Девин Мэдсон

Мы оседлаем бурю

Devin Madson

We Ride The Storm

Copyright © 2018 by Devin Madson

Map illustration © Charis Loke

© Н. Рокачевская, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Моему малышу, чья неустанная энергия и любовь приносят бесконечную радость, а долгий дневной сон позволил мне написать эту книгу

Глава 1

Мико

Еще до того как я научилась ходить, меня пытались убить четыре раза. И семь раз до того возраста, с которого у меня появились первые воспоминания об окружающем мире. С тех пор я постоянно жила в страхе, но гораздо сильнее в мою душу врезались острые шипы злости.

Я не делала ничего плохого, просто жила. С неправильным лицом и неправильными глазами, неправильными предками и неправильным именем. Я всего лишь была принцессой Мико Ц’ай. Но этого оказалось достаточно. Не проходило и дня, чтобы я не гадала – а вдруг именно сегодня убийцы добьются успеха.

Каждую ночь я спала с кинжалом под подушкой, который утром прятала в замысловатые складки своего пояса-оби, чтобы постоянно его чувствовать. И мечтала. Впервые в жизни я приблизилась к мечтам настолько, что почти могла их ухватить. Мы ехали на север вместе с императорским двором. Император Кин собирался объявить имя своего наследника.

Как обычно в путешествиях, я вставала, пока весь постоялый двор еще спал, только императорская гвардия несла дозор. Во дворце гвардейцы обычно торчали в дверных проемах, но здесь императора не защищали толстые стены, и охранники болтались повсюду. И в главном доме, и во дворе, перед конюшней, на кухне и в комнатах для прислуги. Когда я шла к купальне, по-прежнему ощущая тяжелый кинжал в складках халата, двое молча опустили головы в знак почтения.

Почти всю крохотную купальню занимала глубокая каменная ванна, укрыться можно было только за несколькими лакированными ширмами. Я медленно обошла их по кругу сквозь пар, чтобы проверить, остановилась в дальнем углу, взяла из корзины горсть сухих цветов и бросила в воду. Лепестки рассыпались, словно розовая пыль, припорошенная белым снегом, но иллюзию горного озера нарушил стук лопаты внизу – кто-то перебрасывал уголь.

Убедившись, что я одна, я скинула халат и скользнула в купель. Хотя от сырых камней поднимался пар, вода оказалась еле теплой, я поежилась и оглянулась на свой халат, взбодрившись при виде обозначившегося под складками ножа.

Но только я сомкнула веки, как у двери послышались чьи-то быстрые шаги. Я резко открыла глаза. Убийца не стал бы так шуметь, но я все-таки протянула руку за кинжалом, прежде чем увидела госпожу Сичи Мансин.

– Ой, ваше высочество, простите, я не знала, что вы здесь. Я могу…

– Не беспокойся обо мне, Сичи. В ванне хватит места нам обеим. – Я раскинула руки над водой. – Хотя должна предупредить, она не такая теплая, как кажется.

Она вздернула нос.

– Да уж, тут весь императорский двор поместится.

– Я все же надеюсь, что весь императорский двор сюда не явится.

– Только не это. Лучше не знать, как лорд Растен выглядит голышом.

Произнося эти слова, Сичи развязала свой халат – без капли смущения, которое чувствовала бы я, окажись на ее месте. Она совершенно не торопилась войти в воду и скрыть изгибы своей фигуры. Оказавшись рядом со мной, она преувеличенно поежилась.

– Ого, а вы не шутили насчет температуры.

Еще раз вздрогнув напоследок, она прислонилась к камням, так что над водой остались одни плечи. По длинной шее заструились похожие на чернильные потеки мокрые пряди, а остальные волосы она сколола золотым гребнем в нетугой пучок на макушке. Сичи была на четыре года старше меня и моего брата-близнеца Танаки, а при дворе жила после своей помолвки с ним, устроенной сразу после его рождения. Если меня он со смехом называл драконом в клетке, то она в таком случае была певчей птицей в клетке – красавица скорее не внешне, а манерами: как она двигалась, разговаривала и смеялась, как поворачивала голову и складывала руки, как грациозно танцевала по миру.

Я завидовала ей почти в той же степени, как и сочувствовала.

Сичи как будто прочитала мои мысли, потому что вздохнула и придвинулась ближе.

– Коко, – она обдала мое ухо теплом дыхания. – Принц Танака никогда ни о чем мне не говорит, так что…

– Мой брат…

Пальцы Сичи сжали мое плечо.

– Тс-с, я знаю. Послушай… Мне просто… Мне просто нужно узнать то, что знаешь ты, и я уйду. На церемонии его величество объявит Танаку наследником? Наконец-то благословит наш брак?

Я повернулась и встретилась с ее испытующим взглядом. Пальцы крепче сжали мое плечо.

– Так что же? Пожалуйста, Коко, расскажи мне все, что ты знаешь. Это… это важно.

– Ты что-то слышала? – спросила я едва слышным шепотом, хотя была уверена, что мы одни – лишь внизу продолжал громыхать лопатой кочегар.

– Только слухи. Что его величество хочет заключить договор с чилтейцами, а они требуют сначала определить порядок наследования.

Я этого не слышала, но предпочла кивнуть, а не сообщать ей.

– Сегодня я уезжаю навестить семью, как делаю каждый год, – продолжила она, не дождавшись ответа. – Я хочу… Мне необходимо знать, получить хотя бы какой-нибудь намек. Что ты знаешь?

– Ничего, – ответила я, вложив в единственное слово все годы неуверенности и разочарований, годы страха и осознания того, что за мной и Таной следят повсюду, куда бы мы ни пошли, что до сих пор нас оберегало лишь материнское влияние при дворе. – Совсем ничего.

Сичи погрузилась глубже, и вода покрыла ее плечи, словно для защиты от неопределенности.

– Ничего? – Она вздохнула, и по воде разошлась рябь от ее дыхания. – Я думала, ты что-то слышала, но он не говорит мне, потому что…

Она запнулась. Сичи, как и я, знала, что мы обе не только живем рядом в дворцовой клетке, но и ощущаем себя невидимками.

Я покачала головой и выдавила из себя улыбку.

– Передай своим родным от нас все положенные слова, ладно? – сказала я, и у меня заныло сердце, так что пришлось сменить тему. – Наверное, твоей матери тяжело приходится, когда и ты, и твой отец живут при дворе.

– Да, она говорит, что для нее вся жизнь – в моих письмах, потому что отец вечно занят военными действиями и пытается запомнить, когда нужно послать новые приказы окружным командирам и высчитать жалованье генералам.

С тех пор как ее отца назначили министром Левой руки и командующим императорской армией, Сичи редко с ним виделась. Она жила при дворе под присмотром императора, который таким образом обеспечивал верность министра и мог манипулировать будущей женой моего брата.

Сичи продолжала щебетать, словно поток болтовни о пустяках мог подкрепить ее первую нашептанную мольбу о помощи. Я могла бы заверить ее, что такие планы существуют, что Танака очень, очень близок к получению трона, но не доверяла даже Сичи. И хотя она была моей самой близкой подругой, если все пойдет по плану, Сичи никогда не станет моей сестрой.

Я боялась сболтнуть что-нибудь лишнее, а потому побыстрей завершила мытье, извинилась и выбралась из воды, без единого намека на грацию, присущую Сичи. Мне всю жизнь твердили, что я дылда с нескладной фигурой, мои запястья слишком широкие, а плечи слишком угловатые, и я поскорее схватила полотенце, не заботясь об изяществе, и обмоталась им, как будто оно может что-то скрыть. Сичи наблюдала за мной, и, когда наши взгляды встретились, на ее губах появилась печальная улыбка.

Постоялый двор уже начал просыпаться. Из кухни доносился звон кастрюль и сковородок, у центрального колодца болтали слуги, подставляющие кувшины и ведра. При моем приближении все умолкали и кланялись под неусыпными взглядами императорской гвардии, усеявшей двор. Другим постояльцам не позволялось останавливаться на постоялом дворе одновременно с императором и его придворными, так что главные ворота были заперты, но гвардейцы все равно держали ладони на рукоятках мечей, посматривая на все, что движется.

Инь уже надела дорожное платье и поджидала меня с гребнем и суровыми упреками – почему это я ушла в купальню без нее.

– Я вполне способна помыться без помощницы, – сказала я, опускаясь на колени на коврик перед ней.

– Да, ваше высочество, но ваше достоинство и честь требуют присутствия помощницы. – Она запустила гребень в мои влажные волосы и тут же дернула за колтун. – А я могла бы лучше помыть вам волосы.

За дверью раздался какой-то шорох, и я напряглась. Обычно ежегодная поездка в Кой утихомиривала мои страхи, но на этот раз слишком многое стояло на кону. Инь, похоже, не заметила ничего необычного и продолжала меня расчесывать, но я была настороже, и, пока она делилась полученными от местной прислуги сплетнями, я прислушивалась к шарканью шагов и шуршанию одежды.

Однако нас никто не потревожил, пока не проснулись другие придворные, и тогда в коридорах зазвенели шаги. Когда я оделась, две служанки принесли мне завтрак на длинном подносе, который они держали вдвоем. Пока я ела, Инь упаковывала мой багаж, а служанки скатали циновку для сна. Такого рода домашняя суета всегда усыпляла мои страхи. Я вдохнула поднимающийся от чашки пар.

Во дворе громко созывали носильщиков, и я подошла к окну как раз в тот момент, когда из главной двери таверны вышла Сичи. По такому случаю она нарядилась в прекрасное платье из струящегося и переливающегося в утреннем свете шелка. Я успела взглянуть на нее лишь мельком, прежде чем она с прирожденным изяществом села в ожидающий паланкин и скрылась за шторками.

Принесли и другие паланкины, а также вывели императорского коня – значит, скоро нам придется сесть в экипаж и провести в пути еще один бесконечный день. Танака опять будет ворчать. Эдо попытается его развлечь. А я так заскучаю от них обоих, что начну пересчитывать каждую пройденную милю.

Танака еще не вышел из своей комнаты, и, когда прозвучал гонг, я постучалась в его дверь. Из-за крепких бумажных панелей не донеслось ни звука, и я наклонилась вперед.

– Тана?

Мое сердце гулко забилось в тишине.

– Тана?

Я раздвинула дверь. В центре погруженной в полумрак комнаты распростерлись на циновках Танака и Эдо, их одеяла были скомканы, а руки тянулись друг к другу через разделяющую их щель. Эту картину я видела бессчетное число раз, но сейчас они были не одни. У головы моего брата склонился человек в сером. Занеся над ним кинжал. Маленький. Острый. Который легко спрятать. Из моих легких вырвался беззвучный крик, и при мысли о том, что я ничего не могу сделать, меня поглотил страх. Если бы у меня при себе было хоть пятьдесят ножей, это ничего не изменило бы. Я вошла слишком поздно, и мне осталось лишь смотреть, как кинжал вонзается в моего брата и уносит его жизнь.

Однако нож не сдвинулся с места. Даже не дрогнул. Убийца поднял голову. И наконец-то мой первобытный страх перерос в хриплый вопль, а убийца застыл на долгое мгновение, пока в коридоре раздвигались двери и раздавался стук бегущих ног. Танака резко проснулся, и лишь тогда убийца дернулся и бросился к окну. Я метнулась вслед за ним, чтобы не дать ему ускользнуть, но споткнулась о ноги Танаки, когда он попытался встать. Хлопнули ставни. Комнату затопил солнечный свет. А за ним хлынули голоса, как будто в дверь начала ломиться вся находящаяся в здании прислуга вместе с десятком императорских гвардейцев.

– Что случилось, ваше высочество? – спросил первый.

Его пытливый взгляд обшарил комнату. Другой гвардеец ухмыльнулся, оглядев меня с ног до головы. Третий закатил глаза. Ни один из них не видел убийцу, а может, никто просто не желал его видеть. Эдо сел, обхватив руками колени, а Танака по-прежнему сонно моргал.

– Ничего не случилось, – сказала я, пытаясь придать лицу презрительное выражение. – Наступила на острый кусок тростника в циновке, вот и все. Займитесь своими делами. Нельзя заставлять ждать его величество.

* * *

– Ненавижу торчать в этом тесном экипаже, еще один день в пути убьет меня гораздо вернее, чем любой убийца, – сказал Танака, вытягивая ноги на пустое сиденье рядом со мной. – Надеюсь, его величество доберется до Коя уже сегодня. Ему-то хорошо весь день скакать на свежем воздухе.

– Ну, когда сам будешь императором, то сможешь ездить, куда пожелаешь, – ответила я. – Я-то уж точно.

Танака скрестил руки на груди.

– Когда? Хотел бы я обладать твоей уверенностью, сестренка. Сегодня утром стало ясно, что его величество по-прежнему хочет от меня избавиться, а если император жаждет моей смерти, то вряд ли объявит наследником.

Прошел почти год с последней попытки нас убить, и сегодняшний убийца потряс меня больше, чем я осмеливалась признаться самой себе. Будущее виделось ясным, а план простым – даже чилтейцы требовали у его величества объявить наследника. Я была так уверена, что мы нашли способ выкрутить его величеству руки, и тут…

Сидящий рядом с Танакой Эдо одарил моего брата таким взглядом, который мог бы расплавить лед, но в ответ покраснели только мои щеки. В их взглядах было столько подлинного взаимопонимания и привязанности, что мне пришлось отвернуться. Меня тоже мог прикончить еще один день в пути, если и впрямь возможно умереть от разбитого сердца, как прекрасные дамы из поэм.

Эдо перехватил мой взгляд и улыбнулся, хотя и только вполсилы от приберегаемой для Танаки улыбки, но все равно мое сердце заныло при виде его прекрасных черт. Эдо обладал классическим точеным профилем кисианца, но служанки боролись за право принести ему воду для умывания не из-за его носа, скул или глаз с длинными ресницами, а из-за того, как любезно он благодарил их за службу – словно не был старшим сыном самого влиятельного герцога Кисианской империи.

Чтобы не вызвать его полную извинений улыбку, я предпочла выглянуть в окно, ведь, в отличие от Танаки, Эдо не был слепцом.

– На церемонии его величество объявит наследником его светлость Батиту, – продолжил Танака, хмуро уставившись на свои сандалии. – И выдаст за него замуж Сичи. Прошло уже два года с тех пор, как Батита потерял жену. Хотя министр Мансин этого и не одобрит. Они с дядей Батитой на ножах с тех пор, как император Кин назначил Мансина командовать армией.

Эдо выразительно поморщился, чтобы заставить его прекратить изменнические речи. Он слишком хорошо знал, насколько это опасно. Ко двору его приставили еще ребенком, и вместо игрушек он развлекался с дедушкиным перстнем с печатью. Как и Сичи, он стал придворным императора, вызывая всеобщую зависть. Слово «заложник» никогда не слетало с губ улыбающихся придворных подхалимов.

Как всегда, по обеим сторонам экипажа скакали четверо императорских гвардейцев, сменяясь на каждой остановке. На плаще ближайшего темнели пятна пота, а лицо покрывала испарина, но на его губах все равно сияла улыбка, без которой я редко его видела.

– Снаружи капитан Лассель, – сказала я, и эти слова оборвали разговор куда быстрее, чем любые молчаливые предупреждения Эдо.

Через мгновение Танака уже выглядывал из-за моего плеча через решетчатое окошко. Капитан Лассель не замечал, что мы за ним наблюдаем, но из-за вездесущей полуулыбки казалось, будто замечает, и за это я ненавидела его еще сильнее. Та же улыбка сияла на его губах, когда он извинялся, что во время его караула в мою спальню прокрался убийца. За три года мое недоверие ничуть не уменьшилось.

Танака переместился к другому окну, выглянул из-за плеча Эдо и сказал:

– С этой стороны – Киа и Тороно.

Самые юные и недавно поступившие на службу гвардейцы, присягнувшие императору лишь год назад.

– Это мало что меняет, – заметила я.

– Мне кажется, Киа на маминой стороне. Насчет Тороно я не уверен.

И снова Эдо шикнул на него, а я продолжала рассматривать горделивую фигуру капитана Ласселя верхом на коне. Однажды капитан обнаружил меня стоящей у тела убийцы, кровь из раны на локте заливала всю мою руку. В четырнадцать я была уже ростом как взрослая, но обладала присущей подросткам неуклюжестью и неуверенностью, так что не могла сдержать слезы. Он послал за горничной и убрал труп, а я с рыданиями его поблагодарила. Злость родилась позже.

Экипаж начал замедлять ход. Капитан привстал в стременах, но из окна я не увидела ничего, кроме нашего каравана придворных. Лошади, экипажи и паланкины, флаги, вымпелы и шелка.

– Мы останавливаемся? – спросил Танака, по-прежнему выглядывая в другое окно. – Только не говорите, что мы делаем привал на ночь, потому что сейчас разгар дня.

– Вряд ли, – отозвался Эдо. – Ближайший постоялый двор как минимум в трех милях от Полей Шами. Наверное, император остановился, чтобы вознести хвалу богам.

Поскольку мы находились далеко от авангарда императорской кавалькады, я не разобралась, где мы, пока не услышала Эдо, но как только с его губ слетели эти слова, за окном появились первые цветы канашими, их бледные лепестки рассыпались на обочине, как брызги снега. В честь каждого солдата, погибшего в сражениях за покойного императора Отако, посадили один цветок. Именно здесь императора Тянто Отако захватил и казнил за измену тот самый человек, чью голову сейчас украшала корона и чью фамилию мы носили, хотя и не имели с ним общей крови.

В детстве матушка прошептала мне на ухо правду, и после этого я уже другими глазами смотрела на запертые ворота и гвардейцев, на толпу слуг и наставников и отсутствие друзей. Золотая клетка.

Убийцам нужна была не Мико Ц‘ай. Они охотились за Мико Отако.

– Смотри, Мико! Что за… – сказал Танака, сидящий у другого борта экипажа. – Кто это там? Что за люди на полях? Они несут белые флаги.

– С этой стороны тоже один такой, – отозвалась я, прижавшись щекой к теплому от солнца окошку. – Нет, двое. Трое! И у них в руках молитвенные таблички. Неужели…

Экипаж притормозил еще сильнее, капитан Лассель куда-то свернул и пропал из вида. Как только карета остановилась, я распахнула дверь и выпрыгнула, прежде чем кто-либо из охраны успел возразить. Не обращая внимания на их советы оставаться внутри, я протискивалась между верховыми гвардейцами и телегами с багажом, застывшими слугами и паланкинами с дамами, которые изо всех сил обмахивались веерами и сетовали на невыносимую жару, так что даже не заметили, как я прохожу мимо.

– Ваше высочество! – окликнули меня сзади, я обернулась и увидела, что Танака последовал за мной, золотые нити его одежды поблескивали на полуденном солнце. – Ваше высочество, заклинаю вас…

– У этих людей флаги Отако, – сказал нагнавший меня Танака, с его лица исчезло добродушие.

– Я вижу.

– Не торопись, – прошептал он, когда мы оказались в авангарде кавалькады, схватил меня за руку и на мгновение сжал ее, чтобы приободрить.

Я замедлила шаг. Все выворачивали шеи, чтобы лучше рассмотреть перегородивших дорогу людей. Некоторые из них были в простой солдатской форме, а другие в коротких шерстяных рубахах и штанах, как у крестьян. Лишь несколько человек щеголяли в одежде из ярких тканей тонкой выделки, а в основном все затопили коричневый, синий и грязно-бурый. Белые флаги трепетали на концах длинных шестов, а многие люди несли молитвенные дощечки, маленькие и побольше, исписанные длинными строчками слов.

Его императорское величество Кин Ц‘ай наблюдал эту сцену, сидя на своем темном коне, шагах в двадцати от нас, пока его одетый в черное слуга разговаривал с предводителем смутьянов. Император тем временем переговаривался с одним из своих советников и с придворным священником, отцом Окоми. Казалось, будто они просто решили дать отдых лошадям, так мало интереса они выказывали к происходящему, но гвардейцы за спиной его величества застыли в напряженных позах и встревоженно посматривали по сторонам.

Матушкин паланкин возвышался в центре дороги, как драгоценная шкатулка, носильщики поставили его, чтобы вытереть потные лица и размять руки. Когда мы подошли ближе, из-за штор показалась ее рука, в молчаливом жесте приказывающая нам остановиться.

– Но что там проис…

Я наступила Танаке на ногу, и он закрыл рот. Слишком много глаз вокруг. Слишком много ушей. Возможно, глупо было выходить из экипажа, но сидеть там в полном бездействии и не показываться, когда остались считаные дни до объявления наследника императора… От людей, которых все в империи забыли, куда проще избавиться.

Напряженную тишину нарушало только хлопанье знамен на ветру – белых впереди нас и алого дракона над головой Ц‘ая. Несколько гвардейцев переминались с ноги на ногу. Слуги положили на дорогу свою ношу. А генерал императорской гвардии Рёдзи пошел в нашу сторону, мрачный и на взводе.

– Ваше высочество, – сказал он, каждой черточкой стареющего лица излучая неодобрение, – прошу вас, вернитесь в экипаж, там безопаснее. Мы пока не знаем, чего хотят эти люди.

– Именно по этой причине я останусь с матерью, генерал, – ответил Танака, и Рёдзи с неохотой кивнул. – Кто эти люди?

– Солдаты. Крестьяне. Мелкие землевладельцы. Несколько очень смелых приверженцев императора Отако, которые считают, что им нечего бояться, и высказываются открыто. Вам не о чем беспокоиться, мой принц.

Мой принц. Это был необычный оборот, но я давно уже научилась вслушиваться в подобные фразы и различать скрытые в каждом слове послания. Танака понимающе кивнул и остался на месте. Высокий, худой и статный, он притягивал всеобщее внимание.

К нам подбежал гвардеец.

– Генерал! Генерал Рёдзи, его величество требует, чтобы вы приказали солдатам-смутьянам и прочему сброду немедленно убраться с дороги.

Больше он ничего не прибавил, а развернул коня и порысил в авангард кавалькады. Я последовала за ним.

– Мико, – прошептал Танака. – Мы должны остаться здесь, вместе с…

– Пойдем со мной, – сказала я, взяла его за руку и потащила за собой. – Пусть все увидят наследников Алого трона, самое время.

Матушка выкрикнула из-за штор новое предупреждение, и я на мгновение заколебалась, но все равно храбро потащила его вперед.

Во главе кавалькады генерал Рёдзи спешился и встал перед демонстрантами.

– Как командир императорской гвардии, требую, чтобы вы очистили дорогу. Сообщите о своих нуждах как подобает, – сказал он. – Хотя вы протестуете мирно, препятствия для проезда по имперским дорогам будут расцениваться как государственная измена.

– Как подобает? Это что же, пожаловаться подлецам южанам, которые заполучили все бразды правления, на подлецов южан, которые заполучили все бразды правления? – прокричал ближайший солдат под хор одобрительных голосов. – Или южанам-чиновникам, которые заняли все посты в правительстве? – Снова раздался одобрительный гул, теперь уже громче – все демонстранты взорвались гневными выкриками. – А может, налетчикам-чилтейцам, которые грабят наши города и деревни, сжигают поля и дома и убивают детей, пока пограничные батальоны сидят сложа руки?

Он был настолько зол, что его не могло остановить чувство самосохранения. Солдат шагнул вперед, тыча крючковатым пальцем в его величество. Император Кин прервал разговор с отцом Окоми и уставился на солдата. Тот распалился еще сильнее.

– Вы допустили уничтожение севера и молча смотрели, как нас втаптывают в грязь, только потому, что когда-то мы стояли под знаменами Отако. Вы…

– Генерал, – сказал его величество, не повышая голоса, но так, чтобы все слышали. – Я собираюсь отправиться дальше. Уберите их с дороги.

Я смотрела, как он хладнокровно сидит на своем огромном коне, и пылала от злости, вспомнив покушение на Танаку. Он с такой же легкостью разделался бы и с протестующими, потому что не желал видеть неприятную правду.

Я отпустила руку Танаки, вышла на пустое пространство между придворными и сердитыми демонстрантами и остановилась рядом с генералом Рёдзи.

– Не стоит проливать кровь, – сказала я, стараясь говорить громче. – Его величество едет на север, чтобы вновь принести присягу Кисии и выслушать ваши жалобы, и, если все и в самом деле обстоит так, как вы описываете, долг повелевает исправить положение. Как представитель рода Отако по матери и Ц‘ай по отцу, благодарю вас за верность и службу Кисии, но прошу отойти с дороги, чтобы мог проехать император. Наместник богов не может принимать важные решения на обочине.

По рядам зрителей затрещал напряженный смех. Демонстранты опустили молитвенные таблички и встали плечом к плечу, простолюдины и солдаты, глядя на меня жадными глазами. Их предводитель облизал губы, посмотрел на генерала Рёдзи, потом на Танаку и, запинаясь, произнес, обращаясь скорее к Танаке, чем ко мне:

– Вы просите нас как представитель обеих семей. Обещаете нам поступить по справедливости. Но говорите ли вы как наследник его величества?

Генерал Рёдзи фыркнул. Кто-то за моей спиной охнул. Задав смелый вопрос, солдат гордо застыл посреди дороги, но его взгляд шнырял туда-сюда, оценивая опасность, как у бывалого вояки.

– Ваша вера в меня делает мне честь, – сказал Танака, тоже повысив голос, чтобы все его слышали. – Надеюсь, однажды я буду стоять перед вами как наследник и ваш император, но это решение принимают боги, а не я. – Он раскинул руки. – Если вы хотите, чтобы вас услышали, вознесите молитвы богам. Я буду рядом во всех ваших бедах, буду сражаться за вас. Буду любить и заботиться о своем народе. Если боги в своей бесконечной мудрости признают меня подходящим для этой роли, я буду служить вам в меру моих скромных сил и способностей.

Его имя громко раскатилось по толпе, и я постаралась не завидовать тому, с какой легкостью он завоевал их любовь. Толпа подалась вперед, вытягивая руки, чтобы прикоснуться к нему, словно он бог. Он таковым и выглядел – высокая фигура в золотом одеянии, окруженный людьми, которые кланялись, касаясь его ног, и благодарили, в то время как другие поднимали дощечки к небу и возносили молитвы.

Мы были осторожны и не произнесли ничего, что можно счесть изменой, но чем сильнее толпа превозносила принца, тем опаснее становилась ситуация, и я подняла дрожащие руки.

– Понимаю, что вас переполняет любовь к моему брату, – сказала я, перекрикивая их молитвы. – Но теперь лучше разойдитесь. Попроси их уйти, Тана.

– Разве ты не этого хотела? – отозвался он. – Пусть его величество видит, как ему следует поступить.

– Он уже видел достаточно. Пожалуйста, попроси их разойтись. И побыстрее.

– Как скажешь, сестренка. – Послушайте! – он тоже поднял руки. Меня толпа проигнорировала, но перед ним все благоговейно умолкли. – Пора разойтись и пропустить его императорское величество, наместника богов, на плечах которого Кисия…

Пока Танака говорил, я обернулась, чтобы посмотреть на реакцию императора, но мое внимание привлекло темное пятнышко на голубом небе. В нашу сторону взметнулась стрела, прочертив в воздухе дугу, как пикирующий на добычу ястреб.

– Берегись!

Кто-то закричал. Толпа в панике отхлынула, и Танака оказался в ловушке толкающихся людей. Без охраны. Без щитов. Я ничего не могла сделать. Мои руки были пусты. Еще утром я стояла в дверях его комнаты и была уверена, что он вот-вот умрет, но сейчас… Без лишних раздумий я выхватила из рук ближайшего демонстранта молитвенную дощечку и накрыла голову Танаки. Стрела с гулким стуком врезалась в дерево, расщепив его. Мои руки задрожали. На мгновение в знойном полуденном воздухе стало так тихо, что я слышала только вибрацию стрелы.

– Они напали на принца, прикрываясь флагами миролюбия! – послышался крик из-за наших спин.

Предводитель протестующих поднял руки, словно решил сдаться.

– Это не мы! Не мы! Мы лишь попросили его величество объявить своего наследника и…

Его горло пронзила стрела, отбросив солдата на стоящих позади него. Остальные поднимали молитвенные дощечки и белые флаги в надежде, что их выслушают, но императорская гвардия обнажила мечи и начала теснить толпу. Один гвардеец полоснул по горлу стоящего на коленях мужчины, другой подсек мечом бегущего. Лишь у немногих протестующих солдат были мечи и ножи, большинство же были простыми и безоружными крестьянами.

– Прекратите! Хватит! – закричал Танака, когда на него брызнула кровь из горла стоящего рядом человека. – Если я не…

Генерал Рёдзи схватил Танаку за руку.

– Возвращайтесь в экипаж! Немедленно уходите отсюда!

– Но они не…

– Да, это не они, это сделали вы.

Он потащил Танаку подальше от сумятицы, обратно к кавалькаде, и я последовала за ними. Нас провожали молчаливыми неодобрительными взглядами. Матушка убрала руку за шторы паланкина, но его величество внимательно наблюдал за нами из-за спин собравшихся поглазеть на резню придворных, и на мгновение наши взгляды встретились. Он не сказал ни слова и не пошевелился, но на миг мне показалось, будто он улыбнулся, мрачно, но с уважением. Правда, потом я начала в этом сомневаться. Просто выдала желаемое за действительное, не более.

Эдо ждал у дверцы экипажа, но как только Рёдзи привел Танаку, немедленно скрылся из вида, придержав для меня дверцу. Я заняла свое место, дрожа с головы до пят.

Генерал сунул голову внутрь.

– У тебя есть предсмертное желание, мальчишка?

– Я лишь пытался предотвратить кровопролитие, генерал, если вы не заметили.

– И тем самым нарисовал у себя на спине огромную мишень.

– Народ меня любит!

Ухмылка генерала Рёдзи больше напоминала звериный оскал.

– Думаешь, они приветствовали тебя? Они тебя даже не видели. Перед ними снова стоял Катаси Отако.

– Я рад, что выгляжу…

– Твой отец был предателем. Чудовищем. Он убил тысячи человек. А ты…

Он явно не сумел подобрать нужные слова и захлопнул дверь. Я крикнула вознице, и карета потряслась дальше. Танака нахмурился, не обращая внимания на озабоченные вопросы Эдо, а снаружи на Поля Шами лилась кровь людей, готовых умереть ради семьи Отако.

Глава 2

Рах

Отрезать голову куда труднее, чем вы думаете. Умеющий обращаться с топором человек сможет сделать это с одного удара, если только жертва не пытается сбежать, но в степи голову отрезают ножом. Первый надрез – дело простое. Потом зазубренное лезвие углубляется в плоть, и тут кажется, будто все почти готово. В первый раз я тоже так решил. Подумал, что это будет легко и просто и кровищи будет гораздо меньше.

Но таковы уж наши традиции. Традиции левантийцев. И хотя мы ворчим, но все равно пилим ножом и еще теплую плоть, и давно остывшую, чтобы освободить душу покойника. Даже когда мы далеко от дома.

– Почему просто их не бросить? – спросил Эска, расхаживающий за моей спиной. Он молотил дорогу шагами, словно она нанесла оскорбление его матери. – Ночь на дворе.

Темная кровь на лице покойника напоминала рваную маску. Кровь вытекала из глаза и глотки – кто-то уже выполнил половину моей работы.

– Бросай его, Рах, пошли. Они и врагами-то были никудышными.

– Все души одинаковы, – возразил я. – Тебе стоило бы об этом вспомнить, прежде чем отдавать приказ их убить.

– Вот только не надо этих бредней заклинателей. Они напали первыми.

Я встал и при взгляде на несчастных мертвецов не удержался от вздоха.

– Мы не бросим ни одной души, – сказал я. – Лок, Амун, Джута, перережьте им горло.

Двое воинов и мальчишка с неизменным ворчанием шагнули вперед.

– Джута еще ни разу не…

– Пусть учится. – Я мрачно уставился на Эску. – Возможностей потренироваться и так немного. – Я кивнул Джуте. Его волосы были перехвачены в неопрятный хвост на затылке. – Ты знаешь, что делать.

– Да, капитан.

– Я буду рядом.

Все остальные охотники отошли от бойни подальше, и вечер наполнился их смехом, лишь Эска по-прежнему неодобрительно маячил рядом.

– Мы недостаточно хорошо знаем эти земли, чтобы путешествовать по ночам, – сказал он, когда я опустился на колени перед одним из павших. – В особенности без помощи богини луны.

– Наши глаза скоро привыкнут к тому, что в небе только одна луна.

Эска фыркнул.

– Все равно это неправильно. Как они выносят такую темнотищу?

Я положил голову мертвеца себе на колени и начал резать ему горло, воспользовавшись имеющейся раной. Кровь полилась на землю. В таком деле очень быстро учишься разводить колени в стороны.

Чуть дальше вдоль тракта Амун быстро разделался со своим покойником, а Лок работал медленно и степенно, как всегда. Лицо Джуты сосредоточенно напряглось.

– Кишава сказала, что обратно до лагеря больше часа хода.

Я перестал резать, поднял голову и посмотрел на своего заместителя. Последние лучи солнца озаряли его хмурое лицо.

– Если ты думаешь, что у тебя получится быстрее, займись сам.

– Я просто думаю, что тебе вообще не стоило этим заниматься, – тихо произнес он, чтобы никто, кроме меня, не услышал. – Они ведь чужаки.

– Да, но душа есть душа, именно поэтому капитан я, а не ты. А если тебя так волнует наша скорость, принеси лучше мешок для голов. Или даже два.

Он опустился на колени, и заходящее солнце позолотило его короткие темные волосы.

– Все мешки забиты, – сказал он, почти касаясь губами моего уха. – Там мясо, ради которого мы и пришли сюда на охоту.

– Я знаю. Переложи его или выброси часть.

– Нам нужна еда, капитан.

– По-твоему, я не знаю? – сказал я, и мой нож замер, когда оставалось перерезать совсем чуть-чуть. – Но что мы за левантийцы, если забудем о чести, стоило нам только оказаться далеко от родины?

Эска наклонился ближе и рявкнул:

– Из-за таких мыслей мы здесь и очутились.

– Если ты хочешь встать во главе Вторых Клинков, можешь бросить мне вызов, – сказал я, не сводя с него взгляда.

И ведь этого человека я назвал другом задолго до того, когда мы оба поклялись до последней капли крови защищать гурт.

Он не пошевелился и молча пожевал губами, так что стал хорошо заметен шрам вдоль челюсти – Эске чудом удалось избежать удара топора в тот день, когда мы потеряли гуртовщика Сассанджи во время набега корунцев.

– Что, не хочешь? – Он не ответил, и я его отпихнул. – Тогда неси мешок. Ты лично понесешь его обратно в лагерь и сам будешь присматривать за головами, пока мы не найдем храм.

Он проворно встал на длинные ноги.

– Да, капитан.

Эска свел кулаки вместе в кратком приветствии и ушел. Через несколько секунд на фоне жужжания мошкары и кваканья лягушек раскатились его лающие приказы и ворчание десятка Клинков.

Джута сосредоточенно трудился над своим мертвецом рядом со мной, его руки и щека были заляпаны кровью. Амун уже закончил и всем видом показывал, что пытается не подслушать наш разговор.

Я поспешил закончить дело и в итоге так искромсал позвоночник, как будто оторвал проклятую голову. Под взглядом мертвых глаз я одними губами произнес молитву Нассусу. Возможно, покойник предпочел бы молитву Единственному истинному Богу, о котором твердят миссионеры, но придется ему довольствоваться левантийским богом смерти.

Эска молча принес окровавленный мешок, и я закинул в него голову. Свет быстро угасал. Лес, в котором мы охотились на оленя, перед тем как нас атаковали эти глупцы, погружался во тьму. Я пытался сказать им, что мы не желаем зла, но они не понимали по-нашему, как и мы – их язык. Ни один вернувшийся из изгнания левантиец не говорил, что местные агрессивны.

Я вымыл руки последними каплями воды из своего бурдюка и вытер их об рукав мертвеца.

– Ладно, пошли, – сказал я. – Пока не появились какие-нибудь новые глупцы, напрашивающиеся на неприятности. Кишава?

Охотница закинула мешок с оленьим мясом на плечо.

– Надо поспешить, – сказала она, пока остальные тоже собирали мешки. – Надвигается ночь.

– Так поспешим.

Перекинув через каждое плечо по мешку с головами, Эска пошел в лес вслед за Кишавой, и я подал знак остальным идти за ним. Джута был последним, а я замыкал строй. Хотя Джуту еще не произвели в Клинки, его мешок с мясом был такого же размера, как и у остальных. Лицо так и осталось сосредоточенным и хмурым.

– Что, парень, рука болит?

– Как будто целый день натягивал тетиву, – ответил он из-под окровавленной пелены волос, которые так и норовили упасть ему на лицо.

Мы шли под темным пологом деревьев, жужжащие насекомые облепляли то потные руки, то лоб, то садились на взмокшую под рубахой спину.

– Проклятые мухи. – Джута отогнал мух от своей кровавой ноши. – Это правда необходимо, капитан? Они же не были воинами.

– А старейшина Петра была воином?

– Нет.

Мы шли вдоль удлиняющихся теней по следу Клинков, темной веной струящемуся меж деревьев.

– Но ее душу освободили?

– Да.

– Вот ты и ответил на свой вопрос. В глазах Нассуса все души одинаковы. Если мы оставим хоть одну взаперти в ловушке плоти, то нанесем величайшее оскорбление Создателю.

Он кивнул и уставился себе под ноги, на сухой подлесок. Он усвоил урок, хотя не я должен был его преподать. Я-то выучился всему у гуртовщика, как всякий юный левантиец из гурта Торинов. Точнее, как учились все юные левантийцы до того, как гуртовщик Риз пустил к нам миссионеров. Позволил им нам помогать. Позволил остаться. Позволил говорить.

У меня заныло сердце, и всего на мгновенье мне страшно захотелось вернуть все вспять, чтобы мы по-прежнему жили дома, под палящим солнцем, охотились и приносили своему гурту добычу. Но ничего уже не воротишь. И если бы я мог выбирать, то снова отдал бы те же приказы.

– И что будем делать с головами, капитан? – спросил Джута, оторвав меня от размышлений. – Здесь же нет храмов.

– Нет храмов Нассуса, но местные-то храмы есть. Будем нести головы, пока не сможем освободить души покойников.

* * *

Я чистил нож перед костром, а тем временем всем раздавали еду на двадцати потрепанных оловянных тарелках, тонких как листики. Мы поступили разумно, бросив остальные восемьдесят тарелок и освободив место для инструментов и припасов, но каждый раз, когда начиналась борьба за очередь на раздачу еды, я жалел о своем решении.

Эска, как всегда, шушукался со своими приятелями подальше от костра, и я не сомневался, что он наблюдает за мной из сумрака, но не смотрел в его сторону. Рядом со мной медленно жевал свою порцию Йитти, наш целитель.

– Что не ешь, капитан? – спросил он с полным ртом риса и грибов, завернутых в вяленое мясо.

– Хочу сначала закончить.

Он пожевал, наблюдая за моей работой.

– Если продолжишь чистить этот нож, то просто зазря сотрешь лезвие. Ты встревожен. Беспокоишься о запасах провизии.

– Купленный в порту рис почти на исходе, – сказал я, пряча нож в ножны. – Нужно идти дальше. Все говорят, что здесь есть работа для воинов.

Половину его лица заливал свет от костра, отбрасывая гротескные тени на другую, когда он ковырялся в зубах. Он, как всегда, задумался над моими словами – Йитти вечно размышляет над простейшими решениями.

– Все говорят? Так говорили воины Третьих Клинков Ахна и Первых Бахмута, но то было пять лет назад, а Гидеон так и не вернулся. И ни один из его Клинков тоже.

Его спокойные слова проникли глубже, чем злость Эски.

– Можешь предложить что-нибудь получше? – спросил я как ребенок, которым вроде бы давно уже не был.

По-прежнему медленно жуя, Йитти покачал головой.

– Нет, капитан.

Я оставил его дожевывать ужин и повернулся носом к соблазнительным ароматам, от которых у меня потекли слюнки. Седельные мальчишки развели костер и устроили угольную яму, а теперь скрючились над ней, не обладая ни сноровкой, ни умениями настоящих поваров из гурта.

– Что, решил-таки поесть, капитан? – сказал Джута, лишь на миг оторвав взгляд от своей работы.

С кончиков его волос и с носа на угли капал пот. Сидящая рядом с ним Ийя, единственная седельная девочка, доставала из мешка свежее мясо.

– Не-а, подожду. Остатки сладки.

– Мудрое решение.

Подле меня появилась Хими, протягивая Джуте тарелку, и толкнула меня бедром. Учитывая ее рост, мне она попала по ляжке.

– До чего же забавно видеть тебя рядом с углями для ужина, капитан.

Джута плюхнул в ее тарелку рис и мясо и отдал обратно.

– Это все? – спросила она. – А где же грибы?

– Кончились.

Она нахмурилась, но не успела огрызнуться, потому что тут встрял я:

– Тяжело научиться готовить на сотню ртов, если никогда прежде этим не занимался, Хими. Не злись на него.

Она взяла еду, приложив кулак к тарелке в хилом приветствии вместо благодарности, и побрела обратно к главному костру.

Я глубоко вздохнул.

– Что у нас с припасами?

– Это последнее мясо от прошлой охоты, – ответила Ийя, подбросив кусок в угли.

– Но должно же было хватить на три дня?

– А не хватило.

Джута заправил влажный локон за ухо, а юный Фессель, поиграв мускулами, высыпал в яму новые угли. Готовка – не их работа, обычно Клинки этим не занимаются, но раз здесь нет полного гурта, то больше готовить некому.

– И соль у нас кончается, капитан, – продолжил Джута. – Сегодня засолим мясо, и все.

Я потер глаза ладонью.

– Проклятье.

– Я мог бы этим заняться, – сказал он, напомнив мне, что дома через сезон-другой его бы постригли и заклеймили, назвав мужчиной, но здесь не степь, и повар нужен мне больше, чем еще один прожорливый воин.

Если мы завербуемся к кому-нибудь на службу, у него появится шанс к нам примкнуть. А если нет, мне некогда беспокоиться о недовольном седельном мальчишке.

– Вместе со мной, – отозвался я. – И сколько мы протянем на сегодняшней добыче?

– Дня четыре, если будем экономить, – сказала Ийя, выворачивая мешок, чтобы вытащить последний кусок мяса из промасленной подкладки. – Только нужно найти пастбище для лошадей, потому что корма осталось дня на два, максимум на два с половиной. Орун скажет точнее.

Я собрался уходить, но Джута схватил меня за руку.

– Остальные поговаривают о том, что нужно уходить, – прошептал он, вцепившись почерневшими пальцами в мой рукав. Дескать, пусть мы еще и не заклеймены, нам предстояло стать Клинками, а не рабами.

– А к тебе они прислушиваются? – прошептал я в ответ, не сомневаясь, что Ийя наблюдает.

– Иногда.

– Тогда удерживай их, пока можешь. Вместе мы сильнее, чем поодиночке, а судьба скоро переменится к лучшему. После того как мы найдем храм, чтобы проводить души, которые несем с собой.

Он мотнул головой в сторону вялящегося на сетке мяса. Внизу стояли два закрытых мешка.

– Тогда пусть это будет поскорее, капитан, в такую погоду они быстро начнут вонять.

– А сода у нас есть?

– Немного.

– Так засыпь их, пока к нам не слетелись все стервятники Чилтея.

* * *

После еды Эска собрал Ладонь, и мы впятером расселись вокруг умирающего костра, пока остальные Клинки готовились ко сну. Охотница Кишава, конюх Орун, целитель Йитти, Эска и я составляли полную Ладонь, которая управляется с Клинками. По крайней мере, так задумывалось. Я давным-давно понял, что, как бы прекрасны ни были намерения, гораздо важнее, как их выполняют.

– Ну что ж, капитан, – сказал Эска, скрестив на земле ноги. – И какой же чудесный план ты вынашиваешь сейчас?

А выполняют приказы сердитые, хмурые воины.

– Мы здесь уже две недели, – сказал я, оглядывая залитые светом костра лица. – Пока что мы не увидели ни следа Гидеона, а жизнь вне гурта оказалась…

– Дерьмовой.

Эска хмуро уставился на огонь.

– Я хотел сказать – тяжелее, чем мы ожидали.

Орун передернул одним плечом – на втором висел тяжелый конский короб.

– А я именно этого и ждал, – сказал он хрипловатым голосом человека, видевшего много циклов. – Потому обычно мы и путешествуем гуртом. Когда рук много, то и работа спорится. Мы сражаемся и охотимся, другие готовят и ткут, выделывают кожи и присматривают за молодняком. А сейчас мы можем сражаться и охотиться, но готовить для нас некому.

– Кроме седельных мальчишек, – снова встрял Эска, покосившись на Джуту, который склонился над угольной ямой, и маячившего за его спиной Фесселя, который развешивал остатки соленого мяса.

– Это не их работа, как и не наша, – сказал я. – Но пока мы не можем вернуться, так что придется найти способ идти дальше.

– Какой философский подход, – ухмыльнулся Эска.

Кишава откашлялась.

– Капитан прав. Мы застряли здесь на полный цикл, а это слишком долго, мы не можем позволить себе рассиживаться и устраивать склоки. Сидя тут, мы Гидеона не отыщем.

Йитти провел рукой по коротким волосам, будто так ему лучше думалось.

– Может, Гидеона уже нет в живых. Он был Первым Клинком Торинов. Три года – долгий срок, чтобы столько времени оставаться вдали от родных мест по своей воле.

– Вот об этом я постоянно и твержу, – сказал Эска. – Он не стал бы здесь торчать добровольно, а значит, идти дальше опасно. Здесь есть вода и животные. Разведчики, которые сделали вылазку из леса, сообщили, что дальше бесконечно тянутся голые скалы.

– Там есть город, – возразил Орун. – Мне кажется, именно это и пыталась сказать девушка. Из последней деревни. Я спросил… – Он обозначил ладонями скат крыши, показывая способ, которым переговаривался. – Она махнула на юг и сказала какую-то тарабарщину, но, кажется, она называла город Столица.

– Столица? – переспросил я. – И город большой?

Он снова передернул одним плечом.

– Она показала вот так. – Он раздвинул ладони. – Но может, она просто восхищалась размером моего члена.

Смех немного снизил напряжение. Улыбка Оруна была кривобокой, как и манера пожимать плечами.

– Тогда пойдем на юг, – сказал я. – Может, Столица стоит на Ленте, а значит, там есть пища и вода. Мы даже можем найти кого-то, кто говорит на нашем языке, расспросим про Гидеона и наймемся на службу воинами.

– На службу? – Я приготовился к вспышке ярости, но все равно вздрогнул, когда Эска на меня напустился. – Ты хочешь, чтобы мы работали за деньги? Как простые горожане у нас дома? Если ты хочешь именно этого, тебе следовало бы заткнуться и делать то, что велел гуртовщик Риз.

– Да чтоб ты провалился, Эска! Мне тоже здесь не нравится, но неужели ты не можешь делать, что велят?

Он встал, накрыв меня своей тенью.

– Если бы гуртовщик Риз отдал мне приказ, я бы его выполнил. Любой приказ.

– Гуртовщик Риз выжил из ума! – рявкнул я, вскочив. – Он больше не слышит собственный народ.

Эска шагнул ближе и понизил голос, хотя вокруг уже начали собираться люди:

– Так почему же ты не оспорил его власть? А? Почему великий капитан Рах э‘Торин не высказался, прежде чем дошло до такого? Я скажу тебе почему. Потому что великий капитан – трус. Потому что, если бы ты бросил ему вызов и проиграл, тебя бы изгнали в одиночестве, а так ты сохранил честь и утащил всех нас за компанию.

Он сплюнул, и слюна зашипела на углях.

– Ты стал заместителем капитана Таллуса только по одной причине – его сестренке нравилось у тебя отсасывать. Но раз ты не сумеешь вывести нас из этой передряги с помощью члена, может, пора тебе отойти в сторону и позволить принимать решения кому-нибудь другому?

– Тебе, что ли?

– Хотя бы и мне. Если бы к моменту его смерти я по-прежнему был его заместителем, мы не торчали бы здесь, слизывая с камней воду и отрезая головы у дикарей.

Эска вытащил из ножен на бедре одну саблю, и среди собравшихся Клинков прошел шепоток. Теперь клинок либо испробует вкус крови, либо будет отброшен навсегда.

Если бы мы были дома, в степи, то между нами встал бы кто-нибудь из старейшин и постарался утихомирить, прежде чем Торины почем зря потеряют воинов, в которых так нуждаются, но здесь не было старейшин, как не было гурта. Три других воина из Ладони не пошевелились.

Я нащупал гладкую кожаную рукоять, и по моим венам запульсировал огонь.

– Если бы ты не возразил корунцам, то втоптал бы в грязь свою честь, – сказал я. – Ты обрек бы души каждого из нас лечь тяжким грузом на весы Моны. Думаешь, мы тебя поблагодарили бы?

– Весы. Честь. Боги. Шел бы ты со своими старыми байками, Рах. Оглядись вокруг и увидишь новый мир. Хочешь ты того или нет, но все изменилось. Города укрепляют свою власть над нашими землями, и, если мы хотим выжить, став их вассалами…

– Вассалами? – Тишина стала мертвенной, лишь потрескивали угли. – Я скорее умру, чем склонюсь перед корунцами. Или перед темпачи. Или перед кем угодно, кто решит отобрать у нас степь.

– Так умри. Вторым Клинкам пора получить нового капитана, который поведет их домой.

Послышался гул голосов, но его заглушили удары моего сердца.

– Так что же, капитан? – вызывающе поднял бровь Эска. – Ты готов сразиться со мной за пост предводителя Вторых Клинков?

– Да, – сказал я, хотя сердце выкрикивало другой ответ. – Я не позволю тебе навлечь на Торинов такой позор.

Я вытащил из ножен на бедре первый клинок, а потом и второй.

– Это глупо, – сказал Йитти, вставая между нами вместо отсутствующего старейшины. – Нам и без того хватает проблем.

– Отойди, Йитти, – рявкнул Эска, вытаскивая вторую саблю с выгравированной на клинке молитвой Нассусу. – Если с тобой что-нибудь случится, ты сам себя не залатаешь.

Йитти поморщился, пригладив волосы, и отошел в сторону, так что передо мной остался только залитый светом костра Эска. Клинки с шумом расступились и оттащили бревна и седельные сумки, дав нам побольше места и покрикивая на остальных, чтобы поторопились. Подошли новые люди, образовав круг у костра, все толкались, перешептывались и отпихивали друг друга, а в это время в их умах шла другая битва. За кем они готовы следовать? Кому желают победы?

Эска облизал губы.

– Боги на моей стороне, – выкрикнул он в темноту. – Я поведу Клинков домой и буду драться за Торинов, а не против них, за новый мир, а не против него, потому что, сколько ни кричать и ни метаться в темноте, это не помешает наступлению завтрашнего дня.

Мне стоило бы тщательнее подбирать слова, но охваченный ужасом мозг закрутило в водовороте мыслей. Сейчас мне может наступить конец, здесь, на чужих каменистых берегах, вдали от родного дома. Лучше умереть, чем быть изгнанным и одиноким, но я цеплялся за жизнь, как за клинки, которые никогда еще меня не подводили.

– Боги на моей стороне, – выплюнул я первое, что пришло в голову. – Потому что, какие бы ни грянули перемены, мы по-прежнему левантийцы, мы наездники, воины и кочевники, мы из рода Торинов и не сдаемся!

Слова вышли неуместными, но никакие слова не смогли бы унять ноющее сердце. Оно заболело еще сильнее, когда друг моего детства шагнул вперед, закрутив сначала один клинок, а потом второй, так что сверкнули гравированные лезвия. Никаких одобрительных криков. Все Клинки наблюдали молча, задержав дыхание.

Еще один шаг. Еще один взмах. Я стоял с клинками наготове и ждал, когда он нападет.

Я капитан Торинов. Боги на моей стороне. Я капитан Торинов. Боги на моей стороне. Я…

В мое лицо полетели угли и пепел, и Эска бросился на меня сквозь это жалящее облако. Я пригнулся, но острие одного клинка скользнуло по моему плечу, а уголек задел лицо. Я зашипел и отпрянул. Эска последовал за мной.

– Ну давай же, Рах. Капитан Таллус говорил, что ты лучше меня. Так докажи.

Он высоко замахнулся, а я отбил второй его клинок, и, когда лязгнула сталь, все мысли улетучились. Подстегиваемый яростью, я оттолкнул его, клинки рассекли воздух. Его сабля задела мой бок, моя – его руку. Мы кружили, не спуская друг с друга глаз.

Цель не на острие меча, а в глазах. Так всегда говорил капитан Таллус.

Брови Эски дернулись, и он бросился вперед. Я пригнулся и отвел его клинок снизу, а свой вонзил ему в бедро. Брызнул ручеек крови. Эска мог бы сдаться, но прыгнул, как песчаный кот. Я потерял равновесие, и сталь чиркнула по моему бедру, прорезав кожаные штаны. Я в отчаянии отбил второй удар с такой силой, что сабля выскользнула из моей потной руки, утянув и клинок Эски. Клинки шлепнулись на землю за алеющими остатками костра.

Согнувшись пополам, Эска расхохотался, одной окровавленной рукой сжимая оставшийся клинок, а другой держась за непонятно откуда взявшуюся рану на боку.

– Сдавайся! – выкрикнул я с колотящимся сердцем и тяжело дыша. – Это твой последний шанс.

Он лишь засмеялся громче, и в полной тишине хохот прозвучал жутковато.

– Сдавайся.

– Нет.

Он взмахнул саблей над моей головой, я упал и перекатился по шипящим углям, наполнив воздух клубами дыма. Я ткнул клинком вслепую дрожащей рукой и чуть не выронил его. И услышал вздох. Эска снова засмеялся, тихо и хрипло.

– Чтоб тебе пропасть, Рах, – сказал он, и смех перешел в кашель. – Пошел ты в задницу.

Выгравированные на моем клинке молитвы скрылись в его животе и вышли с другой стороны, у его руки с охотничьим ножом.

– Мне жаль, – выдавил я липкими от крови губами.

Он опять рассмеялся.

– А мне нет.

Он нацелился ножом мне в горло. Удар должен был меня убить. Мы должны были умереть вместе, но близость смерти, как ничто другое, наполняет энергией чистого ужаса, и я сбросил с себя Эску и откатился. С глухим шлепком Эска рухнул в остатки костра. Темноту ночи наполнило шипение, вонь паленых волос и кожи.

Послышались крики. Торопливый топот ног. Кто-то похлопал меня по щеке.

– Капитан? Капитан! Проклятье, да принесите же факел!

То ли факел зажгли моментально, то ли я отключился, потому что, открыв глаза, увидел пылающий дегтярный факел. Он был воткнут в землю рядом с Йитти, чьи шершавые руки скользили по моей груди, отчего мне хотелось поскорей умереть.

Я простонал.

– Ты еще жив, капитан, – сказал он, – но мне придется тебя зашить, так что еще не все закончилось.

– А Эска?

– Мертв.

Глупый вопрос. Конечно, он мертв.

– Кишава собирается освободить его душу.

– Не нужно.

Только боги знают, почему я это сказал. Мне меньше всего хотелось отрезать Эске голову этой ночью, но заставить это делать кого-то другого…

– Не нужно, капитан?

– Не нужно. – Его игла неожиданно впилась мне в кожу, и я заскрежетал зубами. – Я сам это сделаю.

– Сегодня ночью ты не в состоянии что-либо делать.

– Да будь ты проклят, Йитти! – рявкнул я. – Зашей меня, и я все сделаю.

Он не ответил, но крикнул остальным, продолжая меня зашивать. Я закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на окружающих звуках, на голосах и разговорах, на шорохе шагов и фырканье лошадей, встревоженных запахом крови. Я приказал Оруну выгулять их и успокоить – по крайней мере, мне показалось, что приказал. При каждом уколе иглы и жжении протягиваемой нити все расплывалось перед глазами.

Зашив меня и промыв ожоги, Йитти оставил меня в одиночестве. Остальные Клинки давно вернулись к тем занятиям, от которых их отвлекли, хотя относительная тишина в лагере предполагала, что большинство спит. Мне и самому хотелось только спать, но сон придется отложить еще ненадолго.

Йитти оставил потрескивающий факел, и в мерцающем круге света лежал Эска. Его глаза под полуопущенными веками уставились в пространство, и хотя лицевые мышцы ослабли, его гордость никуда не делась. То ли от обмана зрения в неровном свете, то ли от усталости, но мне показалось, что Эска насмешливо улыбнулся, как только я поднял его голову и положил себе на колени.

Руки у меня тряслись, когда одной ладонью я взял его за голову, а другой сжал нож. Тело еще не остыло и не окоченело, и после первого надреза на землю между моими коленями хлынула теплая кровь.

– Ну и дурак же ты, – сказал я, пытаясь сосредоточиться на своей задаче, но взгляд то и дело возвращался к его лицу. – Ты мог бы сдаться.

Хотя на его лице не было ни кровинки, я с легкостью представил, как его губы шевелятся в мерцающем свете.

– Как и ты, – ответил бы он. – Но раз ты не хотел сдаваться, то и я тоже. Мы всегда были глупцами.

Сопя от натуги, я перерезал ему горло. Человеческое тело настолько же завораживающе крепкое, как и хрупкое. Глаза защипало от слез. Так не должно было случиться. Ведь мы вместе были седельными мальчишками, а когда подросли, вместе тренировались, учились, ели и спали рядом. Я считал членом семьи каждого Торина, но Эска был мне ближе всех.

– Помнишь тот день, когда мы разбили чашу главного гуртовщика? – сказал я, разрезая последнюю полоску кожи и переходя к плотным мышцам вокруг хребта. – Нам не полагалось находиться в его шатре. Не помню, как мы там оказались, наверняка набедокурили, ты вечно впутывался в неприятности. Я наткнулся на стол, и он упал. До чего же я перепугался! Я не признался тебе, как испугался, что меня вышвырнут и мне придется бродить в одиночестве по степи, собирая объедки, но ты наверняка и сам это понимал. Я был так напуган, что даже не мог солгать, а ты… – Я вонзил острие ножа в сухожилие. – Ты свалил все на пса, который повсюду таскался за Аристасом, и тебе поверили, потому что ты умел соврать так, что и Мона со своими весами не вычислит. И вечно улыбался.

Не знаю, засмеялся я или заплакал, но, когда я рассекал хребет Эски, слезы затуманили мне зрение. Скользкими, трясущимися руками я возился дольше обычного, но вскоре он получил возможность встретиться с Моной, и на его губах уже играла улыбка.

Глава 3

Кассандра

Он испустил последнее дыхание меж влажных губ. Звук был умиротворенный, даже изящный, ничего общего с тем ужасом, который я натворила. Выкатившиеся из орбит глаза. Кровь. Слюна. Сперма. На складках жира блестел пот. Член был еще напряжен, но это вполне в порядке вещей.

«Может, не стоит на это смотреть, Кассандра?»

Ага, Она снова здесь. Я отвернулась – не ради нее, а потому что мертвая плоть, как обычно, затянула свой призыв, это выводит из себя куда сильнее, чем кровь или кишки.

У меня не было времени как следует подготовить маршрут для отхода, но теперь я наконец-то осмотрела комнату. Без учета трупа это было роскошное пространство с бархатом, шелками и бахромой, вездесущей бахромой, но ни позолота, ни изящная мебель не могли скрыть вонь.

«Если бы ты с ними не трахалась, в комнате и не воняло бы».

– Заткнись.

Я вытерла нож о расшитую… штуковину, переброшенную через спинку кресла.

«Наверное, стоит целое состояние. Похоже на кисианскую работу».

– Заткнись.

Конечно, Она не заткнулась. Как обычно.

Влажное облачко городского смрада из распахнутого окна боролось с мерзкой вонью затхлых духо́в, вина и совокупления. На улице раздавался гомон голосов. В полнолуние на ночных базарах всегда многолюдно, народ толкается, пытаясь протиснуться к лоткам с лучшей снедью. В животе у меня заурчало.

«Что, так и будем тут прохлаждаться? Может, тебе и все равно, но мне не хочется, чтобы меня схватили».

Я хмыкнула, застегнула ремень и сунула кинжал обратно в ножны.

– Вряд ли сюда ворвутся слуги, он же занят, – тихо сказала я, подходя к его туалетному столику – очередному позолоченному предмету мебели с огромным зеркалом, в котором отражалась половина проклятой комнаты. Ящик открылся так плавно, словно сделан из фетра, и я увидела аккуратно разложенные драгоценности. Карман моего плаща не вместил бы много, не привлекая внимания, и потому я взяла только самые мелкие и легкие предметы. Несколько колец с большими камнями, несколько богато декорированных булавок и медальон с купеческим гербом. Никогда не угадаешь, что может пригодиться.

Одеваясь, я хихикала и болтала с трупом – на случай, если кто-нибудь из слуг подслушивает, а потом завернулась в плащ и пошла к двери. Сумрачный коридор был пуст – по крайней мере, людей в нем не наблюдалось, хотя наверняка кто-нибудь подсматривал. Слуги вездесущи и все видят, и никому из них не платят достаточно хорошо, чтобы они хранили секреты хозяина.

Первого слугу я встретила на лестнице. Юноша подчеркнуто отвернулся и пробормотал молитву.

– Шлюхи не заразны, – сказала я, проходя мимо, но тот лишь отвернулся еще сильнее и поежился.

Из-за насаждаемой моды к архаичным ценностям я уже могла и не утруждаться прятать лицо под большим капюшоном.

Молодой человек быстро прошмыгнул мимо.

«Наверняка идет в комнату хозяина, – сказала Она. – Беги!»

Пока он не закричит, времени на то, чтобы сбежать, будет еще достаточно. Я спустилась по лестнице все той же по-королевски неспешной походкой. У входа прыснул врассыпную кружок горничных, одна девушка даже спряталась за позолоченной колонной. Как жалко это выглядит. Старый развратник наверняка поимел каждую из них, а они по-прежнему считают нечистой меня. Да им повезло, что я вычеркнула его из числа живых.

«Точно, их жизнь наверняка улучшится, когда они лишатся хозяина и жалованья».

Два лакея открыли парадную дверь особняка, и через расширяющуюся щель прокрался лунный свет и уличный шум – крики лоточников с большого ночного базара, ритмичный перестук копыт по мостовой и вездесущий перезвон смеха. Город Женава не спал во все времена года, а его ритм не замедлялся даже в разгар лета. Хотя было уже за полночь, по улицам перемещались кареты и портшезы, а мальчишка-фонарщик на тротуаре освещал путь разодетым гулякам. Я спустилась по лестнице в городскую суету, так рассчитав шаги, чтобы влиться в толпу и раствориться в ней.

Но, естественно, жизнь нарушила элегантный план отхода. У подножия лестницы остановился портшез, перегородив мне путь, и оттуда вылез мужчина в серой рясе с поясом и высокой маске первосвященника, закрывающей лицо. С ним вместе были два охранника в сером, они покосились на меня, но не потянулись за оружием. Первосвященник тоже оглядел меня сквозь узкие щели маски. Я резко вдохнула и задержала дыхание. Сердце заколотилось, словно я опять в богадельне, под злобным взглядом отца Олдема, но, поравнявшись со мной на лестнице, первосвященник лишь кивнул и пошел дальше.

Я поспешила вниз, к портшезу, быстро преодолев последние ступени, и сунула монетку в руку переднему носильщику.

– В Тимпани. И побыстрее.

– Как изволите.

За мной со щелчком захлопнулась дверца, и портшез дернулся вперед так, что меня отбросило на подушки сиденья.

«Ты что, украла портшез у первосвященника?»

– Конечно нет, у них же нет ничего своего. Они перемещаются на нанятых экипажах, притворяясь бедняками. – Внутри и впрямь пахло священником – затхлостью вперемешку со свежестиранным бельем и цветочным маслом. От отца Олдема пахло так же. – Он понял, кто я, – сказала я, посмотрев через окно на опустевшую лестницу. – Он же кивнул с благодарностью, верно?

«Ты правда задаешь мне вопрос?»

– Нет, это просто мысли вслух.

За работу мне заплатили приличную сумму, но мне совершенно не хотелось помогать священникам.

Носильщики прибавили хода, петляя по запруженной народом улице, и меня кидало из стороны в сторону в моей клетушке, пришлось схватиться за свисающую с крыши кожаную петлю. Я заскрежетала зубами. Первосвященник явно знал, кто я такая, или распознал мои намерения, но все же не остановил меня. Знал ли он, что наткнется на тело лорда Эритиуса? Опадет ли его член до прибытия священника?

«Ты просто отвратительна».

В голенище моего сапога лежала маленькая фляжка, и хотя я знала, что в ней пусто, но все равно вытащила, откинула крышку и опрокинула. На язык попала лишь одна капля, внушив надежду на спасение, но этого оказалось недостаточно, чтобы заткнуть Ее.

«Эта дрянь нас убьет, Кассандра. Прекрати это пить».

Нас. Если бы во фляжке была жидкость, я бы осушила ее одним глотком. А вместо этого сунула обратно в голенище и уставилась на проплывающий мимо город, лихорадочно теребя завязки на капюшоне. За окном мелькали вспышки света из дверных проемов, а мерцающий шелк плащей отражал блики фонарей и факелов. Чем дальше от особняка лорда Эритиуса, тем улицы становились темнее и уже, но даже в пустынных переулках я ничего не могла с собой поделать и оглядывалась – не следуют ли за нами Священные стражи. Я никак не могла выкинуть из головы тот легкий кивок благодарности.

Наконец портшез остановился на просторной площади рядом с базаром Тимпани. Обычно она пуста, не считая нескольких слоняющихся пьяниц и скучающих шлюх, а сегодня была набита битком, и не просто бедняками из близлежащих кварталов, но и горожанами разного достатка, подлинное смешение классов, весьма необычное для такого большого скопления народа.

Не дожидаясь, пока носильщики откроют дверцу, я проделала себе путь плечом, а высокие каблуки сапог скрипнули по камням. В аристократических районах Женавы лорды платят мальчишкам за уборку лошадиного навоза, а здесь все деньги уходят на еду, кров и Пойло.

Прежде чем передний носильщик успел снова взяться за жердь, я сунула ему в ладонь еще одну монету.

– За молчание.

Его грудь вздымалась от натуги, а лицо заливал пот, но он кивнул.

– Конечно.

Вот и все, потому что в Женаве все продается и покупается.

«В особенности ты».

Это был старый спор, и вместо ответа я начала протискиваться сквозь гудящую толпу. Люди, похоже, чего-то ждали и время от времени приподнимались на мысках, рассматривая противоположную сторону площади, а потом что-то шептали соседям. Никто меня не остановил. Никто не заговорил со мной. Никто даже не высказал недовольства, когда я пролезала вперед, и когда я добралась до входа на базар, мое любопытство достигло пика, так что я залезла на открытые железные ворота, чтобы осмотреться. И как по заказу, словно сегодня вечером меня повсюду преследуют божьи люди, в дальнем конце площади я увидела шестерых Священных стражей, по обе стороны от сидящего на мостовой человека. На нем была такая же маска первосвященника, но ни один первосвященник не сел бы на землю, чтобы благословлять простолюдинов.

«Должно быть, это доминус Лео Виллиус, – сказала Она, и ее голос влился в перешептывания толпы, когда какая-то женщина опустилась перед тем человеком на колени и протянула ему ребенка. – Я слышала, теперь он поступает так почти каждый вечер. Вряд ли его отец этому рад».

– Ты слышала? Каким образом ты можешь услышать то, чего не слышу я?

«Просто ты не всегда внимательна. А мне нравится слушать других людей, твои мысли порой утомительны».

С минуту посидев со склоненной головой, женщина встала и подняла ребенка, беспрерывно кивая в благодарности, а ее место занял молодой человек в богатой одежде.

«Если Девятка хочет воевать, они очень скоро постараются избавиться от него, иначе он станет слишком влиятельным, как и его голос в поддержку мира».

– Защитник бедных?

«Что-то в этом роде».

Молодой человек поднялся, все так же молча выражая благодарность, и его место занял другой, но в это время доминус Лео Виллиус поднял голову. И несмотря на узкие глазные щели в маске, я была уверена, что он смотрит на меня, настолько уверена, что моя кожа покрылась мурашками, а сердце заколотилось, прямо как в особняке лорда Эритиуса. Народ начал крутить головами, любопытствуя, что привлекло внимание Лео Виллиуса, и я спрыгнула с ворот, еще сильнее натянув на лицо капюшон, как будто это что-то изменит.

«Он не мог нас видеть».

И снова «нас», это мерзкое слово, но я оставила его без внимания и поспешила через ворота на суматошный базар Тимпани. И почти тут же растворилась, влилась в толпу нищих, рабочих и других шлюх, а звуки тысяч живых существ поглотили меня целиком. Но все же при воспоминаниях о том взгляде кожу опять защекотали мурашки, а сердце гулко заколотилось. И тут меня громко окликнули лежащие где-то поблизости мертвецы, с полдюжины покойников. Это были не просто голоса. Не крики. Такой звук не может издавать ни одно живое существо. Они в отчаянии звали меня. Но что им так отчаянно нужно? Они же мертвы. Разлагаются. С ними покончено. Что им могло понадобиться?

Лично мне нужно Пойло. И побыстрее.

Я быстро пробиралась по узким, запруженным народом проходам между лотками, зданиями и сколоченными на скорую руку хибарами. Небритые мужчины напрашивались на драку, женщины несли вопящих младенцев, покрытые грязью вместо одежды дети носились вокруг, выхватывая у прохожих кошельки. Отбросы женавского общества.

Джерго сидел у своего лотка, как обычно, в уголке между хлипким шатром из старых простыней и попон и другим лотком, за которым сидела женщина, провожающая взглядом каждого, кто молча проходил мимо.

– А, это ты, – сказал он, вместо приветствия слизывая жир с искривленных странным образом пальцев. – Что твои пронырливые глазки нашли в канаве на этот раз, красавица моя?

Я вытащила из кармана плаща горсть драгоценных булавок и колец и высыпала их на потрепанный кожаный коврик в центре стола. Дешевые безделушки и всякий мусор высились рядом, как горы вокруг озера, и Джерго каким-то образом умудрился ничего не задеть, когда, словно ястреб, поднес к моим сокровищам монокль, вдетый между морщинистой щекой и кустистой бровью.

– Какие прекрасные вещи люди теряют на улицах, – сказал он, поднимая каждый предмет и переворачивая так и сяк, одно кольцо даже куснул, проверяя на прочность. – Как печально.

– Еще бы.

Я огляделась, убедившись, что за мной никто не шел. Издалека доносились слабые звуки музыки, призывающей живых, как мертвые призывали меня. Я сильнее натянула капюшон плаща и чуть снова не вытащила фляжку – просто для верности.

«Тебе нужна помощь, Касс».

– Да, – сказала я. – Это точно.

«Мы говорим о разном».

– В чем дело, красавица моя?

Джерго поднял голову. Его глаз за моноклем выглядел крупнее второго.

– Просто разговариваю сама с собой, пока ты замешкался, старик.

Он хохотнул.

– Был бы я на двадцать лет моложе…

– Я все равно была бы слишком хороша для тебя, так что тебе же лучше, что ты стар.

Он снова хихикнул и отложил булавку.

– Ну ладно, красавица, дам тебе по шесть за каждую булавку и по девять за кольца.

– Пусть будет семь и двенадцать, и мы договорились. Один сапфир стоит вдвое больше.

– Да уж, шлюхи разбираются в драгоценностях. Ладно, красавица, но только потому, что ты моя лучшая клиентка и все равно отдашь мне половину, правда ведь?

– Пожалуй, не сегодня, – сказала я.

Он вытащил запертую шкатулку, снял с шеи ключ и открыл ее.

– О да, можешь сколько угодно болтать, что пойдешь к другому продавцу, но мы оба знаем – лучшей цены ты не найдешь, как и другого такого безопасного места.

«Не надо. Забирай деньги, и мы уходим».

Мы.

– А пожалуй, и да, – сказала я Джерго. – Зачем зазря тратить время на поиски другого продавца?

– Так сколько тебе, красавица? Как обычно, две кварты?

– Пусть будет четыре. Нет… шесть. Не знаю, когда я снова вернусь. Уезжаю из Женавы по делам.

Еще один смешок обозначил его удивление.

– Но как же я буду проводить вечера в одиночестве, без надежды увидеть тебя, красавица моя?

– Думаю, ты справишься.

Когда Джерго вычел из общей суммы цену шести кварт Пойла, я вмиг пересчитала оставшиеся деньги – хватит на горячий ужин и ночлег у мамаши Геры, да и только. Джерго протянул деньги, и я сунула все монеты кроме одной во внутренний карман, подальше от шаловливых рук. Последнюю монету я уронила, и, пока Джерго пространно извинялся за неуклюжесть, я опустилась на колени перед лотком и пошарила под драной скатертью. Там стояли шесть кварт в запечатанных воском склянках. Две я убрала в карманы, еще одну заткнула за пояс, втянув живот, а остальные придется нести под складками плаща.

– Ничего страшного, – сказала я, выпрямляясь с зажатой между пальцами монетой. Склянки звякнули друг о друга. – Большое спасибо, Джерго.

– Все, что пожелаешь, красавица моя, все для тебя. – Он перегнулся над высящейся на лотке горой хлама. Я вложила в его руку свою и позволила ему поцеловать мою ладонь – это всегда меня смешило. – Береги себя, – сказал он, выпуская мою руку. – Не заставляй старого Джерго волноваться.

– Вот еще. Я прекрасно могу о себе позаботиться.

Сверкнув в его сторону улыбкой, я опять слилась с толпой, став невидимкой. Пансион мамаши Геры был недалеко, но из-за торчащих тяжелых кувшинов передвигаться было сложновато. Широкими плечами и грузными шагами я напоминала ходячий шкаф, да еще к тому же слишком часто оборачивалась, чтобы посмотреть, не следят ли за мной.

Только запах пряных лепешек не позволил мне направиться прямо домой. За одним из лотков проворно работали старик с сыном, едва успевая обслуживать покупателей. Сын брал деньги и вручал лепешки, а отец готовил. Он скатывал шарик теста, кидал его на жаровню, присыпал специями и переворачивал, а потом процесс начинался сначала. Лепешка была почти готова, но я не встала в очередь, а втиснулась между лотками и, прикрыв ладонь рукавом, выхватила лепешку из щипцов старика.

– Эй!

Выпуклость на бедре вовремя дала ему понять, что у меня есть кинжал, и я улыбнулась.

– Премного благодарю!

«Нельзя же красть еду!»

Я простонала, но, зажав лепешку в зубах, сумела вслепую нашарить во внутреннем кармане пару монет и бросила их в миску. Не обращая внимания на доносящиеся вслед неодобрительные возгласы, я пошла дальше.

– Как же ты меня раздражаешь, – сказала я. – Они бы позволили мне уйти не заплатив, мы могли бы сэкономить.

«Но так нельзя. Мы же выше этого».

– Да, но все равно это раздражает.

* * *

Мамаша Гера открыла дверь только после моего настойчивого стука, насупилась и шагнула назад, пропуская меня внутрь.

– Мне оставляли сообщения? – спросила я, пока она закрывала дверь на засов, а потом топала обратно за свой стол в крохотной каморке.

– Только одно – от меня. Плати или убирайся.

– Я принесла твои деньги.

Я бросила недоеденную лепешку на стол перед ней и начала рыться в кармане.

– Это еще что?

Она оглядела мою еду, словно это был труп какого-то зверька.

– А на что похоже? – отозвалась я, пытаясь ухватить стремящуюся выскользнуть из пальцев монету. – Это лепешка. Только с этой стороны плохо прожарилась, так что можешь забирать.

С ее лица пропало удивление, и так она стала больше похожей на саму себя – вечно раздраженную особу.

– Вот спасибо, не откажусь, если тебе не надо. – Она протянула руку, и я высыпала в ее ладонь почти все монеты, которые получила от Джерго. Мамаша Гера пересчитала их. – Все равно не хватает на сегодняшнюю ночь.

– Тогда принесу остаток завтра. Должна же девушка чем-то питаться.

– Девушка должна лежать на спине и раздвигать ноги, чтобы больше зарабатывать, да и ты давно не девушка.

– Когда я доделаю свою работу, то смогу заплатить тебе за целый год, – сказала я, проигнорировав колкость.

Мамаша Гера хмыкнула.

«Теми деньгами, которые Джерго дал тебе за драгоценности, мы могли бы заплатить как минимум за сезон».

– У тебя гость, – сказала мамаша Гера, постукивая пером по своему любимому гроссбуху.

Никто не хотел, чтобы его имя появилось в этой тетради. В умелых руках эти записи могли бы разрушить карьеры многих людей.

– Гость? Кто?

Она покачала головой.

– Не знаю. Вообще-то, я не должна была тебе говорить, так что постарайся изобразить удивление.

Под ее глазами были темные круги, но по равнодушному лицу ничего невозможно было прочитать. Я не пошла к лестнице, и тогда мамаша Гера прекратила возиться с пером и приподняла уголок губ в кривой улыбке.

– Ты не особенно мне нравишься, – изрекла она. – Но ты молодец, и я сразу вижу, когда у девушки неприятности. А еще я знаю, что, когда девушка несет под плащом Пойло, лучше предупредить ее, чтобы не выронила от неожиданности и не разлила на моем полу. – Я была ей благодарна за предупреждение, но все равно мысленно прокляла, потому что она получала удовольствие, когда я была чем-то ей обязана. Она снова занялась пером. – Ты же не обокрала лорда Эритиуса?

– Конечно нет. – У меня засосало под ложечкой. – Я же профессионалка.

– Надеюсь, в следующий раз ты заплатишь полностью, – сказала она с той же полуулыбкой. – Иначе придется отдать всех твоих клиентов Сарие. Я не даю четвертых, пятых и шестых шансов.

Я направилась к лестнице.

– Кассандра!

– Что?

– Правильно разыграй эту карту, и обеспечишь себя на всю жизнь. Ты ведь не молодеешь. Твоя красота начинает увядать.

«Именно это я и твержу тебе последние пять лет, – проворчала Она, пока я поднималась по лестнице. – Теперь на улицах на нас уже не так часто оглядываются».

– Заткнись.

Преодолев первый лестничный пролет, я остановилась, чтобы спрятать Пойло под столиком. Скрипнули половицы, не оставив мне времени на что-либо еще, я по-быстрому сунула вниз склянки и понадеялась, что никто не увидел.

Наверху в коридоре тянулись двери, ведущие в комнаты других женщин, все были закрыты, за исключением одной. Моя была чуть приотворена, и из нее лился такой яркий свет, что коридор, казалось, искривлялся. Меня кольнул страх, но ни в моей комнате, ни где-либо в доме не было мертвецов, хотя с улицы ко мне взывали два трупа. Один лежал там уже несколько дней, а другой был новым. Нужно бы сказать мамаше Гере, но дети в богадельне прозвали меня чокнутой, дьявольским порождением смерти, и я рано выучилась никому не доверять и никому не рассказывать. Несмотря на зуд дурных воспоминаний, я толкнула дверь с фальшивой беззаботностью.

На единственном шатком стуле в углу сидел мужчина, наклонившись к лампе, как будто увлекся книгой, которую держал в руках. Моей книгой – единственной, которую я взяла с собой из дома.

– Интересное чтение для интересной женщины.

Он поднял голову, и половину его лица позолотил свет от лампы. Совершенно непримечательного лица. Белесые брови и ресницы и не привлекающие внимание черты.

– Ага, вот наконец-то и госпожа Мариус. – Он поднялся, чтобы меня поприветствовать, и стул заскрипел. – Осмелюсь сказать, что вы еще прекрасней, чем утверждали слухи. Весьма удивительно. Обычно мало что превосходит мои ожидания.

– Как грустно.

– Еще как. – Он оценивающе оглядел меня с головы до пят. Все мужчины так поступают при встрече со шлюхой, хотя я привыкла к таким взглядам задолго до того, как выбрала эту профессию. Он улыбнулся. – Старше, чем я ожидал, и это тоже удивительно и совершенно очаровательно.

Я изобразила приветливую улыбку.

– Вы кто?

– Мое имя не имеет значения.

– Тогда чего вам надо, господин Не-имеет-значения?

– Я хочу, чтобы один человек умер.

– Любой? Например, вы?

Он поднял брови.

– Вы уже хотите увидеть меня лежащим бездыханно на этом полу?

– Я не люблю загадки и сюрпризы, а тем более незнакомцев, чье имя не имеет значения, поджидающих в моей комнате. Видно, вы немало заплатили мамаше Гере.

– Ни единого медяка.

При этих словах я помедлила, оглядев его с ног до головы. Если он не заплатил, то его имя должно иметь значение, еще какое, как бы он ни утверждал обратное.

– Чего вы хотите?

Он шагнул ближе и застыл прямо передо мной. В моей комнате в пансионе мамаши Геры едва вмещалась узкая кровать, стул и старый шкаф с одеждой для работы – роскошными платьями для достойных мужчин, но как бы ни была мала комната, ему не было нужды подходить так близко.

– Я ведь вроде уже сказал, госпожа Мариус. Я хочу, чтобы один человек умер.

Я подавила желание сделать шаг назад, хотя мне не нравилось, что его бесстрастное лицо находится так близко. Вблизи его глаза внушали ужас.

– Почему бы вам не поговорить с мамашей Герой? Она этим займется. Так безопаснее. Для нас обоих.

– Нет. Я люблю вести дела именно так, госпожа Мариус. Лицом к лицу. Глаза в глаза. И прежде чем вы спросите, я выбрал вас, потому что вы сможете выполнить мое задание без лишней суеты. Это ведь вы заключили контракт на убийство молодого человека, путешествующего под вымышленным именем «лорд Ториус»?

– Я не обсуждаю свою работу ни с кем, кроме мамаши Геры.

Он снова едва заметно улыбнулся.

– Разумеется. И все же я знаю, что лорд Эритиус должен был сопровождать этого лорда и позаботиться о том, чтобы он благополучно пересек границу и въехал в Кисию, а вы недавно убили лорда Эритиуса, и его место займет кто-то другой. Тот, кто наймет вас горничной и расчистит вам путь, а вы прикончите того юношу, как только пересечете границу. Нет… – Он поднял руку, пресекая мои возражения. – Нет необходимости отвечать. Я знаю, что вам заплатили за молчание. Учитывая масштаб задачи, я не сомневаюсь, что оплата будет… значительной.

Я пыталась не подавать виду, насколько все это выбивает меня из колеи. Незнакомец знал такие подробности, которые явно просочились из источника, не подвластного моему контролю.

«Я же говорила, что тебе лучше отказаться от этой работы, – сказала Она. – Говорила, что от нее за версту несет политикой и неприятностями».

– И кого же я должна для вас убить?

– Слугу, путешествующего под именем Джонуса, с которым вы будете работать бок о бок на пути к границе. Мне нужна его голова.

Незнакомец стоял все на том же месте, и мне все труднее было выдерживать его взгляд.

– Слугу? Все это из-за какого-то слуги?

– В часовом механизме важно даже самое мелкое колесико.

Я заглянула ему через плечо в темный угол комнаты.

– А если я откажусь? Если мне предложили столько денег, как вы говорите, мне не понадобится ваша работа. Она лишь… все усложнит.

– Не думаю, что вы откажетесь. И я не предлагаю вам деньги.

Я снова перевела взгляд на его невзрачные черты.

– Вот как? Будете мне угрожать? Или тому, кто мне дорог? Если вы обнаружите такого человека, я могу вас поздравить.

Его плечи затряслись от легкого смеха, и он наконец-то отодвинулся.

– Мне это и в голову не пришло, – признался он. – Но вы, несомненно, столь же бессердечны, как и красивы.

– Благодарю.

– Это не комплимент.

– Еще какой комплимент, когда вы разговариваете с проституткой, попутно убивающей людей.

– Возможно. Нет, я не собираюсь заставлять вас силой, вместо этого я дам вам… Знахаря.

«Нет!»

– Я знаю, где его можно найти.

Его осведомленность о том, что я разыскиваю Знахаря, встревожила меня даже больше, чем его осведомленность о моем задании.

– Мы старались не вмешиваться, – продолжил он. – Но за таким человеком следует присматривать. Если вы исполните контракт, то встретитесь с ним.

«Не соглашайся!»

Знахарь. Для большинства это имя ничего не значило, оно упоминалось только в страшных сказках для детей – человек, который забирает людей из постелей и уносит навсегда, который пришивает свиные головы псам только ради любопытства. Но персонажа из сказок не объявят вне закона, не проклянут, не назовут врагом Единственного истинного Бога. Он был реален – человек, способный вернуть мертвых к жизни, мог дать мне то, чего я желала больше всего на свете.

Покой.

«Прошу тебя, Касс, не соглашайся. Только не это. Пожалуйста».

Конечно, Она все знала, ведь ни одна мысль в моей голове для нее не секрет.

Свобода. Тишина.

– Договорились, господин Не-имеет-значения. Я убью этого Джонуса, прежде чем мы покинем Женаву.

– Нет.

– Нет?

Он снова подошел ближе.

– Он должен уехать вместе с остальными. Только не должен прибыть на место. Лучше всего убить их одновременно.

Непросто, но стоит попробовать ради возможности освободиться и получить кучу обещанных денег.

– Ладно, они умрут одновременно, – сказала я. – Еще что-нибудь?

– Нет, госпожа Мариус, больше ничего.

– Тогда скажите, как мне связаться с вами после возвращения, и убирайтесь из моей комнаты.

– Вы найдете меня, просто назвав мое имя, а если вам не удастся узнать мое имя, значит, вы не так хороши, как я полагал.

– Я бы предпочла услышать ваше имя сейчас.

– Так неинтересно, госпожа Мариус. Ой, и не смотрите так сурово. До меня дошли слухи не только о вашей красоте, но и о взрывном характере. Учитывая, что многие, кто вас видел, долго не живут, я не стану пытать удачу.

– Время еще есть. Вы еще здесь.

– И вы явно желаете моей смерти.

– Я многим желаю смерти. Ничего личного.

Он подался вперед.

– Весьма необычно для человека, чья профессия – доставлять мужчинам удовольствие.

– Это вряд ли. Вам просто повезло, что мамаша Гера не любит, когда я убиваю ради забавы. Она считает, что это неряшливо.

Он ухмыльнулся, и его лицо стало хоть немного интересным.

– Обычно так со мной не разговаривают. Так что я рад, что не назвал вам свое имя. Быть может… – Он провел пальцами по моему бедру. – Быть может, когда вы закончите свою работу, я снова получу удовольствие от вашего общества. Надеюсь, мамаша Гера не сочтет это… неряшливым.

– Не сочтет, пока вы платите.

Его ухмылка стала шире.

– Вряд ли мне придется платить. – Он опустил руку и шагнул назад, поклонившись, как слуга хозяину. – До встречи, госпожа Мариус.

Глава 4

Мико

Моя стрела попала во внешний круг мишени. А вслед за ней стрела Танаки пронзила красный центр с такой силой, что острие полностью вошло в дерево.

– Танака, – сказала я, не обернувшись. – Ты еще ни разу не промазал. Будь осторожней.

– Никто же не смотрит, – отозвался он, оглядывая маленький двор. – Почему бы не стрелять как подобает?

Я опустила лук.

– Всегда кто-нибудь смотрит. Шестеро как минимум, по моим подсчетам.

– Два гвардейца, – продолжая разворот, произнес он так вызывающе, что я крепче сжала лук. – Кузнец. Горничная. И… мальчишка, подносящий стрелы. Пятеро. И среди них никого значительного.

– Шестеро, – сказал стоящий рядом с ним генерал Рёдзи, и на его императорских доспехах в утреннем свете блеснули пряжки в виде дракона. – Ваша сестра не только стреляет лучше, чем вы, ваше высочество, она мудрее. Иногда.

– Вы не в счет.

– Нет, я тоже считаюсь, ваше высочество. Шестеро.

Он махнул в сторону мальчишки, который с усилием выдернул из мишени обе стрелы.

Танака провел рукой по лицу, но не сумел стереть с него разочарование.

– Тебе не надоело притворяться, Мико?

– Еще как надоело, но я должна вести себя даже еще осторожней, чем ты.

Я взяла из бочонка новую стрелу – оттуда торчали в небо еще с десяток стрел с оперением. С годами движение стало машинальным – взять стрелу, приложить к тетиве, натянуть, отпустить. Смотреть на мишень. Встать поустойчивее. Отвести плечи назад. Я начала с самого слабого лука, тренируясь с малышами, но с тех пор прошло много времени.

Моя стрела снова попала во внешний круг – в точности куда я целилась. Это меня злило, как и всегда, но я проглотила раздражение и вытащила новую стрелу. Может быть, однажды мне станет плевать, кто за мной наблюдает и что они подумают.

Танака снова попал в яблочко и метнул в сторону генерала вызывающий взгляд.

– Если кто-то наблюдает, не хочу, чтобы говорили, будто сестра стреляет лучше меня. А кроме того, подозрительно выглядит, если никто из нас не попадет в красный круг.

Он всегда использовал то же объяснение и в точности так же улыбался, но генерал Рёдзи не убрал руку с рукояти меча, а его губы были по-прежнему сжаты в мрачную линию. Когда следующие две стрелы Танаки попали в молоко, выражение его лица осталось все таким же суровым.

– Генерал, – сказал Танака, словно разозлившись из-за хмурого взгляда Рёдзи.

– Да, ваше высочество?

– Принесите мне более тугой лук, и посмотрим, как я справлюсь.

– Мне кажется, вы к этому не готовы, ваше высочество, и, насколько я знаю…

– …вы должны подчиняться моим приказам, так что могли бы сделать это, не вступая в спор.

Генерал Рёдзи чопорно поклонился и отправился в арсенал, его шаги влились в ритм молотка из далекой кузницы.

– Зачем ты так?

– Тс-с! – Танака схватил меня за руку, но тут же отпустил, обшаривая взглядом двор. – Была еще одна атака. Чилтейские солдаты вчера пересекли границу у перевала Тирин, но посол заявил, что это просто бандиты.

При этих словах меня словно окатили ледяной водой.

– Кто тебе сказал? Что говорит его величество?

– Что тем больше причин поскорее подписать мирный договор. Он послал за кузеном Батитой.

Я накрыла рот рукой.

– Где ты это услышал? – спросила я, почти не раздвигая пальцы. – Это точно?

– Мне сказал лорд Рой, после того как его величество ускакал сегодня утром в Насаке.

– Ты уверен?

– Официально не объявляли, но все так говорят. Знаю, ты не любишь лорда Роя, но… – Он взглянул на арку, через которую удалился генерал Рёдзи. – Он мой самый преданный сторонник, уже столько лет. Он знает, что задумали чилтейцы. А еще он сказал, что Эдо тоже вызвали к его величеству.

– Что?! Зачем?

– Не знаю, ведь матушка настаивает, чтобы каждое утро я занимался вот этим.

Он махнул рукой на мишени.

– Хоть одно приятное занятие. Тс-с, Рёдзи возвращается.

Танака понизил голос до шепота:

– Не знаю, какую позицию занимает матушка, так что аккуратнее выбирай слова.

Я поморщилась от нашей общей боли. Когда вернулся генерал Рёдзи, я дрожащей рукой достала из бочонка еще одну стрелу. Колотящееся сердце помешало мне как следует прицелиться, и, когда я спустила тетиву, стрела вонзилась в среднее кольцо.

– Вот более тугой лук, ваше высочество, – сказал генерал, протягивая его Танаке. – Но все же не такой тугой, как остальные. Хорошо подойдет для перехода.

Пока не вернулся мальчишка со стрелами, Танака поиграл с тетивой. Он взял стрелу прямо из рук мальчика и положил на тетиву.

– Посмотрим, как пойдет.

Тетива скрипнула, когда он оттянул ее, прицелившись выше мишени.

– Тана…

Он выпустил стрелу. Раздался треск расщепившегося дерева и крик – горничная скрылась за внутренней стеной крепостного вала. Над ее головой болтался пригвожденный к дереву флаг Ц‘ая – стрела Танаки торчала прямо из глаза императорского дракона.

Горничная уставилась на флаг, а меня затошнило – нужно было срочно что-то предпринять, отвлечь внимание генерала Рёдзи, и я сунула свой лук в его вялую руку.

– Пожалуй, я пойду, генерал.

Я зажала между зубами завязки кожаного нарукавника и начала развязывать их.

– Принцесса Мико Ц‘ай уже сдается? – сказал он, и я внутренне вздрогнула, когда он назвал меня полным именем, словно чтобы напомнить о семье, с которой только что так неуважительно обошелся Танака. – Мои люди расставляли мишени и седлали для вас лошадей в любую непогоду. Вы точно не желаете подольше показать свои умения принцу Танаке?

– Вам повезло, что вы мне нравитесь, генерал, – сказал Танака, как будто ничего не случилось, хотя его щеки алели. – Мальчик, принеси вон ту стрелу моей сестре, пусть она напоследок покажет себя.

Генерал Рёдзи вернул мне лук, и намек на улыбку соблазнителя частично вернул ему увядающую юность. Но осталась я не из-за улыбки, а из-за его испытующего взгляда. Я протянула к нему руку, чтобы он снова застегнул мой нарукавник. Генерал крепко затянул его одним отработанным движением, а мелькнувшая улыбка была похожа на благодарность.

Да, решила я, лучше сделать вид, что это ничего не значит. Просто мальчишеский кураж.

– Хорошо, генерал. Дайте мне задание.

В дальней арке появились два советника его величества, а подносчик стрел помчался к крепостному валу. Никто не взглянул на пронзенный флаг, советники слишком увлеклись разговором, но это был лишь вопрос времени.

– Расщепите стрелу, – сказал генерал, и я вернулась на позицию, вынимая еще одну стрелу из бочонка.

Мальчик добрался до флага и наклонился через ограждение, потянувшись за стрелой.

– Наверное, он объявит об этом на церемонии присяги, – сказал один советник.

Оба жались к стене, чтобы оставаться в тени – несмотря на ранний час, пекло уже немилосердно.

– Но здесь не самое лучшее место, – ответил другой советник.

Мне хотелось услышать больше, но они в любой момент могли поднять головы и заметить мальчишку, который пытался добраться до стрелы, торчащей из глаза дракона.

– Первый, кто расщепит стрелу, выигрывает, – произнес Танака громче, чем нужно, и прицелился рядом со мной в тот миг, когда оба советника повернули к нам головы.

– Тогда приготовься проиграть, братец, – ответила я, прикладывая стрелу к тетиве, хотя сердце билось так гулко, что я не могла сосредоточиться.

Генерал Рёдзи всегда настаивал, чтобы мы тренировались в отвлекающей обстановке. «В битве никогда не бывает тихо, – говорил он. И еще вот что: – Если целиться так долго, вас убьют быстрее, чем успеете выпустить стрелу». Но как я могла прицелиться, когда все мое внимание было приковано к мальчишке, пытающемуся выдернуть предательскую стрелу Танаки?

Я выстрелила, но в этот момент кто-то кашлянул, от неожиданности я охнула и обернулась. Рядом стояла Нилла, темное платье служанки развевалось, как взъерошенные перья черного дрозда. Стрела с гулким стуком врезалась в мишень, а за моей спиной засмеялись советники. Нилла нахмурилась еще сильнее обычного.

– Ее величество желает вас видеть, ваше высочество.

Всегда приказ, а не просьба. Советники пошли дальше, но мальчишка сумел выдернуть оскорбительную стрелу и помчался обратно вдоль крепостного вала. Я снова могла вздохнуть спокойно. И все же ощущала страх, а не облегчение. До встречи с матушкой нужно поговорить с Танакой по душам.

– Скажи матушке, что я приду к ней, как только оденусь.

Горничная неодобрительно оглядела мою промокшую от пота одежду, но покачала головой.

– Она велела вам прийти немедленно, ваше высочество.

Для служанки она была чересчур настойчивой – несомненно, именно поэтому матушка и держала ее при себе. Императрица не может проникнуть повсюду, а ее горничная может. Именно это она и делала. Глаза и уши моей матери, одни из многих.

Я оглянулась на мишень. Моя стрела попала в самый край мотка веревок, и перья на конце пьяно покосились в сторону замка. Я отдала лук генералу.

– Долг зовет, – сказала я. – А теперь попробуй расщепить мою стрелу, Тана.

Он засмеялся, и улыбка на миг опять превратила его в мальчишку. Но затем он уже с серьезным выражением лица добавил:

– Позже я расскажу тебе о своем триумфе. В обычном месте.

Поскольку я не могла произнести те слова, которые хотела, то просто кивнула.

– Я отведу вас к ее величеству, ваше высочество, – сказала Нилла.

– Уж конечно, хотя я прекрасно знаю дорогу.

Служанка поджала губы и зашагала обратно к замку, предоставив мне следовать за ней через открытые двери, в суету приготовлений к церемонии присяги. До нее оставалось еще несколько дней, но в город уже начала стекаться аристократия с севера, так что нужно было все отдраить – от ширм до полов и каменных драконов, смотрящих сверху вниз на всех, кто входит в замок. Повсюду слуги карабкались на высоченные лестницы, пытаясь стереть с потолочных фонарей годичный слой пыли. Именно эта церемония и привела императора Кина Ц‘ая на север, в бывшую твердыню семьи Отако.

Замок Кой называют неприступным, его стены еще никто не преодолевал, но все же перед покоями моей матери стояли два императорских гвардейца.

– Ваше величество, – сказал один из них, чуть раздвинув дверь в ее комнату – чтобы только произнести эти слова в щель. – Принцесса…

– Пригласи ее, и пусть нас никто не беспокоит.

– Да, ваше величество.

Матушка стояла у длинного зеркала в гардеробной. Через руку горничной было перекинуто алое парадное платье, а другая служанка наливала свежую воду и раскладывала гребни. Императрица Кисии была одета совсем просто, в тонкое нижнее платье, но ей достаточно было лишь посмотреть на кого-нибудь, чтобы ввергнуть в дрожь. Именно так она и поступила теперь, повернув голову не с королевской грацией, а как змея, встающая в стойку перед добычей.

– Мико, – начала она. На фоне синей драпировки комнаты ее глаза казались ярче. – У меня важные новости. Присядь.

Нилла поставила на циновку маленький столик и звякнула чайными чашками. Потом поклонилась и, не дожидаясь, когда я выполню материнский приказ, разлила чай. Пар заструился на свободу.

– Не стой столбом, – сказала матушка. – Садись.

Я подчинилась, но в животе у меня словно бултыхалась рыба. Чай был слишком горячий, но я обняла чашку ладонями и позволила пару ласкать мои щеки.

– Если речь о том, что Тана попал во флаг, ваше величество, то я…

– Попал во флаг?

Возможно, та горничная все-таки ей не доложила.

– Флаг Ц’ая во дворе. Танака куражился во время тренировки.

Ее лицо прорезала мрачная складка, но она быстро отмела дурные мысли и тряхнула нехарактерными для кисианки светлыми кудрями.

– Речь не о флаге. – Она натужно улыбнулась. – Речь о твоем замужестве.

– Моем замужестве?

– Ты не должна удивляться, Мико. Ты уже взрослая. У тебя уже три лета идет кровь.

Мои щеки зарделись, но я не стала ее прерывать.

– Я оставила тебя со мной, – продолжала она, протягивая руки, чтобы Нилла расправила складки ее нижнего платья и надела верхнее. – Ждала подходящую партию, и наконец-то время пришло.

Трясущимися руками я поставила чашку с чаем.

– И кто он?

– Доминус Лео Виллиус из Чилтея, сын его святейшества иеромонаха.

Я задержала дыхание. Уже давно шептались, что мирный договор может быть подписан только при одном условии – брака. Но то, с какой готовностью она поддержала желание его величества избавиться от меня, как быстро согласилась…

– Тебе нечего сказать? Ты не одобряешь это решение?

– Не одобряю.

Не сводя с меня голубых глаз, она сунула в широкие рукава парадного платья сначала одну руку, а потом другую. Этот взгляд мог проникнуть и сквозь плоть, и в мысли, но все же она не заметила мою сердечную боль или не пожелала ее замечать. Мне хотелось, чтобы она отвернулась.

– Не одобряешь? – сказала она, не услышав от меня объяснений. – Ты ведь еще с ним не встречалась. По всем описаниям, он добр и галантен, и, как мне достоверно известно, под маской у него вполне привлекательное лицо.

– Я не хочу уезжать из Кисии. Не хочу покидать Танаку.

Матушка метнула настороженный взгляд в сторону горничных.

– Понимаю, ты любишь брата, но заключить брак в интересах империи – это твой долг. Этот брак скрепит договор и обеспечит длительный мир. А это в наших интересах.

Отрепетированные, фальшивые слова. Я слишком хорошо ее знала, чтобы им поверить, слишком хорошо знала, что никакой брак не исцелит вражду между Кисией и Чилтеем. И матушкин головной убор, который она носит при дворе, тому доказательство. Алая роскошь, под которой она прятала свои золотистые волосы. Ее мать тоже носила нечто подобное, а мирный договор, который скрепили ее браком, не продержался и года.

Я потянулась за чаем, в надежде что он выжжет дурные предчувствия. Но ничего не вышло.

– Его величество собирается объявить придворным о моем предстоящем замужестве или отошлет меня под покровом ночи?

Она снова покосилась на служанок.

– Что за странные мысли ты вбила себя в голову, дитя. Отец никогда не позволит тебе уехать в Чилтей без соответствующей церемонии.

Отец. Она произнесла это слово с такой легкостью, и только я понимала, насколько редко она его употребляет.

– И с караваном охраны и даров? – поинтересовалась я.

– В этом нет нужды. Доминус Лео Виллиус сам приедет сюда вместе с послом для подписания договора и лично сопроводит тебя. Какая честь. Твой отец очень доволен.

И снова «отец». Слова для вездесущих глаз и ушей, а правду можно лишь прошептать в редкие моменты одиночества.

Чтобы не встречаться с ней взглядом, я взболтала осадок в чашке. Но она уже отвернулась обратно к зеркалу и распекала Ниллу за то, что служанка начала завязывать не тот пояс-оби.

– Простите, ваше величество, – сказала Нилла и трижды поклонилась, перебирая пальцами шелк. – Я принесу нужный.

Отделанная фетром дверь гардеробной открылась и закрылась. Я осталась наедине с матерью – прекрасной и жестокой женщиной, воплощающей дракона Ц’ая гораздо лучше, чем солдат-император. Ей приходилось править и сражаться, оставаясь в тени, ее в равной степени боялись и насмехались над ней. Шлюха. Чудовище. Богиня. Императрица Кисии Хана Ц’ай, последняя из Отако.

Не считая нас.

Матушка подошла ближе и сжала мое запястье, перегнувшись над чайным столиком.

– Мико, – прошептала она. – Из-за того происшествия на Полях Шами его величество решил ускорить события. Лео Виллиус уже на пути сюда.

– Уже…

Я на мгновение закрыла глаза, чтобы сдержать слезы разочарования. Бессмысленно говорить, что я не хочу за него замуж, не желаю покидать родину и брата, покидать ее и ехать на север через границу, в земли ненавистных чилтейцев, чтобы стать там верной женой и матерью, и никем больше, ведь она и так все понимала, хотя я никогда ей не рассказывала.

– Я не хотела тебе такой судьбы, – продолжила она, крепче сжимая мою руку и поглядывая на дверь. – Но иногда лучше смириться с судьбой. Лучше выжать из этого все возможное, а не печалиться из-за решения, которое ты не можешь изменить.

– Вы говорили, что никогда не позволите…

– Я помню. А теперь говорю, что ради брата ты должна воспользоваться этой возможностью. Другого пути нет, – торопливо прошептала она. – Лео Виллиус – единственный ребенок его святейшества иеромонаха, наследник такой политической власти, о которой не может мечтать ни один священник в Кисии. Но в отличие от своего отца он не выказывает интереса к политике и войне и вряд ли заметит (а может, даже предпочтет!), что его жена заключает соглашения от его имени. Кто лучше тебя сумел бы воспользоваться такой возможностью?

Нарисованная картина выглядела привлекательно. Шанс на свободу и власть, хотя и другого рода. План уже начал осуществляться, и моя мать ничего об этом не знала, так что я выкинула из головы этот образ. Я не откажусь от своей самой большой мечты в угоду мечте второсортной. Тем более когда я уже так близко.

– Просто помни о том, кто ты, – с жаром сказала она. – Помни о судьбе своего отца. Помни, что ты моя дочь. Тебя будут стараться оттеснить, но ты ведь Отако.

Дверь раздвинулась, матушка выпрямилась и отпустила мою руку. В том месте, куда впивались ее пальцы, остались белые следы. Вошла Нилла, и тут я поняла, что матушка опасается говорить откровенно даже в присутствии самой своей верной горничной.

Я встала, мои руки дрожали.

– А сейчас я должна вас покинуть, ваше величество. – Я поклонилась матери, как требовалось по ее статусу. – Мне о многом нужно подумать.

– Ты умная девочка, Мико. Бывает и куда худшая судьба, чем брак с могущественным молодым человеком.

Поклонившись в последний раз, я вышла из материнской гардеробной в ее главные покои – большую комнату, уставленную десятком ширм с нарисованными щуками. Это был символ семьи Отако, но уродливые челюсти и выпуклые глаза выглядели совершенно неуместными среди водяных лилий и плакучих ив. Однажды матушка призналась, что ненавидит их, но забрала себе, когда его величество выкидывал из замка все, что могло напомнить о моем отце.

Танаку и Эдо я обнаружила в уютной маленькой галерее над тронным залом. Они сидели бок о бок на полу, почти соприкасаясь головами и ладонями, и перешептывались. С тяжким грузом на душе после разговора с матушкой я уже собралась развернуться и уйти, но лежащая у их ног Чичи поднялась и подошла ко мне, ткнувшись мордой в мою ладонь. Я погладила ее по короткой бело-рыжей шерсти, а она закрыла глаза в собачьем экстазе, высунув язык.

Уединение было нарушено, и Танака встал, его лицо вспыхнуло от раздражения.

– Ты слышала? – спросил он, подходя ко мне, и почесал Чичи за ухом.

– О чем?

Он переоделся в тонкое летнее платье, и я в своей еще влажной одежде для тренировки почувствовала себя сорняком рядом с императорской розой. Высоким сорняком, потому что Танака всего пару лет назад стал обладателем такой же, как у меня, «кошмарно мужской фигуры» (по утверждению придворных дам). Я понимала, что они говорят так из зависти, но все равно слишком часто ощущала себя нескладной каланчой, какой они описывали меня под хихиканье подружек.

По-прежнему сидя на полу, Эдо приветливо улыбнулся, хотя и с привкусом печали.

– Я еду домой, Коко.

– Что?! – Я перевела взгляд с него на Танаку – судя по глазам, это была не шутка. – Что значит – едешь домой? Твой дом здесь. – Это было не так, но его отец, светлейший Бахайн, так давно попал в немилость при дворе, что сын стал постоянным жильцом нашей тюрьмы. – Твой отец заключил сделку с его величеством?

– Он никогда бы не встал на сторону императора, – ответил Эдо. – Он перестал платить десятину, потому что император Кин проигнорировал его просьбу о помощи во время нападения пиратов. Он не изменил бы своей позиции без веской причины.

Танака начал ходить туда-сюда.

– Если твой отец нас предал…

– С чего бы вдруг?

– А почему бы иначе его величество тебя отпустил?

– Может, он просто хочет от тебя избавиться, – предположила я.

Оба посмотрели на меня.

– Избавиться от меня?

– Его величество только что договорился о моем браке с Лео Виллиусом из Чилтея. Погоди, Тана, я знаю, что ты зол, но главное не это. Суть в том, что меня легко будет отослать прочь. Как и Эдо. А когда ты останешься в одиночестве, то превратишься в легкую добычу.

Танака фыркнул.

– Пусть попробует меня убить. Это здесь-то, где имя моего настоящего отца до сих пор произносят с благоговением? Нет, он не осмелится.

– Но когда он вернется в Мейлян, ты останешься один, – сказал Эдо, и на его лице отразилось то, что он не осмелился произнести. – Возможно, он подозревает, что ты что-то задумал.

* * *

Тронный зал внизу пустовал, но матушка все равно заняла свое место на кушетке, в полном парадном облачении. Она редко вершила суд без его величества, но теперь, когда почти каждый день поступали донесения об атаках на границе, многие горожане желали получить аудиенцию у императора.

– Хотелось бы мне знать, что задумала матушка, – сказала я, глядя, как на Плиту смирения шагнул человек в костюме цвета морской синевы и поклонился императрице. – Она сказала, что я должна смириться с замужеством. Что это в твоих интересах, Танака, но… Ох, как бы мне хотелось, чтобы в Полях Шами ничего тогда не случилось. Чтобы мы остались в карете. Меня страшат возможные последствия.

– Но почему? – спросил Танака. – Тот случай лишь показал, что север хранит верность семье Отако. Это доказывает, что его величество никак не препятствует нападениям чилтейцев, им позволяют сеять хаос, чтобы наказать всех, кто недостаточно лоялен Ц’аю. Они с матушкой так долго воюют друг с другом, что больше не думают о судьбе империи. У нас это получится лучше.

Матушка поприветствовала в тронном зале другого человека, который выглядел потрепанным и явно пришел просить о помощи.

– Если мы сделаем свой ход до церемонии, его величество не сможет отослать Эдо и меня, – сказала я, не отрывая от нее взгляда. – Чилтейский посол…

– Ты по-прежнему считаешь, что мы должны подписать этот договор? Ты что, не слышала тех людей на дороге? Сколько раз чилтейцы вонзали нам нож в спину? Сколько нарушили торговых соглашений и обещаний? Сколько кораблей затонуло в Ленте? Чилтейские пираты опустошают побережье у Сяна, а Девятка даже их не осудила, и ты думаешь, мы должны принять их помощь?

– Ни один из Девятки олигархов не хочет войны, – возразила я. – Ее хотят лишь фундаменталисты во главе с церковью. Посол – пацифист. Он говорит…

– Он говорит? – Танака сложил руки на груди. – Мико, власть не получить, позволяя другим использовать тебя ради их выгоды. Слушай, может, все это только нам на пользу. Если мы ударим сейчас, когда античилтейские настроения как никогда сильны, то используем замужество, которое он для тебя планирует, против него.

– Танака, я…

– Не только Рою – Растену и Като тоже не терпится действовать. Их воротит от того, что приходится кланяться и расшаркиваться перед сидящим на троне узурпатором.

Он начал расхаживать взад-вперед, и в его ярких глазах играл свет.

Глядя на него, я постаралась подавить сжимающийся в животе узел страха.

– Если мы хотим, чтобы дело выгорело, то должны быть умнее императора. Даже умнее матушки. Я знаю, что тебе надоело сидеть сложа руки, но ты можешь мне довериться?

– Конечно, могу. Но сердца покоряются сражениями, Мико, а не… не тайными заговорами. Война с Чилтеем…

– Позволь мне встретиться с послом, – сказала я самым сладким голоском, который всегда успокаивал его в детстве. – Возможно, есть еще какой-то путь, которого мы не увидели. Прибытие герцога Бахайна может все изменить. – Я заметила, как Эдо за спиной Танаки поморщился, и постаралась не повторить его гримасу. По правде говоря, при мысли о том, что я потеряю Эдо, причем в такой момент, у меня все внутри переворачивалось. – Как бы то ни было, мы найдем способ вернуть Алый трон семье Отако и будем справедливо править бок о бок. Но этого не случится, если мы оба погибнем.

– И этого не случится, если мы просто поменяем одну тюрьму на другую.

В поисках поддержки я посмотрела на Эдо.

– Мико права, Тана, – сказал он. – Союзники нам пригодятся. Я поговорю с отцом, как только он приедет, и если повезет, успею до того, как он склонится перед его величеством.

Танака провел рукой по выбившимся из узла на макушке темным волосам.

– Мико встретится с чилтейским послом, а ты – с отцом. А мне что делать? Просто сидеть сложа руки? Может, заняться вышивкой, как отвергнутая женщина? – Эдо встал и прикоснулся к руке Танаки, и мой брат-близнец сдулся, как проколотый кузнечный мех, его плечи опали. – Ох, Мико, уходи, – сказал он. – Я-то тебе доверяю, а ты не доверишь мне даже нитку с иголкой.

Угнездившийся внутри страх не желал рассасываться. Даже не давал мне вдохнуть полной грудью. В этой комнате я чувствовала себя как в капкане, она была слишком тесной, мне не хватало воздуха, хотелось протянуть руки, пока они не наткнутся на невидимые стены.

– Ты же знаешь, что это неправда. Мы сделаем это вместе, но думаю, что это лучший путь, самый безопасный путь добиться цели. – Я шагнула к двери. – А теперь мне нужно переодеться, пока эта рубашка не прилипла ко мне навечно. И если я не потороплюсь, то упущу шанс сегодня же увидеться с послом. – Я натужно улыбнулась Танаке, но ни он, ни Эдо не ответили, и когда я ушла, они находились в той же позе, как и в самом начале – почти вплотную друг к другу. Оба, казалось, не замечали, что их руки соприкасаются. И что ни меня, ни Чичи больше нет в комнате.

* * *

Чилтейский посол Люсиус Ридус после обеденной трапезы всегда гулял в саду, якобы ради пользы для здоровья. Он любил пространно разглагольствовать о рекомендациях своего лекаря, но я подозревала, что он выбрал сад как тихое местечко, где никто не подслушает его разговоры. Я целый месяц выгуливала Чичи неподалеку в разное время дня, прежде чем решилась на разговор.

Несмотря на липкую летнюю жару, он, как обычно, был в саду, и я отпустила Чичи бежать вперед на запах. Она помчалась вдоль цветочной клумбы, и поникшие головки цветов подскакивали, когда она пробегала мимо, а впереди уже маячила нескладная фигура чилтейского посла.

Я сгорала от нетерпения, но шла молча и медленно, стараясь не показывать интереса к единственному человеку, прогуливающемуся в том же саду в то же время. Он выказывал столь же мало интереса ко мне, ни разу не обернувшись, хотя наверняка слышал, как я позвала Чичи, когда она попыталась свернуть в сад камней. Я благоразумно свернула под плакучую иву, слегка затянув свою охоту, так что любой наблюдатель решил бы, будто я удаляюсь от посла и лишь случайно наткнулась на него, когда наши пути пересеклись на другой стороне тихого пруда.

Я слегка поклонилась белокожему и белокурому послу с вечной улыбкой на лице, как всегда одетому в белую мантию, подобающую его рангу. При виде меня его улыбка стала еще шире, а мой поклон он встретил аналогичным, низким и весьма изящным для человека, которому приходится лавировать между двумя мирами.

– Ваше высочество, – громко и радостно произнес он. – И ваша сторожевая собака. – Он протянул руку к Чичи, и та помахала хвостом, хотя и не подошла ближе. Посол рассмеялся. – Славная девочка.

– О ком из нас вы говорите, посол? – откликнулась я, приноравливаясь к ритму его шагов.

– Эту тайну я оставлю при себе, ваше высочество, – дерзко подмигнул он.

Мои щеки вспыхнули, но я не отвернулась. Я, как-никак, принцесса Кисианской империи, а не какая-нибудь горничная.

– Что ж, может, это и хорошо. – Я повернулась к нему, неодобрительно скривив губы, совсем как матушка. – Учитывая, что соглядатаи наверняка отметят, если я проведу с вами больше нескольких минут, не буду терять времени, объясняя вам, как подобает себя вести с принцессой.

Он добродушно засмеялся.

– Прекрасно, ваше высочество. И в эти несколько минут вы хотели что-то сказать?

– Насколько я понимаю, вы должны подписать договор, который будет включать и мое замужество. – Я тщательно выбирала слова. – Мы не обсуждали мой брак, когда вместе гуляли в последний раз.

– Верно, – согласился он со слишком радостной улыбкой. – Но, поскольку принца Танаку еще не объявили наследником его величества, тут мало что можно сделать.

– Но можно будет? Я слышала о… другом человеке. Все идет по плану?

– Ваше высочество, я умею соблюдать условия сделки. Этот брак мне нравится не больше, чем вам. Оба брака, если уж на то пошло, хотя ваш – другое дело. В конце концов, мирный договор – самое мудрое решение после стольких лет кровопролития.

Я бросила на него предостерегающий взгляд и едва держалась, чтобы не оглянуться через плечо. Он снова рассмеялся.

– Я не случайно гуляю именно после обеденной трапезы, ваше высочество.

– И все точно знают, где вы находитесь.

– Да, но выбор времени имеет существенное значение. В обед большинство придворных обильно едят, и многие после этого дремлют. А те, которые не ложатся спать, все равно погружаются в летаргию, их веки наливаются тяжестью, а голова не работает. В это время дня я просто человек, гуляющий в саду в тщетной попытке не растолстеть, а вы – просто девушка, выгуливающая собаку в попытке избавиться от чувства, что вы пленница в собственном замке.

Я окаменела.

– Я знаю, что пленница, посол. Не стану отрицать. Я знала это всю жизнь.

– Да, но никто больше не знает, что вы это понимаете. Вам повезло быть почти невидимкой.

– Но, похоже, не для вас.

– Я встречал много умных женщин, ваше высочество, достаточно, чтобы распознать при встрече. В этой игре умные женщины – не просто случайное отклонение, как многие о них думают. Любопытное состояние дел.

Некоторое время мы шли молча, под гул насекомых и хруст моих сандалий по каменной дорожке. За огромным лабиринтом крепостных валов замка Кой город жил своей, настоящей жизнью, день там был полон шума улиц, забитых телегами, паланкинами и лошадьми; женщины несли воду из колодцев, а городская стража вышагивала попарно под незажженными фонарями и карнизами древних храмов. Людей там было как цветов в саду – мешанина одежды всех цветов радуги, из шелка, льна и шерсти, и замысловато завязанные пояса-оби, и простые веревки; разрисованные лица и завязанные узлом волосы воинов; плоские шляпы студентов-новичков, а их черные халаты контрастировали с белыми рясами странствующих священников в ярких фургонах.

Во дворце же не существовало жизни за пределами двора, полного соглядатаев и сплетников, и вездесущих императорских гвардейцев в великолепных алых плащах. Официально они подчинялись генералу Рёдзи, но, как и остальные придворные, да и вся империя, делились на сторонников императора или императрицы. Ц’ай или Отако. Юг и север.

– Но ваш брат слишком привлекает внимание, – сказал посол Ридус, нарушив тишину и прервав поток моих мыслей. – Ему следует быть осторожнее. Мои союзники не обрадуются, если потеряют… э-э-э… предмет своего интереса.

– Уверена, что предмет вашего интереса и сам не горит желанием потеряться.

Он остановился и поклонился, выразив согласие кривоватой улыбкой.

– Если бы вы родились мальчиком, ваше высочество, я бы разговаривал с вами совсем по-другому.

А Эдо смотрел бы на меня так, как смотрит на Танаку. Я тут же отогнала эту мысль, откашлявшись и выпрямив спину.

– Этими «если бы» можно заполнить целое море, посол, но что толку?

– На Бога надейся, а сам не плошай – так нас учили.

– Наши боги, похоже, думают так же. А сейчас мне придется вас покинуть, господин посол. – Я кивнула на лежащую впереди дорожку, которая сворачивала обратно к главному двору. – Нас слишком часто видели вместе, это может вселить подозрения даже в дремлющие умы.

Посол снова поклонился, умудрившись сделать это элегантно даже в своей объемной мантии.

– Удачного дня, ваше высочество. И, возможно, наши обоюдные «если бы» в конце концов осуществятся.

* * *

Я вернулась к себе уже ближе к вечеру, задержавшись во дворе, чтобы расчесать Чичи, поболтать с кузнецом и переделать еще сотню мелких дел, лишь бы не видеть разочарование Танаки и меланхолию Эдо. Для этого я была слишком взбудоражена, а тишина в замке только усугубляла мое состояние. Как будто вся империя затаила дыхание в отсутствие императора Кина, который поехал в храм Насаке за благословением перед церемонией присяги.

Когда я вернулась, Эдо был один, устроился на сиденье возле окна и смотрел наружу через бугристое стекло. Когда я вошла, он обернулся, поморщился и промолчал.

– Где Танака?

Он не ответил, лишь повернулся обратно к окну, за которым был виден город, раскинувшийся за стенами замка. Эдо сжал в ладони шелк.

– Эдо?

Я коснулась его плеча. В его глазах выступили слезы, но не пролились, а прекрасные губы изогнулись в подобии виноватой улыбки.

– Он ушел.

– Ушел? – Я села ближе, взяла его за плечи и развернула к себе, чтобы посмотреть ему в лицо. – Что значит ушел? – Мое сердце гулко забилось при мысли о словах посла, о планах императора и крови, пролитой на цветы канашими. – Уехал верхом? То есть убедил генерала его отпустить?

Эдо прикусил губу и покачал головой, но через секунду кивнул.

– Уехал верхом, да, но генерал Рёдзи не в курсе. Он… они…

Я поняла, в чем дело, и у меня перехватило дыхание.

– Он уехал в…

– Да. Я не сумел его остановить. Когда я сказал, что он должен подождать, он только посмеялся и ответил, что должен вести себя как мужчина, а не как ребенок, и… – Эдо пожал плечами, на которых до сих пор лежали мои ладони. – Мне жаль, Коко.

Я опустила руки – несмотря на миллион других мыслей, проносящихся в голове, я внезапно осознала, насколько он близко.

– И давно он уехал? Мы еще можем его остановить, еще можем…

Но это значило посвятить в наш план еще больше людей, а эти планы я не могла доверить ни одной живой душе. Это лишь поставит его под удар.

– Как он выбрался?

– Он не стал бы мне говорить. Он ведь знал, что я тебе расскажу, но думаю, лорд Рой держал для него наготове лошадь, и… Думаю, он уже давно это планировал, Коко. Этот договор и твое замужество просто дали ему необходимый предлог.

Я сдержала клокочущий в горле крик. Матушка узнает. И тогда придворные начнут шептаться. А когда вернется его величество, мне придется объяснять отсутствие брата. Пойдут слухи, и посол Ридус перестанет улыбаться и начнет хмуриться, поняв, что я все-таки не смогла удержать Танаку. А Эдо уедет вместе с отцом в тот самый момент, когда все эти проблемы свалятся на мою голову.

Когда Танака вернется, я его прикончу.

Глава 5

Рах

Нет ничего лучше, чем скакать во главе гурта, нет более приятного звука, чем грохот копыт, когда ты мчишься к славе честной битвы. Если только ты не находишься далеко от дома, а у тебя заканчиваются припасы, когда нужно заполнить сотню прожорливых животов, накормить сотню лошадей, да еще доставить богам мешок с провонявшими головами. Это может испортить впечатление даже от галопа теплым вечером, с верными воинами за спиной.

Разведчики не ошиблись. За прижавшимся к побережью лесом простиралась только голая каменная равнина, совершенно безжизненная. Вечером мы разбили лагерь, но скудные запасы древесины, которые удалось собрать, позволили развести лишь маленький костер для приготовления ужина. Пока Джута раздавал задания седельным мальчишкам, а Клинки расчесывали лошадей, я собрал Ладонь. Кишаву, Оруна, Йитти. Пока душа Эски не освободится, я не могу объявить своего нового заместителя, мы обязаны оказать Эске эту честь.

– Прежде чем лечь спать, я осмотрю всех лошадей, – сказал Орун. Его лицо было погружено в тень. – Камни здесь острые, но нельзя допустить, чтобы какая-нибудь лошадь охромела.

– Возьми с собой седельного мальчишку, – сказал я, раскидывая камни вокруг своих скрещенных ног, чтобы сесть поудобнее. Камни были такими острыми, что, если бы встреча Ладони по традиции не проводилась сидя, мы бы предпочли стоять. – Только из-за того, что мы здесь застряли, не стоит забывать об их обучении.

Здоровяк кивнул и посмотрел на Кишаву, как будто передавая ей бремя разговора.

– Здесь не на кого охотиться, – сказала охотница, поводя плечами. – И воды нет. А когда Хаматет и Амун вернулись из разведки, они сказали, что впереди только камни и ничего больше.

– Сколько у нас осталось воды?

Теперь Йитти пожал плечами.

– Может, на полдня.

– На полдня?

– Можно приказать людям экономить воду, но это не значит, что они послушаются.

А осталась ли вода в моем бурдюке? В родных степях вода тоже не в изобилии, но гурт всегда возит с собой дополнительный запас. Дети погоняют мулов, тянущих фургон с водой, это их первая в жизни обязанность. Когда-то мы с Эской устраивали состязания на скорость.

– Тогда завтра нужно поднапрячься и найти воду или поселение, – сказал я.

– Или повернуть обратно.

Это были всего лишь слова, но в размеренном тоне Йитти слышался вызов. Правда, он без единого звука принес мне соду для головы Эски. И обрабатывал мои раны без единого звука. Но отсутствие комментариев само по себе заявление.

– Нет, мы будем двигаться дальше. Лента наверняка недалеко. Мне не следовало бы напоминать, что лошади прежде всего, но все-таки скажу. Корм и вода для лошадей – это главное, даже если мы сами останемся без еды и воды.

– Конечно, – согласилась Кишава, а Орун кивнул.

Йитти снова не произнес ни слова.

Ночь прошла тихо, но утром никто не чувствовал себя отдохнувшим. Мы с ворчанием накормили лошадей, подкрасили чернилами клейма на затылках, поблагодарили богов и двинулись дальше.

Гурт движется быстро только в случае проблем, потому что быстрая езда утомляет лошадей и притупляет чувства. Когда скачешь галопом, не слышишь ничего, кроме грохота копыт, не чуешь ничего, кроме пыли, и разведчиков вперед не вышлешь. Но выбора у нас не было, и мы наконец-то порадовались тому, что у нас нет ни фургонов, ни детей, которые могли бы нас замедлить. Я приказал Вторым Клинкам с самого раннего утра скакать во весь опор. Рысью. Галопом. Шагом. И все сначала. Бесконечное путешествие по нескончаемым камням.

Когда мы остановились передохнуть, потные бока Дзиньзо натужно раздувались, и я отдал ему почти всю мою воду. Орун удостоверился, что и остальные поступили так же, и хотя у Клинков еще хватало сил ворчать, они слишком мучились от жажды, чтобы тратить слюну посреди про́клятого каменного моря.

– Это место хуже высокогорной степи, – сказала Кишава, пнув ногой камень. – Если плохо ориентируешься, мигом заплутаешь и умрешь от жажды.

– Значит, хорошо, что у нас есть ты.

Я наблюдал, как остальные расчесывают лошадей, пытаясь найти хоть клочок тени среди нагромождения валунов и крохотной рощицы низких клочковатых деревьев.

– Не так-то это просто, – фыркнула Кишава. – Я не знакома с этими землями, а ветра здесь другие. Здесь нет богини луны, а днем от звезд нет толку.

Я поискал на ее изможденном лице признание, которого опасался.

– Но мы ведь идем в нужном направлении?

– Примерно. Пока что. Но чем дальше на юг, тем труднее будет путь.

Орун и Йитти занялись лошадьми, Орун проверял копыта, а Йитти – бабки. Они выполняли и другие обязанности, но для кочевого гурта нет ничего важнее, чем копыта и бабки.

– Нужно двигаться дальше, – сказала Кишава, наблюдая за работой других участников Ладони.

Когда всадников всего сотня, работа много времени не занимает, но все раскраснелись, а лошади вспотели.

– Несколько минут роли не сыграют, – ответил я. – Столица никуда не денется.

Кишава подняла кулаки в приветствии.

– Как скажешь, капитан.

Я остался рядом с Дзиньзо и продолжал наблюдать. Капитан Таллус говорил, что это самый важный навык капитана. «Пусть Ладонь держит все под контролем. А ты просто присматривай за тем, чтобы все было под контролем». Эта мудрость должна была предотвратить недовольство и мятежи. И я просто наблюдал за Эской, пока он не вытащил меч.

– Пока все в порядке, насколько это возможно, – с бесстрастным лицом доложил Йитти, хотя в глазах с набрякшими веками по-прежнему читался молчаливый вызов. – Но нам нужна вода.

– Кишава считает, что мы уже недалеко, – ответил я. – Как только все переведут дыхание, поспешим дальше.

Йитти посмотрел на небо, прикрыв глаза от немилосердного солнца. Потом снова взглянул на меня и сказал:

– Хорошо.

И ушел без положенного приветствия. Стоит ли ждать от него неприятностей? Трудно сказать. Йитти всегда был резок и не слишком почтителен.

Мы поехали дальше, Кишава впереди, не отрывая глаз от горизонта, на котором бесконечным морем раскинулись камни. Наверное, мы протянем еще денек, пока не станет совсем худо. Лошади падут первыми или просто откажутся идти дальше. Потом рассыплется и гурт. Кое-кто останется со своими лошадьми, потому что лошади у нас в крови, а другие побредут через пустошь пешком. Много лет назад один гурт пытался пересечь в сухой сезон горную степь. Потом нашли только кости, лошадей и людей рядышком – там, где они упали. Даже дети.

Трудно избавиться от таких мыслей, когда скачешь под палящим солнцем, а за спиной те, за кого несешь ответственность.

Когда начал сжимать свою хватку вечер, местность изменилась. Камни и осыпи уступили место приземистому кустарнику, а затем и траве, доходящей до ног всадников. И тогда в нас возродилась надежда, придав скорости, пока на горизонте не появилось поселение, по мере приближения стали видны дома.

В левантийской степи нет городов, нет мест, где теснятся вместе камень, кирпич и стекло. У нас есть места для собраний и сады, храмы и базары, где можно переждать, пока ожеребится лошадь, поспать или помолиться, но мы там не живем. Прежде чем испортились наши отношения с городами-государствами, их купцы рассказывали о величественных зданиях и людях в изысканных одеждах, о портах и аллеях, о рыночных площадях такого размера, что и за полчаса не пересечешь на своих двоих. Я ожидал, что Столица будет именно такой, но, хотя она была больше всех городов, которые я когда-либо видел, она оказалась меньше, чем я представлял. Никаких огромных стен и надвратных башен, как описывали купцы, ни флагов, ни статуй, ни площадей, всего-навсего нагромождение домов – вроде животных, столпившихся у колодца на водопое. А вдалеке на горизонте маячила туманной дымкой Лента.

В леске перед городом нашелся одинокий колодец, земля вокруг него была утоптана множеством ног. При виде него усталость сменилась облегчением, и даже самые утомленные Клинки начали смеяться и шутить, когда разбили лагерь, и шутливо боролись за каждое ведро воды, извлеченное из глубин.

– Так, а теперь послушайте! – выкрикнул я, стоя в центре суматохи. – У нас есть вода, а теперь нам нужна еда и припасы. Здесь не на кого охотиться, так что я поеду в город. Чем больше мы продадим, тем больше денег получим, а за деньги я привезу много еды. Так что соберите все ценное, что можно продать этим людям, и сложите в мешок.

Я протянул мешок под ворчливый гул голосов.

– Знаю, знаю! – прокричал я, чтобы все слышали. – Я знаю, что это не наш образ жизни, но мы левантийцы. Что бы ни уготовала нам степь, мы это принимаем, что бы ни уготовало нам это про́клятое место, мы выдержим это, выдержим и сотню таких испытаний, потому что мы Клинки и мы из рода Торин. – Наконец-то раздались одобрительные выкрики, и я оседлал эту волну. – Так что тащите ваши безделушки и монеты, и сегодня вечером устроим пир.

Я вынул из седельной сумки бронзовую фигурку и бросил ее в мешок вместе с горстью корунских монет и ожерельем из ракушек, принадлежавшим моей матери, в надежде что остальные оценят такую жертву и тоже внесут свою долю. Так и вышло, каждый выступил вперед со своими маленькими сокровищами. В обмен они получили мое благословение и обещание, что мы пройдем через все это, переживем этот цикл, что бы он для нас ни припас, и вернемся, став сильнее, лучше и свирепее, чтобы сражаться за наш народ. Ожерелья, булавки, жемчуг, резные фигурки из кости, а Теппат даже бросил в мешок жетон из резного черного дерева, которым его дед голосовал на собраниях, когда был гуртовщиком.

– Необязательно его отдавать, – сказал я, когда Теппат помедлил посреди шума и болтовни разворачивающегося лагеря.

– Это верно, – согласился юноша, почесывая клеймо на затылке. – Но мне он здесь не нужен, да и дома, вероятно, не пригодится, если все так пойдет и дальше. Он красивый, и за него можно купить хорошего мяса.

– Хорошо, Теппат. Капитан благодарит тебя.

Он отсалютовал мне.

– Капитан.

Когда с этим было покончено, я нагрузил на Дзиньзо два мешка барахла и три мешка с головами.

– Через час уже стемнеет, – сказал Джута, присев на корточки, как длинноногий ибис.

– Я почти готов, – ответил я. – Если повезет, успею вернуться до темноты. И даже если зайдет солнце, не найдешь вторую такую лошадь, которая ступает так же уверенно, как Дзиньзо. – Я похлопал его по крупу. Мой мерин был отличным скакуном, но недостаточно хорош для разведения, а когда меня заклеймили, стал моим илонга, то есть первой лошадью, и хотя ни один левантиец не задержал бы на нем взгляд, в моем сердце никто не мог с ним сравниться.

– А ты разведи угли для ужина, – сказал я, увидев, что Джута не сдвинулся с места.

– Этим займутся другие. А я поеду с тобой.

Я оглядел его.

– Вот как?

– Тебе понадобится мул, чтобы привезти обратно продукты, и погонщик для него.

– Я и сам способен управиться с тупой животиной. Я погонял мулов с водой еще до твоего рождения.

– Правда?

Я накрепко затянул последний узел.

– Наверное. Сколько тебе?

– Почти шестнадцать.

– Значит, так и есть, я погонял мулов, когда ты еще сосал мамкину титьку. Проклятье, чувствую себя стариком.

– Я все равно пойду с тобой, капитан.

Он не в том положении, чтобы выставлять требования, и мне следовало бы его отчитать, но его темные глаза радостно сверкали, и на мгновение мне показалось, что передо мной сидит Гидеон, юный и уверенный, как спустившийся на землю бог – в точности такой, каким я его помнил. Я не мог удержаться от улыбки.

– Ты лучше о себе позаботься, парень.

Джута начал связывать длинные волосы кожаным ремешком, и на его ладони упали пряди, словно годы жизни, которые они олицетворяли.

– Сначала я прикрою твои тылы, капитан, – сказал он, и его улыбка исчезла. – Мне пока никто не желает смерти.

Вокруг суетились Вторые Клинки Торинов. Некоторые кивали и приветствовали меня, проходя мимо.

Когда я обернулся, Джута еще возился с волосами.

– Объясни, о чем ты, и поедешь со мной.

– Да нечего объяснять, капитан. Я просто… – Он откинул крепко связанный хвост на спину. – Что-то не так, и мне это не нравится. Что-то не так в этом месте.

– Здесь холоднее. И нет богини луны. Да еще эти высохшие камни. Мы не дома, Джута.

– Нет, дело не только в этом. Как будто… – он покачал головой. – Не могу объяснить, капитан, просто у меня такое чувство, будто я уже это видел и прожил.

Хотя вечер был теплый, я поежился.

– Ты можешь меня сопровождать, но пойдешь пешком.

– Когда доберетесь до города, найдите карту, – сказала Кишава, появившаяся из удлиняющихся теней. – Не хочу подпортить свою репутацию, заблудившись.

– И что, ты будешь пользоваться картой?

Она ущипнула меня за плечо.

– Еще как. Потому что эти звезды совсем не те. А ты присмотри за ним, чтобы не отвлекался, – сказала она, ткнув пальцем в Джуту. – И… – Кишава умолкла. Со стороны города что-то мелькнуло. В нашу сторону кто-то шел. – Около трех десятков пеших и два всадника, – сказала она.

– Переговорщики?

Трудно спрятать сотню воинов с лошадьми на плоской, безлесной местности, неудивительно, что нас заметили. Правда, когда два гурта наталкиваются друг на друга, они обычно держатся на расстоянии, пока не будут уверены в мирном исходе. В степи и без того трудно выжить, затевать без нужды конфликты просто неразумно.

– Трудно сказать, – ответила она. – Они не выглядят дружелюбными, но и агрессивными не выглядят, они просто… идут.

По лагерю быстро распространились новости о прибытии гостей, и вскоре все собрались посмотреть, как вверх по склону надвигается грозная туча людей. Света, чтобы рассмотреть подробности, почти не осталось, но по мере приближения за спинами людей стали видны луки. И стало ясно, что все они мужчины, одинаково одетые – простые доспехи поверх зеленых рубах. Даже один из всадников носил зеленое, правда, на другом было длинное одеяние, сверкающее в последних лучах солнца. И выглядело оно дорогим. Куда лучше, чем их лошади. Низкорослые клячи с короткими шеями, низко посаженными хвостами и неуклюжей поступью, левантийцы стыдились бы таких лошадей.

Я завороженно повернулся в сторону Оруна и увидел, что он стоит в нескольких шагах от меня со скрещенными на груди руками.

– Вот ведь кривоногие клячи, – произнес он. – Их опередят даже наши мулы.

Джута разинул рот от удивления.

– А у той лошади, на которой скачет женщина, глаза-бусинки и скошенный круп.

– Женщина? Платье дорогое, но это мужчина, – сказала Кишава. – Широкие плечи. И нет груди. Видно же.

Под взглядом Кишавы Джута покраснел.

– Мужчина в платье? В городах-государствах такого нет.

Кишава пожала плечами.

– Да пусть уж носят сами, а то ведь они женщин заставляют.

Клинки начали хихикать, но как только гости приблизились на такое расстояние, чтобы нас слышать, я мигом велел всем заткнуться. Никто из деревенских жителей не понимал нашего языка, но я все равно шагнул вперед, на переговоры.

– Я капитан Рах э’Торин, предводитель Вторых Клинков рода Торин, – сказал я, переводя взгляд со всадника в доспехах на того, что в платье, поскольку не был уверен, к кому обращаться. – Нас изгнали с родной земли на полный цикл, мы пришли к вам с миром.

Ни один всадник не заговорил, вместо них выступил вперед загорелый юноша, явно выросший из своей одежды – видны были тощие запястья и лодыжки.

– Я знаю, – сказал он.

– Ты левантиец, – откликнулся я, не сводя с него глаз. – Из какого гурта?

Он поприветствовал меня, сомкнув кулаки.

– Я тоже из Торинов, капитан, но ты можешь меня помнить только как седельного мальчишку из Первых Клинков.

– Так значит, Гидеон…

Всадник в доспехах что-то рявкнул по-чилтейски, и парнишка-левантиец шагнул назад, потупившись.

– Что за…

– Больше я ничего не могу сказать, – не глядя на меня, произнес он. – Извини. Просто сделайте то, о чем они просят.

Человек в доспехах подвел лошадь на несколько шагов ближе и остановился, уставившись на нас в сгущающейся темноте. В центре лагеря горел костер, а высоко в небе висела луна, но все равно света не хватало, чтобы разглядеть выражение лица.

Он снова заговорил на чилтейском, теперь явно обращаясь ко мне.

– Не нравится мне это, – прошипела Кишава уголком губ, пока он говорил.

Она изменила позу, слегка сместив вес, чтобы руки могли быстрее вытащить мечи.

Я был с ней согласен и пожалел, что у нас так мало стрел и копий.

Когда мужчина остановился, левантиец снова заговорил:

– Я коммандер Эно Брутус, Первый северный. С какими бы намерениями вы ни пришли на нашу землю, вы незваные гости и по нашим законам должны быть уничтожены… – При этих словах взметнулось несколько клинков, но чилтеец и бровью не повел. Вздрогнул лишь мальчишка, продолжая говорить: – Но в военное время законы можно обойти. Если вы будете драться за нас, а не против нас, то вас и ваших людей пощадят, вы можете даже снискать славу.

Юноша повторил интонации своего командира, но когда речь подошла к концу, добавил и кое-что от себя:

– Пожалуйста, сделайте, что он просит.

– Мы не можем, – ответил я, услышав, как новые клинки покидают ножны. Джута, по-прежнему без оружия, не сдвинулся с места. Кишава облизала губы. – Мы гурт из левантийских степей. Мы из рода Торин. Мы не сражаемся и не умираем в чужих войнах. Это против наших правил.

В слабом свете костра я увидел, как их лучники приложили стрелы к тетивам, но по приказу коммандера выстрелил только один. Мы рано учимся охотиться, выпускать стрелы в оленя и ставить ловушки для кроликов, не обращать внимания на вопли умирающих животных и хлюпанье разрываемой копьем плоти, но при звуке стрелы, вонзившейся в лошадиную шею, наши сердца разрываются от ужаса.

Мерин покачнулся. Кто-то вскрикнул, хотя я и не понял кто, а Орун схватил удила, пытаясь успокоить лошадь. Другая стрела вошла в круп, и мерин в панике чуть не сбил Оруна с ног.

Чилтеец снова заговорил, и юный левантиец почти тотчас же перевел:

– В отличие от вас, у меня большой запас стрел. Предлагаю вам изменить решение.

– Мы не сражаемся в чужих битвах, – выплюнул я. – Мы пришли с миром. Мы…

Стрела вошла в глаз серого мерина Кишавы. Он покачнулся как пьяный и рухнул, так что земля под нашими ногами затряслась.

– Следующей будет твоя лошадь, варвар, – перевел юноша слова командира чилтейцев. – А потом черед твоих людей. Женщинам мы на время сохраним жизнь.

Кишава даже не пошевелилась, когда пала ее лошадь, но я узнал этот взгляд и понял, что она оценивает расстояние между собой и врагами, а ее ярость только распалилась, когда она поняла, что не успеет. Нас было больше, но стрелы уничтожат половину гурта, прежде чем мы доберемся до врагов. И какой смысл? Если мы даже перебьем их, придут другие.

И все же согласиться – значит поступиться честью. Это против наших правил. Наши души станут тяжелее на весах Моны, и, когда в конце концов придет смерть, они не спасутся. Мона обречет нас на вечную тьму без права на новое рождение.

Я положил дрожащую руку на шею Дзиньзо.

– Нет, мы…

Кишава шагнула вперед.

– Я буду за вас сражаться.

– Я тоже, – раздался еще один голос.

– И я.

За ними последовали и другие, голоса слились в хор и замерли, только когда все откликнулись на призыв.

– Так что же, капитан варваров? – перевел юный левантиец.

Кишава, стоящая всего в нескольких шагах от еще теплого трупа своей лошади, хмуро уставилась на меня. Она выкрутила мне руки.

– Мы будем за вас сражаться, – сказал я, и каждое слово застревало в горле, как шипы.

Коммандер Брутус улыбнулся.

– Хорошо, – перевел юный левантиец. – Вы не так умны, как другие варвары, с которыми мы встречались, но и так сгодится. Бросьте оружие. Нам не нужны… происшествия.

– Мы бы предпочли сохранить оружие, – возразил я. – Мы же вам присягнули, тронув вас, мы поступили бы не по чести.

Услышав перевод, он лишь отмахнулся.

– Да-да, потому что, если клинок обнажен, он должен напиться крови и все такое. Сложите оружие, или мы вас убьем. Проще простого, капитан варваров.

И хотя я слышал эти слова из уст мальчишки, коммандер говорил таким скучающим тоном, что я чуть не швырнул в него меч, чтобы утихомирить бурлящий в душе гнев. Но он был слишком далеко и в хороших доспехах. Все без толку, только зазря распаляться. Может, именно поэтому Гидеон так и не вернулся?

Подумать только – неужели Первых Клинков рода Торин принудили сражаться за этих людей, и Гидеону э’Торину, лучшему воину и охотнику гурта, пришлось склонить голову или умереть. Несомненно, он бы предпочел умереть с честью, но достаточно было одного Клинка, который больше ценит жизнь, и решение приняли за меня.

Я не мог посмотреть на Кишаву, боясь, что меня полностью поглотит ярость. С пылающими от стыда щеками, под внимательными взглядами богов и смертных я бросил саблю на пыльную землю.

– Бросайте оружие, – приказал я, бросив вторую.

– Мудрое решение, – сказал коммандер под звон падающих на землю клинков, похожий на вечерний хор. – Окружите их.

Глава 6

Кассандра

Джонус ухнул, вытаскивая дорожный баул из кареты, и тут же приглушенно взвыл, когда тот плюхнулся ему на ногу.

– В часовом механизме важно даже самое мелкое колесико, – пробормотала я, наблюдая за ним через верхнее окно таверны, где я мыла стол перед трапезой лорда Ториуса. Кем бы он ни был на самом деле, молодой человек явно получал удовольствие, изображая знатного лорда, почти так же, как я получу удовольствие, перерезая ему горло. Что до Джонуса…

«Джонус – трудяга, – сказала моя вечная пассажирка. – Хороший человек».

– Да он просто кретин, вот он кто, – объявила я, пока Джонус пыхтел на лестнице с тяжелым баулом, скрывшись из вида. – Я уже прикончила бы обоих, но приказано ждать, так что мы подождем.

«Ах, так теперь уже «мы»? Можно подумать, я когда-нибудь совершила бы подобное».

Я вытащила из-за голенища флягу и открутила крышку. От ударивших в нос горьких паров у меня потекли слюнки. Жидкость обожгла губы и горло, но экстаз продлился всего несколько секунд, а потом наступило онемение.

«Лучше бы ты прекратила пить эту дрянь».

– Лучше бы ты заткнулась и навсегда оставила меня в покое. Не все получают желаемое.

Смерть звала меня и с улиц этого городка. Не целый хор, внедрявшийся в мою голову днем и ночью, как в Женаве, но мертвецы все равно постоянно присутствовали. Раньше я отзывалась на призывы в надежде, что они умолкнут, однако всегда находила только тела. Безжизненные. Искалеченные. Они умолкали только от разложения.

Даже если я не смогу избавиться от Нее, то обменяю несколько жизней на то, чтобы освободиться от покойников.

«Но зачем им понадобился Джонус?»

В коридоре раздались шаги, и я сунула фляжку обратно в сапог и облизала губы.

– Возможно, мы это узнаем.

Я наклонилась, сделав вид, что надраиваю стол.

Дверь открылась, и вошел лорд Иллус. Замена лорда Эритиуса. Он нанял меня служанкой, в точности как сказал мамаше Гере мой загадочный клиент, но оставалось неясным, что ему известно. Если он и знает, для чего я здесь, то не подает виду. Если он и знает подлинную личность фальшивого лорда Ториуса, то держит эти сведения при себе. Нет ничего хуже скудости информации.

Я наклонилась ниже, надеясь, что платье натянется на бедрах (для этого я предусмотрела дополнительные швы) и он не сможет отказаться от приглашения.

«Серьезно? Это он-то?»

– Ты уже убралась?

– Да, ваша милость, – сказала я сладким и невинным голоском, словно до сих пор чувствовала вкус Пойла на губах. – Все готово.

– Отлично. Отлично.

Он закрыл дверь и начал расхаживать по комнате, проверяя, не осталось ли пыли на каминной полке, заглянул за шторы и под конец проверил устойчивость стульев у стола. И остановился рядом со мной. Наверное, мне стоило повернуться, но тогда пришлось бы посмотреть ему в глаза.

Он похлопал меня по бедру.

– Ты хорошо потрудилась в последние дни, – тихо и хрипло произнес он. – Я поблагодарю секретаря Ауруса за то, что обратил на тебя мое внимание. Хотя не могу понять, как это он отпустил тебя со службы.

Секретарь Аурус. Я порадовалась, что он не видит моего лица. Аурус стоял на второй ступеньке табели о рангах, выше него – только олигархи из Девятки. Ничего себе. Персона куда значительнее, чем я предполагала.

Приободренный моим молчанием, он сунул руку мне между ног, а голос его совсем осип.

– Наверное, у него не такой аппетит, как у меня.

«Ну пожалуйста, Касс, уйди. Найди какой-нибудь предлог. Хотя бы один раз».

Он уже проболтался. Было бы просто разыграть испуганную глупышку и отпрыгнуть, но ее возражения всегда меня бесили. В конце концов, это мое тело, и если оно ей не нравится, может убираться и найти другое.

– Ты такая красавица, – сказал лорд Иллус, навалившись на меня всем телом, так что край стола впился мне в ягодицы. Другая его рука поднялась к моей груди. – Когда ты вошла в мой кабинет, я подумал, что меня навестила королева.

Я закатила глаза, испустила подобающий стон удовольствия и прижалась задницей к его паху. Она начала вопить у меня в голове.

* * *

С тарелки молодого человека упала виноградина и покатилась по столу, тому самому столу, на который опиралось мое обнаженное тело, пока лорд Иллус прогонял голос из моей головы. Лорд Иллус велел мне протереть стол, но я не стала. Молодой не-лорд Ториус зажал виноградинку двумя пальцами и бросил в рот. Он ел в одиночестве, ну, то есть так, как может себе позволить кто-то, притворяющийся лордом, – в присутствии лорда Иллуса, дворецкого и двух слуг на подхвате. Лорд Иллус пытался смотреть только на парня, но я постоянно стреляла в него глазками, просто чтобы скоротать время.

– Ремус, – подозвал дворецкого не-лорд Ториус, прожевав виноградину.

– Да, ваша милость?

– Сколько дней осталось до границы?

Он побарабанил пальцами по столу.

– В таком темпе мы будем в Тяне через неделю, ваша милость, а оттуда…

Молодой человек взмахом руки велел ему замолчать.

– Давайте ускорим темп, – сказал он гораздо увереннее, чем вел себя поначалу. Спокойно, даже со скучающим видом. – И не предупреждайте о нашем приближении.

– Хорошо, ваша милость.

Он встревожен? Даже если нет, ему стоило бы забеспокоиться.

«Почему тебе так нравится убивать?»

Ага, Она вернулась.

«Потому что это весело, – сказала я, одарив ее нечастым мысленным ответом. – Потому что, умерев, они больше не могут говорить».

«Ты хотела сказать – не могут причинить тебе боль».

И тут воспоминания посыпались, как из переполненного хламом шкафа. Священник Олдем. Богадельня. Глумящиеся лица, нависшие совсем близко. Промокшее от плевков тонкое платье. Мать тоже в меня плевалась и проклинала всеми демонами, она вся прямо-таки извивалась от ненависти. Тетя Элора пыталась ее остановить. Умоляла оставить меня дома, не отсылать, а они плюнули и в нее за то, что навлекла на семью такой позор.

Я сморгнула неуместную слезу, и сила эмоций после стольких лет меня потрясла.

«Я любила тетю Элору», – сказала Она.

«Заткнись. К тому же она тебе не тетя».

– Хотите, чтобы я сообщил послу Ридусу? – поинтересовался лорд Иллус, и его слова вернули меня к действительности.

– Нет, никому не сообщайте, – велел молодой не-лорд Ториус. – Даже ему.

Посол Ридус. Секретарь Аурус. До сих пор мне удавалось остаться в живых, потому что я не задавала лишних вопросов, но пусть я и пешка в этой игре, я не собираюсь быть глупой пешкой.

Молодой человек поднял на меня взгляд.

– Она с нами?

– Да, ваша светлость, – сказал лорд Иллус. – Она хорошая и надежная служанка.

Бледные глаза ненадолго задержались на мне, а потом молодой человек резко кивнул.

– Прикажите подать карету пораньше.

– Если ваша светлость уверены…

Лорд Ториус закашлялся, но слишком поздно прервал лорда Иллуса. Ваша светлость. В Чилтее так обращаются лишь к главам купеческих домов и священникам высокого ранга – первые обычно люди немолодые, а последние еще старше.

Я уставилась на юного лорда с безупречной белой кожей и тонкими чертами лица, с хрупкой фигурой, почти как у птицы, но с гордой осанкой и немигающим взглядом. Скоро он будет мертв, но когда в игре участвуют настолько могущественные люди, то прежде чем перерезать ему глотку, стоит сначала разузнать, кто он такой на самом деле.

* * *

На следующий день мы ехали быстро, не останавливаясь до самого заката. Его светлость лорд не-Ториус ел в одиночестве, а я прислуживала ему и наблюдала. Потом убирала со стола и наблюдала. А когда ночью лорд Иллус послал за мной, я прислушивалась к его болтовне, пока он расхваливал мою красоту, жаловался на усталость, а в конце концов все-таки получил свое блаженство – не проговорится ли он. Но той ночью я ничего не выведала. Как и следующей. И хотя мы встали еще раньше и остановились уже в темноте, молодой человек намеревался еще ускорить темп.

«Может, ты неправильно расслышала», – сказала Она на следующую ночь, когда я выскользнула из постели лорда Иллуса, снова размышляя о том, кого могли величать «вашей светлостью».

Я тихо огрызнулась, закрывая за собой дверь в комнату лорда Иллуса. Он был неплохим любовником, но если я не сумею из него ничего вытянуть, то лишь зря теряю время в его постели.

«Голосую за то, чтобы не возвращаться туда. Он омерзителен».

– Ты считаешь омерзительными всех мужчин, – вполголоса пробормотала я. – Странно, что ты так возмущаешься, когда они расстаются с жизнью.

Дверь в комнату лорда Ториуса открылась, и оттуда вышел Джонус. Когда он заметил в тусклом свете меня, его ладонь застыла на ручке, а глаза округлились, как у пойманного в силок зверя.

– Его… Лорд Ториус попросил попить, – сказал он, краснея.

– Конечно.

Джонус отвернулся. Даже его уши пылали. Трудно найти большего дурака и простофилю, но, возможно, именно это и объясняло, зачем меня попросили принести его голову. Кое-кому не нравилось его… влияние, хотя трудно сказать, какое именно влияние мог оказывать привлекательный, но безмозглый юнец.

– Может быть, его милости нужно что-то еще? – спросила я. – Например, свежие простыни?

– Нет! Нет, ему ничего не нужно.

Он отпустил ручку, пряча другую руку за спиной. Я могла бы с легкостью вывернуть ему запястье, но успешно выполнить задачу важнее, чем удовлетворить любопытство. Я позволила ему скрыться, прижимая что-то к груди, когда он пробормотал извинения и умчался по коридору.

Я тихо последовала за ним, прислушиваясь, как он громко протопал вниз по лестнице, и успела увидеть, как он скрылся в чулане, где лорд Ториус держал дорожные баулы.

Джонус почти тут же вышел, а я стала спускаться по лестнице, пока он поднимался. Он мог бы пройти мимо, не сказав ни слова и оставив после себя лишь запах пота, но, поравнявшись с ним, я заявила:

– Ты мог бы сказать, что не интересуешься женщинами.

Он остановился на ступеньку выше, и его карман оказался очень удачно расположен. Теперь осталось только залезть туда, отвлекая его разго…

«Я с ним поговорю».

– Все совсем не так, как кажется, – сказал Джонус, и его покрасневшее лицо вдруг показалось таким далеким. Далеким и привлекательным, таким добрым и милым.

– Я не имела в виду ничего плохого. – Голос был вроде бы моим, но я не собиралась произносить ничего подобного. – Я просто хотела сказать, что, если тебе не интересны девушки, ты мог бы признаться, потому что я…

Я считаю себя хорошей актрисой, но эти сладкие речи звучали уж слишком правдоподобно. Я попыталась вызвать рвоту, но ничего не вышло.

«Как ты это делаешь? – спросила я. – Почему я не могу…»

– Но мне они интересны! – Лицо Джонуса перекосилось от смущения. – А ты такая красивая!

– Ты тоже. Ну, в смысле, как мужчина…

«Ох, ну хватит уже!»

Я изо всех сил сжала кулак. Я не могла отвести глаз от застенчивой улыбки Джонуса, и, хотя все мои чувства притупились, словно я погрузилась в вату, ладонью я могла управлять. Меня охватила паника. Да что Она вытворяет? Какого…

«Возьми ключ!» – рявкнула она.

«Что, вот так просто? Ты присвоила мое тело, оставив только руку, и ждешь, что я включусь в игру?»

«Давай же, Касс!»

«Я не могу обшарить карман, не видя, где он!»

Неловкое молчание затянулось, а потом Джонус произнес:

– Ты намного старше меня, я и не думал… В смысле, ты слегка…

Она опустила взгляд, и замешательство Джонуса позволило мне хорошенько рассмотреть его карман.

«Подойди ближе».

– Прости, – сказала Она. – Знаю, я могу показаться немного… колючей. Я просто так защищаюсь, понимаешь? Надеюсь, ты не считаешь меня слишком старой?

«Я защищаюсь с помощью Пойла, а колючая, потому что только этого заслуживают все вокруг. Да подойди же ближе!»

Она так и сделала, и отчаянное биение ее сердца зазвучало, как гул барабанов где-то вдали, и участилось, когда рука Джонуса коснулась моего лица, а моя отыскала его карман. Весь мой мир сошелся в этой руке, и, перемещая ключ в кармашек передника, я почувствовала лишь прохладу металла. Ни единой попытки мне помешать, ни единого звука, он не схватил меня за руку, а когда я опять обратилась к Ней, то обнаружила, что глаза у меня закрыты, и ощутила прикосновение к своим приоткрытым губам.

«Нет-нет-нет! Я должна убить его, а не целовать. Прекрати! Я добыла ключ».

Ответа не последовало, только вихрь несерьезных мыслей и грохот моего сердца.

«Отдавай обратно мое тело!»

Одну руку она положила ему на грудь, но другую, которая мне еще подчинялась, я рывком просунула меж его ног и сжала. Джонус взвизгнул, глаза его распахнулись, и вся краска сбежала с лица.

– Нет! – завопила она. – Отпусти его!

«Отвали!»

– Нет! Пожалуйста!

Я в последний раз дернула Джонуса, отпустила и что было силы хлопнула себя по щеке, отчего Она охнула, хватаясь другой рукой за перила.

«Убирайся».

– Нет! Я…

Я все била и била себя по лицу, почти не чувствуя боли.

– Кассан… дра, – простонала Она между ударами и отшатнулась. Ее хватка на перилах ослабла, рука заскользила, а под ногами у нас оказался край нижней ступеньки.

Я лежала на спине, не в силах вздохнуть, не в силах пошевелиться, а по телу разлилась боль, какой я до сих пор не знала. И спина, и ноги, лицо и шея – все разбито о лестницу и моими собственными ударами. Но зато это я не могла дышать, это мне было больно, и кровь на пол сплевывала тоже я.

«Как же ты сумела?»

Понемногу я начала хватать ртом воздух, а вокруг бормотали далекие голоса. Надо мной возникла жена трактирщика.

– Ты цела? – спросила она. – Ты свалилась с лестницы?

Я сумела кивнуть, и она вцепилась в мою руку, помогая подняться.

«Я просто хотела попробовать, каково это».

Растрепанный трактирщик в ночной рубашке стоял возле Джонуса, который махнул рукой и сдавленным голосом сообщил, что ничего страшного не произошло, большое спасибо.

«Ненавижу тебя».

У меня вырвался сухой смешок, в основном от облегчения.

– Ты, поди, головой ударилась, – сказала жена трактирщика, тоже облаченная в ночную сорочку, не скрывавшую необъятную грудь. – Ты бредишь.

– Да. – Говорить было больно, поэтому я замолчала и только смотрела, как трактирщик ведет Джонуса вверх по лестнице. Побледневший юноша согнулся в три погибели и дрожал, явно держась на ногах из одной лишь гордости. Когда трактирщик вернулся к своей взволнованной жене, я уже взяла себя в руки и отказалась от предложенной ей помощи.

– Мне надо отдышаться пару минут, – сказала я. – Не знаю, как я могла совершить такую глупость. Должно быть, оступилась и, падая, заодно снесла беднягу Джонуса.

Трактирщик усмехнулся.

– Он оклемается, как только блевать перестанет.

«Блевать? Да ты настоящее чудовище».

– Да, – рявкнула я Ей, когда трактирщик с женой убрались восвояси, оставив мне свою лампу. – Да, потому что я собираюсь убить его и привезти его голову в Женаву.

Она закричала какую-то бессвязную гневную чепуху, перешедшую в пронзительный визг, и тут я вынула ключ от кладовки. По крайней мере, в таком состоянии Джонус вряд ли хватится его в ближайшее время, и я успею обыскать пожитки фальшивого лорда Ториуса.

С лампой трактирщика в руках я проскользнула в кладовку и глубоко вздохнула. Здесь было не меньше десятка сундуков и ящиков всех размеров, но на ближайшем стояла маленькая шкатулка для письма. Скорее всего, именно ее и принес Джонус. Я схватила ее, но внутри оказались лишь обычные писчие принадлежности – бумага, перья, чернила и воск. Ничего интересного.

Я захлопнула шкатулку и поставила на место.

В слабом свете я открыла ближайший сундук, в котором обнаружила мерцающее шелковое платье в кисианском стиле – на него пошло гораздо больше материи, чем требуется любому человеку, чтобы прикрыться, даже в мерзлой глуши южной Кисии. Но кисианцы любят одеваться броско и роскошно. Даже их пояса были в два раза длиннее, чем нужно. И чем богаче и выше по положению человек, тем больше тратилось на него ткани.

Стараясь не помять аккуратно сложенное платье, я осторожно полезла рукой в глубь сундука, нащупывая что-нибудь кроме материи. Под первым шелковым платьем лежало второе, а также несколько льняных и шерстяных. В следующем сундуке оказалось то же самое, только платье было еще роскошнее, из розового шелка с россыпью крошечных цветов, белых, красных и даже пурпурных, что меня потрясло, учитывая цену вышивки. Сверху в футляре лежало ожерелье, безликая маска Бога на тонкой как паутина цепочке. Мое сердце забилось чаще. Лорд Ториус был слишком молод для священника.

Я поставила коробку на место и перешла к другому сундуку. Снова одежда и ящики с посудой, серебром и ладаном. Я надеялась найти письма, или свитки, или какие-нибудь документы, но, похоже, меня ждало разочарование.

Когда я закрыла последний сундук, прошло не меньше часа. Масляная лампа почти прогорела, а я мечтала о постели. Всего несколько часов до того, как меня разбудят, и начнется еще один день фальшивой служанки фальшивого лорда. Но я закусила губу и вернулась к сундуку с ожерельем.

Взгляну последний раз. Футляр открылся легко, умирающий свет замерцал на золотой маске Единственного истинного Бога. Настоящее золото. Тонкая работа. Я перевернула ожерелье.

Ее светлость Мико Виллиус.

Я вертела его туда-сюда, будто ожидая, что слова как-то изменятся, но этого не случилось. Их тяжесть рухнула в мой уставший мозг с грохотом, от которого у меня перехватило дыхание.

Уронив футляр, я схватила шкатулку и откинула крышку. Та же превосходная бумага, воск, перья и крошечная коробочка с песком, но на этот раз я все это вывалила и нашла под бумагой печать. Маска Бога с вырезанной посередине буквой «В».

Доминус Креос Виллиус, иеромонах Чилтея, глава церкви, первый после Бога. Никто никогда не видел его лица, но он должен быть стар, учитывая, что занимает этот пост, сколько я себя помню. Но у него есть сын. Единственный. Лео Виллиус. А у императора Кисии Кина Ц’ая – единственная дочь. Принцесса Мико.

– Проклятье, – прошептала я пустой кладовке, когда все встало на свои места. – Это плохо.

«А я говорила тебе не браться за эту работу».

– Будто у меня был выбор. Я наемное орудие, а орудие не уйдет далеко, если будет отказываться от работы.

«Ты же не хочешь сказать, что продолжишь дело? – В ее голосе слышался искренний ужас. – Он сын иеромонаха! Без него точно начнется война».

Вместо ответа я скрипнула зубами и собрала бумагу и перья. Наверное, лучше было не знать, не иметь сомнений, скребущихся в мозгу. В отличие от отца доминус Лео Виллиус заботился о бедных и благословлял больных. Он был истинным слугой Божьим, и за это кто-то желал ему смерти. Я могла бы отказаться, но тогда просто пошлют кого-то другого, а я умру без всякой пользы, никем не замеченная. Потому что я никто.

«Нет, Кассандра, даже ты не можешь…»

– Могу и сделаю. Если тебе это не по нраву – убирайся.

* * *

Когда на рассвете мы отправились в путь, Джонус старательно меня избегал. Наша карета мчалась позади той, что везла лорда Иллуса и доминуса Лео Виллиуса. Теперь, зная, кто он, я смотрела на него иначе, подмечая движения глаз, спокойную уверенность и мягкую бледную кожу лица, часто скрывавшегося под маской. Вероятно, он почувствовал мой взгляд, поскольку светлые глаза снова обратились ко мне, а голова склонилась набок, будто он обдумывал какие-то мои слова.

Я отвернулась, а когда снова посмотрела, он уже скрылся в карете и больше не появлялся. Даже когда солнце поднялось высоко и наши кареты остановились на обочине дороги.

– Зачем мы остановились? – спросила Ливия, другая служанка, разглядывая залитые солнцем поля.

Я не знала ответа. Ни тени, чтобы дать лошадям отдохнуть, ни воды, чтобы их напоить, и, высунув голову из зашторенного окна, я не смогла разглядеть поблизости никакого жилья. Ни дома. Ни фермы. Ни даже дорожного столба. Только колышущиеся золотые поля да темно-зеленый лес на горизонте.

Лорд Иллус вышел на дорогу и, заметив меня, сердито дернул головой, веля вернуться на место.

– Ну, что там? – спросила Ливия.

– Ничего.

– Может, у лошади подкова слетела или колесо разболталось. Или сундук упал.

– Наверное, ты права, – сказала я, не став указывать на пустую дорогу или отсутствие активных действий. Дотронувшись до лодыжки, руки и бедра, я проверила ножи. Времени сменить платье на мое любимое не было, но сойдет и так.

«Ты до сих пор не поняла?»

Я со вздохом откинула голову назад, но Ее ничто не могло остановить.

«Зачем сыну иеромонаха ехать в Кисию с ожерельем, на котором выгравировано имя Мико Виллиус, если не для того, чтобы скрепить договор женитьбой на ней?»

Я подавила еще один вздох и сощурила глаза в театральном приступе боли.

«Но для чего заключать союз втайне, если этот брак должен быть делом неимоверной государственной важности? Зачем прятаться под фальшивым именем? Только потому, что кто-то тебя поджидает».

Такой вариант уже приходил мне в голову, но ожидать наемного убийцу – не равно ожидать меня.

«Те, кто тебя нанял, хотят удостовериться, что мира не будет, – настаивала Она. – Они хотят войны. Убить его, когда пересечете границу? Не нужно много ума, чтобы это понять».

Поэтому я уже обо всем догадалась. Но он все равно умрет. Война пойдет на пользу моему делу.

«Но это же Лео Виллиус. Ты сама говорила, что он единственный порядочный человек во всем…»

Сквозь вялую жару прокатился отдаленный раскат грома, и Джонус впервые вылез из своего угла, чтобы посмотреть в окно. На горизонте росло облако клубящейся пыли.

– Что это? – голос Ливии дрогнул.

– Лошади, – ответил Джонус. – Много лошадей.

– На нас напали? Надо бежать?

Джонус посмотрел на нее, избегая моего взгляда.

– Не напали. Левантийцы. Я слышал, у них где-то здесь лагерь.

Я выглянула в окно и еще раз проверила ножи, просто на всякий случай. Лорд Иллус стоял в тени передней кареты, скрестив руки на груди. Приблизившись, облако пыли замедлилось, до нас доносился только стук копыт. То, что издали выглядело нашествием муравьев, превратилось в одетых в кожу всадников с бронзовыми лицами и так коротко стриженными волосами, что их головы напоминали потный бархат лошадиных шкур. У каждого имелась пара сабель, зазубренный нож и абсолютно непроницаемое выражение лица.

Из пыльного облака выехал вперед человек, высокий и грациозный, как и его лошадь – сплошь упругие мускулы и стремительность. Не отпуская поводья, он поднял кулаки, будто салютуя лорду Иллусу.

– Гидеон э’Торин, – сказал он и, с легкостью развернув лошадь, указал на своих спутников, всего человек двадцать-тридцать. – Первые Клинки Торин будут защитить.

Когда он повернулся, на затылке стал ясно виден коричневый символ. Я слышала рассказы, что они держат в подчинении мальчишек и клеймят их, как лошадей, а девочек клеймят, выдавая замуж, чтобы те не сбежали, а еще слышала, что этих людей изгнали за дела слишком варварские даже для варваров. Но хотя их кожа выглядела грубой, как шрам, краска была яркой.

– Вы опоздали, – сказал лорд Иллус. – Вы заставили нас ждать.

– Теперь готовы.

Лорд Иллус что-то проворчал, и пусть я не слышала слов, это точно была какая-то грубость.

– Его светлость желает ехать дальше, – сказал он, возвращаясь в карету. – И быстро. Так что поехали.

– Поехали, да. Быстро, да. – Человек, назвавшийся Гидеоном э’Торином, являл собой образец спокойной выдержки, а каждое его слово было горделивой попыткой покорить чужой язык. Еще раз отсалютовав лорду Иллусу, он обратился к своим людям на беглой и неожиданно элегантной тарабарщине.

– Какие огромные кони, – выдохнула Ливия. – Как они вообще на них забираются?

– Они и сами не маленькие.

Карета снова пришла в движение, левантийцы выстроились вокруг нас почетным караулом, и мы продолжили путь к границе. Как будто ситуация могла усложниться еще сильнее.

Когда мы остановились у ворот Тяна, уже опустилась ночь. В этом кисианском приграничном городе было больше проезжих торговцев, чем горожан, и, если судить по числу стражников, еще больше солдат.

Лорд Иллус вышел из кареты и вступил в оживленную беседу с двумя пограничными стражами при свете огней надвратной башни. Были отданы и возвращены обратно какие-то бумаги, после чего беседа продолжилась. Стражники указали на левантийцев, затем на нашу карету, и мое сердце бешено застучало. Я очень давно не ездила в Кисию по делам и не задумывалась о документах.

Рядом с лордом Иллусом появился дворецкий и о чем-то быстро заговорил. Наконец, стражники кивнули. Были переданы еще бумаги, поставлены печати. Дворецкий улыбнулся, но стражи остались серьезными, фонари над их головами отбрасывали длинные тени.

Лорд Иллус поклонился на кисианский манер и забрался обратно в первую карету. Дворецкий остался на месте, пока появившаяся из тени группа стражей занималась проверкой. Открывались сундуки. Осматривались колеса. Даже левантийцам пришлось сидеть смирно, пока ощупывали их седельные сумки. Потом кисианец остановился у нашей кареты и открыл дверцу. Внутрь пролился свет фонаря.

– Баулы, – свирепо пролаял он, будто отдавал приказы арестантам.

Большая часть нашего багажа находилась на крыше, но у Ливии при себе была маленькая сумка, и она протянула ее дрожащими руками. Стражник выхватил ее, открыл и вывалил содержимое – какие-то сушеные фрукты, пудру, пачку писем и небольшой швейный набор – прямо на пыльный пол кареты. Потянувшись за письмами, он бросил сумку поверх этой кучи.

– Ой, нет, это просто…

Ливия съежилась под хмурым взглядом стража.

Он отдал письма кому-то невидимому за своей спиной и ткнул пальцем в меня.

– Ты. Вытяни руки.

Я повиновалась и растопырила пальцы, показывая, что на мне нет никакого клейма. Джонус сделал то же самое, и, окинув карету недобрым взглядом, страж захлопнул дверь. Ливия испустила дрожащий вздох в темноте.

По всей видимости, в письмах не содержался план свержения императора, поскольку через несколько минут карета пришла в движение, оставив мрачные взоры стражей позади. Несмотря на то что многие приграничные жители были смешанного, кисианско-чилтейского происхождения, императорская армия не могла небрежно относиться к набору рекрутов. Каждый солдат представлял империю, и, чтобы носить императорского дракона, в его жилах должна течь чистейшая кисианская кровь. Хотя, когда я впервые пересекала границу, с такой же гордостью носили щуку Отако.

В город кареты въехали без происшествий. Джонус дремал в углу, словно ничего не изменилось, но за окном все выглядело не так. Другие звуки, даже другие цвета. Гирлянды бумажных фонариков, протянутые над дорогой, выступающие над узкими улочками резные карнизы крыш, и повсюду флаги Ц’ая, будто предупреждение.

– Как красиво, – восторженно прошептала Ливия. – Эти резные завитушки на ставнях… Почему у нас в Женаве нет ничего подобного?

– Потому что так делают кисианцы.

– Что?

По движению я поняла, что она повернулась и смотрит на меня, но я лишь пожала плечами, не отворачиваясь от окна. Снаружи простые кисианцы заканчивали в угасающем свете дня свои дела, из чайных и домов гейш уже доносилась музыка. У каждой встречной гостиницы я ожидала, что карета остановится, но, хотя мы и замедляли ход из-за толпы на улицах, тем не менее продолжали ехать. Шелковые одеяния сменились шерстяными, камень – глиной и соломой. Затем осталась лишь тьма, мы оставили Тян позади.

– Думаю, мы не станем останавливаться, – сказала Ливия, устраиваясь на сиденье. – Может, он переночует у какого-нибудь лорда за городом.

Я оставила свой пессимизм при себе.

Мы неслись в столицу по Ивовой дороге, слабый лунный свет падал на бритые головы всадников, их кожаную одежду и парные изогнутые клинки на бедрах. Несомненно, Лео Виллиус вез бумаги, подписанные самим императором, но все же меня поразила та легкость, с которой границу пересекли вооруженные до зубов варвары. Вероятно, все было устроено заранее. Доминус Виллиус полагал, что безопаснее иметь дело с теми, кого можно купить, чем погибнуть от рук своих же людей.

К несчастью для доминуса Лео Виллиуса, никто ни разу не взглянул на горничную.

* * *

Остаток ночи я продремала, но проснулась совершенно не отдохнувшей. Ни одна лошадь не пала между оглоблями, значит, мы, надо полагать, останавливались и поменяли лошадей.

Облизнув пересохшие губы, я спросила:

– Где мы?

– На дороге в Кой, – отозвался Джонус.

– Кой? – я сморгнула остатки сна. – Но это же не столица.

– Да, но там император Кин вновь приносит присягу на служение своему народу. Он каждый год это делает.

– В самом деле? – спросила Ливия. – Я не знала, что он так самоотвержен.

– Он же император, – усмехнулась я. – И неважно, сколько слов слетит с его губ, он отнюдь не самоотвержен. Это просто красивое представление.

Мне никто не ответил, и я переключилась на разглядывание пейзажа. Плоские равнины южного Чилтея исчезли, сменившись на пологие холмы и далекие очертания крутых скалистых хребтов. Все плотнее к дороге подступали деревья, и, хотя между их стволами пробивались лучи рассвета, утро становилось темнее по мере того, как мы углублялись в лес. Что ж, граница пройдена, теперь мне нужна лишь возможность.

«Или можно отступиться, пусть все идет своим чередом».

Я скрестила на груди руки и приготовилась к спору.

Что-то сильно ударилось о стенку кареты, и непрочное дерево раскололось, обнажив наконечник стрелы. Ливия закричала. Визг снаружи прозвучал эхом ее испуга, в бок кареты вломилась лошадь, а за ней и всадник. Раздался хруст. И вопль. Левантийский воин пал среди бури криков и грохота копыт. Полдюжины трупов снаружи завели свою песнь искушения, а Ливия жалобно всхлипнула.

– Что такое тут происходит? – Джонус отпихнул меня от окошка. – Кто…

Экипаж замедлил ход, а потом рванул вперед так, что мы повалились с сидений, и до наших ушей донеслись громкие проклятия кучера.

Еще больше мертвых принялись за свои песнопения.

– Кисианцы! – объявил Джонус. – Они…

Экипаж понесся под шквалом криков и градом осколков. Мы, запертые внутри, покатились с ним, и удары колотили нас, как пьяный матрос, до тех пор, пока с последним тяжелым стуком наша карета не превратилась в сумрачную и заполненную пылью могилу.

На один оглушающий миг в этом мире не осталось ничего, кроме Ливии, залитой кровью и пронзенной обломками крыши. Переломанная опора проткнула ей низ живота, но умерла она, скорее всего, от глубокого пореза, снесшего половину шеи и открывшего голую кость среди порванной плоти. И после смерти она взывала ко мне громче, чем при жизни, пела ту же надрывную песнь, что и остальные.

Лицо Джонуса забрызгало кровью, однако, судя по тому, как он дернулся, кровь была не его. При виде Ливии его вырвало, он всем весом навалился на разбитую стенку кареты, проломил ее и свалился в подлесок, усеянный обломками. Не оглядываясь, Джонус скрючился пополам, изо рта полилась рвота.

– Идиот, – прошипела я, вытягивая припрятанный на бедре нож, и еще один, из рукава.

«Не убивай его!»

– Не убью, пока не окажемся в безопасности.

Я выбралась из-под обломков и торопливо огляделась.

– Поднимайся! – велела я Джонусу, глядя дальше, поверх кареты. Одно колесо медленно продолжало вращаться, сквозь него я видела усеянную смертью дорогу. Стрелы сыпались среди дикой пляски лошадей, и, хотя врагов с алыми поясами было больше, левантийские воины дрались яростно и рубили их как снопы. Невозможно было понять, побеждает ли превосходство в силе или в числе, но в любом случае кисианцы, похоже, позаботились о доминусе Виллиусе за меня. В самом центре бури, накренившись вперед, посреди дороги стояла другая карета с мертвыми лошадьми между оглоблями.

Пора было выбираться.

Я склонилась над едва переведшим дыхание Джонусом.

– Как мне кажется, наилучший план – бежать.

– По ту сторону дороги за деревьями – лучники.

– Значит, нужно перебраться и попробовать спрятаться где-то выше по склону. Ты идешь?

Он взглянул на мои ножи и кивнул.

Одарив его мрачной улыбкой, я метнулась из-под укрытия разбитой кареты и бросилась в бой. Он обрушился на меня симфонией разрушения – грохотали копыта, вопили раненые, лязг клинков и треск разрываемой плоти заглушали вездесущую песню мертвых. На меня набросился потерявший коня кисианец, я пригнулась, уворачиваясь от удара, полоснула его по ноге сзади. Я не оглянулась на резкий вопль, чтобы посмотреть, не хромает ли за мной солдат, и с колотящимся сердцем углубилась в этот хаос. Впереди показался просвет, и я рванула туда, но сейчас же остановилась, когда путь мне перерезал большой чалый конь. Ярко-синие, горящие огнем битвы глаза молодого всадника составляли странный контраст с его алым плащом. Всадник что-то выкрикнул, я повернула назад и налетела на Джонуса. Рядом с ним свалился с седла еще один левантиец – нет, еще одна. Женщина грохнулась на дорогу, ее кости хрустнули, как и у любого мужчины.

– Эй, ты! – Ко мне прорывался лорд Иллус, а с ним рядом и доминус Лео Виллиус. Оба были вооружены, Иллус клинком, а Виллиус – булавой, похожей на жезл священника. Оба были залиты кровью. – Помогай, защищай нас.

Иллус знал, кто я.

– Нужно выбраться с дороги, – сказала я, указывая на лес. – Пробивайте путь. Я прикрою тыл.

Он согласно рявкнул в ответ и двинулся дальше, отбил удар клинка встречного кисианца, рубанул по ногам очередной лошади. Доминус Виллиус протиснулся мимо меня.

– Эй! – окликнула его я. – Держись рядом, не то получишь… да плевать, мне без разницы!

Я последовала за ним и уже собралась вонзить нож сзади в ногу кисианского солдата, но доминус Виллиус размозжил ему череп одним ударом и не оглядываясь двинулся дальше. Может, конечно, он и сидел в грязи, благословляя бедных, только это Божье дитя пробивало дорогу куда более умело, чем негнущаяся фигура лорда Иллуса впереди. А когда откуда ни возьмись появился клинок, замахнувшийся, чтобы разрубить ему глотку, доминус Виллиус показал и другой талант. Он легко уклонился, как будто предвидел удар. Танцуя, он шел через неразбериху боя, словно между струй дождя, оставаясь сухим. За его спиной и я была неуязвима.

– Быстро! – Лорд Иллус оглянулся и окликнул нас, приближаясь к краю дороги.

Доминус Виллиус промедлил, и из гущи схватки ему в затылок полетело копье. Молодой священнослужитель пригнулся, и копье с тошнотворным хрустом ломающихся ребер вонзилось в грудь лорда Иллуса. На мгновение Божье дитя застыл от потрясения, но когда к зову смерти присоединился еще один голос, я толкнула его вперед.

От обочины склон поднимался к густым зарослям с редкими скальными выступами. Доминус Виллиус полез наверх, оглянувшись, лишь когда позади крикнул что-то на своей тарабарщине левантиец. Его клич эхом распространялся среди оставшихся всадников.

– Что они…

Левантийцы отступали, но вопросы задавать было некогда. Я толкнула доминуса Виллиуса в спину.

– Лезь наверх! – приказала я, помогая ему подняться, когда он потерял равновесие среди густого подлеска. – Ну, давай!

Я спешила за ним, то бежала, то карабкалась по отвесному, оплетенному зеленью склону и прислушивалась, ожидая погони. Но за нами взбирался только отставший Джонус, продирался сквозь кусты, стараясь догнать. Он споткнулся, вскрикнул, упал, и я оглянулась, почти ничего не видя.

– Вставай!

Он поднялся на ноги и тут же завалился вперед под ударом прилетевшей непонятно откуда стрелы.

– Нет! – Это слово сорвалось с моих губ, но я его не произносила. Мои ноги скользили по склону вниз, хотя я пыталась остановиться. – Джонус! Нет!

«Уходи, идиотка! – кричала я, пытаясь вернуть контроль над собой, но меня захлестнула паника. – Он уже мертв! Беги!»

Но Она не бежала, а катилась по склону. Ее взгляд остановился на упавшем теле, словно больше ничто значения не имело. Джонус не шевелился. Не кричал. Он лежал лицом вниз в траве, по одежде расплылась кровь. Оставалась еще надежда, горячая, словно летнее солнце, но когда Она бросила меня перед ним на колени, я услышала тихий шепот, вздох смерти. Джонус тоже пел с той стороны.

– Нет, нет, нет! – Она с криком перевернула его, охватила ладонями бледное лицо. – Ты не можешь, нет…

Все вокруг внезапно опять стало четким. Отсыревшая земля под моими ногами. Отяжелевшая голова Джонуса у меня в руках. Крики. Звук тяжелых шагов.

Я выпустила из рук его голову и бросилась прочь. Лес вокруг меня кружился. Задыхаясь, чувствуя подступающую тошноту, я упала, но тащилась вперед, цепляясь за поросль папоротника. Сумрак позади взорвался криками ужаса, и я рискнула обернуться. Джонус встал, из его спины торчала стрела. Но он умер. Я же слышала его песню.

– Это невозможно, – произнес доминус Лео Виллиус, он пытался спрятаться чуть дальше вверх по холму.

Место было выбрано удачно, за краем большой скалы, но когда за нами придут кисианцы, там ему не спастись. Я должна его вытащить, оставив им труп, но никак не могла отвести взгляд от Джонуса.

– Как вы смеете пытаться меня убить! – прокричал широко раскинувший руки мертвец, возвышая голос к шатру из сплетенных веток. – Я доминус Лео Виллиус из Чилтея, почтенный служитель Единственного истинного Бога.

Позади меня сдавленно ахнул настоящий Лео Виллиус. Тело Джонуса двинулось вниз с холма, к приближающимся кисианцам.

– Бог вдохнул в меня жизнь, и ее не сможет отнять ни одна рука, лишь его, – продолжал кричать он, и еще две стрелы пробили грудь мертвеца.

От удара с близкого расстояния он на миг потерял равновесие, но тут же выпрямился.

– Что это такое? – выдохнул Лео Виллиус.

– Я не знаю, – сказала я, – но он отвлек их внимание. Мы должны идти.

Пригнувшись, я побежала по склону, доминус Виллиус за мной, мы карабкались вверх, к хребту. Задыхаясь, мы добрались до поросшей мхом голой скалы, и никто нас не преследовал. А внизу, не сгибаясь, Джонус так и стоял перед человеком с яростным взглядом, и все мертвое тело было утыкано стрелами, как подушка для иголок.

Она не сказала ни слова – ни когда доминус Виллиус скрючился, укрываясь в подлеске рядом со мной, ни когда кисианцы схватили Джонуса и потащили – он по-прежнему сопротивлялся, повторяя, что он Божье дитя.

– Я никак не смогла бы его спасти, – произнесла я, обращаясь скорее к Ней, чем к молодому мужчине рядом со мной.

– Не смогла бы, – согласился Лео Виллиус. – Но спасибо за то, что спасла меня.

От Нее по-прежнему ничего. Тишина.

Я лишь хмыкнула в ответ Божьему чаду. Они взяли Джонуса, но не все кисианцы вернулись к своим лошадям. Часть из них подбирала останки на поле битвы, а другие собрались перед синеглазым воином и кланялись, слушая приказания. Он указывал вверх на склон, в нашу сторону.

К нам двинулись четверо кисианцев.

– Нет, пока ты еще не спасен, – сказала я. – Я так думаю, им мало одного мертвого тела. Если хочешь выжить, надо двигаться дальше. Идем.

В ушах отдавался топот наших шагов, колотилось о ребра сердце, но в моей голове стояла жуткая тишина.

«Эй, – сказала я. – Эй, ты здесь?»

Глава 7

Мико

Моя стрела вонзилась во внешний круг, как я и планировала. Теперь вся мишень была ровно утыкана стрелами, напоминая ежа. Я размещала стрелы в идеальном порядке и приказала мальчишке из кузницы вытащить все, которые легли не туда, куда я хотела. Я достала еще одну стрелу из бочонка, натянула тетиву и отпустила. Стрела вошла в правую сторону мишени, но не точно в то место, куда я метила.

– Убрать! – крикнула я, и мальчишка помчался к мишени, просунул руки сквозь лес древков и перьев и выдернул стрелу.

А перед обедом ему приходилось вытаскивать стрелу почти каждый раз.

Мальчишка из кузницы еще не успел закончить, а я уже вытащила новую стрелу и приложила ее к тетиве. Капитан Хан предупреждающе хмыкнул. Я притворилась, будто не слышала, и через секунду после того, как мальчик отпрянул, новая стрела вошла в мишень с такой силой, что та качнулась на треноге.

– Убрать!

– Вы становитесь слишком небрежны, ваше высочество, – по-стариковски проворчал капитан. – Пора остановиться.

– Я сама решу, когда пора остановиться, капитан, – ответила я, вынимая другую стрелу, пока мальчишка выдергивал последнюю.

Его явно разморило на солнце. Оно только что начало садиться.

Один день. Прошел ровно один день после отъезда Танаки, и до сих пор ни словечка, ни единого намека, только бесконечный поток вопросов. Вчера вечером меня вызвала к себе матушка. А потом канцлер. Затем снова матушка. Если бы императорский совет, правящий империей, заседал в замке Кой, а не в Мейляне, меня, несомненно, вызвали бы министры Левой и Правой руки и все советники его величества. Лишь отсутствие императора Кина спасло меня от неминуемой встречи с ним.

Я вытащила из бочонка новую стрелу. Осталось только четыре, и, хотя капитану Хану следовало бы принести новые, он не стал этого делать. Лишь терпеливо стоял в угасающем свете, сложив руки за спиной. Ветра не было, и его плащ обвис, скрыв меч на поясе и кинжал у другого бедра, которые носили все императорские гвардейцы.

Стрела с гулким стуком вошла точно в нужное место, и я громко выдохнула. Еще одна причина для капитана меня отчитать. Не глядя в его сторону, я взяла еще одну стрелу.

– Принесите новые стрелы, капитан.

Он вздохнул.

– Хорошо, ваше высочество. И факелы зажечь?

– Было бы неплохо, – согласилась я. – Если вы не хотите, чтобы стрела попала вам в руку.

– Спасибо за заботу о моей руке, ваше высочество.

Он прокричал, чтобы принесли стрелы, а я выпустила новую вслед остальным. Она вошла в завитки каната, точно куда я целилась, но я не показала свою радость, а схватила предпоследнюю и приложила к тетиве.

– Достаточно.

Я не повернулась на новый голос, а выстрелила и сказала:

– Я почти закончила, генерал, сами видите.

Я заметила его боковым зрением – тени среди других удлинившихся теней. Он схватил меня за руку и разжал мою ладонь, чтобы осмотреть пальцы. Они давным-давно огрубели от мозолей, но когда генерал Рёдзи провел по ним собственными шершавыми пальцами, я невольно охнула.

– Если будете продолжать в том же духе, останетесь без пальцев, ваше высочество. Больше никаких новых стрел.

Я выдернула руку.

– Тогда я воспользуюсь старыми.

– Она весь день этим занимается, генерал, – пожаловался капитан. – Мы пытались ее переубедить, но…

– Проще убедить упрямого осла. Благодарю, капитан, вы можете идти.

Я взяла из бочонка последнюю стрелу.

– Могу выпустить ее в вас, генерал.

– Да, можете.

– Где вы были целый день?

Генерал Рёдзи поднял брови.

– Выполнял свой долг, ваше высочество. Я присматриваю за вашими тренировками, но это не главная моя задача.

– Конечно, ваша задача – охранять его величество. Но вы не поехали вместе с ним в Насаке. Почему?

– Слишком много враждебных вопросов за раз. У вас тоже неприятности, ваше высочество?

Мои щеки покраснели, и я отвернулась, воспользовавшись моментом слабости, чтобы посмотреть, не подглядывают ли за нами. Четыре гвардейца и горничная, а кузнец притих, пока его подмастерье закрывал кузницу на ночь.

– Неприятности? – повторила я. – Не знаю. А что, должны быть?

– А еще мой долг – охранять членов семьи его величества. Именно таков был его приказ.

– Потому что его величество вам не доверяет. – Последняя стрела так и торчала у меня в пальцах, приложенная к луку, который я уже опустила. – Потому что вы – марионетка моей матери.

Генерал нахмурился, на его лицо легла тень.

– Это серьезное обвинение, ваше высочество.

– Потому что правда – это серьезно.

– И когда она выходит наружу, это влечет за собой серьезные последствия.

На некоторое время повисла тишина, мы просто смотрели друг на друга поверх пустого бочонка для стрел. Генерал Рёдзи не выдержал первым:

– Если его величество мне не доверяет, то почему, по-вашему, я до сих пор во главе императорской гвардии?

– На его месте я бы вас оставила. И велела бы человеку, которому я доверяю больше, за вами присматривать. А еще кто-то будет присматривать за этим человеком.

– Пока каждый гвардеец императора, вплоть до мальчишек на побегушках, не будет напрямую докладывать императору?

– О нет, я бы не стала лично этим заниматься. Этим бы занимался кто-то другой, чтобы вы по-прежнему считали, будто я вам доверяю. Разве что я не хочу, чтобы вы так считали, тогда я оставила бы вас в стороне и поручила ваши обязанности кому-нибудь вроде… капитана Ласселя. Он ведь поехал с императором, да?

Похоже, генералу Рёдзи стоило определенных усилий сохранить бесстрастное выражение лица, его мышцы дернулись.

– Вот вы-то точно родились на нужном месте, ваше высочество, можете быть уверены, – сказал он. – Только вам следовало родиться мальчиком.

– Мне уже столько раз это говорили, но если брать в качестве образчика Танаку, то мальчики глуповаты.

Это вызвало у него улыбку.

– В определенном возрасте – да, очень часто. В особенности мальчики вроде Танаки, которым никогда не давали возможности расправить крылья и полететь. Кстати, где он?

Вопрос был задан тем же мягким тоном, но глаза изучали меня безо всякого почтения. Я могла бы ему на это попенять, но пусть мне и ненавистно мое бессилие во многих делах, оно не делает меня слепой. Генерал Хаде Рёдзи – один из немногих моих союзников. Или я считаю его таковым. Он никогда не давал повода в этом усомниться.

– Не знаю, – сказала я. – Я отвечаю так всем, кто спрашивает, и это правда. Я не знаю, где мой брат, чем занимается и когда намерен вернуться, если вообще вернется. Может, он решил попытать счастья в другом месте и сбежал.

– Совсем на него не похоже.

– Да, но, может быть, вы просто плохо нас знаете?

– Лучше, чем многие.

У передних ворот прозвенел далекий гонг, раскатившись эхом по лабиринту замковых укреплений. Звук подхватили еще два гонга, они снова и снова отбивали один и тот же ритм из коротких и длинных ударов, пока, наконец, к ним не присоединились и крики, разрастающиеся словно гроза.

Прибывал император.

Генерал Рёдзи забрал из моей руки лук.

– Лучше, чтобы вас здесь не увидели, ваше высочество.

– Почему? Потому что Катаси Отако был не только моим отцом, но и великолепным лучником?

Мне не следовало так говорить, но я весь день чувствовала, как сжимаются стены моей тюрьмы, и теперь мне необходимо было знать, одна ли я.

Генерал напустился на меня, перекрикивая трезвон гонга:

– Если вы не будете осторожны хотя бы в высказываниях, то станете похожей на брата. Катаси Отако был предателем, который сжег дотла Симай, не стоит даже упоминать это имя, не говоря уже о том, чтобы называться им.

– Это все глупости, вы сами прекрасно знаете, – прошептала я. – Как знаете и то, что сидящий на троне человек желает нам смерти.

Он окаменел.

– Вы правы только наполовину, но я все равно не стану об этом говорить.

– Генерал, – торопливо прошептала я, пока вокруг нарастала суета. – Грядет буря, и, если я хочу уцелеть, мне нужно знать, с чем предстоит столкнуться. Нужно знать, кому я могу довериться. Если я ошибаюсь, считая вас своим другом, который будет меня защищать, скажите об этом. Скажите, придется ли мне вырвать вас из сердца.

– Самая лучшая защита – тщательно выбирать, что говорить и кому. А сейчас позвольте мне проводить вас в ваши покои.

Его слова прозвучали как пощечина, и я сжала кулаки от досады.

– Нет, генерал, я останусь и поприветствую своего отца, императора. А вас я отпускаю, можете сбежать, если пожелаете.

Прежде чем он успел ответить, я пошла к замку, подозвав Чичи, которая побежала за мной, а из открытых дверей высыпала целая армия слуг с приветственными фонарями в руках. Те, кто заметил меня посреди суматохи, останавливались и кланялись, создавая эффект волны, когда и остальные вслед за ними замирали на полпути, чтобы выказать свое почтение. И хотя я их отвлекла, они все же выстроились в два аккуратных ряда, протянувшихся через широкий двор – от внешних ворот к дверям замка. В дверях стоял канцлер Нобу из Коя, и последние лучи солнца позолотили его седеющие волосы. Я встала рядом с ним, понимая, что одета в промокший от пота костюм для тренировки и нарукавники.

– Ваше высочество, – поприветствовал меня он с выверенным поклоном, достаточно низким, но не более.

– Канцлер.

Застучали копыта, и в арке появилась императорская процессия. Многие аристократы путешествуют с плотным эскортом из вооруженных гвардейцев, чтобы к ним никто не приближался, но император Кисии Кин Ц’ай, он же солдат-император, он же Простолюдин, он же Узурпатор, ехал во главе кавалькады, его огромный вороной жеребец почти сливался с вечерними сумерками.

Великолепный алый плащ струился с плеч императора, гордо парили вытканные золотыми нитями драконы Ц’ая. Он сидел с горделивой и прямой осанкой, как настоящий воин, с мечом у бедра, но даже ночь не скрывала его изуродованных черт и шрамов, а перчатка сморщилась в тех местах, где отсутствовали пальцы. Наверное, когда-то он был привлекателен (так говорили), но теперь от этого не осталось и следа.

Чиркнув копытами по камню, Року остановился, и слуги все как один поклонились, опустив фонари до земли.

– С возвращением домой, ваше величество, – сказал канцлер Нобу, не сдвинувшись с нижней ступени, и тоже поклонился так низко, насколько позволяла его больная спина. Я последовала его примеру. Чичи села рядом со мной, обмахивая хвостом ступеньку.

Император Кин спешился без посторонней помощи, но и без изящества. На земле его ловкость исчезла окончательно, и хотя он шел к нам все с такой же прямой спиной, его явно покачивало. Он миновал шеренгу согнувшихся пополам слуг, не удостоив их взглядом, а идущие следом за ним высокие и статные гвардейцы лишь подчеркивали его немощность. Только когда он обратился к канцлеру, зычный голос резко отличался от хрупкой фигуры.

– Я буду ужинать в одиночестве, – сказал он, и каждое слово звучало как приказ. – Немедленно принесите в мои покои корреспонденцию. Сообщите о моем возвращении императрице. Я увижусь с ней завтра.

Его единственный глаз остановился на мне лишь на мгновение, уделив не больше внимания, чем всем остальным. Ни кивка, ни улыбки, ни малюсенького наклона головы. Только секундный взгляд, да и то, возможно, и его я вообразила. И все же, проходя мимо нас в замок, император сбросил перчатку и потрепал Чичи по голове скрюченной трехпалой ладонью, пересеченной шрамами. И удалился, оставив после себя лишь запах благовоний, пота и лошадиной шкуры.

* * *

Я поужинала в одиночестве, Чичи лежала у порога, как бледное, покрытое мхом бревно. Эдо встречался с отцом, Танака уехал, и теперь здесь стало совсем тихо, хотя когда-то было полно болтовни и смеха, деревянных лошадок, деревянных мечей и вездесущих соглядатаев. Няни, горничные, учителя, гвардейцы – и матушка, и император всегда проявляли усиленный интерес к нашим успехам и занятиям. А летом мы наряжались в лучшую одежду и представали перед двором, когда император в очередной раз приносил присягу. Каждый год приходило посмотреть все больше народа, все глазели, указывали на Танаку и перешептывались, стреляя взглядами с императора на императрицу, и губы зевак складывались в понимающие улыбки.

Я ковырялась в тарелке – в таком взвинченном состоянии я едва могла прожевать пару ложек черного риса и сделать несколько глотков чая. Глупо было просить у Рёдзи заверений в преданности, но что сделано, того не воротишь, как бы я ни суетилась. Теперь я чувствовала себя еще более одинокой и уязвимой. Слишком часто имя генерала Рёдзи шептали вместе с именем моей матери, и я не сомневалась, что он передаст мои слова скорее ей, чем императору Кину, хотя это не особенно утешало.

Лишь успокаивающее присутствие Чичи у моих ног позволило мне наконец-то лечь и заснуть.

Через некоторое время я резко проснулась и открыла сонные глаза – кто-то тряс меня за плечо. Я прищурилась и различила рядом свою горничную с растрепанными волосами.

– Ваше высочество, – сказала Инь, не переставая меня трясти. – Ваше высочество, вставайте. Ее величество требует вас к себе.

– Зачем? Что случилось?

Горничная покачала головой, и волосы прилипли к ее губам.

– Не знаю, ваше высочество, но меня послали вас разбудить.

Она посмотрела на Чичи – собака была настороже, но замерла. Если бы вместо Инь прислали кого-нибудь другого, меня бы разбудило рычание.

– Тогда принеси платье.

Инь снова покачала головой.

– Нет времени, ваше высочество, вы не должны терять ни минуты, об этом мне отдали отдельный приказ. Вот, я принесла ваш халат.

– Я не могу явиться к матушке в халате!

Инь так энергично затрясла головой, что та едва не оторвалась.

– Нет времени, ваше высочество.

Усталость мигом улетучилась, сменившись тревогой.

– В чем дело? Это… Это Танака?

– Я не знаю, ваше высочество. – Она засуетилась вокруг в поисках пояса-оби к халату и возликовала, когда его нашла. Ее тростниковые сандалии тихо прошуршали по циновке к двери. – Идемте, ваше высочество.

– Да-да, уже иду.

Я накинула халат, а Инь тем временем расчесала мне волосы, потом мы вышли в коридор, где мерцали похожие на светлячков фонари. В чем бы ни была причина срочного вызова, паника не распространилась на остальную часть замка, он был погружен в тишину. Лишь императорские гвардейцы стояли на посту – двое у входа в императорское крыло и еще пара перед дверью матушки, одним из них был капитан Хан. Он кивнул мне, но ни словом не нарушил тишину, лишь зашуршала дверь на отделанных фетром полозьях.

Гостиная матушки пустовала, но за бумажной ширмой, отделяющей ее спальню, горел свет, и горничная отправила меня туда нетерпеливым взмахом руки. Раздвинулась еще одна дверь, и с циновки для сна на меня посмотрела матушка. Я ожидала, что она будет одна, и замерла на пороге – от открывшейся сцены у меня все внутри перевернулось. Рядом с матушкой стоял на коленях лекарь Кендзи, его поредевшие седые волосы напоминали горную вершину ранней весной. Один его ученик смешивал травяной настой, а другой зажигал целительные благовония, хотя воздух уже был наполнен ароматами. Сам же лекарь втыкал матушке в руку вереницу иголок, из-под каждой тонкими ниточками струился ручеек крови, собираясь в широкий плоский горшок внизу. Побледневшая матушка лежала, опираясь на стопку вышитых подушек.

– Оставьте меня наедине с дочерью, – сказала она, и в голосе не было привычной твердости.

– Но, ваше величество…

– Я протяну без вашей помощи пару минут, которые мне нужны, господин Кендзи.

Пожилой лекарь криво улыбнулся и мотнул головой на иглы.

– Не трогайте их. Я вернусь через пять минут. Не больше.

– Я не лишу вас удовольствия, умерев без вас, старый осел.

Один из учеников вытаращился на императрицу, и лекарь дал ему подзатыльник. Все трое раскланялись и вышли, закрыв за собой дверь.

– Матушка! – воскликнула я, шагнув вперед. – Вы заболели? Что случилось?

Она приподнялась, вся в дыму от целебных благовоний, и белокурые волосы рассыпались по плечам.

– Что случилось? – Ее глаза блеснули. – До меня дошли слухи, которые мне не нравятся, Мико. Слухи, которые ставят нас всех в очень опасное положение. Твоя преданность брату восхищает, но если он и в самом деле ускакал на север и напал на доминуса Лео Виллиуса, когда тот пересек границу, ты должна мне сказать.

От моего лица отлила вся кровь.

– Полагаю, в ответе нет нужды. Тебе следует носить маску, Мико, лицо тебя выдало.

– Я не знаю, что он планировал, – прошептала я, оглядываясь на дверь. – Он просто не хотел, чтобы его величество убил его или отослал. Он хотел что-то предпринять именно здесь, где имя Отако так много значит. Я умоляла его подождать, вести себя осторожно, но он меня не послушался.

– А теперь он во всем признается и нас всех убьют.

– Все уже знают.

– Знание и признание – не одно и то же, – прошипела она, выплевывая слова, как змея. – Ты когда-нибудь задумывалась об этом? Ты думала о том, как Кин ответит на открытую угрозу, что род Катаси может возродиться?

От ее яростных слов я почувствовала себя маленькой дурочкой, но она не стала больше меня отчитывать, а в изнеможении повалилась обратно на подушки.

– Мне следовало подарить ему наследника, как бы это ни было противно. А теперь уже поздно, слишком поздно. – Ее губы задрожали от легкого смеха, иглы в руке качнулись, как тонкие деревца во время бури. – Теперь мои собственные дети разрушат все, что я с таким трудом создала. Вот Дариус посмеется.

– О чем вы, матушка? Вы же говорили, что Танаке следует оспорить притязания его величества на трон. – В коридоре послышались голоса и шаги, и потому я понизила голос до едва слышного шепота: – Мне не хотелось прибегать к силе, но, если другого пути нет, нужно призвать сторонников Отако сражаться за него и…

– За него должны были сражаться не кисианцы!

Ее слова прозвучали как пощечина. Я окаменела, внезапно поняв, какой была дурой. Глупая долговязая девчонка, вообразившая, что играет в большую игру. Неудивительно, что посол так веселился.

– Чилтейцы, – догадалась я.

В гостиной лекарь Кендзи объяснял кому-то, что ее величеству необходим покой, но я не могла отвести от нее взгляда, не говоря уже о мыслях.

– Я думала, вы просто уговариваете меня смириться с желанием его величества выпроводить меня после событий на Поле Шами, но… На самом деле это вы хотели выдать меня за Лео Виллиуса. Это цена за чилтейскую армию, которая поможет вам завоевать Кисию?

Я накрыла губы трясущейся рукой, не зная, плакать мне или смеяться. Матушка снова выпрямилась и протянула руку.

– Мико, пожалуйста, послушай…

Я в оцепенении покачала головой. Голоса снаружи стали громче.

– Я настаиваю, – говорил лекарь Кендзи. – Одного посетителя более чем достаточно.

– Мико, однажды ты поймешь, что ничто не происходит в точности так, как нам хотелось бы. Приходится идти на жертвы и принимать трудные решения…

Дверь раздвинулась. Через порог склонился слуга в одежде императорских цветов, а позади него маячил хмурый лекарь Кендзи.

– Ваше величество, пожалуйста, простите за вторжение. Его величество шлет свои наилучшие пожелания и надеется на ваше скорейшее выздоровление. Он требует, чтобы принцесса Мико немедленно явилась к нему.

Матушка набрала в грудь воздуха, чтобы выпроводить слугу, закричать на него и осыпать проклятьями, но выдохнула и рухнула на подушки. Она впилась в меня пронизывающим взглядом, но я на нее не смотрела, не приняла предупреждение, которое она так отчаянно старалась внушить. Я лишь поклонилась, как положено кланяться императрице, и вышла.

* * *

По углам темной прихожей стояли шестеро императорских гвардейцев, а еще двое – по обе стороны дверей в тронный зал. Ни одного из сторонников матушки – ни генерала Рёдзи, ни капитана Хана, только статуи со свирепыми лицами, закутанные в алый шелк и сжимающие в руках изгиб смертоносной стали.

Ощутив острый стыд из-за того, что на мне лишь халат, я не смотрела никому из них в лицо и стояла перед резными дверями, как потерянное и напуганное дитя, пока они не распахнулись.

Когда через витражные окна не лился дневной свет, окрашивая тронный зал алым, в нем было темно, а черный пол сливался с ночным сумраком. Единственный фонарь на помосте отбрасывал мерцающие тени, а тень сидящего на троне императора протянулась до противоположной стены. Я сделала глубокий вдох и шагнула в зал, шлепки моих сандалий по полу отдавались эхом, пока я шла до Плиты смирения. Я опустилась на колени и поклонилась.

– Поднимись, девочка, – сказал он, и голос раскатился по огромному пустому залу.

Единственный фонарь освещал половину покрытого шрамами лица, но, хотя я застыла в ожидании, император на меня не смотрел. На подлокотнике трона примостилась доска для игры в Кочевников, и он с приглушенным щелчком передвинул фигуру.

– Мне всегда плохо спалось. – Он осмотрел фигуры – свои и невидимого соперника. – Много лет назад у меня был министр, который играл со мной всю ночь, но теперь я предпочитаю играть в одиночестве. Он вечно выигрывал.

Император наконец поднял голову, и я наткнулась на его тяжелый взгляд.

– Подойди ближе, девочка. – Он поманил меня к себе. – Сядь рядом.

На помосте я стояла только раз в жизни. Однажды в детстве мы с Танакой холодной зимой пробрались в тронный зал. Он был залит красным светом, словно кровавым туманом. Я хотела уйти, но Танака не желал. Он не остановился у Плиты смирения, а залез на помост и уселся на твердое лакированное сиденье Алого трона.

Тогда я перепугалась, а сейчас окаменела от ужаса, при каждом шаге ожидая, что гвардеец схватит меня за руку и потащит обратно. Но никто этого не сделал. Ни на первом шаге, ни на втором, ни когда я вскарабкалась на помост и подошла к его императорскому величеству почти вплотную. Когда я заколебалась, он указал на матушкину кушетку рядом с троном, и, постаравшись не перевернуть игральную доску, я опустилась на жесткий шелк.

Он передвинул фигуру и снова осмотрел доску. Долгое время мы сидели молча, и с подступающей к горлу тошнотой я прокручивала в голове все возможные причины вызова. Может, если я просто тихонько посижу и выкажу ему уважение, то выйду отсюда целой и невредимой.

Наконец, он перевернул короля своего невидимого оппонента, завершив партию, и обратил свой единственный лишенный ресниц глаз на меня. Пустая глазница, казалось, всматривается в меня столь же пристально.

– Ты не похожа на свою мать, – сказал он, и в его словах слышался намек на разочарование. – Как и на отца. Ты необычное создание, как будто тебя сотворили прямо из первородной грязи Отако.

Мои щеки вспыхнули.

– Как меня только ни называли, но «грязь», наверное, худшее из прозвищ, – выплюнула я слова, прежде чем успела придумать более подходящие.

И как же мой план сидеть тихонько и обращаться с ним почтительно?

– Что, не похоже на комплимент? – хохотнул он. – Хотя имперские ученые уверяют, что все мы произошли из болотного ила, так что вроде бы слово вполне подходящее. Вот…

Он начал расставлять фигуры на доске, стоящей на подлокотнике трона, но из-за отсутствующих пальцев получалось медленно и неловко. Я не могла заставить себя ему помочь, даже заговорить не могла, лишь время от времени осмеливалась посмотреть на его лицо.

– Сыграй со мной партию. Этой ночью ты можешь побыть в роли моего старого друга.

Он сшиб рукавом фигуру, но я подхватила ее, прежде чем она скатилась с доски. Я снова посмотрела ему в лицо, натолкнувшись на пронизывающий, оценивающий взгляд.

– Ты очень проворна для грязи.

– Простите, ваше величество, но я еще недостаточно проснулась, чтобы играть в Кочевников.

– Не хочешь играть? Но ведь не я поднял тебя с постели. Это сделала твоя мать, и очень спешно. Она вбила себе в голову странные идеи в эти странные времена. – Он помахал рукой, как будто отметая все то, чем матушка была для народа. – Несомненно, она хотела сообщить, что твой брат убил твоего будущего мужа, хотя это могло бы подождать до утра. Интересно, что, по ее мнению, ты могла бы сделать с этим знанием? Ты ходишь первая, – добавил он, показав на доску.

– Но, ваше величество…

– Ходи, – рявкнул он. – Разве ты не об этом мечтаешь? Разве не хочешь быть первой в Кисии и править страной? Или ты лишь планировала помочь брату занять мое место?

У меня перехватило дыхание. Огромный зал притих, словно невидимая публика затаила дыхание вместе со мной.

– Ваше величество, я…

Он указал на доску.

– Первый урок в сражении – не мешкать в начале. Передвинь фигуру, прежде чем ее передвинет за тебя враг.

Я схватила искусно вырезанный куб с черной лицевой стороной и белой внутренней и передвинула его вперед на одну клетку, ожидая какой-нибудь ловушки. Пока все остальные фигуры стоят на месте, ловушке неоткуда взяться, но мое сердце все равно бешено колотилось, а от страха кожа покрылась мурашками. Как много ему уже известно?

Император Кин переместил по доске свою фигуру, с белой лицевой стороной. Почти не подумав, я передвинула другую и снова окунулась в туман старых игр и стратегий. Танака никогда не любил играть, а наставники позволяли мне каждый раз выигрывать у них. Подданным империи непозволительно выигрывать у принцессы в Кочевников. Я завидовала императору Кину – его старый министр имел смелость выигрывать у него, и не один раз, а многократно.

– У тебя есть план? – спросил он, когда я совершила первый смелый прорыв и перевернула одну из его фигур, черным на лицевую сторону.

– Нет, – откровенно призналась я. – Разве что не выглядеть глупо.

Он засмеялся. Смех казался таким искренним, хотя трудно судить об искренности улыбки на покрытом шрамами лице. Я знала его историю. Все ее знали. Катаси Отако в ярости сжег город Симай, а великий император Кин сражался плечом к плечу со своими солдатами и вышел из битвы покалеченным. В детстве меня пугала его пустая глазница, как и лоснящаяся сморщенная кожа одной половины лица, изуродованное ухо и гладкий лоскут кожи на том месте, где должны расти волосы. Оставшиеся волосы были собраны в седоватый пучок на макушке, сколотый золотыми булавками.

– Если будешь слишком беспокоиться о том, чтобы не выглядеть глупо, ты тоже промедлишь, а затем проиграешь. Давай назовем это уроком номер два.

От его отеческого тона страх немного отступил, и я даже сумела кое-как улыбнуться.

– Постараюсь не медлить, ваше величество.

– Хорошо. Отсутствие медлительности – лучшее качество твоей матери.

Это что, насмешка? Трудно сказать, не всматриваясь в его лицо, а глазеть на императора Кисии не следует. Я передвинула еще одну фигуру, высматривая ходы и стратегии, которыми могу воспользоваться, но повсюду натыкалась на его превосходство – крепкую оборону и менее заметные ловушки. А ведь считается, что тот, кто ходит первым, легко выигрывает.

Я атаковала две фигуры и перевернула обе, но даже не приблизилась к короне его хорошо укрытого короля. Я могла бы нацелиться на угловые ворота, но…

– Ага, теперь я вижу, – внезапно произнес император Кин, и я прикусила губу, торопливо обшаривая взглядом доску. – Не просто грязь Отако. Ты пошла в своего деда.

Тогда я все-таки подняла голову и посмотрела в его единственный темный глаз, и мое сердце бешено забилось.

– В деда? То есть… В императора Ли?

– Нет, дорогая, не в него. И это должно тебя обрадовать. В Тянто Отако, его брата. Заверяю тебя, это куда более лестное сравнение.

Тянто Отако. Отец Катаси, погибшего на Полях Шами. Я напряглась. Тянто Отако казнили за измену, а значит, я изменница, дочь изменника, внучка изменника, сижу на кушетке рядом с императором.

– Когда ты в смятении, то даже лоб морщишь, как он, – сказал император Кин, протянул руку над доской и положил ее на мою ладонь. – Я знаю, что ты знаешь. Знаю, что ты знаешь, что я знаю. Вообще-то, во всей Кисии не найти ни единого человека, который бы не знал, от крестьянина до лорда. Язычники к западу от гор Куро, возможно, тоже знают, что ты не моя дочь, а Танака не мой сын. Вы не мои по крови, хотя официально и носите фамилию Ц’ай. И это, моя дорогая, ключевая точка, вокруг которой тебе следовало построить свой план. Третий урок – найди слабости противника.

Он выпустил мою руку и передвинул фигуру.

– Твой ход.

Мои руки тряслись, и я прижала их к бедрам в надежде, что он не заметит.

– Как я уже сказала, у меня нет плана.

– Ах да, ты говорила. Никакого плана, лишь бы не выглядеть глупо. Я бы воспользовался возможностью не выглядеть глупо, но у твоей матери возникли другие идеи.

Жесткие слова. Болезненные. Пришлось напомнить себе, что он меня ненавидит и хочет моей смерти, иначе от этого признания в сердце закралось бы чувство, слишком похожее на жалость. Приободренная его откровенностью, я спросила:

– Вы ведь нас ненавидите, правда? И ее – за то, что не подарила вам другого наследника.

Он рассмеялся, но слабый смех затих так же резко, как и начался.

– Правда – жестокое оружие. Почему бы мне не бросить ее тебе обратно? Тебе ненавистно быть пешкой в игре, которую затеяла не ты. Ненавистно хрупкое положение незаконнорожденной, когда ты зависишь от того, продолжу ли я тебя признавать, и от сторонников своей матери. – Император Кин улыбнулся, и на этот раз я была уверена, что его единственный глаз остался таким же суровым и смотрел на меня, как темный камень. – Урок номер четыре. Иногда тот, кто хочет тебе помочь, твой самый главный враг.

– Простите, ваше величество, – сказала я, отворачиваясь. – Мне не следовало это говорить. Я не подумала…

– Урок номер пять: никогда не проси прощения. Боги никогда не ошибаются. А чтобы править империей, нужно быть богом. Вину должен взять на себя кто-нибудь рангом пониже.

– Например, мой дед?

Слова слетели с губ прежде, чем я смогла их остановить.

Брови императора Кина сошлись вместе.

– Урок шестой, – проревел он. – Не высказывай предположений о том, чего не знаешь. Император служит своему народу. В тот день, когда народ начнет служить императору, империя падет. Запомни это, Мико, запомни как ничто другое. Крестьянам нет пользы от войны.

– Но крестьянам не станет лучше, если они покинут свои дома, вместо того чтобы защищать их, – сказала я, понимая, что поступаю неразумно, но мне отчаянно хотелось сменить тему и увести разговор в сторону от моей семьи. – Что-то ведь нужно сделать.

– В смысле, подписать мирный договор? Или согласиться на брак доминуса Лео Виллиуса, единственного сына его святейшества иеромонаха, с моей дочерью, принцессой Кисии Мико Ц’ай? Ах да, но ведь он же погиб, и ситуация в мире снова изменилась. Хрупкие альянсы распадаются. Враги приближаются и кружат, как волки, давят со всех сторон, пытаясь добиться своего, пока однажды не надавят слишком сильно, и тогда…

Император Кин перевернул доску, и фигуры рассыпались по полу деревянным дождем.

– …и тогда все рушится и боги не помогут.

Я вздрогнула от удара доски по полу.

– К несчастью, мир существует не по твоему разумению. Назови это последним уроком, Мико Ц’ай. Мир не собирается ждать. Люди не будут ждать. Нет в мире справедливости. Некоторые люди сражаются всю жизнь, а в итоге умирают, подавившись косточкой.

– Но боги…

– Нет никаких богов. Есть только люди. Но если ты можешь дать людям надежду… – Он раскинул руки. – Ты становишься кем-то вроде бога. Правда, даже такая власть не спасет тебя от косточки. Спокойной ночи, дорогая.

Оглушенная и онемевшая, я встала с кушетки, сжимая дрожащие пальцы. Я поклонилась, хотя на помосте казалась себе такой нескладной, слишком высокой.

– Спокойной ночи, ваше величество.

Больше он ничего не прибавил, ни в этот момент, ни когда мои сандалии шаркнули по глянцевому черному полу. Я прошла в темноте к дверям, оставив тронный зал в полном распоряжении императора, сидящего на Алом троне, словно одинокий часовой перед надвигающейся бурей.

Глава 8

Кассандра

Я вытащила из сапога фляжку и глотнула Пойла. Вокруг щебетала лесная живность. Кроны деревьев неплохо укрывали от солнца, но после дневного перехода я вся взмокла от пота, будто попала под дождь. От меня воняло. Рана на руке болела. Заполонившие влажный воздух комары пытались угнездиться в моей плоти. Но хуже всего была жестокая тишина в голове и ощущение, что собственная кожа маловата мне на три размера.

– Куда мы идем? – окликнул меня доминус Виллиус, подойдя к месту моего привала.

Я сунула фляжку обратно в сапог и встала.

– Куда-нибудь в безопасное место.

– Безопасное для тебя или для меня?

– Если б я собиралась тебя убить, то сегодня бы и убила, – сказала я. – Но, пожалуйста, если тебе тревожно оставаться со мной, выбирай собственный путь.

Я опять двинулась вперед, сопровождая каждый шаг потоком проклятий. Это помогало заполнять пустоту, которую был бы не в силах заглушить даже глоток Пойла. Заросли были густые и спутанные, по пути я оторвала гибкую ветку от какого-то вечнозеленого дерева.

– Кисианцы даже не услышали твоего приближения.

Четверо поднимались вверх, рассредоточились, чтобы выследить нас, но императорский алый цвет среди зелени очень заметен. Лишь один успел вскрикнуть от испуга.

– И ты вернула мертвое тело к жизни.

Я остановилась. Солнце опускалось, золотые лучи пронзали полог ветвей, как-то слишком весело щебетали в вечернем свете мелкие птички.

Джонус умер. Его спину пробила стрела – та, первая. После этого в него стреляли еще. Но это не мои ноги бежали к нему с холма. Не мои руки тянулись к нему. Там сгорала Ее надежда. А теперь вместо вечного звучания Ее голоса – тишина. Не покой, нет, скорее, это как расчесывать забытую рану.

Я все шла, сама не зная куда.

– Как ты сумела…

– Нужно подыскать место для ночлега, пока не стемнело, – сказала я. – И у нас есть время добыть что-нибудь поесть.

– Ночевать? Вот здесь?

Я снова остановилась, Божье дитя тоже встало за моей спиной.

– Да, прямо здесь. Ты видишь поблизости город? А деревню? Или, может, постоялый двор?

– Нет, но там, у дороги…

– Там, на той дороге, тебя как раз и будут искать. Если хочешь жить, тебе нужно пока оставаться в тени.

Голова склонилась, а взгляд стал теперь слишком мудрым для такого молодого лица.

– Ты ведь знаешь, кто я.

– Знаю. Ты мертвец.

Его губы изогнулись в печальной улыбке.

– А ты – мой палач.

– Горничных никто не берет в расчет.

Я продолжала путь вверх по холму и высматривала удобное место, не заботясь о том, идет ли он вслед за мной. Его смерть – исполнение моего контракта, но мой нож оставался в ножнах. Мне нужно время подумать.

А Она меня поддержала бы, похвалила за сострадание к несчастному юноше, такому напуганному, очутившемуся так далеко от дома… Но Ее нет, и меня хвалить некому, так что я ускоряла шаг, предоставив доминусу Виллиусу поспевать за мной как сумеет.

Уклон сменился небольшим ровным участком на гребне, где места с трудом хватило бы для палатки, но это неважно, поскольку палатки у нас не было. Ковер густой травы и подлеска сбегал в овраг по другому склону. Внизу струился ручей, едва заслуживавший такого названия.

– Вот здесь и остановимся. – Я повысила голос, чтобы слова донеслись до молодого человека, который, согнувшись, карабкался по склону. Переводя дыхание, он поднял руку в знак того, что услышал. – Я поищу что-нибудь поесть, а ты разведи огонь.

Он не ответил, лишь опять поднял руку, и я пошла искать, кого бы убить. Голодной я себя не чувствовала, но необходимость двигаться дальше и действовать была сильнее боли, бурлившей в моем животе.

Чуть позже я с парой кроликов вернулась в наш так называемый лагерь, где обнаружила доминуса Виллиуса корпящим над грудой палок. Огня не было, зато было много дыма. Закашлявшись, я попыталась разогнать дым, но он клубился, как рой рассерженных пчел. Я подождала, наблюдая, не удастся ли его светлости раздуть огонек, но он только кашлял еще сильнее.

– Вот так разжигают очаг в Цитадели мира? – поинтересовалась я, бросая к его ногам кроликов.

– Мне до сих пор ни разу не приходилось разводить костер, – огрызнулся он и пнул кучу дымящихся палок мыском прекрасного сапога.

– Наверное, ты и кроликов прежде не свежевал? А как насчет принести воды и листьев, ты справишься? Они не кусаются, но могут запачкать твои нежные пальчики.

Он встал и откинул с лица прядь бесцветных волос.

– Вот как? Наказываешь меня, обнаружив, что не можешь убить?

Я отпихнула остатки рассыпавшейся дымящейся кучки, чтобы заново развести костер.

– Случился кратковременный приступ совести, – сказала я. – Но если ты не поможешь, это продлится недолго. Вода. Листья. Ягоды.

– Во что, по-твоему, мне набирать воду?

– Найди что-нибудь.

– А листья зачем?

– Не знаю, как ты, а я не желаю спать на камнях. У нас нет постелей, а куча листьев – лучшее, что тут можно раздобыть.

Пока мы обустраивали жалкое подобие лагеря, почти стемнело. Доминус Лео Виллиус набрал воды в полукружья древесной коры. Ее едва хватило, чтобы утолить мою жажду, но когда кролики были готовы, я смогла и сама спуститься к ручью. Еще одно занятие. Мне и так хватало забот – пришлось следить за костром, ворошить его, переворачивать кроликов.

Виллиус уселся в сторонке от дыма и пламени, посматривая на поджаривающихся кроликов.

– Скажи уже что-нибудь, – предложила я, не в силах больше терпеть молчания. Бог знает, как я мечтала о нем, стремилась к нему – покой, молчание, здравый рассудок и никаких мертвецов. Теперь, когда я все это получила, меня будто сводила судорога. Мне было плохо. – Поговори со мной. Ну же.

– Мне – говорить с тобой? Ты оживила труп. И ты убийца, тебя наняли прикончить меня.

– Да, наняли, – согласилась я, проигнорировав первую часть. – Засада кисианцев ко мне отношения не имеет. А может, это твоя невеста передумала?

– Ты знаешь больше, чем следует.

– Я так сказала бы про любую свою работу. Незнание – благо, когда убиваешь за деньги, но только не в этот раз. Давай, говори, а то я все же выполню свой контракт.

Он бросил на меня полный презрения взгляд и даже понравился мне в тот момент.

– Ты собираешься постоянно угрожать мне смертью?

Я пожала плечами.

– Обычно это срабатывает.

– Да, но я знаю, что ты не собираешься исполнять контракт, по крайней мере, пока я тебе полезен. – Он провел рукой по светлым волосам, казавшимся пепельными в ночном сумраке. – А что до того, не передумала ли принцесса Мико – удовлетворит ли тебя, если я отвечу, что эту засаду устроил ее брат, принц Танака Ц’ай? А действовал ли он с ведома отца или нет и знала ли об этом его сестра – сейчас неважно. До сих пор я знал, что меня хотели убить с одной стороны границы, но не с обеих. Уж как они удивились бы, узнав, что в чем-то пришли к согласию.

– Но если кисианцы хотели тебя убить, так почему не подождали, пока ты доберешься до Коя? Ведь ты же как раз туда и направлялся?

– А это ты мне скажи. Раз уж тебе известно так много.

– Я знаю только, что ты путешествовал под чужим именем и торопился из-за угрозы убийства со стороны твоих же людей. Но теперь почти вся твоя свита и весь почетный караул левантийцев мертвы. И, кажется, я догадываюсь, кто меня нанял.

«И знаю, что к этому моменту уже должна бы покончить с тобой», – слабым эхом отозвалось во мне. Мысль, одинокий голос под сводом пустого зала.

– Да, – сказал он. – Секретарь Аурус. Во всяком случае, именно он тебя нанял.

Я промолчала, он поднял голову, и отблеск огня пробежал по его лицу.

– Удивлена, что я знаю? Мне, как и тебе, известно чересчур много. И это в основном хорошо, но иногда мне хочется закрыться от всего мира.

– Знакомое ощущение.

– И это я тоже знаю.

Я фыркнула.

– Да ты понятия не имеешь. Ты меня даже не знаешь.

– Знаю. Ты Кассандра Мариус. – Его светлые глаза буравили меня. – Дочь влиятельного купца. Но в день, когда нашли твою коллекцию мертвых детей, тебя отослали в богадельню и больше никогда не навещали.

Слова вгрызались в меня не хуже, чем взгляд.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, сдержав эмоции. – Кто тебе рассказал?

– В тринадцать тебя купил сутенер, и к девятнадцати ты уже заработала…

– Остановись.

– Первый раз ты убила шесть лет назад. Один постоянный клиент заплатил, чтобы ты соблазнила и убила его отца. После этого к тебе явилась мамаша Гера.

Я встала, забыв о кроликах на огне.

– Хватит. Прекрати, или я действительно перережу тебе горло.

– Убить меня тебе предложила мамаша Гера, но она была не одна. Тебя ждал мужчина… – Он посмотрел вверх, быстро моргая, и рассмеялся. – Ну конечно. Унус был прав. Он обрадуется.

– Ты знаешь, кто нанял меня убить Джонуса?

Горький смех превратился в горькую улыбку.

– Да, я его знаю. И, может, даже скажу тебе, если ты мне поможешь.

– Да мне все равно, и помогать тебе я не собираюсь. Эта работенка пошла кувырком с самого начала.

– Мне всего лишь нужен эскорт до Коя.

– Кой. Место, где живет принц Танака. Тот самый Танака, который только что пытался тебя убить.

– Да, Кой. Мне нужно туда попасть.

Я скорчила гримасу и прижала руку ко лбу.

– Похоже, мы говорим на разных языках. Они пытались убить тебя.

– Да, но больше не попытаются.

Слова его были так наивны, что мне захотелось сопроводить его туда, просто чтобы преподать урок. Но я покачала головой.

– Нет. Кисия проклята. Я возвращаюсь домой.

Воспользовавшись уголком своего дурацкого фартука горничной, я вытащила из углей кролика и бросила перед Виллиусом прямо на вертеле. Он сморщил нос.

– Ах, простите, – сказала я. – Желаете, чтобы я подала его со сливовым соусом? Вина?

Тень почти скрыла его злобный взгляд, но он взял кролика и с отвращением поковырял обугленную шкурку. Я и сама не любительница кроликов, но лучше тощий и костлявый ужин, чем никакого, так что я вгрызлась в тушку зубами и оторвала кусок мяса.

И снова ни слова упрека. А Она должна была сказать, что мне не пристало есть как животное и изливать свой гнев на доброго и любезного Лео Виллиуса, в отличие от нас не привыкшего к таким тяготам жизни.

Нас.

Когда я отгрызала новый кусок, крошечные косточки хрустнули, и я принялась жевать, отделяя мясо от обломков кости языком. Вынутые изо рта осколки я швыряла в костер, наблюдая за доминусом Виллиусом, скрытым в тени напротив. Он медленно жевал кусочек мяса, и, судя по взгляду, мысли его блуждали где-то далеко. А мои цеплялись за каждый звук, каждый раз надеясь, что это Она.

– Должно быть, я устала, – произнесла я, проглотив безвкусный от долгого жевания кусок мяса. Но, несмотря на тяжесть век, я хорошо знала, что такое усталость, и она на это состояние совсем не похожа. Усталость не тянет за душу, как ворон, клюющий мертвое тело.

– Или Она забрала с собой часть тебя, – сказал он.

– Что?!

Доминус Виллиус не оторвал взгляда от кролика и не пошевелился. Я почти поверила, что он ничего и не говорил, но тут он пожал плечами.

– Это твоя мысль, я лишь произнес ее вслух. Кто такая Она?

– Что значит «моя мысль»? Нет, знаешь что? Не отвечай. – Я помотала головой, выплюнула последнюю кость и отбросила скелет. – Мы не будем говорить об этом. Мне не нужна твоя богословская чушь. Это прямой путь к смерти.

– Ты не собираешься меня убивать.

– Не сегодня, – ответила я, ковыряясь в зубах. – Но я слишком вспыльчива, чтобы давать какие-то обещания.

– Не слишком выигрышная черта для твоей профессии.

– Я хорошая актриса.

Он отложил едва начатого кролика.

– С этим я согласен. Из тебя вышла неплохая горничная, хотя и слишком старая. Но лорд Иллус и не особенно ценит юных девственниц.

– Я уже упоминала, что вспыльчива?

Он примирительно поднял руки, оставив кролика висеть между колен на палке, послужившей вертелом.

– Всего лишь наблюдение. Если тебя это утешит, ты все еще привлекательна, несмотря на годы, по крайней мере, когда не хмуришься, не потеешь и не ешь, как животное.

– Кстати, о вспыльчивости. К ней прилагается нож.

– Это был комплимент.

– Ах, вот оно что.

Я встала и пошла вниз по склону.

– Эй! Ты куда?

– Пойду смою твой комплимент в ручье, – бросила я через плечо. – Наслаждайся кроликом.

Я продолжила спускаться, медленно передвигаясь от одного залитого светом луны клочка травы к другому. Вытянутая вперед рука должна была нащупать паутину и ветки раньше, чем они попадут мне в лицо. Меньше всего мне сейчас хотелось своим визгом заставить доминуса Виллиуса ринуться мне на помощь.

Прошли годы с тех пор, когда слово мужчины уязвляло меня в последний раз. Многие годы и совсем другая жизнь. Когда-то женское совершенство было необходимо, но я стала хороша в своем деле настолько, что заработала себе имя, отвоевала пространство, чтобы дышать, а потом мамаша Гера дала мне новую цель. Девчонки в борделе часто говорили о своем первом, незабываемом клиенте, но для меня этот мужчина утонул в безразличных глубинах памяти. А вот первое убийство… Мне до самой смерти не забыть ночь удовольствий, которую я ему подарила, его сонную улыбку и месиво, в которое я превратила его горло своими неумелыми пальцами, как и его захлебывающиеся попытки звать на помощь, пока кровь лилась на мои ладони.

Я поскользнулась в грязи возле ручья и глубоко вздохнула, когда укус ледяной воды вернул жизнь моей коже. Я плеснула воду на лицо, но голову по-прежнему заполняла тишина, глубокая, будто поглощавшая все звуки, пытаясь заместить пустоту. Журчание воды. Топот ног какой-то зверушки. Шорох листьев. Крик ночной птицы. Ветер. Жужжание насекомых. Без голоса в голове, затуманивавшего мир, окружающая действительность обрушивалась на меня яркими, кричащими красками.

Я постаралась разжать зубы, расслабиться, но боль пробралась сквозь челюсть в голову. Мысли ускользали, возвращались к тому месту, где ожило тело Джонуса. Задвигалось. Заговорило. И я знала с непоколебимостью истинно верующего, что двигался не Джонус. Это была Она.

Она дотронулась до мертвого лица и исчезла в нем. Захватив с собой часть меня, как сказал Виллиус.

– Проклятье.

Я набрала воду в ладонь и выпила половину, а остальное стекло по руке. Еще несколько пригоршней утолили мою жажду, а кисианское подобие прохладного ночного ветерка охладило мокрую ткань платья.

Дрожащей рукой я вытащила из сапога фляжку и, легко встряхнув, удостоверилась, что Пойла осталось на пару глотков. Я вынула пробку и прижала фляжку к губам, глотая обжигающую жидкость. Должно хватить, чтобы унять Ее непрестанное отсутствие, но тишина лишь усилилась, иголками жаля мозг. Одежда казалась слишком свободной, волосы какими-то неправильными – на какой бы части тела я ни сосредоточилась, оно казалось не моим телом, а чем-то совершенно несуразным.

Я закрыла глаза. Меня трогало множество рук, множество голосов бормотало и смеялось, пело и шутило вокруг меня. Я открыла глаза, и все они исчезли. Моя рука нащупывала лишь пустоту.

– Эй! – сказала я в темноту, чувствуя себя идиоткой.

Там не было никого, кроме маленьких зверушек.

Я снова закрыла глаза, и вот они, трогают меня, тычут пальцами в плоть, и оттуда льется блестящая кровь.

– Это потрясающе, – говорит один из них, лицо его светится восторгом. Кисианское лицо, заляпанное кровью. – Взгляните на это, ваше высочество. Идите, посмотрите.

– Оставьте! – отвечает властный голос. – Подобное неуважение не…

«Кассандра?»

Я открыла глаза, перевела дух и опрокинула в рот флягу, вытряхивая последние капли Пойла. Но ее голос не вернулся меня упрекнуть, а Пойло не ослабило моих страхов. Я встала.

– Похоже, я и правда сильно утомилась.

Я не огорчилась бы, если бы во время моего недолгого забытья кто-нибудь прибил или похитил доминуса Виллиуса, но, увы, подобное облегчение мне даровано не было. Когда я вернулась, от костра оставались тлеющие угольки среди черной золы. Его светлость закусывал в темноте.

– А ты и раньше это проделывал, – сказала я, радуясь, что не вижу холодный блеск его светлых глаз. – Читал мои мысли.

– Такое недопустимо, это была бы мерзость в глазах Бога. – Он отложил в сторону останки горелого кролика. – Я думаю, нам обоим пора отдохнуть.

– Тогда откуда ты все это узнал?

– Шпионов везде полно. Легко выяснить все, что только желаешь.

– И все же такого поворота событий ты не ожидал.

В неверном свете луны блеснула его улыбка.

– Спокойной ночи, госпожа Мариус.

Непросто уснуть на жесткой земле, когда ты привыкла спать в постели, да еще под постоянные вздохи его светлости и осознавая, что кто-то охотится на тебя. И вдобавок эта отвратительная и безнадежная тишина. Прикрыв глаза, я позволила мыслям уплыть в дремоту. Но там меня нашла боль, вползла в грудь, в руки и ноги, сводила мышцы, как будто пыталась разорвать изнутри. Как будто все переломано.

– Все это не что иное, как работа демонов, ваше высочество, – сказал мужчина. Потрескивающий факел высвечивал половину его лица. – Они, должно быть, обитают в лесу. Возможно, тут старое поле битвы с неупокоившимися душами.

– Работа демонов? Да неужто? – сказал второй. – В такое могли верить ваши родители, Рой, и в ад, и в шестой закон.

– Тогда что вы об этом думаете, ваше высочество? Неужели это дело рук Единственного истинного Бога?

Тот, к кому обращались «ваше высочество», рассмеялся, веселье осветило мальчишеское лицо.

– Нет, только не это. Вообще-то, я не знаю, но было бы любопытно выяснить.

До моего плеча дотронулся чей-то палец. Потом коснулся лица.

– Уже совсем не такой теплый, да? Коченеет, как всякий труп, но все равно разговаривает и смотрит на нас.

– Могу прекратить разговаривать, когда захочу. – Голос шел как будто от моих губ, но принадлежал Джонусу. – Мне просто пока не хочется.

Принц Танака – сквозь спутанное сознание я сообразила, что это он, – склонил набок голову.

– Я думаю, когда ты полностью окоченеешь, выбора уже не останется. В такую жару тела начинают быстро разлагаться, поэтому, если ты не демон и не слуга Единственного истинного Бога, нам не придется долго держать тебя связанным.

В его речи слышалось любопытство, а не жестокость, он внимательно следил за реакцией, но второй человек явно нервничал. Не дождавшись ответа, он улыбнулся своему спутнику.

– Будьте уверены, никто к нему не притронется, – сказал он. – Я намерен выяснить, что это такое, как только вернемся в Кой.

«Кассандра? Это ты? – Страх. Глубокий, бездонный страх. – Прошу тебя, помоги. Мне никак не выбраться».

Я проснулась, глядя на колышущийся полог веток над головой. Каждый лист окаймляло серебро слабого лунного света, тот же свет очерчивал фигуру Лео Виллиуса на фоне ночной тьмы. Он не шевелился, поскольку, видимо, утомился от вздохов – грудь вздымалась и опускалась с раздражающим спокойствием, а мне с трудом удалось глубоко вздохнуть. Я никак не могла их видеть, не могла их слышать, но слышала и видела. Принц стоял передо мной, и на красивом лице отражалось лихорадочное любопытство.

Больше я не пыталась уснуть. Я села, привалившись спиной к стволу дерева, и смотрела на ползущие по склону лужицы переменчивого лунного света. Трижды я проверяла флягу, каждый раз обнаруживая, что она пуста. Моя заначка осталась в дорожном кофре, а идти назад к разбитой карете было слишком опасно. Я нуждалась в Пойле. Нужно было завершить контракт. Нужно выбраться из этой богом забытой страны, пока она не сожрала меня целиком.

Осторожно и медленно я подкралась с ножом в руке к доминусу Виллиусу. Она бы сейчас закричала, может, даже попыталась захватить контроль над моими руками – что угодно, лишь бы не дать мне лишить жизни чилтейского посланника мира. Без нее я могла действовать беспрепятственно. Его грудь поднималась и опадала, одну руку он подогнул под себя, а другая вытянулась на земле.

Не получится у меня забрать для моего безымянного посетителя голову Джонуса, но я дам ему голову Лео. И, возможно, он сдержит слово и расплатится, как обещал – отведет меня к Знахарю, единственному, кто способен исправить сломанное и вернуть то, что Ею украдено. Только он может сделать меня снова целой.

Я застыла над доминусом Лео Виллиусом, единственным сыном иеромонаха, но колеблющийся убийца недолго останется убийцей. Его светлость открыл глаза. Он не вскрикнул, не двинулся, даже не глянул на клинок в моей руке. Он спокойно лежал и ждал, наблюдал за мной, принимая конец без страха.

– Кем был Джонус?

Я не собиралась задавать этот вопрос, но голова у меня кружилась, боль вгрызалась в тело десятком мелких челюстей. Он уже должен был умереть. Я должна его убить.

Лицо Лео оставалось похожим на маску – лицо человека, привыкшего, что за ним наблюдают.

– Он актер, был нанят телохранителем.

– Актер? Но зачем? Разве левантийцы не… – Я умолкла. – Актер, чтобы сыграть тебя, потому что никому не известно, как ты выглядишь под маской на самом деле.

Он не отвечал. Меня наняли убить Джонуса не ради Джонуса, а затем, чтобы обеспечить смерть доминуса Виллиуса, какие бы трюки ни использовало его окружение ради его безопасности. Голова. Я должна была привезти голову для того, чтобы они могли увериться – точно увериться, – что я убила нужного человека.

А Она говорила, что не стоит мне браться за эту работу.

Боль росла, и я стиснула нож в руке. Принц Танака был прав. Мертвецы коченеют. Кровь сворачивается, тела разлагаются. Мухи откладывают яйца в их плоть, вороны и стервятники клюют кости. Все это никогда меня не тревожило, ведь когда такое случится и с моим телом, меня больше не будет рядом, чтобы это почувствовать.

Но Она вернула к жизни мертвую плоть, и через Нее я все это почувствовала.

– Неприятная доля, – произнес Лео Виллиус, оставаясь недвижным на своей куче листьев.

Я с рычанием вонзила нож в грязь рядом с его головой.

– Будь ты проклят, и ты, и твое… – Не найдя подходящего слова, я ткнула пальцем в свою голову, а потом в его. – Ладно, все, ты выиграл. Мы идем в Кой. Неожиданного прибытия настоящего Виллиуса будет довольно, чтобы нас пропустили в замок?

– А потом ты сможешь меня убить.

– Это мои мысли? Когда в следующий раз я захочу об этом узнать, мне просто спросить у тебя?

Он не ответил, продолжая все так же таращиться на меня.

– Прекрати, – приказала я. – Хочешь в Кой, так идем в Кой. Поднимайся, пока я не передумала.

Глава 9

Рах

Мы шли. Шли от рассвета до заката. Шли, хотя нас мучил голод, наши глотки пересохли, а руки болели от кандалов. Мы шли по бесконечной дороге, и ее камни становились жестче с каждым шагом. И хотя нас было много, мы шли в одиночестве.

То ли они нас не поняли, то ли, наоборот, поняли слишком хорошо, но я шел в конце, позади Оруна, который шел за Кишавой, Йитти и так далее до Фесселя, самого младшего седельного мальчишки, который возглавлял процессию.

Никто не разговаривал. Не оборачивался. Мы просто тащились под палящим солнцем, съедаемые мошкарой, которую не могли отогнать из-за цепей. Мы шли в цепях, спали в цепях, ели и справляли нужду в цепях, а наши чилтейские хозяева болтались рядом на своих неказистых лошаденках. Я с нетерпением ждал случая поглядеть, как кто-нибудь из них попробует взгромоздиться на спину левантийской лошади, но они знали о нас достаточно, чтобы даже не пытаться.

В первый день мы пересекли Ленту, оставив позади сухое море камней ради равнин, залитых солнцем так, что у меня перехватило горло от тоски по дому. Во второй вышли на оживленную дорогу, но люди, проезжавшие мимо верхом и в экипажах, не выказывали к нам особого интереса. На третий день мне хватало сил только смотреть в затылок Оруну. А на четвертый я уже не поднимал взгляда от своих саднящих ступней.

На пятый день мелодию звяканья цепей и шаркающих ног разорвал крик. Левантийский крик. Мой подбородок поднялся, будто его дернули за веревочку, и я выглянул из-за массивной туши Оруна. Его шея покрылась потом, отросшие волосы намокли.

– Отойдите! Дайте дорогу!

У дороги стояла кучка чилтейских солдат с собственной длинной колонной закованных в цепи левантийцев, таких же оборванных и грязных, как и мы. Мне не хотелось с ними встречаться, не хотелось, чтобы они видели меня, но чилтейцы заставили нас поравняться. Они смотрели на нас, а мы на них, оценивающе, неуверенно, никто из нас не гордился своим положением. Я пытался прочесть клейма, но без краски они были почти неразличимы.

– О, еще наши, – сказала молодая женщина в конце колонны. Ее смуглые руки были обнажены до плеч, под одним глазом темнел фонарь. – Скоро левантийцами будут называть неудачников.

Наша цепь остановилась, поравнявшись с ними, и, не в силах придумать остроумный ответ, я попытался приветствовать ее обеими руками.

– Я капитан Рах э’Торин, Вторые Клинки Торинов.

– Тебе не кажется, что «Вторые рабы» было бы более подходящим к ситуации, а, Рах э’Торин? – Но она тоже изобразила приветственный жест, кандалы врезались в окровавленные запястья. – Я Дишива э’Яровен, Третьи Клинки Яровенов.

– Яровен? – При моей жизни Торины не контактировали с родом Яровен, но истории о них разносились по степи каждый год. Их стычки с темпачи стали легендарными. Как Второй Клинок, формально я стоял выше нее, но все равно сказал:

– Это честь встретиться со столь прославленными воинами.

– Не такими уж прославленными в последнее время. А теперь вот мы где. – Она с горькой усмешкой мотнула головой в сторону человека, стоявшего впереди нее. – Это Кека э’Яровен, мой заместитель.

Тот оглянулся, но промолчал.

– Это Орун, мой главный конюх, – сказал я. – Мой заместитель мертв.

– Он пытался сражаться? Или сбежать?

– Он бросил мне вызов.

– А. Наш главный любит, когда мы пытаемся драться. – Она понизила голос, оглянувшись через плечо на двух чилтейских коммандеров, болтавших, не слезая с лошадей. – Нашего зовут Легус. А вашего?

– Брутус.

Она фыркнула.

– До чего ж тупые у них имена.

– Они, наверное, считают глупыми наши.

Дишива недоверчиво подняла брови.

– Ты что, за них?

– Нет, я просто… Нет. Мысли вслух.

– Тогда тебе лучше быть поосторожнее, когда думаешь вслух, Рах э’Торин, а то кончишь, как Кека. Им не понравилось то, что он говорит, и они отрезали ему язык. – Она мотнула головой в сторону седельного мальчишки, стоявшего рядом с лошадью коммандера Легуса. – Не доверяй переводчикам. Они даже не солгут, чтобы защитить нас. Предатели.

К нам приближался стук копыт. Легус на такой же чахлой лошади, как у Брутуса, пробирался между двумя колоннами. На его руке висел хлыст, и чилтеец довольно щерился, глядя, как мы расступаемся перед ним, словно река, которую он мог бы перейти вброд. Он не остановился, но смерил меня взглядом, прежде чем перевести его на Дишиву. За его лошадью мне не была видна ее реакция, но когда он отъехал, предупреждающе взмахнув хлыстом, Дишива напоминала статую гордой ярости.

– Капитан, – прошипел Орун, глядя на круп удаляющейся лошади. – У этой лошади болотные клещи.

– Что-что?

Когда мимо нас пронесся Брутус, здоровяк наклонился ко мне поближе. Провожая Брутуса глазами, Орун продолжил:

– Видишь эти проплешины у них на крупах? Болотные клещи. У нас их нечасто встретишь, ведь степи засушливы, но они перекинутся и на наших лошадей, если не предпринять меры.

– И если перекинутся?

Он не ответил, но состроил вполне красноречивую гримасу. Я прошипел ругательство, от которого пришла бы в ужас моя давно покойная мать.

– Попробую поговорить с коммандером, когда разобьем лагерь.

– Мы устали, – покачала головой Дишива. – Они не слушают. По крайней мере, Легус не слушает, и вряд ли ваш Врутус лучше.

Я не стал поправлять ее, только проводил взглядом нашего тюремщика.

– Надежда умирает последней.

– Надежда? – Дишива снова зло рассмеялась. – Даже не знаю, завидовать тебе или жалеть, Рах э’Торин. Нет здесь для нас никакой надежды.

Впереди поднялись крики, и, когда мы пошли бок о бок с Третьими Клинками Яровен, полдень наполнился звоном цепей.

По большей части Дишива шла молча, лишь иногда задавая вопросы о нашем гурте. Сколько Клинков? Сколько лошадей? А скота? Где мы последний раз жеребились? Где зимовали? Какие еще гурты встретили за последний цикл? Я ответил на все, слова отвлекали от боли в ногах и укусов на лодыжках.

К концу полудня воздух сгустился еще сильнее, превратившись в суп. От такой влажности все поникло – все, за исключением солнца, продолжавшего безжалостно охотиться на нас с небес.

– Капитан?

Передо мной появился юный левантиец, служивший у коммандера Брутуса переводчиком, и я подавил желание накричать на него. Что бы ни говорила Дишива, мальчишка не сделал нам ничего дурного. Он только переводил приказы, а не отдавал их.

– Нам не позволят говорить долго, – сказал он, не дождавшись моего ответа, – но я хотел воспользоваться возможностью попросить прощения. Я… я помню тебя, хотя сомневаюсь, что ты помнишь меня.

– Где Гидеон?

– В большом лагере впереди. Со всеми остальными.

– Со всеми? – проскрежетал я пересохшим горлом.

Метнув взгляд на чилтейских коммандеров, юноша понизил голос.

– Многих Клинков изгоняют, как будто… – Он поймал взгляд Дишивы и замолчал. – Они все оказываются в лагере, после того как их подбирают чилтейцы, так же, как и вас.

– Значит, Первых Клинков захватили в плен. А тебя?

– Гидеон… предал меня, – сказал юноша, сердито разглядывая камни под ногами. – По крайней мере, так мне показалось. Может, у него не было выбора, но он не стал за меня драться. Чилтейцам требовались переводчики, те, кто может быстро выучить их язык, а я всегда был в этом хорош. Я ходил с торговцами и слушал корунцев.

– Предал тебя? Но… – Я не мог представить, что соглашусь, если они потребуют одного из моих седельных мальчишек. Мы отвечаем за них так же, как за всех Клинков. Наверняка Гидеону выкрутили руки, как бы это ни выглядело для парня. – Тебя выбрали за то, что ты легко учишь языки?

– Да, меня и еще двоих, Матсимелара и Ошара. Ошар вон там. – Он указал на долговязого юношу, шагавшего рядом с коммандером Легусом. – Нуру была бы лучше, но чилтейцы не захотели брать девчонку. Они научили нас своему языку, а потом разделили. Меня послали к коммандеру Брутусу. Матсимелара – к коммандеру Аулусу, а Ошара – к Легусу.

– Зачем?

Он пожал плечами.

– Чтобы выслеживать левантийцев, когда они появляются в их землях. Думаю, мы были первыми. Мы провели в Чилтее больше сезона, прежде чем за нами пришли. Мы построили маленький лагерь и никому не докучали… но…

Паренек снова посмотрел под ноги. Я стыдился того, что не узнал его, но Торинов много, а мальчик, скорее всего, сильно изменился, превратившись в мужчину.

– А Гидеон…

Мои слова оборвал окрик, и один из солдат коммандера Брутуса шлепнул меня по руке коротким мечом в ножнах, что-то бормоча и жестами прогоняя меня с дороги. Загремели цепи, когда мы все, толкаясь, переместились в сырую придорожную канаву, заросшую высокой травой. Орун поскользнулся и упал на Дишиву, но она ничего не сказала, только поддерживала его, пока он не обрел равновесие, ворчливо поблагодарив ее. Но она уже вытягивала шею, стараясь разглядеть, почему нас согнали с дороги.

– Что там?

– Какой-то путник, – ответила он. – Обвешан побрякушками так, что его лошаденка вот-вот сломает спину. И почему они всегда путешествуют в одиночестве? Я ни разу не видела больше трех человек вместе, с тех пор как попала сюда.

Я огляделся в поисках юного переводчика, но в суматохе он исчез.

– Может, они не ценят семью так, как мы. У них тысячи фамилий, и вместо того, чтобы укрупнять свой гурт, они делят его на мелкие части.

Дишива фыркнула, презрительно выпятив губу.

– Как эти городские в Темпачи. Из того же теста. А когда ребенок теряет обоих родителей, знаешь, что они делают?

– Что?

– Выбрасывают его на улицу самому добывать себе пропитание или отправляют в тюрьму. Дети становятся слугами, рабами, ворами. А потом городские жалуются, что они им угрожают. Просто безумие.

Она покачала головой. Путешественник на коротконогой лошаденке трусил мимо, задрав подбородок в небо, как будто не замечал нас. Но его охранники бросали на нас косые опасливые взгляды. Может, мы и в цепях, но они на всякий случай не снимали рук со своего оружия.

Когда они проехали, крики и тычки вывели нас обратно на дорогу и заставили двигаться, наши промокшие ноги едва волочились под остатками дневной жары. Мальчишка-переводчик не вернулся, оставив множество незаданных вопросов без ответа.

Наконец вечер покрыл землю золотом, и мы остановились посреди пляски удлиняющихся теней. Мы уже привыкли к распорядку, привыкли к импровизированным лагерям, примитивным загонам для лошадей, рядам их шатров и запаху их еды. Нас обычно размещали в центре лагеря, на пятачке нетронутой голой земли. После дневного перехода мимо нас проходили солдаты с ничего не выражающими лицами, отсчитывали пятерых Клинков и вбивали кол сквозь соединявшую их цепь, приковывая к твердой земле. Там мы оставались до утра, и ночное небо служило нам одеялом.

Несмотря на то что нас стало вдвое больше, порядок остался тем же. Пока чилтейцы снимали шлемы и получали миски с дымящейся едой, мы сидели, прикованные друг к другу и к земле. Принесли еду. Черствый хлеб, местами заплесневевший. Принесли и воду, грязную, налитую в их ночные горшки, но мы пили ее, мое горло так пересохло от целого дня ходьбы под палящим солнцем, что я выпил бы и мочу.

В усталом оцепенении я разглядывал наших тюремщиков. Они перемещались по лагерю точно так же, как делали бы мы, занимаясь проверкой оружия, задавая корм лошадям – то и дело останавливались переброситься парой слов, выпить и посмеяться. За исключением юного левантийского переводчика. Я снова увидел его сидящим у края шатров, он не принадлежал ни к ним, ни к нам. Отданный чилтейцам учить их язык. Тот Гидеон, которого я знал, никогда бы не поступил так ни с одним своим седельным мальчишкой, но вот сидит этот парень, и чужие слова с легкостью сыплются из его рта.

Мое нутро свело не только от дурной еды и еще более ужасной воды.

Рядом со мной Орун глядел на далекие лошадиные загоны, сжав зубы.

– Они хотя бы не причиняют вреда лошадям, – тихо сказал я.

– Не причиняют вреда, как же, – фыркнул здоровяк. – Они кормят их влажным сеном. Не снимают седла и потники. Не чистят их, не проверяют копыта, да ничего не делают, только тянут за поводья и… – Он поднялся на ноги, потянув за собой меня и Кишаву. – Брутус! – выкрикнул он. Чилтейское имя так странно прозвучало из его уст. – Брутус!

Я потянул за соединявшую нас цепь.

– Сядь, Орун, – прошипел я. – Держи рот…

– Брутус!

Разговоры стихли, и все взгляды обратились к моему конюху. Я попытался встать рядом с ним, но цепь на второй руке была прикована к земле, и я не мог освободить ее, как и не мог усадить Оруна.

– Брутус!

Возле одного из больших шатров возникло движение, и оба чилтейских коммандера подошли к нам в последних лучах солнца, и с ними еще человек шесть.

– Сядь, – сказал я. – Прошу тебя, Орун.

От группы отделился юный левантиец, его глаза метались между нами и землей. Коммандер Брутус остановился перед конюхом и скрестил руки на груди. В последние дни он не выказывал никакого интереса ни к нам, ни к нашим лошадям, но сейчас его глаза светились, а на губах играла легкая улыбка. Она осталась, когда он мягко, нараспев заговорил. От этих слов коммандер Легус рассмеялся.

– Ты вызывал меня, варвар? – перевел седельный мальчишка. – В моем собственном лагере среди моих людей ты меня вызвал.

– У твоих лошадей болотные клещи, – сказал Орун, игнорируя смеющегося коммандера, стоявшего рядом с Брутусом. – Они, возможно, устойчивы к этим паразитам, но наши лошади…

Левантиец переводил речь Оруна, но остановился, когда коммандер Брутус поднял руку.

– Ты вызвал меня поговорить о лошадях.

– Нет ничего важнее лошадей, а если вы держите ваших рядом с нашими, они могут заразиться и умереть.

И снова коммандер поднял руку. Его улыбка напоминала оскал голодного зверя.

– Ну и глупцы же вы с этой вашей любовью к лошадям. Ты правда за них умрешь, да?

– Да, потому что мы левантийцы, а я главный конюх. Без лошадей мы ничто.

Мальчишке позволили закончить перевод, и следом повисла тишина. Ни шарканья ног, ни звона цепей, только гулкий стук моего сердца, в одиночестве борющегося со страхом.

– Это можно устроить, – перевел дрожащий левантийский мальчишка. – Ты сможешь присматривать за ними, не досаждая мне.

Коммандер Брутус дал знак солдатам. Они шагнули вперед, схватили Оруна за руки и опустили его на землю, лбом прямо в грязь.

– Нет!

Топор рассек шею Оруна. Он задергался, горячая кровь брызнула мне в лицо, но работа еще не была окончена. Голова Оруна покатилась по земле после третьего удара. Все как один, Вторые Клинки Торинов шумно втянули воздух, творя молчаливую молитву.

Коммандер довольно заворчал и опустился на корточки, чтобы взять голову Оруна. С шеи капала кровь. Он протянул голову одному из солдат, и тот поспешил к лошадиным загонам, держа ее в вытянутых руках. Там ее оставили приглядывать за гуртом после смерти и наполнять ночь фырканьем перепуганных лошадей.

Когда солдаты, державшие Оруна, освободили тело от цепей и волоком утащили, по моим щекам текли тихие слезы.

– Считайте это уроком для всех вас, – наконец сказал коммандер Брутус. Его слова сходили с губ некогда седельного мальчишки. – Мы теперь ваши хозяева.

– Мы никогда не станем вам кланяться! – Дишива поднялась на ноги под звон цепей. – У левантийцев нет хозяев. Левантийцев нельзя сломить.

Они не могли знать, что она сказала, но один из солдат ринулся к ней и занес руку для удара. Дишива уклонилась и плюнула в него.

– Я капитан рода Яровен. Ты меня не тронешь.

Солдат сунул ей в лицо факел, но Дишива не дрогнула. Она яростно смотрела на него сквозь пламя.

– Давай. Я лучше сгорю.

Подошел Легус, мелодично приговаривая что-то, будто успокаивал перепуганного ребенка. Но его улыбка была жестокой, а походка хищной.

– Оставь ее! – сказал я, выдавливая слова из опаленного горем горла. – Если убьете нас всех, некому будет сражаться за вас!

Мальчишка перевел, перекрикивая нарастающий гул недовольства. Но коммандер Легус только рассмеялся. Его рука метнулась, будто жалящая змея, и сомкнулась на горле Дишивы.

Под грохот цепей тени Торинов и Яровенов рванулись вперед, но кандалы их остановили. Один из стражей обнажил меч, угрожая кровопролитием, но негодование нарастало. Легус кивнул своим людям и расстегнул штаны.

– Нет! – Я рвался в цепях, таща за собой Кишаву. – Нет! Остановитесь! Не надо! – Бесполезные слова, которые никто не поймет, но я все равно кричал, горючие слезы стекали по знакомым дорожкам на лице. – Вы называете нас варварами? С благословения какого бога вы можете творить такое? Остано…

В мою челюсть врезался кулак, и, ослепленный, я попятился. Рот заполнился кровью, но я выплюнул ее и рванул цепь, приковывавшую меня к земле, выворачивая запястья и пытаясь вытащить руки через отверстия, которые были слишком малы.

Солдаты отцепили Дишиву от бессвязно вопившего Кеки и пинком отбросили его с дороги.

Она сопротивлялась, но они придавили ее к земле, наступив на лодыжки и запястья. В свете факелов пот выступил у нее на лбу, каждый мускул напрягся, когда Легус разрезал завязки ее кожаной одежды.

– Нет! – Кандалы до крови врезались в мои запястья. – Нет! Остановитесь, животные! Я здесь капитан самого высокого ранга, это меня вы должны наказать! Скажи им, парень! Скажи! – Если он и сказал, я его не услышал за воплями своих Клинков, завывавших, как цепные волки. – Скажи им, что это меня нужно…

Дишива отвернулась, когда Легус набросился на нее, и ее унижение было для меня словно еще одним пинком. Слезы лились бесконтрольно, я не мог говорить, не мог думать. Они называют нас варварами, но сотворить такую жестокость, лишить кого-то гордости и чести… заставить оплакивать себя на глазах у всех…

Я упал на колени и, не смея нарушать ее горе, отвернулся.

Я был седельным мальчишкой, когда Гидеон потерял своего илонгу. Бедная лошадь свалилась с лихорадкой, и он в одиночестве сидел с ней, когда она умерла. Остальные сидели вокруг него, повернувшись спиной, давая ему силу своим присутствием, но не глядя. Неправильно вмешиваться в горе, которому нельзя помочь. Но пока он горевал, мы пели.

Мы пели смерти, болезни и боли, и, хотя всхлипы сотрясали мое тело, я возвысил голос, чтобы продраться сквозь крики, надеясь, что меня услышат. После нескольких строк другой голос присоединился ко мне, низкий и гортанный. Кишава. Вскоре и другие добавили свою силу к моей песне, а неподвижность к моему кругу. Вдали от дома, закованные как звери, мы возвышали голоса, чтобы боги могли запомнить этот момент, чтобы, когда душа Дишивы окажется на весах Моны, они знали, какую боль она вынесла при жизни.

Нас били, а мы пели. На нас кричали, а мы пели. Мы пели долго и торжественно, пока Легус, а за ним двое его охранников брали Дишиву на жесткой земле, и только когда они закончили, когда вышли из нашего круга, мы замолчали.

* * *

На следующий день мы продолжили идти. Никто не напевал. Никто не смеялся. Даже чилтейцы вели себя тихо, и день наполняли лишь шарканье шагов, звон цепей и стук копыт. День, в котором утро сливалось с вечером в тумане бесконечной жажды. Нет конца ни дороге, ни жаре, ни гнусу, ни голоду. Нет конца стыду. Рядом со мной Дишива так свирепо смотрела на дорогу, что та должна была воспламениться. Но мы все равно шли.

Шли, пока не достигли конца дороги и остановились у лагеря, непохожего на другие. Он был огромен, вместо обычного хаотичного скопления шатров и загонов шатры стояли ряд за рядом. В основном маленькие, но встречались и большие, разноцветные, с развевающимися на шестах флагами. Кроме того, там имелось несколько построек, ручей, и с нашей обзорной точки над дорогой виднелась большая огороженная территория под охраной сторожевых башен, заполненная совсем маленькими палатками.

Перемещаясь в толпе в поисках лучшего обзора, мы вглядывались в даль молча, будто всем отрезали языки, не только Кеке. А мне? Я попытался потрогать его, но не смог дотянуться.

– Нам здесь не место, – прошептал я, удивившись собственному хриплому голосу.

Мы подошли ближе, и звон цепей утонул в шуме лагеря. Чилтейские лучники недобро наблюдали за нашим приближением, но, когда нас провели сквозь ворота в ограде, кто-то произнес левантийскую приветственную молитву.

– Из каких вы гуртов? Где ваши капитаны? – окликнул голос. – Погодите, вы сказали Торин? Амун! Хими! Истет! Где…

Сквозь грязную толпу проталкивался левантиец, и, несмотря на другую одежду и новые шрамы, я безошибочно узнал брови домиком кровного брата Гидеона.

– Сетт.

– Рах. – Он обхватил меня руками. Пот, раны и все остальное.

Сетт отпустил меня, принюхиваясь.

– От тебя воняет, – сказал он и осмотрелся в поисках остальных моих Клинков. – Кишава. Йитти. А где Эска?

– Я его убил.

Он только хмыкнул в ответ.

– Орун?

– Его убили чилтейцы.

Сетт редко улыбался, но сейчас стал еще более мрачным. Он жестом пригласил нас следовать за собой, бросив взгляд за мое плечо на коммандера Брутуса, ехавшего позади.

– Где Гидеон? – спросил я.

– Уехал. Но он придет к тебе, когда вернется. Пошли, они снимут цепи, когда вы попадете во внутренний лагерь. – Сетт повернулся к Дишиве. – Яровен?

Она приветственно сложила кулаки, насколько могла.

– Я капитан Дишива э’Яровен, Третьи Клинки.

Гордость в ее голосе была осязаемой, несмотря на хрипоту.

– Видать, дела идут совсем худо, если даже Третьи Клинки Яровен изгнали.

– Хуже, чем я могла себе представить. – Мрачное лицо состарило Дишиву на несколько лет. – Миссионеры начали красть детей. Они думали, что мы не заметим, поскольку забирали только тех, у которых, по их мнению, не было семьи. Гуртовщица Визи вздернула миссионеров и оставила на съедение птицам, но городским это не понравилось. Зимние набеги были жестокие и безжалостные. Гуртовщица умерла, и когда… когда старейшина Онокк занял ее место, он приказал отдать миссионерам наших лошадей в качестве возмещения их обиженному богу. – Она сплюнула наземь. – Мы отказались.

Сетт вздохнул.

– Я слышал много подобных историй. Похоже, нам стоит больше бояться миссионеров из городов-государств, чем их армий. Было время, когда они просто жили на краю степи, не мешая нам, но те дни давно прошли. Все они желают теперь стать империями.

Мы вошли во внутренний лагерь, где трава уступила место грязи, шатрам и группам таращившихся на нас чилтейских солдат. Они отрывались от своих азартных игр и толкали друг друга, указывая на нас и перешептываясь. Один что-то выкрикнул. Другие засмеялись.

– Не обращайте на них внимания, – сказал Сетт, когда мы шли в два ряда между их шатрами.

Большинство солдат забыли о нас, как только мы прошли, но впереди собралась небольшая зловеще ухмылявшаяся группа. Они что-то крикнули на чилтейском, и Сетт ответил.

– Что он сказал? – спросил я. – И что сказал ты?

– Оставь эти варвары в покое, пусть трахают своих собак, – сказал один из чилтейцев на ломаном левантийском, злобно глядя на меня.

– Скажи это еще раз, и я порежу тебя на куски, – сказала Дишива.

– Нет, – рассмеялся тот, – пусть трахают лошадей.

В мое плечо ударила слива, другая разбилась о голову Дишивы, разбрызгивая гнилой сок. Дишива повернулась и оскалилась, но Сетт ухватил нас за локти и потащил дальше, выкрикнув приказ остальным Клинкам следовать за нами. На нас посыпались другие фрукты, чилтейцы обрели дар речи, свист и улюлюканье слились в хор. Только когда шатры поредели, сменяясь временными постройками и загонами, чилтейцы оставили нас, не дойдя до вторых ворот.

Грязная дорога между рядами шатров продолжалась и с другой стороны, но там не было знамен и огромных ярких шатров, только еще больше грязи. Здесь сидели группами левантийские Клинки, болтали, ели и смотрели, как кто-нибудь борется. Там даже шла игра в хойю, и от вида моих сородичей, снующих туда-сюда между отмеченными в грязи границами, сердце сдавила тоска по дому. Казалось нелепым видеть это здесь, наблюдать, как команды ногами, руками и головами удерживают в воздухе маленький мешочек, прорываясь к линии ворот. Зрители заулюлюкали, когда одна девушка, скользнув, не дала мешочку упасть и отбила его в руки товарища по команде.

– Добро пожаловать в ваш новый дом, – сказал Сетт. – В дальних рядах есть пустые шатры. Еду приносят три раза в день, свежая вода есть всегда, и по большей части нас оставляют в покое.

– А лошади?

К нам шли с ключами двое чилтейских солдат.

– В загонах. За ними хорошо ухаживают. Лучше, чем…

Мои кандалы ослабли, и я рванулся, выхватывая короткий меч солдата. Я замахнулся, но меня остановила рука. Темная левантийская рука.

– Никакой крови, Рах, – прошипел Сетт.

На лице солдата застыла злобная гримаса, глаза метались от меня к человеку рядом со мной и к острию его собственного меча.

– Они убили моего конюха. Они били нас, морили голодом, а ты говоришь «никакой крови»?

На лице светловолосого чилтейца медленно появлялась насмешливая ухмылка.

– Я знаю, что они сделали, но, если убьешь его, значит, наплюешь на приказ твоего Первого Клинка. Это приказ, Гидеона, Рах. Никакой крови.

Я непонимающе смотрел на него.

– Он…

– Брось меч.

– Но…

– Брось!

Приказ обжигал. Сетт э’Торин был выше меня рангом, он говорил от имени Гидеона, но мне хотелось накричать на него, потребовать объяснить, почему мы живем здесь, как домашний скот. Они убили Оруна и изнасиловали Дишиву, и кто-то должен ответить за это кровью. Костяшки моих пальцев побелели.

– Мне придется убить тебя, если не бросишь, – тихо сказал Сетт. – Нужно сохранять мир. Они должны считать нас слабыми. Брось меч.

Мои окостеневшие пальцы разомкнулись, и меч воткнулся в грязь, едва не попав солдату по пальцу.

– Теперь уходи.

Я повернулся. И хотя я не видел лица солдата, но чувствовал на себе тяжесть его насмешливого взгляда. Позади меня со звоном упали на землю кандалы Дишивы. Я ждал шума борьбы и смерти солдата, но услышал лишь шаги и голоса, когда она и следующие за ней освободились.

Когда расковали остальных Клинков, ко мне подошел Йитти.

– Всех нужно проверить, – сказал он. – Даже те, кто выглядит неплохо, могут нуждаться в помощи.

– Скажи, что нужно, и я позабочусь об этом, – ответил я.

– Нужна моя сумка, если она где-то здесь. Если нет, то припасы. Вода, еда. Другие целители, которые могли бы помочь. Я устроюсь у огня на случай, если придется использовать железо. Его тебе тоже хорошо бы найти.

Он не приветствовал меня, не называл капитаном, и, хотя капитан Таллас советовал обращать внимание именно на такие знаки, сейчас я слишком устал. По правде говоря, я даже был рад некоторое время ничего не делать, только служить, чтобы искупить свою вину, и поэтому поспешил на поиски того, что попросил Йитти.

Я никогда раньше не видел столько разных гуртов в одном месте. Некоторые левантийцы перестали подкрашивать клейма, и их стало почти невозможно различить, но на других отчетливо виднелись конь и луна Торинов, конь с клинком Яровенов, прыгающая рыба Шетов и дерево гурта Окча. Я заметил множество других, некоторых я даже не знал, но время для расспросов еще будет, когда мы позаботимся о раненых. По правде говоря, сейчас мне требовался только один ответ, и дать его должен был Гидеон.

Я нашел двух целителей гурта Намалака, занятых лечением своих раненых у небольшого ручья. Одна целительница вызвалась пойти на поиски припасов вместе со мной.

– Я могу сказать тебе, куда идти, но если ты новенький, то ничего не поймешь, – сказала она, вставая и отряхивая штаны. – Мы все равно здесь только ждем, мало что еще можно сделать.

Второй целитель, поморщившись, согласился, сказав, что справится один.

– Я Мемат э’Намалака, целительница Вторых Клинков Намалака, – сказала она, ведя меня сквозь лабиринт шатров, костров и болтающих левантийцев. – Ты только что прибыл?

– Да. А ты давно здесь?

– Может, полсезона. – Ее густые темные брови сдвинулись от напряжения, пока она пыталась посчитать. – Не так давно, в отличие от большинства. Гуртовщик Гидеон здесь уже больше цикла.

– Гуртовщик?

– Гидеон э’Торин. Странно иметь гуртовщика не из рода Намалака, но он говорит по-чилтейски и добывает для нас еду и припасы, так что титул для него вполне подходит. Он уехал на задание несколько дней назад, но скоро вернется, и ты с ним познакомишься. – Я не придумал ответа, и она с бодрой улыбкой продолжила: – А ты из какого гурта?

– Торин.

Она прищурилась от внезапного подозрения. С поля, где шла игра в хойю, донеслось улюлюканье.

– Торин? Значит, ты из Вторых Клинков?

– Да, я капитан Рах э’Торин.

– Тогда ты его уже знаешь! Какой приятный сюрприз будет, когда он вернется. – Я так и не смог найти подходящий ответ и молчал, пока она не остановилась у большого шатра. – Вот мы и пришли. Тебе помочь отнести все назад?

Все так же улыбаясь, Мемат проводила меня к главному костру, где Йитти уже занимался Фесселем. Возглавляя нашу колонну, седельный мальчишка принял на себя бо́льшую часть ударов, и лицо его было покрыто синяками. Сестры-близнецы Хими и Истет, с порезами на руках, сидели с ним рядом, а Гем лежал на земле, обхватив себя руками вместо одеяла.

– Йитти, это Мемат, целительница из гурта Намалака, – сказал я, бросив у костра мешочки с травами и бинты, а Мемат положила на землю железо для прижигания, пару деревянных мисок и большую флягу.

Гем застонал. Его лицо раскраснелось, он весь дрожал.

– Чем я могу помочь?

Йитти протянул мне миску.

– Воды, – сказал он, и я, не задавая вопросов, ушел.

Я был рад находиться в движении. Йитти загружал меня работой бо́льшую часть дня, я промывал раны, раскалял железо, приносил припасы. К нам подходили другие целители, предлагая помощь, а заместитель капитана Охтов проводил моих Клинков к свободным шатрам. Я не чувствовал себя настолько по-домашнему с тех пор, как нас изгнали, и понял, что в равной степени ненавижу это ощущение и радуюсь ему. Ненавижу из-за обстоятельств, в которых мы оказались, и радуюсь, поскольку все, что сотворили с нами чилтейцы, не сломило наш дух.

Когда я наконец сделал все, что мог, то взял немного еды и ушел подальше от костра, к забору, в поисках умиротворения. Вместо этого я обнаружил Кишаву, одиноко сидевшую в темноте. Молча. Недвижно. В ее руках не было еды.

Я протянул ей свою.

– Ты наверняка проголодалась.

– Да, но не буду есть, пока горюю.

Из-за Оруна? Ее лошади? Ее свободы? Возможно, всего этого вместе, но это было не важно, горе есть горе, из-за чего бы оно ни случилось.

– Я хочу побыть одна.

– Тогда пусть Нассус пребудет с тобой.

Кишава просто кивнула, и я ушел. Меня захлестнула волна стыда, стыда за то, как благодарен я был, что она не добавила свою ношу к моей.

– Был ли когда-нибудь другой капитан, так плохо заботившийся о своих Клинках? – сказал я в темноту.

К счастью, она не ответила. Я рухнул на траву.

– Капитан?

С уколом раздражения я увидел подходящего Джуту.

– Джута. – Я заставил себя улыбнуться. – Ты был у Йитти?

– Да, капитан, только что. Он говорит, молодость сослужила мне хорошую службу и скоро я буду силен, как раньше.

Я лишь горько усмехнулся. Если бы только Йитти мог вынести такой вердикт и остальным. Я видел слишком много избитых и наблюдал, как они харкают кровью. Если повезет, мы сожжем здесь только пятерых, но ради чего? Смерть в бою хотя бы что-то значит. А здесь она была бессмысленной.

Джута сел со мной рядом.

– Один из Первых Клинков Кара сказал, что его заклеймили здесь. А мне скоро шестнадцать.

– А, и ты хочешь, чтобы и тебя заклеймили. Боишься, что умрешь и боги не заметят твою жертву?

Глаза мальчишки округлились.

– Нет, конечно, – сказал я. – Ты молод, а значит, неуязвим. Ты хочешь быть заклеймен ради славы. – Несмотря на все, что мы пережили, жизнь продолжалась. – Что ж, пусть мы и далеко от дома, но традиции надо соблюдать. Если наши рабовладельцы не выбросили клеймо, не вижу причин тебе отказывать. Но только после того, как все поправятся.

Или умрут.

– Спасибо, капитан, – сказал Джута, но не ушел. – Ты… думаешь, мы должны были драться?

Я задавал себе тот же вопрос, не находя ответа, но удивился, услышав его от Джуты. Я бы ни за что не решился спросить такое у своего капитана, когда был седельным мальчишкой. Похоже, он это понял, но прежде чем Джута успел смущенно отойти, я ответил:

– Тогда погибло бы больше людей.

Конечно, многие еще могут умереть. Клинки не оставили мне выбора, но все же я их капитан. Я отвечаю за их жизни, и я их подвел. В конце концов, Эска оказался прав.

Джута встал и поднял кулаки в приветствии.

– Прости, капитан. Спасибо тебе.

Я улыбался, пока он не ушел, а потом выбросил остатки своего хлеба в темноту.

– Какая-то мерзкая помойка на краю мира, – пробормотал я.

Погрузившись в мрачные мысли, я не сразу заметил нарастающий шум. Топот копыт. Выкрики. Я встал, вглядываясь в суетящиеся возле костров силуэты. Появились лошади, закружили вокруг костра.

– Целители!

Голос Сетта. Я побежал обратно в лагерь, к собиравшейся толпе Клинков. Джута уже был там, вытягивал длинную шею.

– Что происходит?

– Вернулись раненые Клинки, – сказал он.

– Гидеон?

Я протолкнулся сквозь толпу бритых левантийцев.

В эпицентре активности я обнаружил Сетта, выкрикивавшего приказания. В суматохе показалось лицо Йитти и тут же исчезло среди запаха крови и умирающей плоти. Мимо провели лошадь с алым боком.

– Сетт!

Он обернулся.

– Не сейчас, Рах, – бросил он, затем добавил: – Иди к костру, Йитти уже раскаляет железо.

Два Клинка Яровен несли раненого, криками разгоняя толпу на пути. Раненый шипел при каждом толчке, его лицо заливала кровь.

– Где Гидеон? – спросил я, подойдя к Сетту.

– Жив. Занят. Он встретится с тобой завтра.

Его взгляд метнулся к единственному роскошному яркому шатру, торжеству чилтейской бесполезности. В окружении других шатров побольше я раньше его не замечал.

Я позволил оттеснить себя в сторону. Вокруг шатра Гидеона царила неподвижность, будто он располагался на священной земле, и, не сводя глаз с Сетта, я тихонько пробрался к шатру. Никто не окликнул меня, не остановил, и, увидев внутри мерцание лампы, я молча вошел.

– …мертв, тело забрали кисианцы, – говорил Гидеон.

Гидеон. Годы прошли с тех пор, как я видел его последний раз, и вот он здесь, в неровном свете сидит на столе. Теп э’Торин, целитель Первых Клинков, спиной ко мне работал иглой. При виде обоих мое сердце забилось, но никто из них не заметил моего присутствия.

– Но как? – спросил третий, чилтеец в вычурном зеленом плаще поверх нагрудника. – Вам дали ясные указания.

– Женщина, которую он нанял, она… – Я не издал ни звука, но Гидеон сощурился, глядя в темноту. – Вон! – сказал он, но его глаза тут же распахнулись. – Погоди. Рах?

Я неуверенно вышел на свет. В лице Гидеона появилась какая-то жесткость, которой не было раньше.

– Гидеон.

Я приветственно поднял кулаки.

– Кто это? – требовательно спросил чилтеец, и только тогда я понял, что он говорит на левантийском.

– Это капитан – полагаю, ты все еще капитан – Рах э’Торин, Вторые Клинки Торинов.

– А, новоприбывшие. Вели ему подождать снаружи. И больше не прерывать нас.

Чилтеец даже не взглянул на меня, просто скрестил руки на груди и ждал. Гидеон жестом указал на выход, его взгляд был достаточно красноречив, чтобы у меня заныло сердце. Я снова отсалютовал и вышел.

Хаос снаружи утих, превратившись в напряженный гул, Сетта нигде не было – хоть какая-то радость. От костров доносились крики. В чем бы ни заключалась задача Гидеона, он и его люди пострадали, выполняя ее.

Через некоторое время из шатра вышел Теп. Он был намного старше меня, один из самых уважаемых целителей гурта, но я все равно преградил ему путь.

– В чем дело?

– В том, что вам следовало оставаться в степях, – сказал он, вытирая кровь Гидеона тряпкой, которая висит на поясе у каждого целителя. – Капитан сам тебе объяснит, а мне нужно позаботиться о других раненых.

Он исчез, но вместо него появился Сетт.

– А ты не сдаешься, да? – нахмурился он.

– Да.

Он издал ворчание, отдаленно напоминавшее смех.

– Он один?

– Нет.

Сетт сложил руки на груди, и мы стали молча ждать. Вышедший наконец чилтеец не обратил на нас никакого внимания и зашагал к воротам. Изнутри Гидеон позвал своего заместителя.

Бросив на меня взгляд, означавший «стой тут», Сетт вошел, оставив меня топать ногами на ночном ветру, холодившем усталые кости. Вскоре он вышел и мотнул головой в сторону шатра.

– Ладно, иди. Он тебя ждет.

Я вошел. Гидеон так и сидел на столе, поправляя повязку на швах Тепа. Когда заживет, к мозаике шрамов на его груди добавится еще один.

– Рах, – он улыбнулся и крепко обнял меня. В нос ударил удушливый запах трав, в голове закружились старые воспоминания. – Как приятно снова тебя видеть.

– И тебя, – искренне сказал я. Сердце пело от воссоединения с этим человеком, которого я называл своим братом. – Мы думали, ты погиб.

Отпустив меня, он взял со спинки стула чистую рубаху и рывком натянул ее.

– Мне жаль.

Я два дня держал пост в святилище Мотефесет. Были принесены жертвы, и я горевал. Ни один Торин еще не решал не возвращаться после изгнания.

– Почему ты не вернулся? Тебя держат здесь пленником?

В вопросе слышалось обвинение, сильнее, чем я хотел, и улыбка Гидеона дрогнула.

– Это долгая история, Рах. Поужинаешь со мной?

Он жестом указал на еду на столе, гораздо более роскошную, чем та, что раздавали у костров. Рыба, орехи, рулеты из листьев, какое-то неизвестное мне мясо и полная миска винограда. И вино. Он налил и опустошил полный кубок, налил еще и на этот раз пододвинул второй кубок ко мне.

Усаживаясь, Гидеон застонал.

– Знаешь, я надеялся увидеть тебя здесь пораньше, – с улыбкой сказал он. – Это ужасно с моей стороны, ждать твоего изгнания, но я очень скучал по тебе, друг мой. Очень.

Я разглядывал темно-красное вино.

– И я скучал. Я до сих пор не понимаю, почему ты не вернулся.

– Потому что здесь будущее, а там – только медленная смерть, – сказал он, подаваясь вперед и сжимая мою руку с теплой, понимающей улыбкой. – Я знаю, что ты этого еще не понимаешь. Сетт рассказал, что у вас были трудные времена, что…

– Трудные времена? Они убили Оруна. Изнасиловали капитана Клинков Яровен. Моих Клинков били, Гидеон. Они голодали. Нам давали тухлую воду и приковывали к земле. И забрали наших лошадей.

– Да, я знаю, – сказал он, хватая меня за руку. – Но здесь тебе не причинят вреда. Здесь в загонах мои люди, они будут хорошо заботиться о лошадях.

– А мои Клинки? Когда они умрут от голода, побоев и цепей? Погребальные костры вы тоже приготовили?

Я забрал у него руку и отвернулся, чтобы он не видел моих слез. Некоторое время мы сидели молча. Когда мои плечи перестали сотрясаться, он снова заговорил.

– Рах, я понимаю твои чувства. Я был таким же, когда мы пришли сюда. Мы были первыми – никто не указывал нам путь. Мы были злы, напуганы, но держались гордо, ведь мы левантийцы. Я мог бы бушевать и отчаиваться, но не стал. Я выучил их язык и нашел тех, кто захотел выучить мой. Все меняется. Союзы меняются. Мир меняется, и ты тоже должен меняться, или умрешь, борясь с ним.

Глаза Гидеона светились тем же огнем, что горел у Эски, и от воспоминаний о нем и обо всем, что случилось с тех пор, как мы его потеряли, я обмяк. От изнеможения мой гнев почти прошел.

– Разве наш дом не стоит того, чтобы бороться?

– Я не хочу сражаться с собственным народом. А именно так бы и получилось. Борьба не с кольцом городов-государств, а с левантийцами, решившими поставить Единственного истинного Бога выше своих сородичей. – Он взял орех и расколол его зубами. – Ты смотришь так, будто не веришь мне, но давай, расскажи, как ты тут оказался.

Я уронил голову на руки, держать ее прямо уже не осталось сил.

– Я отказался уступить, когда корунские солдаты пришли за нашими лошадьми, нарушил приказ гуртовщика Риза. Мы их убили.

– Ну конечно. Ты с радостью сражался за гурт, а гуртовщик Риз получил повод избавиться от тебя. Очень умно. И теперь у него остались только юнцы, которые не смогут противостоять налетчикам.

– Но зачем?

Гидеон пожал плечами.

– Хотел бы я знать. Но я слышал подобные истории от каждого вновь прибывшего. Может, города-государства оставили попытки уничтожить нас более традиционными средствами. Мы слишком много передвигаемся, чтобы они могли вести войну с нами так, как им привычно.

И снова он потянулся и взял меня за руку, заглядывая в глаза.

– Ты здесь совсем недолго, чтобы понять, чего мы пытаемся добиться, но просто поверь мне.

– Конечно.

И я поверил. Даже после столь долгой разлуки. Я хотел найти его, безрассудно надеялся, что он еще жив, и вот он здесь, снимает с моих плеч груз ответственности. Я испустил дрожащий вздох.

– Хорошо. Будьте осторожны. Не нападайте на чилтейцев, как бы они вас ни провоцировали. Просто верь мне и не задавай вопросов. У нас еще будет возможность отомстить. И новая жизнь.

В шатер вошел Сетт, его лицо избороздили суровые морщины.

– Все кончено. Они получили, что хотели. Его святейшество объявил войну, и у Девятки не осталось выбора, кроме как сделать ход.

Гидеон откинулся назад, и губы его растянулись в улыбке, когда он взглянул на меня.

– Началось.

Глава 10

Мико

В тронный зал набилась кисианская аристократия, заполнив его сверканием шелков и драгоценностей и приглушенной болтовней. На церемонию императорской присяги всегда приходило много народу, но в этом году людей было битком – все надеялись, что его величество объявит имя своего наследника, – и стояла невыносимая жара. Хотя каждое дыхание было приправлено запашком пота, а мужчины и женщины наравне обмахивались веерами, никто не желал выйти на свежий воздух, боясь пропустить все самое интересное.

Прошло два дня. Два дня матушка не покидала своих покоев. Два дня я размышляла над словами императора Кина, пытаясь распознать их скрытое значение. Два дня я жила в страхе, что начнется война. Я твердила себе, что она может и не начаться, вот только Танака убил не какого-то мелкого купца, а доминуса Лео Виллиуса.

Все это время чилтейский посол больше не появлялся в саду.

Два дня. И только утром накануне церемонии гости начали передавать новости, бегущие впереди возвращающегося героя Кисии. Чилтейцы послали сотни солдат через границу, и Танака отбил их атаку. Сотни вскоре превратились в тысячи, а к чилтейским солдатам присоединились варвары-наемники, и к началу церемонии люди шептались о том, как Танака храбро сражался один против дюжины, а чилтейские полководцы с поджатыми хвостами сбежали в лес. Он скоро прибудет, говорили люди. Принц сегодня вернется.

Император Кин восседал на Алом троне высоко и гордо, обозревая собравшихся придворных. Спокойный и уверенный, вечный актер на сцене.

Рядом с ним сидела на кушетке матушка, и ее головной убор достигал верхушки императорской короны. Для того, кто ее не знал, это выглядело удачным совпадением, но я знала ее лучше.

– Как волчья стая, – сказал одетый в парадный наряд посол Ридус, встав рядом со мной в передних рядах. – Если попробует втиснуться кто-то еще, мы задохнемся.

Его улыбка не была дружелюбной, лишь формальной любезностью дипломата. Мне хотелось извиниться, умолять его о помощи, но за нами наблюдали, а прямо перед нами сидел его величество. Я могла сказать лишь единственную умную фразу, пришедшую в голову:

– Вы же не среди этих волков, посол?

– Я всего лишь скромный слуга его величества, ваше высочество.

– Его скромный слуга или слуга Кисии?

Зал медленно погружался в тишину, которая вспыхивала полянками, как луговые цветы.

– Что имеет в виду ваше высочество? – спросил он, и я повернулась в надежде передать смысл моих слов взглядом. Но посол смотрел на помост, где бок о бок сидели император с императрицей, что бывало лишь в этом священном месте и нигде более.

– Я имею в виду… наш разговор пару дней назад, посол, – прошептала я в притихшем зале.

Посол Ридус поднял кустистые седые брови.

– Мне стоило бы забыть тот разговор, для вашего же блага, ваше высочество.

– Нет, вам стоило бы его помнить. Мы с Танакой…

Я проглотила остальные слова – император Кин встал. Купаясь в алом свете, который лишал красок все, чего касался, его величество поднял изуродованную руку.

– Здесь, перед лицом свидетелей, я принимаю императорскую присягу, – сказал он зычным голосом, так контрастировавшим с немощным телом. – Я отдаю свои силы Кисии. И Кисии…

– Если вы желаете обвинить кого-то в крушении своих планов, вините брата, – прошептал мне на ухо посол.

– Моих планов?

Я повернулась к нему, едва шевеля губами, а император продолжил присягу.

– …Служа империи, я не…

– Это же вы обратились ко мне, ваше высочество.

– …Я буду защищать ее от врагов…

Я сжала кулаки. Всего лишь глупая девчонка, играющая с богами. Я столько времени строила планы, и ради чего?

– …Здесь и сейчас, перед взором богов…

Посол Ридус заговорил еще тише:

– Теперь это уже не остановить, нет такой цены, которая может загладить подобное святотатство, как бы я ни относился к войне. Принц Танака навлек неприятности не только на себя, но и на всю империю.

Я уставилась на посла, который изогнул губы в безжизненной улыбке, а потом снова перевел все внимание на помост, как будто и не отрывал от него взгляда.

– …Как император, я и есть Кисия.

Толпа ждала большего: что он наконец-то объявит имя своего наследника или хотя бы выскажется по поводу нападения Танаки на чилтейцев… Скажет хоть что-нибудь. И когда ничего так и не последовало, публике не осталось ничего иного, кроме как сомкнуть ладони и вежливо поаплодировать. Трудно сказать, что громче всего звенело в моем сердце – разочарование или облегчение.

Конечно же, он не объявит Танаку наследником. Только не после случившегося.

В отсутствие Танаки мне первой следовало принести присягу у ног императора, и я ждала знака со стороны канцлера. Год за годом клятва в верности человеку, который жаждал моей смерти, была пронизана страхом, но сегодня я не могла забыть печаль в его голосе, когда он говорил о войне. «Император служит своему народу. В тот день, когда народ начнет служить императору, империя падет».

Канцлер поднял руку, я подошла к Плите смирения и опустилась на колени, прижавшись лбом к гладким доскам. Чуть помедлив, я встала и рискнула поднять голову и посмотреть на суровое лицо под короной.

– Я даю клятву служить вам, поскольку вы поклялись служить Кисии, – произнесла я. – Да здравствует император Кин.

– Да здравствует император Кин! – подхватила публика, и слова омыли мою спину.

Я перевела взгляд на матушку, и на мгновение она посмотрела на меня, но тут же отвернулась – под ее фарфоровым лицом скрывался стальной скелет и каменное сердце.

Я еще раз поклонилась и попятилась с Плиты смирения, уступая место высшей аристократии. Все лично приносили присягу, здесь или в столице, даже кузен императора Батита Ц’ай, хотя всегда ходили слухи, что однажды он и сам станет императором.

– Привет, Коко.

Улыбку Эдо искажала тревога, но он был как всегда прекрасен, в лучшем наряде из бронзового шелка с вышитыми золотом листьями. Он поклонился, слишком поздно вспомнив, что мы не одни.

– Ваше высочество, – сказал он. – Как приятно…

– Сынок, ты должен представить нас друг другу, – произнес мужчина рядом с ним и тоже поклонился, пока ближе к помосту кто-то приносил присягу.

– Конечно, отец, – согласился Эдо, хотя это слово явно далось ему нелегко. – Позвольте представить вам принцессу Мико Ц’ай. Коко, это мой отец, его светлость Хирото Бахайн, лорд Сяна.

Светлейшего Бахайна я видела только однажды и издалека. Даже Эдо сумел лишь прижаться носом к окну в те несколько раз, когда его отца вызывали ко двору. Его светлость был худощав и не так хорош собой, как сын, хотя определенное семейное сходство явно просматривалось. Длинные ресницы. Линия скул, когда он улыбался.

– Да здравствует император Кин, – разом повторили придворные, все, кроме герцога.

– Я надеялся, что сумею с вами встретиться, ваше высочество, – сказал он, когда стало тише. – Эдо весьма лестно о вас отзывается.

Его улыбка выглядела почти как у Эдо, но ей не хватало мягкости.

– Очень любезно с его стороны.

Я заметила, что Эдо обернулся на дверь в ожидании, не появится ли Танака.

Если герцог и обратил внимание на озабоченность сына, то не подал вида.

– Утром мы уезжаем в Сян, – он бросил взгляд на помост. – Но весной рассчитываем быть в Мейляне. И если все будет хорошо, мы могли бы устроить союз между нашими семьями.

По тронному залу снова громыхнул хор «Да здравствует император Кин», и его светлость поднял брови.

– Ах да, – сказал он, прежде чем я успела переварить его слова, не говоря уже о том, чтобы ответить на них. – Кажется, скоро моя очередь приносить присягу. Что бы мы делали без бюрократии и привычки лизать сандалии вышестоящим? – он низко поклонился мне. – Ваше высочество.

Я проводила его взглядом, а на лице Эдо отразилось нечто среднее между извинениями и любопытством.

– Прости, – сказал он, в конце концов склонившись к извинениям. – Похоже, ему нравится вываливать все, что он хотел сказать, не давая никому вставить ни слова.

– Мне он нравится, – ответила я. – Надеюсь, что и тебе тоже.

– Да, – нежно улыбнулся Эдо, он редко одаривал такой улыбкой меня. – Кажется, он мне нравится.

Повисло молчание, хотя Танака непременно бы заговорил. А теперь неловкая пауза затянулась, пока Эдо не откашлялся.

– Похоже, канцлер Нобу пытается привлечь мое внимание. Мне нужно подготовиться к своей очереди кланяться его величеству.

Снова оставшись в одиночестве, я подумывала покинуть душный зал, сбежать к стенам и поглазеть на прибытие Танаки, но отовсюду за мной наблюдали. Похоже, на меня смотрело даже больше глаз, чем на светлейшего Бахайна, который приносил присягу в центре зала.

По прихожей разнесся крик, и на краткий миг я стала невидимкой – все головы повернулись в ту сторону.

– Принц здесь! Принц вернулся!

Собравшаяся в зале знать начала перешептываться, позабыв о присяге. Толпа хлынула к дверям. А в это время посол Ридус встал у стены вместе со своими секретарями и личной охраной, образовав враждебный чилтейский нарост, который трудно было не заметить.

Под волну перешептывания в зал вошел Танака. Мой брат-близнец, которого я знала всю жизнь, но в то же время он показался другим – выше ростом, алый плащ развевался за его спиной при каждом уверенном шаге.

Теперь по публике распространилась волна поклонов, зал восхищенно загудел. Матушка окаменела на своей кушетке, глядя только на сына и накрытое тканью тело, которое несли за ним. За Танакой следовали четверо – лорд Рой, лорд Растен, еще один, чье лицо я не узнала, и Исами Като, старый граф Сувея.

Купаясь в цветных бликах света от витражных окон, Танака в одиночестве подошел к Плите смирения, и плащ напоследок колыхнулся у его ног.

– Ваше величество. Я принес вам подарок.

Я протянула руку, чтобы его остановить, но не сумела помешать, мой брат снова заговорил, и, как сказал император Кин, ситуация в мире снова изменилась. Хрупкие мгновения ударяют по еще более хрупким альянсам. Танака уже занес ногу, чтобы их сокрушить. Мальчишеский план. А мой – план маленькой девочки, бьющейся в кандалах.

Я пробралась сквозь толпу, снова оказавшись перед помостом в тот самый момент, когда слуги опустили на камни закутанную в саван ношу.

– Подарок? – шрамы на лице императора Кина, казалось, стали резче. – Что за подарок?

Я мысленно умоляла Танаку посмотреть в мою сторону и внять моему предупреждению, но он опустился на колени и откинул покрывало. Со своего места перед толпой я прекрасно разглядела красивое лицо и открытые глаза, устремленные к высокому потолку. Все вывернули шеи. Поднялся гул взволнованных голосов. Это явно был труп, изрешеченный стрелами, с запекшимся озерцом крови вокруг каждой раны, но и все же каким-то образом он выглядел мирно спящим. Если бы не запах, я бы в это поверила.

По кивку императора генерал Рёдзи сошел с помоста, чтобы осмотреть тело. В отличие от многих аристократов в передних рядах, он не заткнул нос рукавом, а пробормотал молитву и закрыл юноше глаза. Одно мгновение они оставались закрытыми, а потом снова распахнулись.

Я подскочила, и мое сердце ушло в пятки, но больше труп не шевелился. Глаза не осматривали зал, а просто пялились в потолок.

– Что ты натворил? – сказал император.

– Натворил? Я защитил империю, ваше величество, – ответил Танака. – Я привез вам тело доминуса Виллиуса, того самого человека, которого вы избрали в качестве мужа моей дорогой сестры. Он предал нас, приехав в сопровождении целого выводка левантийских всадников.

Лорд Рой шагнул вперед и вручил Танаке мешок, который тот немедленно перевернул. На черный пол брызнули обрезки плоти.

– Клейма воинов-наемников. Новых союзников Чилтея. Поправьте меня, если я не прав, господин посол.

Посол Ридус уставился на то, что при другом освещении можно было бы принять за обрывки ткани, высыпавшиеся из швейной шкатулки благородной дамы. Но на каждом обрывке были волосы, кожа и кровь. И клеймо в форме лошадиной головы.

Посол заговорил, но Танака оборвал его, повысив голос.

– Я поехал встречать доминуса Виллиуса, – сказал он, раскинув руки и поворачиваясь, как бы показывая искренность своих намерений. – Меня удивило, что никто не отправился на границу встречать моего будущего зятя. Но когда я протянул руку дружбы, то в ответ к моему горлу приставили сталь.

В толпе заохали и снова зашептались. Танака печально кивнул, явно находясь в своей стихии, как только что пробудившаяся из кокона бабочка.

– Его величество так старался обеспечить мир, отдал им все, даже собственную дочь, а они все равно нападают на нас при первой же возможности. Мы впустили в Кисию одного чилтейца, а он привел с собой сотню наемников!

Зал наполнился гневным ропотом.

– Это ложь! – выкрикнул посол Ридус, отделившись от своих людей. – Если левантийцы и скакали с ним, то лишь ради защиты. Доминус Виллиус – истинное Божье дитя, он всегда выступал за мир, он символ нашего обоюдного желания покончить с бесконечной жаждой войны и начать все сначала. Пусть эти города когда-то были нашими, но мы не хотим развязывать новую войну. Не хотим, чтобы живые умирали ради мести за давно умерших.

– Какие громкие заявления! – Танака поднял руки, словно вознося молитву богам. – Какое благоразумие и понимание. Так, значит, люди у перевала Тирин погибли случайно? А город Ламай сам себя поджег? Признайтесь, вы здесь только для того, чтобы вводить нас в заблуждение относительно подлинных планов Чилтея, и я буду уважать вас хотя бы за честность.

Посол вытянулся по струнке, выглядя нелепо в кисианском наряде, и все же умудрился нахмуриться, как грозовая туча.

– Да как вы смеете такое предполагать! Вы лжец и подстрекатель к войне, и осквернили тело святого для нас человека. Я настаиваю на том, чтобы тело немедленно забрали отсюда. Это не экспонат для всеобщего обозрения, на который можно пялиться.

И все же император Кин сделал именно это. Он подался вперед, как будто не слышал ни слова из речи посла.

– Вы уверены, что он мертв?

Генерал Рёдзи, по-прежнему стоящий рядом с телом, кивнул.

– Запах как у покойника.

Он был прав. Омерзительная вонь разлагающегося тела проникла мне в нос и рот, и все же я не смела прикрыть лицо, боясь привлечь внимание – вдруг кто-нибудь втянет меня в разворачивающуюся сцену, как фигурку в игре.

– Воняет мертвечиной, это точно, – согласился император. – Но не так, как от убитого три дня назад. Запах должен бы быть хуже. – Он посмотрел на Танаку. – Что ты сделал?

– Мы начинили его десятком стрел, но он продолжал идти и изрыгать на Кисию проклятия, даже когда из него вытекла вся кровь.

Матушка всегда носила свою косметику как маску, а шелковый наряд как щит, никогда не показывала страха, но сейчас уставилась на труп широко открытыми глазами, как перепуганное дитя. Поднеся дрожащую руку к губам, она наконец заговорила:

– А он… у него есть… отметина, генерал?

Я не знала, что это значит, но генерал не стал задавать вопросов, а поднял сначала одну безжизненную руку, затем вторую и покачал головой.

Матушка откинулась на кушетку, как потрепанная кукла, и больше ничего не добавила.

– Я выражаю протест, – дрожащим от ярости или ужаса голосом заявил посол Ридус. – Я настаиваю на том, чтобы тело убрали отсюда и прекратили рассматривать. Если дух Единственного истинного Бога до сих пор в нем присутствует, на него не следует смотреть… – Он запнулся, проглотив слова, и откашлялся. – Неверующим.

Император кивнул, и из-за помоста выступили четверо слуг. Унося покойника, они старались не давиться от смрада. Хотя Танака и четверо его спутников остались на месте посреди зала, посол Ридус низко поклонился в знак благодарности.

– И заверяю вас, что принц Танака ошибается, – вставил он, воспользовавшись возможностью. – Никто не планировал атаковать ваши границы. Уж точно не доми…

– Насколько я знаю, его святейшество иеромонах не пренебрегает армией, – сказал Танака. – Разве не так, посол? Разве несколько лет назад не он возглавил атаку в битве при Тяне, объявив себя Дланью Божьей? Если может отец, то почему не может сын?

Посол Ридус поморщился.

– Потому что доминус Лео Виллиус – дитя Единственного истинного Бога.

– А глава церкви разве нет? Может, я ошибаюсь и какой-то другой иеромонах Чилтея обезглавил всех кисианских солдат, которые в тот день сдались?

Посол примирительно раскинул руки.

– На войне случаются чудовищные вещи, мой юный принц. Если пожелаете, я могу перечислить много зверств, совершенных и той, и другой стороной. Но найдите честного человека, который видел, как доминус Лео Виллиус нанес первый удар, и я…

– И вы скажете, что я ему заплатил. Или что он северянин-мятежник, до сих пор хранящий верность моим предкам. Опасно стоять в таком месте и произносить такие слова, вам не кажется, посол? Вероятно, лишившись головы, вы лучше оцените некоторые возможности.

– Вы…

Император поднялся с трона, как будто вложив все силы, чтобы стоять прямо.

– Я император Кисии, – громогласно объявил он, и слова раскатились эхом по огромному залу. – Избранный богами. Я только что присягнул Кисии, отдав ей душу и тело, а значит, могу говорить от имени страны и ее народа.

– Если вы говорите от имени Кисии, так деритесь за нее, – сказал Танака.

При этих словах я затаила дыхание, сердце бешено заколотилось. Время от времени я слышала от него подобные страстные высказывания, но в безопасности наших покоев, а здесь не было безопасно, здесь он был окружен лишь осуждающими взглядами.

– Не позволяйте былым обидам управлять вашей политикой. Не позволяйте северянам страдать только потому, что там родились Отако. Не позволяйте чилтейцам диктовать вам условия мирного договора. Сражайтесь за всю империю. Боритесь за то, чтобы защитить наш народ от гнусных рабовладельцев с Ленты. Думаете, им нужен мир? Они лишь хотят растоптать нас своими сапогами.

– Хватит, Танака, – рявкнул император.

– Хватит? – Танака развернулся, обращаясь не только к императору, но и к набившейся в тронный зал толпе.

– Вы хотите заткнуть мне рот, но когда еще будет более подходящее время для того, чтобы высказаться? Когда они уже пересекут границу? Когда посол Ридус заплатит кому-нибудь, чтобы нас всех убили во сне? Когда вы продадите единственную дочь, в которой течет кровь Отако, стае людей без чести и совести? И ради чего? Между нами никогда не будет мира, ваше величество, пока они насмехаются над нашими традициями и обычаями, пока устраивают набеги на наши земли, крадут, насилуют и жгут.

– Не будет, пока ты изливаешь ту же ненависть, которую клеймишь, – сказал император Кин, и тихие слова прорезали тишину.

Ледяную тишину. Император должен был убеждать Танаку, обличать его столь же страстно, но его величество тяжело опустился на трон. По залу пронесся шепоток. Матушка дернула рукой, подавая знак слуге.

Танака вместе со мной наблюдал за тем, как мир вокруг меняется из-за едва заметных жестов, сделанных и не сделанных; высказанных и не высказанных слов, которых никогда не останется в летописях.

Личный лакей его величества поднялся на помост, подхватил императора под руки и повел к выходу.

– У вас даже нет сил высказаться ради Кисии! – выкрикнул Танака, явно приготовившись произнести новую речь. – Вы так просто не уйдете. Если вы не можете править страной, так отойдите в сторону.

– Нет!

Я прижала руку к губам.

Зал заледенел от страха, и его величество медленно повернулся обратно к Танаке.

– Ты оспариваешь волю богов?

– Нет, – ответил Танака. – Я оспариваю вашу способность править империей. Сейчас нашему народу как никогда нужен сильный император, который будет сражаться за Кисию, а вы отказались от всего, за что выступали, с тех пор как дали о себе знать возраст и болезни. Уйдите с достоинством, ваше величество, или потеряете честь.

Император прищурился, облизал губы и застыл, словно превратившись в статую.

– А если я не уйду?

Все взгляды устремились на Танаку и лордов за его спиной, чьи алые плащи скрывали кровь врагов.

– Я не могу вам позволить уничтожить Кисию, – сказал Танака. – И сделаю ради этого все, что потребуется.

После таких слов возврата нет.

– Это измена, – сказал император, отчеканивая каждое слово.

– Не с моей стороны.

– Генерал Рёдзи, арестуйте принца Танаку.

Ни от кого не укрылись колебания генерала, оказавшегося между двумя разъяренными тиграми, но что бы ни происходило в его голове, губы произнесли:

– Слушаюсь, ваше величество.

Генерал Рёдзи поднял руку, и группа императорских гвардейцев окружила его величество защитным кольцом, а остальные двинулись к Танаке. Сидящая на кушетке матушка тоже казалась высеченной из камня.

– Я предполагал, что до этого дойдет, – сказал Танака, когда гвардейцы сомкнулись вокруг него и вытащили клинки. – Но я знаю то, что вы предпочли бы утаить от всех. Вы пытались меня убить. Планировали отстранить. Вы всегда делали вид, будто меня не существует, потому что ваши притязания на трон основывались на том, что у императора Лана Отако не было наследника. Но это с самого начала было ложью и остается ложью до сих пор. – Он раскинул руки. – Император Лан – мой дед. Я сын и наследник Катаси Отако. Этот замок – дом моих предков. Граждане Коя – мои вассалы, а это – мой трон.

Я слышала грохот сердца в ушах.

– Нет, – прошептала я в ладони. – Нет, Танака, нет. Не надо. Только не так.

Матушкино лицо стало таким же пунцовым, как ее одежда, а безумные слова Танаки застали генерала Рёдзи на полпути. Он остановился перед Танакой и его сторонниками и посмотрел на трон. Но не получил оттуда помощи.

– Катаси Отако предал собственную семью. – Слова императора Кина прозвучали не менее яростно, несмотря на спокойный тон. – Катаси Отако был убийцей. По его вине погибли тысячи. Если он твой отец, это не делает тебе чести.

– Вы знали, что я его сын, и лгали только ради того, чтобы удержать трон.

– Конечно, знал! – проревел Кин, ярость как будто вырвалась из пасти огромного черного медведя. – Вы же на одно лицо. У вас одинаковая походка. И говоришь ты в точности так же. Ты стоишь здесь, раскинув руки, словно считаешь себя богом, и думаешь, что все склонятся перед тобой, потому что ты Отако. Он был в точности таким же. Но он был изменником, и ты такой же. – Император подошел к краю помоста, ярость придала ему сил, таким я не видела его много лет. – Ты всеми силами старался подорвать власть императорского трона. Ты растоптал мирный договор, и все ради чего? Чтобы еще тысячи погибли из-за Отако. Позовите палача!

Все охнули.

– Нет! – вскричала матушка, хватая Кина за руку. – Он мой сын!

– Но, как он только что объявил, не мой, – рыкнул император. – Я ничего ему не должен. Танака Отако, я лишаю тебя наследства. С этой минуты ты больше не Ц’ай и не можешь иметь притязаний на престол, который так хотел уничтожить твой отец. В наказание за нападение и убийство доминуса Лео Виллиуса из Чилтея и за то, что ты осмелился оспаривать права императора, наместника богов на Алом троне, ты приговариваешься к смерти. Чего вы ждете, генерал? Вам нужен более ясный приказ?

Генерал Рёдзи обвел зал испуганным взглядом, который натыкался только на придворных, прикрывших рты ладонями. Кто-то вскрикнул. Стоящие рядом со мной рискнули посмотреть в мою сторону, но я не шелохнулась. Мой язык стал ватным, а ноги приросли к сверкающему черному полу.

В зал вошел императорский палач, и толпа расступилась, как будто ее разрезал запах смерти, – даже вернее, чем топор, который палач держал в руках.

Четверо спутников Танаки облизали губы и взялись за клинки, глядя на императорских гвардейцев.

– Ты ждешь, что кто-нибудь еще за тебя вступится? – спросил император. – Легко заводить друзей, когда можно притвориться наследником Алого трона. Но не жди помощи, когда ты стал никем, наплевав на наши традиции и развязав войну, которая разрушит все, что мы с таким трудом построили.

Только что Танака напоминал бога, а теперь съежился и выставил кулаки, его лицо покраснело, как у капризного ребенка.

– К несчастью для лордов Роя, Растена, Витако и Като, они уже показали себя, – продолжил Кин, алый свет высвечивал контуры его фигуры. – Но я поступлю по справедливости, ведь они пошли на это, исходя из ложных предположений. Если кто-то сейчас захочет уйти, он может это сделать.

Лорд Рой выронил клинок и опустился на колени, склонившись головой до деревянного пола.

– Умоляю, простите меня, ваше…

Лицо императора исказилось от ненависти, и по его кивку топор палача рассек кожу, плоть и кости. Из шеи Роя хлынула кровь, а его голова покатилась как мяч между ногами императорских гвардейцев.

В испепеляющей тишине палач Рю перехватил рукоять топора и покачал его, чтобы выдернуть из досок пола.

– Людям без чести я доверяю еще меньше, чем изменникам, которые встали на сторону бастарда Отако против своего императора. Кто-нибудь еще желает просить моего милосердия?

Ответом ему было молчание.

– Хорошо. Генерал, проводите лордов Растена, Като и Витако в камеры.

На один миг мое сердце остановилось при мысли, что они будут драться, но все трое бросили оружие и позволили императорским гвардейцам их увести. Даже если кто-то в толпе и готов был их поддержать, все молчали. Никто не пошевелился. Танака, стоящий на Плите смирения рядом с растекающейся лужей крови и бездыханным телом лорда Роя, заламывал пальцы, как всегда делал в минуты тревоги. Мне хотелось подойти к нему, взять его за руку и крепко сжать, но я не могла сдвинуться с места.

– Твое последнее слово, изменник. Я позволю тебе эту роскошь.

– Хватит, – прошипела матушка. – Он уже достаточно наказан этим унижением.

– Ты никогда не считала, что унижения может быть достаточно. Пусть мальчишка говорит сам за себя.

Мальчишка. Нарочитая пощечина. Танака сжал и разжал кулаки. На полу валялось оружие, а между Танакой и императором теперь была всего половина императорских гвардейцев. Я слишком хорошо его знала и не сомневалась в том, какие мысли сейчас бродят в его голове.

– Не надо, – прошептала я. – Их слишком много. Обратись к нему. Произнеси слова, которые он хочет услышать. Прошу тебя.

Но Танака не мог меня услышать, и его взгляд переместился от оружия на полу к стоящему перед ним человеку, обрамленному светом.

– Хочу ли я что-то сказать? – произнес он, и внезапно к нему вернулась первоначальная уверенность и гордость. – Нет, узурпатор, мне нечего сказать.

Император Кин Ц’ай вздернул подбородок и кивнул палачу.

Только позже, медленно припоминая эти события, я смогла ясно представить те мгновения. А тогда только слышала яростно колотящееся сердце и сорвавшийся с губ крик. Матушка спрыгнула с помоста, ее алое платье колыхнулось, как крылья окровавленной птицы. Генерал Рёдзи подхватил ее и удерживал, пока она кричала, а два гвардейца взяли Танаку за плечи и заставили опуститься на колени. В зале установилась гробовая тишина. Никаких возмущенных криков. Ни молитв. Ни воплей. Только матушка барабанила кулаками по груди неумолимого генерала. Это она-то, всегда такая могущественная. Она, которая могла перевернуть мир. Сейчас она была бессильна.

– Нет! – крик разорвал мое горло. – Не надо! – Я выбежала туда, куда не дозволялось никому. – Умоляю пощадить моего брата. Его втянули и одурачили те, кто обещал его поддержать. Это не его слова. Смилуйтесь, ведь что бы он ни говорил, он по-прежнему ваш сын, а я ваша дочь.

– Достойный ход, Мико Отако, но слишком поздно.

Это могло быть очередным уроком за игрой в Кочевников, очередным признанием его превосходства, над которым мне следовало поразмышлять на досуге. Вот только император Кин снова кивнул, не сводя с меня взгляда. Резким, отточенным движением, словно опускал клинок.

За моей спиной раздался глухой удар.

Матушка завизжала.

Я повернулась в тот миг, когда тело Танаки обмякло в руках держащих его гвардейцев. Его голова не покатилась, а просто лежала на щеке, и голубые глаза смотрели на ноги тех, кто должен был стать его вассалами.

И тут из толпы раздался голос:

– Да здравствует император Кин!

– Да здравствует император Кин! – подхватили придворные, и в центре зала зародилась и побежала волна поклонов.

Глава 11

Рах

Весь лагерь перешептывался о войне, но чувство вины не давало мне отойти от раненых Клинков и уделить внимание планам наших тюремщиков. Гем по-прежнему лежал в испарине и стонал. Фесселю было ненамного лучше, а Хаматет и Амун не могли удержать в себе ни еду, ни воду.

– У нас поначалу тоже были такие, – сказала Мемат, вытирая со щеки Хаматета потеки рвоты и будто не замечая этого. – От здешней еды у меня самой до сих пор иногда бывают расстройства.

Я взял у нее тряпку и прополоскал в ведре.

– Они поправились, ваши Клинки?

– Некоторые.

Позади нее Йитти поморщился. Он принял постоянное присутствие целительницы рода Намалака так же молча, как принимал все остальное. Она приходила и уходила с другими целителями, но в первые дни после нашего прибытия чаще всего ее можно было застать склонившейся над нашими ранеными или выполняющей поручения Йитти раздобыть что-нибудь.

– Мы можем сделать только то, что можем, – сказал он, переворачивая тряпку на лбу Гема, прежде чем вернуться к растиранию корней омока. – Мем, нам нужно…

– Твердое масло? Уже бегу.

Она вскочила и умчалась, ни говоря больше ни слова.

– Она мне нравится, – сказал Йитти, продолжая толочь корни.

– Она говорит ровно столько, сколько ты молчишь.

Йитти поморщился.

– Я говорю.

Я подождал его смеха или хотя бы улыбки, чего угодно, показывающего, что он шутит, но он смотрел на меня с таким недоверием, что вместо него засмеялся я.

– Я знавал лошадей, которые говорили больше тебя.

Его губы дрогнули, показалась улыбка. Не в силах дольше сдерживаться, Йитти прыснул хриплым, но веселым смехом. Звук разбудил Гема, и он заворочался, сбрасывая тряпку со лба.

– Мам, – пробормотал он, – все хорошо, мам. Все хорошо.

Он вскрикнул, будто лег на что-то острое, а после тихонько захныкал.

– Он плох, – сказал Йитти, и все его веселье испарилось. – Если жар скоро не спадет…

Он не договорил и снова принялся толочь корни омока.

С другой стороны костра кто-то стонал, Теп со скрежетом поворачивал железо в огне. Он не оставлял свой пост рядом с тремя ранеными Первыми Клинками, которые еще могли выжить, не ушел, даже когда Гидеон велел ему отдохнуть. Йитти иногда урывками дремал, но старый целитель только бормотал молитвы и продолжал работу.

– Думаешь, мы должны были драться? – задал я вопрос Джуты, не дававший мне покоя с той первой ночи.

– Нет, – уверенно ответил Йитти. – Нас бы всех перебили.

На языке вертелся второй вопрос, однако я не мог задать его, когда вокруг лежали мои умирающие Клинки.

Но и не нужно было.

– Нам надо было вернуться домой, – сказал Йитти, бездумно крутя пестик в ступке. – Ну, то есть я это понял теперь, задним умом. Тогда ты был прав.

– Но не сейчас?

Он пожал плечами.

– А дома было бы лучше?

Лицо Йитти исказила задумчивая гримаса, его губы шевелились, пережевывая ответ. Наконец он опять пожал плечами.

– Это странный вопрос.

Я не успел рассказать ему все, что узнал от Гидеона в ночь нашего прибытия – вернулась запыхавшаяся Мемат.

– Вот, – она протянула Йитти масло. – Прости, что так долго. Гуртовщик расспрашивал меня. Он идет сюда и…

Я встал. По лагерю в нашу сторону шагал Гидеон, и все приветствовали его как настоящего гуртовщика. Может, он и был им, для этого нашего странного гурта. Кто справился бы лучше, чем человек, пробывший здесь дольше всех?

Я отошел от больных поприветствовать его, оставив едкую вонь рвоты позади. Хаматет и Амун задремали, но запах никуда не делся.

– Гуртовщик.

Я сложил кулаки так же, как и остальные.

Он улыбнулся и остановился, уперев руки в бока.

– Не могу сказать, что мне это не нравится, – сказал он будто в ответ на вопрос, которого я не задавал. – Как раненые?

– Никому из моих Клинков не стало легче. Про Намалака лучше спросить у Мемат, а про твоих – у Тепа.

– Мемат уже обо всем мне доложила. И сообщила, что нужно исполнить мой долг. – Он посмотрел на ровный ряд мертвых левантийцев, пока не моих – полдюжины Первых Клинков Торина не пережили эту ночь. – Побудешь со мной, брат?

То, что он назвал меня так здесь, сейчас, после всего, что изменилось и пошло прахом, немного утешило мою растревоженную душу.

– Почту за честь.

Святилище Нассуса было построено у ручья, тесаные бревна подобно пальцам торчали из кучи камней. На каждом бревне грязью были нанесены символы, некоторые уже почти стерлись, другие выглядели свежими.

Гидеон опустился на колени перед запятнанной кровью травой, а Теп и Мемат принесли первую из павших Клинков. Я узнал лицо женщины, но не мог вспомнить имя, хотя она ездила с Гидеоном, сколько я себя помню. Оставив ее тело с капитаном, Теп вернулся к костру, но Мемат осталась. Гидеон мог принять ее помощь, но он был нужен мне самому, он должен был дать мне ответы, и я с улыбкой отослал целительницу обратно к Йитти.

Я опустился на землю рядом с Гидеоном. Он положил голову женщины на колени и вынул нож. Не тот, что всегда был при нем, нож был даже не левантийской работы, но несмотря на необычную форму рукояти, Гидеон с легкостью управлялся с ним, воткнув в затылок женщины.

– Торотет была с Первыми Клинками дольше всех, – сказал он, когда ее кровь полилась на траву. – Я всегда думал, что когда-нибудь она будет делать это для меня. – Он действовал уверенно, хватка его была твердой. – Или ты. После того как вызовешь меня и победишь.

Он искоса взглянул на меня, слегка улыбаясь.

– Вызову своего Первого Клинка? – рассмеялся я. – Зачем?

Гидеон пожал плечами.

– Титул должен принадлежать тебе, самому близкому из нас к заклинателю лошадей.

Если жители городов-государств почитали своих священников, королей, ученых и купцов, то левантийское общество вращалось вокруг заклинателей лошадей. Они происходили из разных гуртов, но жили отдельно. Их знания и умения были доступны каждому, кто принесет подношения их садам. В случае неустранимых разногласий их слово было решающим. Они лечили лошадей, прощались с неизлечимыми, руководили церемониями жертвоприношений, поединками и собраниями, давали советы по садоводству, племенным парам и местам для зимовки, и если один из них приходил в твой гурт и выбирал из детей ученика, то большей чести и быть не могло.

Рука, властно опустившаяся на мое плечо, показалась неимоверно тяжелой.

– Я не закончил обучение, – сказал я.

– Но ты его начал.

– Оно… не мое это.

Он продолжил пилить плоть своего павшего Клинка, капли крови разбивались о землю.

– Я помню.

Сейчас я понимаю, что два года, которые я провел под руководством заклинателя Джиннита, многому меня научили, но тогда был уверен – я не научился ничему, кроме того, что не хочу быть заклинателем. Ученики возвращались редко, и хотя гуртовщик Сассанджи расстроился, потеряв первого потенциального заклинателя лошадей, вышедшего из Торинов за целое поколение, меня приняли с распростертыми объятиями. Снова привыкнуть к жизни гурта оказалось сложнее, чем я ожидал. Без Гидеона это было бы просто невозможно.

– Ты винишь меня за то, что не отговорил тебя? – Его слова вырвали меня из задумчивости, и снова они были сказаны с этим странным взглядом, будто наблюдающим за моей реакцией. – Твоя мать бы отговорила.

– Она бы попыталась.

Он рассмеялся.

– Да, возможно, ты прав, и никто не смог бы найти нужных слов, когда ты принял решение, но она взяла с меня обещание заботиться о тебе, и это до сих пор меня порой волнует. – Он высвободил нож, голова была почти отрезана. – Ну ладно, все это было очень давно. Уверен, когда мы здесь закончим, я построю для тебя что-нибудь достойное ее веры в меня.

– Когда закончим? Что здесь происходит, Гидеон?

Его руки остановились, и он искоса посмотрел на меня.

– Я… Прости, Рах, я не могу тебе сказать. Достаточно рискованно уже и то, что кто-то знает о существовании плана, о том, что мы не просто тупые дикари, которым нравится убивать. Вот кем считают нас чилтейцы. Даже те, кто выучил наш язык, сделали это только для того, чтобы шпионить за нами, а не узнать хоть что-нибудь о нашем народе или культуре.

– Ты мне не доверяешь?

Тишину между нами заполнял отдаленный гул лагеря, тишину столь напряженную, что она оставила дыру у меня в животе. Гидеон посмотрел на тело, лежавшее у него между колен.

– Я доверю тебе свою жизнь, – наконец сказал он, – но не это. Это я не доверю никому.

Последнее точное движение, и голова Торотет отделилась от тела. Гидеон убрал колени из-под ее плеч.

– Мы устроим Сожжение сегодня, если я раздобуду дрова. Знаешь, чилтейцы зарывают своих мертвых в землю. Как семена.

– Это кажется неразумным, – сказал я, принимая смену темы разговора со всей возможной гордостью, чтобы скрыть пустоту, которую его слова оставили в моем сердце. – И на этой же земле они живут? Растят на ней урожай?

– Да.

Я поморщился.

– И как телу вернуться к богам, если оно заперто под землей?

– Заперто под землей и превращается в растения, которые съедят. – Он ухмыльнулся, будто ничего не изменилось. – Заклинатель Джиннит этого бы не одобрил.

– Да у него от одной этой мысли корчи бы приключились.

Гидеон отнес голову Торотет к подножию святилища. Я хотел оставить его одного, хотел сбежать, но он жестом подозвал меня, и я не мог ослушаться. Я опустился на колени рядом с ним.

– Все точно так же, как когда мы потеряли капитана Таллуса, – сказал он, и во имя всех богов я хотел бы, чтобы так оно и было, но, когда мы соединили голоса в молитве, левантийскую похоронную песнь закружил чилтейский ветер.

Закончив, он принялся за второго павшего Клинка. Когда Гидеон занялся третьим, к нам подошел Йитти.

– Один для тебя, капитан, – сказал он. – Гем умер. – Он говорил с серьезной деловитостью целителя, но горе сжало его губы в жесткую линию, и он не встречался со мной взглядом. – Мы его принесем.

Мемат помогла ему, и, стоя на коленях рядом с Гидеоном, я приготовился освободить душу еще одного Клинка, радуясь, что на этот раз святилище так близко. И только надлежащим образом разместив еще теплые плечи Гема на своих коленях, я осознал, что у меня нет ножа. Чилтейцы забрали все ножи и не вернули.

– Вот. – Гидеон вынул из-за пояса второй, такой же нелевантийский. Я взял и поблагодарил, правда, нож был так же непривычен в руке, как и на вид, и я не мог не думать о великолепном шатре и прекрасной еде, и чилтейских словах, легко слетающих с губ Гидеона.

– Ты так и не научился как следует, – сказал он, понаблюдав за мной. – Ты работаешь так, будто боишься закончить. Будто боишься сделать им больно. Режь сильнее и решительнее.

Я с силой воткнул нож, и мою руку захлестнула кровь. Гидеон рассмеялся.

– Ты помнишь тот первый раз? Я взял тебя на охоту – ты был тогда седельным мальчишкой или тебя только что заклеймили, не помню. И мы наткнулись на группу корунских разбойников, которые решили, что могут захватить нас.

– Их было в два раза больше.

– Да, но насколько прекрасно они стреляют из лука с земли, настолько же отвратительно с седла. Решились бы спешиться, когда мы устремились к ним, так, может, и победили бы.

– До этого я еще никого не убивал.

Голова его третьего павшего воина отделилась от тела.

– Да, я помню. Ты весь дрожал, как пес перед бурей. Я велел тебе отрезать голову, а ты все хотел сказать, куда мне ее засунуть. После того как тебя третий раз стошнило.

– Да у него кишки торчали наружу!

Гидеон ухмыльнулся и хлопнул меня по плечу.

– Проклятье, до чего ж хорошо, что ты здесь.

Несмотря на все мои сомнения, вопросы и боль от его недоверия, я не мог не согласиться. Я слишком скучал по нему, по человеку, ставшему мне братом, отцом, учителем и героем.

– Капитан! – Мы оба повернулись. По заляпанной грязью траве к нам шел Сетт. – Капитан, тебя зовет легат Андрус. Срочно.

Вдалеке, в сопровождении двух стражников стоял чилтеец, которого я видел в первую ночь. Все левантийцы обходили их десятой дорогой. Я ничего не знал об устройстве армии, которая стояла лагерем рядом с нами, но украшения на его доспехах выдавали, что это человек более высокого ранга, чем коммандер Брутус. Возможно, он не был командующим, но выглядел как человек, привыкший к тому, что его приказы исполняются беспрекословно.

– Ладно, – ни секунды не колеблясь ответил Гидеон и протянул отрезанную голову Сетту. – Теперь это твоя задача. Будем надеяться, я скоро вернусь с новостями.

– Пусть тебе улыбнется удача.

– Да будет так.

Гидеон коротко улыбнулся мне и ушел, оставив со мной Сетта. Хотя он был рожден той же матерью, хмурому Сетту недоставало непринужденного обаяния Гидеона. Он ничего не сказал – ни когда освобождал в святилище душу павшего Первого Клинка, ни после, когда взял нож и начал отрезать четвертую голову. Может, он до сих пор злился на то, что я чуть не воткнул меч в горло тому чилтейскому солдату.

В молчании я отнес голову Гема в святилище и спел, освобождая его душу и посылая обратно к богам, чего не смог сделать для Эски и Оруна. Закончив, я сморгнул слезы и собирался молча уйти, но Сетт вдруг сказал:

– Ему понадобится твоя помощь.

– Моя помощь? В чем?

– Изменить наше будущее.

* * *

До заката я возвращался в святилище еще дважды, освободив души Фесселя и Хаматета. Амун пока цеплялся за жизнь под бдительным наблюдением Йитти и Мемат. Чтобы не мешать им, я ушел слоняться по лагерю. Мои мысли блуждали вместе со мной, и смутная идея найти всех моих Клинков и убедиться, что они целы и невредимы, превратилась в бесцельное шатание между шатрами, где меня на каждом шагу приветствовали левантийцы.

– Капитан Рах!

Я каким-то образом оказался возле поля для хойи и огляделся, не понимая, кто меня окликнул. Повсюду шумели зрители, кто-то улюлюкал, другие готовились выйти на поле, и среди этого восторженного гула вроде бы никто не смотрел на меня.

– Рах, ну ты и разиня!

Из группы, собравшейся у остатков костра, мне махала Дишива. Все сидели с серьезным видом, как на совещании Ладони. При моем приближении каждый подвинулся, делая круг шире и освобождая место для меня.

– Рах, – сказала Дишива, когда я подошел ближе, – садись, посиди с нами.

– Не хочу вам мешать.

– Ты не помешаешь. Рах, это капитан Атум э’Яровен, мой Первый Клинок. – Мужчина средних лет с мягкой улыбкой приветственно сложил кулаки. – Капитан Менесор э’Кара и его заместитель Джейша э’Кара. – Джейша неуверенно улыбнулась и снова нахмурилась, при этом складки на ее лице напоминали морщины капитана – он вполне мог быть ее кровным отцом. – И капитаны Йисс эн’Охт, Тага эн’Окча и Лашак э’Намалака. – Три эти женщины не могли бы отличаться сильнее. Пожилая воительница с дубленой кожей Йисс, серьезная насупленная Тага и юная улыбчивая Лашак.

– Я капитан Рах э’Торин, Вторые Клинки Торинов, – сказал я, усаживаясь на предложенное место.

Лашак э’Намалака рассмеялась.

– Мы все знаем, кто ты. Мы как раз говорили о тебе.

Я посмотрел на Дишиву.

– Это… пугает.

– Мы просто обсуждали, насколько удивительно, что вас не было так долго, ведь Первые Клинки Торинов здесь уже три года. Большинство из нас, – она обвела рукой присутствующих, – появились здесь в течение нескольких сезонов после сородичей.

Все пристально смотрели на меня. Это вроде был не вопрос, но они все же ждали ответа, и, несмотря на честь быть приглашенным посидеть с другими капитанами, я пожалел, что не отказался. Я не ответил, и пустоту заполнила Дишива:

– Нас изгнали через сезон после Вторых Клинков Яровен.

– А где их капитан? – спросил я, надеясь отвлечь внимание от себя.

Дишива махнула на поле для хойи.

– Луум – очень хороший игрок. Его мало интересуют планы и политика.

– А мы здесь обсуждаем именно их?

– Просто пытаемся понять, как все мы здесь оказались, – сказала капитан Йисс эн’Охт. – Я тут дольше всех, за исключением Гидеона. Ужасно было наблюдать, как прибывает столько Клинков, изгнанных за то, что не уступили какому-нибудь из городов-государств или их миссионерам. То ли наши степи прокляты, то ли мы, если нас выплевывают одного за другим.

– Никто не вернулся обратно?

Вокруг засыпанного пеплом кострища раздались смешки.

– Оглядись, парень, – сказала Йисс. – Ты видишь какой-нибудь выход отсюда, кроме как через армию людей, которые ценят грязь под ногами больше, чем нашу жизнь? Хотя некоторые погибли, попытавшись.

– Сколько ты здесь?

– Полтора цикла. Не совсем здесь, мы много перемещались. Лагерь стоит тут с весны.

Каждый ответ только рождал новые вопросы. Главный из них долго зрел в моих мыслях, прежде чем сорваться с языка.

– Почему?

– Почему здесь этот лагерь? Так война же, парень, война.

– Нет, почему нас всех изгнали? Почему гуртовщики обратились против нас?

Плечи некоторых капитанов поникли. Лашак э’Намалака пожала плечами.

– Мы надеялись, что ты знаешь ответ.

– Я?

– Торины появились здесь первыми. А теперь вы, похоже, последние. Твое прибытие кажется… важным.

Капитан Менесор э’Кара откашлялся и уселся поудобнее на влажной траве.

– Не думаю, что это как-то связано с Торинами. Это все города-государства. Посмотрите на здешние гурты. Торин, Охт, Беджути, Инджит, Намалака, Шет, Яровен, Окча и Кара. А где Топи? Эрраджа? Хатетот? Их нет, потому что до их земель трудно добраться. К ним не приходят купцы. До них не дотягиваются миссионеры. Им никогда не приходилось отражать нападения корунцев.

– Но как они получают контроль над нашими вожаками? – Дишива подалась вперед, ее глаза горели. – Как эти купцы и миссионеры, – презрительно выплюнула это слово она, – доводят наших гуртовщиков до безумия?

Капитан Менесор взял остывший уголек и стал натирать им подошву сапога.

– На этот вопрос мы не знаем ответа, хоть и обсуждали его, сидя здесь целые дни напролет. Но что бы это ни было, я не хочу, чтобы оно прикасалось ко мне.

Он сомкнул пальцы и сокрушил уголек в черную пыль. Внезапно Менесор вскочил, вытирая грязную руку об еще более грязные штаны.

– Гуртовщик Гидеон, – с приветственным жестом сказал он.

Когда возле нас остановился Гидеон, остальные капитаны поспешно поднялись. На его ногтях до сих пор оставалась запекшаяся кровь.

– Нет, – ответил он капитану Менесору на приглашение присоединиться к нам. – Я должен поговорить со всеми капитанами до наступления ночи. – Гидеон обвел всех нас взглядом. – Чилтейцы выступают на юг, на войну с Кисией, и мы идем с ними. Они хотят нанести быстрый удар, пока император Кисии не успел собрать силы, так что завтра мы поскачем в город Тян на границе. – Он набрал воздуха, но никто не прервал его речь, все глаза были прикованы к его лицу. – Если вы решите сражаться, вам вернут оружие и лошадей, но если используете их хотя бы против одного чилтейца, вас вместе с вашими Клинками казнят. Они дали это понять очень ясно.

– Если они так боятся, что мы обратимся против них, зачем вообще брать нас с собой? – спросила Дишива.

– Потому что мы им нужны. С вашим прибытием левантийцев стало больше двух тысяч. Чилтейская армия больше, а кисианская армия, как мне сказали, еще больше, но они в основном воюют пешими, а не верхом. Один хорошо обученный левантийский Клинок стоит множества обычных солдат.

– И что мы получим, рискнув жизнью? – сощурилась Тага эн’Окча. – Или это просто «подчинись или умри»?

Гидеон долго смотрел на нее поверх потухшего костра. Рядом под радостные выкрики продолжалась игра в хойю, будто ничего не изменилось. Я позавидовал отсутствующему капитану Лууму э’Яровену.

– Я не прошу вас сражаться за них, – наконец сказал Гидеон. – Не прошу рисковать жизнью и жизнями ваших Клинков ради них. Я прошу сражаться за меня. Вы выбрали меня гуртовщиком, и вот я стою перед вами и обещаю, что вместе мы сможем построить будущее для нашего народа, сможем вернуть нашу гордость и силу, и никто больше не заберет их у нас, но для этого мы должны сражаться за этих людей.

– И что это за будущее? – спросила Дишива, и я был благодарен за то, что она задала этот вопрос вместо меня.

– Будущее, в котором мы можем остаться в живых, – сказал капитан Атум э’Яровен, предостерегающе ткнув ее в бок. – Если не согласимся, они нас перебьют, уж будьте в этом уверены. Нет нужды рассказывать нам красивые сказки, гуртовщик, в конце концов, мы все левантийцы. По крайней мере, гурту Яровен не привыкать сражаться только ради выживания. В этом нет стыда.

Остальные согласно забормотали, и Дишива хмуро уставилась в кострище, будто пристыженный ребенок. Я мысленно побуждал ее настоять на ответе, но Гидеон жестом выразил уважение немолодому капитану Первых Клинков Яровен, не оставив ей такой возможности.

– Мы должны выжить и выживем, – сказал Гидеон. – Но я не поведу в бой воинов, которые этого не хотят, так что передайте мои слова своим Ладоням и Клинкам. Если они не хотят участвовать, то могут остаться здесь, но если будут биться с нами – снова станут воинами. Я дам вам время подумать, но вы должны ответить до наступления ночи. А сейчас мне нужно найти остальных.

Он принял прощальные салюты капитанов, взял меня за руку и заставил пойти с ним, хотя я едва не упал, споткнувшись о край кострища.

– Рах, – сказал он, остановившись чуть поодаль и хватая меня за плечи. – Ты ведь будешь сражаться за меня? Ты и твои Вторые Клинки, вы поскачете завтра с нами, и Торины снова будут едины.

– Я… я не знаю, я еще не обсуждал это со своей Ладонью.

В его глазах мелькнул страх, но тут же исчез. Он наклонил ко мне голову и понизил голос до шепота:

– Есть только один путь, Рах. Один. Если бы был другой… но его нет.

Я отодвинулся, мне требовалось пространство между нами, чтобы дышать.

– Если бы ты просто рассказал мне, что планируешь! Как это поможет – сражаться за людей, которые били нас, морили голодом и гнали в цепях? Если каждый из нас стоит множества других солдат, почему бы нам не обрушиться на них сразу, как получим свое оружие? Тогда мы сможем вернуться домой…

– Домой – к чему? В степях недуг, Рах, что-то скверное. Мы можем построить свою жизнь здесь. Можем добиться процветания.

– Но…

– Ты веришь мне, Рах?

Когда-то ответ был прост, но сейчас между нами снова зияла пустота, открывшаяся в святилище. Этот Гидеон – не тот человек, которого я оплакивал.

Не получив ответа, он схватил меня за руки и тряхнул.

– Ну? Веришь?

– Да! Да, конечно!

– Тогда скажи, что станешь сражаться за меня.

Его отчаяние наполнило меня необъяснимым страхом, мольба в его голосе вытянула у меня заверения, будто это бинты, чтобы закрыть рану.

– Ладно. Я буду сражаться за тебя. Ты мой Первый Клинок. Я пойду туда, куда ты поведешь.

Он с облегчением выдохнул и кивнул.

– Хорошо. Хорошо.

Не говоря больше ни слова, ничего не объяснив и не поблагодарив, он устремился в оживленный лагерь и вскоре исчез там.

Я повторил его слова Йитти и Кишаве – всем, кто остался в моей Ладони, – и все молчали целую минуту.

– И какой у тебя план, капитан? – наконец спросила Кишава. – Ты правда намерен сражаться за наших рабовладельцев?

– Я сказал, что да. Гидеон – наш Первый Клинок, и я ему доверяю.

В моих словах было слишком много лжи, и я не смотрел Кишаве в глаза. Я не мог объяснить почему, а только указал на чилтейский шатер, чилтейские ножи и чилтейские слова, и на все это Гидеон имел причины. Вместо того чтобы рассказать о страхе, который видел в его глазах, я пожал плечами.

– Возможно, Эска был прав и мир меняется.

– Возможно.

Она отвернулась, избегая моего взгляда так же, как и я.

– Ты так не считаешь? Не хочешь сражаться?

– Не хочу, капитан. И не понимаю, почему столько гордых левантийцев позволяют держать себя как собак, довольны жизнью, пока есть еда, вода и можно покрывать кобыл.

– Ты первая сдалась коммандеру Брутусу.

– И я ошиблась! – Ее взгляд метнулся ко мне, щеки вспыхнули. – Я ошиблась, ясно? Так же, как ошиблась в тебе. Я хотела, чтобы ты победил Эску в ту ночь, поскольку ты один помнил, что здоровье тела и здоровье духа – это не одно и то же. Когда одно заболевает, как бы сильно ни было второе, приходит смерть.

Кишава снова смотрела в сторону, куда-то мимо меня, за пределы этого ада. Но она оставила во мне жало, оно жгло своей честностью, и я тяжело сглотнул, страшась ответа, но все же чувствуя необходимость задать вопрос.

– А сейчас?

– А сейчас я знаю, что нет смысла биться за честь, за наши законы и наш дух, если ценой станут одни лишь страдания. Теперь я жалею, что Эска не забрал нас домой. – Кишава встала. – Иди, сражайся за Гидеона. Сражайся за чилтейцев. Но я в этом участвовать не буду.

Она ушла, и, к своему стыду, я дал ей уйти. Я отпустил ее, потому что не нашел слов, чтобы вернуть. В чем бы я ни заверял Гидеона, я был согласен со всем, что она сказала, но не мог этого признать.

Йитти будто и не слышал нашего разговора и смотрел в пустоту, думая о своем, как всегда. Мне было нужно, чтобы он произнес хоть что-нибудь, и я переминался с ноги на ногу, не в силах сказать, какой ответ от него больше всего жду.

– В чилтейской войне погибнет много левантийцев, – наконец начал он. – Но из-за отказа погибнет еще больше. В любом случае, я лучше встречусь с ними с оружием в руках, так что, если таково твое решение, я еду с тобой. Амун слишком болен, но остальные приходят в себя.

В ту же ночь принесли наши сабли и вернули лошадей. Оружие сложили у кострищ, на каждой куче был грубо нарисован символ наших гуртов. Сабли, ножи, луки, дубинки, метательные копья – они собрали все, вернув жизнь в глаза тех, кто был рожден сражаться. По законам нашего народа это единственная цель – сражаться, охотиться, убивать, умирать.

Нашу кучу контролировал Йитти, чтобы не пришлось потом штопать Клинков, подравшихся из-за лучшего оружия, но мое принес Джута.

– Капитан. – Он отсалютовал, когда я взял оружие из его рук. – Я поеду с тобой.

– Ты еще не заклеймен, Джута, – сказал я. – На тебе нет нашего символа, и лошади у тебя тоже нет.

– А как же лошадь Оруна? Или Эски?

От его слов по мне пробежал холодок ужаса.

– Они еще здесь. Их души не свободны. Ты не можешь ехать на их лошадях, ведь это все еще их лошади.

– Тогда лошадь Хаматета. Она…

Я поднял руку.

– Ты не можешь ехать с нами в бой, пока не заклеймен. Таков наш закон, не важно, насколько далеко мы от дома.

– Но, капитан…

– Довольно. Ты должен остаться с Амуном и другими мальчишками.

Джута уже собрался уходить, но путь ему преградил Гидеон.

– У нас есть для него лошадь.

– Гидеон, это не…

– Парень, твой капитан прав. Это против наших законов, и ни один капитан не вправе разрешить тебе участвовать в битве, но я твой гуртовщик, и я говорю, что на этот раз правилами можно пренебречь. Мы далеко от дома, и нам всем нужно что-то, за что стоит сражаться. Ради чего жить.

Я поджал губы, раздраженный тем, что он вмешался, не поговорив сначала со мной. Но за нами наблюдало слишком много глаз, чтобы сказать об этом вслух.

– Если таков твой приказ, Первый Клинок.

– Да. Мальчишка может пока сражаться, а потом мы сделаем его мужчиной.

Остановившись, только чтобы получить мое разрешение, Джута ушел с Гидеоном, следуя за ним по пятам, как новорожденный жеребенок. Я провожал их взглядом, размышляя, не пожалеет ли парнишка о своем выборе, когда в битве на нас падет безжалостный клинок смерти.

Дзиньзо ждал меня в загоне, и мое сердце радостно дрогнуло, когда я увидел его целым и невредимым. Его давно не чистили и не снимали седло, косы в гриве превратились в колтуны, но мои глаза защипало от слез, когда я дотронулся до его шеи и он прижался своей головой к моей. Я выдохнул, провел по его шее рукой, впитывая его тепло и запах. Накатила тоска по дому, но я отогнал ее и снял с мерина седло, собираясь внимательно осмотреть перед выездом. Орун был бы в ярости. Он никогда бы такого не допустил, но его больше не было с нами.

– Не волнуйся, – сказал я Дзиньзо, оглядывая его в поисках потертостей. – Я никому больше не позволю тебя забрать.

Собравшись у костров на ужин, мы узнали, что только Первые Клинки Шетов и Третьи Клинки Намалака отказались сражаться. В этот вечер они сидели в стороне, но среди охватившего остальных странного ликования легко было поверить в будущее, обещанное Гидеоном. Легко поверить, что в конце концов все будет хорошо.

Пока Йитти не нашел Кишаву висящей на дереве у забора. И среди радостных криков, смеха и песен я вернул богам четвертую душу.

Глава 12

Мико

Я надела свое самое лучшее платье. Черные шелковые рыбы плыли по черному шелковому морю, а на рукавах, от плеч до запястий, черной нитью были вышиты молитвы. Даже на поясе-оби черные ленты вплетались в алый, хотя дракон Ц’ая по-прежнему раздирал когтями кровь, его золотые нити поблескивали в свете фонаря.

Снаружи затянули молитвы священники, и то нарастал, то затихал поток шагов, по мере того как люди складывали молитвенные дощечки на ступени, но внутри святилища господствовала тишина. Матушка стояла на коленях рядом с Танакой. Она не переоделась. И не шевелилась. Не говорила. Никому не позволили к нему прикоснуться, даже смыть кровь с его кожи.

Вошел священник – чилтейский священник в серой бесформенной рясе, хотя он был недостаточно высокого ранга, чтобы закрывать маской лицо. Не взглянув на живых, он сразу направился к доминусу Лео Виллиусу, лежащему с противоположной от алтаря стороны. Глаза его были все еще открыты, глядели в потолок, но ничего не видели. Положив на грудь покойника деревянный диск, священник вздрогнул и снова вышел, не сказав ни слова.

Я рискнула посмотреть на матушку, стоящую на коленях с другой стороны от тела Танаки. Его трупа. Трудное слово, но я заставляла себя употреблять именно его, заставляла смотреть на щель между его шеей и головой и твердила самой себе, что он мертв. Танака, мой брат-близнец, мой лучший друг, мой мир. Он умер и больше никогда не вернется.

Я осталась одна.

Меня одолевали мысли: «А что, если?» Если бы только я его остановила. Если бы поехала с ним. Если бы я нашла правильные слова и остановила руку его величества. Если бы только… Но сделанного не воротишь. Он бросил вызов императору и проиграл, и за это погиб. И если я не буду умнее, меня ждет та же судьба.

Мое сердце омывали слезы, но я не позволила им пролиться из глаз. В этот день я потеряла брата, но оплакивать его слишком рискованно. Пока еще рано. Только не сейчас, в первом дуновении надвигающейся бури.

Напротив меня единственный оставшийся союзник остекленевшим взглядом смотрел на тело своего сына.

– Матушка?

Она не пошевелилась.

– Мама?

По-прежнему никакой реакции.

– Что теперь будет?

Она не подняла голову. Императорский головной убор валялся на полу, и ее волосы рассыпались по плечам, спутались от пота и крови.

– Мама?

– Что теперь будет? – наконец повторила она, не поднимая головы. – Я убью своего мужа. А потом покончу с собой. И тогда все закончится.

От ее слов у меня засосало под ложечкой.

– Мама…

– Я должна была это сделать давным-давно. Нужно было убить его, пока он был слаб, стоило рискнуть. – Она не отрывала глаз от тела Танаки. Снаружи снова затянули песнопения священники. – Но я слишком боялась потерять все, а теперь все потеряла, так или иначе.

– Еще не потеряла. – Я придвинулась ближе, не вставая с колен. – У нас еще есть поддержка. Мы можем бороться. Мы…

Матушка подняла голову, в ее глазах сверкнуло что-то безумное.

– Зачем? Мой сын умер.

Она говорила так громко, что священники снаружи прервали песню, но потом затянули ее еще громче. Я выпустила дрожащий вздох.

– Твой сын не хотел бы, чтобы ты сдалась.

– У мертвых нет желаний.

Она снова посмотрела на Танаку. Безжизненного. Мертвого. Я опять напомнила себе, что ничего уже не поправить. Еще будет время его оплакать. Еще будет время сожалеть, сомневаться и бояться.

– Так не должно быть, – сказала я. – Мы не можем просто сдаться. Не можем просто сидеть сложа руки. Мы еще можем бороться… Мы…

– Ради чего? Танака мертв!

– Но я еще жива!

Поющие священники снова запнулись и опять запели громче, но матушка мне не ответила. Лишь посмотрела мне в глаза с ледяным укором, а потом снова опустила голову и сложила руки на коленях.

Я вскочила в водовороте черного шелка и шагнула к двери, надеясь, что матушка заговорит, позовет меня обратно. Но она промолчала. Я вышла в ночь, сминая сандалиями бумажки с молитвами. Цветы лотоса покрывали не только ступени святилища, но и были рассыпаны во дворе, струились к воротам, как дорога на небеса. Столько молитв, чтобы проводить моего брата, показать ему путь. Столько людей признавались в верности Отако, но побоялись встать рядом с ним, когда он больше всего в них нуждался.

В моих покоях ожидала Инь. Когда я задвинула дверь, горничная поспешно убрала руку с головы Чичи, вскочила и поклонилась.

– Ваше высочество, простите, я…

– Скрашивала одиночество моему лучшему другу, – сказала я. – И за это ты не только прощена, но и заслужила благодарность. А сейчас ты должна сделать для меня кое-что еще.

– Что вам будет угодно, ваше высочество.

Я застыла, быстро поразмыслив. Покинув святилище, я не останавливалась ни на секунду, само воплощение гнева, страха и горя, и теперь нужно было проглотить все эти чувства и обдумать следующие шаги, как настоящий игрок в Кочевников, не кидаться в игру впопыхах.

Но времени у меня было мало. Возможно, он уже делает свой следующий ход.

«Первый урок в сражении – не мешкать в начале. Передвинь фигуру, прежде чем ее передвинет за тебя враг».

– Перетяни этот узел.

Я показала на свой пояс, и Инь нахмурилась, пытаясь понять, что с ним не так.

– Как пожелаете, ваше высочество. Слишком туго?

Она начала развязывать узел, который недавно завязала.

– Нет, – сказала я. – Завяжи его императорским узлом.

Она помедлила, ее руки задрожали.

– Но, ваше высочество, императорский узел носят только…

– Делай, что говорю.

– Хорошо, ваше высочество.

Прежде чем взяться за работу, она размяла пальцы, но все равно действовала менее проворно, чем обычно. А когда закончила, я не посмела посмотреть на узел, боясь растерять решимость.

– А теперь – золотые булавки для волос, – велела я, глядя прямо перед собой. – Ты знаешь какие.

Кивнув и забравшись на табурет, чтобы было сподручнее работать, Инь сотворила корону из золотых шпилек и украшенных драгоценностями гребней, каждый ей приходилось прилаживать дважды, так тряслись у нее руки.

Когда наконец все было закончено, она уставилась в пол. Вероятно, Инь догадалась, что грядет – когда я попросила принести мои ножи, она даже не вздрогнула. Инь аккуратно закрепила пояс с ножами под поясом-оби, так что наружу торчали лишь рукоятки. Длины короткого летнего плаща как раз хватало, чтобы их прикрыть, и пока Инь завязывала его у меня на шее, я смотрела, как наплывают на луну облака. Воцарилась тишина. Поминальные барабаны в городе прекратили выбивать ритм уже час назад, каждый их удар напоминал тот звук, с которым упала на пол голова Танаки.

Я не позволю, чтобы мою голову постигла та же участь. Ни за что.

– И последнее задание, прежде чем ты пойдешь спать, – сказала я, когда Инь отступила в сторону.

– Что вам будет угодно, ваше высочество.

– Ступай на конюшню и оседлай Сидзо. Незаметно.

Она вскинула голову.

– Но вы же не уезжаете, ваше высочество?

– Нет, если все получится. Но сегодняшний день научил меня, что нужно быть готовой ко всему, просто на всякий случай. А теперь поторопись и не задавай больше вопросов.

Она поклонилась и собралась уходить.

– Нет, постой.

– Ваше высочество?

Я положила руку на голову Чичи и потрепала ее за уши. Она ткнулась в мою ладонь, но опустила хвост, словно знала, что я собираюсь сказать.

– А когда вернешься из конюшни, отведи Чичи к Эдо. Насколько я знаю, герцог Сян на время своего визита снял дом на Высоком тракте. Его нетрудно будет найти, если ты поспрашиваешь. Скажи ему… – Моя рука замерла на шкуре Чичи. – Скажи ему, пусть присмотрит за ней, и что я надеюсь на его поддержку, как и на поддержку его отца. Скажи, пусть вернет ее мне, когда придет время.

Инь снова поклонилась, хотя и скривила губы.

– Как пожелаете, ваше высочество.

Я опустилась на колени перед Чичи, и она лизнула меня в нос.

– Я буду по тебе скучать. Не знаю, что грядет, но Эдо за тобой присмотрит.

Мне столько хотелось сказать, но Чичи не нужны были слова, лишь прикосновение моей руки при расставании, и, хотя я обещала себе, что снова ее увижу, осознание того, что это неправда, разрывало мне сердце.

И мое сердце снова разорвалось, когда Чичи вышла из комнаты вместе с Инь, а я осталась в одиночестве.

В этот момент моя решимость могла дрогнуть и раствориться, если бы я промедлила, если бы огляделась и позволила горю просочиться из полной воспоминаний комнаты, но я не стала задерживаться. Не могла. Я проверила кинжалы и вышла в коридор, сандалии яростно шлепали весь путь до покоев императора Кина. За моим приближением наблюдали два императорских гвардейца.

– Я пришла увидеться с его величеством, – заявила я со всей возможной уверенностью.

– Его величество велел его не беспокоить, ваше высочество, – отозвался гвардеец. – Может быть, завтра…

– Нет, сейчас. Попросите его… Нет. Скажите ему, что я с ним встречусь.

Оба ненадолго заколебались, обменявшись встревоженными взглядами людей, которые привыкли к многолетнему миру и не готовились к многолетней войне. Потом один поклонился.

– Ваше высочество, – сказал он, приоткрыл двойные двери на узкую щель и шагнул внутрь. Раздались приглушенные дверьми голоса, но, вернувшись, гвардеец кивнул.

– Он встретится с вами, ваше высочество.

Оба взялись за ручки и раздвинули двери. Я завернулась в плащ и вошла.

Покои императора Кина была обставлены скудно, вопреки его титулу, из всех украшений – только несколько акварелей и карт на стенах. Стол, пара сундуков, шкафчик для свитков и низкий столик – вот и все содержимое комнаты. Ни одной вазы, статуи или ширмы, даже ни одной шелковой подушки на полу.

На столе лежали остатки трапезы, но императора нигде не было видно. Я стояла в одиночестве в центре циновки и сжимала кулаки, пытаясь изгнать чувство, что я шагнула прямо в логово льва. Но как бы глубоко я ни дышала, это не могло замедлить паническую барабанную дробь моего сердца.

– Ваше величество? – сказала я, прежде чем сумела придумать что-нибудь получше.

– Госпожа Отако. – Неровной походкой он вышел из другой комнаты. Единственный глаз оценивающе меня рассматривал. – Чего вы хотите?

Ни извинений. Ни объяснений. Ни сочувствия. Урок номер пять – боги никогда не ошибаются.

– Вашей наследницей буду я.

В отсутствие бровей ему было трудно показать свое удивление, но его губы раздвинулись в резком смехе.

– Серьезно? И с чего ты так решила?

– Потому что сегодня вы нажили много врагов среди северян. Если вы объявите наследником кузена Батиту, не позже чем через год начнется гражданская война, и вы это знаете. Вам нужен наследник, который объединит нацию, а не разделит ее, иначе Кисию захватят чилтейцы. Или еще кто-нибудь воспользуется вашей слабостью.

Его покрытые шрамами губы дернулись в усмешке.

– А ты, значит, не разъединишь нацию, дочь Катаси Отако?

– Я – Ц’ай. Именно вокруг этого, как вы сами сказали, я должна построить свой план. Третий урок.

На его лице вспыхнуло удивление, но тут же исчезло, сменившись горьким смехом.

– Ага, кое-кто наматывал на ус, но, к сожалению, это могло быть верным вчера или даже сегодня утром, до того момента, когда твой брат при всех придворных объявил себя гордым наследником Отако. Твой отец тоже любил называть меня узурпатором.

– Я – не мой брат. И не отец.

Сложив руки за спиной, он начал медленно расхаживать по комнате, и подол императорского халата полоскал по циновке.

– Это, безусловно, говорит в твою пользу, но скажи мне, Мико, ты и в самом деле собираешься убить меня, если я откажусь? Ну-ну, не стоит так удивляться. Я же был воином, прежде чем стал императором. Люди, у которых есть оружие, даже ходят по-другому, в особенности когда скрывают оружие.

Я откинула край плаща, словно штору, продемонстрировав два ножа за поясом.

– Они не для вас. После стольких покушений на мою жизнь было бы глупо не предусмотреть защиту, вы так не считаете?

– Если бы я хотел твоей смерти, то давно бы уже приказал тебя убить.

– Я знаю. – Я выросла с верой в то, что меня оберегает материнское влияние при дворе, и лишь оно одно, но Танака сегодня умер, и она была бессильна. Я проглотила комок в горле. – Когда вы подсылали к нам убийц, на самом деле вы не сильно старались, верно? Вы просто хотели запугать матушку. Хотели запугать нас.

Он прищурился, и лоб словно надвинулся на глаза.

– Ты унаследовала прозорливость своего деда Лана. А твоя мать – лишь его гордыню. Я не стал бы сожалеть, если бы у кого-то из убийц получилось, но это правда, я не особо старался. А потом и вовсе перестал, потому что вместо меня этим занялась твоя мать.

У меня перехватило дыхание.

– О чем это вы?

– Я о том, малышка Мико, что уже почти два года я не отправлял к вам убийц. Тот человек на постоялом дворе… Что ж, скажем так – твоей матери требовалось создать обо мне определенное представление, которое она могла бы с выгодой показать своим сторонникам-северянам.

Тот убийца на постоялом дворе. В доступном для посторонних месте. И в последний момент он убрал клинок. Я уставилась на императора Кина, и возражения так и не слетели с моих губ. Матушка всегда говорила, что готова на все ради достижения целей, но никто и представить не мог, что она способна устроить фальшивое нападение на собственных детей.

– Ее чилтейским союзникам понравилось это представление, – продолжил он, когда я так и не подобрала слова. – Ей всегда хорошо удавалось устраивать грандиозные спектакли, чтобы привлечь на свою сторону сердца и умы.

– Чилтейские союзники? Но… Это же вы планировали заключить мирный договор. Вы хотели выдать меня за доминуса Лео Виллиуса.

Прежде чем я успела закончить, император Кин покачал головой, а его улыбка стала почти сочувственной.

– О нет. Нет-нет-нет. Я хотел заключить договор, это так, но невозможно поддерживать мир, когда уже идет война. Ее война. Она пыталась одновременно избавиться и от меня, и от сторонников войны среди чилтейской Девятки. Ты была гарантией, что она расплатится с новыми союзниками, а Танака – подачкой северянам, когда она приказала им не сражаться с чилтейскими налетчиками. О да, и за этим тоже стояла она. Все ради того, чтобы внушить всем, будто я слишком ненавижу северян и не способен позаботиться о собственной империи. Будто я слишком стар. Слишком слаб. Не могу забыть обид. И что меня нужно уничтожить.

И он ей это позволил. Позволил матушке двигать свои фигуры, устраивать западни. И, несомненно, намеревался обратить это против нее. Но удар принял на себя Танака. Танака, впитавший все это, внимая каждому слову матушки, и выступивший за империю, которую любил. Мое сердце снова оборвалось, и по всему телу пошли трещины, от подметок сандалий до кончиков золотых шпилек. Это матушка его убила. Собственного сына.

Я смахнула слезу ладонью. Рядом с Танакой я ничего не значила.

«Ради брата ты должна воспользоваться этой возможностью. Другого пути нет».

– Сама понимаешь, Танака не оставил мне выбора.

Я подняла голову.

– Не оставил выбора? Вы могли бы…

Он поднял несуществующие брови.

– Мог бы что? Если ты хочешь править, то должна мыслить как императрица, – сказал он, и, хотя мне хотелось поверить в мягкость его голоса, по лицу было ясно, что голос лжет. – Если бы я арестовал Танаку, он стал бы поводом для мятежа. Если бы я не сделал ничего, он сидел бы сейчас на Алом троне, я был бы мертв, а чилтейцы воспользовались бы ошибками твоей матери. Надвигается война. Она давно уже грядет, и я к ней готовлюсь. Лишь я могу победить в этой войне. Твоя мать думает только о собственных страданиях. Какое бы влияние она ни приобрела при дворе за эти годы, лишь я вел в сражения армии Кисии. И только страх перед солдатом-императором до сих пор обеспечивал нам защиту.

Страх перед ним. Ему хватило лишь кивка. Один кивок, и мой брат погиб, а вместе с ним и моя мечта о свободе. Из гордости я проглотила слезы.

– Они научатся бояться и меня.

Император Кин сложил искалеченные руки за спиной и посмотрел на меня холодным оценивающим взглядом.

– И для этого уже есть причины. Один твой дед убил другого. Твой отец пытался спалить всю империю с помощью колдовства. Брат только что объявлен изменником, а мать сделала нас уязвимыми перед нападением, лишь чтобы навредить моей репутации военачальника – на единственной стезе, где она еще не сумела нанести мне удар. Видишь ли, Отако прославились не благодаря своей мудрости и чести.

– Я – не мой брат. И не отец, – повторила я. – И не мать.

– Да, но ты незаконнорожденная дочь изменника.

– Для кого-то изменника, а для кого-то героя. Вы как никто другой должны это понимать.

Он улыбнулся одними губами.

– Для кого-то безумец, а для кого-то пророк?

– Что-то в этом роде.

Он снова посмотрел на меня, в единственном глазу полыхало пламя. Я выдержала его взгляд, хотя мне и хотелось отвернуться, не сдвинулась с места, хотя мне хотелось убежать, и слегка улыбнулась, хотя мне хотелось вцепиться ему в глотку. Не время горевать. Не время мстить. Пока еще не время.

– Как повезло бы Лео Виллиусу, если бы ты влюбилась в него, а не желала ему смерти, – наконец сказал он.

– Я не желала ему смерти. Мне просто не хотелось, чтобы меня отослали. Здесь мой дом. Моя империя. Я всю жизнь буду служить Кисии, а не Чилтею.

Его губы тронула улыбка, и мое сердце забилось с новой надеждой. Надеждой, за которую я себя ненавидела. Что бы ни устроила моя мать, этот человек убил моего брата.

Еще не время.

– Что ж, Мико Ц’ай, – сказал он. – Твое предложение… звучит интересно.

Я отметила, каким именем он меня назвал.

– Интересно?

– Надеюсь, ты простишь меня за то, что я не успел его как следует обдумать. Возможно…

В коридоре раздались шаги, и я чуть не закричала, чтобы посетитель убирался. Император слушал меня и разговаривал как с равной, его слова слой за слоем срезали фальшь. В моей душе только что загорелась надежда на новое будущее, но через секунду двери открылись и на пороге появилась матушка с почерневшим луком в руках. Гвардейцы не помешали ей приложить стрелу к тетиве.

Император Кин раскинул руки в приветственном жесте.

– Как поэтично, – сказал он. – А я думал, его закопали.

– Нет, но скоро так и будет, – отозвалась она, глядя только на императора. – Танака был моим сыном!

– Но не моим.

Она взвыла, и лук затрясся в ее руках, а по щекам хлынули слезы.

– Мне следовало сделать это много лет назад, – сказала матушка, готовясь выпустить стрелу.

С такого расстояния она могла даже не целиться.

– Мне тоже. Капитан!

Открылась дверь в спальню Кина, и оттуда высыпали шестеро императорских гвардейцев, хрустя ногами по тростниковым циновкам. Двое молча вскинули луки, не дрогнув, когда нацелились на императрицу, а остальные положили ладони на рукоятки кинжалов.

– Бросьте лук, ваше величество, – сказал капитан Лассель, как будто обращался к расшалившемуся ребенку.

За этим требованием стояло много невысказанных обвинений. Угроза императору – это государственная измена. Наказание за измену – казнь. Даже для императрицы.

Если бы я могла прожить это мгновение еще раз, то заметила бы, как эти мысли пробегают за ее веками, заметила бы тот момент, когда горе пересилило все остальное. Матушка крепче сжала лук, так что побелели пальцы. И снова мое будущее оказалось под угрозой. А еще секунду назад император Кин прислушивался ко мне.

– Нет! – закричала я и бросилась вперед, не успев даже помолиться, чтобы никто из гвардейцев не попал в меня.

Кто-то не удержался и выстрелил, бумажная панель с треском разорвалась как раз в тот миг, когда мы повалились на пол. Но боли я не почувствовала, я ощущала лишь, как матушка барахтается в шелках, пытаясь освободиться.

– Глупая девчонка! – зашипела она, отталкивая меня, но тут другая рука дернула меня и подняла на ноги.

– Не прикасайтесь ко мне, капитан! – рявкнула матушка. – Я ваша императрица.

– Вы должны пойти с нами, ваше величество, – сказал капитан.

Я восстановила равновесие, но все труды Инь пошли насмарку, выбившиеся локоны щекотали мне щеки.

Матушка рассмеялась.

– Пойти с вами? Чтобы вы меня заперли? – По ее щекам текли слезы, она как будто уменьшилась в размерах и тряслась от ярости. – Он убил моего сына! – Она ткнула пальцем в его величество. – Своего наследника! Вот где настоящая измена.

Ее белокурые волосы рассыпались в беспорядке, падая на влажные губы, и, хотя матушка утратила привычную статность, выглядела она еще более устрашающе. Капитан Лассель и его гвардейцы стояли между ней и императором Кином, но их как будто не существовало, так напряженно взирали друг на друга император и императрица Кисии, без жалости, без прощения, в их глазах горели только боль и злость.

– Матушка, – сказала я, неуверенно шагнув к ней. – Не делайте этого. Танака…

Имя моего брата послужило спусковым механизмом. С воплями и брызжа слюной, матушка бросилась на барьер из гвардейцев, царапаясь и брыкаясь, так что ее ноги запутались в шелке.

– Мой сын! – яростно взвыла она. – Ненавижу тебя! Ненавижу! Ты забрал у меня всех – мать, отца, братьев. Я хочу, чтобы ты умирал медленно, а я наслаждалась бы каждым мгновением.

Гвардейцы преградили ей путь, не отреагировав на ее проклятья.

– Прошу тебя, мама…

С последним завыванием она осела на колени и начала раскачиваться взад-вперед, прижав руки к груди, словно укачивает ребенка, которого никогда больше не сможет обнять. Это зрелище разрывало мне сердце. Она всегда больше любила Танаку. Она попыталась продать меня чилтейцам в обмен на армию, чтобы обеспечить его будущее, даже рискуя развязать войну. Но императрица все-таки была моей матерью.

– Пожалуйста, не надо, – сказала я. – Мы можем…

Она прыгнула, как златокудрый волк, и влепила мне пощечину, отбросив меня назад. Щеку ожгло болью.

– Как ты смеешь вставать на его сторону? Ты ничего не знаешь! Ничего! Если бы не ты, он уже был бы мертв!

– А если бы не ты, Танака был бы еще жив!

Я прикрыла рот рукой, как будто могла запихнуть слова обратно, но было слишком поздно.

У нее отвисла челюсть, но, прежде чем матушка успела ответить, в коридоре снова раздались шаги и в открытой двери появился генерал Рёдзи, а за его спиной еще четверо гвардейцев.

– А, Рёдзи, удивлен, что вы так задержались, – сказал император Кин из-за стены гвардейцев. – Пытаетесь загладить свою вину за то, что подчинились моим приказам? Мальчишку вы этим не вернете. Как и не заставите ее любить вас, хотя вы определенно это заслужили после стольких лет преданности.

Генерал Рёдзи пропустил его слова мимо ушей и посмотрел на капитана Ласселя – врага в таком же мундире.

– Отойдите, капитан, – сказал он. – Таков мой приказ.

– Боюсь, я подчиняюсь напрямую императору, генерал, – ответил тот. – Его императорское величество – главнокомандующий кисианской армии.

– Был им, пока не предал собственный народ.

– Здесь есть только один изменник.

– Генерал Хаде Рёдзи, – заговорил император Кин из-за спин гвардейцев. – С этой минуты вы отстранены от должности командующего императорской гвардией. Генерал Лассель, арестуйте ее величество, даже если вам потребуется ради этого убить пятерых изменников.

– Есть, ваше величество.

В голосе Ласселя слышалось удовлетворение, но когда он шагнул к моей матери, ее взгляд скользнул к гвардейцу рядом с Ласселем. Видимо, Лассель тоже это заметил. Он начал поворачиваться, и меч вонзился ему в бок, а не в спину. С беспощадной твердостью гвардеец провернул клинок и выдернул его. На циновку плеснула кровь.

– Он нужен мне живым! – выкрикнула матушка, когда в схватку ринулся генерал Рёдзи. – Уйди с дороги, Мико. Это не твое дело.

– Нет! – Я шагнула к Рёдзи, но обратилась к матушке. – Вы меня не слушаете. Вы не можете его убить. Не можете арестовать. Вы сговорились с чилтейцами, но разве хотите, чтобы они нас уничтожили? Кисия нуждается в нем, матушка.

– Кисия никогда в нем не нуждалась, – огрызнулась она, брызжа слюной. – Он просто заставлял всех так думать. А теперь он зашел слишком далеко, и его правлению пришел конец. Как и его жизни.

– Вы не удержите империю такими методами, – сказала я.

– Он не твой отец.

– Я знаю.

– Он убил твоего брата!

– Я знаю.

За моей спиной император Кин сипло дышал сквозь изуродованные губы. Я никогда не думала, что встану между ними. Даже вообразить не могла.

– Если ты встанешь на его сторону, для меня ты умерла, – сказала матушка. – И не думай, что я шучу. Отойди, Мико.

– Нет.

Ее губы сжались в мрачную линию.

– Арестуйте их обоих.

Как и в тронном зале, генерал Рёдзи на мгновенье замер, но лишь на мгновенье, скользнув по мне взглядом, словно не потратил многие часы, обучая меня искусству владения мечом, кинжалом и луком, словно никогда не оберегал меня, словно я была никем.

– Да, ваше величество.

У Рёдзи было больше людей, но за его спиной находился целый замок, нужно лишь пробить путь к двери. Крепче схватив потной ладонью кинжал, я не сдвинулась с места, наблюдая за приближением генерала.

– Уведите отсюда его величество, – сказала я, не поворачиваясь, в надежде на то, что коварное влияние матушки не распространилось и на других гвардейцев императора.

За моей спиной зашуршали по циновкам сандалии, и я бочком передвинулась к двери, как единственный живой барьер между враждующими сторонами, при этом поглядывая на Рёдзи – осмелится ли он на меня напасть.

– Если вы думаете, что я не стану сопротивляться, то вы глупец, – сказала я, пытаясь оттянуть время. – А если думаете, что она готова смириться со смертью обоих детей, то глупец вдвойне.

– А если вы думаете, что сумеете его защитить, то вы еще глупее меня, ваше высочество, – отозвался он, повторяя мои шаги, а гвардейцы за его спиной облизывали губы, косясь то на меня, то на императора. – Думаете, здесь только мы? Он сумел показать свою власть в тронном зале, но не сможет отсидеться здесь. Правосудие свершится.

Мы оказались у двери, и я шагнула назад, в проем. Император Кин крикнул, призывая гвардейцев.

– Да, оно должно свершиться, – согласилась я. – Но в свое время. И не ценой империи.

В коридоре раздался топот бегущих ног.

– Прощайте, генерал.

Его губы изогнулись в подобии усмешки, а за моей спиной возникла драка. Я не смела обернуться, не рискнула бросить хоть один взгляд, когда генерал Рёдзи и его люди последовали за мной по коридору, обнажив мечи.

– Он не покинет замок живым, Мико, – сказала матушка, идущая рядом с Рёдзи. – Смирись с неизбежным. Не позволяй ему тебя одурачить, как он одурачил Танаку.

– Одурачил Танаку? Это ведь вашу античилтейскую пропаганду он впитал и выплеснул обратно. Это вы нашептывали ему о славе и о священных правах Отако на престол.

Пытаясь сдержать слезы, я пятилась по коридору следом за Кином, и до меня доносился лязг стали, короткие вздохи и уханье, треск ломающихся перегородок и грохот падающих на пол тел. Я пятилась, а генерал Рёдзи шел вперед, шаг за шагом, я держала перед собой кинжал, не подпуская генерала ближе, и старалась не запутаться в подоле величественного траурного платья.

– Вы не сможете идти так до ворот замка, – сказал генерал Рёдзи с суровым и непроницаемым выражением лица. И я считала его своим союзником! – Уйдите с дороги.

– Нет.

Мы прошли мимо замкового гонга. Если он прозвучит, то соберутся все – лорды и придворные дамы, советники и секретари, все гвардейцы, не стоящие в карауле на стенах. Молоток висел рядом. Никому не дозволялось его трогать без приказа императора, но это сейчас была самая меньшая из моих проблем.

Я сдернула молоток с крючка, но, когда замахнулась, матушка бросилась наперерез. Она попыталась вырвать молоток у меня из руки, а я выдергивала его обратно.

– Какая же ты дура, – рявкнула она. – Думаешь, можно верить хоть одному слову этой змеи?

– А могу ли я верить вашим словам? – Я попыталась вырвать у нее молоток. – Вы обвинили его в чилтейских налетах, которые сами же организовали. Обвинили его в браке, который сами же устроили. Вы наняли того убийцу на постоялом дворе. Сколько еще лжи вы приготовили? Вы даже притворились больной, чтобы вызвать жалость, и я пожалела вас, матушка, вы это знаете. Именно ваш заговор погубил вашего сына, которого вы любили больше всех на свете, вините в его смерти только себя.

Все еще борясь за молоток, я пнула гонг ногой, и деревянная подошва сандалии выбила резкую ноту, разнесшуюся по коридору. Я выдернула молоток из ослабевших рук матушки и с силой ударила по гонгу, колотила по нему снова и снова, выбивая не степенный ритм, а паническую тревожную дробь, в которой утонули все остальные звуки. Когда звон затих, я ткнула молотком в сторону матушки, в ее багровое лицо со слезами в глазах.

– Вас поддерживает гвардия, но как насчет придворных? – сказала я. – Как насчет императорских советников? Секретарей? Слуг? Вы хотите, чтобы все стали свидетелями вашей попытки устроить переворот?

Мама и Рёдзи что-то прошептали друг другу, а замок тем временем пробуждался от дремы, склонив стоящих на пути императора гвардейцев к вынужденному перемирию.

– Что ты делаешь? – спросил из-за моей спины император Кин.

Не поворачиваясь, я ответила достаточно громко, чтобы слышали все:

– Здесь повсюду глаза и уши – гвардейцы и слуги, простолюдины и лорды. Что бы мы ни делали, кто-нибудь нас видит. А сейчас мы хотим, чтобы нас видели. – Я подчеркнула слово «мы», хотя и больно было его произносить. – Нет ничего необычного в том, что император Кин Ц’ай решил выйти в город. Может быть, ему просто нужны провожатые.

На мгновение все затаили дыхание, а потом заговорил император Кин:

– Идем, Мико. Прогуляйся со мной к святилищу, чтобы почтить имя твоего брата.

– Да, ваше величество.

Я бросила молоток и повернулась спиной к матушке, надеясь, что она не воспользуется моментом, чтобы ударить в спину.

Клинок не рассек мои лопатки и не вонзился в бок, меня не проткнула стрела, а на голову не обрушилась дубина, вслед не донеслось даже слов. Я ушла вместе с человеком, которого называли узурпатором. На полу истекали кровью с десяток мертвецов, сохранивших ему верность, но император Кин не остановился. Его величество шагал по коридору с уверенностью, которой я не видела в нем многие годы, почти с совершенно прямой спиной. Перед ним шли гвардейцы, а сзади – я.

Из дверей и коридоров по всему замку появлялись придворные, один незнакомый лорд даже не натянул одежду, так спешил на зов гонга. Никто не спросил его величество, куда он направляется или зачем их созвали, все кланялись, когда он проходил мимо, а многие последовали за нами. Матушка тоже, но где-то на полпути генерал Рёдзи исчез. Возможно, у него есть еще какой-то план, и это меня беспокоило. Нам нужно выбраться из замка.

Залитый светом фонарей коридор наполнился голосами любопытных. С верхней площадки узкой лестницы на нас взирала кучка слуг – горничные и трубочисты, лакеи и повара, даже нескладный подмастерье кузнеца. При виде императора они застыли, а потом стали кланяться, столпившись в узком проходе.

– Оставьте свои занятия, – сказал Кин, на мгновение остановившись, чтобы обратиться к простонародью. – Нужно почтить принца Танаку достойной процессией. Идемте с нами.

Охая и перешептываясь, они смешались с придворными, а император Кин Ц’ай, именуемый Кином Первым, шагал по коридору, и его халат закручивался при каждом шаге.

Начиная с верхних этажей и дальше по широкой лестнице, все больше и больше людей присоединялось к императорской процессии, все шли со склоненными головами и молчаливыми молитвами. Мое сердце разрывалось при мысли о том, что они думают, будто отдают дань Танаке, хотя на самом деле спасают жизнь императора.

К тому времени, когда мы вышли из замка, главный вестибюль был набит людьми, все молчали, лишь шуршала одежда, кто-то покашливал или чихал, шаркали подошвы по камню.

Хотя солнце давно село, фонари заливали маленький двор светом, и за внутренними воротами императорского святилища приглушенные голоса затянули песню. Сложенные для Танаки молитвенные записки вели нас как по нарисованной дороге, и несмотря на поздний час знатные семьи и богатые купцы из города до сих пор приносили новые. Однако в открытых воротах стоял генерал Рёдзи, словно валун, преграждающий путь реке скорбящих, и десяток его гвардейцев.

– А, Рёдзи, – произнес его величество, когда спустился по лестнице и пересек двор. Гладкие от времени камни мощения еще хранили дневное тепло. – Мне не нужен вооруженный эскорт в этом паломничестве.

– Паломничестве, ваше величество?

За нами из замка высыпали другие люди, молчаливые свидетели исторических событий.

– Да, Хаде, к Куросиме, чтобы оплакать потерю принца Танаки.

Мышцы на лице генерала напряглись, все до единой, он стиснул пальцы, хотя и не схватился за рукоять меча. Несомненно, матушка приказала ему сделать так, чтобы ни я, ни император не выбрались из замка, но как он сумеет противиться императору на глазах у стольких людей?

– Оседлайте мою лошадь. И лошадь ее высочества.

Все зашло дальше, чем я планировала или даже предполагала. Матушке следовало ко мне прислушаться. Не стоило выкручивать мне руки. Он был готов назначить меня наследницей. Все было бы так просто, такое элегантное решение.

– Ее высочество, похоже, предугадала, что ей понадобится лошадь. Она уже оседлана, – сказал Рёдзи и как будто заскрежетал зубами при этих словах. – Хотя, пожалуй, паланкин лучше подходит для такого торжественного паломничества.

Его взгляд переместился за мою спину. На лестнице стояла матушка в окружении коленопреклоненных слуг. Ее освещенные сверху волосы напоминали бушующее на голове пламя.

– Оседлайте Року, – приказал Кин. – Не оспаривайте решений своего императора.

Рёдзи поклонился, хотя и не так низко, как следовало.

– Разумеется, ваше величество. – Не поворачивая головы, он добавил: – Тастан, вели конюхам оседлать коня его величества.

– Есть, генерал.

Губы Рёдзи тронула фальшивая улыбка.

– Мы не заставим вас долго ждать, ваше величество, – сказал он. – Позвольте мне забрать у вас лук. Вы же не собираетесь идти с ним в паломничество.

Я и не осознавала, что император держит лук, это не просто игра теней.

– Я взял лук для его наследницы, – сказал император так громко, что наверняка услышала и матушка. Он протянул лук мне. Я без размышлений взяла лук и сомкнула пальцы на его гладкой поверхности. – Кое о чем никогда нельзя забывать.

Через открытые двери замка стекались новые придворные. Хотя я знала почти всех, но сейчас все лица расплывались, я не могла сосредоточиться ни на одном. Руки нервно потеребили тетиву почерневшего лука.

Вероятно, генерал Рёдзи это заметил, потому что нарушил напряженное молчание:

– Аккуратней с ним, ваше высочество.

– Почему?

– Потому что он когда-то принадлежал Катаси Отако. Кое-кто говорит, что луку передалось все зло этого человека.

Явно не слова сторонника Отако, и все же… Его взгляд переместился на матушку.

Из конюшни выбежал конюх с двумя лошадьми в поводу, но генерал Рёдзи не сдвинулся с места.

– Отойди, Хаде, – приказал его величество.

– Не могу.

– Тогда снова прибегнем к тому же способу. – Император заговорил громче, чтобы все слышали. – Генерал Хаде Рёдзи, с этой минуты вы отстранены от должности командира императорской гвардии. Пока не назначен новый генерал, его обязанности будет исполнять капитан Лин. – Снова понизив голос, его величество прошипел: – Я давно хотел это сделать. Тебе следует помнить, что я тебя возвысил, но я же могу и сбросить вниз. А теперь отойди, мне нужно пройти.

– Нет, ваше величество. Вам нужно уйти.

Генерал Рёдзи шагнул к императору, вскинув клинок, и нацелился в грудь императора, чтобы распороть его сверху вниз, повредив самые важные органы. Но Кин с неожиданной прытью повернулся, и меч лишь царапнул его.

На мгновение все замерли, только между императором и генералом капала кровь, а потом началась неразбериха. Забегали гвардейцы. Кто-то крикнул: «Измена!» А другой выкрикнул имя Танаки, и в мою сторону, кружась, полетел клинок. Я пригнулась. Клинок чиркнул по моим волосам, я выпрямилась, выдергивая из скрытых ножен кинжал. С черным луком в одной руке и кинжалом в другой, я шагнула к императору, раскинув руки.

– Хватит! Мама! Сначала тебе придется убить меня!

– Хватит!

Все замерли, и гвардейцы с поднятыми мечами и тяжело дыша уставились на стоящую на лестнице фигуру. Матушка подняла руку.

– Кин Ц’ай предал империю, которой обещал служить. Уже больше тридцати лет на троне сидит узурпатор, но сегодня этому придет конец, мы вернем Отако на Алый трон, – сказала она на глазах у сотен свидетелей. – Отойди, Мико, нужно свершить правосудие над человеком, который прервал божественный императорский род.

Я встала между ними, и все глаза обратились на меня, все затаили дыхание, когда я встретилась взглядом с матушкой поверх голов зрителей. Я стояла перед императрицей, которая продала не только меня, но и всю империю ради своего сына, а позади меня был император, который мог бы спасти Кисию от неизбежной войны.

Когда я покачала головой, меня слепили слезы.

– Нет. Не этого хотел Танака. – Хотя именно этого он и хотел. – Тастан, приведи наших лошадей.

– Отойди, Мико, – со сталью в голосе сказала матушка.

– Таким путем вы не добьетесь своего, – прокричала я в толпу. – Это дорога к войне, и если вы собираетесь драться на двух фронтах, то все потеряете. Не вы ли учили меня, что правильный выбор редко бывает легким?

Матушка подобралась и, гордо стоя наверху лестницы, выглядела именно так, как подобало для роли, которую она играла.

– Арестуйте узурпатора, генерал Рёдзи, – сказала она, похоже, не беспокоясь о том, сколько человек услышат ее мстительный приказ.

– Если вам нужен он, – откликнулась я, – придется начать с меня.

– Давайте же, генерал! – прозвенел голос матушки, решительно и без колебаний.

Я снова оказалась между генералом и императором. Рёдзи подошел ко мне, мрачный и в брызгах крови.

– Вы еще можете передумать, ваше высочество. Вы не понимаете, что здесь происходит.

– А вы ничего не понимаете, лишь слушаете то, что вам вливает в уши моя мать, – огрызнулась я, выставив кинжал.

Он раскинул руки, давая понять, что не хочет причинить мне вреда, несмотря на меч в руке. Столько раз по утрам мы вместе тренировались, я столько раз атаковала его с деревянным мечом, столько выпустила стрел, столько детских обид вывалила на его голову, но сейчас мы были не на утренней тренировке во дворе. Если я отступлю, император Кин умрет. Если я не сойду с места, он выживет. И Кисия уцелеет. Та Кисия, которой мы с Танакой хотели править вместе, не разделенная прошлым.

Пока матушка не нашептала Танаке то, что изменило его судьбу.

– Нет, – сказала я надтреснутым голосом. – Я не буду править с ненавистью и мыслями о мести.

– Он убил Танаку.

– Я знаю! – выплюнула я, крепче сжав рукоять кинжала, чтобы рука не тряслась.

По моим щекам текли слезы, но я не пошевелилась.

– Ей это с рук не сойдет, Хаде, – заговорил у меня за спиной Кин, куда спокойнее, чем я. – Ты это знаешь. От горя она решила действовать открыто, но народ не смирится с ее изменой. Мико верно говорит.

– А вы всегда лжете, – огрызнулся Рёдзи, и его губы раздвинулись почти в волчьем оскале, обнажив зубы. – Я не буду сражаться за человека, который втоптал в грязь свои клятвы и свое имя, и все остатки чести, которой когда-то обладал.

– Но готов сражаться за женщину, которая думает лишь о своей божественной крови, а остальных использует или продает? Интересно, что станет с тобой, когда ты больше не будешь ей полезен?

Дрожащий конюх шагнул вперед, чтобы помочь императору Кину сесть в седло.

– Чего вы ждете, генерал? – пронзительно закричала матушка с лестницы-трона. – Не дайте им сбежать!

Лицо генерала превратилось в маску, и он бросился вперед. Схватил меня за руку, но когда попытался оттащить в сторону, я бросила лук и вытащила из ножен второй кинжал. Я столько раз колола генерала Рёдзи тупым тренировочным мечом, но не была готова к тому, как нож прорвет ткань и кожу и глубоко войдет в тело из плоти и крови, словно в кусок мяса.

Рёдзи выронил меч и схватился за порез на руке. Я тут же взяла черный лук и вскочила в седло.

– Остановите изменников! – выкрикнул генерал Рёдзи, когда я натянула поводья. – Не дайте им покинуть замок!

– Вперед! – разорвал поднявшийся шум голос Кина, когда верные императору гвардейцы отозвались на призыв командира Лина и попытались встать в круг, отгородив нас от кровавой бойни. Враги в одинаковых мундирах вспарывали друг другу животы, как делали в долгие годы раздирающих страну междоусобиц.

– Мико! Едем!

Копыта Сидзо зацокали по камням, утонув в лязге клинков, криках и визге аристократов, оказавшихся в ловушке посреди схватки. Матушка не сдвинулась с лестницы и смотрела не на драку, не на меня, а на человека, мчащегося на вороном жеребце через внутренние ворота. По тревожному звону гонга они начали закрываться.

– Беги! – выкрикнул генерал Рёдзи, вдруг вынырнувший из неразберихи, и плашмя шлепнул мечом по крупу Сидзо.

Лошадь заржала и перешла с шага на галоп, так что я ничего не могла сделать, только крепче обхватить ее коленями. Я обернулась лишь раз, но уже его не увидела. Не увидела матушку. Я увидела только спину командира Лина, прикрывающую нас с тыла, и копье, появившееся из груди гвардейца. Он затрясся, как заколотая свинья, копье выдернули, и из раны хлынула кровь. Солдат мгновение стоял прямо, словно по привычке, но тут же рухнул, а убийца исчез в гуще сражения.

Глава 13

Кассандра

Я не думала, что можно обрадоваться при виде кисианского города, но вздохнула с облегчением, когда из-за деревьев появился Кой.

Город с высокими каменными стенами напоминал тюрьму, однажды войдя в которую больше никогда не сбежать. Несмотря на свою решительность, теперь, опираясь на толстый ствол извилистого старого дерева с неизвестным названием, я никак не могла отбросить сомнения – слишком много историй довелось мне слышать об этом месте.

Лео шел слегка позади, но, когда поднялся вровень со мной, тоже остановился, глядя вниз со склона холма – туда, где городская стена очерчивала четкую грань между лесом и цивилизацией. Город выплескивался за свои стены в южную сторону, но не в северную – это было бы как просить чилтейцев прикончить тебя во сне.

– Не такой большой, как я ожидал, – сказал Лео Виллиус, осматривая город.

По дороге внизу сновали взад-вперед люди, словно день был самый обычный, ничем не отличался от остальных.

– Не такой большой, как ты ожидал? – удивилась я. – Он огромный.

– Мой отец отзывается о Кое так, что можно подумать, будто его зубчатые стены касаются облаков. Город Кой, великий и неприступный, с еще более неприступным замком. Лишь великий герой мог бы приступом взять эту крепость.

– Уверена, если бросить на штурм достаточно солдат, можно взять что угодно.

Его светлость не отрывал взгляда от замка. Многочисленные наружные башни были увешаны алыми флагами, словно кровь заливала камень.

– Философ Антицин как-то попытался рассчитать, сколько солдат на это потребуется.

– Неужели? И сколько?

– Прежде чем нежеланный гость войдет в тронный зал Коя, умереть должны будут более десяти тысяч.

– План, наверное, заключался в том, чтобы сложить кучу трупов и карабкаться по ней вверх?

Лео Виллиус бросил на меня очередной неодобрительный взгляд.

– Если бы это было так просто. Его план был достаточно сложен, почти невозможен для исполнения. Лучше просто послать одного человека. – Он напыщенно поклонился. – Забавно, что мои враги тоже наняли всего одну женщину.

– Прекрати разговаривать так, будто мы с тобой оба блаженные, Божье дитя, – произнесла я и указала на город. – Каковы бы ни были твои планы, я здесь не для того, чтобы помогать тебе, у меня есть свои. Я довела нас сюда, и никто не умер, так что…

– Да, правда, я едва не умер. Те грибы оказались ошибкой. А еще ящерица прошлой ночью… – Он поморщился, но глаза смеялись. – Ты, должно быть, очень хорошая шлюха, потому что наемный убийца из тебя ужасный и повар еще хуже.

Нож сам прыгнул мне в руку, и веселье его светлости улетучилось, когда клинок кольнул его шею. Глаза Лео Виллиуса округлились, но проклятая гордыня помогла ему устоять.

– Я никогда тебе не говорила, что я шлюха. Ты опять вытворяешь то, чего, сам знаешь, делать не следует.

Он молчал, лишь глаза едва заметно блеснули.

– И запомни, как только ты станешь просто надоедливым, а не полезным, ты узнаешь, насколько плохой из меня наемный убийца. – Я убрала нож. – А теперь давай двигаться, пока меня не стошнило от одного вида этого проклятого места.

– Как прикажете, ваша шлюшность. – Он пошел вперед, но через несколько шагов опять оглянулся. – Или надо называть тебя «ваше душегубство»? Шлюшегубство!

В ответ я зарычала и толкнула его. Он со смехом двинулся вперед по извилистой дороге, ведущей из леса к городу. Не считая нас, на ней не было ни души, а дорогу на юг заполняли телеги, торговцы, путешественники и даже ярко разукрашенный экипаж кисианского священника.

– Путь к границе должен быть более оживленным, – сказал Лео, словно решив, наконец, подтвердить серьезность своих намерений. – Кой – один из самых крупных торговых постов.

– Засада на доминуса Лео Виллиуса могла отвратить людей от поездок, согласен? Как они обрадуются, узнав, что это была просто ужасающая ошибка и ты все же жив. Можешь взять в жены принцессу, и все будут жить долго и счастливо.

– Это же Кисия.

– Верно подмечено.

Прекратив жаловаться на свои усталые ноги, его светлость стал уже не таким плохим спутником. Научился даже разводить костер, получал извращенное удовольствие от вещей, для простого народа обычных, и даже обагрил свои благородные руки кровью, когда я в последний раз изловила кроликов.

Она надо мной посмеялась бы, и не только из-за того, что мне стало почти нравиться Божье дитя, но и потому, что Она заполняла и мои сны и всегда была в моих мыслях, когда я бодрствовала. Днем и ночью меня глодали страдания тлена, и, хотя мое тело оставалось целым и невредимым, я не в силах была вдохнуть полной грудью, не могла ходить или бегать по-прежнему быстро и далеко, да и сон приходил только жалкими урывками. Я хотела быть от Нее свободной, но свободной и целой, а не свободной, но при этом скованной страхами и болью разлагающегося тела.

Я уже тысячу раз пыталась сделать глубокий вдох, восхитительно полный, растягивающий легкие до предела, но не получалось, на груди как будто лежала тяжесть.

Становилось все хуже.

На дорогу мы вышли за полмили от городских ворот, кроме нас, на северном проселке не было никого, лишь один чилтеец гнал пару мулов к границе. Лео кивнул ему, но если надеялся на знак признательности, его ждало разочарование. Торговец только оглядел нас с головы до ног из-под широких полей шляпы. Мы не встретили никого с тех пор, как избежали засады, не видели ни города, ни деревни, ни даже одинокого отшельника из тех, что обитают в лесу. Мы попробовали постирать одежду в одном из множества ручейков, вот только с кровью, грязью и потом, что льется с каждого в разгар жаркого лета, мало что можно было сделать. Мы остались грязны, и от нас воняло, а, что хуже всего, Лео отрастил бороду. Во всяком случае, ему нравилось называть это бородой, и он часто поглаживал свою редкую поросль.

Хмыкнув в ответ, погонщик мулов продолжил свой путь.

– Ты не слишком похож на Божьего человека, – сказала я. – А на сына иеромонаха – и вовсе нет.

– Бога наш внешний вид не волнует.

– Жаль, что здесь его нет, подтвердил бы у ворот твою личность.

– Не волнуйся, нас впустят.

Надвратная башня Коя нависала над дорогой, словно разгневанная матрона над непослушным ребенком. Амбразуры смотрели прямо на нас, флаг империи болтался, как залитый кровью хозяйский фартук. А единственный вход (или выход) пролегал между ее ног.

На посту стояли двенадцать стражей, половина в скромной форме городских гвардейцев, а другая в императорских цветах. Всех желавших пройти останавливали, требовали бумаги, рылись в поклаже, у кого-то даже вышвыривали содержимое на горячие от солнца камни дороги, под сердитым взглядом матроны-башни.

У нас не было ничего, кроме моих ножей, деревянной миски Лео, голодного урчания в животах и отчаянной потребности вымыться. Ни бумаг, ни денег, чтобы подкупить караульных. Тем не менее Лео шагал к воротам с таким достоинством, что несколько проезжих бросили пререкаться со стражей и уставились на него.

– Документы, – потребовал один из городских гвардейцев и шагнул вперед, протянув к Лео руку.

– У меня их нет. – Голос Лео прозвучал чересчур культурно для его вида. – Были, но пропали при нападении на мой экипаж.

Гвардеец захохотал, и к нему присоединился один из его товарищей.

– Это надо же, – сказал он. – Бедолага потерял свои документы. В экипаже! Для такого, как ты, уж слишком изысканно. – Он бросил взгляд за плечо Лео, на меня. – Это что, твоя мамаша? Она может в любое время прокатиться в моем экипаже.

– Нет, она – мой телохранитель, – с неизменным спокойствием отозвался Лео.

– Вот как, телохранитель?

– Да. Мое имя – доминус Лео Виллиус, я наследник его святейшества иеромонаха Чилтейского, благословенного пред Единственным истинным Богом. Принц Танака устроил нападение на мою карету, но убить меня не удалось, и я здесь, чтобы предложить ему возможность завершить начатое.

Внезапно наступила тишина, караульные застыли. Наконец пронесшийся по толпе шепот заставил их шевелиться, и вперед выступил императорский гвардеец.

– Принц Танака мертв, – безучастным голосом произнес он. – Казнен. За то, что убил тебя.

Меня охватила паника, я отпрянула, а поток ругательств остановило только прикосновение Лео к моей руке.

– Нам очень прискорбно слышать о кончине принца, – произнес он, не отпустив меня, даже когда делал другой рукой знак Единственного истинного Бога. – Приношу соболезнования императорскому семейству.

– Лео, – прошептала я, оборачиваясь в надежде, что никто другой меня не услышит. – Лео, напрасно ты это затеял.

Не обратив внимания на мои слова, он добавил:

– Буду очень признателен, если вы предоставите мне эскорт.

Гвардеец окинул взглядом собравшуюся толпу – все шептались, указывая на нас, – а затем подозвал одного из своих людей.

Подчиненный шагнул к нему.

– Капитан?

– Проводи этих двоих в замок, – приказал капитан, продолжая внимательно смотреть на толпу. – Захвати с собой четверых, и не выпускайте их из вида. Но сначала проверь, есть ли у них оружие.

– Капитан, но он не может быть доминусом Виллиусом. Его величество не…

– Не твоего ума дело, Ковако, рассуждать о том, что может или не может его величество. Твое дело – исполнять что приказано. Нужно убрать их отсюда прежде, чем они устроят тут представление. И пусть кто-то другой это разгребает, нам за такое не платят.

Гвардеец поклонился.

– Есть, капитан.

Я едва не пустилась бежать, когда гвардеец взял два ножа, которые я протянула, и проверил, не припрятаны ли другие. В этом месте я не слышала зов мертвецов, зато слышала, как перешептываются живые, замечала, что охранники переглядываются и не выпускают из рук оружия. Ощетинились, словно испуганные собаки, – значит, могут наброситься.

* * *

В паланкине воняло потом, рисовым вином и спертым духом благовоний – одним словом, воняло Кисией. В свой первый визит в эту страну я жила в доме гейш в Лин’я, чай разливала скверно, а на флейте играла и того хуже. Но хотя остальные девушки надо мной посмеивались и швыряли в меня всякую дрянь, обзывая «молочной мордой», я завлекла нужного мужчину и оставила им ужасный дар – его труп. Для полного впечатления не хватало только запахов чая и спермы, впрочем, ни один из них я не жаждала вдохнуть.

Лео морщил нос от вони, но теперь вольготно развалился на подушках сиденья и вытянул ноги, чтобы занять побольше места. Я не реагировала на его мольбу о внимании.

– Так намного лучше, чем идти пешком, – сказал он, когда я не клюнула. – Может, я даже привыкну.

– А тебя разве не возят повсюду?

– И куда возить? Я не хожу на базар, не бываю на приемах или в борделях, даже не посещаю турниров на Ленте.

Мои мысли неслись вперед, к замку и к тому, что ждет нас там, но его слова привлекли мое внимание.

– Я видела тебя повсюду. Ради твоего благословения толпами собирался народ.

Он помедлил и крепко сжал губы, подбирая слова.

– Да, конечно. Но выйти к народу во имя Бога – это совсем другое.

Весь остаток пути мы молчали, и мои мысли снова побежали вперед. Она здесь, связывает меня с разлагающимся трупом Джонуса – я чувствовала отвратительный зуд сползающей кожи, вонь гниения, холод. Он проник до самых костей, и меня не могло согреть даже полуденное солнце. Мне нужен Знахарь. Мне нужна голова Джонуса.

Пока мы продолжали путь через Кой, вокруг плескался обычный городской шум. Но под звуками болтовни, выкриками продавцов, ревом животных и визгом детей несся скрытый поток напряжения и беды.

Принц Танака мертв.

Паланкин не остановился, пока мы не достигли ворот замка, угрожающе поспешно захлопнувшихся перед нами. Но, выглядывая сквозь просвет в шторке, я сумела рассмотреть и их, и тучи гвардейцев – куда больше, чем требуется для охраны закрытых ворот в мирное время.

Все держались настороженно, негромко переговаривались, оглядывая наш паланкин и город, словно опасались, что и то и другое вот-вот взорвется.

– Какой безрадостный город, – тихонько произнесла я, прерывая молчание. – И все это исходит от замка.

– Да. Император Кин казнил своего сына. Есть еще кое-что, но запутанное и странное, я пока не могу понять…

– Ты опять за свое, – я рассерженно посмотрела на Божье дитя в шелковистой тени. – А еще считаешь меня чудовищем.

Он не слушал меня – навострив уши, ловил каждый звук за потрепанными занавесями паланкина.

– Лео! Прекрати меня игнорировать. Я…

Гвардеец отдернул занавеску и сердито посмотрел внутрь, на нас. На его лбу каплями выступил пот.

– Ты их обыскивал?

– Да, коммандер. У женщины были при себе два ножа. У мужчины – всего одна миска.

«Как же, два», – усмехнулась я про себя, хотя знала, что Она не услышит. В Кисии так привыкли к сандалиям, что и не думают проверять сапоги.

Командир опять окинул нас взглядом, проворчал что-то и отпустил занавеску.

– Закрепи занавески, а то вдруг они шпионы, а потом отворяйте ворота.

– Слушаюсь.

Чересчур многочисленная императорская гвардия зашуршала за шторами, расправляя и закрепляя крюками ткань. И когда та крепко натянулась, удобный, хоть и вонючий паланкин превратился в тюремную камеру без малейшей щели. Тяжелые шаги обошли вокруг, снова все проверив. Я была так же напряжена, как и стены нашей тюрьмы, и пыталась справиться с учащенным дыханием.

– Хорошо. Открывайте ворота!

– Открывайте ворота! – повторило приказ множество голосов за стеной.

Наконец внутри заскрипели механизмы, и пасть со скрипом распахнулась.

Рука Лео прикоснулась к моей, и я отпрянула.

– Кассандра? – произнес он, когда я забилась в угол. – Что с тобой?

В последний раз я оказывалась в таком тесном пространстве в шкафу одного старика-торговца, а его жена тем временем обшаривала всю комнату, после чего с визгом бросилась звать гвардейцев. Я едва не выскочила наружу и не прибила заодно и ее, лишь бы не оставаться в деревянной коробке без воздуха, но Она останавливала меня как могла.

– Кассандра?

Мы опять двинулись, и шум города сменился на угрюмое молчание замка.

– Как ты?

– Все нормально.

Я прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться на движении паланкина. Я ничего не видела, но ощущала каждый поворот, чувствовала, как паланкин поднимается и опускается, узнавала по скользящим теням надвратные башни и арки. Голоса и шаги тоже просачивались сквозь шелк, становились громче и опять затихали, когда мы оставляли сторожевые посты позади.

Мне недоставало опыта, чтобы мысленно сложить все это в карту, но постоянные перемены звуков и направлений указывали на то, что замок Кой неприступен не из-за толстых стен, а из-за лабиринта внешних укреплений.

– Они всех гостей вот так вносят? – спросила я, когда паланкин полностью выровнялся и оказался на солнце.

Позади нас со скрипом закрылись ворота.

– Всех чужестранцев. Мой отец считает, что теперь лишь только для вида – карты этого лабиринта давно куплены у нуждавшихся в деньгах гвардейцев, однако эти знания не помогли решиться на штурм.

Скрип кончился, и после резкого толчка мы замедлили ход, носильщики тяжело выдохнули. Потом паланкин глухо стукнулся оземь.

– Выпускайте их.

Первая занавеска с треском отодвинулась, и не успел отойти гвардеец, как я вывалилась наружу. Он гаркнул на меня, но я просто свернулась на теплых камнях и жадно хватала ртом воздух, словно он во всем мире последний.

– Поднимайся.

Надо мной что-то мелькнуло, я открыла глаза и увидела, как Лео схватил гвардейца за запястье.

– Оставьте ее, – сказал он. – Дайте ей время прийти в себя. Ни к чему проявлять жестокость во имя спешки.

Кисианцам нет дела до нашего Бога, и тем не менее гвардеец отступил, не рискнув ударить того, кто назвал себя доминусом Виллиусом. Мне следовало поблагодарить Лео за это вмешательство, но принимать его помощь – это просто слабость и глупость. Я заставила себя встать, хотя голова кружилась.

Она звала меня из замка, из своей тюрьмы гниющего тела.

Мы остановились в просторном внутреннем дворе. Арки из него, похоже, вели в другие дворы и сады, обнесенные стенами, но все затмевала тенью громада замка Кой. Он навис над нами, словно дикий зверь на массивном каменном основании, величественные парящие крыши раскинулись, изгибаясь как крылья. Повсюду висели императорские знамена кроваво-красного цвета. Двор тоже окрасила кровь – настоящая, – хотя полдюжины служанок ползали на коленях, соскребая ее с камней. Смерть смотрела прямо на нас. Внутренний двор поверху был украшен копьями, и на каждое насажена перевернутая голова, иссохшая от жары. Под ближайшей служанка оттирала вытекшую мозговую жидкость.

Лицо Лео стало призрачно бледным.

– Кто все эти люди?

– Изменники, – ответил кисианец, но в голосе звучал не гнев, только горечь. Он не смотрел в ту сторону, предпочитал глядеть прямо перед собой, на открытую дверь замка. – Входите. Ее величество желает вас видеть.

– Ее величество? Я надеюсь, император Кин в добром здравии?

Гвардеец посмотрел на Лео и немедленно отвернулся, обнаружив, видимо, что его, как и меня, смущает пристальный взгляд этих бесцветных глаз.

– Проходите, она уже ждет. Смрадный ветер быстро разносит вести.

Внутри замка нас встретила тишина, только эхо наших шагов разнеслось по темному залу. В нем, с такими толстыми балками и тяжелыми стенами, и в хорошие времена было бы темно, но теперь все запертые на засовы двери и окна были задрапированы черным. Здесь не видно было флагов Ц’ая, никаких акварельных картин и ширм, никакой красоты, которой так кичатся кисианцы, только темный зал, еще более мрачный от горя.

Гвардеец шагал быстро, но Лео не желал торопиться, он шел в подобающем его положению темпе. В лесу он не придавал значения подобным вещам, но возвращение к цивилизации, похоже, заново раздуло его самомнение.

За первым залом была еще одна темная комната. Вдоль стен стояли одетые в алое гвардейцы, а у двери тронного зала нас ждал встревоженный, похожий на писца человечек.

– Да неужели это… это… – Коротышка оглядел нас и опять перевел взгляд на нашу охрану. – Они не могут встречаться с ее величеством в таком виде.

– Нам велено было доставить их прямо сюда, канцлер.

– Тогда хотя бы дайте им умыться. Они сплошь покрыты грязью, и только богам известно, чем еще. И эти сапоги… – Человек поежился и подал знак слуге, державшемуся в тени. – Быстрее неси одежду и теплую воду. И сандалии.

– Я оставлю свои сапоги, – сказала я, но канцлер не удостоил меня даже взглядом, не говоря уже об ответе.

Пока слуга не вернулся, канцлер хлопотал вокруг Лео, заламывал руки и бормотал что-то себе под нос. Лео спокойно стоял. Заставь его спать на земле и есть дичь – и он развалится на куски, однако в напряженном, как стрела, замке, среди безумцев, суетящихся из-за его обуви, он чувствовал себя как дома.

Слуга поставил на пол передо мной деревянные сандалии.

– Я же сказала, что останусь в сапогах.

Лео сунул в сандалии потные, покрытые волдырями ноги и пошевелил пальцами. Никто, похоже, не интересовался, сделала ли я так же, и я не стала. Мне в руки ткнули теплую тряпку, и хотя я осталась в сапогах, но почувствовала себя лучше, умыв лицо.

Взволнованный канцлер остался доволен осмотром и распахнул дверь, впуская нас в зал, где сотни лет назад был коронован первый император Отако, где родилась Кисия, в зал, известный своими кроваво-красными оконными витражами и огромным лакированным троном. Но, как и весь замок, тронный зал не пролил света нам под ноги. Витражные стекла были задрапированы черным, превратив пространство в мозаику теней и полной тьмы. У стен недвижно, как статуи, стояло еще больше гвардейцев, а в глубине зала, на резном троне, скорее черном, чем алом, сидела одинокая маленькая фигурка.

Наш вход не сопровождался ни единым звуком, лишь шарканьем шагов и биением моего сердца. Одетая в черное императрица Хана Ц’ай, последняя из живущих ныне потомков императора Лана Отако, наблюдала за нами, и шелковое одеяние полночным потоком струилось с трона на пол.

Глава гвардейцев остановился, преклонил колени на резном камне в центре тронного зала, опустил лицо к полу и замер.

– Встань.

Несмотря на полный скорби облик императрицы Ханы, ее зычный голос с легкостью разнесся до самых дальних углов тронного зала.

– Ваше величество, – произнес главный гвардеец и обернулся, указывая на нас: – Вот эти двое, которые назвались…

– Да. Подойдите.

Лео первым шагнул на камень и поклонился, как делал гвардеец – чужой обычай был для него естественным, как дыхание. Под тяжелыми взглядами и я сделала то же самое – коснулась лбом пола, в точности как гейши дома Лин’я перед входящими в дверь гостями.

– Встаньте.

Я услышала движение Лео и последовала за ним. Ее в моей голове больше не было, но я кричала за нас обеих. Очень глупо было явиться сюда. Взгляд императрицы Ханы обещал страдания.

– Ты назвался доминусом Лео Виллиусом из Чилтея, – произнесла она прежде, чем заговорил Лео. – Но Лео Виллиус из Чилтея мертв. Я видела его тело.

– При всем величайшем уважении, ваше величество. Вы видели труп моего слуги и телохранителя. Такая уловка возможна, когда никто не знает тебя в лицо, и, как показали события, даже необходима.

Императрица пристально смотрела на Лео.

– А эта женщина не твой телохранитель, как ты говорил?

– Нет. Она – наемная убийца.

Я сжалась, руки сами потянулись к ножам, которых больше не было. Между нами и императрицей, обнажая сталь, встали гвардейцы.

– Значит, Лео Виллиус из Чилтея, вы здесь для того, чтобы убить меня? – через их головы спросила императрица.

– Вы ошибаетесь, ваше величество. Она здесь не ради того, чтобы убить вас, ее наняли убить меня.

– Ее наняли убить тебя, – медленно повторила императрица Хана. – Это преступление – дело кисийских рук?

– Нет, ваше величество. Ее наняли мои соотечественники, не желающие, чтобы я заключил брак с ее императорским высочеством. Они мне не…

Он обернулся, услышав приближение торопливых шагов. Мужчина в свободной чилтейской мантии помедлил у входа в зал.

– Мои глубочайшие извинения, ваше величество, но я слышал… Я не мог не прийти…

Он умолк, воззрившись на Лео.

– Посол Ридус, – произнес Лео. – Рад вас видеть.

– Вы узнаете этого человека, посол? – ледяным тоном спросила императрица. – Но разве вы не опознали то тело как доминуса Лео Виллиуса?

– Нет! Вернее, я хотел сказать да, ваше величество, опознал, поскольку сам никогда не видел его лица. Но этот человек… Я узнаю его голос. Он точно доминус Лео Виллиус, хвала Единственному истинному Богу за то, что он хранил вас. – Он поклонился императрице. – Еще есть время договориться о мире, ваше величество. Брак ее высочества…

Императрица Хана внезапно встала, как будто возвышаясь над залом.

– Принцесса Мико не выполнила свой долг и предала империю. – В голосе слышались боль и ярость. Она стиснула руки. – Вы, доминус Лео Виллиус из Чилтея, вошли в разрушенный дом. Здесь более нет того, что вы ожидали найти. Поскольку ваши соотечественники уже идут маршем к нашим границам, вы представляете для меня столь же малую ценность, как и для тех, кто хотел вашей смерти. Даже если вы действительно тот, за кого себя выдаете, вы будете лишь предметом торга с вашим отцом, когда сюда явится его армия.

Она снова села.

– Уведите его, посол. Устройте с комфортом, возможно, ожидание будет долгим.

Тяжелая рука опустилась мне на плечо, принуждая поклониться, но, когда я нагнулась, императрица снова заговорила, лишая слабой надежды, что я еще могу избежать этого ада.

– Убийца останется. Я с ней еще не закончила.

Лео поклонился, и посол в сопровождении отряда гвардейцев в алых мундирах повел его прочь. Дверь за ними закрылась, и теперь я стояла перед императрицей Кисии в одиночестве. Взгляд ярких глаз надолго остановился на мне, вгрызаясь, как и взгляд Лео, в мои мысли и плоть. Однако, в отличие от Лео, она не могла прочесть то, что заключалось внутри, и потому прибегла к словам.

– Мой сын пытался его убить. – Она положила руки на подлокотники трона. – Тебя наняли его убить. Как вышло, что доминус Лео Виллиус до сих пор избегал смерти?

Страх мог бы заставить меня смотреть в пол, но, если мне суждено умереть, я лучше посмотрю смерти в глаза.

– Он жив потому, что ваш сын убил не того человека, – сказала я, отвечая прямым взглядом на такой же взгляд ее немигающих глаз. – И потому, что был нужен мне живым.

Я не произнесла подобострастного «ваше величество», но, хотя гвардейцы нахмурились, императрица лишь подалась вперед.

– Он был нужен тебе живым? Поясни, убийца.

– Живым он мог провести меня в этот замок.

Стоявшие между нами гвардейцы не убрали оружие и не оставили пост, однако сейчас начали перетаптываться, словно хотели напомнить мне о своем присутствии.

– И почему же тебе так важно было попасть в мой замок?

Я до сих пор отвечала честно, но кое-чего сказать не могла – есть правда, которой никто никогда не поверит.

– Меня нанимали убить не только доминуса Лео Виллиуса, но и его слугу Джонуса, чей труп принц Танака привез сюда. И чтобы выполнить контракт, мне требуется голова этого человека.

– Ты пошла на такой большой риск ради головы мертвого слуги?

– Я делаю, что мне было приказано.

Она улыбнулась, не разжимая губ, исполненная подозрений.

– Тогда и доминус Виллиус должен быть мертв.

– Есть более и менее важные условия договора, ваше величество, – ответила я. – Теперь уже вряд ли имеет значение, жив он или мертв. Меня подрядили убить его, чтобы обвинить вас в его смерти, но принц Танака исполнил мой контракт за меня. Кричите хоть до небес, что доминус Лео Виллиус жив, это ведь ничего не изменит? А впрочем, ваши враги будут рады знать, что вы ни за что казнили своего сына.

Ее улыбка превратилась в оскал.

– Довольно. Я знаю свои преступления. Надеюсь, и ты, прежде чем умрешь, испытаешь такие муки. А до тех пор ты тоже мой гость. – Императрица Хана кивнула гвардейцам. – Уведите ее. Она не должна встречаться с доминусом Виллиусом и не должна покидать замок.

Они дружно поклонились.

– Да, ваше величество.

Похоже, не стоило мне быть слишком честной.

* * *

Мое узкое окно выходило во внутренний двор с головами мертвых изменников. Возможно, это была случайность, но императрица Хана не походила на женщину, оставляющую такие вещи на волю случая.

За лабиринтом крепостных стен раскинулся город Кой. Где-то там садилось вечернее солнце, и в удлиняющихся тенях под облаком страха сновали люди. Чилтейцы уже приближались. Они шли сюда. И если я не сбегу, то застряну в городе, осажденном моим народом.

Безмолвная служанка принесла мне еду, чай, чистую одежду и воду, вошла и удалилась, кивнув стоящему у двери гвардейцу. Я поела. Пригубила мерзкий чай. Вымылась, переоделась и прилегла на циновку. Не так уж плохо для тюремной камеры, но, несмотря на относительный комфорт, я не собиралась здесь оставаться.

На замок спустилась ночь, и, лежа в темноте, я вслушивалась в шумы за окном – ржание коней, шаги и крики солдат, вой ветра, несущего прохладу в душную летнюю ночь. Внутри замка было тихо, но временами раздавались шаги – то мягкая поступь слуг, то резкое клацанье деревянных сандалий в сопровождении шепота. Шаги иногда замедлялись у моей двери, охранник ворчал, и они двигались снова.

И над всем этим звенел Ее неумолчный крик.

Я поднялась со своей лежанки. Сквозь дверь-ширму, которые так нравятся кисианцам, просачивался тусклый свет, отбрасывая на дверные панели силуэт охранника. Не просто чью-то далекую тень, а четкий контур стоящего прямо перед бумажной дверью.

Тень переступила с ноги на ногу. Я осторожно, медленными шагами подкралась ближе, стараясь, чтобы под ногой не скрипнул тростник. Гвардеец снова перенес вес на другую ногу, поправил рукоять меча. Потом почесался.

Я замерла. Мой нос был всего в паре дюймов от туго натянутой бумаги. Не слышно ни голосов, ни шагов. Ни звука, кроме скрежета его ногтей по грубой ткани штанов.

Я кашлянула. Силуэт развернулся, и я врезала ему кулаком в живот. Натянутая бумага затрещала. Охнув, гвардеец вытащил клинок и пронзил бы меня, если бы я не пнула его ногой с такой силой, что он пошатнулся и плюхнулся на четвереньки. Он поднял голову, я ухватила ее и повернула, шея хрустнула, как бумага в двери.

Втащив его в комнату, я с таким же щелчком захлопнула дверь и двинулась по темным коридорам замка. Они были узкие, с почерневшими и закопченными сводами, но я шла к Ней, на идущий сквозь стены зов. Следуя за ее криком, я спускалась с деревянных нижних уровней замка в каменные подвалы, куда не проникал свет. Ее страдания становились все громче и отчаяннее по мере моего приближения, пока крики не заглушили все, оставив в холодных каменных залах только нас двоих.

Я нашла Ее в узкой и длинной комнатке, освещенной висячими фонарями. Тело Джонуса лежало на каменной плите, а другие плиты тоже были заняты телами, и у каждого между ног стояла деревянная бадья. У стены разместился верстак. Кроме обычных инструментов, которые могут потребоваться при работе с трупами, на нем лежала стопка листков с записями кисийской вязью. Остальное напоминало рассыпанное содержимое сумки лекаря.

Я протиснулась внутрь, с отвращением ощущая холод и тишину этого места. Шевельнулась чья-то тень, шаркнул шаг. Хлопнула по каменному каркасу деревянная дверь, и из тени выступила императрица Хана в окружении клинков. Их держали гвардейцы, но это уже не имело значения.

– Ты удрала из-под стражи, прошла незамеченной и каким-то образом сумела вытянуть из моих людей сведения о том, где этот слуга, – сказала она. – И все это, не поднимая тревоги. Неплохо.

Я могла бы прояснить для нее кое-что, но предпочла промолчать. Когда я не ответила, императрица, все еще укутанная потоком черного шелка, продолжила:

– Скольких ты убила?

– Одного, – ответила я. – Не понравилось, как он пел.

– У тебя был спрятан нож и его не нашли мои люди?

Глядя на ее охрану, я облизнула губы.

– Нет, – сказала я, ощущая тяжесть ножа, оставшегося в сапоге. – Я сломала ему шею.

– Ого, – сказала она. – Этому меня никогда не учили.

– Отчаяние – хороший учитель.

Как и Иктус, и Алловиан. Священным стражам богадельни не дозволялось защищать меня от других детей или священников, но они были хорошими учителями.

Императрица кивнула своей охране.

– Можете опустить оружие. Двери заперты, госпоже Мариус нет смысла убивать меня здесь.

Императорские гвардейцы подчинились, но не выглядели особо довольными тем, что заперты в этом мрачном подвале в компании мертвецов.

– Вы знаете мое имя, – сказала я.

– Я знаю многое. – Она направилась к плите с телом Джонуса. – Впрочем, мне неизвестно одно: почему его тело мертво, но по-прежнему продолжает цепляться за этот мир.

Вслед за ней я подошла ближе к телу, и Ее зов перешел в отчаянный крик. Джонус был обнажен до пояса, и, хотя прошло много дней, он выглядел лучше, чем я ожидала. Кожа посерела, тело осунулось и обмякло, но еще не сочилось. А открытые глаза трупа не мигая глядели в каменный потолок.

– Его исследовали лучшие умы Коя, – сказала императрица. – Все они говорят, что он мертв. Много ран от стрел. – Она указала на одну глубокую, на щеке. – Они ясно указывают, что он мертв. Он не дышит. Его сердце не бьется. Он должен разлагаться. Но стоит только закрыть ему глаза, как они опять открываются. Как живые.

Я видела много трупов, убила много людей, но не было ничего ужаснее этого тела, захваченного между жизнью и смертью. Я коснулась холодной кожи, и жар, как внезапный укус змеи, пронзил запястье и ударил в висок. Тело Джонуса обмякло. А Она завопила в моей голове. Замелькали воспоминания. Боль умирающего, коченеющего тела, раны от стрел и разрезов, сделанных лекарями, чтобы выпустить злой дух. Темнота и страх. Ее, расслабленную, тащили на эшафот, выставляли напоказ как трофей, и Она оказалась в ловушке, из которой нет выхода.

Я отшатнулась и отвернулась – как раз вовремя, меня вырвало на пол, а не на ноги императрицы.

– Что ты сделала? – спросила она. – У него закрылись глаза.

Императрица Хана стояла передо мной, но зрение затуманилось, и меня снова вырвало так, что камни забрызгало остатками ужина.

– Я не знаю, – с трудом выговорила я, утирая рот рукавом. – Я его только коснулась. Не знаю.

«Уведи меня отсюда».

Сначала это была мольба, слабая и жалостная. Но, пока императрица Хана осматривала тело, мольба превратилась в крик. «Забери меня отсюда! Я хочу уйти из этого замка, от этого тела, от тебя, от всех и всего! Сейчас же!»

Ее крик заглушал мои мысли.

– А ты нечто большее, чем казалось, – сказала императрица Хана, снова останавливаясь передо мной. – Протяни левую руку.

Я безмолвно подчинилась, и не думая отказываться. Императрица Хана схватила мою руку, повернула ладонью вверх, но поморщилась и отпустила.

– У тебя есть родимые пятна?

– Нет.

– Ничего? Никаких необычных отметин?

– Нет.

Она покачала головой.

– Не может быть. Я, наверное, что-то упустила.

«Возьми его голову».

– Что? – спросила я. Вслух.

«Забирай проклятую голову, тащи Знахарю, и пускай он вырежет меня из тебя. Видит Бог, я больше здесь не останусь».

Императрица Хана покачала головой.

– Твое прикосновение. Ты что-то сделала. Потому-то тебе и нужна была его голова?

«Забери, и все!»

– Я… нет-нет, голова нужна мне, чтобы выполнить контракт. Доказать, что этот человек мертв. Это все, что я знаю. Прошу, позвольте мне ее взять. Отпустите меня. Ведь у вас теперь есть Лео, а какую ценность я еще могу для вас представлять?

– Хороший убийца неоценим.

– Только не запертый в осажденном городе.

– Да. Но можешь не сомневаться, никого из нас не постигнет такая судьба.

Комната продолжала кружиться, а Она выкрикивала проклятья, заглушая все мои мысли.

– Что?

– Я тебя ждала здесь не ради приятной беседы, – сказала императрица Хана. – Хотела видеть, насколько ты хороша. Ты прошла испытание. Теперь у меня есть для тебя другая работа, и, когда ты ее выполнишь, можешь вернуться за головой.

«Соглашайся, чтобы мы могли забрать голову и уйти».

– Хорошо, хорошо. Все, что скажете.

– Я хочу, чтобы ты убила иеромонаха Чилтея.

Я перевела взгляд с императрицы на бесстрастных, как статуи, гвардейцев.

– Иеромонаха?

– Так я и сказала. Он идет сюда во главе своей армии. Через несколько дней они будут у наших ворот. Пусть его войско увидит, что он повержен, а значит, заслужил гнев своего Бога. Тогда мы еще сможем повернуть вспять ход войны.

– Вы просите об этом чилтейку?

– Я прошу убийцу, которой так отчаянно нужна голова этого человека, что она рискнула войти в мой замок. Согласна на сделку?

Я смотрела на нее, мои мысли судорожно кружили. Безумие думать, что я сумею хотя бы приблизиться к иеромонаху, ничего предварительно не разузнав, не спланировав, а на это потребуются недели. Но выражение лица императрицы обещало мне страдания, если откажусь.

– Согласна, – сказала я, как сказала бы что угодно, лишь бы выбраться из замка живой. – Дайте мне эту голову, и иеромонах Чилтея умрет.

– Сначала иеромонах умрет, а затем ты получишь голову.

Никто из нас не двигался и не говорил, казалось, целую вечность, тишину каменной гробницы нарушало лишь потрескивание раскалившегося стекла горящих фонарей. Она не уступит, это я понимала, но покинуть замок без головы Джонуса означало бы еще дольше ждать Знахаря, я рисковала не встретиться с ним никогда. А гвардейцев здесь только двое. Я могла их убить, могла забрать голову. Это было бы достаточно просто, но вот выйти потом из замка, из города – почти невозможно.

– Хорошо, – произнесла я. – Будь по-вашему.

– Разумное решение. Не волнуйся, я всегда выполняю свою часть сделки. Голову сохранят до твоего триумфального возвращения.

Я решила, что сейчас самое время поклониться, что и сделала, лихорадочно бормоча уверения и благодарности, словно пьяница, изрыгающий комплименты первой встречной женщине. Подняв голову, я как раз успела увидеть, как один из гвардейцев императрицы обрушил меч на шею Джонуса, и не раз, а трижды, разрубая кожу и плоть и разбрызгивая по камням зловонную жижу.

Императрица Хана подняла голову за волосы и взглянула в мертвые глаза Джонуса.

– Гвардейцы тебя проводят. Удачи, Кассандра Мариус.

Глава 14

Рах

Мы скакали за гуртовщиком, гром копыт нашей кавалькады катился по чужой земле под чужим небом. Как Гидеон и обещал, Джута был с нами, верхом на крупной гнедой кобыле, и его волосы развевались на ветру.

Без Эски, Кишавы или Оруна рядом со мной ехал Йитти, заставляя свою лошадь скакать вровень с Дзиньзо. Поначалу ветер уносил слова с наших губ, оставляя так много несказанного. О Гидеоне, о Кишаве, о Джуте и гуртовщиках на родине, и о чилтейцах, подтолкнувших нас к войне. А когда мы замедлили темп и беседа стала возможной, все мысли исковеркались у меня в горле, оставив немым.

Я ничего не знал о чилтейских методах ведения войны, но, похоже, сразу после выхода из лагеря они разделили свою армию, основная часть пехоты шагала по дороге вместе с телегами, нагруженными бочками, бревнами, веревками и колесами с торчащими спицами. Бычьи упряжки тащили валуны и устройства, которым я не мог придумать названия, как ни пытался. А остальные – левантийцы и конные чилтейцы – срезали путь через широкие поля, распугивая овец и скот.

– Немного похоже на южные степи, – сказал я Йитти, не в силах заговорить о более важном.

Целитель огляделся, наморщив лоб, будто впервые увидел окружавшие нас земли.

– Немного. Не хватает мух. Или мангровых болот.

– Не настолько южные, где-нибудь недалеко от садов старого Танниса… – Я остановился, вспомнив, что был там только вместе с заклинателем Джиннитом. Торины редко забирались так далеко на юг.

Йитти понимающе кивнул.

– Я там не был. Только слышал про кучи мух и болота. Так говорили Беджути и Намалака. Хорошие они люди, Намалака.

Некоторые из них решили остаться, не сражаться на чужой войне. Была бы Кишава жива, если бы я сделал такой выбор? Мы не сражаемся на чужих войнах, и все же мы здесь, скачем на битву, которую даже не понимаем.

– Их целительница пообещала позаботиться об Амуне, – продолжил Йитти, сосредоточенно глядя вперед, хотя его лошадь с легкостью сама следовала за скачущей впереди. А Дзиньзо не отобьется от табуна, даже если я усну.

Дорога с идущей по ней армией давно скрылась из виду, смотреть было не на что, очарование летнего дня скрывала дымка пыли из-под копыт. У ехавших впереди и сзади чилтейцев не было ни флагов, ни каких-либо припасов, и они едва ли превосходили нас числом, но Гидеон продолжал вести нас, ни намеком не выдавая ни места назначения, ни цели.

– Как думаешь, куда мы едем?

Йитти посмотрел на небо, будто в облаках скрывался ответ.

– На юг. Убивать кисианцев.

– А ты не думаешь?.. – Я оставил вопрос неоконченным, но Йитти его не подхватил. – Не думаешь, что Гидеон может приказать нам перебить чилтейцев и сбежать?

– Тогда он уже это сделал бы и вернулся бы разграбить телеги, которые мы нагрузили в лагере.

– Ты все продумал.

Он не ответил, но я не мог молчать, мириады мыслей и вопросов теснились в голове.

– Что, по-твоему, он планирует? – сказал я через несколько минут бесплодных стараний не открывать рот. – Он полагает, что дома нет будущего, так что, возможно, хочет что-нибудь выторговать за эту войну, какие-то земли для нас и наших гуртов. Но сможем ли мы привести их сюда? Чилтейцы ни за что нам не позволят.

– Ты сказал, что доверяешь Гидеону.

Я выдерживал молчаливый взгляд Йитти, сколько мог, прежде чем стыд огнем не побежал по телу. Доверие Гидеону стало единственной причиной, по которой мы скачем на чужую войну, и в этот момент я задавался вопросом, распознал ли Йитти, насколько оно шаткое. Я должен доверять Гидеону по-настоящему, но то, что он не мог рассказать мне о своих планах, вынуждало меня бояться их.

Когда мы проехали достаточно, чтобы я мог сменить тему разговора, я спросил:

– Ты стал бы здесь жить? Думаешь, мы смогли бы остаться здесь… левантийцами? Смогли бы кочевать? Видят ли нас боги?

Йитти наморщил нос. Его обветренное лицо всегда было выразительным.

– А именно это означает быть левантийцами?

– Не знаю. Но это место не похоже на дом.

– Кроме той южной части возле садов старого Танниса.

Я рассмеялся.

– Да, кроме нее.

Мы снова перешли на легкий галоп, и я одновременно сожалел и радовался, что разговор окончен. Ближе к полудню мы покинули поля и оказались среди покрытых редким лесом холмов и долин. В обед остановились на вершине хребта, у подножия которого в летней дымке тянулся вдаль густой лес. В кронах деревьев щебетали птицы. Мы напоили лошадей у ручья, змеившегося по камням вниз, под каменным мостом, и исчезавшего вдали.

– Неплохое место для засады, согласен?

Ко мне подошел Гидеон и, положив руки на бедра, оглядел лес с другой стороны хребта.

– Я думал, мы будем атаковать города.

– Будем, но мне сообщили, что здесь пройдет один кисианский батальон, идущий на подкрепление в Тян. Не самый безопасный путь, но самый быстрый.

– Тебе сообщили?

Гидеон улыбнулся.

– Ты что, думаешь, со мной стали бы считаться, если бы мне нечего было предложить? Никаких источников информации? – Он положил руку мне на плечо. – Я сказал, что мы справимся, и это правда. Это место будет нашим.

Он похлопал меня по плечу и повернулся к стоявшим рядом Клинкам.

– Мы устроим засаду чуть дальше по хребту, где склон не такой крутой. Половина – Яровен, Окча и Охт – останутся наверху под командой капитана Йисс эн’Охт и коммандера Брутуса. Остальные оставят лошадей на безопасном расстоянии и спрячутся среди деревьев и кустов вдоль дороги, взяв все луки и метательные копья, что у нас есть. В кисианском батальоне чуть меньше тысячи солдат, и, если нам повезет, их будет четыре.

Местность была для нас непривычна, но левантийцы хорошо умеют устраивать засады. Мы хороши в любом виде боя, который предполагает потерю как можно меньшего числа людей. Города-государства выставляют армии так, будто у них неограниченный запас солдат, и, может, так оно и было за этими их стенами, но наша рождаемость зависела от изобилия садов и стад, а не от того, сколько нам требовалось воинов.

Моим Вторым Клинкам отдали начальный участок дороги. Гидеон доверился нашей способности терпеливо ждать, пока мимо маршируют сотни кисианских солдат. Растянувшись, мы застанем врасплох как можно больше кисианцев, и, если все пойдет хорошо и нас не заметят, Гидеон даже позволит их авангарду пройти, прежде чем даст сигнал к атаке. Таким образом, мы расколем армию пополам, и, когда воцарится хаос, остальные левантийцы и верховые чилтейцы ринутся вниз с холма и прикончат всех.

Я отправил на деревья всех моих Клинков с луками и метательными копьями. Они привыкли лазить за фруктами и орехами, но никто не счел это мудрым ходом.

– Если можете попасть стрелой в горло со скачущей лошади, то и с верхушки дерева как-нибудь сумеете, – сказал я, подталкивая Хими и Истет к ближайшему стволу. – Просто скройтесь из виду, не двигайтесь и не разговаривайте.

– Мы знаем, что такое засада, капитан, – огрызнулась Истет. – Но это неестественно, болтаться среди листьев.

Однако они вскарабкались по стволу и исчезли. Вокруг меня Клинки искали в плотном подлеске место, где залечь.

– Я вижу твою ногу, Дхамара. И твою руку, Убайд. Маат, смотри, чтобы… да, так лучше.

– Хорошая работа, Рах, – заметил проходивший мимо Гидеон. – Покажем им, что значит настоящая засада.

Когда все мои Клинки скрылись, я лег под плотным покровом папоротников рядом с Йитти и выдохнул. Сердце до сих пор колотилось от усилий, и я знал, что выдох получился слишком громким, но целитель ничего не сказал. Он лежал на сложенных впереди руках и в одной ладони некрепко держал охотничий нож.

Постепенно стихли все звуки, за исключением легкого шелеста ветра и щебета птиц в кронах деревьев. Гидеон сказал, что мы не больше чем в часе или двух к юго-востоку от Тяна, на кисианской территории, и должны ожидать солдат задолго до заката, но вместо напряжения перед боем я ощутил, как мои веки тяжелеют. Я так давно нормально не спал, что уже и не помнил, каково это, хорошо отдохнуть.

– Капитан, – толкнул меня локтем Йитти, – кусты не храпят.

Я вытер с губ слюну.

– Я что, храпел?

– Куст точно не храпел.

Я чуть-чуть выпрямился, и это помогло, но создало больше давления на мочевой пузырь, и я пожалел, что так много выпил у ручья. Но это хотя бы не давало мне заснуть, и я вглядывался в кусочек дороги сквозь папоротник. Мне казалось, что на другой стороне я вижу кончики темных волос Джуты, скрючившегося у ствола дерева.

Птицы затихли. Я насторожился, прислушиваясь к несмолкающей симфонии насекомых, наполнявшей влажный полдень. Ни шагов. Ни стука копыт. Ничего, кроме ровного дыхания Йитти.

Я вытер пот со лба и устроил затекшую ногу поудобнее.

– Тс-с, – прошипел Йитти.

Он слегка наклонил голову в сторону дороги. Зашуршали листья. Раздался шаг. До следующего прошло много секунд, но я почувствовал его так же ясно, как услышал. Они приближались.

Лежа плечом к плечу, мы с Йитти напряглись. Снова раздались шаги, за ними последовал тихий рокот разговоров, стук копыт, тарахтение тележных колес. Сначала я увидел лошадь, ее рыжеватые ноги появились в поле зрения и исчезли за время одного вдоха. За ней последовала другая, в богатой попоне, а затем ноги в сапогах и древки копий. Они шагали мимо нас, похожие друг на друга, один за другим, пока эту монотонность не нарушила телега. Снова ноги, из разнообразия только редкий взмах алого плаща или пояса, или группа с луками вместо копий. Я мог только догадываться, сколько времени займет проход четырех тысяч солдат – слишком много. Я начал дергаться и с нетерпением дожидался, когда Гидеон подаст сигнал – так хотелось хотя бы пошевелиться.

Сигнал раздался, когда мимо тарахтела очередная телега – пронзительный волчий вой, который быстро поглотили боевые крики сотен левантийцев, ринувшихся в бой. Йитти первым выскочил из кустов и воткнул нож в ногу солдату, до того как я успел встать. Йитти уклонился от ответного удара, а я перерезал этому солдату горло. Когда я проткнул бок другого солдата, даже не успевшего обнажить меч, запряженные в телегу лошади захрапели и попятились. Возница повалился на бок, с метательным копьем в шее. Пойманные в ловушку посередине дороги, лошади понесли, протаптывая путь сквозь ряды кисианцев.

На их колонну дождем лились стрелы, а мы рубили с боков. Падали тела. Большинству кисианцев не хватало пространства, чтобы сражаться, и они просто умирали на месте, растоптанные своими же товарищами, все еще цепляясь за копье, лук или меч, которым не могли замахнуться.

Прокатился гром сотен копыт, кисианцы пытались бежать от надвигающихся лошадей, бежали к нам и умирали от наших клинков. У моих ног росла куча скользких от крови тел, и среди них едва ли были левантийцы.

В тумане битвы вскоре все было кончено, за исключением погони по лесу за беглецами – работа для тех, кто был верхом. Я весь промок от крови, и в ногах не осталось сил, чтобы бежать.

Когда звуки боя окончательно стихли, я опустился на колени, прямо на чью-то полуотрубленную руку. Не было места разложить мертвых аккуратными рядами, и я выдернул тело из кучи, стараясь не смотреть покойнику в лицо, не представлять его жизнь. С обычным мерзким ощущением в животе, которое всегда приходило после сражения, я сделал первый разрез на затылке солдата. Неподалеку Джута был занят тем же, а Хими и Истет сортировали тела возле сломанной телеги дальше по дороге.

Йитти с горсткой помощников собирал раненых Клинков и уже организовал место, куда их можно отнести. Они с Мемат рылись в своих сумках в поисках необходимых припасов, а остальные побежали в лес за дровами для костра.

– Стойте! – По дороге шагал Гидеон, с поднятыми руками для привлечения всеобщего внимания. – Прекратите! Берите только головы левантийцев, оставьте кисианских солдат нетронутыми. – Он пошел дальше, повторяя слова: – Берите только головы левантийских воинов. Не трогайте кисианцев.

Джута посмотрел на меня, вопросительно подняв брови.

– Подожди здесь, – сказал я и, убрав колени из-под мертвого кисианца, чью голову уже почти отрезал, поспешил к Гидеону.

– Гидеон, – я шагнул вперед, заставив его остановиться. – Ты хочешь сказать, мы не возьмем их головы?

Он зло посмотрел на меня.

– Нет времени, Рах. Нужно двигаться дальше.

– Нет времени? Так мы его наверстаем. Нельзя оставлять души запертыми, если мы можем их освободить.

– Мы возьмем левантийцев, но…

– Но перед богами все души равны и важны. Просто подумай, какой вред мы нанесем миру, оставив их запертыми здесь, какой груз каждый из нас добавит за это на свои весы.

Остальные прислушивались. Йитти, Джута, мои Клинки и даже капитан Атум э’Яровен. Большинство других капитанов находились дальше и, вероятно, уже задали тот же вопрос, что могло объяснить раздражение, мелькнувшее на лице Гидеона, но не то, что он твердо покачал головой.

– Нет. Только левантийцы.

– Но…

– У нас нет времени.

Я обвел рукой собравшихся чилтейцев. Они осматривали раненых и лошадей, рылись в кисианских телегах и явно никуда не спешили.

– Времени достаточно, по крайней мере для какой-то части, пока наши… друзья отдыхают.

– Рах, как Первый Клинок и гуртовщик я приказываю тебе оставить эти тела в покое.

Он попытался обойти меня, но я преградил ему путь.

– Но я хочу знать почему.

Гидеон облизал губы и, схватив меня за руку, отвел в сторону.

– Ты должен это прекратить, – сказал он, когда мы оказались одни. – Ты должен делать, что я сказал, не задавая вопросов.

– Гуртовщик так себя не ведет.

– Здесь – ведет. Тут тебе не дом, Рах, и это место не станет домом, если не будешь меня слушать. Никаких кисианских голов.

Он повернулся, чтобы пойти обратно к огромным кучам трупов.

– Но почему?

Он обернулся и зло прошипел:

– Потому что, если мы отрежем им головы, нас будут считать варварами. Будут считать чудовищами. От нас захотят избавиться за то, что обесчестили их воинов.

– Кисианцы? А какая разница, что подумают о нас враги?

Гидеон поднял руки.

– Просто остановись. Не нужно больше вопросов, Рах. Мы здесь закончили. Делай, как приказано, или я назначу капитаном Вторых Клинков кого-нибудь, кто умеет повиноваться.

Он ушел не оглядываясь.

* * *

Мы оставили души кисианцев запертыми в телах, валявшихся на дороге. Это противоречило всем нашим канонам, но никто не посмел ослушаться приказа Гидеона. Непослушание в первую очередь и довело нас до изгнания, а куда изгнать уже изгнанных?

Этот выбор терзал меня, пока мы скакали к Тяну – медленно, чтобы не отстали телеги с ранеными. Засада удалась, и чилтейцы ликовали. Многие левантийцы тоже, они наслаждались скачкой в закатных лучах, будто возвращались к своему гурту с удачной охоты. Я не мог радоваться ни скачке, ни виду, ни даже компании Дишивы. Я думал лишь о тысячах мертвецов с пойманными в ловушку душами. Я старался убедить себя, что они враги, но сам в это не верил. Пытался сказать, что их души не имеют ценности, но это была неправда. Говорил, что они отличаются от нас, но это было не так.

– Забудь об этом, Рах, – сказала Дишива. – Забудь. Мы больше не дома.

– Но мы все равно левантийцы.

– Что бы это ни значило здесь. Смотри, они поставили лагерь.

Не думал, что когда-нибудь обрадуюсь чилтейцам, но я устал и проголодался, а Дзиньзо требовался отдых, так что при виде лагеря у дороги я почти почувствовал себя дома. Но возле Гидеона происходило какое-то собрание военачальников, даже коммандер Брутус покинул авангард нашей триумфальной процессии, чтобы ехать рядом с ним.

Впереди поднимался дым. Что-то горело, а солдаты собрались на склоне холма.

– Это тот город, на который мы должны были напасть? – спросил я, когда мы замедлили ход.

Дишива вытянула шею.

– Похоже, они начали без нас. Вот и хорошо, тем меньше забот у нас будет утром.

Впереди Гидеон указывал на город, а потом на нас, и у меня внутри все опустилось.

– Ничего хорошего, я думаю. Он едет к нам.

Гидеон развернулся, чтобы проскакать обратно вдоль колонны.

– Ворота Тяна вот-вот падут, – крикнул он в меркнущем вечернем свете, и сотни левантийцев остановили уставших коней, чтобы послушать его. – Битва может закончиться уже сегодня. Город будет взят. Я прошу вас сразиться последний раз, прежде чем вы отдохнете.

– К чему спешка? – спросила Дишива, и я был рад, что она задала этот вопрос вместо меня. – Вряд ли к ним придет подкрепление.

Нехорошо смеяться над запертыми в своей старой шкуре мертвецами, лежащими на дороге.

Гидеон остановился и смерил ее свирепым взглядом.

– Ты что же, ложишься спать во время охоты и даешь дичи сбежать, капитан Дишива?

– Нет, но…

Не удостоив ее ответом, он пришпорил коня и поехал дальше, продолжая кричать о взятии Тяна.

– Проклятье, – вздохнула Дишива, проверяя свое оружие. – То, что нужно после целого дня скачки и сражений – еще немного скачки и сражений.

– Вы готовы? – выкрикнул Гидеон через несколько минут, вернувшись в начало колонны. – Никого не щадить. Таков приказ. Ни единого человека.

– Никого? – спросил я, но он не ответил, просто поехал дальше рядом с коммандером Брутусом.

Тем самым человеком, который с издевательским смехом велел отрубить Оруну голову. Брутус что-то сказал, Гидеон рассмеялся. А я крепче сжал поводья Дзиньзо.

– Мы скачем туда прямо сейчас, капитан? – спросил Джута, подъехав поближе.

– Похоже на то.

Мальчишка стал трясущимися от усталости руками завязывать волосы, которые он распустил на время поездки.

– Дай мне.

Я протянул руку, когда он едва не уронил кожаный ремешок, не в силах держать руки поднятыми так долго.

Джута благодарно отдал мне ремешок и подъехал как можно ближе, повернул голову и отклонился назад. Вскоре хвост был завязан, и, хлопнув его по плечу в знак того, что я закончил, я прошептал:

– Держись позади. Пусть впереди будут те, кто дольше отдыхал. Нет смысла так изнурять себя.

– А ты, капитан?

– Капитан должен всегда ехать впереди.

– Тогда я поеду с тобой.

Я хотел объяснить, как глупо быть таким упрямым, но мои слова прервал боевой клич, и левантийцы устремились вперед.

– Вы все слышали, что нужно делать, – крикнула Дишива. – Давайте покажем этим Торинам! Больше пыли!

Неполный состав Третьи Клинки компенсировали громкостью, с криками и улюлюканьем они свернули с дороги и понеслись по равнине, как огромная волна, накатывающая на берег.

– В погоню! – крикнул я, неохотно добавив к всеобщему шуму свой боевой клич и пришпоривая Дзиньзо пятками.

Дишива исчезла в растущем облаке пыли. Через шквал копыт и хвостов было не пробраться, но Дзиньзо хорошо знал свой табун и скакал рядом. Когда в туче пыли, пронизанной криками, показались стены, он замедлил бег вместе с другими лошадьми.

Мимо пронеслась стрела, едва не задев мое ухо. Позади кто-то закричал, впереди упала лошадь, уронив своего седока в грязь. Засвистели новые стрелы, и пыль расцвела алым. Когда мы проходили через ворота к ожидавшим за ними солдатам, атака замедлилась, лошади перешли на шаг, но к моему появлению ряды врагов уже были сломлены. Без подкрепления им не стоило и надеяться устоять перед нами, мы прорвались вперед. Солдаты бежали. Летели стрелы. Клинок оцарапал руку Дишивы, и она повернулась, уносясь по дуге в пыль и хаос. Убегавший от копыт Дзиньзо человек в алом метнулся в сторону, когда я наклонился с мечом в руке. Дзиньзо проскакал по чьему-то телу, валявшемуся среди моря упавших флажков и смятых бумажных фонариков.

Вокруг меня вихрем кружили левантийцы, рубя метавшихся по площади солдат, прежде чем отправиться дальше по темным улицам. Закричала женщина, крик перешел в умоляющий визг и внезапно оборвался. Я обернулся на звук, сердце в панике билось в унисон частому стуку копыт Дзиньзо по мостовой.

«Никого не щадить, – сказал Гидеон. – Никого».

Солдат, за которым я гнался, лежал мертвым, исполосованный десятком кривых клинков. Его кожа стала красной, под стать плащу. Снова вопли. Выкрики. Лошади повсюду. На камышовой крыше ближайшей рыночной палатки заревело пламя, и радостные крики приветствовали поднимающийся дым.

Из-под другого прилавка выскочили дети и заметались между лошадьми. Гидеон сказал не щадить никого. Таков был приказ. Но это были дети, перепуганные дети. Старшая девочка держала за руку малыша, спотыкавшегося на истертых камнях, на его щеках пролегли грязные полосы от слез. Когда дети подбежали ближе, достаточно близко, чтобы я мог наклониться и скосить их всех, как колосья пшеницы, одним мощным ударом, девочка посмотрела на меня.

Обнаженный клинок должен напиться крови, или его надлежит отбросить. Таков наш закон, а передо мной были легкие жертвы.

Я позволил потертой кожаной рукояти скользнуть меж пальцев. Сталь ударилась о камни, и я слышал, как она подпрыгивает и снова ударяется, даже сквозь топот приближающейся кавалерии чилтейцев и рев пламени.

Прежде чем убежать, уводя за собой остальных к узкой боковой улочке, старшая девочка посмотрела на мой меч, а потом на меня серьезным и благодарным взглядом. На площади появились первые чилтейцы, копыта грохотали, как тысяча хвостов гремучей змеи. Пролетела стрела. Всаднику пришлось придержать коня, чтобы выпустить ее, но выстрел был мощным и умелым, стрела вошла малышу прямо в затылок.

– Нет! – В мгновение ока я слетел с Дзиньзо, приземлившись на окровавленную грудь мертвеца, но было уже слишком поздно.

Всегда слишком поздно. Просвистела еще одна стрела, за ней еще и еще, пущенные с других луков. Чилтейцы обнажили мечи и пустили коней галопом, оставив на камнях тела. Маленькие изломанные тела, безжизненно лежавшие лицами вниз.

Я стоял, положив руку на вздымающийся бок Дзиньзо, не в силах пошевелиться. Вокруг меня в вечернее небо поднимались столбы черного дыма, будто огромные стволы деревьев, поддерживающих облака. Чилтейские солдаты вышибли окна лавки и заулюлюкали, когда из дверей выскочил человек и попытался удрать вниз по лестнице. Брошенный топор попал ему в спину, и он с воем упал меж развороченных остатков двух прилавков. Солдаты хохотали, глядя, как человек пытается утащить свое переломанное тело к какому-то несуществующему безопасному месту.

Пока остальные с мешками рванули внутрь, один солдат подкрался к раненому и придавил его ногу сапогом к мостовой. Выпятив челюсть от усилий, солдат вырвал свой топор из спины, и раненый издал сиплый вопль. Вскоре он захлебнулся в крови, но, когда солдат ушел, кисианец еще был жив. Я велел Дзиньзо стоять смирно и подошел, вынимая нож.

Скрюченными пальцами человек продолжил слабые попытки спастись, хотя лежал в луже собственной крови, обессиленно прижимаясь щекой к камням.

– Прости, – сказал я, склоняясь к нему, хотя знал, что слова на чужом языке вряд ли его утешат.

Человек что-то забормотал, выплевывая кровь.

– Прости, – повторил я. – Я прекращу твою боль и освобожу душу. Прости.

Я начал молитву Нассусу и воткнул в горло острие ножа. На руку полилась кровь. Свет в глазах раненого угас, его последние слова утонули во вздохе и хрипе. Я продолжил молитву, врезаясь в горячую, еще податливую и живую плоть.

Пока я трудился, кровопролитие продолжалось, в дымное небо поднимались новые языки пламени. Закончив с головой мужчины, я принялся за детей, их тонкие шеи и хрупкие косточки поддавались сравнительно быстро. Вскоре вокруг собрались поглазеть несколько чилтейских солдат. И левантийцев. Они не разговаривали друг с другом, только смотрели, а Тян горел. Когда я взялся за последнего ребенка – малыша со стрелой в затылке, – зрителей было полно. Они стояли неуверенно и молча, по крайней мере до появления Гидеона, выкрикнувшего левантийцам приказ двигаться дальше. Я был по локоть в крови и не обратил на него никакого внимания.

Он схватил меня за плечо и тряхнул, лишив равновесия.

– Вставай!

Мой нож упал рядом с головой мальчика.

– Почему? Я освобождаю души мертвых. Невинные души. Ты это имел в виду, когда велел никого не щадить? Что мы должны убивать детей?

– Рах…

– Это твой план? Что случилось с нашими самыми главными заповедями? Мы не крадем. Мы убиваем только ради защиты гурта. Мы Торины, Гидеон, а не детоубийцы и поджигатели!

Он схватил меня за пропитанную кровью рубаху.

– Мы не крадем. Мы не убиваем. Но мы сражаемся за свой народ и наше место в этом мире любой ценой или умираем. – Он оттолкнул меня. Моя кровь кипела от гнева, живот скрутило. – Ты должен просто довериться мне, Рах. Должен верить, что я знаю больше, чем ты, иного пути нет. Мы должны убивать или умереть, и я знаю, каков будет мой выбор.

– Я не хочу умирать, но и не хочу творить такое, – сказал я, слепо обводя рукой окружавшую нас разруху. Слезы застилали мне глаза. Я сам это выбрал. Сам это принял. Позволил Кишаве умереть за это. Стыд жег мне нутро, будто яд. – Ты все твердишь о доверии, словно за три года ничего не изменилось. Будто ты все тот же брат, о возвращении которого я молился каждый день. Но тот Гидеон не убивал невинных. Он никогда не стал бы сражаться за наших врагов.

Гидеон остолбенело стоял, будто я ударил его. Промелькнувшая боль быстро сменилась гневом, его брови сошлись на переносице.

– Не будь дураком, Рах. Я…

– Я был дураком, когда согласился отдать жизни своих Клинков на этой войне. Если таков твой путь, то я с тобой не пойду. Я забираю Вторых Клинков Торинов, мы вернемся в старый лагерь и лучше будем сидеть в цепях, чем отнимать жизни невинных.

С его губ сорвался отчаянный рев, пальцы скрючились, как окровавленные звериные когти, и он зарычал мне в лицо:

– Вот поэтому я взял с тебя обещание сражаться за меня прежде, чем рассказать тебе что-то еще. Из-за этого твоего треклятого благородства ты мог бы пойти и сказать какую-нибудь глупость вроде этой, и я не сумел бы помешать им тебя убить.

Его слова вышибли из меня воздух, будто удар под дых.

– Убить меня?

Он яростно ткнул пальцем в направлении ближайших чилтейцев.

– А что, по-твоему, они сделали с Первыми Клинками Шетов? С Третьими Клинками Намалака? С нашими ранеными и больными? Ты правда думаешь, что чилтейцы станут кормить тех, кто не сражается? Кто перестанет сражаться? Неразумно держать животное, которое не работает, если его еду можно потратить на более полезное.

Мы не держим больного скота. Не держим слабых лошадей. Или покалеченных сородичей. В степях выживают только сильные.

– Амун, – в ужасе выдохнул я. Возможно, он был бы рад смерти от моей руки, зная, что я отправлю его душу к богам, но чилтейцы этого не сделают. – Ты знал.

– Знал, конечно, я знал, поэтому так старался уговорить капитанов. И если бы я не скрыл от тебя правду, то и ты, и твои Клинки были бы уже мертвы. Я не мог этого допустить. Не мог снова тебя потерять.

Я смотрел на него, на этого отчаявшегося человека.

– Ты позволил перебить твоих людей, и тебе все равно?

Гидеон сжал кулак, будто собирался ударить, но лишь потряс им у меня перед лицом.

– Мне не все равно. Настолько, чтобы рискнуть всем. Отдать все. За тебя. За вас всех. Глупо было с моей стороны ожидать, что ты сможешь выйти за рамки законов, которые вколотил тебе в голову заклинатель Джиннит. – Он выдохнул и обмяк, провел рукой по лицу и медленно огляделся, оценивая разрушения, которые мы так быстро учинили. Темноту ночи освещало лишь пламя пожаров, тишину нарушали лишь крики и болтовня солдат, тащивших все ценное, что смогли найти. – Ты пришел слишком поздно. Тебя не было, когда я так в тебе нуждался, а теперь ты…

Гидеон смотрел в сторону, и, невзирая на свой гнев, я цеплялся за слова, которые он не сказал. Я хотел их услышать, хотел понять, хотел быть тем братом, который так ему нужен, но это не тот Гидеон, которого я знал, не тот, которого помнил.

Повернувшись, он схватил меня так крепко, что я едва дышал. Все, от его хватки до шепота, таило угрозу.

– Не смей никому рассказывать, Рах. Никому. Ты знаешь меня, доверяешь мне, а они – нет.

Я смотрел на него, сердце разрывалось от горя, которое я вряд ли мог бы выразить, горя от потери человека, стоявшего сейчас передо мной.

Я ничего не ответил, и он тряхнул меня.

– Обещай мне, Рах. Они не должны узнать.

Я молча покачал головой.

– Я не хочу в этом участвовать.

Гидеон шагнул назад, уронив руки, и его поглотила темнота.

– Слишком поздно, – сказал он. – Теперь уже нет возврата. Если откажешься сражаться – умрешь, и все твои Клинки вместе с тобой.

Окинув меня взглядом в последний раз, он ушел. Пламя плясало на его коротких волосах и потекших чернилах клейма Торинов.

Я хотел окликнуть его, закричать, встряхнуть, сказать, что это безумие и я хочу домой, но крепко сжал губы и не произнес ни слова.

Не из-за себя. Из-за тех, кто последовал за мной в изгнание. Кто доверился мне.

«А сейчас я знаю, что нет смысла биться за честь, за наши законы и наш дух, если ценой станут одни лишь страдания, – преследовали меня слова Кишавы. – Теперь я жалею, что Эска не забрал нас домой».

Глава 15

Кассандра

Позади меня с тяжелым ударом захлопнулись ворота замка. Я не оглянулась, и все же они нависали над моей головой, огромные и зловещие, с тем же взглядом злобной матроны, между ног которой я только что вышла. Я ждала удара стрелы, ждала боли, пока жизнь будет утекать через дыру в затылке, но этого не случилось. Только звук моих шагов по дороге и золотые пальцы света, тянущиеся из надвратной башни, угасая во тьме.

Она не говорила. Не сказала ни слова по пути из замка, пока гвардейцы вели нас через город. И теперь, когда мы остались одни на дороге, Она хранила молчание.

– Ну, – негромко заговорила я, когда мои сапоги зашаркали по темной дороге. – Пора отсюда свалить. Можем повернуть на север, в Парвум, пересечем реку и…

«В Парвум мы не идем».

– …и выберемся из Чилтея, пока все это дерьмо…

«Нет, в Парвум мы не идем».

Я не остановилась, но говорить прекратила. В ее голосе появились нотки, которых не было раньше. Ни единой мольбы, ни жалобы, ни нытья, только резкие, отрывистые приказы. Это не радовало.

«Ты же знаешь, я слышу все твои мысли, – сказала Она. – Мы найдем чилтейскую армию, получим аудиенцию у иеромонаха, убьем его и вернемся за головой».

– Ты решила убить иеромонаха Чилтея? Это после всех твоих жалоб на то, что я собиралась убить его сына? Да пошла ты. Я иду в Парвум.

Я все шла на север по дороге, на которую мы вышли с Лео только сегодня утром. На ночном небе не было ни облачка, но половинка луны давала совсем мало света, и у леса мне придется остановиться на ночь либо рискнуть, бредя в темноте чащи.

– Надо было попросить коня. И фонарь. И немного еды.

За спиной угас свет последнего факела, город Кой канул в небытие позади. Впереди продолжалась во тьме дорога.

– Может, в Парвуме мне удастся раздобыть немного Пойла. Проклятье, мне нужна хоть капля.

«Мы идем искать лагерь армии».

Я все шла и шла. Где-то рядом ко мне взывало мертвое тело. Покойники снова завели свою песнь еще в городе. Я пыталась, как в детстве, закрывать от них уши, хотя знала, что не получится. Не ушами я слышала эти песни.

Я нашла местечко в мшистой лощине и, свернувшись клубком, проспала до рассвета, а на следующий день продолжила путь на север, не выпуская дороги из виду, но держась в стороне. Она молчала, и меня это устраивало, не хотелось упоминать ни о нашей цели, ни о планах, постепенно выстраивавшихся в моей голове. Я уже становлюсь старовата, чтобы изображать шлюху, но можно было бы открыть свой бордель в оживленном порту на море Глаза и нанять молоденьких девушек, чтобы привлечь клиентов. Заключать контракты на удачу или неудачу торговцев, а не на будущее всей страны. Эти ставки могли оказаться забавными.

«И губить людей, как приверженцы Святых Триархов погубили тетю Элору? – заговорила Она вечером второго дня, поскольку не могла допустить ничего забавного. – Уверена, кому-то это тоже казалось забавным».

После этого тетя сидела в доме моего отца, сломленная, но еще живая, одинокая, но отказывающаяся умирать, словно памятник гордости перед лицом огромной потери.

– Хорошо, тогда я пойду работать в какую-нибудь лавку. Все лучше, чем участвовать во всей этой политической грязи.

В тот вечер я насобирала кучу дров для костра и была уверена, что ушла достаточно далеко от всех, кто мог бы его увидеть и тем более заинтересоваться. Я была голодна и устала, хотелось свернуться клубком, набить брюхо горелым мясом и смотреть на огонь. Я лежала и мечтала о мягкой постели, но внезапно ощутила, что земля подо мной содрогается от топота копыт. Звуки были сначала тихие, как от прыгающей лисы, но ритмичные, становились громче и приближались.

– Проклятье.

Усилием воли я заставила свое усталое тело подняться и укрылась в тени деревьев, в стороне от костра, который их, должно быть, и приманил. Оказавшись там, куда не добирался свет костра, я скрючилась под нависшими со всех сторон ветками, тяжело дыша в темноте. Огни факелов приближались и мелькали, как светлячки. В свет костра вошел человек – не кисианец, как я ожидала, а человек в серой одежде, что было гораздо хуже.

– Священные стражи, – беззвучно произнесла я. – Что они здесь делают?

«Ищут Лео? Если он собирался ехать под видом слуги, они могут решить, что он еще жив».

«Но он не путешествовал под видом слуги».

«Да. Потому что кто-то подрядил меня убить и Джонуса».

«Лео знать об этом не мог. Если только он не читал мои…»

К моему костерку прибывало все больше Священных стражей. Тот, кто, видимо, был у них главным, указал в темноту, и они рассыпались по сторонам.

– Идиоты, – проворчала я.

Факелы в их руках не помогут меня найти, но зато помогут мне их избегать.

«Нет. Мы сами сдадимся».

«Что?! Ты рехнулась?»

«Это самый быстрый способ добраться до иеромонаха».

«Еще раз говорю – мы не охотимся за иеромонахом. Выбираемся из этого бардака и больше не возвращаемся. Уж лучше ты весь остаток жизни будешь верещать у меня в голове, чем еще хоть миг провести в этой мерзкой стране».

«Ну, а я этого не хочу. Еще только одно убийство, Кассандра. Всего одно».

«Столько лет ты пилила меня за убийства, а теперь требуешь, чтобы я прикончила главу нашей церкви?»

– Нет. Я хочу, чтобы ты меня освободила!

Эти гневные слова сорвались с моих губ, хотя я их не произносила.

Вдалеке раздался ответный крик, и сквозь темный лес захрустели шаги бегущих преследователей.

– Вот дрянь!

Я бросилась прочь из укрытия, ветки раздирали мне ноги.

«Нет! Постой! Прошу, не беги. Ты понятия не имеешь, что такое быть запертой внутри твоей головы без возможности выбраться. Считаться болезнью. Чудовищем. Тем, кого мечтают заткнуть, от кого хотят избавиться. Издеваются и высмеивают, игнорируют, заливают Пойлом, когда больше никак не заставить молчать».

Я бежала, не разбирая дороги, по склону вниз, в темноту, вытянув руки перед собой.

«Ты сама дала мне надежду, поманила возможностью освободиться, и теперь ты у меня ее не отнимешь».

– Да заткнись ты хоть на минуту! – прошипела я.

Мои ноги остановились, но инерция продолжала тащить вперед. Я упала, как подрубленное дерево, стукнулась оземь и проехала по кустам и папоротнику. На мгновение я застыла и онемела. Я могла пораниться и серьезнее, но обошлось, так что попыталась перекатиться и встать. Но тело не двинулось. Я осталась лежать, тяжело дыша сквозь ковер сухих листьев.

«Эй! Не делай этого. Прекрати! – кричала я, но молча, мои губы не могли выговорить ни слова. – Отпусти меня. Нужно бежать отсюда, пока не схватили!»

Снова раздался крик. Шаги приближались.

«Ну, бежим же! Бежим!»

Она кое-как подняла наше тело, и мы осторожно пошли. В сторону голосов.

«Нет!»

Я сосредоточилась на своем теле, пытаясь остановить ноги, протолкнуть голос сквозь сжатые губы. Одна нога замерла, но другая продолжала движение. Я упала. Она кричала, но мне было не больнее, чем при падении на груду подушек. Нужно найти что-то, что можно использовать против Нее, как на лестнице, когда Она целовала Джонуса.

– Ой! – вскрикнула Она, когда я ударила пяткой, которую контролировала, по лодыжке непослушной ноги. Она взвыла: – Перестань! Прекрати! Почему ты не можешь просто сесть и позволить мне со всем разобраться?

– Потому что это тело – мое! – ответила я, и слова отыскали путь наружу. – Почему бы тебе не поискать собственное?

«Я его получила на несколько дней, ты не помнишь? Оно было мертвое, разлагалось со мной внутри. Все закоченело… застыло. А потом обмякло, я как будто разваливалась. И оно воняло. Представляешь, каково это?»

– Да. Я чувствовала. Почему, по-твоему, я за тобой вернулась, вороватая сука?

«Вороватая? – Она до крови расцарапала ногтем ногу, которую я контролировала. – Ты владеешь единственным телом, какое я знала. Ты меня отталкиваешь и мучаешь, прерываешь, не давая говорить, издеваешься… и еще называешь меня воровкой? И вообще – кто сказал, что это тело твое? Почему не мое?»

– Это мое тело! Всегда моим было! Это моя нога, моя рука, мои волосы, мое проклятое тело! Так всегда было и всегда будет, и я буду с ним делать, что захочу. А быть схваченной Священной стражей у меня желания нет, так что отдавай обратно мою ногу! – И я принялась колотить по ноге окровавленным кулаком. – Отдавай! – Каждое слово сопровождалось ударом, до синяков. – Нужно убираться отсюда. Мы идем в…

Кусты захрустели. Скрипнул лук. Я перестала себя бить. В темноте блеснули глаза, и над нами нависла фигура с надвинутым на глаза капюшоном, темно-серая среди теней и полосок лунного сияния. Страж вцепился в одежду, которую я получила взамен окровавленного платья служанки.

– Да кто ты такая? – прошипел незнакомец, так сжав мою простую рубаху, что высокий ворот сдавил горло. – И кому это ты кричишь?

– Никому. Себе. Мое имя… – остальные слова затухли, словно я лишилась дыхания и не смогла договорить, но потом опять полились с моих губ: – Я известная шлюха, – сказала я. А Она продолжила: – Отведи меня к иеромонаху. Мне известно, где его сын.

Тетива натянулась, я была в одном шаге от того, чтобы превратиться в подушечку для иголок.

– Его сын? – человек в сером ослабил хватку. – Ты знаешь, где доминус Лео Виллиус?

– Да, – ответила Она. – Но я никому не скажу, кроме иеромонаха. Даже если будешь меня пытать…

– Не говори так, нет… не смей! – закричала я.

От пощечины у меня из глаз посыпались искры.

Человек в плаще прошипел:

– Заткнись. Поднимайся, или мы проткнем тебя стрелой и бросим здесь подыхать, что бы ты там ни знала.

Под опущенным серым капюшоном почти не было видно лица, но, когда человек склонился ко мне, его глаза превратились в щелочки.

– Покажи левое запястье.

– Почему все от меня это требуют?

– Кто еще?

Подавив порыв сказать правду, я вытянула левую руку.

– Лео.

– Для тебя – доминус Лео Виллиус, – прорычал человек с факелом.

Человек в сером плаще проверил мое запястье и отпустил руку.

– Любопытно, – он выпрямился. – Ладно, Свифф, бери половину людей, продолжайте искать его светлость, а я доставлю эту в лагерь.

– Капитан, неужто вы правда верите, что она знает, где он? – спросил факельщик.

– Нет. Потому тебя здесь и оставляю. Думаю, она вовсе не та, кем назвалась. Тем не менее у нас есть приказ. Так, давай проверь, есть ли у нее оружие, и уводим ее отсюда.

– Да, идем, – сказала Она. – У нее три ножа. И один в сапоге, не забудьте там проверить…

Я ее ударила. Вернее, себя. Кулаком по лицу. Боль вспышкой пронзила мое сознание, и Она отступила, оставляя меня наедине с болью. Ее крик я не смогла подавить.

Человек-плащ зажал мне рот. От руки мерзко воняло кровью, грязью и маслом, а вкус на губах был ненамного лучше. При любых других обстоятельствах я укусила бы его, пнула пяткой в пах, а потом либо стукнула, когда пополам согнется, либо убежала бы. Но я все еще была оглушена ударом собственного кулака.

– Чем, по-твоему, мне его теперь убивать? – поинтересовалась я, когда они забрали ножи, только что возвращенные императрицей Ханой. Выдернули даже тот, что был в сапоге, и теперь правый сапог казался слишком большим.

«Не хочу, чтобы ты пыталась сбежать. Все равно, если хочешь подобраться достаточно близко, чтобы убить, ты должна заслужить их доверие. Пусть поверят, что ты на их стороне и хочешь помочь вернуть Лео».

«Ерунда. Может, ты позволишь мне самой заниматься работой убийцы?»

«Значит, ты это сделаешь?»

Меня выволокли, и всего за пару секунд я прикинула, что вероятность сбежать совсем мала. Их слишком много, а благодаря Ей у меня нет оружия. Любая попытка бежать подтолкнет Ее снова захватить мое тело. Я скорее десять иеромонахов убью, чем опять допущу такое.

Священные стражи повели меня через лес – впереди и позади факельщики, а рядом главарь в плаще. Его хватка не ослабевала.

Еще полудюжина одетых в серое солдат ожидала на дороге, с лошадьми.

– Забирайся, – сказал мне Плащ, побуждая сесть на коня перед собой.

– Хочешь пообжиматься? – спросила я.

– Это вряд ли, – ответил он. – Но если хочешь внимания, в лагере наверняка получишь его в достатке. Шлюхи тут везде только кисианские, а левантийские девки кусаются.

– И я их не виню. Ты такой сладкий.

Получив, что хотела, Она спряталась в глубине моего сознания. Я забралась на лошадь Плаща в одиночестве, с отвращением чувствуя его близость. Он тянулся за поводьями через меня, словно я была какой-то никчемной девчонкой. Мне ужасно хотелось его задушить, но я держала руки при себе, надеясь, что и он поведет себя так же.

Небольшой отряд Священных стражей погнал лошадей вперед, мы ехали сначала по дороге, а потом по лесистым холмам, где путь освещали только луна и звезды. Я росла в Женаве, мне знакомы тамошние рынки и улицы, бордели и таверны. Там я знала, где украсть и где спрятаться, знала, где добыть информацию какого угодно рода. Там я знала, как стать невидимой. Здесь же могла разжигать костер и добывать кроликов, умела неплохо ориентироваться, но эти люди неслись сквозь ночь, словно тени, даже их лошади ставили копыта так, чтобы не издавать ни звука.

Хотя Плащу приходилось смотреть на дорогу через мое плечо, он с привычной уверенностью гнал коня через лес. Его люди, безмолвные и вышколенные, следовали за ним без помпы и шума, с какими обычно путешествуют Священные стражи.

Перед нами мелькали поляны и рощи, порывистый ветер гнал облака, через которые поблескивала луна. Не в силах удержаться от сна, я то и дело проваливалась в дремоту, просыпаясь от случайного хруста ветки, или отданного шепотом приказа, или когда конь подо мной сбавил темп. Мы уже выехали из леса на дорогу, и на склоне холма впереди показалось созвездие огоньков. Это была та же дорога, которая привела меня в Кисию, и по ней я могла бы уйти до самого Тяна. Или же до его развалин. Чилтейцы оказались не на той стороне границы.

Плащ прокладывал путь к воротам частокола через лабиринт ям-ловушек, а я цеплялась за гриву коня. Священный страж позвал часовых, и не успела я перевести дух, как мы оказались внутри.

Нас тут же поглотил лагерь. Шум, свет и движения кружились, сливаясь с зовом смерти. Остальные стражи остались позади, но Плащ продолжал ехать по лагерю в таком темпе, что все проносилось мимо – людской смех и огни костров, дым, запахи тушеного мяса и испражнений, все смешалось так, что меня замутило.

Наконец он остановился перед самым большим шатром лагеря. Ветер хлопал темными знаменами на высоких шестах, на дверном проеме колыхался шелковый полог. Она требовала встречи с иеромонахом, жаждала его смерти, но предстать перед ним теперь предстояло мне. Его святейшество, первый после Бога.

Я соскользнула с лошади, ноги подо мной подгибались. Плащ спрыгнул рядом со мной и откинул капюшон.

– Доложи его святейшеству, что прибыл капитан Энеас, – приказал он единственному часовому. – Передай ему, что со мной женщина, которую он искал.

– Что? – вскрикнула я, отшатываясь.

Капитан Энеас, он же Плащ, проводил меня взглядом. Свет костра упал на половину его лица, покрытую мелкими шрамами, – они пересекали бровь и щеку и собирались, словно морщинки, в уголке глаза.

– А ты думала, к иеромонаху пустят любого, кто захочет его увидеть? Я слыхал, ты особенная.

Часовой у шатра иеромонаха обернулся, чтобы доложить через колышущийся полог, но его прервал голос изнутри:

– А, госпожа Мариус. Я так и думал, что в ближайшее время вас увижу. Впустите ее, капитан.

Капитан отодвинул шелковый полог, приглашая меня войти. Без ножей, без информации или Пойла – меня поддерживала лишь гордость, когда я на ватных ногах шагнула внутрь, представ перед лицом уже второго правителя за этот день.

В отличие от императрицы Ханы Ц’ай, его святейшество иеромонах Чилтея не восседал на троне. Он поднялся мне навстречу со стула, стоящего перед столом с развернутой картой. Другой человек, в форме высокопоставленного военного, тоже встал. Капитан Энеас поклонился им.

– Ваше святейшество. Легат. Мы обнаружили ее в лесу, между этим лагерем и Коем. Она говорит, что знает, где находится доминус Виллиус, но скажет лишь вам.

Его святейшество улыбался, жестикулировал, говорил. Тот, кого называли легатом, поклонился и вышел. А я ничего не могла и только молча смотрела, поскольку встречала его раньше. Этот человек с бледным и неприметным лицом с невыразительными глазами и был тем безымянным заказчиком, который явился ко мне в Женаве. И это он обещал мне Знахаря. Это он велел мне убить Джонуса и привезти его голову – для полной уверенности, что доминус Лео Виллиус мертв.

– Вы мне не кланяетесь, госпожа Мариус? – спросил иеромонах.

Я старалась держаться прямо, хотя и дрожала. Усталость, страх, гнев скрутились в животе в тошнотворный узел. Капитан Энеас удалился. Снаружи по-прежнему доносились звуки военного лагеря, но здесь мы были наедине, и взгляд иеромонаха впивался в мой череп.

– Вы выглядите нездоровой, госпожа Мариус.

– Я чувствую себя хорошо.

– У вас при себе голова, ради которой я вас нанимал?

– Пока нет, но… – Меня охватил холод, и я не могла унять дрожь. – Ведь вам был нужен совсем не Джонус, так? Вы посылали меня за Джонусом лишь на случай, если они поменяются местами. На самом деле вы хотели уничтожить своего сына.

Иеромонах лучезарно улыбнулся в ответ.

– Вы все умнее и умнее. Я так понимаю, Джонус мертв, но если вам нужен Знахарь, то в моих руках должна оказаться голова моего сына. Где он скрывается?

– Но он… он ваш сын.

– И что?

– Почему? Зачем вам желать его смерти? Он мог жениться на принцессе Мико и принести мир вместо…

Я прервала поток глупых слов, лившийся с губ. Он не желал мира.

– Немного тупите, но приближаетесь к пониманию, – сказал он, все так же ласково улыбаясь. – Хотя если вы ожидаете, что я объясню свои мотивы и планы, то будете разочарованы. Вы хороши, но не стоите так много, как думаете. И долго не проживете, если не принесете мне голову Лео.

Я тупо потрясла головой.

– Я не могу исполнить этот контракт.

– Не хотите убивать смиренного скромника? Вам лучше меня не разочаровывать.

– Придется вам нанять кого-то еще.

– И просто так отпустить вас?

«Да сделай ты, что он хочет!»

«Убить Лео? Ты же сама всю дорогу меня от этого отговаривала».

«Не убьем – и нам крышка».

«И если убьем тоже. В том городе нас тут же прикончат. Уж лучше сбежать».

«Но так мы не попадем к Знахарю».

Я смотрела на иеромонаха. Ее слова плескались во мне, и я надеялась, что сомнения не отражаются на моем лице.

«Ты правда думаешь, что ему можно доверять?»

«Придется, если я хочу хоть когда-нибудь от тебя избавиться».

– Ты понимаешь, в каком затруднительном положении находишься? – сказал иеромонах, прерывая мое затянувшееся молчание. – Учитывая то, что тебе известно, живой отсюда тебе не уйти. Поэтому либо твоя жизнь, либо его. Что ты выбираешь?

Он наклонился, глядя мне прямо в лицо, дохнув вином и сушеными фруктами.

– Ну? Где он?

– Он в замке.

– В каком? В замке Кой? – бесцветные глаза вспыхнули. – И ты позволила ему попасть туда? Идиотка! Другой твой работодатель будет желать твоей крови так же, как…

– Секретарь Аурус может идти куда подальше.

Иеромонах удивленно уставился на меня, его рот приоткрылся, глаза жадно обшаривали мое лицо. Потом тишину прервал его резкий смешок.

– Мне, разумеется, незачем спрашивать, как ты узнала Лео. – Еще один смешок перешел в раздраженное хмыканье. Первый после Бога испытал всю палитру эмоций. – Болтун, вот он кто.

Он сел на свободный угол стола и поморщился.

– Теперь из-за твоей неудачи император Кин наверняка потребует выкуп за жизнь моего сыночка. Нет. Я не пойду ему навстречу. Мы возьмем этот город – вернее, крепость. А ты притащишь мне его голову.

– Я не могу. Кой слишком хорошо охраняется, мне туда не пробраться. Я не смогу вернуться туда, я…

Его святейшество поднял руку, прерывая меня.

– Нет. Возвращайся. Как ты оттуда вышла?

«Скажи ему все. Другого выхода нет».

Она права. Подыграй. Согласись. Улыбайся. Ведь это единственный способ покинуть шатер живой.

– Императрица Хана наняла меня убить вас, – сказала я. – Она меня отпустила. Ворота отперли и выпустили меня.

– Наняла убить…

Его голос рассыпался звонким смехом, похожим на звук молитвенных колокольчиков, и я внезапно почувствовала желание рассмеяться в ответ. Сперва доминус Виллиус, потом слуга, теперь сам иеромонах. Похоже, в этой войне всем нужен мой нож, а мне хотелось только избавиться от Нее.

– Она наняла тебя убить меня. – Он чуть не рыдал от смеха, даже слезы на глазах выступили. – Сто лет ничего смешнее не слышал. Нанять тебя для моего убийства!

Я стояла перед ним, стиснув руки, чтобы унять дрожь. Она начала хохотать вместе с ним, и ее смех эхом отдавался в моей голове.

«Мы в полной заднице, – смеялась Она. – А если бы ты отдала мне контроль, возможно, мы еще пожили бы нормальной жизнью. Но у Кассандры Мариус все через задницу».

– Ты ведь сама хотела сюда идти, – возразила я.

«А ты сама согласилась на те контракты. Тебе просто нравится убивать. Не забывай об этом».

Иеромонах смахнул длинным пальцем слезинку.

– Ах, госпожа Мариус, – сказал он. – Должен признаться, вы меня очень повеселили. Было бы забавно посмотреть на вашу попытку, но тогда не видать вам Знахаря. Сначала выполните мое задание.

– Я уже сказала, – сквозь зубы процедила я. – Я не могу…

– Нет, вы можете проникнуть в Кой и проникнете. – Веселье исчезло с его лица, как будто его и не было. – Если императрица Хана послала вас с поручением, значит, впустит и обратно, если вы умело соврете. Для вас это проще простого. Вы сумеете войти в город. В сущности, только вы и сумеете. А там сделаете для меня куда больше, не просто добудете голову моего сына.

Я съежилась. Иеромонах зашагал от одной шелковой стены до другой, шаркая ногами по толстому ковру.

– Ох, этот великий неприступный город Кой. Известно ли вам, что философ Антицин однажды подсчитал, сколько потребовалось бы солдат, чтобы взять Кой приступом?

– Больше десяти тысяч.

– Неплохо, неплохо, госпожа Мариус. Да, но больше десяти тысяч незваных. Вы – желанная гостья императрицы. Вам по силам открыть ворота и города, и замка, и со Знахарем встретитесь, если хотите.

Не владея ни голосом, ни дыханием, я смотрела на его расплывшиеся в улыбке губы и не чувствовала ничего, кроме ужаса.

– Так вы сделаете это, госпожа Мариус?

Целый город за возможность встретиться с Знахарем. Целый город. Цена была так высока, что даже Она ничего не сказала. Город Кой и все его жители. А еще императрица, восседающая на троне в погруженном в траур замке. Лучше уж соврать ему, как и императрице, и бежать отсюда как можно дальше.

«Нет. Мне нужен Знахарь».

«Но цена – целый город! И Лео. Под конец я была рада, что его не пришлось убивать».

«Неудачный момент делать вид, что у тебя есть совесть. Не хочу я больше так жить. Не хочу быть к тебе привязанной. Я почти не видела настоящую жизнь, мне ее не хватает. Так что мы это сделаем, даже если придется тебя заставить. А могли бы работать вместе, ты же хочешь свободы не меньше, чем я».

Я впервые с Ней согласилась, ненавидя себя за это. Я расправила плечи и гордо выпрямилась.

– Да. Я это сделаю.

Добродушная улыбка иеромонаха превратилась в волчий оскал.

– Очень рад, госпожа Мариус, я знал, что выбрал нужного человека для этой задачи. Следующей ночью городские ворота должны быть открыты. Вы меня поняли?

– Да, – ответила я и, несмотря на всю ненависть к нему, поклонилась – да, поклонилась! – чудовищу, посылавшему нас уничтожить целый город и убить собственного сына.

– Хорошо. – Его святейшество обернулся к двери. – Капитан? Пошлите за Андрусом. И за коммандерами. И за Гидеоном. У нас есть новый план.

Я на миг замерла в растерянности, но Она не ушла во тьму. Осталась рядом со мной, пока иеромонах не вспомнил о нашем присутствии и не сделал знак уходить.

– Капитан Энеас за вами присмотрит, так что не пытайтесь сбежать. Утром я позову вас и дам указания.

Я опять поклонилась, и мы с Ней ушли. Наш язык, казалось, приклеился к нёбу.

Глава 16

Мико

Карета громыхала по дороге, а император Кин, забившись в угол, уставился в пространство. За два дня мы останавливались, только чтобы сменить лошадей, и разговаривали, только перевязывая его раны, оба толком не спали. Я пыталась подремать, свернув плащ вместо подушки, но стоило закрыть глаза, и меня одолевали кошмары. Под закрытыми веками улыбался, смеялся и умирал мой брат. Мой клинок протыкал руку генерала Рёдзи, а командир Лин проливал кровь на камнях. А еще там стояла матушка, извергая с губ свое горе, натягивала черный лук.

– Он называется Хацукой, – сказал Кин, когда я очнулась от очередного кошмара, вся в поту.

– Что-что?

Я вытерла лицо ладонью и, несмотря на жару, закуталась в одеяло. На лице императора мелькнул лунный свет, а потом его снова поглотила тьма.

– Лук, – продолжил он. – Ты говорила о нем во сне. Черный лук. Хацукой.

– На старом кисианском это означает…

– Да, первая любовь. Единственное, в чем твой отец не соврал.

На моем языке теснились вопросы.

– Рассказывают много историй о моем… моем отце, – сказала я темной фигуре в углу, и Кин со стоном сменил позу.

– Да.

– И они правдивы?

– Некоторые.

– Он правда захватил замок Кой без штурма?

Фырканье сменилось очередным стоном.

– И да, и нет. Он взял замок, но кровь все же пролилась.

– И как он захватил замок?

Император молчал.

– Как он захватил замок?

– Это не так важно.

– Еще как важно. Если он нашел слабое место, которое не видели другие, значит, этим снова можно воспользоваться. А вы сами сказали, что война…

Слова повисли в воздухе, я не могла договорить до конца, хотя так яростно произносила эти слова во дворе, когда только мое тело служило щитом между императором и смертью.

– Этого больше не повторится, – ответил он. – Те слабые места мертвы и похоронены.

– Мертвы?

– Кое-что лучше оставить в покое. Тебе следовало сжечь лук.

– Он выглядит так, будто кто-то уже пытался его сжечь.

Император засмеялся, но, хотя я не видела его лица, смех звучал нерадостно, с привкусом горечи.

– Значит, нужно сжечь его еще раз.

Между нами снова повисла тишина, и я в конце концов погрузилась в отрывочный сон. В этой дреме я пребывала, пока усталые глаза не обжег утренний свет. Я натянула на голову одеяло и скрючилась в своем гнезде, но, перебирая в голове «что если» и «возможно», лишь сильнее бередила душу. Я сдалась.

– Куда мы едем? – спросила я, рассматривая из окна незнакомый пейзаж. – Это не дорога в Мейлян.

– В Дзинантон.

– Почему?

– Потому что теперь, когда в замке Кой воцарилась твоя мать, мне нужно встретиться с генералами в полевом лагере. Они наверняка уже получили мой приказ и отправили четыре батальона в Тян, но я не знаю, где сейчас чилтейцы, да и выступили ли они, а мне… не нравится действовать вслепую.

Он резко захлопнул рот, будто сболтнул что-то лишнее, и снова уставился в окно на иссохшие холмы. Через несколько недель здесь будет гораздо больше воды, чем можно пожелать, но до прихода гроз летний зной насухо поджаривал эту часть Кисии. Мы находились далеко от гор, и земля рядом с Дзинантоном была потрескавшейся и заросла низким кустарником. Возможно, здесь слишком часто полыхал пожар войны, а может, землю иссушила соль, которая влекла сюда чилтейцев. Даже крепость императора Тяньсуна не сумела отогнать их от соляных копей.

Карета начала замедлять темп, и император Кин высунулся в переднее окошко, чтобы узнать почему.

– Стой! – заколотил он по крыше. – Останови карету!

Экипаж, который мы наняли в Кое, остановился, и меня швырнуло на переднее сиденье.

– В чем дело?

– Не знаю, но мне это не нравится.

Он подвинулся, чтобы я тоже могла посмотреть через маленькое окошко. Дорога впереди была запружена телегами и ослами с тяжелой поклажей, тягловыми буйволами и пешими людьми, которые несли на себе скарб.

Кин снова скрылся в тени.

– Выйди и разузнай, что случилось, – приказал он.

– Но ведь меня узнают в этой одежде.

– Многие носят черное во время траура, а императорский алый дозволено носить только мне.

Я не стала с этим спорить.

Когда я спрыгнула из кареты, мои ноги подогнулись, но было приятно их размять, и я пошла навстречу людскому потоку, который тек на юг и, казалось, нес с собой полгорода.

– Поворачивайте обратно! – прокричал какой-то мужчина, когда я подошла ближе. – Впереди только смерть, госпожа.

Я подошла к старухе, несущей одну корзину на спине и другую в руках. Изнутри корзины сверкали кошачьи глаза.

– Куда это все идут?

Старуха недобро покосилась на меня, сведя кустистые брови вместе.

– Вы из деревни Сото? Я говорила, что нужно предупредить там всех, но кто послушает старую женщину?

– Да, из деревни Сото, но никто нас не оповестил. Что случилось?

Она довольно хмыкнула.

– А я говорила, что нужно оповестить, иначе все тамошние бедолаги окажутся на пути беснующихся варваров.

– Чилтейцев?

– А кого ж еще? Они сожгли Тян дотла и перерезали всех до единого, и мужчин, и женщин, и детей. Говорят, и в Катисуне то же самое. А теперь, говорят, они пошли на Кой, хотя, как по мне, это какая-то чепуха. Зачем такие сложности, когда гораздо проще пройти через горы по перевалу Тирина, и дело с концом.

– На Кой? – потрясенно повторила я.

– Да, не ходите туда. Идите на юг. Мы все идем на юг. На дороге полегли тысячи солдат. Нет-нет, не ходите туда. Мы идем в Сувей. Чилтейцы никогда не заберутся так далеко на юг. Никогда там не были и никогда не будут, попомните мои слова. И тамошние солдаты не бросят нас на произвол судьбы, как другие.

Я замедлила шаг, и она меня обогнала, а другие недовольно заворчали, протискиваясь мимо меня в толкучке.

– Вы заблудились, госпожа? – спросил какой-то мужчина, но его слишком долгое и крепкое прикосновение противоречило доброжелательной улыбке. – Не стоит сейчас путешествовать в одиночестве. В моем фургоне есть место.

Я отпрянула.

– Нет, благодарю, – сказала я и поторопилась обратно к нашему экипажу, остановившемуся на обочине.

Кучер опасливо обозревал толпу.

– Так что? – поинтересовался его величество, когда я снова села в карету.

Снаружи напирал людской прилив, многие пытались заглянуть в окна, а другие предлагали кучеру развернуться в обратную сторону.

– Тян разрушен, – сказала я. – И еще какой-то городок, названия которого я не запомнила. Она сказала, что была резня и теперь чилтейцы выступили к Кою. Нужно возвращаться.

– Возвращаться? Возвращаться, когда чилтейцы наступают, а у нас нет армии? Возвращаться, чтобы застрять в осажденном городе? Возвращаться, чтобы нас казнила твоя мать? Нет. Мы должны добраться до лагеря. Нужно узнать, где мои батальоны и что именно случилось в Тяне. – Он снова постучал по крыше, но тут же охнул и схватился за руку в том месте, где ее пронзил меч Рёдзи. – Поехали, – велел он сквозь стиснутые зубы.

Я потянулась к нему, скорее машинально, но он отпрянул.

– Со мной все хорошо.

– Но, ваше величество… – откликнулся кучер сквозь решетку. – Что делать со всеми этими людьми?

– Хоть раздави их, если понадобится. Нам нужно проехать.

* * *

Запрудившие дорогу люди значительно нас замедлили, и мы прибыли уже с последними лучами солнца. Пока мы приближались к лагерю по выщербленной мощеной дороге, император Кин пытался оттереть грязь с халата, но безрезультатно. Мое платье было покрыто засохшими кровавыми пятнами и пованивало, ведь я ехала в нем в тесной карете два долгих дня в разгар лета. Теперь его не спасла бы и самая лучшая прачка.

Карета притормозила, кучер выкрикнул караульным, что едет его величество, и ворота открылись с таким проворством, что мы даже не остановились. Я высунулась в окно, когда экипаж промчался мимо деревянной стены и повернул к паре фонарей. Мы плавно остановились, как лодка у пристани, стук копыт и колес наконец-то прекратился. Дверь открылась, и, даже не оглянувшись на меня, император Кин вышел.

– Ваше величество, – раздались приветственные голоса, и прежде чем последовать за ним, я быстро сунула кинжалы под заляпанный кровью пояс и сжала в руке черный лук Катаси Отако.

Мы так долго находились в экипаже, что земля качнулась под моими ногами и заныла каждая косточка, но я постаралась держаться с королевским изяществом и статью, как меня учили.

– Ваше высочество. – Солдаты выстроились перед экипажем, чтобы поклониться императору, и я тоже получила свою долю почестей – они еще раз поклонились. – Наш лагерь слишком скромен для такой чести.

Говорящий был в мундире генерала, с лицом закаленного в боях старого вояки.

– Дзикуко, – сказал император Кин, положив руки ему на плечи. Такое панибратство в тронном зале сочли бы потрясением устоев. – Думаю, нет нужды в церемониях. После стольких лет, да еще в таких обстоятельствах.

Генерал Дзикуко поморщился, и его лицо в свете факелов стало еще более грозным.

– Признаю, я рад вас видеть. – Он развернулся и встретился взглядом с человеком чуть помоложе, также в генеральском плаще. – Отужинайте с нами, ваше величество. Мы с генералом Соки как раз собирались трапезничать.

– Сначала я прогуляюсь по лагерю, и вы доложите мне о ситуации. А потом, прежде чем есть и разговаривать, мне нужно будет переодеться.

– Как пожелаете, ваше величество.

Император пошел дальше, и старый генерал поспешил за ним. Следом двинулись факельщики, и раз никто не сказал, что делать мне, я присоединилась к ним, оставаясь на шаг позади – в надежде, что никто не обратит внимания.

– Я уже два дня не получал никаких новостей, – сказал император Кин, когда они отделились от толпы солдат, которые собрались, чтобы нас поприветствовать. – Только какие-то слухи от прохожих по дороге. Когда я покидал Кой, на империю еще не напали, и у нас был план.

– Да, ваше величество, не напали, и у нас был план, но, похоже, чилтейцы…

Генерал Дзикуко умолк, когда император Кин остановился, чтобы поздороваться с парой военных, занятых вечерней трапезой.

– Да, капитан Занн, я помню, – сказал Кин, после того как те назвали имена и звания. – Вы участвовали в последней стычке с горными племенами. Кисии повезло, что ее защищают люди вроде вас.

Капитан, запинаясь, произнес слова благодарности и, кланяясь, рассыпал еду, но император лишь улыбнулся и пошел дальше, снова вернув Дзикуко к теме, как только солдаты больше не могли их услышать:

– Так что чилтейцы?

– Армия, которую они собрали…

– Недалеко от Тяна, я знаю. Которой мы позволили укрепиться, делая вид, что ее не существует.

– Да, та самая. В общем, по сравнению с прошлым сезоном они удвоили число воинов-левантийцев, или мы не знали, что их было столько. Или они оказались еще более грозными в сражении, чем мы думали.

Император Кин прошел несколько шагов молча, подняв руку и кивая, чтобы поприветствовать солдат, будто старых друзей.

– Слишком много «или», Дзикуко.

– Да, ваше величество, но у нас пока нет ответа. По тем сведениям, которые у меня есть на сегодняшний день, возможно, имеют место все три обстоятельства.

– И что нам известно? Только не старайтесь подсластить пилюлю, вы слишком хорошо меня знаете.

– Что ж, по вашему приказу три дня назад четыре резервных батальона вышли из Устаки, но так и не добрались до Тяна. Все полегли, не считая горстки тех, кому удалось сбежать. В ту же ночь Тян пал, и…

Император остановился.

– И?

– И всех людей за его стенами перерезали.

– Всех?

– Всех.

Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга, а потом его императорское величество устало вздохнул и пошел дальше.

– Люди называют эту войну священной, – сказал генерал Дзикуко, когда они возобновили обход лагеря, время от времени останавливаясь, чтобы поговорить с солдатами и выслушать их молитвы. – Говорят, нас наказали за смерть доминуса Лео Виллиуса. О да, новости распространяются быстро, ваше величество, и, хотя чилтейцы уже собирали армию у границ, простой народ об этом не думает. И вы должны знать, что, по достоверным сведениям, к армии присоединился сам иеромонах Чилтея.

– Что-то мне подсказывает, что Лео Виллиус был бы мертв даже без помощи Танаки.

При имени моего брата мое сердце заколотилось сильнее, заставив осознать, что я иду за ними, держась в тени, но ни генерал, ни император, казалось, меня не замечали.

– Я тоже так думаю, – согласился Дзикуко. – Похоже, принц оказал им услугу, хотя они и сами это планировали. Есть ли вероятность, что он…

– Нет. Должен отдать ему должное. Пусть им и манипулировали, вынудив на этот шаг, но он не стал бы по своей воле помогать чилтейцам, как бы ни желал начать войну.

Такой откровенный разговор без каких-либо церемоний. Генерал говорил с императором как с близким другом, ничего похожего на напыщенные речи придворных, с подспудными значениями, завуалированными угрозами и ложью, когда за чашкой чая заключаются и рвутся альянсы. Я никогда не видела императора Кина таким, настоящим солдатом-императором, который чувствовал себя в полевом лагере как дома, где его ждали и уважали. И все сомнения в верности решения, принятого в замке Кой, исчезли. Империя нуждалась в этом человеке.

Человеке, убившем моего брата. Человеке, который ненавидит мою семью.

Вот в чем ошибся Кин. Ошиблась матушка. Ошибся Танака. Нельзя править империей, опираясь на личные пристрастия. Я не буду такой, не позволю былым обидам и сегодняшней боли влиять на решения, касающиеся всего народа. И все же, молча следуя за ними, я сжимала опаленный лук Катаси Отако и вспоминала мертвого брата, которому он предназначался.

Не знаю, на самом ли деле император Кин забыл о моем присутствии, но он не удивился, обнаружив меня рядом, когда мы наконец подошли к большим центральным шатрам. Однако генерал Дзикуко поморщился.

– Боюсь, у нас здесь нет женщин, чтобы прислуживать ее высочеству, да и подходящих нарядов…

– Ничего страшного, генерал, – отозвалась я. – Мне будет достаточно и чистого мундира.

Его глаза округлились, но, раз император не возразил, он отдал приказы. Мне предоставили шатер, где я могла переодеться, тазик с теплой водой для умывания и гребень. Я сделала все, что в моих силах, слой за слоем освобождаясь от пришедшего в негодность траурного платья и очищая те места, до которых могла дотянуться, но у меня ушло слишком много времени на то, чтобы расчесать волосы и разобраться с загадкой многослойного мундира, и когда я присоединилась к остальным, еду уже подали, а молодой генерал Соки разливал вино.

При виде меня оба генерала застыли, и на кошмарное мгновение мне показалось, что император Кин не разрешит мне к ним присоединиться, ведь в шатер обычно не допускают женщин, но он со сдержанной улыбкой махнул на свободное место за столом.

– Тебе идет форма, – сказал он вместо приветствия. – Хотя ремешки перекручены, а пояса-оби в армии обычно завязывают по-другому.

Ну еще бы. Я не учла, что все время смотрела на них как будто в зеркале. Я выдавила смешок, хотя внутренне умирала от страха.

– Сочту за триумфальный успех, что я так мало напортачила с первого раза, ваше величество.

Когда я опустилась на колени перед столом, император поднял кубок с вином, приветствуя меня.

– Мудрый подход. А мы как раз обсуждали, где лучше всего устроить сражение с чилтейцами. У тебя обычно на все есть собственная точка зрения, так что можешь высказать ее.

Все трое посмотрели на меня. Я научилась драться, потому что Танака отказывался тренироваться без меня, по той же причине выучила историю, географию и теорию управления государством, знала все о снабжении войск в том или ином регионе, а также имена всех лордов, которые оплачивают содержание солдат. Но под их любопытными взглядами все это потускнело и растворилось, мне хотелось лишь свернуться клубочком у себя в шатре и уснуть, а не пытаться внедриться в чуждый мне мир.

– Я… я… – пролепетала я, краснея и глядя на стиснутые ладони. – Точно не знаю. Но если чилтейцы намереваются осадить Кой, то это вполне подходящее место. Они не смогут сбежать, когда за спиной у них будет город, а впереди – наша армия.

Кин посмотрел на молодого генерала.

– А вы что об этом думаете, Соки?

– Я… думаю, что они вряд ли бросят на осаду Коя всю армию. Может, несколько сотен человек, чтобы запереть внутри гарнизон, да и все. Кой никогда еще не брали штурмом, и они не станут терять время, пока есть более легкая добыча.

– А если они просто встанут лагерем перед городом, это превратит их в легкие мишени, – добавил генерал Дзикуко со снисходительной гримасой. – Как вы сами сказали, это идеальное место, чтобы на них напасть.

– Кой уже прежде захватывали, – указала я. – Он…

– Но только не чилтейцы. – Кин уставился на меня с противоположной стороны стола. – Это совсем другое.

– Почему же? Если Катаси Отако нашел способ проникнуть внутрь, то и…

– Катаси Отако мертв. Как и мерзавцы, которые помогли ему проникнуть за стены. – В установившейся тишине он глотнул вина и с недовольным хмыканьем поставил кубок. – Похоже, мы уязвимы перед этими левантийцами, с ними не получается драться теми же методами, что и с чилтейцами.

– Но их вряд ли больше тысячи, – предположил Дзикуко, с радостью продолжив разговор, словно меня здесь и не было. – А значит, в основном мы все-таки будем сражаться с пехотой чилтейцев.

– Зачем рисковать собственными людьми, если атаку могут возглавить варвары? Пойдя в лобовую атаку, наткнемся на всадников-левантийцев, прежде чем встретимся с чилтейскими копейщиками.

До конца ужина они вели себя так, будто меня не существует, и я им позволила, в надежде что они забудут о моем присутствии и будут говорить допоздна, а я впитаю всю мудрость, но не успели мы очистить тарелки, как император Кин посмотрел на меня, показывая, что ни на мгновение обо мне не забывал.

– Тебе пора отдохнуть, дорогая. Утром мы выступаем в Мейлян.

Мы. Это была хоть маленькая, но победа, и я ее приняла. Не знаю, убедила ли я его объявить меня наследницей престола, но даже если император держал меня при себе по другим причинам, лучше не отдаляться от него и знать, что он задумал, чем действовать в одиночку. А потому я улыбнулась, низко поклонилась и распрощалась с ними.

* * *

До Мейляна мы ехали четыре дня, и эти четыре дня были лишними. Не имея никаких новостей, мы не могли добраться до города быстро. Но у нас не было ни императорской кареты, ни гвардейцев впереди, так что даже по столице мы пробирались в черепашьем темпе. На оживленных улицах со всех сторон напирали люди, кто-то даже прикрикнул на нас, чтобы не перегораживали дорогу, и стукнул по дверце старого экипажа, а когда кучер притормозил у дворцовых ворот, гвардеец приказал ему убираться.

– Товары доставляют через боковые ворота, – сказал он.

– Это не товар. Так что лучше открывай ворота.

Гвардеец заглянул в дверь экипажа и чуть не выронил копье, разинув рот.

– Ваше величество. Ваше высочество. – Он низко поклонился. – Прошу прощения. Мы не… Я не… Открыть ворота!

Тяжелые деревянные ворота со скрежетом открылись.

– Нужно наградить тебя за сообразительность, солдат, – обратился к кланяющемуся гвардейцу его величество. – Было бы очень неловко, если бы меня не пустили в собственный дворец только из-за того, что я приехал не в своей карете.

– Да, ваше величество, – ответил гвардеец, выпрямившись, но тут же снова склонился в поклоне. – Благодарю вас, ваше величество.

Император захлопнул дверцу экипажа, и тот медленно тронулся. Императорская карета проехала бы через ворота прямо к каретному сараю, но наш возница понятия не имел, где это, и остановился сразу за воротами. Там еще один гвардеец открыл дверцу, и император, одетый в такой же мундир, как в свою бытность генералом Кином, спустился из экипажа.

– Пошлите за лорд-канцлером… Ах, не нужно, он уже здесь.

Гладкое мощение двора вело от ворот до главных дверей внутреннего дворца, и оттуда высыпала флотилия гвардейцев во главе с явно взбудораженным лорд-канцлером Горо.

– Ваше величество! – сказал он, подойдя ближе. – Просто невероятно! Слухи о вашей смерти…

– Как всегда, сильно преувеличены, лорд Горо. Пошлите лакея в мои покои. Мне нужна чистая одежда и что-нибудь поесть. И соберите военный совет. Устроим заседание в ближайший час. Где министр Мансин?

– Ваше величество, – сказал канцлер, стрельнув в меня взглядом. – Мы… получили вести из Коя. Позвольте мне…

– Сейчас Кой не контролируется империей, и я не буду тратить время на размышления о его судьбе, когда империя под ударом. Военный совет, канцлер. Немедленно.

– Да, ваше величество, разумеется. – Он снова скользнул по мне взглядом, но вопросов задавать не стал. – Сию минуту.

Канцлер поспешил прочь, а Кин хмуро осмотрел центральную площадь – пустую, не считая гвардейцев.

– Здесь полегло много народа.

Я вышла из экипажа, с луком покойного отца в руке, и все гвардейцы уставились на него.

– Ваше величество?

– Так много. Захоронение было огромным. А тогда он еще даже не воспользовался луком.

Я поежилась – казалось, оружие в моей руке обдавало холодом. Но император Кин не смотрел на меня. Он смотрел куда-то еще, возможно, в прошлое, и его лицо побагровело.

– Вы хорошо себя чувствуете, ваше величество? Может быть, ваша рана…

– Все хорошо.

Он направился к внешним дверям дворца, но его ноги заплетались. Я подхватила его под руку.

– Ваше величество, – тихо произнесла я. – Вам нужно вызвать лекаря. И отдохнуть. Вы…

Я хотела сказать, что он стар и болен, но он посмотрел на меня так, что слова застряли у меня в горле.

– Нет, – сказал он.

– Хотя бы перевяжите рану. Лекарь Акио…

– Нет, – он вздернул бровь. – Слишком много дел.

Он вырвал у меня руку, и я внезапно ощутила себя такой одинокой, как никогда прежде. Этот дворец всегда был моим домом. Мы с Танакой здесь родились, здесь жил Эдо, а я каждый день гуляла с Чичи по саду, замышляя план побега из своей тюрьмы. Теперь же я стояла в конце пути, который весь мир прошел без меня и вопреки моим желаниям, наплевав на все, что я сделала и что потеряла. Я зажмурилась и медленно выдохнула, крепко сжав черный лук.

Едва передвигая ногами от усталости, я медленно прошла через внешний дворец и сад, машинально выбрав путь, исхоженный тысячи раз. Оказавшись во внутреннем дворце, я поднялась по большой лестнице в мои покои, которые покинула всего несколько недель назад, чтобы провести лето в Кое – до того как мир рассыпался на куски. В комнате меня ждала горничная, но не Инь. Меня уже ожидала одежда, но не та, которую я взяла с собой. Даже звуки во внутреннем дворце, казалось, стали иными. Большинство придворных отправились на лето в свои поместья или в Кой. Не было и гвардейцев.

И Танаки.

Я отослала горничную. Наверное, я должна была расплакаться, но слишком устала, даже чтобы горевать, слишком устала, чтобы злиться. Я могла лишь сидеть, уставившись в окно. Наступила тишина. Я была в безопасности. На время. И погружалась в дрему. Я сонно протянула руку, чтобы погладить Чичи, но наткнулась на голую циновку.

Вернулась горничная Ая и принесла поднос с едой. Она поставила поднос и начала суетиться, в точности как Инь, расчесывая мои волосы и помогая одеться как подобает. С каждой минутой я возрождалась, мое тело возвращалось к жизни, пока, наконец, на циновке снова не оказалась принцесса Мико. Готовая поразмышлять о будущем. Я уже точно не буду править империей вместе с Танакой, но император Кин еще может объявить меня наследницей.

– Я докажу, что они ошибаются, – пробормотала я. – Докажу, что не все Отако чудовища. Что на троне может сидеть и женщина. Что можно править справедливо, не позволяя злобе и боли себя ослепить.

– Прошу прощения, ваше высочество?

– Нет, ничего. Просто мысли вслух.

Ая начала собирать мою грязную одежду.

– Что-нибудь еще, ваше высочество?

– Нет, но не выбрасывай мундир, – ответила я. – Постирай и принеси обратно, я хочу его сохранить.

На лице Аи отразилось легкое удивление.

– Хорошо, ваше высочество.

После нашего прибытия дворец окутала тишина, но, когда Ая открыла дверь, из коридора просочились звуки. Хор торопливых голосов.

– Что происходит? – спросила я.

– Не знаю, ваше высочество. Мне пойти посмотреть?

– Нет, я сама пойду.

Я пошла на звук и обнаружила в коридоре рядом с императорскими покоями членов военного совета. Лорд Гадокой, министр Правой руки, заметил меня первым и театрально поморщился.

– Что тут происходит, ваше превосходительство? – поинтересовалась я, озираясь в поисках императора.

– Боюсь, проблема в его величестве, ваше высочество, – ответил он, а все умолкли и стали кланяться. – Пока мы ждали министра Мансина, он упал.

– Слишком утомился после трудной поездки, – вставил капитан Китадо, на котором был плащ командующего императорской гвардией, что делало происходящее еще более фантасмагоричным. Конечно, нужно было заменить генерала Рёдзи, но…

Командир городской стражи Бо согласился с ним, торжественно кивнув.

– В его возрасте это вполне понятно. Ему нужно больше отдыхать.

– Его императорское величество невозможно заставить больше отдыхать, – сказала я с легкой дрожью – я ведь никогда прежде не говорила с этими людьми на равных. – Его величество отдыхает, когда сам того пожелает. Где он?

– Лекарь Акио сейчас устраивает его на циновке. Как жаль, что лекарь Кендзи до сих пор в Кое.

– Возможно, он им нужнее, чем нам, – сказала я, скопировав повелительную позу моей матери. – Вернитесь на совет, а я сообщу вам, что с его величеством, как только появятся новости.

Брови удивленно поднялись, но, когда все подчинились и с поклонами удалились дальше по коридору, я была удивлена не меньше, чем они. Как только голоса затихли, я с тяжелым сердцем вошла в покои императора.

Император Кин лежал на циновке в своей спальне, а рядом сидели лекарь Акио и два его ученика.

– Ваше высочество!

Акио вскочил и поклонился, его щеки пылали. Как ученик лекаря Кендзи, он лечил в детстве меня и Танаку и теперь не мог смотреть мне в глаза. Он уставился мне под ноги.

– Лекарь Акио. – Я всмотрелась в неподвижную фигуру императора Кина на циновке. – Он же не…

– А? О нет, он жив, по крайней мере… – Он вытер руки о чистую тряпку, висящую на кушаке, и посмотрел на открытую дверь. – Рана на его руке заживет, но другая в худшем состоянии. Если не лечить должным образом…

Акио цокнул языком.

– Другая?

– Похоже, последствия того же удара. Клинок порезал руку и вонзился в бок. Я сделаю все, что смогу, но сомневаюсь, что даже лекарь Кендзи сумел бы поставить его на ноги. Мой учитель часто говорил, что его величество полностью не оправился после ожогов. Тогда он чуть не погиб, а с тех пор медленно умирает.

– Разве не все мы медленно умираем? – отозвалась я. – Я знаю, что он стареет, но сейчас он не должен умереть. Только не сейчас.

С циновки донесся кашляющий смех.

– Неужели это ты обо мне? – прохрипел Кин. – Твоя мать будет разочарована.

Я опустилась на колени, предоставив Акио раздавать указания ученикам.

– Ваше величество, я… – начала я.

– Нет времени, – сказал он, открыв налитый кровью глаз. – Я знал это с того мгновения, когда в меня вошел меч. Я надеялся, что мне хватит времени хотя бы отдать приказы армии, но, похоже, боги напоследок решили надо мной посмеяться и исполнить самое заветное желание твоей матери.

Акио опустился на колени рядом со мной, но, когда он вытер пот с лица Кина, император отмахнулся от него.

– Ступай, – сказал Кин. – Оставь нас. Когда мы закончим, можешь делать со мной что угодно, но я должен поговорить с ней, пока это в моих силах.

– Но, ваше величество, вы…

– Умираю, что бы вы ни делали. А теперь – вон. Все вон.

– Слушай, – сказал он, сжав мою руку. – Во-первых, пошли за министром Мансином. Он уехал из города в один из гарнизонов, но он нужен мне здесь, и немедленно. Потом напиши Эдо. Нам нужны Бахайны. Светлейший Бахайн был моим верным министром, прежде чем стал герцогом Сяна. Ему следует об этом напомнить, напомни об этом ему и его сыну, иначе нам придется туго в Рисяне.

– В Рисяне? Это же так далеко на юге! А что насчет сражения, которое вы планировали с генералом Дзикуко?

Кин покачал головой, не поднимая ее с подушки.

– Одним сражением не покончить с войной. Имея в своем распоряжении всего пару батальонов, Дзикуко может в лучшем случае рассчитывать на один прорыв. Нам нужны Бахайны, прежде чем чилтейцы успеют проникнуть в глубь страны. Симай слаб и наверняка капитулирует. Мейлян старый и вялый. Генеральное сражение будет в Рисяне, и на наших условиях.

– А разве вы не можете приказать светлейшему Бахайну привести восточные батальоны к…

– Я приказал. И вернул ему сына, выполнив свою часть сделки. Но он все равно может отказаться выполнить свою.

– Но вы же император. Он должен за вас сражаться.

– Выброси из головы эти фантазии, девочка, – засмеялся Кин. – Люди сражаются, когда это в их интересах, когда предводители предлагают им золото и привилегии. А иногда дерутся потому, что такова их работа, или потому, что иначе погибнут. Светлейший Бахайн – второй по влиятельности человек в Кисии, и он хочет наказать меня за то, что я удерживал его сына и не начал войну с чилтейцами первым. – Он стиснул мою руку до боли и на несколько долгих секунд закрыл глаз. Я не смела нарушить молчание. Постепенно его учащенное дыхание успокоилось, но, когда он снова открыл глаз, тот увлажнился. – Похоже, у меня хватило упорства только для того, чтобы добраться сюда, а больше ни на что уже не осталось сил.

– Акио поможет…

– Нет, Мико, мое время на исходе. Слушай внимательно. В последние несколько дней ты показала себя лучшей дочерью, чем я ожидал или заслужил. Твой поступок в Кое спас мне жизнь, но я не отдам тебе трон. Кисия не готова, чтобы ей правила императрица, страна не может рисковать, усадив на престол очередного Отако. Со всем их упрямством и эгоистичным напором. – Он попытался сесть, но со стоном упал обратно на подушку. – Как твоя мать и твой…

– Тогда кому вы его отдадите?

– Моему сыну и наследнику, рожденному от госпожи Эмико Оямады одиннадцать лет назад.

Сыну. Слово отдалось в моей голове раскатами гонга. Одиннадцать лет назад он стал отцом. А матушка даже не знала.

– Он еще слишком юн, – сказал император, и в хриплом голосе слышалась гордость. – Но если его дед и светлейший Батита станут регентами, у него будет время научиться. Он станет…

Я стиснула зубы. И ладони. И даже пальцы ног.

– Ребенок на троне? Когда чилтейцы жгут наши города? Нам нужен лидер, а не мальчишка! У вас был наследник. Если бы вы только признали его, приняли под свое крыло и научили всему, что он должен знать, объяснили бы, что значит быть императором, Танака мог бы…

– Я скорее предпочел бы, чтобы спалили всю Кисию, чем отдал бы трон Танаке Отако, – выплюнул он, извиваясь, чтобы приподняться с подушки, словно запутавшаяся в простынях змея. – Ты… – с дрожащим от гнева голосом он ткнул в меня пальцем. – Ты меня удивила, но он во всем напоминал вашего отца, вашего деда и мог бы зайти даже дальше. Он совершил все те же ошибки. Я с радостью обрек его на смерть. Я знал, чем занималась твоя мать. Знал, что в него запустил коготки лорд Рой. Знал, что сын Катаси ни за что не будет сидеть сложа руки, просто ждать, пока его убьют или заменят, когда до трона рукой подать. Его трона – не заблуждайся, он не стал бы делиться с тобой властью, что бы ни говорил.

Мне не хватало слов. Ярость смешивалась с отвращением, я сжала губы и смогла только покачать головой.

– Вы говорили, что у вас не было выбора, – наконец сумела выдавить я. – Говорили, что вы нам не враг.

– И я не солгал. Правда куда сложнее, чем любое высказывание.

– Ненавижу вас.

– И это тоже не вся правда.

Я боялась и презирала этого человека. Но уважала его. И жалела. Я защитила его от материнской ярости и начала ему доверять. И все же он сделал все возможное для того, чтобы убить моего брата, а я так и не отомстила. Я хотела, чтобы он выжил. Он был нужен мне живым.

Сжав кулаки, я подняла взгляд на закопченные потолочные балки и сдавленно взревела от разочарования, мне пришлось сдерживать гнев из страха, что император услышит, но от этого ярость лишь сильнее разгоралась.

– Если раньше я и сочувствовала вам, сейчас от этого не осталось и следа, – прорычала я, выпрямив спину, хотя ноги мои дрожали, а ладони до сих пор сжимались в кулаки. – Вы такого высокого о себе мнения. Считаете себя таким мудрым, но вы всего лишь трус с огромным мечом. Вы подсылали убийц к детям, только чтобы причинить боль женщине, которая родила детей от другого мужчины. Вы вложили больше сил в борьбу с ней, чем с врагами. И не обманывайтесь, вы убили ее сына лишь потому, что моего отца она любила больше, чем вас. Акио!

Дверь отъехала в сторону, и на пороге застыл лекарь со сгорбленными плечами. Он отвел взгляд в сторону, словно боялся, что его ударят.

– Ваше высочество?

– Постарайтесь изо всех сил, господин Акио. Его величество нужен империи.

– Конечно, ваше высочество, но…

– Никаких «но». Он нужен мне живым.

Кин засмеялся со своей циновки.

– Твоя мать когда-то произнесла те же слова.

– И, несомненно, позже о них пожалела. А теперь прошу меня простить.

– Мико…

– Нет. – Я повернулась к нему, и, как бы ни старалась сдерживаться, по щекам хлынули слезы. – Нет. Вы все сказали. Выплеснули свою ненависть. Свершили свою жалкую месть. Вы убили моего брата, и я должна была бы желать вам смерти, но не могу. Не могу. – Я повернулась обратно к Акио. – Либо он будет жить, либо вы умрете.

– Д-да, ваше высочество.

Я шагнула к двери.

– И докладывайте мне почаще о его состоянии, – велела я.

– Слушаюсь, ваше высочество.

– И пока я не вернусь вместе с Мансином, императору нужен покой.

– Слушаюсь, ваше высочество.

– А если вы еще раз произнесете «слушаюсь, ваше высочество», я скормлю ваши яйца тиграм.

За моей спиной установилась тишина, прерываемая только моими всхлипами и сухим смехом Кина.

* * *

Я сообщила совету, что Кин занемог от усталости, и стала дожидаться прибытия Мансина. Поскольку военный совет не мог полноценно работать без командующего кисианской армией, за ним уже послали гонца, а мне осталось только ходить взад-вперед и размышлять.

Сын. Сын. Одиннадцатилетний бастард, пустое место, и все потому, что моя мать отказалась дать ему другого наследника. А меня отодвинут в сторону, выдадут замуж или убьют, причем, скорее всего, последнее, если только светлейшему Батите представится возможность на это повлиять. Я встречалась с кузеном императора лишь дважды, но даже ребенком почувствовала полыхающий огонь его ненависти. Если ему выпадет шанс, он казнит всех придворных, которые когда-либо поддерживали Отако, включая министра Мансина, которого я сейчас дожидалась, и поставит на все должности преданных ему лордов-южан, зависимых от семьи Ц’ай.

Расхаживая по вестибюлю, я уставилась на статую Цы.

– Оставь его в покое, ясно? Он не может умереть. Еще рано.

Министр Мансин прибыл в разгар дня и вышел из паланкина на опаленные солнцем ступени. Когда он шагал по двору в своем мрачном наряде и с суровым выражением лица, казалось удивительным, как такой высокий и внушительный человек мог поместиться в тесном паланкине. Хотя он и был одет в изысканный шелк с замысловато завязанным поясом-оби, он поднимался по лестнице с уверенностью закаленного в боях генерала.

– Принцесса Мико, – сказал он с поклоном, ничем не выдав своего удивления. – Наверное, я заставил его величество слишком долго ждать, раз он послал вас мне навстречу. К сожалению, дела в…

– Меня прислали не для того, чтобы отчитать вас за опоздание, министр, – ответила я. – Я должна сообщить вам, что его величество прикован к постели. Он болен. Мне поручено принять ваш доклад от его имени, пока он отдыхает.

Я много раз репетировала эти слова, и в моей голове они звучали гораздо лучше. А при взгляде на равнодушное лицо министра Мансина меня одолевали сомнения. Министры вообще делают доклады? Не выдала ли я себя?

– Болен? – наконец спросил министр и взмахом руки показал, что нам лучше уйти с солнцепека. – Надеюсь, ничего серьезного? Если бы я знал, то отложил бы все дела в гарнизоне.

– Вы ведь со всей серьезностью относитесь к своим обязанностям, ваше превосходительство? – сказала я, пока мы шли к внутреннему дворцу.

– Как должны относиться все, кто присягнул служить Кисии.

– Да, но разве все так относятся?

Это был слишком резкий вопрос, заданный слишком рано, и я мысленно отругала себя под ритм шагов. Дура. С какой стати этому человеку даже размышлять о том, чтобы стать твоим союзником?

– Очень на это надеюсь, ваше высочество, хотя некоторые и впрямь ведут себя более легкомысленно. Когда ты многим владеешь, легко отдавать, а когда ничего не боишься, можно с легкостью отдать все.

Император Кин держал при дворе в качестве заложницы дочь министра Мансина, в точности так же, как и Эдо. Сичи всю жизнь была помолвлена с Танакой, его величество никогда не разрывал их союз, но и не давал окончательного благословения на брак. Такое неопределенное положение гарантировало лояльность ее отца.

– И чего же боитесь вы, министр?

– Того же, что и все, ваше высочество.

Мы уже очень далеко отошли от заготовленных заранее речей, и страх чуть не сковал мой язык, но от молчания я потеряла бы больше, а потому продолжала говорить.

– Вы тревожитесь за ваше положение и поместье, а еще, вероятно… за вашу дочь.

До этого мгновения он не выказывал эмоций, но при упоминании Сичи повернулся, и между его бровями на миг пролегла складка озадаченности.

– Я слышал о принце Танаке. Наверное, вы поглощены горем, и я вам соболезную.

– Благодарю за доброту. Я тоже сожалею об ударе, который нанесла эта потеря вашей семье, и надеюсь, что Сичи найдет хорошего жениха.

– Пока что мне довольно и того, что она жива и здорова, ваше высочество.

– Уверена, так и есть, она всегда возвращается после летнего отдыха с улыбкой на губах.

– В этом году она поехала навестить свою бабушку в Тяне, и я не получал от нее вестей с тех пор, как…

Он не закончил фразу, и в тишине лишь раскатывалось эхо наших шагов.

– Мне жаль, – хрипло прошептала я. – Я не знала.

– Да, ваше высочество, конечно, вы не знали. Мое поместье к северу от Сувея, на реке, и многие члены семьи живут по всему северу.

– И все же вы здесь. Министр, я совершенно искренне говорила о вашей преданности долгу, но сейчас повторю это даже с большей уверенностью. Кисии повезло, что вы сражаетесь за нее в эти трудные времена.

Эти слова шли от души, а не от рассудка, и, когда Мансин остановился и посмотрел мне в лицо, мое сердце громко застучало. Мы уже дошли до сада, и внутренний дворец тянулся посреди него в небо, как остров в море зелени.

– Ваши слова очень лестны, ваше высочество. Могу лишь надеяться, что точка зрения его величества совпадает с вашей. Без Сичи и Танаки… – Щурясь на ярком солнце, он посмотрел на купающийся в летнем зное сад. – Скажем так, у него больше нет гарантий, а во время войны легко повсюду видеть врагов. Благодарю за то, что составили мне компанию, ваше высочество. Теперь я предпочел бы пройтись в одиночестве и обдумать сказанное. Я изложу свои предложения его величеству, когда он будет готов их выслушать.

Он поклонился и пошел к длинной колоннаде, затеняющей дорожку от внешнего дворца к внутреннему, и я чуть было его не отпустила. Но я слишком много раз побеждала смерть, чтобы сейчас смириться с ее вероятным приходом, и бросилась следом за министром.

– Подождите, – сказала я, радуясь, что в колоннаде нет никого, кроме нас. – Я не была с вами полностью честна.

Министр Мансин снова остановился.

– Весьма частое явление при дворе. И в чем же, ваше высочество?

– Он не просто болен. Он умирает. Может не протянуть до утра, не говоря уже о ближайшей неделе.

Министр опять медленно двинулся вдоль колоннады, словно не слышал. Вокруг жужжала мошкара, а стайки ярких птиц купались и пили в тихих прудах.

– Умирает?

– Да. Он был тяжело ранен, когда мы бежали из Коя во время мятежа.

Мятежа, который устроила моя мать. Но этого я не сказала.

– А его наследник?

Он мельком покосился в мою сторону, и в его глазах стоял вопрос, но я покачала головой.

– Незаконнорожденный сын. Ребенок. И светлейший Батита в качестве регента.

Хотя министр не остановился, будто мы просто болтали о пустяках, его плечи напряглись, и тогда я приободрилась и сказала:

– Да. Нас с вами не станет, а Кисии от этого будет только хуже.

– Неблагоразумно так говорить, даже когда никого не видно поблизости.

Его упрек задел меня за живое.

– Я всю жизнь оглядываюсь через плечо и тщательно стараюсь не сказать лишнего и скрыться от любопытных глаз, но раньше на кону стояла только моя жизнь. А теперь речь об империи. О том, чтобы передать командование армией человеку без опыта, а трон – ребенку, который не поскачет сражаться. Скажите, что считаете, будто так лучше для Кисии, и я прекращу изменнические речи и оставлю вас в покое.

– Кисии от этого лучше не станет, но, возможно, не будет и хуже. До сих пор я доверял суждениям императора Кина и не прекращу доверять сейчас. Если я не считаю, что его решением двигала мудрость, это не значит, что я прав.

– Мудрость? – выдохнула я. – Скорее, ненависть. Желание, чтобы моя мать страдала и после его смерти. Если…

Он снова остановился.

– Я восхищен вашей пылкостью, ваше высочество. Любой другой ожесточился бы, и я был бы рад, если бы он объявил своим наследником вас или вашего брата, но этому не суждено случиться. Вы должны смириться с неизбежным и служить своей империи на том месте, которое занимаете. Все мы должны поступать так же.

Он опять поклонился и пошел дальше. На этот раз я не последовала за ним, не окликнула его, просто стояла, онемев, и провожала его взглядом, пока рушились мои планы.

Сейчас как никогда Кин был нужен мне живым.

Прогулявшись по саду, чтобы осушить слезы, я вернулась в императорские покои. Кин потел и метался по циновке в миазмах благовоний. Рядом с ним сидел за низким столиком министр Мансин с пером в руке. Он кивнул мне, а я ему.

– Мы обсудили планы, насколько сумели в подобных обстоятельствах, – сказал министр, отставляя столик и поднимаясь. – А теперь оставляю его на ваше попечение. Ваше высочество. Ваше величество.

Он удалился так поспешно, будто опасался, что я снова с ним заговорю, а поскольку идти мне было некуда, а разум упрямо отказывался находить выход из создавшегося положения, я села на место, освободившееся после министра Мансина, и стала наблюдать за работой Акио. День превратился в вечер, и лишь стук в дверь вывел меня из задумчивости.

В коридоре стоял лорд-канцлер Горо, как всегда сморщив губы, словно только что съел лимон. За его спиной маячила горничная с подносом.

– Ах, ваше высочество. Я лишь хотел справиться, когда его величество желает вновь созвать военный совет.

Я вытаращилась на него.

– Когда он желает… – тупо повторила я. – А министр Мансин разве вам не сказал?

– Что именно?

Канцлер понюхал воздух и оглядел комнату.

– Что… что заседание придется отложить до утра. Министр уже приходил к его величеству, но император… император сейчас спит. Так что… просто оставьте поднос на столе, и когда он проснется… – Я поспешила к двери спальни, и когда оттуда выглянул Акио, чтобы задать какой-то вопрос, захлопнула дверь у него перед носом. – Конечно, если он проснется раньше, я сообщу совету.

Канцлер сделал два шага в комнату, и горничная поставила поднос на стол.

– Вы сообщите?

– Да, его величество потребовал, чтобы я осталась здесь и разбудила его, если… если появятся важные новости.

Когда горничная закончила с подносом, у канцлера не осталось предлога задерживаться, и он удалился, холодно сказав на прощанье:

– Ваше высочество.

Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, прижав руку к груди, чтобы почувствовать барабанящее по ней сердце. Я только что наврала канцлеру.

– Ваше высочество. – Акио высунул голову в щель между раздвинутыми дверьми. – Мне кажется… Мне кажется, нужно позвать канцлера обратно, и министров. Не думаю, что он долго протянет.

– Разве я не сказала, что он не должен умереть?

Его прямодушное лицо сморщилось от сожалений.

– Простите, ваше высочество, но тела не выполняют приказы, а смерти плевать на чины. Делайте со мной, что хотите, но я ничем больше не могу ему помочь. Двор должен подготовиться.

– Он спит?

– Время от времени пробуждается. Когда он говорил с министром Мансином, то поначалу был в ясном сознании, однако это не продлилось и получаса. Ну, он разговаривал, но…

Я подошла к двери. Лежащий на циновке Кин пробормотал пересохшими губами:

– Вы искусно играете, Ларот, но на этот раз я выиграю, старина.

– С кем он разговаривает?

Лекарь Акио пожал плечами.

– Ни с кем. Хотя вроде бы у него был такой министр, еще до меня.

– Да, кажется, он однажды его упоминал. – Я медленно выдохнула. – И матушка тоже.

Будь они прокляты вместе со своими тайнами. Они хранили столько боли, и все лишь для того, чтобы перед смертью выплеснуть ее на империю. А Кин собрался умереть, так ничего и не исправив.

– Такехико? – хриплым шепотом позвал он, когда я опустилась на колени рядом.

– Ваше величество? Это я, Мико. Вам нельзя умирать.

– Когда ты увидишься с матерью, Такехико, – сказал он, и его веки задрожали. – Скажи ей… Скажи ей, что я всегда ее любил. Скажи ей…

С его губ слетел долгий выдох, и я сжала его руку.

– Ваше величество?

Акио опустился на колени рядом со мной и прижал пальцы к запястью Кина, а потом к его горлу. Лекарь замер.

– Он скончался, – сказал он. – Его величество умер.

– Нет, – сказала я. – Нет. Верните его.

– Не могу, ваше высочество, так… так не бывает.

Я обхватила лицо Кина ладонями.

– Ваше величество! – Я потрясла его. – Вы не можете умереть. Я приказываю вам остаться здесь.

Он не ответил. Не пошевелился. Не моргнул и не застонал. Ничего. Напряжение, казалось, уже покидало его лицо.

– Не умирайте, – прошептала я. – Вы мне нужны. Все должно было закончиться не так.

Но Кин не шевелился, и на меня навалился груз понимания, насколько это серьезно. Мертв. Его больше нет. Его сердце больше не бьется, легкие не дышат, и через несколько часов от него начнет вонять.

И он выбрал наследником сына-бастарда.

Я не сумела подавить рыдания и отвернулась от Кина, уставившись на застланный циновками пол. Снаружи империя жила как прежде, она пока не знала о смерти императора.

– С вашего разрешения, ваше высочество, я сообщу канцлеру, – сказал Акио, и циновка зашуршала под его ногами, когда он встал.

– Нет.

Акио замер.

– Нет?

– Нет. – Я встала и подошла к нему, в голове наконец-то появилась новая идея. Я солгала канцлеру. Могу солгать и всем остальным. Мне нужно только выиграть время. – Не говорите им. Никому не говорите.

– Но, ваше высочество, я…

– Идет война, господин Акио. Чилтейцы взяли Тян и осаждают Кой. А когда обратят взор на юг, то пойдут на Симай и Мейлян, и мы ни за что не отобьемся от натиска чилтейцев и левантийцев. Начнется паника. Представьте, насколько сильнее запаникуют люди, если узнают, что великий император и генерал Кин Ц’ай мертв? И насколько увереннее будут действовать чилтейцы, зная, что император не защитит Кисию? – У меня внутри тоже полыхнула паника. – Пожалуйста, Акио, вы должны мне помочь. Они не должны пока узнать. Никто не должен узнать.

– Но, ваше высочество, тело… Любой поймет, как только его увидит.

– Так не показывайте никому тело.

– Ваше высочество…

Я приблизилась еще на шаг.

– Это же покои императора, так? И здесь есть двери. Их можно запереть. Можно выставить охрану. А я могу приходить сюда, создавая видимость, что передаю его приказы. Все получится.

Он съежился и отвернулся.

– Но как насчет слуг? Они же приносят еду, меняют простыни и…

– Еду пусть оставляют в главной комнате. Мы скажем, что он болен и никому не позволено входить, чтобы не заразиться.

Акио колебался.

– Наверное, это возможно, – наконец произнес он, выдавливая из себя слова. – Какая-нибудь известная болезнь, не слишком серьезная, но очень заразная. А почему тогда позволено впускать вас?

– Я переболела ей в детстве. Или вы можете передавать мне приказы. В общем, мы будем единственными, кому разрешено с ним видеться.

Он облизал губы нервным движением языка.

– А… его наследник?

– У него нет наследника. Но пока что это не проблема, ведь он жив. Он не умирал. Никто его не увидит. Никто сюда не войдет. Вы все поняли?

Он поклонился.

– Да, ваше высочество.

– Мы поступаем правильно. – Я коснулась его плеча. Акио вскинул голову, словно он моего прикосновения у него пошли мурашки по коже, и я опустила руку. – Верьте мне. А теперь сделайте все, что необходимо. Я поговорю с гвардейцами.

Я в последний раз взглянула на неподвижное тело императора Кина, развернулась и вышла в изменившийся мир.

Глава 17

Кассандра

Солнце опускалось за Коем, освещая стены замка огнем заката. Мы смотрели, как угасает свет, город из золотого превращается в красный, погружается в тусклый сумрак, и его поглощает темнота. Мы смотрели, как между клочьями облаков загораются звезды, и хотя уже спустилась ночь, мы по-прежнему ждали. Наступления тишины. Покоя. Ждали того ночного часа, когда даже огромный город вроде Коя подступает к границе сна.

Я многих так ждала, и Кой для меня – лишь еще одна жертва. Лучше думать об этом так. Лучше об этом вообще не думать.

«Это всегда и была твоя сильная сторона».

Я проигнорировала укол, не сводя взгляд с закрытых ворот, совсем крошечных издалека.

– Не забыла наш план?

«Разумеется, я помню план. Я же читаю твои мысли, а ты весь день не перестаешь волноваться по этому поводу».

– Это кажется безумием.

«Это и есть безумие».

Я поморщилась и умолкла. Ее молчание делало тишину еще более глубокой. Час настал. Меня окутывала темная, безмолвная и холодная ночь, я дрожала, но шла по дороге, отказываясь передохнуть, не желая больше ждать.

«Просто иди дальше, – сказала Она необычно ласково. – Мы справимся».

– Знаю, что справимся, – проворчала я, выходя на дорогу, лунный свет исчертил полосами ее темные камни. – Только я не уверена, что нам это надо.

Несмотря на свою неуверенность, я заставляла себя шаг за шагом двигаться вперед. Не бесшумно, нам не нужно скрываться. Пусть кисианцы заметят наше приближение. Мы сегодня скорее шлюхи, чем убийцы, несмотря на грядущий исход.

Пора устроить представление.

Я пустилась бегом, и все прочие звуки потонули в топоте моих сапог и свисте ветра в ушах. Надвратная башня впереди из далекой точки выросла во внушительное строение, напоминавшее теперь не суровую матрону, а солдата, готовящегося к удару.

Я вскинула руки в знак того, что сдаюсь.

– Не стреляйте! – прокричала я невидимым лучникам, надеясь, что меня слышат. – Погодите! Мне надо увидеть императрицу!

Ворота оставались закрытыми, и я остановилась перед ними, по-прежнему с поднятыми руками.

– Стой! – раздался крик сверху. – Говори, что у тебя за дело.

Я судорожно втянула воздух – нет нужды притворяться, что я задыхаюсь. Женава была городом коротких перебежек, а не долгой ходьбы по проселкам.

– Мое имя Кассандра Мариус, – отозвалась я. – Ее величество меня знает. Я должна ее увидеть, у меня есть важная информация. Открывайте ворота.

Огромные ворота остались закрытыми, огни факелов отражались от изображения, которое когда-то было стайкой щук, проглядывающей сквозь темный лак.

– Этой ночью ворота не откроются ни для кого. Уходи, не то получишь стрелу в лицо.

– Императрица посылала меня с заданием, – ответила я, падая на колени с нарочитым испугом, не вполне поддельным, как и одышка. – Я вернулась по доброй воле.

– Так шпион и сказал бы, – ответил голос из-за ворот. – Но ты давай, стой там. Мои люди не прочь попрактиковаться в стрельбе по мишени.

– За хребтом собралась чилтейская армия. – Я по-прежнему стояла на коленях на дороге, воздевая руки в мольбе. – Но почему они там, а не здесь? Город не осаждают, держась на расстоянии. У меня есть интересные сведения, но кричать о них тем, кто собрался меня убить, я не стану.

Я ничего не слышала, но могла представить шепот их пререканий, звон натянутой тетивы под пальцами. Моя судьба зависела от множества рук. Что бы ни приказали солдатам, достаточно одному выпустить стрелу, и для меня все кончено.

А для них так было бы лучше.

«Я не готова умереть. Ты же никогда не давала мне толком пожить».

– Ты вооружена, – прорезал ночную тьму новый голос сверху. – Брось оружие.

Поднявшись, я выдернула из ножен главный кинжал, и он с громким лязгом упал на дорожный камень. А потом я устроила представление – задрала юбку платья, которое мне дала императрица Хана, и неспешно вытянула припрятанный там клинок. Он последовал за своим собратом, а я развела руки и повернулась под взглядами наблюдателей. Наверху послышался смех, несомненно, кто-то предложил заставить меня снять всю одежду. Я бы с радостью согласилась отвлечь их славными женскими формами под лунным светом у закрытых ворот, но стоявший на стене командир был неглуп и не отдал такого приказа, предпочитая, чтобы его люди были начеку. Как я надеялась, не настолько, чтобы проверять мои сапоги.

«Глупо оставлять это на волю случая», – сказала Она.

«А какой еще у нас был путь? И вообще, это далеко не самая глупая часть нашего плана».

Появилось теплое чувство общности, странно умиротворяющее и не совпадавшее с ситуацией – я стояла с поднятыми руками перед вражеским городом, в ожидании неминуемой смерти, когда от пыток меня может спасти лишь единственный нож, упрятанный в сапоге.

– Открыть ворота, – прокричал голос из темноты. – Держите прицел. Шевельнет руками – и она мертва.

Предупреждение для меня. Настоящие приказы, наверное, отданы приглушенно, шепотом, кого-нибудь уже послали в замок. Императрица, конечно же, спит, но добраться туда и поднять ее – это недолго. Часы тикают.

Ворота предупреждающе скрипнули в темноте и приоткрылись так, что мне пришлось сжаться, протискиваясь через щель. На меня давили не только пристальные взгляды сверху – половина чилтейского войска ожидала там, в темноте, недосягаемая для огней факелов.

Ворота закрылись у меня за спиной, и со всех сторон ко мне поспешили шаги. Чьи-то руки вцепились в мои запястья, меня заставили опустить голову и втащили в низкую дверь, шипя предупреждения и угрозы. Я боролась с желанием проткнуть всех и каждого тем ножом, которого мне не полагалось иметь. Вместо этого я позволила им себя тискать и толкать вонючими от пота плечами в кожаных доспехах.

Еще одна дверь. А потом их руки заставили меня опуститься, и я сжала зубы, когда мои коленные чашечки встретились с полом. Комнатенку в надвратной башне заливал золотистый свет, отражался от пряжек и рукоятей клинков, играл в волнах шелковистых плащей. Толпились и что-то бормотали солдаты. Ноги двигались в танце вокруг меня. Я ждала не шевелясь, наблюдала, как музыка страха кружит их, словно марионеток.

– Если ее величество лично ее выпустила, значит, мы должны просто…

– Она же убийца. А ты хочешь отвечать за гибель ее величества? Нет? Тогда подождем.

– Но сейчас разгар ночи. Так мы можем долго прождать.

– Значит, будем ждать долго.

Они продолжали шептаться и беспокойно перетаптываться, но я смотрела в пол, отмечая не лица, а ноги, не взгляды, а звуки. Несколько человек за моей спиной, впереди еще больше. Слишком много.

– Она сказала, что у нее какая-то информация, – прошипел тот же голос, что говорил раньше. – Почему же она молчит?

– Почему бы тебе самому ее не спросить?

Кто-то хихикнул. Они опять зашевелились, еще более встревоженно. И тут раздались уверенные шаги. Передо мной остановились чьи-то ноги.

– Ты говорила, что у тебя есть какие-то сведения, – произнес голос, несомненно принадлежавший молодому мужчине. – Говори.

– Я сказала, что не стану говорить, пока на меня нацелены стрелы.

Никакого категоричного отрицания. Похитрее. Эти солдаты нервничают. Много времени миновало с тех пор, как чилтейцы осадили Кой. Город никогда не захватывали, но и кисианского принца никогда не казнили без суда, император никогда не бежал, как изменник. Все теперь шло не так.

– Опустите луки, – приказал другой голос, вероятно, их командира. – Она в наших руках. Возвращайтесь на стены.

Застучали скользящие в колчаны стрелы, а потом зашлепали по камням шаги, и людей стало меньше. Молодой человек не двигался, его ноги все так же твердо стояли передо мной.

– Ну? – сказал он. – Больше никаких стрел.

– И никаких мозгов, – огрызнулась я. – Если я сейчас тебе все скажу, ты меня убьешь и сбросишь со стены. Сначала я увижусь с ее величеством.

Раздалось глухое ворчание, но быстро оборвалось, и движения возобновились. Здесь по-прежнему оставалось слишком много солдат, но чем дольше мы ждали, тем больше становилось шансов, что кто-нибудь швырнет нас в тюрьму, под стражу, и дальнейшее обещало быть неприятным.

Я подняла взгляд. Гвардеец хмуро смотрел на меня, молодой, как я и предполагала, и настолько глупый, что скрестил руки перед собой. Командир стоял у двери и выглядел не настолько глупо. Он держал руки как можно ближе к рукояти меча и кинжалу, хотя и не трогал их. Еще двое стояли в другом конце комнаты, пятый позади меня. Единственная дверь была приоткрыта, и сквозь щель пробивалась полоска света.

– Вы не можете винить меня за желание защититься, – сказала я, стараясь, чтобы это не звучало с угрозой.

«Ха!»

– Что-то я не пойму, как молчание тебя защитит, – бросил от дверей командир. – Если твои соотечественники нападут на город, ты окажешься внутри вместе с нами.

– Доказательство, что я вам не враг. Я ужасно рискую, находясь здесь.

Молодой гвардеец усмехнулся, но вспыхнул и отвернулся, когда я взглянула ему в лицо. Я слегка переделала одеяние, которое дала мне ее величество. Командир, возможно, слишком устал, чтобы интересоваться моим внешним видом, но на грудь большинство мужчин реагирует, что всегда полезно.

– Чилтейский убийца – всегда враг, – сказал тот, что был позади меня. – И не важно, чем ты рискуешь ради собственной выгоды.

– Ради собственной выгоды? – Я обернулась, воспользовавшись дарованной мне возможностью рассмотреть остальную часть комнаты. – Ее величество доверила мне задание, слишком важное для любого из вас. По-вашему, это совсем ничего не стоит? Вы хоть сколько-нибудь доверяете своей императрице?

Я позволила гневу вспыхнуть в этих словах и осталась довольна результатами перебранки. Я все правильно рассчитала. Пять мужчин – и я.

«И я. Я с ними справлюсь».

– Ты кто такая, чтобы говорить о доверии к императрице Драконов, чилтейская шлюха?

Рука гвардейца крепче стиснула рукоять кинжала. А парень совсем не глуп – для длинного клинка эта комната слишком тесна, чего, видимо, не понимал стоявший передо мной молодой солдат.

– Не сейчас, Лин, – сказал командир. – Мы пока еще ждем.

Молодой с ворчанием отступил, а я прокляла командира за уравновешенность. Мне нужна была паника.

– Вы хотите знать, почему я здесь? – начала я, переводя взгляд с одного на другого. – Хотите знать, зачем мне видеть ее величество? Да затем, что всем вам предстоит умереть. У чилтейцев в городе есть свои люди. Даже в ваших рядах. – Я посмотрела на Лина, теперь прислонившегося к стене – пока что я сумела выведать только его имя. – Так ведь, Лин?

Комната взорвалась восклицаниями, даже командир обернулся.

Я с отчаянной скоростью выдернула из сапога кинжал и вонзила в ногу молодого гвардейца с внутренней стороны бедра, где доспехи были тоньше. Он вскрикнул, потоком хлынула кровь. Я могла бы его прикончить, но у меня оставалась только пара мгновений, прежде чем они придут в себя от неожиданности.

Я метнулась к командиру, но тот двигался слишком быстро. Он вскинул руку, блокируя мой удар, а другой выдернул свой кинжал и ткнул мне в живот. Уклоняясь от его молниеносной контратаки, я направила свой клинок в его не защищенную доспехами подмышку. Противник ахнул от боли, а я вывернулась, подхватила выпавший из его рук кинжал и вонзила в шею. От ужаса его глаза распахнулись, и я почти пожалела, что это случилось. Ведь он не чудовище, а обычный человек, который старался делать свою работу, защищать свой народ. На его лице я не видела даже тени высокомерной усмешки.

Он свалился, захлебываясь кровью. Я отбросила сожаления и развернулась, заранее выставив руку так, чтобы кинжал командира встретился с приближавшимся лицом Лина. Острие попало прямо в глаз, и солдат свалился на камни.

«Выпусти меня! Я сама! У меня получится!»

Я пригнулась, увернулась от удара вслепую и кольнула в пах одного из двоих оставшихся гвардейцев. Он присоединился к воющему на камнях Лину, а последний, пятый, бросился к двери. Наступило короткое затишье, и, едва отдышавшись, не сводя с врагов взгляда, я схватила мертвую руку командира. Сквозь мою кожу Она перетекла в эту руку, и зов смерти умолк.

Командир застонал.

– Мертвым быть противнее, чем трахаться с жирным торговцем, – сказал он.

Молодой гвардеец, истекавший на полу кровью, побледнел, его рот перекосило от ужаса. Скрипя пряжками и сандалиями, тело командира поднялось на ноги.

– Что вы все на меня уставились? – спросил он с заметным весельем. – Никогда не видели ходячего мертвеца?

Она повела этого человека вперед, и, когда шелк его плаща скользнул по моей руке, я вздрогнула. Он был мертв, но теперь шел. Говорил тем же самым голосом. Она двинулась к центру комнаты. Никакого оружия, только чванство и самоуверенность. Она ничем не лучше того молодого гвардейца – много гонора, мало опыта.

– Не лезь вперед, идиотка, – сказала я. – У тебя даже оружия нет.

Рукой командира Она вытащила его меч – такой глупости он сам никогда не сделал бы. Но угроза оружием, как бы плохо его ни держали, побудила оставшихся гвардейцев поторопиться. Один в панике бросился к двери, но споткнулся о мою ногу и головой вперед повалился на готовый к встрече клинок. Другой кинулся на своего бывшего командира и воткнул кинжал по самую рукоять в живот мертвеца. Она ахнула, скорее от досады, чем от боли, и отбросила солдата неловким движением, умудрившись порезать ему пах.

Когда тот приземлился на пол, самый юный солдат завопил, зовя на помощь. Я выхватила из Ее руки меч и воткнула солдату в горло, оборвав крик бульканьем крови и воздуха.

– Кто ты? – спросил последний гвардеец, зажимая кровоточащую рану в паху. – Я же видел, ты умер.

В коридоре раздался топот бегущих ног, и Она вытащила кинжал из собственного живота. Сюда бегут двое, может, трое солдат.

– Убей этого, – прорычала я. – Я возьму тех.

– Стоит ли? Я же их командир, дай я просто с ними поговорю.

Спорить было некогда. Она вышла в шкуре командира в коридор, и шаги затихли. Во внезапно наступившей тишине умирающий гвардеец и я одновременно глубоко вздохнули.

– Кто он? Кто вы? – повторил он.

– Чудовища, – ответила я, поднимая кинжал, внезапно показавшийся тяжелым. – Сожалею.

Он рухнул на пол с перерезанным горлом, а в дверях появился новый гвардеец, за ним второй. Оба замерли на пороге, быстро, как опытные солдаты, оценив происходящее.

– Что за…

Я метнулась к первому и почти попала ножом в лицо. Потрясение задержало их всего на долю секунды, прежде чем они бросились в комнату. Я пригнулась, клинок скользнул по моим волосам, и, пока рука противника оставалась вытянутой, я толкнула его в грудь плечом. Он упал навзничь, на второго гвардейца, и я глубоко вонзила нож ему в бок. Но второй не потерял равновесия и двинулся на меня.

Паршиво. Я вцепилась в рубаху его умирающего товарища и втащила его между нами. Клинок чиркнул по его доспехам, и я толкнула умирающего на живого. На сей раз тот отлетел к стене, ударился головой о камень, и я вонзила нож ему в глотку. Труп с бульканьем скользнул вниз и присоединился к остальным на полу, в мешанине крови и плоти.

– Ты сказала, что поговоришь с ними! – Из глубин моей души вырывалось рыдание. – Тот, второй, едва меня не убил. Это был твой план? Чтобы я умерла и мы обе оказались в мертвых телах?

– Нет. Ты должна была быть готовой принять их, когда войдут.

– Да что ты говоришь? Когда мы такое планировали?

– Я сказала тебе, когда вышла.

Я увидела, как в мертвых глазах забрезжило понимание.

– Проклятье, – сказала Она. – Ты же меня не слышишь, если я говорю не вслух, когда не в тебе.

– Да. Я думала, это и так очевидно.

– Понимаешь, я не привыкла к такому.

– Так же, как и пользоваться оружием. Мечи предназначены для открытых пространств, не для тесных маленьких комнат. Если ты не знаешь, что делаешь, лучше пользуйся, как всегда, кулаками и грязными трюками.

Это было почти слово в слово то, что сказал мне Алловиан в день, когда обнаружил размахивающей столовым ножом перед ребенком в богадельне.

Я окинула взглядом трупы.

– Нужно выбираться отсюда, пока не подошли остальные. Будем делать вид, что ты меня конвоируешь. Только ты… обмотай себе шею чем-нибудь. Нам пора идти.

– И чем, например?

Я разрезала узел на поясе молодого гвардейца, сдернула его с тела и, сердясь на Ее наивность, намотала вокруг шеи командира. Вокруг Ее шеи. А Она смотрела на меня, и от этого взгляда по коже бежали мурашки. Чудовище, которое я сама вызвала. Вызвала Ее.

– Это как будто сестра заплетает мне косы, да? – спросила она, пока я затягивала концы узлом.

Вышло не идеально, но, если Она будет держаться в тени, мы сумеем отсюда выбраться. И вообще – кто нас заподозрит? Мертвецы обычно не встают и не просят заплести косы.

– Даже лучше, – сказала я. – А теперь веди себя, как командир, и идем вперед. Посланник из замка может явиться в любой момент. Если кто-то войдет сюда… – Я резко выдохнула. – Дай мне час, а потом открывай ворота. Остальное я сделаю сама.

– Если только тебя не схватят.

– Если не схватят. А потом тебе нужно будет пройти через ворота. Обличье командира должно помочь.

Миг молчания наполнился невысказанными словами. А потом я услышала:

– Не умирай.

– Постараюсь, – сказала я. – Пока все идет неплохо.

Мы ушли, прикрыв дверь на месте бойни, словно это была гробница. В узком каменном коридоре Она вцепилась мертвыми пальцами мне в запястье, и мы двинулись к свету. Возле входа стояли два гвардейца.

– Что такое? – спросил один, разглядывая нас.

– Доставляю пленную в замок, – ответила Она голосом командира, правда, не совсем его тоном.

– Но Ковако еще не вернулся.

«Проклятье, как же я не подумала!» – прошипела я в тишине своей головы, но Она смерила взглядом обоих гвардейцев, а потом указала на обмотанный вокруг шеи кушак.

– Ее нужно посадить в камеру. Я веду ее в замок.

Один гвардеец захихикал, и Она резко дернула меня вперед, бормоча оскорбления. Только выйдя из каменного лабиринта, я почувствовала, что меня преследует запах крови.

– Гвардейцы явно собираются проверить комнату, – прошептала я, когда мы отошли настолько, что нас не могли услышать, а наши ноги дружно, как молотки, стучали по камням площади.

– Может быть, уже проверили, – мужским голосом отозвалась Она.

– Командир! – позвал кто-то позади нас. – Вы должны подождать паланкин.

– Что нам делать? – спросила Она.

– Просто продолжаем идти.

– Командир!

Шаги за нами ускорились.

– Хорошо, меняем план, – сказала я. – Я вырываюсь и убегаю. Поглядим, может, я сумею попасть в замок другим путем.

– Что? – прошипела Она.

– Кто знает, вдруг получится. А иначе все на тебе. Не волнуйся, я уверена, что мертвое тело убить нельзя.

Я с силой оттолкнула Ее и пустилась бежать. Вслед за мной понеслись крики, но я не осмеливалась оглянуться – только вперед, найти узкий проулок, где я смогу затеряться. Подошел бы любой, но главная дорога вела меня вверх по холму, увлекая в туннель из тесно сгрудившихся домов и каменных стен. Криков за спиной становилось все больше, впереди слышались новые, я лавировала в толпе, на бегу расталкивая растерянных горожан. Ноги ныли, но я бежала. Бежала, даже когда острая резь в животе напомнила, что я давно не ела как следует.

Бежала, пока в меня не врезался кто-то из боковой улицы. Мы клубком рук и ног повалились наземь, и, возможно, я смогла бы перекатиться и вскочить, если бы мое горло не царапнул клинок. Отпрянув, я ударилась головой о камни. Перед глазами вспыхнул свет.

– Я ее поймал!

Несущиеся отовсюду голоса превращались в задыхающихся от бега людей.

– Тупая сука! – сказал другой, вырывая кинжал из моей онемевшей руки. – Неужто надеялась убежать от нас в нашем же городе?

Запястья охватили кандалы, их вес прижимал меня к дороге надежнее, чем нож у горла.

– Погодите! – сказала я, приходя в себя. – Вы должны меня отпустить. Чилтейцы…

Мне в лицо ударил кулак, голова во второй раз стукнулась о камни. Боль, идущая сразу и сзади, и спереди, затуманила чувства.

– Заткнись. Ты идешь к императрице. Если ей не понравится то, что ты собиралась сказать, ты умрешь. И больше ни слова.

– Паланкин здесь, – вставил кто-то. – Тащи ее внутрь.

Меня рывком подняли на ноги, перед глазами все поплыло. Я пыталась увидеть в толпе Ее, но спросить, что случилось с их главным, не посмела.

Чьи-то руки во второй раз запихали меня в паланкин, и, хотя запястья у меня были скованы, мою тюрьму укрепили, натянув ткань на крючья. Не успела я перевести дух, как мы быстро двинулись, рядом слышался громкий топот бегущих ног. Я прикрыла глаза, стараясь не думать о тесной шелковой клетке, а она тошнотворно раскачивалась.

Надежда, что мы остановимся за внешними воротами замка, скоро рухнула. Паланкин замедлился, проходя сквозь них, но едва войдя внутрь, носильщики опять ускорили бег, тяжело дыша, пока мы пробирались по лабиринту оборонительных сооружений.

Когда паланкин наконец сбавил ход, через туго натянутые занавески проникла вонь. Головы изменников так и не убрали.

Прежде чем паланкин опустили наземь, кто-то отстегнул бок, и я, хватая воздух, вывалилась на камни.

– Поднимайся, – велел гвардеец, ткнув меня толстым древком копья. – Ее величество ждет.

– Я… я не могу, мне…

Он схватил мои скованные запястья и дернул, заставляя подняться. Я могла устоять, но позволила ногам подогнуться, и ему пришлось бросить копье, чтобы меня удержать.

– Кто-нибудь, помогите мне! Нужно затащить эту суку внутрь, у нее какой-то припадок.

– В прошлый раз тоже был, – проворчал другой. – Хотя она быстро пришла в себя.

Я пустила в ход все свои навыки притворства шлюхи, выгибала спину и верещала:

– Не могу, не могу дышать! Помогите, прошу вас…

Кто-то звал на помощь. Я замахнулась скованными руками на приблизившееся лицо, но, хотя гвардеец ругался, его хватка не ослабела. Поэтому, решив, что они уже достаточно сбиты с толку, я лишилась чувств. Мамаша Гера гордилась бы мной. Она всегда говорила, что шлюхами становятся многие женщины, только мало кто из них достаточно кровожаден, чтобы убивать, и еще меньше достойных актрис, способных превратить это в искусство.

Я заставила себя расслабиться на камнях и лежать как мертвая. Меня расталкивали. А один ткнул ногой.

– Она померла?

– Она кажется тебе мертвой, Кай?

– Нет, капитан, но…

– Значит, не померла. Только трата времени. Кто-нибудь, сбегайте за лекарем Кендзи. Остальные – тащите эту суку внутрь.

Меня попытались поднять, но я плюхнулась наземь и пришлось им меня волочь. Пятки бились и обдирались о камни, но я продолжала безвольно болтать головой, изображая мертвую. К счастью, поднимая по лестнице, меня все же взяли за пятки и тащили на руках весь остаток пути к замку Кой. Его звуки и запахи приближались, неся с собой страх.

– Это что такое? – спросил отдаленный голос.

– Она хлопнулась в обморок, ваша милость, – ответил гвардеец у моих ног. – Во всяком случае, мне так кажется. Она выглядела как одержимая.

Я не разобрала невнятный ответ, но решила, что сейчас самое время постараться, чтобы меня не доставили к императрице, и поэтому судорожно распахнула глаза, напрягая каждый мускул. Они тут же меня уронили, я ударилась о булыжники и опять завопила от боли, извиваясь, закатывая глаза, задыхаясь и всхлипывая. Потом снова лишилась чувств.

– Так мы не сможем ее внести.

– Это просто демон какой-то!

– Тогда можешь взяться с той стороны.

– Говорил я тебе, вечно нам достается плохая работа. Здесь не любят южан.

Голоса постепенно смолкли, а открыть глаза и посмотреть, в чем дело, я не решалась. Потом новый голос произнес:

– Ее величество хочет видеть ее немедленно.

– Но…

– Немедленно, капитан Адара.

– Вы слышали генерала. Поднимайте ее.

Будь у меня под рукой кинжал, я попыталась бы вырваться на свободу, но оружия не было, руки связаны, и я ничего не добилась.

В прошлый раз меня провели прямо в тронный зал, но сейчас, судя по отзвукам эха, через ту парадную дверь меня не несли. Услышав стук сандалий по лестнице, я поняла, что попала в беду. Меня тащат куда-то в подземелье замка, где я буду слишком дезориентирована, чтобы бежать.

Я второй раз попробовала вывернуться из их хватки, закатила глаза и стонала, мельком бросив взгляд на тяжелые деревянные балки и дверь из бумажных панелей. Но меня все тащили, хотя и с трудом.

Наконец, они остановились. Послышалось шарканье ног. Скрип двери. И опять шаги. Приглушенный негромкий шепот. А потом меня опустили на пол, и тростниковая циновка захрустела под моим весом. На закрытых веках играх яркий свет, каждый вздох наполнялся удушливыми благовониями.

Лба коснулась чья-то рука, и я вздрогнула, не ожидая такой нежности. На меня сверху вниз смотрел потрепанный жизнью человек.

– Одержимости нет, – сказал он. – И, похоже, дышать она вполне в состоянии.

– Не удивляйтесь так, капитан, – раздался где-то поблизости голос императрицы Драконов. – Ведь не в первый же раз вас обманула женщина. Выйдите, подождите за дверью.

Я почти желала, чтобы они остались – то, чего я боялась, было хуже этой знакомой угрозы. Но, косясь в мою сторону, капитан Адара и его люди ушли. Старик тоже исчез из вида, оставив меня лицом к лицу с императрицей Ханой. Она сидела не на троне, но гора подушек у нее за спиной отчего-то казалась еще более пугающей. Взгляд, направленный на меня, был хмурым, черты лица расплылись от усталости, челюсть напряжена болью. Грубоватая золотисто-смуглая кожа кисианского лекаря, стоявшего рядом с ней на коленях, выглядела насмешкой над ее бледной кожей и светлыми волосами.

Она больше походила на чилтейку, чем я.

– Госпожа Мариус, – сказала императрица, твердо произнося слова, несмотря на кровь, сочащуюся из леса игл у нее на руке. – Вы вернулись гораздо раньше, чем я ожидала. Дело сделано?

Я лишилась дара речи, не в силах солгать, лишь смотрела на эти иглы. Императрица Хана проследила за моим взглядом.

– Вряд ли вы чувствительны к виду крови, госпожа Мариус.

Больно было видеть императрицу Драконов такой хрупкой, слабой, надломленной. Тетя Элора так выглядела после того, как ее избивали, но сколько бы ей ни доставалось ударов, оскорблений и плевков, она гордо держалась прямо, отказывая мучителям в удовольствии видеть свои страдания.

– Ах, вот как, – сказала императрица, когда я опять не ответила. – Хотите вытянуть у меня сведения о причине моего нездоровья, а потом продать своим хозяевам информацию? Вы неглупы, госпожа Мариус, но я годами оттачивала свой ум, находясь на грани измены, под вечным присмотром двора. Так он мертв? Мой город спасен?

Стоявший с ней рядом лекарь на мгновение застыл, но она проигнорировала неловкость.

– Нет, – сказала я, обретая голос. – Не смогла подобраться достаточно близко, чтобы убить его. – Я лгала и тете Элоре, это было так же мучительно. А ведь старые воспоминания должны были бы уже потерять власть надо мной. – Но я выяснила, что чилтейцы не планируют осаждать Кой. Это им ни к чему. Они просочились в город и намерены открыть ворота изнутри.

– Но кто?

– Я не знаю… может быть, Лео. – Я импровизировала на ходу. – Его отец ведет сюда войско, но сам Лео хочет этой войны не больше, чем вы. Сомневаюсь, что он доверится вам, но со мной, возможно, поговорит.

– Договор был о смерти иеромонаха, госпожа Мариус. – Если хотите получить голову слуги, то…

– Теперь мне на эту голову наплевать, – отрезала я, и эта истина удивила даже меня.

Вся работа теперь полетела к дьяволу, и смерть Джонуса больше не имела значения. Если мне повезет, может, я и сумею заполучить Знахаря, но выбраться отсюда живой будет непросто.

Императрица Хана склонила голову набок.

– Только не говорите, что пришли сюда по доброте душевной, предупредить нас.

Я поморщилась.

– Это звучит так грубо.

Она рассмеялась, отчего иглы в ее руке задрожали. Старый лекарь покачал головой.

– Я не так глупа, как вы, похоже, считаете, госпожа Мариус, – сказала императрица. – Вы о чем-то умалчиваете, не пытайтесь этого отрицать. Может, хотите сообщить ему что-то важное, или иеромонах предпочел бы, чтобы его сын был уже мертв, тогда можно будет отказаться платить выкуп, не испытывая стыда. – Она взглянула на дверь за моей спиной. – Отведите госпожу Мариус повидать Лео, капитан, но держите в цепях и не оставляйте одну. Поглядим, что задумал этот хитрый иеромонах.

– Да, ваше величество.

– А потом подыщите ей уютную камеру.

– Что?

– Вы нарушили наше соглашение, госпожа Мариус. На этом все.

– Стойте! Нет, послушайте…

Двое гвардейцев подхватили меня под руки и подняли. Капитан Адара шлепнул меня по затылку, и я поклонилась, а поднявшись, увидела на лице императрицы застывшую ярость.

Тихий шорох задвинувшихся за мной ширм прозвучал окончательным приговором, как хлопок двери.

«Что ж, наш план провалился по всем статьям», – сказала я.

Она не ответила. Она где-то в городе, и наш последний шанс, как обещано, открыть ворота чилтейцам. Если провалится и Она, не видать нам Знахаря. Я сгнию в тюрьме по милости императрицы Ханы, а Она сгниет, застряв в теле гвардейца.

В вихре паники я и оглянуться не успела, а капитан уже кивнул гвардейцу у двери Лео, и тот открыл, не говоря ни слова. Склонив голову, Лео сидел на полу посреди комнаты, как будто погружен в молитву.

– Это опять ты, Кассандра, – равнодушно произнес он. – Хочешь кое о чем меня расспросить.

Видимо, я издала какой-то сдавленный звук, потому что он поднял голову.

– Про лазутчиков, – сказал он, словно пытаясь пробудить мою память. – Мне бы следовало догадаться, что ты узнаешь.

Все еще не расцепив рук, он кивнул капитану Адаре.

– Мы продолжим разговор, если вы и ваши гвардейцы подождете за дверью.

– Не надейтесь, – прищурился капитан. – Я ни за что не оставлю ее одну. Говорите, что считаете нужным, а потом убийца отправится в камеру, где ей и место.

Лео перевел взгляд с капитана на остальных гвардейцев, которые меня сопровождали, – все столпились в открытом дверном проеме.

– Тогда только вы, – сказал он. – Я доверяюсь чести вашего звания.

– Прекрасно, – усмехнулся капитан Адара. – Но это значит, что капитан Ико тоже останется. – С довольным видом он указал на гвардейца, стоявшего на посту возле двери Лео. – И у вас десять минут.

Он приказал остальным ждать в коридоре, и пока они выходили и запирали дверь, так крепко держал меня за руку, что ногти врезались в кожу. С другой стороны, сжав губы в тонкую линию и глядя в пустоту, бесстрастно стоял тюремщик Лео.

Минула долгая минута молчания, пока Лео не закончил молитву. Капитан Адара беспокойно ерзал и, видя, что Божье дитя так и не двинулся, шагнул вперед.

– Если вам не о чем говорить, тогда я…

Остаток слов утонул в бульканье крови из его горла, перерезанного капитаном Ико. Ему остался последний вздох, но прежде чем капитан Адара упал, его успел подхватить и осторожно опустил на пол тот, кто оборвал его жизнь.

– Он… он принял несколько неверных решений и не хочет, чтобы об этом узнал генерал Рёдзи, – заговорил Лео, вставая с пола, а капитан Ико тем временем снимал ключи с пояса и размыкал кандалы, сжимавшие мои руки. – Настолько, что готов… помочь мне.

– Помочь тебе? В чем?

– Умереть. – Он протянул мне клинок. – От надежных рук.

Я во все глаза смотрела на Лео, а он смотрел на меня, и расстояние между нами, длиною в тело, казалось бесконечным.

Я попыталась заставить свои ноги двинуться, сделать хоть шаг, но застыла как вкопанная.

– Не говори мне, Кассандра Мариус, что размякла, – произнес он.

Тишину замка прорезал низкий раскат гонга. Он ударил не раз, а продолжал бить снова и снова. К нему в беспорядочном ритме присоединились другие. Снаружи поднялся крик.

– Что происходит?

Силуэт за бумажным экраном двери задергался, как в театре теней.

– Главные ворота открыты! – раздался ответ. – Прорыв во внешней стене!

– Проклятье! Кто-нибудь, сообщите ее величеству. Вы оставайтесь здесь и проследите, чтобы она не выбралась.

Топот бегущих ног утонул в нарастающем хаосе.

– Похоже, ты хорошо поработала, – сказал Лео, вынудив меня отвлечься от двери. – Вернее, твоя часть. Теперь тебе нужно завершить остальное.

– Зачем твой отец хочет твоей смерти?

Он пожал плечами.

– Зачем отцы желают убить своих сыновей? Затем, что они – угроза. У него есть планы. А у меня – свои. И наши планы не совпадают. Ты всегда беседуешь со своими жертвами? Гвардейцы скоро вернутся, тебе пора приступить к работе, ради которой ты и пришла.

Да, именно ради этого я и пришла. И все же…

Я бросила взгляд на застывшего у двери Ико.

– Почему ты хочешь умереть?

– Потому, что так надо. Это должно случиться.

– Тогда почему бы не попросить Ико, раз он не против помочь?

Он с любопытством склонил голову набок.

– А ты разве не хочешь? Мне тебя разозлить?

– Нет. А другие лазутчики в самом деле были?

– Конечно нет, – рассмеялся Лео. – Ты же не настолько глупа, Кассандра, во всяком случае, не всегда. И я не так прост, как ты думаешь. Твоя подруга, которая сейчас там, тоже не так глупа и никчемна, как ты считаешь, что она только что и продемонстрировала. Давай же, Кассандра, убей меня, пока не стало слишком поздно для нас обоих.

За окнами нарастал шум схватки. Она выполнила свою часть работы, открыла ворота, а я никак не решалась убить одного-единственного человека, как будто никогда не резала глотки.

– Неужто это так сложно?

Мне так не казалось, но я была не в силах пошевелиться.

– Я знаю, что у нас на это нет времени, – огрызнулся он куда-то через плечо, в пустоту. – Прошу тебя, Кассандра. Тебе станет легче, если я прощу тебе то, что ты собираешься сделать? Это правильно. Во имя Единственного истинного Бога, молю тебя забрать мою жизнь.

«Сделай это».

Как будто это сказала Она, но такого не могло быть. Она же в городе, в теле командира гвардейцев…

«Кончай раздумывать. Просто подойди ближе».

Голос проник мне в самую душу, я безучастно кивнула и сделала шаг. Лео улыбнулся, когда я приблизилась, он улыбался, несмотря на тяжесть кинжала в моей руке, хотя и видел, как мне привычна эта работа, он улыбался, несмотря на приближение смерти.

При свете единственного висячего фонаря он выглядел как золотой идол, его светлые волосы казались короной, а кисианская хламида – царственным одеянием. Он что-то протягивал мне, и сонная улыбка не сходила с его лица, а может, даже сделалась шире. Льняной мешочек, вроде тех, что прачки в богатых домах используют для сбора грязного нижнего белья.

– Я не хочу этого делать, – сказала я.

– Конечно, не хочешь. Прощай, Кассандра.

Я взяла мешок.

– Прощай, Лео.

Он не шевельнулся, когда я занесла клинок.

«Давай же! – опять призвал меня голос. – В сердце. Быстро. Просто раз – и готово».

Прекрасный порыв, но прямо в сердце попасть непросто, оно защищено кучей ребер, и…

«Конечно, тебе непросто. Но я не двинусь. Ты можешь. Должна. Убей меня».

Он не сдвинулся с места, когда я, как лекарь, ощупала его ребра. Не дернулся, когда вонзила острие клинка. Не пошевелился, когда кинжал вошел в его грудь между ребрами. Клинок окрасила кровь, а Лео все улыбался мне, даже когда я извлекла кинжал. Лео рухнул на пол, больше не бог, а просто тело, изломанное и умирающее, такое же, как любое другое. И вместе с его кровью и жизнью из моей головы утекал туман.

– Проклятье, – сказала я своему бешено стучащему сердцу. Я это сделала. Я убила его. Надежда на мир лежала мертвой у моих ног, и кровь текла по циновке. – Нет-нет, этого не должно было произойти.

Но это и был мой план. Конечно, таков был план. Голова кружилась, а руки тряслись. Давай, соберись. Тому мерзавцу нужна его голова.

Замок наполнился грохотом боя, стук стрел и крики мешались с лязгом и звоном стали. Но мне нужно было закончить работу, и я опустилась на колени, чтобы разрезать теплое горло Лео.

– Оставь. Я сам.

Я совсем забыла про Ико и подскочила от неожиданности, когда передо мной появился гвардеец с мечом наготове. Я отодвинулась, и меч ударил по шее Лео. Кровь хлынула на тростниковый пол. Еще немного грязной работы, и все было кончено.

Я подняла голову за прядь золотых волос и сунула в льняной мешок.

Дверь распахнулась.

– Мне кажется, – сказал странно знакомый голос, – это принадлежит мне.

В дверях стоял Лео, с такой же улыбкой, как та, которую только что Ико отрезал от его тела. И даже протянутая рука казалась той же, что только что давала мне этот мешок, а теперь безжизненно вытянулась на полу.

– Моя голова, Кассандра.

– Как…

– У Бога есть предназначение для всех нас. – Он подошел ближе и взял мешок из моих ослабевших рук. – Благодарю тебя. И тебя, Ико. Вот дар, обещанный за твою службу. – И Лео протянул ему свернутое одеяние и маску – простое облачение первосвященника. – Это поможет тебе покинуть город, только будь осторожен.

– Благодарю, ваша светлость.

С невинной и ласковой улыбкой Лео обернулся ко мне.

– Спасибо, Кассандра. И я сожалею, что все так закончилось. Надеюсь, мой дорогой отец не будет с тобой слишком строг. Ты была… хорошим товарищем.

И он исчез так же внезапно, как появился. А я молча смотрела на закрытую дверь. Смотрела, пока Ико переодевался, смотрела, как дверь открылась и снова закрылась за ним, смотрела, пока шум боя усиливался и затухал – ведь двинуться с места означало признать, что все это не было сном.

Глава 18

Рах

Волосы падали на землю. Сначала длинными прядями, извивавшимися как живые, затем все более короткими клочками, пока их не унес ветер. Сетт сбрил оставшиеся. Пока он работал, мы распевали песнь посвящения, снова и снова, чтобы почтить жизнь, отдаваемую на служение гурту.

После пятнадцатилетнего срока можно служить и дальше, как поступил Гидеон, а можно вернуться в гурт, работать и растить детей, но в любом случае клеймо остается с нами навеки. Тавро уже раскалялось на жаровне, ее жар соперничал с парившим в небесах солнцем.

Хотя на Посвящение Джуты должны были собраться только Торины, к нам присоединились и многие другие. Я мог принять присутствие других левантийцев, но чилтейские зеваки находиться здесь не имели никакого права.

После того как Сетт закончил брить голову Джуты, один чилтеец стал показывать пальцем и звать приятелей, и я заскрежетал зубами. Гидеон как будто ничего не заметил и уверенно вышел в центр круга.

– Как гуртовщик левантийского гурта, я, Гидеон э’Торин, прошу благословения Нассуса для Джуты э’Торина, отдающего себя на служение гурту. Да улыбнется бог смерти нашему брату. Да смилуется он над его телом и примет его душу с почестями, когда придет ее время вернуться. Мы клеймим его, как одного из нас, дабы все знали о его жертве.

Джута водил рукой по голому черепу, исследуя ранее неизвестные бугорки и впадины. Во время своего Посвящения я смотрел на тавро, не в силах отвести глаз от раскаленного прута. Спустя десять лет я все еще не мог взглянуть на него без содрогания.

– Полагаю, нам лучше с этим покончить, – сказал Йитти, с кряхтением поднимаясь на ноги. Его изношенные колени щелкнули.

Я кивнул, пытаясь утихомирить змею, извивавшуюся в животе.

– У тебя есть все, что нужно?

– Все готово. Я очень рад, что не мне держать тавро.

– Я тоже, – слабо улыбнулся ему в ответ я. – У капитана не так уж много менее приятных обязанностей.

– Не считая возвращения душ умерших Клинков.

Я немного помолчал и склонил голову.

– Да, не считая этого. Ничто не может это облегчить.

После возвращения из Тяна я проводил еще одного, но Амун и остальные навеки останутся вне досягаемости. Я не нашел способа открыть Йитти правду и держал ее при себе, когда встал, преодолевая боль в каждой мышце.

Гидеон подошел к жаровне и натянул кожаную перчатку.

– Ты знаешь, как это делается, – тихо сказал он, хватая тавро и помешивая угли. – Все должно пройти как надо. На нас смотрит слишком много людей. Это первое Посвящение, которое видит большинство чилтейцев, а значит, мы представляем всех левантийцев, живых и мертвых.

– Тогда нам должно быть наплевать на то, что они о нас думают, – сказал я. – Они даже не должны смотреть.

– Тебе следует больше гордиться своими людьми, Рах. Мальчишка храбро сражался. Окажи ему честь, что бы ты ни думал обо мне.

Мои щеки горели не хуже углей, но в центре круга, наклонив голову, ждал Джута. Не было времени для разговоров.

– Ты готов, парень? – хлопнул Джуту по плечу Йитти.

– Готов, целитель. А капитан?..

Он нашел меня взглядом и виновато улыбнулся, то ли из-за того, что вынудил меня, то ли из-за того, что сражался, когда я не стал. То, что он так страстно хотел пойти в бой, спасло ему жизнь, но я не мог открыть ему эту истину, как не мог открыть ее Йитти.

– Наклони голову и не двигайся, – сказал я, когда Торины снова запели. – Я буду держать тебя изо всех сил, но, если станешь сопротивляться, будет гораздо больнее.

– Да, капитан. Спасибо.

– Нет, – я положил руки на липкую кожу его свежевыбритой головы, – это тебе спасибо.

Он дернулся, будто хотел посмотреть на меня, но наш с Йитти вес не дал ему пошевелиться. По крайней мере, пока. От боли тело обретает невероятную силу.

Я сосредоточился на покрасневшей коже Джуты, пение вокруг набирало темп, становясь громче и быстрее с каждым повтором. Гидеон с металлическим скрежетом взял тавро из жаровни, и Джута глубоко задышал, чтобы облегчить предстоящую боль. Я сам пробовал нечто подобное, но не сработало. Я сумел лишь не заорать, когда железо прожигало мне череп до самого мозга.

Гидеон прижал раскаленный металл к затылку Джуты. Кожа зашипела. Мальчишка забился у меня в руках, но я держал крепко. Стон. Судорожное дыхание. Гидеон твердо стоял позади него и считал. Если убрать тавро слишком рано, останется только волдырь, если держать слишком долго – одним шрамом не обойдется.

Пение стало лихорадочным. От вони горелой кожи меня тошнило, но я сжал губы и держал голову Джуты, пока Гидеон не убрал тавро. Я не замечал его жар, пока он не сменился относительной прохладой кисианского лета.

Йитти схватил бурдюк и вылил его содержимое на обожженную кожу. Джута взревел и попятился, едва не сбив меня с ног. Сделав несколько быстрых шагов, я лишь чудом не шлепнулся на задницу.

Грудь Джуты вздымалась, он весь покраснел и блестел от пота. Без волос, став мужчиной, он выглядел совсем иначе. Джута оскалил зубы, пока жжение медленно ослабевало, превращаясь в пульсацию. Она не пройдет еще какое-то время, по крайней мере, так было у меня, когда я стоял на коленях под знойным левантийским солнцем, с только что кастрированным Дзиньзо за компанию. Как не стать друзьями после такого?

Обычно пение сопровождают барабаны, но сейчас Торины удовольствовались хлопками и стуком палок, звук нарастал уже без всякого ритма, просто грохот, немного стихший, только когда Джута встал.

– Торинам я отдаю свою жизнь, – выкрикнул он, широко раскинув руки. – Торинам я отдаю свою душу. Я Клинок, что охотится, дабы ваши руки оставались чистыми. Я Клинок, что убивает, дабы ваша душа была легка. Я Клинок, что умирает, дабы вы могли жить!

К грохоту добавилось улюлюканье, и посреди этого шума моя душа воспарила от напоминания, кем мы были. Кем могли быть. Чилтейцы стояли и смотрели, некоторые кричали, другие кривили губы – наши обычаи для них лишь диковинка. Они ничего не знали о жизни в степях, о нашей культуре или языке, о том, что принес в жертву Джута.

Гидеон жестом поприветствовал Джуту, и мальчишка ответил тем же. Я присоединился к ним, за мной Йитти, последний из моей Ладони. Хотя душа Кишавы была свободна, у меня не хватило времени найти ей замену. При таком скоплении Клинков недостатка уважения Джута не почувствует. А когда все поприветствуют его, он встанет на колени под полуденным солнцем и будет стоять, пока не взойдет Недремлющий отец и не освободит его.

Покончив с делом, Гидеон покинул распадающийся круг. Сетт шел за ним по пятам. У края толпы Гидеон, даже не кивнув, прошел мимо седельного мальчишки, того первого левантийца, что мы встретили здесь. Мальчик повернулся, будто хотел его окликнуть, но поник. И левантийцы, и чилтейцы проталкивались мимо него, будто он был невидимкой.

Я пошел к нему, жалость победила неприязнь, которую породила наша первая встреча. Он не видел моего приближения, следуя взглядом за Гидеоном, и мне пришлось кашлянуть. Переводчик коммандера Брутуса подскочил и поморщился.

– Капитан Рах, – сказал он, поспешно отходя в сторону. – Прости, я преградил тебе путь.

– Вовсе нет, – сказал я, глотая гнев, которого он ничем не заслужил. – Скорее, это мне нужно извиняться за то, что прервал твои размышления.

– Я… я наблюдал за Посвящением.

Ложь, но я пропустил ее мимо ушей, догадавшись, что он думал попросить Гидеона о том же, о чем Джута просил меня.

– Даже выполнив порученную Гидеоном работу, ты до сих пор седельный мальчишка?

Он кивнул.

– Хотя по возрасту уже не должен им быть.

Он снова кивнул.

Я опять проглотил гнев, направленный не только на Гидеона. Этот мальчик не желал нам зла. Ни одно его слово не было его собственным. Я хлопнул его по плечу.

– Пошли, пройдись со мной. Я буду рад компании. Как тебя зовут?

– Тор э’Торин, капитан.

– Приятно познакомиться с тобой как подобает, Тор э’Торин, – сказал я, складывая кулаки в приветственном жесте.

Юноша вернул мне приветствие и зашагал рядом. Вместе мы ушли от выделенных для нас шатров, от Джуты, Гидеона и всего остального, напоминающего мальчишке о том, что он потерял.

Стоя в кругу, я почти поверил, что нахожусь дома, но здесь, в лагере, был совсем другой мир. Все казалось неправильным, пахло не так, звучало не так. В нас летели неразборчивые оскорбления просто за то, что мы шли мимо, многие солдаты и рабы обходили нас стороной, но один с издевательской ухмылкой толкнул меня плечом. Полный ненависти смех звучит одинаково на любом языке.

Я вздохнул.

– Полагаю, ты понимаешь все гадости, которые они говорят?

– Да, капитан. Тебе определенно лучше не знать.

– Ты тоже хотел бы не знать? – сказал я, уворачиваясь от человека, намеренно преградившего мне путь.

Возле загонов шла игра в хойю, и, привлеченный знакомыми криками, я повернул туда.

– И да и нет, – сказал Тор, откидывая с лица длинные волосы. – Я еще жив только потому, что представляю ценность для чилтейцев, и должен быть благодарен за это. У меня хороший шатер и еда, а моя мать всегда говорила – лучше думать о том, что у нас есть, чем о том, чего нет.

– Например, гурта.

Он посмотрел в сторону, и я пожалел о своих словах. Пусть правдивые, но они были недобрые. Я бы понял, если бы он ушел, оставив меня одного, но, помолчав, он сказал:

– Да, например, гурта.

– Ты спрашивал Гидеона, нельзя ли тебе вернуться? Нельзя ли пройти Посвящение?

– Да, но чилтейцы не отпустят меня, да и остальных тоже. – Он нахмурился, глядя на грязь под ногами, когда мы подошли к загонам. – Хотя, по правде говоря, я думаю, что дело не в них. Он сам не возьмет нас назад, пока есть вероятность, что чилтейцы поедут выслеживать других изгнанных воинов.

– Других?

Тор пожал плечами.

– Вероятно, уже появились другие, стоят лагерем на том каменистом побережье. Только этим утром Гидеон пытался уговорить легата Андруса выслать за ними отряд.

Я остановился. Вокруг нас крики игроков в хойю мешались с фырканьем и ржанием лошадей, но все это заглушали звенящие слова. На лице мальчишки было написано отвращение, губы кривились, но чем дольше я смотрел на него, тем отчетливее проявлялась какая-то извращенная радость.

– Он не сказал тебе? – спросил он. – Не сказал, что выслеживать левантийцев, брать в плен и заставлять сражаться – это в первую очередь его идея?

Я не мог ответить, не мог произнести ни слова. Оставив Тора у загонов, я пошел, а потом побежал обратно тем же путем, подгоняемый больше гневом, чем рассудком, и отчаянной необходимостью наконец все разъяснить.

– Гидеон! – крикнул я, шагая к его шатру, тому самому, шелковому, который он использовал в старом лагере по другую сторону границы.

Чилтейский способ ведения войны, похоже, включал в себя непрерывный поток телег, пуповиной соединявший их с домом, и вместо того, чтобы двигаться налегке, они таскали за собой целый лагерь, снимая и ставя его каждый день, как старая черепаха, боящаяся солнца.

– Гидеон!

Ткань шлепнула меня по лицу, когда я протолкнулся внутрь. Гидеон сидел за столом перед развернутой картой, придерживаемой двумя тяжелыми мисками с фруктами.

– Погоди минутку, Рах, – сказал он, подняв одну руку, а другой показывая на карту. – Вот это место, Сян.

Напротив него всматривался в указанное место Сетт.

– И сколько кораблей? – тихо спросил Сетт.

– Она сказала, два десятка, но, может быть, и больше. Их язык странно обращается с числами.

– А людей?

– Треть кисианской армии.

Сетт присвистнул.

– Я поговорю с мальчишкой.

– Хорошо. И возьми вот это. – Гидеон протянул ему тавро Торинов. – Сомневаюсь, что оно снова понадобится в ближайшее время.

Одним ловким движением Сетт взял тавро, поднял кулаки в прощальном жесте и ушел, впустив солнечный луч и вонь лошадиного дерьма перед тем, как за ним опустился полог шатра. Вокруг кусочка ладана, лежавшего на маленьком столике, кружила муха.

Гидеон вернулся к карте и провел рукой по хрустящему пергаменту, будто гладил возлюбленную. Один уголок был оторван, в карте зияли дыры, но он шевелил губами, пока рука танцевала от города к городу.

Подавленный гнев будто перекрыл мне горло, и даже когда Гидеон опустил руку и обратил все внимание ко мне, слова не шли. Гидеон поднял брови.

– Ну?

– Это ты послал их за нами.

Его взгляд метнулся ко входу в шатер, будто он ожидал увидеть там Тора, и мне не требовалось иного подтверждения вины.

– Ты знал, что и других Клинков изгоняют, как вас, и вместо того, чтобы позволить им прожить здесь положенные циклы и вернуться, отправил чилтейцев схватить их. Схватить нас.

Я запнулся, вспомнив Оруна, Хаматета, Гема и всех остальных, кого мы потеряли из-за жестокости чилтейцев.

Гидеон откинулся назад и скрестил руки на груди.

– Ты говоришь, будто я спровоцировал все происходящее, и я догадываюсь, кто внушил тебе эту мысль. Но чилтейцы уже подбирали изгнанных Клинков точно так же, как подобрали нас, я просто отдал им несколько способных седельных мальчишек, чтобы они могли лучше вести переговоры.

Логичный, выдержанный ответ, разве что слегка насмешливый, но его было недостаточно. Мне требовалась ярость. Гнев. Что угодно, кроме скуки, которой он меня дразнил. В словах седельного мальчишки звучали настоящие чувства, и, откровенно говоря, я хотел ему верить, ведь куда проще обвинить кого-то другого в несчастьях моих Клинков.

– Мы закончили? – Я не ответил, и Гидеон провел руками по лицу. – У меня много дел. Утром мы снова выступаем, хотя, пока половина чилтейской армии грабит Кой, ставить лагерь будет намного труднее.

Его слова дошли до меня сквозь туман пугающей мысли. Она проникла в каждый уголок моего разума ручейком ледяной паники, смешанной с возбуждением, которое я старался игнорировать.

– Рах?

Я наткнулся на взгляд человека, который знал, что его люди умрут, отказавшись сражаться, и промолчал, человека, который не дал нам освободить души мертвых, отягощал наши души ненужной жестокостью… человека, всегда бывшего мне отцом, братом и наставником, я любил и ценил его больше всех на свете.

Слова были где-то рядом, но я не мог их произнести. Страх сковал мой язык – такие слова не возьмешь назад, а если я брошу ему вызов, то проиграю в любом случае. Потеряю или свою должность, или Гидеона.

– Надо пойти проверить Джуту, – сказал я и сбежал обратно в лагерь, пока с моих губ не сорвался вызов.

* * *

Остаток дня Джута простоял на коленях без еды и воды. С приходом вечера он оказался в центре все увеличивавшегося облака насекомых, но сохранял неподвижность.

– А он молодец, – сказал Йитти, подходя ко мне. – Эти мухи свели бы меня с ума.

– Даже хуже, чем сидеть под дождем, – согласился я. – Ты помнишь, как это пришлось сделать Кишаве?

Как это часто бывало в наших разговорах, он ответил после секундного молчания.

– Да, я помню. Мемат говорит, ей пришлось пересидеть молнию.

– Да? А что еще говорит Мемат?

– Хорош, капитан, – сказал он, встретив мой понимающий взгляд. – Мне нравится проводить с ней время, вот и все, что ты об этом услышишь. А теперь дай мне осмотреть твои ступни.

– С ними все хорошо.

– Как скажешь, но моя работа – убедиться в этом. Знаешь, как стыдно будет, если мой капитан помрет из-за того, что я плохо его лечил?

– Кто помирает из-за ступней? О нет. Нет, только не надо перечислять все болезни ног, которые могут отправить человека к богам. Представь, какая великолепная будет похоронная песнь. «Он унесен от нас… гнилью мозолей».

Я засмеялся, но Йитти только склонил голову набок.

– Все хорошо, капитан?

– Да. Нет. Я не знаю. – Он не нарушал тишину, поглотившую мои мысли, пока я не сказал: – Я хочу верить Гидеону, но… кажется, он живет совсем в другом мире, где наши обычаи больше не важны. Где… где порядочность больше не важна. Я не хочу идти этим путем. Я… я едва не бросил ему вызов.

– Рах, ты хороший капитан, и ты не единственный, кто говорит эти слова, – сказал Йитти. – Но, если думаешь, что все твои Клинки безусловно верны тебе, ты ошибаешься. Многие просто злы и хотят драться либо считают, что Гидеон правильно понимает мир. Давай сюда свои ступни.

– Вместе с ногами? Или ты бы лучше сначала их отсоединил?

– Ладно тебе, капитан, не надо так. – Йитти осмотрел сначала одну ступню, потом вторую, раздвигая мои пальцы и поворачивая их к свету. – Я просто предупреждаю – многие верят, что он собирается завоевать эти земли и дать нам новый дом. И победить в поединке будет трудно.

– А ты бы этого хотел?

Он отпустил мою ногу.

– Я больше не знаю, чего хочу. А пока мне будет достаточно, если не придется никого зашивать после завтрашнего боя.

* * *

Город сдался в тот момент, когда мой клинок разрубил человека от бедер до плеч, а сквозь шерстяную рубаху полились кровь и внутренности. Он упал под радостные возгласы чилтейцев. Его дубинка, так и оставшаяся чистой, с глухим стуком ударилась о землю.

Наверное, крестьянин. Многие из них вместе с солдатами защищали город с любым попавшимся под руку оружием и сражались отчаянно, но неумело. Но они пали как воины, и я окажу им подобающие почести.

Я соскочил со спины Дзиньзо посреди стонов, криков и смерти. И пока конь караулил, я пилил ножом горло того человека. Старика, вдруг понял я, с седыми волосами и сетью морщин на лице. Старика, вставшего на защиту своего народа. Его плоть была жесткой и жилистой, как у старой коровы, но я продолжал монотонно трудиться, а когда закончил, отложил его голову и взялся за другую – мужчины помоложе, чья жизнь утекла через рану на шее.

За работой я едва замечал поле боя вокруг – выкрики, приказы, движение, тяжелый топот копыт и мельтешение людей. Когда, наконец, я огляделся, среди мертвых тел стояла Хими с другими моими Клинками неподалеку.

– Не стойте столбом, – сказал я. – Нужно освободить души и почтить мертвых.

– Гидеон сказал…

– Мне все равно, что сказал Гидеон. Мы не можем оставить души запертыми, в каком бы теле они ни были рождены.

– Да, капитан.

Пока чилтейцы устремились грабить сдавшийся город, я переходил от тела к телу, и мои Клинки со мной. Дишива не присоединилась к нам, но и не запретила этого горстке своих Клинков, и наша группа увеличилась. Я улыбнулся этому маленькому акту неповиновения, тому, что люди последовали моему примеру.

Это продлилось недолго. Вскоре по полю боя пронесся приказ возвращаться в лагерь, и с мыслью о еде и отдыхе мои товарищи стали расходиться.

– Пошли, капитан, – сказала Хими, поднимаясь после того, как закончила с очередным телом. – Пора идти.

– Ты иди. Я останусь до последнего мертвого, которого нужно почтить.

Она поколебалась, но надежда, что она останется со мной, умерла вместе с ее прощальным жестом.

– Как пожелаешь, капитан.

Я едва не приказал ей остаться, но сдержался и продолжил работу с несколькими последними Клинками. Вскоре появился Сетт.

– Хватит, Рах, – сказал он, голос достиг меня раньше приглушенного стука копыт его лошади. – Мы должны вернуться в лагерь.

– Тут еще остались мертвые.

Он зарычал.

– Будь ты проклят, Рах. Ты что, не можешь хоть раз сделать, как велено? Гидеон же сказал – никаких голов.

– Но почему? Потому что из-за этого мы выглядим жуткими варварами, которыми они нас считают? Мы же убиваем их и сравниваем с землей их города.

– Это делают чилтейцы, а не мы.

Я поднял на него взгляд.

– И в чем же, мать твою, разница?

– В том, что наш гуртовщик – Гидеон, а не ты. Так что брось эти головы и пойдем. Если вернешься сейчас, это можно будет забыть. Я не расскажу…

– Нет. Забирай всех остальных, но я останусь.

Он долго смотрел на меня, а потом вздохнул.

– Ты за это ответишь собственной головой, Рах. Давай мне те, с которыми ты уже закончил.

– Что?

– Ты не только упрямый, но и глухой? Отдай мне головы. Я отвезу их в лагерь и провожу души.

– Уверен, что ты этого хочешь?

– Нет, но ты их уже отрезал, так что мне придется. Давай сюда эти проклятые головы.

Я передал их ему по одной, и Сетт умудрился кое-как разместить их между согнутой рукой, ногой и грудью. Шеи смотрели вверх, чтобы не испачкать его кровью. Скорее всего, он не доедет до лагеря, не потеряв хотя бы одну голову, но обязательно вернется за ней, ведь Сетт – человек слова. Упрямец видит упрямца издалека.

Клинки уехали с ним, а Дзиньзо начал терять терпение, но остался рядом, даже когда появился чилтеец и закричал на меня. Не понимая слов, легко было не обращать на них внимания, и в конце концов он просто пнул меня и удалился. Спустя несколько голов явился второй с копьем, но его присутствие возмутило Дзиньзо, он встал на дыбы, и чилтеец поспешно сбежал.

Ожидая, что вскоре за мной явится целая армия, я резал каждое горло как последнее, но полдень сменился вечером, а я все сидел, отделяя головы от тел, и мысли давно превратились в невнятный кисель.

С наступлением темноты работать стало труднее, но после стольких раз руки, похоже, уже сами помнили, что делать. Мне бы следовало отвести Дзиньзо обратно в лагерь. Ему требовались вода, корм и отдых, но каждый раз находилось еще одно тело, достойное сострадания. И потому я оставался, невзирая на вонь и жужжание мух. Оставался с воронами, насекомыми и редкими бродячими собаками, оставался, пока с неба утекал последний луч света.

Утонув в тумане из запекшейся крови и жесткой кожи, я не заметил приближающийся силуэт, пока его фонарь не оказался прямо передо мной и, покачнувшись, опустился на тело мальчишки, с которым я закончил две головы назад.

– Это тебе, – слова были левантийские, но произнесены с акцентом.

Взглянув на своего благодетеля, я увидел на месте лица лишь светлую ткань.

– Кто ты?

Он не ответил, просто развернулся и ушел. Я окликнул его, но человек в подпоясанном сером одеянии не оглянулся. Может, это был призрак, плод моего усталого воображения, но, как правило, призраки не приносят фонари. И рядом с фонарем стояла деревянная бадья с водой. Я отдал ее Дзиньзо и трудился, пока в фонаре не кончилось масло. Тогда я продолжил в темноте.

* * *

Когда я вернулся, меня ждал Гидеон. Не тот Гидеон, которого я называл другом, а тот, кто ушел от меня в Тяне. Жесткий. Серьезный. Гуртовщик изгнанников.

– Тебе было велено оставить головы. – Он стоял, уперев руки в бока. – И вернуться много часов назад.

Вероятно, было не так поздно, как я думал, поскольку лагерь еще не спал. Сидевшая неподалеку у костра группа капитанов – Менесор, Йисс, Лашак и другие – умолкла и наблюдала за нами.

Я бросил кучу голов, которую смог унести, к ногам Гидеона и соскользнул с седла.

– Я не возьму такой груз на душу даже ради своего гуртовщика.

Именно по этой причине все мы были изгнаны и оказались здесь, однако некоторые Клинки покачали головами, вокруг меня тучей мух зажужжали голоса. Одна из отрезанных голов подкатилась к сапогу Гидеона, но он смотрел только на меня.

– Даже ради брата, который просит от тебя пойти на жертву?

Вопрос ударил меня, словно нож в сердце. Гидеон просил доверять ему, просил сражаться за него, но когда на кону оказались жизни Амуна, Ийи и моих седельных мальчишек, не оставил мне выбора. А потом потребовал молчать.

– Ни один истинный брат не попросит такой жертвы, – ответил я.

В тишине звуки лагеря казались очень далекими. Рядом поднял голову Дзиньзо, и звяканье уздечки громом отдалось у меня в ушах.

– Не вздумай ослушаться меня еще раз, Рах.

– Тогда отдавай приказы, которые я смогу исполнять с гордостью!

Мой выкрик звенел в темном небе, а я стоял, вцепившись в поводья Дзиньзо, будто они – спасительная нить, соединяющая меня с прошлым, с тем временем и местом, где Гидеон был для меня всем.

Но пути назад не было.

– Я, Рах э’Торин, вызываю тебя на поединок за звание гуртовщика левантийцев.

Ночь наполнили пораженные вздохи, но Гидеон только пожал плечами.

– Я же говорил тебе, что когда-нибудь это произойдет? – Печальная улыбка на миг вернула мне старого друга, прежде чем его вновь поглотил холодный предводитель. – Мне повезло, что гуртовщики не сражаются на клинках. – Он оглядел капитанов, замерших у костра. – Созовите гурт.

Вокруг все разом пришло в движение. Ночь огласили крики: «Вызов! Гуртовщик получил вызов!», и капитаны, сидевшие у костра, встали и принялись растаскивать бревна и седельные сумки, чтобы освободить место.

Гуртовщики редко происходят из бывших Клинков, и, поскольку это наивысшая позиция в нашей иерархии, все решается не оружием, а словами. Никто не мог умереть на таком поединке, но проигравший все равно отправлялся в изгнание, в святилище или сад, говорить с богами. Здесь не было святилищ и заклинателей лошадей, но проигрыш все равно будет означать потерю моих Клинков и, если Гидеон решит меня бросить, смерть от рук чилтейцев. Когда-то я счел бы такой исход немыслимым, но ни в глазах, ни на губах Гидеона не было улыбки, когда он пригласил меня присоединиться к нему у костра.

– Я люблю тебя, брат, – тихо сказал он мне одному. – Но выиграю, потому что должен, ради всех нас.

У меня не было времени ни ответить, ни даже подумать. Со всего лагеря сбегались Клинки, образуя вокруг нас огромный круг, будто мы собрались драться.

– Капитан, – сказал запыхавшийся Йитти, – ты уверен, что хочешь этого? Давай я встану между вами и помирю вас, прежде чем…

– Нет. Если ты это сделаешь, все произойдет завтра или послезавтра. Лучше здесь и сейчас. Позаботься о Дзиньзо.

Я отдал ему поводья и пошел к костру, одолеваемый сомнениями. Гидеон прожил здесь так долго, знал так много… Но он позволил себе стать слишком похожим на них, а если мы вынуждены жить здесь и сражаться, то должны делать это как левантийцы.

У костра меня ждала Дишива с палкой в руках. Слабая замена жезлу говорящего, но капитаны сделали все возможное за то короткое время, что у них было. Почерневший конец еще дымился.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказала она, вкладывая палку мне в ладонь. – Попробуй хотя бы помнить о том, что ты больше не в степях, ладно?

Я не успел ответить, как она растворилась в толпе, и я остался один. С другой стороны от потрескивающего костра держал свой импровизированный жезл Гидеон, и пути назад уже точно не было.

Капитан Йисс эн’Охт выступила в круг и подняла руки, ожидая тишины. Когда из всех звуков в ночи осталось лишь потрескивание и шипение пламени, она заговорила:

– Мы призываем богов обратить к нам свой взор, вдохнуть мудрость в уста тех, кто поведет нас, и силу в сердца тех, кто должен избрать верный путь.

Вокруг одобрительно зашептались, а мы сидели все так же молча. Вскоре мои ноги задрожали, а живот скрутило паникой. Напротив меня, подогнув под себя ноги, сидел Гидеон, так спокойно, будто просто ужинал. И усевшись, он ни разу не пошевелился, только смотрел на меня сквозь огонь.

Как бросивший вызов, я имел право говорить первым и потому облизал губы, сжимая жезл говорящего, будто щит.

«Я люблю тебя, брат, но выиграю, потому что должен, ради всех нас».

Гидеон, которого я знал, никогда бы не счел этот путь верным. Эска был прав. Нужно было вернуться домой.

Я поднял дымящийся конец жезла к небесам. В окружавшей нас темноте ерзали зрители.

– Это, – сказал я, – не наш дом. Эта земля принадлежит кисианцам и чилтейцам, и другим, имеющим здесь корни, но не нам. Мы здесь чужие. Нам нет нужды здесь оставаться. Нет нужды строить здесь свою жизнь. Нам нужно вернуться домой.

Гидеон не сводил с меня глаз, пока я говорил, и в последовавшей тишине не поднял свой жезл. Он вряд ли бы стал просто так сидеть и молчать, а значит, что-то задумал. Я проглотил комок паники.

«Я выиграю, потому что должен».

Я снова воткнул свой жезл в небо.

– Вы задаетесь вопросом, как же мы можем вернуться домой, если нас держат в плену, но теперь у нас есть лошади. И оружие. И их доверие. Два дня назад мы оставили половину чилтейской армии грабить Кой. Не было момента лучше, чтобы сразиться за нашу свободу, вместо того чтобы убивать незнакомцев, не сделавших нам ничего плохого.

Позади слышались невидимые шаги – Клинки вставали за моей спиной. Даже те темные силуэты, что я мог различить, смещались в мою сторону в знак согласия. Слушая наши речи, они будут голосовать ногами, молча вставая позади того, кого захотят поддержать. Раньше это казалось мне скучным по сравнению с поединком на саблях, но сейчас, когда я сидел здесь с жезлом говорящего в руке, меня мутило от страха.

Жезл Гидеона лежал у него на коленях, будто был ему совершенно не нужен.

– Нам нравится сражаться здесь, – продолжил я, разрезая протянувшуюся меж нами тишину, – но мы поклялись защищать наши гурты, не этот гурт, а гурты Торин, Яровен и Намалака, Охт, Инджит и Беджути. Наш долг – не строить и завоевывать, а кормить и защищать свой народ, и мы не можем исполнять его отсюда.

За мной встало еще больше Клинков, и слышать, как они собираются, было так же волнительно, как скакать в бой. Они слушали меня. Соглашались со мной.

Я закончил. Больше мне нечего было добавить, я опустил свою палку в третий раз и стал ждать. Гидеон смотрел на меня, неподвижный как статуя. В темноте двигались силуэты. Нетерпеливые движения перешли в шепот, но он все молчал. Я вдруг понял, что мысленно прошу его сказать что-нибудь, что угодно, только не признавать так легко поражение, поскольку, чем дольше он молчал, тем больше людей вставало у меня за спиной. Я не видел, сколько их там, но точно уже больше половины.

– Твои слова очень благородны, Рах, – наконец произнес Гидеон. Не звенящий выкрик, который достигнет самых дальних ушей, а мягкий ответ, ставший очень личным оттого, что он смотрел только на меня и ни на кого другого. – Мы так многого могли достичь вместе, ты и я, и я буду оплакивать несбывшееся. – Он положил палку на землю и, встав, заговорил громко, чтобы его мог слышать каждый Клинок. – В тебе есть пыл истинного предводителя, Рах э’Торин, но ты живешь в прошлом, которого больше нет. Ты почувствовал перемены, вы все их почувствовали, хоть и не желаете этого признавать. Было время, когда мы жили свободно, когда гуртам не требовались Вторые или Третьи клинки, поскольку нашей задачей была лишь охота. Потом города-государства решили, что лучше забирать наших лошадей силой, чем покупать их, забирать силой нашу землю, наш народ, ведь мы варвары. Мы выбрали иную жизнь, и это сделало нас хуже них во всем.

Гидеон начал расхаживать туда-сюда перед костром. Ему вообще не следовало вставать, не полагалось смотреть куда-либо, кроме как на другую сторону костра, но никто не остановил его. В темноте несколько человек перешли на другую сторону.

– Но нас не так-то просто победить, и тогда они посеяли в наших степях зло, которое пробирается в душу кочевников и превращает их в горожан. Оно пошло с наших гуртовщиков и старейшин, но добралось бы и до нас, если бы мы остались. Это зло не последовало…

– Если в степях зло, тем больше причин нам вернуться! – Я вскочил, схватив свой жезл. – Мы не можем забыть наши клятвы только потому, что битва становится трудной.

– И как ты предлагаешь сражаться с этим злом? Хочешь убить гуртовщика Торинов?

– Нет, я…

– Убить старейшин?

– Нет…

– А дети? Если они тоже проглотили эту ложь, что тогда?

Я встретился с ним взглядом, стараясь не смотреть, как в темноте некоторые Клинки меняют сторону.

– Нам нужно работать вместе, чтобы все исправить, – сказал я. – Чтобы победить зло.

– И как?

Я открыл и закрыл рот, не издав ни звука, и Гидеон улыбнулся. В уголках улыбки дрожала та же печаль, что наполняла мое сердце, то же понимание, что нам никогда не вернуть былого, никогда не смеяться вместе, не вспоминать старые добрые времена и не стоять рядом перед лицом грядущего.

– Я не знаю, – сказал я, и еще больше шагов ушли от меня во мраке.

– Поэтому нам придется построить все заново. Здесь и сейчас, где мы можем обеспечить левантийцам место в истории, превратить их в нечто большее, чем надоедливые варвары, с которыми ведут борьбу города-государства. Прошли те дни, когда мирная жизнь могла снискать нам уважение. Для этого больше нет места, такого места, где мы можем жить по старым обычаям, где более сильные соседи не будут нам угрожать. Это наш шанс.

Раздались одобрительные выкрики, все обычаи были пущены на ветер, и мне хотелось накричать на них, напомнить, что это все – не более чем мечта, а мы до сих пор пленники чилтейцев, но каждый раз, когда я открывал рот, слова тонули в шуме, и я понимал, что они ничего не изменят.

Только одно могло изменить их мнение. Я поднял свой жезл, будто копье.

– Вы не можете выбрать предводителем человека, который знал, что все, кто не захочет сражаться, будут убиты, и ничего не сделал!

Крики стихли. В свете костра лица обратились ко мне. Они смотрели и на Гидеона, пытаясь понять, что я только что сказал, пытаясь совместить эту мысль с его образом – то, чего не удалось сделать мне.

– Да, – сказал он, яростно взирая на меня сквозь дым. – Я это сделал и сделал бы снова, потому что, в отличие от тебя, умею принимать трудные решения. И в отличие от тебя я готов рискнуть всем ради будущего своего народа, даже если знаю, что это тяжким грузом ляжет на мою душу. Я готов принести жертву ради своего гурта. А ты не сделаешь этого даже ради друга.

Откровение, что не пошедшие с нами мертвы, должно было все изменить, должно было сместить баланс в мою сторону, но все больше мрачных фигур в ночи шли к нему.

– Вы что, меня не слышали? Первые Клинки Шетов и Третьи Клинки Намалака мертвы. Все раненые и больные тоже мертвы, и ваши седельные мальчишки и девчонки. Все мертвы. У вас было право знать, а у них было право выбирать, но Гидеон отнял эти права, потому что важнее было ублажать чилтейцев.

– Нет, – сказал он. – Они тут ни при чем. Я сделал это по той же причине, по которой мы в степях прощаемся с больными – потерять нескольких всегда лучше, чем потерять всех, как бы это ни было больно.

В его сторону зашелестели еще шаги, и он пинком отправил свой жезл в огонь, не собираясь больше ничего говорить.

Я смотрел на него сквозь пламя, грудь вздымалась, я искал слова, которые заставят их всех прозреть, но я уже излил душу и слова закончились. У Клинков будет время подумать и переместиться между нами до того, как будет объявлено решение, но мне не нужно было видеть всех, чтобы понять – Гидеон победил.

Мои вены наполнились страхом, горячим как огонь, в который я бросил свой жезл. Но когда он загорелся, в свет костра вышел кто-то новый. Человек, который принес мне фонарь на поле боя. По-прежнему в маске и капюшоне, фигура в сером одеянии начала аплодировать, как будто мы давали какое-то представление.

– Моим соотечественникам стоит поучиться у вас выбирать предводителей, – сказал он, из-за акцента его левантийские слова звучали неестественно. – Я уже научился. Как я вижу, большинство из вас встали на сторону гуртовщика Гидеона, но в моих глазах его соперник куда более ценен. – Он повернулся к Гидеону. – Как я понимаю, обычно вы изгоняете тех, кто проиграл, но поскольку это невозможно, я избавлю вас от необходимости придумывать решение. Капитан Рах э’Торин и все его Клинки переходят на службу ко мне.

Никто не ответил. Даже Гидеон неуверенно оглядывал круг. Когда он посмотрел на меня, в его глазах показалось что-то похожее на замешательство и извинения.

– Я приму наказание согласно нашим законам… – начал я.

– Нет, – ответил человек в маске, во мраке за его спиной стояли солдаты. – Боюсь, это была не просьба.

Глава 19

Мико

– Из Коя никаких вестей?

Вопрос сорвался с моих губ вместо приветствия, и лорд-канцлер Горо вздрогнул и поклонился вместо ответа. После стольких лет стараний удержаться на тонкой ниточке между императором и императрицей он вечно был на взводе.

– Канцлер?

– Никаких, ваше высочество, – ответил он, глядя на выжженную солнцем почву между своими сандалиями. – Ни слова. В такое время и не стоит многого ожидать, так что я не считаю это… плохими новостями.

Кой в осаде. Император Кин мертв. В то утро я проснулась с узлом страха внутри, который не могли ослабить никакие попытки самоуспокоения. Куда бы я ни посмотрела, везде натыкалась на него. Я стояла на краю бездны, и единственная возможность двигаться дальше – это получить поддержку человека, который уже сказал «нет».

– Есть еще какие-нибудь новости? – спросила я.

– Новостей много, и, насколько я понимаю, мне следует передать их вам, чтобы вы доложили его величеству.

В его голосе слышались вопросительные нотки и толика неодобрения, хотя вчера вечером совет получил на этот счет указания от его величества, переданные устами лекаря Акио.

– Да, похоже, теперь это мои обязанности. – Я выпустила долго сдерживаемый вздох и махнула рукой, предлагая прогуляться по саду. – Однако, учитывая случившееся в Кое, я считаю своим долгом всеми силами помогать его величеству в это тяжелое время.

Канцлер никогда не улыбался, но кивнул, явно довольный моим ответом, и вышел вместе со мной на солнцепек. Я крепко сжимала свою ложь, а он – кипу бумаг в руках.

– Что ж, ваше высочество, скажем так: его величество не будет доволен сегодняшними новостями, так что найдите способ смягчить удар.

– Начните с самого худшего.

Канцлер вздохнул.

– Я записал все сообщения для императора на одном свитке, но, если коротко, из Коя ничего нового, как я и сказал. А города… – Он начал зачитывать список из бумаги: – Нондзе, Синьхай, Кимотари и Синьги разрушены. А другие… – Он снова обратился к списку: – Сиракумо, Каэсан и Дзинантон сдались. Чанчжоу и Энкумо тоже к этому близки, но пока что мы не знаем ничего определенного. – Он вздохнул. – Есть еще донесения с описанием зверств захватчиков, которыми я не буду вас нагружать, ваше высочество, но я записал их на свитке для его величества.

Образы, которые возникли при его словах, выглядели такими неуместными в залитом солнцем саду, где на нашем пути перелетала с деревьев на лианы пара щебечущих крапивников, совершающих свой утренний танец. Война казалась такой далекой, и я почти могла вообразить, что она никогда не коснется этих мест.

Канцлер Горо откашлялся.

– А ночью пришла депеша от генерала Росоки, ваше высочество.

– Где он?

Между бровями канцлера пролегла складка.

– По приказу министра генерал Росоки оставил в Линь’я минимальный гарнизон и выступил на запад. Это было три дня назад, но его величество хорошо знает эти земли и сумеет догадаться о текущем местоположении генерала лучше меня.

– А министр Мансин не видел депешу?

Складка углубилась.

– Министр Мансин ее видел и, несомненно, пришел к тому же выводу. Кстати, о его величестве. Министр сказал, что хотел бы сегодня изложить императору несколько предложений и испрашивает разрешения встретиться с ним с глазу на глаз.

– Это невозможно, болезнь его величества…

– Так я ему и сказал, ваше высочество. Он потребовал встречи с вами утром, чтобы это обсудить.

Говорить ему правду или нет? Я закрыла глаза и медленно выдохнула.

– Да, конечно. Продолжайте.

– Продолжать? Что ж, министр Гадокой тоже потребовал встречи с его величеством, так же как и губернатор Дох. Я взял на себя смелость и попросил дворецкого сообщать мне обо всех бытовых затруднениях, поскольку его величество болен, ее величество… отсутствует, а война на пороге.

Он произнес эти слова таким будничным тоном, что мне пришлось подавить смешок, но когда веселье прошло, оно оставило послевкусие зависти. Как просто было бы сражаться со всем миром с помощью пера, бумаги и придавая значение лишь официальным процедурам.

– Хорошо, – согласилась я. – Я рада, что вы взяли на себя ответственность за возможные бытовые неурядицы, пока все не войдет в колею.

– Но его величество мог бы предпочесть…

– Разумеется, я у него узнаю. – Я протянула руку за бумагами. – Если больше для него ничего нет, я отнесу ему бумаги и спрошу, какие будут указания.

Канцлер протянул кипу свитков.

– А что насчет министра Мансина, ваше высочество?

– Скажите ему, что я с ним увижусь перед заседанием совета.

Канцлер Горо замер, как угодивший в силок кролик.

– Министр уже на совете, ваше высочество, заседание началось час назад.

Едва сдерживая раздражение, я кивнула и зашагала по идиллической дорожке обратно, снова потревожив крапивников шелестом своего платья. По приказу императора я должна была присутствовать на заседаниях, чтобы докладывать ему. Наверное, глупо было думать, что они так легко пустят меня в свой круг и сочтут мое присутствие необходимым, но меня кольнуло, что они не пригласили меня даже после прямого указания императора.

Я настолько разозлилась, что собиралась ворваться туда, но, когда пришла, взбежав по лестнице в неприличном для дамы темпе, члены совета уже поднимались с мест. Министр Мансин посмотрел на меня из-за спин расходящихся людей.

– Ваше высочество. – Он почтительно поклонился, хотя вспышка в его глазах могла бы легко воспламенить циновки. – Его величество слышал последние новости с севера?

– Да, конечно, – сказала я с аналогичным раздражением. – Поправьте меня, если я не права, министр, но разве его величество не передавал, что я должна присутствовать этим утром на совете? Почему вы собрали совет без меня?

Голоса других чиновников за его спиной утихали по мере того, как все расходились по своим делам, но, даже оставшись в одиночестве, он не растерял уверенность.

– Да, мы получили ваше сообщение, ваше высочество. – Он посмотрел на меня сверху вниз – пусть я и была слишком высокой для женщины, министр Мансин был на полголовы меня выше. – Но хотя ее величество иногда присутствовала на совете, до сих пор такую честь не оказывали женщинам рангом ниже императрицы. Это не мои правила, им подчинялся даже сам император Кин.

Настало время доверить ему правду и молить о помощи, но стоило мне открыть рот, и я тут же его захлопнула. После его отказа ничего не изменилось, и хотя у него были собственные причины придерживать новости о том, что Кин не просто болен, а смертельно ранен, смерть императора – совсем другое дело.

– И все же таковы его указания, я услышала это из его собственных уст нынче утром, – сказала я и заметила, как его лоб разгладился, а плечи расслабились от облегчения.

– Рад слышать, что он поправляется. Мне нужно его увидеть.

– Да, вы сможете с ним увидеться, когда он отдохнет и пошлет за вами.

Министр прищурился и свел широкие брови вместе.

– Мне нужен его совет по важным делам, и немедленно. Сегодня должны прибыть батальоны с юга, и нужно решить, где мы сосредоточим основные силы.

– В Рисяне.

– Именно это он вчера и сказал, но, имея в распоряжении южные батальоны, мы можем застать чилтейцев врасплох у Баттаги, если поторопимся.

Мои знания ограничивались тем, что Баттага существует где-то на карте, но не более того. К счастью, стоящему передо мной человеку хватало знаний на двоих.

– И какова вероятность, что мы доберемся до Баттаги вовремя?

Министр Мансин покачал пальцами и поднял голову.

– Ну… пятьдесят на пятьдесят. Это рискованно, но, если они нас там не ждут, мы нанесем серьезный урон их армии.

– А каков будет урон нашей армии, если мы не доберемся вовремя?

– Потерь не будет, но мы потеряем время, необходимое для подготовки в Рисяне. И дадим им возможность атаковать, прежде чем успеют прибыть светлейший Бахайн и генерал Росоки.

При императоре Лане Отако наставник Танаки по военному делу служил помощником министра Левой руки. Он был пылко предан матушке, но Танака его ненавидел, частично потому, что тот выглядел тысячелетним стариканом и вечно кашлял, а частично потому, что завершал каждый урок задачей. Если Танака не мог верно ее решить, ему не позволяли отправиться на верховую прогулку. Когда наставник ослеп, я писала ответы для Танаки, а он только читал их.

– Как я вижу, решение принять нелегко, – сказала я, вспоминая старого наставника с выцветшими глазами и поредевшими бровями. – Пожалуй, лучший способ принять решение – это подумать о том, что лучше для империи. Если нанести удар у Баттаги, у нас будет небольшая вероятность одержать крупную победу, а сражение у Рисяна дает большую вероятность одержать небольшую победу. В чем сейчас нуждается Кисия?

– В гарантированной защите. Да. Вы правы, мы сосредоточимся на Рисяне. – Напряжение покинуло его лицо, и он довольно рассмеялся. – Отец гордился бы вами, ваше высочество.

Я не стала спрашивать, какого отца он имел в виду, ведь, хотя мы были одни в коридоре, я понимала свою уязвимость. Как только прошел краткий миг радости, которую нам доставил разговор о военных маневрах, он огляделся в поисках невидимых наблюдателей и вернулся к официальному тону.

– Я передам приказы его величества, ваше высочество.

Он поклонился, тут же выпрямился, как пружина, и удалился по коридору. Но прежде чем министр дошел до лестницы, его перехватил запыхавшийся канцлер Горо.

– Ах, вот вы где, ваше превосходительство, а я как раз вас ищу.

– Опять плохие новости?

Я медленно приблизилась к ним, и, хотя канцлер покосился на меня, он все-таки обратился к Мансину:

– Прибыли южные батальоны, ваше превосходительство, и привезли… сообщение. От светлейшего Батиты.

Когда он снова покосился в мою сторону, у меня засосало под ложечкой.

– Он будет здесь в ближайший час, и с ним…

Канцлер запнулся и поджал губы.

– И с ним?

Канцлер сделал такой глубокий вдох, что узел пояса на его обширном животе затянулся крепче.

– В сообщении говорится, что его сопровождают сын его величества, принц Дзай Ц’ай, и лорд Оямада. – Хотя он закончил говорить, рот канцлера так и остался открытым. А когда министр Мансин не ответил, канцлер посмотрел на меня и промямлил: – Это… Вы…

– Да, – сказала я с натужной улыбкой. – Я в курсе. Убедитесь, что их встретят как подобает. Я сообщу его величеству.

– Конечно, ваше высочество.

Он поклонился, но я уже развернулась и с пылающим лицом шла к покоям императора. Я позволила себе выразить гнев лишь громким цоканьем сандалий. Я не махала кулаками и сдержала слезы, потому что кто-нибудь всегда наблюдает. Ждет реакции, какого-нибудь неверного действия – чего угодно, что можно использовать против меня.

Я не позволю им победить.

* * *

Во дворе собрались все обитатели дворца – несколько оставшихся здесь лордов и придворных дам, советники с секретарями, слуги и гвардейцы. Я надела самый пышный императорский наряд и стояла с гордым видом, надеясь, что никто не заметит под этой маской царящее внутри смятение. Мне нужно было выиграть время.

В соответствии со своим рангом я стояла между министрами Левой и Правой руки, но рядом было слишком много любопытных ушей, и я не смогла воспользоваться удачей. Мысли Мансина, казалось, тоже блуждали где-то далеко, он лишь бросал ничего не значащие реплики министру Гадокою, когда тот пытался начать разговор.

– Да еще в такие времена, – сказал министр Гадокой, в сотый раз меняя позу.

Два министра разительно отличались друг от друга. Гадокой занимался цифрами. Он присматривал за императорской казной, отвечал за городское планирование, сельское хозяйство и торговлю. Ему подчинялись многочисленные секретари и министры рангом пониже. Мансин всю жизнь был военным и обладал соответствующей статью, а Гадокой выглядел как писец, круглые очки обхватывали его нос, как птичьи когти ветку.

– Как печально, что в такой момент его величество прикован к постели, – продолжил Гадокой, не ожидая ответа.

– Жаль, что ее величество этого не видит, – отозвался Ньё Дох, губернатор Мейляна. Он повернулся, и его привлекательное лицо скривилось в гаденькой улыбке. – Вот было бы зрелище, когда она осознала бы, что все ее старания в Кое были напрасны.

– Такое же приятное, как когда она смотрела на убийство собственного сына? – Это были не мои слова, хотя мне хотелось их произнести. В разговор вступил хмурый министр Мансин. – Это низко, даже если вы считаете это забавным, Дох.

– Убийство? Он ведь, как-никак, был казнен за государственную измену, ваше превосходительство. – На краткий миг губернатор стрельнул глазами в мою сторону. – А это совсем не то же самое.

Старый вояка скрестил руки на груди.

– Смерть есть смерть. В глазах родителя слова не имеют значения, но вы, вероятно, этого не знаете, ведь жена еще не одарила вас ребенком. Вам поэтому так нравится смотреть, как умирают люди?

Щеки губернатора вспыхнули как угольки, он открыл рот, собираясь ответить, но министр Гадокой с улыбкой прервал его:

– Во-первых, сейчас не время для подобных споров, – сказал он, поправляя очки. – Мы здесь представляем его величество. А во-вторых, отправьте жену в Гьяну.

– Что-что? – спросил Ньё Дох, когда Мансин разразился лающим смехом.

– В Гьяну, – повторил министр Правой руки, с невинным видом снова поправляя очки. – Целебные воды особенно полезны при бесплодии.

Оказавшись в невидимом центре их перепалки, я по-прежнему держалась как статуя.

– Вы знаете по личному опыту?

Веселую перепалку прервал низкий раскатистый удар гонга, и они развернулись лицом к открытым воротам, для всего остального мира выглядя группой зрелых и единых лидеров. Все остальные тоже выворачивали шеи, но были разочарованы. Император Кин всегда предпочитал ездить верхом, а его сын впервые появился в Мейляне в закрытом экипаже, под защитой гвардейцев со всех сторон.

Пока экипаж проезжал через открытые ворота, под копыта лошадям бросали лепестки цветов. Карета элегантно остановилась прямо перед собравшимися придворными. Внутри у меня все сжалось, но когда слуга подскочил к карете, чтобы открыть дверцу, я стиснула кулаки и расправила плечи.

Первым вышел светлейший Батита Ц’ай, его внушительная фигура была укутана в максимальное количество алого шелка, которое позволял ему носить закон. Как и кузен, он обладал императорской статью, но в то время как груз ответственности истощил императора, грузного Батиту богатство еще больше увеличило в размерах.

Как по сигналу, я сошла по ступеням, и передо мной расступалось шелковое море придворных.

– Добро пожаловать в Мейлян, дядя Батита. – Я подняла голову, вынудив его поприветствовать меня поклоном. – Надеюсь, ваше путешествие было приятным.

– Так и было, ваше высочество, – отозвался он, распрямляясь после поклона и рассматривая мое лицо проницательным взглядом. – Хотя должен признать, я удивлен, что нас встречаете вы. Где мой кузен?

– К сожалению, его величество свалился с приступом желтой болотной лихорадки и не выходит из своих покоев, чтобы болезнь не распространилась.

Батита прищурился.

– Желтой болотной лихорадки?

– Да, дядя. Он просил меня передать свои извинения вам и…

Я посмотрела ему за спину – из кареты выходил еще один человек. Как и у светлейшего Батиты, у него были волосы с проседью и морщинистое лицо, но вместо резких черт Батиты лорд Оямада (а это мог быть только он) обладал тонкими костями и высокомерно изогнутыми бровями.

Несмотря на излучающий превосходство вид, он низко поклонился.

– Ваше высочество, – сказал он, и голос прозвучал, как прохладный шелк. – Какая честь встретиться с вами. И представить вам вашего брата.

Брата. Это слово отозвалось во мне уколом ярости, усиленной горем, которого я не могла показать. У меня уже был брат, и новый мне не нужен.

Принц Дзай Ц’ай спрыгнул из кареты, как пес по команде «к ноге», все придворные, как один, склонились в поклоне. Он выглядел не старше своих одиннадцати лет и опустил голову, словно затравленный зверек. Даже разрез его глаз чем-то напоминал Чичи, довершая образ щенка. Я поклонилась так же низко, как кланялась Танаке на официальных церемониях, хотя и вонзила ногти в ладони.

– Ваше высочество, – заулыбалась я, выпрямившись. – Добро пожаловать в Мейлян. Я принцесса Мико Ц’ай, ваша сестра.

Мальчик поднял голову. Потом опустил ее. По такому мимолетному взгляду трудно было судить, похож ли он на отца. Лорд Оямада покровительственно положил руку на плечо мальчика и нарушил установившуюся тишину:

– Мы очень устали с дороги.

Я подняла руку, подзывая канцлера, в точности так же, как делал император Кин, и словно по волшебству тут же появился Горо. Чувство собственного могущества придало мне сил.

– Канцлер, мой брат устал, я покажу ему его покои. Подготовьте все необходимое.

Придворные кланялись, успевая лишь мельком взглянуть на нового принца, пока мы шли мимо во внешний дворец. Лучше увести его, чем позволить задержаться и произвести впечатление.

– Это ваш первый визит в Мейлян, дорогой брат? – спросила я, поравнявшись с ним.

Ноги у него были короткие, и мне приходилось замедлять темп, чтобы не обгонять его.

– Да, – ответил лорд Оямада, державшийся с другой стороны мальчика. – Опасения за безопасность принца Дзая удерживали нас в Ц’ае с его рождения.

– Вам повезло иметь таких мудрых опекунов. – Произнося эти слова, я смотрела на принца, а не на его деда. – Вот бы я могла избежать покушений на свою жизнь. Так неприятно расти, зная, что кто-то не желает, чтобы ты вырос.

На мгновение принц Дзай поднял взгляд и посмотрел мне в лицо, а его губы зашевелились в ответе, который он не осмелился произнести.

– Его величество умеет позаботиться о том, что ему дороже всего на свете, – сказал за нашими спинами светлейший Батита. – Однако ты неплохо подросла, малышка Мико. Теперь уже совсем не малышка. Наверное, на голову выше своей бедной матушки, хотя и не сравнялась с ней в красоте.

– Мало кто может соперничать с ней в красоте, так что я не сочту это оскорблением.

Он хмыкнул.

– Жаль, что юношей не особо привлекают умные девицы, да?

Я повела их через последний двор к саду, гадая, позволят ли они поговорить с принцем наедине. Он оказался не таким, каким я его рисовала в воображении, и мог бы стать союзником, если бы я сумела оторвать его от слишком заботливых опекунов.

– Скверное дело, – продолжил светлейший Батита, не дождавшись ответа. – С твоим братом. Мальчишка с рождения был сорванцом. Будь он моим сыном, я бы сломал его об колено, но ваша мать вечно над ним тряслась. Чудовищная потеря для тебя, дорогая, но Кин знает, что делает.

Он явно рад был бы увидеть смерть Танаки.

– Склоняюсь перед мудростью сильных мира сего.

– Пусть ты и не унаследовала красоту своей матери, но вижу, переняла ее гнусную привычку насмешничать, – сказал Батита. – Не следовало ей со своим скудным умишком недооценивать Ц’ая. Она должна была понимать, что он отомстит, как бы долго ни пришлось ждать, каким бы терпением ни пришлось запастись.

– Это низко, дядя, – вдруг заговорил принц Дзай, и его тихий голос прозвучал с неожиданной уверенностью.

– В самом деле. – Лорд Оямада незаметно ухмыльнулся, повернувшись к светлейшему Батите. – И после победы, и после поражения следует вести себя благородно.

– Что ж, вы еще познакомитесь с поражениями.

Пока они обменивались мелкими колкостями, я улыбнулась принцу, гадая, не скрывается ли под его внешним видом нечто большее, чем показалось вначале. Министр Мансин так полагался на мудрость Кина, и, хотя я не видела ничего хорошего в возвышении светлейшего Батиты и лорда Оямады, сын императора мог все же унаследовать и нечто стоящее. В любом случае, когда станет известно о смерти императора, именно этот мальчишка будет решать мою судьбу. Или его неусыпные стражи?

Не так давно предназначенная для принца комната принадлежала Танаке, но картины на стенах сменили, одежду унесли, даже поэма, которую написал для Танаки Эдо, исчезла со стены. Никаких личных предметов и очень мало украшений. Свет из больших окон падал на мебель тонкой работы и свежие циновки.

Лорд Оямада сразу же прошел внутрь и сделал круг по центру комнаты, кивком оценив соседнюю спальню.

– Очень мило.

– Это же императорский дворец, Оямада, чего еще вы ожидали?

Светлейший Батита не получил ответа, на него покои принца как будто не произвели впечатления. Он пошел дальше, оставив принца Дзая рядом со мной на пороге.

– Надеюсь, вам будет здесь удобно, дорогой брат, – сказала я, пытаясь улыбаться, словно это помешает разорваться сердцу. – Раньше комната принадлежала другому принцу, он тоже жил в клетке, и им пытались манипулировать, но его любили гораздо меньше.

Он поднял голову, и на мгновение наши глаза встретились, но, сколько бы доброты и сочувствия я ни увидела, это не играло роли. Дзай мог быть таким, как я надеялась, однако все равно не станет братом, который был мне нужен, любимым братом, по которому я скучала так сильно, что потеря отзывалась, как горсть воткнутых в сердце игл.

Мое лицо пылало, и я отвернулась. В коридоре послышались шаги.

– А, вот и вы, канцлер, – сказал светлейший Батита и прошел мимо меня, обдав запашком пота, чернил и сушеных цветов инчи, которые все южане добавляли в воду для купания. – Мы пообедаем здесь, а потом я встречусь с советом. Должен же кто-нибудь распоряжаться, пока его величество болен.

– Мы оба встретимся с советом, – поправил его Оямада. – А когда его величество сможет принимать посетителей, мы встретимся с ним. Если он заразен, мы будем держаться на расстоянии или за ширмой, чтобы поговорить с ним без риска.

Все вранье, которое я наговорила о болезни императора, застряло в горле рядом с комком горя, и я не могла ни проглотить его, ни произнести.

– Или я просто зайду к нему один. – Светлейший Батита опять прошел мимо меня, словно не замечая моего присутствия. – Не только ее высочество переболела в детстве желтой болотной лихорадкой. Ее можно больше не беспокоить, я сам могу передавать приказы императора, раз уж я здесь.

– Прекрасно, ваша светлость, – сказал канцлер. – Уверен, что так будет удобнее. Я прикажу как можно скорее подать обед и уже отправил ваших слуг в приготовленные для вас с лордом Оямадой покои. Они чуть дальше по коридору. Я также сообщу совету, чтобы подготовился к встрече с его высочеством…

– Принц Дзай слишком устал с дороги, ему не до этого. Ему больше по вкусу придется экскурсия по дворцу.

Принц уставился на свои ноги, а я на свои, и, хотя он должен был бы постоять за себя и сказать опекунам, что посетит совет, он промолчал. Мой брат умер, чтобы уступить свое место этому мальчишке, и мне хотелось его ненавидеть, но я не могла. Я испытывала к нему лишь жалость, и эта жалость распаляла мой гнев. Я была лучше, сильнее, умнее, но трон отдали слабому мальчишке, и только по одной причине – в отличие от меня, у него между ног был член.

* * *

Чтобы не дать светлейшему Батите посетить императора, я пообедала в покоях Кина, но лишь перекладывала еду с одной тарелки на другую и смотрела, как остывает в чашке чай. У меня больше не осталось идей. В любую секунду кто-нибудь мог обнаружить, что император умер, я могла надеяться лишь на милосердие своего брата, а это маловероятно, пока решения ему нашептывает светлейший Батита. Мне нужно поговорить с принцем Дзаем наедине, узнать его по-настоящему.

Когда началось заседание совета, а принц отправился в тур по дворцу, я сунула пару монет посыльному и стала дожидаться, пока принцу покажут внутренний дворец. В любой другой день я бы поняла, почему это заняло столько времени, но сегодня я могла лишь отдать дань уважения огромному шпилю. Он возвышался на четыре этажа, к площадке на каждом вела винтовая лестница. В центре висели три кованых фонаря, они были красивы и днем, а ночью отбрасывали такой узор света и тени, который довел до слез многих художников, хотя советники, секретари и придворные ходили туда-сюда, не поддаваясь чарам.

– Перила выкованы императорскими кузнецами одновременно с фонарями и дверными петлями, – сказал канцлер Горо, когда они наконец-то спустились на нижнюю лестничную площадку.

Я притворилась, что интересуюсь выгравированным на дверях дворца изречением.

– Эти двери уберегли дворец и семью императора по меньшей мере пять раз, – продолжил канцлер, подходя ближе. – Трижды – до строительства внешнего дворца в 1089 году.

Я прочитала надпись еще несколько раз. На круглой лестничной площадке раздались шаги.

– Конечно, после мятежа двери пришлось ремонтировать, но… А, ваше высочество.

– Добрый день, канцлер. Ваше высочество. – Я кивнула Горо и поклонилась его высочеству щенку. Он, похоже, скучал и не посмотрел мне в лицо. Не очень хорошее начало. – Вам понравился дворец, дорогой брат?

– Да, ваше высочество, – промямлил мальчик.

Канцлер откашлялся.

– Мы пойдем дальше. Еще многое предстоит увидеть.

– Это верно.

Я отошла в сторону, освобождая путь, и по моему сигналу в дверь вбежал посыльный.

– Канцлер, – поклонился он. – Вы нужны губернатору Доху, ваша милость.

– Передай ему, что я приду через час.

– Боюсь, он настаивает, это срочное дело, ваша милость.

Разочарованно цокнув языком, лорд Горо покосился на своего молчаливого спутника, вероятно, взвешивая в уме, не взять ли его с собой. Но губернатор Дох был непростым человеком и с радостью вцепился бы когтями в молодого и впечатлительного принца. Потому он и стал идеальным вариантом для моей уловки. По правде говоря, губернатор Дох сейчас, вероятно, находился в своем излюбленном доме гейш.

Я вздохнула.

– Наверняка побеспокоил вас по пустячному делу, – сказала я и повернулась к принцу Дзаю. – Вы скоро поймете, что при дворе не найти человека более шумного, чем губернатор Дох. Если это вам поможет, лорд-канцлер, я продолжу экскурсию до вашего возвращения. Гарантирую, что знаю о дворце почти столько же, сколько и вы.

Лорд Оямада недвусмысленно выразил свое нежелание, чтобы его внук находился поблизости от меня, но моя деланая незаинтересованность, похоже, сломила оборону лорда Горо.

– Уверена, это не займет много времени, – добавила я, когда он заколебался, переводя взгляд с меня на принца и застывшего в поклоне слугу. – А как только закончите, вы вернетесь к нам.

– И правда, ваше высочество. Благодарю вас. Я вернусь как можно скорее.

Поклонившись нам обоим, канцлер Горо умчался с неподобающей скоростью. Он вернется, как только поймет, что губернатор Дох его не вызывал, но к тому времени мы уже скроемся в лабиринте внешнего дворца, и вряд ли он нас отыщет.

– Идемте, ваше высочество. Обещаю не утомлять вас рассказами о перилах и дверных петлях.

Он едва заметно улыбнулся и последовал в шаге за моей спиной, когда я повела его по колоннаде, соединяющей внешний и внутренний дворец. Между колоннами врывался ветер, шелестел нашими юбками и играл волосами Дзая, выбившимися из тугого узла на макушке – в точности такой всегда носил император Кин. Умный ход со стороны опекунов – подчеркивать сходство с императором.

– Как вы видите, это дворцовый сад, – сказала я, когда мы оказались ровно посередине между внешним и внутренним дворцом. – В нем невозможно заблудиться, потому что оба здания всегда видны, из любой точки. Все равно что ходить по колее. Красивой колее.

Он не ответил. Колонны обвивала глициния, и опавшие лепестки ковром устилали камни, а в воздухе чувствовался удушающе-сладкий аромат.

– К сожалению, в это время года можно поскользнуться, – продолжала я. – Гниющие лепестки могут быть скользкими под подошвами сандалий.

– Их нужно подмести.

Его первые слова не были ни резкими, ни заносчивыми, скорее прагматичным заявлением человека, для которого это казалось само собой разумеющимся.

– Боюсь, такова традиция, ваше высочество. Какой-нибудь из дворцовых священников объяснит вам подробней, хотя от объяснений губернатору Охи не полегчало, когда он поскользнулся и сломал руку.

– Я знаю, что это традиция. Но глупо соблюдать ее, когда люди могут покалечиться.

Я оглядела его профиль. Определенно есть небольшое сходство с его величеством, но не сильное. Скорее, сходство просматривалось в сухости его тона.

Внешний дворец представлял собой, в сущности, толстую стену, окружающую внутренний дворец, но в нем было гораздо больше коридоров, комнаток и двориков, чем можно себе представить. Там были и важные залы, где нас стал бы искать канцлер Горо, а потому я повела принца в коридор, которым пользовались редко, он шел в помещения для слуг.

– Могу предположить, – сказала я, когда и второй коридор мы прошли в молчании, – что опекуны не велели вам со мной разговаривать.

Он не ответил, но вспыхнувшие щеки были достаточно красноречивы.

– Обещаю, я вас не съем, – сказала я. – И могу заверить, я не чудовище и не враг, каким они меня описали. Мой долг перед империей такой же, как и ваш.

– Но вы Отако.

Его слова отскочили эхом от каменных стен дворика, оно, казалось, зашелестело в листьях бамбука и закружило лепестки цветов.

– Да, – согласилась я, когда затихло эхо. – А вы – Ц’ай. Наверное, вам говорили, что это делает нас врагами, но вы не найдете этому подтверждения ни в одной летописи. Наши родители не ладили. Но это не повод, чтобы мы тоже не ладили.

– Да, но меня предупреждали, что вы именно так и скажете. Или это скажет ее величество и будет настаивать, что мы должны пожениться ради мира в империи.

Мы свернули в следующий коридор – пустой, не считая клочьев пыли и выцветших акварелей. Я остановилась и повернулась к нему с понимающей улыбкой.

– А вы не хотите на мне жениться?

– Я ни на ком не хочу жениться.

– Через несколько лет вы наверняка измените свое мнение, но пока что могу заверить, я тоже не горю желанием выходить за вас замуж. А моей матери здесь нет, с этим нам повезло, потому что она привыкла добиваться своего.

Он повторил мою слишком красноречивую гримасу и впервые стал выглядеть не просто болтливым щенком. Страдальческая улыбка оживила его лицо. Я никогда не видела императора Кина без шрамов, но принц Дзай был мало похож на старые портреты отца. Наверное, пошел в мать, обладавшую, судя по всему, мягкими чертами. Лучше бы он унаследовал отцовскую жесткость, потому что сейчас Кисия нуждалась в воине, а не в привлекательном дипломате.

– Моя такая же, – сказал он по-прежнему со страдальческой улыбкой. – Мама всегда добивается своего. Ну, или почти всегда. Она хотела поехать со мной, но дедушка сказал, что это будет выглядеть слабостью, как будто я до сих пор цепляюсь за материнские юбки, и приказал ей остаться в Ц’ае.

– Мудрое решение, – отозвалась я. – Лучше произвести первое впечатление в отсутствие чересчур заботливой матери. Хотя еще лучше было бы обойтись без двух чересчур заботливых опекунов.

Мальчик закатил глаза и плюхнулся на широкий подоконник, отчего в воздухе закружилась пыль.

– Было бы неплохо, – согласился он. – Между прочим, они постоянно ссорятся друг с другом, и каждый нашептывает мне гадости о другом. А еще все время повторяют: «Император Кин хотел бы, чтобы ты делал то-то, император Кин никогда бы не сделал се-то». Мне частенько хочется от них избавиться.

– А моя мать заставляла нас упражняться с оружием по три часа в день, еще до зари, в любую погоду. «Вы не будете выбирать погоду во время сражения», – сказала я, подражая ее голосу. – Да и наставники были не лучше. Я могу перечислить имена всех императоров Кисии по порядку. Если мы ошибались, то оставались без ужина.

– Император Кин Ц’ай Первый, – сказал принц, загибая палец, и начал вспоминать. – Император Тянто Четвертый Отако, император Лан Третий Отако Император Ямато Третий Отако, император Цубаса Четвертый Отако, император…

– Хватит, – рассмеялась я, прижав руку к сердцу. – Остановись. Не мучай меня.

Принц Дзай ухмыльнулся.

– Я могу и даты назвать, если хочешь.

– Ох, бедняжка.

– О да, мне редко дозволялось покидать поместье. Скука – это еще очень мягко сказано.

– У тебя нет братьев и сестер?

– Нет, только я и неизменная диета из военных дневников генерала Кина вместо сказок на ночь. – Он громко вздохнул. – С братом, наверное, было бы лучше, хотя, по правде говоря, у меня бывали спокойные периоды. Жду с нетерпением, когда я уже стану достаточно взрослым и не буду нуждаться в опекунах, чтобы отослать дедушку и дядю Батиту.

Пора узнать, есть ли сталь под этой мягкой оболочкой.

– Ты можешь отослать их прямо сейчас. Они тебе не нужны.

Он съежился, как будто его ударили.

– Но… я не знаю, как себя вести.

– Ты будешь слушать советы министров и совета, а потом принимать собственные решения. Так правят страной. Важно не то, чего хотят твои опекуны или император Кин, важно то, что ты считаешь правильным.

– Я… Я не знаю, как они поступят. Не думаю, что они меня послушают.

– Потому что не хотят, чтобы ты лишал их власти. Но это ведь ты – сын императора Кина. Твой дядя и твой дедушка обязаны своему положению только тебе. Пригрози лишить их власти, и они станут послушными.

Принц Дзай не встал с подоконника и не поднял головы.

– Нам… нам лучше возобновить экскурсию. Дедушке не понравится, что я сидел тут и разговаривал с тобой.

Вот и ответ, хотя и не тот, на который я надеялась.

– Да, конечно. – Мы пошли в обратном направлении. – Но твой отец обрадуется, что мы поладили.

– Ты так считаешь? Я редко с ним встречался, но никогда не слышал от него ни единого доброго слова о тебе или…

– Или о моем брате? Или матери? Это так, но он человек прагматичный и не хотел бы, чтобы мы стали врагами.

Мы вернулись туда, откуда пришли, ненадолго умолкнув, пока проходили через дворик с шелестящим бамбуком. Лишь оказавшись в длинном коридоре, принц сказал:

– Его величество умирает? Я знаю, мне не следовало этого говорить, но…

– А ты этого хотел бы?

– Нет! Ну, то есть я его боюсь, но… Я не…

– Дзай! Дзай! – раскатился по коридору голос лорда Оямады.

Юный принц закрыл глаза.

– Ну вот.

– Не волнуйся, я притворяюсь, что мне смертельно скучно и я с радостью передаю тебя на его попечение, его это вполне удовлетворит, – прошептала я, когда дед принца приблизился.

Дзай стрельнул в мою сторону благодарной улыбкой.

– Мы здесь, лорд Оямада, – откликнулась я, когда тот показался с другого конца коридора. Рядом шел канцлер Горо. – Его императорское высочество был… молчалив, но думаю, сад ему понравился.

С прямой, как доска, спиной лорд Оямада низко поклонился, как положено по этикету, хотя напряженная улыбка под тщательно постриженной бородой выглядела кислой.

– Ваше высочество, – сказал он. – А как поживает его величество?

– Ему немного лучше, – солгала я. – Лекарь Акио надеется, что через несколько дней он сможет покинуть свою комнату и отправиться с армией в Рисян.

Лорд Оямада поднял брови.

– Поехать в Рисян? Конечно, его величество всегда неутомим, но не думаете ли вы, что сначала ему следует набраться сил?

– Вряд ли сейчас есть время на отдых, ваша милость, – сказала я, не глядя на принца Дзая, хотя чувствовала, как он смотрит на меня. – Это не просто война, это завоевание, и мы проигрываем. Пусть лучше он умрет, сражаясь за свою империю, чем в постели, дожидаясь прихода врагов. По крайней мере, так считает его величество.

Канцлер Горо откашлялся.

– Разумеется, я посоветую ему как следует отдохнуть, – сказал он. – Императору необязательно присутствовать на поле боя. Для этого есть генералы и министр Левой руки. Министр Мансин вполне способен справиться с задачей.

– Это верно, канцлер. Но солдаты всегда сражаются лучше, когда в их рядах император. Император Лан проиграл больше сражений, сидя на троне, чем император Кин, сидя на коне.

Лорд Оямада хмыкнул со сдержанным одобрением.

– К тому же император Лан все равно погиб от меча, хотя и считал, что он в безопасности.

Лорд Оямада довольно засопел и, поклонившись, увел мальчика. Я проводила их взглядом. Канцлер Горо вернулся к прерванной лекции, как будто никогда и не прекращал ее.

– Здесь вы можете видеть Арку Основателей, – сказал он. – Каждая правящая семья внесла один камень…

Я предоставила их самим себе, хоть и испытывала искушение последовать за ними, чтобы услышать ответ Горо, когда Дзай неизбежно спросит, почему в Арке Основателей нет камня семьи Ц’ай. Потому что еще совсем недавно Ц’аи были бедняками. Однако такой ответ вряд ли упрочит мир, как и то, что краеугольный камень арки несет на себе символ Отако, ведь Отако – и есть Кисия. С самого основания империи наша семья удерживает ее воедино.

* * *

Гвардейцы перед покоями его величества не произнесли ни слова, когда я прошла между ними и закрыла за собой дверь. У меня под мышкой был очередной свиток от канцлера. Сквозь бумажные панели в сумрачную спальню Кина проникал свет, отбрасывая тень от склоненной фигуры рядом с алтарем из благовоний и ароматных трав. Я вошла, обрадовавшись, что застала Акио, и уже собиралась заговорить, как вдруг вторые двери беззвучно разъехались в стороны.

Рядом с телом Кина стоял на коленях светлейший Батита. Мое сердце ушло в пятки, но, когда он обернулся, на мгновение я ощутила покой, сбросив с плеч груз лжи.

Батита откинул алый покров, выставив напоказ иссохший труп императора Кина, чья кожа потрескалась, как кора.

– Добрый вечер, малышка Мико, – произнес Батита, улыбкой приглашая меня войти. – Входи же, присоединяйся. Думаю, нам с тобой лучше это обсудить.

Я закрыла за собой дверь, но не подошла к нему. Я переминалась с ноги на ногу, и циновки зашуршали под моими сандалиями.

– Я сделала это ради Кисии, – в отчаянии прошептала я. – Если люди узнают, то испугаются. Они должны верить, что солдат-император сражается за них.

От улыбки светлейшего Батиты, на которого падал лишь мерцающий свет молитвенных свечей, у меня мурашки пошли по коже.

– Ты очень умна. Всегда найдешь нужные слова. Надеюсь, министры тоже под впечатлением от твоей лжи.

Он прикоснулся к щеке мертвого кузена.

– Он так… хорошо сохранился.

Акио занимался телом – днем раздевал его и обмывал, а потом высушивал солью и натирал ароматными маслами. Так не было принято у кисианцев, но это отгоняло неприятные запахи.

– Вот только когда ты объявишь о его смерти, никто не поверит в то, что император умер недавно. Лучше было бы воспользоваться льдом.

– Это вызвало бы подозрения. Что вы собираетесь делать?

– В смысле, собираюсь ли я рассказать всем о том, какая ты лживая изменница? Я не стану так поступать со своей женой.

Женой. Я стиснула зубы.

– Не могу оценить предложение по достоинству. Это неподобающе, дядя.

– Как и лгать о трупе. – Он поднял с молитвенного алтаря кубок и пригубил вино. – Я понял, что ты лжешь, потому что в детстве перенес желтую болотную лихорадку. Как и он. А поскольку ей можно заболеть только один раз…

У меня заныло сердце. Мои пальцы, еще лежащие на двери, задрожали, и на одно безумное мгновение у меня зародилась мысль сбежать. Просто убежать по коридору и вон из дворца, в город, и… И куда дальше? Я не рождена, чтобы быть белошвейкой. Я рождена Отако. Краеугольным камнем империи.

– Не волнуйся, – сказал Батита, снова отхлебнув вина. – Я не буду по нему скучать. Мертвый Кин не возвысит вместо меня Оямаду. Мертвый Кин не будет возражать против брака, который обеспечит мне положение, а моим наследникам – будущее. Может, ты и не красавица моих грез, но твое происхождение все искупает.

– Брак? С вами?

– Ну конечно. Кин всегда говорил, что хороший Отако – это мертвый Отако, но я с ним не согласен. Лучшее место для Отако – в моем стойле.

– Я не племенная кобыла!

Светлейший Батита засмеялся, и я не могла отделаться от мысли, как мудро поступила его первая жена, когда несколько лет назад сбежала от него в загробный мир.

– Думаю, мы с тобой прекрасно поладим, милая, – сказал он. – И кто знает, может, если что-то случится с малышом Дзаем, твои дети станут императорами.

– А если я откажусь?

– Что ж, не сообщить двору о смерти императора – это одно, но убить его… Ох, не делай такое удивленное лицо, все в это поверят после того, как он поступил с твоим братом. – Батита покачал головой и цокнул языком. – Бедный принц Дзай будет безутешен.

Он жестом подозвал меня ближе.

– Ваш ход, ваше высочество.

Я колебалась между ужасным вариантом и кошмарным, и тут случилось еще кое-что похуже, как же иначе – в коридоре послышались торопливые шаги. В дверь постучали.

– Ваше высочество?

Канцлер Горо. Оставив светлейшего Батиту с мертвым императором, я выскочила из главной двери и закрыла ее за собой.

– Да, канцлер?

– Ах, его светлость тоже здесь, – сказал он, с явным облегчением заглядывая мне через плечо. Его лицо было бледным как полотно. – Мы получили новости из Коя. Кто-то из вас должен сообщить его величеству. – Канцлер сглотнул, и при виде его перекошенного лица у меня сжалось сердце. – Город… город пал. Замок захвачен.

Кой. Неприступный замок. Наследие Отако. Страх ледяными иглами впился в тело.

– А матушка?

Канцлер покачал головой.

– Ни слова, ваше высочество.

Я не знала, хорошо это или плохо, но надежда и страх смешались в моей душе, так что перехватило дыхание. Возможно, ее взяли в плен, а может, она погибла. Я эгоистично надеялась, что она жива, хотя матушка, несомненно, предпочла бы плену смерть.

Светлейший Батита встал рядом со мной, и, в отличие от бледного Горо, его лицо покраснело.

– И как они взяли город?

– В сообщении говорится… говорится, что ворота открыли изнутри, ваша светлость.

Моя кожа покрылась мурашками.

– Кто? – спросил Батита.

– Наш источник не сообщает.

– А кто источник?

Канцлер опустил свиток.

– Легат Андрус из Чилтея.

– Что?! Как?!

За спиной канцлера появился министр Левой руки, так что дверной проем превратился в зал заседаний. Мансин откашлялся.

– Предполагаю, ваша светлость, он решил сообщить нам, чтобы не только показать силу своей армии, но и свои возможности. Если он сумел внедрить в Кой человека, который перебил гвардейцев и открыл ворота, то и здесь может случиться то же самое. Он хочет нас запугать.

Если он хотел нас напугать, ему это удалось. Война казалась такой далекой, проблемой, которой придется заниматься лишь завтра, но пока я плела интриги, чтобы заполучить трон, чилтейцы и их союзники неустанно наступали.

– И что будем делать, министр? – спросила я.

Сосредоточившись на судьбе империи, было проще не думать о судьбе матушки.

– Покажем, что нас не так-то просто напугать, и встретим их в Рисяне.

– Встретим их в… – Светлейший Батита издал злой смешок. – На совете я уже говорил, что это безумная затея, а сейчас тем более. Послать южные батальоны на смерть, и ради чего? Если у чилтейцев есть люди в Кое, то с чего вы взяли, что их нет в армии? Откуда они узнали о четырех батальонах, идущих в Тян? Как проникли в неприступный замок? Как умудряются отбивать каждую атаку? Кто-то передает им информацию. Тот, кто знает о наших передвижениях гораздо больше, чем следовало бы.

Он перевел взгляд на министра Мансина, но тот проигнорировал намек на обвинение.

– У вас есть предложение получше, чем план императора, ваша светлость?

– Да. Мы отведем всех солдат обратно за реку Цыцы. Через нее всего несколько переправ, это хорошая линия обороны.

Последовала секунда мучительной тишины, а потом министр Мансин набрал в грудь побольше воздуха и расправил плечи.

– Вы предлагаете сдать половину империи. Половину. Весь север. Без боя. Рынки Сувея. Золотые холмы Рисяна. Древний храм Куросимы в Когахейре, который стоит там с тех пор, как эти земли стали нашими. Лин’я. Сян. И половину Долины, которая нас кормит.

– Это серьезные потери, но нужно пойти на жертвы ради спасения остального. Если отступим сейчас, нам хватит солдат, чтобы удержать реку. Если мы потеряем людей в сражении и проиграем, то не сохраним и этого.

Министр и Батита хмуро уставились друг на друга через порог. Канцлер откашлялся.

– Я… Я уверен, что его величество в своей бесконечной мудрости примет верное решение.

– О да, я совершенно уверен, что он согласится со мной и примет верное решение, – отозвался светлейший Батита, и мне не требовалось смотреть на него, чтобы уловить в его словах усмешку. Я знала, что он смотрит на меня. – Я хорошо знаю своего кузена, он подпишет приказ об отступлении. Немедленно. Верно, малышка Мико?

Глава 20

Рах

По приказу человека, не носившего никакого мундира и не имевшего оружия, нас вывели из лагеря левантийцев. Наши шатры всегда были окружены чилтейскими, но теперь стояли среди них на другой стороне лагеря, рядом с шатрами легата Андруса и его коммандеров, потому что так повелел безликий.

В молчании мы с Клинками уносили свои пожитки прочь от знакомых песен и разговоров. Чилтейские солдаты наблюдали за нами, но если раньше они плевали бы в нас и издевались, то сейчас с отвращением на лицах просто держались подальше.

Безликий спас меня от одного позора, чтобы тут же ввергнуть в другой.

Я был уверен, что хуже уже быть не может, но, подойдя к своим шатрам, мы обнаружили выходящих оттуда чилтейцев. Не обычных солдат – на этих людях были серые мундиры и доспехи, на каждой пластине которых выгравировано лицо с одними лишь глазами. Они переговаривались и злобно смотрели на нас, унося свои пожитки.

– Что происходит, капитан? – прошептал Джута, прижимая к груди свою седельную сумку.

– Я не знаю.

Хими и Истет стояли рядом, отвечая чилтейцам не менее злобными взглядами.

– Думаю, мы отняли у них работу и им это не нравится, – сказала Истет. – Не скажу, что это нравится мне. Может, в следующий раз ты промолчишь, а, капитан?

– Капитан э’Торин?

Тор стоял в сторонке, как будто не решаясь подойти ближе.

– Что? – уязвленный словами Истет, резко сказал я.

Седельный мальчишка вздрогнул.

– Капитан Священной стражи желает знать, на сколько Клинков ему нужно подготовить место.

– А, нас… восемьдесят два.

– Восемьдесят один, – поправил Йитти. – Мы сегодня потеряли Маата.

Наши слова перевели одному из людей в сером, и он ответил серией раздраженных жестов.

– Получается, по двое на шатер и один для тебя, капитан, – виновато сказал Тор, как будто это было хуже, чем по четверо в шатре, как раньше. – И с тобой хотел бы встретиться его… светлость.

Он произнес слова старательно, будто только что выучил.

– Кто-кто?

– Просто пойдем, – взмахнул руками Тор. – Я понятия не имею, как объяснить тебе, кто он.

Оставив Йитти проследить за тем, как все обустраиваются на новом месте, я пошел за Тором к большому шатру с приветственно откинутым пологом. Внутри, в отличие от шатра Гидеона, был лишь расстеленный на выцветшем ковре тюфяк и открытый сундук с книгами. В центре стоял человек в маске, спокойно скрестив руки на груди.

– А, капитан Рах э’Торин, – сказал он, его маска колыхалась от движения губ. – Благодарю, что пришел повидать меня. Я был весьма впечатлен твоей сегодняшней речью.

– Похоже, ты оказался единственным.

– Неправда. Да, тебя превзошли, но ты стоял не в одиночестве.

Я переминался с ноги на ногу и смотрел, как за его ухом на стенке шатра играет свет лампы. День был длинный, и все умные слова я уже истратил.

– Ты тревожишься, – спустя некоторое время сказал человек. – Ты думаешь, что оказался в очень плохом месте, но, уверяю тебя, это совсем не так.

Я продолжил рассматривать стену.

– У тебя есть вопросы.

И снова я не ответил.

– Возможно, ты обнаружишь, что я отличаюсь от многих своих соотечественников.

Я посмотрел в глаза, всматривающиеся в меня сквозь прорези маски.

– Ты говоришь по-левантийски.

– Да.

– Почему?

– Несложно выучить язык, если постоянно его слышишь. А я очень хорошо слушаю.

– Ужасный ответ. Я все время слышу чилтейский, но это ничем не помогло, за исключением таких слов как «лошадь», «собака» и «проваливайте, проклятые ублюдки».

Человек в маске не только спас меня от позора, он явно занимал высокое положение в лагере. Мне следовало бы следить за языком, но было уже все равно.

Человек в маске рассмеялся.

– Ты мне нравишься, Рах э’Торин. У тебя что на уме, то и на языке. И поэтому ты заслуживаешь большего доверия, чем остальные.

– Кто ты?

– Меня зовут Лео Виллиус. Я сын Креоса Виллиуса, иеромонаха Единственного истинного бога.

– Что такое «иеромонах»?

– У вас есть жрецы?

– Да.

– Тогда это самый главный из всех главных жрецов. Нет человека ближе к Богу, чем мой отец. И все же именно он велел меня убить.

Не дожидаясь ответа, он откинул капюшон, открыв песочного цвета волосы, растрепавшиеся под завязками маски. Он развязал их, и ткань упала. Из-за приглушенного голоса определить его возраст не представлялось возможным, но теперь я увидел, что он не старше меня, даже, скорее, моложе. На гладкой коже не оставили следов ни время, ни лишения.

– Вот, смотри.

Он взял из угла шатра коробку, открыл и протянул мне.

Внутри лежала голова. Отрезана всего день или два назад, хотя и выглядела так, будто кто-то пытался высушить и сохранить ее, кто-то, живущий в слишком сыром климате и ничего не знающий о головах.

– Это ты?

Бессмысленный вопрос, поскольку, несмотря на обвисшую, бесцветную плоть, голова в коробке имела те же черты, что и смотревший на меня сейчас человек. Тот же орлиный нос и прямые брови.

– Это я, – сказал молодой человек, похоже, не замечая запаха. – И это тоже я, – он стукнул себя по груди, сминая серое одеяние. – Отец приказал меня убить, но у Единственного истинного Бога есть предназначение для каждого из нас, и он вернул меня, чтобы я исполнил свое.

– А что он сделал с твоим отцом?

– Наш бог не мстительный, но хотя отец вынужден демонстрировать на публике отеческую любовь, я не верю, что ни он, ни его люди не предпримут еще одну попытку.

Он забрал у меня коробку и захлопнул крышку.

Я мотнул головой в сторону выделенных нам шатров.

– Это его люди в серых мундирах?

– А ты соображаешь. Да. Их называют Священной стражей, они должны защищать меня, но я знаю, кому они верны на самом деле. Как и Андрус. – Он принялся медленно расхаживать по маленькому шатру. – Никто из них мне здесь не рад, потому что я выставляю их в дурном свете. Отец благословляет эту войну и кровопролитие. Он хочет уничтожить Кисию. Я отказываюсь благословлять их копья и призываю божью милость к раненым и беженцам.

– Если тебе не нравится эта война, а они хотят твоей смерти, почему ты здесь?

– Когда они окажутся в тронном зале в Мейляне, я должен быть там. И должен попасть туда живым. И поэтому ты здесь, Рах э’Торин. – Он прекратил совершать свой обход и остановился. – Видишь ли, мне нужен телохранитель, для которого не важны раса, религия и происхождение. Тот, кто несет отрезанные головы крестьян, чтобы оказать им последние почести. Тот, кто не предаст меня, когда предложат целое состояние.

– Это не настолько бескорыстный поступок, как ты думаешь, – сказал я. – Вред миру от оставленных в нем душ причиняет мне такую же боль, как и им. Все равно что воткнуть нож себе в ногу.

– Пусть так. Я все равно хочу, чтобы ты охранял меня, Рах. Мне нужен тот, кому я могу доверять и кто может быть лучше, чем человек, настолько мало заинтересованный в этой войне, что даже этого не понимает.

Посчитав это оскорблением, я сказал:

– Ты вступился как раз вовремя и спас меня и моих Клинков от бесчестия. Я благодарен тебе за это, но мы сражаемся, только защищая гурт. Мы умираем, только защищая гурт. Таковы наши законы. Таков наш путь.

– Тем не менее вы здесь, сражаетесь против кисианцев на стороне чилтейцев.

– Сражается Гидеон. А я стараюсь сохранить своих Клинков.

– И как же ты их сохранишь? Уведешь отсюда?

Я встретил взгляд его светлых, проницательных, но добрых глаз.

– Я не знаю. Может, никак, ведь даже если мы выиграем войну, вы все равно не вернете нам свободу.

– Чилтейские коммандеры и Девятка – нет, а я – да.

До меня дошел смысл его слов.

– Ты освободишь нас? По-настоящему? Позволишь взять лошадей, оружие и вернуться домой, и нас не станут выслеживать и возвращать?

– Настолько, насколько может быть свободным тело.

– Но почему?

Он развел руками.

– Потому что услугу нельзя получить без награды. Я не жду, что ты станешь защищать меня из любви, чувства долга или чести, по крайней мере, до тех пор, пока не поймешь, за что я сражаюсь. Но я могу дать тебе то, чего ты больше всего хочешь, в обмен на то, что необходимо мне. Мне нужно, чтобы рядом постоянно находились готовые к бою левантийцы. Вы больше не будете участвовать в сражениях, если этого не потребуется для защиты меня лично. Что скажешь? Ты будешь служить миру, как твой собрат служит войне?

Не все мои Клинки согласятся на это, даже ради свободы. Слишком многие хотели сражаться, убивать, исцелять чужой кровью собственные раны. Я – их капитан, хотя уже столько раз их подводил, и что бы ни говорил этот человек, он – чилтеец.

Но у меня не было выбора.

– По рукам, лорд…

– Можешь называть меня Лео, когда мы наедине, но снаружи я «доминус Виллиус» или «ваша светлость».

– Доминус?

– Церковная версия обращения «лорд», в честь первого пророка Домонициуса.

– Я понял.

Лео рассмеялся.

– Конечно нет, но, может быть, однажды поймешь.

* * *

На следующее утро мы выехали в том самом молчании, которое прожигает дыру на затылке капитана. Ни один из моих Клинков не обрадовался новому соглашению. Им одинаково не нравилось расставаться с гуртом и охранять священника. В их глазах он был ничем не лучше миссионера, и сколько я ни объяснял, что он ищет мира, они видели лишь врага, я не мог их за это винить.

Радости не добавило и то, что легат Андрус заставил нас встать спозаранку, чтобы проехать как можно больше. Он не спускал глаз с небосвода. Похоже, кисианские дожди пугали чилтейцев не меньше демонов, но грозовые облака были от нас еще далеко.

– Думаешь, успеем в город раньше дождя? – спросил я Лео.

Мы скакали бок о бок. Я всегда любил тишину, но в обществе священника предпочитал слышать его голос. Когда он не говорил, то будто обдумывал шесть мыслей разом, я буквально чувствовал, как напряженно трудится его мозг.

– Да, – ответил он. – Этого хочет Бог, а значит, так и будет, но мы не сможем покинуть столицу, пока не пройдут дожди и не сойдет снег.

– Снег?

Он повернулся, вопросительно подняв бровь.

– У вас в степях нет снега?

– Это такой дождь?

– Снег – это не дождь, хотя он мокрый, когда тает. Он падает с неба, когда мир слишком холоден для воды. Зима превращает воду в лед, твердый как камень или кристалл до тех пор, пока не растопишь его обратно в воду над огнем. Далеко на юге даже колодцы замерзают, если зима достаточно холодная.

Хорошо обученный Дзиньзо не дрогнул от моего восклицания. Он продолжил мерно скакать позади Дхамары и Рена, а те обернулись посмотреть, что случилось.

– Твердая вода, – сказал я. – А пить ее все равно можно?

– Пока твердая – нет, но можно положить кусочек в рот, и он постепенно растает. Хотя нужно быть осторожным, чтобы не распороть щеку.

Недоверие на моем лице его рассмешило.

– Ты привыкнешь. К счастью, на берегах Ленты снег идет редко, но в южной Кисии зима убивает больше людей, чем приграничные набеги.

По дороге Лео говорил много и всегда на левантийском. Он рассказал Хими, как в детстве прятался в садах Цитадели мира, а слуги искали его так долго, что он засыпал. Поговорил с Йитти о травах, а с Теппатом об истории, научил Дхамару чилтейской песенке о грудастой женщине, из-за которой, по его словам, могут вышвырнуть из церкви.

К тому времени, когда после полудня мы остановились разбить лагерь, присутствие Лео раздражало моих Клинков уже не так сильно. Но это продлилось недолго. Пока возводились защитные сооружения и ставились шатры, левантийцам дали приказ готовиться к атаке на близлежащее неукрепленное поселение, но нас, как охрану доминуса Лео Виллиуса, не взяли. Лео отправился молиться, прихватив с собой только Азима и Убайда, а остальным вручили лопаты.

Я успел узнать, что наступающая армия нуждается в том же, что и гурт – воде, еде, лечении, оружии, седлах. Чилтейцы добавляли к списку вино, шатры и щиты, и это я понимал. Но только не уборные. Лошадям разрешалось гадить где угодно, и мы, пока были в цепях, тоже справляли нужду там же, где спали, но теперь чилтейцы на каждой стоянке рыли отхожие места. Обычно это делали рабы, но не в этот раз.

– Эй! Погоди, пока мы закончим! – крикнул Джута, когда под дружный смех один из чилтейских солдат приспустил штаны у края нашей ямы.

Тот огрызнулся на чилтейском, и, хотя некоторые слова звучали знакомо, я все равно ничего не понял.

– Просто не обращай на него внимания, – сказал я, вытирая со лба пот, который скоро выступит снова. – Давайте закончим и уберемся отсюда.

– Грязные недомерки, – рявкнул солдату Джута. – Даже звери не гадят на голову другому, особенно тому, кто будет прикрывать им спину в бою.

– Джута.

– Не обращаю внимания, капитан, – сказал он, отворачиваясь. Лицо парнишки покраснело от гнева и жары в равной степени.

– А вы заметили, что их рабыни даже не пользуются этими уборными? – спросила Хими, тоже утирая пот. – Они мочатся в горшки и не выливают их до темноты.

– А женщины-воины? – спросила ее сестра-близнец.

Хими рассмеялась.

– Да ладно тебе, Ис, только не говори, что не заметила. У них их нет.

– Ни одной? Я как-то не особенно их разглядывала. Я стараюсь проводить все свободное время в загонах. За копытами Заре плохо ухаживают, а без Оруна…

Над наполовину вырытой ямой повисло молчание, мы вшестером дружно заработали лопатами. Из соседней ямы донесся редкий смех Йитти.

– Корунцы тоже такие, – нарушил молчание Лок. – Я помню, один из первых миссионеров объяснял старейшине Аме, будто женщины слишком слабы, чтобы держать меч, и должны рожать детей и ухаживать за мужьями.

– Я бы многое дала, чтобы увидеть ее лицо, – ухмыльнулась Хими. – Надо ж было ляпнуть такое именно Аме.

– Это зрелище до сих пор согревает меня холодными ночами, – сказал Лок, и мы захохотали, на время позабыв о неприятностях. Но не об Оруне.

Чилтейцам мы уже надоели, и они куда-то ушли. Как только они скрылись из виду, Джута поднял их испражнения на лопату и перекинул через край ямы.

– Ну что за бред! – взорвалась Истет, бросая лопату. – Почему каждый раз, когда Рах совершает очередную глупость, страдаем из-за нее мы?

– Ис, – прошипела Хими, – не начинай.

– Почему? Если Раху можно высказать все гуртовщику, почему мне нельзя высказать ему?

Я вздохнул. Она была права, и потому ее гнев обжигал еще сильнее.

– Я никогда не хотел, чтобы вы занимались вместе со мной такой работой. Я говорю не об этом, – я обвел руками яму, – а об охране Лео.

– Так же, как не хотел завести нас прямиком в засаду и никогда не хотел довести нас до изгнания. Но если бы знал, что все это случится, поступил бы ты хоть в чем-то иначе?

В соседней яме тоже притихли, Йитти и остальные слушали. Только Раст продолжал копать.

– Я поступал так, как считал правильным, – сказал я.

– Чушь, ты бы не вернулся назад и ничего бы не изменил, ведь так?

Истет сплюнула на вывороченную землю.

– И ты должна этому радоваться, – вмешался Лок. – Радоваться, что твой капитан ведет нас с честью. Вчера вечером Рах был прав, мы не должны здесь обустраиваться. Нам нужно выбираться отсюда и возвращаться домой.

– Что-то он не рвался домой, когда это предложил Эска. – Хими тронула руку сестры, но Истет пнула свою брошенную лопату. – Я не хочу рыть вонючие ямы в земле. Не хочу охранять тупого священника. Мы Клинки Торинов!

– Да, – сказал я. – Даже копаясь здесь в грязи, мы – Клинки Торинов. И будем Клинками Торинов. Мне нравится быть отдельно от остальных не больше, чем вам, но подумайте вот о чем. Лео – он вроде заклинателя лошадей. Если мы будем хорошо его охранять, то сможем этим воспользоваться и…

Он позволит нам вернуться домой.

Лео обещал нам свободу, но только нам, а не всем. Сколько моих Клинков откажутся от такой сделки, если я им ее предложу? Точно Йитти, а с ним и многие, кто наладил связи с другими гуртами или верит в будущее Гидеона. Слишком многие. Лучше не ставить их перед таким выбором. Гидеон назвал это согласием взять груз на душу ради остальных.

Я не мог сказать им, не мог рисковать.

Истет покачала головой.

– Пошел ты, Рах. Я бы вызвала тебя, если бы это могло что-то изменить. Или если бы хотела умереть. Похоже, что бы ты ни делал, боги все еще любят тебя.

Послышались приближающиеся шаги. На краю ямы показался силуэт Лео Виллиуса, его бесформенное серое одеяние так же не подходило к погоде, как и тканая маска, закрывавшая лицо. Азим и Убайд стояли на шаг позади. Убайд ухмыльнулся, глядя на нас.

– Ой, заткнись, Убайд, – сказала Истет. – Я и так уже зла.

– Кто велел вам рыть ямы? – спросил Лео Виллиус, не обращая внимания на смешки стоявших позади охранников.

– Не знаю, кто они такие, – сказал я, втыкая лопату в землю и потягиваясь. – Но они были очень настойчивы.

– Остановитесь. Никто больше не копает. – Он повернулся и зло заговорил с кем-то невидимым, на этот раз по-чилтейски. Кто бы это ни был, он поспешно удрал. – Простите за случившееся. – Он перешел обратно на левантийский. – Легат Андрус – друг моего отца, ему не нравится, что я здесь, и, вероятно, он желает мне смерти, но не может открыто выказывать неуважение или непослушание, так что это может быть интересно.

Может, легат и не любил Лео, но за пару минут, что мы его ждали, больше десятка чилтейских солдат подползли к священнику на четвереньках, едва не целуя землю у его ног. Лео, склонившись, клал каждому руку на голову и произносил что-то похожее на молитву, и после минутного молчания солдат поднимался и благодарил его. У многих в глазах стояли слезы. У тех самых солдат, которые так жестоко относились к нам с момента нашего появления.

– Что тут происходит? – прошептала Хими мне на ухо.

По звуку казалось, что у края нашей ямы собралась толпа. Азим и Убайд держали руки на рукоятях клинков.

– Я же говорил, для них он вроде нашего заклинателя лошадей.

Благословения Лео прервал громкий голос, и появился легат Андрус. Увидев наши лопаты, без дела воткнутые в землю, он начал кричать. Лео поднял руку, и рот легата захлопнулся.

Блаженно улыбаясь, Лео жестом указал на нас и что-то сказал. Лицо Андруса побагровело, он смотрел только на толпу ожидавших благословения, но по тому, как застыла улыбка Лео, я понял, что легат настаивает на своем. Мы должны рыть ямы.

Внезапно Лео протянул руку, попросив что-то у одного солдата. Ошарашенный малый отдал ему лопату, и Лео спрыгнул к нам в яму. Он успел выбросить две полных лопаты земли, прежде чем хоть кто-то пошевелился.

На краю ямы кипел легат Андрус. Его солдаты с ужасом таращились на нас. Предполагалось, что заклинатели лошадей владеют всеми нужными левантийцу навыками, но если бы кто-то из них тронул поводья и пустил свою лошадь шагом, вероятно, наши лица выглядели бы так же.

Лео продолжил копать, задевая землю подолом серого одеяния. Не зная, чем еще заняться, мы тоже стали копать, даже Истет с сердитым оскалом вернулась к работе.

– Прекратите!

Я не сразу осознал, что Андрус говорит по-левантийски, и спустя еще мгновение вспомнил, как уже слышал наши слова из его уст в шатре Гидеона в ту первую ночь. Однако он говорил не с нами, а неотрывно смотрел на Лео.

– Ты добился своего, – сказал он, прибегнув к левантийскому, чтобы наблюдавшие чилтейцы его не поняли. – Твоя охрана освобождается от рытья отхожих мест, но не думай, что у тебя здесь есть власть. Пусть твой отец остался в Кое, но это он – глава церкви и предводитель священной войны, а не ты. Когда мы вернем свои земли, ты можешь помогать бездомным сколько влезет, а до тех пор лучше держись от меня подальше.

Он махнул рукой, отдал приказ и исчез. Чилтейские солдаты с ворчанием спустились в яму и выхватили лопаты у нас из рук. Лео уже выбирался наверх, а Истет наблюдала за ним. Ее мрачность нисколько не развеялась от его демонстрации солидарности.

* * *

Дзиньзо стоял смирно, пока я чистил ему спину, прежде чем опуститься к его любимым голеням. У каждой лошади есть любимое место. Как-то раз я сказал об этом корунскому купцу, и он рассмеялся мне в лицо.

– Откуда тебе знать, что ему нравится? Лошади не говорят, парень.

Он посмотрел на стоявшего рядом со мной Масуда – большого, надежного, честного с виду Масуда, с которым так любили иметь дело купцы – ведь они ни разу не играли с ним в кости.

– Да, не говорят, – медленно протянул Масуд.

Он всегда разговаривал с купцами в такой манере, считая, что тем нравится торговаться с идиотом.

– Да им и не надо, – с ребяческим упрямством настаивал я. – И так понятно. Тебе же не обязательно говорить мне, что тебе это не нравится…

Я ткнул купца в огромное брюхо, и он взвыл. Он едва не ударил меня, но его руку остановила огромная ладонь Масуда.

– Думаю, ты донес свою мысль, малыш, – бросил на меня взгляд Масуд, выпуская руку купца. – Но не надо тыкать в благородных господ.

Благородные господа. Так их всех называли. Когда позже я понял, что это значит, то захотел выплюнуть эти слова. Никакие они не благородные.

Дзиньзо повернулся и потянул меня за рукав.

– Прости. – Я снова принялся за чистку. – Я что-то замечтался.

В тот день не сражались ни мы, ни остальные левантийцы, но похожий на перегруженную черепаху лагерь сняли с огромными усилиями. Рабов больше не высылали вперед готовить новое место для стоянки, мы двигались как единый организм, лишь иногда, будто блохи с собаки, в разные стороны скакали гонцы и разведчики. В конце дневного перехода мы поставили точно такой же лагерь, как тот, что только что покинули.

Со стороны загонов приближались шаги, но люди постоянно ходили туда-сюда, так что я не стал оборачиваться. До тех пор, пока шаги не затихли прямо позади меня. Продолжив чистить спину Дзиньзо, я оглянулся через плечо. В закатных лучах стоял Гидеон, потный и обросший. Черные пряди слишком длинных волос прилипли ко лбу.

– Гуртовщик, – сказал я, не дождавшись, когда он заговорит.

– Ты что-то не вместе со своим новым другом.

Я остановился, выпустив из рук щетку.

– Новым другом? Лео?

Гидеон оскалился в ухмылке.

– Лео. Зовешь по имени сына иеромонаха.

– Почему бы и нет? – Я не стал напоминать, как часто видел его болтающим и смеющимся с чилтейскими коммандерами. – Иеромонах для меня никто, а значит, он требует не больше и не меньше уважения, чем любой человек.

– Чем твои сородичи?

– Что? – Его слова сочились ядом, но я не сделал ничего, что могло вызвать такой гнев. – Я не выказываю неуважения своим сородичам. Что тебе нужно, Гидеон?

Он скрестил руки на груди, его мышцы вздулись.

– Что нужно от вас Лео Виллиусу?

– Наша защита.

– Для этого у него есть собственная охрана. И они – не простые солдаты.

– Мы тоже не простые солдаты. – Я задавался вопросом, почему это так важно, что заставило Гидеона прийти сюда. – И он не доверяет своей охране.

– Но доверяет тебе?

Я тоже скрестил руки, подражая ему, и он только сильнее нахмурился.

– А тебе какое дело? Я больше не принадлежу к твоему гурту, и, значит, это уже не твоя забота.

– Ты сам навлек это на себя.

– И поступил бы так снова.

– Ты и правда предпочитаешь служить священнику, а не собственному народу.

Упреки продолжали сыпаться на меня, будто удары, и я покачал головой.

– Нет, конечно же нет, но в защите невинных больше доблести, чем в их убийстве. В надежде на мир больше чести, чем в упоении войной.

Гидеон шагнул вперед. Я напрягся в ожидании удара, но он во второй раз сдавил меня в крепких объятьях, пахших старыми воспоминаниями.

– Не вставай у меня на пути. – Он сжал мое лицо в ладонях, буравя взглядом. – Не заставляй убивать тебя. Ты думаешь, что я не смогу, но ради своего народа я пожертвую даже тобой, хотя это разобьет мне сердце.

Он прижался губами к моему лбу и отпустил.

– На случай, если это прощание.

Едва закончив, он развернулся и зашагал прочь. Я не мог окликнуть его, не мог пошевелиться, а только слушал удаляющиеся шаги и сглатывал горечь, поднимавшуюся с каждым ударом сердца.

Глава 21

Мико

Днем дворец гудел от суеты. Члены совета и секретари, посыльные, слуги и гвардейцы – все выполняли свою часть работы, чтобы поддерживать жизнь в Кисии. Ночью все было по-другому. Украдкой. Только тихие шаги и шепот.

Опустив голову, я кралась по коридору в платье и сандалиях горничной и надеялась, что никто не обратит на меня внимания.

Крыло министров было мне незнакомо, и после того как я попросила у Аи платье, мне пришлось узнать у нее и дорогу к покоям министра Мансина. Она объяснила, но, когда я постучала в дверь, мое сердце все равно колотилось: попасть не в ту комнату и найти нужную я боялась одинаково.

Через бумажные панели лился приглушенный свет, становясь все ярче по мере приближения. Панель отъехала в сторону. На меня сурово смотрел министр Мансин с фонарем в руке. Когда он узнал меня, его лицо не смягчилось, но он отошел в сторону, впуская меня внутрь. Дверь за моей спиной закрылась.

В точности так же, как императорские покои всегда принадлежали императору, эти комнаты всегда занимал министр Левой руки, командующий кисианской армией, и, осматриваясь, я задумалась, сколько сражений было спланировано в этих стенах, сколько раз Кисию спасли от возможного завоевания. Несмотря на свою историю, комната выглядела похожей на любую другую во дворце, хотя свитков и стопок бумаг в ней было больше, чем где-либо, не считая библиотеки.

На низком столике лежали баул в окружении кипы одежды, шкатулка с письменными принадлежностями и мешочек с огнивом.

– Вы нас покидаете, министр?

– Я не тешу себя иллюзиями, ваше высочество. Если его величество так болен, что не сможет противостоять планам светлейшего Батиты, я скоро останусь без работы. Пусть он и хочет бросить половину империи, но я знаю генералов, знаю солдат. Они не подчинятся такому приказу, и если я могу помочь им сражаться, то это мой долг.

– Его величество умер.

Я репетировала объяснения и увертки, мольбы и извинения, но под его пристальным взглядом не смогла произнести ни одно из них. Я лишь отвернулась, когда мои щеки вспыхнули.

– И давно?

– Через несколько часов после вашего ухода тем вечером.

Он отвернулся и начал расхаживать взад-вперед по циновкам. Я наблюдала за ним, сдерживая слова, которые мне хотелось выплеснуть – он пока не был готов их услышать. Если когда-либо будет. Он был прагматичен и верен империи, но мое предложение граничило с изменой.

– Это ничего не меняет, – сказал он наконец, сделав несколько кругов по комнате. – Смерть его величества отдает трон светлейшему Батите в качестве регента прин… императора Дзая.

– Нет, если Дзай не унаследует трон.

Министр остановился и пронзил меня тяжелым взглядом.

– Вот как?

– Да. Уверена, что, когда о смерти императора станет известно и прочтут его завещание, принц Дзай будет объявлен наследником. Но это необязательно.

Мое сердце колотилось так быстро, что меня затошнило.

– Такое вполне вероятно, – продолжила я, когда он не ответил, уставившись в пространство. – В мирное время он, разумеется, отдал бы трон Дзаю, но не во время войны. Меня дольше готовили. Я спасла Кину жизнь в Кое. Приехала вместе с ним. Доказала, что я преданный член его семьи. Люди в это поверят, он всегда смотрел на войну с точки зрения целесообразности. А я не избавлюсь от министра Левой руки, не брошу на произвол судьбы половину империи. Я поскачу во главе армии, как всегда делал Кин, и буду слушать советы тех, кто опытнее меня.

Он по-прежнему молчал, как будто не слышал, и я в отчаянии шагнула ближе, стиснув руки.

– У меня получится. У нас получится. Мы спасем Кисию от эгоизма Батиты и от чилтейцев. Вы просто должны мне довериться. И помочь.

Я ждала от него кивка, улыбки, слов – хоть чего-нибудь. Чего угодно. А вместо этого он снова начал ходить по комнате, и я проглотила рвоту, которая ожгла мне язык. Стоило рискнуть, придя сюда, чтобы заполучить союзника, но я уже представляла, как он кричит, вызывая гвардейцев, слышала быстрый топот их ног по коридору. Я могла сказать им, что это ложь. Сказать, что застала министра, когда он пытался покинуть свой пост. Могла сказать, что он убил императора. Что угодно, если это могло меня спасти. Отвратительно, с какой легкостью мне пришел в голову этот поток лжи, но честь никогда не сопутствует отчаянию, а мне не хотелось умирать.

Министр вдруг резко остановился перед своим открытым баулом.

– Нужно подделать документы о наследовании.

Это тоже была измена, но он не стеснялся своих слов, не боялся и был настроен решительно. У меня вырвался смешок облегчения, но Мансин снова начал расхаживать по комнате и не услышал его.

– Мы можем забрать императорскую печать из его покоев, а подпись легко подделать. Но придется привлечь и Гадокоя. У него ключи от сейфа в архиве.

– А он согласится?

– Не знаю. Он прислушается. Мы давно с ним товарищи по службе и доверяем друг другу, так что вдвоем мы, возможно, сумеем его убедить. Он никогда не принимал четкую сторону императора Кина или императрицы Ханы, он предан империи и своей работе.

Все, что казалось таким трудным, почти невозможным, растворилось от его решительности. Мне хотелось спросить, действительно ли он так уверен, но я не осмеливалась из опасения, что он передумает. Империя нуждалась во мне, а я нуждалась в нем, а потому сдержала сомнения, поклонилась и поблагодарила его:

– Я вас не разочарую.

– Ха! Такое обещание никто не в состоянии сдержать, ваше высочество, – сказал он. – Просто пообещайте, что в следующий раз, когда умрет император, вы сразу же мне сообщите.

– Когда умрет следующий император Кисии, меня не будет в живых, так что я вам не сообщу.

Министр Мансин игриво улыбнулся, и его суровые черты разгладились, так что он стал выглядеть моложе, не таким утомленным под грузом забот.

– Давайте сначала завершим это дело, оставшись в живых, ваше высочество, прежде чем делать такие смелые заявления.

– Как скажете, ваше превосходительство.

– Рекомендую вам утром навестить его величество и забрать императорскую печать. Остальное предоставьте мне.

* * *

Когда я открыла дверь в покои его величества, восходящее солнце раскинуло золотые пальцы по полу. Из-за разыгравшегося воображения и сопутствующего страха я почти не спала, изредка проваливаясь в дрему. Нас могли поймать за руку. Батита мог использовать смерть Кина против меня. Гадокой мог отказаться помогать. Но обратного пути уже не было. Давно уже не было.

– Ваше высочество?

Акио приказал принести свою циновку для сна в гардеробную его величества, продолжая притворяться, что император болен, и когда он встал, стало ясно, судя по помятой одежде, что спал он не дольше, чем я.

– Доброе утро, Акио. Как сегодня поживает ваш пациент?

Я сказала это ради гвардейцев снаружи или проходящих мимо слуг, но вместо ответа Акио скорчил гримасу и поманил меня в спальню. Император Кин лежал на том же месте, по-прежнему мертвый, и уже начал распространяться запах. Лекарь вытащил из коробки новые палочки благовоний и начал зажигать их одну за другой от догорающего фонаря.

– Придется всем рассказать, – произнес он. – Невозможно больше хранить это в тайне. Простите, ваше высочество, но я принес клятву пациентам и его величеству, а теперь здесь принц Дзай, и причин для лжи больше нет. У Кисии будет император.

– Да, вы правы, – ответила я, отмечая его твердый взгляд и решительно сжатые челюсти. – Невозможно больше хранить это в тайне, да и не нужно. Но позвольте мне сначала сообщить новости брату, а потом уже министрам.

Он прямо-таки воспрянул от облегчения.

– Благодарю, ваше высочество. Я знал, что вы меня поймете. Мы лишь хотели защитить Кисию, но больше в этом нет необходимости.

– Да, Кисия скоро обретет того, кто будет сражаться за нее, как император Кин.

Предоставив Акио заниматься своими делами, я отправилась на поиски императорской печати, поглядывая одним глазом на дверь, пока шарила в многочисленных шкатулках для письма, расставленных по комнате. К счастью, печать оказалось нетрудно найти. Она была сделана из большого куска оникса с прикрепленным к нему на тонкой цепочке пучком алых перьев. Я взяла печать, немного красного воска и письмо, которое Кин подписал, но не отправил, и как раз засунула их под пояс, когда один из гвардейцев открыл главную дверь.

– А, ваше высочество, – сказал он. – Пришел принц Дзай, он хочет видеть его величество. Он…

Из-за его спины показалось взбудораженное лицо мальчишки, будущего императора, и я шагнула к двери.

– Доброе утро, дорогой брат, – прошептала я. – Боюсь, его величество еще не проснулся, и я не смею его будить, ведь для выздоровления ему нужен отдых. – Не дав ему времени ответить, я вышла из комнаты и повела его по коридору. – Вчерашние плохие новости его сильно утомили.

– О да, дядя Батита сказал, что он плохо воспринял новости. Дескать, он никогда не видел его величество таким испуганным и обрадовался, что император отдал приказ увести все батальоны на юг от реки Цыцы.

Испуганным. Какая гнусная ложь, приправить последние часы Кина словами, которые он никогда бы не произнес, и приказами, которые никогда бы не отдал. Несмотря на всю мою ненависть, я бы никогда такого не сделала.

– А ты… – Мальчик посмотрел на меня, пока я стремилась увести его как можно дальше от умершего отца. – Ты считаешь, что это правильное решение? В смысле, отвести войска за Цыцы?

– Нет. Все кисианцы имеют право на защиту императора, где бы они ни жили.

– Ясно. – Он остановился и сжал ладони. – Я тоже так думаю, – прошептал он, хотя гвардейцы были слишком далеко и не могли нас слышать. – Именно это я и хотел сейчас сказать его величеству. А еще попрощаться, но… в основном это. Я подумал – а вдруг он ко мне прислушается, ведь я же его сын, но если ты тоже ему это сказала, а он не прислушался, то и на меня не обратит внимания.

Правда вертелась на языке. Я могла бы ему рассказать. Могла бы довериться. Могла помочь ему справиться с опекунами и поступить правильно, и Кисия перешла бы от одного императора Ц’ая к другому, не моргнув глазом. Я могла бы даже надеяться стать императрицей, сидеть рядом с ним на месте моей матери, придав больше веса незаконнорожденному сыну человека, который и сам не так давно был простым солдатом.

Это будущее лежало прямо передо мной, так близко, что можно дотянуться, но я не стала. Не могла. Я не хотела быть просто женой. Не хотела быть сестрой. Всю жизнь мне указывали, как себя вести и что думать, я жила в тюрьме, созданной власть имущими. Я больше не хотела бояться. Я хотела сидеть на троне своих предков, чтобы они могли мной гордиться, хотела стать Отако, которая, как краеугольный камень, скрепит всю империю.

– Пожалуй, – согласилась я и как будто стала выше ростом, признав свои честолюбивые замыслы. – Ты сказал, что пришел попрощаться?

– Да. Дядя Батита говорит, что оставаться слишком опасно, даже его величество уедет на юг, как только почувствует себя лучше. А дедушка говорит, что я должен быть на виду, защищать империю. Так что сегодня утром я уезжаю вместе с тремя батальонами в Долину, удерживать мост Дзисян. Отец согласился отдать их под мое командование. Это такая честь, я хотел его поблагодарить. Хотя дядя Батита запретил мне приближаться к отцу. От трех жалких батальонов империи мало проку, так он сказал.

Я в любом случае не могла быть признательна светлейшему Батите, но три батальона… Мне хотелось, чтобы Дзай уехал, но три батальона были нужны мне самой, и на мгновение я замолчала, размышляя. Тот простой вариант будущего по-прежнему никуда не делся. Я прижала руку к спрятанной под кушаком печати.

– Да, это честь. Он будет скучать по тебе, но не сомневаюсь, что ты скоро снова окажешься при дворе. Быть может, заслужишь благодарность своим командованием.

Глаза Дзая засветились.

– Да. Я должен доказать, что чего-то стою. Мне еще столько нужно сделать, чтобы стать достойным сыном солдата-императора.

– И ты станешь, – заверила я. Мы подошли к дверям его покоев. Принесенные не так давно сундуки уже выносили обратно, а лорд Оямада раздавал торопливые указания. – Желаю удачи, дорогой брат. Надеюсь, мы скоро увидимся.

Он отвернулся с застенчивой улыбкой, но тут же снова обернулся ко мне, так что пучок на его макушке заколыхался.

– Я сожалею о твоей матери. Надеюсь…

– Да, я тоже.

– Не знаю, что бы я делал, если бы это случилось с моей мамой.

Ответа у меня не было, и он с прощальной улыбкой вошел в комнату, а я ушла, стремясь оказаться как можно дальше от этого варианта моего будущего.

* * *

Принц Дзай отбыл без помпы, сопровождавшей его приезд, оставив во дворце половину багажа и светлейшего Батиту, деловито раздающего указания о перемещении армии к югу от Цыцы, как будто он министр Левой руки. Учитывая количество приказов, которые должен был одобрить министр Мансин, и суету по поводу отъезда Дзая, я встретилась с Мансином и Гадокоем только в полдень.

Они пришли вдвоем, и хотя у меня было время подготовиться и собраться с духом, сердце скакало так, что его не мог успокоить даже самый глубокий вдох. Один взгляд на их мрачные лица вызвал у меня желание позвать Дзая обратно. Это безумие. Измена. Одно дело – мечтать править Кисией вместе с Танакой, и совсем другое – вырвать власть из рук наследника Кина. На одно безумное мгновение мне захотелось сбежать, но дверь была только одна, и министры перегородили ее, когда кланялись.

– Ваше высочество, – сказали оба.

– Ваше превосходительство, – отозвалась я. Язык выполнял ритуал придворного танца, даже когда я была в панике. – Прошу, проходите.

Я привычно махнула на стол, и они уселись на колени по обе стороны от меня, словно тюремщики. Я не сумела выдавить из себя никаких других приветственных слов, и, пока они устраивались поудобнее, подала знак ожидающей служанке нести обед. Она вернулась с длинным лакированным подносом и начала сервировать обед с бо́льшим изяществом, чем удалось бы мне.

Хотя большинство придворных обожали наблюдать за работой служанок, оба министра застыли как статуи, пока она шуршала по циновкам. Они даже не смотрели друг на друга через стол, и я гадала, что уже известно Гадокою.

При звуке закрывающейся за девушкой двери они наконец оживились. Гадокой потянулся за куском рыбы. Потом за маринованной сливой. Затем за лебяжьей печенкой. Мансин вместо еды жевал губы.

– Светлейший Батита отправил приказы остальным батальонам, – наконец произнес он. – Утром все они уйдут.

– Я знаю. – Министр Гадокой слегка повернулся, словно они продолжили разговор, начатый в другом месте. Он поправил очки на носу. – Он в самом деле мертв, ваше высочество?

Я вспомнила про неподвижное тело и запах и кивнула.

– Еще как.

– Очень жаль. Конечно, это было ожидаемо, он не становился моложе, но хочется, чтобы такое происходило как-то элегантнее.

Министр Правой руки взял еще кусочек рыбы.

– Я сообщил Сийо, о чем мы будем разговаривать, – проворчал Мансин, – но, похоже, его трудно заинтересовать чем-либо кроме еды или денег.

– Прости, Рё, если я не готов совершить государственный переворот с такой же прытью, как и ты.

До моего возвращения в Мейлян министр Мансин и министр Гадокой были для меня далекими фигурами, которые кланялись мне, проходя мимо с высокомерным и равнодушным видом, но остальные придворные боялись их и уважали. Гадокой год за годом продвигался по карьерной лестнице, а после смерти министра Цы занял самый высокий пост. Мансин был генералом, как и его отец, но поговаривали, что лишь долгая помолвка его дочери с принцем Танакой возвысила его до командующего армией. Конечно же, злые языки ошибались, и я гадала, насколько его возмущает, что никто не берет в расчет его опыт и навыки, как будто они ничего не значат.

Министр Гадокой вздохнул.

– Ваше высочество, простите, что говорю прямым текстом. Я не согласен с решением светлейшего Батиты. Вряд ли его величество поступил бы так, будь он еще жив. Но я всего лишь скромный слуга империи, а не ее хранитель, и не мое дело принимать подобные решения. Сместить законного наследника императора Кина – значит украсть то, что принадлежит ему по праву рождения…

– Как император Кин украл трон у моего отца? У моей матери? У моего деда? Что плохого они сделали, кроме того, что стояли у него на пути? Нет, не надо перечислять, как Катаси Отако нанес ущерб Кисии и ее народу, я все это знаю. Он атаковал наши города и сжигал людей, я знаю, как знаю и то, что мне не следует им гордиться. Но я его дочь, пусть и не такая, как он, я ношу его фамилию, я происхожу из семьи великих императоров, которые были до него и теперь стоят за моей спиной, до самого Гая Отако, который много лет назад привел нас сюда и создал будущее для нашего народа. Считайте меня не дочерью Катаси Отако, а потомком человека, создавшего эту империю и заботившегося о кисианцах, когда они приплыли из-за моря в поисках лучшей жизни, одинокие и потерянные. Я желаю для своего народа только самого лучшего и не буду сидеть сложа руки, позволяя человеку, которому плевать на народ, бросить половину империи ради защиты собственных интересов. Я буду сражаться, но для этого мне нужна ваша помощь, министр.

От этих пылких слов мое сердце гулко заколотилось задолго до того, как я закончила речь, но министр Гадокой лишь посмотрел на меня. Потом, не то с улыбкой, не то с гримасой он кивнул Мансину.

– Ты был прав, у нее отлично получается.

Мансин ухмыльнулся в ответ.

– Что я говорил, а? Она и самого иеромонаха убедит с позором отступить.

– Но все же так нельзя, Рё. По законам империи так не полагается. Принц Дзай может оказаться столь же…

– Но сейчас мы имеем дело не с принцем, и так будет до его совершеннолетия, если дядя вообще позволит ему дожить до совершеннолетия.

– Рё!

– Ой, не изображай такое удивление, ты давно уже живешь при дворе и не должен ничему удивляться.

– Пусть я и не согласен с планами светлейшего Батиты, но не верю, что он осознанно пойдет на…

– Он знает, что император Кин мертв, – сказала я. – И решил ничего не говорить, чтобы заставить меня выйти за него замуж. Тем самым он бы получил больше оснований претендовать на трон, чем Дзай.

Оба вытаращились на меня. Министр Гадокой застыл, поднеся к губам маринованную сливу.

– Какая мерзость, – сказал он, опомнившись. – Беру свои слова обратно, но все равно – закон есть закон.

Я вытащила из-за пояса сверток с императорской печатью, воском и письмом и подвинула по столу в его сторону.

– Намерения светлейшего Батиты тоже идут вразрез с законом. Но из-за него погибнут тысячи людей. Надеюсь, вы передумаете. О смерти императора нужно объявить совету уже сегодня, и время на исходе.

* * *

Через час посыльный принес мне дурные вести. Сувей пал, и генерал Дзикуко с остатками своих батальонов отступил. Он умолял о подкреплении, и если мы собирались дать генеральное сражение под Рисяном, нужно было выступать немедленно.

Нам нужно было больше времени. В прежних войнах чилтейцы нападали на западные долины, наши житницы, или города и порты на востоке, приносящие Кисии богатства, но сейчас армия вторжения двигалась со скоростью урагана, с одной только целью. Уничтожить императорскую династию и трон. Как можно быстрее.

Совет собрался в коридоре перед покоями императора Кина. Помимо Мансина и Гадокоя здесь были губернатор Дох, командующий императорской гвардией генерал Китадо, командующий городской стражей Бо, старый генерал Варин из мейлянского гарнизона и даже еще более престарелый генерал Йи из десятого военного округа. И светлейший Батита, хотя официально он не был членом совета.

При моем приближении Бо положил руки на пояс.

– Согласен с его светлостью, – сказал он. – Чилтейская армия продвигается с немыслимой скоростью. Единственный разумный план – уйти на самую надежную позицию, а это всегда была и есть река Цыцы.

– Придется отдать большую территорию и бросить много людей, – возразил старый генерал Йи. Морщины на его лбу были такими глубокими, что казалось, будто он постоянно хмурится. Однако он напоминал старый, но крепкий дуб, а его спина была прямее, чем у многих молодых. – Северяне – такие же кисианцы, как и те, что живут к югу от реки.

– Давайте не будем делать из этого политическую проблему, – ответил Бо. – Дело не в выборе между Отако и Ц’аем, дело в том, какую часть империи мы в состоянии оборонять.

– Например, ваш город и ваше положение?

Генерал Варин откашлялся, помешав Бо огрызнуться. Варин и генерал Йи были старейшими из присутствующих и служили еще во время мятежа моего отца.

– Если мы чему-то и научились семнадцать лет назад, – сказал Варин, когда все посмотрели на него, – так это тому, что, если кто-то всерьез вознамерится пересечь реку, мы не сможем этому помешать. Симай слаб. И есть старые катакомбы. Мы пытались их перегородить, но… – старик повел плечами. – Засесть в обороне – это крайний вариант, когда ничего другого не останется, только скрываться за стенами немногих оставшихся в наших руках городов. – Он помолчал, несомненно, чтобы все вспомнили о судьбе Коя. – Но мертвые чилтейцы не заберут нашу гордость и нашу честь, а если мы встретимся с ними на поле боя, то они умрут.

– Вы слышали о том, как сражаются левантийцы? – спросил светлейший Батита, обратив хмурый взгляд на старого генерала. – Да, они дикари, но надо отдать дань уважения их способностям. Во всех донесениях говорится, что они почти уничтожили наши армии на поле боя.

– Значит, мы должны быть умнее.

– Нет. – Батита обвел взглядом собравшихся. – Это не тема для обсуждения. Его величество приказал отступать за реку. Нам осталось только решить…

Мне нужно было уйти. Дождаться решения Гадокоя. Но я не могла молчать, не могла позволить отдать приказ об отступлении и бросить людей на произвол судьбы. Я шагнула ближе к ним и сделала глубокий вдох, как будто воздух придаст мне сил.

– Его величество император Кин Ц’ай не отдавал приказ об отступлении. Он скончался.

Все уставились на меня, замерев, словно растеряли все заготовленные слова.

– Что-что? – выпалил Бо.

– Я же говорил – что-то тут не так, – сказал Дох, стукнув кулаком по ладони. – Это с самого начала был фарс.

– Не понимаю.

– Но как?

– Когда?

Я подняла руки, призывая к молчанию, но все равно пришлось перекрикивать их возмущенные вопли.

– Он умер от ран в день нашего приезда. По моим указаниям лекарь Акио держал это в секрете… Нет, погодите, выслушайте меня. Если бы все узнали, что император Кин мертв, на что мог бы надеяться народ Кисии, когда на пороге война? Я солгала ради Кисии.

– И мы должны в это поверить? – фыркнул Батита.

Я повернулась к нему.

– Его светлость тоже знал, но решил воспользоваться этим, чтобы принудить меня согласиться с решениями, которые он примет от имени императора, включая это отступление. Я не буду больше лгать. Его величество скончался, но он не собирался отступать. Он никогда не отдал бы пол-империи ни чилтейцам, ни левантийским всадникам.

Одобрительный гул смешался с гулом недоверия, и первым к покоям императора двинулся генерал Китадо. Остальные последовали за ним, и пока члены совета зашли внутрь, чтобы убедиться во всем собственными глазами, я остановилась в коридоре. Я старалась не прислушиваться к их приглушенным возгласам и ужасу, когда они увидели труп и почувствовали запах, вместо этого я пыталась придумать, что скажу дальше, но все мысли вылетели из головы.

Мансин и Гадокой вернулись первыми, и, хотя оба были на моей стороне, они ни взглядом, ни жестом не показали, какая судьба меня ждет – взлет или падение.

Остальные вернулись подавленными, Дох был бледнее, чем когда бы то ни было. Может, от вида тела или от осознания того, что солдата-императора больше нет и он нас не спасет.

Воспользовавшись молчанием, светлейший Батита повернулся ко мне спиной и сказал:

– Народ должен узнать, что император скончался и его наследником будет император Дзай Ц’ай. Приказы остаются в силе, – продолжал он в приливе красноречия. – Все генералы уведут войска к югу от реки Цыцы и присягнут новому императору.

– Нет, – сказала я. – Этого не будет.

– Не будет? – он резко обернулся ко мне. – Не будет? – Его глаза вспыхнули. – С чего ты взяла, малышка? Его величество мертв. Теперь императором стал принц Дзай, а его регентом…

– Его величество не объявил наследника. – Спокойные слова побороли бурлящий внутри страх. – Принца Дзая не признали официальным наследником.

Светлейший Батита резко захлопнул рот и свел брови, так что они почти соприкоснулись.

– И кто же еще может быть его наследником, если не сын?

– Я.

– Ты?! – Он приблизился ко мне настолько, что я видела каждую пору на его носу. – Ты просто гнусный выродок, которого навязала великому императору Кину его шлюха жена. Ты не можешь унаследовать трон.

– Ваша светлость! – шагнул вперед министр Гадокой. – Говорить в таком тоне неподобающе для членов императорского совета. Хотя я и раздосадован тем, что ее высочество не сообщила о смерти императора раньше, я с ней согласен – в текущих обстоятельствах неразумно было объявлять о его кончине. Что же касается наследника его величества, это можно легко выяснить. Его завещание находится в сейфе архива.

– Так принесите его. Немедленно.

Министр Гадокой чопорно поклонился.

– Ваша светлость.

Министр удалился по коридору, оставив после себя напряженную тишину. Вот оно. Настал момент истины. Возможно, все было напрасно, и у меня не было иного будущего, кроме как в качестве жены этого человека, которого я скорее задушу, чем лягу с ним в постель. Возможно, это и впрямь крайний вариант, если исчерпаются все другие. Я посмеялась над собой, и все члены военного совета удивленно уставились на меня, услышав этот неуместный звук.

– Наверное, вы очень расстроены новостями из Коя, ваше высочество, – сказал министр Мансин, шагнув в расширяющийся колодец тишины. – Это было непростое время для всех нас. Должен сказать, я согласен с министром Гадокоем, – добавил он, обратившись к остальным членам совета. – Народ Кисии чувствовал себя под защитой императора Кина, и известие о его смерти подорвало бы боевой дух и вдохновило врагов.

Оба генерала согласились, но светлейший Батита покачал головой.

– Боевой дух воспрянет, как только люди увидят на троне нового, энергичного императора.

– Кого? Я уважаю принца Дзая и надеюсь, что со временем он станет достойным трона, но пока что его не назвать энергичным и вдохновляющим, – с вежливым интересом сказал министр Левой руки в ответ на злобный взгляд светлейшего Батиты.

– Это верно, – согласился генерал Йи. – Он еще ребенок. Сможет ли он повести за собой в битву? Умеет ли вообще держать оружие? Или даже скакать верхом?

– Разумеется, не он выведет нас из этой катастрофы, – сказал Батита. – До конца войны я буду править в качестве регента. Как вы сами сказали, нам нужен не мальчик, нам нужен муж.

Он с ухмылкой покосился на меня, но, похоже, больше никто этого не заметил. Никто не возмутился, не возразил, все закивали, как будто нет ничего естественней, чем восседающий на троне светлейший Батита. Все так долго считали его наследником Кина, что тут же выбросили из головы Дзая. Им казалось, что важнее решить, стоит ли объявлять простому народу о смерти императора Кина.

Пока они спорили, я ждала возвращения Гадокоя, прислушиваясь к шагам и наблюдая, не появится ли министр из-за угла.

Наконец он появился. Он медленно шел по коридору, и при виде керамической вазы в его руках все умолкли. Это была ваза с искусной резьбой и позолотой, разрисованная гоняющимися друг за другом драконами Ц’ая на залитом солнцем небе. Все посмотрели на министра, а он остановился, улыбнулся и разбил вазу об пол. Осколки разлетелись к нашим ногам, а из самого большого уцелевшего фрагмента выпал свиток. Запечатанный блестящим красным воском с императорской печатью.

Министр Гадокой нагнулся и поднял свиток с почтением, как драгоценное дитя, потом выпрямился и надломил блестящую печать. Воск с хрустом треснул, Гадокой развернул пергамент и откашлялся.

– Ну, так что? Что там говорится? – поторопил его губернатор Дох. – Не держите нас в напряжении.

Мое сердце трепыхалось как мотылек. Безумием было даже надеяться, безумием было…

– Тут говорится: «Я, император Кин Ц’ай Первый, настоящим представляю империи мою дочь и наследницу, императрицу Мико Ц’ай Первую. С благословения богов она принесет присягу и будет править мудро, на благо Кисии и ее народа».

Я не могла сдержать хлынувшие из глаз слезы и всхлипнула, наконец-то расслабившись. Императрица. Императрица Мико Ц’ай. Гадокой все-таки это сделал. Он поверил в меня и совершил немыслимое перед этими людьми и в такое время. Министр Гадокой улыбнулся и протянул свиток мне.

– Да здравствует императрица Мико Ц’ай!

Светлейший Батита выхватил завещание из его руки.

– Нет. Нет. Я знаю, что вы делаете, не думайте, что я ничего не понимаю. Вы с ней в сговоре. Что она вам предложила за эту фальшивку?

– Эй, вы! – рявкнул генерал Варин. – Вы обвиняете министра Гадокоя, а не какого-нибудь мелкого секретаришку.

– Кузен скорее отдал бы империю чилтейцам, чем Отако. И не вздумай называть себя Ц’ай, девчонка, мы все знаем правду. Ты и твой брат – бастарды Катаси Отако и должны были умереть вместе с ним. Отако – это гниль, которую нужно вычистить из…

– Да как вы смеете? Отако создали эту империю. Создали все, на чем вы сейчас стоите и чем якобы гордитесь. Преступления моего отца нельзя ни простить, ни забыть, но неверные решения одного человека не должны пятнать весь императорский род, у любого из нас в одном волоске больше достоинства и чести, чем во всем вашем эгоистичном теле.

Я зашла слишком далеко и понимала это. Он поднял руку. Я напряглась, но Батита так и не ударил.

– Стража!

Императорские гвардейцы всегда находились где-то поблизости, и как только эти слова сорвались с его губ, в коридоре послышался топот бегущих ног.

– Арестуйте принцессу Мико. Она обвиняется в том, что скрыла смерть его императорского величества и подделала его завещание, объявив себя наследницей Алого трона. Арестуйте министра Гадокоя, ее пособника.

Меня схватили за руки. Вокруг послышались возмущенные крики, но, хотя я ожидала, что Мансин за меня заступится, он не сказал ни слова. Потому что он командовал всеми солдатами империи, кроме императорской гвардии.

– Его превосходительство никогда бы…

– Я не подделывал документы, это возмутительно и…

– И что Гадокой мог выиграть, совершив измену?

– Хватит! – заревел Батита. – Принц Дзай – единственный кровный сын императора Кина, а значит, и его наследник. Никакие фальшивки этого не изменят. Генерал Китадо, уведите их обоих, пока я не решу, каким будет наказание.

– Да, ваша светлость.

Приказы были отданы, и я не смела посмотреть ни на Мансина, ни на Гадокоя, я смотрела только на Батиту, чье лицо вспыхнуло свирепым ликованием, когда меня поволокли прочь.

* * *

Из своих покоев во внутреннем дворце я слышала бой траурных барабанов, и весь город пришел в движение от смеси горя и радости, отмечавшей кончину одного императора и коронацию другого.

Ая весь день паковала мои вещи для поездки в Ц’ай. Канцлер Горо пришел рассказать о решении совета – освобождение от наказания в обмен на замужество – и, хотя он, похоже, не винил меня за подлог, я не услышала от него слов сочувствия.

– Сегодня вечером вы должны склониться и присягнуть регенту его величества, как и все остальные.

Он стоял на пороге, не решаясь ни войти, ни выйти.

Я не ответила, и он все-таки вышел. И только тогда, оказавшись в полном одиночестве, я послала Аю с последним поручением. Она поморщилась от страха и замешательства, но кивнула, поклонилась и заверила, что все сделает. Как только она ушла, я начала одеваться.

Для аудиенции с императором или регентом были установлены строгие правила относительно одежды. Платья в пол, даже летом, и только верхнее платье может быть цветным. Деревянные сандалии обязательны для всех придворных и даже слуг, чтобы они не смогли подойти незаметно.

По таким случаям матушка всегда одевала меня в золото, в надежде что сверкающая элегантность золотого шелка отвлечет внимание от недостатков фигуры и квадратной челюсти. На этот раз я не надела золотистое платье. Я натянула штаны и рубаху, кожаную безрукавку, кольчугу и императорский плащ – форму генерала, которую мне дали в лагере Дзикуко. Собрав волосы в простой узел на затылке, я стала больше похожа на солдата, чем на принцессу, и улыбнулась своему отражению – впервые за много лет.

Вернувшись после выполнения задания, Ая охнула.

– Ваше высочество, вы не можете идти в тронный зал в мужской одежде. Канцлер велит меня выпороть за то, что я это допустила.

– Этого не будет. Просто скажи ему, что я тебя отослала и не позволила меня одевать. Ты принесла?

Горничная съежилась и протянула мне почерневший лук, который забрали из моей комнаты императорские гвардейцы, с провисшей тетивой и покореженный. Я взяла лук, и от прикосновения к нему у меня екнуло сердце. Он был весь пропитан гневом. И силой. Властью.

Под мечущимся взглядом Аи я подтянула тетиву и достала спрятанный под грязной одеждой колчан. Никаких мечей за поясом, никаких скрытых кинжалов, только отцовский лук за спиной.

– Теперь я готова, – сказала я, в последний раз взглянув на себя в зеркало.

– Вам нужно что-нибудь еще, ваше высочество?

– Нет, Ая, останься здесь и распакуй мои вещи. Я не еду в Ц’ай.

Она с бесстрастным видом поклонилась. Интересно, догадалась ли она, что я задумала? Она поклонилась почти до земли, и я поняла, что она знает.

Когда на землю опустился вечер, к моей двери подошли два солдата, чтобы меня сопроводить. Они оглядели меня с головы до пят, с пучка на макушке до доспехов и пояса-оби, который на сей раз я завязала правильно, и наконец их взгляды остановились на Хацукое.

– Лук, – сказал один гвардеец, протягивая руку. – Будет лучше, если его понесу я.

На них не было ни алых плащей, ни поясов императорской гвардии. Это были простые солдаты. И подчинялись Мансину. С колотящимся сердцем я отдала лук.

После смерти императора жизнь во дворце закипела, и в святая святых внутреннего дворца бурлила суматоха, как в старые добрые времена. Со всего города собрались аристократы и богатые купцы, чтобы присягнуть в верности новому императору, а точнее, его регенту.

– Ваше высочество! – воскликнул канцлер Горо, когда мы подошли к открытым дверям тронного зала. – Вы не можете войти в такой одежде!

– Могу и войду, – ответила я, и мои стражи двинулись дальше, почти не сбившись с ритма.

С каждым шагом к огромным дверям сердце билось все быстрее. Потому что в зале сидел Батита – в дальнем конце, на троне перед собравшейся толпой. Повсюду стояли гвардейцы, напряженные и вечно настороже, охраняя пустое пространство между Плитой смирения и сидящим на Алом троне регентом нового императора Кисии.

– Ваше высочество! – повторил за моей спиной канцлер, но слова прозвучали уже тише по мере того, как я от него удалялась, а может, их просто заглушил стук моего сердца.

Два моих стража прокладывали путь через толпу и не остановились, пока мы не дошли до Плиты смирения. Министр Гадокой, тоже в сопровождении солдат, только что выпрямился после поклона. Светлейший Батита злобно уставился на меня с трона.

– Очень впечатляет, малы…

– Молчите! – сказала я, и мой голос вознесся до самых балок крыши. – Император Кин объявил наследника. Смиритесь и уйдите с трона.

С его лица отхлынули все краски.

– Да как ты смеешь…

– Нет, как вы смели арестовать министра Гадокоя, самого преданного и совестливого слугу империи, только потому, что не могли смириться с правдой. Уходите.

Батита переводил взгляд с набившей зал толпы на императорских гвардейцев, стоящих между нами.

– Принцесса безумна. Уведите ее.

Мои стражи не пошевелились. Я стояла рядом с ними, не сводя глаз с Батиты, хотя в ушах стоял гул.

– Светлейший Батита Ц’ай, в наказание за ложное обвинение невиновного и за попытку оспорить права законной наследницы императора Кина, наместницы богов на Алом троне, вы приговариваетесь к смерти.

Я взяла отцовский лук из рук солдата и приложила стрелу к тетиве.

Кто-то вскрикнул, но я не сводила глаз с регента нового императора, одетого в императорское платье, как будто он был вовсе не регентом.

Снова послышался крик. Возникла какая-то суета. Люди вокруг меня расступились. Скрип тетивы мимо уха прозвучал самой прекрасной музыкой, а потом стрела полетела на крыльях молча. У него не было времени пошевелиться. Он успел лишь распахнуть в страхе глаза. Стрела и вошла прямо в глаз. Батиту откинуло на спинку трона и пришпилило к алому лакированному дереву, когда стрела вышла у него из затылка.

Два моих солдата проводили меня к помосту, и там, под взглядом сотен внимательных глаз и в полной тишине, я оказалась лицом к лицу с врагом. Схватившись за древко, я выдернула стрелу, забрызгав камни кровью и мозгами. Тело Батиты осело. Обеими руками я схватила его за одежду и приподняла мертвое тело, чтобы стащить его с трона. Он упал головой на пол, и череп раскололся как яйцо, так что потекли остатки мозгов.

Поправив свой плащ, я села, отцовский лук торчал за моей спиной, как, наверное, когда-то торчал за спиной отца. Только я не была его сыном. Я была его дочерью.

– Я – императрица Мико Ц’ай. – Мои слова прозвенели, поднявшись к толстым балкам на потолке. Теперь это была игра, спектакль для этих людей, которые расскажут своим детям и детям своих детей, пока эта сцена не запечатлится в их сердцах навеки. – Император Кин назначил меня своей наследницей, но я также внучка императора Лана, потомок великого лорда Гая Отако. Я не сбегу, когда враг у ворот. Я поскачу сражаться с ним на поле боя и покажу, что делает Кисия с теми, кто хочет захватить нашу землю.

– Да здравствует императрица Мико, законная наследница императора Кина Ц’ая! – выкрикнул стоящий передо мной министр Гадокой.

Солдаты, которые сопровождали меня к трону, склонились первыми. За ними последовали остальные придворные. Затем слуги и их господа, пока крик «Да здравствует императрица Мико!» не раскатился по всему залу, а стоящий в сторонке министр Мансин с мрачной улыбкой кивнул.

Глава 22

Кассандра

Моя камера была холодной и воняла, как мокрая шерсть, я сидела со скованными руками, сжавшись в углу. Ночь ушла, сквозь решетки пробивались лучи дневного света. Над захваченным чилтейцами Коем поднималось солнце, точно так же, как всегда вставало над Коем кисийским.

Лео только что вышел. Он был мертв, ему отрезали голову. Тем не менее он ушел, держа свою треклятую голову в собственной треклятой руке.

За стеной замка, в городе, Она переодела мертвого командира гвардейцев в простой халат горожанина. Это останавливало чилтейцев от убийства и без того мертвого человека, но не уберегло тело от разложения.

Живот свело болью, и я снова прислонилась к сырой стене, откинув голову.

Прикрыв глаза, я словно во сне оказалась внутри призрачной чайной. У меня было время все рассмотреть – Она уже несколько часов сидела там за чайным столиком, не в силах или не в состоянии сдвинуться с места. Принесли чай. Чай был выпит. Чай унесли. Очевидно, у гвардейца оставалось несколько монет, потому что Ее пока не вышвырнули из чайной.

Она то и дело оборачивалась, неуклюже и медленно, чтобы поглядеть на ворота. Они оставались открытыми, а город жил своей жизнью, как будто власть не сменилась. Правда, всюду были солдаты Чилтея. Они группами кружили возле ворот и досматривали всех входящих и выходящих. Обыскивали мешки, седельные сумки и телеги, требовали плату.

Она снова повернулась к чайному столику, и я больше не видела надвратной башни.

То проваливаясь в дремоту, то просыпаясь, я смотрела, как чайная чашка из мира снов поднималась и опускалась, наполнялась снова и снова, и в конце концов ее унесли. А Она стала чаще оборачиваться и смотреть на ворота. Проверяла подвижность ног. Наблюдала, как входят и удаляются посетители. Я не слышала ни одной ее мысли, только гул разговоров вокруг.

В полусне я гадала, как долго меня собираются держать взаперти. Я же выполнила заказанную иеромонахом работу, что доказывало мертвое тело Лео, пусть и без головы. Глава церкви выслушал мою сбивчивую историю без единого проблеска удивления, я увидела лишь досаду да на краткий миг – страх. Самый могущественный человек Чилтея косился через плечо на каждую тень, словно ожидая увидеть призрака.

Она снова смотрела на ворота. Постукивала по столу. Считала себе под нос. Шестнадцать солдат – это много.

Она поднесла к лицу руку, сжала и разжала кулак. Мизинец совсем не двигался. А когда Она опустила руку, все пальцы кроме мизинца обвились вокруг рукояти кинжала. Девушка принесла чашку со свежим чаем.

– Прошу, ваша милость. – Она поклонилась, опуская чашку на стол. – Не желаете еще чего-нибудь?

Ее взгляд остановился на горле служанки, а пальцы перехватили кинжал поудобнее. Запертая в собственном теле вдали от Нее, я ничего не могла поделать, только молча смотреть и молить не делать того, что явно было у Нее на уме.

Может быть, со свежим телом Она сумеет сбежать. Освободится.

– Ваша милость?

– Нет, ничего, – хрипло выговорила Она.

Девушка рискнула поднять взгляд на своего клиента, побледнела и поспешно ушла, не сказав ни слова.

Прозвенел колокольчик у двери, вошли двое чилтейских солдат, и под их глумливыми улыбками в чайной воцарилось молчание. Свободных столиков не было, отчего ухмылки сделались еще шире, и один из чилтейцев указал на двух стариков, поглощенных игрой в Кочевников.

– Это наш стол, – сказал он. – Пошли вон.

Несколько посетителей обернулись поглядеть, что там происходит, но большинство предпочло уставиться в чайные чашки, а не на солдат.

– Мы заняли его первыми, – ответил ближайший старик, даже не подняв глаз от доски.

Он передвинул фигуру, и в ответ его товарищ цокнул языком и покачал головой.

Солдат наклонился и сгреб кисийца за халат, рассыпав фигурки из Кочевников. Чашка с чаем упала на пол.

– Как ты мне отвечаешь, старик? Теперь этот город наш. Тебе лучше выучиться делать то, что тебе велят.

– Мы здесь, в Кисии, привыкли прислушиваться к словам старших, – задыхаясь, ответил старик, и солдат придавил сильнее.

А Она осталась на месте. Пальцы крепче сжались вокруг рукояти кинжала под столиком. Она может что-нибудь натворить. Может встрять. Вряд ли труп можно ранить.

Но, хотя я была уверена, что Она вот-вот выступит, Она не шелохнулась. Опустила взгляд к чашке с чаем.

Раздался хрип. Затрещало дерево. Зазвенела разбивающаяся посуда, под сапогами захрустели осколки. Закричала женщина. На пол упало что-то тяжелое.

Она не отводила глаз от ряби в чашке со своим чаем, до тех пор, пока Ее не привлекло затянувшееся молчание. Два чилтейских солдата уселись за столик. И никто не смотрел ни на них, ни на лежащее на полу тело. Момент смерти без песни мертвых определить невозможно, но мне показалось, что я его видела, пусть и Ее глазами – тот последний короткий вздох, взгляд и угасшую на деревянном полу вспышку ярости старика.

– Эй! Кто-нибудь принесет нам выпить?

Жизнь постепенно возвращалась в чайную – робкий шепот, шаги бедной девушки, посланной их обслуживать. А лежащее на полу тело словно не замечали.

Она встала быстро, насколько позволило окоченевшее тело, опустилась перед стариком на колени. Прикоснулась к еще теплой щеке.

Ничего.

Она тронула его лоб. Его руку. С нарастающей паникой приложила к нему ладонь, а потом припала лицом к его коже. Ничего не поменялось.

– Нет, – шептала Она. – Нет. Мне оно так нужно. Отдай его мне.

– Эй! Ты что это делаешь? – рассмеялся один солдат, когда Она прижалась губами к клочьям волос на виске старика.

По-прежнему ничего.

– Нет! – кричала Она, прижимая к его груди свои коченеющие кулаки. – Нет! Оно мне так нужно!

– Эй, ты! – Чья-то рука заставляла Ее подняться, но Она вырвалась. – Эй!

Весь город был погружен в туманную дымку. Отовсюду слышался шум. Она бежала, но ноги словно на шаг отставали от тела и Она спотыкалась как пьяная. Ворота были совсем рядом, но все солдаты с залитой кровью площади наблюдали за ее приближением. Наблюдали, как Она падает ничком на камни.

«Эй! Эй, ты! – звала я, пытаясь пробиться через ее безумие. – Эй! Эй, это я! – С моих губ слетел хриплый смех. А насколько было бы проще, если бы я дала Ей имя. – Ты! Она! Настырная сука! Прекрати, не беги! Тебе надо вернуться, надо…»

– Капитан, посмотрите! Может быть, это то, что вы ищете.

Перед моими закрытыми глазами появилось лицо. Знакомые широкие брови, изрезанные шрамами щеки.

«Капитан Энеас! Да! Это я, Кассандра. Не совсем я, но… просто не дайте ей уйти!»

Пальцы тронули Ее лоб. Отодвинули повязку на горле, ткань уже прилипла к запекшейся крови.

– Да, похоже, ты прав. Как раз вовремя. Его святейшество бушевал весь вечер. Доставь его в замок.

– Нет! – Ее голос сорвался. – Нет-нет-нет, прошу, отпустите меня, мне нужно уйти из города, я хочу…

– Мертвым не положено ни разговаривать, ни ходить. И они уже ничего не хотят. Ты отправишься в замок.

– Нет! Нет!

Я не в силах была смотреть, как Она вырывается из их рук, не хотела слышать ее вопли, умоляющие и отчаянные. Неужели Ей настолько лучше жить запертой в мертвом теле, чем вернуться ко мне?

– Попытаться стоило, – с горьким смехом сказала Она, падая передо мной на колени, когда дверь камеры наконец-то открылась и Ее втолкнули внутрь. – Я знаю, что ты все видела. Не смотри так обиженно, на моем месте ты поступила бы так же.

Стоявший в дверном проеме иеромонах откашлялся.

– Разве вы не намерены сейчас же… впустить ее, госпожа Мариус? Ой, не делайте такой потрясенный вид. Я подозревал, кто вы, с тех самых пор, как услышал о Джонусе. А теперь совершенно уверен. – Он сложил ладони вместе, изображая безмятежное благочестие. – Знахарь очень хорошо за вас заплатит.

Глава 23

Мико

Вместо величественной процессии получился утомительный переход без отдыха, и днем и ночью. Мы почти ничего не ели и не пили, и когда прибыли в Рисян, укрепленный лагерь не был готов, потому что обоз отстал от северных батальонов. Для меня и генералов установили несколько больших шатров, но после целого дня в седле мне хватило комковатой циновки для сна, мутной воды для умывания и простой солдатской похлебки.

– Я здесь не для того, чтобы питаться как императрица и спать во дворце, – сказала я извиняющемуся мальчишке, который принес ужин. – Я приехала сражаться за свой народ.

– Да, ваше величество. Спасибо, ваше величество, – сказал он и попятился в поклоне.

Восторг от обращения «ваше величество» еще не потускнел, как и от приветствия «императрица Мико» со стороны генералов. Они ждали меня в самом большом шатре. Министр Мансин разложил карту и расставил на ней фигурки из Кочевников, как будто мы собираемся сыграть на огромной доске.

– Прошу прощения, ваше величество, – сказал он. – В спешке мы забыли флажки батальонов, но у нескольких солдат оказались с собой Кочевники.

Я вспомнила императора Кина с доской для Кочевников на подлокотнике трона, как он передвигал фигурки и изрекал в темноте мудрые мысли. Не мешкать в начале. Узнать слабости врага. Никогда не просить прощения. Император служит своему народу. В тот день, когда народ начнет служить императору, империя падет.

Я поежилась при воспоминаниях. Но какие бы силы ни бросили на нас чилтейцы, сегодня империя не падет.

– Все хорошо, ваше величество?

Я оторвала взгляд от доски и посмотрела на морщинистое лицо Мансина.

– Да, ваше превосходительство, просто задумалась. Расскажите о наших позициях.

Вокруг разложенной на столе карты сидели на коленях восемь мужчин и я. Министр Мансин, генерал Китадо из императорской гвардии, генералы Дзикуко, Соки и Росоки, представляющие северные батальоны, которые сражались с завоевателями с самого начала, и генералы Баро, Во и Таранада, представляющие южные батальоны, – свежее подкрепление. Что бы они ни думали о новой императрице, они уважали министра Мансина.

– Чилтейское войско состоит в основном из пехоты, – сказал он, указывая на группку фигур на карте. – Это чилтейцы, к которым мы привыкли, с которыми наши солдаты умеют сражаться. У них есть и кавалерия… – он снова показал, теперь на фигурку сбоку от основной группы. – Их возглавляет легат Андрус. В этом для нас тоже нет ничего нового, мы уже с ними сражались. Но вот это… – он указал на пару фигурок с краю. – Это левантийцы. Тоже всадники, но их не сравнить с тем же числом чилтейских конников.

– Каждый из них на голову выше любого из нас, – сказал генерал Дзикуко, его морщинистое лицо как будто еще больше состарилось после нашей последней встречи. – И лошади у них под стать. Громадные. А ездят верхом они с невероятным мастерством и могут орудовать двумя клинками сразу или выпускать стрелы точно в цель прямо на скаку. Причем лавируя во время битвы. – Он шумно выдохнул и уставился в пространство. – Что еще? Похоже, у них нет собственной тактики, они лишь выполняют приказы чилтейцев. Сначала они молниеносно атакуют, прорывая наше самое слабое место. Дерутся они, похоже, парами или тройками, их редко можно встретить поодиночке, но даже в этом случае убить их не становится проще.

– Они могут спокойно двигаться дальше со стрелой в руке, – вставил генерал Соки, и Дзикуко кивнул. – Именно бесстрашие и делает их опасными. Они не… не думают, а сразу действуют. Не сомневаются, а просто дерутся.

– Но они просто люди? – спросила я. – Смертные?

– Да, ваше величество. Люди из плоти и крови. Мужчины и женщины. Они смертны, в точности так же, как и мы. Хотя если мы возвращаемся на поле боя, то неизменно находим их тела без голов.

Молодой генерал поморщился, словно извиняясь.

– Без голов? – удивился генерал Таранада. Он не скрывал своего раздражения из-за внезапного изменения планов, согласно которым теперь его батальон должен был идти на север, к Рисяну, а не на восток, вдоль реки. – Что значит – без голов? Они что, отваливаются? Исчезают?

– Мы думаем, что их забирают левантийцы. Головы определенно отрезают, а чилтейцы никогда такого не делают, насколько нам известно.

– Но зачем? – спросил генерал Во, которому лучше, чем генералу Таранаде, удавалось скрывать раздражение под легкой улыбкой.

– Мы не знаем, – ответил Дзикуко. – Вероятно, местный обычай. Они выходцы из степей к северо-востоку от Парвума, это за морем Глаза.

Таранада рассмеялся.

– Далеко они забрались ради союзников.

– Чилтейцы не впервые берут на войну наемников, – сказал министр Мансин. – Даже не впервые в таких количествах, но наши солдаты не привыкли иметь дело с подобными воинами. – Он оторвал взгляд от карты и посмотрел на меня. – Думаю, именно поэтому мы не сумели их отбросить. У чилтейцев есть четкая стратегия, они явно давно это планировали, но если бы они задействовали больше своих солдат вместо левантийцев или даже мечников с запада, они не продвинулись бы так далеко за столь короткой срок. Мы просто не знаем, как сражаться против бесстрашных воинов, у которых нет понятной боевой стратегии.

От его слов внутри у меня забурлила тревога. Мне пришлось выиграть серьезное сражение, чтобы только добраться сюда, и я почти не задумывалась о том, что будет здесь. Мне не приходило в голову, что мы можем проиграть.

Помолчав немного, чтобы мы могли переварить его мрачный прогноз, министр Мансин продолжил:

– Если мы хотим выиграть это сражение, то должны воспользоваться отсутствием у них тактики, – сказал он и начал передвигать фигурки из Кочевников по карте. – Мы заманим их в ловушку, которую они не заметят.

– Андрус не идиот, – возразил генерал Росоки, подавшись вперед, чтобы впервые подключиться к разговору. В волосах над его ухом виднелась еще не затянувшаяся рана. – Он ждет, что мы попытаемся устроить какую-то засаду, это всегда была излюбленная тактика императора Кина.

– Я говорю не о такого рода засаде.

Следующий час он передвигал по карте фигурки Кочевников. Генералы высказывали свое мнение и тоже двигали фигурки. Спорили о том, на каких холмах и склонах расположится армия чилтейцев, а я могла только слушать, наблюдать и осознавать свою никчемность.

Эти люди всю жизнь провели в батальонах императорской армии, дрались в многочисленных сражениях и стычках с чилтейцами, горными племенами, а иногда и с собственным народом. У меня были хорошие наставники, и, в отличие от Танаки, я энергично училась всему, что можно, но все выученные знания в мире не сравнить с опытом окружавших меня генералов. К тому времени, как генералы встали из-за стола, во мне зажглась гордость и я уже знала, что у нас все получится. Однако министр Мансин даже не улыбался.

– Похоже, вы встревожены, – заметила я, задержавшись, пока остальные расходились.

– Да, ваше величество, я встревожен.

– Вы не верите в нашу тактику? Я знаю, все говорят, что левантийцы бесстрашны и наводят ужас, но у нас хороший план и хорошие солдаты.

Он вздохнул.

– Это так, но я чувствовал бы себя увереннее, будь у нас больше людей. Как бы мне хотелось, чтобы здесь были восточные батальоны, или чтобы принц Дзай не уехал из столицы с тремя батальонами, или чтобы мы успели их вызвать. Они нам нужны.

– Они еще могут прибыть.

От его взгляда у меня поубавилось уверенности. Я снова почувствовала себя ребенком.

– Лорд Оямада скажет, что вы украли трон у его внука, и скорее отправит эти батальоны драться с вами, чем за вас…

– Но мы сражаемся за Кисию, он не…

Услышав собственные слова, я осеклась.

– Редко кто мыслит подобным образом, ваше величество. Люди не дерутся за что-то лишь потому, что это правильно. Светлейший Бахайн – прекрасный пример. Если бы его волновала судьба Кисии, мы бы уже услышали что-нибудь от него или его генералов. Отсутствие вестей от него меня беспокоит.

Император Кин предложил мне написать Эдо, напомнить светлейшему Бахайну, как он был когда-то предан империи, но до сих пор я не задумывалась о том, что это значит. Это значит, что больше он уже не предан империи.

* * *

На следующее утро холмы вокруг Рисяна выбелил легкий летний туман. Мы покинули разбитый на скорую руку лагерь, когда занималась заря, министр Мансин настоял, что если мы хотим победить, то должны сами выбрать поле боя и подготовиться до прибытия чилтейцев, даже если придется их дожидаться.

Когда мы прибыли на выбранное поле, чилтейцев еще видно не было, а когда выстроились в боевом порядке, не появились даже разведчики. Отсутствие врагов прорезало еще одну морщину сомнений на лбу министра.

Как хороший игрок в Кочевников, министр Мансин хорошо спрятал свою ловушку. Не заметит даже тот, кто будет искать. Основная масса нашей пехоты стояла впереди и по центру, а всадники занимали фланги. Единственным интересным дополнением была я. В точности как Кин, я сидела на лошади перед своей армией, рядом с генералом Китадо и четырьмя дюжинами гвардейцев, тоже верхом. Они привыкли скакать в бой, охраняя фигуру в драконьих доспехах, просто раньше это была не я.

Генерал Китадо выглядел встревоженным этой переменой – с тех самых пор, как мы покинули Мейлян, не было времени что-либо предпринять, я лишь приняла его присягу служить мне, как он служил императору Кину, и надеялась, что он человек слова. Министру Гадокою я поручила сменить любого советника, секретаря или чиновника, которому нельзя доверять, но гвардия должна быть безусловно предана императору.

То есть императрице.

– Все готово, ваше величество, – сказал министр Мансин, остановив лошадь прямо предо мной.

– Где они?

Утренний туман уже истончался, но холмы у Рисяна были пусты, не считая жужжащих насекомых и редких любопытных животных.

– Они придут. Они не могут нас обойти, иначе мы нападем на них с тыла.

Я кивнула генералу Китадо, и он порысил к генералу Баро, на фланг с кавалерией.

Лошадь топталась подо мной, увеличивая мое собственное беспокойство. Чтобы чем-то заняться, я похлопала ее по шее.

– Ваше величество?

– Да, генерал?

Китадо откашлялся, но посмотрел не на меня, а на холмы без врагов.

– Я… я хотел воспользоваться моментом, чтобы… извиниться. За то, что позволил моим гвардейцам вас арестовать. В Мейляне. Я предполагал, что светлейший Батита после своего приезда говорит от имени его величества, и…

– И уже давно все считали, что он сам будет следующим императором, – прервала его я, чтобы избавить от объяснений беднягу генерала, чьи щеки алели. – Вы поступили так, как все ожидали, генерал. И я принимаю ваши извинения. Это был… тяжелый день.

– Черный день для Кисии, когда кто-то решил ослушаться предсмертной воли императора ради собственной выгоды.

Он произнес это без следа настороженности или подозрения, и, когда я согласилась и поблагодарила его за поддержку и защиту, пришел мой черед краснеть. Я поступила так ради правого дела. Если бы не та моя ложь, мы бы сейчас здесь не стояли. Не выступили бы на защиту империи.

Утро уже заканчивалось, и я начала опасаться, что чилтейцы не появятся, что они каким-то образом нас обманули и уже идут на юг к городам-близнецам. Сначала Симай, потом Мейлян, и сердце империи падет.

И вдруг на том месте, где только что были одни зеленые холмы и туманная дымка, на горизонте появилась черная линия, становясь все шире по мере приближения, как полоска старого масла для лампы.

Лошадь почувствовала мое беспокойство и перебирала ногами. Они пришли. Они здесь. Я вложила столько сил, чтобы это наконец произошло, а сейчас мне хотелось оказаться в любом месте, только не здесь, где земля и воздух дрожат от топота копыт.

Чилтейские флаги. Чилтейские вымпелы. Все солдаты в центре орды носили зеленую форму Девятки олигархов или синюю – разных купцов, а на флангах скакали левантийцы. С такого расстояния они казались маленькими, но по сравнению с чилтейскими солдатами выглядели гигантами. Они не кричали и не улюлюкали, как варвары из горных племен, а дисциплинированно держали строй, как и чилтейцы, и будто скучали. Один левантиец впереди даже подпер подбородок ладонью, когда вся армия рядом с ним остановилась.

Пока они приближались, мое сердце билось в одуряющем темпе, но когда остановились, его ритм не замедлился. Время пришло. Пути назад нет. Отсюда не сбежать. До этой минуты я была уверена, отчаянно уверена, что мы победим, потому что просто не можем проиграть, но, глядя на вражескую армию, я в точности так же чувствовала, что скоро все мы погибнем.

Неужели император Кин чувствовал то же самое в начале каждого сражения? Или ему это давалось легче? На такой вопрос он бы скорее рассмеялся, чем ответил.

На другой стороне поля в передних рядах взвился белый флаг, и пара всадников выехала на открытое пространство между армиями.

– Вы с ними встретитесь, ваше величество? – спросил генерал Китадо.

– А должна?

– Так всегда поступал император Кин.

Я посмотрела туда, где в последний раз видела министра Мансина, но от него не осталось ни следа. Все взгляды на поле боя устремились на меня.

– Тогда мы с ними встретимся. Поехали, генерал.

Мы пустили лошадей шагом, за нами следовал мой знаменосец. Два чилтейца уже остановились на полпути, но я не стала переходить на галоп, чтобы побыстрее сократить расстояние, а заставила их меня дожидаться. Утренняя прохлада давно растворилась, и жаркое солнце жгло нам спины, так что я вспотела под золотыми доспехами его величества. Генерал Китадо следовал в половине корпуса позади меня, разговаривать с ним было невозможно, и чем больше я удалялась от нашей армии, тем острее чувствовала свою уязвимость и беззащитность. От учащенного дыхания лицо под маской дракона стало влажным.

Человек, который не мог быть никем иным, кроме как легатом Андрусом, улыбнулся и поклонился нам, но уважительный поклон не вязался с веселой улыбкой.

– Я уж почти было решил, что меня едет поприветствовать призрак императора Кина, – сказал он, когда мы остановились перед ним. – Доспехи вам идут, ваше величество.

– Вы вторглись на кисианскую землю, – сказала я, не снимая маску, хотя из-за нее мне приходилось говорить громче. – Уходите и заберите с собой своих варваров.

Он прижал руку к груди, изобразив удивление.

– Мы? Вторглись на кисианскую землю? Наверное, вы пропустили уроки истории и не знаете, что эта земля принадлежала чилтейцам.

– Когда сюда пришли первые Отако со своим народом, здесь не было никаких чилтейцев. Вы используете наши выдуманные преступления как предлог, чтобы снова и снова нападать, но это не делает вашу ложь правдой. Смиритесь с тем, что триста лет назад в мире произошли серьезные перемены, и примите мир, который я вам предлагаю. Уходите, и мы не будем вас преследовать.

– Мудрые слова для девчонки. Я впечатлен, но не напуган. Хотя могу представить, как вас пугает один вид моих левантийцев. Уверяю вас, они именно такие, как вы слышали, и даже еще лучше. Они прорубят для меня дорогу по вашей империи и не остановятся лишь из-за того, что вы нацепили на себя доспехи папочки Кина и поскакали мне навстречу.

Легат Андрус широко улыбнулся и подался вперед.

– Хотя, раз уж вы прискакали сюда, то могли бы спасти жизнь не только своим солдатам, но и своему народу, немедленно отказавшись от трона.

– Кисия никогда не сдастся. Пока я жива, я буду сражаться за нее.

– А разве не ваш дед сказал: «Мудрец знает, когда невозможно победить, и принимает поражение»? Или это был светлейший Тянто, ваш дядя? По правде говоря, ваша мать со столькими переспала, что вы, наверное, в родстве с половиной империи.

Он ожидал реакции, но будь я проклята, если ее покажу, и я была рада, что мое лицо скрывает маска.

– А когда мы закончим с ней забавляться, возможно, вы будете в родстве и с половиной нашей страны.

Его слова должны были ранить и разъярить до безумия, но он не подумал о том, какой преподнес подарок вместе с этой жестокостью. Моя мать жива.

– Мы закончили, – сказала я.

Не попрощавшись, я развернула коня и услышала, как генерал Китадо последовал за мной, но, если чилтейцы и прокричали что-то вслед, я их не слышала. В моем сердце бушевала такая ярость, что я едва видела что-то перед собой, когда лошадь несла меня обратно. Мне больше не хотелось заключить мирное соглашение, не хотелось избежать битвы, я лишь желала расправы.

– Вы готовы? – спросила я, обернувшись к генералу Китадо, когда мы вернулись на прежнее место во главе армии.

– Всегда, ваше величество.

Я хотела спросить, хорошо ли держалась, сказал бы император Кин что-нибудь более умное и содержательное, сумел бы заставить легата передумать, но это были детские вопросы, а не вопросы императрицы, и я не задала их, хотя страшилась ответов.

Армия терпеливо ждала приближения врага, солдат даже немного разморило под палящим солнцем, но теперь, стоя прямо перед чилтейцами, они оживились и ждали только приказа к атаке.

– Готовьсь! – крикнул министр Мансин откуда-то сзади, и по рядам раскатился гулкий бой барабана. Быстрее. Еще быстрее. Его рокот совпадал с ритмом наших сердец, пока мы смотрели на врагов. А потом…

– Вперед!

Я стукнула лошадь каблуками, прежде чем успела подумать, и возглавила атаку. Император Кин всегда вел солдат в бой. Значит, и я поведу.

Расстояние было огромным, но его не было, я преодолела его за одно мгновение и за целую жизнь. С ясного неба посыпался дождь стрел. Я тоже пыталась выпустить ответные, но руки дрожали, и я закинула отцовский лук обратно в налучье и вытащила меч.

Стрела пронзила гвардейца рядом со мной. С криками падали другие всадники. Лошади валились на яркую от крови траву. Вокруг царило безумие, некогда было размышлять, враги оказались прямо передо мной, и с обнаженным мечом я врезалась в их ряды.

Вопили люди. Лязгал металл, и двигаться стало почти невозможно. Отовсюду напирали копья и щиты, больше я уже не могла скакать. Я срезала чилтейца, оказавшегося у моей ноги, и другого за его спиной. Китадо превратился в алую вспышку, появился и снова исчез, на его место заступили другие. Все мы, казалось, дрались в одиночестве и в то же время вместе, продолжая напирать.

Прозвучал боевой клич, и все вокруг его подхватили. Он гремел, как барабаны, наполняя мои вены криком ярости, и я исполосовала мечом чье-то лицо, плечо, руку и грудь, из моего рта вырывалась ярость, которую я носила в себе с того дня, когда меня впервые попытались убить лишь за мое имя.

В алом тумане битвы время ничего не значило, могло пройти и несколько минут, и несколько часов, прежде чем Китадо выкрикнул мое имя.

– Ваше величество! – Он оказался рядом, кровь стекала по его щекам на подбородок, доспехи были в кровавых брызгах. – Мы должны отступить, ваше величество.

– Да. Отступаем, – сказала я, удивившись, что способна произнести обычные человеческие слова, а не просто издать звериный рык. – Да. Подайте сигнал. Отступаем.

Все должно происходить медленно, говорил Мансин, аккуратно и выглядеть естественно. Как будто это они нас сминают, как будто мы испугались.

Убедившись, что знаменосец рядом, я попятилась, не просто позволяя остальным себя обогнать, а медленно отступала. Страх был не совсем фальшивым, потому что, когда солнце выжгло туман на этой стороне поля, меня затошнило, казалось, что солнце печет слишком сильно. Повсюду лежали мертвые и умирающие, ковром зеленого, синего и алого на когда-то девственной траве. С отрезанными руками и ногами, без глаз и с перерезанными глотками. Крики страданий смешались с грохотом битвы, и, отступив из самой гущи схватки, я подняла маску, и меня вырвало на землю. Я вытерла губы дрожащей рукой и снова опустила маску, чтобы скрыть бледное от ужаса лицо. Конечно, император Кин скакал на все сражения во главе армии, но он всю жизнь был военным. Я же была придворной дамой, которую все оберегали.

Под строгим контролем Мансина центральная колонна армии медленно отступала, уничтожив как можно больше чилтейских солдат. Вскоре им придется биться с трех флангов, и, если у нас получится их проредить, они могут отступить прежде, чем левантийцы выиграют для них сражение.

Предоставив стратегию Мансину, я двигалась туда, куда влекла меня битва. Первоначальное лихорадочное возбуждение ко мне уже не вернулось, но я должна была постоянно перемещаться. Не останавливайся, чтобы задуматься. Чтобы оглядеться. Просто скачи, уничтожая на своем пути врагов. Все они были чилтейцами, большинство пешие, и мы имели преимущество, но я слишком рано увидела тех, других. Левантийцев. Поначалу издалека, от них можно было уклониться, если быстро повернуть, но они надвигались. Неужели прорвали наши фланги с кавалерией? Трудно сказать в такой неразберихе, и одни боги знают, где сейчас министр Мансин.

– Ваше величество! – предупреждающе крикнул Китадо, я вовремя обернулась и увидела трех атакующих левантийцев. Мои солдаты держались отлично и храбро сражались. Но когда эти трое ускорились, я почувствовала страх солдат.

Огромные грохочущие копытами лошади врезались в битву, как в пустоту, круша копытами всех, кто не убрался с пути. У всех троих левантийцев были выбриты головы, хотя среди них точно была одна женщина. Они не носили шлемов, а на затылках был нарисован символ, потекший от пота. На одном символе были скрещенные сабли, эти изогнутые клинки прорезали любые кольчуги на груди солдат. Первый левантиец одним взмахом сабли отсекал все, до чего мог дотянуться – руки, головы, ноги, – и скакал дальше с радостным криком. Следующий за ним действовал с таким же равнодушием. Сжав лошадь коленями, он выпускал стрелы, расчищая себе путь, и держался настолько близко от товарища, что они едва не сталкивались. Женщина замыкала тройку и скалилась, отрубая все руки, которые тянулись с оружием к ее спутникам.

Они скрылись так же быстро, как и появились, оставив за собой усеянную смертью просеку, включая нескольких чилтейцев, которые не успели убраться с дороги.

– Ваше величество! Смотрите!

Генерал Китадо указал на ближайший холм. На гребне выстроилось несколько десятков левантийцев, может, и больше. Мы использовали уже все имеющиеся силы, а левантийцы еще даже не вступили в сражение. Они собрались вокруг всадника, чье лицо скрывала маска чилтейского первосвященника.

Иеромонах.

Я пришпорила коня в сторону Китадо.

– Мансин. Нужно найти Мансина.

Поиски министра в окружении его охраны и гонцов отняли больше времени, чем я рассчитывала. Это был мозговой центр, который руководил ходом сражения, пока я отвлекала внимание своими золотыми доспехами и развевающимся знаменем.

– Министр! – я подъехала к нему в арьергард армии. – Здесь иеромонах. Он…

– Ваше величество. Если мы как можно скорее не начнем отступление…

– Отступление?

– Мы теряем позиции. Левантийцы прорвали наши силы на восточном фланге, и лишь вопрос времени, когда они сомнут западный. Если отступим сейчас, мы сможем дать бой в другом…

– Но здесь иеромонах. – Я стащила маску и ткнула окровавленным мечом в сторону холма. – Если мы сумеем его уничтожить, то изменим ход битвы. Пусть они увидят, как падет их предводитель, и посмотрим, как долго они продержатся.

– Ваше величество…

– Нет. Мы не можем отступить. Мы пришли сюда, чтобы драться с ними, а не для того, чтобы нас разгромили, мы должны защитить наш народ, а не обрекать его на мучения. Пошлите людей за иеромонахом.

Я не дождалась ответа и ускакала прочь, снова опустив на лицо маску, как будто она могла отогнать страх, внушенный его словами. Отступить. Нет. Мы не можем. Мы должны победить.

С генералом Китадо и гвардейцами, скачущими следом за мной, словно флаг, я помчалась обратно в гущу сражения, решительно стиснув зубы. По пути я призывала солдат:

– За мной! За мной!

И я бросилась в атаку, не сомневаясь, что если сделаю все так, как сделал бы император Кин, мы отбросим врагов.

Когда ко мне прискакали посыльные от министра Мансина с сообщением, что битва проиграна, я им не поверила. Не могла поверить. Мои солдаты еще сражались. Вражеские солдаты еще умирали. У нас еще были силы, и я не верила, что все кончено.

Пока нас не атаковал западный фланг левантийцев. Они прорубили в моей армии такую широкую просеку, что в попытке избежать резни наши ряды распались.

Я подала сигнал к отступлению.

Глава 24

Рах

Кисианская армия черной тучей накрыла склон холма. Солдаты стояли ровными рядами, испещренными точками алых знамен, и перед ними драгоценным камнем на солнце сверкала императрица, верхом на вороном коне. С позиции на близлежащем хребте мы наблюдали, как легат Андрус выехал вперед и встретился с золотой императрицей на нейтральной территории между двумя армиями.

– Предводители должны сразиться друг с другом? – спросил я, не отрывая взгляда от происходящего внизу. – Таковы ваши традиции?

– Нет, они ведут переговоры. Предполагается, что они попытаются прийти к соглашению и избежать битвы, но Андрус не хочет мира. Он будет лишь насмехаться над ней, чтобы разозлить. «Я мог бы поверить таким словам из уст императора Кина, но девчонке меня не испугать», – произнес Лео голосом легата. – Что-нибудь в таком роде. Она предложит ему уйти, Андрус откажется, и сейчас, как ты видишь, они возвращаются к своим войскам. – Лео пожал плечами. – Тоже своего рода традиция.

Я наблюдал, как императрица в сверкающих золотых доспехах скачет обратно.

– На этой женщине ты должен был жениться?

– Какая жалость, правда? Она, конечно, не красавица, но острый язык сполна это компенсирует.

Священнику не полагается так говорить, по крайней мере, по правилам наших почитаемых заклинателей лошадей, но всякий раз, когда маска Лео висела у него на шее, я легко забывал о его титуле. До тех пор, пока люди не приползали за его благословением на коленях.

Клинков позади нас одолевало беспокойство. За прошедшие дни Лео сумел расположить к себе многих из них, но в душе они были воинами, а не охранниками, а там, на поле, наши сородичи собрались на битву, обещавшую стать яростной и кровавой.

Две армии начали сближаться, и от дружного топота ног и копыт задрожала земля.

– Они что, просто так и… столкнутся друг с другом? – спросила позади меня Хехет, не обращаясь ни к кому конкретному.

– Некоторые их лошади не так уж плохи, получше чилтейских кляч, – заметил Азим, и я был вынужден согласиться.

Кони кисианцев на восточном фланге были не такими крупными, как наши, но больше и лучше тех, на которых в бой скакала чилтейская кавалерия.

Не считая левантийских боевых лошадей, самый великолепный конь на поле битвы принадлежал кисианской императрице. Идеальной поступью он нес ее вперед, словно золотую стрелу, выпущенную в чилтейцев. Во главе своей армии, под развевающимся знаменем, она врезалась в поджидавшие ряды щитов и копий. Все смешалось в неразберихе. Я сжал поводья так крепко, что Дзиньзо шагнул вбок, чувствуя мое напряжение. Я сказал себе, что должен желать победы чилтейцам. Должен желать победы левантийцам.

Но не мог отвести глаз от знамени императрицы. Она бесстрашно устремилась в бой, хотя не кисианцы развязали эту войну. Они сражались не потому, что хотели этого, а потому, что мы разрушали их города, сжигали урожай, убивали людей.

– Ты боишься смерти, Рах э’Торин? – вдруг спросил Лео, не отводя взгляда от поля битвы. Вдалеке от нас, на западном фланге, кисианская кавалерия атаковала половину левантийцев под командованием Сетта. Через несколько секунд фланг Гидеона врезался в кисианцев с востока, и я вздрогнул, будто находился прямо там.

– Мне не важно, каким будет твой ответ, Рах, – сказал Лео, когда я промолчал. – Лишь бы он был честным.

– Нас обучают не бояться смерти, – ответил я, продолжая наблюдать за боем. Солдаты на дальнем фланге казались не больше муравьев, и солнечный свет отражался от их доспехов, будто от черных панцирей. – Мы – Клинки, которые охотятся, чтобы ваши руки оставались чистыми. Мы – Клинки, которые убивают, чтобы ваши души были легки. Мы – Клинки, которые умирают, чтобы вы жили.

– Это не ответ.

Я бросил взгляд на своих Клинков, чьи лошади беспокоились не меньше всадников. Мало кто находился достаточно близко, чтобы слышать наш разговор. Истет, Азим, возможно, Хехет и Йитти. Лучше бы им не слышать мой ответ, но взгляд Лео прожигал мне кожу, ожидая правды.

– Да. Я боюсь, что мою душу сочтут отягощенной грехами и недостойной перерождения.

Лео удовлетворенно хмыкнул, будто уже знал, что я скажу.

– Раньше я боялся смерти. Когда не имел цели. Но теперь она у меня есть. Я знаю, Бог позаботится, чтобы я жил в другом теле так же, как живу в этом. Пока не закончатся тела.

– Как если бы я не постирал рубаху и обнаружил, что чистых не осталось.

– Да. – Я услышал улыбку в голосе Лео. – Именно так.

– Проклятье, смотрите! – прошипел кто-то позади меня.

Знамя императрицы исчезло, погрузилось в море сражавшихся солдат, отблесков металла и облаков пыли. Я затаил дыхание, сердце колотилось, будто это пал мой предводитель.

– Она встает! – крикнула Хими, показывая туда, где знамя императрицы снова поднималось вверх. – Давай, девочка, вставай!

– Разве ты не должна желать победы нам? – спросила Хехет.

– Это не значит, что я не могу болеть за девчонку. Лео говорил, что она чуть старше Джуты, а уже ведет армию. Да, смотрите, она поднялась!

– Она и не падала, – произнес Лео. – Только ее знаменосец. Но…

Его губы медленно открылись и застыли в этом положении на несколько минут. Я метался взглядом между ним и полем боя, пытаясь понять, что же он видит, услышать то, что он слышит, но ничего не нашел, кроме хаоса и смерти.

– Посмотрите на это, – с трепетом сказал он. – Посмотрите. Они отступают.

– Что?

Слово «отступление» пронеслось среди моих Клинков, но приказа не было, ни горна, ни барабана, ни выкрика, и несколько долгих минут я не мог увидеть то, что видел Лео. Затем… Оба крыла кавалерии были заняты друг другом, но ряды главных сил, недавно стрелой летевших пронзить оборону чилтейцев, искривлялись, втягиваясь внутрь по мере того, как их центр понемногу отступал. По внешним краям кисианские солдаты, не дрогнув, держали оборону, хотя их императрица вот-вот должна была пасть.

– Нет, не разочаровывай меня, я же за тебя болела, – буркнула Хими. – Ты должна была хотя бы заставить Андруса намочить штаны, прежде чем сбежать.

– Да уж, она – не гуртовщик Сассанджи, – сказала Хехет.

Все согласно загудели.

– Тот мог запугать корунских разбойников, даже не вынимая оружия.

– Помните, как он обнажил Песчаную змею и ему пришлось порезать Гидеону руку, чтобы не пришлось выбрасывать саблю?

Вокруг бурлил смех, но к воспоминаниям о гуртовщике Сассанджи примешивалась та же горечь, что и к мыслям о Гидеоне. Будь он до сих пор нашим гуртовщиком, все могло бы сложиться иначе.

– Нет, смотрите. – Лео указал на знамя императрицы, по которому только и можно было понять, где она. – Видите?

– Что?

Его глаза сверкали.

– Она не отступает. Она очень, очень умна. Или ее министр Левой руки.

Мои Клинки сгрудились у края хребта.

– Я вижу только отступление, – наконец произнес Йитти, похлопывая свою кобылу по шее. – Она удаляется от врага. Это и называется отступлением.

– Но враг следует за ней. – Лео переводил взгляд с меня на Хехет, затем на Истет в поисках понимания, но находил лишь недоумение. – Они преследуют ее, в то время как фланги ее армии не двигаются. Скоро эти бесстрашные солдаты, пустившиеся в погоню, обнаружат, что с трех сторон окружены кисианцами.

Как только он произнес это вслух, стратегия стала такой очевидной, что я почувствовал себя дураком. Она заманила их, внушив ложное чувство превосходства, ведь кто поверит, что девчонка не старше Джуты может вести армию.

– Ах, какая бы из нее вышла жена, – выдохнул Лео.

Я был вынужден согласиться, и хотя ничего не сказал, Лео понимающе улыбнулся мне. Похоже, его совершенно не волновало, что кисианская императрица перебьет чилтейцев.

Тем временем левантийцы успешно делали вид, что страшно заняты, но убивали мало. Они могли бы прорваться сквозь кисианскую пехоту, окружившую их союзников, но Гидеон отдал иной приказ. Сегодня чилтейцы должны заплатить кровью.

– Гидеон тоже умен, – кивнул в его направлении Лео, хотя гуртовщика было сложно различить среди левантийского моря. – По правде говоря, Андрусу повезло, что он до сих пор жив.

Вероятно, беспокойство отразилось у меня на лице, поскольку он улыбнулся.

– Не стоит переживать, друг мой. Конец этого пути – всего лишь начало следующего.

Я едва не спросил, что это значит, но мужество покинуло меня, и, не дождавшись от Лео продолжения, я снова сосредоточился на поле боя.

Все передо мной начало сливаться в неразличимую дымку, я не мог разглядеть в бурлящей массе кого-то из левантийцев. Казалось, чилтейцы должны победить, особенно если Гидеон до сих пор не отдал приказ сражаться в полную силу и левантийцы только делали вид, что дерутся.

Я безучастно размышлял, что будет, если мы проиграем и легату Андрусу придется дать сигнал к отступлению. Отступают ли вообще чилтейцы? Во время нашего похода на юг кисианцы несколько раз отступали, но, может, для чилтейцев приемлема только победа или смерть? Вряд ли. Они слишком прагматичны.

Мои размышления прервал вопль. Еще один оборвался нарастающей песней тетивы и боли. Стрела оцарапала мне ухо, но я отмахнулся от ослепляющего жжения разорванной плоти, а Хехет со стрелой в затылке повалилась с лошади. Еще одна стрела вонзилась в висок Убайда, третья – в плечо Хими.

– Вперед! – закричал я, хватая поводья Лео и направляя Дзиньзо вниз. Конь Лео не был левантийским, но рванул с места, подгоняемый страхом, в то время как вокруг нас нарастала буря перепуганного ржания и выкриков.

– Не останавливайтесь! – крикнул я Истет и Хими, скакавшим рядом с Лео, у каждой из руки торчало по стреле. – Защищайте его!

– Стой, ты куда?

Голос Истет потерялся в шуме ветра, когда я дернул поводья Дзиньзо, разворачивая его. Из-за деревьев выбегали копейщики и неслись вперед по телам первых павших Клинков, не заботясь о том, живы они или мертвы. Йитти, цеплявшийся за лошадь одними коленями, держался позади, выпуская стрелу за стрелой в вымуштрованный ряд кисианских копейщиков, но их цепь не разрывалась, даже если кто-то падал.

– Вперед! Вперед! – кричал я, а из леса выскакивали новые копейщики.

Йитти снова повернул назад, продолжая с ураганной скоростью выпускать стрелы, пока последние выжившие Клинки устремлялись вниз по склону. Лео уже наполовину спустился, но из-за холма появились кисианские солдаты, чтобы преградить ему путь.

– Проклятье!

Холм усыпали раненые Клинки и их кони, и только стрелы Йитти отделяли их от рук Нассуса.

– Верни их! – крикнул Йитти. – Мы можем их забрать!

Хехет и Убайд погибли на месте. Дхамара кричал, распростершись на земле, мертвый Рен лежал лицом в траве, но Джута, придавленный собственной лошадью, был жив.

– Капитан! Помоги! Я не могу…

Копейщиков было не меньше сорока, но внизу ждали другие, и отозвать Клинков означало бросить Лео на верную смерть.

– Рах! – Йитти проскакал мимо, перекрикивая грохот копыт. – У меня кончаются стрелы! Верни их!

– Капитан!

Джута, не отводя глаз от приближавшихся кисианцев, пытался спихнуть с ног мертвую лошадь, колотя ее, как перепуганный ребенок, которым он и был. Но копейщики уже подходили, а если Лео умрет, свободы нам не видать.

– Йитти, – сказал я, – их больше, чем нас.

– Так верни же их назад, мать твою!

Лео даст нам свободу. Еще несколько дней, и мы сможем вернуться домой. Но только если он выживет.

Я покачал головой, не найдя слов. Завидев нас, копейщики ускорили шаг.

– Капитан? – Йитти обернулся, выхватывая из колчана предпоследнюю стрелу.

«Потерять нескольких всегда лучше, чем потерять всех, – сказал Гидеон. – Как бы это ни было больно».

Но Лео сможет освободить их, даже если меня с ними не будет.

– Внизу тоже кисианцы, нужно защитить Лео, – сказал я. – Остались только мы с тобой. Ты берешь эту сторону, я – ту.

– Но, капитан…

– Или уходи, если хочешь! Мы все умрем, если будем просто торчать здесь!

Мимо просвистела стрела, и Дзиньзо затанцевал боком, подняв голову в молчаливом страдании. Ни приветственного жеста. Ни согласия. Йитти просто выпустил последнюю стрелу в горло наступавшего копейщика и бросился в атаку.

Дзиньзо пронесся мимо барахтавшегося Джуты, и мы с Йитти врезались в ряд копейщиков. Двоих я полоснул клинком по горлу, кости еще одного треснули под копытами Дзиньзо. Копье оцарапало ему шею, а другое проткнуло сбоку мои доспехи. Спину прошила боль, но я развернулся и резанул копейщика по горлу. Если мы просто разорвем их цепь и убьем достаточно солдат, то, может, они отступят. Если только мы сумеем…

– Помоги, капитан!

Двое солдат обошли нас и приближались к Джуте. Йитти с криком выдернул свой клинок из кисианского глаза.

– Капитан! Капитан! Пожа…

Его вопль оборвало копье, разорвавшее грудь. Будто этого было мало, кисианец вытащил его и снова воткнул в горло Джуты, брызги его крови стали последним, что я увидел, прежде чем отвернулся.

Йитти уже разворачивался, и, не взглянув на мальчишку, придавленного собственной лошадью, я ткнул пятками в бока Дзиньзо и отправил его вниз по склону, вслед за моим целителем. Еще одна потеря. Еще один груз на душе. Слезы жгли мне глаза, пока Дзиньзо быстро и уверенно пробирался сквозь выживших Клинков, зажатых между наступавшими рядами кисианских копейщиков. Некоторые Клинки замедлились и повернулись, не зная, с какой стороны сражаться – все вокруг превратилось в кружащийся вихрь, вроде пылевых смерчей на высоких пастбищах.

Впереди Хими и Истет прикрывали Лео от натиска кисианцев. Нам требовалось пробиться сквозь них, только так у нас появлялась хоть какая-то надежда выжить.

– Ко мне! – крикнул я, поднимая клинок в воздух. Ветер унес мои слезы. – Ко мне!

Мы врезались в кисианцев шквалом грохота и звона оружия, встречавшего доспехи, плоть и кости. Только тяжелое дыхание, мычание и влажные, тяжелые удары, ни боевого клича, ни выкриков. Перед лицом смерти на это нет времени. Мы прорубались сквозь кисианские ряды, давя копытами мертвых. Трупы замедляли наше продвижение, но я пробирался через них, беспрестанно рубя вокруг себя клинками, чтобы защитить бока Дзиньзо.

Мы вырвались с другой стороны их рядов, намного ближе к главной битве, чем я ожидал, и я развернулся в поисках Лео. Его нигде не было.

– Лео!

Он застрял в сужающемся кольце солдат, сосредоточенных только на нем. Хими скакала рядом, но Истет нигде не было видно, а Баан погиб прямо у меня на глазах – воткнувшееся в подмышку копье сбило его с лошади.

Лео где-то раздобыл оружие и пробивал себе путь отнюдь не как священник, врезаясь в ряды кисианцев, будто его и вправду вела длань Бога. Ничто не могло его коснуться. Он увернулся от копья, которое должно было войти ему в спину, и отбил другое своим жезлом.

Позади меня раздался крик. Теперь, когда атаковал дальний фланг, главная битва шла все ближе. Если мы как можно скорее не вызволим отсюда Лео, нас оттеснят прямо на нее.

Уголком глаза я заметил золотую вспышку. Императрица Мико. Вихрь из золотого, алого и стали. Она рубила, резала и колола врагов грациозными движениями зверя, которого напоминали ее доспехи. У себя в степях мы слышали об огромных змееподобных драконах темных земель, тех, что дремлют под землей в ожидании, когда летняя жара согреет им кровь. Ее маска рычала их легендарной яростью, глубинной яростью, которую тело отражало в каждом движении, сея смерть и страх каждым напряжением мускулов.

Рядом с ней скакал человек на великолепном коне, другой держался позади, и оба были больше заняты ей, чем врагами. Тот, что сбоку, сразил раненого чилтейца, бросившегося к ее лошади, а второй развернул коня, чтобы проверить, не нападают ли сзади, и глаза его двигались, как у ястреба.

Я безоглядно направил Дзиньзо в толпу окружавших Лео солдат и почувствовал, как мускулы моего мерина напряглись, когда что-то ранило его в круп. Он продолжил бег, проталкиваясь сквозь солдат, будто это всего лишь высокая трава со стальными кончиками.

Мои уши наполнил жуткий визг, не человека, а лошади, павшей под своим наездником.

Под Лео.

Священник упал прямо в гущу боя. Азим, самый ближний к нему, в одно мгновение слетел с лошади и ринулся вперед, бешено вращая клинками. Йитти что-то кричал, но я не мог разобрать слов. Еще чуть-чуть, и я буду там, но Дзиньзо снова напрягся, получив рану в лодыжку. Этот же удар содрал кожу с моей ноги, будто хлыст.

Лео не поднимался, но Азим расчищал место вокруг него с силой урагана.

– Лео! – закричал я. – Лео!

Он лежал лицом вниз.

– Лео!

Я соскочил с лошади и, схватив Лео за плечо, перевернул его.

– Лео?

Он дернулся, затем его глаза открылись, и он посмотрел на меня, будто находился где-то очень далеко отсюда.

– Рах?

– Пошли, вставай!

Он пришел в себя и в панике сел.

– Проклятье!

Лео встал в тот самый момент, когда Азим упал с копьем между лопаток. Один к одному. Это бог Лео обменял одну душу на другую, чтобы вернуть своего избранного в мир? Ни горевать, ни раздумывать времени не было. Лео схватил поводья лошади Азима.

– Стой, Лео, ты не можешь…

Он ухватился за седло и запрыгнул на спину Йиссы. Она не сбросила его и даже не дрогнула, только подняла крупную голову и шагнула вперед, будто в седле сидел сам Азим.

– Нужно убираться отсюда, – крикнул я, запрыгивая на Дзиньзо. Силы чилтейцев двигались в нашу сторону, но рядом еще сражалась императрица, расправляясь с врагами мечом. За спиной у нее возвышался огромный лук с черными, как уголь, концами.

– Сюда! Сквозь ряды!

По пути мы подобрали Хими. Теппат и Раст присоединились к нам, и даже Истет появилась откуда ни возьмись, стрела так и торчала из ее руки. Я созвал остальных, и группой мы прокладывали путь сквозь подступающие ряды чилтейцев. Лео маяком надежды, известной только мне, высился в самом центре.

По полю пронесся сигнал к отступлению, и я на миг горестно закрыл глаза. Я мог позволить себе всего мгновение, но очень в нем нуждался. Из-за Джуты. Из-за всех потерянных Клинков. Как было бы легко позволить кисианцам убить Лео, легат даже не разозлился бы на нас, но с ним умерла бы наша последняя надежда уйти отсюда, вернуться домой.

Когда мы добрались до безопасного места на дальней стороне поля, появился Йитти, и что угодно было бы лучше его тяжелого молчания. Лучше бы он кричал, бушевал и вопил, лучше бы он бросил мне вызов прямо там, но он лишь посмотрел мне в глаза взглядом, полным тлеющего гнева, снял с седла свои сумки и растворился в море раненых.

Глава 25

Кассандра

Во тьме я потеряла счет дням. Мои ноги и руки были связаны, а лицо закрывала маска. Оставалось познавать красоты Кисии по ухабам и ямам неровной дороги, что само по себе достаточно скверно, а иеромонах с его извращенным нравом добавил еще мучений. В другом углу крытой повозки постоянно сидел кто-то из молодых клериков и читал мне вслух при свете свечей тексты из Пророчеств – Слово Единственного Истинного Бога. Они читали, когда я проклинала их, читали, когда кричала. Они продолжали читать, даже когда я пела похабные кабацкие песни о грудастой жене моряка Витуса. В конце концов я стала беречь дыхание и просто старалась не слушать.

– …И к Ифкусу было явлено Слово Божие в огневом дыхании дракона Фаджа, на чешуе которого запечатлелось писание святой мудрости…

«Бессмысленная история».

«А я думала, что ты верующая», – ответила я, сбегая в разговор, который не мог прервать склонившийся над книгой юнец.

«Я тоже так думала».

– …И тогда возгласил он королевскому дому Кена, да не смеют они взять не принадлежащее им, а не то навлекут на себя гнев Божий чрез дыхание Фаджа…

Телега под нами подпрыгнула, и звук бьющегося о камни дерева сменился шуршанием колес по траве.

– Где мы?

Я знала, что клерик мне не ответит. До сих пор мне только раз удалось устроить паузу в непрерывном чтении. Оставалось гадать, известно ли им, кто я – связанная пленница с маской бога на лице.

«Может, ты – безумный пророк Ифкус, идешь сражаться против Кена на спине Фаджа, сбрасывая чешую…»

– Заткнись.

Повозка замедлила ход. Голоса других путешественников на дороге оставались моей единственной связью с реальным миром – приходилось постоянно напоминать себе, что он рядом. Но теперь голоса умолкли, сменившись на треск ветвей и стук колес, попадавших в дорожные колеи.

Молодой человек продолжал читать. Даже когда повозка остановилась. Сквозь прорези моей тканевой маски проник свет, а он все читал. Не остановился, даже когда на его плечо легла рука.

– Ты отлично читал, Иссук, – раздался самый ненавистный мне голос. – Да вознаградит Бог твое милосердие и терпение.

– Благодарю, ваше святейшество. Я живу для того, чтобы нести в мир Божье слово.

– Вот и славно. – Голос стал громче, и внимание переключилось с клерика на меня. – Ну, дражайшая госпожа Мариус, вы будете рады узнать, что мы прибыли к месту назначения. Я уверен, мои люди тоже будут рады от вас избавиться. Один из воинов Священной стражи говорил мне, что от вас воняет хуже, чем от жеребенка с расстройством желудка.

– Так бывает, когда тебя держат связанной и не выпускают по нужде.

Он ласково улыбнулся, рука все еще оставалась на плече молодого клерика.

– Справедливое замечание. Я, пожалуй, сожгу эту повозку, прежде чем возвращаться в Кой.

– Разве вы не собираетесь сражаться с кисианцами? Уверена, с мечом вы просто демон.

По его лицу промелькнула тень раздражения – словно отблеск фонаря на ветру. Только в этой вонючей дыре ветра не было, как и вообще воздуха.

– Я оставлю эту честь своему сыну, госпожа Мариус, он подходит под ваше описание больше, чем я, – ответил иеромонах. Его ласковая улыбка вернулась, прогнав прочь раздражение.

Иеромонах окликнул свою охрану, а потом, пригнув голову, вылез наружу через низкую дверцу в конце повозки. Вслед за ним и мальчишка Иссук выбрался на солнечный свет, сжимая в одной руке Пророчества, а в другой свечу. Их сменили воины Священной стражи и, схватив меня за лодыжки, выволокли наружу по моим собственным испражнениям.

Я никак не могла защититься от удара о землю. Он пронзил меня насквозь, и я онемела от боли и непривычно яркого света. Я сидела в прострации. Надо мной метались голоса и шаги. А над всем этим – вездесущие скрипы, жужжание, шелест ветра в деревьях.

Я прищурилась, но видела только темные силуэты. Вот один приблизился, и все шаги замерли, голоса затихли. Мое зрение потихоньку начало проясняться.

Я опять стала верующей. И мы, видимо, мертвы, потому что передо мной стоял Бог.

На лице, смотревшем на меня сверху вниз, не было ни одного изъяна. Каждый контур, каждая линия идеально сглажены и выверены, словно высечены рукой скульптора. Стоящий на поляне человек был выше остальных, а когда он опустился на колени, то сделал это с грацией, недоступной даже самым опытным гейшам. Пара глаз цвета меда внимательно изучала меня, а потом он опять встал и кивнул молодой кисианке, стоявшей в нескольких шагах за его спиной.

– Да, – сказал он. – Она совершенна. Я ее беру.

– Берешь меня? – внезапно обрела голос я. – Ты о чем это? Кто ты такой?

Божество оглянулось, на лице не было ни тени удивления или досады.

– Она выглядит невредимой, только голодной и грязной. Я не вижу причин для такой агрессивной реакции, кроме предположительной психологической травмы. Нежелательно, но так редко попадаются подобные экземпляры. Вы справитесь? Или мне поискать другой?

– Другой? – возмутился иеромонах, но Божество поднял руку, и снова вернулось молчание.

Он опять посмотрел на девушку. Та кивнула.

– Прекрасно. Я ее забираю.

– Ты никуда меня не забираешь! – огрызнулась я. – Кто ты такой?

Впервые на его лице появились признаки жизни, он поднял брови – совсем чуть-чуть.

– Мое имя – Торваш.

– Торваш? Никогда о тебе не слышала. – Я перевела взгляд на иеромонаха. – Мы заключили сделку. Я убила вашего сына. Я впустила вас в Кой. Сделала все, чего вы хотели.

– Да, госпожа Мариус. Теперь и я сделал то, что хотели вы. Хотели встретиться со Знахарем – вот он. Как выяснилось, он так же заинтересован в вас, как и вы в нем, настолько заинтересован, что… платит мне тем, что мне нужно.

Я пыталась ослабить веревки, отчего те лишь сильнее врезались в запястья и лодыжки, но продолжала дергать.

– Нет! Вы не смеете меня продавать. Я не рабыня.

– Да, – согласился он. – Не рабыня, но продать вас я могу. В этом все удовольствие обладания властью. А у вас власти нет, какой бы красивой вы ни были когда-то и каким бы мерзким ни был ваш язык.

Горстка его стражников наблюдала, стоя у края залитой солнцем поляны, но никто не сказал ни слова. Даже Она молчала. Потому что он был прав. Я никто, просто мусор. Всего лишь еще один прохожий на улице, еще одна шлюха в борделе, еще один нож, который можно нанять. И никто, даже мамаша Гера, не станет скучать по мне, когда меня не станет.

Знахарь большими шагами подошел к другой повозке, стоявшей неподалеку, открытой и заваленной мешками и сундуками. Девушка последовала за ним, они молча остановились там, глядя на что-то сверху вниз. От нетерпения иеромонах принялся расхаживать взад-вперед, но неспешным вальяжным шагом, как священник на церемонии.

Он остановился, лишь когда Знахарь снова вернулся, но не сводил взгляда с двух человек в простых синих рубахах, поднимавших с повозки длинный ящик, похожий на гроб. Иеромонах сжимал и разжимал ладони, его глаза сияли, как у ребенка, предвкушающего подарок в праздничный день.

– Ваша плата, – произнес Торваш. Его прекрасному лицу недоставало выразительности, а словам – почтения. – Я предложил бы вам пользоваться этим разумно, но не верю, что представления о разумности входят в сферу способностей человеческого интеллекта.

– Может, это просто иного рода благоразумие, не такое, как вы ожидаете.

Иеромонах улыбнулся той же неживой проклятой улыбкой. Торваш не снизошел до ответа.

Внезапный вопль нарушил спокойствие на маленькой поляне, с ветвей пронзительно закричали птицы. За ним раздался еще один приглушенный вопль, и сначала я решила, что он исходит из гроба, который тащили с таким трудом, но все взгляды обратились к карете, вокруг нее собрались воины Священной стражи. Страдальческий крик опять повторился, за ним послышался шепот другого голоса.

Торваш поднял руку, останавливая своих людей на полпути меж двумя повозками, руки его слуг дрожали, когда они удерживали тяжелый гроб на весу.

– Что это за звуки? – спросил Торваш.

– Ничего такого, о чем вам стоило бы беспокоиться, – последовал надменный ответ.

– Я сам выбираю, о чем беспокоиться. Сегодня мой выбор – не быть обманутым. Здесь с вами есть еще кто-то, а в наше соглашение об этой встрече другие зрители не входили.

Торваш кивнул своим людям, и те, с облегчением выдохнув, опустили гроб на ковер из листьев. Потом направились к карете главы чилтейской церкви, но иеромонах поспешил преградить им путь.

– Там всего лишь мой друг, и он нездоров. Для вас никакой угрозы.

Но Знахарь взмахом руки направил людей вперед.

– Я по природе своей любопытен, а по своему праву хочу быть уверенным.

Священные стражи, конечно, убили бы двух безоружных людей, будь им приказано. Но их хозяин только сжал кулаки и ничего не сказал. Служители Знахаря рывком распахнули дверцы, и день огласил еще один пронзительный крик. Потом из кареты вытащили императрицу Хану Ц’ай, бледную и безвольную, как сломанная кукла.

«Что за…»

Слуги вдвоем понесли ее, голова императрицы свесилась набок, и с губ сорвался еще один крик. Влажные завитки светлых волос прилипли ко лбу, попадали в рот, а когда ноги касались земли, императрица подгибала колени и дрожь сотрясала все ее тело.

– Кто это?

Иеромонах выпрямился.

– Так, никто. Неважно.

– Это ложь, – заговорила я. – Это императрица Хана Ц’ай, супруга императора Кисии Кина Ц’ая.

– Император Кин мертв, – ухмыльнулся иеромонах. – Как я и сказал, она – персона не важная.

Стоявшая рядом со Знахарем молодая кисианка потянула его за руку, и, хотя она не сказала ни слова, богоподобный Торваш кивнул и шагнул вперед.

– Женщина, около тридцати пяти лет, происхождение смешанное, кисийско-чилтейское, – произнес он, обхватывая лицо императрицы ладонями. Она не двинулась, лишь опять застонала, закатывая глаза. – Чтобы точно выяснить природу ее болезни, требуется дальнейшее обследование, однако, похоже, заболевание хроническое, возможно – следствие вырождения…

– Болезнь императоров.

Торваш обернулся к иеромонаху.

– Поясните.

Высший служитель Бога пожал плечами.

– Проистекает от того, что они провозглашают себя богами. Ложными, разумеется. А подобное высокомерие навлекает гнев…

– Нет. Так болезни не возникают.

– Какое еще объяснение можно дать болезни, поражающей столь многих властителей, зовущих себя богами?

На идеальном лице Знахаря в первый раз проявилось какое-то чувство – презрительный изгиб губ, от которого у меня потеплело на душе, а у иеромонаха вспыхнули щеки.

– То, которое имеет логичный смысл. Эту женщину я тоже забираю.

– Нет. Эта не продается.

– Сторговаться можно о чем угодно. По вашим словам, никакой ценности она не представляет, и поэтому я уверен, вы не стаете возражать, если я сниму с вас бремя заботы о ней.

– Нет.

– Ну ладно. – Знахарь указал на ящик. – Несите обратно в повозку.

Его люди осторожно опустили императрицу Хану в траву, вернулись за прежней ношей и, крякнув от усилия, подняли ящик. Ни один другой звук не нарушил тишину на поляне. Иеромонах не сводил взгляда с ящика, а молодая кисианка наблюдала за судорожно дергающейся на земле императрицей. Я была беспомощным зрителем, захваченным между двух сил, которых не понимала.

«Значит, сделка расторгнута? – сказала Она, озвучивая то, что мне не под силу. – Нет, не может быть. Не должно так быть. Он нам нужен, нужен…»

«Тихо!»

Судя по лицу иеромонаха, наши дела шли не очень. Он, похоже, готов был прикончить любого из присутствующих.

– Стойте! – рявкнул он, когда люди Знахаря подошли со своим грузом к подводе. – Хорошо. – Он злобно взглянул на Торваша. – Можете забирать обеих. Как вы и сказали, забота о никчемной женщине – тяжелая ноша. Капитан Энеас, помогите ее величеству перейти в повозку мастера Торваша.

Я не видела капитана возле кареты, но сейчас он шагнул вперед, и на испещренное шрамами лицо через листья пятнами падал свет. В мою сторону он не взглянул, и вместо того чтобы отдать приказ своим людям, сам опустился на колени перед императрицей Ханой, поднял обливающуюся потом больную и понес через поляну, а двое слуг вернулись с тяжелым ящиком.

Капитан Энеас оставил стонущую императрицу в повозке Знахаря и вернулся к хозяину. На меня он взглянул мельком, как будто не узнав.

Вся моя надежда оказаться забытой умерла, когда Торваш направился в мою сторону, в три широких быстрых шага перейдя поляну на длинных ногах.

– Ты, не смей меня трогать, – сказала я. – А не то пожалеешь, что вообще родился на свет.

– Я и не рождался, – ответил он. – Не рождался в том смысле, который ты в это слово вкладываешь.

– Я тебя убью. Я тебе глаза выколю, а потом…

Он взглянул на стоявшую с ним рядом кисианку.

– Успокой ее. Сегодня я не желаю больше слышать ее голос.

Та кивнула.

– Я могла бы тебя сломать, как прутик, девчонка, – сказала я. – Пусть сейчас я связана, но я тебе это припомню.

Не обращая внимания на мои угрозы, она вытащила из висящей на запястье сумы инструмент, что-то вроде толстой швейной иглы с пузырьком на конце.

– Это что за хрень? – возмутилась я. – Нет. Нет!

Я отбрыкивалась связанными ногами, но добилась только того, что свалилась на бок, камни врезались в мою руку, щеку и ногу. Она принялась хохотать в моей голове, а кисианка размахивала своим орудием, как клинком.

– Нет! Не надо! Пожалуйста!

Игла вошла в руку, изливая холод и боль, и, в точности как клинок, еще больнее ранила, когда ее вытащили. Девушка отступила, с интересом склонила голову. Я кричала, Она смеялась, оба звука сливались в моей голове, а залитая солнцем поляна начала кружиться. А потом меня захлестнула волна паники, потащив в темноту.

Глава 26

Мико

Я не могу позволить себе потерпеть неудачу. Не могу позволить отступить. Не могу бросить свой народ. И все же даже слепой заметил бы из окон внутреннего дворца в Мейляне поднимающийся над Симаем дым, такой густой, что в воздухе пахло пожарищем. Пал последний оплот генерала Дзикуко, он не удержал город.

Тян. Кой. Сувей. Танчо. Рисян. Чилтейцы прорубили в центре моей империи дорогу разрушений, и без подкреплений из Сяна мы проиграли сражение при Рисяне. Теперь пал Симай, а следующим будет Мейлян.

Мы могли бы уцелеть, если бы сдерживали их до начала сезона дождей, но стены Мейляна стары, а ворота предназначены, скорее, чтобы контролировать поток горожан, чем для защиты от внешней угрозы. После мятежа их собирались заменить, усилить городские укрепления, но требовалось столько всего построить, что деньги скоро иссякли.

Министр Мансин откашлялся и нарушил тишину:

– Из Сяна по-прежнему ни слова, ваше величество.

Я промолчала, лишь смотрела, как поднимаются черные клубы дыма, словно рвущиеся на свободу призраки.

Служанка с силой дернула завязки, затягивая мой кожаный подлатник. Императорские золотые доспехи смотрели на меня с подставки золотым драконьим глазом.

– Возможно, теперь это уже не играет роли, – продолжил он, не услышав моей реплики. – Чилтейцы стремятся дойти до столицы, прежде чем начнутся дожди. Нет причин считать, что они вдруг замедлят темп. Они могут ударить уже завтра. Или даже ночью. В любом случае мы должны быть готовы.

Я скакала во главе своей армии. Гордо встретилась лицом к лицу с врагом. Я сделала все, что сделал бы Кин, и все же оказалась на краю гибели. Если падет Мейлян, падет и империя, разделенная чилтейскими захватчиками на восток, запад и еще не покоренные земли к югу от реки Цыцы.

– Ворота заперты, – сказал Мансин своим обычным низким голосом с хрипотцой. – Городская стража складывает камни, стрелы и бочки с маслом у стен. Если прибудет Бахайн, мы можем выехать из города и дать бой, но…

Он не договорил, и снова воцарилась тишина. Министр Гадокой до сих пор хранил молчание, но все могли прочитать его опасения по лицу.

Когда две служанки надевали мне через голову кирасу, оба министра посторонились. Кираса принадлежала императору Кину, и хотя не подходила мне идеально, понадобилось совсем немного изменений, чтобы сделать ее пригодной для меня. Я никогда не думала, что обрадуюсь своему росту и широким плечам, уж слишком часто чувствовала себя крепким дубом в саду изящных ив и лилий. Из нас двоих Танака всегда был более грациозным и стройным.

Я все пережила бы, будь он сейчас рядом. Даже с двумя преданными министрами, которые так в меня верили, я никогда не чувствовала себя более одинокой.

– Есть какие-нибудь новости о матушке?

– Нет, ваше величество, – виноватым тоном ответил Гадокой. – Никаких. Только никудышный стратег стал бы ее убивать, так что… еще есть надежда.

Надежда на то, что ее предъявят мне в обмен на капитуляцию. И если это случится… Я знала, как должна поступить, только не была уверена, что смогу.

Снова затянули завязки, опять не слишком нежно, но я крепко стояла на ногах, пока служанки связывали и затягивали.

– Вы уверены, что хотите сражаться, ваше величество? – спросил Гадокой, скользнув взглядом по отделенной драконьей голове на подставке – боевой маске императора Кина. Мне пришлось постараться изо всех сил, чтобы не вырвать ее из рук оружейников, когда ее принесли в первый раз, а теперь я старалась изо всех сил ответить уважительно.

– Тридцать лет народом Кисии правил человек, который лично сражался с чилтейцами, – сказала я, сжав пальцы в кулаки. – И с горными племенами, и с мятежниками. Возможно, поначалу его назвали солдатом-императором в насмешку, но именно за это его и любили. Есть другие донесения?

Гадокой откашлялся.

– Пока ни слова от принца Дзая и его батальонов, хотя наш гонец точно до него добрался.

– Он еще может прибыть вовремя, – сказала я, хотя не верила собственным словам. – Что с укреплениями?

– Северные ворота прямо сейчас укрепляют, хотя новый командир городского гарнизона сказал, что ему нужно больше времени, больше людей и больше дерева.

– Передайте ему, что он получит больше людей и больше древесины, но времени больше нет. Если не найдете других работников, пошлите ему дворцовых гвардейцев. И по приказу императрицы все склады должны открыть двери для командующего Рокоро.

– Слушаюсь, ваше величество, – он снова откашлялся. – Канцлер Горо сообщил, что во дворце достаточно запасов, чтобы продержаться всю зиму, если расходовать их экономно, но последняя проверка городских амбаров показала, что там не все так гладко. Мы протянем, потеряв какую-то часть самых бедных и слабых.

– Если мы переживем эту ночь, еще будет время обдумать распределение запасов, министр, – ответила я. – А это кажется маловероятным, учитывая, как дерутся левантийцы и с какой легкостью пал Кой.

Он поморщился, но кивнул.

– Наша судьба в руках богов.

Мансин тоже откашлялся.

– Есть еще… императорские погреба. Они выходят к Симаю, но если чилтейцы оттуда ушли…

– Если вы предлагаете мне бросить людей на произвол судьбы, – огрызнулась я, повернувшись к нему, – то лучше приберегите эти гнусные слова для кого-нибудь еще. Я не покинула бы Рисян без боя и не покину столицу. Я императрица Кисии и буду сражаться за свою страну, как сражался бы мой отец… как сражались бы оба моих отца.

Ни один из министров не осмелились встретиться с моим яростным взглядом, но оба кивнули.

– Да, ваше величество.

Служанки отступили, и императорский оружейник обошел меня со всех сторон, оценивая завязки, пряжки и кирасу. Я опустила плечи. Доспехи были тяжелыми, но не настолько, как выглядели, – не настолько, как вес империи, которую я взвалила на плечи. Оружейник потянул там и сям и кивнул.

– Вы готовы, ваше величество, – сказал он. – Хотя предлагаю к следующему разу чуть-чуть укоротить нагрудник. Это облегчит движения бедрами.

– Займитесь этим.

– Слушаюсь, ваше величество.

Я сняла с подставки маску дракона и провела пальцами по лаку и мягкой изношенной коже, к которой прижималось лицо Кина, потея и кровоточа ради империи. Старый мерзавец все разрушил, но я не могла забыть, что при его правлении Кисия сохраняла единство. Люди были сыты, трон под защитой, император все это выстрадал.

– Мой меч, – протянула руку я.

Министр Мансин взял с подставки меч и с поклоном отдал мне. Затем настал черед отцовского лука. Почерневший Хацукой. Он легко скользнул в налучье за спиной, рядом со стрелами, которые он посылал в глаза и глотки, ускоряя смерть врагов. Его присутствие было таким осязаемым.

Равнины и город накрывала темнота, но вместо моря огней, которое должно было бы раскинуться передо мной, Мейлян превратился в собственную тень – масло стало слишком ценным, чтобы жечь его лишь ради освещения.

И снова министр Гадокой откашлялся, будь он проклят.

– Вы уверены, что это мудрое решение, ваше величество? Было бы куда безопаснее остаться здесь. Дворец…

– Я не буду прятаться. Народу нужен воин, значит, я буду воительницей. Генерал Китадо готов?

Гадокой поклонился.

– Да, ваше величество. Он ждет снаружи с десятком гвардейцев.

– Хорошо. Тогда пора.

– И… еще кое-что, ваше величество. – На этот раз Гадокой не стал кашлять, только покосился на Мансина и сжал губы в мрачную ниточку. – Вопрос о престолонаследии.

– О престолонаследии?

Он сконфуженно раскинул руки.

– Кто унаследует трон, если вы погибнете в сражении? Желаю императрице Мико царствовать вечно!

Я не собиралась умирать, но и Танака умирать не планировал. Как и Кин. Смерть не дожидается, пока человек будет готов.

– Конечно, есть принц Дзай. Хотя он еще несовершеннолетний, и ему понадобится регент, способный править Кисией в военное время.

– Никаких регентов. Кисии нужен воин, который объединит народ ради общей победы над чилтейцами. – Я повернулась к Мансину: – Вообще-то, вы лучшая кандидатура, ваше превосходительство.

– Я?

Он явно был потрясен.

– Да, вы. Ваша дочь была невестой принца Танаки и могла бы стать императрицей, если бы не трагедия, которая всех нас подкосила. Это всем известно. Вы глава семьи, которая правит страной вместе с нами со времен мятежа. Вы командуете армией. Ваши земли на севере, но вы остались на своем посту, а не покинули его ради защиты собственных владений. Вы преданный подданный империи, а Кисия нуждается именно в этом, министр. Велите писцам изготовить декрет, я его подпишу, а министр Гадокой засвидетельствует.

– Если… если вы уверены, ваше величество. Но я совсем не бог.

– Как не были богами Ц’ай и Отако. Боги рождаются в глазах людей, а не из женской утробы.

Оба министра поклонились, и мое сердце наполнилось гордостью за то, что я сделала нечто важное для Кисии, в чем не буду сомневаться ни единого мгновения, пока жива. Я совершила слишком много ошибок, и до сих пор они только накапливались.

Когда с этим было покончено, я присоединилась к генералу Китадо и гвардейцам на верхней площадке огромного дворцового шпиля.

– На равнине что-то движется, ваше величество, – сказал генерал вместо приветствия. – Командующий Рокоро выставляет солдат на северной стене.

– А на юге пусто?

– Пусто, ваше величество, но в каждой башне стоят дозорные. Если оттуда кто-то появится, мы это увидим.

– Хорошо.

Я опустила кожаную маску на лицо, она была уже теплой от моих рук. Маска не защитит меня от топора или меча, но она превращала меня из играющей в войну девушки в Дракона-императора, который нужен людям. Через эти глазные щели мне предстоит командовать уже вторым сражением, и свирепая маска скрывала мой страх.

– Поехали, – сказала я.

Мы проскакали по ночному городу, погруженному в такой же страх, мимо домов с заколоченными окнами и людей, собравшихся помолиться в темноте. Впереди ехали факельщик и гвардеец со знаменем моей матери – драконом Ц’ая на алом фоне, преследующим щуку.

Я не сводила глаз с пламени перед собой и не видела тех, кто наблюдал за нами со стороны, но держалась в седле гордо, с прямой спиной, излучая уверенность, чтобы укрепить их надежды.

На площади перед северными воротами собрались солдаты городского гарнизона, они не встали в строй, а просто сидели и болтали, пили и смеялись, пытаясь ослабить напряженное ожидание. Мы остановились в центре их кружка, и как открывающийся солнцу цветок, они встали, поклонились и выкрикнули в ночное небо:

– Да здравствует императрица Мико!

Командующий Рокоро, заменивший ненадежного командующего Бо, спустился по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

– Ваше величество.

– Я пришла сюда, чтобы ждать врагов вместе с моим народом, – сказала я как можно громче, чтобы маска не приглушила голос. – Сражаться вместе с моим народом. Умереть вместе с моим народом.

Ближайшие к нам солдаты встретили эти слова одобрительным гулом, и я порадовалась тому, что маска не позволила услышать дрожь в моем голосе.

– Это честь для нас, ваше величество, – сказал Рокоро.

– Кого-нибудь заметили?

– Наш самый зоркий караульный считает, что видел, как они пересекают равнину, – ответил Рокоро. – Но без луны невозможно сказать наверняка. Скоро мы увидим, прав ли он.

– А если прав?

– Они будут здесь на рассвете.

Мое сердце внутри золотой оболочки заколотилось в панике, дыхание под маской участилось.

– Покажите.

– Конечно, ваше величество.

На городских стенах ждали другие гвардейцы, вместе с солдатами из резервного батальона и большой толпой простых горожан. Некоторые пришли с собственными луками или разным оружием для рукопашной, а не имевшие опыта сидели рядом с ведрами, полными камней.

Пока я шла по северной стене с командующим Рокоро, защитники города вставали и кланялись, бормоча «Да здравствует императрица». Некоторые становились на колени, поднимая руки в мольбе, и хотя я благословляла их, как делал когда-то Кин, но точно знала – я не бог.

Я благословляла солдат, ожидающих во дворе и на прилегающих улицах, а Рокоро шел следом, и, когда больше никого не осталось, я вернулась на стену. Не в силах стоять на месте, я пошла к следующей башне. Гвардейцы генерала Китадо остались в надвратной башне, но он присоединился ко мне, освещая путь факелом. Если бы все пошло по-другому, сейчас бы рядом со мной был генерал Рёдзи. Эти двое были полной противоположностью. Китадо был лишен увядающей привлекательности Рёдзи и его шарма. Он был высок, широк в плечах и резок, и, хотя часто одарял окружающих улыбкой, она была не из тех, которые вызывают ответные.

Мы молча шли от башни к башне во влажной и душной ночи. Под доспехами собирался пот, и кожаный подлатник намок, но лишь когда мы были совершенно одни, я сняла маску, чтобы охладить пылающие щеки.

Однажды я уже стояла на стенах Мейляна. В темноте за ними лежали дома и фермы, постоялые дворы и храмы, теснящиеся в деревнях и у изгибающихся дорог. Жизнь растекалась от городских стен, как сочащаяся из старой бочки вода. Но так было не всегда. Когда-то Мейлян стоял на южном берегу Цыцы в одиночестве, однако сотню лет назад император Цубаса построил в Мейляне дворец, и сюда начали приходить люди.

– На редкость неудачное место для города, – сказала я, больше себе, чем Китадо. – Интересно, почему Цубаса выбрал его?

– Говорят, когда-то здесь стояли пять каменных мегалитов, ваше величество, высокие каменные обелиски, похожие на ладонь бога, защищающую всех, кто разбивал лагерь на этом лугу.

– Серьезно?

Как всегда с кривоватой улыбкой, он пожал плечами.

– Так говорится в легендах.

– Я никогда их не слышала.

– Наверное, принцессам не рассказывают такие истории, ваше величество.

– Так просветите же меня. Что с ними случилось?

Генерал Китадо остановился рядом со мной и уставился на темную равнину.

– Говорят, когда боги подарили первому императору Отако Алый трон, каменные пальцы рассыпались, потому что в них больше не было нужды. У Кисии появился новый защитник.

История, которую не рассказывали принцессе из семьи Ц’ай.

– И город построили из этих камней?

– Так говорят, ваше величество, но, конечно, это всего лишь легенда.

Я усмехнулась.

– Это более веская причина, чем все остальные, которые приходят в голову. Здесь нет ничего ценного, нет оборонительных рубежей. Кой защи… был защищен изгибом хребта Куро. Симай находится за рекой. А в Мейлян все приходится доставлять на телегах или пешком.

– Включая наших врагов, ваше величество.

– Да, но для них перед городом лежит открытая местность, где можно удобно расположиться, если они решат начать осаду.

Генерал Китадо покачал головой.

– Вряд ли они осадят город, ваше величество. Чилтейцы не в восторге от наших дождей. Им придется постараться, чтобы солдаты не взбунтовались в затопленном лагере, среди вони вытекающих нужников… Прошу прощения за откровенность, ваше величество.

– Я приветствую такую откровенность, генерал, – сказала я и пошла дальше. – Теперь, когда я стала императрицей, мне рассказывают больше, но все равно недостаточно.

К тому времени, как мы совершили полный круг, восточный горизонт окрасился первым румянцем рассвета. Но по мере того как предрассветные лучи крались по земле, они очерчивали на севере равнины темное пятно – там, слишком далеко для любой стрелы, стояла чилтейская армия.

Защитники на стенах Мейляна были уже на ногах, показывали, вглядывались и щурили сонные глаза, готовя оружие. Мимо них ходили командиры, раздавая приказы. Из двора внизу доносились крики. По городу раскатился звон гонга.

У нас был план. Мейлян и прежде отражал нападения, когда был моложе и сильнее, но какова бы ни была численность войск, наша тактика будет зависеть от того, с чем они пришли к нашим воротам. В царящей вокруг неразберихе я выискивала в растекающемся мрачном пятне осадные орудия. Перед армией было полдюжины катапульт, и половина из них с нарисованным драконом Ц’ая. По флангам то тут, то там виднелись лестницы, а в центре огромным зверем возвышался таран. Все это меня тревожило, но смотрела я на левантийцев.

– Наверное, наемники обошлись им в целое состояние, – сказала я, когда ко мне присоединился министр Мансин, тоже надевший доспехи. – Видимо, не стоит надеяться, что у них закончатся деньги и левантийцы взбунтуются?

– Так же бесполезно, как надеяться на спасительные дожди, ваше величество, – отозвался он. – Если мы не увидим на горизонте батальоны Бахайна или Дзая, то будем сражаться против них в одиночку, а я лучше бы встретился в битве с десятком чилтейцев, чем с одним левантийцем.

Я была с ним согласна. Эти высоченные чудовища вселяли в мое сердце страх, уж слишком легко они перерезали глотки и выпускали кишки, а потом скакали дальше, даже не оглянувшись.

– Я бы пренебрег своим долгом, не попытавшись еще раз уговорить вас вернуться под защиту дворца, ваше величество, – сказал Мансин, и утренний свет позолотил пряжки его доспехов. – Нет гарантии, что генерал Китадо и его гвардейцы смогут уберечь вас здесь.

– Нет гарантии, что я буду в безопасности и во дворце.

Мы молча наблюдали, как равнины заливает свет, пока не осталось ни одной тени, где мог бы укрыться враг.

– Тысяч шесть? – предположил генерал Китадо. – Трудно сказать наверняка, но вряд ли меньше.

Я снова вгляделась в армию врага. В Рисяне легат Андрус показал желание устроить переговоры, но сейчас никто не поднял белый флаг. Никто не выехал в одиночестве к воротам. Они просто молча стояли, и город накрыло покрывало страха. Наши лучники были наготове, вытащив стрелы, но не приложив к тетиве. Рядом какой-то человек взвешивал в грязной ладони камень из ведра.

– Чего они ждут? – спросила я, дернув Мансина за рукав.

– Ничего, ваше величество, – ответил он. – Просто хотят, чтобы мы занервничали, задумавшись об этом.

Он прошелся вдоль стены, повторяя хриплые слова защитникам. Стоящий рядом со мной генерал Китадо положил ладонь на рукоять меча. Он не взял ни лука, ни копья, потому что его единственной задачей было охранять меня.

Мой взгляд привлекло какое-то движение в армии на равнине, рядом с катапультами. Солдаты рядом со мной переминались с ноги на ногу. Генерал Китадо напрягся, и, пока катапульты готовились к выстрелу, впереди от общей массы отделилась фигура, крохотная, похожая на муравья. Но даже с такого расстояния трудно было не узнать простую рясу чилтейского священника.

– Снова иеромонах?

– Нет, ваше величество, – ответил генерал Китадо. – Говорят, чилтейскую армию возглавляет доминус Лео Виллиус. И его нельзя убить, потому что его защищает сам Бог.

Бог и целый отряд левантийцев. Это и был тот человек в сером на холме в Рисяне.

– Это не может быть Лео Виллиус. Его же убил Танака.

– Говорят, его оживил Бог, ради единственного предназначения.

– Кто говорит? – напустилась на него я.

Китадо пожал плечами.

– Я слышал это в основном от солдат, ваше величество. И так говорят все. Крестьяне, возницы, путники. Женщины, которые зарабатывают, следуя за армиями.

– Мне это кажется полной чушью.

– Мне тоже, ваше величество, но как иначе мертвец смог снова подняться на ноги?

Ответа у меня не было. Доминус Лео Виллиус, предназначавшийся мне в мужья, убитый Танакой и из-за которого убили Танаку, стоял перед городом без оружия в руках. Он не нуждался в оружии. Его оружием была вся армия.

Выстрелили катапульты.

– Готовьсь! – проревел Мансин.

Я не сводила глаз с первого взметнувшегося камня. Он кувыркнулся в воздухе и врезался в надвратную башню, так что стена под моими ногами задрожала. Другой ударился о стену, за ним последовал еще один, и стена завибрировала до самого основания. Трудно найти много таких огромных камней, но от этого не стало легче, когда четвертый камень обрушился на надвратную башню сверху и унес с собой вопящих солдат.

Под градом камней генерал Китадо увлек меня вниз. Он дергался, принимая на себя осколки кирпичей. Его вес мог бы вышибить из моих легких весь воздух, если бы не кираса. Он скатился с меня, рассыпавшись в ненужных извинениях, голова у меня кружилась, вокруг кричали люди. Пожар осветил небо. Китадо потащил меня под прикрытие разбитой надвратной башни, и тут в стену врезался огненный шар, смяв еще больше солдат, а потом покатился в город, по-прежнему плюясь огнем.

Предводитель чилтейцев шел дальше, оставив позади островки всадников-левантийцев.

– Лучники, готовьсь!

Команда Мансина прорезала панику, и я вытащила Хацукой и стрелу. Рёдзи сказал, что все зло моего отца передалось луку, но если кто и мог победить чилтейцев, так это Катаси Отако.

– Не стрелять!

Они были еще слишком далеко, но первые ряды надвигающегося полчища и рабы со штурмовыми лестницами были почти в пределах досягаемости.

– Цельсь!

Хацукой со стрелой у тетивы изголодался по смерти, и каждый миг промедления был невыносим.

– Пли!

Я выпустила стрелу и, прежде чем она достигла цели, вытащила новую, добавив ее вслед. В точности как на утренних тренировках, когда мы с Танакой состязались, кто выпустит больше стрел за отведенное генералом Рёдзи время. Теперь мишенями были люди, и не было никаких установленных рамок.

О башню стукнулась первая штурмовая лестница, и через пару мгновений чилтейские рабы без доспехов перевалили через парапет. Первых тут же изрубили и сбросили на головы их товарищей. Один успел проткнуть лучника, прежде чем клинок меж ребер отправил его на вечный суд, но за первым успехом лавиной последовали другие. Их снова перебили. Один увидел меня и бросился в атаку. Убить императрицу. Возможно, этим он заработал бы свободу.

Генерал Китадо рубанул ему по ногам. А потом проткнул шею, так что острие меча вышло из затылка, и все было кончено, но появились другие. Новые рабы, новые солдаты, новые огненные шары из пылающей смолы и соломы. Новые крики. Новые вопли. Новые смерти. Я стояла за спиной Китадо с натянутым луком и разделывалась с врагами, прорывающимися сквозь нашу оборону.

Они были уже во дворе.

Левантийцы на поле по-прежнему не сдвинулись с места.

– Назад!

Раздался грохот, стена под моими ногами затряслась.

– Нет! Стойте!

От второго раската вздрогнул весь мир.

– Рокоро, готовьте людей! – прокричал Мансин. – Это таран! Несите масло!

Меня снова сотряс чудовищный грохот от ударов тарана по воротам, и новые солдаты и рабы вскарабкались по штурмовым лестницам, как водный поток, хлынувший к небесам.

А левантийцы по-прежнему ждали.

– Нужно выбираться отсюда, ваше величество! – прокричал сквозь гам генерал Китадо.

Его лицо и руки были в брызгах крови.

– Я же говорила, я не…

– Я помню, что вы говорили, ваше величество, но если не уйдем сейчас, я не гарантирую вашу безопасность. Я готов умереть, защищая вас, но, возможно, никого уже не останется, чтобы занять мое место.

От собравшихся вокруг меня гвардейцев осталось всего трое, когда воздух прорезал кошмарный треск ломающейся древесины. И тогда левантийцы на равнине тронулись и поскакали к воротам.

Рядом со мной появился министр Мансин, из раны на его руке сочилась кровь.

– Сюда, ваше величество, – сказал он. – Следуйте за мной.

Он уверенно направился по лестнице вниз, в город. Путь был усеян мертвыми и умирающими, отрезанными конечностями и клочьями догорающей соломы. Камни под нашими ногами дрожали от каждого удара тарана, и мне пришлось держаться за стену.

Внизу, на площади, солдаты укрепляли ворота деревом, щитами и даже собственными телами – всем, что могли найти в отчаянном желании не впустить чилтейцев внутрь.

Я обменялась парой слов с командующим Рокоро, и Мансин повел нас дальше. Мне хотелось его остановить и спросить, куда мы идем, но слишком много глаз увидели бы мою нерешительность. Мне приходилось идти уверенно, с луком в руке, а внутреннюю сторону маски увлажняло горячее дыхание.

Генерал Китадо и трое гвардейцев шли следом, и так гуськом мы пробрались дальше по улицам, оставив шум сражения позади, хотя он все равно очень скоро бы нас настиг. Как только откроются ворота, левантийцы хлынут в город несущим смерть потоком. Я надеялась продержаться хотя бы этот день. А лучше два. И возможно, только возможно, каким-то чудом появился бы Дзай или Бахайн. Надежда бывает кошмаром.

Когда мы покинули северную часть города, улицы опустели, и я поравнялась с Мансином. Он обматывал кушаком порез на руке.

– Куда мы идем? – спросила я, когда мы зачем-то направились в квартал прядильщиков шелка. Из окон на нас смотрели испуганные лица. – Мы не должны покидать сражение. Ворота с минуты на минуту рухнут.

– Именно поэтому вы и должны следовать за мной.

Я остановилась посреди улицы.

– Я же сказала, что не…

За моей спиной открылась дверь, и оттуда вышла семья, бормоча молитвы. Даже самый маленький ребенок поклонился, прижавшись личиком к грязной мостовой. За ними появилась другая семья, а потом третья, и вот уже передо мной стояла кучка ткачей с рулонами самых изысканных шелков в дрожащих руках.

– Видите? – прошептал Мансин мне в ухо. – Вот почему вы должны пойти со мной. Вот почему должны меня послушать. Императрица всегда будет человеком, которому они поклоняются. За которым следуют и верят. Город уже потерян. Он должен сдаться, это…

– Нет!

– Ваше величество. – Он стал говорить еще тише. Люди затянули песнопения, толпа вокруг нас все увеличивалась. – Вы должны ко мне прислушаться. Если мы не сдадимся, эти люди погибнут. Все сгорит, нам больше не за что будет сражаться. А если сдать город, его еще можно будет отбить. Разделенную империю можно отстроить заново. Но только если людям есть за кого сражаться. И если есть тот, кто их поведет. Теперь этот человек – вы, ваше величество. Именно вы взяли на себя эту роль. Я помогал вам захватить трон не ради собственной выгоды, а увидев в вас то, во что стоит верить. Вы последняя Отако. Вы самая сильная из Ц’аев. Вы – надежда Кисии, и я не могу позволить вам умереть здесь и увлечь за собой империю.

Из домов и храмов на улице выходили все новые люди, многие несли дары, и все кланялись. Слова Мансина тронули меня за живое. Все во мне восставало против этого, хотя я знала, что это правда. Мне хотелось быть их богиней. Хотелось сражаться за них. Когда-то я мечтала править вместе с Танакой, мечтала о чем-то грандиозном, но смутном, как мы двое будем сидеть во дворце, избавленные от мелочной ненависти родителей, свободные, сильные и победоносные. Я никогда не представляла себе ничего подобного.

Я подняла маску.

– Благословляю вас и ваши семьи, – сказала я.

– Нам пора, – шепнул мне Мансин.

Он был прав, но мое сердце разрывалось. Я не смогла уберечь Танаку, и его голова покатилась по полу. Не смогла остановить левантийцев у Рисяна. А теперь не смогу остановить таран, ломающий городские ворота. Судьба отказалась мне покориться.

– Что бы ни произошло, – продолжила я, и мой голос дрогнул, – какие бы трудности и лишения вас ни ждали, примите их стойко. Что бы с нами ни сделали, мы снова возродимся, только сильнее, свирепее, мудрее, и боги будут на нашей стороне. Скажите всем, что бы они ни услышали, вас не покинули, не бросили в лапы врагу. Мы не позволим им победить. Отако – защитники этой земли, и я буду бороться за вас до последнего вздоха.

– Да здравствует императрица Мико! – подхватили они, по-прежнему касаясь лбами мостовой, и я задумалась, поняли ли они мою речь. Я надеялась, что достаточно много, но и страшилась этого.

Министр Мансин с мрачным видом поторопил меня, и я отвернулась от коленопреклоненных людей, их дары остались лежать под освещенными пожаром небесами.

Я не узнала улицу, по которой он меня вел. В центре площади стояла старая магнолия, накрывая все своей тенью, с нижних ветвей свисали записки и амулеты. Мансин не взглянул на магнолию, проходя под ее сенью, но оглянулся, проверив, следуем ли мы за ним, когда направился к единственной калитке.

– Быстрее, пока нас не заметили, – поторопил он.

Конюшенный двор за калиткой был пуст, как и улицы, все дома вокруг давно покинуты.

– Что это за место? – спросила я, оглядывая обветшалые строения.

– Много лет назад тут была частная усадьба, – сказал Мансин. – Но здесь давно никто не живет. Быстрее, ваше величество. У нас мало времени.

Я последовала за ним в здание, на вид ничем не отличающееся от соседних. Контраст света и темноты на миг меня ослепил, и я постояла в дверном проеме, щурясь на фигуру Мансина в сумраке. Он опустился на колени и шарил по земле, что-то искал.

– Ага. Отлично. – Он поднял камень и бросил его через плечо. – Туннель здесь.

– В смысле, императорские погреба? Проход в Симай? А разве он начинается не в…

– Нет. Это часть катакомб, которые когда-то вели под рекой Цыцы, давно забытых, пока ваш отец не обнаружил их и не расчистил, чтобы проникнуть в Мейлян во время своего мятежа. Император Кин счел их слишком полезными и слишком опасными и не стал соединять с другими, а вместо этого замаскировал мусором.

– Вы хотите, чтобы я…

– Ваше величество, – он встал. – Если вас захватят, то убьют, но сначала будут пытать и издеваться. Это не политические маневры. Это завоевание. Лучшее, на что вы можете надеяться, – что вас насильно выдадут замуж, чтобы кисианцы не сплотились вокруг вас. А худшее… Вам нужно уходить. Сейчас же. Прежде чем они начали вас искать.

– Я хочу хотя бы попытаться…

– Вы императрица в золотых доспехах, ваше величество, вас нетрудно найти, и можете быть уверены – каждый солдат получил приказ захватить вас живой. Если ворота еще держатся, то скоро падут.

Вдалеке послышались крики. Мансин указал на кучу мусора.

– Копайте, – велел он гвардейцам. – И побыстрее. – Он схватил генерала Китадо за руку. – Ваш долг – охранять ее величество, генерал. Вы пойдете с ней один. Пара путешественников вызовет меньше подозрений и может двигаться быстрее. Отведите ее на юг, лучше в Сян, если получится.

– Да, ваше превосходительство.

Я переводила взгляд с одного на другого, растроганная их преданностью. Столько лет я вглядывалась в каждую тень и боялась каждого шага, но эти люди были здесь не потому, что им пришлось, а потому, что верили в меня и готовы были за меня сражаться.

– Дайте мне ваши доспехи, ваше величество.

Готовы были умереть за меня.

– Нет.

– Да. – Мансин протянул руку. – Они ищут императрицу в золотых доспехах и с маской дракона, а не девушку, которая прячется на конюшне. Если вы останетесь в доспехах, то обречены, но если их надену я, то смогу вернуться на поле боя и выиграть время. Они не объявят на вас охоту, пока верят, что вы сражаетесь.

– Когда они вас схватят, то убьют.

Я задыхалась от слез, потому что знала – с ним поступят куда хуже. Все, что, как он говорил, они сделали бы со мной, он испытает на себе.

– Они убьют меня, что бы я ни надел, ваше величество. Я же министр Левой руки. Я командую батальонами императорской армии. Как и вы, я слишком опасен, чтобы оставлять меня в живых. Но, в отличие от вас, мне легко можно найти замену.

Сумрачное помещение наполнилось стуком камней – гвардейцы расчищали проход, камень за камнем. Я еще больше возненавидела Мансина за то, что он прав. Я не могу его подвести, не могу отказаться от его благородного жеста. С тяжестью на душе я сняла маску.

– Ни у одной императрицы не было более преданного слуги, а у Кисии не было лучшего министра, – сказала я, протягивая ему маску. – Да хранят вас боги и приведут вас обратно ко мне в такие трудные времена.

С маской в руке он поклонился.

– Для меня не будет большей чести, чем служить вам, ваше величество. По правде говоря, вы меня растрогали.

Я засмеялась, потому что со слезами было бы тяжелей его отпустить. Он помог мне снять императорские доспехи. Он был шире меня и Кина, но с помощью завязок мы справились, и на первый взгляд он мог бы сойти за меня.

Мы еще раз все проверили и решили, что он готов. Мансин снова поклонился.

– Да пребудет с вами удача, ваше величество. Когда придет время, вы победите всех врагов.

Я поклонилась в ответ. По положению я не должна была ему кланяться, но он заслужил это своим поступком. Когда я выпрямилась, он уже ушел, напоследок я заметила только блеск золота на солнце.

Оставшись в одном кожаном подлатнике, я опустилась на колени рядом с четырьмя гвардейцами и стала копать. Снаружи гремело сражение, крики и топот ног приближались. Загрохотали копыта, а мы все копали, камень за камнем. Кричали люди. Плакали дети. В нос ударяла вонь пота, дыма и смерти, а мы все копали. Я слышала, как умирает мой народ, слышала его боль, и хотя мои руки и колени кровоточили от острых камней, это было ничто по сравнению с болью моего народа. Разгребая грязь и мусор, мы копали, пока не почувствовали дуновение слабого затхлого ветерка сквозь маленькое отверстие. В дыру посыпались камни, исчезая где-то внизу.

Когда отверстие стало достаточно широким, я протиснулась в него, обдирая о камни руки и щеки. Я упала в туннель, ударившись о камни плечами, и оказалась под городом. Генерал Китадо молча последовал за мной, и мы вместе побежали в темноту.

Глава 27

Рах

Щепки брызнули из ворот, будто кровь из раны. Вскоре начали появляться дыры, которые солдаты по другую сторону пытались заделывать, но рабы опять отводили таран назад, и появлялись новые. Ворота сотрясались, едва не слетая с петель, и только время стояло между нами и Мейляном.

Мне следовало бы радоваться. Оставалось только доставить Лео в тронный зал, и мы будем свободны, но на этом пути лежало слишком много смертей.

Впереди Гидеон неподвижно сидел перед левантийцами, его лошадь и ухом не вела от запаха крови и дыма. Катапульты вокруг прекратили стрелять, но Дзиньзо все еще беспокойно вскидывал голову. Чудо, что он вообще вышел из битвы при Рисяне живым.

– Держитесь рядом, – сказал Лео, и слова ударили не хуже тарана. По обеим сторонам от нас чилтейские пехотинцы муравьями карабкались по стенам. – Пусть дерутся другие.

– Да, ваша светлость.

Я старался не думать обо всех, кого мы потеряли, чтобы сюда добраться.

Наконец измученное дерево раскололось под непрерывным натиском тарана, и ворота пали под скрежет вывернутых петель. Солдаты устремились в проем, впереди кавалерия легата Андруса, за ним Гидеон и его Первые Клинки, а дальше теснились остальные. Глаза Лео сверкали, цель была близка, но он не толкался и не кричал, только медленно вел свою лошадь вперед. Я следовал за ним, и чилтейская армия расступалась вокруг него, как вода вокруг камня.

Когда мы наконец прошли через ворота, в лицо ударила вонь крови и дыма. Я держался коленями, когда копыта Дзиньзо скользили на внутренностях и телах, валявшихся на площади, откуда чилтейцы и левантийцы устремлялись в разные стороны, убивая всех, кого видели. На таких узких улочках спастись было невозможно.

– Вперед, – сказал Лео.

Он не взял оружия, хотя враги были повсюду. Я умолял его надеть доспехи, но он лишь улыбнулся и покачал головой. Божьему человеку не нужна другая защита, кроме божьего благословения, сказал он. Надеть доспехи означало отвергнуть эту защиту, так же как носить украшения означало ставить себя выше бога.

Я с обнаженной саблей держался рядом, высматривая опасность на забитых людьми улицах. Лео можно было сшибить с лошади и метко брошенным камнем. Часть моих Клинков скакала впереди, остальные – позади, но всех больше интересовала бойня вокруг, чем человек, которого они должны были защищать. Легат Андрус, за которым мы ехали, оставлял за собой след смерти. Солдаты и горожане, мужчины и женщины, дети, лошади – ни для кого не делалось исключения. Лео как будто не видел ничего, кроме своей далекой цели, и поторапливал лошадь, пробираясь сквозь лабиринт улочек.

Мейлян отличался от всех городов, что я видел раньше. Он выглядел старым, почитаемым, запутанным. Я не мог найти нужных слов, чтобы описать его. У меня не было причин волноваться о его судьбе, но почему-то печаль при виде обожженных стен и сорванных флагов просто ошеломляла. Она стала еще сильнее на площади перед великолепным дворцом, как будто я шел по могилам богов.

К нам ехал Сетт.

– Рах, что ты тут делаешь? – крикнул он, не дожидаясь, пока окажется ближе.

Площадь была странно тихой, бойня шла где-то вдалеке и уже затихала.

– Защищаю его светлость.

Мне не понравился мрачный вид Сетта. Я поискал среди собравшихся Клинков Гидеона, но, хотя Первые Клинки Торинов были здесь, он отсутствовал. Здесь были и Клинки Дишивы, и многие другие, левантийцы собрались вместе, хотя сражение еще бушевало.

– Где Гидеон?

– С легатом, – ответил он коротко и резко. – Ты должен оставаться здесь, пока опасность не минует.

– Я следую за его светлостью.

Взгляд Сетта метнулся к Лео, но священник не обратил на него внимания, а все так же неспешно поехал к воротам дворца. Они были открыты, одна створка висела криво, вторая лежала на земле, будто расписная половая доска.

– Рах, – предупреждающе произнес Сетт, но я проехал мимо него.

Его голос был голосом моего гурта, моего кодекса чести, голосом старшего, более близкого к богам, чем я, но я последовал за Лео к воротам дворца, поскольку Лео был нашей дорогой домой. Должен быть. Я зашел слишком далеко и поставил на кон слишком много, чтобы сейчас свернуть с пути.

– Оставь здесь всех, кроме дюжины Клинков, – сказал Лео, медленно проезжая через ворота. – Не думаю, что внутри нас ждут неприятности. Все неприятности, похоже, мертвы.

– Как пожелаете, – ответил я и повернулся к Йитти.

Мы не разговаривали с битвы при Рисяне, и, по всей видимости, он и сейчас не хотел говорить, просто велел двенадцати всадникам спешиться и последовать за нами внутрь, а остальным оставаться на месте. Не последовало ни жалоб, ни обсуждений – похоже, громада дворца давила на всех.

Внутри это чувство стало еще отчетливее.

За воротами оказался пустой внутренний двор перед главным зданием, только несколько Клинков охраняли левантийских лошадей. Кивнув им, мы последовали по тропе разрушений внутрь.

Нас встретил клубок тихих коридоров и укромных двориков, от прохладного воздуха кожа покрылась мурашками, несмотря на жаркий день. В любое другое время дворец мог бы показаться лабиринтом, возможно, его так и построили, но Лео знал дорогу.

Впереди нас прошла смерть. Повсюду валялись тела, большинство походили на слуг, но были и гвардейцы, и даже женщина в тонких шелках, перегнувшаяся назад через каменную скамью, ее волосы и кровь струились в декоративный водоем.

Лео не обращал ни на что внимания, только ускорил шаг, когда мы вышли из лабиринта в тепло большого сада. Со стороны города дворец казался единым целым, но в реальности их оказалось два. Внешнее кольцо будто второй стеной защищало внутреннюю постройку. Шпиль вырастал посреди сада подобно колосу, и множество его крыш походили на крылья, на которых он вот-вот улетит.

– Внутренний дворец Мейляна, – благоговейно произнес Лео, сложив руки, как в молитве.

Я оглянулся на своих Клинков. Впереди шли Йитти и Хими, держа луки наготове. Лица у обоих были обеспокоенные.

– Зачем ты так стремился сюда? – спросил я, прибавляя шаг, чтобы поспеть за Лео.

– Потому что здесь мне следует быть. Скорее всего, потому что все остальные хотят захватить трон и императрицу Мико.

Золотую воительницу, танцевавшую со смертью. Я надеялся, что ее не найдут, и чувствовал себя глупо из-за этого. Она ведь не моя императрица. Не мой гуртовщик. Не моя богиня.

Лео снова ускорил шаг, и я камнем, влекомым быстрым потоком, последовал за ним.

Скрытый от всего мира, внутренний дворец, тем не менее, был богато украшен: деревянные мозаичные панели, росписи, свисающие цепи. К двойным дверям, выбитым валявшейся здесь же толстой балкой, вели широкие низкие ступени.

Круглое пространство за дверями заполняли тела убитых. Умирающих бросили истекать кровью. Один попытался заговорить с нами, но только зря истратил последнее дыхание на людей, которые не могли его понять.

Сверху донесся тяжелый стук, и Лео взобрался по лестнице на площадку, огороженную витой металлической оградой. Там на цепях висели огромные фонари, отбрасывая свет на тоскливые росписи и расшитые мелкими стежками панели. И тела. Распростертые тела, месиво великолепных платьев, алых плащей и шлейфов.

Третья площадка оказалась еще меньше, и от вида с нее у меня закружилась голова. Я никогда раньше не был в таком высоком здании, похожем на горы, окружающие мир. Дальше вели еще ступени. Снова послышался грохот. Я не мог разобрать слов из-за эха, но на четвертой площадке Лео наконец замедлил шаг.

Пространство заполняли левантийцы и чилтейцы, дюжина рабов таранила еще одну пару дверей. Судя по потным спинам, эти громадные резные панели разбить было нелегко. Но они поддавались, лакированные панели трещали от каждого удара, будто раздавленные сапогом черные жуки.

Одна створка упала, и в проем полилась кровь. Нет, не кровь, а кровавый свет, окрашивающий все на своем пути. Чилтейцы ввалились в зал с высокими потолками, Лео держался позади толпы молчаливых захватчиков.

В конце зала стоял алый трон, сделанный из сплетенных конечностей, тянущихся к высокой крыше. На нем гордо восседала золотая фигура. По обеим сторонам от нее угрожающе выставили копья гвардейцы.

Лео остановился на камне в центре пола, а легат Андрус продолжил идти вперед, что-то говоря.

– Он просит ее сдать империю, – прошептал мне Лео. – Говорит, что город пал и ее люди погибнут. Что она больше не может сражаться. Напоминает ей, что мы захватили ее мать в Кое, и уверяет, что они могут воссоединиться. – Лео издал тихий смешок. – Хорошие слова, – произнес он так тихо, что мог слышать только я. – Но, к сожалению для Андруса, императрица Мико слишком умна для него.

– Что ты хочешь ска…

Гидеон вышел на свет, красный оттенок которого будто запятнал его кровью. Я огляделся и увидел у дверей Дишиву. По обеим сторонам зала, никем не замеченные из-за разворачивавшейся перед нами драмы, стояли капитаны Йисс эн’Охт и Лашак э’Намалака.

Легат Андрус подал знак своим солдатам, и они устремились вперед. Два кисианских гвардейца наставили на них копья, но императрица соскочила с помоста и полоснула мечом по шее первого солдата, раздробив кость.

Ее клинок кружился, мастерски сражая рабов и солдат. Один из ее гвардейцев пал. По алому полу разливалась кровь, но Лео не шевелился. Он неподвижно стоял перед надвигавшимся вихрем золотой смерти и вдруг начал смеяться.

Новые чилтейские солдаты бросились в атаку, и не успел я сделать вдох, как еще дюжина лежала на каменном полу – плата за то, чтобы разоружить императрицу. Ударом под колени ее повалили на пол собственного тронного зала.

Легат сорвал с ее лица маску, но из-под нее на него злобно смотрел мужчина средних лет с седеющими висками и красным от напряжения лицом.

С покатившейся по полу маски осыпался лак. Андрус зарычал, схватил мужчину за грудки золотых доспехов и что-то зашипел ему в лицо. Тот не ответил, только смотрел легату прямо в глаза, будто бросая вызов смерти.

Бросив его, легат что-то рявкнул своим солдатам, и человека в золотых доспехах выволокли из зала. Легат продолжил выкрикивать приказы, и Лео снова шепотом переводил их мне.

– Он приказывает найти императрицу Мико. Хочет, чтобы каждый солдат прочесывал город, пока она не найдется, поскольку она никак не могла сбежать. Как видишь, он слегка недоволен.

– Кто этот человек?

– Он отказался говорить, но мысли его выдали. Это лорд Рё Мансин, министр Левой руки и наследник престола. И он знает, где императрица. Так же, как и я.

По моей коже пробежал холодок.

– Что значит «его выдали мысли»?

– Именно то, что я сказал, Рах э’Торин, – он слегка улыбнулся. – Мысли выдают его так же, как любого другого. И они говорят мне, что пора прощаться, друг мой. Спасибо, что проводил меня сюда. Дальше я пойду один.

Велев мне остаться, Лео зашагал к трону. Андрус, одной ногой стоя на помосте, с ухмылкой обернулся и изобразил перед Лео пышный поклон, но его слова сочились насмешкой.

Они оба собирались заявить права на трон? Мой взгляд метался между ними и Гидеоном, уже стоявшим на помосте и оглядывавшим внушительный трон.

Лео поднялся и с довольной улыбкой опустился на Алый трон. Все как один, чилтейцы склонили головы, молитвенно сложив руки.

Гидеон вытащил нож.

– Нет! – Я прыгнул вперед, но чьи-то руки оттащили меня. – Нет! Прошу…

Сталь вошла Лео в затылок. Чилтейцы с воплями устремились вперед, двое упали замертво еще до того, как Гидеон успел вытащить нож из их богоизбранного. Короткая потасовка закончилась тем, что тела наших хозяев легли у ног левантийцев.

Последним пал Андрус, из его горла лилась кровь, когда Дишива пинком отправила его тело катиться по земле.

Йитти и Хими отпустили меня, а Гидеон спихнул Лео с трона, и тот свалился с помоста, будто сломанная кукла.

– Нет, нет! – Я сжал лицо Лео руками. – Ты не можешь умереть. Верните его. Верните!

– Он тебе и правда так дорог? – донеслись с трона спокойные слова.

Сейчас на нем сидел Гидеон, и никто не оспаривал его право. Остались одни левантийцы.

– Он обещал освободить нас. – Злые слезы жгли мне глаза. – Он хотел отпустить моих Клинков домой.

Позади ахнула Хими, но мне некогда было смотреть на нее. Я тряс мертвое тело Лео. Его голова болталась на переломанной шее.

– Вернись. Вернись.

– Значит, ты принял бы свободу от него, но не новый дом от меня? – Слова Гидеона дышали гневом. – После всего, что я для тебя сделал, ты баюкаешь тело вражеского священника?

– Я должен поступать так, как лучше для моих Клинков, и это значит отвести их домой, Гидеон. Домой! – Слезы лились по моим щекам. – Он отпустил бы нас домой.

– Если хочешь свободы, нужно брать ее, как я взял ее для всех нас. С этого момента мы больше не рабы чилтейцев. Мы не рабы корунцев, темпачи или кого угодно, кто хотел бы нас уничтожить. Мы левантийцы, и на крови наших врагов мы создадим собственную империю. Подавайте сигнал. Убейте всех.

Гидеон подался вперед, его лицо исказила ярость, какой я не видел даже в тот вечер, когда бросил ему вызов.

– Ты что думаешь, я в самом деле сражался ради чилтейских завоеваний? Думаешь, я отдал бы за это свою жизнь и жизнь своих сородичей? Они не узнают, откуда пришла смерть. Они попались в силки, о которых даже не подозревали, пока не стало слишком поздно. Простых кисианцев пощадят. Чилтейцев уничтожат. Таков мой приказ, приказ Гидеона, императора левантийской империи.

– Империи? Это безумие! – выкрикнул я, переводя взгляд с него на Дишиву и обратно. – Мы кочевники. Степные наездники. Мы не строим городов и не сидим на тронах. Мы не собираем богатств и не пашем землю. Нас тут вообще не должно быть.

– Но мы здесь, и возврата отсюда нет, – ответил он. – Мы не можем выиграть ту войну. Придется оставить отравленные степи позади. Кисианцы приплыли сюда на кораблях ни с чем и построили империю. Мы можем сделать то же самое, и ты, Рах, должен быть с нами или против нас.

Я смотрел на человека на троне и пытался разглядеть в нем Гидеона, которого когда-то знал и любил, разглядеть хотя бы след человека, которого называл братом. Я хотел верить ему, признать его, понять, но видел лишь гордого и хладнокровного завоевателя.

Сжимая клинок, я поднял побелевшие кулаки в приветственном жесте, отчаянно пытаясь хоть чем-то напомнить ему, что он левантиец.

– Я не против тебя, брат, – сказал я, до боли сжимая пальцы. – И никогда не был против, но я не могу сражаться за то, за что сражаешься ты. Не могу забыть наши обычаи. Я хочу домой, Гидеон.

Мои слова превратились в мольбу, но он будто не слышал их.

– Здесь теперь твой дом. – Гидеон кивнул Дишиве, и она, переступив через тела Андруса и Лео, схватила меня за руку.

– Не надо, – сказал я, закрывая глаза, будто в надежде, что все это исчезнет.

– Рах э’Торин, – заговорил со своего трона Гидеон. – Я освобождаю тебя от командования Вторыми Клинками Торинов. Их капитаном будет Йитти, человек, который желает строить наш новый дом. Найди для него камеру, Дишива.

– Что? Гидеон, нет, я…

– Довольно! Прощай, Рах.

Дишива дернула у меня из рук саблю, я попытался крепче схватить клинок, но не стал с ней драться. Я просто не мог. Не в силах ничего сказать, я позволил ей подтолкнуть меня к дверям.

Мои Клинки не смотрели на меня, не сражались за меня, молчали. Там, в городе, остальные левантийцы сейчас обращались против своих хозяев. Они скакали по улицам, рубя головы ничего не подозревавшим солдатам, натягивали чилтейские луки и выпускали чилтейские стрелы в тех, кто их изготовил, перегораживали ворота и убивали всех, кто пытался бежать. К закату улицы Мейляна будут полны запертыми душами.

Я считал, что нет худшей судьбы, чем быть потерянным для богов после смерти, поскольку никогда раньше они не покидали меня при жизни.

Content

Девин Мэдсон
Мы оседлаем бурю

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27