову свои впечатления от Родопов.

— Такого законченного и красивого славянского типа русых богатырей с большими детскими глазами, чудесной музыкальностью речи, песен, поэзии я не нашел нигде в других местах, — рассказывал профессор. — Помак — самый славянский и чистейшей расы наш тип. Он сохранил цельность образа, примитивную глубокую поэзию первичной мудрой души… Суров, фанатичен в переиначенном народностном сознании, и все же его мир сохранен как легенда… И это сокровище среди прекраснейшей природы и величайшей бедности.

Белинов с увлечением слушал блестящую, спокойную речь профессора Рогозарова, — в эти минуты он забывал обо всем, что его так волновало. Одно из окон было открыто, и в него вместе с ветерком вливался чистый аромат осени.

Чуткий профессор Рогозаров, догадываясь о причине прихода Белинова, деликатно переменил разговор. Он уже слышал многое из того, что глубоко задевало Белинова.

— Утопин — для стимуляции человека… Крупнозернистая и сильная жизнь, зовущая к творчеству… Прекрасно, Белинов, желаю вам успеха!..

Белинов, усилием воли, заставил себя перейти на волновавшую его тему. Мистификация, шантаж или чертовская случайность? Несмотря на то, что история с ампулами носила для него драматический характер и глубоко его волновала, он сохранял внешнее спокойствие. Он скрывал глубоко боль, которая родилась от соприкосновения его души с чем-то неумолимым, суровым.

Профессор Рогозаров был взволнован. Но он был из тех оптимистов, которые действуют успокоительно и ободряют соприкасающихся с ними.

— Я вам предоставлю, Белинов, одну из моих лабораторий. Все что могу, сделаю. Рассчитывайте на меня! — Глаза профессора выражали мудрость и спокойствие, когда он провожал его.

Асен Белинов уходил из биологического института профессора Рогозарова с таким чувством, словно пил из освежительного источника, и по всему его существу разлилась уверенность в собственных силах.

По пути домой Белинов чувствовал прилив необычайной энергии. Он торопился наброситься на работу — вся его нервная система, мозг испытывали голод по работе.

«Профессор Рогозаров — профессор Биловен, — вдруг подумал Белинов, входя в огромный вестибюль жилищного блока, в котором жил, — вот два полюса: у одного — мудрость, научная интуиция, любовь к людям, к правде, к болгарской судьбе, у другого — бесцеремонное стремление к первенству, жесточайший эгоизм, чванство, основанное на шатких знаниях и лжеистинах. Вот если бы меня миновала горькая участь зависеть от этой каверзной туши!..»

И как яд, который проник глубоко, Белинов вновь почувствовал, как его охватывает что-то темное, рассеивающее мысль и наполняющее его тревогой.

Когда на пороге квартиры он увидел жену, с глазами, полными любви, прикрывавшую какую-то тайную заботу, Белинова вновь охватила тревога, которая подавляла ум, высасывая энергию его сопротивления.

Глава XXI

ОППОЗИЦИЯ ПРОФЕССОРУ БИЛОВЕНУ

На этот раз Овес Рудко не дождался предвечернего мягкого, бархатного звона кафедральных колоколов, который разливался над центром города, как грохот прошедшего рабочего дня. Потом приходил вечер с другими своими звуками и светом, с волшебством неизведанного, которое манит молодые и храбрые сердца.

Рудко быстро сошел по широкой лестнице, пересек маленький дворик с двумя старыми липами перед институтом, пробежал по темнеющей улице и потонул во влажных сумерках Докторского сада.

Через две улицы — на третьей находился небольшой особняк в вишневом садике Эрнестины Грациани, Пробирки. В этом доме вечерами часто собиралась конспиративная четверка — оппозиция профессору Биловену: Овес Рудко, Данко Девятый вал, Елена Баргазова и хозяйка дома Эрнестина Грациани.

В сущности в «оппозиции» профессору Биловену были только трое: Рудко, Данко и Эрнестина. Елена Баргазова изучала немецкую литературу и была подругой и квартиранткой Пробирки.

Подруги вместе учились в первых классах гимназии в большом придунайском городе, жили и работали одно лето в «коммуне» за городом, вместе учились потом один год в Дрездене: Эрнестина — индустриальной и физиологической химии, Баргазова — литературе и истории средних веков. Они возненавидели немецкую аккуратность и методичность. Вместе с испарившимися средствами испарилось и желание оставаться дольше в Европе, в Германии.

К тому времени как раз начали «железный марш» по мостовым германских городов будущие «синеглазые рыцари»; в опустошенном, распоясавшемся глупостью милитаристов, Германском рейхе снова зашумела зубастая волна агрессии.

Что привлекательного могло еще быть для двух поклонниц готики, Гете и Бетховена, Гейне и Вагнера, Шиллера — трубадуров свободы и любви эпохи, отошедшей в вечность, — в этой снова обезумевающей стране?.. И они вернулись на родину.

Елена Баргазова продолжила свои науки в университете, а Эрнестина Грациани, оставшись без средств после смерти отца, начала давать уроки по роялю, потом стала научной сотрудницей в институте профессора Биловена, незадолго перед этим основанном.

Для регулярной работы в этом институте готовилась (из оппозиции профессору Биловену) и Елена Баргазова — в редакционном отделе. Впрочем, она уже начала в нем сотрудничать. Данко носил ей корректуры на немецком и болгарском языках, гонорар шел на ее содержание в университете.

Семье Баргазовых с трудом удавалось держать в гимназии двух ее меньших братишек и сестренку только на учительскую пенсию и доход с пяти декаров виноградника на берегу Дуная. Этот виноградник, с разросшимися высокими лозами и персиковыми деревьями на высоком берегу Дуная, был самым дорогим воспоминанием детства, проведенного у любимой реки. Мечты уносили ее вверх и вниз по течению. Ей хотелось познакомиться с окружающим миром — на западе и на востоке. С истинной культурой и настоящей борьбой, не сравнимой с наивной игрой в революцию, которая разжигала их души в ранние годы «коммуны».

На высоком берегу, под плеск волн и шелест виноградных лоз, отшумела и первая ее любовь. Тут же зародилась и дружба между нею и Эрнестиной — глубокая, прочная между этими совсем различными во всех отношениях молодыми существами.

Елена — смуглая, с большими темными глазами, с хорошо развитым прекрасным телом молодой девушки. Непокорные темные кудри падали на ее закругленный затылок и крутые плечи.

Эрнестина — нежная, хрупкая, со светлым, перламутровым цветом кожи продолговатого лица, с мягкими бархатными глазами, с постоянными веселыми искорками в них, с тонкими, всегда улыбающимися губами, с нежными, словно прозрачными, пальцами, которые как бы шутя играли по клавишам, но всегда извлекали магические звуки музыки.

Елена Баргазова тайком писала любовные стихи. Кажется, она постоянно была в кого-нибудь влюблена. Ее глаза были полны внутреннего огня, вся она стремилась к чему-то неведомому со всей силой необузданного темперамента. Ее томный взгляд «обещал», привлекал внимание, смущал. То, что загадочно говорили ее глаза, звучало в ее приглушенном смехе, разливалось по всему ее налитому, как зреющий плод, молодому телу.

Как чистый луч, как горный поток звенел певучий, мелодичный голос Эрнестины Грациани, живой, остроумной, мыслящей, приветливой, неистощимой оптимистки.

Овес Рудко не знал, кого любить больше, а Данко Девятый вал просто был влюблен в обеих.

Их всегда видели вместе, как две стороны любви: темную, глубокую, загадочную, покоряющую молчаливой силой, как «темная волшебница», и светлую, кристально-ясную, как песня жаворонка, как луч солнца, отраженный в горной реке — подвижную, ласковую, хрупкую Пробирку.

Прозвище Пробирка дал Эрнестине Данко Девятый вал. Оно сразу осталось за нею. Она принимала и отвергала прозвище в зависимости от настроения в данный момент.

Пробирка «отомстила»: к любимому ею имени Данко она прибавила прозвище Девятый вал по известной картине Айвазовского — большой цветной репродукции, которая висела в холостяцкой комнате Данко.

Но обе, и Баргазова, и Эрнестина, отмежевывали «конспиративную» дружбу от своих любовных томлений. Таинственный пламень в их сердцах, девичий трепет, мечты относились к другим.

Вернее, у Елены Баргазовой был свой скрытый сердечный мир, а весь мир Эрнестины был ей близок и любим. Так сердечно, радостно принимала она любую дружбу, товарищество. Может быть, Овес Рудко ей был самым близким.

Непоседливая горячность молодого сердечного человека «оседала», очищалась в присутствии Пробирки, словно ее нежная рука или улыбка имели целебную силу. Эрнестина считала, что этого ему достаточно… Темные глаза Баргазовой манили его своим внутренним огнем, но он видел в этой загадочной глубине неспокойную жажду, которая проходила через него в неуловимую даль. Когда она смотрела на него, ему казалось, что она мечтает о другом.

Данко Девятый вал не копался в душах обеих подруг, отдавал всю свою сердечную, товарищескую любовь «конспиративному» кружку, не ища для себя ничего «вещественного».

Одним словом — это были друзья: двое молодых людей и две девушки в хорошей дружбе, которую ведают только сердца, связанные ненавистью ко всему пошлому, гнилому, любовью ко всему чистому, светлому будущему, неспокойный луч которого проникал глубоко в их сердца.

Данко Девятый вал был горячим поклонником всего сильного, светлого, глубокого, которое пришло и приходило с востока, из России. Он обожал русскую живопись: Сурикова, Репина, Шишкина, Левитана, Серова, Айвазовского, русский театр, балет, русскую хоровую песню, литературу, мелодичный русский язык.

Это не было ограниченностью, а пристрастием… Он учился на Западе — во Франции, в Париже, в Гренобле, посещал Швейцарию, Австрию, Чехию. Восхищался богатствами Лувра, готикой, барокко в архитектуре. Его глубоко волновали энциклопедисты, принципы Великой французской революции. Он любил простого французского обывателя, парижанина, парижанку. Но лучше почувствовал себя в России — за трехлетнее пребывание там.

Более двухсот лет, насколько устанавливало родословие, кровные узы связывали его род с Россией.

Это духовное наследство глубоко укоренилось — это было нечто большее, чем мировоззрение, чем страсть, оно лежало в основной эмоциональной ткани его характера. Вторая природа… Но это ему не мешало ненавидеть восточную сатрапию, тиранию, рабство, равное смерти.

«У болгарина борются три души, — говорил он, не то в шутку, не то страстно: — у нас есть кое что от французского разума; темперамент, демократизм — от трагичных моральных глубин русских. А воля, суровое трудолюбие, нравственная устойчивость, упорство — чисто наши и мятежный дух, который нигде не оставляет нас в покое… Все это Ботев вобрал в себя. А в «Эпопее забытых»[4] показано великое, неповторимое в характере болгарина…»

Он проявлял всесторонние интересы: наука, медицина, искусство, музыка, художественная литература (Белинский, Толстой, Горький были для него литературными полубогами! Рядом признавал только двоих: Гете, Гюго. С английской литературой он еще не был знаком).

В сущности, он назывался совсем иначе — д-р Эмиль Бекриев, ассистент профессора Биловена, научный сотрудник в его институте, окончивший два факультета — по химии и фармацевтике. В оппозиции профессору Биловену он был самым старшим и главное… женатым.

С женой от развелся «из-за несходства характеров». Она была художницей, маленькая, хорошенькая, подвижная как белка, немного богема, вела почти разгульную жизнь со своими друзьями, собираясь то в ее студии, то по известным софийским ресторанам. Но и после развода она сердечно принимала своего бывшего мужа, уделяла ему, то ли от щедрот, то ли из любви, то ли от прихоти — трудно было понять — часа два своих вечеров.

Данко кажется примирился с холостяцкой жизнью, он был еще очень молод, чтобы затосковать по семейному уюту, по звонкому голосу ребенка…

Уехав от жены, он снова вернулся к матери и четырем сестрам, которые трогательно заботились о нем и… поносили «разнузданную красотку» — художницу.

Таким образом, молодой ученый отделил материальную сторону своей жизни, как «сферу повседневности», прозы, от духовных запросов, которые посвятил кружку друзей.

Так он был чисто платонически влюблен в обеих подруг; в дружбу с Овесом Рудко он вкладывал лучшие чувства и страстную ненависть ко всему, что было связано с миром профессора Биловена. Дружеский кружок втягивал его в непримиримую борьбу с ложью и насилием.

Сейчас Бекриев отсутствовал — он был в научной командировке в Австрии, в институте профессора Моргенштерна.

Бекриеву удалось благодаря изумительной работоспособности, начитанности (он владел тремя языками: французским, русским и немецким, обладал солидными знаниями по физиологии, органической химии, фармацевтике) стать необходимым, «правой рукой» профессора Биловена, хотя между ними и велась глухая борьба, которая то разгоралась, то утихала в зависимости от мировых событий.

Профессор Биловен знанием болгарского языка и шлифовкой на этом языке его «новых» научных трудов был обязан Эмилю Бекриеву. Вначале профессор Биловен писал на русском языке, Бекриев переводил для болгарских изданий на болгарский язык.

Профессор старался подавить оппозицию в институте, особенно разгоревшуюся с появлением в научном мире Асена Белинова со своим изобретением, протежируя более ловкому, «более сложному» Эмилю Бекриеву и «прижимая к земле» неспокойного, прямого Овеса Рудко.

Профессор Биловен при помощи служащих следил за обоими сотрудниками (Пробирка ловко, как «золотая рыбка» — по выражению Данко — ускользнула от политического наблюдения в институте). Профессор был особенно ревнив к их возможному научному сближению. Он снимал «сливки» с их опытов, «переваривал» их в своих публикациях, уничтожал передовое их ядро — «жало революционного мировоззрения» — в их выводах — по язвительным характеристикам Данко Девятого вала… Следил, чтобы не проник «русский разрушительный дух» в идеологию его института, ревностно защищая мир и интересы своих господ на западе и за океаном.

Они щедро субсидировали институт через фонд Рокфеллера, как филиал псевдонауки, которая «свободно» задерживала развитие истин, опасных для господства космополитов — коммерсантов и финансовых монополистов.

Ко времени выступления в биологическом обществе Асена Белинова с докладом о своем открытии, профессор Биловен ловко удалил из института Эмиля Бекриева, командировав его в Австрию «для обмена опытом».

В институте профессора Биловена новая научная литература из России, скудно просачивавшаяся в Болгарию по сложным, но испытанным путям, по распоряжению профессора была спрятана на самые верхние полки в научной библиотеке, «только для специальных справок». Овес Рудко, по секрету от профессора и его антуража, разработал систематический каталог этой литературы, он стал отделом новых направлений в русской биологии, физиологии и медицине.

Так и в этот оплот научной реакции проникало новое, шла глухая борьба между двумя непримиримыми течениями. У профессора Биловена было много причин не давать гласности этой борьбе, терпеть противоречия, «испытывать» свои средства, лавировать и достигать для своей научной карьеры объективно положительных результатов.

В некоторых прогрессивных научно-популярных изданиях, о существовании которых, охваченный «научной» ленью и старческим склерозом, профессор едва ли подозревал, в последние годы регулярно опубликовывал свои смелые взгляды в интересующей его области Данко Девятый вал (это прозвище стало научным псевдонимом д-ра Эмиля Бекриева).

Однажды во внутренней малой библиотечной зале института произошел скандал между ассистентом Эмилем Бекриевым и его лаборантом Вальдемаром Лайкеевичем де Волькнером, — протеже профессора Биловена из его семейного дружеского кружка, молодым человеком без профессии, с немецкими и различными славянскими примесями, утверждающим, что он польский граф, эмигрант из старой России, воевавший во время гражданской войны на стороне белых, — тайным шпионом в лаборатории Бекриева.

Данко Девятый вал перелистывал известный прогрессивный журнал, в котором он по секрету сотрудничал, не скрывая этого от своего лаборанта.

— Хо, хо, вы читаете левые журналы, господин Бекриев, — вызывающе захихикал Лайкеевич. — Не подозревал у вас левацких взглядов.

Удивленный и возмущенный нахальством своего помощника, Эмиль Бекриев густо покраснел от гнева, глаза его стали твердыми как сталь, ледяным голосом он оборвал самозваного аристократа:

— Господин Лайкеевич, мы можем быть левыми и правыми, можем резаться и вешаться — вы иностранец в нашей стране… Гостеприимство обязывает вас не вмешиваться в наши дела!

Удар был неожиданно сильным. Лаборант-«аристократ» сжался, побелел.

Целых три месяца профессор Биловен преследовал его по манере, по мелочам, ассистента. (Лаборант пожаловался и профессор перевел его к Ладженко). Профессор приходил пораньше по утрам в институт, чтобы застать его врасплох, еще не приступившим к работе; выйдя из лаборатории, он через несколько минут неожиданно вновь входил, держал открытой дверь в свой кабинет и входил к Овесу Рудко каждый раз, когда у него был Бекриев.

Данко тонко высмеивал плоские «номера» профессора, сам будучи всегда занят, на посту за своим рабочим столом.

«Я не дам тебе возможности сделать мне ни одного замечания за неисправность, медлительность, — гневно усмехался он. — Ты меня не поймаешь в ненаучной форме, дорогой профессор Оттокар Биловен, со злобными твоими хитростями… А без меня, пока что, не можешь обойтись».

Профессор краснел, он замечал насмешливые огоньки в глазах ассистента, который неизменно был занят своим препаратом под микроскопом, и в конце концов отступал, «размягчался», впадал в обычное состояние лени, делался снова любезным.

Профессор Биловен прекрасно сознавал свою выгоду… Но Бекриев знал хорошо, что профессор Биловен только ждет подходящей минуты, чтобы припомнить «уступки». Не забывал он, что и молодой «граф» позже найдет возможность отомстить из-за угла…

Но у Данко Девятого вала был «вкус к риску», он не только знал себе цену, но и глубоко сознавал исторический перевес своей позиции, моральное превосходство прогрессивного человека.

Он замечал, что эти люди дрожат за свое будущее — по его мнению, вполне основательно, — особенно профессор Биловен, который уже попробовал «лютого перцу социального переворота».

В сущности Данко понимал, что это были различные формы глухой, иногда открытой, но чаще подпольной, внутренней, классовой борьбы двух течений в институте. Он презирал и «графского отпрыска», выброшенного на болгарский берег вместе с разбитыми волнами контрреволюции в России, когда революция и гражданская война вызвали ее на последний двубой, когда русские крестьяне, рабочие, моряки и солдаты искоренили ее, как бурьян, со своей земли.

Когда профессор Биловен был принужден согласиться на сотрудничество в его институте молодых научных работников, он ловко подсунул среди них и своего протеже. Позже профессор увеличил число верных ему людей еще несколькими «сотрудниками», и в институте создалась хорошо известная атмосфера недоверия, интриг и глухой борьбы двух лагерей, знакомая на всех меридианах мира, разделенного на господ и рабов.

Так создалась в этой атмосфере и оппозиция профессору Биловену в институте во главе с д-ром Эмилем Бекриевым.

Каждую среду Эмиль Бекриев и Овес Рудко ходили на «конспиративную» вечеринку, подслащенную музыкой у Пробирки, и там Данко давал простор своей иронии няд подлыми проделками профессора, а Овес Рудко горячо отвергал псевдонаучные выводы из их опытов в институте Оттокара Биловена.

Тут обсуждались новые «веяния» в биохимии и физиологии. Разгорались научные споры. Иногда их четверка перерастала в пятерку, даже в девятку — приходила новая молодежь, были привлечены и некоторые друзья из кружка Асена Белинова, «имевшие заостренный вкус к политическим проблемам», — по выражению Данко: художник, историк, архитектор Васко Дюлгеров.

После последней вечеринки у Асена Белинова в «конспиративном» кружке появился особенный интерес к молодому лесничему Радионову, но было трудно его найти — он неожиданно появлялся в кружке Белинова и, по свойственному ему обычаю, так же неожиданно исчезал в своих родопских лесах.

Так эта духовная коммуна поддерживала не только дух конспиративной оппозиции биловеновской «научной» тенденции, но и морально готовилась к событиям, которые назревали и непременно должны были быть горячо обсуждены в тесном кругу друзей.

Коммуна нарочно не приняла в свою среду Асена Белинова, чтобы не отвлекать его от интересных научных исканий и не подвергать опасности его научную репутацию.

Тут обменивались секретной политической информацией, новой, конспиративной литературой, резко критиковали внутреннее политическое положение.

Недавнее появление в их кружке нового человека вызвало необходимость считаться с опасностями, действовать осторожно и обдуманно.

Человек был нелегальный.

Однажды историк привел к Эрнестине Грациани Бориса Радионова. Радионов познакомился с нелегальным, который произвел на него огромное впечатление, и, с присущей ему решительностью и вкусом к сильным ощущениям, пригласил его к себе в Родопы. Нелегальный, сидевший сгорбившись, поднял брови, устремил проницательные, с веселыми искорками, глаза на Радионова и вполголоса промолвил:

— Если буду принужден…

Рудко его видел в этот вечер впервые в доме Эрнестины Грациани.

Эмиль Бекриев был близко знаком с нелегальным еще во Франции, в Париже, в котором в течение ряда лет молодые болгарские революционеры различного «калибра», преследуемые реакцией, после белого террора в Болгарии, нашли приют и гостеприимство. Нелегальный был в центре революционной болгарской эмиграции — его необыкновенная биография и духовный облик поразили воображение Бекриева…

Войдя в уютную гостиную Пробирки, Рудко был удивлен присутствием незнакомого человека. Неизвестный произвел на него странное впечатление, в котором Рудко за целый вечер не мог разобраться. Может быть, пристальный взгляд устремленных на него глаз Елены Баргазовой, которая, сидя на оттоманке, машинально перелистывала альбом немецкой графики, может быть особенное оживление Эрнестины Грациани или глубоко проникающий взгляд под слегка приподнятыми бровями нелегального, или его внутренняя сила, которую Рудко вдруг почувствовал, — но он понял, что присутствие этого человека внесло в их среду что-то необыкновенное, поразительное.

— Познакомьтесь, Рудко! — живо вскочила Эрнестина. — Георг, наш друг, мой и Елены, со времен коммуны…

— Овес Рудко, научный сотрудник в институте профессора Биловена — член нашей конспиративной оппозиции.

Представленные друг другу, молодые люди крепко, сердечно пожали руки. Георг неожиданно улыбнулся.

«Что, что означает эта улыбка?» — растерянно подумал Рудко.

Георг с первого взгляда располагал к себе и создавал впечатление большой духовной силы, спокойствия, особенного рода превосходства.

Рудко от всего сердца поддался обаянию нового знакомого.

Георг говорил приглушенным голосом, вернее, вполголоса, но с редкостной внутренней силой. По крайней мере, так показалось впечатлительному Овесу Рудко. Как будто каждое слово, мысль, особенно мысль, вырывалась, отламывалась, выталкивалась с неожиданной внутренней энергией, захватывала.

Георг был почти маленького роста, с высоким, выпуклым лбом. Большие темные глаза пристально всматривались под загнутыми черными ресницами как бы снизу. Волосы он зачесывал назад; когда он улыбался, то они словно еще больше отодвигались назад, как приглаженные нежной рукой; все лицо вытягивалось в мягкой улыбке, по лбу пробегала краска. Не только глаза, все лицо озарялось внутренней красотой, взгляд делался мягким, слегка насмешливым, человечным.

Но при малейшем проблеске страсти или гнева глаза делались стальными, в них загоралась страшная сила, как молния, которая убивает. Эта сила удивляла, уничтожала, отрезала как неожиданно блеснувшим топором любое сопротивление, подчиняла.

Рудко глубоко почувствовал: это был человек с необычайной душевной силой…

Елена Баргазова сидела на оттоманке, поджав под себя ноги, и молчала. Ее темные глаза жадно следили за Георгом, она ловила каждое его слово, ее роскошные черные волосы тяжелой волной ниспадали на плечи.

«Елена Баргазова страшно хороша сегодня», — подумал Рудко, с восхищением залюбовавшись сидящей девушкой.

Словно угадав его мысль, она улыбнулась ему, в глазах пробежала тень, ее щеки вдруг покрылись густым румянцем. На секунду она опустила глаза, оттененные густыми ресницами, потом взгляд ее снова устремился на него.

Георг говорил о России, о Гоголе, о «Мертвых душах». Когда он остановился на образе Ноздрева, начал смеяться, в голосе зазвенела страстная ирония. Он за говорил о критической силе в человеческих образах у Гоголя.

— Мир когда-нибудь будет изумляться этой необыкновенной силе смеха у Гоголя… Он ставит к стенке (не для расстрела) своих героев… Собакевича, Ноздрева, Коробочку, Плюшкина — какая ярмарка человеческих образов!.. Любуется на них и хохочет, хохочет — думаешь: как дитя… А он снимает маску со старой России помещиков с уничтожающей иронией, неизвестной в никакой другой литературе… Чичиков… — Неожиданно Георг зашептал: — Только Гоголь мог выдумать Чичикова, зажать в кулак подлеца из старой России, поймать его, показать на широкой, русской ладони не в качестве фарфоровой куклы, а живого, до сих пор непревзойденного… Вот вам новый герой, который расшатал устои романовской России… Только революция могла сорвать чичиковские «европейские» одежды с дворян, вымести их плюшкинский мусор, своротить наглую морду ноздревым и возвести в герои невзрачный образ Прошки-пролетария… Через пятьдесят лет после Гоголя революция вырвала с корнем уже духовно-мертвую царско-дворянскую Россию, рассеяла, как каиново семя, ее мертвые души, духовных потомков Коробочки… Но в противовес этому зверинцу Гоголю был нужен положительный образ. Он уже его создал, создала его старая, мужественная, древняя Русь: Тараса Бульбу!

Георг повысил голос:

— Великий образ Бульбы, прекрасный образ — Остап… — Словно спохватившись, он снова зашептал: — И какая «апокалипсическая» любовь у Гоголя к России…

Приглушенным страстным шепотом Георг прочел наизусть место о русской тройке из «Мертвых душ». После этого умолк. Его глубокий взгляд устремился в какую-то точку с неотразимой внутренней силой. Он вздохнул:

— И у нас существовала такая любовь. Она родила моральных исполинов вроде Паисия, Раковского, Левского, Ботева.

Вдруг глаза его сверкнули гневом и стали страшными. Он снова зашептал сквозь зубы:

— А сейчас мелкие душонки, духовные ублюдки предают народ и землю за тридцать сребреников…

Гневные огоньки в его глазах померкли.

— Я увлекся, — как бы извиняясь, улыбнулся Георг. — Иди, останови меня после этого…

— Георг, — тихо попросила его Елена Баргазова, — расскажи о теперешней России, есть там насилие?

Георг остановил на секунду испытующий взгляд на Баргазовой. Баргазова не опустила глаз, только густая краска снова залила нежно-матовую кожу на ее щеках.

— Насилие в революции?.. — с неожиданной силой переспросил Георг. — Революционное насилие является показателем духовного уровня, на котором мы застаем современников… Когда у общества угнетаемых материально и духовно людей отнята возможность естественного развития, тогда общество реагирует на основании того права, которое ему предоставила природа: права бороться…

Овес Рудко слушал, затаив дыхание. Не только сама мысль, но и сила, с которой она была высказана, а также простота высказывания поразили его. Георг продолжил уже спокойнее.

— Если народ в борьбе прибегает к насилию, пусть угнетатели спросят себя, что они сделали до сих пор для воспитания людей, к которым относились как к вещам… Революционный народ не «виновен», когда борется… Напрасно Достоевский приплетает к революции Петра Верховенского, «Бесы» не в революции… Прежде появились Катковы, Нечаев пришел после них…

Позже, когда Рудко шел домой, в душе у него шумела как река все то, что говорил Георг в течение целого вечера.

Елена Баргазова в короткие паузы рассказала необыкновенную биографию нелегального. Это еще больше разожгло интерес Рудко к Георгу.

«…Георг принимал участие в гражданской войне в южных областях России… Он попал в плен к белым, и они присудили его к смертной казни… Спасли его от расстрела крестьяне одной артели и помогли пробраться к красным…

В свое время, это было давно, в Болгарии, в своем родном городе он поджег уездный суд, чтобы сгорело дело уличенных в конспиративной деятельности товарищей… С тех пор он нелегальный… Двенадцать лет прошло, четыре из них в тюрьме, — странно улыбнулась Баргазова, — вроде «Невского, скитальческая, нелегальная жизнь.

Георг эмигрировал в Турцию, странствовал по южному побережью Средиземного моря, прошел пешком из Каира до Александрии. Из Александрии на русском торговом пароходе отправился в Марсель. От Марселя до Парижа ехал зайцем, пока его не поймали и не ссадили, как безбилетного. Работал на мебельной фабрике. Потом в ресторане мыл посуду.

Возвращается в Болгарию. Начинается Октябрьская революция в России. Во время войны он сидит в тюрьме и там организовывает бунт заключенных. Из тюрьмы ему удается бежать. В самый разгар гражданской войны в России, в которой находит взбунтовавшуюся русскую армию, возвращающуюся на родину, он вместе с нею, через Румынию, добирается до Одессы. Из Одессы он едет в Москву. В первый же вечер, по приезде в Москву, за пятьсот рублей (все его деньги) слушает Шаляпина.

Оставшись без денег, он был принужден ночевать на открытом воздухе. На глаза ему попалось объявление, что ищут агитаторов. Пошел в комиссариат народного просвещения. Утром должен был явиться к комиссару.

— Кто ты такой?

— Болгарин.

— У тебя есть документ от тесных социалистов?

Георг усмехнулся:

— Есть… От болгарской полиции!

Он показал полицейский бюллетень, в котором, под его фотографией, сообщалась биография как опасного конспиратора, годами разыскиваемого полицией. Большевик-комиссар похлопал его по плечу и оставил на работе в комиссариате…

Тем временем в Болгарии происходят Владайские события. Георг решает возвратиться на родину. Он рассказывает одному черногорцу, что в Болгарии происходит революция, хочет вернуться домой и участвовать в ней. Черногорец возражает:

— Вот хватил!.. Где Москва, а где Болгария!

Георг рассердился:

— Я знаю, что филистер не отправится по нашей дороге, потому что жмут ботинки. Но когда и наша страна в огне, мое место там, среди моего народа!..

По возвращении из России он снова попадает в тюрьму, но еще в первый месяц друзья организовывают его бегство».

— Как раз тогда он и посетил нас однажды летом в коммуне…

Баргазова улыбнулась глубокими «околдовывающими» глазами.

— Вот как он рассказывал в коммуне о своем возвращении в Болгарию:

«Я возвращался из Москвы в 1918 году, в октябре… Как только приехал в Болгарию, о которой читал в киевских газетах, что прогнала Фердинанда и объявила революцию — остался разочарован: полицейские царя Бориса прогуливались по Варненской набережной точно так же, как в свое время при Фердинанде…

Газеты, которые просмотрел в Варне, меня убедили в том, что эхо сентябрьских событий окончательно заглохло».

— В сущности, в коммуну он приезжал на короткое время. Там мы и познакомились — я и Эрнестина… С тех пор, уже годы, он неуловим, полиция считает его оборотнем, о нем уже носятся легенды, — снова улыбнулась лучистыми глазами Елена Баргазова.

«Вот почему он почти всегда говорит шепотом», — подумал Рудко, мысленно повторяя рассказ Баргазовой.

— В коммуне мы упивались его вдохновенными словами, необыкновенными мыслями… Он зажег в нас веру в торжество русской революции… Тогда мне шел шестнадцатый год. Он мне казался много старше меня, а ему было всего двадцать четыре года… Вечерами под огромным орехом мы слушали его допоздна. Тут мы скрывали от глаз властей нашего опасного гостя…

Овес Рудко много раз мысленно возвращался к впечатлениям того вечера и рассказу Елены Баргазовой.

Он живо представлял себе Георга, видел, как он улыбался Баргазовой. В ушах звучал его шепот:

— Насилие — свобода: противоречие, как открытая рана, мучительное, неизбежное в логике революции… Мы не станем меняться шапками с насильниками, но и не остановимся на философии бакалейщиков, превращающих социализм в лавку, социальную революцию в мелочную бакалейную торговлю… Мы боремся за свободу, а являемся рабами догм, начинаем преклоняться перед идолами… За догмой человека забыли.

Он неожиданно желчно напал на фанатическое преклонение перед личностью:

— Только духовный раб и лицемер кланяются шапке Гесслера… Мы боремся за новую культуру — без рабов…

Рудко вспомнил, что после этого он вдруг заговорил о сентябрьском восстании в двадцать третьем году:

— …Для полиции дело было совсем простое: она заклеймила мученический месяц, как неблагонадежный, и потопила в крови начало одной общественной драмы, пред духовной фабулой которой, в один прекрасный день, станет на колени человеческая совесть.

Он засмеялся:

— Какая ирония! Как раз из среды, которая веками служит мракобесию, вышел величавый образ попа Андрея.

Брови у него нахмурились, глаза засверкали:

— Лилипуты резали народ, но он остался бессмертным и титаном.

Рудко не мог забыть его гневных выражений, когда он говорил о настоящем:

— Народ вышел на борьбу с сонмом темных сил… Погибают люди, погибает народ во тьме; молчание преступно — и мы говорим…

— Все было ложью, все, чему нас заставляли поклоняться в темноте. Право попирать людей — ложное право. Нет такого права зверствовать! Право на жизнь и свободу есть истинное право, потому что оно естественное и общее право…

— Мы являемся свидетелями лицемерного и жестокого времени, когда погибает все, что не покупается и не продается… И когда перестанут продавать людей, рабство исчезнет, потому что потеряют ценность знаки, на которые покупают людей…

Высказываемые Георгом мысли будоражили Рудко, в корне меняли его представления.

Ему опять вспомнилась подкупающая улыбка Георга.

— Идеи имеют смысл, поскольку они выражают пробуждение нашей собственной совести. Мы ищем нравственность в гармонии между словами и делами…

Овесу Рудко живо представился конец этого необыкновенного вечера.

… Сказав последние слова, Георг неожиданно поднялся, улыбнулся.

— Разболтался. А сейчас не время для долгих разговоров.

Елена Баргазова спустила ноги с оттоманки. Георг с легким удивлением взглянул на нее.

— Георг, — прошептала неуверенно Баргазова, — мне не ходить с тобой к друзьям?

Георг от всего сердца расхохотался:

— И я тоже хорош, не подумаю о других.

Он сразу стал серьезным, втянул голову между плеч, в голосе задрожала трагическая нотка:

— Возможно, что я очень плохой человек… какой хотите, но никогда я не был подлецом.

Он коснулся рукой локтя Баргазовой, потом обернулся к Эрнестине Грациани:

— Нет, это не для женщины… попасть в котел, в котором сейчас кипит ненависть угнетенных.

Он снова перевел взгляд на Баргазову:

— Елена, ты знаешь, я иду в восьмой квартал — к бай Милану и другим приятелям. Ты их знаешь… — В его глазах снова засветилась ирония, — мужчины с бородами, которые не моют по субботам головы, не меняют каждую неделю носков. Сурово там… Мы увидимся с тобой на лекциях профессора Матеева, или, еще лучше, — в сквере перед Академией Художеств к вечеру, знаешь когда… Мы ведь уже коллеги, — добродушно рассмеялся он, — я добыл студенческий матрикул, легализировался…

Эрнестина Грациани живо вскочила на ноги:

— Не для женщин!.. Мужчины с бородами!.. Георг, как тебе не стыдно говорить такие вещи? Турок ты такой! Где же это борьба проходила без женщин?

— Женщины появлялись потом…

— Когда скомандует муж-повелитель, — вызывающе взглянула на него Баргазова.

— Ну ладно, — рассмеялся Георг, — напутал… Но действительно случай такой — особенный, хотя и совсем простой: я иду туда по одному неприятному делу… Нет, — иронически засмеялся он, — мы не собираемся совершать ограбление банка «Гирдап» или убивать из засады… профессора Нулева… Поймете, когда станет известно… Для этого дела достаточно троих крепких молодцов и… — Он снова улыбнулся, на этот раз немного небрежно. — Нет, без пистолетов не обойдется, Елена…

— Георг, — Елена Баргазова подбежала к входной двери и, повернувшись к нему лицом, как бы преградила путь, — ты ведь обещал не брать больше в руки оружия.

Георг нахмурился, в глазах заиграли огоньки, прошептал:

— Я знаю — поднявший меч, от меча погибнет… Жестока диалектика истории. Прежде всего, нужно освободить человечество от зверского насилия господ. После этого, — он снова иронически усмехнулся, — займемся чтением у теплого камина этики Паульсена о победе зверя в человеке, будем ласкать внуков и перелистывать «Крейцерову сонату», если, разумеется, будем иметь счастье яснополянского мудреца — отрастить себе белые бороды…

Он исчез так же неожиданно, как неожиданно исчезла ирония в его глазах. Елена Баргазова сдержанно вздохнула, снова взобралась на оттоманку и поджала под себя ноги. Ее густые волосы тяжелой волной падали на плечи, несколько черных завитков затеняли глаза. Она начала рассеянно перелистывать альбом, потом подняла голову, отбросила рукой назад волосы, улыбнулась Рудко и Эрнестине и живо вскочила на ноги.

— Ухожу к себе, больно много выпало на мою долю сегодня вечером. Эрнестина, проводи меня, пожалуйста, до дверей. — Она приветливо помахала рукой Рудко. — Спокойной ночи!

Рудко проводил ее сочувственным взглядом.

Эрнестина Грациани обняла подругу нежной рукой, которая выделилась как луч на закругленных, матово-смуглых обнаженных плечах Баргазовой. Обернувшись с дружеской улыбкой к Овесу Рудко, она бросила через плечо:

— Ты ведь не торопишься, мне еще нужно поговорить с тобой.

Минут через десять Эрнестина вернулась. В ее больших миндалевидных глазах застыла влага, но на губах играла неотразимая улыбка. Она села за пианино, подняла крышку, и пальцы забегали, как дождевые струи, по клавишам.

Глубокие тона бурно вылетали, как неожиданно вспугнутые птицы, которые слепо бьются в закрытые окна. Потом побежали как ручей, запенившийся среди скал; зашумел звучный поток бурлящих вод, высоко взлетели бисерные капли, полетели стаи жаворонков. Запела, зазвучала вся близкая вселенная.

Нежные пальцы Пробирки извлекали из пианино волшебные звуки музыки Бетховена. Она играла, опустив голову… прикосновением перекрещенных рук к клавишам; как опытный наездник, она дернула серебряный повод, последний аккорд замер трепеща, угас как луч заката.

Эрнестина захлопнула крышку и встала против задумчивого, заслушавшегося Овеса Рудко.

— Ну говори, я же вижу, что тебя что-то мучает.

Рудко поморщился и пристально взглянул на Эрнестину.

— Елена Баргазова очень его любит?

— Очень… к сожалению. Как может любить только Баргазова, дико, до смерти.

— А он?

— Георг? — с удивлением взглянула на него Эрнестина. — Неужели ты не понял? Эх, вы, слепые дети… Слепые, слепые, — тихо зашептала она, приглаживая нежными руками мягкие светло-шелковые волосы. — Такие люди, как Георг, разве рождаются каждый день?.. Что представляет любовь женщины Елены Баргазовой для такого… страшного человека, который и себя держит в ежовых рукавицах, будучи предварительно осужденным сгореть в огне…

— Почему, разве Георг не может любить?

— Дело совсем не в любви. Есть нечто другое… Ну да брось, Рудко. И мне трудно понять.

— Нет, Эрнестина, говори, говори, — загорелся молодой человек, — мне ужасно нравится Георг; как это вы до сих пор его прятали, только теперь я чувствую, что соприкасаюсь с незаурядным человеком, сильным, мужественным… Кто он такой? Ты знаешь его больше сердцем.

— Уж если ты так хочешь… О Георге можно говорить целую ночь напролет… О, как мы его ждали в коммуне, все оживало, заслышав его шаги. Когда он появлялся — это были праздники… Но вот если бы не случилось другое…

— Что?

— С Баргазовой. За Баргазову я и тогда опасалась… Да ведь ты не знаешь, мы тебе не говорили… Елена бросилась в Дунай. Ей было восемнадцать лет. Друзья спасли ее. В то время Георг исчез, а вскоре вслед за этим распалась и коммуна… Ох, какие споры — «за» и «против» Георга!.. Знаешь, что может тебе показаться особенно странным — это человек со страшной совестью и вопреки этому… Нет более жестокой драмы, как сконцентрировать в себе ум, сердце, волю лучшей части народа, человечества, сгореть за них и остаться безымянным, не иметь угла, где бы мог го лову преклонить… Я слышала, как он стонал и охал во сне: «Как волка затравила ты меня, жизнь!..» В другое время он был бы гением — мыслителем, философом, открывателем новых истин, новых миров. А теперь? Имеет дело с бородатыми типами, с пистолетами, вздыхает, словно на плечи ему взвалили муку всей земли… На ходу питается крохами жизни, а совесть у него горит, что совершает преступление. Тот, кто готов отдать все за других, стыдится взять то, что из любви ему принадлежит…

— Ты изображаешь его каким-то святым!

— Святым?.. Ах ты, ручной кролик, — она неожиданно растрепала Рудко волосы, — если он тебя услышит, уничтожит иронией… Рудко. Ты знаешь, какой репутацией пользуется в некоторых кругах Георг?.. Среди этих «святых», пуритан, «вегетарианцев», «стопроцентных революционеров», как он их клеймит… Раз он мне сказал: «Разбойником меня считают…», но главное другое. Теперь он исчезнет в мрачных кварталах бедноты, в своем «царстве низов», как он его называет. Что он там делает, с кем встречается, словно там черпает он свои силы, туда устремляет орлиный взгляд… Опасно влюбиться в Георга, любовь к нему может убить. А Елена Баргазова такая… как сказать… цельная натура, и она сгорит. Ее любовь мрачна — ничто ее не остановит и… она разобьется о гранитную скалу, как ослепленная неожиданным пожаром птица… То, в коммуне, было только прелюдией. Настоящая драма сейчас начинается… Если бы я могла ее остановить. Если бы Георг был более заурядным. Если бы были другие времена… Не знаю…

Эрнестина замолчала, задумалась. Как будто устала. Продолжила:

— Каждый носит в своем сердце катастрофу в этом мире… демонов. Мы все осуждены, — улыбнулась какой-то новой, скорбной улыбкой Эрнестина. — И знаешь? Когда я говорю, думаю, вижу устремленные на меня его глаза, его улыбку — мне кажется, я думаю его мыслями! Куда он нас ведет?..

Рудко вздрогнул от неожиданной ревности:

— И ты его любишь!..

Эрнестина как-то по-детски улыбнулась:

— Такого человека можно только любить или… ненавидеть. Он всем волнует — не оставляет в покое. Заставляет думать, чувствовать, жить, бороться. Но я счастлива, — вдруг громче зазвучал ясный голос Пробирки. — Даже, знаешь, Рудко, я бы не желала быть гражданкой будущего мира, в котором не будет борьбы… Скучным мне кажется этот мир без драм.

— Почему без драм? — горячо возразил Овес Рудко. — Ты думаешь, что не будут рождаться такие люди как Баргазова и Георг?

— Я в этом убеждена — не будут рождаться! По крайней мере, такие как Георг — это детище нашего кровавого века насилия и борьбы за лучшее будущее… Это не я, — от чистого сердца расхохоталась она, — это Георг так говорит. Это его мысли… — Она слегка поморщилась, но скоро ее обычная улыбка озарила лицо. — А в «лучшем мире» за что будет бороться Георг?.. Нет, Рудко, даже и ты, и я, мы детища этого ненавидимого нами общества, хотя и незаконные… Если не погибнем, мы внесем нашу тоску по прошлому, наше опасное недовольство… Георг — в «безумстве храбрых» зачата его душа… Он даст все, всю свою неукротимую страсть, огненную мысль, ненависть, кровь любви — народа, бедноты… Ах, как он любит бедных, простых людей и как страстно их защищает от лжецов и насильников!.. А Елена глубокая, гордая натура — она не потерпит быть «на закуску», «отдыхом», «лакомым кусочком» — слишком сильно у нее чувство собственного достоинства и еще сильнее ее любовь… Я уже сейчас вижу… Но нет… Разве не в этом сила и красота любви?! А я? — улыбнулась ясными глазами Пробирка. — Кого я люблю, кроме самой себя? Всех и все: весь свет, людей, музыку, искусство, Георга, Данко, Баргазову, тебя, Белинова, Нону, Радионова… Да, Рудко, когда же ты меня сведешь с этой необыкновенной женщиной? — Она погрозила ему пальцем: — Ах, вы — все вы влюблены в жену Белинова, Нону. Потому что недоступна, не так ли? А что она, недоступна? — Эрнестина лукаво взглянула на Рудко.

— Не знаю, — Рудко вздохнул. — О Ноне не следовало бы так говорить…

— Хорошо… А ты молчишь… Ну выкладывай, Рудко.

— Вот что, Эрнестина — ты понимаешь, но когда я тебя слушаю, думаю, что ты стараешься вывернуться. Не очень то тебе хочется иметь новые заботы — достаточно тебе Баргазовой. Но знаю, что ты уступишь и… да, и для Ноны Белиновой — любишь ты влюбленных женщин.

— Потому что сама не могу влюбиться, так что ли? — перебила его с повеселевшими глазами Эрнестина.

— Может быть, не знаю, мне все еще непонятно женское сердце, и при помощи ультрамикроскопа не могу проникнуть в его сокровенные тайны. Но я вот что хочу от тебя — совсем серьезно. Знаешь, хотя ты и в отпуску (профессор вас разогнал — тебя, Данко, я единственный остался в институте), Белинов не имеет успеха в нашем институте. Я думаю, что он является жертвой какого-то шантажа. Он гордый, сразу понял, выдержал, но не знаю, до каких пор… Профессор пожелал говорить с ним с глазу на глаз, но Белинов отказался… Видишь ли, я думаю, что мы должны ему помочь.

— Что ты хочешь от меня? — ободряюще улыбнулась Пробирка. — Я всем сердцем с Белиновым и Ноной, хотя и знаю ее только по твоим рассказам, вижу ее лучезарный образ в твоих глазах… Что ж, ты может быть хочешь, чтобы я соблазнила этого моржа, профессора Оттокара Биловена?

— Перестань шутить… Твой покойный отец ведь был в близких отношениях с тем капиталистом — Иваром Гольдманом? Недавно целый ряд новых тонических препаратов из его лабораторий получил одобрение в нашем институте. Их связывают какие-то нити, которые их взаимно обязывают — крупного дельца и профессора. Мы можем по линии семейных связей попросить Гольдмана заступиться перед Биловеном за успех открытия. Ни черта ему это не стоит…

Овес Рудко вдруг умолк и с изумлением уставился на Эрнестину Грациани, которая с хохотом повалилась на оттоманку, всплескивая руками.

— В чем дело? Что с тобой? Чего ты смеешься?

— Ах, уж эти мне мужчины, — старалась овладеть собой Пробирка. — Как это вы мужчины друг друга совсем не знаете! Ты хочешь, чтобы этот хищник помог Белинову!.. Ивар Гольдман и Асен Белинов — поистине гоголевский случай! Да если он только пронюхает про заработки, так он твоего Белинова вместе с его открытием проглотит и глазом не моргнет… Постой! — вдруг вскочила Эрнестина. — Да не только Белинов, но и твоя Нона Белинова может стать жертвой… Нет, Рудко, не по адресу обращаешься…

Овес Рудко попытался было ей возразить. Эрнестина проворно закрыла ему рот рукой:

— Слепец мой, любимый, молчи, раз не знаешь… Что вы будете делать… такие как ты, Данко, Васко Дюлгеров и как Асен Белинов… Вы думаете — все что летает, можно есть. Да, вот — вам нужно было родиться позже, в эпоху будущего, когда ханжи и насильники не смогут дышать…

Она снова сердечно улыбнулась:

— Опять Георг! Это все его мысли, выражения… Я потеряла собственную оригинальность.

Она погладила его по голове:

— Постой, Рудко, ты из деликатности ничего не спрашиваешь о Баргазовой. Горько тебе. А ты должен знать. Потом опять вернемся к Белинову… Что мы делали тогда, в те незабываемые годы, когда были влюблены в Чернышевского и «Что делать?» было для нас литературным евангелием?.. Георг увлек нас тогда. Нам было семнадцать-восемнадцать лет — Елене, мне и еще одной, ты ее не знаешь, самой благородной среди нас, Венче, Невене Поповой. Она скончалась… Елена была первой ученицей в гимназии. Невена шла непосредственно за ней. Я немного отставала от них — не любила школы… Предстояли нам экзамены на аттестат зрелости. И мы решили, все три, бросить гимназию, уйти в народ, стать работницами! «Хождение в народ»!.. Баргазова и Невена были освобождены от экзаменов. И что же случилось? Восьмиклассники организовали экскурсию через Тырново, Трявну, Габрово в горы. Мы решили бежать через Балканы… Но Баргазова вдруг заколебалась. — Надо получить аттестаты и уж после этого… Она и раньше настаивала на этом, но Георг насмехался над такими мелочными расчетами: «Какую борьбу вы собираетесь вести, если не решаетесь растоптать в пыли эту бумажку на ложное образование!..» Но Елена осталась непреклонной. Она ничего не оставляла на половине дороги. Вернулась, а мы с Невеной поехали дальше, в Сливен. Там нас поджидал Георг. Тогда-то и произошла та… необъяснимая истории… Арестовывают Баргазову, освобождают, снова задерживают. Хотели узнать, куда мы бежали, где Георг. Пронюхали… Два раз ее отпускали — чтобы поразмыслила, даже пробовали ее бить… Не перенесла обиды гордая девушка. А может быть и боялась, что не выдержит. Одна осталась… Но нет, не выдала своих подруг! Стиснула зубы — все отрицает, легче ей было умереть… Не удалось им попасть на следы Георга… Какая обида толкнула ее в Дунай?.. Георг не дал ей о себе знать… Полиция снова ее искала, дали ей срок — сказать. Выпустили до вечера… Скиталась, заходила в гимназию. Почувствовала себя одинокой, брошенной… К вечеру спустилась на берег реки, сняла жакет, положила его на землю, сверху бросила берет, нагнулась к воде, обрызгала себе лицо. Потом медленно вошла в быструю текущую реку, все дальше и дальше (она умела плавать). Течение ее понесло, она исчезла под водой… Видели ее рыбаки, но пока поняли в чем дело, буйные волны подхватили ее и понесли к Белому повороту… Так мы его называли — там река разделяется на несколько рукавов, которые серебрятся и на гальке отмелей, и на косе… Вытащили из воды. Забирают ее друзья, скрывают по селам, а нас полиция арестовала на фабрике, как конспираторов. Дальше ты уже знаешь…

— А Георг?

— Георг позже нас нашел, когда дело кончилось и нас освободили… Стал очень внимательным к Елене.

Эрнестина замолчала и в упор посмотрела на Овеса Рудко.

— Что ты только что говорил? Что Биловен пригласил Асена Белинова поговорить наедине и Белинов отказался? Теперь, — она улыбнулась самой привлекательной улыбкой, — поговорим о нем, ведь ты этого хочешь?

— Да… Может быть, Белинов сделал ошибку.

— Ошибку? Смотрите, пожалуйста, революционер в теории, — снова оживилась Эрнестина. — Какой ты у меня «практичный»… как кролик или белая мышь… Ты видел, Рудко, в зоопарках Европы у аллигаторов, у больших змей, белых несчастных мышек? Аллигатор растянулся, зловеще спит змея. А белая, храбрая, любознательная мышка обнюхивает все вокруг, касается нежной подрагивающей мордочкой закрытой пасти дремлющего сытого зверя…

— Любознательная!.. Она просто искала пищу у самых зубов врага… А ты — с кем меня сравнила!.. — прошептал покрасневший Овес Рудко.

Эрнестина добродушно улыбнулась:

— Укусила тебя, Рудко — не сердись. Ведь вы, мужчины, сравниваете нас с кобрами… Вот мы и квиты!.. Нет, Белинов не допустил ошибки, — продолжала она уже серьезно, с едва уловимым жаром, — он просто не пожелал влезть в пасть зверя как кролик, а ты теперь… Это мне нравится у Белинова — он никогда не пойдет на компромисс… Не сердись… — помахала она рукой и неожиданно поцеловала в щеку растерявшегося Рудко.

Потом быстро подошла к пианино. Игриво зазвучало старинное рондо. Овес Рудко собрался уходить — был ли он огорчен? Эти нежные пощечины, как пробуждающий весенний дождь. Мужчины — дети… А Георг другой человек — непостижимый. Только такой человек может ополчиться против старого мира…

— Постой, — снова нежно остановила его Эрнестина, — сядь здесь, бука. Теперь, во-первых: мне нужно отчитаться в помощных марках[5]. И во-вторых: я поговорю с Георгом. Если он сочтет, что сможет помочь… он найдет способ подкрепить Белинова… Лабораторию мы ему обеспечим.

— А патент, одобрение института?

— Не знаю, Георг скажет, хотя и ты, и я могли бы узнать, как пойдут дела… Но тут только ума мало — нужны и силы, чтобы обернуть вверх дном Гольдмана и К°… Эту силу может только Георг указать, если… — по-детски легкомысленно улыбнулась, довольная собой, Пробирка, — если еще не поздно и Георг не сгорит в огне, который подкладывает под старый, ненавистный нами, мир… А я, Рудко, не могу научиться ненавидеть. Я никого и ничто не ненавижу, мне только весело, я не боюсь, люблю драматическую игру жизни как музыку Бетховена, Вагнера. И всех вас люблю, особенно тебя и… дорогую Нону, которая едва ли замечает драму, создавшуюся вокруг нее. Я знаю, что, если мы уцелеем в надвигающейся грозе, мы встретимся с нею как сестры, попавшие из старого в новый мир — будем мечтать о том прекрасном, что прошло: о борьбе, о которой потомки не будут знать, о сильных характерах, которых никакой груз из золота не может сломать. И тогда и Георг, и Баргазова встанут во весь свой рост как великие трагические образы прошлого… И может быть и Белинов встанет рядом с ними, хотя он и не прошел по их огненному пути, не знает их драмы.

— Ну и пророческие сны! — потерял в конце концов терпение Овес Рудко. — Ты сама словно не ходишь по земле, порхаешь как бабочка, прилетаешь, улетаешь.

— Да, ты угадал. Ну, а теперь отправляйся, мама меня ждет внизу, беспокоится… Пробирка, Пробирка, неужели я такая хрупкая, — засмеялась она, взглянув на свои руки. — Нет, я сильнее всех вас, мудрее, я преуспею. Люблю жизнь, хотела бы быть вечной!..

Она взяла шляпу Овеса Рудко и заботливо надела ему на голову.

— Не буду тебя целовать, ведь ты сердишься, — она подхватила его под руку. — Будь спокоен, не бойся — все будет хорошо так, как мечтали лучшие люди на земле. Но будет очень далеко — опять как мечта!.. Спокойной ночи, Рудко, в воскресенье мы на концерте.

Рудко добродушно улыбнулся, наклонился и неожиданно поцеловал нежную, маленькую ручку Пробирки.

— Ах, какой ты… — слегка покраснев, прошептала Эрнестина, — хороший, хороший… товарищ — береги сердце, еще понадобится!

И сердечно улыбнувшись большими миндалевидными глазами, она тихо заперла за ним дверь.

Рудко широкими шагами сбежал с лестницы маленького романтического домика. На него повеяло влажным холодом из оголенного вишневого сада. На небе теплились миллионы мерцающих звезд, по улицам тянулись вереницы вечерних огней.

Тихо шелестели увядшей листвой каштаны на улице «Шипка».

Глава XXII

ЗАБОТЫ НОНЫ

Неделя прошла у Белинова в подготовке. Каждый день после занятий в университете он заходил домой только чтобы поесть и сейчас же отправлялся в институт профессора Рогозарова.

Профессор, поглощенный своими исследованиями, снова отправился в Родопы, оставив лаборатории в распоряжение Асена Белинова.

Белинов был рад, что останется один, хотя присутствие профессора доставляло ему большое удовольствие и давало новую пищу уму. Работа профессора интересовала его и отвлекала от собственных занятий.

И в самом деле, Белинову нужно было снова лабораторным путем добыть свой биосок. Это была вполне ясная и разрешимая задача. Но он уже не удовлетворялся достигнутыми результатами и шел дальше — он хотел дать нечто более определенное и простое по составу в своем биосоке. Некоторые свойства утопина принуждали его задуматься над полной безопасностью изобретения. Он хотел новыми опытами очистить препарат от каких бы то ни было подозрений относительно его положительных свойств. Целый ряд новых опытов и исследований уже намечался в его голове. Он чувствовал, как в ходе работы разгорается интуитивная сила ума, которая вела его к новым открытиям в таинственном взаимодействии органической природы.

Белинов просмотрел небольшую библиографическую картотеку, которую, со свойственной ему любезностью, профессор Рогозаров предоставил в его распоряжение. Несколько недавно опубликованных работ заинтересовали его. Он поспешил дать заказ на несколько новых книг, представлявших вклад в опытную биохимию. Несколько готовых синтетических препаратов, уже вошедших в фармохимическую индустрию больших западных фирм, также приковали его внимание. Белинов стремился не отставать от новейших опытов и открытий в области, которая его интересовала. Он был бы счастлив месяца на два поехать в Европу.

О России, родине Павлова, в которой новая опытная наука была связана с самыми животрепещущими вопросами современности, он не мог даже и мечтать, как не мог мечтать о переписке с русскими физиологами и биохимиками. Овес Рудко тайно снабжал его некоторыми новыми русскими публикациями, но это была скудная пища для его научных исканий, недостаточная. Он сам должен был углубляться в поставленную себе задачу, сам прокладывать научные пути. Это было тяжело, но обостряло его способность ориентироваться в свете фактов непредубежденным умом, делать интересные выводы из эксперимента, приходить к синтезу по силе логики и прозорливости, присущей только подлинным творческим натурам.

Пока он только мог мечтать о поездке за границу. Небольшие средства, которые ему приносила работа в университете, не покрывали самых необходимых нужд. Такая судьба интеллигенции в Болгарии была ему знакома, когда приходилось работать под экзистенцминимумом и находить силы для творчества, отгоняя заботы, преодолевая, неудобства, задыхаясь от отсутствия размаха, но стремясь догнать богатые страны во всем, что составляло достояние современной культуры, достигнутое при более благоприятных условиях.

Белинову пришлось вкусить горечь материальной неурядицы у себя на родине, но он глубоко сознавал, что именно это, и не только это, оправдывало молчаливый героизм лучшей интеллигенции, которая никогда не была материалистической, героизм, присущий всему нашему народу.

Нужно было извлечь из мрака ту зарытую творческую силу духа, которая дана только упорным, веками угнетаемым народам.

Дни снова проходили, полные научных тревог. Белинов почти перестал вспоминать о таинственной подмене ампул, как будто находя некоторое успокоение в том факте, что был принужден снова испытать и глубже узнать ценность своего изобретения. Он, естественно, стремился к научной работе и отвергал постоянно все, что могло мешать его научным интересам.

— Нет худа без добра, — улыбался он своему приятелю Овесу Рудко, который несколько раз настаивал на том, что надо искать исчезнувшие оригинальные ампулы.

Белинов махал рукой и улыбался.

— Какая польза от нового шума, — говорил он, думая о другом. — Мне нужно несколько месяцев и не особенно большая сумма денег для опытов. Я уже наперед радуюсь, что углублю исследования — может быть, наткнусь на новые вещи…

— Ты должен получить официальное признание, Асен, ведь твое дело так и остается нерешенным в институте профессора Биловена, — однажды неожиданно сказала Нона и сама удивилась тому, что румянец залил ее щеки.

Белинов вздрогнул и в упор посмотрел жене в глаза.

— Ты откуда знаешь?

Нона загадочно взглянула на него, стараясь усмешкой прикрыть смущение.

— Неужели ты думаешь, что я не интересуюсь тем, что происходит с тобой, — увернулась она от прямого ответа.

Белинов почувствовал смутное беспокойство и раздражение. Он уставился вдаль, как будто потонул в чем-то, сделавшись чуждым ко всему окружающему.

— Асен, — встревоженная Нона подошла к нему и прижалась к плечу, — я должна была тебе рассказать, но не знала, как ты посмотришь на это. Колебалась… Дошло до меня, — я знаю: тебе устроили какой-то шантаж. Ведь ты и по радио сообщил о том, что тебе подменили ампулы… Ты молчишь, но не замечаешь, что твоя тревога передается мне и без разговоров. Я не хотела расспрашивать. Мне казалось, что у тебя тяжелые заботы. Но я ждала, что, может быть, ты со мной поделишься… Прошло несколько дней — ты как будто успокоился. Теперь я вижу тебя только поздно вечером. Ты приходил почти веселый. И все таки я не могла вполне успокоиться. Зачем ты от меня скрываешь, Асен? Все знают о шантаже, неужели я должна узнавать от людей…

Белинов весь побледнел, слушая поспешный шепот жены. Он медленно поднял голову и тревожно заглянул ей в глаза.

— Ты что же, потеряла в меня веру, Мария? — со скрытой тоской проговорил Асен Белинов.

— О, Асен, — Нона прижалась к нему и прикоснулась мягкими губами к его щеке, — я никогда не перестану верить в тебя. Но мне хотелось как-нибудь помочь. Я не хотела вызывать тебя на объяснения. Вижу — что-то с тобой случилось, но ты борешься… Я так тебя люблю таким — молчаливым, благородным. Мне хотелось, без твоего ведома, предохранить тебя и…

Белинов вдруг выпрямился, словно пробудился от тяжелого сна и старался придти в себя.

— Что же ты сделала, Гретхен? — обратился он к ней, назвав старым именем. — Нона от неожиданности отшатнулась, настолько чуждо и ново ей показалось ее настоящее имя.

— Ничего, Асен… Вернее совсем пустяки. Я хотела узнать, что с тобой происходит, и случай мне помог раньше… Утопин забракован институтом профессора Биловена. Тебя подозревают в мистификации и еще бог знает в чем… Асен…

Белинов неожиданно весело расхохотался и прижал губы к волосам жены.

— Что ты беспокоишься, моя синеокая голубка… Все это дикая случайность, Мария. Вначале и я поддался настроению — был ошеломлен, поражен… Как ты думаешь, — серьезно заговорил Белинов, — может это быть, что кто-нибудь мне подстроил дурную шутку?

— Какую шутку, Асен?

— Ерунда, — снова махнул рукой Асен Белинов, — я до сих пор не могу освободиться от первого впечатления. Ничего серьезного нет, что могло бы тебя беспокоить. Потерпи еще немного. После поговорим. Не сердись на меня, Нона — сейчас я должен думать только о моей работе.

— Но ты так поздно возвращаешься. Уходишь в кабинет. Я почти не вижу тебя, Асен…

— Еще немного, — улыбнулся он, — потом уже все пойдет хорошо. Мы будем счастливы, Мария, поверь мне.

— О, Асен, мне хотелось бы как-нибудь тебе помочь. А ты даже не выслушал меня. Я ходила…

— Оставь сейчас, пожалуйста, — улыбнулся Белинов, на этот раз поцеловав жену в губы. — После мне скажешь, хорошо? Сейчас я должен уходить — несколько новых опытов, весьма ценных, меня занимают. А, может быть, тебе нужны деньги? — виновато усмехаясь, неожиданно спросил он.

— Иди себе, Асен, ничего мне не нужно, кроме… — она взглянула на него со своей странной улыбкой.

Белинов неспокойно пошевелил плечами, и лоб его покраснел.

— Кроме? — спросил он шепотом.

— Ничего, ничего, Асен, работай спокойно, — и улыбнувшись ему своей чарующей улыбкой, она вдруг наклонилась и поцеловала его руку.

Идя в университет, Белинов думал о некоторых странностях жены. Словно прогоняя тревожащие его мысли, он провел рукой по лбу и потер глаза. Через минуту снова всеми помыслами устремился к своей работе. Он почувствовал радостное волнение, как перед весенним пробуждением. Нечто новое, более сильное, более совершенное родится теперь из его опытов… Личность профессора Биловена отошла на задний план и не могла омрачить охватившего радостного предчувствия, наполнившего новой энергией все его существо.

Глава XXIII

НОНА БЕЛИНОВА

Нона Белинова была смущена полуулыбками своих знакомых. Она уловила насмешливый шепот вокруг себя. Тонкой женской интуицией она понимала, что плетется какая-то интрига вокруг дела и имени ее мужа. После странного исчезновения оригинальных ампул, молчание и рассеянность Асена еще больше ее растревожили.

Казалось, он отдалялся от нее. Между ними чувствовалась какая-то отчужденность. «Женщина? — пришло однажды в голову Ноне. — О, это была бы такая нелепость…» Она старалась отогнать подобные тревожные и унизительные мысли.

Ноне Белиновой было трудно понять так странно и так глубоко чувствующих людей этого чудесного народа, который она полюбила ради Асена как свой. В ней осталась тревога, как глухой шум далеко падающей воды.

Для ее ясного ума неясность положения, намеки и недоговоренности были нетерпимы. Она искала выход и с темной решимостью женщины, гордой тем, что может быть полезной своему мужу и в то же время вернуть себе спокойствие, которое, было основой ее духовного мира, решила проверить некоторые подробности в деле Асена.

Вскоре случай ей помог. В одной утренней газете она прочла сообщение о том, что вышел указ о назначении их знакомого д-ра Младена Синилова членом медико-фармацевтической палаты.

В первый момент Нона Белинова как будто даже почувствовала легкую зависть к чужому успеху, думая о муже.

«Неужели я уже завидую?» — спросила она сама себя, пристыженная тем, что поймала себя на нехорошем чувстве.

Высокое мнение о собственном муже останавливало ее перед чем-то неизвестным.

«Почему Асену, такому способному и благородному, не удается занять подобающее место в жизни?»

Он, казалось, всецело отдавался науке, а Нона ясно видела материальные успехи знакомых. У нее случались иногда тяжелые минуты, когда ей приходилось отказываться от самого необходимого. Она прикрывала материальные недостатки природным вкусом и изобретательностью…

Д-р Синилов. Она неожиданно остановилась на этом имени. Да ведь он принадлежит к дружескому кругу ее мужа. Он бы мог теперь подтолкнуть дела Асена…

Но ей вспомнилась у них сцена с архитектором Дюлгеровым, и это ее смутило. Тогда этот прекрасный человек впал в какую-то удивительную желчную лихорадку против молодого врача. Она невольно улыбнулась. В тот вечер молодые люди увивались вокруг нее, словно оспаривали друг у друга какое-то право… Д-р Синилов молчал тогда, холодный, загадочный. А Васко Дюлгеров не поймал внимательного взгляда Ноны, устремленного на доктора?

Улыбка погасла в ее глазах. Что-то необъяснимое, глубокое, тревожное прервало мысли. Она легко потянулась, и улыбка неожиданная, таинственная, как луч внутреннего познания, едва коснулась ее губ. Глаза потонули в мягкой влаге, как будто затененные опьяняющим коварством.

В воображении женщины возникли странные образы — жадные глаза, которые стремились к ней; она почувствовала теплоту, обливавшую ее тело.

Она видела темный, вдохновенный взгляд Васко Дюлгерова, прекрасные глаза с настойчивой силой, мягкие и внезапно суровые, как у молодого зверя; властно ищущие — Радионова; подкарауливающие, опасно красивые, интригующие своим сдержанным спокойствием — д-ра Синилова… И среди всех этих лиц, смутно ее волновавших, она как бы не замечала чистый образ мужа.

Нона Белинова стояла перед картиной Моны Лизы… Совсем инстинктивно она повернулась к зеркалу. Сходство ее улыбки с улыбкой Джоконды поразило ее. Она снова обернулась к портрету Моны Лизы, теперь Нона смотрела на нее другими глазами: ей виделось особенное сходство — казалось, что образ Джоконды странно напоминает стоящую на задних лапках ласку…

«Двадцать лет писал художник эту загадочную женщину, жену другого… любовницу гения», — вспомнила она слова Васко Дюлгерова. Что она потеряла от того, что «согрешила?..» — внезапно подумала Нона Белинова.

Растерянно бросила еще один взгляд в зеркало и, словно пойманная в преступлении, покраснела… Постепенно она успокоилась, и мысли ясно потекли у нее в голове. Любовь и забота о муже, которые ее толкали действовать, снова пробудились. Улыбка исчезла с ее губ. Она знала только одно: надо вмешаться, поискать опору, облегчить свои тревоги и заботы мужа.

И она приняла совсем ясное и простое решение. Она обратится за содействием к д-ру Синилову. Пока не следует, чтобы Асен об этом знал. Его гордость и неведение практических и простых вещей могут только помешать. Нона была вполне уверена в том, что д-р Синилов с удовольствием сделает все от него зависящее для Асена и… для нее, хотя бы.

Однажды утром она позвонила ему по телефону. Д-р Синилов принял ее в палате исключительно любезно. Теперь Нона вспомнила с весьма неприятным чувством новости, которые узнала от него. Д-р Синилов был очень деликатен и высказал желание содействовать в раскрытии шантажа. Его даже на одно мгновение охватил сдержанный гнев.

— У Асена Белинова есть враги-завистники… — процедил он сквозь зубы. — Но истина не остается неоткрытой, — добавил доктор тонкой усмешкой…

Нона Белинова была ему благодарна, и этот невинный заговор разжег в ней предприимчивость. Тайну нужно раскрыть во что бы то ни стало. Асен должен быть освобожден от каких бы то ни было подозрений. Любовь к мужу вызывала в ней героические чувства. Она была готова действовать.

— Нам нужно быть осторожными, — тонко намекнул ей д-р Синилов. — Чтобы не поднялся шум. Это очень повредит серьезной работе вашего мужа.

Д-р Синилов попросил ее молчать. Он сам постарается совсем дискретно раскрыть тайну. После этого все уже пойдет по порядку. Разумеется, новые опыты Асена Белинова разрешат все сомнения. Но тут д-р Синилов проявил большую озабоченность:

— Профессор Биловен почувствовал себя задетым. Он может быть придирается. Пусть считает, что в данном случае вопрос исчерпан…

Но д-р Синилов любезно обещал пустить все свои связи в ход. Со стороны повлиять на профессора. Нона Белинова была тронута готовностью молодого хирурга быть полезным ее мужу. Когда он корректно целовал ей руку, Нона с трудом удержалась от желания пококетничать с ним, словно во внимании доктора к ней было нечто большее, чем любезность прекрасно воспитанного столичного врача.

Прошло несколько недель с тех пор, как Нона сделала попытку поведать мужу о своей встрече с д-ром Синиловым. Тайна, заговор с доктором смущали ее, несмотря на всю чистоту побудительных причин.

Ах, если бы уже выяснилась эта история. Чтобы уже пошли дела ее мужа. Так хорошо в святой чистоте истины и доверия!..

Но, казалось, Белинов перестал интересоваться исчезнувшими ампулами и личностью профессора Биловена, наложившего свою лапу на его планы.

Так было всегда: Асен, поглощенный своей идеей, работой, забывал о жизни, словно парил над нею в поднебесье… Нона сознавала, что это она должна заполнять «земными заботами» пустоту между жизнью и миром ее мужа.

Однажды в конце дня, с каким-то смутным стремлением действовать, она решила выйти из дому. Не встретиться ли ей с молодым врачом? Он ей обещал сообщить результаты его шагов. Нону странно влекло заняться этой историей, которая бросила такую мрачную тень на ее жизнь.

Необыкновенно красивый закат солнца заливал матовым золотом освещенный как в сказке город. Город шумел стотысячными шумами и звуками, как музыка огромной арфы или органа на вечерней литургии.

Здания и деревья светились в полупрозрачном сиянии заката. Как молнии пролетали по согретой мостовой быстрые автомобили. Медленно, как широкая река, двигалась человеческая толпа по бульвару к позолоченной закатом поздней зелени садов. Мягкую ароматную влагу навевали крылья осени. Словно природа вздыхала последний раз перед наступлением белого молчания зимы.

Нона Белинова жадно вдыхала ароматную влагу наступающего осеннего вечера. Она широко открывала глаза, стосковавшиеся по свежему виду лугов, по лиловым далям.

Словно жизнь подчинялась ее стремлениям и подносила ей со смирением осени свежие соки земли.

По широкой аллее, под белой горой здания с окнами, которые радостно пили мягкие огни заката, Белинова дала себе точный отчет в том, в каком направлении она должна идти. Нужно заставить этого молодого человека, корректного и привлекательного, пустить в ход все свое влияние, чтобы обеспечить Асену успех. Нона Белинова сознавала силу своих чар. О, она ничего бы не дала или потеряла своего. Это только слепая сила, которая подчиняет со смутным наслаждением, что не могло бы быть иначе.

Странная улыбка, как мягкий луч, снова появилась на ее губах. Прохожие с любопытством поглядывали на улыбающуюся женщину. Словно ее очарование сливалось с очарованием осеннего дня, который угасал, позолоченный и надушенный влажным запахом земли.

На перекрестке ее внимание привлекла к себе знакомая фигура.

— Радионов! — воскликнула Нона.

Молодой мужчина, ослепленный солнечными лучами заката, в первую секунду удивленно оглянулся. Внезапно его улыбка, немного сдержанная, словно чтобы прикрыть удивление, показала, что он заметил Нону Белинову. Радионов быстро подошел к ней и сердечно пожал протянутую руку.

— Так, так, господин Радионов, — с легким упреком обратилась Нона к молодому человеку, — вы тут и еще не зашли к нам…

Радионов улыбнулся. О, он не находил, что нужно извиняться. Мыслями он был всегда с Белиновыми. В действительности, он противился желанию поскорее отправиться к ним. Уж разве они так давно не виделись?

Радионов охотно согласился сопровождать Нону Белинову. Они несколько раз прошлись по аллее, пока Нона сдержанно, но доверчиво рассказывала Радионову о своих тревогах и попытках быть полезной мужу. Когда она упомянула имя д-ра Синилова, молодому человеку стало не по себе.

— Д-р Синилов? — переспросил с суровостью в голосе Радионов. — Неужели этот человек может быть вам полезен?

— О, — улыбнулась Нона Белинова с великолепной самоуверенностью, заставившей Радионова с удивлением взглянуть на нее.

Разве это так уж важно, кто мог бы ей быть полезным? Она не интересовалась качествами людей, делавшими что-то для нее. Ей важно достигнуть намеченной цели.

— Какой странный практицизм, — проговорил, усмехаясь, молодой человек, — а может быть… — Он хотел сказать, что может быть, это в порядке вещей для женщины на западе. Но промолчал и подумал о том, какую ценность представил бы он для Ноны, если бы мог быть полезен.

Нона словно угадала, о чем он думал, и весело на него посмотрела.

— Друзей я выбираю, — просто сказала она, — но люди, нужные для дела, мне безразличны.

— Может быть вам не безразлично, придут вам друзья на помощь в нужде или нет? — странно улыбнулся Радионов.

— Да, — серьезно проговорила молодая женщина, — мне кажется, что по-настоящему я бы доверилась только ценной дружбе. Но разве это всегда возможно?

Радионов продолжал шагать рядом с Ноной, молчаливо глядя себе под ноги. Глубокая морщина прорезала его переносицу, а глаза налились силой, которую он обуздывал, словно наблюдая тяжелую борьбу с самим собой.

— Что бы вы сказали, — промолвил сдержанно Радионов, — если бы вместо вас я встретился с д-ром Синиловым по вопросам, которые вас беспокоят?

— Но, разумеется, — совсем непринужденно ответила Нона, — если это вам ничего не стоит. — И, нежно опираясь на руку молодого человека, она добавила с улыбкой: — Мне кажется, что никто вас так не ценит, как Асен… Но лучше, не правда ли, чтобы этот невинный заговор пока остался нашей тайной.

— Хорошо, — согласился Радионов. — Если хотите, я провожу вас домой. А после этого встречусь с этим… с нашим д-ром Синиловым.

Уже вечерело, когда Нона Белинова попрощалась с молодым человеком и с облегченным сердцем пришла домой. Она ясно понимала, что Радионов взял на себя задачу, груз которой она почувствовала только сейчас, когда свалила его с плеч.

Глава XXIV

РАДИОНОВ И Д-Р СИНИЛОВ

Пройдут многие столетия, быть может, до тех пор, пока удастся немного уяснить законы, по которым сплетаются человеческие судьбы. Случай, слепая случайность все еще как будто лежат в основе многих событий, тысяч вещей. Не существует ли какой-то необъяснимой связи чувств, воли и мысли между людьми, связи, создающей одновременность побуждений у различных людей, как бы они ни были удалены друг от друга?

Совпадение?.. Что за необыкновенное слово, выдуманное нашим умом, который ищет эмпиричного для объяснения невыразимого… Мы вдруг останавливаемся в раздумье: что же случилось? Нечто из неизвестности надвигается роковыми шагами. Слово произнесено одновременно, казалось бы без всякой видимой связи, в двух различных местах. Общая мысль направляется различными путями. Фраза, схваченная из уст другого, — и мы застываем в изумлении. Откуда этот общий источник, сближающий чувство и мысль и вскрывающий таинственную общность между людьми?..

После своего разговора с Ноной, Радионов быстро направился к седьмому кварталу, за большой парк, разделявший город на две неравные части. Последние остатки блеклого золота заката оседали в мягкие сумерки каналов. Полосы газона вдоль бульвара темнели. Веял вечерний ветерок, доносящийся из глубины горизонта; мягкий шелест деревьев и кустов и неясное журчание воды где-то вблизи подсказали Радионову, что он уже находится за городской чертой.

Он вступил в дачный район столицы, потонувший среди фруктовых садов и небольших парков. Почувствовал запах сосен, осенних цветов, фруктов, сырой земли и дыхание какой-то широкой плотной струи, идущей словно откуда-то издалека — с синих склонов горы.

Перед оградой с высокой решеткой, оканчивающейся гаражом, Радионов остановился. Сверил адрес, удивленный кокетливостью этого частного жилища, утопающего в зелени и тенях. Электрический глобус лил холодный свет на темные кроны декоративных елей и кустов. Фасад дома, облицованный матово-белым, отражал далекий блеск города. Темная табличка с золотыми буквами привела Радионова ко входу Он позвонил. Через мгновение секретный замок щелкнул, и дверь распахнулась. Молодая женщина в белом, — «Наверно медицинская сестра», — сообразил Радионов — с маленьким замкнутым лицом, приняла его любезно.

— Д-р Синилов? — осведомился Радионов.

Женщина ввела его в боковую приемную, устланную дорогим ковром и уставленную мягкой мебелью. Радионов был удивлен этой роскошью. Неужели д-р Синилов — молодой врач, который, кажется, только начинает свою карьеру — богат или, может быть, живет в богатой квартире?

Огромное трюмо в тяжелой старинной раме отражало мебель, картины и изящные гобелены на противоположной стене. Дверь в глубине была полуоткрыта; очевидно в соседнем помещении кто-то был чем-то занят. Радионову слышался далекий приглушенный шум шагов. Женщина предложила ему сесть. Он увидел в зеркале свои черные волосы с блестками света и в глубине перспективы мягкие красные и золотистые тона, отображения вещей, богатых безделушек, стушевывающиеся вдали.

Неожиданно внимание Радионова было захвачено видением, явившимся в глубине зеркального отражения. Появился человек в коричневой пижаме, изысканной внешности, на фоне пролета двери. Чем-то холодным, враждебным пахнуло на Радионова от образа этого человека.

Д-р Синилов — узнал он образ, неподвижно глядя в зеркало. Врач, по-видимому, не спешил появиться перед посетителем. У Радионова вдруг создалось впечатление, что д-р Синилов занят каким-то интересным делом и не замечает его присутствия. Он сообразил, что женщина не сообщила д-ру Синилову о посещении. По врожденной скромности, Радионов сел в дальнем углу приемной. Трюмо предоставило ему неожиданную возможность наблюдать через приоткрытую дверь за занятием хозяина.

Когда Радионов заметил фигуру д-ра Синилова, он инстинктивно подавил свое первое движение сообщить о своем присутствии. Что-то темное, враждебное мгновенно заставило его остаться в тени и выждать появление врача.

Очевидно д-р Синилов был занят чем-то весьма серьезным. Радионов заметил сосредоточенное выражение его лица и тонкую складку у рта, свидетельствующую о его озабоченности.

Вдруг нечто очень интересное заставило Радионова вздрогнуть и всмотреться более сосредоточенно в глубину отражения. В глубоком изумлении он не отрывал взгляда, стараясь ничего не упустить из того, что делал д-р Синилов. Радионов ясно увидел в руках очень знакомую картину: он весь насторожился от толчка, который будто исходил из подсознания, был вызван инстинктом.

Врач держал в руке знакомую коробку с ампулами и несколько мгновений внимательно ее рассматривал… Затем он взял маленькую стеклянную чашечку, которую очевидно предварительно прокипятил в термостате и высушил на электрическом вентиляторе. В одно мгновение он обломил одну из ампул. Из стеклянной ванночки термостата достал шприц и быстро поднес его к вентилятору. В следующий миг он вобрал в шприц содержимое стеклянной чашечки и повернулся спиной к наблюдателю. По-видимому, он находился в состоянии задумчивого и тревожного колебания, всегда охватывающего человека перед каким-либо новым и необычным действием.

В молниеносном просветлении Радионов понял интересное занятие молодого врача.

Ампулы Асена Белинова, столь загадочно подмененные, внезапно открылись взору молодого человека в руках д-ра Синилова!..

Не готовился ли этот человек впрыснуть себе в вены таинственный гормон Белинова?..

Подчиняясь быстрому, как вспышка молнии, решению, инстинктивному и неудержимому, вызванному более волевым импульсом, чем сознание, Радионов оказался перед изумленным его присутствием д-ром Синиловым.

В течение жуткого мгновения они глядели друг другу в глаза, как два зверя, внезапно встретившиеся во мраке джунглей.

Д-р Синилов стал пепельно-серым, а в его расширенных зрачках застыл темный животный ужас.

Радионов стоял перед врачом с выражением той силы, которую придавала его взору суровая красота воли, готовой к действию.

В следующий миг д-р Синилов сделал то, что Радионов меньше всего мог предвидеть. Быстрым жестом, словно заканчивая размеренное движение, он взял чашечку, шприц и коробку с ампулами и, прежде чем Радионов смог предугадать его намерения, поднял металлическую крышку широкой воронки, через которую выбрасывался в городскую канализацию мусор, и нажал кнопку. Послышался шум водяной струи, которая, промыв воронку, унесла в городскую клоаку чудотворную коробку Белинова.

Д-р Синилов обратил к Радионову слегка зарумянившееся от этого быстрого движения лицо и, взглянув на него с жесткой складкой губ, обратился к нему, стараясь скрыть едва уловимое волнение в голосе оттенком высокомерия, смешанного с любезностью:

— Чему я обязан столь неожиданным вашим посещением, господин Радионов? Вам, может быть, что-нибудь нужно? — Молодой врач слегка улыбнулся с искрой наглости в глазах.

Радионов почувствовал, как у него на лбу вздулась от гнева жила. Глаза его тяжело впились в иронические глаза доктора. В одно мгновение, прежде чем он успел дать себе отчет в своих намерениях, резким движением, более категорическим, чем взмах меча, он схватил врача за отворот и отбросив к мусоропроводу, словно хотел его туда вогнать, сурово прошептал:

— Вы мне были нужны — чтобы сорвать с вас маску…

Д-р Синилов попытался защититься. Радионов грубо отшвырнул его на кушетку. Освободив таким образом руки, он стал перед доктором и сказал ему твердым голосом со сдержанной угрозой:

— Я не собирался застать вас врасплох. Несчастная для вас случайность сделала меня свидетелем ваших занятий. Значит вы, д-р Синилов, под покровом дружеского доверия, пробрались, как вор, в дом Белинова, чтобы украсть его ампулы!..

Он умолк на секунду, затем глаза его снова блеснули.

— Как странно — вы избрали весьма оригинальный способ испробовать силу гормона Белинова… Но почему, — он нахмурил брови, и в голосе его снова зазвучала угрожающая нотка, — почему вы так жестоко лишили себя драгоценных ампул?.. Заметаете следы — поистине предусмотрительность хорошего вора-профессионала…

Д-р Синилов медленно поднялся, явно пытаясь вернуть себе самообладание. Чуть дрожащим, может быть, от сдерживаемой злобы, голосом он с холодным выражением лица обратился к Радионову и промолвил сквозь зубы:

— Не думайте, что я вас испугался… Вы меня мало интересуете, — ядовито добавил он, — но ваше грубое вмешательство в мои дела, быть может, освободило меня от тяжелой заботы и избавило от глупости, которую я мог бы сделать… Ампулы Асена Белинова, которые я нашел способом, не ваше дело каким, действительно начинали меня тревожить. Будто я подвергся опасному внушению. В десятый раз, может быть, я собирался впрыснуть себе в кровь эту бесподобную фикцию. Поэтому я их и выбросил… Но, — он вдруг нахально засмеялся, — нас тут только двое, и вашему свидетельству о том, что произошло, — грош цена… Вижу, я не слепой — знаю, какой марки ваш пафос… Нона — красивая женщина и…

Лицо Радионова залилось густым румянцем. Он резко шагнул к д-ру Синилову, но, заметив в его глазах тень испуга, остановился.

Он смотрел на него с минуту молча, уже только удивляясь его наглости.

— Вы подлый человек — теперь мне ясно. — Глаза его вспыхнули, и выражение лица стало суровым. — Вы ловко изворачиваетесь. С низкой расчетливостью вы замешиваете сюда жену Асена Белинова. Мне гнусна ваша аморальность… Но не воображайте, что бесстыдство и высокомерие смогут послужить вам защитой… Я обязан вам только дать удовлетворение, — усмехнулся Радионов. Мы оба учились за границей — знаем как поступают в таких случаях. Мы бы тоже могли побеседовать с вами наедине…

— О! — тоненько засмеялся д-р Синилов, поправляя перед зеркалом галстук с сосредоточенным выражением лица, но слегка дрожащей рукой, — вижу ваше рыцарство, но я не дурак, чтобы им воспользоваться. Это для меня не современно, — снова нахально засмеялся доктор. — Превосходство грубой силы нисколько меня не обязывает, — вдруг холодно закончил он. — Хотя я и люблю зрелища — бокс, футбол… У меня есть обязательство — к Ноне Белиновой. Из-за нее я впутался в эту историю. Не из низкой расчетливости я упомянул имя Ноны Белиновой — вы ошибаетесь, — я уважаю ее не меньше вас… Может быть, — голос молодого врача как то странно дрогнул, — я исповедую ей свою слабость…

Радионов вздрогнул и уставился потемневшим взором на бледную маску хирурга.

— Д-р Синилов, — твердо промолвил он, пристально глядя в глаза своему собеседнику, — сейчас я ухожу, не открыв вам цели своего посещения. Но предупреждаю вас об одном, — гневно продолжал он. — Всякое дальнейшее ваше вмешательство в жизнь Асена Белинова натолкнется на сопротивление с моей стороны. И будет вам дорого стоить. Берегитесь, чтобы ваша самоуверенность вас жестоко не обманула.

И не обращая больше на доктора внимания, Радионов повернулся и пошел через освещенную приемную. Бросив мимоходом взгляд на роковое трюмо, он сам отворил входную дверь и вдохнул освежающий вечерний воздух затихшего квартала.

В доме остался д-р Синилов, молчаливый как мумия, с напряженным в размышлении лицом и с иронической складкой в уголке губ. Он поднял крышку мусоропровода, посмотрел в блестящую металлическую воронку — и вдруг засвистал какой-то отрывок популярной песенки, которая напоминала ему о мальчишеской беззаботности. Затем он открыл дверцы шкафа, где лежали его инструменты, достал из глубины его бутылку греческого коньяку. Отпив прямо из горлышка несколько больших глотков, он тщательно вытер губы платком и повернулся к небольшому зеркалу, висящему у него в кабинете.

Через несколько минут огромный радиоприемник заливал музыкой квартиру доктора, в то время как он сам тщательно одевался, готовясь выйти.

Был вечер. На город откуда-то сверху, будто с темного неба, дул плотный и теплый ветер. Тяжелые темно-синие тучи быстро мчались и исчезали за горизонтом, где упорно пытался проложить себе сквозь них дорогу огромный диск луны. Деревья гнулись, и по мостовой шумно неслись гонимые ветром сухие листья.

Белинов подставлял встречному ветру лицо. Он шел усталый домой по бульвару раньше, чем обычно, но теплый осенний ветер ободрил его свежими струями, несущими с собой запах увядших листьев.

Месяц начертал на краях туч свои серебряные арабески, и его бегущий образ, мелькая и исчезая, понесся как ладья по бурной пучине, мятущейся в ночном небе.

Когда Асен Белинов вошел в переднюю своей квартиры и собирался повесить на вешалку плащ, улыбаясь тому, что обрадует жену, он вдруг смутно почувствовал чужое присутствие. Он снял шляпу и тут заметил на вешалке чужое пальто — оно показалось ему знакомым…

«Гость, — подумал он. — Так поздно».

Более удивленный, чем раздосадованный, он быстро вошел в освещенный вестибюль…

Глава XXV

ПРИЗНАНИЕ

В квартире Асена Белинова раздался звонок. Его служанка приоткрыла входную дверь и, выглянув на освещенную лестницу, с удивлением уставилась на позднего гостя, стоявшего молча со строгим выражением лица. Но тотчас же девушка зарделась румянцем, и немного смущенная радостная улыбка озарила ее лицо. Человек смотрел холодно, лицо его было неподвижно.

— Дома ваши?

— Пожалуйте… да… нет, — растерянно пробормотала девушка, — только госпожа Белинова дома. Барин еще не приходил, господин доктор. Доложить барыне? — нерешительно спросила служанка, напрасно стараясь совладеть со своим смущением, вызванным поздним посетителем.

— Не надо, — холодно и презрительно сказал доктор, медленно снимая пальто в передней.

Смущенная девушка взяла у него и неожиданно выронила шляпу.

— Ну что ты метушишься! — в голосе д-ра Синилова прозвучали злобные нотки. — Повесь шляпу на вешалку. Я сам найду госпожу Белинову. Ну, ступай!

Служанка посмотрела на него испуганно, и на глазах у нее навернулись слезы.

— Хорошо, господин доктор, — промолвила она с необъяснимой ноткой отчаяния в голосе, словно какое-то глубокое чувство безнадежности искало своего выражения в душе служанки.

Не обращая больше внимания на служанку, д-р Синилов, постучавшись, вошел в освещенный вестибюль.

Нона Белинова, занятая цветами у окошка и стоявшая спиной к посетителю, обернулась. В первый момент лицо ее покрылось румянцем.

— Вот неожиданность, господин д-р Синилов, — сказала она со своей обычной сдержанной приветливостью. — Может быть, вы думали застать Асена?.. Он задержится, но не очень, — добавила она, пытаясь помешать врачу церемонно поцеловать ей руку.

— Простите, госпожа Белинова, — сказал молодой доктор, — что я вас беспокою в такой неподобающий час, и притом не предупредив.

Д-р Синилов сел и попросил разрешения закурить. Нона Белинова любезно подвинула ему пепельницу, глядя на него с любопытством.

Доктор молча сидел, уставившись на ковер. Его тонкая рука с изящными пальцами нервно стряхивала в пепельницу несуществующий пепел с сигареты. Нона Белинова почувствовала смутное беспокойство. Ей надо было сделать над собой усилие, чтобы найти какую-нибудь тему для разговора. Словно молчание гостя подавляло ее естественную приветливость.

Внезапно д-р Синилов поднял голову и взглянул на женщину потемневшим и пронизывающим взором.

— Госпожа Белинова, — сказал он хрипловатым голосом, — мне очень неприятно, что я должен вам сообщить не особенно хорошие новости о делах вашего мужа. Я сделал все, что зависело от меня, — закончил он с видимым сожалением.

— Благодарю вас, — промолвила, подавляя тревогу, Белинова, — говорите открыто, прошу вас…

Молодой человек встал и незаметно сделал движение, чтобы переставить пепельницу. Снова сел.

— Может быть, вам там неудобно? — быстро спросила его Нона Белинова.

Д-р Синилов удивленно посмотрел на нее, будто не понял вопроса. Он продолжал:

— Ваш муж, видно, потерпел неудачу. Есть известные признаки того, что его научная карьера пошатнется — его изобретение отвергнуто в институте профессора Биловена — это вам уже известно… Впрочем, эта необыкновенная версия о подмене ампул как будто повредила его репутации… — Д-р Синилов говорил неторопливо, словно ставил диагноз больному.

— О, — вдруг возразила с улыбкой оживления Нона Белинова, — это не смогло бы помешать Асену. У него скоро снова будет его оригинальный биосок.

— Госпожа Белинова, — сказал уже спокойно д-р Синилов, — я тоже верю в вашего мужа. Я пришел не с тем, чтобы вас понапрасну тревожить. Цель моего посещения — посвятить вас в действительное обстоятельство и сделать вам конкретное предложение…

Нона сделала попытку возразить.

— Простите, прошу меня выслушать, — холодно сказал молодой врач, избегая взгляда молодой женщины. — Мне предстоит еще визит — я вас не стану долго беспокоить.

Нона Белинова сдержанно улыбнулась.

— Есть только один единственный способ выйти из этого запутанного положения, по-моему. Извините меня за непрошеный совет, но я глубоко сочувствую вашему мужу… и вам, — неожиданно сказал он с горячностью, бросив на нее тяжелый взгляд. — Если бы я мог объяснить вам все в нескольких словах… Это ужасно запутанный случай. Нужна сильная рука… и даже надо было бы действовать хитро, чтобы добиться успеха… К чему, впрочем, впадать в романтическую самонадеянность? Я буду совершенно искренен, госпожа Белинова: неужели вы не понимаете — против Асена Белинова есть силы, которые… которые, мне кажется… — д-р Синилов, видимо, потерял нить своей мысли. — Мир приводится в движение не идеями, а интересами… — вдруг закончил врач.

Он заметил странную улыбку молодой женщины, которая за ним наблюдала, ее взгляд с глубокой синевой, исполненный того неясного очарования, какое излучало все ее существо. От этой женщины исходила какая-то непонятная сила, разрывавшая и путавшая мысли доктора. Он провел рукой по волосам.

— Я хотел сказать, — прошептал он побледнев, — придумать необыкновенную вещь, изобретать… это бы удалось каждому глубокому уму. Асен Белинов — человек глубокого ума, но… Чтобы осуществить подобную идею, надо привести в движение интересы. Еще хуже, когда новое изобретение коснется установленных вещей. Есть силы, которыми нельзя пренебречь, препятствия… Неужели вы, госпожа Белинова, не чувствуете сама, насколько это необычно — одному человеку встать против всего мира? Господин Белинов мог бы попросту опереться на известные заинтересованные круги, которые, впрочем…

Он умолк, будто в нерешительности. Снова зажег погасшую в его руке сигарету. Нона заметила, что его рука чуть дрожит. Он задул спичку и осторожно положил ее в пепельницу, с жадностью затянулся. В его глазах вспыхнул холодный свет. На мгновение он задержал взгляд на женщине.

— Не понимаю, — сказал он с оттенком легкого цинизма, — почему не пойти самым простым путем. Продать патент какой-нибудь крупной фирме. Это бы разрешило все затруднения и научного, и материального характера. Ведь Асену Белинову было сделано какое-то предложение?.. Позвольте мне спросить: не ведет ли господин Белинов негласные переговоры с какой-нибудь фирмой относительно покупки его препарата?

— Нет, — спокойно сказала молодая женщина, — Асен не желает связывать себя побочными интересами.

Д-р Синилов снова нервно стряхнул пепел с сигареты. Нона чувствовала внутреннее смущение в молодом человеке, и это ее странно волновало. Тут она заметила, что он смотрит на нее с необыкновенным выражением. Лицо было бледнее чем прежде, а глаза, казалось, светились. Рот сжался в тонкую ярко-красную полоску.

На его черных волосах, гладко зачесанных, светились отблески электрического освещения. Нона обратила внимание на широкие плечи молодого человека и тонкую кисть руки, охваченную браслетом небольших изящных часов. Д-р Синилов был безукоризненно элегантен, в шелковой рубашке, в прекрасном галстуке.

Сидя в глубоком кресле, она рассматривала с любопытством молодого человека, улыбаясь своим мыслям… Как странно, право, — казалось, говорила ее улыбка, — все молодые люди здесь будто исполнены какой-то напористой внутренней жизни, неспокойные и опасные… Но Белинова оставалась сдержанной при виде этого внутреннего смущения, которое выдавало поведение молодого врача. Ее достоинство удерживало на расстоянии ту внутреннюю опасную силу, которую излучали темные глаза и вся фигура молодого человека.

Д-р Синилов рассеянно взглянул на часы и медленно, но решительно поднялся с места. Нона Белинова восприняла это движение гостя как выражение его намерения уйти. Она тоже встала и направилась к нему.

Молодой человек остро воспринял стройную фигурку женщины, нежную кожу ее рук, глаза, глядевшие на него с любопытством, улыбку… Он вежливо склонился, взял и с чувством поцеловал ее руку… Сделал он это так быстро, что Нона не успела ему помешать, только улыбка исчезла на ее лице, а в глазах мелькнула тень не то стыдливости, не то неопределенного смущения.

Вдруг побледнев как полотно, с горящими сдержанной решительностью глазами, д-р Синилов впился глазами в Белинову и будто с усилием, горя внутренним огнем, который молодая женщина заметила с беспокойством, хрипло прошептал:

— Я люблю вас, Нона Белинова, — и это так неожиданно для меня, что я готов на преступление ради вас… — Он, казалось, задыхался. — Я знаю, как это отвратительно, жестоко и… безнадежно. Но этот демон неудержим — я должен вам это сказать. — Он продолжал тихо, делая очевидные усилия говорить спокойно: — Вы — необыкновенная женщина, не знаю, заслуживает ли вас Белинов. Вы не похожи друг на друга… — Легкий румянец вдруг появился у него на лице, а глаза померкли. — Этот брак — несчастие для вас, и я не могу удержаться… не сказать вам этого.

И вдруг, словно его охватила слепая, необузданная страсть, он весь вспыхнул, зрачки его расширились, и в глубине его взора заблестел зловещий огонек.

Он резко повысил голос:

— То, что я вам скажу — страшно, — проговорил со злобной улыбкой д-р Синилов и, словно сорвав с петель дверь, побелевший, он отдался жестокой цепи мыслей: — Я ненавижу Асена Белинова — дико, животной ненавистью… и — это я подменил ампулы… Из ненависти, или из любви к вам, или по иной причине — это, мне кажется, не имеет значения… Асен Белинов не будет иметь успеха — он слишком непрактичен и слаб. Но я не понимаю эгоизма этих людей — изобретателей, идеалистов… Они проходят мимо подлинного страдания других, разрушают их жизнь, чтобы достигнуть свою идею-фикс. Разве Асен Белинов хоть на секунду подумал о вас, женщине, которая имеет право на свою личную жизнь! Запер вас в клетку своих фантазий, отнимает у вас жизненные силы ради фикции… За это я его ненавижу. А может быть, это слепая ревность от того, что вы принадлежите другому… — На мгновение утихнув, он вздохнул: — Все самое лучшее на свете принадлежало бы вам… Почему я не встретил вас раньше на своем пути!.. — Тут в глазах его снова вспыхнул огонь жестокости. — Я ненавижу этих отживших людей, вышедших из моды как потертые сюртуки. Архитекторов, не зарабатывающих денег, одичавших лесничих, идеалистов-психопатов… Вырезать загнивший аппендикс — это ничто, а вздыхать о будущем — это верх человечности… Я бы мог им помешать отнимать у вас настоящее право на жизнь, если бы вы захотели… Я выбросил эти дьявольские ампулы, которые чуть было не соблазнили и меня, выбросил в помойную яму… Я воспользовался и вашей служанкой — лицо врача искривилось в улыбке, выдавая наглость, которую он хотел скрыть…

Нона Белинова застыла неподвижно, потрясенная этой смесью исповеди с чудовищной, циничной искренностью, которая неожиданно обнажилась перед ней. Сначала она испугалась при виде потерявшего всякое чувство такта д-ра Синилова. Постепенно глаза ее загорелись гневом.

— Я должна вам указать на дверь, д-р Синилов — как могли вы быть таким подлым!.. — прошептала она, глядя отчужденным взглядом на молодого врача. — Не понимаю, на каких иллюзиях вы строите свои низкие помыслы… И не смейте говорить об Асене, — голос молодой женщины сорвался, — умоляю…

Взором, в котором горел какой-то первобытный, неотразимый огонь, он удивленно окинул расплакавшуюся от обиды женщину. Его жестокая улыбка исчезла. Что-то подобное боли смертельно раненного животного показалось ей в его глазах. Он побледнел, лицо его стало серо-пепельным, и, вдруг охваченный неудержимым болезненным чувством, сел на диван, закрыв лицо руками.

Молодая женщина смутилась. Она молча глядела на сидящего перед нею человека, пораженная его страданиями, словно поняла и простила… Где-то в глубине этой женской души зародилось бесконечное сострадание, и взгляд ее исполнился невыразимой болью. Сама не сознавая, какому чувству она подчиняется, она склонилась над молодым врачом со сдержанным участием, как будто перед нею был непослушный и неразумный ребенок. Она положила руку на голову склонившегося человека и тихо прошептала:

— Уходите, д-р Синилов, прошу вас, уходите сейчас же. И забудьте свои неразумные надежды. Предоставьте мне самой справляться со своей судьбой…

Как во сне д-р Синилов поднял на нее потемневший взор, встал против нее, и движением, заставившим ее затрепетать в необъяснимой слабости, медленно, обеими руками, коснулся ее волос. Прежде чем Нона Белинова осознала, что происходит, он обхватил ее голову и впиваясь горящим взором в потемневшие глаза женщины, приблизился к ее полуоткрытому рту, медленно шепча:

— Нона, едем со мной… в Америку. Я создам вам настоящую жизнь, а не иллюзии… Детей у вас нет, что вас связывает с Болгарией?..

Вдруг взор его передвинулся и исполнился страха и ненависти. Он смотрел через голову испуганной ошеломленной женщины. Руки его упали как отрубленные.

На пороге вестибюля, бледный как смерть, словно пораженный громом, стоял Асен Белинов…

Глава XXVI

ВЕЧЕРНЕЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Эрнестина Грациани и Елена Баргазова в тревоге сбежали по каменным ступенькам лестницы в вишневый сад. Тени в саду сгустились, сквозь поредевшие листья деревьев матово блестели серебристые блики уличного света. Эрнестина не зажгла лампочки над входом, ступеньки и плиты дорожки, ведущей к калитке на улицу, смутно белели.

Она остановилась в не свойственной ей нерешительности у выхода из сада, сделав Баргазовой знак рукой — подождать…

В другие вечера она всегда вылетала стремительно, как птичка, покидающая свое гнездо, с сияющим при свете уличного фонаря ореолом волос. Сейчас она задержалась у калитки, втянула за руку Елену Баргазову, сама выглянула на улицу и взволнованно прошептала:

— Как ты считаешь, Елена, это сделали они?..

Улица была пуста, из глубины ее тянуло прохладой; вечерние огни и тени дрожали на мостовой, на стенах домов; вдали угасал глухой шум города.

— Боюсь, что Георг на дне… — глухо отозвалась Баргазова, выйдя на улицу и двигаясь в тени деревьев.

Эрнестина быстро ее догнала.

— Что за человек! — вдруг нахмурилась Эрнестина. — Страшный, страшный… Неужели Георг бы мог убить человека?

Баргазова вздрогнула, она остановилась и схватилась за руку Эрнестины.

— Не волнуйся, дорогая. — Пробирка нежно погладила ее по щеке. — Профессор Нулев… Случайно ли он упомянул тогда, словно в шутку, это имя? Или это какое-то ужасное совпадение… И все-таки убит этот человек, с именем которого связываются все темные заговоры против народа, автор закона о защите государства[6], идеолог и организатор…

— Пожалуйста, Эрнестина, тише, — перебила ее Баргазова…

Пробирка только улыбнулась — на улицах не было ни души…

— Хорошо, Елена, где мы должны были встретиться? — спокойно спросила Эрнестина.

— Ведь он же сказал — разве ты не слышала?.. В саду Академии художеств.

— Это я слыхала, но теперь там вряд ли удобное место для встреч.

Внезапно Баргазова потянула Эрнестину за руку:

— Скорее, Эрнестина, он теперь не может долго ждать… и осторожнее, чтобы нам не навести полицию на Георга!

— Она не столь галантна, — засмеялась Пробирка, — чтобы бегать за девушками… А Георг не дурак…

Елена Баргазова увидела его в своем взволнованном воображении, укрывшимся в тени деревьев, на скамье. Только глаза большие мерцают, пристально вглядываясь из под бровей. Голова его обращена то вправо, то влево, он озирается во все стороны… Обостренным взглядом он охватывает все пространство вокруг, улавливает каждую перемену обстановки: рука, как всегда, в кармане, у пистолета… Что он думает, что чувствует в такую минуту, как затравленный зверь начеку, всегда с призраком смерти перед глазами!..

«Если на меня нападут сейчас, Елена, — она видит его ироническую улыбку, — не бойся: я не буду стрелять в людей…»

«Не убий! Не убий! — слышит она его глухо шепчущий голос — ужасный императив… А как растянуться на мостовой с простреленным черепом, не размозжив перед этим тупую голову, которая не знает, кого убивает, какой светоч уничтожит подлая рука, продавшаяся за тридцать сребреников…»

«Быть разбойником — какая дилемма, — если не можешь быть подлецом…»

И она вновь видит его с поднятым воротником, глаза его становятся большими, большими… страшными. В них вся его огненная душа, огромная сила воли, глубина молниеносной мысли, пронизывающей своей необыкновенной логикой, которой нельзя не подчиниться…

«Поднимутся тени павших предтечей от одного края света до другого, — шепчет он в ее душе, — истина встанет, как судья, над кровавой совестью всех палачей и не возвратятся в могилы мертвецы, пока не встанут живые…»

«Не видит ли он себя, — думает с замирающим сердцем Баргазова, — в этом бесконечном шествии предтечей, павших за свободу?.. Словно мертвый, он еще будет продолжать борьбу…»

Девушки свернули в тень вдоль Докторского сквера и поспешили к условленному месту.

Город тонул в легком вечернем сиянии, ветер шумел в каштанах, скользил по увядшей траве манежа, терялся в переулках. Там, где он проносился, блики света на фасадах домов трепетали, вечерние тени плясали на тротуарах, пестрея дрожащими пятнами разлитого серебра.

Собор высился тяжелый, молчаливый, громадный в размытой мути городского вечернего неба, ненужным блеском сияли под осенними звездами его позолоченные купола. Быстрые красные, зеленые, синие огни проносившихся машин прорезали вдали широкую поперечную улицу.

В тишину квартала проникали и оседали плотные, смешанные звуки, далекий звон трамваев, еще более далекая музыка — смутный шум большого города, дышащего могучей грудью, укутанного в вечерний плащ ненасытного осеннего очарования.

— Сможем ли мы, Эрнестина, при… теперешних обстоятельствах, — прошептала со сдержанным волнением Елена Баргазова, — отвести Георга к Асену Белинову?

— При каких теперешних обстоятельствах?

Баргазова беспокойно оглянулась, осмотрелась по сторонам. Улица была пуста, из сквера доносился густой осенний аромат — запах влажной опавшей листвы, осенних цветов, перезревшей травы. В далеком небе кое-где чуть виднелись звезды. Она нагнулась поправить чулок и, положив руку на плечо Пробирки, спросила ее глухим голосом:

— Как ты думаешь, блокады не будет? Как из нее выберется Георг?

— Блокады? — беззаботно усмехнулась Эрнестина, хотя почувствовала дрожь. — Это, Елена, в порядке вещей. Но тут, в квартале богачей, вряд ли. Та часть улицы Дунай, где произошло убийство, далеко за бульваром… Да в первый раз что ли!.. Ты боишься?

— Боюсь за Георга, — с легкой досадой промолвила Елена, — ты же знаешь…

— У Георга, мне кажется, редкий инстинкт предугадывать опасность. Он умеет действовать с молниеносной сообразительностью, выходить невредимым из опасности. Ты же сама об этом говорила… о «школе Левского». Что же ты теперь?

— Ничего, — слегка нахмурилась Баргазова. — Идем.

Они свернули мимо манежа, чтобы перейти через пролегающий поперек их пути бульвар. Вдруг из глубины улицы донесся глухой, далекий топот… топот конских копыт.

Охваченные страхом, две подруги схватились за руку и перебежали на противоположный тротуар. Новый пятиэтажный дом возле садика Академии художеств бросал густую, гостеприимную тень. Они быстро в нее нырнули.

В садике светили мягким лимонным светом декоративные японские фонарики. В искусственном лунном полусвете видны были поздние розы, трава на клумбах, силуэты деревьев…

Они заметили влюбленные парочки на скамейках, укрывшиеся в глубокой тени, до них донесся тонкий аромат табака, смешанный с нежным запахом цветущих роз. Свежее, прохладное дыхание сада коснулась их разгоряченных лиц.

Они направились в сад. Георга не было видно.

Вдруг, прежде чем они вступили в аллею сада, из-за близкого дерева с густой кроной, растущего на бульваре, показалась тень человека, и он быстро направился к ним. В полумраке они увидели блеск знакомых глаз, пленительную улыбку…

Елена Баргазова, запыхавшись, прижалась к появившемуся человеку.

— Георг! — чуть слышно, с глубоким облегчением вздохнула она. — Мы очень запоздали?

Георг поздоровался с девушками, обнял их за плечи. Темные волосы Баргазовой и русые кудри Пробирки касались его продолговатого лица. Продолжая спокойно улыбаться, он повел их к самой освещенной части бульвара:

— Свет теперь не враг мне, — усмехнулся он, — предоставим тени влюбленным.

Георг был одет в темный костюм. На фоне светлой рубашки выделялась широкая блестящая полоса…

«Он в шелковой рубашке и дорогом галстуке…» — смутно сообразила Баргазова; это ее, кажется, успокоило.

Широкополая черная шляпа бросала тень на его лицо. Он непринужденно смеялся, привычным шепотом иронизируя над своей вечерней элегантностью «барина».

— Теперь я готов для ресторана «Болгария». Повести вас туда?

— Георг, два часа тому назад по радио сообщили: на улице Дунай, за бульваром Дондукова, убит профессор Нулев… Ты об этом знаешь?.. Кто убил профессора Нулева? — внезапно спросила Эрнестина Грациани.

— Это дело рук македонцев, — холодно и немного резко ответил Георг.

Девушки умолкли, будто их коснулось что-то чуждое, повеявшее холодом в их сердца. И Елена и Эрнестина почувствовали: Георг не сказал им правды!

Они молча пошли дальше по средней аллее освещенного бульвара. Каштаны шумели над их головами, по бульвару двигались молодые люди и девушки, занятые своими интересами, по-вечернему оживленные.

Когда они перешли на противоположную тенистую аллею, Георг спокойно заговорил:

— Сегодня вечером мы будем у Белиновых, не правда ли? От него мы узнаем, в каком положении находятся его дела. Затем у меня будет свидание со Станке, — он понизил голос, произнося это имя, и в глазах его вспыхнул теплый огонек. — Я это говорю только вам!.. Мы посоветуемся с ним и обдумаем, что можно сделать в пользу Асена Белинова… От того, что он примет, конечно, зависит в значительной мере, каким путем следует идти… Для нас наука и искусство не идолы, а определенное отношение к нам самим и к жизни… Это то новое у Асена Белинова, что выделяет его из интеллигенции, которая бродит как лунатик в общественной жизни, слепая к ее лжи и слишком слабая, чтобы ее сорвать. Надо Асену Белинову еще более приблизиться к действительности, иначе и он, и его дело повиснут в воздухе. В этом смысле надо будет ему помочь…

Они свернули на канал. Георг продолжал, со сдерживаемой страстностью, привычным отрывистым тихим голосом:

— Наш критерий понятия интеллигенция — критерий этический. Для нас важно, что мы делаем, а не что думаем, ибо жизнь держится на поступках, а не на метафизике… Искусство и наука в наши дни — мрачное суеверие, под сенью которого кишит масса бесхарактерных и безличных эгоистов… Случай Асена Белинова типичен: самые глубокие представители научной интеллигенции выходят из состояния духовного паралича, в котором погряз старый мир — они переходят на сторону народа. Наша задача не только в том, чтобы приблизить их к нашему делу, но и связать их с практикой нашей борьбы.

Он засмеялся, как будто был доволен чем-то, поделившимся с двумя девушками только улыбкой.

— Прежде, чем экспроприировать материальные богатства старого общества, мы экспроприируем его духовные и моральные ценности. Культура, искусство и наука идут к нам… Потому что мещане их присвоили так же незаконно, как землю, фабрики, богатства… Белинов духовно на нашей стороне. Я иду к нему, чтобы поделиться с ним этой простой истиной, чтобы он понял, какие силы стоят за молчаливой лабораторной работой ученого, в чем смысл его духовного пафоса…

На минуту он умолк, чуть слышно вздохнул, и продолжал:

— Отсюда он почерпнет новые силы, чтобы не растеряться перед трудностями, которые моральная тупость воздвигнет, как барьер, на его пути. Человек силен, когда он один, только в своих мыслях!.. Коснуться плечом плеча товарища, почувствовать его руку в своей руке — эту силу знаем лучше всего мы, которые восстаем против мрачного, животного эгоизма старого общества… Индивидуализмом не исчерпывается жизнь!.. Мы — не отломленная бурей ветка, хотя нас и называют отверженными… негодяями… — с подавленной грустью закончил подпольщик.

Баргазова разглядела, как жила вздулась у него на высоком лбу, как огонь блеснул в его глазах.

— Георг, — тихо спросила она, — нельзя ли как-нибудь устроить отправку Асена Белинова в Россию, в Москву?

— С рекомендацией профессора Оттокара Биловена?.. — засмеялась Пробирка.

— Да, по принципу это решение вопроса… У нас есть уже и в этой области науки то, что некоторые называют «русским опытом». Но наша интеллигенция нужна народу здесь, в его борьбе… Вопрос Белинова — не частный случай — надо и у нас расчистить дорогу новой науке…

Он нахмурился, и глаза его метнули молнию.

— Нет, без борьбы этого не будет и потом… Путь предтечи всегда труден: вначале людей мало; под конец приходят все…

Внезапно Георг прервал свою речь — неожиданный порыв ветра сорвал с него шляпу у освещенной витрины. Георг быстро наклонился и подхватил шляпу, но в этот момент что-то блеснуло и зазвенело на плитах тротуара. Из его кармана выскользнул пистолет.

Когда Георг, слегка смущенный, подобрал опасный предмет и догнал девушек, случайный любопытный прохожий, бывший свидетелем необычайного происшествия, вгляделся в лицо Георга и, может быть чего-то испугавшись, поспешил свернуть в близкий переулок.

Георг заметил прохожего и направился по каштановой аллее к широкой улице, застроенной пятиэтажными домами и обсаженной высокими тенистыми тополями. Он нагнал Елену и Эрнестину.

Дорога эта вела к Белиновым.

Но прежде, чем они успели дойти до конца аллеи, на мостовую широкого бульвара, как разразившаяся гроза, обрушился неожиданно с оглушающим топотом полицейский эскадрон.

Поредевшие группы прохожих на бульваре и боковых аллеях, вся молодежь отбежали к домам, освобождая полотно бульвара.

В этой части города произошло что-то особенное…

Всадники веером рассыпались по всем артериям, связанным с площадью перед Академией художеств и университетом.

Георг, снова ухватив обеих девушек за локти, предупреждающе пожал их.

Все трое быстро вернулись на каштановую аллею, где собралась небольшая группа молодежи посмелее и полюбопытнее. Никто полицию не любил! Очевидно, не все спешили разойтись, погоняемые расходившимися всадниками. Это было на руку Георгу; он приблизился к группе.

В это мгновение по среднему полотну бульвара поскакало несколько полицейских. Неожиданно одна из лошадей из средних рядов поскользнулась, попыталась встать на дыбы, но упала на задние ноги, после этого быстро вскочила и, вдруг наклонившись вперед, выбросила всадника из седла через голову. Злополучный ездок перелетел через коня и повис на миг в правом стремени, потянулся за конем и, в конце концов освободившись, раскинулся на мостовой, побитый копытами.

Конный отряд отступил, смешался и сгрудился вокруг лежащего на мостовой всадника.

Упавший полицейский пытался встать, держась за повода дрожащего в нервном возбуждении коня.

— К Белиновым! — быстро шепнул Георг, мягко увлекая за локоть Елену и Эрнестину к противоположной аллее бульвара, откуда начиналась поперечная улица с тополями.

В конце улицы, на самом верхнем этаже пятиэтажного дома, жил Асен Белинов.

За каштановой аллеей, извиваясь как змеи и блестя серебром, исчезали вдали трамвайные рельсы.

Георг, Баргазова и Эрнестина, держась в густой тени, быстро направились к трамвайной линии.

Где-то вдалеке, на востоке блеснуло пламя. Далекий огненный глаз и глухой звон дали знать, что вечерний трамвай спешит к ним из крайнего восточного квартала.

Полицейская конница, разбившись на маленькие разъезды, очищала от людей широкий бульвар, оттесняя прохожих в поперечные улицы, к северу и к югу.

По обезлюдевшему бульвару проносился с внезапными порывами беспокойный осенний ветер.

Взволнованный только что пережитым приключением, унося в сердце гневный след как свежую рану, Радионов направился по западному бульвару, связывавшему этот квартал с центром города.

На минутку он поколебался, поглядел, не видно ли трамвая. В вечернем полумраке широкая улица блестела, как спокойная река в осенний разлив. Из влажных садов, с запада, со стороны окаймленного деревьями канала налетал вечерний ветер, который приятно подталкивал его в спину, помогая идти.

Он решил пойти пешком, по длинной улице, вдыхая прохладный воздух, освежавший его разгоряченное лицо. Он чувствовал потребность идти, двигаться — внутренние силы искали применения, деятельности. Всем своей волей он устремлялся к Белиновым. Он предполагал, что тайна исчезновения ампул, которую он неожиданно раскрыл, разрешит противоречия, откроет дорогу работе Белинова…

Здесь мысль Радионова внезапно провалилась в темную, загадочную яму… Нона — Синилов!.. Нона Белинова будет поражена, испугана, а может быть даже — не поверит… И все же — Синилов устранен из круга знакомств Белиновых!..

У него мелькнула гневная мысль:

«Какая хладнокровная злоба! Такие люди способны на всякую низость; когда преследуют какую-нибудь цель, они ни перед чем не останавливаются…»

Радионов вздрогнул, как от озноба…

«Как гадюка таится его душа во взгляде… Иуда…» — припомнил он необыкновенное «откровение» архитектора Васко Дюлгерова. Внезапно Радионов почувствовал смущение, в душе его поднялся осадок… Что направило Нону к д-ру Синилову? Только ли та женская человечность, в которой кроются все инстинкты женщины — матери, сестры, возлюбленной? У него вдруг промелькнуло, как молния:

«Что? За Нону ты был готов биться на жизнь и на смерть, как старинный рыцарь, или как…»

Он остановился, не додумав до конца. Спохватился, на сердце стало тяжело.

— В какой туман ты меня окутываешь, жизнь?.. — заговорил он про себя. — Я не дам тебе разгореться, адский огонь, распространяя свой едкий и сладкий дурман… Не нужны мне ни любовь, ни ненависть!.. Любит или ненавидит орел, когда пускается стрелой со своей скалы над океаном лесов?.. Он ищет пищу — сильный, спокойный в своей силе, могучий в своем порыве, отразивший в прозрачном оке чистую синеву недостижимого горного неба…

Прежде чем закончить, прервать напирающий поток мыслей, Радионов вдруг увидел нечто, заставившее его, со свойственной ему порывистостью, устремиться вперед.

При свете мягкого света уличного фонаря на углу он увидел перед собой три знакомые тени. Георг, Баргазова, Эрнестина! Он подумал с радостью, что сможет поделиться с ними тем, что он пережил у д-ра Синилова прежде, чем явиться к Белиновым. В то же мгновение он сообразил, что они идут его дорогой. Не к Белиновым ли?

Радионов быстро устремился к трамвайной линии. Перед ним вдруг появился, звеня и заливая улицу ярким желтым светом, вынырнувший из-за угла трамвай.

Радионов остановился на мостовой.

Когда он попробовал обойти трамвай, встречный, идущий по второму пути, вновь преградил ему дорогу…

Два трамвая разошлись.

Немного раздосадованный, Радионов стал как вкопанный у самых рельсов.

Когда оба трамвая исчезали в вечернем сумраке, удаляясь в противоположных направлениях, и Радионов посмотрел туда, где видел Георга с девушками, — те уже исчезли из виду…

Радионов пересек рельсы и устало побрел по улице, ведущей к Белиновым. Но он не успел далеко отойти, как из переулка карьером вылетело два всадника. Они направлялись вдоль улицы, в глубине которой, в тени тополей, Радионов снова увидел Георга, Елену и Эрнестину, спешивших прочь.

Всадники повернули, копыта зацокали по брусчатке мостовой. Полицейские поскакали за ними.

— Стой! Стой!.. Руки вверх! — хрипло кричал один из конных полицейских. Он размахивал над головой обнаженной саблей; в блестящей стали клинка мелкими искрами сверкало отражение уличных фонарей.

То, что произошло перед глазами застывшего на месте Радионова, заняло, пожалуй, не более минуты…

…Георг обернулся; в его памяти мгновенно промелькнули упавший пистолет, прохожий… возникло невзрачное лицо предателя… «Не получишь ты фальшивым серебром истинную цену моей головы!..» — насмешливо подумал он. И оттолкнув двух подруг, прикрывая их собой, хрипло кинул им:

— Идите в тень, за деревья!..

Быстрым прыжком он отделился от Эрнестины и Баргазовой, пригнувшись, перебежал через улицу на противоположный тротуар, внезапно повернулся и засунул руку в задний карман брюк. Вспененная морда коня была уже совсем близко…

Застигнутые врасплох этим движением, поняв его намерение, всадники кинулись в противоположные стороны вдоль тротуара. Раздался пистолетный выстрел.

Отставший полицейский, стараясь одной рукой удержать на месте испуганного коня у самого тротуара, стрелял по Георгу. Послышался звон бьющегося стекла, и откуда-то сверху посыпались осколки витрины. Георг тем временем успел вытащить пистолет, но прибежавшая из укрытия Елена Баргазова вдруг оказалась перед ним и, задыхаясь, пересекла быстро улицу, отводя его руки, крикнула:

— Георг… Не стреляй!..

Она быстро повернулась и стала лицом к полицейским, которые, лежа на шее лошадей, старались хорошенько прицелиться в опасного человека. Кони, храпя, беспокойно бросались из стороны в сторону, пули отскакивали от тротуара и вонзались в стену дома.

Гневным жестом Георг отбросил Баргазову себе за спину, заслонил ее собой и сурово шепнул:

— Не глупи, я такой ценой свою голову не выкуплю!..

Он спросил:

— Где Эрнестина? Беги к рельсам!..

Увидев, как Эрнестина бежит в тени деревьев к бульвару, он направил пистолет сначала на одного, затем на другого полицейского, и из дула вырвалось пламя, направленное под ноги коней.

Находившийся ближе конь встал на дыбы, заржал, и полицейские, как по данному знаку, соскочили с седел и, пытаясь укрыться за топчущимися в смятении лошадьми, открыли частую пальбу.

Увлекая за собой непокорную девушку, пригибаясь, Георг добежал до трамвайной линии, где стоял подошедший трамвай. Несколько пуль отбили штукатурку с близкой стены. Не теряя времени, Георг схватил Елену, подсадил ее на площадку двинувшегося трамвая и вскочил сам на ступеньку.

В тот момент, когда трамвай тронулся, он заметил на углу Радионова, которому показалось, что в глазах Георга трепетала какая странная юношеская улыбка, как мерцающее пламя в вечернем сумраке. Зубы его блеснули, и трамвай с Георгом и Еленой исчез за фасадом огромного здания университета.

Из своего затененного угла Радионов видел, как всадники поскакали за умчавшимся трамваем. Они еще несколько раз выстрелили в воздух, затем пронзительно посвистали в свои полицейские свистки, но этим дело и кончилось. Может быть, поколебленные в своем полицейском усердии, они отстали, повертелись и направились в противоположную сторону, очевидно все же довольные тем, что шкура их не пострадала от перестрелки…

Через четверть часа после этого происшествия, Радионов, тщетно попытавшись обнаружить поблизости Эрнестину, направился к ней в дом.

Эрнестина встретила его смущенная, встревоженная на пороге двери. Когда девушка узнала от него, что Георг и Баргазова умчались невредимые на трамвае, она всплеснула от радости руками и стала уговаривать Радионова зайти. Но Радионов остался непреклонным. Он спешил.

Пробирка вошла, притихшая, к себе в комнату, подняла крышку пианино, очевидно, чтобы излить на клавиши грозу, которая пронеслась в ее душе. Но остановилась, прикоснулась лбом к холодному инструменту, как будто на этот раз музыка не могла ей принести то успокоение, которое она обычно давала ее мятущейся душе…

— Жестокий путь, — устало прошептала она, и миндалевидные ее глаза не улыбались сейчас, как всегда. — Немногие смогут пройти его до конца…

Она припомнила улыбку Георга, его гордый насмешливый взгляд и, словно из глубины минутной, охватившей ее, слабости снова почувствовала силу его огненных слов: «…Вместо того, чтобы отдаваться снам, мы живем так, как мы хотим, а не так, как нас заставляют!..»

«Другой бы убежал еще при первом свисте пули, — подумала она вдруг про Радионова. — Твердый человек, сдержанный, — улыбнулась она, — своим путем идет к нам… Еще один хороший, смелый парень! — Она засмеялась, уже успокоившись. — Разве этого мало: любить жизнь и не пугаться ее теперешних диких превратностей…»

Когда Радионов сворачивал в переулок, направляясь к Белиновым, из открытого окна Пробирки, выходящего в вишневый сад, с бурным торжеством неслись звуки мужественного финала Девятой симфонии Бетховена, вылетающие из ее радиолы.

Радионов быстро спускался по наклонной улице, на которой жили Белиновы. Он был неспокоен. Чувствовал, что опоздал, но хотел закончить этот бурный день, увидеть в конце этого необыкновенного вечера то, к чему горячо стремилось его сердце: Нону, спокойную за имя и за научную работу мужа.

Улица была пуста. Несколько витрин спокойно светились на четырех углах перекрестка.

Еще поворот, и он, как обычно, остановится на минутку на противоположном тротуаре, в смутном колебании. Будет всматриваться тревожно в яркий свет, льющийся из окон пятого этажа, где живут Белиновы, и увидит снова в глубине своего сердца загадочную, пьянящую улыбку Ноны, ее светлый дружеский взгляд, коснется ее нежной теплой ладони… И устремится решительно к затихшему входу огромного здания, скрывающего в своих высоких стенах сокровище, его судьбу…

Но прежде чем дойти до поворота, Радионов увидел, с упавшим сердцем, то, чего он глубоко в себе, втайне опасался весь вечер.

Из знакомого входа, ведшего к Белиновым, закутанный в осенний плащ, несколько сутулясь, но с бледным непроницаемым лицом, внезапно озаренным светящейся напротив витриной, вышел и направился вниз по затихшей улице д-р Младен Синилов.

Радионов встрепенулся и остановился в тени… Какое-то необычайно жестокое чувство распирало его грудь… «Отчего я его не задушил!» — молнией мелькнуло в его сознании.

— Проклятая случайность, — прошептал он, когда серая зловещая фигура затерялась в тени улицы. — Я опоздал! А что если подлец совершил свое низкое дело… соблазнил…

Первым движением было догнать д-ра Синилова… Или поспешить наверх, проверить… Но ему представилась холодная замкнутость в выражении молодой женщины, Ноны, недоумение в глазах Асена Белинова…

«Какой грязной клеветой он воспользовался? — вздрогнул молодой человек. — Каким образом отомстил преступник, опередивший меня, за то, что я сорвал его проклятую маску?!.»

Горячая волна медленно поднималась от сердца к мозгу. Он остался стоять неподвижно в тени, пристально вглядываясь в освещенные окна Белиновых, с мрачным сомнением во взгляде.

Ему показалось, что мелькнула тень в окне, рука, задергивающая занавеску. Вдруг свет в северном окне погас.

Гневная мысль промелькнула в его сознании, он весь напрягся, как будто в дикой, суровой ненависти к самому себе.

«Почему я ввязываюсь в эту кашу!.. По какому праву?.. Что я делаю здесь, чего мне надо, какое мне дело до всего этого?.. На улицах стреляют — ты стоишь в тени как истукан, не бросишься на злодеев в мундирах, чтобы, по крайней мере, вырвать у них из рук пистолеты… Эрнестина, Елена, Георг — прекрасные люди — их чуть не убили у тебя под носом, не застрелили, разбив голову на мостовой. Любящая до смерти женщина защитила грудью любимого… Ты остался торчать как опаленный молнией пень — немой, бездейственный свидетель… Только случай, страх жандармов и поразительная, молниеносная энергия этого человека помешали этой драме превратиться в трагедию…»

Он на секунду остановился.

«Я не ожидал, это с непривычки… Белинов, Нона, — сердце его снова сжалось, то ли от боли, то ли от жалости, — как я вас обоих полюбил! Как мне помочь вам только умом да сердцем?.. Все мне кажется очень сложным. Может быть, я еще не достаточно созрел, чтобы понять… Я слишком одинок — Белинов прав, какая же у меня сила?.. Когда я должен был ее испробовать среди людей, в столкновении со злом — я не смог ничего сделать… Общество, в каких рабов ты нас превращаешь! Мы мечемся как рыбы, схваченные в сеть, выброшенные на мель, хватая воздух… Где же истина? В обществе, которое нас порабощает, или в природе… которая нас в конце концов уничтожает?..»

Он шел, словно забыл, для чего попал на эту улицу.

«Дашь ты мне свободу взлета, будущий мир, за который борется на жизнь и смерть Георг?..»

Вдруг Радионов вздрогнул от пришедшей ему мысли и остановился.

«Если бы я не вмешался, не изобличил д-ра Синилова, он бы не разогнался, не опередил меня… Вот — из добрых побуждений, кто знает, какие беды я натворил… Я проверю, — успокоил себя он. — Но сейчас уже поздно… Я опоздал… Я отдам всю душу, сердце, чтобы им помочь, — вздохнул молодой человек, решившись на все. Но теперь, чтобы привести в порядок мысли, я должен как Антей прикоснуться к тебе, любимая земля, вернуться в твои горы, к твоим простым людям — вернуть себе силы…»

Он быстро устремился вниз по улице; когда надо было завернуть, приостановился и, обратившись назад, прошептал:

— С каким горем ты сомкнешь глаза этой ночью?..

А затем поспешил к трамвайной остановке.

У него не было другого пути: он возвращался в свои горы, к людям в хижинах, к сурово-молчаливым лесам, где таились источники его силы.

«Горы, горы…» — думал он с безотчетной грустью в сердце…

Откинув со лба свисавшую прядь волос, он вскочил на ходу в трамвай, идущий к вокзалу. Сердце его сжалось; это была скорбь, не радость…

Когда поезд медленно вытянулся со станции и, задыхаясь, устремился в ночь, Радионов облокотился на окно, охваченный неодолимой печалью.

Высокие тополя вдоль насыпи тревожно качали высокими кронами, сверкая осенними листьями в мелькающем свете несущегося поезда.

В этот поздний час Георг шел как тень на западной окраине города, держа руку в правом кармане. Он отправил Елену Баргазову на трамвае, возвращавшемся к центру. А сам, втянув голову в плечи, недовольный, шел на одну из своих тайных квартир.

Когда он прошел маленькую садовую калитку и по привычке огляделся через низенький забор, заросший кустами, пустую улицу, в его взгляде неясно отразилось далекое сияние большого города. Он вглядывался в светлое марево спящего города и шепотом говорил, обращаясь к кому-то, известному лишь ему:

— Не дала ты мне, проклятая случайность, которую древние называли судьбой, помочь… Поднять из праха настоящего человека — Асена Белинова… Помогаешь мне, когда я должен уничтожать… Мешаешь мне, когда я хочу творить… Для такой ли роли я был вызван к жизни, для такой участи родила ты меня, мать, родимая, незабвенная, умершая с единственной мыслью о твоем непутевом сыне?.. Известные и безвестные борцы прошлого, кто разгадает драму ваших сияющих образов?..

В глазах его блеснул знакомый свет. Он снял шляпу, подставляя лоб мягкому ночному ветерку, загляделся на мерцающее осенними звездами небо и прошептал:

— Дорогую цену ты запрашиваешь, будущее…

Он вздохнул, провел рукой по лбу, словно стараясь стереть какую-то чужую мысль. Улыбнулся своей покоряющей улыбкой, глядя на ясную Вечерницу, сияющую над темным массивом горы. В шелесте колеблющихся кустов заглох его шепот:

— Только ты, грядущая свобода, как утренняя звезда, сможешь искупить цену, которую мы платим своей кровью.

Рука его сжалась, взмахнула как меч, в глазах его сверкнул гневный огонь.

— Тебя надо снести до основания, выдернуть с корнями, старый, преступный мир, чтобы, ты, жизнь, устремилась вперед в своем неудержимом полноводье…

Внимательно всматриваясь в тени садика, Георг несколькими быстрыми шагами пересек его и поднялся на низкое крылечко. Тихо захлопнулась дверь, закрывая его тень, потонувшую в притаившемся гостеприимном домике.

Глава XXVII

КРЕСТ

Ветер стих. Белые разорванные облака медленно проплывали по темной бездне неба. Редкие звезды просвечивали сквозь ночные облака и еле мерцали в бледном сиянии. И где-то за облаками скрывалась луна, заливая город ненужным, словно потусторонним светом.

Облокотясь на подоконник, уставившись в блистательную тишину ночи, стоял Асен Белинов. Прошли минуты, часы с тех пор, как он выглянул из окна своего кабинета на панораму затихшего города. Свет истекал из облаков, подобно крови из невидимой раны.

После того страшного мгновения, когда в душе его наступил холодный мрак, бесшумно проникающий в его сердце, всасываясь в кровь, он прошел, как во сне, в свой рабочий кабинет с каким-то смутным решением, которое искало образ, чтобы оформиться.

Глубокая тишина царила в комнате. На бледном лице Белинова лежал отблеск ночи и тонул в глубине глаз. Мысль Белинова притихла как бы в смертельном примирении.

Разве он не мертв, и этот мир перед ним — только сумрачный сон исчезнувшего прошлого?..

Мысль притаилась: быть может, он не думал вовсе, или же припоминал нечто дорогое, глубоко любимое, из далекой, святой сказки детства, исчезнувшей навеки?..

Мысль его как будто боялась коснуться происшедшего — что-то непоправимо обрушилось перед ним. Он чувствовал мрачную, холодную бездну под ногами. Сердце его, сжавшись, так и застыло.

«Если бы я мог так вдруг погрузиться в этот вечный мрак, где нет ни боли, ни мысли, ни усилия…»

Какая-то таящаяся злоба, почти ненависть к самому себе — нечто сильное и глубокое — поднималась из глубины подсознания, как огромная волна. Если бы можно было замахнуться одним единственным махом… Растоптать свое сердце… Разорвать себя в куски… Швырнуть эту чашу, полную ядовитого огня мысли… Потонуть, бежать в серые дали горизонта… Сгореть бы дотла во всеразрушающем пламени — может быть, физическая боль заглушит его страдание, терзающее медленно, неумолимо, методично… Будет ли этому конец?.. Отчаяние — беспредельное, как океан, безграничное… На что опереться? Или закрыть глаза и погружаться все ниже, ниже… Какое ужасное наслаждение — опекаться все глубже во мрак, расплавиться на мелкие капли. Погасить очаг терзающей боли, мысли, которая жжет хуже всякой боли…

Он всматривался в ночь, опершись на перила окна-балкона.

Под ним, внизу, поблескивали плиты тротуара. Свет сыпался на мостовую серебряным дождем. В сумраке ночи вспыхивали смутные, одинокие огни. Улица казалась глубокой, почти бесконечной, погруженной в сонное молчание — притаившейся, далекой, неуловимой…

Высота манит. Стакан бы блеснул и рассыпался мелкими, блестящими, хрустальными искрами, разбиваясь на мостовой… Человек — нечто беззвучное, бесформенное, как тяжелая тряпка, пропитанная ядовитыми соками. Только голова — как крепкий орешек…

Голова — нечто незаконное у человека — все зло идет от нее. Не потому ли те великие ненавистники, охваченные ненавистью к себе и ко всему миру, разочарованные людьми, всем святым на свете, побежденные — разбивали себе голову об стену или жестокой рукой пускали в нее пулю?..

В ней ли та ужасная боль, которую надо уничтожить, погасить только одним огнем? Или в сердце, в которое с таким диким остервенением впивается холодное острие ножа?

Нет, боль везде — она в каждой клетке, в каждом нерве, в каждом шарике крови, в каждой капле жизненного сока — неумолимая, неразгаданная…

Белинов высунулся в окно, вглядываясь в глубину под собой.

Если бы там была темная вода, он увидел бы свой образ, как в таинственном колодце… Внезапно одно воспоминание ворвалось в его сознание, отчетливое и все же неуловимое:

…Шелест ветра в полуувядшей листве виноградников, крупные черные зерна винограда и огненный сладкий сок, липкий на пальцах, на губах, жаждущих воды. Высоко в небе — палящее солнце и заунывная песня сборщиц винограда, замирающая в лишенных тени долинах. А внизу — в одиночестве притаившись в глубине оврага — колодец, сложенный из черных, блестящих камней, по которым стекает вода. И глубоко — загадочное дно колодца, как огромное таинственное око, в котором отражается его лицо. Запах сырости, мокрого мха, пропитанного свежестью дерева, и капельки воды, разбивающие его образ в трепещущей кругами глади «ока». Образ маленького мальчика, лицо которого исчезает и снова появляется в таинственной глубине колодца…

При колодце не было ведра, а ему страшно хотелось пить, погрузиться в таинственную, холодную глубину, пить сок из мха, потонуть в тенистой влаге.

И вот выплыл другой образ, более яркий:

…Большая светлая река быстро несет свои воды мимо молчаливого берега. Наклонившись, он следит за течением. Берег быстро несется в неутомимом беге, у него кружится голова. Желтый цветок летит, как золотая пчелка, против течения… И внезапно — жуткий страх упасть в эту набегающую, спешащую куда-то воду… И мокрая тьма, окутывающая и душащая его, словно рука, гасящая пламень свечи.

Белинов отшатнулся от окна под влиянием инстинкта, более сильного, чем сознание, под действием этого воспоминания. Он словно только что услыхал тот отчаянный, полный жажды жизни крик, который вырвался из его детской груди, когда он увидел себя летящим в чарующую воду…

Некогда этот крик его спас… Это воспоминание, как меч, рассекло мрак, наступавший в его уме и сердце.

Белинов выпрямился во весь рост, бледный в свете луны, глядя вдаль за городом.

Он кладет ледяную руку себе на лоб. Чувствует под ней горячую влагу.

— Вот, значит, — шепчет он, будто пробуждаясь, — тот инстинкт, который удерживает нас с непреодолимою силой в жизни…

Он чувствует, как его лицо кривится в гримасе. Он словно парализован. Несколько мучительных движений — он отходит к середине комнаты.

Направляется к двери, отпирает ее и останавливается. Стены кажутся ему затаившимися в безличной белизне.

Его пронизывает ужасная боль — он кладет руку на сердце:

— Нона…

Раздавленный, как будто вновь осознав правду, он садится в кресло, охватив руками голову.

Да, это касается ее… Разве он может задержать свет, который должен угаснуть на закате? Было что-то темное, чего он не понимал…

— Нона, Нона, — шептал он, — как смогла ты порвать нить, которая меня по-настоящему связывала с жизнью!.. Я не знал своей выносливости. Я как оглушенный страшным ударом. Ошеломлен. Смогу ли я вынести, когда боль проявит себя в полной силе? Мне кажется, без тебя мне было бы темно. Смысл моей работы был в тебе — свет исходил от тебя… Как я на нее взгляну… после этого — на оплеванный свет…

Плечи его вздрагивали. Он сгорбился, как под неудержимым бременем.

— Мария-Нона… — шептал он, потеряв всякую силу сопротивления.

Вдруг он поднялся с кресла.

— Я должен выдержать — не для себя — по крайней мере до завтра. Есть вещи, которые надо сделать, надо сказать… Не очень ли большой груз я взял на себя.

На его бледном лице, на лбу, озаренном расплывчатым светом, блестели капельки пота.

— Мне надо тебя забыть и отказаться от всего своего, личного. Остается труд в аду моей жизни… Не для себя жить, — вздохнул он со скрытым блеском в глазах, — для тебя, мой народ, и для великих дел, ожидающих твоей воли… И ради пламени, исходящего из той капли света, которую я открыл, глядя в твой скорбный лик…

Он попытался снова прошептать имя. Что то будто рухнуло в его душе.

— Разве не было все от тебя и через тебя?.. Не ты ли меня связывала с работой, с жизнью своей окрыляющей улыбкой? Я может быть, хотел вырасти, чтобы иметь возможность выкупить тебя у жизни. Без тебя — холодный, смертельный мрак небытия. Смог ли бы я жить без оплодотворяющего начала твоей любви?.. Мария-Нона, может быть ты — сама жизнь в единственном, самом законченном, неповторимом образе — разве без тебя мне разгадать загадку того, что меня окружает… Куда идти? Уйти, как облака… не унося твой образ, который давал мне силы бороться…

Белинов медленно пошел к двери.

«Может быть, спит… Я убежал, спрятался, когда мне надо было защитить тебя от тянувшихся к тебе рук…»

Вдруг он остановился посреди комнаты.

«Где была твоя душа в тот миг, Мария… теплый блеск твоего взора?.. — Он содрогнулся при этой мысли. — Взглянуть на тебя еще раз… Какими глазами ты на меня посмотришь, может быть, пустыми, без любви, спокойно любопытными, жестокими, равнодушными…»

Он стоял посреди комнаты, бледный, с медленно гаснущим светом во взоре.

«Не все ли равно — был ты или не был?.. Какой обман — жизнь…»

Он потер лоб, прошептал как в кошмаре:

— Разве я еще не умер?

Внезапно решившись, подошел к застекленному шкафчику. Отворил дверцу. Из небольшой коробочки достал пузырек с мутной зеленой жидкостью и маленьким зловещим знаком, указывающим ее предназначение. Шприц мгновенно поглотил содержимое пузырька.

Бледный, он быстро сбросил пиджак, засучил рукав рубашки. Рука его, белая, с голубыми жилками, покрытая серебристым мхом, блеснула в лунном свете.

«Белая рука, — подумал или, может быть, прошептал он со странным светом в глазах. — А руки тех, кто пашет и сеет, загорели, пахнут запахами земли, горными травами… Не делаю ли я ошибку? — неожиданно вздрогнул он. — В своем эгоизме, похоронив себя в своей личной судьбе… и страдании?»

Он замер неподвижно, на лбу его вздувалась жила.

«Как бы хорошо человек не жил — он умирает. И рождается другой… — промелькнуло у него в уме. — Что представляю собой я перед тем, что остается, что вечно?»

Он медленно повернулся к шкафчику. Почувствовал глубокую, непреодолимую усталость. Вылил содержимое шприца обратно в пузырек. Внимательно прибрал опасные предметы в глубину стеклянной полочки.

«Если бы я мог уснуть… Может быть, сон направит мои мысли по настоящему пути».

Выдвинул ящик письменного стола и взял свои рукописи. Сел и углубился в густо исписанные страницы.

«Это останется, но к чему? Капля тайны хранится во мне — самая главная. Человек всегда уносит с собой что-то недосказанное… Все ли я поведал на этих белых листах? Не исчезнет ли со мной и мое творение?.. Все же я направил ум тех, кто дерзнет пойти моим путем. Я хотел сохранить этот огонь для моего одаренного народа… Преемник? Кто сможет после меня поймать в своем сердце искру, которая меня сжигает? Утопин!.. А может быть, молодой человек, вслушивающийся сейчас в голос гор, вскормленный вековым шепотом наших лесов, прав. Рано еще — утопин увлечет нас в лабиринт современной жизни, растлит нас и отравит… Разве это неправда? И не приговор ли это мне, вырвавшийся из неподкупного сердца? Куда бы я пришел без веры в свое дело и без тебя, Мария?..

Белинов вздрогнул от мысли, которая как бы ускользала от него:

«Не погибает ли брошенное в землю семя, чтобы принести плод?.. Вот дело, которое переживает человека, которое погружается в вечность, не унося с собой нашу смертельную боль, ужас разочарования личной судьбы».

— Тебе, — тихо промолвил он в смертельной тоске, неизвестно куда обращаясь, — тебе хотел я поднести, с чистой человеческой радостью, не свой мученический венец…

Он снова открыл шкафчик, приняв решение.

«Мне надо уснуть — утром все прояснится…»

Взял белую пилюлю, положил ее в рот и запил глотком воды, закрыв глаза. Надел пиджак и так, не раздеваясь, медленно прилег на кушетку, укрывшись одеялом.

Окно осталось открытым. Глядя в ночь, тихо дышавшую над спящим городом, Асен Белинов прошептал:

— Даже если все погибнет — мысль остается как свет, ощупывающий неведомое!..

Белинов спал, озаренный проникшим сквозь белые облака лучом месяца. На его бледном, как у мертвеца, лице было выражение глубокого примирения с неизбежным…

В спальне, одна на широкой кровати, Нона Белинова вздрогнула от чего-то необъяснимого, что прервало ее сон. В легком испуге она бросила взгляд на пустое место рядом с собой. Как буря, ворвались в ее сознание отрывочные образы. После того мгновения, когда какая-то непонятная сила спасла ее от опасного шага, она осталась одна. Д-р Синилов, как будто потрясенный чем-то, чего она не поняла, покинул ее со странной поспешностью. Убежал.

В тревоге Нона сначала направилась в спальню, может быть, чтобы укрыться там от угрожавшей ей опасности. Она увидела, что лежит на постели, задыхаясь от рыданий, — слезы лились неудержимо, словно внутри нее что-то быстро таяло. Утомленная слезами, она незаметно для себя так и заснула одетой. Проснулась внезапно, охваченная безотчетной тревогой.

Неужели она спала так, никем не потревоженная?

«Асен, наверно, у себя в кабинете, — подумала она, успокаиваясь. — Вошел, как всегда, на цыпочках, чтобы меня не разбудить. Часть ночи отдал своей работе… И — чуждый драме, которая разыгралась в его доме…»

Жалость сжала ей сердце.

«Как невинен и чист Асен… — Она как будто почувствовала себя виноватой. — Он бы не заподозрил ничего, даже если бы я и совершила ошибку».

Нона стала раздеваться. Видно было, что уже поздно. Она вслушалась. Ей показалось, что из кабинета мужа доносится какой-то шум. Ею снова овладела непонятная тревога… Неясное чувство сострадания и вины отвлекло ее мысли в новом направлении.

Почему она замалчивала до сих пор эти маленькие тайны, которые… которые чуть было не привели к ужасной развязке?..

Ее охватила неудержимая жажда любви, нежности, доверия… Разбудить его, если спит. Или, если он не спит, поведать ему обо всем. Освободиться от этого мрака и тревоги. Чтобы он принадлежал только ей. И, может быть, прижаться к нему, ища защиты…

«О, Асен, — думала Нона, приводя себя в порядок, — самый дорогой…»

Бросив быстрый взгляд в темное зеркало, в котором едва мелькнул, как белый призрак, ее образ, с бьющимся сердцем, стараясь улыбнуться, не отдавая себе в этом отчета, осторожными шагами она направилась через вестибюль в кабинет мужа.

Через распахнутое окно луна заливала кабинет Белинова своим таинственно-властным светом. Вдоль лежащего на полу коврика протянулась лунная дорожка, бахрома старинной болгарской ткани заблестела в серебристом сиянии. Луна спускалась все ниже к серебристой грани гор. Далекие облака тонули за вершинами в золотой пене. Бледная одинокая звезда мерцала на темно-сером мареве неба. Из полумрака поднимался, молчаливый и величественный, темный силуэт храма-памятника. Купола его мягко и загадочно сияли золотом в тишине осенней ночи.

Свет упал на лицо спящего. По его лицу пробежала дрожь. Глаза открылись навстречу вливающемуся в открытое окно свету. В глубоких глазах отразился полный месяц, и на веках затрепетала чуть заметная роса…

Опершись на руки, Белинов медленно поднялся с удивленным выражением лица… Он медленно протянул руку навстречу бледным лучам. Другой рукой потер лоб. Затаив дыхание, словно боясь спугнуть какой-то явившийся ему образ, он медленно пошел по лунной дорожке на ковре…

Из окна веяло прохладой. Огромный диск луны за окном опустился низко, как будто таинственная рука ночи опускала свою чашу, отяжелевшую от света.

У высокого окна, доходившего до пола, озаренного луной, Белинов перегнулся через решетку, словно во сне. В глазах его затрепетала радость, губы, казалось, шептали молитву… Вдруг он впился взглядом, с расширившимися зрачками, пораженный чем-то необыкновенным.

На светлом небе, на фоне бледного диска луны, выделялся черный как знамение крест. Крест зловеще выступал мрачным символом в центре лунного ореола. Под ним, как золотое облако, мягко светился купол храма-памятника.

В тот самый миг, когда Белинов стоял, пораженный видением, на пороге пропасти, дверь кабинета отворилась. Ужасный крик прорезал тишину ночи. Чужой свет ворвался в открытую дверь и осветил комнату. Захваченный врасплох, будто поняв опасность, Белинов резко обернулся, как пораженный молнией. Он, может быть, осознал, что к нему устремилась, протягивая руки в отчаянии, с широко раскрытыми от ужаса глазами, прекрасная, как белое видение, его жена, Мария-Нона…

Не сознавая, что он делает, Белинов взмахнул руками в последний раз, как сломанными крыльями, перед полетом в бесконечность… Тень его заколебалась в рамке окна, и вдруг, резким движением, как падающая сосна, он наклонился всем телом, руки оторвались от перил, и он исчез в притаившемся океане ночи… В глазах его блеснул заблудившийся луч, как будто в нем навсегда погас последний, дорогой ему образ.

Луна медленно спускалась в озаренную глубину горизонта. Одинокая звезда угасла за темными уступами гор. Белая фигура женщины в припадке отчаяния лежала на темном фоне ковра. В открытое окно врывалась пронизывающая свежесть. Дул ветер. Было за полночь.

ПОД ДОЖДЕМ

Над морем шел ливень. Громадные темно-серые волны вздымались в мощном дыхании вод. С грохотом обрушивались водяные горы в мятущуюся бездну — над набережными, волноломом и парапетами мостка плескались высокие пенистые струи, разбивались в белые цветы моря и отступали, словно увлекая в бездну отраженные куски потемневшего неба.

Тяжелые массы туч бежали в невидимую даль горизонта.

Дождь заливал террасу. Тысячи капель отскакивали от чисто вымытого цемента и стекали по блестящему мрамору парапетов. Сад шумел в густой сетке дождя. Близкие каштаны качали ветвями с крупными листьями — с каждого листа стекали тоненькие струйки летнего дождя.

Под низкой крышей террасы, озаренные мягким светом, сидели и вслушивались в бунт моря и стихийный плеск дождя двое мужчин и женщина.

Три вечера прошли как во сне под беспокойную игру волн. На коленях женщины лежала книга. Последняя страница прочтена. Книга закрыта.

Как смутный шепот, как мелодия, дрожал голос молодой женщины, склонившейся над строчками. В ошеломляющей музыке дождя и в грохоте моря угасли последние слова книги Камена Роситы.

Двое мужчин молча смотрели в лицо затихшей женщины. Ее взгляд, глубокий и влажный, тонул в смутной, взволнованной дали.

Мгновенно влажные глаза ее как бы улыбнулись.

— Мне кажется, — промолвила она чуть слышно, — что в прошлом больше величия… Наши победы слишком легки перед суровыми испытаниями людей, живших до нас…

— О, — промолвил задумчиво блондин, — это может быть, только маленький отрывок — и не самый суровый — той жизни тяжелой борьбы и испытаний, в которой рождалось настоящее. Тогда отдельный человек был очень одинок… Творцы были одиночками — часто чувствовали себя как животные, затерянные во мраке джунглей, хотя они стремились по своей сущности к подвигу за свой народ, вслушиваясь в зов крови.

— Vae soli — тяжко одинокому! — усмехнулся брюнет.

— Этот недавний мир, — продолжал другой, — мир сурового индивидуализма, упадка и мучительных поисков истины слабыми силами личности, как бы глубока она не была, — уже история. Войны, бури, годами владевшие народами, сделали то историческое чудо — слишком дорого ими оплаченное, — которое возвращает и современного нам человека по-настоящему к его народу и к земле — сильной, свободной, очищенной от болот, прекрасной нашей земле, о которой мечтает верным инстинктом не один из героев Роситы.

Он умолк на минуту, скользя взглядом по взбунтовавшемуся морскому простору, и продолжал мягким, приглушенным голосом:

— Все эти беды, удушавшие нашу самобытную жизнь, которые порождали тяжелые личные драмы, утратили свой яд. Из страшных разрушений, из пожарищ, в которые превращалась обессиленная и растерянная душа тогдашнего интеллигентного человека, вырастает не какой-то новый человек, одинокий в своем величии — эгоист или сверхчеловек, — а рождаются сегодняшние новые люди, с глубокой общественной спайкой и глубокими корнями в своей земле. Потому что сила общественного чувства и любви к своей земле — это именно то, что освобождает от остроты личной боли и сплачивает народ у свежего источника собственной силы и мудрости. Только теперь вполне ясна простая истина, что любовь к людям, к человечеству коренится в любви к своему народу. Она придает и крепость, и мудрость здоровому, подлинно свободному человеку — хозяину самого себя и настоящего. То, что было смутным предчувствием наших людей в прошлом, — теперь наша жизнь.

Молодая женщина задумчиво слушала. Глаза ее стали глубже под мягкой тенью крыши над террасой. Она облокотила голову на руку и сдержанно вздохнула.

Блондин продолжал:

— Суровое величие прошлого происходит от жертвы прошлых поколений, которая для нас теперь уже объяснима. Только из большого страдания, которое, в различные моменты нашей исторической жизни принимало различные образы и силу, могла родиться сегодняшняя истина — доступная нашим могучим поколениям. В этом состоит и ценность и сила наших людей прошлого: выстрадать — в блужданиях, но в верности своей крови — до конца своей жизни. Из этой верной крови, которую проливали и в горах, и в наших вечных лесах, и на полях, — рождается наша освобожденная жизнь.

— Ты, может быть, согласна со мной, Елена? — неожиданно обратил он свои спокойные глаза с проблеском нежности к лицу женщины, ставшему прекраснее в вечернем свете.

— Да, — тихо ответила она, словно боясь прервать поток его мыслей. На губах ее блеснул луч ободряющей улыбки.

— Теперь вижу, — продолжал мягче он, — и из книги Камена Роситы, как необходимы были бури и страдания, чтобы устранить зло и открыть свободный, великий, царственный путь нашему будущему, которое должно всегда преклоняться перед прошлым — в этом великий залог того, что жертвы не были напрасны!..

— Ты опять увлекся, — вдруг сказал брюнет.

— Увлекся, — добродушно усмехнулся другой, — но теперь ты уже понимаешь почему…

Заблудившаяся огромная волна плеснула в каменный парапет. Как фонтан, брызнула высокая струя. Свежие брызги воды залили террасу и насытили воздух соленым запахом моря. Грохот волн внизу становился глубже, и настойчивее — шорох дождя.

Женщина взяла книгу и вновь прижала ее к сердцу.

Укутавшись в светлую одежду, молодые люди вышли из-под навеса террасы и медленно спустились по белым ступеням к тонущему в воде зеленеющему саду. Дождь окутал их стройные фигуры — было что-то спокойное и сильное в этих здоровых телах, которые медленно исчезали в густом тумане дождя.

На террасе осталась пустая открытая шкатулка — словно из нее вылетела чья-то жизнь, как белая птица, прошумев крыльями к потемневшей бесконечности моря.

Дождь лил на шкатулку.

Примечания

1

Богомилы — религиозная секта в Болгарии, основанная попом Богомилом, с весьма сильным социальным духом, которая боролась с самодержавием и феодалами, угнетавшими и эксплуатировавшими народ.

2

Петел — петух.

3

Ахряне (помаки) — болгары-магометане из Родоп.

4

Ивана Вазова.

5

Помощные марки — денежные знаки, созданные партией для помощи сопротивлению против фашизма.

6

Закон о защите государства — это самый реакционный закон против революционного движения и коммунистической партии во время фашистского террора в Болгарии.

Content

Роман одного открытия

ЗДРАВКО СРЕБРОВ И ЕГО «РОМАН ОДНОГО ОТКРЫТИЯ»

ШКАТУЛКА

УТОПИН

ПРОЛОГ

Глава I ОТКРЫТИЕ

Глава II ДЕЙСТВИЕ УТОПИНА

Глава III ЛЕСНИЧИЙ

Глава IV ДЯДЮШКА ИЗ АМЕРИКИ

Глава V АСЕН БЕЛИНОВ, ИЗОБРЕТАТЕЛЬ

Глава VI НЕОЖИДАННЫЕ ВЫВОДЫ ИЗ ДЕМОНСТРАЦИИ СУМАСШЕДШИХ

Глава VII УТОПИН «ГОЛЬДМАН И К°»

Глава VIII МАРИЯ-НОНА

Глава IX В ГОРОДЕ

Глава X РАДИОНОВ И БЕЛИНОВ

Глава XI ВСТРЕЧИ ИВАРА ГОЛЬДМАНА

Глава XII ПРОФЕССОР БИЛОВЕН

Глава XIII ПОСЛЕ БАЛА

Глава XIV ВЕЧЕРИНКА У АСЕНА БЕЛИНОВА

Глава XV Д-Р СИНИЛОВ

Глава XVI БЕЛИНОВ ЗА РАБОТОЙ

Глава XVII ИНСТИТУТ ПРОФЕССОРА БИЛОВЕНА

Глава XVIII АСЕН БЕЛИНОВ И ПРОФЕССОР БИЛОВЕН

Глава XIX АНАЛИЗ

Глава XX ПРОФЕССОР РОГОЗАРОВ

Глава XXI ОППОЗИЦИЯ ПРОФЕССОРУ БИЛОВЕНУ

Глава XXII ЗАБОТЫ НОНЫ

Глава XXIII НОНА БЕЛИНОВА

Глава XXIV РАДИОНОВ И Д-Р СИНИЛОВ

Глава XXV ПРИЗНАНИЕ

Глава XXVI ВЕЧЕРНЕЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Глава XXVII КРЕСТ

ПОД ДОЖДЕМ

Примечания