Станислав Вторушин

Литерный на голгофу

Последние дни Царской семьи

© Вторушин С.В., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

* * *

Глава 1

Государь услышал, как скрипнула дверь в прихожей, затем раздались осторожные, не похожие ни на чьи другие шаги по деревянному полу. Так ходил только Яковлев. Он обратил внимание на эту его странную походку еще при первой встрече. Яковлев всегда появлялся внезапно, и это приводило прислугу в растерянность. Но Государь уже научился отличать его шаги от всех остальных. Он повернулся к двери и стал ждать. Он знал, о чем ему сейчас скажет комиссар советского правительства. Яковлев постучал.

– Да, – сказал Государь и сделал шаг навстречу.

В дверном проеме показался Яковлев в черном элегантном пальто и белом шелковом шарфе, обмотанном вокруг шеи. В его левой руке была широкополая черная шляпа. В этом одеянии он скорее походил на петербургского повесу, чем на чрезвычайного комиссара революционной власти. Остановившись на пороге и слегка наклонив голову, Яковлев негромко произнес:

– Уже пора, Ваше Величество.

Он хотел добавить, что экипажи поданы и стоят во дворе, но, увидев, что Государь уже готов к отъезду, промолчал. На Николае была его неизменная военная форма без погон. Он выглядел спокойным, его красивое лицо с аккуратно подстриженной бородой, в которой явственно виднелась седина, не выражало ни малейших признаков нервозности. Не было ее и во взгляде до сих пор молодых синих глаз. Правда, сам взгляд казался задумчивым. Слишком уж неожиданным получился этот отъезд.

Еще два дня назад о нем не говорилось ни слова. А вчера после обеда, когда дети и прислуга вышли из столовой, и за столом остались только Государь с Александрой Федоровной, Яковлев сказал, что надо ехать в Москву. Эта фраза оказалась похожей на внезапный удар молнии. Она могла означать только одно: большевики хотят встретиться с Государем, чтобы, используя его авторитет, решить важнейшие международные проблемы. Они отчаянно нуждаются в поддержке и не могут ни у кого найти ее. Но Государь не был готов к разговору с ними, он не знал истинных целей революции. Умевший всегда скрывать свои чувства, он внимательно посмотрел на Яковлева, а Императрица, вспыхнув, спросила:

– Кому ехать? Его Величеству или всем нам?

– Речь идет только о Его Величестве, – сдержанно ответил Яковлев. – Но если вы решитесь ехать с ним, возражений не будет.

– Но почему ехать? Зачем? – взволнованно спросила Александра Федоровна, сделав несколько нервных шагов по комнате. Всякая перемена обстановки пугала ее. За год заточения она уяснила, что от любой перемены их положение становится только хуже. Она остановилась напротив Яковлева, ожидая разъяснений.

– Я не могу ответить на этот вопрос, – вежливо произнес Яковлев. – Я выполняю только распоряжение доставить Его Величество в Москву.

– Чье распоряжение? – глаза Александры Федоровны потемнели, словно их накрыла внезапная тень.

– Председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета Свердлова.

– Он русский? – Императрица в упор посмотрела на Яковлева.

– Нет, – не отводя взгляда и немного помедлив, ответил он.

– Как его настоящая фамилия? – в глазах Императрицы проскользнула нескрываемая тревога.

Это не ускользнуло от Яковлева. До сих пор ему казалось, что Императрицу интересует только ее семья. Все, что происходило за воротами дома, находилось как бы вне ее сознания. Теперь он увидел, что ошибался. Александра Федоровна тоже умела хорошо скрывать свои чувства.

– Я не имею официальных сведений о его настоящей фамилии, – глядя в глаза Императрице, сказал Яковлев. – А то, о чем говорят неофициально, не имеет смысла повторять.

– И почему они все время придумывают себе псевдонимы? – спросила Императрица таким тоном, будто именно это больше всего огорчало ее.

– Не могу знать, Ваше Величество, – ответил Яковлев. – Наверное, потому, что революционерам удобнее жить под чужой фамилией.

– Вы тоже революционер? – не скрывая досады, спросила Александра Федоровна.

– Я представитель новой власти, – произнес Яковлев, словно сожалея об этом, и отвел взгляд в сторону. – Революция уже произошла.

Императрица опустила голову и, подойдя к стулу, села, положив полные, ухоженные руки на стол. Глядя на них, Яковлев не посмел поднять глаз. Ему было жаль эту красивую и гордую женщину, еще год назад вместе со своим мужем управлявшую шестой частью земного шара. Если бы тогда кто-то сказал ему, что всего через год жизнь императорской семьи будет отдана в его руки, он бы расценил это как нелепую шутку. Но всего за один год в величайшей империи все перевернулось невероятным образом. «Да, кто бы мог предположить, что все так будет?» – думал Яковлев, глядя на совершенно расстроенную Александру Федоровну. И у него самого становилось нехорошо на душе.

Всего несколько минут назад Александра Федоровна говорила с Николаем о Брестском мире, который только что заключили большевики. И когда Яковлев сказал им об отъезде, подумала, что Свердлов мог оказаться тоже немцем. Она никак не хотела связывать себя и Государя с этим договором, который означал безоговорочную капитуляцию России перед Германией. Ведь весь последний год войны либеральная пресса только и делала, что обвиняла ее в тайных связях с кайзером. И если бы Свердлов был немцем, это могло оказаться еще одним поводом для обвинения ее в пособничестве Германии. Но Яковлев не мог читать ее мысли, он видел только то, что Александра Федоровна очень расстроилась.

Она повернулась, скользя взглядом по просторной, светлой комнате с большими, высокими шкафами вдоль стен, к которой уже привыкла за долгих восемь месяцев ссылки, и тихо сказала:

– Мы сообщим вам, кто поедет с Его Величеством. Как скоро это надо?

– Сейчас, – ответил Яковлев.

– Мы не задержимся с ответом. – Александра Федоровна сдержанно кивнула и пошла в свою комнату.

Государь достал папиросу, размял ее и снова положил в коробку. Затем повернулся к Яковлеву и сказал:

– Мне надо выйти на свежий воздух. – Теперь он уже не скрывал того, что нервничал.

Надев шинель и фуражку и застегнувшись на все пуговицы, Николай спустился во двор. Солдаты охраны, лузгавшие семечки на завалинке, увидев его, встали и отошли к воротам. Они уже давно не относились к нему как к царю, а за долгие месяцы несения службы забыли о том, что такое настоящая воинская дисциплина. На охрану губернаторского дома, куда поселили императорскую семью, они ходили как на работу. Государь привык к этому и не обратил на них внимания.

Солнце уже по-весеннему пригревало землю, снег с крыш почти стаял, в ограде дома у самого забора стояла большая лужа. Иртыш взбух от прибывающей воды, еще день-два – и на реке начнется ледоход, и тогда заречье станет отрезанным от города. По всей видимости, это обстоятельство и торопило Яковлева. Он хотел проскочить на другую сторону Иртыша по опасному, но еще державшему повозки льду. А Государь не мог понять, почему возник этот неожиданный отъезд из Тобольска. В душе появилась странная, не проходящая тревога. Из головы не выходил один вопрос: «Зачем большевики вдруг так внезапно вспомнили о нем? Что они задумали? Уж не будут ли они настаивать, чтобы он скрепил своей подписью позорный Брестский договор, в результате которого отдали немцам все западные области, Украину вместе с Киевом, пустили их войска в Ростов и Батуми. Но он лучше даст отрубить свою руку, чем сделает это».

И другая мысль не давала покоя. Алексей после очередного приступа болезни еще не встал на ноги. Мальчика уже две недели мучили нечеловеческие боли. Лежа в постели, он постоянно звал к себе мать. Александра Федоровна не могла видеть страданий сына, считая виновной в них только себя. Ведь это она передала ему страшную наследственную болезнь несворачиваемости крови, от которой умерли ее дед, дядя и два племянника. Все, кто знал ее, удивлялись мужеству, с которым она переносила длившуюся более десяти лет трагедию. Она уже давно выплакала все слезы, но плакать приходилось каждый день снова и снова.

Аликс, как звал жену Государь, была сейчас, конечно же, в комнате Алексея. Он представил ее, изнервничавшуюся, уставшую от непрекращающихся бед у кровати сына, и у него защемило сердце. Словно кто-то невидимым обручем сдавил его и застучал молоточками по поседевшим вискам. Сколько же могут продолжаться эти мучения? Государь поднял голову к небу, по которому неторопливо плыло пушистое белое облачко. Как бы хотелось ему превратиться в него и вот так же спокойно плыть над просторами России. Но Господь определил ему иную участь. И все будет так, как решит только он. Государь повертел в руках коробку с папиросами, сунул ее назад в карман и вернулся в дом. Сняв шинель, он направился в комнату сына, но остановился у двери, услышав громкий, торопливый голос Императрицы.

– Комиссар уверяет, что с Государем не случится ничего дурного, – срывающимся голосом говорила она. – И что если кто-нибудь пожелает его сопровождать, этому не будут противиться. Я не могу отпустить Государя одного. Его хотят, как тогда, разлучить с семьей. Хотят постараться склонить на что-нибудь дурное, внушая беспокойство за жизнь его близких… Это так низко… Я должна быть рядом с ним в этом испытании…

Государыня, стиснув ладони, нервно заходила по комнате. Она до сих пор не пришла в себя после отречения от престола. Ей казалось, что если бы в ту роковую февральскую ночь она была вместе с Императором, он бы никогда не подписал отречение. А это значит, что их судьба и судьба всей России была бы сейчас другой. Государь уже хотел пройти мимо двери, но Аликс, остановившись, заговорила снова:

– Боже мой, какая ужасная пытка! Мальчик еще так болен. Вдруг произойдет осложнение? Первый раз в жизни я не знаю, что мне делать. Каждый раз, как я должна была принять решение, я всегда чувствовала, что оно внушалось мне свыше. А теперь я ничего не чувствую…

Она нервничала и для того, чтобы сбить душивший накал, ей надо было выговориться. Наступила пауза, затем раздался голос дочери Татьяны.

– Но, мама, – она делала ударение на последнем слоге, – если папа все-таки придется уехать, нужно, однако, что-нибудь решить!

Снова раздались нервные шаги, потом Императрица сказала:

– Да, так лучше. Я уеду с Государем. Я вверяю вам Алексея.

Дальше слушать терзания жены было невозможно, Государь открыл дверь и оказался на пороге комнаты. Александра Федоровна бросилась к нему и сказала, взяв за руку:

– Это решено. Я поеду с тобой. С нами поедет Мария.

– Хорошо, – сказал Государь, дотронувшись кончиками пальцев другой руки до ее ладони. – Если ты этого хочешь…

Его прикосновение не успокоило жену. Она заплакала, достала из рукава платочек, но не стала промокать бежавшие по щекам слезы, а только махнула рукой и с болью произнесла:

– Господи, когда же это кончится? – Она повернулась к Государю и сказала, захлебываясь слезами: – У меня нет сил, Ники. Я так устала.

У Николая разрывалось сердце при виде плачущей жены. Но что он мог сказать ей в утешение? Что у него тоже нет сил и он, как и она, не знает, когда все это кончится? Нет, он не мог сказать такое ни ей, никому другому. Потому что это означало бы конец жизни для всей семьи. Он сам еще не терял надежды на лучшее. Не может же Господь навсегда оставить их своим покровительством? Ведь весь род Романовых, да и сам Николай столько сделали для возвеличивания России, укрепления народа в православной вере, улучшения его благосостояния. Если бы не революция, договор с Германией подписали не в русском Бресте, а в поверженном Берлине. И Россия снова двинулась бы в путь по дороге процветания, по которой шла все годы его царствования до самого начала этой несчастной войны. Государь поднес руку Императрицы к лицу, осторожно прикоснулся к ней губами и сказал:

– Господь не оставит нас своей милостью, Аликс.

Затем подошел к кровати Алексея и, протянув руку, погладил его по голове. Цесаревич был бледен, черты лица его заострились, в глазах застыли печаль и детская беззащитность. За две недели болезни он сильно похудел, когда Государь брал его на руки, чтобы пересадить в кресло, сын казался ему легче пушинки. Тяжелее всего было переносить его взгляд, в котором отражались боль и нечеловеческие страдания, хотя Алексей и старался скрывать их от кого бы то ни было. Но глаза выдавали. Они были взрослыми, в них можно было прочитать все, что творилось на душе. Тонкая бледная рука Цесаревича лежала поверх одеяла. Николай осторожно присел на краешек кровати, накрыл своей рукой холодную ладонь сына и сказал:

– Сегодня ночью большевики увозят меня в Москву. Мама решила ехать со мной. Ты остаешься с девочками за старшего.

Алексей закрыл глаза, и Государь увидел, как из-под его ресниц покатились слезы. Он любил своего отца и любая разлука с ним, даже тогда, когда он уезжал на фронт, казалась ему мукой.

– Все будет хорошо, – Государь осторожно сжал пальцами ладонь сына. – Как только ты поправишься, приедешь к нам вместе с девочками. Ты уже слышал, что с нами едет только Мария. Кроме того, с тобой остаются Жильяр и Гиббс.

– Я знаю, – сказал Алексей. – Я плачу только потому, что не могу проводить тебя. Иди, папа. – Он тоже делал ударение в этом слове на последнем слоге. – Мне уже лучше, а тебе надо собраться.

Цесаревич уже давно усвоил правила поведения людей своего круга и даже в эту минуту старался казаться мужественным. Государь хорошо понимал это. Он поднялся, несколько мгновений молча постоял у кровати и, не сказав ни слова, вышел.

Через час в губернаторском доме снова появился Яковлев. Государь принял его в кабинете.

– Вы уже решили, кто едет? – спросил Яковлев, остановившись у порога.

– Да, – сказал Государь. – Со мной поедут Александра Федоровна и Мария. Скажите, Василий Васильевич, – Государь впервые обратился к Яковлеву по имени и отчеству, – для чего большевикам потребовалось увозить меня из Тобольска?

Яковлев опустил голову, долго молчал, потом сказал, не поднимая глаз:

– В стране произошли очень большие перемены. Всего, что окружало вас, больше нет. Империя рухнула в прошлое. Вы ее главный символ…

В голове Николая, всю жизнь занимающегося политикой, сразу промелькнуло: «Значит, не Брестский договор. Значит, что-то другое. Но что?» Этот вопрос болью отдавался в висках. Надо было попытаться вытянуть из этого, скупого на слова, но умного и осторожного комиссара, как можно больше.

– Я же добровольно отказался от власти, – Николай сделал вид, что не понял или, занятый мыслями о семье, не обратил внимания на последнюю фразу Яковлева, которую тот произносил, понизив голос. – Я сделал это во благо России. Иначе бы пролилась невинная кровь людей. Какой интерес представляю я сейчас для большевиков?

– Вы действительно думаете, что спасли страну от крови? – спросил Яковлев.

– А вы думаете, что она может пролиться? – спросил Николай, на лице которого мелькнуло искреннее недоумение.

Яковлев уже успел убедиться в том, как хорошо умел бывший Император скрывать свои чувства, но сейчас это давалось Николаю с большим трудом. Если в стране прольется кровь, значит, и отречение, и все жертвы, на которые добровольно пошел он сам и обрек на них семью, оказались напрасными. Но что мог сказать ему Яковлев? Люди, которым Император отдал свою власть, не смогли удержать ее. Сейчас она находится совсем в других руках. И пока не ясно, как сумеют распорядиться ею. Одно бесспорно: того, чего хотел добиться Император своим отречением, не произошло. Успокоения страны как не было, так и нет. Но стоит ли говорить ему об этом? Он уже и так прекрасно понял весь трагизм своего положения. Одно не переставало удивлять Яковлева – выдержка Николая. Он ни разу не пожаловался на судьбу, был предельно вежлив со всеми, даже с солдатами, потерявшими всякую совесть и делавшими постоянные пакости. Вспомнить хотя бы, как охрана совсем недавно штыками разворотила снежную горку, с которой катались дети.

Место для горки выбирал Алексей. Он же приспособил для перевозки снега стоявшие во дворе старые сани. Княжны накладывали в них снег, а Государь с Алексеем отвозили его на горку. Сколько радости доставило это детям, сколько смеха было в тот день во дворе. Словно к ним снова вернулась их прежняя счастливая и беззаботная жизнь.

Глядя на то, как увлеченно работают царские дети, подобрела даже охрана. Молодой солдат Дмитрий Лагутин подошел к княжне Марии и, смущенно опустив глаза, сказал:

– Разрешите, я помогу вам.

Он взял из ее рук большую деревянную лопату и начал очищать двор от снега, сгребая его в кучу, откуда его удобнее было нагружать в сани. Мария еще раньше несколько раз заговаривала с этим солдатом, иногда их беседы были довольно долгими, и ей было приятно внимание к себе простого русского человека. В заточении невольно стираются сословные грани и меняется отношение к людям. Но сегодня ей самой хотелось хотя бы немного позаниматься физическим трудом, застоявшаяся энергия требовала выхода. Она с неохотой отдала лопату и теперь стояла около солдата, наблюдая за его работой. Он быстро понял ее состояние и сказал:

– Вы тоже держитесь за черенок, а то мне одному не справиться.

Великая княжна взялась за черенок лопаты, рядом с ее ладонью в мягкой варежке черенок обхватил своей сильной ладонью Лагутин, и они, прижимаясь плечами друг к другу, начали толкать снег к куче. Ольга и Татьяна многозначительно переглянулись, а Государь, увидев эту сценку, притаенно улыбнулся в густые усы.

Горка получилась отменной. Дети были просто счастливы, оттого что почти целый день удалось провести на свежем морозном воздухе. У княжон разрумянились щеки. Ольга с Татьяной и Алексеем начали играть в снежки, Анастасия стала обсуждать с отцом, как полить горку, чтобы с нее можно было кататься, Мария же осталась в стороне. Она стояла посреди белоснежного, прибранного двора в короткой дошке и маленькой меховой шапочке, худенькая, с красивыми, голубыми, как у отца, глазами и счастливым взглядом смотрела на только что выполненную работу. Все, кто знал царских дочерей, в один голос говорили, что они походили на ангелов. Но, соглашаясь с этим, Лагутин все же считал, что самым красивым из всех ангелов была Мария.

– Скажите, Мария Николаевна, – задыхаясь от распиравших чувств, спросил он, – а у себя в Царском Селе вы когда-нибудь строили такие горки?

В глазах Марии блеснули маленькие голубые звездочки, она рассмеялась звонким серебряным голоском и сказала:

– Конечно, строили. И на санках катались. – Но мимолетная радость тут же слетела с ее лица и она добавила: – Но это было до войны. Когда началась война, папа не помогал нам. Он почти все время проводил в Ставке.

– А мы у себя в деревне горок не строили, – вздохнув, сказал Лагутин. – Мы на санях с яра катались. У нас деревня на берегу реки, берег такой крутой, что когда летишь вниз, дух захватывает и ветер слезу вышибает.

– Соскучились по дому? – спросила Мария.

– Очень, – откровенно признался Лагутин.

– Ну, вот закончите нас караулить и поедете домой, – сказала Мария, взгляд которой потемнел, а с лица окончательно сошла короткая радость.

– Здесь ведь солдату заняться нечем, – ковырнув снег носком сапога, произнес Лагутин. – В карты играть надоело, от семечек уже язык болит. Одна отрада – на вас посмотреть, когда вы во двор гулять выходите.

– Что же такого вы в нас видите? – спросила Мария. – Мы ведь такие же, как все.

– Ну что вы? – смутился Лагутин. – У вас и игры совсем другие, и разговоры ведете не такие, как у нас. Вы и слова произносите, каких мы не знаем. Вроде и русские слова, а мы ими не пользуемся.

– Это потому, что вы в школу не ходили.

– Да когда же нам ходить? – удивился Лагутин. – Я сызмальства летом на пашне работал, зимой со скотиной вместе с отцом управлялся.

– И все равно в школе надо было учиться, – сказала Мария.

– Надо, – согласился Лагутин. – Вернусь домой, обязательно грамоту выучу.

Разговор мог продолжаться еще долго, но в это время Мария почувствовала, как кто-то шлепнул ее по спине. Это Анастасия, скатав снежок, бросила его в сестру. Мария от неожиданности вздрогнула, что вызвало смех Ольги и Татьяны. Девушки начали играть в снежки. Лагутин собрал лопаты и аккуратно прислонил их к стене дома. Стоявший рядом солдат охраны неодобрительно посмотрел на него и процедил сквозь зубы:

– Выслужиться хотел?

– Не твое дело, – сказал Лагутин и отошел в сторону.

После обеда в комнате княжон сестры начали обсуждать «роман» Марии. Никогда не упускавшая случая подшутить над кем угодно Анастасия, скорчив физиономию и толкая плечом Татьяну, сказала, нарочно коверкая слова:

– Разрешите, милая барышня, помочь вам. Вы так устали.

Татьяна не устояла от толчка, покачнулась и задела Ольгу. Девушки рассмеялись.

– Вечно ты всех дразнишь, – обиделась Мария. – Он очень даже хороший, этот солдат. Мне кажется, он способен по-настоящему полюбить благородную девушку.

– Ага, – воскликнула Анастасия. – Ты уже влюбилась. Признайся, душка, это ведь так?

– Ты лучше Ольгу спроси, почему она за румынского принца не вышла, – сказала Мария.

– А правда, почему? – Анастасия, сразу сделавшись серьезной, вопросительно посмотрела на Ольгу. – Если бы вышла, мы могли бы сейчас быть у тебя.

– Ах, девочки, – сказала Ольга, зардевшись, – разве может кто-нибудь из нас знать, где найдет свое счастье? Да и суждено ли нам его увидеть?

Взгляд Ольги затуманился, она повернулась и уставилась в окно, сквозь которое виднелся забор и кусочек заснеженной улицы.

Перед самой войной, когда вся семья отдыхала в Крыму, по приглашению румынского короля они совершили путешествие в Констанцу. Из Ялты в Румынию плыли на императорской яхте «Штандарт». Девушкам путешествие запомнилось тем, что была замечательная погода, на всем Черном море стоял полный штиль.

Из Ялты вышли вечером. Город еще не успел скрыться из виду, как на море опустилась теплая южная ночь. Княжны находились на палубе и любовались таявшими у горизонта огнями Ялты и необыкновенно яркими звездами, рассыпавшимися по всему небу. Казалось, что они были совсем не такими, как в Ливадии. Их отражения скользили по воде, оставляя на покатых волнах светящиеся дорожки.

В семье пронесся слух, что едут они в Румынию не для того, чтобы отдать визит вежливости королю, а на обручение Ольги с принцем Карлом. Но Ольга ни разу не говорила об этом с сестрами, и сейчас они сгорали от нетерпения узнать наконец-то правду. Девушки сидели в плетеных креслах, расставленных на палубе полукругом. Ольга задумчиво смотрела на море и отражающиеся в нем звезды, Татьяна и Мария молчали, не решаясь задать не дающий покоя вопрос. Не находила себе места только маленькая и юркая, как юла, Анастасия. Взобравшись в кресло, она поболтала ногами, потом спросила, повернувшись к Ольге:

– Скажи, душка, ты останешься с принцем в Румынии или вернешься с нами домой?

Ольга вспыхнула, хотела ответить резкостью, но смягчилась и произнесла уже совсем спокойно:

– Папа мне обещал, что если я этого не захочу, он не будет принуждать меня выходить замуж.

– Но ты же будешь иметь возможность возвращаться к нам, когда тебе будет угодно, – сказала Татьяна.

– Ах, Таня! Разве ты не знаешь, что, несмотря ни на что, я буду чужой в Румынии. Я русская и хочу остаться в России.

– А я бы вышла за принца, – сказала Анастасия. – И через несколько лет стала королевой.

– Тебе еще рано об этом думать, – ответила Ольга. – Вот подрастешь, и папа решит за кого тебе выходить.

– Ничего не рано, я уже сейчас об этом думаю, – с ноткой обиды сказала Анастасия.

Сестры рассмеялись.

На причале в Констанце царскую семью встречал весь королевский двор. Стоявшие на рейде суда были расцвечены флагами. Рота почетного караула со знаменем и музыкой отдавала воинские почести, гремел артиллерийский салют. Сопровождению Российского Императора представили короля и королеву, принцев и принцесс. По королю и королеве великие княжны скользнули лишь мимолетным взглядом. Но зато просто впились глазами в принца Карла, откровенно и без всякого стеснения рассматривая его. Особенно вызывающе это делала Анастасия. Карл был высоким, стройным и очень красивым в расшитом золотом мундире. Это отметила про себя даже Ольга.

После церемониала представления обе царствующие семьи вместе с сопровождением отправились в православный собор, где был отслужен благодарственный молебен. Его служил епископ Нижнедунайский, но великие княжны слушали не то, что говорил епископ, а наслаждались пением великолепного церковного хора. Православное пение всегда трогает душу, слушая его, сам поднимаешься в поднебесье.

А потом был обед в летней резиденции румынского короля. Она была построена в самом конце мола. Обедали на террасе, которая, казалось, парила между небом и морем. Во время обеда, проходившего строго официально, со стороны моря все время доносился крик чаек. Говорили, что королева Елизавета любила в одиночестве сидеть здесь целыми часами и молча слушать море.

Великая княжна Ольга, ради которой было задумано путешествие, скользнув несколько раз взглядом по принцу Карлу, больше не смотрела на него. Он был мил и делал все, чтобы понравиться ей, но не трогал ее сердца. Николай первым понял это и не заводил разговора об обручении. А королевская чета не посмела начать его первой.

Во время прощального ужина, состоявшегося поздно вечером в этот же день, Император Николай II сидел рядом с королевой Елизаветой, король Карл – с Императрицей Александрой Федоровной, а великая княжна Ольга – рядом с принцем Карлом. Принц, не пытавшийся скрыть своих симпатий, все время старался завязать разговор, Ольга вежливо отвечала на все его вопросы, а остальные великие княжны смеющимися глазами поглядывали друг на друга. Сразу после ужина яхта «Штандарт» взяла курс на Одессу. Помолвка не состоялась. Уже на палубе яхты Ольга подошла к отцу, взяла его за руку и сказала:

– Папа, я благодарна тебе, что ты оставил решение за мной. В Румынии я не была бы счастлива.

Государь посмотрел на нее ласковыми глазами и улыбнулся. Эту улыбку она помнила и сейчас. Путешествие в Констанцу было последним, в котором побывали великие княжны. Через полтора месяца после возвращения из Румынии началась мировая война. А потом – отречение Государя, арест всей семьи и заключение позорного Брестского мира, по которому Германии отошла половина европейской территории России и треть населявшего страну народа. Сейчас и поездка в Констанцу, и вся довоенная жизнь казались сестрам волшебной сказкой. Словно бы все, что происходило раньше, было не с ними. Остался вот этот небольшой двухэтажный дом с высокой оградой, полной вооруженных солдат, следящих за каждым их шагом. И снежная горка, которую они построили с отцом и маленьким братом.

В начале марта горку разрушила охрана. Это были уже не те солдаты, которые приехали из Петрограда в Тобольск вместе с царской семьей. Многие из тех, кого набирал в отряд особого назначения полковник Кобылинский, демобилизовались и разъехались по своим домам. Многие стали заодно с большевиками. Особенно старался досадить председатель солдатского комитета Матвеев.

Лопаты ледяную горку не брали, ее ломали примкнутыми к винтовкам штыками. Солдаты работали с ожесточением, пыхтя и утирая рукавами суконных шинелей пот с раскрасневшихся лиц. Лагутин угрюмо и молча наблюдал за всем этим, прислонившись плечом к углу дома. Когда горка была разворочена, он ожесточенно плюнул и пошел к Кобылинскому.

– Евгений Степанович, зачем же вы допустили это? – с горечью спросил он. – Ведь горка – их единственная отрада.

– К сожалению, голубчик, я здесь распоряжаюсь уже далеко не всем, – опустив голову, глухо произнес Кобылинский. – Моя задача не допустить большего.

Кобылинский замолчал и отвернулся, но Лагутин понял, что имел в виду полковник. Несколько дней назад из Екатеринбурга в Тобольск прибыл комиссар уральских чекистов Заславский. И тут же потребовал от Кобылинского перевести царскую семью в тюрьму.

Заславский был в помятом пиджаке, широкие черные усы и неопрятные волосы делали его похожим на мастерового. Но потом до Кобылинского дошло, что так он воспринимает всех гражданских людей, пытавшихся в последнее время оказать хоть какое-то влияние на его отряд. Кобылинский внимательно посмотрел на Заславского и вдруг неожиданно для самого себя спросил:

– Вы, по всей видимости, не спали?

– Какое там спать, – пожав плечами, откровенно сказал Заславский. – Вы даже не представляете, сколько у нас сейчас дел. Старой власти нет, новая утвердилась еще не везде. Нужно разъяснять людям нашу политику. Агитаторов не хватает. И везде враги, враги… Не пошлешь же вас агитировать за нас? – Заславский вопросительно посмотрел на полковника, словно ожидая согласия. Тот промолчал. – Кстати, – продолжил Заславский, – вам тоже нужно определяться со своими политическими взглядами. И чем быстрее, тем лучше. Ведь можно и опоздать… – Последние слова Заславский произнес с особой многозначительностью.

– Я выполняю распоряжение правительства, – глухо сказал Кобылинский.

– Которого уже нет? – спросил Заславский.

– О другом я пока не знаю, – ответил Кобылинский. – И потом, почему вас так заботит судьба бывшего Императора? Он всего лишь частное лицо и, насколько я знаю, не имеет никаких намерений претендовать на власть.

– И вы говорите это серьезно? – не скрывая иронии, спросил Заславский. – Николай II – и частное лицо? Он – символ императорской России. А империи, как вы знаете, больше нет.

– Ну и что? – Кобылинский даже напрягся, задавая этот вопрос. Он вдруг понял, каким страшным может прозвучать ответ.

– Это я должен спросить у вас: «Ну и что?» – ответил Заславский.

– Я не политик, – сказал Кобылинский. – Политика – не моя область.

– Тогда почему вы построили горку, посредством которой царская семья общается с гражданскими лицами?

– Каким образом общается? – не понял Кобылинский.

– Как это, каким? – удивился Заславский. – Поднявшись на горку, они видят всех, кто проходит по улице. И с помощью знаков общаются с теми, кто им нужен. Мне говорили об этом солдаты вашей охраны.

Кобылинский обладал большой выдержкой, но сейчас ему стоило немалого труда сдержаться. Он только сузил глаза и напряг желваки на скулах. Заславский заметил это и, поднявшись, сказал:

– Горку уничтожьте немедленно. Я скажу Хохрякову, чтобы Тобольский совет сегодня же принял решение об этом.

Заславский вышел, а полковник еще долго смотрел на дверь, за которой он скрылся. Он был для Кобылинского первым официальным представителем новой власти, прибывшим в Тобольск из центра. До этого о ней приходилось лишь слышать, а сегодня встретиться с глазу на глаз. Заславский говорил откровенно, без дипломатии, не скрывая своих намерений. Вне всякого сомнения, он был убежденным человеком. А убеждения, как известно, чаще всего бывают выше морали.

Горку пришлось снести, но вместо Заславского в Тобольск с новым отрядом прибыл Яковлев. Он сразу явился к Кобылинскому, коротко поздоровался и протянул мандат, подписанный председателем ВЦИК Свердловым и председателем Совнаркома Лениным. В мандате говорилось, что все полномочия по охране семьи передаются Яковлеву. Лица, отказавшиеся выполнять его распоряжения, должны быть подвергнуты самому суровому наказанию.

– Что я должен делать? – спросил Кобылинский, прочитав документ. В его глазах промелькнула нескрываемая растерянность.

– Пока то же самое, чем занимались до этого, – спокойно сказал Яковлев. – Я буду знакомиться, не торопясь. Вечером вы представите меня своей команде.

Во внешнем виде Яковлева было что-то такое, что невольно заставляло его уважать. В отличие от неопрятного Заславского он был в безукоризненном черном костюме, белой рубашке и модном галстуке. Его лицо, обрамленное короткой бородкой клинышком с небольшими острыми усами, выглядело интеллигентным. У него были безупречные манеры. Единственное, что насторожило Кобылинского, – взгляд Яковлева. Холодный и твердый. Таким взглядом мог обладать только человек очень сильной воли. Вопрос заключался в том, на что она будет направлена. На следующий день в одиннадцать часов утра Яковлев появился в губернаторском доме. Он неторопливо обошел все помещения нижнего этажа, затем поднялся к Государю, протянул ему руку и сказал, вежливо поклонившись:

– Я – комиссар Яковлев.

Государь уже знал о его прибытии. Охрана разнесла эту весть по дому еще вчера. Прибытие комиссара из Москвы было главной новостью за вечерним чаем. Больше всех ей была обеспокоена Императрица.

– У меня такое чувство, что мы всеми забыты, – говорила Александра Федоровна, и ее губы дрожали. – Неужели возможно, чтобы никто не сделал попытки спасти нас? Где же, наконец, те, которые остались верными Государю? Зачем они медлят? – Она достала платок, промокнула глаза и спросила, всхлипнув: – Как же могло случиться, что мы оказались во власти одного этого человека?

– Но, мама, – попыталась успокоить ее Татьяна, – пока ничего страшного не случилось. Бог не оставит нас своим покровительством.

– Одна надежда на Бога, – сказала Александра Федоровна, поднялась из-за стола и ушла в свою комнату.

И вот Яковлев появился в доме. Произнеся всего одну фразу, он замолчал, рассматривая Николая. Государь тоже внимательно смотрел на него, ожидая продолжения разговора. Первое впечатление от комиссара было положительным. Он казался воспитанным человеком.

– Мы не могли бы повидаться с Алексеем Николаевичем? – спросил Яковлев.

– Но он болен, – возразил Государь.

– Мне говорили об этом, – сказал Яковлев.

– Хорошо, пройдемте. – Государь указал рукой на дверь комнаты, в которой находился сын, открыл ее.

Алексей лежал в постели, вытянув обе руки поверх одеяла. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: мальчик серьезно болен. Увидев незнакомого человека, он попытался подняться на подушке и непроизвольно застонал.

– Давно это у вас? – спросил Яковлев.

– Две недели, – ответил Алексей. – Но мне уже лучше.

Его глаза заблестели, а на бледном, измученном лице появилось подобие улыбки. У Яковлева невольно сжалось сердце. Вид больного ребенка, пытавшегося храбриться перед незнакомым человеком, был невыносим. Яковлев знал, что Алексей мучается гемофилией с раннего детства, интересовался этой болезнью перед тем, как отправиться из Москвы. Гемофилия неизлечима, ее приступы вызывают чудовищную боль. Как же он живет с этим столько лет, подумал Яковлев и спросил:

– Вам нужна какая-нибудь медицинская помощь?

– Спасибо, – ответил Алексей. – Доктор хорошо заботится обо мне.

Николай II все это время молча стоял около Яковлева. Его сердце уже давно было исполосовано рубцами из-за болезни сына. Каждый новый приступ оставлял на нем свой незаживающий шрам. Когда впервые проявилась болезнь и был установлен ее диагноз, Государь обратился к лучшим докторам России и Европы. Все они пытались лечить мальчика, но болезнь возвращалась снова и снова. Единственным, кто облегчал его страдания в эти минуты, был Григорий Распутин. Государь никогда не любил этого мужика, понимая, что каждый его приход во дворец вызывает лютую зависть и двора, и министров, и всего высшего российского общества. Посещения Распутина порождали много нелепых вымыслов и сплетен и ему постоянно докладывали об этом. Но кто мог заменить его во время болезни сына?

Распутин, по всей видимости, обладал сильным гипнозом. От его молитв Алексей быстро засыпал, и это восстанавливало силы. Если бы этим качеством обладали медицинские светила, он бы никогда не допустил Распутина до ограды своего дворца. Странно, но, увидев больного Алексея, именно об этом подумал и Яковлев. Выйдя из комнаты Наследника, Яковлев спросил:

– Могу я увидеть Александру Федоровну?

– Она еще не готова, – ответил Государь.

– Хорошо, тогда я зайду позже, – сказал Яковлев, откланявшись. Государь проводил его взглядом, все время думая о том, какие перемены привез с собой новый комиссар. В том, что они должны случиться, и очень скоро, он не сомневался. Из Москвы без поручения в такую даль человек приехать не может.

Во второй половине дня Яковлев появился в губернаторском доме вместе с председателем солдатского комитета Павлом Матвеевым. Комитет в отряде особого назначения был создан в конце января, сразу после того, как Матвеев съездил из Тобольска в Петроград, чтобы выяснить всю правду о состоявшейся пролетарской революции и разгоне Учредительного собрания, которое должно было выработать Конституцию и решить участь царя. Он хотел встретиться в Смольном с Лениным или Свердловым, но ввиду их крайней занятости сделать этого не удалось. Состоялась встреча с Урицким и Радеком, которые сказали, что Свердлов недавно говорил с ними о царской семье. Пока пусть все остается так, как есть. Единственное, что надо сделать – перевести питание семьи на солдатский рацион. А то они, поди, и там живут по-царски. В Тобольск обязательно приедет комиссар советского правительства с особыми полномочиями. В его бумагах будет сказано, как дальше обращаться с бывшим царем и его семьей…

Яковлев вместе с Матвеевым снова прошли в комнату Нас-ледника. Алексей все так же лежал в постели. Его лицо показалось Яковлеву еще более бледным и осунувшимся. Алексей снова попытался приподняться на подушке, но Яковлев жестом остановил его.

– Лежите, Алексей Николаевич, – мягко сказал он. – Я пришел узнать, не требуется ли вам чего-нибудь.

– Спасибо, – ответил Алексей, опустив ресницы. – Сейчас придет мама, больше мне ничего не надо.

В гостиной Яковлева с Матвеевым ждала встревоженная царская чета. Яковлев представился Государыне, спросил, есть ли у нее какие-нибудь просьбы к нему как представителю центральной власти.

Государыня внимательно посмотрела на него, потом, поблагодарив, вежливо ответила, что они ни в чем не нуждаются. Яковлев откланялся, но когда он направился к двери, Государыня остановила его:

– Вы ничего не хотите нам сказать? – спросила она. В ее голосе слышалась нескрываемая тревога.

– Нет, – пожал плечами Яковлев и вышел из гостиной.

– Мне он не нравится, – сказала Государыня Николаю, как только Яковлев скрылся за дверью. – Они что-то затевают, я это чувствую.

– Когда-то все должно разрешиться, – ответил Николай. – Неопределенность не может быть бесконечна.

Он устал от губернаторского дома, от вездесущей охраны, от отсутствия какого-либо общения с внешним миром и людьми своего круга. Он устал от заключения и уже сам желал развязки. Она не казалась ему страшной потому, что Государь не чувствовал за собой никакой вины. Его совесть перед страной и народом была чиста. Он был убежден, что если бы не случилось революции, Россия бы уже торжествовала победу над Германией. Дети же вообще не имели никакого отношения к событиям в стране. Они не занимались политикой и государственными делами, они росли и радовались жизни. Исключение составлял Алексей, которого болезнь сделала несчастным.

А на следующий день Яковлев заявил Государю, что должен увезти его в Москву. Государь резко бросил: «Я никуда не поеду», – и ушел в свою комнату. Яковлев впервые увидел раздражение на лице Николая. Но будучи хорошим психологом, он выждал еще один день и снова пришел к Государю:

– Вы ставите меня в очень неудобное положение. Если вы отказываетесь ехать, то я должен или воспользоваться силой, или отказаться от возложенного на меня поручения. Тогда вместо меня могут прислать другого, менее гуманного человека. Мне бы не хотелось, чтобы вы столкнулись с этим. – Яковлев сделал паузу и добавил: – Выезд назначен на завтра, на четыре утра.

Поклонившись Государю, Яковлев вышел.

И вот теперь он снова поднялся в эту комнату, но уже затем, чтобы навсегда увезти отсюда царскую чету и их дочь Марию. Подводы, на которых предстояло ехать, стояли во дворе. В эту ночь в доме никто не спал, и все сразу встревожились, услышав скрип отворяемых ворот и стук копыт лошадей по мерзлой земле. Татьяна выглянула в окно, обернулась к родителям и растерянно сказала:

– Приехали.

Все встали. В прихожей уже собралась прислуга. С появлением Яковлева началось прощание. Государь поцеловал всех мужчин, Государыня – женщин. Татьяна подошла к отцу и прижалась заплаканным лицом к его груди. Он поцеловал ее в голову и сказал:

– С нами Бог.

Затем поцеловал остальных дочерей и сидевшего в коляске Алексея. Увидев, что царь надевает на себя шинель, Яковлев спросил:

– Вы собираетесь ехать только в ней?

– Я всегда езжу в шинели, – ответил Николай.

– Я думаю, этого мало, – сказал Яковлев и попросил царского камердинера Чемодурова принести что-нибудь еще.

Чемодуров вышел из комнаты и вскоре вернулся с плащом в руках.

– Спасибо, Терентий Иванович, – сказал Николай, направляясь вслед за Яковлевым к выходу.

Кавалькада, отправлявшаяся в Тюмень, состояла из двадцати повозок. И только на одной из них стояла кибитка. Дочери вышли провожать Государя и Императрицу на крыльцо. Алексея вынесли вместе с коляской. Небо начало сереть, звезды блекнуть и таять. На улице было свежо, но отъезжавшие не замечали этого. Когда пришла минута последнего прощания, дочери снова громко заплакали. Императрица тоже разрыдалась. Государь сдерживал себя, но на его глаза навернулись слезы. Он перекрестил детей, потом по очереди обнял и поцеловал их.

Государыню с Марией усадили в кибитку, Николай, поправив шинель, сел в открытую повозку. Яковлев сунул под сиденье плащ, который передал Чемодуров, и сел рядом. Через повозку от них сели доктор Боткин, одетый в черное пальто и черный котелок, и слуга Трупп. Еще дальше – горничная Демидова и повар Харитонов. Процессия тронулась, повозки заскрипели, колеса застучали по мерзлой земле. Государь повернулся к стоявшим на крыльце детям, стиснул зубы так, что на похудевшем лице выступили желваки. У него возникло чувство, что он прощается с ними навсегда. Яковлев, заметив это, отвернулся, чтобы не видеть, как по лицу царя катятся слезы.

Иртыш уже вздулся, между берегом и льдом появились разводья стремительно катившейся воды. Солдаты охраны перебросили с берега на лед толстые плахи, повозки одна за другой осторожно перебрались по ним через промоины. Кавалькада растянулась более чем на четверть версты. Николай II и Александра Федоровна ехали в середине процессии, на передней и последней телегах стояли пулеметы, а между ними и царскими повозками находилась вооруженная винтовками охрана. Солдат в общей сложности было около сотни.

Переехав Иртыш, Государь оглянулся. С дороги видна была только крыша губернаторского дома, в котором остались дети. Над домом возвышался крутой берег Иртыша, который, словно корона, венчал Тобольский кремль с куполами многочисленных храмов. Утренняя заря освещала их, и купола отливали кровавым блеском. Глядя на храмы, Государь перекрестился и молча уставился на дорогу.

Яковлев тоже посмотрел на кремль и тоже перекрестился, только не открыто, как царь, а мысленно, боясь, чтобы это не увидела его охрана. Операция, которую он задумал, начиналась благополучно.

Глава 2

Василий Васильевич Яковлев даже в самом волшебном сне не мог представить, что судьба когда-нибудь сведет его с судьбой последнего Российского Императора. Родившийся в глухой оренбургской деревушке, он с одиннадцати лет пошел на работу. Сначала был рассыльным мальчиком в магазине, затем учеником сапожника и, наконец, слесарем железнодорожных мастерских в Уфе. В 1905 году в возрасте девятнадцати лет примкнул к революционерам. Марксистских книг не читал, из тех, что попадали в руки, самой революционной считал повесть Пушкина «Дубровский». Больше всего ему в ней нравилось то, что молодой, красивый и отчаянно храбрый бывший помещик Дубровский возглавил шайку разбойников.

Вместе с небольшой группой таких же, как он, молодых людей Яковлеву поручили охранять от нападений жандармов тайные собрания и нелегальные квартиры подпольщиков. Во время одного из таких собраний, проходившего в железнодорожных мастерских, туда внезапно нагрянули жандармы. Собрание было в самом разгаре, на нем выступал приехавший из Екатеринбурга большевик Шая Голощекин. По всей видимости, кто-то из железнодорожников, узнав о собрании, предупредил охранку. Надо было спасать Голощекина от неминуемой каторги, но бежать ему было некуда. Яковлев, стоявший за углом мастерских и первым увидевший приближающихся жандармов, послал товарища предупредить Шаю, а сам достал из-за пазухи бомбу. Когда жандармы подошли ближе, Яковлев из-за угла метнул ее в них. Бомба, ударившись о землю, взорвалась, он увидел, как одного жандарма оторвало от дорожки, он перевернулся и, раскинув руки, упал на сразу почерневший от взрыва снег. Остальные жандармы сначала тоже попадали на землю, потом вскочили и побежали назад, к воротам мастерских. Но вскоре остановились, вернулись за тем, что остался во дворе, быстро нашли где-то извозчика и, погрузив раненого, повезли его в больницу. Голощекину тем временем удалось скрыться.

На следующий день Яковлев прочитал в местных газетах, что жандарм умер. У него осталось шестеро малолетних детей, которых управление жандармерии решило взять на содержание. Жандарма хоронил весь город, пришел на похороны и Яковлев. Ему было интересно послушать, что говорят люди. Уфимцы осуждали убийцу, но он не чувствовал угрызений совести. Он выполнил революционное задание, спас агитатора. Подпольщики похвалили его за решительность, а Шая Голощекин предложил включить Яковлева в группу по экспроприации ценностей буржуазии. Первой экспроприацией, в которой участвовал Яковлев, было ограбление почтового поезда на станции Воронки. Спрятавшись за вагонами состава, стоявшего на соседнем пути, они ждали, когда поезд тронется. Едва он начал набирать скорость, боевики бросились к подножкам почтового вагона, открыли ключом дверь и, оказавшись внутри, сразу открыли огонь из револьверов по ничего не подозревавшей охране. Застрелить пришлось четырех человек, зато было взято двадцать пять тысяч рублей. Из вагона боевики выскочили за семафором. На всю операцию ушло всего несколько минут. Ограбление обнаружили на соседней станции, но боевики в это время были уже далеко от железной дороги.

Первая операция стала для Яковлева большим эмоциональным потрясением. У него бешено стучало сердце, порой ему казалось, что еще немного, и оно выскочит из горла. Он тоже стрелял в одного из охранников, причем, как его учили, целился прямо в голову. Охранник после выстрела упал грудью на стол, безвольно опустив руки, и Яковлев увидел, как стали намокать и темнеть его длинные седые волосы, а кровь потекла по столешнице и закапала на пол.

Остальных пристрелили товарищи. Деньги были в ящике под замком. Ключ от ящика нашли в кармане у одного из охранников. Пачки купюр сбросали в мешок и тут же кинулись к выходу. Прежде чем с подножки спрыгнул последний боевик, дверь вагона снова закрыли на ключ. Все действия были настолько молниеносными, что Яковлев не успел испытать страха. Страх пришел уже после того, когда они заскочили в телеги, поджидавшие их недалеко от железнодорожного полотна. Думали, что жандармерия тут же, по горячим следам, организует погоню. Но пока жандармы разобрались с тем, что произошло в вагоне, пока составили протокол осмотра и допросили паровозную бригаду, наступила ночь. Розыск грабителей отложили до утра следующего дня. Тем временем боевики добрались до Уфы и разошлись по домам.

Яковлеву страшно хотелось поделиться с кем-то из близких знакомых подробностями нападения, но рядом не было никого, кому он бы мог доверить такую тайну. Он снова и снова мысленно представлял всю картину ограбления, испытывая почти те же безумно острые чувства, какие охватили его в вагоне. Перед глазами вставали охранники, звучали выстрелы, кровь на столе и полу вагона и деньги в почтовом сундуке. Столько купюр он не видел ни разу в жизни. Одному человеку на них можно было прожить много лет, но деньги пошли на подготовку революции. На закупку оружия, на содержание тех, кто перешел на нелегальное положение, на помощь оказавшимся в тюрьме и эмиграции. Потом было много куда более дерзких ограблений, иногда захватывались совершенно фантастические суммы, но это, первое, осталось в памяти на всю жизнь.

Хотя были в памяти и другие. В 1907 году у самарских артельщиков было экспроприировано двести тысяч рублей, перестрелка с охраной и жандармами длилась несколько часов, двое боевиков были убиты, но Яковлев ушел и унес с собой деньги. Со стороны жандармов и артельщиков потери убитыми составили восемнадцать человек.

Особенно дерзким было нападение на почтовое отделение станции Миасс два года спустя. К этому времени Яковлев стал уже руководителем группы боевиков и операцию по ограблению разрабатывал сам.

Сначала в почтовое отделение бросили бомбу. Почтовый служащий, почтальон и полицейский стрелочник были ранены и не смогли оказать никакого сопротивления. Пока одна группа забирала деньги из сундука, другая напала на станционную кассу. Для этого пришлось убить четырех охранников. После этого боевики, выгнав из кабины на железнодорожное полотно паровозную бригаду, отцепили от поезда паровоз с одним вагоном и помчались по железной дороге в сторону Златоуста. А чтобы между станциями не было никакой связи, перед уходом разбили телеграфные аппараты. На средине пути остановили паровоз и сошли с него. Паровоз же вместе с вагоном обратным ходом направили в Миасс. На разъезде Тургояк дежурный стрелочник во избежание аварии направил его в тупик, и паровоз вместе с вагоном слетели под откос. Всего тогда захватили девяносто пять тысяч рублей. Эти деньги были направлены Максиму Горькому на Капри для поддержки работавшей там партийной школы.

Охранка установила состав группы и ее руководителя. Во избежание ареста Яковлев направился к Горькому. Италия, да и маленький остров Капри ему понравились. Здесь был другой мир со спокойной и размеренной жизнью, совсем не похожей на то, что происходило в России. Жизнь на острове походила на сказку. Ни днем ни ночью не возникало чувства опасности. В Уфе каждый шорох за окнами заставлял вскакивать с постели в холодном поту и машинально нашаривать рукой револьвер, предусмотрительно положенный под подушку. А здесь даже в сильную грозу, когда потоки воды обрушивались на крышу, а небо с треском разрывали слепящие молнии, он спал как убитый.

Просыпался поздно, когда с моря возвращались с ночным уловом рыбаки. В окно было видно, как они, громко разговаривая, несли на плечах корзины, полные сардин, а иногда и огромных тунцов. После завтрака – небольшая прогулка к морю или, как говорили боевики, зарядка озоном перед занятиями. Школа была небольшой. В то время, когда на Капри приехал Яковлев, в ней, кроме него, находилось семь человек. Все они были опытными экспроприаторами. Один почти земляк, с Урала, двое из Москвы, двое из Одессы, один из Киева. Занятия проводил Максим Горький и профессиональные революционеры. Горький обычно расспрашивал боевиков о деталях их нападений, о том, сколько и каким образом было убито людей, сколько захвачено денег. Иногда он сам рассказывал какие-нибудь истории или читал свои повести и рассказы. Из всего прочитанного в память Яковлева больше всего врезалась повесть «Трое».

Эмигранты-революционеры разъясняли теорию классового общества и классовой борьбы. Объясняли, что такое марксизм и прибавочная стоимость, каким образом буржуазия наживает свое богатство. Из всех эмигрантов, выступавших в партийной школе на Капри, Яковлеву больше всего запомнились двое. Первым был Леонид Борисович Красин. Молодой, ухоженный, с черными вьющимися волосами. Он представился как инженер, но боевики сразу же окрестили его профессором. У Красина были смеющиеся глаза, с его полных губ никогда не сходила улыбка. Он рассказывал о том, как нужно изготавливать бомбы.

Красин не только просто и доходчиво объяснил как снаряжается бомба, но и рассказал, почему она иногда срабатывает с запозданием или не срабатывает вообще. Там, на Капри, Яковлев и узнал, что бомбу для террориста Каляева, которой был убит генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович, изготовил Красин. Именно он разработал технологию и организовал производство бомб для проведения экспроприаций и террористических актов.

Вторым революционером, запомнившимся на Капри, был Ленин, приезжавший в гости к Горькому, а заодно и для того, чтобы выступить в партийной школе. Ленин был небольшого роста, широкоплечий, с короткой толстой шеей, круглым красным лицом, высоким лбом и слегка вздернутым носом. Венчик его коротких волос вокруг лысой головы и борода, которую он стриг клинышком, казались рыжеватыми, но когда на него падало солнце, они начинали отливать медным блеском. Движения его были резкими. Неожиданно повернув голову в чью-то сторону, он замирал и несколько мгновений смотрел на человека, словно пытался разгадать, что у того было спрятано на душе. На Капри Ленина больше всего интересовало не то, что расскажет он сам, а то, что услышит от других. Его очень огорчало, что Россия слишком медленно созревала для революции. Он был непримиримым и беспощадным врагом царизма.

Яковлев спросил его, почему же в таком случае большевики заседают в Царской думе, участвуют в обсуждении правительственных проектов и разработке законов?

– А для того и участвуем, чтобы разоблачать буржуазную сущность и правительства, и его законов, – сказал Ленин. – Тем самым мы разъясняем трудящимся наши цели и политику большевиков. Легальная работа нам нужна и отказываться от нее мы не намерены ни в коем случае.

Тогда же зашел разговор о церкви, о том, можно ли построить светлое будущее социализма без Бога в душе. Ведь Достоевский еще совсем недавно говорил, что отними у русского человека Бога, и он превратится в зверя.

– Большевикам не нужен Достоевский, – резко и убежденно произнес Ленин. – Вы лучше читайте Алексея Максимовича. Русский человек темен. Мы просветим его, освободим от гнета эксплуататоров, и тогда он сам откажется от Бога. Ведь не зря же Маркс говорил, что религия – это вопль угнетенной твари.

Ленин произвел на Яковлева впечатление фанатически убежденного в своей правоте человека. Его нельзя было сбить с мысли, навязать чье-то мнение, переубедить. Дискуссия ему нужна была лишь для того, чтобы обосновать свою точку зрения как единственно верную. И Яковлеву подумалось, что таким и должен быть, по всей вероятности, настоящий революционер.

С Капри Яковлев вернулся в Россию и, собрав боевую группу, начал готовить захват казначейства в Киеве. Об этой операции они подробно говорили с Красиным. Именно он предложил казначейство как главную цель года. Добыча обещала быть огромной, но операция сорвалась. Столыпин, будучи министром внутренних дел, а потом председателем Совета министров, хорошо наладил работу охранки. Боевики начали нести чувствительные потери. О захвате казначейства охранка была вовремя предупреждена, четверо боевиков из группы погибли, сам Яковлев еле спасся и транзитом через Петербург, Хельсинки и Стокгольм снова оказался в Италии. На этот раз в Болонской партийной школе.

Именно в Болонье он познакомился с теми, кто подготовил и возглавил Октябрьскую революцию в России. В школе выступали Троцкий, Менжинский, Луначарский, Покровский, Коллонтай, Богданов и многие другие. Но между лидерами партии и слушателями школы возникли серьезные разногласия. Они снова касались отношения к религии.

Лев Давидович Троцкий убеждал слушателей школы в том, что религия – это продукт темноты русского народа. А Яковлев был крещен в православной церкви и помнил, как по праздникам ходил с матерью и бабушкой слушать торжественные богослужения. Церковь казалась ему светлым храмом, в ней хорошо пахло ладаном, иконы сверкали позолотой, а с клироса доносилось такое мелодичное и чистое пение, от которого замирала душа. После богослужения священник угощал прихожан сладкими, как пряники, просфорками, и когда маленькому Васе однажды не досталось угощения, он заплакал. Бабушка долго утешала его, но потом они вместе зашли в лавку, и она купила ему большой медовый пряник.

За границей, в отрыве от родины, все это вспоминалось с особой остротой. Поэтому Яковлев спросил Троцкого:

– А как с песнями? Их тоже надо забыть?

– А что они прославляют? – спросил Лев Давидович и убежденно сказал: – Ту же темноту и забитость народа. Мы сочиним новые, революционные песни. И сказки придумаем новые.

– Но ведь если отобрать у народа его песни и сказки, он и народом быть перестанет, – заметил Яковлев.

– Мы воспитаем из русских другой народ, – сказал Троцкий. – Когда будут уничтожены церковь, дворянство, буржуазия, тогда и народ станет думать по-другому. Бытие определяет сознание, товарищ Яковлев.

Троцкий, блеснув пенсне, засмеялся коротким заливистым смешком, засмеялись и остальные. Яковлев смущенно замолчал, почувствовав, что в такой атмосфере дискуссию продолжать бесполезно. Но песни и сказки, услышанные в раннем детстве и вошедшие в душу вместе с молоком матери, выбросить из сердца было не так-то просто. В минуты печали или безысходного одиночества они вспоминались сами собой, их мелодии и слова начинали звучать независимо от желания. Они снимали боль с сердца, облегчали душу. Нет, не зря люди сочиняют песни и не зря у каждого народа они свои.

В Болонской школе у Яковлева начались первые расхождения с той частью социал-демократии, которая считала Россию никчемной страной и действовала в ней только для того, чтобы приготовить из нее запал для всемирной революции. Иногда он вспоминал убитого им у железнодорожных мастерских жандарма и шестерых его детей, оставленных сиротами. «Захотят ли они поддержать революцию? – думал Яковлев. – Сделает ли она их жизнь без отца более счастливой?» Чувство совершенного греха начинало вызывать в его душе если и не раскаянье, то дискомфорт.

Из Болоньи Яковлев уехал в Бельгию, где устроился на работу на одном из электромеханических заводов. С российскими революционерами поддерживал постоянную связь, но дружил и с местными социал-демократами. Много читал, жадно впитывал европейскую культуру. В совершенстве выучил французский язык, мог свободно объясняться по-английски. Но никогда не отделял себя от России, понимая, что ей более всего нужны образованные люди.

Мировую войну встретил со смешанными чувствами. Она предвещала слом всего европейского мироустройства, но в то же время доставляла много неудобств. Прежде всего потому, что резко сократила возможность общения между российскими эмигрантами. Они оказались в разных странах и для того, чтобы встретиться друг с другом, надо было совершать длительные и дорогостоящие кружные поездки. Легче всего было Ленину и его группе. Они находились в Швейцарии, сохранявшей нейтралитет, выезд и въезд в нее не создавали проблем. Но за всю войну Яковлеву ни разу не удалось встретиться с Лениным.

Они встретились в октябре семнадцатого в Петрограде на Втором съезде Советов, объявившего о том, что вся власть в стране переходит в руки рабочих, солдат и крестьян. Ленин вышел из зала, в котором уже почти сутки, сменяя друг друга, выступали с разными заявлениями делегаты, и направился в комнату, где для него был приготовлен чай. В последние дни он почти не спал и выглядел уставшим. Он постоянно потирал покрасневшие глаза и часто моргал короткими рыжими ресницами. Яковлев оказался в этой комнате случайно, он зашел туда, чтобы поздороваться с Луначарским. Они не виделись с ним семь лет, с тех самых пор, как Яковлев уехал из Болоньи. Луначарский обрадовался ему, но еще больше обрадовался Ленин.

– А-а-а, вот кого я вижу, – сказал он, переступая порог. – Вы прямо из-за границы? – и протянул Яковлеву руку, словно они расстались с ним только вчера.

– Из-за границы я уже почти два месяца, – ответил Яковлев, удивившись тому, что Ленин так хорошо запомнил его по Капри. – На съезд прибыл полномочным делегатом от уфимской организации.

– Нам очень не хватает таких людей, как вы, – сказал Ленин. – Немедленно включайтесь в работу. – И тут же повернулся к стоявшему рядом с Урицким Подвойскому: – Телеграф на Мойке в наших руках?

– Готовим группу для захвата, – ответил Подвойский.

– Направьте туда товарища Яковлева. Он лучший специалист по захватам. Я это говорю самым серьезным образом.

Так Яковлев сразу оказался в самой гуще революционных событий. Он не только захватил с приданной ему группой телеграф, но и прогнал юнкеров, попытавшихся отбить его у большевиков.

В декабре 1917 года Ленин подписал постановление Сов-наркома о создании ВЧК. В группу по ее организации вместе с Дзержинским, Ксенофонтовым, Ильиным и Петерсом он включил и Яковлева. А в январе 1918 года Яковлев вопреки своей воле должен был выступить против того, ради чего пошел в революцию. Пятого января открылось заседание Учредительного собрания, которого он ждал с особым нетерпением. Именно оно было главной целью революции. Об этом говорили и большевики сразу после октябрьского переворота. Учредительное собрание должно было разработать и принять Конституцию России, определить ее государственное устройство и общественный строй. Двадцать пятого ноября состоялись выборы, победу в них одержали эсеры. Пятого января лидер эсеров Виктор Михайлович Чернов был избран председателем Учредительного собрания.

С юридической точки зрения сразу же после открытия Учредительного собрания все полномочия от ВЦИКа должны были перейти к нему. Большевики воспротивились этому.

А когда Учредительное собрание не утвердило их декреты, Ленин распорядился разогнать его. Электрический свет в Таврическом дворце он поручил отключить Яковлеву. У Ленина была великолепная память, он хорошо помнил о том, что в Бельгии Яковлев работал электриком. Яковлев выполнил поручение, но все, к чему он стремился в революции, для него рухнуло.

Он не покидал Петрограда, наблюдая за развитием событий. Как вести себя дальше, к какому берегу примкнуть, Яковлев еще не решил. Но то, что делали большевики, начало вызывать страх. Все оппозиционные газеты были закрыты на второй день после октябрьского переворота. Отпечатанные тиражи сжигались во дворах типографий. Были запрещены митинги и собрания несогласных. После создания ВЧК начались аресты и первые, пока еще тайные, расстрелы. Разгон Учредительного собрания означал окончательный захват власти в стране одной партией. Ни о какой демократии, и тем более, о правах человека в России, уже не могло быть речи. Он думал, что после революции жизнь народа будет определять избранное народом Учредительное собрание, а его делегатов выгнали из Таврического дворца как надоевших бродяг.

В конце марта, вскоре после переезда советского правительства из Петрограда в Москву, Яковлева вызвали в Кремль на совещание, которое проводил Троцкий. Кроме Троцкого на нем присутствовали Луначарский, Менжинский, Познер, Лашевич, Урицкий, Каменев, Зиновьев, Бонч-Бруевич, Крыленко и еще несколько человек. Яковлев удивился, потому что не ожидал увидеть себя в такой компании. Здесь были все руководители большевиков за исключением Ленина и Свердлова. Яковлев сел за стол, раздираемый любопытством. Ему хотелось знать, для чего он потребовался этим людям. Его уже давно никуда не вызывали, и временами Яковлеву даже казалось, что о нем забыли. Те, у кого он спрашивал, уклончиво отвечали:

– Об этом узнаешь там. Доклад, по всей видимости, будет делать Лев Давидович.

Такие ответы только подогревали интригу. Когда Яковлев вошел в комнату, Троцкий о чем-то спорил с Урицким. Сути спора он не разобрал, сосредоточив все внимание на их лицах. И Троцкий, и Урицкий были удивительно похожи друг на друга. Оба черноволосые со взлохмаченными кучерявыми шевелюрами, у обоих борода клинышком и поблескивающие пенсне. Их можно было принять за двойников. Увидев Яковлева, оба замолкли и повернулись к нему. Яковлев обвел глазами стол и направился к свободному месту.

На совещании шла речь о дальнейшей судьбе бывшего Российского Императора Николая II. Троцкий сказал, что Николай – это символ царской России. Ее уже нет, но символ остался. И до тех пор, пока он существует, будет существовать угроза объединения вокруг него всей реакции. Лев Давидович обвел всех своими маленькими, искрящимися, словно раскаленные угли, глазами и спросил:

– Что будем делать?

– Я не понимаю твоего вопроса, – налегая грудью на край стола, тут же сказал Урицкий. – Решение может быть только одно – расстрелять. И чем быстрее, тем лучше.

– Моисей Соломонович прав, – поддержал его Познер. – Расстрел Николая явится последней точкой во всей истории царской России.

– Где его расстрелять? – спросил Троцкий.

– Там, где он находится, – в Тобольске, – сказал Урицкий. – И, повторяю, это надо сделать как можно быстрее. Контрреволюция собирает силы.

На Яковлева обрушился шквал эмоций. Еще совсем недавно царь считался наместником Бога на земле. Каждое его слово имело силу закона. А сейчас о нем говорят как об обыкновенном преступнике. Умом он понимал, что вся власть находится в руках людей, сидящих за этим столом. Но имеют ли они право так легко распоряжаться жизнью царя? Помазанника Божьего, как называли Государя в России? Да и кто они по сравнению с Государем, хотя и бывшим? Ведь всего несколько месяцев назад в России никто не слышал ни об Урицком, ни о Познере, ни о многих других. Яковлев с напряжением ждал, что скажет Троцкий, сейчас все зависело от него. Троцкий сделал большую паузу, затем спросил:

– А что думают остальные?

Яковлев заметил, как опустил глаза Луначарский. Но сидевший рядом с ним Менжинский порывисто соскочил со стула и сказал:

– Моисей Соломонович прав. С царем надо кончать.

Зиновьев и Каменев согласно кивнули. Они тоже походили на двойников, но не внешностью, а поведением. У них никогда не было разногласий, всегда и во всем они действовали заодно. Яковлев понял, что участь царя решена именно этими кивками. Осталось поставить последнюю точку. Но, к его удивлению, Троцкий отказался сделать это.

– Над царем надо устроить открытый всенародный суд, – переводя взгляд с одного несогласного на другого, твердо заявил он. – Я готов выступить на нем обвинителем. Обычный расстрел ничего не даст. Наоборот, он сделает царя святым. В России любят мучеников. Массам необходимо рассказать о преступлениях не только нынешнего царя, но и всего русского самодержавия. Этот процесс укрепит наши позиции в стране и докажет всему миру законность советской власти.

Над столом повисла напряженная тишина. Ее нарушил Бонч-Бруевич.

– А что думает Ильич? – глядя на Троцкого, спросил он.

– Ильич склоняется к суду, – тихо ответил Троцкий. – Демократическому суду в демократическом государстве.

И Яковлев понял, какой великолепный спектакль разыграл Троцкий. Все было заранее решено им и Лениным. Но если царя все же расстреляют, все будут знать, что ни он, ни Ленин к этому не причастны. Одного не мог понять Яковлев – зачем понадобилось на совещании его присутствие? Быть свидетелем обсуждения? Но это слишком банально.

В свидетели можно было пригласить и других, более известных людей. Тогда зачем? Он начал молча переводить взгляд с одного лица на другое.

– Если царя надо судить, то этот суд должен состояться в Москве, – сказал не проронивший до этого ни одного слова Луначарский. Яковлев обратил внимание на то, что он был очень бледен. Но сейчас белизна начала сходить с его лица, он ожил, словно получив подпитку невидимой энергией. Поправил покосившееся на переносице золотое пенсне и, бросив взгляд на Урицкого, добавил: – Беда в том, что царь находится в Тобольске. Не много ли риска мы возьмем на себя, переправляя его в Москву?

– Риск, конечно, есть, – тут же согласился Троцкий. – По дороге Николая могут попытаться отбить сторонники монархии. Думаю, никто не сомневается, что в России их просто не счесть. Но дело не только в этом. Царя охраняет отряд особого назначения, сформированный еще Керенским. У нас, конечно, имеются контакты с его солдатами. Но при попытке увезти Николая из Тобольска может возникнуть все что угодно. Нам нужен очень надежный и очень опытный человек, который мог бы организовать это. – Троцкий сделал паузу, посмотрел на Луначарского и сказал: – Мне кажется, операцию можно поручить товарищу Яковлеву. Он хорошо зарекомендовал себя в подобных делах.

Яковлева словно прошибло током. Первым желанием было вскочить и отказаться от подобного поручения самым бескомпромиссным образом. Он не мог взять на себя такую громадную ответственность. Везти царя несколько тысяч километров по неуправляемой, раздираемой чудовищными противоречиями стране было выше его сил. Во всех губерниях организованные бандиты останавливают поезда в полях и лесах и грабят средь бела дня. Кто даст гарантию, что какая-нибудь банда не нападет на его поезд? Что делать тогда с царем? Расстреливать? Но он не может взять на себя роль палача. Пусть это делают другие. Яковлев уже взялся рукой за край стола и приготовился встать, чтобы отказаться от предложения Троцкого. Но в это время заговорил Урицкий, хорошо помнивший, как дерзко захватил Яковлев телеграф на Мойке.

– Я думаю, что товарищ Яковлев справится с поручением, – сказал он, глядя на Троцкого.

И Яковлев понял значение этого взгляда. Больше всего Урицкий боялся, что привезти царя поручат ему. И еще одно понял Яковлев. Урицкий ни за что не довезет его до Москвы. Не довезли бы его ни Менжинский, ни Познер, ни другие, сидящие за этим столом. Он поднялся и, глядя теперь уже только на Троцкого, сказал:

– Для того чтобы привезти царя в Москву, нужно иметь надежную команду. В ней могут быть только те, кому доверяешь, как самому себе. Необходимы самые высокие полномочия. Я возьмусь за доставку, если буду иметь то и другое.

Яковлеву показалось, что Троцкий вздохнул от облегчения. Горящие раскаленными углями глаза погасли, он достал из кармана безукоризненно чистый носовой платок, снял пенсне, прищурившись, неторопливо протер маленькие блестящие стекла, снова надел пенсне на переносицу и сказал:

– Нам нужно ваше принципиальное согласие. По всем конкретным вопросам договоритесь со Свердловым.

И Яковлев увидел, как вдруг сразу потускнело ставшее усталым лицо Троцкого.

Свердлов встретил Яковлева как давнего друга, хотя их личное знакомство состоялось всего пять месяцев назад, во время Второго съезда Советов. Но в дни революции, когда суть человека раскрывается на протяжении одного поступка, и этого уже много. Свердлов верил Яковлеву прежде всего потому, что знал о нем, как об удачливом боевике. К тому же слышал от своих екатеринбургских земляков о том, что Яковлев всегда умеет привлечь на свою сторону других. Это было важно при разговоре с начальником отряда особого назначения Кобылинским и его командой.

Свердлов почему-то очень спешил.

– Царскую семью из Тобольска нужно вытащить до наступления ледохода, – сказал он после того, как они обменялись рукопожатиями и Яковлев сел за стол напротив него. – Ледоход отрезает город от остального мира на несколько дней. А нам нельзя терять времени.

Яковлев насторожился. На совещании у Троцкого речь шла только о царе, о семье не было произнесено ни одного слова, поэтому он спросил:

– Привезти одного царя или всю семью?

– А зачем оставлять там семью? – пожал плечами Свердлов. – Что ей там делать?

В этом был свой резон, и Яковлев немного успокоился. Но все же уточнил:

– Судить предполагается только царя или семью тоже?

– Я не вижу необходимости в суде, – сказал Свердлов. – Вина царя общеизвестна и царицы тоже. Но Лев Давидович настаивает на суде, и даже склонил на свою сторону Ильича. Суд так суд, – Свердлов сделал безразличное лицо. – Главное – вывезти семью из Тобольска. Мы боимся, что там может созреть заговор.

– Что представляет из себя отряд Кобылинского? – спросил Яковлев. – Что это за люди?

– Все до одного из гвардии, охранявшей Александровский дворец в Царском Селе, – сказал Свердлов, снял пенсне, положил его на стол и близоруко прищурился. – Многие из них давно знают царя и преданы ему. Правда, по нашим сведениям, в последнее время дисциплина в отряде стала падать. Но ни на какие компромиссы с нашими людьми они не идут. В Тобольске находится представитель Уралсовета Семен Заславский. Он пытался говорить с солдатами отряда, они его просто выставили.

– На что они живут? – спросил Яковлев. – Кто выделяет им средства на содержание?

– Откровенно говоря, не знаю, на что живут, – признался Свердлов и потер пальцами покрасневшую переносицу. – Мы никаких денег туда не переводим.

– Надо выяснить, – сказал Яковлев. – Наверняка они получали жалованье, и также наверняка после октябрьских событий никто им ничего не платил. Если я привезу в Тобольск это жалование, мне будет гораздо легче разговаривать с ними.

– Я распоряжусь, чтобы это выяснили завтра же, – ответил Свердлов. Рассудительность и деловая хватка Яковлева понравились ему.

– Очень большая проблема с людьми, – сказал Яковлев. – В Москве я мало кого знаю, а в отряде должны быть особо надежные люди. Что, если я возьму кое-кого из уфимцев? Они проверены, на них можно полагаться.

– Берите, кого хотите, – Свердлов надел пенсне и внимательно посмотрел на Яковлева, который все больше начинал нравиться ему. – Главное – вывезти из Тобольска семью.

– Когда может состояться отъезд? – спросил Яковлев.

– Как только вы будете готовы, – ответил Свердлов. – Я со своей стороны сделаю все в ближайшие два-три дня. Но, повторяю, выезжать нужно как можно скорее. Семья должна быть вывезена из Тобольска до ледохода.

Отряд Яковлев набрал быстро. Из Москвы пришлось взять с собой около ста человек и еще почти пятьдесят должны были прибыть в Тюмень из Уфы. Там отряду предстояло слиться воедино и в полном составе выступить в Тобольск. Свердлов решил все финансовые вопросы. Жалованье солдатам Кобылинского и расходы на операцию, а это составляло больше пяти миллионов рублей, он вручил Яковлеву в чемодане в своем кабинете. И когда уже прощались, вдруг неожиданно сказал:

– Вам надо будет остановиться в Екатеринбурге. Там вас встретит товарищ Голощекин и подробно проинформирует о ситуации. Он будет все время находиться на связи со мной.

Яковлева это удивило. Он считал, что о его задании никто, кроме Свердлова, Троцкого и некоторых других руководителей, не знал. Для того чтобы иметь свою собственную связь со Свердловым, Яковлев брал с собой специально обученного телеграфиста. Все было обговорено, согласовано, и вдруг совершенно неожиданно выплывает фамилия Шаи Голощекина, сделавшегося в Екатеринбургском Совдепе военным комиссаром. Яковлев ничего не слышал о нем с того памятного эпизода в Уфе, случившегося более двенадцати лет назад. Удивление на его лице отразилось настолько, что это заметил Свердлов.

– Вас что-то смущает? – спросил он.

– Нет-нет, – торопливо ответил Яковлев. – Я знаю Голощекина еще с 1905 года. Однажды даже спасал его от жандармов.

– Вот как? – удивился Свердлов и тут же мимоходом заметил: – Очень надежный товарищ. Ему вы можете доверять во всем не менее чем мне.

Свердлов протянул руку, Яковлев попрощался, и с чемоданом денег и удостоверением комиссара советского правительства по особым поручениям, подписанном Лениным и Свердловым, вышел из кабинета председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета. Фамилия Голощекина не выходила из головы. «Зачем мне нужно встречаться с ним? – мучительно думал Яковлев. – И при чем здесь Екатеринбург, если я имею полномочия от первых руководителей государства? Не затевается ли здесь игра, в которой мне отведена роль отнюдь не главной фигуры?» Яковлев не любил недоговоренностей – они всегда вели к провалу операции – и знал, что теперь не успокоится до тех пор, пока не выяснит все до последней подробности. Обронив одну фразу по поводу Голощекина, Свердлов оборвал разговор, и не захотел продолжать его. Надо было попытаться что-то узнать в Екатеринбурге. Там люди попроще, могут проговориться.

Все двое суток, пока поезд шел до Екатеринбурга, Яковлев думал о Свердлове. До революции он никогда не слышал о нем ни в России, ни за границей. Откуда он выплыл на такую высоту и так неожиданно занял второе место в государстве сразу после Ленина? Еще в Петрограде он навел о нем справки и выяснил, что до революции Свердлов работал в Нижнем Новгороде учеником аптекаря. Имел несколько арестов и ссылку в Нарым. Вот и вся революционная деятельность. Но Ленин очень доверял ему. По наблюдениям Яковлева, даже больше, чем Троцкому. В чем причина такого доверия?

Сколько ни ломал голову Яковлев, он не мог ответить на этот вопрос. Затем пришла простая мысль: а может быть, Ленину предложили Свердлова в качестве правой руки? Такой вывод давал ответ на все вопросы. Но ставил и новый: кто мог предложить? Что за сила, которая могла заставить Ленина сделать это? Немцы отпадали сразу. Свердлов был не их племени, они бы наверняка предложили своего. Англичане и французы не имели на большевиков никакого влияния. Тогда кто? И почему Свердлов заговорил о всей семье? Ведь ни Троцкий, ни Ленин, у которого Яковлев был незадолго перед встречей со Свердловым, о семье не упоминали. Значит, решать судьбу семьи будет один Свердлов?

Глава 3

В Екатеринбурге Голощекин встречал Яковлева у подножки вагона. Яковлев узнал его сразу, хотя за те годы, что они не виделись, Голощекин заматерел, на его лице появились уверенность и холеный лоск. Он был в кожаной тужурке и такой же кожаной фуражке с красной звездой на околыше. Только черная бородка и короткие усы остались неизменными. Рядом с ним находилась большая группа одетых в кожаные тужурки людей. Голощекин крепко пожал руку Яковлеву, отступил на полшага и, оглядев его с ног до головы, сказал не то с восхищением, не то с завистью:

– А я бы тебя не узнал. Ты стал слишком европейским, вид у тебя совершенно буржуазный.

Яковлев был в коротком дорогом пальто и шляпе, белой рубашке с галстуком и действительно походил на буржуа или зажиточного мещанина. Он любил красивую одежду и умел хорошо одеваться. Первую фразу Голощекина он пропустил мимо ушей, ожидая, что тот скажет дальше. Но Голощекин молчал, а Яковлев не знал, о чем с ним говорить. Пауза затягивалась и становилась неловкой. Оба это понимали, и Голощекин первым нарушил молчание.

– Ты когда-нибудь был в Екатеринбурге? – спросил он.

– Не довелось, – ответил Яковлев. – Все было как-то не по пути.

– Я приготовил тебе экскурсию. Мотор стоит у вокзала.

Голощекин показал рукой на вокзальные ворота, около которых виднелся черный легковой автомобиль. Яковлев с минуту раздумывал, стоит ли ему ехать, потом сказал, усмехнувшись:

– Хорошая идея. После унылого однообразия вагона смена впечатлений даже полезна.

Экскурсия по Екатеринбургу оказалась очень короткой. Проехав по нескольким улицам и набережной Исетского пруда, автомобиль остановился у гостиницы, прозванной в городе почему-то американской. Яковлев с нескрываемым удивлением посмотрел на Голощекина, ожидая подготовленный заранее сюрприз.

– Мы тут приготовили для тебя обед, – сказал Шая, распахивая дверцу автомобиля. – Столичных гостей надо принимать с подобающими почестями. Заодно хочу познакомить тебя с нашими товарищами.

Голощекин вышел из машины и жестом пригласил Яковлева. Тот молча пожал плечами и шагнул вслед за ним. Голощекин повел его на второй этаж, в комнату номер десять, где уже находилось несколько человек. Комната была просторной и светлой, посреди нее стоял большой стол, застеленный бело-голубой клетчатой скатертью. Яковлев оглядел сначала комнату, потом перевел взгляд на екатеринбуржцев. Одного из них, Белобородова, он знал. Тот приезжал однажды в Уфу и жаловался на отца, имевшего не то магазин, не то лавку и отказывавшегося ему помогать. Поэтому и запомнил его Яковлев. Оказалось, что Белобородов является председателем Уральского Совдепа. Кроме него в комнате находились Юровский, Сафаров, Войков и чем-то похожий на лису остролицый Авдеев. Все – комиссары Уральского Совдепа.

Сели за стол. В комнату тут же вошли две официантки, принесли обед. На первое был выглядевший аппетитно уральский борщ. Глядя на него, Яковлев почувствовал легкий голод. Все ожидали, когда он, как представитель Москвы, начнет разговор, но Яковлев молча взял ложку и начал есть. Голощекин, выждав небольшую паузу, тоже принялся за еду, но, отхлебнув ложку борща, сказал:

– Три дня назад со мной по телеграфу связывался Свердлов, предупредил о твоей миссии и распорядился встретить тебя.

– Спасибо, – сказал Яковлев, продолжая есть. – Яков Михайлович очень заботливый человек.

– Я вижу, что ты недооцениваешь ситуацию, – задетый внешним безразличием Яковлева, заметил Голощекин. – В Тобольске она очень сложная. Там находятся наши люди, но, как я узнал, из Омска в Тобольск собираются послать свой отряд. Они хотят перевезти царскую семью к себе. Непонятную политику ведет Кобылинский. Он по-прежнему считает себя ответственным за судьбу семьи, но ответственным перед кем? Временного правительства давно нет, нам он не подчиняется. Не исключено, что он попытается со своим отрядом вывезти семью из Тобольска и переправить за границу.

– А почему, собственно, вас так интересует семья? – Яковлев оторвал глаза от тарелки и в упор посмотрел на Голощекина. – Это дело Москвы, она им и занимается.

– Как почему? – удивился Голощекин. – Семья находится на территории Уральского совета. Мы несем ответственность за все, что происходит в его границах. Свердлов поручил нам быть с тобой в постоянном контакте и оказывать повседневную оперативную помощь.

– Когда поручил? – как можно спокойнее спросил Яковлев и отодвинул тарелку.

– В день твоего отъезда из Москвы. Вчера он снова подтвердил свое поручение.

Яковлев понял, что о миссии, которую он считал строго секретной, знает весь Урал. «Зачем это Свердлову? – недоумевал он. – Для чего он подключает Уральский совет и всю уральскую ЧК? И почему не ставит в известность меня? Почему не предупредил об этом меня еще в Москве?» Ответа на эти вопросы он не находил.

– Мы решили послать вместе с тобой в Тобольск Авдеева, – сказал Голощекин и кивнул в сторону сидевшего с края стола остролицего чекиста. – Он будет нашим представителем.

– Мне достаточно своих людей, – заметил Яковлев. – В Тобольске ведь уже находятся ваши представители.

Ему не хотелось иметь рядом с собой соглядатаев, но он уже понял, что с момента прибытия в Екатеринбург вся операция будет развиваться не так, как он ее задумал.

– Авдеев едет по нашему поручению и по согласованию со Свердловым, – сухо заметил Голощекин. Поведение Яковлева все больше начинало раздражать его. Это не ускользнуло от внимания Яковлева.

– Скажи, Шая, – спросил Яковлев, намеренно переводя разговор на другую тему, – много раз тебе приходилось бывать в таких переплетах, как тогда в Уфе?

– Много, – ответил Голощекин. – И в ссылке довелось побывать, и за границей тоже.

– Про заграницу я знаю, – сказал Яковлев. – А вот про то, как приходилось здесь, слухов доходило мало. За границу сообщали только о самом важном.

– После февраля мы со Свердловым организовывали в Екатеринбурге Совет рабочих и солдатских депутатов, – сказал Шая. – Потом он уехал в Петроград, а я остался здесь. – Голощекин на несколько мгновений замолчал и добавил: – В нашем Совете все люди надежные. У меня нет никаких сомнений в том, что в Екатеринбурге мы раздавим любую контрреволюцию. Она не сможет здесь поднять голову.

– Спасибо за обед, – Яковлев поднялся из-за стола. – Было приятно повидать старых друзей и познакомиться с теми, кого не знал.

Остальные тоже встали. Авдеев подошел к Яковлеву и остановился около него. Яковлев понял, что с этой минуты он будет следовать за ним как тень. Свердлов об этом распорядился или Голощекин, теперь уже не имело значения. Это приходилось принимать как неизбежность.

Уральские чекисты проводили Яковлева до вагона и еще долго стояли на перроне, глядя вслед удаляющемуся поезду. Они так и не поняли, что из себя представляет чрезвычайный комиссар. Слишком уж скрытным и недоступным показался он им. И Голощекин подумал, что у него с Яковлевым могут еще возникнуть непредвиденные проблемы.

Остановка в Екатеринбурге произвела неприятное впечатление и на Яковлева. Он вдруг понял, что за его спиной началась серьезная игра. Не приходилось сомневаться в том, что ее затеял Свердлов. Но какую цель преследовала эта игра, он не знал. Это настораживало и заставляло продумывать каждый шаг. Яковлев даже повеселел, предчувствуя неминуемые острые ощущения. Словно ему опять предстояло брать банк или почтовый поезд.

Едва поезд тронулся от Екатеринбургского вокзала, как в купе к Яковлеву явился Авдеев. Остановившись у двери, он начал глазами обшаривать полки, пытаясь найти место, где мог бы устроиться. Яковлев вызвал к себе своего помощника Глушкова, отвечавшего за размещение команды в поезде, и сказал, глядя на Авдеева:

– Николай Михайлович, найдите, пожалуйста, место для этого товарища. Он едет с нами до Тобольска.

Авдеев с недоумением посмотрел на Яковлева, но Глушков взял его за локоть и повел с собой. Яковлев закрыл дверь купе и до самой Тюмени не выходил из него. В Тюмени его встречал старый друг по многим нападениям на почтовые поезда и банки Петр Гузаков. С ним было около полусотни таких же, как он, проверенных боевиков, а проще говоря, отчаянных головорезов. Они молча обнялись, и Яковлев понял, что он выполнил все поручения, отданные ему еще из Москвы. Недалеко от вокзала стояло несколько тарантасов, запряженных лошадьми. Гузаков провел Яковлева к одному из них, и вся кавалькада направилась в Тобольск. Куда сел Авдеев, Яковлев не посмотрел. Он отдал его на попечение Глушкова.

– Деревни все проверил? – спросил Яковлев, когда, миновав городские дома, тарантас выехал на гулкий деревянный мост через Туру. Лед на реке стоял еще прочный, и это успокоило его.

– До самого Тобольска, – ответил Гузаков. – Особенно Покровку и Иевлево. В каждой деревне оставил своих людей. Насчет лошадей и повозок договорено.

– Ночевать будем в Иевлево? – Яковлев поежился и плотнее натянул на колени полу своего короткого пальто. После теплого вагона ехать в открытом тарантасе оказалось холодно.

Гузаков скосил на него глаза, попросил приподняться, сунул руку под сиденье и достал новенький парусиновый дождевик.

– Надень, – сказал он, протягивая дождевик Яковлеву. – Пока доедем до Иевлево, будешь грязный как черт. Да и теплее в нем, продувать не будет. У тебя пальто барское, в таком только в городе щеголять.

Гузаков говорил это с нескрываемым восхищением. Ему нравилось, что из простого уфимского парня Яковлев превратился в заграничного щеголя. Он гордился доверием Яковлева и готов был выполнить любое его задание. Яковлев натянул дождевик на пальто и сразу стал похож не на щеголя, а на деревенского писаря. Если бы еще поменял шляпу на крестьянскую шапку, мог сойти и за возницу. Гузаков всегда отмечал про себя невероятную способность Яковлева мгновенно перевоплощаться. Эта способность не раз выручала его во время облав и ухода от жандармов.

– Ночевать будем в Иевлево, – сказал Гузаков, одобрительно посмотрев на закутавшегося в дождевик Яковлева. – У крестьянина Мезенцева. У него самая подходящая изба. Я поселил к нему наших людей.

Яковлев еще в Москве детально продумал весь путь, который придется проделать из Тобольска до железной дороги вместе с царской семьей. Рассчитал количество повозок, необходимых для перевозки семьи и охраны, наметил посты для каждой деревни, организовал предварительную разведку на всей трассе. Надо было учесть все. И возможность похищения царя монархистами, которых, вне всякого сомнения, осталось в России немало, и предотвращение каких-либо митингов и стихийных выступлений, и просто встреч царя с жителями деревень. Главным условием этого была тайна операции. Но Уральский Совдеп сделал ее всеобщим достоянием и не только послал в Тобольск свой отряд во главе с комиссаром Заславским, но и определил соглядатая. Яковлев обернулся. Авдеев сидел в повозке, ехавшей сзади. Яковлев почему-то подумал, что именно там он и должен находиться. Обязанность соглядатая все время держать в поле зрения наблюдаемого.

– Дорога до Тобольска проезжая? – спросил Яковлев.

– Днем уже сильно развозит, но проехать можно, – ответил Гузаков. – На Иртыше лед стоит еще крепкий.

– Ты и на Иртыше был? – удивился Яковлев. Он категорически запретил Гузакову появляться в Тобольске до своего приезда. Его могли узнать, и это сразу вызвало бы ненужные подозрения.

– Был, – усмехнулся Гузаков. – Но реку не переезжал. На Тобольск смотрел с левого берега. Кремль там красивый. Белокаменный. И церкви хорошие.

Петра Гузакова Яковлев знал по Уфе еще с юности. Шаю Голощекина на митинге в железнодорожных мастерских они охраняли вместе. В первых экспроприациях железнодорожных касс и почтовых вагонов участвовали тоже вместе. Но потом Петр привел в группу боевиков своего младшего брата Михаила – веселого, улыбчивого и безрассудно отчаянного парня. Во время нападения на самарских артельщиков Петра ранило, его удалось спрятать и спасти. А Михаила схватили жандармы. Суд приговорил его к смертной казни. Яковлев подготовил побег Михаила, передал ему в тюрьму три браунинга. Но после долгих раздумий Михаил бежать отказался, сказал, что больше не хочет марать руки в невинной крови. Михаила казнили. Яковлев посчитал тогда это признаком малодушия и предательством интересов революции. Но в эмиграции уже не осуждал Михаила с такой категоричностью. Ведь жандармы и почтовые служащие, которых убивали боевики, честно выполняли свой долг перед государством и обществом. Яковлев никогда не забывал о первом убитом им жандарме, отце шестерых малолетних детей. За границей он часто думал о том, что повзрослев, они начнут мстить революционерам. С их стороны это будет всего лишь справедливый суд.

– Ты знаешь, – повернувшись к Гузакову, сказал Яковлев, – в последнее время я несколько раз видел во сне твоего брата Мишку. Жаль парня. Иногда даже думаю – зря мы втянули его в это дело. Ему бы жить да жить.

– Никто не знает, сколько нам с тобой жить осталось, – ответил Гузаков.

– Чего это ты так? – Яковлев с улыбкой посмотрел на своего боевого товарища.

– А ты посмотри, кто прибирает дело революции к своим рукам. Или не видишь?

Яковлев опустил голову, на несколько мгновений молчаливо задумался, потом сказал:

– Пока еще видно далеко не все. Учредительное собрание, на которое мы с тобой надеялись, разогнали. Но в революции есть ближайшие цели и главная перспектива. Скоро, очень скоро все прояснится. Знаешь, как раньше говорили: «Судите его по делам его».

– По делам и будут судить, – хмуро ответил Гузаков.

Колонна двигалась быстро. К обеду она была в Ялуторовске, где сменили лошадей, а поздно ночью в Иевлево. Яковлева с Гузаковым ждали в доме крестьянина Мезенцева. Яковлев с трудом слез с повозки, еле разогнул затекшие ноги. В своем модном городском пальто он замерз, дождевик предохранял его от грязи, но не от холода. Всю дорогу от Ялуторовска до Иевлево с неба сыпалась то снежная крупа, то моросил мелкий дождь.

Поздоровавшись за руку с каждым из встречавших его головорезов Гузакова, Яковлев сделал несколько шагов по двору, разминая мышцы. Возницы стали распрягать взмыленных, выбившихся из сил лошадей, а Яковлев с Гузаковым прошли в дом. Хозяин избы, молодой, широкоплечий мужик с широкой, аккуратно подстриженной русой бородой, стоя у порога, поклонился им в пояс. Его жена, тонкая женщина в темной кофточке с высокими плечиками и длинной, черной, как у монахини, юбке, зачерпнув из кадушки ковшик воды, помогла гостям умыться, потом их усадили за стол. Еда была скудной: квас с редькой, мелкие жареные карасики и несколько ломтей черного хлеба. Показывая рукой на стол, хозяин сказал:

– Извините, Ваше Превосходительство, что большего не поставили. Но сейчас Великий пост, а мы люди крещеные.

– Чего извиняетесь, – ответил Яковлев, усаживаясь на табуретку. – Мы такие же крещеные русские люди, как и вы. – Он поднял глаза на хозяина и, посмотрев ему в глаза, спросил: – Почему ты называешь нас превосходительствами?

– А сейчас не знаешь, кого как называть, – ответил хозяин. – Бога вроде отменили, господ тоже. Одни превосходительства и остались.

В глазах хозяина вспыхнули плутоватые искорки. «Ушлый мужик, – подумал Яковлев. – Впрочем, каждый русский мужик себе на уме. Это давно известно. Вечером накормит, в постель уложит, а ночью в этой же постели зарезать может». Похлебав квасу и обглодав несколько карасиков, Яковлев лег спать. Встал он рано, когда небо над селом едва начало светлеть. Но весь отряд уже был на ногах. Во дворе слышались мужские голоса, гремели укладываемые в повозки винтовки. Яковлев вышел на крыльцо, картинно потянулся, затем не спеша обошел двор, осмотрел усадьбу, вышел на улицу. Через день-два в этом доме должен будет ночевать царь. Надо было еще раз внимательно прикинуть, куда поставить охрану, чтобы оградить бывшего монарха от тех, кто захочет с ним пообщаться или хотя бы на него посмотреть.

А полчаса спустя кавалькада уже неслась по Тобольскому тракту. К городу подъехали вечером. Солнце уже село, оставив на холодном небе широкую полосу кровавой зари. На высоком правом берегу Иртыша красовался белокаменный кремль с куполами церквей. Заря подсвечивала его, выкрашивая стены розовым светом. Картина завораживала, и Яковлев замер, любуясь кремлем и раскинувшимся у его подножья городом. Потом дал команду переправляться через Иртыш. С Российским Императором он должен будет встретиться завтра. Яковлев много раз мысленно представлял эту встречу, старался предусмотреть все мелочи, в том числе и то, как будет разговаривать с Государем и его семьей. Ему казалось, что уже давно подготовился к ней. Но сейчас почему-то разволновался. Он хорошо понимал, что даже отстраненный от власти Император в душе оставался властелином. И эта никому не видимая граница между царем и им, несмотря на дарованное революцией равенство, была непреодолимой.

Глава 4

В Тобольске Яковлев велел остановиться у губернаторского дома, где с августа прошлого года жила семья свергнутого Императора. Дом стоял за высоким забором, но окна второго этажа возвышались над ним, открывая тем, кто за ними находился, всю улицу, скверик на другой стороне ее и церковь за ним. Яковлев бросил быстрый взгляд на дом и окна, надеясь увидеть хотя бы чей-нибудь мимолетный силуэт. Но окна были завешены плотными шторами, по всей вероятности, это было предписано охраной. Наискосок от губернаторского дома стояло большое, тоже двухэтажное здание, в нем разместился солдатский комитет отряда особого назначения. Об этом комитете и его председателе Матвееве Яковлеву еще в Москве рассказывал Свердлов. У Матвеева были постоянные трения с начальником отряда Кобылинским. Яковлев понимал, что с Кобылинским, привыкшим к дисциплине, договориться будет легче, чем с солдатской вольницей, почувствовавшей свою силу. Поэтому решил начинать свои знакомства с комитета. Ведь с того момента, как Яковлев оказался в городе, он стал в нем самым высоким представителем советской власти. Все революционно настроенные солдаты теперь должны подчиняться только ему. Сняв заляпанный грязью дождевик и положив его в повозку, он направился к комитетчикам.

В большой комнате на нижнем этаже сидело около десятка людей в форме солдат царской армии, но без погон. Увидев на пороге Яковлева, все они, как по команде, повернулись к нему. Яковлев переступил порог, закрыл за собой дверь и громко произнес:

– Я – чрезвычайный комиссар советского правительства Яковлев. Прибыл в Тобольск по поручению Ленина и Свердлова. Могу я видеть председателя солдатского комитета?

Из-за стола тут же поднялся высокий сухопарый молодой солдат с узким лицом и настороженным взглядом. Несколько мгновений он молча рассматривал гостя, потом потребовал предъявить документы. Яковлев, помедлив, достал из внутреннего кармана пиджака кожаное портмоне, вытащил из него аккуратно сложенный вчетверо лист белой бумаги и протянул сухопарому. Под словом «Мандат» там было написано, что предъявитель сего документа является чрезвычайным комиссаром советского правительства и направляется в Тобольск с особым поручением. Все отряды, сформированные Советами рабочих и солдатских депутатов в Тобольске, Омске, Екатеринбурге, а также отряд особого назначения, возглавляемый Е.С. Кобылинским, должны беспрекословно выполнять распоряжения Яковлева. О целях своего прибытия он проинформирует комиссаров и командиров отрядов лично. Под текстом стояли подписи Ленина и Свердлова и печати Совнаркома и ВЦИК.

Сухопарый, прочитав бумагу, еще некоторое время смотрел на нее, перевернул на обратную сторону, покрутил в руке, потом протянул Яковлеву и сказал:

– Я – председатель солдатского комитета отряда особого назначения Матвеев. И мне очень хотелось бы знать о цели вашего приезда.

– Вот о ней я и хочу рассказать, – произнес Яковлев, пряча мандат в карман. – Но не вам одному, а всему комитету отряда. Когда мы можем собраться?

– Через час, – сказал Матвеев. – Многие члены комитета на дежурстве, некоторые в городе.

– Хорошо, я подожду. А пока, если не возражаете, я бы хотел осмотреть весь этот дом. Кстати, было бы неплохо, если бы на встречу пришел Евгений Степанович Кобылинский.

Возражений не было. Матвеев отправился собирать комитет, а Яковлев тем временем не спеша осмотрел оба этажа дома. Он хотел узнать, нельзя ли ему самому поселиться здесь. Здание находилось напротив губернаторского дома, где содержалась царская семья. Под рукой оказывался и солдатский комитет, значит, легче было завоевать доверие комитетчиков. Одно неприятно – каждый твой шаг находился под их наблюдением. Но Яковлев привык быть осторожным.

На втором этаже было шесть комнат, и Яковлев решил, что одну из них они с Гузаковым могут занять без всякого ущерба для солдатского комитета. Когда он спустился вниз, комитет в полном составе уже ждал его в гостиной. За столом сидел офицер в полковничьей форме, но без императорских вензелей на погонах. Он был примерно одних лет с Яковлевым, гладко выбрит, его узкие ладони с тонкими длинными пальцами походили на руки музыканта. Полковник посмотрел на Яковлева спокойным взглядом выразительных серых глаз и встал из-за стола.

Яковлев подошел к нему, протянул руку и произнес:

– Чрезвычайный комиссар советского правительства Василий Васильевич Яковлев.

Кобылинский, щелкнув каблуками, вытянулся в струнку и отрапортовал:

– Начальник отряда особого назначения полковник Кобылинский.

Яковлев пожал его ладонь, которая оказалась не по-интеллигентски сухой и сильной, и чуть заметно улыбнулся. Ему хотелось с первого же момента произвести приятное впечатление на полковника. Кобылинский сделал жест рукой, приглашая садиться. Яковлев, осторожно отодвинув стул, сел за стол. Остальные члены комитета тоже сели, но места всем не хватило, пришлось приносить из соседних комнат стулья и ставить их у стены. Все с молчаливым, настороженным любопытством уставились на Яковлева. Он сделал паузу, поочередно рассматривая лица сидевших, и, почувствовав, что ожидание начала разговора переходит в напряжение, сказал, откинувшись на спинку стула:

– Вы здесь находитесь уже восемь месяцев, за это время в стране сменилась государственная власть. Россия вышла из войны, солдаты возвращаются домой, и вы, по всей видимости, тоже устали. – Он снова обвел взглядом сидевших за столом, ожидая реакции на свои слова, но ни на одном лице не увидел ничего, кроме угрюмой настороженности. – Временного правительства, которое платило вам жалованье, давно нет. Но вы честно и с высоким достоинством несете свою службу, и советское правительство хотело бы рассчитаться с вами.

После этих слов со многих лиц сразу спали каменные маски. Матвеев, дернувшись, спросил:

– Как рассчитаться?

– Наличными, – ответил Яковлев. – Деньги у меня с собой. Вы, как и положено, должны составить ведомость с указанием фамилии и оклада каждого члена отряда и предоставить мне последнюю квитанцию в получении денег. С этого дня и будет вестись начисление. Власть у нас с царской и временной сменилась на советскую, но бухгалтерия осталась прежней. – Яковлев улыбнулся. – За каждую копейку народных денег спрос очень строгий.

Представители комитета зашумели, говоря, что ведомость они составят тут же, а квитанции надо спрашивать с Кобылинского. Деньги на отряд получал он. Кобылинский сидел молча, ни во что не вмешиваясь. Казалось, что все происходящее вовсе его не касается. Яковлев понял, что полковник не до конца верит ему. Да и почему он должен верить человеку, которого впервые в своей жизни увидел всего несколько минут назад? Яковлев тоже бы не поверил. Повернувшись к Кобылинскому, он сказал:

– Как вы понимаете, Евгений Степанович, я только что с дороги. Об усталости говорить не хочу, но вот о комнате, в которой мог бы поселиться, сказать надо. В этом доме для меня не найдется какого-нибудь помещения?

Все сразу замолчали. Кобылинский мог бы предложить комнату Яковлеву в другом доме, но коль он пожелал остановиться в этом, вопросительно посмотрел на Матвеева. Тот неопределенно пожал плечами и нехотя произнес:

– Если потесниться, на втором этаже можно освободить одно помещение.

– Вы уж постарайтесь, голубчик, – мягко, но с нескрываемой иронией сказал Кобылинский.

Яковлев почувствовал, что отношения между начальником отряда и председателем солдатского комитета сложились непростые, но вмешиваться в них не имело смысла, поэтому он сказал, обратившись сразу к обоим:

– Ведомость можете составить и сегодня, но рассматривать ее будем завтра. А сейчас хочу немного осмотреть город и потом отдохнуть. Вы не покажете мне хотя бы нижнюю часть Тобольска, Евгений Степанович? – обратился он к Кобылинскому.

– Отчего же? – ответил Кобылинский и тут же спросил: – А вы что же, прибыли сюда без всякого багажа?

– О моем багаже заботятся мои люди, – сказал Яковлев.

На улице уже совсем стемнело. Над Иртышом и высоким берегом, увенчанным кремлем, рассыпались переливающиеся ледяным блеском звезды. На фоне ночного неба четко вырисовывались величественные очертания церквей. К ночи подморозило, тонкий ледок, покрывший лужицы, хрустел под ногами. Воздух был удивительно чистым и свежим, уже напитанным ни с чем не сравнимыми запахами весны. Яковлев с упоением вдохнул его и, повернувшись к Кобылинскому, спросил:

– Не надоело вам здесь, Евгений Степанович? Все-таки городок маленький. Скучно. Да и служба однообразная.

– Я воспитан солдатом. И хотя в России уже нет армии, до сих пор им остаюсь. А для солдата служба везде одинакова. А вы разве не служили? – Кобылинский остановился и посмотрел на Яковлева.

– К сожалению, не довелось, – ответил Яковлев. – Был занят другими делами.

– Как вам это удалось во время войны? – удивился Кобылинский. – Сидели в тюрьме или были в ссылке?

– Разве я похож на человека, который сидел в тюрьме? – спросил Яковлев.

– Многие революционеры побывали в тюрьмах, – Кобылинский шагнул в сторону, обходя лужу. – Такова участь всех, кто выступает против власти. Большевики ведь тоже будут сажать в тюрьмы. Без этого не обойтись.

– Вы правы, – ответил Яковлев. – Как же иначе удержать власть? Достоевский говорил: отними у русского человека Бога, и он превратится в зверя. Я скажу другое. Русский человек превратится в зверя и в том случае, если перестанет бояться власти.

– Власти или закона? – уточнил Кобылинский.

– Это одно и то же, – сказал Яковлев. – Ведь всякая власть должна быть гарантом закона. Но беда в том, что в России никто никогда не соблюдал закон.

– Почему же тогда большевики разогнали Учредительное собрание? – спросил Кобылинский. – Ведь его избрал народ. Сейчас именно оно должно быть олицетворением законности.

– Учредительное собрание больше чем на треть состояло из большевиков, – заметил Яковлев.

– И этого, по-вашему, оказалось мало? – Кобылинский повернулся к Яковлеву, стараясь заглянуть ему в глаза, но тот опустил голову. Они остановились у темного островерхого костела, крутой скат крыши которого накрыл черной тенью высокий берег Иртыша. Это сооружение резко отличалось от всех зданий Тобольска. Яковлев искренне спросил:

– Откуда здесь католический храм?

– Его поставили пленные шведы, – сказал Кобылинский. – После Полтавской битвы Петр I сослал в Тобольск много шведов. Тобольский губернатор разрешил им построить здесь свою церковь.

Яковлев замолчал, задумавшись о чем-то, потом сказал:

– Удивительный город. Куда ни ступишь, везде история. Мы с вами тоже можем войти в историю.

– Я не хочу играть в ней роль Пилата, – резко сказал Кобылинский. – Это не для меня. Я вообще не хочу входить ни в какую историю.

– Почему вы заговорили о Пилате? – спросил Яковлев.

Они снова вышли на улицу, на которой стоял губернаторский дом. Окна второго этажа тускло светились, из-за плотных штор наружу не проникало ни одной тени. Яковлев пытался представить, чем занимается сейчас царская семья. Он видел на портретах и в кинохронике только царя, но что представляет из себя царица, которую вся левая пресса пыталась выдать за немецкую шпионку, как выглядят четыре молодые царевны и царевич Алексей, не знал. Его мысли прервал Кобылинский.

– Почему я заговорил о Пилате? – переспросил он. – Потому что нельзя отдавать на суд толпе того, кого ей посылает Господь. Все, что лишено нравственного начала, рано или поздно получает возмездие.

– Вы имеете в виду бывшего Императора? – Яковлев повернулся к Кобылинскому, пытаясь понять, куда клонит полковник. – Николая послал Господь русскому народу?

– Завтра вы познакомитесь с ним, – сказал Кобылинский. – Вы же прибыли сюда именно за этим?

– Вы долгое время находитесь рядом с ними. – Яковлев остановился, глядя на тусклые окна губернаторского дома. – Скажите честно, у вас ни разу не было с ними никаких эксцессов? Никаких истерик или требований, никаких протестов?

– Ни одного, – ответил Кобылинский. – За все это время я не видел со стороны Государя ни одного хмурого взгляда.

– Удивительное самообладание, – заметил Яковлев.

– Да, – согласился Кобылинский. – Это привито им всем с молоком матери.

– В какое время к ним лучше всего прийти? – спросил Яковлев.

– После обеда. – Кобылинский поднял голову, посмотрел на губернаторский дом и спросил: – Что вы намерены здесь делать? Какова настоящая цель вашего приезда?

– Буду с вами откровенным, – сказал Яковлев. – Советское правительство решило, что миссия вашего отряда должна быть закончена. Вы с честью выполнили возложенное на вас задание. Теперь настала пора сменить вас.

– Я уже давно думал об этом, – глухо произнес Кобылинский. – Если сменилась власть, должен смениться и отряд. Ведь нас сюда посылал Керенский.

– Именно так, – подтвердил Яковлев.

– Скажите, а что будет с Государем? – спросил Кобылинский. – Его жизни ничто не угрожает?

– У меня есть распоряжение доставить семью в Москву. – Яковлев понизил голос. – Но я прошу вас пока никому не говорить об этом. Не надо преждевременно возбуждать людей.

– Чье распоряжение? – сразу насторожился Кобылинский.

– Ленина.

– Вы знакомы с Лениным? – с некоторым удивлением спросил Кобылинский.

– Да, – сказал Яковлев. – Мы познакомились еще девять лет назад в Италии, на Капри.

– Что он за человек и чего он хочет? – спросил Кобылинский. В его голосе звучал неподдельный интерес.

– Что он за человек? – переспросил Яковлев и на несколько мгновений задумался. Потом сказал с расстановкой: – Умный. Очень крепкий физически. Обладает чудовищной работоспособностью. Фанатично предан идее социализма. Хочет перестроить мир на принципах справедливости.

– Справедливости не бывает, – сухо заметил Кобылинский. – Возьмите любой пример из мировой истории. Прав всегда тот, у кого больше денег, или тот, на чьей стороне сила. До тех пор, пока Россия будет сильной и богатой, она будет всегда права. Не сумеет добиться этого – будет виновата во всех всемирных бедах. Поверьте мне, сударь. В этом правиле нет исключений.

– Почему же тогда дворянство и буржуазия отдали власть? – спросил Яковлев. – Ведь на их стороне были и деньги, и сила.

– Значит, у кого-то этих денег оказалось больше, – сказал Кобылинский. И, резко повернув разговор на другую тему, спросил: – Вы действительно привезли деньги для нашего отряда?

– Вы в этом сомневаетесь? – удивился Яковлев.

– Это хорошо, что привезли, – сказал Кобылинский, и Яковлеву показалось, что он произнес это с облегчением. – В последнее время управлять отрядом становится все труднее. Выдача жалованья подтянет дисциплину.

– Я надеюсь на это, – заметил Яковлев.

Кобылинскому хотелось спросить о многом. О том, что происходит в российских столицах, чего хотят большевики, как организована их власть? Какая судьба ожидает Николая II и что будет с его детьми? Зачем их хотят увезти в Москву? В его сердце появилась неосознанная тревога.

За восемь месяцев тобольской ссылки Евгений Степанович Кобылинский помимо своей воли привязался к императорской семье. Кротость царских дочерей его поражала. Они были постоянно чем-то заняты. Рукодельничали, читали, сами стирали себе белье и гладили одежду, во время прогулок иногда озорничали, смеялись над остроумными шутками и вовсе не походили на надменных девиц, какими представляли их те, кто не знал. В их поведении, взглядах, самых простых жестах было что-то такое, что даже грубым людям не позволяло относиться к ним без уважения. Ни высокомерия, ни заносчивости, ни малейшей попытки показать свое превосходство. Кобылинский долго размышлял над этим и, наконец, пришел к выводу: внутреннее достоинство. Они сохраняли его во всех ситуациях, но, что было еще важнее, уважали это же достоинство в остальных.

Царевич Алексей любил играть, кататься с горки, иногда пилил с отцом дрова, расчищал от снега дорожки. В такие дни он весь сиял, с лица не сходила радостная улыбка. Он бросал снежки в сестер, они отвечали ему тем же, и за оградой губернаторского дома начинал звенеть веселый смех. В такие минуты Государь отходил в сторону, становился у стены дома, закуривал и молча смотрел на детей. Он любил их до самозабвения и, когда они затевали веселые игры, радовался вместе с ними. У него было совсем другое детство. Его с малых лет готовили к управлению великой страной, и поэтому вся жизнь с первых шагов была подчинена неумолимому и жесткому дворцовому протоколу. В нем не было места для веселья и детских игр.

Но радость на лице Алексея была редкой. Смертельная болезнь, унаследованная по линии матери, уже начала отражаться на его характере. Он все больше становился замкнутым, иногда часами молча сидел один в комнате, и в такие минуты ему не хотелось видеть никого, даже горячо любимого отца. Он брал в руки книгу, но, прочитав одну-две страницы, клал ее на колени, откидывался на спинку стула и молча смотрел в занавешенное окно или на стену. Никто не знал, о чем он думал в такие минуты. Может быть, спрашивал Господа, за что тот послал ему такие испытания, может, думал о России, в которой после охватившей народ смуты он уже вряд ли когда-нибудь станет царем. Близкие старались не нарушать его уединения. Болезнь Алексея уже давно стала болезнью всей семьи. Это заметил и Кобылинский.

Он много раз говорил о болезни Наследника с лейб-медиком Евгением Сергеевичем Боткиным, постоянно находившимся при Алексее. Но в ответ слышал только одно: «Я лишь облегчаю боль. Устранить ее причину ни я, никто другой не в силах. Все зависит только от Господа»….

Кобылинский тяжело вздохнул и повернулся к Яковлеву. Чрезвычайный комиссар смотрел на окна губернаторского дома. Он так внимательно вглядывался в них, что можно было подумать, будто комиссар надеется увидеть там какие-то тайные знаки. Но Яковлев, словно очнувшись, вдруг спросил:

– Наследник Алексей действительно очень болен?

– Да, – ответил Кобылинский, удивившись, что в эту минуту они думали об одном и том же. – Вот уже две недели он совсем не поднимается с постели. Завтра вы убедитесь в этом.

– Как возникает эта болезнь? – спросил Яковлев.

– Обычно от ушиба. Но иногда может возникнуть и от неловкого движения. Под кожей образуется сильнейший кровоподтек, вызывающий очень сильную боль. Я удивляюсь мужеству, с которым мальчик переносит это. Не всякому взрослому мужчине такое под силу.

– Однако уже пора спать, – сказал Яковлев. – Поздно, да и устал я сегодня после такой дороги. Спокойной ночи, Евгений Степанович.

– Спокойной ночи, – ответил Кобылинский и направился к себе.

Яковлев действительно устал. Проводив Кобылинского, он несколько минут постоял около здания солдатского комитета, во всех окнах которого горел свет. Наружной охраны у здания не было, и это говорило о том, что Кобылинский не вмешивался в дела комитетчиков, а у Матвеева голова, по всей видимости, была занята не службой, а политикой.

Яковлев вошел в дом. За столом играли в карты. Увидев комиссара, несколько человек вскочили, но Яковлев жестом руки усадил их. Молча прошел на второй этаж в свою комнату. Ее уже прибрали, две кровати были застелены чистым постельным бельем, на столе стоял кувшин с водой и два стакана. Гузаков стоял у двери с револьвером в руках.

– Услышал шаги и на всякий случай приготовился, – сказал он, пряча револьвер под пиджак. – Изнервничался весь, пока ждал тебя. Больше в одиночку по Тобольску ходить не будешь.

– Я был с Кобылинским, – ответил Яковлев. – А ты чего всполошился? Есть повод?

– Обычная осторожность, – сказал Гузаков. – Мы здесь никого не знаем, а о нас говорят уже черт-те что. А главное, что мы хотим увезти царя.

– Кто говорит? – насторожился Яковлев.

– Комитетчики услышали от екатеринбургских чекистов.

– Не исключено, что готовят провокацию, – сказал Яковлев. – Много их?

– Точно не знаю, но человек двадцать будет наверняка.

– Завтра уточним. Деньги принес?

– Да, вот они. – Гузаков кивнул на кровать, из-под которой торчал угол чемодана. – Может, позвать кого-нибудь из наших людей? Лишняя охрана не помешает.

– Думаю, что не стоит, – сказал Яковлев. – Пусть комитетчики считают, что мы надеемся только на них.

– А что за человек Кобылинский? – спросил Гузаков.

– Пока не знаю, – сказал Яковлев. – Завтра познакомлюсь с ним поближе.

– А мне, Василий Васильевич, – Гузаков смущенно опустил голову, – очень хочется увидеть царских дочерей. Узнать, действительно ли они такие красивые, как молву о них распускают.

– Спроси завтра у Кобылинского, он тебе расскажет.

Глава 5

Утром они встретились с Кобылинским в комнате заседаний солдатского комитета отряда особого назначения. Матвеев подготовил ведомости на выдачу жалованья и, когда Яковлев спустился на первый этаж, тут же попытался вручить их ему. Но Яковлев, поздоровавшись со всеми, спросил Кобылинского:

– Вы ознакомились с этими ведомостями, Евгений Степанович?

– Пока еще нет, – ответил Кобылинский.

– Проверьте их, пожалуйста, – попросил Яковлев. – Никто не знает всех людей вашего отряда лучше, чем вы. Я не хочу, чтобы в финансовый документ вкралась какая-нибудь ошибка.

– Чего здесь проверять? – нервно спросил Матвеев.

– Мне доверили очень большие деньги, – спокойно произнес Яковлев. – И я несу перед Советом народных комиссаров самую строгую ответственность за каждую истраченную копейку. Без подписи начальника отряда ни одна ведомость не может считаться действительной.

Яковлев специально сказал об этом, давая понять Матвееву и членам комитета, что с этой минуты все они находятся в его полном подчинении. Деньги – главная власть над людьми. Они – награда не только за добросовестный труд, но и за верную службу. И это должен понимать каждый.

Кобылинский молча подошел к Матвееву, взял листки ведомостей и, сев за стол, начал неторопливо просматривать их. Матвеев остановился за его спиной и, перегнувшись через плечо Кобылинского, смотрел, как тот подписывает составленные им листки.

– Пожалуйста, не дышите мне в ухо, – сказал Кобылинский, поворачивая голову к Матвееву. – И не облокачивайтесь на мое плечо.

Матвеев, сгорая от нетерпения, отошел в сторону, сделал несколько нервных шагов по комнате и остановился около Яковлева. Ему, по всей видимости, до сих пор не верилось, что сейчас он и остальные солдаты отряда получат деньги. В последнее время Матвеев, как и все остальные, очень нуждался. Жалованье не выдавали почти пять месяцев, не на что было купить даже табак. А теперь появлялась возможность обзавестись не только табаком, но и подарками для жен и детишек. Многие солдаты уже давно готовы были бросить службу и уехать домой.

Кобылинский, подписав последнюю ведомость, аккуратно сложил их в стопку и протянул Яковлеву.

– Все абсолютно верно? – спросил Яковлев.

– Все, – кивнул головой Кобылинский.

В эту же минуту в комнату вошел Гузаков. В руках у него был среднего размера чемоданчик из золотисто-шоколадной кожи. Все как по команде уставились сначала на Гузакова, затем на его чемодан. Яковлев взял чемодан, поставил его на стол, расстегнул ремни и замки, открыл крышку. Чемодан был набит пачками новеньких керенок. Матвеев и остальные члены солдатского комитета расширенными глазами смотрели на них. Не удержался от соблазна взглянуть на деньги и Кобылинский. Наконец Матвеев, сглотнув слюну, спросил:

– Выдавать будете керенками?

– А вы как же хотели, господа? – подчеркивая последнее слово и не скрывая иронии, сказал Яковлев. – Царя вы свергли и привезли сюда, в Тобольск. А теперь хотите, чтобы жалованье вам выдавали золотыми царскими червонцами? Все, что связано с императорской Россией, рухнуло. И червонцы тоже. Советская власть своих денег еще не выпустила. Так что рассчитываться будем керенками. Кстати, и Керенского вы тоже свергли.

– Не мы, а вы, – произнес один солдат, просверлив Яковлева недобрым, тяжелым взглядом.

– И мы приняли в этом самое горячее участие, – согласился Яковлев. Внимательно посмотрев на солдата, он закрыл чемодан, защелкнул замки и, обратившись к Кобылинскому, сказал: – Чтобы не было толчеи и беспорядка, я прошу вас, Евгений Степанович, поставить у входа в дом охрану. Сюда пропускать группами по пять человек.

Первыми получили деньги члены солдатского комитета. Каждый из них, не отходя от стола, слюнил пальцы и пересчитывал хрустящие новенькие купюры. Потом бросал короткое: «Благодарю», засовывал деньги в карман и отходил в сторонку. Яковлев обратил внимание на то, что все солдаты были грамотными. Расписывались быстро, четким почерком, иногда с красивыми вензелями. И он невольно отметил, что команда у Кобылинского подобралась неплохая.

Все то время, пока Яковлев выдавал деньги, за его спиной стоял Петр Гузаков. Подходя к столу, солдаты отряда сначала смотрели на него и только потом опускали глаза на денежную ведомость.

Через два часа чемодан Яковлева почти полностью опустел. Последним получал жалованье начальник отряда Кобылинский. Он сел напротив Яковлева на краешек стула, пододвинул ведомость и не торопясь поставил напротив своей фамилии длинную, аккуратную подпись. Деньги пересчитывать не стал, сразу положив их в карман.

Последние месяцы Кобылинский, как и все солдаты, жил в нужде, хотя и не признавался в этом. У него не было денег даже на то, чтобы купить у спекулянтов свежие носки и рубашку. Жалованье не выдавали с октября прошлого года до апреля нынешнего, а никаких доходов ни у него, ни у отряда в Тобольске не было. А деньги ему были необходимы. Евгений Степанович Кобылинский влюбился. Не закрутил роман, на который так горазды офицеры стоящей в глухом провинциальном городке воинской части, а, как ему представлялось, нашел свою единственную, настоящую любовь. Ей оказалась учительница гимназии Клавдия Михайловна Биттнер.

Стройная красавица с тонкими черными бровями и роскошными локонами пшеничных волос носила фамилию своего скандинавского пращура – пленного шведа, отправленного Петром I после Полтавской битвы в Сибирь. Швед женился на русской крестьянке и навсегда остался в Тобольске, подарив наследникам свою скандинавскую фамилию. Кобылинский познакомился с Биттнер, когда царевичу Алексею потребовался преподаватель русского языка. Царские дети не прекращали образования даже в ссылке. Французским языком с ними занимался швейцарский подданный Жильяр, английским – подданный Великобритании Гиббс, историю государства Российского преподавал сам Николай II. Преподавать русский язык и литературу было некому. Государь попросил Кобылинского найти детям хорошего учителя.

Кобылинский пришел в гимназию. Когда ему представили Клавдию Михайловну, он онемел. Ему показалось, что и она была поражена не меньше его. Она смотрела на него своими большими, выразительными темными глазами и все пыталась произнести какую-то фразу. А он, глядя на нее, забыл, зачем пришел в гимназию. Выручила директриса.

– Клавдия Михайловна, – мягко сказала она, – господину полковнику нужен преподаватель. Я порекомендовала ему вас.

Клавдия Михайловна протянула тонкую, узкую, слегка дрожащую руку, Кобылинский осторожно, словно боясь выронить, взял ее за пальцы, склонил голову и поцеловал.

А когда снова увидел глаза Клавдии Михайловны, понял, что она взволнована не меньше его.

– У меня к вам предложение очень деликатного свойства, – не отводя взгляда от ее прекрасных глаз, сказал он. – Не могли бы вы давать уроки одному мальчику.

– А в чем заключается деликатность? – постепенно приходя в себя, спросила Клавдия Михайловна.

– Мальчик болен. Он много времени проводит в постели.

– Где он находится? – спросила Клавдия Михайловна.

– Я сам буду каждый раз провожать вас к нему, – сказал Кобылинский.

– Но я могу это делать только после окончания занятий в гимназии, – она снова посмотрела на него своим завораживающим взглядом.

– Для мальчика это будет даже лучше, – сказал Кобылинский.

Однако, узнав, кому придется давать уроки, сразу сникла. Глядя на Кобылинского, совсем по-детски пролепетала:

– Извините, Евгений Степанович, но я с этим не справлюсь. Как же я могу преподавать Цесаревичу? Кто я такая?

– Успокойтесь, голубушка, – начал утешать ее Кобылинский. – Они такие же люди, как и мы. Очень добрые и очень воспитанные. Вы их полюбите сразу же, как увидите. Даю вам слово. Кроме того, на первом занятии я побуду с вами, пока не замечу, что вы успокоились.

Спокойствие пришло на первом же уроке. Цесаревич обрадовался новому человеку, тем более что им оказалась изящная и обаятельная учительница. Он жадно ловил каждое ее слово, постоянно улыбался еле заметной болезненной улыбкой и в конце занятия даже попросил разрешения подержать ее за руку. Алексей лежал в постели после очередного приступа, лицо его было бледным и заострившимся, глаза тревожно расширены. Клавдия Михайловна видела, что, разговаривая с ней, он превозмогает боль, и в то же время чувствовала, что Цесаревич рад ей. Она протянула ему руку, он накрыл ее своей худенькой, горячей и влажной ладонью, закрыл глаза и на несколько мгновений замолчал. Он словно передавал часть своей боли ей, и она, видя страдания ребенка, готова была с радостью принять ее.

Потом пришла сестра Алексея, красивая и строгая Татьяна, и он попросил ее тоже посидеть с ним. Татьяна присела на кровать, нагнувшись, протянула руку и потрогала лоб брата. И, повернувшись к Клавдии Михайловне, сказала:

– Маленькому сегодня заметно лучше. Ему было плохо вчера.

Алексей опять слегка улыбнулся, но при этом посмотрел на сестру таким детским беспомощным взглядом, что у Клавдии Михайловны невольно кольнуло сердце. Она готова была сделать что угодно, только бы Алексей поправился, но понимала, что это выше ее сил. «Господи, как же ему тяжело!» – подумала она. И глядя, как бережно Татьяна ухаживает за братом, подумала еще о том, что царские дети относятся друг к другу с необычайной любовью.

Клавдия Михайловна иногда задерживалась у Алексея до позднего вечера. Она готова была часами беседовать с умным и любознательным мальчиком, зная при этом, что как бы ни задержалась, Евгений Степанович проводит ее до калитки дома. Ей было приятно идти рядом с ним по вечерней улице, ощущать поцелуй на своей руке, когда они расставались. Она, замирая, ждала этого поцелуя, ради него Клавдия Михайловна готова была прощаться по нескольку раз в день. Сердца двух одиноких молодых людей тянулись друг к другу.

И сейчас, получив жалованье, Кобылинский прикидывал в уме, какой подарок он может сделать Клавдии Михайловне. Подарок должен быть дорогим и изящным, потому что он уже решил сделать ей предложение. Правда, женитьбе мешало одно обстоятельство. Он все еще оставался начальником отряда особого назначения и жил по строгим законам воинского распорядка. И если бы царскую семью решили перевезти в другое место, он, не задумываясь, поехал бы вместе с ней. Кобылинский боялся, что после смены отряда семье будет хуже. Он не знал, готова ли разделить с ним тяготы воинской службы Клавдия Михайловна. Но теперь вроде бы вопрос о службе решается сам собой.

В губернаторский дом они направились в три пополудни. Яковлев нарядился как франт. На нем был безукоризненный черный костюм, белая рубашка со стоячим воротничком и широкий, короткий галстук. В его лакированные башмаки можно было глядеться, как в зеркало. Кобылинский был в своем элегантном офицерском мундире. Поднявшись на второй этаж, они прошли в гостиную, где их уже ждал Николай II. Он встал с дивана, сделал несколько шагов навстречу и протянул руку сначала Кобылинскому, затем Яковлеву. Николай II был в сапогах и офицерской форме без погон, и Яковлев подумал, что и форма, и отсутствие погон на ней имеют для бывшего Императора определенный смысл. Государь до сих пор числил себя военным, а отсутствие погон означало, что он принадлежит к уже не существующей армии. Для коронованных особ имело смысл все, в том числе и форма одежды, в которой они принимали посетителей. И еще Яковлев отметил крепкое рукопожатие Государя, выдававшее в нем недюжинную силу. Он тут же вспомнил рассказы о том, что любивший охоту и бывший бесстрашным отец Николая Александр III ходил на медведя с рогатиной.

Яковлев впился глазами в лицо Государя, стараясь запечатлеть каждую его черточку. Николай II был среднего роста, с мускулистой фигурой, его лицо обрамляла аккуратно подстриженная темно-русая борода, в которой серебрилась бросающаяся в глаза проседь. На высоком лбу пролегли две неглубокие, но уже хорошо заметные продольные морщины. От глаз к вискам тоже разбегались лучики морщин. Но что особенно бросилось в глаза – удивительно добрый, сразу располагающий к себе взгляд Государя. Поздоровавшись за руку, он улыбнулся совершенно искренней улыбкой, посмотрел Яковлеву в глаза и задал обычный в таких случаях вопрос:

– Как доехали?

И эта простая фраза вовсе не показалась протокольной. В словах Государя звучала искренняя забота о человеке, совершившем тяжелое и длительное путешествие. Слова Государя сразу избавили Яковлева от того внутреннего напряжения, с которым он шел в губернаторский дом. Он ожидал увидеть замкнутого и обозленного, измученного положением узника, человека, а Николай встретил его добрым взглядом. И Яковлев, отпустив руку Государя, ответил совершенно искренне:

– Дорогу уже развезло, но от Тюмени мы доехали сюда менее чем за два дня. А это двести шестьдесят верст.

– А что в Москве? – спросил Государь и снова посмотрел в глаза Яковлеву.

– В Москве все, как на вокзале, – сказал Яковлев. – Пассажиры прибыли, но еще не успели распаковать чемоданы. Правительство разместилось пока в гостиницах, в «Метрополе» и «Национале». Все службы только налаживают работу. Война, как вы знаете, прекращена. Но из всех государств советскую власть признала только Германия.

– Что, они уже и посла своего прислали? – не скрывая удивления, спросил Николай.

– Да, прислали, – кивнул головой Яковлев.

– И кто же он? – по лицу Николая пробежала легкая тень.

– Вильгельм фон Мирбах.

Николай II отвернулся, посмотрел в окно, выходившее во двор и потому не занавешенное, и, снова повернувшись к Яковлеву, спросил:

– Ну, так с чем вы приехали?

И Яковлев заметил, что впервые за время разговора доброта в глазах Государя сменилась на отчуждение. Да и вопрос прозвучал сухо и казенно. Но что именно расстроило Государя – быстрое признание советской России Германией или назначение послом Мирбаха, Яковлев не знал. Он не принял казенный тон Государя и старался продолжать разговор так же доброжелательно, как он начался.

– Вы уже восемь месяцев, как в Тобольске, Ваше Величество, – мягко сказал Яковлев. – Советское правительство не имеет никакой информации о вашем пребывании здесь. Ему нужны достоверные сведения об этом. Оно хотело бы также знать, нет ли у вас и вашей семьи каких-нибудь просьб и пожеланий.

В глазах Государя растаяли льдинки, и он произнес с грустной задумчивостью:

– Я хотел бы только одного – определенности.

Яковлев некоторое время помолчал, потом спросил:

– Как чувствует себя ваша семья?

– Все, слава богу, здоровы, – сказал Государь. – За исключением Алексея.

– Что с ним?

– Обычный приступ.

– Я могу его увидеть? – спросил Яковлев.

– Он только что уснул, – сказал Государь. – Ему было очень плохо. Боткин провел около его постели всю ночь. Мы тоже почти не спали.

– А как чувствуют себя дочери и Александра Федоровна? – спросил Яковлев.

– Александра Федоровна мучается головной болью. Это из-за тяжелой ночи, – сказал Николай. – А дочери у себя.

– Я могу их видеть? – Яковлев вопросительно посмотрел на Государя.

Николай II опустил глаза. Он понимал, что посланцем правительства комиссаров движет не праздное любопытство. Он должен убедиться в том, что вся семья находится в Тобольске и доложить об этом в Москву. И пока он не выполнит поручения, не уйдет из этого дома.

– Надо спросить у дочерей, – сказал Николай, повернувшись к высокой двустворчатой двери. Затем сделал несколько нерешительных шагов к ней и постучал.

За дверью раздался девичий смех, она открылась, и в проеме показалось очаровательное личико.

– Господа желают поговорить с вами, – сказал Государь.

Безмолвно стоявший все это время за спиной Яковлева Кобылинский выступил вперед. Но девушка смотрела не на него, а на Яковлева. Она, по всей видимости, не могла понять – ради чего желает их видеть элегантный молодой человек. Над ее плечом тут же показалось второе очаровательное личико. Дверь распахнулась, и выглянувшая первой девушка спросила, глядя на Яковлева:

– Это вы хотите с нами поговорить?

– Да, я, – ответил Яковлев, отметив про себя, что обе царские дочери выглядели очень привлекательно. На их лицах одновременно отражалось любопытство и нескрываемое озорство. – Не могли бы вы пройти в эту комнату? – Он показал рукой на место около Государя. Девушки вышли. Обе были среднего роста, стройные, обе одеты в белые кофточки из тонкой, нежной ткани и длинные черные юбки. Яковлев знал, что у царя четыре дочери и пытался отгадать, кто из них стоит сейчас перед ним. Но в это время из комнаты вышли еще две девушки, одна постарше, другая явно моложе всех остальных, и теперь он мог безошибочно сказать, что это были старшая дочь царя Ольга и младшая Анастасия. Значит, первыми вышли Татьяна и Мария. Все девушки были одеты одинаково.

Яковлев впервые в жизни видел великих княжон, слышал их дыхание, ему даже казалось, что он ощущал, как бьются их сердца. Они с любопытством смотрели на него, пытаясь понять, зачем понадобились незнакомому человеку. А у Яковлева вдруг закружилась голова от невиданной красоты и обаяния, сразу заполнивших все пространство большой и просторной комнаты. Ему захотелось поздороваться с каждой из великих княжон, поцеловать их тонкие, изящные руки, издающие еле уловимый аромат невероятно приятных духов. Он несколько мгновений удивленно переводил взгляд с одной девушки на другую, затем невольно сделал маленький, осторожный шаг навстречу, но тут же остановился и тихо произнес:

– Я – комиссар советского правительства Яковлев. Прибыл сюда из Москвы. Советское правительство хочет знать, нет ли у вас каких-либо жалоб на пребывание в Тобольске? Может быть, есть какие-нибудь пожелания?

Девушки переглянулись, Анастасия, посмотрев на одну из сестер, повернулась к Яковлеву с лукавой улыбкой в глазах и спросила:

– Как к вам следует обращаться? Просто Яковлев? Или гос-подин Яковлев? А может быть, товарищ? Сейчас все в охране называют друг друга товарищами.

Вопрос был явно с подковыркой, но Яковлев не смутился. Он улыбнулся Анастасии самой невинной улыбкой и сказал:

– Можете меня звать просто Василий Васильевич. А если вам нравится слово комиссар, зовите комиссаром. И коль уж я вам представился, не могли бы вы назвать себя и представить сестер.

Анастасия сделала маленький реверанс и сказала:

– Анастасия Николаевна.

Затем представила сестер. Сестры реверанса не делали, но когда она называла их, слегка наклоняли красивые головки. Яковлев внимательно смотрел на царских дочерей, пытаясь понять, как отразилось на них тобольское заточение. Но ни на одном лице не было сколько-нибудь заметных следов печали. Они или хорошо скрывали свои чувства, или свыклись с новыми условиями существования. Человек быстро привыкает ко всему и то, что считалось совершенно неприемлемым вчера, сегодня принимает как неизбежное. Но в его сердце тут же шевельнулась и нежность, и жалость к этим красивым девушкам. «Почему они оказались здесь? – искренне недоумевая, задал себе вопрос Яковлев. – Они-то в чем виноваты? Ленин хочет устроить открытый судебный процесс над царем, где обвинителем будет выступать Троцкий. Это право новой революционной власти. Но при чем здесь дети? Если Николай II, будучи двадцать два года во главе государства, мог совершить какие-то подлежащие осуждению деяния, то дети не только не имели никакого отношения к управлению страной, но, наоборот, как могли, помогали армии во время тяжелейшей войны с немцами. Все дочери во главе с Императрицей работали медицинскими сестрами в Царскосельском госпитале. А Татьяна была даже операционной сестрой».

– Значит, у вас нет ни жалоб, ни просьб? – спросил Яковлев, обращаясь сразу ко всем девушкам.

– Нет, – сказала Мария. – Спасибо Евгению Степановичу. Здесь к нам относятся лучше, чем в Царском Селе.

Яковлев не знал, что она имела в виду, говоря о Царском Селе.

Мария не могла забыть унижений, которым подвергался отец в первые дни после ареста семьи Керенским. Когда им впервые разрешили прогулку и семья спустилась в нижний зал Александровского дворца, там ждала выстроившаяся в шеренгу охрана. Николай II подошел к охранникам и начал здороваться с каждым за руку. Все, прищелкивая каблуками, пожимали его ладонь. Но стоявший предпоследним прапорщик вдруг убрал руку за спину и сказал:

– Когда вы были царем, а я рядовым солдатом, вы мне руки не подавали. А теперь я не хочу вам ее подавать.

– Где вы служили рядовым? – спросил Государь, на лице которого не дрогнул ни один мускул.

– Здесь, в Царскосельском полку.

Государь повернулся и пошел к выходу на веранду, которая вела в парк. Охрана, расступившись, последовала за ним. Выходка прапорщика не оскорбила Николая II. Не мог же он объяснять новоиспеченному прапорщику, что даже командир полка не пожимает руки каждому своему солдату. У него на это просто нет времени. Пожатие же руки Императором означает для солдата самую высокую честь. Ее надо заслужить или особой храбростью, или выполнением важного поручения. За что же он должен пожимать руку ничем не отличившемуся солдату Царскосельского полка? Одно, словно нож, полоснуло по сердцу Государя: откуда у людей возникает такая злоба? Он любил свою армию, любил каждого солдата, и, как ему казалось, до вчерашнего дня они отвечали ему тем же. Откуда же взялся этот, не протянувший руки? Кто же так исковеркал его душу и сердце, которые должны быть преданы Отечеству и Государю? Ведь он же принимал присягу.

Николай II никогда не говорил на эту тему с детьми, но Мария знала, что история с прапорщиком оставила в сердце отца глубокий шрам. Сколько таких шрамов появилось на сердце с того дня? Спасибо Кобылинскому, он, как может, охраняет и отца, и всех остальных от недоброжелательства некоторых солдат.

– Скажите, Василий Васильевич, – глядя на Яковлева озорными глазами, спросила Анастасия, – а нельзя нам устроить прогулку по Тобольску? Сколько здесь живем, а города так и не видели. Даже в тех храмах, что расположены в кремле, не были.

– К сожалению, Анастасия Николаевна, пока это сделать невозможно, – ответил Яковлев. – К вашей семье особое внимание не только жителей, но и многих темных лиц, появившихся в последнее время в Тобольске. Я не могу ручаться за вашу безопасность. Говорю это вам с чистым сердцем.

Яковлев раскланялся и вышел, раскланялся и Кобылинский. Оказавшись на улице, Яковлев спросил:

– Они действительно ни разу не были в городе?

– Нет, – сказал Кобылинский. – Вы правильно ответили – в нынешнее смутное время за их безопасность нельзя ручаться. Наряду с очистительными источниками революция выбросила на поверхность общества все его нечистоты. Я никогда не думал, что в нашем народе столько злобы, ненависти, мстительной зависти. Иной готов дать отрубить себе руку, если после этого отрубят обе руки соседу. Вы верите, что революция может устранить всю нечисть, проникшую в души людей?

– Человечество борется со своими грехами со времен рождения Иисуса Христа, – заметил Яковлев. – И даже раньше. И, по-моему, еще ни в чем не преуспело.

– И вы считаете, что революция, как очистительная гроза, одним махом избавит нас от всех грехов? – Кобылинский даже остановился, желая услышать подтверждение тому, во что никогда не верил.

– Вы знаете хоть одного человека, не совершившего в жизни даже малейшего греха? – спросил Яковлев, глядя в глаза Кобылинскому.

– Знаю. И не одного, – не задумываясь, ответил Кобылинский.

– И вы можете мне их назвать? – Яковлев с недоумением посмотрел на Кобылинского, удивившись детской наивности полковника.

– Конечно, – ответил Кобылинский. – Вы только что разговаривали с ними. Я имею в виду великих княжон, а также Цесаревича Алексея. Вы в этом сомневаетесь?

– У меня сегодня голова идет кругом, Евгений Степанович, – честно признался Яковлев.

– И у меня тоже, – сказал Кобылинский. – Подумайте о Пилате. Я не зря вспоминал о нем.

Яковлев опустил голову и ничего не ответил. На его руках было много невинной крови. Он проливал ее, добывая деньги для революции. И вот она совершилась. Неужели и теперь будет литься кровь? Пора бы остановиться, иначе можно дойти до озверения. Разве ради этого делалась революция?

Из раздумий его вывел соглядатай Голощекина Авдеев. Яковлев не видел его со вчерашнего дня, не знал, чем он занимался в Тобольске. Авдеев так спешил, что, остановившись перед Яковлевым, несколько мгновений от волнения не мог произнести ни слова. И только успокоив дыхание, тяжело выдавил из себя:

– Из Омска прибыл отряд во главе с комиссаром Дуцманом.

– Ну и что? – не понял Яковлев. – Какое нам дело до какого-то Дуцмана и его отряда?

– Они хотят увезти в Омск царя и его семью.

– Так уж и хотят? – Яковлев саркастически усмехнулся, повернулся к Кобылинскому и произнес: – Чудны дела твои, Господи. Не так ли, Евгений Степанович?

– Здесь ведь уже почти две недели находится и екатеринбургский отряд во главе с Семеном Заславским, – заметил Кобылинский. – Он несколько раз был у меня и требовал того же, что и Дуцман.

– Мои люди уже сообщили мне об этом, – нахмурившись, произнес Яковлев, помедлил немного и, подняв глаза на Авдеева, приказал: – Скажи Матвееву, чтобы сейчас же собрал солдатский комитет. Пора кончать со всей здешней самодеятельностью.

– Революция – это стихия, – заметил Кобылинский. – Она вся состоит из самодеятельности.

– Стихия – это бунт, – поправил его Яковлев. – А революция – хорошо организованное движение масс.

В большой комнате солдатского комитета отряда особого назначения, куда Яковлев вошел вместе с Кобылинским, его уже ждали. За длинным столом с одной стороны сидели Матвеев и его комитетчики, с другой – двое незнакомых и примостившийся около них Авдеев. Как только в комнате появился Яковлев, со второго этажа, громко стуча сапогами по лестнице, спустился Гузаков. Подойдя к Яковлеву, остановился чуть сзади него с левой стороны. Такую позицию занимают телохранители для отражения нападения. Яковлев неторопливо расстегнул пальто, снял его и передал Гузакову. Тот перекинул пальто через руку, но остался стоять рядом. Все молча наблюдали за этой сценой. Первым не выдержал Матвеев.

– Товарищ Яковлев, – громко сказал он. – В городе объявился еще один самозваный отряд, который требует передачи ему царя и его семьи.

– Что за отряд и кто его послал сюда? – неторопливо, умышленно придавая твердость голосу, спросил Яковлев.

– Вот перед вами сидит товарищ Дуцман. У него полномочия Омского городского совета рабочих и солдатских депутатов.

– В Тобольске полномочия имеет только один человек, – все тем же голосом сказал Яковлев и увидел, как Дуцман, вытянув шею, насторожил ухо. – Это я. Мои полномочия даны мне Лениным и Свердловым, и вы все об этом знаете. – И, повернувшись к Дуцману, спросил: – Где находится ваш отряд?

Узколицый Дуцман, с маленькой черной бородкой клинышком, еще недавно вальяжно сидевший в расстегнутой шинели за столом, встал и настороженно забегал глазами, переводя взгляд с Яковлева на Кобылинского и Матвеева. Затем нервно застегнул шинель на все пуговицы и сказал:

– Отряд приводит себя в порядок. Я дал команду разместить его на частных квартирах. Сам хочу устроиться в этом доме.

– Относительно дома не могу сказать вам ничего конкретного, – произнес Яковлев. – Здесь всем распоряжается товарищ Матвеев. А вот о вашем отряде скажу со всей определенностью. Чтобы через два часа на этом столе лежал список всех его членов с адресами расквартирования. Согласно моему мандату, все отряды, находящиеся в Тобольске, подчиняются только мне. Вам все понятно, товарищ Дуцман?

– Мне надо посоветоваться со своим отрядом, – сказал Дуцман, опустив глаза.

– Советоваться не о чем, – отрезал Яковлев. – Но поставить своих бойцов в известность о том, кто кому подчиняется в Тобольске, необходимо. И на счет списка не забудьте. Я вам говорю это со всей серьезностью. У нас каждый человек на счету, и сегодня более, чем когда-либо, необходимо единое руководство всеми нашими силами.

– Я могу идти? – спросил Дуцман.

– Можете, – ответил Яковлев. Повернулся к Гузакову и сказал, словно укоряя: – Чего держишь до сих пор пальто в руках? Повесь на вешалку у двери.

Затем взял левой рукой стул, на котором сидел Дуцман, поставил его в торец стола и сел, показывая, кто здесь хозяин. Кобылинский стоял, не зная как себя вести. Яковлев попросил его сесть справа от себя. После этого сказал:

– С сегодняшнего дня вся ответственность за судьбу царя и его семьи переходит ко мне и моим людям. От имени советского правительства я должен выразить благодарность отряду особого назначения и его начальнику Евгению Степановичу Кобылинскому за отлично выполненную службу. Одновременно с этим прошу всех и в дальнейшем выполнять свои обязанности по охране царской семьи. Я буду информировать вас о своих дальнейших шагах. Но, чтобы вы знали, каждый мой шаг согласовывается с Москвой.

Яковлев говорил правду. Поняв, что Цесаревич Алексей болен и триста верст в открытой повозке по разбитой дороге ему не перенести, он решил связаться со Свердловым и объяснить ситуацию. Надо было или увозить одного царя, или ждать, пока поправится Алексей. Еще в Москве Яковлев договорился со Свердловым о том, что для связи они будут использовать специальный шифр. С этой целью он взял с собой одного из бывших уфимских боевиков Степана Галкина, считавшегося лучшим телеграфистом губернии. С ним он и отправился на тобольский телеграф.

Пока Яковлев связывался с Москвой, Гузаков удалил из здания телеграфа всех сотрудников и посетителей и выставил вокруг него охрану. Галкин вызвал столицу, но кремлевский телеграфист ответил, что Свердлова нет на месте. Яковлев попросил срочно пригласить его, и за председателем ВЦИК отправили посыльного. Примерно через полчаса из Москвы сообщили, что Свердлов находится у аппарата. В телеграфную он пришел с большого совещания, которое проводил Ленин. Из этого факта Яковлев сделал вывод, что будущая судьба царя чрезвычайно беспокоит Свердлова. Если уж он ушел с совещания, которое проводил Ленин, значит, ничего важнее для него в эту минуту не было.

Яковлев, как и договаривались, передал условным шифром, что в связи с возникшими серьезными осложнениями одновременно доставить весь «груз» не представляется возможным. И поэтому спросил, есть ли необходимость переправлять его по частям? На что Свердлов тут же в категорической форме ответил: необходимо немедленно, еще до ледохода, отправить главную часть «груза», а затем ту, что на некоторое время придется оставить в Тобольске. И потребовал подтвердить распоряжение. Яковлев подтвердил.

Собрав телеграфные ленты, он сжег их в стоявшей на столе большой пепельнице, ссыпал пепел в урну, тщательно перемешал его и только после этого велел снять охрану и пустить служащих телеграфа в здание. Затем направился в губернаторский дом. Николай II сидел за столом и читал книгу. Увидев Яковлева, он с удивлением поднял на него глаза, вложил в книгу закладку и отодвинул от себя. Это был роман Мельникова-Печерского «В лесах».

– Ваше Величество, – сказал Яковлев без всякого предисловия. – У меня есть приказ советского правительства перевезти вас в Москву.

Ему показалось, что Государь вздрогнул. Упершись ладонью в стол, он резко встал, бросил на Яковлева быстрый взгляд и сказал:

– Я никуда не поеду.

Затем повернулся и, не говоря больше ни слова, направился в комнату, где находилась Александра Федоровна. Яковлев увидел, как за Николаем II закрылась дверь. На некоторое время он оторопел. В первое мгновение хотел кинуться вслед за Государем, но тут же спохватился. Что он мог сказать ему, да и стоило ли вести разговор, если царь находится в таком возбужденном состоянии? Постояв с минуту в гостиной и поняв, что разговор об отъезде продолжить сегодня не удастся, он направился к себе. А Николай II говорил в это время жене:

– Они хотят увезти меня в Москву. Я нужен им для того, чтобы скрепил своей подписью позорный Брестский договор, по которому Россию отдали на растерзание Германии. Я лучше дам отрубить свою правую руку, чем сделаю это. Столько жизней русских солдат положили на войне, и теперь выходит, что все это было сделано напрасно? Как же могут они поступать так со своей Родиной?

Государь нервно ходил по комнате, Императрица молчала, не мешая ему говорить. Она по себе знала, что слова, как и молитва, облегчают душу. Он добровольно отказался от данной Богом власти для того, чтобы сохранить спокойствие государства и не проливать безвинную кровь народа. В благодарность за это Его и всю семью арестовали и сослали в Тобольск. А теперь Его подписью хотят скрепить величайшее предательство – сдачу России немцам. Если это так, то выходит, что Российскому Императору немцы доверяют больше, чем Ленину и Троцкому. Иначе зачем везти Государя в Москву?

Но Российский Император не может идти на поклон к немцам. Россия никогда не склоняла перед ними головы и не склонит даже сейчас, когда она отдана во власть поднявшегося на бунт народа. «Однако что-то надо делать», – думала Императрица и не находила ответа ни на один из своих вопросов.

Глава 6

После того как Государь наотрез отказался уезжать из Тобольска, Яковлев пришел в свою комнату, сел на кровать и обхватил голову руками. Направляясь сюда, он не думал, что придется столкнуться с такими трудностями. Телеграфный разговор со Свердловым вызвал много вопросов. Под главной частью «груза», которую требовалось немедленно доставить в Москву, конечно же, подразумевался царь. Но почему же тогда Свердлов не пошлет телеграммы в Екатеринбург и Омск и не потребует от местных Совдепов всемерной помощи ему, Яковлеву? Ведь их представителей, прибывших в Тобольск, приходится принуждать к подчинению фактически с помощью угрозы применить силу. Такая ситуация в любой момент может привести к конфликту, и Свердлов, конечно же, понимает это. Неужели он хочет, чтобы возник конфликт? Для чего? Для того, чтобы расправиться с семьей и всю вину за это возложить на Яковлева?

От этой догадки ему стало нехорошо. Он знал, что всякая власть цинична, но никогда не думал, что она может быть циничной до такой степени. Ему вдруг вспомнилось, как переглядывались между собой Урицкий и Троцкий, и теперь это тоже вызывало подозрения. Неужели они заранее сговорились и так блестяще разыграли перед ним спектакль? Что же делать теперь ему? Отказаться от выполнения задания и возвращаться в Москву? Но там его сразу же обвинят в измене революции. А что станет с царской семьей? Он только теперь понял, что ее ждет неминуемая смерть. И Николай, очевидно, интуитивно почувствовал это. Поэтому так категорично отказался уезжать из Тобольска.

Яковлев вспомнил бледного, страдающего от постоянных болей Наследника, издерганную непрекращающейся болезнью сына и унижениями заточения Александру Федоровну, прекрасные, но печальные лица великих княжон, и ему стало не по себе. «За что страдают они, – подумал он. – Только за то, что в их жилах течет царская кровь?»

Гузаков, лежавший в одежде на соседней кровати, повернул взлохмаченную голову и спросил:

– Что-то случилось, Василий Васильевич?

– Душа страдает, – положив руку на грудь, сказал Яковлев.

– А ты о ней забудь, – посоветовал Гузаков. – Сразу легче станет.

– Душа – самое ценное, что есть у человека, Петя. Нет ничего страшнее, чем стать бездуховным существом. Тогда становится дозволенным все. В том числе и власть над другими душами.

– А мне казалось, что мы с тобой уже давно души дьяволу отдали, – сказал рассмеявшись Гузаков.

– Мне тоже иногда это казалось, – вполне серьезно ответил Яковлев. – А выходит, что Господь просто так к дьяволу никого не отпускает.

– Я думал, что Заславский с Дуцманом передерутся, – сказал Гузаков. – А они, оказывается, одни и те же инструкции имеют.

– Чьи инструкции? О чем ты? – Яковлев вскинул голову и резко повернулся к Гузакову.

– Не знаю чьи, – ответил Гузаков. – Но мы с тобой им поперек горла. Недавно они тут сидели и говорили, что надо звать подкрепление. Иначе царскую семью перевести в тюрьму не удастся. Заславский тут же побежал на телеграф связываться с Екатеринбургом.

– А Дуцман? – спросил Яковлев.

– И Дуцман с ним.

Яковлева словно обожгло. То, что он только предполагал, оказалось правдой. И телеграммы, по всей видимости, уже давно ушли и в Омск, и в Екатеринбург. Только говорилось в них не о помощи комиссару советского правительства, а совсем о другом.

Яковлев вдруг понял, что с самого начала было задумано две операции. Одна, отвлекающая, поручалась ему. Другая, главная, – уральским и омским чекистам. Одновременно с этим намечались и две жертвы – Яковлев и царь. Никакого суда над бывшим царем не будет, он никогда не доберется до Москвы, как и его семья. Никого из них не пропустят дальше Екатеринбурга. Иначе бы не суетились так екатеринбургские чекисты. Надо искать решение. Но какое? Яковлев встал и нервно заходил по комнате.

– Да не принимай ты все так близко к сердцу, – сочувственно сказал Гузаков. – С Дуцманом и Заславским справимся без проблем.

– Если бы дело было только в них, – тяжело вздохнув, сказал Яковлев. – Все намного серьезнее. Настолько серьезнее, что и представить нельзя. Ты на всякий случай предупреди наших людей. А я пойду в губернаторский дом. Мне надо еще раз поговорить с царем.

– Он что, отказывается ехать?

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Ты знаешь, куда его везти?

– В Москву, куда же еще?

– Ты уверен, что мы его довезем? – спросил Яковлев.

– Вчера верил, а сейчас не знаю, – пожал плечами Гузаков. – Думаешь, отобьют?

– Нам с тобой, Петя, ни в какие сражения вступать нельзя. У нас с тобой сил для этого нет. Но думать о победе надо. Без этого жизнь не интересна.

Яковлев улыбнулся и обнял Гузакова за плечо. И тот увидел в его глазах дерзкие огоньки, так хорошо знакомые ему по многим нападениям на банки и почтовые поезда во имя революции. «Неужели он опять что-то задумал? – с восхищением подумал Гузаков. – Если задумал, то это должно быть чем-то совершенно особенным».

– Проверь наших людей, – сказал Яковлев. – А я пока нанесу визит помазаннику Божьему.

На этот раз Яковлев явился в губернаторский дом без предупреждения. Государь был в гостиной вместе с Императрицей. Он стоял у окна и задумчиво смотрел во двор, окруженный забором, за которым виднелись крыши домов и простирающаяся за Иртышом пойма. Снег уже сошел с нее, обнажив смятую, рыжую прошлогоднюю траву с синими зеркалами лужиц в низинках. Александра Федоровна сидела в кресле и что-то вязала. Увидев на пороге Яковлева, она настороженно подняла голову, а Государь повернулся от окна и остановился взглядом на комиссаре.

– Мне надо поговорить один на один с Его Величеством, – сказал Яковлев, глядя на Императрицу.

– Что это значит? – вспыхнула Александра Федоровна. – Почему я не могу присутствовать?

Яковлев растерялся и несколько мгновений молча смотрел на Государя. Тот шагнул от окна и произнес:

– Говорите.

– Ваше Величество, – сказал Яковлев. – Я еще раз заявляю, что мне поручено доставить вас в Москву.

– Я же сказал, что никуда не поеду, – сухо ответил Николай.

– Прошу вас этого не делать, – спокойно произнес Яковлев. – Вместо меня могут прислать другого, менее гуманного человека. Мы должны выехать завтра, в четыре утра. У нас совершенно нет времени. Если вы не хотите ехать один, можете взять с собой кого угодно. За вашу жизнь я отвечаю своей головой.

– Я тоже поеду, – встав с кресла, неожиданно сказала Государыня. – Я не оставлю его одного.

– Хорошо, – сказал Яковлев. – Но я очень прошу вас брать с собой как можно меньше сопровождающих и багажа. У нас мало транспорта.

Он сдержанно поклонился и вышел. В большой комнате солдатского комитета отряда особого назначения, куда он пришел, Матвеев, Дуцман и Заславский играли в карты. Увидев Яковлева, они отложили их в стороны и, не сговариваясь, повернулись к нему. Он понял, что его ждали.

– Снова ходили к бывшему царю? – сверля острыми черными глазами Яковлева, спросил Заславский.

– Да, – ответил Яковлев. – Ходил.

– Нам надо со всем этим делом кончать, товарищ Яковлев, – вальяжно откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу, сказал Заславский.

– С каким делом? – не понял Яковлев.

– С Романовыми, с каким же еще!

– У меня, товарищ Заславский, в отличие от вас, в отношении Романовых имеются строгие инструкции товарищей Ленина и Свердлова, – напрягая скулы, сказал Яковлев. – И я обязан в точности выполнить их. Чего бы это ни стоило. Иначе грош цена всей нашей революционной власти и революционной дисциплине.

– Вы хотите увезти их?

– Не только хочу, но и увезу.

– Когда? – спросил Заславский, вскочив со стула.

– Завтра утром. И вас, товарищ Заславский, а также всех остальных прошу беспрекословно подчиняться мне. Вы уже получили инструкции из Екатеринбурга?

– Да, я должен вам подчиниться, – опустив голову, сказал Заславский. – Я дам своим людям соответствующее распоряжение.

Дуцман встал и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Матвеев некоторое время растерянно смотрел то на Яковлева, то на Заславского, потом сказал:

– Вы не имеете права забрать царскую семью без нашей охраны.

– Именно об этом я и хотел поговорить с вами, – сказал Яковлев. – Для сопровождения мне нужно двадцать человек из вашего отряда. Я уже предупредил об этом Кобылинского. Подготовьте их, и чтобы завтра в четыре утра они были у губернаторского дома.

– Почему только двадцать? – спросил Матвеев.

– Я увожу лишь царя и царицу. Остальные остаются с больным Алексеем. Через две недели я вернусь за ними. Вашему отряду надлежит охранять их с той же тщательностью, с какой вы делали это до сих пор. Больше нет вопросов?

Матвеев пожал плечами. Яковлев уже намеревался подняться к себе на второй этаж, как в комнату влетел запыхавшийся Авдеев. Не заметив Яковлева, он, почти крича, обратился к Заславскому:

– Вы знаете, что Яковлев завтра увозит царя?

Заславский сверкнул глазами, а Яковлев громко рассмеялся.

– Однако конспирация у вас в Тобольске налажена самым отменным образом, – сказал он, не скрывая ехидства. – Не успели в этом доме чихнуть, а уже всему городу известно, кто это сделал.

Авдеев испуганно заморгал, а Яковлев не торопясь поднялся в свою комнату собирать вещи. Перед тем как лечь спать, еще раз перебрал в памяти все свои распоряжения и ту информацию, которая касалась завтрашней поездки. Повозки были наняты, с каждым кучером переговорил он сам, охранять кавалькаду будут Гузаков со своими двадцатью кавалеристами и солдаты отряда особого назначения, которых определили Кобылинский с Матвеевым.

Кобылинский целый день не отходил от Яковлева, пытаясь узнать, зачем везут в Москву Николая II. Яковлев и сам точно не знал этого. В вероятность суда он уже не верил. Да и в чем обвинять бывшего царя? В том, что отказался от власти? Или в том, что принял ее на себя после смерти отца? Но, видя, как переживает Кобылинский, сказал ему, стараясь придать голосу как можно больше искренности:

– Вы думаете, здесь ему будет лучше? Вы же видите, что происходит в Тобольске. Город наводнен дезертирами и многими другими подозрительными личностями. Сюда постоянно прибывают представители то одного, то другого Совдепа. Охранять семью становится все труднее. Ваш отряд тоже начал разлагаться.

– Вы заметили это? – перебив его, спросил Кобылинский.

– Кто же этого не заметит, – сказал Яковлев. – Чем дольше будет оставаться семья в Тобольске, тем меньше гарантий ее безопасности. В Москве таких гарантий значительно больше. Правда, я слышал, что Ленин хочет устроить общественный суд над Николаем II. Обвинителем на нем собирается выступить Троцкий. О других членах семьи ни Ленин, ни Свердлов не говорили ни слова. Судить их не за что. Уверен, что им ничто не угрожает.

– Вы можете дать честное слово, что все обстоит так, как вы говорите? – спросил слегка побледневший Кобылинский.

– Даю, если вас это устроит, – произнес Яковлев.

– Спасибо, – сказал Кобылинский. – Других гарантий я все равно не получу. Господи, как все изменилось! – Он нервно вздохнул и посмотрел вдоль улицы, в конце которой показалась повозка с пьяными дезертирами. Один из них играл на гармошке, остальные горланили революционные песни. – Теперь это видишь каждый день. – Кобылинский отвернулся и опустил голову. – Но так хочется надеяться на лучшее.

– Мне тоже, – сказал Яковлев.

Проснулся он рано. В темные окна комнаты, переливаясь, смотрели крупные весенние звезды. За стенами дома слышалось громыхание повозок, раздавались громкие мужские голоса. Яковлев вскочил с постели, быстро оделся и только после этого посмотрел на часы. Было всего лишь три. До отъезда оставался целый час. Надо было привести себя в порядок и выпить стакан чаю. Яковлев отодвинул штору и посмотрел через дорогу. Все окна губернаторского дома были освещены. Там, по-видимому, давно не спали, а может быть, не ложились в эту ночь вообще. У него защемило сердце. Он впервые подумал о том, что вся жизнь императорской семьи висит на волоске. От Заславского с Дуцманом можно ожидать любой провокации. Еще большую провокацию может устроить Голощекин, полновластный хозяин Екатеринбурга. Надеяться можно только на своих людей. На Гузакова и его команду, и на тех, кого оставил в селах по дороге из Тюмени в Тобольск. Без них и царская семья, и сам Яковлев полностью находились бы в руках Заславского и Дуцмана.

Гузакова в комнате не было. Он ушел к своим боевикам и сейчас уже инструктировал их. Нужно было, чтобы они следили не только за царской четой, но и за людьми Матвеева. Ни на одного из них нельзя было положиться, никого из них, ни Яковлев, ни Гузаков не знали.

Ночью подморозило, но воздух уже был наполнен весенними ароматами. Вчера вечером Яковлев видел, как над Иртышом, сердито гогоча, пролетели на север несколько табунов гусей. Весна наступала неотвратимо, и надо было использовать последнюю возможность перебраться на лошадях через реку. Ледоход мог начаться в любую минуту.

У ворот губернаторского дома стоял Кобылинский с несколькими офицерами. Яковлев за руку поздоровался с ним и негромко спросил:

– Дорога оцеплена?

– Да, – кивнул головой Кобылинский. – На всех прилегающих улицах выставлены посты.

Еще с вечера они обсудили все детали передвижения царя от губернаторского дома до берега Иртыша. Кобылинский, как и Яковлев, не исключал возможной провокации. Ее могли устроить и люди Заславского, и отряд Дуцмана. На пути к реке засаду можно было сделать в любом из дворов безо всякого труда. С одной стороны улицы могли начать стрельбу по охране для того, чтобы отвлечь ее внимание, с другой – по царю. Вот почему всю ночь и главную улицу, и прилегающие переулки патрулировали специальные наряды отряда особого назначения. Руководил ими Евгений Степанович Кобылинский.

– В начале ночи задержали двух молодых парней, – сказал Кобылинский. – Оказались местные, возвращались со свидания. Около половины первого в одном из переулков мелькнули трое подозрительных. Увидев патруль, тут же скрылись.

– Куда скрылись? – спросил Яковлев.

– В один из дворов. Но когда к дому подошел патруль, во дворе никого не было. Обыскали и дом, и огород, и все безрезультатно.

Яковлев нахмурился. Бросил взгляд на грязную неширокую улицу, полого спускавшуюся к реке, потом повернулся к Кобылинскому:

– Надо выставить людей у каждого дома и, как только мы усядемся, открыть на всей улице калитки и осмотреть каждую ограду.

– Я сейчас же дам распоряжение об этом, – сказал Кобылинский.

– Будьте добры, Евгений Степанович. – Яковлев поклонился и направился к крыльцу губернаторского дома.

Около него стоял Авдеев и о чем-то разговаривал с солдатами охраны. Увидев Яковлева, подобрался и отступил в сторону. Но когда Яковлев бросил на него взгляд, тут же сделал шаг вперед и сказал:

– Я должен ехать в одной повозке с царем.

– Кто вам сказал об этом? – сделав удивленное лицо, спросил Яковлев.

– Товарищ Голощекин, – сказал, как отрапортовал, Авдеев.

– Когда он об этом распорядился?

– Вчера вечером, – ответил Авдеев, и его острое лисье лицо подалось вперед, словно он хотел обнюхать стоявшего перед ним человека.

– А больше он ничего не передавал?

– Ничего, – пожал плечами Авдеев. – Разве только то, что в Тюмени нас будет ждать екатеринбургский отряд.

Яковлев холодно посмотрел на Авдеева и отрезал:

– С бывшим царем поеду я. Вы поедете в повозке с Матвеевым. Идите к нему и скажите об этом.

Внутри у Яковлева все кипело. Операция по перевозке царя уже с первой минуты выходила из-под контроля. В голове сидел один и тот же безответный вопрос: почему Екатеринбургское ЧК так бесцеремонно вмешивается в операцию? Почему Голощекин не предупредил его, что высылает в Тюмень свой отряд? Такие распоряжения не отдаются по своему усмотрению, их надо согласовывать с первыми лицами. С кем Голощекин мог согласовать это? Только со Свердловым. Ленин об этом, скорее всего, ничего не знает. «Может, связаться с Лениным? – подумал Яковлев и тут же ответил сам себе: – Сейчас это невозможно. В Москве глубокая ночь, а откладывать отъезд нельзя. На Иртыше с минуты на минуту начнется ледоход. И тогда в Тобольске придется застрять на целую неделю. Да и что значит связаться? Посеять у Ленина недоверие к Свердлову? Неужели он поверит мне больше, чем человеку, которого сделал вторым после себя в государстве? Игра в политику на таком уровне слишком опасна».

Заставив себя успокоиться, Яковлев скользнул отсутствующим взглядом по все еще стоявшему около него Авдееву и шагнул на крыльцо. Рядом с солдатами охраны стоял Гузаков и несколько его боевиков. Обменявшись с ним мимолетным взглядом, Яковлев открыл дверь и поднялся на второй этаж.

Царская семья была в сборе. Дочери стояли около Николая и Александры Федоровны, бледный Алексей сидел посреди комнаты в коляске. На всех лицах застыло тревожное ожидание. Яковлев понял, что здесь его уже давно ждут. Он бросил быстрый взгляд на Марию, одетую в длинную черную юбку и теплый жакетик со стоячим воротником, отороченным мехом, и спросил, обращаясь к Государю:

– Кто еще поедет с вами?

– Доктор Боткин, горничная, повар и камердинер.

– Чемодуров? – спросил Яковлев и снизу вверх посмотрел на главного царского камердинера, гиганта в узком, туго обтягивающем плечи сюртуке.

– Нет, – сказал Николай, – поедет Трупп.

– Я жду вас внизу, – произнес Яковлев. – Отъезд назначен через пять минут.

Он был рад тому, что царь решил оставить Чемодурова в Тобольске. Повозок и так не хватало, а для габаритного камердинера потребовалась бы отдельная телега.

Яковлев не переносил прощаний, но перед тем как сесть в повозку, пришлось выдержать еще одно. Царские дочери, обнимая родителей и сестру, плакали навзрыд. Плакал и Алексей, которого вынесли на крыльцо на руках. Но больше всего Яковлева поразили слезы Николая. Крупные и светлые, они катились по щекам, и он не утирал их, а только по-мальчишечьи шмыгал носом. Было странно видеть плачущим человека, в руках которого еще совсем недавно находилась жизнь ста пятидесяти миллионов его подданных.

Яковлев оглянулся, ища глазами Кобылинского, но его не было. Зато появилась острая мордочка Авдеева. «Наверное, уже сбегал на телеграф, – подумал Яковлев, – сообщил о нашем отъезде Голощекину».

– Пора, Ваше Величество, – сказал Яковлев, склонив перед Государем голову.

Николай II прижал к груди Алексея, поцеловал его в щеку, резко повернулся и, не оглядываясь, направился к повозке. Вслед за ним пошли Государыня и Мария. Яковлев на мгновение задержался взглядом на остающихся в Тобольске детях и подумал о том, что такое разделение семьи происходит у них впервые. Раньше они расставались, твердо зная, что встретятся, а сейчас этой уверенности у них нет. Не зря даже по лицу царя катились слезы.

И тут его взгляд столкнулся с глазами стоявших на крыльце великих княжон. У Яковлева внутри как будто что-то разорвалось. Какими прекрасными и печальными были их лица! Яковлеву никогда и нигде не доводилось видеть таких красивых девушек. В них была не выставленная напоказ красота, а то главное, что есть в человеке и хранится в самых глубинах его души. То, что дано увидеть лишь немногим. В каждом лице жила, светилась, терзалась глубочайшими переживаниями великая одухотворенность. Именно она делала лица девушек такими прекрасными. «Господи, как же счастлив должен быть тот, кого полюбят они», – промелькнуло у него в голове. Он невольно замер, пытаясь запомнить каждую их черточку, движение ресниц, бледность бархатистой кожи, нервное подрагивание выпуклых, словно вычерченных, сочных алых губ. Надо было уезжать, а он будто остолбенел. Затем зажмурился, резко повернулся и, подгоняя себя, шагнул к повозке.

Николай II, Александра Федоровна и Мария стояли посреди двора и поджидали его. Нанимая транспорт, Яковлев хотел найти хотя бы одну карету и один тарантас для женщин и Государя, но таковых в Тобольске не оказалось. Пришлось нанимать обычные крестьянские подводы, на которые поставили плетеные короба, набитые сеном. Правда, одну кибитку раздобыть все же удалось. Зная, что других кибиток по трассе не будет, Яковлев купил ее у тобольского небогатого купца. Узнав, что в ней хотят везти Государыню, тот вздул цену настолько, что за эти деньги можно было купить не только кибитку, но и пару хороших лошадей. Гузаков с угрюмым молчанием долго слушал купца, потом, нахмурив свои густые, взъерошенные брови, расстегнул короткое пальто, под которым на широком ремне в старой потертой кобуре висел наган, и сказал, не повышая голоса:

– Или ты продашь нам сейчас свою будку, или мы ее реквизируем именем революции.

Купец сразу сбросил цену в пять раз. Кибитку установили на телегу, постелили в ней ковер и положили два одеяла. Яковлев показал на нее Государыне и Марии, они прошли к кибитке, подскочивший Гузаков открыл дверку. Александра Федоровна остановилась у подножки и оглянулась, ища того, кто должен был помочь ей сесть. Гузаков застыл как изваяние, не зная, что делать. Он никогда не учился дворцовому этикету. Ситуацию разрядил Яковлев. Он шагнул к Государыне, подал ей руку, она оперлась на нее и поднялась в кибитку. Затем протянул руку Марии. Великая княжна бросила на него быстрый взгляд и зарделась. Но все же взяла его руку и начала усаживаться вслед за матерью. Но то ли она не посмотрела перед собой, то ли неловко оперлась о подножку, но ее нога соскользнула и, если бы рядом не было Яковлева, она бы упала. Яковлев, подхватив ее одной рукой за талию, удержал на ногах.

– Какая я все же неловкая, – сказала Мария, зардевшись еще больше.

– Вы очень даже ловкая, Ваше Высочество, – искренне засмеявшись, ответил Яковлев. – Мне было приятно оказаться рядом с вами.

Не отпуская ее ладонь, Яковлев взял ее другой рукой под локоть и помог сесть в кибитку. На него пахнуло тонким, еле уловимым запахом приятных духов. Когда Мария начала устраиваться на сиденье, Государыня ворчливо произнесла по-английски:

– Никогда не думала, что комиссары могут быть такими галантными.

– По всей видимости, это хороший комиссар, мама, – ответила Мария.

Яковлев посмотрел на нее таким взглядом, что Мария поняла: комиссар знает английский. И зарделась от этого еще больше.

Поклонившись легким кивком головы Государыне и великой княжне, Яковлев захлопнул дверцу кибитки и подошел к Николаю.

– К сожалению, второй такой кареты у нас не нашлось, – извиняясь, сказал Яковлев. – Нам с вами придется ехать в открытой повозке.

– Зато будет много свежего воздуха. – Государь повернулся к крыльцу дома и грустным взглядом посмотрел на остающихся в Тобольске детей.

Слез на его глазах уже не было, под ними обозначились лишь синие круги да от уголков глаз к седеющим вискам пролегли тонкие, резкие морщинки. Он улыбнулся дочерям и Алексею виноватой, почти детской улыбкой, тяжело вздохнул и легко заскочил в повозку. Яковлев сел рядом с ним и дал команду трогаться.

Когда выехали со двора на улицу, Яковлев привстал с сиденья и осмотрел кавалькаду. Впереди нее скакали десять всадников с винтовками за плечами, на передней и задней подводах стояли пулеметы, замыкали колонну тоже десять всадников. Гузаков ехал верхом сразу за последней подводой. Винтовки у Гузакова не было, скакать триста верст с ней тяжело и неловко, он больше надеялся на свой не раз проверенный в деле револьвер.

Яковлеву не давали покоя те трое, которых не удалось поймать ночью Кобылинскому. Может, это местные, возвращались с гулянки или девичьих посиделок, а может, и те, кто хотел устроить покушение на царя или провокацию. Яковлев хорошо помнил, что деда нынешнего Государя, Александра II, отменившего крепостное право в России, убил на петербургской улице бомбой террорист. На узкой улице в любую подводу легко можно было бросить гранату из-за ограды дома. И хотя около каждой калитки стоял солдат отряда особого назначения, Яковлев не мог дождаться, когда они спустятся на лед Иртыша. Там убийце спрятаться негде.

Не пытаясь скрыть нервное напряжение, Яковлев привстал и еще раз оглянулся на Гузакова. Тот приподнялся на стременах и вытянул шею, зорко осматривая опустевшие ограды. Тоболяки привыкли к тому, что в их городе уже почти год живет бывший Российский Император, но так и не видели его, скрываемого охраной за высоким забором губернаторского дома. Теперь люди прилипали лицами к стеклам, пытаясь рассмотреть Государя в шинели и офицерской фуражке, ехавшего в крестьянской подводе. Яковлев ни в одном из окон не увидел прощального взмаха руки. За стеклами застыли окаменевшие лица. «Что это? Нелюбовь к Самодержцу или, наоборот, страх открыто показать ее?» – думал Яковлев.

Николай II словно не замечал этих взглядов. Он весь ушел в себя, не видя ни улицы, ни людей за окнами домов. Было видно, что он до сих пор потрясен неожиданным отъездом. Да и разлука с детьми была не меньшим потрясением. Нет никакой гарантии, что все они увидятся снова.

Сидевший на облучке возница резко натянул поводья и остановил повозку. Яковлев встал во весь рост и взглянул в конец улицы. Колонна подошла к Иртышу. Верховые уже спустились на лед, туда же по бревнам и настеленным на них доскам перебиралась первая повозка. Возница вел лошадей в поводу, боясь, что они могут испугаться переправы. На берегу стоял Кобылинский. Он быстрым шагом направился к Яковлеву, по-офицерски вскинул руку к козырьку и сказал, глядя на Государя:

– Разрешите попрощаться, Ваше Величество.

Николай II вышел из повозки, крепко пожал руку Кобылинскому, обнял его и тихо произнес:

– Храни вас Бог, Евгений Степанович.

– О детях не беспокойтесь, Ваше Величество, – сказал Кобылинский. – Пока я в Тобольске, они ни в чем не будут нуждаться.

– Благодарю, – все так же тихо произнес Николай и сел в повозку.

Кобылинский обогнул повозку и подошел к Яковлеву. Тот тоже крепко пожал его руку и сказал:

– Спасибо за все.

– Я надеюсь, что путешествие будет благополучным, – не отпуская руки Яковлева, сказал Кобылинский.

Яковлев понимал, что начальник отряда особого назначения имеет в виду вовсе не путь от Тобольска до Тюмени. Ему хотелось удостовериться в том, что жизни царя и тех, кто едет вместе с ним, ничто не угрожает. Но кто мог дать ему такие гарантии? В Москве судьбой Государя займутся другие.

– Я не Понтий Пилат, – тихо сказал Яковлев. – И не первосвященник тоже. Но все, что зависит от меня, сделаю так, как велит совесть. – И уже громче добавил: – Я уверен в том, что путешествие будет благополучным.

Кобылинский стиснул ладонью его плечо и отвернулся. Возница взял лошадь под уздцы и повел на переправу.

Глава 7

На Иртыше между берегом и льдом уже были широкие промоины. Шалая вода неслась по ним, весело звеня и закручиваясь у самого льда в воронки. Переправляться в такое время по реке – полное сумасшествие, но у Яковлева не было выбора. Еще с вечера он приказал перебросить с берега на лед бревна и настелить на них плахи. Затем провести туда и обратно груженую подводу. Переправа выдержала. Ее испытанием руководил Кобылинский.

Сейчас он стоял на берегу и с грустью смотрел, как через заберег на лед одна за другой перебираются повозки. Кобылинский чувствовал себя осиротевшим. Девять долгих месяцев он был рядом с Государем, каждый день встречаясь и разговаривая с ним и его детьми, а сегодня словно кто-то отщипнул кусочек его сердца. Он видел, как покачнулась повозка, как застучала подковами лошадь, ступив на настил переправы, а Государь поправил на голове фуражку. Кобылинский ждал, что Государь обернется и еще раз, хотя бы взглядом, попрощается с ним. Но Государь не оборачивался. Лошадь миновала настил, осторожно ступила на лед, вслед за ней на лед съехала повозка. Сейчас на настил въедет Гузаков со своими всадниками, и они окончательно закроют Государя. Но именно в это мгновение Николай II, придерживая рукой фуражку, обернулся, и Кобылинский увидел на его лице грустную улыбку, и это было окончательным расставанием. Кобылинский приложил руку к козырьку и продолжал стоять с поднятой рукой до тех пор, пока все повозки не оказались на другом берегу Иртыша.

С берега хорошо был виден силуэт Государя в шинели и солдатской фуражке. Казалось, он силился разглядеть среди тобольских строений губернаторский дом, в котором остались дети. Но дома не было видно. Государь опустился на сиденье, и кавалькада тронулась.

Яковлев старался не смотреть на царя, но мысли о нем и его семье не выходили из головы. Какую роль в судьбе Государя отвели ему, Яковлеву? Его цинично «подставили», сыграли на том, что он, бывший боевик, любит операции, от которых захватывает дух. Дух, действительно, захватывало, но быть пешкой в чужой игре он не привык.

Почему вдруг возникла такая возня вокруг доставки царя в Москву? Может быть, чекисты получили сведения о попытке захватить его по дороге? Но в этом случае было бы благоразумнее оставить семью Романовых в Тобольске. Для этого надо было просто усилить охрану города.

А может быть, царь стал предметом торга Ленина с немцами, и теперь, когда немецкая армия терпит поражение на Западном фронте, советское правительство решило не торговаться? Но тогда возникает другой вопрос: что делать в этом случае с семьей Романовых? По всей видимости, именно это и решают сейчас в Москве. Не зря Свердлов так настойчиво советовал ему по пути в Тобольск сделать остановку в Екатеринбурге. Он хотел, чтобы екатеринбургские чекисты познакомились с ним и его людьми и подготовились к встрече поезда с бывшим Императором. Яковлев вспомнил Голощекина и всех, кто был вместе с ним: ни один из них не вызывал у него доверия. Они явно что-то готовили, и не надо было ломать голову над тем, что им было нужно. Об этом совсем недавно с простодушным откровением сказал Семен Заславский.

– Вы до сих пор не знаете, почему меня увозят в Москву? – неожиданно спросил Государь, глядя на Яковлева. Оказывается, этот вопрос не давал покоя и ему.

Государь смотрел на комиссара своими удивительными синими глазами, в них светилось столько искренности, что Яковлеву вдруг захотелось рассказать обо всем без утайки. И о совещании у Троцкого, на котором Урицкий, Познер и остальные требовали расстрела Государя, и о распоряжении Свердлова доставить его в Москву живым и невредимым, и о своих подозрениях, возникших в Екатеринбурге и теперь подтверждавшихся. Но он понимал, что не может сделать этого.

– Откровенно говоря, – сказал Яковлев, стараясь выглядеть как можно более искренним, – я и сам не до конца знаю это. По всей видимости, все дело в том, что к вам и вашей семье в последнее время проявляют все больше внимания различные темные силы. Уже после моего приезда в Тобольск туда прибыл еще один отряд, требовавший передачи ему охраны над вами и вашей семьей. В Москве вы будете в большей безопасности.

– Вы сказали, еще один. Значит, другой отряд там уже был?

– Да, Ваше Величество, – Яковлев тяжело вздохнул, не сводя глаз с царя. – И тоже совершенно не заинтересованный в безопасности вашей семьи. Тех темных сил, о которых можете подумать вы, – тут Яковлев сделал большую паузу и после этого продолжил, словно выдохнул, – по нашим сведениям не существует.

Государь опустил глаза и отвернулся, глядя на дорогу. Очевидно, он хотел услышать другое. Он до конца верил в то, что в Тобольске были люди, хотевшие его спасти. Но, выходит, что его обманывали. Некоторое время ехали молча, потом Государь спросил, не скрывая тревоги:

– А что же будет с детьми? Ведь они остались в Тобольске. И потом, Алексей так болен.

– Я уверен, что им ничто не угрожает. В Тобольске остался Евгений Степанович Кобылинский, которому, надеюсь, вы верите. Он сумеет защитить княжон и Алексея. С ним находятся верные люди.

– Да, это так, – согласился Николай. – Но может ли это быть гарантией?

– Какие гарантии вы хотите? – спросил Яковлев. – Советского правительства? Оно может выдать охранную грамоту или мандат, как это сейчас называется. Но будет ли являться такая бумажка гарантией? Ведь и советская власть пока еще не имеет для себя в России никаких гарантий.

Яковлев сказал то, чего не должен был говорить хотя бы в эту минуту. Глаза Николая потухли, он опустил голову и весь ушел в себя. Яковлев слышал только стук колес да лошадиных копыт по мерзлой дороге. Молчание было долгим и неловким. Наконец Николай поднял голову, снова посмотрел в глаза Яковлеву и спросил:

– Кто такие большевики?

– Революционеры, поставившие своей целью построить в России общество социальной справедливости, – не задумываясь ответил Яковлев.

– Что значит справедливости? Что вы подразумеваете под этим словом? – спросил Николай.

– Главный лозунг большевиков – свобода, равенство и братство всех народов. А под справедливостью подразумевается принадлежность всех богатств государства тем, кто их создает. То есть трудовому народу. И разделение этих богатств между всеми, а не среди кучки приближенных.

Он хотел сказать это мягче, чтобы не обидеть царя, но подходящее слово не пришло сразу в голову. Яковлев сам задавал подобные вопросы и Ленину на Капри, и Троцкому в Болонье. И сейчас отвечал на них теми словами, которыми отвечали ему они. Но если бы его спросили, верит ли он тому, что говорит, Яковлев постарался бы уйти от прямого ответа. На Капри и в Болонье верил, а сейчас и в голове, и в душе появилась раздвоенность. Понятие справедливости, во имя которой делалась революция, уже на второй день заменила революционная необходимость. Но справедливость и необходимость вещи совершенно разные. Не поменялись ли цели революции после того, как власть в России перешла в руки большевиков? Но Яковлев тут же ответил сам себе – большевики не только Троцкий и Урицкий. Это и Ленин, и балтийский матрос Дыбенко, и бывший генерал царской армии Бонч-Бруевич, и многие другие. У каждого из них свои понятия о справедливости. И пока еще не ясно, кто возьмет верх.

Николай молчал, очевидно, обдумывая ответ Яковлева, потом спросил:

– А разве в России не было свободы, равенства и братства всех народов? Грузинский князь и в Петрограде считался князем, легально действовали все партии, в том числе и большевики, выходили оппозиционные газеты. Дума вообще действовала против правительства. Она вела агитацию даже во время войны. Какая свобода еще нужна?

Николай никак не мог понять, чего не хватило народу и кому в России потребовалась революция? Ведь, по его мнению, все шло так хорошо. Военные неудачи пятнадцатого года закончились, производство снарядов налажено в необходимом количестве. Весеннее наступление семнадцатого года, подготовка к которому практически была завершена, должно было привести к коренному перелому на Восточном фронте в пользу России. Германия, вне всякого сомнения, была бы разбита. А дальше началось бы могучее течение мирной жизни. Ведь до войны Россия развивалась самыми высокими темпами в Европе. Продолжилось бы это и после войны.

Но именно в тот момент, когда до решающей победы осталось сделать всего один шаг, все рухнуло. Какое затмение нашло на генералов, на Государственную думу, на всех тех, кто, имея в руках огромную власть, разрушил создавшуюся веками империю? Где сейчас эти люди? Где Родзянко, Гучков, генерал Алексеев, которому он доверял почти как самому себе?

Государь вдруг вспомнил пустынный ночной перрон Пскова, когда к нему явились из Петрограда посланцы думы Гучков и Шульгин. Это был самый горький день его царствования. Накануне пришли сведения о беспорядках в Петрограде. Министр внутренних дел Протопопов слал в Ставку одну паническую телеграмму за другой, из которых следовало, что столицу охватил хаос. Императрица Александра Федоровна сообщала о революционных митингах в Царском Селе. Государь решил выехать в столицу, чтобы навести порядок. Но на станции Малая Вишера ему сказали, что дальше ехать нельзя, железная дорога захвачена взбунтовавшимися рабочими и солдатами петроградского гарнизона. Он поехал в Псков, в штаб Северо-Западного фронта, где была связь и с Петроградом, и со Ставкой. Но главное, там была армия – солдаты, офицеры и генералы, присягавшие ему на верность. Он любил свою армию, заботился о ней и рассчитывал на ее поддержку.

Командующий Северо-Западным фронтом генерал от инфантерии Николай Владимирович Рузский был обязан ему всей своей карьерой. Худой, болезненный, старый, лишенный каких-либо способностей полководца, он уже давно должен был находиться на покое, однако Государь ценил его исполнительность и преданность и только поэтому держал в должности командующего фронтом. Но именно Рузский заявил ему, что единственным спасением России от всеобщего хаоса и поражения может быть отречение от престола.

Государь настолько растерялся, что в первое мгновение не знал, что ответить. Он не мог понять, как человек, которого он сделал генералом и командующим фронтом, мог предложить такое ему, Императору России. Тем более что на подавление беспорядков в столицу уже были посланы войска с фронта. Но, придя в себя, попросил соединить его с начальником штаба Верховного Главнокомандования Алексеевым. Тот ответил, что ситуация в Петрограде стала неуправляемой и «подавление беспощадной силой при нынешних условиях опасно и приведет Россию и армию к гибели. Необходимо поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия». И далее добавил уже в виде размышления слова о том, что спасти страну от всеобщего хаоса теперь, по всей вероятности, могут только кардинальные перемены. Николай почувствовал, что у него из-под ног уходит почва. В голове мелькнуло одно: кругом измена, трусость и обман.

Государственная дума, в которой уже давно верховодили антирусские силы, только и знает, что говорит об ответственном правительстве и его председателе, которому бы верила вся Россия. На должность председателя метит такое ничтожество, как Родзянко. Теперь об этом открыто заговорил начальник Генерального штаба. Значит, они уже давно заодно. Выходит, что и Алексеев изменник. «Куда же делись преданные люди? – думал Государь. – Или их не было вообще? Где генералы, присягавшие на верность царю и отечеству?»

– Я понял, что вы имеете в виду, – не выдавая охватившего волнения, продиктовал он Алексееву. – Запросите мнение командующих фронтов.

Государь был уверен, что командующие не могут разделять точку зрения Алексеева и Рузского. Кардинальные перемены в стране в то время, когда до победы уже можно дотянуться рукой, могут обернуться катастрофой. В минуты напряжения государству как никогда нужны спокойствие и стабильность. Командующие фронтами не могут не понимать этого.

Через два часа в вагон Государя вошел Рузский, держа в руках длинный моток телеграфной ленты. Николай взял ленту и, чуть прищурившись, начал читать. Алексеев телеграфировал:

«Ежеминутная растущая опасность распространения анархии по всей стране, дальнейшего разложения армии и невозможности продолжения войны при создавшейся обстановке настоятельно требуют издания Высочайшего акта, могущего еще успокоить умы, что возможно только путем признания ответственного правительства и поручение составления его председателю Государственной думы».

Государь не понимал самого сочетания слов «ответственное правительство». Разве имеет право правительство быть безответственным? Что это за правительство, которое не отвечает ни за что? И разве те правительства, которые назначал он, были безответственными? Но он понимал, что его умышленно поставили в безвыходное положение, сделав заложником хорошо подготовленной ситуации. Нужны были немедленные меры, способные успокоить столицу. Времени на их поиск не было, и Государь согласился с требованием Алексеева. Ему нужно было спасать Россию. Он подписал манифест, которым поручил Родзянке составить список нового правительства. Однако было уже поздно.

Вскоре Рузский принес ему новый ворох телеграмм. На этот раз они пришли не только от Алексеева, но и командующих фронтов. Первой он взял телеграмму дяди, великого князя Николая Николаевича, командовавшего Кавказским фронтом. Уже после первых строк у него все поплыло перед глазами. Николай Николаевич телеграфировал:

«Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России, и спасение Династии, вызывает принятие сверхмеры.

Я как верноподданный считаю по долгу присяги и по духу присяги необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего Наследника, зная чувство любви Вашей к России и к нему.

Осенив себя крестным знамением, передайте Ему – Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвою молю Бога подкрепить и направить Вас. Генерал-адъютант Николай».

Государь прочитал эту телеграмму до конца и положил на стол рядом с остальными, еще не читанными. За годы царствования он выработал умение в любых обстоятельствах скрывать от кого бы то ни было свои чувства. Но сердце пронзила такая острая боль, что он побледнел и, боясь потерять равновесие, оперся рукой о стол. Сидевший рядом Рузский уставился в лицо Государя. Он знал содержание телеграмм и был уверен, что именно они вызвали у Николая такие чувства. Но Государь был потрясен не текстом, а тем, с какой легкостью его предавали самые близкие ему люди. Подняв глаза на Рузского, в которых тот вместо ожидаемой ненависти увидел бесконечно горькую печаль, Государь спросил:

– А вы что думаете, Николай Владимирович?

Он даже в это невыносимо тяжкое мгновение обратился к нему со своей необычно мягкой вежливостью.

Рузский опустил глаза и глухо произнес:

– Я не вижу для вас, Ваше Величество, возможности принять какое-либо иное решение, кроме того, которое подсказывается советами запрошенных лиц.

Теперь уже не вызывало сомнений, что это был хорошо организованный заговор. Государь встал, посмотрел в плотно завешенное окно вагона, повернулся к Рузскому и сказал, отчеканивая каждое слово:

– Благодарю вас за доблестную и верную службу.

Рузский вздрогнул, а Государь повернулся и вышел в соседний вагон, служивший ему жилым помещением. Сидевший у стены и не проронивший за все время разговора ни одного слова министр императорского двора граф Фредерикс опустил голову. Это был старый, совершенно высохший седой человек с густыми белыми бакенбардами. Рузский увидел, что по его морщинистым щекам текут слезы. И генерал понял, что в императорском поезде остался всего один, все еще считающий себя обязанным служить короне подданный. Но он уже не мог спасти ее.

А поздно вечером в Псков явились депутаты Государственной думы Гучков и Шульгин. Государь хорошо знал обоих. С Шульгиным он познакомился еще в 1907 году, когда принимал депутатов Второй Государственной думы, требовавших у него ее роспуска. Большинство в ней заняли люди, называвшие себя представителями «народного гнева». Шульгин был депутатом от Волыни. Волынский архиепископ Антоний вручил во время этой встречи Николаю миллион подписей в поддержку государственного курса Российской империи. Волынцы просили считать их не украинцами, а русскими. И Государю тогда казалось, что чувства здорового национализма, поднявшиеся на западе, перекинутся и на Центральную часть России. Но этого не случилось. Россию уже начал разъедать рак революции.

Гучков с самого начала войны участвовал в антигосударственном заговоре. Об этом Государю неоднократно доносил министр внутренних дел Протопопов, предлагавший немедленно арестовать Гучкова. Но он посчитал, что арест может дать оппозиции повод для открытого выступления, что неминуемо спровоцирует население на беспорядки. Оппозиция, действовавшая по принципу «чем хуже, тем лучше», всеми силами добивалась именно этого. Узнав, что вместе с Шульгиным в Псков приезжает и Гучков, Государь пожалел о том, что в свое время не послушался совета министра.

Он принял депутатов думы в салон-вагоне своего литерного поезда. Салон был обит зеленым шелком, и днем, когда светило солнце, обивка создавала праздничное настроение. Сейчас вагон освещался только тусклым светом электрических лампочек, и все в нем казалось угрюмым. А граф Фредерикс, больше походивший на мебель, чем на министра императорского двора, казался высеченной из белого мрамора древней статуей. Он не шевелясь сидел в углу у маленького столика. Государь пригласил Гучкова и Шульгина сесть за квадратный стол, стоявший у зеленого дивана.

Они сели, и Государь заметил, что у Гучкова трясутся руки. Главный заговорщик империи и в эту минуту боялся того, кого он намеревался свергать. Государь знал, зачем приехали депутаты, и думал о том, перестанут ли дрожать руки у Гучкова, когда он объявит им о своем решении.

Гучков начал говорить первым. Он говорил о том, что беспорядки в Петрограде приобрели характер народной революции. Правительства нет, министры покинули свои кабинеты и попрятались. Радикальные революционеры создали Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, который вчера издал приказ № 1. Этим приказом вся власть в армии передается солдатским комитетам, которые будут назначать командиров. Столичный гарнизон полностью перешел на сторону Совета. В городе идет охота на офицеров. Гучков сделал паузу, потрогал ладонью лоб и нервно глотнул воздух.

В это время в вагон вошел генерал Рузский. Задержавшись на мгновение у порога и поклонившись Государю, он шагнул к столу и сел рядом с Шульгиным.

Шульгин, блестя бритой, похожей на страусиное яйцо головой, повернул лицо к Рузскому и сказал:

– Вчера утром на улице застрелили князя Вяземского только потому, что он был в офицерской форме.

Генерал испуганно отшатнулся, потом перевел взгляд на Гучкова. Тот достал носовой платок и промокнул им неожиданно вспотевшее лицо. Государь молча наблюдал эту сцену. В вагоне возникла такая напряженная пауза, что все услышали, как в своем углу вздохнул похожий на статую Фредерикс. Рузский, давно забывший о его существовании, резко повернулся, перевел дыхание и молча посмотрел на Государя.

– А что происходит в России? – спросил Государь, глядя на Гучкова. – Ни Николай Владимирович, – он кивнул в сторону Рузского, – ни Алексеев в Ставке ничего не знают об этом.

Гучков снова вытер лицо, положил платок в карман и, опустив голову, несколько мгновений молчал. Затем поднял глаза на Государя и сказал с такой искренностью, которой в эту минуту никто от него не ожидал:

– У Государственной думы об этом нет никаких сведений, Ваше Величество.

– Значит ли это, что революцией охвачен только Петроград? – спросил Государь, теперь уже глядя на Рузского.

– По шоссе из Петрограда на Псков движутся вооруженные грузовики, – сказал Рузский и, повернувшись к Шульгину, спросил: – Это ваши, из Государственной думы?

– Как это могло вам прийти в голову? – возмутился Шульгин.

– Ну, слава богу, – с облегчением вздохнул Рузский. – Я приказал их задержать.

Государь понимал, что в литерном поезде на перроне Псковского вокзала он уже давно находится на положении пленника. Его не выпустят отсюда до тех пор, пока он не подпишет отречения. И чем дольше он будет сопротивляться, тем больший хаос охватит страну. Из столицы он перекинется в Москву, затем на Волгу – в Нижний Новгород, Самару, Царицын. Потом придет очередь солдат, сидящих в окопах. «Может быть, действительно, отдать власть тем, кто так жаждет ее?» – подумал Николай. Он сам уже давно устал от власти. За годы царствования он видел столько подлости и интриг, столько предательства и низости, даже среди ближайшего окружения, что на некоторых вельмож уже не мог смотреть без омерзения. Если уж член царской семьи великий князь Николай Николаевич требует отречения от престола, значит, в головах людей наступило полное помутнение. Неужели Николай Николаевич не понимает, что как только в России не станет монархии, не станет и его?

А Гучков в это время все говорил и говорил об охвативших Петроград беспорядках. О том, что если их не остановить, ничто не сможет спасти империю. Николай не вникал в смысл его слов, который и без того был ясен, но от звука неприятного монотонного голоса у него возникло чувство, что ему в голову вбивают раскаленные гвозди. Еще мгновение – и голова расколется. И когда Гучков сказал, что единственным выходом из положения является отречение от престола и передача власти в руки Наследника, Государь поднялся и произнес:

– Я уже принял решение отречься от престола. Еще сегодня я думал, что могу отречься в пользу сына, Алексея. Но я переменил решение в пользу брата Михаила.

Гучков побледнел от неожиданности, но тут же взял себя в руки. Шелестя бумагами, достал лист с текстом отречения, составленный в Государственной думе, и протянул Николаю. Тот не глядя взял его, отметив про себя, что руки у Гучкова до сих пор не перестали трястись, и вышел в соседний вагон. Там Государь бегло прочитал предложенный ему текст. С первых слов чувствовалось, что его писал не русский царь, а другие люди. Кроме того, речь в нем шла об отречении в пользу сына.

Николай прекрасно понимал, что согласно закону о престолонаследии он не имеет права передавать власть брату. Но передать престол сыну он не мог ни при каких обстоятельствах. Во-первых, потому, что согласно закону о престолонаследии будет вынужден тут же разлучиться с ним и покинуть страну. Если бы сын был здоров, он мог бы пойти на это, сделав регентом брата Михаила. Но Алексей болел, и оставить его одного он не имел права. Да и завещание в пользу сына могло быть написано лишь в том случае, если бы этого хотел сам царь. Сейчас его принуждали к этому заговорщики. Нельзя было исключить того, что, расправившись с царем, они затем расправятся и с сыном.

Государь бросил взгляд на стол, где стояла пишущая машинка. На нем лежали только телеграфные бланки. Несколько мгновений он молча смотрел на них, потом взял один бланк, вставил его в машинку и неторопливо, с большими остановками, начал печатать двумя пальцами:

«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага.

В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и в согласии с Государственной думой признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше нашему брату Великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены.

Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний, помочь ему, вместе с представителями народа, вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России. Николай».

Государь сложил на столе один к одному все три бланка, на которых был отпечатан текст отречения, внимательно перечитал его, взял ручку и поставил свою подпись под словом «Николай». И сразу ощутил, как опустела душа.

Два чувства одновременно овладели им. Первое было – облегчение. С его плеч словно сняли огромную каменную гору, которая каждый день придавливала к земле. Особенно трудно было в последнее время, когда в думе началась открытая клевета на Императрицу, а подлая кучка негодяев, в которую был вовлечен князь Феликс Юсупов, убила Григория Распутина. Это была месть черни, когда, стремясь отомстить хозяину, убивают его верного пса. Как тонко все было рассчитано, как хорошо была организована кампания клеветы. Она целила в самое сердце, пытаясь пронзить его насквозь. Глядя на Родзянку, Милюкова, Гучкова и многих других, Государь часто задавал себе вопрос: кем я повелеваю? Разве это счастье – иметь власть над такими людьми? И вот теперь, когда он передавал эту власть другим, он чувствовал облегчение.

Но было и другое, горькое, чувство. Что станет теперь с Россией? Брат Михаил не готов к управлению государством, власть никогда не интересовала его. Неужели на трон метит дядя Николай Николаевич? Но это так низко… Впрочем, он уже доказал свою низость, первым потребовав отречения.

Государь вышел в салон-вагон, где его нетерпеливо ожидали Гучков и Шульгин, положил телеграфные бланки с отречением на стол. Гучков протянул к ним руки, они дрожали еще сильнее, чем раньше, и торопливо начал читать, передавая прочитанный бланк Шульгину. И когда он закончил, Государь увидел на его лице умиротворение человека, получившего все, о чем мечтал целую жизнь. Гучков сиял. А по лицу Шульгина, который тоже выглядел довольным, пробежала легкая тень. Он поднял глаза на Государя, и тот увидел в его взгляде мучительный вопрос.

– Что-то еще? – спросил Государь.

– Да, Ваше Величество, – глотнув воздух, сказал Шульгин. – Не могли бы вы подписать распоряжение о председателе правительства. А то там, знаете… – Шульгин многозначительно поднял глаза к потолку.

Государь понял. Шульгин боится, что в Петрограде могут назначить председателем правительства не того, кого определила дума. Николаю было все равно. Он был абсолютно уверен в том, что ни председатель думы Родзянко, ни Гучков не сумеют распорядиться столь вожделенной властью во благо народа. Она раздавит их своей тяжестью. Но он не будет злорадствовать над этим. Впрочем, и сочувствовать тоже.

– Кого бы вы хотели? – спросил Государь, повернувшись к Шульгину и выражая на лице полное безразличие.

– Князя Львова, – торопливо произнес Шульгин.

– Львов так Львов, – пожал плечами Государь и, сев за стол, написал распоряжение о назначении князя Львова председателем правительства.

Львов тоже участвовал в заговоре против монархии, и Государь хорошо знал это. Теперь он понял, что заговор проник во все слои общества. Гнездом революционной заразы была не только дума, но и Генеральный штаб во главе с его начальником Алексеевым, и Всероссийский земский собор, которым руководил князь Львов, и даже некоторые члены императорской семьи. Тот же великий князь Николай Николаевич… Гос-поди, что же произошло с Россией?

Отдав бумагу Шульгину, Государь прошел в спальный вагон. В узкий просвет завешенного шторами окна виднелся хорошо освещенный перрон, на котором собралась большая толпа людей. По всей вероятности, они уже знали о том, что происходит в поезде, и ждали известий. Государь увидел, как на перроне появились сначала сутулый и как бы прижимающийся к земле Гучков, а затем худой, высокий, словно пожарная каланча, Шульгин. Толпа загудела и двинулась к ним. Они остановили ее и начали говорить. «Объявляют о том, что я отрекся», – подумал Государь и замер в напряженном ожидании. Ему казалось, что толпа, обрадовавшись, закричит: «Ура!» Ведь еще днем Фредерикс говорил ему, что с депутатами думы из Петрограда едет большая группа агитаторов. Но вместо радостных криков люди на перроне стали молча снимать шапки и креститься, глядя на императорский поезд. Государь смотрел на этих молчаливых людей с поникшими головами и чувствовал, как спазмы начинают душить горло. Он расстегнул ставший тесным ворот кителя, отвернулся от окна и сел на диван. И впервые подумал: не лучше ли было вместо отречения пойти на плаху?..

После отречения мысль о плахе не раз приходила ему в голову. Плаху он представлял не в виде костра или лобного места, на которое предстояло взойти, чтобы спасти Россию. Плахой было решение любой ценой подавить вспыхнувшие в Петрограде беспорядки. Один генерал горячо говорил ему:

– Отдайте немедленный приказ, Ваше Величество. Пусть погибнут пятьдесят тысяч бунтовщиков, зато будет спасена Россия.

Но какой царь решится отдать приказ о расстреле пятидесяти тысяч своих подданных? С каким чувством он будет жить после этого? Не бунт погубил власть, а погрязшая в интригах верхушка. Расколовшись на группы, она начала раскалывать на такие же группы и народ. И это в минуту, когда государству как никогда необходимо было единение народа и власти.

– Скажите, Василий Васильевич, – оторвавшись от тяжких дум и повернувшись к Яковлеву, спросил Государь, – где сейчас генерал Алексеев?

– Говорят, скрывается где-то на юге России, – задумчиво помолчав, ответил Яковлев.

– А почему он должен скрываться? – искренне удивился Николай. Он действительно не понимал, зачем скрываться человеку, сыгравшему главную роль в свержении монархии.

– Вы разве не знаете, как кончил его наследник генерал Духонин? – спросил Яковлев.

– Мне никто не рассказывал о его кончине. – Государь с тревогой посмотрел на Яковлева.

– Толпа революционных солдат раскачала его за руки и ноги, подбросила вверх и поймала на штыки.

– Но это же бессмысленная жестокость, – весь передернувшись, произнес Николай.

– Помните, у Пушкина: «Не дай вам Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Никто не знает, что такое свобода и до каких границ она может простираться.

– Никто не может получить свободу убивать людей, – возразил Николай. – Любая свобода может существовать только в рамках закона.

– А если нет никаких законов? Старые отменили, новых не приняли.

– Есть один закон, который не имеет права нарушать никто, – Государь откинул голову и посмотрел в глаза Яковлеву. – Это человеческая мораль. Ни один закон не может противоречить ей.

– У революции свои правила, – сказал Яковлев. – Она заменила человеческую мораль на революционную.

– Но революционеры тоже люди. – Николай в недоумении смотрел на комиссара.

– С точки зрения революции морально все, что помогает ее победе.

– И убийство генерала Духонина тоже?

– Я не знаю, – пожал плечами Яковлев. – Может, это издержки. Но кто и когда определит, что есть необходимость, а что – издержки революции?

Николая до сих пор не покидало ощущение, что революции можно было избежать. Но кто организовал ее? Ведь каждому ясно, что беспорядки такого масштаба сами по себе не возникают.

Государь посмотрел на Яковлева, на скачущих по обе стороны повозки вооруженных всадников, пытаясь увидеть в их лицах что-то особенное, присущее только революционерам, но ничего необычного в них не было. Яковлев вообще казался человеком из достойного общества. Прекрасно одет, гладко выбрит, пахнет хорошим одеколоном. Чего не хватало ему в прежней жизни? Ради чего он стал революционером?

Из-за спины, со стороны Иртыша выкатился огромный красный диск солнца, окрашивая крупы лошадей в багровые тона. Шинель солдата, сидевшего на облучке вместо кучера, тоже потемнела, словно напитавшаяся вишневым соком. Государь опустил глаза и уткнулся взглядом в начищенные до блеска щегольские туфли Яковлева. Комиссар советского правительства выглядел в этой кавалькаде совершенно случайным человеком. Как оказался он здесь, что связывает его с революционерами? Этот вопрос возникал сам собой, но ответа на него не было. Государь натянул на колени свою шинель и отвернулся.

Солнце поднялось еще на вершок, изменяя цвета окружающего пространства. Изморозь на сухой прошлогодней траве вспыхнула, переливаясь серебряным светом, от земли потянуло весенним запахом. Дорога вышла к берегу Тобола, блестевшего широкими заберегами, в некоторых местах вода бежала уже поверх льда. Из-за поворота реки неожиданно вылетел тянувший над самым льдом табунок уток, но тут же испуганно взмыл вверх и растаял в утреннем небе.

Всадники, скакавшие по обе стороны повозки, вдруг начали оглядываться, приподнимаясь на стременах. Один из них, держа поводья в левой руке, правой взялся за шейку приклада винтовки. Николай слегка наклонился, чтобы увидеть обочину дороги. Там остановились две телеги. Около одной стояли мужик с бабой, у другой – мужик и два мальчишки. Когда повозка поравнялась с телегами, мужики и мальчишки сорвали с голов шапки и низко поклонились, с любопытством глядя на Государя. Баба, поклонившись, несколько раз перекрестилась. Из повозки, в которой ехал Матвеев, раздался грубый мат. Перевесившись через короб и размахивая кулаками, тот материл крестьян за то, что кланялись Государю. Николай впервые почувствовал себя арестантом.

Глава 8

После отречения от престола, когда начальник Генерального штаба Алексеев отдал приказ арестовать его, такого чувства не было. Возникли недоумение и обида, но арестантом Николай себя не ощущал. Он находился в вагоне литерного поезда, его охраняли офицеры, в душе все еще относившиеся к нему как к Императору России. С солдатским хамством он столкнулся в Царском Селе после того, как судьба всей семьи оказалась в руках Керенского. Но и тогда не возникало чувства, что ты являешься арестантом. Тот арест больше походил на домашний. Да и тобольскую ссылку по большому счету нельзя было назвать арестантской. Евгений Степанович Кобылинский делал все, чтобы облегчить жизнь своих подопечных. Даже в церковь на праздничную литургию разрешил ходить всей семьей. А сейчас такое чувство возникло. Николай понял, что его жизнь, жизни Аликс и Марии, едущих в кибитке впереди него, зависят теперь только от Яковлева. Куда он везет их и что задумали большевики? Этот щеголь, вне всякого сомнения, знает гораздо больше, чем говорит. Хотя и кажется иногда очень искренним.

Государь снова посмотрел на Яковлева. Тот выглядел безучастным ко всему, но это было обманчивое впечатление. Яковлева возмутила выходка Матвеева не меньше, чем Государя. На первой же остановке он решил жестко одернуть его. Не для того, чтобы перевоспитать, ни в какое воспитание он не верил. Матвееву нельзя было давать зарываться. Почувствовав волю, он может стать неуправляемым. А это приведет к неминуемому конфликту. Когда каждый имеет при себе оружие, стрельба неизбежна.

Солнце начало пригревать землю, подмерзшая за ночь дорога стала превращаться в жидкую грязь, летевшую из-под копыт лошадей прямо в повозку.

– Не укрыться ли нам плащами, Ваше Величество? – спросил Яковлев, показав глазами на черный комок грязи, прилипший к шинели царя.

Яковлев привстал, достал из-под сиденья плащ, принесенный Чемодуровым, и протянул его Николаю. Затем достал свой, накинул его на плечи, плотно прикрыл колени и ноги. Государь не стал надевать плащ, он сел на него и прикрыл им только полы шинели.

– Вам не холодно? – спросил Яковлев.

– Нет, – ответил Государь. – Спасибо, что нашли кибитку для Александры Федоровны и Марии. Им в открытой повозке было бы холодно.

У Яковлева заскребли на сердце кошки. Император всегда казался ему небожителем. Он был человеком из другого мира, таинственного и недоступного, куда простому смертному невозможно заглянуть даже одним глазком. Он был словно Бог, живущий на Олимпе и взирающий на остальных с высоты своего поднебесья. Он привык, что все, вне зависимости от ума и сословия, должны заботиться о нем, потому что только он может сделать других счастливыми. Всего одно его слово могло вознести человека на небеса или опустить в бездну. И вдруг это спасибо за убогую кибитку… Какое усилие он должен был сделать над собой, чтобы произнести это слово. А может быть, ему и не требовалось делать никакого усилия? Может быть, он такой же, как я, как Гузаков, как все остальные, подумал Яковлев. И ему тоже не чужды простые человеческие чувства, в том числе обычная благодарность? Он повернулся к Государю и сказал:

– К сожалению, ничего лучшего в Тобольске найти не удалось.

– Я так и не рассмотрел этого города, – произнес Государь тоном, в котором звучало сожаление.

– Это трудно было сделать, – заметил Яковлев. – Кобылинский не хотел рисковать вашей безопасностью.

– Вы снова имеете в виду революционеров? – спросил Государь с оттенком иронии.

– Не только. Очень многие считают виновником всех своих несчастий русскую монархию.

– Ни один государь не в состоянии сделать всех своих подданных счастливыми, – с грустью заметил Николай. – Он может лишь создать условия, в которых каждый человек мог бы проявить свои лучшие способности. И эти условия должны быть равными для всех. В этом заключается главная справедливость власти.

– О каком равенстве можно говорить в стране, где существуют сословия? – Яковлев произнес это спокойным тоном, но в его голосе слышалось твердое убеждение. – Разве может сын крестьянина получить то же образование, что и сын промышленника или банкира? Я уже не говорю о детях дворян.

– Вы же знаете, что дворянство дается за особые заслуги перед отечеством, – сказал Государь, и Яковлев неожиданно увидел, как в его глазах промелькнули так не соответствующие разговору веселые искорки. – А деды или даже отцы нынешних промышленников и банкиров наверняка были крестьянами. В России все сословия идут от простого мужика. Кто способнее, тот и выбивается наверх. Вы думаете, у вас будет по-другому? Никогда ни одна власть не сделает всех своих подданных одинаково счастливыми. Утверждать противоположное – значит быть наивным или идти на сознательный обман.

– Но разве справедливо, когда одни работают, не покладая рук, а другие, не пошевелив пальцем, живут в роскоши и несметном богатстве? – Яковлев заговорил страстно и искренне, его задели за живое слова царя.

– Что такое, по-вашему, работа? – спросил Государь, и его лицо сразу стало серьезным. – Управлять государством – это работа? А быть министром или промышленником, командовать армией, писать стихи, наконец? Да, некоторые имеют богатство и не работают. Но ведь они его не украли, его заработали их отцы и деды. Разве не справедливо пользоваться тем, что досталось в наследство от родителей? У вас есть дети?

Яковлев никогда не связывал свою жизнь с семьей. До того, как он стал боевиком, у него была девушка Катя, на которой он собирался жениться. Но полная опасностей жизнь боевика не давала сделать это. А когда, скрываясь от полиции, пришлось уехать за границу, он потерял свою Катю навсегда. Семью заменила опасная работа революционера. Борьба во имя счастья и справедливой жизни своего народа. Это было сознательное решение зрелого человека, и ни о какой наивности здесь не могло быть и речи.

Перед глазами вдруг всплыли лица всех, кто сидел за длинным столом на совещании у Троцкого. Он помнил их взгляды, жесты, реплики, их горящие глаза. Ни одного из них тоже нельзя было назвать наивным. Это были люди, одержимые идеей. Проще говоря, фанатики. Они или погибнут, или добьются своего. Если погибнут, тогда конец революции, тогда все останется по-старому или почти по-старому. Это понятно. А если победят? Неужели после этого опять начнут возникать новые сословия? Неужели снова произойдет разделение на богатых и бедных? Для чего тогда делается революция?

Яковлев мучительно искал ответы на эти неудобные вопросы. Должен ли профессор получать больше крестьянина? Если нет, тогда зачем становиться профессором? Зачем долгие годы или даже десятилетия, изнуряя себя, постигать знания, открывать законы развития природы и человека, создавать достойные удивления машины и никогда не виданные дотоле материалы и учить этому юное поколение? Но если не будет профессоров, художников, писателей, артистов, жизнь общества вернется в первобытные времена… Яковлеву показалось, что он бредит.

Высоко в небе, тревожно гогоча, тянул на север большой косяк гусей. Государь поднял голову, провожая их взглядом. Только теперь он по-настоящему ощутил, что пришла весна. С каким нетерпением он ждал ее в прошлом году. Но вместо ожидаемых перемен к лучшему она принесла крах. Что за чудовищная сила тянет Россию на дно, мучительно думал Государь, глядя на стремительно удаляющихся гусей. Кому невыгодно, чтобы она развивалась, как и другие передовые государства, а ее народ благоденствовал? За что нам такая кара? Он снова повернулся к Яковлеву. Ему хотелось как можно больше узнать об этом человеке, ведь это был первый большевик высокого ранга, с которым свела судьба. Но он не находил в нем ничего особенного. Яковлева можно было принять за человека высшего света, каких немало видел на своем веку Государь. Почему же он рушит то, что кровью и потом создавали его предки? Какие силы руководят им?

– Скажите, Василий Васильевич, откуда прибыли в Россию нынешние революционеры? – спросил Николай, и Яковлев почувствовал в его голосе волнение.

Он резко обернулся, подумав, что Государь имеет в виду его. Но тут же понял, что он спрашивал не о нем, а о руководителях революции. Государь снова смотрел на него своим добрым, располагающим к откровенности взглядом.

– Из разных стран, – немного помолчав и опустив голову, ответил Яковлев. – Ленин со своей группой из Швейцарии, Троцкий – из Американских Соединенных Штатов.

– А кто их послал в Россию?

– Как кто? – не понял Яковлев и сделал удивленное лицо.

– Должен же ведь быть какой-то центр, который руководил отправкой революционеров в Россию, – сказал Государь.

– Центральный комитет партии, – не задумываясь, ответил Яковлев.

– Они все принадлежат к одной партии? – с явным недоверием спросил Государь.

– Нет, конечно, – ответил Яковлев. – Ленин – большевик. Троцкий еще в прошлом году был трудовиком, Спиридонова – эсерка, Мартов – меньшевик.

– Ну, вот видите, – сказал Государь, – одной партии это было не по силам. А кто оплачивал переезд, давал деньги на подготовку переворота? Нет, здесь действовали очень мощные мировые силы. Одной партии совершить переворот в такой стране, как Россия, невозможно. Эти силы были гораздо более могущественными, чем сама Россия. Вам этого не кажется?

Государь поднял голову к небу, где у самого горизонта еще виднелась таявшая ниточка табуна гусей. Он не хотел смущать своим взглядом Яковлева. Если раньше он думал, что революция в России была выгодна только Германии, то теперь его мнение изменилось. Сильная Россия не нужна не только Германии, но и всему остальному миру. Германия все равно проиграет войну, но среди победителей не должно быть того, кто более всего содействовал ее разгрому. Вот главная цель тех могущественных сил, которые готовили переворот.

Слова Николая задели Яковлева за живое. Он придерживался совершенно другой точки зрения.

– Не думаете же вы, что революция совершена на иностранные деньги? – спросил он.

– Об этом не надо думать, – спокойно ответил Государь. – Это так и есть.

– Вы глубоко заблуждаетесь, – совершенно искренне возразил Яковлев. – Революционеры сами добывали деньги в России. Кроме того, поступали немалые пожертвования от русских промышленников и некоторой части интеллигенции.

Яковлев, рискуя жизнью, сам добывал эти деньги и не мог смириться с тем, что финансирование революции Николай II приписывал каким-то могущественным и непонятным ему иностранным силам.

– Революции совершают не те, кто выходит с револьверами на улицы и убивает ни в чем не повинных почтовых служащих, городовых и офицеров армии, – убежденно произнес Государь. – Их организовывают люди, финансирующие газеты, подкупающие депутатов Государственной думы, раздающие рабочим револьверы и бомбы, убеждающие их, что только путем насилия они могут завоевать свое счастье. При этом они отлично знают, что насилием никто никогда не завоюет никакого счастья. Все результаты переворота достанутся тем, кто его финансировал. Так было всегда, так будет и сейчас. Мне очень жаль наш народ, который поддался обману.

Логика Государя была простой, но на его аргументы Яковлеву не удавалось найти такие же убедительные опровержения. Он лучше других знал, что все революционеры, вернувшиеся после отречения Государя в Россию, жили за границей на иностранные деньги. Это подразумевалось как бы само собой. Но это же ставило теперь под сомнение искренность тех, кто делал революцию.

– Теперь уже поздно говорить об этом, – не то с сожалением, не то просто констатируя свершившееся, сказал Яковлев. – Надо думать о том, что делать дальше.

– Пока не наступит единения народа и власти, избавиться от хаоса в государстве невозможно, – твердо заявил Государь.

– Вы это знаете лучше, чем я, – сказал Яковлев.

Государь отвернулся и с безучастным видом смотрел на покрытый редкими кустами тальника берег Тобола. Рыжая прошлогодняя трава на обочинах дороги уже обсохла, но в кустах кое-где еще лежал серый ноздреватый снег. Яковлев пожалел о своей последней фразе, он понимал, что она задела Государя. Ему хотелось смягчить впечатление от внезапно вылетевших слов, однако он не знал, как это сделать. Но Государь, повернувшись к нему, заговорил сам.

– У меня в голове не укладывается то, что немцы сейчас в Новочеркасске и Ростове, – сказал он. – Что им отдали всю Украину. При мне за три года войны они не сумели занять ни пяди русской земли.

– У меня тоже не укладывается, – искренне признался Яковлев.

– Тогда на что надеются большевики?

– На то, что в Германии тоже произойдет революция, – ответил Яковлев.

– Вы думаете, она произойдет и в Германии? – с усмешкой спросил Государь.

– А почему бы и нет? – сказал Яковлев. – Немцы устали от войны не меньше нас, я в этом не сомневаюсь.

– Да, но наших войск нет ни в Кёнигсберге, ни во Франкфурте, Германия не платит нам контрибуций.

– Вы хотите сказать, что Россия платит контрибуции Германии? – спросил Яковлев.

– Вне всякого сомнения, – спокойно произнес Государь. – Ни один мирный договор не подписывается без пункта о контрибуциях, которые должна выплатить побежденная сторона.

– В Брестском договоре этого нет, – убежденно заявил Яковлев.

– Значит, этот пункт включили в дополнительный протокол к нему, – сказал Государь. – Поверьте мне, я это знаю лучше вас.

Яковлев замолчал. Затевая разговор, он думал сказать Государю правду о России, которую тот, по его мнению, не знал. Но оказалось, что Государь знает гораздо больше его. Яковлев чувствовал, что помимо своей воли начинает симпатизировать этому человеку в военной форме без погон, так просто и убедительно вот уже несколько часов беседующего с ним в простой крестьянской повозке. «За что же его хотят судить? – подумал он. И тут же ответил сам себе: – За то, что амбиции других политиков так и остались амбициями, за неудачи генералов и министров, за хаос революции, после которого людям придется приходить в себя многие годы. Только на одного царя можно свалить ответственность за дела всех, кто вел страну к катастрофе. С других не возьмешь и горсти волос, даже если эти волосы придется брать вместе с головой. Какая же ноша лежала на нем все эти долгие годы?..»

Яковлеву захотелось сделать для Государя что-то доброе, но он ничего не мог предложить ему. И вдруг неожиданно для самого себя произнес:

– Ваше Величество, вы не курите потому, что не хотите причинить неудобство? За всю дорогу вы не выкурили еще ни одной папиросы.

– Я сделаю это на остановке. Ведь не будем же мы скакать, не останавливаясь, до самой Тюмени?

Яковлев поднял руку, и Гузаков тут же подъехал к нему.

– Как только увидишь хорошую полянку, распорядись остановиться, – приказал Яковлев. – Пора сделать привал.

Гузаков выпрямился в седле и поскакал в голову колонны. Через несколько минут лошади, свернув на чистую сухую поляну, остановились. Яковлев, поведя плечами, скинул на сиденье заляпанный грязью дождевик и вылез из повозки. За ним последовал Государь.

– Надо узнать, как себя чувствует Александра Федоровна, – сказал Яковлев, и они направились к карете Государыни.

Александра Федоровна уже открыла дверку и высунула ногу в аккуратном коричневом сапожке. Николай подал ей руку, и она спустилась на землю.

– Это ужасно, Ники, – сказала она по-английски. – У меня болит каждая частичка тела. Мне кажется, по такой дороге мы можем не доехать живыми.

– С Божьей помощью выдержим, – спокойно ответил Государь.

– Мама, как всегда, немного преувеличивает, – высунувшись из кареты и улыбаясь, сказала Мария. – Мне эта дорога даже нравится. Это гораздо лучше, чем с утра до вечера сидеть в одной и той же комнате.

– И сколько нам еще ехать? – спросила Александра Федоровна, оглядываясь по сторонам. – Ведь рано или поздно нам все равно потребуется дамская комната.

– Петр! – громко скомандовал Яковлев, обращаясь к Гузакову. – Проводи дам вон до того ложка, – он показал глазами на ложбинку за кустами у края поляны. – Оставь их там и возвращайся сюда.

Государь с удивлением посмотрел на Яковлева, но ничего не сказал. Он понял, что комиссар советского правительства хорошо понимает английский. Гузаков отправился провожать дам, а Яковлев краем глаза увидел, как сбоку приближается Авдеев. Яковлев повернулся к нему. Авдеев остановился и стал молча рассматривать царя. Так близко он его еще не видел. Государь достал из кармана шинели коробку с папиросами, открыл ее и протянул стоявшему рядом кучеру. Тот взял папиросу, понюхал и, сдвинув на затылок тяжелую мохнатую шапку, положил ее за ухо. Государь закурил.

– Где мы будем ночевать? – по-английски спросил Государь Яковлева.

– В Иевлево.

– Это очень далеко?

– Думаю, что мы сможем туда добраться только к ночи, – ответил Яковлев.

В Иевлево приехали уже в сумерках. На околице колонну подвод встречали вооруженные верховые. Это были боевики Яковлева. Остановившись у края дороги, они пропустили повозки, потом развернулись и поскакали в голову колонны. Государь с интересом рассматривал село, в котором было немало добротных деревянных домов с железными крышами. Около одного из них они остановились. Высокие тесовые ворота отворились, в них проехала сначала карета Государыни, затем повозка Государя.

Яковлев первым спрыгнул на землю и, потягиваясь, развел руки в сторону.

– Устали? – спросил он, глядя на Государя. – Я, честно говоря, устал зверски.

Николай молча скинул плащ и неторопливо вылез из повозки. Оглянулся, с любопытством рассматривая огромный крестьянский двор, в дальнем конце которого стояла повозка с задранными вверх оглоблями. У его ног неожиданно возникла крупная серая собака с острыми ушами и свернутым в кольцо хвостом. Ткнувшись носом в ноги Государя, она обнюхала его и молча отошла в сторону. Николай поднял голову и увидел стоявших у дверей дома высокого молодого мужика, бабу в цветастой кофте и черной длинной юбке и трех ребятишек. Перехватив взгляд Государя, они поклонились ему. Он тоже сделал легкий кивок и направился к карете Государыни.

Яковлев уже открыл ее дверку. Побледневшая Александра Федоровна страдальчески смотрела на него. Яковлеву показалось, что у нее нет сил не то что пошевелиться, но даже произнести слово. Николай протянул руку, молча взял пухлую белую ладонь Александры Федоровны и сказал снова по-английски:

– Ну, вот и все, Аликс. На сегодня наша дорога закончилась.

Александра Федоровна медленно, напрягаясь всем телом, приподнялась с сиденья, спустила из кареты ногу. Николай подал ей другую руку и помог выйти. Яковлев протянул руку Марии. Она оперлась о нее и легко спрыгнула на землю.

– Устали? – с искренним сочувствием в голосе спросил Яковлев.

– Немного, – сказала Мария. – Но это так интересно. Мне еще не приходилось так далеко ездить в карете.

Она улыбнулась и отпустила его ладонь. Их взгляды встретились, и Яковлев, в который уже раз, удивился красоте и невероятной скромности этой девушки. Дорога была адской, он видел, что она, как и ее мать, едва стоит на ногах, а вот надо же, еще находит силы улыбаться и говорить, что дорога была интересной.

Царскую семью провели в дом, предложили умыться с дороги. Хозяйка из ковша поливала им на руки, мальчики стояли рядом и держали в руках чистые, расшитые цветными узорами полотенца. Александра Федоровна не удержалась и, возвращая полотенце, поцеловала младшего из них в голову. Ее глаза наполнились слезами, глядя на мальчиков, она подумала об Алексее.

В большой комнате с иконой Божьей Матери в углу, под которой светилась маленькая лампадка, царскую семью и Яковлева усадили за стол. Прежде чем сесть, Николай, глядя на икону, перекрестился. За ним перекрестились Александра Федоровна и Мария. Хозяин дома вместе с сыновьями встал у порога, на стол подавала хозяйка. Ужинали неторопливо и молча. Александра Федоровна, впервые оказавшаяся в крестьянском доме, украдкой рассматривала обстановку. Стол был застелен хорошо разглаженной льняной скатертью, на полу лежали чистые самотканые дорожки. На большой стене висело несколько фотографий в самодельных деревянных рамках. Чувствовалось, что хозяйка с любовью следит за своей квартирой.

Хозяйка была очень милой: большие темные глаза, аккуратный носик и сочные губы, с которых не сходила еле заметная улыбка, озаряли ее лицо. Она вся светилась от счастья. Ведь не каждый может похвастаться тем, что в своем доме кормил ужином императорскую семью. Хозяин, рядом с которым стояли притихшие сыновья, по сравнению с ней выглядел атлантом. Государыне показалось, что все в этом доме дышит любовью, добротой, заботой друг о друге.

Ужин состоял из трех блюд. На первое подали ароматный сибирский борщ со сметаной, на второе – отварное мясо с гречкой, а затем – чай с ватрушками. Александра Федоровна съела небольшой кусочек мяса и немного гречки, Государь и Мария – все, что подали на ужин. Яковлев был голоден и тоже съел все. Закончив ужинать, Государыня достала платочек, вытерла губы и отодвинула тарелку.

Хозяйка дома, переводя взгляд с Государя на Александру Федоровну, сказала:

– Если хотите отдыхать, можете пройти в ту комнату, – она кивнула головой на дверь. – Постели приготовлены.

Николай встал и поблагодарил хозяев за хороший ужин. Потом помог подняться Александре Федоровне. Поклонившись хозяевам, она вместе с Марией прошла в спальню. Государь нерешительно остановился, посмотрев на Яковлева. Тот понял, что ему хочется выкурить перед сном папиросу, и сказал:

– Я составлю вам компанию, Ваше Величество.

Во дворе дома у самых дверей стояли двое вооруженных винтовками боевиков. Еще двое дежурили у ворот. Гузаков нес к хозяйской подводе огромную охапку сена. Положив сено в подводу, он разровнял его и только после этого подошел к Яковлеву.

– Люблю спать на свежем воздухе, – сказал он. – Тем более, что разжился у хозяина овчинным тулупом.

– Чудесная ночь, – произнес Государь, подняв голову к небу.

На черном небе мерцали огромные звезды. Свежий воздух с примесью полевой влаги и аромата сена распространялся по всему двору. Деревня словно затаилась, не издавая ни одного звука. Лишь изредка тишину нарушало тявканье собак. Яковлев тоже поднял голову кверху и сказал:

– Завтра будет хорошая погода. – Потом повернулся к Государю и добавил: – Нам опять придется вставать очень рано. Выезд я назначил на четыре утра. Очень боюсь, как бы на Тоболе не начался ледоход.

Государь не ответил. Яковлев уже привык к этому. Молчание тоже было ответом. Государь понимал, что в нынешнем положении все решения, связанные с ним, принимают другие. Докурив папиросу, он пошел в дом, где Александра Федоровна уже ложилась спать. Когда Яковлев, направляясь за ним, взялся за ручку двери, Гузаков дал ему знак задержаться.

Яковлев остановился. Гузаков вплотную подошел к нему и, нагнувшись к самому уху, сказал:

– Нехорошие вести пришли из Тюмени. Туда еще вчера прибыл отряд из Екатеринбурга. Ждут нас.

– Кто тебе сказал об этом? – сразу насторожившись, спросил Яковлев.

– Сашка Семенов. Скакал навстречу нам целый день, чтобы вовремя предупредить.

– Большой отряд?

– Человек пятьдесят, не меньше. Все вооружены, вокзал под их контролем.

– Тюмени нам не миновать, – сказал Яковлев задумчиво. – Сколько там наших?

– Двадцать человек, – ответил Гузаков. – К нашему приезду они подгонят на вокзал поезд.

– В общем-то, не так и страшно, – сказал Яковлев. – Мы же сворачиваем охрану по всей трассе. Когда подъедем к Тюмени, нас будет больше сотни.

– Сашка говорит, что из Екатеринбурга прибыли отчаянные фанатики.

– Других оттуда не пришлют. Это мы с тобой и без него знаем, – сказал Яковлев. – Пошли спать, Петруха. Утро вечера мудренее. А завтра, когда переправимся на другой берег, пришли ко мне Семенова, надо с ним поговорить.

Яковлев специально отложил этот разговор на утро. Знал – если поговорить с ним сейчас, уснуть не придется. Ничего хорошего Семенов сообщить ему не мог.

Глава 9

Устроившийся на ночлег в прихожей, Яковлев проснулся оттого, что услышал чьи-то шаги. Открыв глаза, он увидел перед собой хозяйку дома.

– Их Величества уже встали, – шепотом сказала она, кивнув на дверь комнаты, в которой ночевал Государь. – Я слышала, как они разговаривали.

Яковлев соскочил с постели, быстро оделся, ополоснул лицо. За окнами было уже светло. Он вышел во двор. К нему тут же подскочил возмущенный Гузаков.

– Матвеев с Авдеевым уже целый час домогаются удостовериться, что царь не сбежал, – сказал он. – Требовали, чтобы я пропустил их в дом.

– Ну и что ты ответил? – спросил Яковлев, нахмурившись.

– Велел вытолкать их за ворота.

– Правильно сделал, – сказал Яковлев и тут же спросил: – На реке не был?

– Был, – ответил Гузаков. – Лед никудышный. На лошадях не проехать, реку придется переходить пешком.

– Готовь команду, сейчас выходим, – сказал он и направился в дом.

Царская семья сидела за столом, пила чай с ватрушками. Увидев Яковлева, все повернулись в его сторону.

– Доброе утро, – сказал он.

Лицо Александры Федоровны показалось ему хмурым, и Яковлев с испугом подумал, уж не заболела ли она. Если Государыня не сможет перейти по льду реку, на себе ее на другой берег не перенесешь. Но, подняв на него печальные глаза и отодвинув чашку с чаем, Александра Федоровна тихо произнесла:

– Доброе утро. – И, вздохнув, добавила: – Если оно вообще может быть добрым.

– Через десять минут надо выходить, – сказал Яковлев. – На другой берег реки придется идти пешком.

– Как пешком? – растерянно спросила Александра Федоровна. – Что, не будет даже повозки?

– К сожалению, не будет, – сказал Яковлев. – Я приношу свои извинения, но это все, что я могу сделать.

Лицо Государыни потемнело, она опустила голову. Яковлеву в который уже раз до боли в сердце стало жаль эту красивую, ухоженную женщину, не понимающую, для чего нужна эта сумасшедшая скачка по раскисшей дороге из Тобольска в Тюмень в окружении вооруженных всадников, да еще с двумя пулеметами на телегах. Она привыкла к другой жизни и до сих пор не верит, что теперь это навсегда осталось в прошлом. Она и не подозревает, какая участь может быть уготована ей и ее семье всего через несколько дней. Яковлев поклонился и вышел.

Государыня не спала почти всю ночь. Сначала она думала об оставшемся в Тобольске Алексее. С самого рождения она никогда не расставалась с сыном, и потребность видеть его каждый день стала неотъемлемой частью ее жизни. Когда Алексей был здоров, она светилась счастьем. Но когда у него начинались приступы гемофилии, ее сердце разрывалось на части. Она до сих пор без содрогания не могла вспоминать поездку в Беловежскую Пущу летом 1912 года.

Детям захотелось покататься на лодке. Государь столкнул ее на воду, помог дочерям устроиться на сиденье, а маленький Алексей решил оттолкнуть лодку от берега и запрыгнуть на ее корму. Но не рассчитал прыжка и с размаху ударился коленом о борт. Государь кинулся к нему, подхватил на руки, но было поздно. Колено начало синеть и распухать на глазах. Алексея отнесли в дом, уложили в постель. Доктор Боткин, неотлучно сопровождавший царевича во всех поездках, начал делать ему холодные компрессы. Но боль не проходила, колено распухало все сильнее.

К вечеру у Алексея поднялась температура, он начал бредить. Александра Федоровна сидела у его изголовья и держала за руку, моля Бога о том, чтобы все муки мальчика он передал ей. Она боялась заглянуть сыну в глаза. От беспомощного, наполненного страданиями взгляда ребенка останавливалось сердце. Она ничем не могла ему помочь. Еще во время первых приступов Государь приглашал в Петербург светил мировой медицины. Осматривая мальчика, они говорили одно и то же: «Медицина еще не придумала лекарств, которые могли бы ускорить сворачиваемость крови. Единственный способ избежать этого – предохранить ребенка от падений и ушибов».

Сказать «предохранить от ушибов» легко, но как это сделать – никто не знал. Ребенку надо играть, его не заставишь все время сидеть в кресле или лежать в постели. Оступиться, неловко зацепиться за мебель или игрушку он может в любое мгновение, и никто не уследит за этим. Государыня поняла, что спасти сына может только Бог, и с замиранием сердца начала молиться. Она готова была молиться сколько угодно, лишь бы только Господь оставил ей сына. Четыре дня и четыре ночи она не отходя сидела у постели Алексея. На пятые сутки, осунувшийся, с мокрыми от высокой температуры, слипшимися волосами, мальчик открыл глаза и еле слышно произнес запекшимися губами:

– Мама, я хочу пить.

Она соскочила с постели, трясущимися руками налила в чашку воды и подала Алексею. Он приподнялся на локте, отпил несколько глотков и сказал:

– Не плачь, мама. Я скоро поправлюсь.

Только в это мгновение Государыня заметила, что плачет. Слезы текли по ее щекам, падали на грудь, оставляя на платье мокрые пятна. Она поняла, что Господь возвращает ей сына.

Вчера на рассвете она оставила больного Алексея в Тобольске, чтобы отправиться вместе с мужем в неизвестность. Она не могла отпустить Государя одного, боясь, что, как и год назад, против него опять задумывается что-то подлое. С тех пор как началась война, она не знала ни одного радостного дня. Ей казалось, что весь мир обрушился на нее, и она мучительно искала причину своих несчастий.

Неужели все дело только в том, что она по рождению являлась немецкой принцессой? Ведь она любила Россию больше многих русских. Больше тех же Милюкова, Керенского, великого князя Кирилла Владимировича, явившегося в Государственную думу на следующий день после отречения Николая с красным бантом на груди. Где все они сейчас, кому на пользу послужило их предательство?

И еще одна мысль не выходила из головы, не давала заснуть. Что затеяли большевики, зачем им понадобился Государь? Неужели они хотят заставить его скрепить своей подписью позорный Брестский договор, отдавший немцам половину России? И навсегда оставить эти земли за Германией? Вопросов было много, но за всю дорогу от Тобольска до Иевлево ей не удалось обмолвиться с Ники ни единым словом. Они ехали отдельно, комиссар Яковлев специально сделал так, чтобы они не могли разговаривать между собой…

Медленно подняв голову, она обвела взглядом комнату, понимая, что уже никогда больше не увидит этого дома. Хозяйка, вскинув брови, тут же спросила:

– Что-нибудь еще, Ваше Величество?

– Как зовут вашего младшего сына? – спросила Александра Федоровна?

– Сашкой.

– Значит, Александр?

– Да, Александр, – кивнула головой хозяйка.

Александра Федоровна поднялась, ушла в спальню, где находились ее личные вещи, и вынесла оттуда маленькую иконку Владимирской Божьей Матери. Держа ее в левой руке, перекрестилась правой, поднесла к губам, поцеловала и протянула хозяйке:

– Возьмите, она будет охранять вашего сына.

У хозяйки затряслись губы, на глазах показались слезы. Она кинулась к Государыне, упала на колени и начала целовать ее руку. Потом подняла заплаканные глаза и спросила:

– Что же теперь будет-то? Порядка никакого нет, людей ни за что убивают. На прошлой неделе в соседней деревне екатеринбургским лошадь не дали, дак они хозяина на глазах у детей застрелили прямо во дворе.

И тут же осеклась, увидев полные слез глаза Государыни. Простая крестьянка никогда не думала, что царицы тоже могут плакать. Она перевела взгляд на сына, сначала прижимавшего к груди, а потом счастливыми глазами смотревшего на иконку, подаренную ему Императрицей, и женским сердцем сразу поняла причину слез Государыни. Поднявшись с колен и отпустив руку Александры Федоровны, она спросила еле слышным, приглушенным голосом:

– А почему с вами нет царевича? Все так хотели посмотреть на него. И мы, и дети тоже.

Александра Федоровна прикрыла веки, из-под которых тут же сорвались тяжелые капли, по-детски всхлипнула и сказала:

– Мы не могли его взять с собой, потому что он болен.

– Дай Бог ему здоровья, – произнесла хозяйка и, нагнувшись, снова поцеловала руку Государыни, не из вежливости и казенного сострадания, а по велению сердца. Она видела в стоящей перед ней женщине не Императрицу, а обыкновенную мать, страдающую из-за того, что ее ребенок болен. И это уравнивало обеих женщин. Александра Федоровна сердцем почувствовала это и подумала о том, что именно таких женщин ей, по всей видимости, и не хватало в окружении все эти годы.

– Коней будут перепрягать в Покровском, – сказала хозяйка. – Богатое село. Я знаю, что вы там не были.

Покровское было родиной Распутина. И Александра Федоровна поняла, что хозяйка сочувственно относилась к Григорию. «Господи, сколько же на Руси хороших людей, о которых я никогда не знала», – подумала Государыня.

Она вспомнила Распутина, лежавшего в простом деревянном гробу в маленькой полутемной церкви Чесменского приюта, куда его привезли сразу после того, как достали из Невской проруби. Александра Федоровна приехала проститься с ним с фрейлиной Анной Вырубовой, единственной, кому она еще верила из своего окружения. Вырубова, так и не оправившаяся после случившейся год назад под Петроградом железнодорожной катастрофы, ходила на костылях, едва передвигая переломанные ноги.

Сообщение о катастрофе Императрице прислал по телеграфу товарищ министра внутренних дел генерал Владимир Федорович Джунковский. Он телеграфировал, что среди тяжелораненых оказалась фрейлина Анна Вырубова, направлявшаяся из Петрограда в Царское Село. У нее переломаны обе ноги, она находится при смерти и страшно кричит, не в силах переносить нечеловеческие боли. Графиню Вырубову вынесли из вагона и уложили в ближайшей будке стрелочника, где она находится до сих пор. Джунковский не берет на себя ответственность отдать распоряжение тотчас же перевезти ее в больницу, потому что она может умереть по дороге.

Получив телеграмму, Александра Федоровна немедленно выслала к ней главного врача Царскосельского лазарета княгиню Гедройц. Осмотрев Вырубову, главный врач лазарета сделала вывод, что той осталось жить всего несколько часов. Императрица не поверила в это и послала за фрейлиной свой поезд, распорядившись, чтобы ее перевезли в госпиталь Царского Села. Вырубова была без сознания. Она бредила, не узнавая никого, в том числе пришедшую в госпиталь Императрицу. Вечером у ее постели появился Распутин.

Когда он взял ее за руку, Вырубова неожиданно вздрогнула, открыла глаза и посмотрела на него осмысленным взглядом.

– Ты будешь жить, Аня, – наклонившись над постелью, тихо произнес Распутин и потрогал ладонью ее горячий лоб.

Вырубова улыбнулась и слабыми пальцами сжала его руку. С этой минуты она пошла на поправку. У нее были не только многочисленные переломы ног и тазобедренных костей, но и тяжелое сотрясение мозга. Вырубова поправилась, но до конца своей жизни осталась хромой.

Стоя в полутемной Чесменской церкви, они молчаливо смотрели на пожелтевшее, словно восковое лицо старца. Каждая думала о нем по-своему, но мысли той и другой сводились к одному – это был последний человек, который верно служил им.

Для опознания тела Распутина полицейские привезли монахиню Акулину, которая служила у него в доме. Она же обмыла его и одела в чистые одежды перед тем, как положить в гроб. Императрица и Вырубова стояли около гроба, едва сдерживая себя, чтобы не упасть друг другу на плечи и не разрыдаться. Потом прочли молитву и, закрыв лица черными вуалями, вышли. И только здесь по-настоящему разрыдались.

Сейчас Александра Федоровна отчетливо вспомнила это прощание с Распутиным. Он неоднократно говорил ей: «Покуда буду жив я, до тех пор будете живы и вы. А как я помру, беда вскоре случится и с вами». Эти слова постоянно не выходили у нее из головы, и сейчас услужливая память снова напомнила их.

Императрица уже многие годы считала Григория Распутина своим единственным спасителем. С тех пор как выяснилось, что сын Алексей, появления на свет которого с такой надеждой ждала вся Россия, болен несворачиваемостью крови, ее собственная жизнь перестала для нее существовать. Случаев, когда он находился на волосок от смерти, было немало. Один из них произошел два года назад, когда Государь, направляясь из Петрограда в Ставку, взял с собой Алексея. В поезде он начал чихать, и у него неожиданно пошла кровь из носа.

Постоянно находившийся в литерном поезде доктор использовал все свое искусство, но кровь не останавливалась. Мальчик умирал на глазах. Государь распорядился повернуть поезд на Петроград, о чем немедленно телеграфировал Александре Федоровне. Алексея привезли в Царское Село. Государь сам на руках занес его в комнату Александровского дворца. Александра Федоровна упала на колени у изголовья сына и зашлась в рыданиях. Врачи не успевали смачивать тампоны в соленой воде и закладывать их в ноздри Алексею. От потери крови Цесаревич потерял сознание, у него, как всегда в таких случаях, поднялась температура. Неожиданно в дверях появился Григорий Распутин, которого о беде предупредила Анна Вырубова.

– Не плачь, матушка, – проходя мимо Государыни, обронил Распутин.

Затем положил руку на маленькую бледную ладонь Алексея. Тот поднял на него затуманенные глаза.

– Успокойся, Алешенька, – мягко сказал Распутин. – Кровь у тебя уже не бежит. Скоро тебе станет лучше. Поспи.

Алексей закрыл глаза и успокоился, чувствуя на своей ладони тепло Распутина. Вскоре он уснул. Превозмогая изнеможение, Императрица поднялась с колен, одарила Распутина благодарным взглядом. Кровь уже не бежала из носа Алексея, он дышал спокойно и ровно. Распутин повернулся к Государю и сказал:

– Езжай в Ставку, с Алексеем все будет хорошо.

Затем поклонился и молча вышел. Кое-как добрался до своей квартиры в Петрограде и сутки не вставал с кровати. Акулина говорила, что таким изможденным и уставшим она его никогда не видела. Даже попить не мог самостоятельно, просил, чтобы она принесла ему воды. Императрица поняла, что, спасая Алексея, Распутин отдал ему все свои душевные силы.

Первый раз Александра Федоровна увидела Распутина в 1907 году. О нем ей много и восторженно рассказывала великая княгиня Милица Николаевна, жена великого князя Петра Николаевича.

Милица Николаевна была родом из Черногории. Еще до приезда в Россию она не раз слышала о русских старцах, почти святых, умеющих толковать Священное Писание и предсказывающих людям их будущее. Будучи мистической натурой, она охотно верила во все мистическое. И когда ей представили Григория, сразу приняла его за такого старца. Распутин незадолго перед этим совершил паломничество в Святую землю и еще не отошел от впечатлений своего путешествия. Он восторженно рассказывал об Иерусалиме, Голгофе, о Гробе Господнем. Но Милица Николаевна слушала не столько его рассказ, сколько необычную, сочную, наполненную каким-то особым таинственным смыслом народную речь сибирского богомольца. За каждой его фразой слышалась загадочная недосказанность, будившая фантазию. Она сразу распознала в нем и старца, и русского народного героя одновременно. И, вызывая жгучий интерес, стала рассказывать о нем людям своего круга. При этом нередко дорисовывала портрет Распутина чертами характера, которые придумывала сама.

Милица Николаевна была в то время близкой подругой Императрицы. Она и уговорила ее хотя бы одним глазком взглянуть на богомольного старца. Александра Федоровна согласилась. Но увидела в нем совсем не то, чем восторгалась Милица Николаевна. Ее поразили не простонародная речь Распутина, а его взгляд. Когда он смотрел на нее, его серые глаза начинали темнеть до такой степени, что против воли замирало сердце и возникало желание раствориться в них. Встречаясь с ним взглядом, Александра Федоровна становилась безвольной, ей хотелось расслабленно сидеть в кресле и, закрыв глаза, уходить в сказочный, неведомый мир. Хотелось слушать его и подчиняться его воле. Но Императрица сама обладала очень сильным характером. Она с такой страстью уставилась на Распутина, что его взгляд тут же потух и он отвел глаза в сторону. Воля Императрицы оказалась намного сильнее воли старца. Однако вскоре Распутин проявил то, что навсегда сблизило его с Александрой Федоровной.

Маленький Алексей неловко повернулся и ударился локтем о ножку стула. Уже через полчаса у него страшно распухла рука и поднялась температура. Он не переставая плакал, не в силах переносить боль, и ни один врач не мог облегчить его страдания. Пришедшая во дворец Милица Николаевна посоветовала Императрице позвать Распутина и попросить, чтобы он заговорил мальчика от боли. Александра Федоровна согласна была на все, только бы спасти сына. Распутина вызвали во дворец, он вскоре явился, погладил Алексея по голове, прочитал молитву, и мальчик успокоился. А через день пошел на поправку. С этого времени он и стал для Александры Федоровны главным спасителем сына.

Императрица не любила высший свет с его сплетнями, интригами, открытой и потаенной завистью, местью за успех и радостным злорадством по поводу каждой неудачи противника. Сирота, выросшая в пуританских условиях двора своей бабушки королевы Елизаветы, она не могла понять выставляемой напоказ безумной роскоши русского высшего общества и особенно откровенного распутства дам из самых знаменитых семей.

Однажды на приеме, которые поначалу часто устраивала Александра Федоровна, она увидела полуобнаженной молоденькую княгиню. Шокированная царица тут же послала к ней фрейлину и попросила передать, что в Гессен Дармштадте, где родилась будущая Императрица России, дамы так не одеваются.

– Вот как, – выслушав фрейлину и еще больше обнажив свое тело, удивилась княгиня. – Передайте Ее Величеству, что в России мы одеваемся именно таким образом.

После этого Александра Федоровна резко сократила количество приемов, сама вычеркивала из списка приглашенных тех дам, которые были замечены в любовных интрижках, хотя некоторых из них ей было искренне жаль.

Ее мучило бросающееся в глаза безделье и бесцельное прожигание жизни молодых и красивых дам из высшего российского света. Пытаясь сделать их существование полезным, молодая Императрица организовала в Санкт-Петербурге общество рукоделия, члены которого должны были связать по три предмета одежды для бедных. Ей казалось, что от желающих участвовать в таком благородном деле не будет отбоя. Но кроме Императрицы и ее фрейлин никто не пришел ни на одно заседание общества. Петербургские дамы передали, что у них для этого нет времени. После этого между Императрицей и петербургским светом возникла разделительная полоса, которая все больше становилась непреодолимой. У Александры Федоровны пропало желание общаться с дамами из высшего света. Привыкшим к неограниченной свободе экзальтированным русским княгиням и графиням общество молодой Императрицы казалось не просто скучным, а даже нудным. Их влекли кутежи, шумные вечера с цыганскими хорами, плясками и легкомысленными кавалерами, безумные скачки в санях по заснеженному Петербургу из одного ресторана в другой до тех пор, пока не закончится ночь и не наступит утро. В этом они видели смысл своей жизни.

Александра Федоровна нисколько не жалела о разрыве с петербургским светом. Будучи внутренне натурой страстной, она всю свою любовь отдала семье. Она преподавала детям музыку, поскольку сама блестяще играла на фортепиано, ставила с ними спектакли, читала книги, разучивала стихи, ходила на молебны. Она была бы абсолютно счастлива, если бы не болезнь любимого сына и Наследника Алексея. А единственным лекарем и утешителем его в болезни был Распутин.

Каждое его появление во дворце вызывало в Петербурге целый поток сплетен. Ведь петербургские дамы и о царской семье судили по себе. И чем реже встречалась с ними царица, чем более замкнутой становилась ее жизнь, тем грязнее распускались сплетни. Дамы хотели, чтобы царица походила на них. А когда убедились, что она никогда не станет такой, стали распространять о ней легенды.

Сначала Александра Федоровна бурно возмущалась ложью, плакала, жаловалась мужу. Потом убедилась, что сплетни – это основа существования петербургского общества. Отними их, и ему нечего будет обсуждать. А без этого жизнь станет скучной. Чего только не говорилось об отношениях Распутина и царской семьи. Некоторые дошли до того, что выдавали себя за свидетелей интимной связи Императрицы и Распутина. А уж о его отношениях с Анной Вырубовой и говорить нечего. Та, по их рассказам, просто не вылезала из его постели. Но когда в прошлом году отправленную по распоряжению Керенского в тюрьму Анну Вырубову обследовали врачи, то, к своему полному удивлению, установили, что она девственница. Об этой унизительной процедуре бывшая фрейлина написала своей бывшей Императрице в Тобольск. Плюнуть бы в лицо всем этим сплетникам, но теперь и они почти все арестованы и находятся в большевистских тюрьмах.

Но самым страшным для Александры Федоровны были попытки петербургского общества обвинить ее в измене России. Когда выяснилось, что тяжелая и кровопролитная война с немцами оказалась еще и затяжной, петербургское общество выдумало легенду о темных силах, которые якобы и довели Россию до этого. Олицетворением всех темных сил стали, конечно же, Распутин и Императрица. Руководитель кадетской фракции в думе Павел Милюков обвинил Императрицу даже в связях с немцами. Разве думала когда-нибудь Александра Федоровна, что ей придется пережить такие унижения? Ее дети, свободно говорившие по-английски и по-французски, не знали по-немецки и нескольких слов. Она специально не учила их немецкому. «Господи, за что это мне?» – стоя перед иконой на коленях, постоянно спрашивала Александра Федоровна.

Но, выходит, не все в России относились к ней с такой ненавистью. Народ, до которого не доходили петербургские сплетни, и думал, и говорил по-другому. Жаль только, что открывается это слишком поздно. Надо было раньше чаще встречаться с народом. С такими людьми, как хозяйка этого дома и ее дети. Это бы укрепило волю и помогло отвести Россию от смуты. Но кто же думал, что жизнь обернется таким образом?

Александра Федоровна вздохнула и посмотрела на хозяйку дома. Ей не захотелось уезжать из него. Здесь все было наполнено добром, любовью и уютом, созданным заботливыми женскими руками.

– Прощайте, Ваше Величество, – сказала хозяйка и снова поцеловала ей руку. – Мы всегда будем помнить о вас.

Государь с Марией уже стояли на пороге. Александра Федоровна повернулась и шагнула к двери. Услышав о том, что лошадей будут перепрягать в родном селе Распутина Покровском, она вспомнила и лежавшего в гробу Григория, и так ненавистный ей петербургский свет. Неужели, сидя в тюрьмах, петербургские дамы радуются тому, что и она оказалась под стражей? Ведь если еще кто и может спасти их, так это только монархия. Или они до сих пор не поняли этого?

Глава 10

На улице было уже совсем светло. В ограде, полной вооруженных людей, стояла запряженная карета, в которой Государыня ехала вчера из Тобольска. Она облегченно вздохнула, потому что боялась идти пешком через реку. Бессонная ночь вконец вымотала ее. Кроме того, Государыня чувствовала, что у нее снова поднялось давление. Гипертония начала мучить ее с тех пор, как в семье узнали о болезни Алексея. Александра Федоровна подошла к карете, около которой стоял учтивый Яковлев.

– Слава богу, что не пешком, – не сдержавшись, сказала Александра Федоровна, с трудом усаживаясь в карету.

– Это только до реки, – ответил Яковлев. – Там придется перебираться своими ногами.

Вслед за Государыней в карету села Мария. Николай вместе с Яковлевым и охраной направился к реке пешком.

От берега к Тоболу шел крутой спуск. Подойдя к нему, Государь увидел на другом берегу множество повозок и большую толпу вооруженных людей. Тобол был покрыт льдом, поверх которого лежали доски. Их еще с вечера по приказу Яковлева положила охрана. Однако лед покрывал реку всего на три четверти. Вдоль всего противоположного берега блестела промоина шириной не менее тридцати саженей. Но Яковлев предусмотрел все. У края льда, там, где заканчивался дощатый настил, стояла большая деревянная лодка.

Карета с Государыней и великой княжной Марией спустилась по взвозу к самому льду. Яковлев помог им выйти. Александра Федоровна нервно взглянула на узкую деревянную дорожку, по которой ей предстояло идти к лодке, и, повернувшись к Государю, раздраженно сказала по-английски:

– За что нам эти унижения, Ники? Чем прогневили мы Господа?

– Это совсем не трудно, мама, – ответила за Государя Мария и смело ступила на деревянный настил.

Яковлев жестом остановил ее и послал вперед Гузакова. Тот прошел по доскам к самой лодке и повернулся, готовый помочь девушке, если она оступится. Мария двинулась вслед за ним. Гузаков, подав руку, усадил ее в лодку и дал знак двигаться остальным. За Марией лед перешел Государь. Яковлев шел по доскам вслед за Александрой Федоровной, пропустив ее вперед всего на полшага. Он боялся, что с Государыней может случиться обморок или она остановится и откажется идти дальше. Ноздреватый, разъеденный талой водой лед крошился, и переправа была очень опасной. Александра Федоровна хорошо видела это, но у Яковлева не было выбора. Добравшись до лодки и усадив в нее Государыню, Яковлев успокоился. Дальше до самой Тюмени подобных препятствий уже не было.

Когда поднялись от реки к подводам, Государь заметил, что все вновь появившиеся конвоиры рассматривают его с откровенным интересом. Они не являлись солдатами, это было видно и по их одежде, и по тому, как они держали винтовки. И он решил, что все они – большевики, отобравшие власть у Временного правительства. Но он ошибался.

Среди этих людей, боевиков Яковлева, только двое являлись большевиками. Остальные не состояли ни в каких партиях. Они сочувствовали революции потому, что от ее имени занимались экспроприацией денежных средств буржуазии, часть которых перепадала и им самим. Русского царя, против которого боролись столько лет, все они видели впервые. К их удивлению, он оказался таким же человеком, как и они сами, разница заключалась лишь в том, что вместо гражданского платья на нем была солдатская шинель без погон.

Но с еще большим интересом конвоиры стали рассматривать царицу и ее дочь. В их представлении и царица, и, тем более, молодая царевна должны были быть писаными красавицами, иначе им нечего делать у престола. Дурнушек хватает и в российской глубинке. И теперь каждый из них сравнивал оригиналы с нарисованными воображением портретами. Александре Федоровне делалось неприятно от пристальных, грубо оценивающих ее взглядов, иногда откровенно враждебных. Они царапали ее, словно прикасались к незащищенному телу.

Мария же, наоборот, не находила в этих взглядах ничего предосудительного. С подобными взглядами она встречалась в Царскосельском госпитале, когда навещала раненых. Некоторые из них протягивали ей руки, и она пожимала горячие ладони, говорила слова одобрения. И видела, как сразу менялись глаза солдат, наполняясь искренней благодарностью. Она осеняла их крестом, присаживаясь на краешек кровати около тяжелораненого, расспрашивала о том, где получил ранение, откуда родом, имеет ли награды.

Она до сих пор помнит Степана Григорьева – красивого донского казака с густым смоляным чубом, торопливо, словно боясь, что его не дослушают, рассказывавшего ей о том, как во время атаки под ним убило коня, как он, падая, не успел высвободить ногу из стремени и оказался под умирающей лошадью. Толстый усатый немец, возникший в десяти саженях, словно из-под земли, поднялся во весь рост и, нервно передергивая затвор, начал стрелять в него из винтовки. Он выстрелил четыре или пять раз, и все пули попали не в казака, а в лошадь. И тогда немец подбежал к нему и со всего размаху ударил штыком. Но, видя, что не убил, размахнулся снова, однако повторить удар не успел. Дружок Степана Сеня, призванный на фронт из одной с ним станицы, одним ударом клинка срубил немцу голову. Сеня имел косую сажень в плечах и, спасая друга, вложил в удар всю свою силушку.

– Немец упал, залив меня кровью, – рассказывал казак, держа Марию за руку, – и я видел, что рядом с моим лицом лежит седая голова, из которой тоже течет кровь, а на меня смотрят его открытые страшные глаза и шевелятся синие губы. Сеня спешился, отбросил немца и вытащил меня из-под коня. У Степана Григорьева была тяжелая штыковая рана, задевшая два ребра и правое легкое.

Вечером Мария рассказала о казаке сестрам, они во всех красках представили то, что пришлось пережить солдату, а утром признались, что всем им ночью приснилась отрубленная голова немца в остроконечной каске. Мария рассказала об этом и о сне матери, и та посоветовала отнести раненому казаку иконку. Мария отнесла иконку и целую корзину сладостей для всех раненых, лежавших в палате вместе со Степаном Григорьевым. Казак поправился и снова уехал на фронт, откуда потом прислал Марии письмо. В нем рассказал, что уже через два дня после ее посещения встал на ноги, по прибытии на фронт участвовал в двух атаках и из обоих вышел невредимым. И теперь верит, что, осыпанный царской милостью, сделался заговоренным от вражеского штыка и пули. В ответной открытке Мария написала, что будет молиться за него до самого окончания победоносной войны.

И сейчас, глядя на откровенно разглядывающих ее конвоиров, она улыбнулась им и, шелестя юбкой, прошла мимо, гордо остановившись около повозки. Конвоиры, расступившись, удивленно раскрыли рты, и каждый из них подумал, что именно такой и должна быть русская царевна. Яковлев взглядом показал Гузакову на Александру Федоровну и Марию, тот бочком подошел к телеге и встал между Императрицей и ее дочерью и конвоем.

Сам Яковлев стоял около Государя, почти прикасаясь к нему плечом, и смотрел, как через Тобол перебираются последние конвоиры. Многих из них он хорошо знал не только в лицо, но и был знаком с ними в деле во время экспроприаций. Это были не просто смелые, а отчаянно дерзкие люди, он верил им и был убежден, что они также верят ему. Яковлев не знал, что затевают екатеринбургские чекисты. А в том, что они что-то затевают, не было никаких сомнений. Даже Авдеев, все время крутившийся около него, перебравшись на левый берег Тобола, сразу ушел к передним повозкам и пока еще не появлялся на глаза. Значит, уже получил какие-то сведения из Тюмени. Матвеев тоже не мозолил глаза. Потолкавшись около Государя и перебросившись несколькими фразами с конвоирами, он ушел вслед за Авдеевым.

Переправу закончили, когда из-за дальнего синеющего леса, окрашивая горизонт, показалась кровавая кромка поднимающегося диска солнца. Пора было отправляться в путь, но Яковлев почему-то медлил. Он смотрел то на Иевлево, оставшееся на другом берегу Тобола, то на восходящее солнце, затем переводил взгляд на конвоиров и понурых, запряженных в повозки лошадей. Ему вдруг не захотелось ехать дальше. Он сам не знал, почему возникло это чувство, но оно, как заноза, засело в глубине души, и Яковлев никак не мог избавиться от него. Помимо воли вспомнился оставшийся в Тобольске полковник Кобылинский, так искренне переживавший за дальнейшую судьбу Государя. «Он, по-видимому, до сих пор сомневается в моей миссии, – подумал Яковлев. – Не верит в то, что мне действительно поручено доставить Государя в Москву». Теперь и у самого Яковлева возникли сомнения в этом.

Стоявший рядом Государь был молчалив и казался отрешенным. Наконец он повернул голову и посмотрел на Яковлева.

– Да, – не совсем уверенно произнес Яковлев, прочитав вопрос во взгляде Государя. – Пора отправляться, Ваше Величество.

Он прошел к Александре Федоровне и, слегка наклонившись, сказал:

– Пойдемте к карете.

Его тон показался Государыне необычным, она внимательно посмотрела на Яковлева, потом на Николая и молча направилась к карете. Сегодня Яковлев был не только учтивым, в его взгляде Государыня увидела сочувствие к себе. Все двадцать с лишним лет жизни в России больше всего ей не хватало именно сочувствия. Чаще она сталкивалась с завистью, интригами, отвратительной человеческой подлостью среди тех, кто ее окружал. Сочувственный взгляд Яковлева она приняла за хороший знак, посланный ей Богом. В эту минуту она думала об Алексее и поняла, что сын идет на поправку. Яковлев помог Государыне сесть в карету, потом подсадил Марию. Затем проводил к повозке Государя и, подойдя к лошадям, начал нарочито внимательно осматривать сбрую.

К нему тут же подошли Гузаков с Семеновым.

– Что произошло в Тюмени? – негромко спросил Яковлев и оглянулся по сторонам, боясь, что разговор могут подслушать.

– Из Екатеринбурга приехали больше пятидесяти чекистов во главе с Семеном Заславским, – так же негромко ответил Семенов. – Заславский ведет себя вежливо, даже заискивающе. Но есть в этом заискивании какая-то недоговоренность, может быть, даже скрытая подлость. Мне он сказал, что они прибыли для усиления охраны. А его головорезы заявили, что, начиная с Тюмени, всю охрану они возьмут на себя. По их словам, царскую семью приказано оставить в Екатеринбурге. Отряд Заславского расположился на вокзале и двигаться оттуда не собирается.

– А что наши? – спросил Яковлев.

– Наши в полном порядке. Когда приедем в Тюмень, литерный поезд уже будет ждать нас на первом пути. Его подаст и будет охранять со своими людьми Костя Шамков.

– Как думаешь, не может Заславский устроить провокацию еще до нашего прибытия в Тюмень?

– Думаю, это исключено, – уверенно ответил Семенов. – Вся дорога до Тюмени под нашим контролем. Для провокации самое удобное место Екатеринбург. Но и в Тюмени надо быть готовыми ко всему.

– Будьте внимательны, – сказал Яковлев. – Особенно следите за Авдеевым.

Он отпустил узду лошади и направился к Государю. Николай сидел в повозке, укрывшись поверх шинели плащом. Солнце уже поднялось над лесом, и подмерзшая за ночь дорога начала подтаивать. Гузаков, подняв руку, дал знак передней подводе двигаться, и вся колонна тронулась в путь. Государь подождал, пока Яковлев поудобнее расположится на своем месте и спросил:

– У вас сегодня озабоченный вид. Что-то случилось?

– Ничего необычного, Ваше Величество, – спокойно ответил Яковлев. – Вчера вечером прискакал мой человек из Тюмени. Я его расспрашивал о дороге. Она, к сожалению, ничуть не лучше той, по которой мы ехали до сих пор.

– Вчера вас это не заботило, – заметил Государь.

– Мне искренне жаль Александру Федоровну, – опустив голову, произнес Яковлев. – Такую дорогу нелегко вынести даже сильному мужчине. А для женщины – это настоящее испытание. Я удивляюсь и вам, Ваше Величество.

– Я солдат, – спокойно, безо всякой рисовки ответил Николай. – А солдаты должны уметь переносить тяготы.

– Вы часто бывали на фронте? – спросил Яковлев.

– Я постоянно бывал в Ставке. Но выезжал и на фронт. Иногда с Алексеем. А вы разве не были в армии?

– Нет, Ваше Величество. Я не был вашим солдатом. Во время войны я жил за границей.

– Вот как? – удивился Николай. – Вы тоже прибыли в Россию из Германии в пломбированном вагоне?

– Нет, – ответил Яковлев. – Я жил в Бельгии. Откуда вам известно о пломбированном вагоне?

– Я регулярно читаю петроградские газеты. Прошлым летом они все писали об этом.

– Я приехал в Россию как обычный гражданин, – сказал Яковлев. – Сначала купил билет из Амстердама до Стокгольма, а затем из Стокгольма приехал в Петроград.

– Значит, вы были активным участником переворота.

– Какой переворот вы имеете в виду? – спросил Яковлев.

– Октябрь прошлого года.

– По большому счету никакого переворота в октябре не было, потому что в стране не оказалось власти, – сказал Яковлев. – Отсюда и некого было свергать. Я удивляюсь вам, Ваше Величество, как вы могли передать управление страной таким людям?

Яковлев замер от своей неожиданной смелости. Еще никогда он не разговаривал с Государем с такой откровенностью. И теперь с некоторым смущением ждал, как тот отреагирует на это. Николай не ответил, понуро опустив голову. Вопрос, который задал Яковлев, он неоднократно задавал самому себе. Если подходить ко всему, что произошло, формально, то свою власть он передал не каким-то людям, а брату Михаилу. Все, что случилось потом, было уже без него. С другой стороны, имел ли он право вот так легко снимать с себя ответственность за страну и народ? Что подвигло его на это? Предательство окружения, разочарование властью, а может быть, просто усталость? Постоянно думая в последние месяцы об этом, он возвращался к одному и тому же – ни то, ни другое, ни третье. Главная причина была в том, что он боялся ввергнуть народ в кровопролитную междоусобицу. Когда он думал об этом, перед глазами вставала картина детства, врезавшаяся в память на всю жизнь.

Он играл в комнате Зимнего дворца со своим младшим братом Георгием, когда они вдруг услышали в коридорах беготню, шум, женский плач. Николай приоткрыл дверь и увидел испуганную мать, которая смотрела в конец коридора. Четыре казака, громко стуча подкованными сапогами по паркету, опустив головы, несли кого-то на тонкой, серой, обшитой по краям голубым шелком попоне. Рядом с ними торопливо, чтобы не отстать, одетая в пальто и шляпку, семенила княгиня Екатерина Долгорукая, вторая жена деда. В одной руке ее был платочек, который она постоянно прикладывала к глазам. В шаге от нее, угрюмо, как и солдаты, опустив голову, шел отец, сзади двигались несколько человек челяди. Кто-то из них плакал. Николай с братом бросились к процессии.

На попоне лежал бледный, как простыня, дед, Император России Александр II. Николаю бросились в глаза его разорванные, залитые кровью брюки. Дед молчал, широко раскрыв глаза, в которых застыла непереносимая боль. Николай сначала смотрел в лицо деда. Но когда перевел взгляд на его брюки, увидел, что у деда вместо ног из разорванных штанин торчат окровавленные кости и куски мяса. Николай пошатнулся, теряя равновесие, но тут же почувствовал, как его за куртку схватила могучая рука отца. На несколько мгновений он закрыл глаза, а когда открыл их, понял, что головокружение прошло. Но смотреть на изуродованные ноги деда он не мог.

Александра II внесли в кабинет и положили на кровать. Доктор начал торопливо бинтовать ноги, а Екатерина Долгорукая, смочив ватку эфиром, стала протирать Императору виски. Он лежал, закрыв глаза, без единой кровинки в лице и походил на мертвого. И только по тому, как поднималась и опускалась его грудь, можно было догадаться, что Император еще жив. В кабинет один за другим входили люди – великие князья и княгини, уже оповещенные кем-то о случившейся трагедии. Министр внутренних дел князь Лорис-Меликов полушепотом повторял им то, о чем перед этим рассказывал отцу.

В два часа пополудни Император возвращался в Зимний дворец после развода караулов. Миновав Инженерную улицу, карета выехала на Екатерининский канал. Дорога, вдоль которой были расставлены полицейские агенты, была пустынной. И когда на ней показался длинноволосый молодой человек со свертком в руках, на него никто не обратил внимания. Он неторопливо шел навстречу карете Императора, которую сопровождали шесть верховых казаков и двое саней с полицейскими.

Длинноволосый человек ничем не выдавал своего волнения. Но когда карета поравнялась с ним, он бросил сверток под ноги рысаков. Раздался страшный взрыв. Лошади и два казака, сидевшие на облучке, были убиты, передок кареты разворочен, стекла выбиты. Но Император оказался цел и невредим. Он выбрался из развороченной кареты и направился к террористу, которого уже схватили полицейские. Александру II хотелось посмотреть в глаза того, кто пытался убить его. Но оказалось, что он заглянул в глаза смерти.

Полицейский офицер, увидев Императора, кинулся к нему со словами:

– Ваше Величество, вы не ранены?

– Слава богу, я цел, – ответил Император, поворачиваясь к арестованному. Никто не заметил другого молодого человека, который, опершись о перила, ограждающие канал, стоял рядом с взорванной каретой.

– Вы рано благодарите Бога, – крикнул он и бросил под ноги Императора второй сверток.

Раздался еще один взрыв, жертвой которого теперь стал уже тот, за кем так долго охотились террористы из «Народной воли».

– Начальник охраны полковник Дворжецкий умолял Государя немедленно сесть в сани и уехать с этого несчастного места, – все еще не придя в себя от потрясения, перехваченным голосом говорил Лорис-Меликов. – Но Государь был непреклонен. Ему хотелось не только увидеть террориста, но и выяснить, почему он решил это сделать.

Тринадцатилетний Николай и его брат Георгий, оцепенев, стояли около умирающего деда. Император открыл глаза и обвел всех взглядом, остановившись на священнике. Тот торопливо поклонился и тут же начал причащать его. Причастившись, Александр II снова закрыл глаза и больше уже не открывал их. Через несколько минут он умер.

Эта сцена и многие годы спустя постоянно всплывала перед глазами Николая. Он никак не мог понять, за что убивают невинных людей. В 1905 году террор охватил всю страну. Убивали министров, губернаторов, городовых и просто случайных прохожих. Счет жертв шел на тысячи. Террорист Каляев убил великого князя Сергея Александровича, младшего сына Александра II, уже после того, как тот оставил пост генерал-губернатора Москвы. Столыпин, возглавивший Министерство внутренних дел, на время усмирил террористов. Но и его убили в киевском театре на глазах Николая. Убил из револьвера ничтожный негодяй Мордка Богров. И Николай подумал, что если он откажется оставить трон, недовольные окончательно выйдут из-под контроля. Стране, ведущей кровопролитную войну, не выдержать еще одного кровопролития.

Николай поднял голову и с грустью посмотрел на Яковлева. Тот ждал ответа. Но Государь не стал отвечать, он спросил:

– А как бы вы поступили?

Яковлев задумался и отвернувшись сказал:

– Не знаю.

– Один генерал предлагал мне подавить беспорядки в Петрограде военной силой, – медленно, словно раздумывая, стоит ли говорить об этом не посвященному в государственные тайны человеку, произнес Государь. – Он говорил: пусть погибнут пятьдесят тысяч, зато будет спасена Россия.

– Ну и что вы ему ответили? – с интересом спросил Яковлев.

– Вы могли бы отдать приказ об убийстве пятидесяти тысяч своих подданных? – Государь пристально посмотрел в глаза Яковлева.

– Цена зависит от цели, за которую ее придется платить, – философски заметил Яковлев.

– Человек, который олицетворяет собой власть, не может не думать о моральных последствиях своих поступков. Аморальные люди не имеют права находиться у власти.

– Но надо ли отстаивать мораль ценой собственной жизни? – спросил Яковлев.

Государь молча взял рукой отворот плаща, поудобнее накинул его на плечи, потом снова посмотрел в глаза Яковлеву. Тот, не отводя взгляда, ждал ответа.

– Спросите об этом у Иисуса Христа, – ответил Государь и отвернулся.

Яковлеву показалось, что он почувствовал ожог от взгляда Государя. И он укорил себя за необдуманную фразу, случайно соскочившую с языка. Разве можно говорить о смерти с человеком, который и без того наверняка каждый день вынужден думать о ней? Да и самому Яковлеву размышления на эту тему не дают покоя. Что ждет Государя впереди? Почему так настойчивы екатеринбургские чекисты? Почему они нависли над ним, словно черное воронье? Неужели уже почувствовали тлетворный запах добычи?

Яковлев вспомнил Троцкого, его маленькие жгучие глаза, прикрытые дорогим пенсне. Когда он говорил о царе, в них не было ни злобы, ни ненависти, но не было и безразличия. Ненависть была в глазах Урицкого, Познера, Радека. А что же было в прищуренных глазах Троцкого? В них затаилось ледяное торжество. И превосходство. Как у коршуна, вонзившего острые, словно шпаги, когти в тело жертвы. Поэтому Троцкий и говорил о суде над бывшим царем, где обвинителем, торжествующим победу, должен был выступить он сам. Он чувствовал, что вожделенная жертва уже находится в его когтях, и хотел насладиться собственной властью над ней.

Но за что судить Государя? Чем дольше беседовал с ним Яковлев, тем больше симпатий он вызывал. В нем не было и намека на превосходство над людьми. Он даже с солдатами охраны обращался на равных, называя каждого по имени и отчеству. Откуда же такое чувство превосходства у Троцкого и почему его нет у Государя, размышлял Яковлев.

И вдруг пришел к совершенно неожиданному выводу. Николай думал о каждом человеке как о подданном Российского государства. А Троцкий видел в населении России лишь товарищей по революции и ее врагов. И так рассуждал не только он. Но таких врагов в России насчитывались миллионы и миллионы. Что делать с ними? Яковлев боялся отвечать на этот вопрос, ему становилось страшно.

Поднявшееся солнце растопило подмерзшую за ночь грязь, и дорога стала непролазной. Подвода скрипела, переваливаясь с боку на бок, ухала в залитую водой колдобину, и снова скрипела, забираясь колесами на очередную кочку. Лошади выбились из сил и уже еле перебирали ногами. Государь молчал, мужественно перенося испытания. Яковлев не переставал удивляться его терпению. За все время их знакомства он еще ни разу ни на что не пожаловался. Можно было подумать, что он никогда не знал другой жизни.

Александра Федоровна вела себя иначе, она не скрывала того, что ей не нравилось. Если бы сейчас пришлось сделать остановку, Яковлев не решился бы посмотреть ей в лицо. Она бы тоже не пожаловалась, но ее испепеляющий взгляд сказал бы больше всяких слов. Она до сих пор чувствовала себя Императрицей, и этого чувства не мог отнять у нее никто. Она не была надменной, с каждым разговаривала предельно вежливо, но в каждом ее жесте, взгляде, слове чувствовалось то, что без всяких подчеркиваний отделяет властителя от подданного. При этом ее красота, которую она сохранила до сих пор, никому не казалась надменной. Государыня хорошо разбиралась в людях, мгновенно отличая лицемерие и лесть от искренности. И когда встречала искренние чувства к себе, то, не задумываясь, отвечала тем же.

Впереди показалась деревня, и Яковлев обрадовался этому. На околице колонну встретили человек десять вооруженных верховых. Все они были уфимскими боевиками. Один из них подскакал к повозке, в которой ехал Яковлев, по-военному приложил руку к высокой лохматой папахе. Затем бесцеремонно остановился взглядом на Николае. Тот посмотрел на него своими приветливыми синими глазами, словно перед ним возник не конвоир, а солдат его императорской армии, и боевик на некоторое время оторопел, потом, пришпорив лошадь, поскакал в голову колонны. Яковлев понял, что деревня находится под полным контролем, никакой опасности царской семье в ней нет.

Свежие лошади стояли на большой поляне у самого выезда из деревни. Когда кавалькада остановилась, Яковлев сбросил с себя забрызганный грязью плащ и спросил, повернувшись к Николаю:

– Не хотите прогуляться, Ваше Величество? Второй день скачем, пора бы и передохнуть.

– Я не устал, – ответил Государь. – Меня тревожит здоровье Александры Федоровны.

Яковлев вылез из повозки, подождал, когда то же самое сделает Государь, и несколько раз приподнялся на носках, разминая затекшие ноги. От бешеной тряски болели все мышцы, а тело казалось чужим.

– Если признаться честно, – сказал Яковлев, – мне такие переходы делать еще не приходилось.

– Мне тоже, – сказал Государь.

Оба замолчали, но каждый подумал об одном и том же. Страшна не дорога, а то, что ожидает за ней. Для Николая это было такой же загадкой, как и для Яковлева. Но тот не хотел сейчас думать об этом.

– Пойдемте к Александре Федоровне, – сказал он. – После такой дороги она наверняка нуждается в утешении.

Государыня сидела в карете, бледная, но на ее лице не было видно никакого раздражения. Она молча оперлась о руку Яковлева и осторожно спустилась на землю. Привычным движением ладоней заправила под шляпку выбившуюся прядь темно-русых волос и огляделась. Потом повернулась к Николаю и спросила по-английски:

– Как долго еще будет продолжаться эта езда? Я так устала, Ники, у меня больше нет сил.

На ее лице появилась страдальческая гримаса. Государь молча поднял глаза на Яковлева, и тот ответил:

– К вечеру мы должны быть в Тюмени. Прогуляйтесь немного по поляне, Ваше Величество. Дорога действительно утомительная, а это может вас немного освежить.

– Где же здесь гулять? – удивилась Александра Федоровна. – Кругом солдаты и эти… охранники.

– Они вам не помешают.

Государыня хотела что-то сказать, но ее перебила Мария.

– Пойдем, мама. Нам надо немножко размяться.

Яковлев глазами сделал знак Гузакову. Тот не заметил, как к нему вплотную подошел Авдеев, весь вчерашний день державшийся на расстоянии. Гузаков неторопливо повернулся к нему и сказал:

– Если хочешь закурить, у меня только махорка.

Николай молча достал из кармана коробку папирос, раскрыл ее и протянул Авдееву. Тот нерешительно взял одну и отошел к охране.

– Пожалуйста, Ваше Величество, – обратился Яковлев к Государыне. – Погуляйте. Можете сходить за деревню. Петр Иванович со своими людьми проводит вас. Так что ни о чем не беспокойтесь.

– Пойдем, Аликс, – сказал Государь, и они втроем направились вдоль дороги. В небольшом отдалении вслед за ними последовали Гузаков и еще четыре боевика из охраны.

– Я не понимаю, Ники, почему ты так срочно потребовался в Москве, – в который уже раз не сказала, а скорее произнесла свои мысли вслух Александра Федоровна. – Мне казалось, что о нас уже забыли. Алексей не выдержал бы этой дороги. Когда я думаю о нем, у меня разрывается сердце.

– Я мог бы поехать один, – сказал Николай. – А теперь вам с Марией приходится переносить такие тяготы.

– О каких тяготах ты говоришь, папа, – возразила Мария. – Это гораздо интереснее, чем сидеть в доме или гулять по двору. Я вовсе не устала.

– Я не могла оставить тебя одного, – сказала Александра Федоровна. – У нас одна судьба.

– Почему ты так говоришь? – спросил Николай.

– У меня нехорошее предчувствие, Ники.

– Я думаю, Бог нас не оставит, – сказал Николай.

– Я только и делаю, что молюсь об этом, – ответила Александра Федоровна.

Они прошли мимо шеренги охраны, которая, не скрывая откровенного любопытства, не сводила с них глаз, особенно с Александры Федоровны и Марии, и вышли на околицу села. Дорога уходила к березовому лесу и скрывалась в нем. Она создавала иллюзию свободы. Казалось, по ней можно было идти без конца, и там, за первыми деревьями уже не было ни охраны, никаких ограничений. Но Государь затылком чувствовал на себе и настороженные взгляды Гузакова, и всей шеренги оставшихся у околицы конвоиров. Он замедлил шаг и сказал:

– Следующая остановка будет в Покровке.

– Да, – вздохнув, ответила Александра Федоровна. – Вроде бы совсем недавно как не стало Григория, а на самом деле прошла целая вечность.

Они внимательно смотрели друг на друга, словно пытаясь рассмотреть, насколько изменились за это время. У Александры Федоровны побелели виски, у Николая в бороде отчетливо пробилась седина. Мария же, наоборот, похорошела, вытянулась, стала просто красавицей. Но главные изменения произошли не во внешности. За время, проведенное под арестом, они стали другими людьми. Сама жизнь заставила многое переосмыслить, на многие вещи смотреть совершенно по-другому. Они узнали мир, о котором раньше только догадывались. И теперь видели, что многое можно было сделать по-другому, многих роковых событий не допустить вообще. Русский человек, как всегда, силен задним умом. И Николай, и Александра Федоровна, не сговариваясь, думали сейчас именно об этом. И еще Александра Федоровна думала о том, что она до конца так и не поняла русской жизни. Из раздумий ее вывел подошедший Яковлев.

– Вы слышите? – спросил он, подняв голову к небу.

Александра Федоровна сделала шаг ему навстречу и тоже подняла голову. Высоко в небе, повиснув на одном месте маленькой черной точкой, распевал жаворонок. Звонкие, переливчатые трели птицы возвещали о том, что весна пришла и в Сибирь. Императрица не помнила, когда в последний раз ей приходилось слышать жаворонка. Она остановилась и замерла, словно боясь неосторожным движением спугнуть доносящиеся с неба волшебные звуки. «Неужели это добрый знак?» – с тревожной надеждой снова подумала Александра Федоровна и посмотрела на Яковлева.

– Кони отдохнули, – сказал он. – Нам надо ехать.

Императрица опустила голову и направилась к карете. Процессия тронулась и вскоре въехала в березовый лес, на который с такой тоской смотрела Александра Федоровна.

В поле уже не было снега, но в лесу он еще кое-где белел между деревьями. В небольших низинках стояла вода, на просохших полянах кое-где появились подснежники. Похожие на маленькие чашечки белые, желтые и сиреневые головки тянулись к солнцу. Мария показала рукой в окно кареты и восторженно произнесла:

– Смотри, мама. В лесу уже расцветают цветы.

Природа, наливаясь силами, подгоняла весну. На березах уже набухли готовые вот-вот лопнуть почки, поляны зеленели шелковой травкой. Но на душе у Государыни не было радости. Воспоминания о Распутине разбередили незаживающую рану. В Тобольске остался больной Алексей, и она уже вторые сутки не имела о нем никаких сведений. Облегчить его страдания было некому. И Александра Федоровна при одной мысли о сыне спрашивала с болью в душе: «Господи, за что же это мне?»

В Покровское, большое село с широкой чистой улицей и добротными деревянными домами, въехали сразу после полудня. Карета остановилась прямо напротив почерневшего, но крепкого двухэтажного дома. Александра Федоровна вышла из нее и стала рассматривать улицу, пытаясь отгадать, где же находится дом Распутина. И в это время увидела, что из всех окон второго этажа на нее смотрят люди и машут платками. Это и был дом Распутина. Александра Федоровна подняла руку и перекрестила его. Матвеев увидел это и рассерженно крикнул Авдееву:

– А ну-ка разгони их всех. И ты иди с ним, – сказал он стоявшему рядом конвоиру из числа солдат отряда особого назначения.

Авдеев с конвоиром кинулись в дом. Вскоре все окна в нем были завешены плотными шторами. Александра Федоровна посмотрела на Матвеева с такой жалостью, словно перед ней был убогий. Матвееву не понравился ее взгляд, и он сказал, отойдя на шаг:

– Ничего, скоро у вас начнется другая жизнь.

И Государыня снова подумала: «Откуда в этих людях столько зла? Что плохого сделали им я и мои дети?»

А Государь в это время разговаривал с кучером, которого угостил папиросой.

– Лошади у меня добрые, батюшка, – говорил кучер, затягиваясь папиросой. – У меня не только ездовые, но и рабочие есть. Скоро пахать начнем. Какая бы власть ни была, а без хлеба не проживешь.

– А семья-то большая? – спросил Государь.

– Семь душ, батюшка. Мы с бабой, да пятеро детей. Сыновья-то уже большие. Без них в хозяйстве не справиться.

– Сколько же у тебя сыновей? – не переставал интересоваться Государь.

– Трое, батюшка. И две девки. Такие красавицы да послушницы, любо-дорого посмотреть. Старшую осенью замуж выдавать буду.

По всему было видно, что человек доволен жизнью и любит своих детей. Государь хотел спросить, как их зовут, но к кучеру неожиданно подскочил Матвеев, лицо которого выглядело особенно озлобленным. Ухватив кучера двумя пальцами за пуговицу кафтана, он отвел его в сторону и зло прошипел в самое ухо:

– Какой он тебе батюшка, дурень нестриженый. Он же бывший царь.

– А кто же царь, как не батюшка? – во весь голос удивился кучер. – Счастье-то мне какое выпало, самого Государя в телеге везти. Теперь всю жизнь буду всем рассказывать.

– Темнота ты необразованная, больше никто, – резко произнес Матвеев и оттолкнул его от себя. – Нашел чему радоваться.

– Ну а как же не радоваться? – кучер так и не понял, почему разозлился Матвеев. Повернувшись к Николаю, он сказал:

– А папиросы у вас дюже хорошие, батюшка. Пахнут очень хорошо.

Матвеев, не сдержавшись, плюнул под ноги и пошел к своей подводе. Яковлев уже дал команду рассаживаться и двигаться в путь.

К Тюмени подъезжали в сумерках. Перед самым въездом в город у моста через Туру ожидала большая группа всадников. Яковлев заметил их еще издали. Оказалось, что это был отряд уральских чекистов во главе с Семеном Заславским. Они взяли в плотное кольцо всю кавалькаду, притиснув Гузакова и остальных боевиков к самым повозкам. У Яковлева засосало под ложечкой. Он понял, что оказался в капкане. Гузаков, нахмурившись, посмотрел на него и кивнул головой в сторону чекистов. Яковлев прикрыл глаза. На их условном языке это означало смертельную опасность.

Заславский мог потребовать передать охрану Государя ему, и если бы Яковлев отказался, могла начаться перестрелка.

Первая пуля попала бы в Государя. В этом не было никаких сомнений.

Яковлев торопливо бросил нервный взгляд сначала на Гузакова, затем на Государя. Гузаков все понял и тут же прижался лошадью к боку повозки, закрыв Николая от людей Заславского. С другой стороны Государя прикрывал собой Яковлев. Колонна неслась не сбавляя хода, и это казалось спасением. На вокзале у Яковлева были свои люди, которые готовили поезд к отправке.

Улицы Тюмени были пустынны и темны, лишь в некоторых домах тускло светились окна. Казалось, что все живое спряталось за высокими деревянными заборами и стенами бревенчатых сибирских изб. На улице не было ни души, даже собаки не лаяли. Государь, нахмурившись, сидел в телеге, видно было, что неожиданно появившиеся и окружившие их вооруженные всадники вызвали у него тревожные подозрения. Он бросил короткий взгляд на Яковлева, но, увидев, что тот тоже насупился, почувствовал под сердцем леденящий холодок. Показалось, что сам воздух стал другим, резким и враждебным.

А Яковлев думал о том, как выиграть схватку с Заславским. Он уже не сомневался в том, что она произойдет. Иначе бы не появился комиссар, которому не терпелось показать свое превосходство еще на подъезде к городу. Напряжение нарастало с каждой минутой, и Яковлев уже чувствовал стук собственного сердца. Так было во время всех экспроприаций. Этот стук сердца появлялся за несколько мгновений до того, как ватага врывалась в банк или почтовый поезд. Яковлев прижал локоть к левому боку и успокоился, ощутив под тонкой тканью пальто тяжелую рукоятку револьвера. Он даже расстегнул на пальто пуговицу, чтобы мгновенно выхватить его и открыть огонь.

Станция показалась издали сиянием электрических огней. На всех перекрестках стояли вооруженные люди, среди которых Яковлев узнавал своих боевиков. Пристанционная площадь была оцеплена, через нее, обозначая въезд на перрон, в две шеренги стояли вооруженные боевики. Они походили на каменные изваяния и, сколько ни теснили их всадники Заславского, не смогли сдвинуть ни на один вершок. Эта шеренга боевиков сразу отрезала половину екатеринбургского отряда, оставив его на привокзальной площади. Сам Заславский с небольшой группой, однако, проехал на перрон, пристроившись за одной из повозок. Только здесь Яковлев немного успокоился.

На первом пути стоял поезд, состоящий из паровоза и четырех вагонов. Это был тот самый поезд, на котором Яковлев прибыл сюда из Москвы. Кавалькада растянулась по перрону так, что карета Александры Федоровны и повозка, в которой ехали Государь с Яковлевым, оказались у среднего вагона. Яковлев мгновенно соскочил на землю и протянул руку Государю, давая понять, чтобы он ни на вершок не отдалялся от него. Гузаков уже стоял на подножке у открытой двери вагона. Яковлев указал на него Государю рукой. Николай размашистым шагом подошел к вагону, ухватился за поручень и скрылся в тамбуре.

В это время из кареты вышли сначала Мария, затем Александра Федоровна. Государыня поправила шляпку, оглянулась и, придерживая левой рукой подол длинного черного платья, направилась к Яковлеву. Ее лицо было бледным и усталым. Не глядя ни на кого, она подошла к Яковлеву, тот протянул ей руку, помогая взобраться на первую ступеньку. Из тамбура ей протягивал руку Гузаков. Ухватившись за нее ладонью, Александра Федоровна вошла в вагон. Мария легко и непринужденно заскочила сама. Яковлев облегченно вздохнул. И тут же почувствовал, как кто-то крепко взял его за рукав.

Яковлев оглянулся. Около него стоял Заславский. Его глаза блестели, из-под черной кожаной фуражки с потертым козырьком выбивались смоляные вьющиеся волосы.

– Нам надо с вами серьезно поговорить, – сухо, почти приказывая, произнес он. – Мы можем отойти на два шага?

Гузаков одним прыжком выскочил из тамбура и, держа руку на рукоятке револьвера, встал за спиной Яковлева. К нему тут же подошли еще два боевика.

– У меня нет времени для разговоров, – ответил Яковлев. – Я должен сообщить в Москву о своем прибытии в Тюмень.

– Вам ничего не надо сообщать, – сказал Заславский. – Все, что надо, в Москву сообщит товарищ Голощекин. Уралсовет принял решение о том, чтобы охрану бывшего царя и его семьи вы передали мне и моему отряду.

– Я не знаю никакого Уралсовета, – жестко ответил Яковлев. – Я подчиняюсь только Ленину и Свердлову. Не мешайте мне выполнять их задание.

Он повернулся и направился к зданию вокзала. Гузаков остался у вагона, вдоль которого сразу же выстроились несколько десятков боевиков. Глядя на них, Заславский с потаенной злобой подумал о том, что Яковлев умеет подбирать людей. Команда эта уже давно стала сплоченной стаей, побывала в кровавых переделках и знала, как выходить из самых трудных положений.

У дверей вокзала Яковлева встречал помощник Гузакова Касьян и телеграфист Галкин. Яковлев быстрым шагом прошел в здание вокзала. Заславского внутрь не пустили. На перроне стояло лишь несколько чекистов из его отряда, остальные ждали на привокзальной площади.

Заславскому пришлось подчиниться.

Яковлев вышел через полтора часа и, не глядя на Заславского, громко произнес:

– Я только что доложил товарищу Свердлову о том, что поезд сию же минуту отправляется в Москву.

И, отвернувшись, торопливо направился к вагону. Гузаков стоял у его подножки.

– Все в порядке? – негромко спросил Яковлев.

– Кажется, да, – ответил Гузаков. – Вот только в вагоны охраны пролезло не меньше десятка екатеринбургских.

– Нам сейчас не до них, – сказал Яковлев. – Надо быстрее отправляться. Давай команду паровозной бригаде.

Он ухватился рукой за поручень и одним прыжком заскочил в тамбур. Там стояла охрана – его боевики с винтовками в руках. Они посторонились, пропуская его в вагон, но Яковлев остался на месте до тех пор, пока состав не тронулся и в тамбур не заскочил Гузаков. В приоткрытую дверь тамбура Яковлев увидел мелькнувшего на перроне растерянного Заславского. На всех подножках стояли вооруженные боевики, они ногами отталкивали тех, кто пытался уцепиться за поручни. Заславский пробежал несколько шагов вслед за уходившим поездом и остановился. Ему вдруг пришла неожиданная мысль: зачем суетиться, если поезд все равно не минует Екатеринбурга. Там его встретит Голощекин и вся екатеринбургская Чека. И, подумав об этом, он сразу успокоился.

Глава 11

Заславский не обратил внимания на то, что вместе с Яковлевым из вокзала вышел только телеграфист Галкин. Помощник Гузакова Касьян, которого никто из уральских чекистов не принимал всерьез, остался в здании. Он вместе с напарником конвоировал начальника станции в комнату дежурного и запер ее на ключ изнутри. Положив ключ на стол, Касьян произнес, кивнув на телефон:

– Командуй, как приказали. Если плохо скомандуешь, расстрелять тебя поручено мне.

Дрожащей рукой начальник станции взял телефонную трубку. Когда на другом конце телефонного провода ответили, сначала прокашлялся, потом попросил соединить с каким-то Уткиным и начал объяснять тому, что надо немедленно освободить последний путь. Через два часа по нему на Омск должен проследовать специальный поезд. Уткин стал что-то рассказывать про товарняк, но начальник станции, уже пришедший в себя от страха, твердым голосом приказал:

– Поставь этот товарняк на третий путь и пусть стоит там, пока не пройдет литерный, – и настороженным взглядом посмотрел на Касьяна.

– Что за товарняк? – спросил Касьян, подумав, что из Екатеринбурга на помощь Заславскому послали подкрепление.

– Не знаю, – сердитым голосом ответил начальник. – Идет из Омска на Москву. По-видимому, с хлебом.

А в это время Яковлев торопливо шел по вагону, заглядывая в каждое купе. В первом на нижней полке сидел испуганный проводник, стесненный тремя солдатами охраны во главе с председателем солдатского комитета отряда особого назначения Петром Матвеевым. Солдаты плотно прижали проводника к стенке вагона так, что с поднятыми плечами и руками на коленях он был похож на древнеегипетскую статую. Его длинный крючковатый нос казался клювом.

Увидев Яковлева, проводник вскочил, стукнувшись головой о верхнюю полку.

– Чайку не угодно ли будет?

– Обязательно попьем, – сказал Яковлев, – но не сейчас. – И, обратившись к Матвееву, добавил: – Не теснитесь, пусть один из вас перейдет в соседнее купе. Иначе проводнику будет трудно выполнять свои обязанности.

В соседнем купе на нижних полках сидели шесть конвоиров. На верхних лежали их винтовки и шинели.

– Откуда вы, ребята? – спросил Яковлев.

– Из Уфы, – ответил один из них, расстегивая тесный ворот гимнастерки. – Вы разве меня не помните?

– Как же не помню, конечно, помню, – ответил Яковлев, хотя, как ему показалось, он впервые видел этого человека. – Я не вас, я других спрашиваю.

– Другие тоже из Уфы.

Яковлев пошел дальше. Царская семья находилась в середине вагона. Когда он приоткрыл дверь, все трое повернулись к нему. Яковлев внимательно смотрел на их лица, стараясь угадать, что сейчас переживали эти люди. Государь, как всегда, выглядел спокойным и безразличным ко всему. Лицо Александры Федоровны выражало нескрываемую усталость. Веки набрякли и казались тяжелыми, уголки губ опустились вниз. Но взгляд по-прежнему был строгим и властным. И только у Марии лицо было оживленным. Казалось, и сумасшедшая гонка от Тобольска до Тюмени, и посадка в вагон, в которой было столько таинственного, доставили ей настоящее удовольствие. Приподняв тонкие брови и чуть улыбнувшись, она спросила:

– Когда мы будем в Москве, Василий Васильевич?

– Вам так хочется побыстрее попасть в Москву? – вместо ответа спросил он.

– Мне кажется, я уже целую вечность не была в настоящем городе, – сказала Мария. – Я уже забыла, как одеты дамы, как цокают копыта лошадей по мощеной улице.

– Тобольск тоже город, – ответил Яковлев.

– К сожалению, мы его не видели, – сказала Мария. – Мы знали только дом и двор, окруженный высоким забором.

Александра Федоровна не произнесла ни слова, но за ее молчанием скрывалось напряженное ожидание ответа на вопрос Марии. Яковлев не знал ответа на этот вопрос. Он перевел взгляд с Александры Федоровны на Марию и сказал:

– Железная дорога сейчас расстроена. На многих станциях нет угля, не работают водокачки. Но, думаю, с Божьей помощью мы пробьемся.

– Как же могло дойти до этого? – удивилась Александра Федоровна. – В прошлом году из Петрограда до Тюмени мы доехали за три дня.

– С тех пор в России произошла еще одна революция, – сказал Яковлев, поклонившись. – Я к вам скоро зайду, а пока мне надо обойти поезд.

Он закрыл дверь и пошел к следующему купе. У порога стоял Гузаков. Он тоже выглядел усталым. Две верхние пуговицы гимнастерки расстегнуты, нечесаные волосы топорщатся копной, лицо обросло двухдневной колючей щетиной. Последний раз Гузаков брился еще в Тобольске.

– Умывальник работает? – спросил Яковлев.

– В этом поезде все работает, – ответил Гузаков.

– Сходи побрейся. Потом нам надо поговорить.

Яковлев проводил его до тамбура, где стояли двое конвойных. Только сейчас он вспомнил, что до сих пор не видел Авдеева. «Может, отстал?» – с мстительной надеждой подумал Яковлев, ему не хотелось встречаться с голощекинским соглядатаем. Но тут же подумал: «Авдеев не может отстать. Наверняка сидит в соседнем вагоне». Он прильнул лбом к холодному дверному стеклу. Ночь была темной, нельзя было рассмотреть даже силуэты деревьев, торопливо бежавших за поездом. Виднелись только звезды, да рассыпающиеся по небу красные искры, летящие из паровозной трубы.

Из туалета вышел гладко выбритый со щегольским пробором на голове Гузаков. Яковлев одобрительно посмотрел на него. Он всегда заставлял боевиков приводить себя в порядок перед каждым налетом на кассу. И если сейчас он снова обратил на это внимание, значит, предстоит что-то опасное. Внутреннее чутье и без того подсказывало Гузакову, что после того, как они сели в поезд, обстановка кардинально изменилась. Они прошли в купе.

Яковлев огляделся, словно боялся, что здесь может оказаться посторонний. Потом спросил:

– У нас есть люди, знакомые со сцепкой вагонов?

Гузаков помолчал несколько мгновений, затем сказал:

– Есть один. Зачем он тебе?

– Кто он такой? – спросил Яковлев.

– Чернышов. Работал в уфимском депо.

– Нельзя нам ехать через Екатеринбург, Петя, – тяжело вздохнув, сказал Яковлев. – Не пропустит нас Голощекин. Они уже все решили. Я это понял по Заславскому.

– Веришь, нет, но я тоже об этом подумал, – ответил Гузаков. – Еще на подъезде к Тюмени. Как только увидел у моста Заславского и его чекистов, сразу подумал – они нас переиграют. Или здесь, в Тюмени, или в Екатеринбурге. А почему ты спросил про сцепщика?

– А потому, дорогой Петя, что ехать мы можем только до Тугулыма. – Яковлев достал из кармана часы в немного потемневшем серебряном футляре, щелкнул ими, открывая крышку, и, посмотрев на циферблат, сказал: – И времени у нас на все про все тридцать минут. Посылай Чернышова в первый вагон, пусть выходит на площадку и, как только поезд остановится, сразу же отцепляет паровоз. А затем бежит к заднему вагону. Нас в Тугулыме ждет другой локомотив, который повезет до Омска. Ты к паровозной бригаде посади наших ребят. Надеяться здесь ни на кого нельзя.

– Мы когда-нибудь перестанем играть со смертью? – усмехнувшись, спросил Гузаков.

– Только тогда, когда попадем в ее объятья.

– А куда мы поедем после Омска? – спросил Гузаков.

– Ты хочешь знать об этом прямо сейчас? – Яковлев, прищурившись, посмотрел в глаза Гузакова.

– Сейчас не хочу, – ответил Гузаков. – Вот когда проедем Омск, тогда скажешь.

– Я могу сказать и сейчас, – таинственным голосом произнес Яковлев.

– Не надо, – засмеялся Гузаков. – Чем больше человек знает, тем страшнее.

– Смотри, и ты становишься философом, – заметил Яковлев.

– Это не философия. Это опыт, – ответил Гузаков и пошел в голову поезда искать сцепщика Чернышова.

Яковлев снял пальто, пригладил ладонями волосы и направился в соседнее купе.

Государь о чем-то тихо разговаривал с дочерью. Они сидели рядом на нижней полке. На другой полке лежала Александра Федоровна. Ее ноги были прикрыты черной шалью. Увидев в дверях Яковлева, она подняла на него глаза.

– Устали? – участливо спросил Яковлев.

– Нет, – сказала Александра Федоровна и, откинув шаль, села.

Николай и Мария повернулись к Яковлеву.

– Если у вас есть желание, Ваше Величество, – сказал он, повернувшись к Государю, – я могу сказать, чтобы принесли чай.

– Скажите, пожалуйста, – попросила Мария.

Яковлев выглянул в коридор вагона и жестом подозвал стоявшего у дверей тамбура конвоира. Когда тот подошел, он приказал:

– Скажи проводнику, чтобы пришел сюда.

У проводника оказался готовым не только кипяток, но и чайная заварка. Через несколько минут он принес четыре стакана в начищенных до блеска подстаканниках и поставил их на столик у окна. Мария достала из сумки картонную коробочку с печеньем и предложила Яковлеву:

– Угощайтесь, пожалуйста.

– Спасибо, – ответил Яковлев и доверительно обратился к Государю: – Через полчаса предстоит остановка поезда. Будет лучше, если к тому времени мы с вами перейдем в соседнее купе. А пока я бы попросил задернуть на окне шторы.

Государь отодвинул стакан с чаем и вопросительно посмотрел на Яковлева.

– Не торопитесь, – сказал Яковлев. – Время на чай у нас еще есть.

Теперь он уже окончательно понял, что Екатеринбург станет для него капканом. Вот почему так независимо ведет себя Голощекин. Казалось бы, какое право он имеет вмешиваться в миссию чрезвычайного комиссара советского правительства? Ведь он всего лишь председатель областной ЧК и все распоряжения Москвы должны иметь для него силу закона. Но, оказывается, Голощекин и Яков Свердлов не просто товарищи по партии. Они больше, чем друзья. Вместе отбывали нарымскую ссылку, вместе жили там в одной комнате. Вместе заготавливали на зиму кедровые орехи и ловили рыбу, а долгими зимними вечерами обсуждали политические проблемы России. Голощекин – единственный друг Свердлова, он ему ближе, чем Ленин.

Знакомая кремлевская пишбарышня однажды при Яковлеве возмущалась тем, что Свердлов на каждой странице делает по нескольку грамматических ошибок. Он вспомнил рассказ одного из чекистов о нарымской ссылке председателя ВЦИК. Чекист говорил, что Свердлова натаскивал по грамматике Шая Голощекин. Под его диктовку Яков Михайлович два раза в неделю писал диктанты. Потом они вместе работали над ошибками. Не случайно поэтому, приезжая сначала в Питер, а теперь в Москву, Голощекин никогда не останавливается в гостинице, а прямо с вокзала отправляется на квартиру Свердлова. Вот почему ни один губернский начальник не имеет у себя на месте такой власти, как Голощекин. Любое его решение тут же утверждает председатель ВЦИК. Они очень близки друг другу по духу и уже решили между собой, что будут делать с бывшим Государем России и его семьей.

Решил это для себя и Яковлев. У него был мандат, подписанный Лениным и Свердловым, который мог игнорировать Голощекин, но который был документом чрезвычайной важности для любого другого. Поэтому во что бы то ни стало требовалось в полной мере использовать этот мандат, чтобы избежать встречи с Голощекиным.

И второе, самое главное. Царская семья может добраться до Москвы только в том случае, если минует Екатеринбург. Сейчас все зависело от Касьяна. За то время, пока литерный шел до станции Тугулым, там должен быть подготовлен резервный паровоз. Минуя все станции, кроме тех, на которых требуется набрать воды или запастись углем, он поведет поезд на Омск. А оттуда южной дорогой, через Оренбург и Самару, на Москву. Яковлев понимал, что, принимая такое решение, кладет на плаху собственную голову, но он уже привык рис-ковать ей. Он был в своей стихии, потому что с ним были его друзья. Никогда не подводивший Гузаков и беспредельно смелый Касьян.

С Дмитрием Касьяном Яковлев грабил почтовое отделение на станции Миасс. Это был тот самый случай, когда боевики, заметая следы, после ограбления уходили от погони на паровозе, к которому прицепили один вагон. Потом этот паровоз вместе с вагоном пустили в обратном направлении. Он мчался по рельсам, словно призрак, потому что в его кабине не было команды. Когда жандармы убедились в этом, паровоз пустили под откос. Иначе бы он наделал немало бед. Касьян больше всех восхищался выдумкой Яковлева.

– Жандармы наверняка думали, что мы в вагоне, – громко хохоча, говорил он, узнав о том, что паровоз пущен под откос. – А мы им показали кукиш с маслом.

Об этом ограблении уже на следующий день наверняка докладывали Николаю II. И если бы Яковлев сейчас рассказал Государю эту историю, он бы наверняка вспомнил ее. Но Яковлев не только ни за что не рассказал бы о ней, но теперь и не пошел бы ни на какое ограбление. Разве принесли деньги, добытые кровью невинных, кому-нибудь счастье? Разве счастлив он, Яковлев? Разве обрела после этого спокойствие Россия?

В коридоре вагона показался Гузаков. Он торопливо прошел в свое купе, даже не посмотрев на царскую семью и стоявшего в дверях Яковлева. Выждав паузу, Яковлев закрыл дверь купе и направился к нему.

– Нашел я Чернышова, – сказал Гузаков. – Он оказался в первом вагоне. На всякий случай дал ему пару человек в подмогу.

– Охрана в поезде вся наша? – спросил Яковлев.

– Человек десять екатеринбургских заскочить все-таки успели. Кстати, знаешь, кого я встретил вместе с Чернышовым?

– Кого? – насторожился Яковлев. Никаких радостных встреч на своем пути он уже не ждал.

– Авдеева, – сказал Гузаков. – Хотел идти со мной в наш вагон. Еле от него отбился. Сказал, что ни одного свободного места у нас нет.

– Правильно сделал, – сказал Яковлев. – Я думал, что он отстал в Тюмени.

– Он как репей на собачьем хвосте, – засмеялся Гузаков и тут же, согнав с лица улыбку, сказал: – Надо поставить кого-нибудь, чтобы следил за екатеринбургскими. Случайностей у нас быть не должно.

Яковлев замер, прислушиваясь к стуку вагонных колес. Ему показалось, что поезд сбавляет ход.

– Пора, – не произнес, а выдохнул Гузаков и, поправив кобуру, направился в тамбур.

Яковлев прошел в купе к царской семье. Александра Федоровна по-прежнему лежала на нижней полке, прикрыв ноги шалью. Государь с Марией о чем-то говорили, но, увидев комиссара, сразу замолчали.

– Пора, Ваше Величество, – сказал Яковлев. – Через несколько минут поезд прибудет на станцию.

– Скажите, – Александра Федоровна посмотрела на Яковлева и свесила ноги в красивых туфельках на пол, – почему мы должны все время разлучаться? Иногда мне кажется, что мы участвуем в каком-то непонятном спектакле.

– Вся наша жизнь спектакль, Ваше Величество, – сказал Яковлев, изобразив на лице горькую иронию. – Мне поручено оберегать вашу безопасность. Все, что я делаю, делаю ради нее.

Государь поднялся. Яковлев вышел из купе, подождал, пока Николай выйдет в коридор, и закрыл дверь. Затем жестом подозвал стоявшего недалеко конвоира и пальцем указал ему на место около двери. А сам вместе с Государем прошел в соседнее купе.

Поезд остановился. В вагоне наступила такая тишина, что слышно было, как за окнами, шурша галькой и на ходу отдавая распоряжения, бегают люди. Затем вагон вздрогнул от легкого толчка, раздалось шипенье тормозов, и снова послышались беготня и голоса команды. Поезд тут же тронулся, вагоны заскрипели, набирая ход, и голоса замолкли. Сквозь шторы на окнах мелькнули огни нескольких станционных фонарей, колеса торопливо застучали, отбивая дробь и ускоряя поезд, и Государь увидел, как Яковлев облегченно вздохнул и расслабленно навалился спиной на стенку вагона.

Закинув ногу на ногу и сцепив на колене пальцы, Государь несколько минут молча смотрел в одну точку. Затем повернулся к Яковлеву и сказал:

– Мне кажется, мы едем в обратную сторону.

– Да, Ваше Величество, – ответил Яковлев. – Я решил изменить маршрут и направиться в Москву южной дорогой, минуя Екатеринбург. Мне не очень нравится этот город. Скажу вам больше, я не люблю его.

– Чем дольше мы едем, тем больше вопросов возникает по поводу этого путешествия, – сказал Государь. – Здесь все покрыто то ли тайной, то ли мистикой. Не могу понять, чего больше.

– И того, и другого в нашей жизни всегда хватает с избытком, – ответил Яковлев. – А что касается вопросов, они есть и у меня. Я думаю, у нас еще будет время поговорить о них.

В коридоре вагона раздались шаги. Яковлев быстро встал и выглянул из двери. Навстречу шел Гузаков.

– В Тюмени будем через час. В кабину к паровозной бригаде я посадил трех наших. – Он посмотрел через плечо Яковлева на сидевшего у окна Государя и добавил: – Тюмень будем проезжать с выключенными огнями.

– Выставь посты в тамбурах всех вагонов, – распорядился Яковлев. – Проследи, чтобы ни один человек не имел никаких контактов на тех станциях, где будем останавливаться. Теперь любая информация о нашем движении будет использована против нас.

Гузаков ушел, а Яковлев, закрыв дверь купе, сел напротив Государя. Николай внимательно посмотрел на него, ожидая разъяснений. Но Яковлев молчал, плотно сжав губы. Его глаза блестели, несколько раз он нервно проводил ладонью по волосам, пытаясь пригладить непослушную прическу, и тут же опускал руку. За все время знакомства Государю ни разу не приходилось видеть комиссара в таком возбужденном состоянии. До этого казалось, что он весь состоит из непроницаемой материи.

Яковлев осознавал и ответственность, взятую на себя, и те последствия, которые может иметь для царской семьи неожиданное изменение маршрута. В Москве есть надежда сохранить царю жизнь, там за него могут заступиться германское и английское посольства. Большевики не посмеют не прислушаться к их требованиям. А в Екатеринбурге у Государя не будет никакой защиты. Яковлеву до боли в сердце стало жаль Государя и его семью, оказавшуюся в таком несчастье. Он сам не знал, почему вдруг проникся симпатией к бывшему Императору. Да и не только он. Ведь Гузаков тоже сочувствует Николаю.

Но возникал и другой вариант, о котором Яковлев боялся даже думать. На восток от Омска советской власти не было вообще. Там еще царила патриархальная Россия, где Николая II до сих пор почитали за Государя всея Руси. Правда, окажись там Николай, сам Яковлев и его люди стали бы в этом случае для Свердлова и Голощекина самыми подлыми предателями революции. Но что такое революция? Азартная игра, в которой побеждает тот, кто стреляет первым. А значит, надо все время держать руку на спусковом крючке.

Яковлев почувствовал, как при мысли об этом у него застучало сердце. Словно уже через мгновение предстояло ворваться в кассовый зал банка. Он посмотрел на Государя, который сидел, наклонив голову и положив руки на маленький столик, втиснутый у окна между двумя нижними полками. В тусклом свете электрической лампочки матово белели его виски, в аккуратно подстриженной бороде переливалась похожая на искрящийся снег седина. О чем сейчас думал этот человек? О себе и своей семье или о России, оказавшейся в бездне сумасшедшего водоворота? Ведь в том, что страна угодила в такой водоворот, есть и его немалая вина. Точно так же, как и вина самого Яковлева. И это в какой-то степени роднило бывшего Императора и бывшего боевика.

Государь поднял голову, и Яковлев увидел поразившие еще при первой встрече его необыкновенные глаза, в которых даже в эту тревожную минуту отражалось удивительное спокойствие. Неужели он не понимает того, что сейчас решается его судьба? Или снова так умело, с нечеловеческой выдержкой скрывает свои чувства за маской безразличия? Яковлев так долго и с таким удивлением смотрел в лицо Государя, что тот невольно спросил:

– Вас что-то мучает, Василий Васильевич?

– Мне не дают покоя некоторые очень важные для меня вопросы, – сказал Яковлев, приподнявшись и пересев так, чтобы оказаться напротив Николая.

– Каждого человека мучают какие-то вопросы, – заметил Государь, давая понять Яковлеву, что готов выслушать все его откровения.

– Я понимаю, что вы не можете быть со мной совершенно искренним, – произнес Яковлев, – но скажите, если это возможно: вы до сих пор считаете, что поступили правильно, отказавшись от власти?

Яковлеву было важно знать ответ на этот вопрос, потому что от него зависели все его дальнейшие действия. Но он не мог предположить, что, задавая его, попал в самое больное место души Николая. Государь опустил голову и надолго замолчал, уйдя в себя. Очевидно, перебирал в памяти прошедшие за последний год события. Потом отвернулся к окну и сказал не Яковлеву и даже не самому себе, а кому-то очень далекому, не видному из ночного окна бешено убегающего подальше от Екатеринбурга поезда:

– На этот вопрос может ответить только история. Говорю вам совершенно искренне. Правда состоит лишь в том, что каждому, кто разбрасывает камни, рано или поздно придется собирать их.

– Что вы имеете в виду под этим? – спросил Яковлев.

– Господь справедлив, – тихо произнес Николай. – И каждый получит то, что заслужил.

– А если человек не верит ни в какого Господа?

– Это же не означает, что его нет, – спокойно ответил Николай.

В это время в вагоне погас свет. Колеса поезда застучали, сбиваясь с ритма, за плотно занавешенной шторкой окна возникла сначала полоска света, затем промелькнуло яркое пятно фонаря. Яковлев понял, что поезд проезжает станцию Тюмень, и сразу подумал о Заславском, оставшимся здесь. Увидит он литерный или нет? Если увидит, тут же пошлет телеграмму в Екатеринбург. А оттуда организуют погоню. У Яковлева снова бешено застучало сердце. Вольно или невольно выходило, что вся жизнь – не что иное, как сплошной риск. Но он знал, что в Тюмени остался с большой группой боевиков верный товарищ Дмитрий Касьян. Он не позволит Заславскому шнырять по станционным путям до тех пор, пока литерный с погашенными огнями на предельной скорости не минует Тюмень.

Огни фонарей растаяли позади поезда, колеса вагона, миновав стрелки, снова застучали в такт, и на пороге купе, со скрипом отодвинув дверь, показалась фигура Петра Гузакова.

– Проехали, – с явным облегчением произнес он, и тут же в вагоне вспыхнули электрические лампочки.

Яковлев достал часы, открыл циферблат и, посмотрев на него, сказал:

– Уже полночь, Ваше Величество. Не пора ли нам укладываться спать?

– Я бы хотел выкурить папиросу, – ответил Николай.

– Курите здесь, – сказал Яковлев. – В обоих тамбурах полно охраны. Перед сном можем открыть окно и проветрить купе.

Он вышел, оставив Государя одного, закрыл за собой дверь и прошел в соседнее купе к Гузакову.

– Куда мы теперь, Василий? – возбужденно спросил Гузаков. Он еще не отошел от нервного напряжения, которое пришлось пережить, на полной скорости проскакивая станцию Тюмень.

– А куда бы хотел ты? – Яковлев, прищурившись, посмотрел ему прямо в глаза.

– Туда, где спокойнее всего, – сказал Гузаков. – Где нет революций. Где поют жаворонки над вспаханным полем. Где на каждой улице встречаются красивые бабы и звенят веселые голоса ребятишек.

– Что-то ты становишься сентиментальным, Петя, – сказал Яковлев. – Неужели стареешь?

– Сколько можно бегать от глупой смерти? Когда-нибудь она все равно настигнет. Не так ли?

– Никто не избежит ее, – Яковлев навалился спиной на дверной косяк и скрестил на груди руки. – Все решится, когда прибудем в Омск.

– Я тебе вот что скажу, – понизив голос, произнес Гузаков. – Остановимся в Иркутске или Чите и попросим Николая снова объявить Россию империей. Пусть хотя бы от Владивостока до Омска. Нам и здесь земли хватит. И будем жить мирно, без революций и экспроприаций. Не отдавать же нам Государя Голощекину.

– Рискованный ты человек, Петя.

– А ты нет?

– Пройди по всему поезду, проверь охрану, – сказал Яковлев. – А я пойду устраиваться на ночлег. Двое суток почти не спим. Завтра у нас будет самый тяжелый день. Представить его боюсь.

Яковлев посторонился, пропуская в коридор Гузакова, за-двинул дверь и направился в свое купе. Ему хотелось заглянуть к Александре Федоровне, проверить, как она устроилась, но он посчитал неудобным тревожить ее в такое позднее время. Если бы Государыне что-нибудь потребовалось, охрана известила бы об этом.

В купе, где находился Государь, пахло табачным дымом. Когда в него вошел Яковлев, Николай виновато, почти по-детски, посмотрел на него.

– Не беспокойтесь, Ваше Величество, – мягко сказал Яковлев. – Сейчас я открою окно, купе перед сном все равно надо было проветрить.

Он на вершок опустил окно и сразу почувствовал, как в лицо ударил холодный, свежий воздух. Шторка затрепетала, поднимаясь вверх и открывая черное небо, по которому летели красные искры, вырывающиеся из паровозной трубы. Яковлев с верхней полки достал тюфяки, простыни и тонкие одеяла. Уфимский боевик Фадеев, отвечавший за подготовку поезда, позаботился о том, чтобы пассажиры ехали в нем с наибольшим комфортом.

Государь сам приготовил себе постель. За те двое суток, что Яковлев находился рядом с ним, он не переставал удивляться нетребовательности монарха. Казалось, Государь, как самый обыкновенный мужик, укрывшись тулупом, мог спать и на деревенском сеновале. Яковлев приписывал это солдатскому воспитанию монарха. По всей видимости, так оно и было. Но в отличие от Яковлева Николай, укладываясь спать, снял с себя верхнюю одежду. Яковлев раздеваться не стал, справедливо полагая, что его среди ночи в любой момент могут поднять с постели.

Когда потушили свет и улеглись каждый на свою полку, Государь спросил:

– Скажите, Василий Васильевич, Омск тоже в руках большевиков?

– Да, – ответил Яковлев.

– А Новониколаевск, Иркутск?

– Там советской власти еще нет.

– Спокойной ночи, – произнес Государь.

– Спокойной ночи, – ответил Яковлев, почувствовав холодок под сердцем.

Оказывается, Государь думал о том же, о чем минуту назад они говорили с Гузаковым. За Омском до самого Тихого океана простиралась территория свободной России. Проскочив туда, можно было открывать новую страницу в истории государства. Но Яковлев до сих пор не хотел думать об этом. И не потому, что был суеверным. Все решит ситуация в Омске. Там они будут только после полудня. Это казалось таким далеким, словно предстояло прожить еще целую жизнь.

Проснулся Яковлев оттого, что остановился поезд. В купе было светло, за окном вагона сновали люди. Яковлев рывком вскочил с постели, сунул ноги в стоявшие на полу туфли. Государь лежал, закрыв глаза и натянув до подбородка одеяло. Но было видно, что он не спал.

Осторожно открыв дверь, Яковлев вышел в коридор и быстрым шагом направился в тамбур. В нем не было ни одного человека. Охрана стояла на земле у подножки вагона.

– Почему стоим? – спросил Яковлев, неожиданно появившись в дверях.

– Паровоз набирает воду, – ответил охранник, одетый в солдатскую шинель и тяжелую мохнатую папаху. – Сейчас снова поедем.

У вагона показался Гузаков с двумя охранниками. Один из них нес несколько буханок хлеба, положив их на руки, как поленья, другой – полное ведро дымящейся картошки.

– На вокзале купил у бабок, – сказал Гузаков, увидев Яковлева. – Сейчас завтракать будем.

– Кто из поезда был еще на вокзале? – спросил Яковлев.

– Только наши. Тот, кого ты имеешь в виду, сидит, как мышь, в соседнем вагоне.

Паровоз засвистел, и поезд, скрипя и вздрагивая, начал набирать ход. Охранники подсадили на подножку сначала тех, кто бегал на вокзал за провизией, затем заскочили сами. Последним запрыгнул Гузаков.

– Ты посмотри, нет ли у нас отставших, – сказал он Яковлеву, – а я сбегаю в соседний вагон, проверю, все ли там на месте. Яковлев встал на верхнюю ступеньку и, держась за поручень, осмотрел поезд с первого вагона до последнего. Двери всех вагонов были заперты, на соседних путях не было ни одного человека. Он поднялся в тамбур и закрыл дверь. Из соседнего вагона вернулся Гузаков.

– Сидит со своими дружками, играет в карты, – сказал он, проходя мимо Яковлева.

– Никаких вопросов не задавал? – спросил Яковлев.

– Ни одного, – мотнув головой, ответил Гузаков. – Пошли завтракать, пока не остыла картошка.

Они специально не называли вслух имени того, кого имели в виду. Авдеев не должен был знать, что за ним установлена специальная слежка.

Яковлев вернулся в свое купе. Государь, одевшись, сидел за столиком, постель была убрана и лежала на верхней полке. Яковлев свернул свою постель и тоже положил ее на верхнюю полку. В дверях показался Гузаков. В одной руке он держал эмалированную миску с горячей картошкой, в другой – полбуханки хлеба.

– Чай сейчас принесет проводник, – сказал он, ставя миску на столик.

– Приятного аппетита, Ваше Величество, – произнес Яковлев, протягивая руку к картошке. – Александра Федоровна с Марией еще спят. Они позавтракают позже.

Государь взял в руки горячую картофелину, обмакнул ее в соль, отщипнул от ломтя кусочек хлеба. Яковлев раздвинул шторки – и в купе сразу стало светлее. Вдоль железной дороги тянулись бесконечные, начинающие уже кое-где зеленеть луга, и голубоватые, просвечивающие насквозь, еще не одетые в листву леса. Государь скользнул взглядом по бегущим за окном деревьям, потом резко повернулся и спросил:

– Вы можете честно объяснить мне все наши манипуляции с маршрутом?

Яковлев посмотрел на него невинными глазами. Он ничего не мог объяснить ему сейчас. В его голове еще не было четкого плана. Одно он понял ясно – в верхушке большевиков нет единства. Каждый вождь имеет свою группу сторонников, которая выполняет только его распоряжения. Ленин не знает того, что делают люди Свердлова на местах, но он, по всей видимости, и не хочет вникать в это. Ему хватает своих забот. Надо хотя бы мало-мальски обеспечить жизнь в Москве и Питере, попытаться выстроить отношения с европейскими странами, в первую очередь с Германией.

Троцкий, став наркомом иностранных дел, завоевывает славу, публикуя тайные документы российской дипломатии. Ему нет никакого дела до того, какой ущерб наносят эти публикации России. Ведь каждый документ, словно бомба, взрывается то в Лондоне, то в Париже или какой-то другой европейской столице. Троцкий с садистской настойчивостью пытается разнести вдребезги все то, чего российская дипломатия ценой невероятных усилий добивалась в течение многих десятилетий.

Одним из первых документов было опубликовано соглашение о Константинополе. В нем говорилось о том, что по взаимной договоренности стран Антанты после окончания мировой войны Константинополь вместе с проливом Босфор отойдет под юрисдикцию России. Троцкий назвал это аннексией и заявил, что Россия отказывается от каких-либо территориальных притязаний к другим странам. Но ведь мировая война началась именно из-за этих притязаний. Австрия претендовала на Балканы и часть Италии, Германия – на часть Франции и некоторые французские и английские колонии, Англия – на Иран, Афганистан и господство в мировой политике. Цель публикаций была одна – перессорить между собой всех, кого только можно. Создать у европейских государств и народов недоверие друг к другу.

О демократии и справедливости, именем которых совершалась революция, теперь не говорилось ни слова. Разгон законно избранного Учредительного собрания лучше всего показывал, какая именно демократия нужна большевикам.

И только одно объединяло вождей – стремление любой ценой покорить Россию, которая пока открыто не противилась этому. И одной из разменных карт в борьбе за власть у вождей революции была царская семья. Когда Яковлев начинал думать о конечных целях революции, он не находил себе места. Он уже давно изжил наивный революционный идеализм, поняв, что всякая новая власть может удержаться только на крови старой. Не пролив этой крови, нельзя утвердить себя в глазах народа. Но именно он, проливавший кровь ради революции, теперь не хотел ее. Счастье одних никогда не может быть построено на страданиях других. Когда Государь говорил, что придет время собирать камни, он имел в виду именно это. Сейчас он смотрел на Яковлева, ожидая ответа.

Но разве мог Яковлев быть откровенен с ним? Разве мог он посвятить его в тайну, которую боялся открыть самому себе? Ведь если они минуют Омск, тогда можно будет собирать под свои знамена всех, кто хочет служить России и демократии. Необходимо новое Учредительное собрание, которое разработает и примет новую конституцию. И руководить страной до принятия новой конституции должен Государь. Но пока о подобном боязно даже думать. Яковлев опустил глаза и, стараясь выглядеть как можно спокойнее, сказал:

– Я только стремлюсь миновать Екатеринбург. Мне не хочется оказаться в нем. Я уже говорил, что не люблю его. – Яковлев вдруг вскинул голову, посмотрел в глаза Государю и спросил: – Скажите, Ваше Величество, а что вы думаете о новой жизни?

Николай поджал губы, немного помолчал, потом произнес глуховатым голосом:

– Народ доверчив. Ему хочется как можно быстрее превратить свои мечты в действительность, и он готов идти за тем, кто пообещает завтра же сделать это. В революционных газетах много наивности и несостоятельных обещаний. Но ведь в конце концов все возвращается на круги своя. Что будет тогда, когда придет время отчитываться за обещания?

– Вы знаете, о чем мечтает народ? – спросил Яковлев.

– Народ всегда мечтает о лучшей доле. Но очень часто он не хочет понять, что путь к благоденствию долог и труден.

Дверь купе приоткрылась, в образовавшейся щели показалась взлохмаченная голова Гузакова. Он посмотрел на Яковлева странным взглядом, отступил на полшага и прикрыл дверь. Яковлев поднялся и вышел в коридор.

– Сбежал ведь, сволочь, – зло сказал Гузаков, наклонившись к самому уху Яковлева.

– Авдеев?

– Да. И не один, а с верным своим дружком. Надо останавливать поезд и давать задний ход. Мы должны поймать его и расстрелять на месте.

– Как же он ушел? – сокрушенно спросил Яковлев.

– Сказал охраннику, что надо сбегать в туалет и попросил на время отлучки поиграть за него в карты. Тот оказался лопухом и согласился. А когда понял, что обманули, было поздно. Авдеев сбежал, когда поезд еще только набирал ход на станции. Может, вернемся?

– Поздно уже, – сказал Яковлев. – Авдеев наверняка успел передать телеграмму в Екатеринбург. Но я думаю, что они поняли все и без него. Ведь по времени мы уже давно должны быть в Екатеринбурге. Голощекин наверняка разыскивает нас по всей Транссибирской магистрали.

У Яковлева защемило сердце. Если Голощекин телеграфировал об изменении маршрута Свердлову, тот может отдать приказ расстрелять на первой же остановке и Николая с Александрой Федоровной и дочерью, и Яковлева вместе с ними. Достаточно объявить все это контрреволюционным заговором и попыткой спасти царя от революционного суда. Сотня верных людей, едущих в поезде вместе с Яковлевым, не спасет от расправы. Омск полностью в руках большевиков, а миновать его никак нельзя. От него путь и на восток, и на Южный Урал, куда пока не достают руки Голощекина.

– Что же нам делать? – не скрывая растерянности, спросил Гузаков. Он не хуже Яковлева понимал сложившуюся ситуацию.

– Надеяться на Бога, Петя, – сказал Яковлев. – Ты в него веришь?

– Раньше верил, потом перестал, – ответил Гузаков. – А теперь вижу, что надо не только верить, но и молиться.

– Вот и молись, – сказал Яковлев. – На Бога и на мандат, который у меня в кармане.

Он потрогал рукой борт пиджака, где во внутреннем кармане лежали документы. От них сейчас зависела не только судьба операции, но и жизнь. Впереди показались строения станции Куломзино. Поезд начал замедлять ход, и Яковлев сразу увидел на станционных путях множество вооруженных людей. Как только состав поравнялся с ними, они, рассыпавшись цепочкой, побежали вслед за вагонами. Яковлев понял, что его здесь давно ждали. Надо было немедленно принимать решение. Положив руку на плечо побледневшего Гузакова, он сказал:

– В случае чего командование охраной возьмешь на себя. А я пойду разбираться с ними.

Глава 12

Поезд неслышно остановился. Яковлев быстрым шагом прошел в тамбур, обратив внимание на то, с каким тревожным вниманием смотрит на него охрана, открыл дверь. К подножке вагона тут же подскочили несколько мужиков с винтовками в руках, двое из которых были в солдатских шинелях.

– Где тут царь? – заорал самый маленький из них, одетый в черную потертую кожаную тужурку, перепоясанную широким ремнем, на котором в огромной деревянной кобуре висел маузер.

Яковлев обратил внимание на то, что кобура была закрытой. Из тамбуров вагонов на землю начали спрыгивать охранники поезда, и кричавший, боясь открыто провоцировать их, замолчал. Яковлев нарочито степенно сошел со ступенек вагона, остановился около кричавшего и спросил так, чтобы его слышали все:

– Кто вы такой?

– Я представитель чрезвычайной комиссии Омского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, – подчеркивая свою значимость, с вызовом выкрикнул маленький.

– Ваша фамилия? – спросил Яковлев, стараясь придать голосу как можно больше строгости. Он хорошо понимал, как важно с первого мгновения взять инициативу в свои руки.

– Щеколдин, – ответил маленький, поправляя сползший на затылок картуз.

– Я – чрезвычайный комиссар советского правительства, – четко, выделяя каждое слово, сказал Яковлев. – Слушаю вас, товарищ Щеколдин.

Щеколдин сунул большой палец за ремень, опоясывающий талию, провел им, словно расправляя тужурку, до кобуры с маузером, затем поднял взгляд на стоявшую у вагона и на его подножке охрану поезда и сказал:

– Не знаю, какой вы комиссар, а я послан сюда Омским советом. Мне приказано задержать ваш поезд и взять его под охрану.

– Покажите ваши документы, – все тем же громким голосом потребовал Яковлев.

– Какие еще документы? – удивился Щеколдин. – Вот мои документы.

Он кивнул на стоявших за ним плотной группой вооруженных людей.

– Читать умеете? – спросил Яковлев.

– У нас все умеют, – ответил Щеколдин, но в голосе его уже не было той твердой уверенности, с которой он подскочил к вагону.

– Тогда читайте, – Яковлев сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда мандат, подписанный Лениным и Свердловым.

Щеколдин протянул руку, но Яковлев, развернув сложенный вчетверо лист бумаги, не отдал его, а, сунув под нос, строго повторил:

– Читайте!

Щеколдин быстро пробежал текст глазами и сказал:

– И все равно мы должны взять ваш поезд под охрану. Дальше вас не пропустим. Это решение Совета.

Яковлев понял, что в Омске уже получили телеграмму и от Голощекина и, по всей видимости, из Москвы. В голове сразу застучало: как найти выход из положения? Возвращаться назад нельзя, в Екатеринбурге его обязательно задержат вместе с царем. Объяснить, почему поехал в Омск, он не сможет. Да Голощекин и не примет никакие объяснения. Он сразу обвинит его в попытке спасти царя. В Омск ехать тоже нельзя, Императора не выпустят и оттуда. Да и от Щеколдина не отвязаться, он со своей командой теперь не отстанет от поезда.

– Так значит, вы из Омска? – спросил Яковлев, изобразив на лице неподдельное удивление.

– Из Омска, – ответил Щеколдин, теперь уже не знавший, как себя вести.

– Вот и поедем в Омск, – сказал Яковлев и, повернувшись к открытой двери тамбура, в которой стоял Гузаков, поманил его взглядом.

Тот соскочил с подножки и подошел к нему.

– Не пойму, где вышло недоразумение, – сказал Яковлев, обращаясь к Гузакову, – то ли в Омске, то ли еще где-то. Думаю, нам следует с этим разобраться. Ты остаешься за начальника поезда, а я вместе с товарищем Щеколдиным и его командой поеду в Омск. Мне необходимо связаться с Москвой. Куда ни сунемся, везде встречают какие-то отряды и требуют выдачи бывшего царя. Вы, случайно, не монархист? – спросил Яковлев, резко повернувшись к Щеколдину.

Тот, закрывая лицо рукой, отступил на шаг и отрицательно замотал головой. Затем вжал голову в плечи и отошел к своим людям, кучкой сгрудившимся у вагона. Яковлев понимал, что вне зависимости оттого, поедет ли дальше на восток или через Челябинск в Уфу, где он мог собрать под свое подчинение целую армию, Омска ему не миновать. Поэтому надо было выяснить, что там происходит. Но он понимал и то, что с царской семьей появляться в Омске нельзя. Город в руках большевиков, они сразу же возьмут царя под свою охрану. И в лучшем случае отправят его в тюрьму, в худшем – расстреляют. Не зря в Тобольск приезжал отряд из Омска. Спрятав мандат снова в карман пиджака, Яковлев пошел к машинисту паровоза, чтобы приказать тому отцепить первый вагон, и велел Щеколдину сажать в него своих людей. А затем направился к Государю. Николай стоял у дверей купе, издали наблюдая через окно за происходящим. По выражению его, как всегда, спокойного лица нельзя было определить, что он переживает, хотя внезапная остановка поезда и появление на станции чужого вооруженного отряда, несомненно, встревожили его. Увидев на пороге Яковлева, Государь повернулся и молча смотрел на него, ожидая разъяснений.

– Да, Ваше Величество, – сказал Яковлев, не скрывая досады, – и здесь все не так, как хотелось бы. Мне придется ехать в Омск. Там происходит что-то непонятное. Вы остаетесь под охраной Гузакова. Как только мы уедем, можете погулять у поезда. Дорога вас, наверное, утомила?

– Нет, – ответил Государь. – Хуже неопределенность.

– Она мучает и меня, – откровенно признался Яковлев. – Вы еще не завтракали?

– Сейчас это не существенно, – сказал Николай.

– Я прикажу, чтобы принесли чай. Пойдемте, я провожу вас к Александре Федоровне.

Гузаков открыл дверь соседнего купе, и Государь, не подняв головы, прошел туда. Александра Федоровна, увидев его, вздрогнула и со слезами на глазах прошептала:

– Господи, опять что-то случилось?

Николай взял ее за руку и сел рядом. Яковлев отвернулся. Ничего хорошего в Омске ни для себя, ни для царской семьи он не ждал.

Уже у моста через Иртыш стояли вооруженные люди, рядом с насыпью были оборудованы пулеметные гнезда, а чуть дальше, на взгорке, не таясь, наводила свой черный устрашающий ствол на проходящие мимо поезда двенадцатидюймовая пушка. Четыре артиллериста, обслуживавших ее, скалили зубы, оттого что машинисты, увидев их, закрывали глаза от страха.

Прогрохотав по мосту, поезд оказался на другой стороне Иртыша, где его с винтовками в руках встречали такие же солдаты революции. Машинист сбавил ход, и стоявшие по обе стороны насыпи люди стали запрыгивать на подножки паровоза и следовавшего за ним вагона. В один момент в обоих тамбурах сразу набилось столько народа, что Яковлев оказался намертво зажатым между стенкой вагона и двумя дышащими ему прямо в лицо тяжелым махорочным запахом мужиками. Он попытался отвернуться от них, но не смог. Революционная стихия полностью овладела ситуацией. Все очень походило на то, что в октябре прошлого года происходило в Петрограде.

Наконец поезд остановился, и солдаты революции начали выпрыгивать на перрон, где их тоже ждала вооруженная толпа. В сознании Яковлева мелькнуло предчувствие конца. Он понял, что ему не удастся овладеть этой разгоряченной массой, для которой достаточно всего одного звонкого слова, чтобы она, не задумываясь, вонзила штыки в того, на кого укажут. Оказавшись на подножке вагона, он на мгновение бросил взгляд на толпу и вдруг заметил в ней знакомое лицо. Это был Владимир Косарев, много лет назад живший с ним в одной комнате в партийной школе у Максима Горького на Капри. Вытянув руки, Яковлев закричал:

– Владимир? Как ты здесь оказался?

Косарев, удивившись, сделал шаг к вагону, и Яковлев заметил, что толпа сразу затихла.

– Так это ты предатель революции? – произнес Косарев, улыбаясь и пожимая руку Яковлева. – Сколько лет мы уже не виделись?

– Целую историческую эпоху, – сказал Яковлев, немного приходя в себя. – А кого ты приготовился встречать с такой командой?

– Тебя, кого же. Мне уже знаешь, сколько телеграмм из Екатеринбурга прислали?

– Эти пришлют, – ответил Яковлев, обнимая Косарева и с облегчением думая о том, что Москва, по всей видимости, еще не отдала приказа о его аресте. – Мне, Владимир, надо срочно связаться с товарищем Свердловым. Где у вас телеграф?

– Я тебя провожу, – сказал Косарев и направился на привокзальную площадь, где стояли два легковых автомобиля. Подойдя к одному из них, Косарев жестом пригласил Яковлева садиться. Во второй автомобиль села охрана.

– Давно ты в Омске? – спросил Яковлев, когда Косарев уселся рядом с ним.

– Два года уже. Готовил здесь переворот. Сейчас возглавляю Омский совет.

– Ну, вот видишь, – сказал Яковлев, – никто из нашей школы не затерялся. Революция каждому нашла место.

– А Шая Голощекин считает тебя предателем революции. Так в телеграмме на мое имя и написал, – сказал Косарев.

– Правда, что ли?

– На, читай! – Косарев полез в карман за телеграммой. – Все из-за царя. Чего ты с ним возишься? Шлепнул бы, и дело с концом. Или отдай нам. Мы с ним быстро разберемся.

– А как же революционная законность? – спросил Яковлев.

– Ты серьезно? – удивился Косарев. – О какой законности можно говорить, если всякая революция незаконна? Сейчас надо смотреть, что целесообразно, а что нет. В том, чтобы сохранять жизнь царю, нет никакой целесообразности. Скажешь, что я неправ?

– Дело не в том, прав ты или нет, – ответил Яковлев. – У меня есть распоряжение советского правительства, подписанное Лениным и Свердловым. Я должен доставить бывшего царя и его семью в Москву живыми и невредимыми. Я своей головой дорожу и терять мне ее неохота, даже если кто-то увидит в этом революционную целесообразность.

– Поэтому и стараешься объехать Екатеринбург?

– Поэтому и стараюсь, – кивнул Яковлев.

– Сомневаюсь, что тебе это удастся, – сказал Косарев и, обратившись к шоферу, произнес: – Леша, тормози.

Машина подъехала к телеграфу. Косарев вышел первым и, не оборачиваясь, двинулся к высокой двери. Яковлев направился за ним. Широким шагом Косарев прошел в комнату телеграфистов и сразу же попросил их выйти из помещения. Оставил только одного, который выполнял его поручения.

– Соединяйся с ВЦИКом, – приказал он. – Проси товарища Свердлова. Скажи, что у аппарата чрезвычайный комиссар Яковлев.

Свердлова на месте не оказалось, он был на каком-то совещании. Ждать его появления у телеграфного аппарата пришлось почти четыре часа. Косарев все время ни на шаг не отходил от Яковлева. Он, как и Яковлев, с нетерпением ждал разговора с председателем ВЦИК. И с неприятным холодком в душе думал о том, что делать, если Свердлов так же, как и Голощекин, назовет Яковлева предателем революции и прикажет расстрелять. Приказ придется выполнить, хотя Яковлев всегда казался Косареву симпатичным и преданным революции человеком. Он был независимым, имел свои суждения, даже спорил с Лениным, несмотря на то, что все слушатели партийной школы уже тогда считали Владимира Ильича почти равным Богу. Ленин говорил так доказательно, что, казалось, мог убедить любого человека в своей правоте. Но вот убедить Яковлева ему удавалось не всегда.

Однажды они проспорили с ним целый вечер о революционной законности и революционной целесообразности. Яковлев считал, что революционной целесообразности можно придерживаться только до тех пор, пока революционеры не возьмут власть в свои руки. Дальше они должны действовать только в рамках законности. Потому что главный принцип революции – справедливость для каждого человека. Косарев с нескрываемым любопытством наблюдал за их спором, не отваживаясь вступать в него, чтобы не оказаться неправым.

Ленин доказывал, что полной справедливости нельзя добиться, пока не будут достигнуты конечные цели революции.

– Но ведь для того, чтобы их достичь, потребуются десятилетия. За это время революционная целесообразность выродится в террор против собственного народа, – говорил Яковлев.

– Не пугайте нас террором, товарищ Яковлев, – горячился Ленин и почему-то все время вытирал платком свою красную шею. – Народ получит такие права и такие свободы, каких ему никогда не может дать ни один буржуазный строй. Он добьется их именно с помощью революционной целесообразности. Вы думаете, русские помещики и капиталисты добровольно откажутся от того, что они награбили в течение столетий? Нет и еще раз нет! Награбленное можно только экспроприировать. Без экспроприации нельзя установить имущественного равенства между гражданами страны. Вы с этим не согласны?

– Все надо делать только на основании закона, – твердил свое Яковлев, внимательно глядя на Ленина и изучая его мимику. – После захвата власти необходимо сразу же принять Конституцию нового государства. Она и определит принципы поведения в обществе.

Ленин, до этого смотревший на Яковлева чуть прищурившись, качнулся, обвел взглядом сидевших вокруг него молодых революционеров и, задержавшись на Косареве, сказал, не скрывая сарказма:

– Вы думаете, помещики и капиталисты будут считать нашу Конституцию основным законом государства? Они останутся верными тому строю, в котором выросли. Кстати, а что вы скажете о дворянстве и членах царской фамилии?

– Их надо будет выслать за границу, – опустив голову, сказал Яковлев.

– Для того чтобы они там готовили интервенцию против нашей революции?..

Они спорили еще долго, но каждый остался при своем мнении. Косарев до сих пор помнил тот спор во всех деталях и думал о том, что ни Ленину, ни кому-либо другому так и не удалось выбить из Яковлева его своенравность. А ведь сейчас время такое, что до теоретических споров никому нет дела. Сейчас все подчинено революционной целесообразности. В том числе и жизнь самих революционеров. И Яковлев, проявляя строптивость, ходит по лезвию бритвы, рискуя жизнью.

Телеграфный аппарат зазвенел, на другом конце провода была Москва.

– Кто у аппарата? – спросил Яковлев.

– У аппарата товарищ Свердлов, – ответила Москва. Яковлев встал со стула и, прохаживаясь по комнате, стал диктовать телеграфисту так, чтобы каждое его слово слышал Косарев: «Ко мне из достоверных источников поступили сведения, что Екатеринбургский совет во главе с Белобородовым и Голощекиным решили разоружить мою команду сразу же по прибытии в Екатеринбург и взять перевозимый мной “груз” под свой контроль. Чтобы избежать этого, я решил ехать в Москву южной дорогой, но был остановлен в Омске на основании телеграммы Голощекина. Прошу вашего согласия продолжить путь в Москву через Челябинск, Уфу. Яковлев».

Телеграфный аппарат молчал несколько минут. Затем начал отбивать буквы, сливавшиеся в слова, от которых у Яковлева потемнело в глазах. «Вам надлежит следовать только через Екатеринбург. “Груз” и его охрану передать Голощекину. После этого можете считать свою миссию законченной. Свердлов».

Телеграфист оторвал ленту и передал Яковлеву. Он еще раз пробежал ее глазами и сказал, повернувшись к Косареву:

– Вот теперь все ясно. А до сих пор была одна самодеятельность.

Но Косарев тоже прочитал ответ Свердлова. Обняв Яковлева за плечо, он произнес тоном, в котором звучало сочувствие:

– Мне кажется, ты расстроился. – И без всякого перехода спросил: – Как выглядит Свердлов? Ни разу его не видел.

– А Троцкого видел?

– Ну как же? В Болонье. Я туда специально приезжал с Капри на несколько дней, чтобы послушать его выступление. Ты же там тоже был.

– Свердлов и Троцкий удивительно похожи друг на друга, даже пенсне и бородки одинаковые носят.

– Говорят, очень суровые люди. Это правда?

– Революция всех людей делает суровыми, – уклончиво ответил Яковлев. – Вот приказали бы тебе меня расстрелять. Ведь расстрелял бы. Так или нет?

– Скажешь тоже. Мы с тобой вон с каких лет друг друга знаем. – Но по тому, как Косарев опустил голову и отвел взгляд, Яковлев понял: расстрелял бы, не моргнув глазом…

На станцию Куломзино Яковлев возвратился к вечеру. Косарев провожать его не стал, поручил это своим чекистам. В проходе вагона и обоих тамбурах снова набились вооруженные люди. Они проследили за тем, как литерный поезд отправился со станции, и сразу же сообщили Косареву по телеграфу. А тот разослал телеграммы по всему пути до Екатеринбурга, требуя открыть литерному сквозное движение.

Глава 13

За годы, проведенные в рядах боевиков, у Яковлева выработалась привычка собираться в самые трудные минуты. В такие мгновения его воля напрягалась до предела, а голова работала невероятно четко. Благодаря этому он не раз выходил из самых безнадежных положений. Но так трудно, как сейчас, ему еще не было никогда.

Он прошел в свое купе, тяжело опустился на сиденье и, скрестив руки на груди, уставился в окно, за которым проплывали поля с прозрачными, еще не покрывшимися нежной зеленой листвой березовыми перелесками. Апрель заканчивался. Через день будет первое мая, которое советское правительство объявило Днем международной солидарности трудящихся. Надеялось на то, что рабочий класс европейских стран встанет на защиту русской революции. Но никакой солидарности не было и в помине. Немецкие войска, состоявшие из представителей рабочих и крестьян, находились в Ростове, Риге и на Украине, русская армия перестала существовать, солдатская масса, все более раскалываясь, обосабливалась на две части. Одна твердо встала на сторону революции, другая готовилась защищать то, что еще осталось от старого строя.

Если эти две силы двинутся стенка на стенку, какая бездна разверзнется в России, какие невероятные страдания придется пережить народу, думал Яковлев. Он до сих пор чувствовал на своей одежде запах солдатской махорки, который, казалось, навсегда въелся в нее во время путешествия в Омск в тамбуре вагона. И был совершенно уверен: прикажи Косарев своим людям перебить охрану поезда, те бы сделали это немедленно. Но ведь никто не станет умирать, не оказывая сопротивления. Жизнь – самое дорогое, что есть у человека, и он будет защищать ее до последнего мгновения. Охрана поезда тоже вооружена до зубов. Из этой схватки получилась бы такая резня, что не дай бог ее кому-нибудь увидеть.

А ведь схватка назревает по всей стране. Как удержать от нее озлобившийся народ, вдруг поверивший в то, что его угнетали со дня сотворения мира, что мировая война, на которой легли в землю миллионы русских жизней, была затеяна лишь для того, чтобы усилить угнетение. Что все общественные системы, возникшие на земле до сих пор, были направлены лишь на то, чтобы богатые грабили бедных. Одних людей настолько настроили против других, что еще немного, и главными аргументами в споре станут винтовка и пулемет.

Размышляя обо всем этом, Яковлев думал о том, что со стороны революции сейчас нужна предельная осторожность. Особенно к тем, кто с тобой не согласен. А для этого в первую очередь необходимо взвешенно отнестись к символам России. Одним из них, вне всякого сомнения, является Император. После убийства Императора станет не страшно убивать кого угодно. «Неужели Свердлов не осознает того, что может случиться? – мучительно думал Яковлев. – А может быть, именно себе он и хочет развязать руки?»

Эта мысль настолько обожгла его, что он тут же постарался прогнать ее, как кошмарное видение. Не может человек, стоящий во главе государства, желать смерти миллионам своих сограждан. Такое может прийти в голову только сумасшедшему, а Свердлов нисколько не похож на такого человека. «А может, у меня просто разыгралось воображение? – подумал Яковлев. – Может быть, никто и не замышляет никакого убийства?»

Дверь купе с шумом распахнулась, в ней сначала показалась голова Петра Гузакова, затем нарисовался он сам. Гузаков был тщательно побрит, волосы аккуратно расчесаны на пробор. За то время, пока Яковлев ездил в Омск, он успел снова привести себя в порядок. Но радости на его чисто выбритом лице Яковлев не увидел.

Гузаков прошел в купе, плотно закрыл за собой дверь, сел напротив. Сцепил свои огромные ладони так, что хрустнули пальцы, и сказал совершенно расстроенным голосом:

– Ну что, ничего у нас не вышло? Едем сдавать царя в Екатеринбург?

– У меня такое чувство, будто жизнь уже закончилась, – опустив голову, произнес Яковлев.

– Как только я увидел банду, которая встречала нас в Куломзино, сразу понял: через Омск нам не пробиться, – сказал Гузаков.

– Они бы там всех нас положили, и царя тоже, – с горечью признался Яковлев. – Они бы и меня шлепнули, если бы дружка не встретил.

– Какого еще дружка? – удивился Гузаков.

– Косарева. Мы с ним вместе на Капри были. А теперь он – председатель Омского совета.

– И ничего сделать уже нельзя? – спросил Гузаков, все еще не потерявший надежду каким-то образом миновать Екатеринбург.

– Абсолютно ничего, – ответил Яковлев. – Да и Николай вряд ли согласится. У него в Тобольске остались дети. Они теперь заложники Шаи Голощекина.

Яковлев сцепил пальцы и снова опустил голову, уставившись взглядом в пол. Никогда он еще не ощущал такого абсолютного чувства собственного бессилия. Его охватывало безразличие, хотя умом он понимал, что именно сейчас необходимо быть особенно собранным.

– Александра Федоровна вся на нервах, – сказал после некоторой паузы Гузаков. – Просто как порох, слова произнести нельзя.

– А зачем ты с ней разговаривал? – спросил Яковлев.

– Я с ней не разговаривал. Это она меня все время спрашивала. Почему мы остановились на этой станции, зачем отцепили паровоз и куда уехал комиссар советского правительства? Я в ответ только пожимал плечами, а она восклицала: «Господи, когда же все это кончится?» И начинала говорить с Николаем и дочерью на немецком языке. Специально, чтобы я не понял, о чем они разговаривают.

– На английском, – поправил Яковлев. – Ни разу не слышал, чтобы она говорила по-немецки.

– Но она же немка.

– По-немецки она не говорит, наверное, уже с тех пор, как вышла замуж, – сказал Яковлев. – Насколько я понял, в семье они чаще всего говорят на английском и французском. Особенно когда не желают, чтобы разговор подслушивали посторонние.

– А ты где научился французскому и английскому? – спросил Гузаков. – В Италии?

– Нет, в Бельгии. Когда работал на заводе. В Бельгии все говорят по-французски.

– Странно, – сказал Гузаков. – Страна называется Бельгия, а говорят по-французски.

– Когда-то Бельгия была частью Франции. Потому там и говорят по-французски.

– Ты сегодня ел? – безо всякого перехода спросил Гузаков.

– Не помню. Нет, наверное.

– Пойду скажу, чтобы принесли чаю.

– Ты не обо мне, ты об императорской семье сначала позаботься.

– Они пообедали всего час назад. Я им на станции вареную курицу раздобыл.

Гузаков встал и вышел из купе. Вскоре он пришел со стаканом чая и котелком, в котором лежало несколько ломтей хлеба и кусок курицы.

– С царского стола? – спросил Яковлев, доставая курицу из котелка.

– Нет, – ответил Гузаков. – Курятины досталось и для охраны.

Яковлев ел жадно и торопливо, недобрым словом поминая Косарева, который за целый день не предложил даже стакана чаю. А когда закончил, спросил, вытирая губы накрахмаленным носовым платком, всегда лежавшим в кармане его парадного пиджака:

– Знаешь, Петя, чего мне сейчас больше всего не хочется?

– Знаю, – ответил Гузаков.

– Чего?

– Смотреть в глаза Николаю.

– И все-то ты знаешь, дорогой мой, – судорожно улыбнулся Яковлев. – Убирай со стола, а я пойду за Императором. Он изнервничался не хуже Александры Федоровны. Только умеет скрывать бурю в душе.

– Скажи, пожалуйста, – складывая оставшийся хлеб в котелок, спросил Гузаков, – а назад в Бельгию после всего этого тебе не хочется?

– Там надо будет начинать жизнь сначала, – сказал Яковлев. – А я хочу посмотреть на то, чем все закончится в России.

– Кровью, чем же еще? – произнес Гузаков.

– Спасибо за обед, – тяжело вздохнув, сказал Яковлев, – но мне надо идти к Их Величествам.

Ему не хотелось говорить ни о революции, ни о загранице. Было одно желание – поскорее выпутаться из истории, в которую попал. И больше не видеть ни Голощекина, ни Свердлова, ни Косарева. Даже великого пролетарского писателя Горького и того видеть не хотелось. Яковлев медленно поднялся, посмотрев в зеркало, пригладил ладонями волосы, еще раз бросил взгляд на Гузакова и вышел в коридор.

Глава 14

Прежде чем открыть дверь соседнего купе, Яковлев постучался. Александра Федоровна, опираясь на подушку, полулежала на нижней полке, Мария сидела у нее в ногах. Николай сидел напротив. Все трое обожгли его настороженными взглядами. Особенно поразили глаза Марии. В больших и красивых синих, как у отца, глазах царской дочери отражалась нескрываемая тревога. «Боже мой, до чего же она прекрасна, – впервые подумал Яковлев, и ему невольно захотелось дотронуться хотя бы до ее руки. – Ведь ее еще никто ни разу не поцеловал. И поцелует ли?» Он торопливо перевел глаза на Николая и сказал:

– Ваше Величество, на ночь вам опять придется перейти в соседнее купе.

Государь встал, на мгновение задержался взглядом на Императрице и дочери, и молча вышел. Одно окно в коридоре вагона было слегка опущено, залетавший снаружи ветер трепал голубые шторы. Государь подошел к нему, закурил папиросу и отрешенно уставился в проплывающее за окном пространство. И Яковлев заметил отчетливую тревогу на лице Николая. Тяжелые думы не давали ему скрыть свои эмоции. «Даже самые непроницаемые лица иногда бывают зеркалом души», – глядя на Николая, подумал Яковлев.

Докурив папиросу, Государь повернулся к Яковлеву. Тот молча открыл дверь купе, и Николай, опустив голову, тоже молча прошел в него.

– Неприятные вести, Ваше Величество, – сказал Яковлев, усаживаясь напротив Государя, – мне приказано везти вас в Екатеринбург. У меня нет возможности избежать выполнения этого приказа.

– Значит, на то воля Божья, – сухо произнес Николай, повернувшись к окну.

– Бог помогает тем, кто борется, – заметил Яковлев.

Николай бросил на него быстрый взгляд. За несколько дней тесного общения с комиссаром советского правительства он так и не понял этого человека. Создавалось впечатление, что он искренне сочувствует ему и даже хочет помочь, но это было именно впечатление. Яковлев все время проявлял предельную осторожность, ни разу не попытавшись завязать откровенного разговора. Он так и не перешел той грани, за которой официальные отношения становятся доверительными. Да разве бы пошел на доверительные отношения с комиссаром сам Николай? Доверительные отношения складываются не столько из слов, сколько из поступков. А пока никаких поступков, кроме не совсем понятного маневра в сторону Омска, не было. И все-таки в комиссаре было что-то необычное, отличавшее его от других революционеров. В нем не было агрессии и тем более ненависти, открыто выплескивавшейся у представителей новой власти сразу после февральского переворота. Комиссар в каждом эпизоде старался выглядеть уважительным и предельно вежливым. А в нынешнее время повсеместного торжества хамства одно это уже немало значило.

– Что в Омске? – спросил Николай. – Вы пробыли там почти целый день.

– Почти то же, что и в Екатеринбурге, – ответил Яковлев. – Вся власть в руках Совета, который возглавляют радикально настроенные большевики. Я не признаю радикализма.

– Но всякую революцию делают радикалы, – сказал Николай. – Неужели вы так быстро разочаровались?

Император явно провоцировал на откровенность, и Яковлев понял, что другой возможности поговорить с ним по душам у него не будет. Он уже знал, что после Екатеринбурга их пути разойдутся и, по всей видимости, навсегда.

– Дело не в разочаровании, – сказал Яковлев. – Вы уже, очевидно, поняли, что всякую революцию делают циники, составляющие ничтожное меньшинство, и огромная масса наивных, которых те ставят под свой контроль. Откровенно говоря, я до сих пор не могу понять, почему вы так легко отказались от власти. Ведь она целиком была в ваших руках.

– Я боялся пролить невинную кровь, – беспомощно разведя руки, совсем по-детски сказал Николай. – Мой отказ мог спровоцировать очень большие внутренние беспорядки. Это бы тяжело отразилось на армии.

– Армии нет, – ответил Яковлев. – С 25 октября прошлого года она официально перестала существовать. На офицеров объявлена охота. Не только вы, но и вся ваша семья под арестом. Вы могли предполагать такое течение событий?

Николай отвернулся к окну и надолго замолчал. Затем вытащил из кармана коробку, достал из нее папиросу и посмотрел на Яковлева. Тот заметил, что руки у Императора слегка дрожат. Николай размял папиросу, но прикуривать не стал, снова сунул ее в коробку и, опустив голову, спросил:

– А вы знаете хотя бы одного человека, который мог предположить нынешнее развитие событий в России? Подобных событий еще не было в истории.

– Тем хуже для России, – сказал Яковлев. – Я в этом абсолютно убежден.

– К великому сожалению, один и тот же день нельзя прожить дважды, – тихо произнес Николай. – Я ведь до самого конца не верил и в то, что Германия может объявить нам войну. – Он снова замолчал, потом поднял глаза на Яковлева и сказал: – Но смута не может продолжаться бесконечно. От нее страдает все общество.

Он говорил и уже не верил своим словам. После того как поезд снова повернул на Екатеринбург, Государь понял, что эта дорога может оказаться дорогой на эшафот. Пока его и его семью охранял отряд Кобылинского, можно было надеяться на справедливость и освобождение. Яковлев, по всей видимости, тоже пытался найти какой-то выход. Переезд в Екатеринбург, где вся власть находится в руках радикальных большевиков, не сулил ничего хорошего. Большевики казались ему грубыми, дерзкими, не знающими никаких норм морали людьми. Но как утопающий хватается за соломинку, так и Государь пытался отыскать надежду на спасение. Более всего удручало, что в огромной стране, народ которой еще совсем недавно клялся ему в верноподданничестве, он оказался абсолютно одинок. Народ отверг его, и это отдавалось в сердце незатихающей болью. Во всей армии, на которую он не жалел ни сил, ни денег, и которую так любил, не нашлось нескольких офицеров, готовых прийти на помощь. Дворянство, генералитет, виднейшие деятели государства оцепенели от страха. Что за ужас навалился на страну и откуда пришли в нее революционеры, называющие себя большевиками? Николай не мог найти ответа на эти вопросы.

Но если нет заступников внутри страны, может, они есть за ее границами? Германского императора Вильгельма он отвергал сразу. Вильгельм развязал кровавую мировую войну, в которую втянул всю Европу. Он вероломно напал на Россию, положившую на полях сражений три миллиона своих доблестных солдат за то, чтобы не оказаться порабощенной. Просить заступничества у Вильгельма было бы безнравственно, хотя тот и имел самое сильное влияние на большевиков.

Датский королевский двор, бывший в тесных родственных связях с российским престолом, тоже не мог прийти на помощь. Он был слаб сам по себе, а у слабого в трудную минуту не оказывается союзников.

Наиболее влиятельной силой в Европе, вне всякого сомнения, была британская корона, тем более что на троне там сидел двоюродный брат Николая Георг V, в семье которого воспитывалась Аликс. Николай влюбился в нее в Лондоне, когда гостил у Георга. Странно, но за весь год, в течение которого царская семья находилась в заточении, из Англии не пришло ни одной весточки. Даже обыкновенного поздравления с Рождеством или днем рождения кого-либо из детей. Неужели предал и Георг? Неужели английскому королевскому двору совершенно безразлична судьба старейшей династии в Европе? Неужели опыт России не учит никого из королей?

Государь повернулся к Яковлеву, молчаливо и сосредоточенно смотревшему в окно, и спросил:

– Скажите, Василий Васильевич, а как ведут себя европейские державы? Какие у них отношения с большевиками?

Яковлев оторвался от окна и увидел, что голубые глаза Государя потемнели и наполнились печалью. Он смотрел на комиссара с потаенной надеждой, словно тот мог отвести удар судьбы или хотя бы облегчить ее. И Яковлев, не скрывая, сказал то, что думал:

– Немцы получили от советской власти все, ради чего затевали войну с Россией. Но Вильгельм слишком рано обрадовался этой победе. Германия истощена до предела, и ее судьба висит на волоске. Французы начали наступление и одерживают одну победу за другой. Англия полностью блокировала Германию с моря.

– А как Англия относится к большевикам? – спросил Николай.

Яковлев почему-то ожидал этого вопроса. Он сделал паузу, думая о том, стоит ли говорить Государю всю правду или не говорить ничего. Подумав немного, Яковлев достал с верхней полки чемодан, в котором привозил деньги для охраны, открыл его и вытащил листок бумаги с английским текстом. Бегло пробежал текст глазами и протянул листок Государю. Это было официальное заявление английского посла Джорджа Бьюкенена, переданное русским и иностранным журналистам еще 8 декабря 1917 года. В нем говорилось:

«Я хочу, чтобы русский народ знал, что ни я сам, ни кто бы то ни было из находящихся в моем распоряжении агентов, не имеем ни малейшего желания вмешиваться во внутренние дела России. В течение семи лет, что я был здесь послом, я работал со всею искренностью для того, чтобы достичь теснейшего сближения между Россией и Великобританией; но, хотя я имел связи, как того требует мой долг, с членами всех партий, я всегда со времени Февральской революции держался строго нейтральной позиции. Раньше этого я, правда, старался употребить свое влияние на бывшего императора, чтобы склонить его в пользу некоторого рода конституционной формы правления, и я неоднократно советовал ему уступить законным желаниям народа. В настоящее время, когда его суверенные права перешли к русскому народу, последний, я верю, простит меня за такое отступление от строгих правил дипломатического этикета.

В заключение я хотел бы обратиться к русской демократии со словами предостережения. Ее вожди, я знаю это, воодушевлены искренним желанием создать братство между пролетариями всего мира с целью обеспечения всеобщего мира. Я вполне симпатизирую преследуемой ими цели, но хотел бы попросить их рассмотреть, удобны ли их настоящие методы для обращения к демократиям союзных стран, особенно же Англии. Они, несомненно, ненамеренно создают такое впечатление, что они придают большее значение германскому пролетариату, нежели британскому. Их отношение к нам более рассчитано на то, чтобы скорее разрушить, чем привлечь к себе симпатии британских трудящихся классов. В течение великой войны, последовавшей за французской революцией, речи, произнесенные против Великобритании, и попытки вызвать революцию в нашей стране только закалили решимость британского народа вести войну до конца и объединили его вокруг тогдашнего правительства. История, если я не ошибаюсь, повторяется в настоящем XX столетии».

Яковлев увидел, как задрожали руки Николая, когда он начал читать заявление и как уже через мгновение совсем помрачнело его лицо. Государь понял, что королевская Англия, в которой правил его двоюродный брат Джорджи, четко и недвусмысленно отреклась от русской монархии и передала всю власть над ним и его семьей большевикам. Англия, как всегда, думала только о своих собственных интересах. А ведь в последние десятилетия Россия была самым надежным ее союзником во всех европейских делах. Да разве бы стояла она сейчас на пороге победы над Германией, если бы не доблесть русских солдат. Англия всегда наносит удар в спину в самый неподходящий момент. Это она спасла Турцию от полного разгрома, а Константинополь – от захвата русскими войсками в последней Русско-турецкой войне. Это она развязала Крымскую войну, остановившую бурное развитие России и отбросившую ее на десятилетия назад. Что ж, таков принцип тех, кто исповедует лозунг: «Разделяй и властвуй». На Англию надеяться нельзя, она продаст в самую неподходящую минуту.

– Бьюкенен лукавит, говоря о том, что неоднократно советовал мне уступить законным желаниям народа, – жестко сказал Государь, возвращая бумагу Яковлеву. – Законным желанием народа, как и моим тоже, было как можно быстрее закончить эту несчастную войну. Я мог договориться с Вильгельмом об этом много раз. Но именно Англия больше всего боялась такой договоренности. Она, как, впрочем, и Франция, требовала от России вести войну до победного конца. Им не нужна сильная Россия. Они будут толкать большевиков на гражданскую войну. Они не хотят иметь рядом с собой могущественного конкурента. – Николай на несколько мгновений замолчал, словно удивившись своей неожиданной откровенности, потом продолжил: – Сразу же после объявления Германией войны России, я в семь часов вечера вызвал к себе Бьюкенена, и мы с ним до часу ночи составляли телеграмму Джорджи, королю Англии. Мы должны были действовать с ней совместно. А теперь Бьюкенен, по сути дела, говорит, что Великобритания отказывается от договора о совместной борьбе против общего врага. Это ли не верх предательства?

– Но в заявлении посла есть и другое, – сказал Яковлев.

– Да, – не дав ему договорить, ответил Николай. – Англия не будет мешать установлению власти большевиков во всей России. Теперь мне остается надеяться только на Бога.

– Вы в него верите?

– Вы же сами сказали, что Бог помогает тем, кто молится.

– Не молится, а борется, – поправил Яковлев.

– Молитва – это тоже борьба. За чистоту собственной души.

Николай безучастно уставился в окно, за которым уже начал угасать день. Купы деревьев, бежавшие вдоль железнодорожного полотна, отбрасывали длинные черные тени. Солнца не было видно, впереди поезда светился лишь краешек низкого багрового неба. Он снова подумал о Екатеринбурге, где ему, по всей вероятности, придется взойти на плаху. Странно, но это не вызвало у него никакого страха. «Жизнь, так или иначе, должна закончиться, – подумал он. – Главное, чтобы остались живы дети. У них еще все впереди».

Дверь купе с шумом открылась, на пороге появился растерянный Гузаков. Раньше перед тем, как зайти, он всегда стучал, сейчас ворвался без стука.

– Александре Федоровне плохо, – испуганно произнес он, обращаясь одновременно и к Государю, и к Яковлеву.

Оба как по команде поднялись и выскочили в коридор. Дверь соседнего купе была открыта. Александра Федоровна лежала, откинув голову на подушку, около нее сидел доктор Боткин. Увидев Яковлева, он замахал рукой, прося его остаться в коридоре. Государь прошел в купе и закрыл за собой дверь. Но из купе тут же вышла Мария и, остановившись около Яковлева, сказала по-английски:

– У мама плохо с сердцем.

– У нее уже это случалось? – спросил Яковлев по-русски. Ему хотелось, чтобы разговор слышал Гузаков.

– Да, но не в такой острой форме, – уже по-русски ответила Мария.

– Что мы можем для нее сделать? – спросил Яковлев.

– Я не знаю. Об этом может сказать только доктор Боткин.

– Он еще ничего не сказал?

– Доктор Боткин говорит, что из-за тяжелых переживаний у нее сильно поднялось давление. Ей необходимо спокойствие, а его нет. Мама считает, что нас повезли в тюрьму. Это правда?

Мария смотрела на Яковлева своими прекрасными глазами, от взгляда которых у любого мужчины могла закружиться голова. Но сейчас они до краев были наполнены тревогой. Яковлев отвел взгляд и глухо, словно извиняясь, произнес:

– Думаю, что в Екатеринбурге у вас будет меньше свободы, чем в Тобольске. Смиритесь с этим. Несчастья тоже когда-нибудь кончаются.

– Я не могу понять одного, – сказала Мария и пристально посмотрела на Яковлева. – В чем и перед кем мы провинились? Что дурного сделала я? Что сделали мои сестры, наш больной брат? Всю войну мы работали в Царскосельском госпитале, выхаживали раненых. Вы знаете, что такое сделать промывку раны, когда она воспалена? А потом перевязать ее?

Мария говорила страстно, ее лицо покрылось краской, а глаза возбужденно заблестели. Работа в госпитале, очевидно, до сих пор отзывалась в ней незатихающей болью.

Яковлев вспомнил, как после одного из нападений на кассу выстрелом из револьвера в правый бок был ранен Петр Гузаков. Группа боевиков раскололась на две части. Яковлев остался прикрывать отход, Гузакова в это время увезли на пролетке, реквизированной у извозчика на соседней улице. Он увидел его только на четвертый день. Тот лежал на кровати бледный, исхудавший, издали походивший на поднятую из склепа мумию. Его черные губы запеклись, он не мог пошевелить ими. Глядя на Гузакова, Яковлев понял, что самый надежный друг по его дерзким вылазкам умирает.

У него был знакомый доктор, сочувствующий революции. Полиция разыскивала нападавших, все доктора находились под наблюдением. Но он все-таки привел врача к Гузакову. Когда тот начал снимать повязку с раны, из-под бинта закапала густая желтая жидкость, вся комната наполнилась резким, неприятным запахом. Рана успела загноиться, потому что ее не смогли вовремя обработать. Пока доктор промывал ее, Яковлев, отвернувшись, чтобы не вдыхать тлетворный запах, держал пузырек с перекисью водорода и чистый бинт. Гузаков поправился, но отвратительный запах заживо гниющего человеческого тела преследовал Яковлева еще несколько лет.

– Однажды мне приходилось присутствовать при промывке раны, – сказал Яковлев и посмотрел на Гузакова. Тот пожал плечами, всем своим видом показывая, что ничего такого он за собой не помнит. – Эта процедура требует очень большого мужества. Не думал, Мария Николаевна, что вы такая смелая.

– Я так боюсь за мама, – Мария опустила голову, ее глаза повлажнели: – Нас все считают виноватыми, а мы не видим за собой никакой вины. Папа отказался от трона добровольно ради спокойствия народа. Мы можем жить спокойно, как другие люди? Как вы, например?

– Я бы не желал вам моего спокойствия, – ответил Яковлев. – Бывают моменты, когда я не дал бы за свою жизнь и ломаного гроша.

– Почему же вы живете такой жизнью? – спросила Мария.

– Сейчас такое время, когда не мы руководим событиями, – сказал Яковлев, – а они нами. Это как пуля в нагане. Если вылетела из ствола, ее уже не остановить.

Дверь купе отворилась, в ней показался застегнутый на все пуговицы черного длинного сюртука Боткин с саквояжем в руке. Остановившись около Яковлева, он произнес сухим, казенным голосом:

– У Александры Федоровны высокое давление, у нее плохо с сердцем. Я дал ей лекарства, в том числе успокоительные. Сейчас она уснет. Но ей нужен покой. И свежий воздух.

Яковлев хотел ответить, что больше того, чем он располагает, сделать в настоящее время нельзя. Но вместо этого сказал:

– Мы сделаем все, что в наших силах.

Мария осторожно отодвинула дверь и просунула голову в купе. Затем повернулась к Яковлеву и сказала:

– Мама спит. Я тоже буду отдыхать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Яковлев. – А как чувствует себя Его Величество?

В коридор вышел Государь, его лицо казалось бледнее обычного. Встав около Яковлева, он достал из кармана гимнастерки коробку папирос, закурил и спросил, не поворачивая головы:

– Когда мы прибудем в Екатеринбург?

– Утром, Ваше Величество, – ответил Яковлев.

Больше Государь не произнес ни слова. Выкурив папиросу, он прошел в купе, разделся и лег на свою полку. Яковлев долго стоял в коридоре рядом с молчаливым Гузаковым. Оба понимали, что уже скоро расстанутся с царской семьей, и у обоих от этого было тяжело на сердце. «Неужели Голощекин поднимет руку и на детей? – с горечью думал Яковлев, видя перед собой глаза великой княжны Марии. И тут же ответил самому себе: – Голощекин поднимет руку на кого угодно, если ему это прикажет Свердлов. Без его приказания он не сделает ни одного шага».

На Екатеринбургский вокзал поезд прибыл серым, холодным утром. Грязные, похожие на лохмотья тучи неторопливо ползли по низкому небу, предвещая неласковый, хмурый день. Литерный прибывал на четвертый путь, но между ним и перроном не было ни одного состава. Весь перрон от начала до конца был забит огромной массой людей. Яковлев предвидел это. Голощекин не был бы самим собой, если бы даже здесь не устроил провокации. Еще на подъезде к Екатеринбургу Яковлев приказал выкатить в тамбуры всех вагонов пулеметы и проинструктировал охрану.

– Если кто-нибудь попытается заскочить на подножку вагона, бейте его прикладом по зубам, – строго приказал он. – Если к вагонам хлынет толпа, открывайте огонь поверх голов. Штурмом они нас не возьмут.

Едва поезд остановился, толпа зашевелилась, несколько человек спрыгнули с перрона на рельсы и по-воровски, с оглядкой, направились к литерному. Яковлев заметил, что вооруженных среди них не было. Во всяком случае, винтовок и револьверов на виду они не держали. Часть охраны вышла из вагонов и, выстроившись вдоль поезда, взяла на изготовку винтовки. Смельчаки, направившиеся к литерному, остановились. Из толпы раздались крики. Сначала нестройные, среди гула голосов трудно было разобрать какие-то фразы. Но вскоре голоса зазвучали более отчетливо.

– Давай нам Николашку, – закричали несколько мужиков отрежиссированными голосами, – задушить его надо. Пусть ответит за всю народную кровь.

Один, самый смелый, встал на край платформы и прокричал:

– Выведи нам его. Я ему плюну в рожу.

Зрелище было отвратительным, но Яковлев понимал, что это только начало. Ни Голощекина, ни кого-либо из чекистов на перроне не было, и это, конечно, не оказалось простой случайностью. Вдоль толпы, крича и размахивая руками, бегали какие-то люди. Они подначивали толпу на то, чтобы она двигалась к поезду. Яковлев понимал, что еще немного, и толпа станет неуправляемой. Надо было немедленно принимать решение. Рядом с ним стоял Касьян, успевший заскочить в поезд, когда тот делал короткую остановку в Тюмени.

– Беги к начальнику вокзала, – не поворачивая головы, негромко сказал ему Яковлев, – и прикажи немедленно поставить какой-нибудь состав на второй или третий путь. А ты, – он повернулся к Гузакову, – пошли кого-нибудь к машинисту нашего поезда и скажи ему, чтобы трогался, как только состав закроет толпу. Надо во что бы то ни стало переехать на станцию Екатеринбург-2.

Касьян и Гузаков тут же исчезли, а Яковлев с напряжением следил за действиями толпы. Шнырявшие вдоль нее вдруг соскочили с перрона на рельсы, за ними по одному стали спускаться остальные.

– Приготовить пулеметы! – напрягая голос так, что на шее вздулись жилы, закричал Яковлев.

Толпа оцепенело замерла. В это мгновение слева от поезда раздался паровозный гудок и на третьем пути появился товарняк. Паровоз, пыхтя и выбрасывая черные клубы дыма, протащил состав вдоль перрона и остановился, отделив толпу от литерного. Литерный, не подавая сигнала, тут же двинулся и через пятнадцать минут остановился на станции Екатеринбург-2. Здесь не было толпы, но и екатеринбургских чекистов тоже.

Только теперь до Яковлева дошло то, что замышлял Голощекин. Шая, по всей видимости, хотел руками подготовленной им толпы расправиться с царем и членами его семьи прямо на вокзале. А потом доложить, что чрезвычайный комиссар советского правительства не сумел сдержать гнев народа и бывший тиран получил то, что заслужил. Вину за все случившееся, вне всякого сомнения, предъявили бы Яковлеву. Скажи ему об этом кто-нибудь еще в Тобольске, он посчитал бы этого человека за провокатора. Но с тех пор, как он переправился через Иртыш, все начало развиваться совсем не по тому сценарию, который так тщательно был разработан им.

Яковлев зашел в купе к Государю. Николай стоял, заложив руки за спину, и смотрел в окно сквозь узкий просвет между двумя шторками. Но через эту щелку можно было увидеть только теплушку стоявшего на соседнем пути состава и маленький кусочек хмурого, низкого неба. Он не обернулся даже тогда, когда в купе появился Яковлев.

– Ваше Величество, – тяжело вздохнув, сказал Яковлев. – Мне трудно говорить вам об этом, но я должен объявить, что моя миссия закончена.

– Почему все так переменилось? – не поворачиваясь, спросил Государь. – Ведь вы должны были доставить нас в Москву.

– Я могу только догадываться об этом, – честно признался Яковлев. – Но догадки нередко бывают очень далеки от действительности. Приказание о том, чтобы оставить вас в Екатеринбурге, отдал Свердлов.

– Председатель ВЦИК? – спросил Государь.

– Да, – ответил Яковлев.

– Скажите, а что будет с детьми? – Государь повернулся от окна и с тревогой посмотрел на чрезвычайного комиссара.

Яковлеву очень хотелось развеять все сомнения Николая, но он опять ответил честно:

– Не знаю.

– Куда вы из Екатеринбурга? – спросил Государь. – В Москву?

– Пока еще не решил, – ответил Яковлев. – После того как охрана над вами перейдет к Екатеринбургскому совету, я становлюсь свободным человеком.

– Человек никогда не бывает свободным, – сухо заметил Николай. – Он всегда зависит от обстоятельств и других людей. За всю свою жизнь я не был свободным ни одного дня.

– Это, наверное, плата за власть, – сказал Яковлев.

– Даже после того, как я отказался от нее, я не получил свободы. – Тяжело вздохнув, он посмотрел на Яковлева и, грустно улыбнувшись, добавил: – Если Бог не оставит, переживем и это.

Снаружи вагона возник шум, раздались громкие голоса. Государь мгновенно насторожился, но Яковлев спокойно сказал:

– Пройдите в купе Александры Федоровны. Я выясню, что там происходит.

На вокзал прибыли представители Уральского Совдепа и ЧК. Яковлев прошел в тамбур. У дверей вагона стоял председатель Уральского совета Белобородов и с ним несколько вооруженных револьверами людей.

– Где у тебя Романовы? – не здороваясь, не поднимая глаз на Яковлева, хмуро спросил Белобородов.

– Там, где им положено быть, – ответил Яковлев.

– Выводи их, – приказал Белобородов.

– Только после того, как получу расписку, – сказал Яковлев.

– За этим не задержится, – хихикнул Белобородов и, ухватившись за поручни, одним прыжком оказался в тамбуре. За ним, кряхтя, влез одетый в новенькую, но не подогнанную, а потому сидевшую коробом солдатскую шинель чернявый мужчина с точно такими же усами и бородкой клинышком, как у Свердлова и Троцкого. Для полного сходства на его длинном, узком лице не хватало только пенсне.

Они прошли в купе, где еще минуту назад находился Государь. Белобородов уселся за столик, достал из внутреннего кармана пиджака большой блокнот и, открыв в нем чистую страницу, размашисто написал:

Екатеринбург, 30 апр. 1918 г.

РАСПИСКА

1918 г. Апреля 30 дня, я нижеподписавшийся Председатель Уральского Областного Совета Ра. Кр. и Солд. Депутатов Александр Георгиевич Белобородов получил от комиссара Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Василия Васильевича Яковлева доставленных им из г. Тобольска:

1) бывшего царя Николая Александровича Романова,

2) бывшую царицу Александру Федоровну Романову,

3) бывшую вел. княгиню Марию Николаевну Романову для содержания их под стражей в г. Екатеринбурге.

А. Белобородов,

Чл. Обл. Исполнительного комитета

Б. Дидковский

После чего вырвал листок из блокнота и с той же ухмылкой, с какой входил в вагон, протянул Яковлеву. Тот неторопливо прочитал расписку и сказал, возвращая ее Белобородову:

– Мария Николаевна еще не княгиня, она только княжна. Княгинями становятся после того, как выйдут замуж. Я думаю, это надо исправить.

– Брось ты свои буржуазные штучки, – сказал Белобородов. – Нахватался грамоты за границей. Какая разница – княжна или княгиня? Теперь она просто арестованная.

Лицо Яковлева побелело, он положил расписку на стол и жестко произнес:

– Это для вас нет разницы, а для нее она весьма существенна. Расписка является историческим документом, в ней все должно быть точно.

– Историю пишем мы, – все с тем же неприятным смешком сказал Белобородов и поднялся. – Пошли к твоим арестантам.

Яковлев понял, что исправлять расписку Белобородов не будет. Он молча положил ее в карман и вышел из купе. Предстояло самое трудное: сообщить Государю, что он передает его в руки екатеринбургских чекистов. Постучав в дверь, Яковлев осторожно приоткрыл купе. Государь, Александра Федоровна и Мария были уже одеты и ожидали его стоя. Государь был спокоен. Александра Федоровна нервно переводила взгляд с Яковлева на Николая, потом не глядя взяла Марию за руку и крепко стиснула ее ладонь.

– Вот те, кто теперь будет отвечать за вашу жизнь, – сказал Яковлев, отступив в сторону.

Александра Федоровна встретилась взглядом сначала с Дидковским, затем с Белобородовым. Оба пожирали ее глазами. Это делалось с такой нескрываемой неприязнью, что она невольно опустила голову и отвернулась. Только после этого они перевели взгляд на Николая. Бесцеремонное лицезрение показалось Яковлеву неудобным, и он сказал:

– Пойдемте, – и вытянул руку по направлению к тамбуру.

Белобородов с Дидковским нехотя повернулись и направились к выходу. Вслед за ними направилась царская семья, замыкали шествие Яковлев с Гузаковым. В тамбуре Яковлев незаметно толкнул локтем в бок Гузакова и тот, обогнав Государя, спустился со ступенек вслед за Дидковским. Подождал, пока на перрон сойдет Николай, и протянул руку Александре Федоровне. Она оперлась на нее, подобрав другой рукой подол длинного платья, и осторожно спустилась на перрон. Марии помог выйти из вагона Яковлев.

Еще из тамбура он увидел стоящие недалеко от перрона две легковые автомашины, в одной из них рядом с шофером сидел Шая Голощекин. Он был в такой же шинели и папахе, как Дидковский, и имел такую же, как у него, острую черную бородку. Она стала неотъемлемой принадлежностью человека, входящего в революционную верхушку. Голощекин намеренно не стал подходить к вагону. Упиваясь собственной властью, он подождал, пока царская семья сама подойдет к нему.

У автомобилей произошла заминка. Николай остановился, ожидая, когда кто-нибудь из чекистов откроет дверку и предложит пройти и сесть. Но никто и не собирался этого делать, считая для себя оскорбительным оказывать услугу императорской семье. Голощекин лишь повернул голову с переднего сиденья и сухо бросил:

– Садитесь, гражданин Романов.

Государь вздрогнул, как от удара плетью, и посмотрел на сгорбленную спину отвернувшегося Голощекина. Он почему-то сразу вспомнил вождя французской революции Максимилиана Робеспьера, обязавшего всех французов обращаться друг к другу только со словом «гражданин». Он до сих пор не знал, прижилось ли это тогда во Франции, однако хорошо помнил, что через год после распоряжения Робеспьеру отрубили голову на гильотине. Но сейчас, стоя у машины, Государь не знал, как себя вести. Выручил Яковлев. Он открыл заднюю дверку автомобиля, помог сесть Александре Федоровне и Марии и, подождав, пока сядет Государь, сказал:

– Прощайте!

Николай и Александра Федоровна молча кивнули, а Мария тихо произнесла:

– Прощайте, Василий Васильевич.

Во второй автомобиль сели доктор Боткин, камердинер Трупп, горничная Демидова и повар Харитонов. Боткин был в своем неизменном черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Позади автомобилей выстроились шесть всадников екатеринбургской охраны. Голощекин поднял руку, и процессия тронулась. Яковлев смотрел, как она удаляется от перрона, и чувствовал, что в душе наступает полная пустота. Он понимал, что никогда больше не увидит ни Государя, ни кого-либо из его семьи. За те дни, что он провел около них, они стали ему близки. Что-то изменилось в его сознании от общения с ними. Он вдруг понял, что революция, о которой так долго говорили большевики, еще не состоялась. Состоялся государственный переворот. А революция еще зреет, накапливая злобу одних против других, ждет, когда общество расслоится окончательно. Ей нужна первая, но обязательно символическая жертва. Такая, которая бы захлестнула кровью всю Россию.

Кортеж скрылся за поворотом улицы, а Яковлев и Гузаков еще долго смотрели на дорогу, по которой он уехал. Наконец, тяжело вздохнув, Гузаков сказал:

– Тяжкая у царей доля. – И, помолчав немного, добавил: – А Мария чертовски красива.

– Как и должна быть великая княжна, – ответил Яковлев.

Ему вспомнились ее глаза, наполненные небесным светом. Глядя на нее, он увидел другой мир – чистый, искренний и потому казавшийся волшебным. Но волшебство кончилось. Оно никогда не бывает долгим.

– Куда ты теперь? – спросил Яковлев Гузакова.

– Домой, в Уфу. Хватит мне особых заданий и революций. Надо подумать и о себе. А ты?

– И я с тобой, – ответил Яковлев и пощупал лежавшую в кармане расписку Белобородова.

Яковлев не заметил, куда он исчез. Ни Белобородова, ни кого-либо из его команды на перроне не было.

Глава 15

Голощекин остановил машины у высокого, пахнущего свежей сосновой стружкой забора, из-за которого выглядывала зеленая крыша большого белого дома. Калитка в заборе тут же отворилась, и около нее выросли два вооруженных чекиста. Оба как по команде уставились на Государя вытаращенными глазами. Александру Федоровну и Марию они поначалу просто не заметили. Голощекин вышел из машины и не оборачиваясь нарочито громко произнес:

– Гражданин Романов, следуйте за мной.

Чекисты у ворот вытянулись в струнку. Александра Федоровна побледнела, готовая взорваться от столь бесцеремонного обращения, но Николай дотронулся пальцами до ее ладони, прося успокоиться. Открыв дверку, он вышел из автомобиля и протянул руку Александре Федоровне. Она взяла его за ладонь, придерживая платье другой рукой, спустилась на землю и встала около мужа. Затем он помог выйти дочери. Из второй машины вышла прислуга во главе с доктором Боткиным и, не смея приблизиться к императорской семье, остановилась небольшой кучкой в нескольких шагах от нее. Доктор Боткин, поеживаясь от холодного сырого ветра, оглянулся вокруг и остановился взглядом на чекистах. Оба были в поношенных тужурках, старых картузах и несвежих рубашках. На вид им не было и сорока. По всей видимости, еще недавно они работали на каком-то из уральских заводов.

Пристальный взгляд Боткина не остался без внимания. Чекисты стали разглядывать небольшой кожаный баул, который тот держал в правой руке. С баулом Боткин не расставался никогда. В нем лежали стетоскоп, аппарат для измерения кровяного давления и лекарства. Но чекисты подумали, что там находятся документы или деньги Государя и приняли его за секретаря Императора.

Голощекин все так же не оглядываясь прошел в калитку, за ним молча проследовали Николай, Александра Федоровна и Мария. Государыня шла с опущенной головой и плотно сжатыми губами. Так было всегда, когда она была крайне недовольна.

Дом оказался довольно большим, с полуподвальным этажом и низким крыльцом с навесом. На крыльце тоже стояли два одетых в гражданское и вооруженных винтовками человека. Они открыли дверь, за которой виднелась высокая лестница. Поднявшись по ней, императорская семья очутилась в просторной комнате с несколькими дверями. Одна из них была открыта, и Голощекин указал на нее рукой. Это была гостиная, обставленная довольно неплохой мебелью, на полу лежал огромный, немного вытершийся ковер. Но Александра Федоровна обратила внимание не на мебель, а на стоявший в углу рояль. Она любила этот инструмент и была виртуозной пианисткой, но за рояль не садилась с тех пор, как началась война.

Скользнув взглядом по роялю, она посмотрела на Голощекина, ожидая его дальнейших действий. Высокомерие начальника Екатеринбургской ЧК оскорбляло ее до глубины души, но она понимала, что не имеет права высказывать недовольство. Ведь именно этого добиваются чекисты. Чем более оскорбленным будешь чувствовать себя, тем большее злорадство это доставит им. Голощекин прошел через гостиную, открыл дверь следующей комнаты и сказал, не обращаясь ни к кому:

– Вы будете жить здесь все трое. Соседнюю комнату откроем тогда, когда в Екатеринбург прибудут остальные.

Александра Федоровна хотела спросить о том, где будут жить доктор Боткин и прислуга, но ей вдруг расхотелось разговаривать с Голощекиным. Он стал ей совсем неприятен. Она даже не обратила внимания на то, что в комнате, в которой предстояло жить втроем, стояла всего одна кровать. Голощекин поднял руку и, не оборачиваясь, щелкнул пальцами. В дверях гостиной тут же выросла длинная, сухощавая фигура угодливого, остролицего Авдеева. Последний раз Государь видел его на тюменском вокзале, когда шел к поезду.

– Комендантом этого дома назначен товарищ Авдеев, – сверкая выпуклыми черными глазами, сухо произнес Голощекин. – Все его распоряжения обязательны для исполнения. Со всеми вопросами обращаться также к нему.

Голощекин повернулся и, не попрощавшись, даже не кивнув головой, вышел. Александра Федоровна проводила его холодным взглядом и сказала, посмотрев на Николая:

– Почему он так обращается с нами? Мы что, уже арестованы? Арестованы, Ники? Они могут нам сказать, за что?

Авдеев, не понимавший английского языка, молча стоял посреди гостиной. Он подумал, что Государыне не понравилась комната. Уставившись на кровать, застеленную чистым шелковым покрывалом, он сказал:

– Для вашей дочери мы принесем походную кровать. Поэтому не беспокойтесь, спать на полу ей не придется.

Государыня не ответила. Она прошла в комнату и, подобрав подол платья, молча села на край покрывала. Только сейчас до нее окончательно дошло, что и она, и все остальные члены семьи действительно находятся под арестом. Все, что происходило после Февральского переворота до сих пор, было лишь ограничением свободы. Арест начался с сегодняшнего дня.

Она положила полные руки на спинку кровати и уронила на них голову. Николай посмотрел на ее еще совсем недавно роскошные волосы и увидел, что они наполовину седые. Он ужаснулся этому открытию и отвернулся. Государь не мог понять, когда это случилось и почему он обнаружил это только сейчас. От жалости к жене у него сжалось сердце, он сделал несколько шагов по комнате и остановился у окна, выходившего во двор. У высокого забора стояли вооруженные охранники и о чем-то разговаривали между собой. Государь снова посмотрел на Александру Федоровну, словно заново открывая ее для себя. Она подняла на него большие и по-прежнему прекрасные серые глаза, и он вдруг сразу вспомнил зимний Петербург, ясный морозный день и красивую застенчивую девушку со счастливым взглядом и разрумянившимися щеками, которую он учил кататься на коньках.

Впервые он увидел ее тогда, когда она приезжала в Петербург на свадьбу своей старшей сестры Эллы, выходившей замуж за родного дядю Николая великого князя Сергея Александровича. Тогда Николаю было всего шестнадцать, а она была еще совсем девочкой. Двенадцатилетней принцессой Гессенской по имени Аликс. Николай знал, что она, хотя и была немецкой принцессой, но жила и воспитывалась в Англии у своей бабушки королевы Виктории. В тот первый приезд Аликс не произвела на него никакого впечатления.

Но когда Николай через пять лет снова увидел ее в Петербурге, ему показалось, что еще ни разу в жизни он не встречал более очаровательной девушки. У Аликс были удивительно красивые светлые волосы и необыкновенно чистое, сияющее лицо, на котором выделялись большие, всегда немного печальные глаза. От этого лица невозможно было оторвать взгляда. Когда Николай смотрел на Аликс, у него замирало сердце, ему хотелось все время быть рядом с ней, не сводить с нее глаз, вдыхать аромат ее необыкновенных волос, целовать ее руки. Это были счастливые дни. Он заходил за ней в полдень, она быстро накидывала на себя легкую шубку, и они шли на замерзший пруд кататься на коньках или ездить на санях по заснеженным паркам Петербурга. Снег скрипел под полозьями, серебристая бахрома инея висела на притихших деревьях, иногда осыпаясь на шляпку и плечи Аликс. В этом холодном, голубоватом петербургском серебре она выглядела сказочной, и Николаю хотелось горячими поцелуями отогреть ее замерзшие ладони и раскрасневшиеся щеки. Он еле сдерживал себя от этого нестерпимого желания.

Потом они возвращались к ней и пили чай, а вечером шли в театр или на бал. Аликс не очень любила балы и приемы, потому что с детства росла в полном одиночестве, никогда не принимала участия в играх сверстников и была застенчивой. Но с Николаем, или Ники, как она его звала на английский манер, чувствовала себя непринужденно. Она впервые была по-настоящему счастлива и видела перед собой только его, ничуть не смущаясь тем, что за ней ухаживал не просто кавалер, а Наследник престола самой большой империи мира.

Аликс уезжала из России, увозя в своем сердце образ Николая и покрытых голубоватым инеем деревьев в парках Петербурга. С тех пор она каждый день думала о нем.

Встретиться снова им довелось только через пять лет, и снова на свадьбе, когда женился ее старший брат Эрнест. На свадьбу великого герцога Гессен-Дармштадского в маленький немецкий городок Кобург приехали представители царствующих династий Европы. Русский царь Александр III, не любивший заграницу, поздравлять герцога от имени российского двора послал своего сына Николая. Но прежде чем отправиться в Кобург, тот выпросил у отца разрешение сделать предложение Аликс. Александр III знал о любви сына к очаровательной молоденькой принцессе. Но он не хотел их брака потому, что всей Европе было известно о страшной болезни, преследовавшей эту семью. Болезнь называлась гемофилией, или несворачиваемостью крови. От нее умерли дядя и двоюродный брат Аликс. И Александр боялся, что ей может быть поражен кто-то из его внуков. Но Николай был так настойчив, что заявил:

– Если я не женюсь на Аликс, то не женюсь никогда! Болезнь передается не всем наследникам, а только некоторым из них. Бог помилует Россию.

Александру не раз доносили об интрижке сына с прима-балериной Мариинского театра Матильдой Кшесинской. Об этом говорил уже весь Петербург. Ничего хорошего в этом не было. После Кшесинской может появиться другая. Молодые быстро привыкают к подобным удовольствиям. Будучи аскетом и суровым приверженцем строгой семейной жизни, Император решил, что лучше женить сына на принцессе Гессенской, чем сделать из него великосветского повесу. И после долгих раздумий дал на это согласие.

В Кобурге бушевала весна. Газоны покрылись изумрудной травкой, в парках цвели рододендроны невероятных оттенков, на тротуары осыпались нежные лепестки магнолий. Из-за оград непрерывно доносилось воркование горлиц и чудное пение черных дроздов. От предчувствия долгожданной встречи с Аликс у Николая учащенно стучало сердце. Но когда он увидел ее, оно почти остановилось. На перроне вокзала перед ним предстала не застенчивая и милая провинциальная девушка, а удивительная принцесса неземной красоты. Аликс расцвела, словно самый роскошный сад в Кобурге. Он подошел к ней и протянул руку, чтобы дотронуться до тонких красивых пальцев. Она улыбнулась и сделала маленький реверанс. Николай понял, что не уедет из Кобурга, пока не добьется ее согласия.

Но когда на следующий день он сделал ей предложение, Аликс заплакала.

– Я так люблю тебя, Ники, – сказала она, прижимая его горячую ладонь к мокрой щеке, – но скажи, как я могу изменить своей вере? Я протестантка, а ты православный. Для того чтобы мы поженились, я должна отказаться от своей веры и принять твою. Это все равно, что поменять душу. Как может это сделать смертный человек?

– Бог один на всех христиан, – ответил Николай. – В том числе и на православных. Ты так же будешь верить в Иисуса Христа, как делала это раньше.

– Я боюсь, Ники, – все так же плача, шептала Аликс. – Мне кажется, я никогда не переступлю порог православного храма.

– Православные храмы очень красивы, – сказал Николай. – Я уверен, тебе понравятся наши службы.

– Прости, но я не готова сейчас обсуждать это, – произнесла Аликс, шмыгая носом и утирая тонким кружевным платочком мокрые глаза. – Мне надо побыть одной.

Она ушла, но побыть одной ей не удалось. Вскоре во дворец, сопровождаемая британскими драгунами, прибыла королева Виктория. Увидев заплаканную внучку, она спросила, что случилось. А когда узнала о причине слез, сухо заметила:

– Православная вера ничем не отличается от нашей. Николай очень красивый молодой человек. Главное, чтобы его желало твое сердце.

– Я люблю его, бабушка, – тихо произнесла Аликс.

– А если так, значит, ты будешь Российской Императрицей. Ты знаешь, сколько желающих получить этот титул?

– Меня не интересуют никакие титулы, – сказала Аликс. – Мне просто нравится Ники.

– Но рано или поздно он станет царем России, – заметила королева Виктория.

Королеву поддержал молодой кайзер Германии Вильгельм II, также приехавший в Кобург на свадьбу великого герцога Гессен-Дармштадского. Ему льстила возможность породниться с российским императорским домом.

– Другого случая отхватить такого жениха у тебя не будет, – с солдатской прямолинейностью заявил Вильгельм. – Если упустишь его, будешь настоящей дурой.

Аликс подумала, что после этих слов Вильгельм засмеется. Но у него был такой серьезный вид, словно он делал официальное заявление.

– Ты не шутишь, Вили? – подняв заплаканное лицо, спросила Аликс.

– Такими вещами не шутят, – отрезал Вильгельм.

И Аликс поняла, что это судьба. А от судьбы, как известно, не уйдешь. Помучившись еще день, она дала Ники согласие.

А уже через месяц Император Александр III прислал в Лондон, в Виндзорский замок, где она жила, своего духовника, отца Николая Янишева, для того чтобы он начал преподавать Аликс основы православной веры. В этот день она записала в своем дневнике, который потом показала Николаю: «Мне снилось, что я любима. Я пробудилась и обнаружила, что это правда, и я благодарю Бога за это». Прочитав эти строчки, Николай усадил Аликс на колени и, осторожно прикасаясь к ее губам, долго и нежно целовал, глядя в ее прекрасное лицо. Ему казалось, что счастливее его нет человека на свете. Но беззаботное счастье не бывает долгим.

Осенью тяжело заболел Император Александр III. Все считали, что Бог наградил его отменным здоровьем и нечеловеческой силой. Он охотился на медведя с рогатиной, а во время случившейся несколько лет назад железнодорожной катастрофы, когда по дороге из Симферополя в Петербург с рельсов сошел императорский поезд, один держал крышу вагона до тех пор, пока вся семья не выбралась наружу. Но оказалось, что и такие люди не вечны. Застудив на охоте почки, он заболел нефритом. Лекарства не помогали, и врачи посоветовали ему уехать в Ливадию, где, в отличие от Гатчины, в это время стояла сухая и теплая погода. Почувствовав близкую смерть, он позвал к себе Николая и сказал:

– Я хочу благословить тебя и Аликс.

У Николая сжалось сердце. Он понял, почему у отца появилось такое желание именно в эту минуту.

Аликс приехала через несколько дней, Николай встретил ее на вокзале в Симферополе и в открытой карете привез в Ливадию. Александр III ждал их в своей спальне. Он сидел в кресле, одетый в парадный мундир. Он был бледен, с осунувшимся лицом и глубоко запавшими глазами, сухие запекшиеся губы казались черными. Аликс едва узнала в нем могучего и всесильного Императора России. Подойдя к нему, она опустилась на колени. Император поднял глаза на Николая. Тот подошел к отцу и, склонив голову, тоже встал на колени рядом с Аликс. Александр III, напрягаясь всем телом, поднял руки и положил ладони на головы Николая и Аликс. Затем тихим голосом, больше похожим на шепот, сказал:

– Благословляю вас. Любите друг друга и служите России. У нее нет друзей, кроме ее армии и флота.

Фраза далась Императору нелегко, его руки безвольно опустились на колени. Аликс, не поднимая головы, взяла ладонь Государя и поцеловала ее. То же самое сделал Николай. После этого молодые поднялись и, поклонившись еще раз, молча вышли.

Сердце Аликс разрывалось на части. Его переполняла радость оттого, что с этого дня она теперь будет все время рядом с Ники. Но при одном взгляде на Императора душу начинала заливать горечь. Аликс видела, что Александр III умирает. Она никогда не думала, что начинать жизнь в России ей придется в таких условиях. В Ливадийском дворце не только прислуга, но и члены императорской семьи старались ходить неслышно, чтобы не нарушить покой Государя. С утра и почти до самого обеда Николай сидел в кабинете отца и читал доклады, которые в Ливадию присылали министры. Потом шел к нему и в нескольких словах передавал их содержание.

Император уже не вставал с постели. Он слушал Николая с закрытыми глазами, иногда тихим голосом давая советы или указания. Аликс в это время находилась одна в другой половине дворца. Но от ее зоркого взгляда не ускользало то, что происходило. На третий день она сказала Николаю:

– Ники, я не понимаю, почему сведения о состоянии здоровья Императора врачи докладывают сначала твоей матери и только потом тебе. Ведь сейчас ты замещаешь Императора России.

– Честно говоря, мне никогда не хотелось им стать, – откровенно признался Николай. – Но ты права. Я исправлю этот распорядок.

– Тебе все равно придется стать царем России, – сказала Аликс, строго глядя на него. – И это уже сейчас должны чувствовать все остальные.

– Аликс, тебе кто-нибудь говорил, что ты прелестна? – улыбнувшись, спросил Николай.

– Что за глупость, Ники, – ответила она обиженным тоном. – Разве я позволила бы кому-нибудь говорить об этом?

– А я скажу, не спрашивая твоего позволения. Ты прекрасна, Аликс.

– Я люблю тебя, Ники, – ответила она, взяла его ладонь, поцеловала и прижала к своей щеке.

Меньше чем через неделю, 1 ноября, в середине дня, умер Александр III. Аликс шла к спальне, в которой лежал Император. Обычно она останавливалась около двери и молча ждала. Когда из спальни выходил врач или Императрица Мария Федоровна, они обязательно подходили к ней и говорили о том, как чувствует себя Государь. Но перед этим наглухо закрывали дверь, чтобы он не слышал этого разговора. На этот раз Мария Федоровна настежь распахнула дверь обеими руками и, увидев Аликс, с громкими рыданиями упала головой ей на плечо. «Господи, почему это случилось сейчас? – подумала Аликс. – Почему это не могло произойти через десять или двадцать лет? Ведь Император еще так молод. Ему всего сорок девять лет». Она вдруг поняла, какое тяжкое испытание ложится на нее с этой минуты.

На следующий день, когда все комнаты дворца были затянуты черным траурным крепом, священники совершили обряд обращения Аликс в православную веру. Новый Император России Николай II издал свой первый указ, которым провозгласил, что с этого дня принцесса Алиса Гессенская становится православной великой княгиней Александрой Федоровной.

Через неделю после похорон Александра III состоялась свадьба. И новоиспеченная великая княгиня стала русской Императрицей. Сейчас, сидя на застеленной кровати в сумеречной комнате Ипатьевского дома, она думала о том, что несчастья стали преследовать ее с первого шага замужества. Разве не была смерть Александра III трагическим предупреждением ее собственной судьбы? А коронация, окончившаяся гибелью стольких людей на Ходынском поле? Разве это не знак судьбы, хотя полиция и установила, что давку на Ходынском поле спровоцировали специальные агитаторы, распустившие слухи о том, что там от имени царя будут раздаваться невиданные подарки. Как легко народ поддается любому обману и как страшно потом расплачивается за это.

А зараза терроризма, распространившаяся после смерти Александра III и залившая кровью всю Россию? Сколько невинных людей отправили на тот свет негодяи, называвшие себя борцами за справедливость? Одной из жертв террористов стал великий князь Сергей Александрович, муж ее сестры Елизаветы Федоровны. Да и где сейчас она сама? Наверное, тоже под арестом? Но за что можно арестовать Елизавету Федоровну? Только за то, что та носит царскую фамилию и строит госпитали и дома приюта для бездомных? Она вспомнила холодный, полный ненависти взгляд Голощекина, и на ее глаза невольно навернулись слезы. Нет ничего хуже, чем ощущать собственное бессилие. Сейчас бывшая Императрица чувствовала это как никогда остро.

– У тебя нет предчувствия, Ники, что нас привезли в западню? – откинув голову и посмотрев на мужа, спросила Александра Федоровна.

– Мы уже давно находимся в ней, – ответил Николай.

– Тогда скажи, что же нам делать? – Александра Федоровна пожала плечами и обвела взглядом комнату, вдруг показавшуюся ей невероятно тесной.

– Зачем ты спрашиваешь об этом? – Николай отвернулся от окна и посмотрел на Александру Федоровну. – Ты же сама знаешь, что мы можем надеяться только на Бога.

– Но почему, Ники? Разве в России нет людей, которые любят нас и остались такими же преданными, какими были раньше?

– Одной любви сейчас мало. Бесы помрачили народу рассудок. Пока люди не поймут этого, трудно рассчитывать на что-либо хорошее.

– А как же дети? Как бэби? Что станет с ними? Они тоже, как и мы, будут арестованы?

– Яковлев говорил, что как только Алексей поправится, их всех привезут сюда. Об аресте не говорилось ни слова. За что их арестовывать? В чем они виноваты?

– Ах, Ники, ты веришь Яковлеву? – Александра Федоровна достала платочек и промокнула глаза.

– Мне кажется, из представителей нынешней власти Яковлев был последним человеком, которому можно верить, – сказал Николай.

– Почему же он привез нас сюда?

– Потому что его заставили это сделать.

– Кто его мог заставить? – Александра Федоровна снова прижала платочек к мокрым ресницам.

– По всей видимости, председатель ВЦИК Свердлов. У Яковлева не было возможности противостоять ему.

– Что это за названия – ВЦИК, ВЧК? – после встречи с Голощекиным Александру Федоровну начало раздражать все, что было связано с революционерами. Всякие непонятные названия только вызывают подозрение. – И потом этот… как его?.. Авдеев. Он что-то сказал о походной кровати. Мы что, действительно, будем все жить в одной комнате?

Николай пожал плечами и перевел взгляд на Марию, которая молчаливо стояла у окна и смотрела на охранников, о чем-то разговаривавших у забора.

– Ну, вот видишь, – сказала Александра Федоровна, не дождавшись ответа, – именно так и живут арестанты в тюрьме. Все в одной комнате.

Николай почувствовал, что еще мгновение, и с Александрой Федоровной может случиться истерика. Нервы ее были настолько напряжены, что она уже не могла сдерживать себя. Надо было перевести разговор на другую тему и отвлечь ее от невыносимых раздумий.

– Пойду к Авдееву и спрошу, есть ли здесь ванная, – сказал Николай. – Мы уже почти четверо суток в дороге.

Александра Федоровна промолчала, мысленно спросив Бога: «Господи, за что нам все это? Чем мы прогневили Тебя, что Ты послал нам такие испытания?» На ум тут же пришли строчки, которые она вычитала в какой-то книге еще в юности и записала в свой дневник: «Поскольку прошлое миновало и никогда не вернется, а будущего мы не знаем, то лишь настоящее можно назвать нашей собственностью». Она вздохнула и, по-детски шмыгнув носом, спросила:

– Ты действительно хочешь узнать, есть ли в этом доме ванная?

– Конечно, – кивнул Николай.

– Тогда пойди и узнай.

– Я пойду с тобой, папа, – сказала Мария.

Они прошли через гостиную, в которой никого не было, и вышли в столовую. Авдеев и два охранника сидели за столом и играли в карты. Увидев царя, все трое молча повернули лица в его сторону, но никто из них даже не приподнялся со своего места. Николай нерешительно остановился, ему вдруг стало неудобно заводить разговор о ванной с этой компанией. Но его опередила Мария. Выступив на шаг вперед, она спросила, глядя на Авдеева:

– Скажите, пожалуйста, где здесь ванная? Нам нужно привести себя в порядок.

Авдеев встал из-за стола и неожиданно услужливо сказал:

– Пойдемте, я вам покажу.

– А горячая вода здесь есть? – спросила Мария.

– Да, есть, – ответил Авдеев.

– Ну, вот видишь, папа, – сказала Мария, перейдя на английский. – Не так все плохо в нашей жизни. Давайте радоваться тому, что есть.

– Вы не скажете мне, где находится сейчас Боткин? – спросил Николай Авдеева.

– Лежит на кровати в соседней комнате. У него хандра, – ответил Авдеев.

Доктор Боткин, горничная Демидова, повар Харитонов и заведующий царским гардеробом Трупп находились в комнате, расположенной сразу за прихожей. Обстановка в ней напоминала солдатскую казарму. В комнате стояло три кровати и один стол. Боткин лежал на застеленной тонким серым одеялом кровати, остальные сидели, понуро опустив головы. Они тоже почувствовали в доме суровую арестантскую атмосферу и не знали, как себя вести. Николай сразу заметил это. Ему было жаль прислугу, и он понял, что избавить людей от угнетенного состояния может только работа. Она отгоняет тяжелые мысли.

– Вы знаете, Евгений Сергеевич, – сказал Николай, обращаясь к Боткину, – оказывается, в этом доме есть не только ванная, но и горячая вода. Пожалуйста, голубушка, – повернулся Николай к Демидовой, – приготовьте мне ванну. А вы, Евгений Сергеевич, будьте любезны, посмотрите Государыню. Ей вновь нездоровится.

Эти простые, сказанные доброжелательным тоном слова вернули прислугу к жизни. Демидова тут же поднялась и ушла готовить ванну. Харитонов пошел к охране разузнать, где можно приготовить чай. Боткин отправился к Государыне. Мария разговорилась с Авдеевым.

– Скажите, – спросила она, остановившись около него, – а нам можно будет гулять на улице?

Авдеев оторопел от этого вопроса, решив, что великая княжна имеет в виду прогулки по Екатеринбургу. Вытаращив глаза, он несколько мгновений не моргая молча смотрел на нее. Простое появление царя и его семьи на улицах города соберет огромную толпу зевак, среди которых могут затесаться и монархисты, мечтающие спасти своего Императора. Екатеринбургская ЧК ни в коем случае не может допустить этого. Растерянно пожав плечами, Авдеев сказал, стараясь не смотреть на Марию:

– Никаких прогулок у вас не будет. Городской совет не разрешил этого.

– Неужели мы все время должны находиться в комнате? – удивилась Мария. – Ведь человек должен дышать свежим воздухом.

– Прогулки вам будут разрешены только в ограде дома, – сухо заметил Авдеев. – При нем есть небольшой садик. Но не сегодня. Я сообщу вам об этом позже.

– А письма писать мы можем? – спросила Мария.

– Письма можете, – наморщив лоб и помолчав немного, сказал Авдеев. – Но вы должны их передавать мне. – Он снова помолчал и добавил: – Незапечатанными. – Затем поднял голову и спросил:

– Кому вы собираетесь писать?

– Сестрам и брату, – ответила Мария. – Они ведь остались в Тобольске.

В комнату вошла Демидова – полная, крупная сорокалетняя женщина с мягкими движениями и всегда добрым, отзывчивым взглядом. Молчаливая от природы, она никогда не вступала ни в какие разговоры, а говорила только то, что от нее требовалось в данный момент.

– Ванна готова, Ваше Величество, – сказала она, остановившись у порога.

– Благодарю вас, Нюта, – ответил Николай.

За время ссылки между царской семьей и прислугой установились почти семейные отношения. И сам Николай, и дети уже давно называли Анну Демидову Нютой. Да и у нее было такое ощущение, будто она всю жизнь провела с этой семьей. Демидова поклонилась и показала рукой на дверь.

Государь действительно хотел принять ванну. В нормальной жизни каждый свой новый день он начинал с этого. Вернувшись к Александре Федоровне, которая все так же, низко опустив голову и шмыгая носом, сидела на краю кровати, Николай сказал:

– Ты знаешь, Аликс, здесь действительно есть ванная с горячей водой. Может быть, ты пойдешь туда первой?

– Нет, Ники, иди, – ответила Александра Федоровна. – Мария сказала, что можно написать письмо детям. Мы уже четыре дня не имеем сведений о них. Алексей болен. Я вся извелась. Я буду писать ему письмо. В ванную пойду немного погодя. – Она встала, опершись рукой о спинку кровати, и направилась к столу. Мария подала ей бумагу. Александра Федоровна взяла ручку, обмакнула перо в чернила, но тут же отодвинула от себя бумагу и положила ручку на прибор.

– Пиши ты, – сказала она дочери. – У меня отказывают руки. Я потом допишу от себя немного. Папа тоже напишет Алексею.

Письмо надо было отдавать Авдееву для проверки. Он в свою очередь должен был отнести его в ЧК. Только после этого его могли доставить на почту. По этой причине в нем нельзя было допускать откровений, его требовалось писать иносказательно, а у Александры Федоровны от нервного напряжения последних дней болела голова. Лекарства не помогали, Боткин никак не мог сбить высокое давление. Она отошла от стола и снова села на кровать, подложив под спину подушку. Отрешенно перевела взгляд на окно, за которым виднелся высокий забор и маковки нескольких екатеринбургских церквей, и невольно подумала: «Неужели это конец жизни? Неужели все закончится за этим забором, в этом доме?»

Аликс никогда не чувствовала себя счастливой в холодной и неприветливой России. После смерти Александра III она с напряженной тревогой ждала следующего удара, и они следовали один за другим. Чудовищная давка на Ходынском поле, в которой погибло больше тысячи человек, не укладывалась в сознании. Она не могла понять цинизма тех, кто мстил власти, безжалостно отправляя на тот свет невинных людей. Аликс казалось, что она приехала в христианскую страну, а ей преподали жесточайший урок варварства.

Затем последовало неприятие всего петербургского общества, показавшегося ей развратным и бездуховным. После нескольких посещений она отказалась присутствовать на балах и увеселительных вечеринках знати, где постоянно плелись интриги, распространялись сплетни, а жены открыто изменяли своим мужьям. Даже присутствие на протокольных мероприятиях стало превращаться для нее в пытку. Единственным ее счастьем была семья. Она до самозабвения любила и детей, и мужа, и когда вся семья собиралась вместе, ее душа наполнялась светлой радостью. Но и к этой радости примешивалась сначала постоянная горечь, а затем – страдания. Она долго не могла родить сына – Наследника престола. Но когда он появился на свет, оказалось, что вместе с жизнью мать передала ему наследственную болезнь семьи – гемофилию. Душа сжалась от страха, который не отпускает ее все эти годы. Да и можно ли быть спокойной, зная о том, что любимый сын, ее солнечный лучик, как она его называла, может умереть каждую минуту от простой царапины, кашля, ссадины или синяка? Кому дано перенести эту нескончаемую муку? А ведь она не просто мать, она Царица.

– О чем ты думаешь, Аликс? – спросил Николай, подойдя к жене и положив руку на ее плечо. Ему снова хотелось отвлечь ее от невеселых мыслей.

– О божьей несправедливости, Ники, – ответила Александра Федоровна.

– Если нам послано это испытание, мы должны выдержать его, – сказал Николай. – Я уверен, что оно когда-нибудь закончится.

– Да. Но как закончится?

– Так, как будет угодно Господу.

– Одна надежда на то, что Он окажется милосердным. Ведь у Него тоже есть сердце, правда, Ники?

– Ты устала, Аликс, – сказал Николай, кончиками пальцев погладив ее по плечу. – Тебе надо отдохнуть. Приляг на кровать, может быть, удастся уснуть. Сон восстанавливает силы. Они нужны нам всем.

– У меня уже давно вместо сна только тягостное забытье. Открою глаза – и становится страшно. Возникает ощущение, что меня только что сняли с дыбы.

Николай отвернулся, чтобы скрыть от жены свой взгляд. Он не хотел, чтобы по его глазам она поняла, что и в его душе не проходит ощущение того, что он находится на дыбе. Но если вся семья будет думать только о дыбе, они по одному начнут сходить с ума. Сначала Аликс, ее психика надорвана больше всего, затем он сам, потом дети. Когда, когда все это началось? Где тот порог, за который он переступил, хотя этого нельзя было допускать ни в коем случае?

Этот мучительный вопрос не давал ему покоя весь последний год. Ведь он все время пытался найти компромисс и с народом, и со всеми политиками, какой бы слой общества они не представляли. Разве не компромиссом был манифест от 17 октября 1905 года, повелевший создать Государственную думу и разрешивший деятельность в России политических партий? Россия стала конституционной монархией, народ получил свободы, о которых еще недавно не мог и мечтать. Но вместо успокоения общества это вызвало такие беспорядки и такой террор, каких еще не переживала страна. Нет, не свобода и справедливость были нужны народу. Ему требовалось выплеснуть накопившееся в душах зло. Его умело разжигали те, кому хотелось гибели России.

И снова, который уже раз, в его сознании возникал вопрос о том, какими методами должна действовать власть в критические минуты жизни государства. Защищать себя всеми имеющимися средствами или идти на компромисс, делая уступки недовольным? Разве не уступкой было повеление открыть последнее заседание Государственной думы? Ему казалось, что думские демагоги – Родзянко, Милюков, Керенский и вся их либеральная компания перебесились. Война подходила к концу, подготовка к последнему, решающему наступлению практически была завершена, и никто не сомневался в том, что Германия обречена на поражение. Но он ошибся. Ему не удалось осознать всю глубину заговора, возникшего в России. Вместо мобилизации общества на завершение войны в думе начали искать врагов России, засевших в правительстве. Государь в очередной раз пошел на компромисс, сменив председателя Совета министров Штюрмера на Горемыкина. Но этого оказалось мало. Генералы потребовали отставки теперь уже самого Государя. Он так устал от власти, что даже обрадовался возможности избавиться от нее. Подумал: пусть народ сам избирет такую форму государственного устройства, какую посчитает нужным. Учредительное собрание определит эту форму. И что же произошло?

Сражение, которое готовила вся страна, бездарно проиграно. Милюков обвинял Александру Федоровну в тайных связях с немцами, в том, что она за спиной народа готовит договор о сепаратном мире с ними. Но договор с немцами заключила не императорская Россия, не либералы, получившие на блюдечке ключи от власти, а большевики, которые выхватили это блюдечко из рук либералов. Причем мир был заключен на самых позорных условиях для страны. Так кто же выиграл от уступок, которые делал Государь, как ему казалось, во имя блага народа?

– Ты знаешь, Ники, – оторвала его от размышлений Александра Федоровна, – еще в Тобольске я написала через Гиббса письмо Джорджи. Я рассказала ему о положении, в котором мы очутились. Я думаю, он вмешается. Слово английского короля стоит очень много. С ним не посмеют не посчитаться большевики.

Ее до сих пор не покидала надежда на спасение. Удивляться не приходилось. Человек даже в самой безнадежной ситуации надеется на лучшее до последнего момента. Ведь бывало немало случаев, когда провидение спасало тех, кому уже надели петлю на шею. Правда, это никогда не относилось к монархам. Потому что всякая новая власть старается положить в свое основание черепа предшественников.

– Что за письмо и почему ты не говорила мне о нем раньше? – спросил Николай.

– Я не хотела доставлять тебе лишние хлопоты, – сказала Александра Федоровна. – Я ведь знаю, что ты не желаешь вмешательства в нашу судьбу ни английской короны, ни тем более кайзера. От Вили я тоже не хочу никакой помощи. Он развязал безумную войну, принесшую народам столько горя. И он сам поплатится за нее. Вот увидишь.

– Но что ты написала Джорджи? – Николай увидел, что при одном воспоминании о письме лицо Аликс немного просветлело.

– Я его помню почти дословно, – сказала Александра Федоровна. – Я адресовала его мисс Джексон, моей учительнице английского языка. Она связана с королевской семьей, и ей не доставило бы труда передать его по назначению.

– Ах, Аликс, – сказал Николай, грустно улыбнувшись. – Мы не нужны сейчас английской короне. Британия получила от России все, что ей было нужно. Русский фронт истощил Германию, и она вот-вот рухнет. И теперь главная задача Англии – не допустить Россию в число стран-победительниц. Европа боится нас. Самым лучшим выходом для нее было бы вместе с разрушением Германии разрушить и Россию. Европе не нужен сильный конкурент.

– Но почему, Ники? – спросила Александра Федоровна. – Ведь мы союзники. Между Россией, Англией и Францией подписан договор о совместной борьбе. Они не могут оставить нас в беде одних и обречь на гибель.

– Не только не могут, но оставят, если им это будет выгодно. Помнишь, что говорил Макиавелли? В политике не может быть постоянных друзей и постоянных привязанностей. В политике могут быть только постоянные интересы.

– Так может говорить только очень циничный человек. – Александра Федоровна отвернулась и посмотрела в окно, за которым в густеющих сумерках все еще виднелись маковки церквей.

– Вся политика цинична, – ответил Николай и замолчал.

Он только сейчас понял, как точно это слово. Именно цинизма не хватило ему самому, когда в Петрограде появились первые признаки надвигающейся смуты. Нужно было беспощадно покарать зачинщиков. Страна вела изнурительную войну с внешним врагом, и любые проявления внутренних беспорядков, даже призывы к ним ослабляли сопротивление. Но он боялся вызвать негодование либералов. И вместо того, чтобы расправиться с потерявшими голову либеральными политиками, в очередной раз уступил им. Во что он вверг страну своей нерешительностью?

Николай вдруг вспомнил озлобленное лицо Шаи Голощекина и ему стало не по себе. Никогда еще он не видел людей, взгляд которых пылал бы таким фанатизмом. «Авдеев помягче, – подумал Николай. – Хотя кто его знает, какой он на самом деле. Характер человека проявляют обстоятельства. Авдеева ни в каких обстоятельствах наблюдать еще не приходилось. За все приходится платить. И за лишнюю уступчивость, и за непомерную жестокость. И никто не знает, где заканчиваются пределы одного и начинается другое».

В комнату вошла Мария с полотенцем на голове, похожем на тюрбан.

– Я уже приняла ванну, – сказала она, подойдя к зеркалу и приглаживая пальцами воротник голубого шелкового халата. – Нюта готовит ее сейчас для тебя. Ты пойдешь?

– Конечно, – ответил Николай и, повернувшись в Александре Федоровне, добавил: – Успокойся, Аликс. Нельзя жить все время только этим.

Она молча опустила глаза. Николаю показалось, что Александра Федоровна не услышала его. Он повернулся и направился в ванную.

Авдеев и его охранники все так же сидели за столом в прихожей и играли в карты. Увидев царя, подняли головы и на мгновение замерли, снова молчаливо разглядывая его. Их раздирало два чувства: простое человеческое любопытство и ощущение власти над человеком, еще недавно бывшим Императором России. Это кружило голову и останавливало дыхание. Не далее, как вчера, они молились на него, почитая почти как Бога. А теперь вдруг поднялись над ним, стали выше. Но что-то все-таки не давало охранникам почувствовать эту власть в полной мере. Они не могли понять, что именно, хотя внутренне осознавали это.

Царь не чувствовал себя их арестантом. В его манерах, взгляде, каждом движении отражалось огромное внутреннее достоинство. Оно было сильнее всякой власти. И охранники невольно ощущали это. Они смутно понимали, что власть может сделать с человеком все, что угодно. Арестовать, подвергнуть пытке, лишить жизни. Но если она не смогла сломить его достоинство, он навсегда останется непобежденным. И будет выглядеть в глазах людей святым или мучеником. А те, кто, казалось бы, имели над ним власть, окажутся всего лишь палачами. Авдеев все же не удержался и бросил:

– Когда пойдете в ванную, не запирайте за собой дверь.

Он еще не знал, как обращаться к бывшему царю. По имени отчеству обращаются только к тем, кого уважают, а он по своему положению не должен был уважать прежнего монарха. К слову «гражданин» пока не привык.

– Это относится и к женщинам? – спросил Государь, остановившись на пороге и иронически улыбнувшись.

– Если надо, будет относиться и к женщинам, – отрезал Авдеев.

Охранники негромко захихикали, но, увидев блеснувший взгляд Государя, тут же осеклись. Он прошел в ванную, и все услышали, как громко щелкнула задвижка с внутренней стороны двери. Авдеев вскочил со стула, но тут же сел, крикнув охраннику:

– Сдавай карты! Чего разинул рот.

Николай лег в ванну, наполненную теплой водой, и закрыл глаза. И сразу почувствовал такую усталость, что не хотелось даже шевелиться. В сознании возникло лицо Яковлева – спокойное, ухоженное и непроницаемое. За все дни, с тех пор, как он появился в Тобольске, на его лице вообще не отражалось никаких эмоций, он умел прятать их глубоко в себе. Зато в его душе постоянно кипели страсти. «Почему он не сказал, зачем стремился на восток? – подумал Николай. – Неужели он действительно хотел спасти нас от большевиков? – И тут же ответил сам себе: – Не сказал потому, что говорить было не о чем. Говорить можно было бы только в том случае, если бы миновали Омск. Но зато каким виноватым был взгляд Яковлева, когда они прощались с ним здесь, в Екатеринбурге. Этот взгляд говорил больше любых слов. Яковлеву не удалось сделать то, к чему он стремился, и он хорошо знает, что ожидает нас здесь. Надо искать возможность выбраться отсюда».

Николай открыл глаза и уперся взглядом в желтоватую кафельную стену ванной. И это сразу возвратило его в реальность. «Не может быть, чтобы не было никакого выхода», – подумал он. Вернувшись к Александре Федоровне, он увидел, что она стоит около стола и что-то диктует Марии, склонившейся над листком бумаги. Услышав шаги Николая, Государыня повернулась к нему и спокойно сказала:

– Мария пишет письмо Алексею. Я не хочу, чтобы он переживал то, что ощущаем в этом доме мы. Ему необходимо спокойствие. Ты хочешь что-нибудь приписать от себя?

– Только то, что мы любим его и ждем его скорейшего выздоровления, – ответил Николай.

Глава 16

Оставив Николая II в Ипатьевском доме, Голощекин вернулся в американскую гостиницу, где его нетерпеливо поджидал Белобородов. Он стоял у окна в комнате, в которой обычно обедало руководство Уральского Совдепа и ЧК, что было практически одно и то же, и ждал, когда у дверей гостиницы появится машина Шаи.

– Ну, как они? – нетерпеливо спросил Белобородов, едва Голощекин переступил порог комнаты.

Ему до сих пор не верилось, что царская семья наконец-то оказалась в Екатеринбурге и теперь находится в их полном распоряжении.

– Ты знаешь, мне было любопытно наблюдать за ними, – сказал Шая, стаскивая с себя тяжелую, неудобную шинель и пристраивая ее на крючок стоявшей в углу высоченной, похожей на подсвечник, вешалки. Он провел ладонями по щекам, затем по голове, приглаживая жесткие, непослушные волосы, и добавил: – Я ведь впервые увидел их только сегодня. И знаешь, чему удивился? Царь абсолютно невозмутим. Делает вид, что ничего ужасного с ним не случилось. А царица полна спеси. Из нее эту спесь до сих пор не сумели выбить.

– А царевна? – спросил Белобородов.

– А что царевна? Стояла рядом с родителями как невинная гимназистка. Но в душе-то тоже полна спеси. Я в этом нисколько не сомневаюсь. Они все ее впитали с молоком матери.

– Чего тебе далась эта спесь? – нервно произнес Белобородов. – Долго им еще ходить с ней? Мы ведь уже все решили.

– Ну и что, что решили? – пошевелил толстыми губами Шая. – Не могу терпеть, когда на меня смотрят такими глазами.

– А как они должны смотреть на тебя? – спросил Белобородов.

– Как на карающий меч революции. Они еще не поняли, что их ждет.

Белобородов внимательно посмотрел на Голощекина и отвел глаза в сторону. Затем не оборачиваясь спросил:

– От Свердлова ничего нового нет?

– Пока нет, – ответил Голощекин. – Надо собрать всю семью вместе. Окончательная дата будет назначена только после этого.

Белобородов подошел к высокому темному шкафу, стоявшему у стены, достал бутылку водки и два стакана и поставил на стол. Затем вытащил из того же шкафа тарелку с несколькими бутербродами и сказал Голощекину, кивнув на бутылку:

– Открывай.

Тот содрал с головки бутылки белый сургуч, вытащил пробку и разлил водку по стаканам.

– За наше правое дело, – сказал Белобородов, протянув руку к стакану.

Он выпил, не чокаясь с Голощекиным, взял с тарелки бутерброд, сначала понюхал его, затем откусил сразу половину. И уже с набитым ртом произнес:

– Попроси Свердлова, чтобы охрану над детьми в Тобольске передали нам. Хватит там торчать этому Кобылинскому. У него уже давно нет никаких полномочий.

– С Троцким не разговаривал? – спросил Голощекин. Он знал, что Белобородов был в таких же дружеских отношениях с Троцким, какие у Голощекина давно сложились со Свердловым.

– Его сейчас не застанешь, – ответил Белобородов, дожевывая бутерброд. – С тех пор как назначили председателем реввоенсовета, мотается по оставшимся воинским гарнизонам, формирует революционную армию.

– Сегодня же свяжусь со Свердловым, – сказал Голощекин. Потом, помолчав немного, добавил: – Нам все равно надо придумывать какую-то причину расстрела. Попытка побега не годится. Нас же обвинят в том, что не смогли организовать надежную охрану. Да в побег никто и не поверит. Как может попытаться совершить побег целая семья?

Белобородов перестал жевать. Оказывается, Голощекина мучил тот же вопрос, что и его. Он боялся взять на себя ответственность за ликвидацию семьи. Они почти каждый день говорили о расстреле, а когда семья попала в их руки, не сговариваясь, поняли, что для ликвидации необходимо придумать серьезный повод. Для того чтобы остаться чистыми, и Москве, и Екатеринбургу потребуется доказать необходимость расстрела. Белобородов удивился, почему они не подумали об этом раньше. Он сделал несколько шагов по комнате, потом, вдруг просветлев, сказал:

– А что, если организовать монархический заговор? Скажи честно, ты бы сам поверил в него?

У Шаи блеснули глаза, он поднял стакан и усмехнулся:

– Кто же не поверит в монархический заговор?

– Надо, чтобы в него поверил сам Николай, – Белобородов одним махом опрокинул водку в рот, дернул кадыком сверху вниз и со стуком поставил на стол пустой стакан. – Думай, как это сделать.

– Николай человек опытный и очень осторожный, – заметил Голощекин. – Он прекрасно понимает, чем ему грозит участие в заговоре. Мало того, может заподозрить попытку провокации.

– Может, – согласился Белобородов. – Но если бы мы сумели это организовать, кто и когда сможет обвинить нас в их ликвидации?

– Надо позвать Войкова, – опустив глаза, медленно произнес Голощекин. – Он у нас самый большой дипломат. Знает, как завязываются и распутываются интриги.

– Сегодня же вечером соберемся здесь, – сказал Белобородов. – Кого еще пригласим, кроме Войкова?

– Никого, – сказал Голощекин. – Чем меньше людей будет знать об этом, тем больше вероятность успеха. Хотя, – Голощекин усмехнулся, почесав пальцами острый подбородок, и добавил: – без Сафарова не обойтись. Надо позвать еще и Сафарова.

Белобородов посмотрел на Голощекина, но ничего не сказал. Подумал лишь, как можно было не пригласить на такое важное совещание Сафарова, если Войков и Сафаров вместе с Лениным прибыли из Швейцарии делать революцию в России в одном пломбированном вагоне? Уже одно это означало одобрение всех их действий советской властью.

Вечером все четверо встретились в этой же комнате. Все были одеты в одинаковые шинели и папахи, которые решили не снимать до окончания революции, чтобы больше походить на солдатскую массу. Но, несмотря на шинель и папаху, Сафаров никак не выглядел солдатом. Картину портили маленькие круглые очки, без которых он не мог обходиться из-за своей близорукости. И еще мешала походить на солдата невероятная картавость. Сафаров совершенно не мог произносить букву «р». Голощекин, беззлобно подшучивая над ним, говорил:

– Это у тебя от долгого общения с Лениным. Картавить ты научился у него.

Сафаров обижался и, дергая себя за короткие усики, замечал:

– У тебя, Шая, шутки и те ядовитые.

Но, несмотря на постоянный обмен колкостями, они были большими друзьями и во всем полностью доверяли друг другу. Разговор начали после ужина, подождав, когда официантка уберет со стола пустую посуду. После этого Голощекин запер на ключ дверь, чтобы никто не мог помешать обсуждению. Он и открыл совещание, поскольку считал, что ему, как военному комиссару Екатеринбурга, надлежало выступить первым.

– Царь наконец-то у нас, – просто, без всякого вступления начал Голощекин. – Сегодня после обеда мы с товарищем Белобородовым обменивались впечатлениями о нем. Скажу вам, ничего особенного. Такой же смертный, как и все остальные. – Он заранее подготовил эту фразу, чтобы придать ею обыденность тому, чему предстояло произойти. – Принципиальное решение по нему и его семье мы на облсовете приняли еще до его приезда в Екатеринбург. Сегодня мне подтвердили, что оно остается в силе, но сроков исполнения пока не называют.

– Кто подтвердил? – вытягивая длинную, худую, как у журавля, шею, спросил Сафаров.

Голощекин поднял голову, уставился на Сафарова, пристально глядя ему в глаза, потом сказал, словно выронил изо рта картофелину:

– Свердлов.

Сафаров одобрительно кивнул, ожидая, что скажет Голощекин дальше. Тот выждал паузу, словно решая, стоит ли говорить дальше, затем продолжил:

– Вы знаете, что Лев Давидович до сих пор настаивает на суде над бывшим царем.

– Я думаю, это из-за немцев, – заметил Войков. – После Брестского договора Ленин стал очень чувствителен к их мнению. Ему нужно придать приговору законность. Ленин не хочет, чтобы это вызвало в Европе новые антироссийские настроения. Тем более в Германии. Ведь царица, хотим мы того или нет, немецкая принцесса.

– Войков прав, – заметил Голощекин. – Нам нужен железный повод. Такой, как решение суда или возникновение ситуации, при которой у революционной власти не остается другого выбора.

– Я думаю, суда не будет, – сказал Сафаров.

– Я тоже так думаю, – повторил вслед за ним Войков.

– Значит, остается ситуация, – сказал Голощекин. – Какой она должна быть?

– Побег? – пожал плечами Войков. – Но в него вряд ли поверят. Бежать надо было в октябре семнадцатого. Сейчас для побега самое неподходящее время. А ты что думаешь? – Войков повернулся к Белобородову.

– Единственной правдоподобной версией может быть монархический заговор, – Белобородов положил ладони на стол и стал разглядывать свои пальцы. – Монархистов в России пруд пруди. Спасти своего царя они обязательно попытаются. Я думаю, что такие попытки предпринимаются уже сейчас. Нам нужна монархическая организация.

– Организацию придумать нетрудно, – сказал Войков. – Необходимо другое. Во-первых, чтобы она установила связь с Николаем. И, во-вторых, чтобы он поверил в ее реальное существование. У меня есть на этот счет одна мысль. Царь верующий человек и наверняка захочет, чтобы в доме отслужили молебен священники. Они могут сыграть для нас роль связных заговорщиков. Священники все равно пойдут под расстрел, потому что все они так или иначе монархисты.

– Осталось написать царю письмо от имени монархической организации и сообщить в нем, что преданные люди хотят вызволить его на свободу, – заметил Голощекин. – Кому поручим?

– Лучше всего тебе, – сказал Сафаров.

– Нет, нет, – замотал головой Голощекин. – Садитесь с Войковым и пишите письмо вдвоем. Затем все вместе обсудим его. Письмо не должно вызвать у Николая подозрений.

На следующий день утром Голощекин вызвал к себе Авдеева. Тот приехал на сверкающей пролетке. Утро, как всегда, в Екатеринбурге было унылым. В последнее время на улицах не слышалось ни девичьего смеха, ни песен, ни даже криков пьяных мужиков. Город словно замер в оцепенении, не зная, что будет с его жителями вечером или даже через несколько часов. Люди перестали ходить друг к другу в гости. И цокот копыт горячего вороного, запряженного в пролетку, на которой, развалясь, ехал Авдеев, казался вызывающим. Он давно мечтал прокатиться по Екатеринбургу так, чтобы ему завидовали. Раньше не получалось, сейчас удалось. Ведь Авдеев теперь не кто-нибудь, а комендант дома особого назначения, в котором содержится под стражей русский царь.

Выйдя из калитки Ипатьевского дома на Вознесенский проспект, он увидел неторопливо едущего по нему извозчика. По всему было видно, что возница ожидал встретить хорошего клиента, хотя и мало надеялся на это. Заметив замахавшего руками Авдеева, он хотел проехать мимо, но тот так повелительно закричал: «Стой!», что возница остановился. Он не любил таких людей, в последнее время в изобилии появившихся в городе. Были они или в солдатских шинелях, или в замызганной рабочей одежде, но все имели одинаковый повелительный голос. Возницы боялись их ослушаться. Нескольких кучеров за открытое неподчинение представителям ЧК в их же пролетках отвезли на городское кладбище и расстреляли. После этого ни один кучер почти целую неделю не выезжал на заработок. Но нужда снова заставила их заняться извозом. Правда, теперь они стали уже беспрекословно подчиняться представителям новой власти и возили их по городу бесплатно. Хотя каждый из них, конечно, при первой же возможности пытался увильнуть от этой неблагодарной работы.

Авдеев приказал остановиться у дверей американской гостиницы и величественно сошел со ступеньки пролетки на тротуар. Кучер тут же понукнул лошадь, потому что хорошо знал, что за учреждение находится в этом здании. Авдеев неторопливо прошел на второй этаж в комнату Голощекина. Шая Исаевич только что вернулся к себе из столовой, где завтракал вместе с Белобородовым и Войковым. У него было хорошее настроение.

– Садись, – по-дружески бросил он Авдееву и кивнул на стоявший у стены стул.

Авдеев сел и положил руки на колени. Голощекин обратил внимание на черные казанки его пальцев, выдававшие в Авдееве недавнего заводского рабочего. Сам он никогда не работал на заводе, но в последнее время часто выступал на заводских митингах и видел рабочих с такими руками.

Авдеев показался ему расслабленным и не по-революционному домашним. Такие настроения надо было пресекать в самом начале, потому что расслабленность ведет к беспечности. Голощекин уже хотел взять жесткий тон в разговоре, но вдруг подумал, что именно потеря бдительности и может помочь установить связь Николая с монархистами-заговорщиками. Улыбнувшись, он спросил:

– Ну и как там твой заключенный?

Произнося слово «твой», Голощекин давал понять Авдееву, что царь полностью находится в его власти. И устанавливать режим его содержания вправе он сам.

– Ходят все хмурые, – сказал Авдеев. – Дочке пришлось спать на полу, походной кровати в доме не нашлось, а других нету. На завтрак ихний повар согрел им чай. У них в сундуке сухарики какие-то оказались. Тем и позавтракали.

– Дочка пусть спит на полу, хватит ей валяться на царских перинах, – стараясь казаться как можно строже, произнес Голощекин. – А кормить их будем из нашей столовой. Будешь присылать к обеду кого-нибудь из своих людей. Я распоряжусь, чтобы ему давали подводу.

– Один раз в день, что ли, кормить будем? – спросил Авдеев.

– А ты сколько думал?

– Я дома еще и вечером ел.

– Пусть вечером едят то, что останется от обеда.

– Понял, – сказал Авдеев и, шмыгнув носом, отчего у него скривилось все лицо, сказал: – У них там сундуков привезли целую кладовку. Чего там только нет. Одних платьев несколько дюжин. А шелка какие! А сукно! Мы таких отродясь не видели.

– В сундуки не лазить, – строго приказал Голощекин. – Все царское имущество будет реквизировано, оно принадлежит революции.

– Царь еще просил, чтобы их выпускали на прогулки, – опустив голову, виновато произнес Авдеев.

– На какие еще прогулки? – не понял Голощекин.

– Хотя бы в садике у дома.

– Будешь выпускать после обеда на полчаса. Но чтобы охрана ни на шаг от них не отходила. Еще какие-нибудь просьбы были? – спросил Голощекин.

– Просили, чтобы письма им разрешили писать. Дескать, надо детям сообщить, как доехали, и узнать, что у них самих в Тобольске.

– Письма пусть пишут, – сказал Голощекин и, сделав большую паузу, неторопливо добавил: – Не только детям, а всем, кому хотят. Но отправлять их будешь только через меня.

– Понял, – сказал Авдеев.

– А раз понял, иди.

Но вместо того чтобы подняться и выйти, Авдеев вопросительно посмотрел на Голощекина.

– Что еще? – спросил Голощекин.

– Две монахини из женского монастыря сегодня приходили. Спрашивали, нельзя ли продукты приносить бывшему Государю.

– Какие еще продукты? – спросил Голощекин.

– Молоко, яйца, печенюшки разные.

Голощекин понял, что само провидение идет ему навстречу. Через монахинь легче всего передать царю записку. Они сердобольные, к тому же не искушены в интригах большой политики. Опытному конспиратору обвести их вокруг пальца не составит труда. Бросив нарочито строгий взгляд на Авдеева и нахмурив лицо, он выждал паузу, потом сказал:

– Пусть носят. Главное, чтобы с продуктами револьвер или гранату не пронесли.

– Этого им никогда не удастся, – сказал Авдеев. – Я за всем ревностно слежу.

– Вот и следи, – одобрительно произнес Голощекин. – ЧК на тебя надеется.

Авдеев ушел, а Голощекин, потирая руки, даже хихикнул. Использовать в большой игре монахинь ему самому никогда бы не пришло в голову. Надо только придумать, как это сделать.

Утром у калитки забора Ипатьевского дома появились две монахини с корзинами в руках. В одной корзине лежало несколько десятков яиц, в другой – творог, туесок сметаны, завернутый в чистую салфетку кусок масла и трехлитровая бутыль молока. Вышедший к монахиням Авдеев взял обе корзины и попросил подождать у ворот. Через несколько минут он возвратился и отдал пустую бутыль и корзины. Монахини поблагодарили его и ушли. Авдеев передал царскому повару дюжину яиц и молоко, которое перед этим перелил из бутыли в кастрюлю. Все остальные продукты оставил себе и команде внутренней охраны. Вечером сходил в американскую гостиницу к Голощекину и доложил о посещении монахинь. При этом сказал, что продуктов принесли очень мало.

– Царь и этого не заслужил, – сухо заметил Голощекин, давая тем самым понять, что его совершенно не интересуют посылки из монастыря.

Но зато они обрадовали Николая и Александру Федоровну. Императрица считала для себя унижением приходить в столовую и садиться за обеденный стол. И не потому, что на нем не было скатерти и на всех не хватало вилок и ложек. Вместе с императорской семьей и прислугой за стол садилась охрана во главе с Авдеевым.

На обед обычно приносили котлеты с каким-нибудь гарниром. Авдеев ставил кастрюлю с котлетами посередине стола и доставал их оттуда руками. При этом часто задевал рукавом своего пиджака лицо Государя. Делал он это как бы невзначай, но глаза его в такие мгновения светились иезуитским блеском. Первый раз, увидев это, Государыня побледнела и еле удержала себя от того, чтобы не накричать на Авдеева. А когда это случилось во второй раз, встала, гневно сверкнув глазами, и, не сказав ни слова, торопливо ушла из-за стола. Государыня понимала, какие муки испытывал Император, терпя унижения. Ему нельзя было вслед за ней покидать столовую. Потому что именно на это и рассчитывал Авдеев, который наверняка выполнял прямое указание руководства ЧК. Ему нужно было обвинить царя в том, что он отказывается сидеть за одним столом с представителями простого народа. Случись такое, екатеринбургские газеты сразу бы раструбили об этом на всю губернию. Но Государыня уже не могла пересилить себя и больше не появлялась в столовой.

Обед ей готовил Харитонов. Он варил на примусе макароны, сдабривая их несколькими каплями постного масла. И когда вместе с макаронами Харитонов подал ей на обед два вареных яйца и стакан молока, Государыня одарила его благодарным взглядом.

Вместе с молоком и яйцами на стол царской семьи из монастыря стали присылать ягоды, ватрушки и только что испеченный, еще горячий хлеб. Большую часть всего этого оставлял себе Авдеев, но и на царский стол тоже перепадало кое-что. Авдееву надоело каждый раз спускаться по лестнице и встречать монахинь у наружного забора. Он приказал охране, которая уже привыкла к ним, пропускать их прямо в дом и передавать продукты в столовой. В это время в столовую иногда заходил доктор Боткин. Он вежливо здоровался с монахинями, задавал два-три вопроса о погоде, о здоровье игуменьи, о жизни монастыря. Охрана не вмешивалась в эти разговоры.

Затем вместе с охраной продукты из монастыря стал принимать Харитонов. Он перекладывал их из корзин в другую посуду, вежливо кланялся монахиням и каждый раз благодарил за щедрые дары. Иногда в эти мгновения через столовую проходила великая княжна Мария, она тоже здоровалась с монахинями и так же, как Харитонов, кланяясь, благодарила их. Но разговоров не заводила, потому что всякие разговоры с посторонними людьми Авдеев запрещал категорически. Монахини с жадным любопытством вглядывались в лицо Марии, в ее одежду, следили за каждым жестом и движением. Потом в монастыре рассказывали об этом.

Голощекин хорошо знал о том, что происходит в Ипатьевском доме. События развивались именно так, как он планировал. И вскоре за очередным ужином в американской гостинице, когда в столовой остались только Сафаров и Войков, он как бы мимоходом заметил:

– Условия для монархического заговора созрели. Необходимо письмо, которое мы должны передать Николаю.

– Мы с Войковым, не переставая, думаем об этом, – сказал Сафаров. – Возник вопрос – на каком языке его писать?

Голощекин никогда не задумывался над этим. Ему всегда казалось, что письмо надо писать по-русски. Но сейчас он понял, что голова Сафарова работает правильно. Царь, как и все русское дворянство, владеет многими иностранными языками, и если письмо будет написано по-немецки или английски, оно вызовет большее доверие. Царь поймет, что его писал не только русский офицер, но и дворянин.

– Ты же был около царя, – сказал Сафаров, обращаясь к Голощекину. – На каком языке он говорит с царицей? На русском?

Голощекин на мгновение задумался, затем ответил:

– На английском. Хотя точно не знаю. Но какая нам разница?

– Разница большая, – сказал Сафаров. – Надо, чтобы царь не заподозрил провокации.

Войков, молча слушавший этот разговор, вдруг произнес:

– Чего нам думать об этом? Мы же знаем, что Жильяр преподает царевичу французский. Он учил ему и дочерей Николая. Письмо надо писать на французском.

– Ты знаешь французский? – спросил Голощекин.

– Очень плохо. Сафаров знает лучше.

– Почему ты так думаешь? – спросил Сафаров.

– Ты картавишь как француз.

– Я не буду писать письмо, – обиделся Сафаров.

– Хватит препираться, – осадил их Голощекин. – Пишите письмо. Я знаю учительницу французского, она поправит, если наделаете ошибок.

– В такие дела нельзя посвящать посторонних, – сказал Сафаров. – Она все равно когда-нибудь проболтается.

– Не проболтается, – сказал Голощекин. – Закончим операцию и отправим ее вместе с семьей.

– Куда отправим? – спросил Сафаров.

– На небеса, – сказал Голощекин и поднял глаза к потолку. – Она же думает, что все равно попадет туда. – И совсем сухо добавил: – Разговор закончен. Завтра утром письмо должно быть у меня на столе.

Письмо не понравилось Голощекину. Оно было длинным, местами невнятным и не во всем убедительным. Голощекин начал было его править, затем отложил в сторону, взял чистый лист бумаги и за несколько минут набросал новый текст. Затем повернулся к Сафарову и, откинувшись на спинке стула, прочитал:

«Нам стало известно, что Вас и Вашу семью в самое ближайшее время может ожидать то, что ожидает каждого человека в конце его пути. Сопротивление большевикам нарастает, и в скором времени Екатеринбург может оказаться в руках русских армий. Можете быть уверены, что Вас ни при каких обстоятельствах не оставят им. Мы готовы помочь Вам, но это будет возможным только при Вашем согласии сотрудничать с нами. Если Вы готовы к этому, дайте нам знать. Офицер».

Выслушав письмо, Войков и Сафаров несколько мгновений молча смотрели друг на друга. Потом Войков повернулся к Голощекину и сказал:

– Дай мне. Надо прочитать это глазами.

Он прочитал текст два раза, каждый раз останавливаясь в нескольких местах, затем протянул лист Голощекину и заметил:

– Тебе, Шая, надо работать комиссаром иностранных дел. Мне кажется, текст составлен безукоризненно.

– Куда мне до комиссара, – скромно заметил Шая. – Троцкий и то там не усидел.

– Троцкому надо все время быть на виду у масс. А работа дипломата свершается в тайне.

– А ты что скажешь? – спросил Голощекин Сафарова.

– Войков пвав. Письмо великолепно. А где мы возьмем офицера?

– Об этом позабочусь я, – сказал Голощекин.

– Со Свердловым давно был на связи? – спросил Войков.

– Я с ним все время на связи, – сказал Голощекин.

Войков отвел глаза в сторону, и Голощекин сразу подумал, что он боится брать на себя ответственность за подобную операцию. А вдруг центру не понравится то, что затевается в Екатеринбурге? ЧК расправляется быстро не только с врагами революции, но и с теми, кого подозревает в каких-либо связях с ними. Войкову не хотелось, чтобы его имя связывалось с делом царя. Другое дело, если оно находится на контроле у Свердлова. В этом случае каждый шаг Шаи согласован с председателем ВЦИК. Голощекин вместе со Свердловым отбывал ссылку в Нарыме. А у тех, кто вместе прошел через нее, отношения друг к другу особо доверительные.

На следующий день к женщинам из монастыря, как всегда спешащим поутру в дом инженера Ипатьева, подошел человек средних лет с русыми усиками и в мещанской одежде, но по говору и, главное, выправке никак не походивший на местного. Сначала он предложил помочь донести корзины, а когда монахини отказались от его помощи, сказал:

– Я знаю, куда вы идете и кому несете провиант. И говорю от имени людей, которые, как и вы, готовы помочь тем, кого в свое время послал нам Господь. И поэтому молю вас, матушки, об одной милости. Передайте им от нас короткую записочку. Знаю, что это трудно, что в доме следят за каждым вашим движением. Но, может быть, удастся передать ее Боткину или Харитонову? Господь не забудет вам вашей услуги.

Монахини, затаив дыхание, слушали незнакомца. Они не боялись быть пойманными за руку Авдеевым или другими охранниками, потому что везде и во всем главным мотивом своих действий считали помощь ближнему. Их испугало другое. Если охранники изобличат их, они запретят приносить в Ипатьевский дом продукты. И тем самым обрекут царскую семью на большие лишения. Поэтому обе долго молчали, не зная, что ответить.

– Ну что же вы? – спросил незнакомец. – Неужели откажете?

– А ну как нас поймают? – сказала та, что была постарше. – Нам ведь от Авдеева строгий наказ был. Никаких записок, ничего другого, кроме монастырских продуктов.

– Поэтому и умоляю, а не прошу, – сказал незнакомец.

При этом он улыбнулся такой искренней и просящей улыбкой, что молодая монахиня сказала:

– Давайте вашу записку, но никакого ручательства дать вам не можем. Все будет зависеть от обстоятельств.

– Не сможете передать сегодня, передайте завтра, – сказал незнакомец.

– До свидания, – произнесла монахиня, протягивая руку.

Незнакомец сунул в ее ладонь скрученную в трубочку записку и, не оглянувшись, зашагал в сторону.

– Не боишься? – спросила ее другая монахиня. – Ведь грех на душу берем.

– Устала уже бояться, – ответила ей та. – Грех не в помощи людям, а в том, когда в ней отказывают.

Подойдя к дому Ипатьева, они, как всегда, поздоровались с охранниками, стоявшими у калитки. Те услужливо пропустили их в ограду, и монахини, минуя часовых у входа в дом, поднялись на второй этаж. Авдеева не было. Продукты принимал один из охранников и вышедший из комнаты прислуги Харитонов. Молодая монахиня поставила корзину на стол и спросила у охранника, где Боткин.

– Зачем он тебе? – спросил, насторожившись, охранник.

– Сестра у нас заболела. Хотела спросить доктора, может, он лекарство какое посоветует.

– Иди к нему, – охранник кивнул головой на дверь, за которой находился Боткин.

Монахиня постучала, потом приоткрыла дверь и робко спросила:

– Можно к вам, Евгений Сергеевич?

Стоявший у окна Боткин сначала повернулся, а затем направился к ней, но она, приложив палец к губам, сама вошла в комнату. Протянув ему скомканную записку, шепотом произнесла: «Передайте», и кинулась назад к двери. Но Боткин остановил ее. Он понимал, что если уж к нему зашла монахиня, надо хотя бы несколько минут поговорить с ней. Иначе это вызовет подозрение. Охрана сразу же подумает, что она заходила лишь затем, чтобы что-то передать.

– Как чувствуют себя ваши сестры? – спросил Боткин.

– Одна немного прихворнула, а так, слава богу, все живы-здоровы, – ответила монахиня.

– А что с ней? – спросил Боткин.

– Видать, простудилась. Кашель бьет и жар поднялся. – Монахиня, преодолев первое волнение, пришла в себя и теперь входила в игру.

– Подождите, я дам вам лекарства, – направляясь к своему саквояжу, сказал Боткин. Он достал несколько порошков и протянул монахине: – Пусть выпьет. Это поможет.

– Храни вас Господи, – сказала монахиня, поклонившись, и вышла.

Ее подруга все это время стояла около стола рядом с охранником и от страха обливалась потом. На улице, уже после того, как они свернули за угол, спросила все еще дрожавшим голосом:

– Передала?

Та вместо ответа кивнула головой.

– А я чуть не умерла от боязни. Сердце до сих пор не отошло. Больше никаких записок брать не будем.

– Время покажет, – неопределенно сказала молодая монахиня. Ей понравилось приключение, хотя и связанное с большими переживаниями. – На все воля Божья.

Боткин тут же отнес записку Государю.

– Не знаю, Ваше Величество, может, я поступил неправильно, подвергая вас опасности, – сказал он, протягивая послание, – но и монахиня тоже рисковала. И делала это ради нас.

– Спасибо, Евгений Сергеевич, – сказал Государь, взяв свернутую в тоненький рулончик записку, – вы поступили совершенно правильно. Мы должны быть благодарны людям за то, что не оставляют нас.

Государыня, сидевшая на стуле с вязаньем на коленях, замерла, затем, не скрывая напряжения, посмотрела на Николая. Боткин поклонился и вышел. Николай подошел к окну, развернул записку и прочитал ее. Бросил быстрый взгляд на дверь, перевел глаза на Александру Федоровну и снова уткнулся в записку.

– Что там, Ники? – спросила Александра Федоровна, поднимаясь со стула.

Вместо ответа он кивком головы пригласил ее к окну. Затем передал ей записку. Она прочитала ее, зажала в руке и нервно прошептала:

– Я всегда говорила, что нас спасут добрые люди. Я видела их еще в Тобольске. Теперь они собрались здесь. – В ее глазах появились слезы. Она обняла Николая и уткнулась в его шею мок-рым лицом. – Надо немедленно ответить этому офицеру, Ники.

Волнение матери передалось Марии. Она подошла к родителям и спросила:

– Что за известие мы получили, мама?

– Один русский офицер предлагает нас спасти. Он считает, что нам угрожает очень большая опасность.

– Хорошо бы познакомиться с этим офицером и узнать, кто за ним стоит, – негромко произнес Николай. Он прекрасно понимал, к чему может привести неудача при попытке к бегству, и боялся провокации. Ему не давал покоя Голощекин. Он никак не мог забыть его ледяной, неприятный взгляд. Государю показалось, что он впервые встретил человека, о котором с первого взгляда можно было сказать, что тот готов на все.

– Как мы узнаем этого офицера? – спросила Александра Федоровна. – Кто нам его представит?

– Но мы должны ему ответить, мама, – сказала Мария.

Маленькая ниточка надежды, мелькнувшая из-за высокого забора, неприступной стеной окружавшего дом, зажгла в ней неистовое желание вырваться отсюда. Она даже почувствовала особый аромат воздуха, доносящегося с улиц, по которым ходят люди без сопровождения конвоя. Мария отдала бы все что угодно за один глоток этого воздуха. Она с напряженным ожиданием смотрела на отца, потому что решение мог принять только он. Государь понял это и сказал:

– Да, мы должны ответить этому офицеру.

– Пиши сейчас же, Ники, – нетерпеливо сказала Государыня.

– Не надо спешить, – заметил Николай. – Любая спешка только вредит делу. К тому же ответ мы можем передать только завтра, когда к нам придут сестры из монастыря.

Вечером на узенькой полоске бумаги Государь написал только одну фразу: «Скажите, что нужно делать?» Он долго думал, ставить под этой фразой свою подпись или нет. Обезличенная бумажка не могла выдать адресата. С другой стороны, она могла вызвать подозрение офицера, бесстрашно предлагающего свою помощь. Тот вправе был подумать, что эту короткую строчку мог написать кто угодно. Государь перечитал фразу и после вопросительного знака поставил свой вензель. Большую букву «Н» с двумя вертикальными палочками посередине. За вечерним чаем он передал записку Боткину.

Евгений Сергеевич Боткин пользовался в доме Ипатьева значительно большей свободой, чем все остальные. Простые люди всегда относились к врачам с особым уважением. Доктора заботятся о взрослых и детях вне зависимости от их сословной принадлежности, а на фронте пытаются спасти каждого солдата, попавшего под пулю или сраженного осколком вражеского снаряда. При этом зачастую сами рискуют жизнью. Операции приходилось делать и во время артиллерийского налета врага.

Это уважение иногда проскальзывало и среди некоторых солдат охраны. Боткину не грубили, ему прощали даже резкие выпады против условий содержания пленников дома.

И когда на следующий день утром он подошел к монахине и, отведя ее в сторону, стал спрашивать о здоровье «сестры», которой вчера передавал лекарства, никто не обратил на это внимания. Охрана считала, что доктор всегда должен заботиться о здоровье больных. Он сунул записку Государя в руку монахини, она положила ее в карман фартука и, обменявшись несколькими фразами с Боткиным, пошла к столу выкладывать из корзины продукты.

В переулке недалеко от монастыря к монахиням подошел все тот же человек в мещанской одежде и, широко улыбаясь, поприветствовал их.

– Здравствуйте, матушки, – сказал он, слегка поклонившись. – Помоги вам Господь во всех ваших земных и небесных заботах.

Монахини остановились и оглянулись, но кроме них и этого молодого мужчины в переулке никого не было.

– Спасибо за добрые слова, – сказала молодая монахиня и протянула ладонь.

Молодой человек, наклонившись, прижался к ладони губами и тут же почувствовал в своей руке маленький бумажный комочек. Он зажал его, еще раз поклонился и направился по дороге в город. Через час он был в третьем номере американской гостиницы.

Голощекин ждал его. Он должен был прийти даже в том случае, если монахини не принесут ответа Николая. Главное – узнать, сумели ли они передать в Ипатьевский дом записку «офицера». И когда агент положил на стол маленький бумажный рулончик, Голощекин не удержался, чтобы не просиять.

– Молодец, – сказал он. – Сегодня можешь быть свободен. Иди, отдыхай. Завтра, если потребуешься, вызову.

Голощекин дождался, когда агент закроет за собой дверь, и только после этого развернул записку. Он узнал почерк Николая, который перед этим изучал по его письмам. Но более всего обрадовала не короткая строчка, состоявшая всего из четырех слов, а императорский вензель, выведенный рукой его обладателя. Голощекин не мог оторвать от него взгляда.

Дверь тихонько скрипнула, и в комнату вошел Войков. Голощекин зажал записку в кулаке и резко оглянулся. Но, увидев Войкова, успокоился.

– Садись, – кивнул он на стул.

– Ты, я вижу, сияешь, – заметил Войков.

– Мы все должны сегодня сиять, – сказал Голощекин и разжал кулак, в котором лежала маленькая бумажка.

– От него? – спросил Войков, и Голощекин заметил, как сверкнули его глаза.

Но отвечать не стал, вместо этого нарочито сдержанно кивнул головой.

– Значит, сработало, – сказал Войков и протянул руку к бумажке. Быстро пробежал текст глазами и с облегчением повторил: – Значит, сработало.

– Что он там пишет? – спросил Голощекин.

– «Скажите, что нужно сделать?» – перевел Войков.

– Еще две-три таких записки, и никто не сможет сомневаться в том, что Николай организовал монархический заговор, – сказал Голощекин.

– Надо быстрее привозить из Тобольска остальных, – заметил Войков.

– Теперь это в нашей воле. Отряд Кобылинского распустили, ему самому сказали, что революционная власть в его услугах больше не нуждается.

Войков от возбуждения потер ладони, потом сказал:

– Мы с тобой, Шая, войдем в историю.

– Всякая революция является историей, – спокойно заметил Голощекин. – Но о заговоре я сегодня же сообщу Свердлову. Все, что связано с семьей, у него на особом контроле.

– Без него мы бы не заполучили царя в Екатеринбург, – сказал Войков.

– Да, – ответил Голощекин. – А ты не знаешь, что случилось с Яковлевым? Он в Москве ведь так и не появился. Как сквозь землю провалился.

– Я не могу понять, как мог Свердлов подписать ему мандат, – сказал Войков.

– Это из-за Ленина. Ленин знает Яковлева еще со времен Капри.

– Ленин ошибся, – сказал Войков. – Если бы не мы, Николай был бы уже во Владивостоке.

– Чего теперь об этом говорить, – Голощекин уже в который раз повертел перед глазами ответом Государя «офицеру». – Надо составлять следующее письмо. Зови Сафарова, и будем работать. Какое бы распоряжение не поступило из Москвы, у нас должно быть свое обоснование ликвидации семьи. Теперь никто не вырвет их из наших рук.

Они посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, подняли глаза к потолку, словно надеялись увидеть там лик Всевышнего. И Голощекин, и Войков прекрасно понимали всю значимость исторической миссии, которой с таким нетерпением добивались для себя несколько месяцев. И оба горели нетерпением выполнить ее до конца.

Глава 17

Кобылинский торопливо поднялся на второй этаж губернаторского дома, где у дверей столкнулся с Татьяной. Он был возбужден, его глаза горели. Татьяна сразу заметила это и тут же спросила:

– Что случилось, Евгений Степанович?

– Ах, Татьяна Николаевна, – с горечью произнес Кобылинский. – Если бы вы знали, как мне не хочется говорить об этом.

– В последнее время мы слышим только плохие новости, – сказала Татьяна. – Одной меньше, одной больше, какая разница?

– Очень большая, Татьяна Николаевна. – Кобылинский прошел в комнату, увлекая ее за собой. – Наш отряд расформировали, из Екатеринбурга прислали нового комиссара.

– Опять этот Екатеринбург, – сказала Татьяна. – Прямо какой-то роковой город.

– Именно так, – ответил Кобылинский.

Они прошли в глубь комнаты, Татьяна села на диван, Кобылинский остался стоять.

– Садитесь, Евгений Степанович, – ласково предложила Татьяна. – В ногах правды нет. Это действительно так.

Он сел. Достал из кармана носовой платок, вытер им лоб. За десять месяцев командования отрядом особого назначения Кобылинский стал близким всем Романовым. Он с неизменным уважением и подчеркнутой почтительностью относился как к Государю и Государыне, так и к их детям и прислуге. К Николаю и Александре Федоровне он обращался только с приставкой «Ваше Величество», детей называл «Ваше Высочество». Не изменил этого отношения и октябрь 1917-го.

Кобылинский разрешил Романовым посещать праздничные церковные службы в храме, не препятствовал их встречам с близкими людьми, в первую очередь с князем Василием Долгоруким и фрейлиной Государыни графиней Анастасией Гендриковой. Долгоруков уехал вместе с Государем в Екатеринбург и в первый же день по приказу Голощекина был расстрелян на местном кладбище. Гендрикова жила в Тобольске и еще не знала, что через два месяца ее ждет та же участь. Она каждый день приходила в губернаторский дом и скрашивала одиночество детям. Сейчас Татьяна думала о том, что перемена охраны обязательно ухудшит их жизнь. Не исключено, что прекратятся и посещения близких.

– Как вы думаете, чем вызвана ваша отставка? – спросила Татьяна.

– Сменой политической власти. Чем же еще? – ответил Кобылинский.

– Неужели они не могли подождать, пока мы не переедем к родителям?

– По всей видимости, не могли, – сказал Кобылинский.

– Но Алексей еще болен, – от неожиданной перемены Татьяна почувствовала неосознанную тревогу. В голове мелькнула мысль о том, что кольцо сжимается. – Ему еще нельзя вставать с постели.

– Я думаю, пока Алексей Николаевич не поправится, вы останетесь здесь.

– У меня такое чувство, что мы останемся здесь навсегда, – сказала Татьяна. – Не в Тобольске конкретно, а в этих огромных сибирских просторах. В них так легко исчезнуть. Никто и не заметит. Я все больше прихожу к мысли, что именно для этого нас и отправили сюда.

– Господь не попустит этого, – сказал Кобылинский.

– Неужели ничего нельзя изменить? – Татьяна опустила глаза. – Ведь папа столько сделал для русского народа.

– Он дал ему свободу, – сказал Кобылинский. – А свобода лишает людей рассудка. Вспомните хотя бы Императора Александра II. Как поступили с ним после того, как он отменил крепостное право?

– Неужели все дело только в свободе?

– Только в ней, Татьяна Николаевна, – решительно заявил Кобылинский, – и ни в чем другом. России всегда нужна железная рука. Без нее страна неуправляема. Мне кажется, что Временное правительство не понимало этого и потому погибло.

– А я думаю, что дело не в свободе, а в том, что сознательно будят в душах людей темные силы. Они прячутся в каждом сердце. В одном меньше, в другом больше. Вы знаете, меня иногда так доведет какой-нибудь человек, что невольно хочется сделать ему гадость. И столько усилий надо, чтобы подавить в себе это нехорошее чувство. А когда грех начинают выдавать за добродетель, многие люди превращаются в зверей. Будто только и ждут этой минуты.

– А представьте себе, Татьяна Николаевна, что все эти люди, начиненные темными силами, еще и фанатики. Такие особенно беспощадны.

– Вы так говорите, что мне становится страшно, – Татьяна посмотрела на Кобылинского, и в ее глазах промелькнула боль.

– Мне тоже становится страшно, – сказал Кобылинский. – Утешаю себя лишь тем, что высшую справедливость устанавливает все же Господь.

Татьяна перекрестилась и снова опустила глаза. Потом спросила:

– Как зовут нового комиссара?

– Родионов, – сказал Кобылинский.

– Когда он появится у нас?

– Возможно, сегодня.

– А куда теперь вы? – спросила Татьяна.

– Не знаю, – сказал Кобылинский. – Но мы с Клавдией Михайловной Биттнер решили связать свою судьбу.

– Вот как? – удивилась Татьяна.

– Она замечательный человек. Вместе нам будет легче перенести это трудное время.

– Вы все-таки счастливый, – Татьяна опустила голову, ее лицо накрыла легкая тень печали. – Теперь это дано изведать далеко не каждому.

Кобылинский пожалел, что сказал о своей предстоящей женитьбе. До него только сейчас дошло, что ни одной из царских дочерей, вероятно, не суждено познать этого счастья. Он не знал, что их ждет в ближайшем будущем, но предчувствие настраивало его на самые печальные мысли. Кобылинский посмотрел на Татьяну – красивую двадцатилетнюю девушку, губ которой еще ни разу не касался мужчина. Да что губ! Она до сих пор ни разу не обменялась ни с одним молодым человеком даже взглядом. Люди ее круга встречаются между собой на балах и званых обедах. А за все долгие четыре года войны не было ни одного бала, ни одной поездки за границу. «Что ждет ее уже завтра?» – подумал Кобылинский, и у него от жалости кольнуло сердце.

– Я думаю, Татьяна Николаевна, что жизнь в конце концов должна устроиться у всех, – сказал он. – Человек появляется на свет для того, чтобы испытать счастье.

– Не утешайте меня, Евгений Степанович, – перебила Татьяна. – Я знаю, что это суждено не всем. Вы уже решили, куда поедете из Тобольска?

– Пока нет. В Петрограде у нас никого нет, да и ехать туда незачем. Родственники остались только в Киеве, а там немцы.

– Но ведь вы не останетесь здесь?

– Нет, конечно.

– Вы еще зайдете проститься?

– Обязательно.

– Пойду предупрежу остальных о новости, которую вы мне сообщили.

Татьяна поднялась, поклонилась Кобылинскому и, подобрав рукой подол длинного платья, направилась в комнату Алексея, где в это время находились ее сестры. Ольга сидела на краю кровати в ногах у Алексея и читала книгу Даниэля Дефо о приключениях молодого матроса на необитаемом острове, Анастасия занималась ручным шитьем. После отъезда родителей всю заботу об Алексее и сестрах взяла на себя Татьяна, хотя она и была младше Ольги. Та ничего не имела против, потому что заниматься хозяйством и отдавать распоряжения ей никогда не нравилось. Она больше любила читать, писать письма или записывать что-то в свой дневник. Увидев Татьяну, Ольга замолчала и подняла голову.

– Евгения Степановича Кобылинского уволили, – сказала Татьяна, – а его отряд распустили. Теперь над нами будут распоряжаться екатеринбургские комиссары. Господи, как это горько.

Татьяна стиснула ладони и прошла к окну.

– Но мама не написала нам, что с ними плохо обращаются в Екатеринбурге, – отложив шитье, сказала Анастасия. – Может быть, не все так страшно, как нам кажется?

– Ах, девочки, если бы я знала это, – с болью произнесла Татьяна. – Так хочется надеяться на лучшее, на то, что все наконец-то кончилось, а ни конца ни края всему этому не видно. Когда же нам скажут, что мы им надоели и поэтому можем катиться на все четыре стороны?

– И куда же ты хотела бы покатиться? – спросила Ольга.

– Куда угодно, только подальше от всего, что нас окружает.

– Я знаю, что мама писала письмо королю Георгу, – сказал Алексей.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Анастасия.

– Я слышал, как она говорила об этом с Гиббсом. Это было еще осенью.

– Столько времени прошло, а ответа мы не получили, – сказала Анастасия. – А ведь дядя Джорджи – двоюродный брат папы.

– Давайте не будем говорить об этом, – попросила Ольга. – Не дай бог, кто-нибудь услышит. К тому же я не исключаю, что дядя Джорджи уже что-то делает для нас. Если об этом узнают здесь, нам будет только хуже.

В дальнем коридоре раздались тяжелые мужские шаги. Татьяна, повернув голову, насторожилась, потом сказала:

– Пойду узнаю.

Она вышла и уже через минуту вернулась вместе с человеком в расстегнутой солдатской шинели и без папахи. Когда он делал шаг, на его огромных, тупоносых яловых сапогах звякали подковы. Он вошел не поздоровавшись, не кивнув головой, и остановился тяжелой, серой глыбой позади Татьяны.

– Знакомьтесь, – сказала Татьяна и отошла в сторону. – Комиссар Родионов.

Все разом повернулись к нему. Родионов был высоким широкоплечим мужчиной с широкими скулами и таким же широким лбом. Его рыжие волосы топорщились в разные стороны, отчего голова казалась похожей на огромного ежа. Но больше всего поражали его глаза. Холодные и неподвижные, они не осматривали сидящих перед ним людей, а по сантиметру ощупывали их. Девушкам показалось, что их раздевают, и Ольга невольно свела плечи и обхватила локти ладонями.

– Встаньте, Алексей Николаевич, – сухо приказал Родионов.

– Я не могу встать, – тихо ответил Алексей, – у меня болит нога.

– Покажите, где болит, – приказал Родионов.

– Вы не могли бы попросить это сделать доктора? – вмешалась Татьяна.

– Мне не нужен никакой доктор, – рявкнул Родионов.

Девушки переглянулись, и Татьяна, осторожно сделав шаг в сторону, сказала:

– Покажи, Алексей, мы отвернемся.

Алексей откинул одеяло, задрал подол ночной рубашки, в которой лежал в кровати, и Родионов увидел его раздувшееся фиолетовое колено.

– И это мешает ходить? – спросил Родионов.

– Да, – ответил Алексей.

– Хорошо, – сказал Родионов, – я к вам сегодня еще зайду.

Он вышел, и Анастасия, пожав плечами и скорчив гримасу, сказала, копируя комиссара:

– Он к нам еще зайдет.

Сестры не успели ответить на ее шутку, как дверь в комнате снова распахнулась и на пороге опять появился Родионов. Заслонив собой весь проем двери, он впился глазами в лицо Алексея и, казалось, перестал дышать. Цесаревич, от удивления вытянув на подушке шею, спросил:

– Что случилось, господин комиссар?

– Ничего, – ответил Родионов и, не сказав больше ни слова, повернулся и вышел из комнаты.

Девушки, еще больше удивившись, снова переглянулись. Анастасия встала со стула, подошла к окну, выглянула во двор и произнесла:

– Вот это манеры. – Посмотрела на Татьяну и добавила: – То ли еще будет?

– Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно, – сказала Татьяна и спросила: – Что вы думаете по этому поводу?

– Я уже устала думать об этом, – сказала Ольга.

– А я думаю, что он всех нас арестует, – засмеявшись, сказала Анастасия.

– Ничего смешного в этом я не вижу, – Татьяна с укоризной смотрела на младшую сестру. Анастасии в этом году должно исполниться семнадцать, а она до сих пор не научилась вести себя серьезно. – Ты не представляешь, что такое быть арестованной.

– А разве мы не арестованы? – спросила Анастасия.

– Можешь считать себя арестованной, – ответила Татьяна, – но Евгения Степановича Кобылинского никак нельзя назвать нашим тюремщиком. Наоборот, он нас всегда защищает.

– А вот Родионова можно, – сказала Анастасия.

– Ну, вот видишь, – Татьяна уже мягче посмотрела на сестру, – и ты начинаешь понимать разницу между ограничением свободы и заточением.

У девушек упало настроение, они почувствовали себя подавленно. До сих пор еще никто не обращался с ними подобным образом. Даже комиссары. Тот же Яковлев выглядел безукоризненно предупредительным, а ведь ему было приказано увезти из Тобольска родителей. «Нет, не зря таким удрученным казался Кобылинский, – подумала Татьяна. – Надо поговорить с ним. Он знает обстановку намного лучше нас».

Часа через два Кобылинский пришел навсегда попрощаться с ними. Сестры находились у Алексея. Когда мальчик болел, они не оставляли его одного и относились к нему с особой заботой. В открытую дверь было видно Анастасию, она сидела со своим шитьем, Татьяна неторопливо расхаживала по комнате. Услышав шаги Кобылинского, обе тотчас же повернулись к нему. Он прошел в комнату, пожал плечами, развел руки и грустно сказал:

– Ну, вот мы и расстаемся.

На несколько мгновений в комнате повисла напряженная тишина. Потом Ольга, стоявшая у кровати Алексея, произнесла:

– Мы все желаем вам счастья, Евгений Степанович. Передайте самый низкий поклон Клавдии Михайловне. Она столько внимания уделяла занятиям с Алексеем. И вам спасибо за все.

– Я желаю вам поскорее выздороветь, Алексей Николаевич, – сказал Кобылинский, глядя на Алексея. – Когда вы станете русским царем, вы сделаете Россию другой – могучей, процветающей и счастливой.

– Я никогда не стану царем, Евгений Степанович, – ответил Алексей. – Вы это тоже знаете.

– Вы прямой Наследник, – сказал Кобылинский. – Кроме вас, некому передать трон.

– Если бы я мог стать царем, я бы многое сделал по-другому, – посмотрев на дверь, Алексей замолчал и прислушался. Но там никого не было. – В первую очередь избавился от предателей в окружении. Вы даже представить не можете, Евгений Степанович, как их много. А как много тех, кто не хочет России счастья. Откуда берутся такие люди?

– Как у каждого человека есть свои завистники, Алексей Николаевич, так они есть и у государства. Особенно если оно сильное. Слабому завидовать никто не будет.

– Если бы папа не отказался от престола, все было бы сейчас по-другому. И война бы уже закончилась.

Алексей положил поверх одеяла тонкие бледные руки и закрыл глаза. Кобылинскому показалось, что он заплакал. Очевидно, разговор на эту тему постоянно возникал в семье. Да и как он мог не возникнуть, если этот же самый вопрос сейчас задает себе каждый мыслящий человек в России.

– Его Величество решил уступить народу, который добивался свободы, – сказал Кобылинский.

– Кому она принесла счастье? – тихо произнес Алексей.

Прощание выходило неловким, но Кобылинский не знал, что ответить Цесаревичу. Свобода действительно никому не принесла счастья, даже тем, кто так неистово добивался ее.

– Я верю в то, что все в России с Божьей помощью образуется к лучшему, – сказал Кобылинский.

Алексей открыл глаза и пристально посмотрел на него. И Кобылинский подумал о том, как глубоко и искренне переживает за судьбу отечества мальчик, рожденный для того, чтобы быть царем, но жизнь которого так жестоко сломала революция.

– Скажите, Евгений Степанович, вы раньше никогда не слышали о Родионове? – спросила Татьяна.

Вопрос был неожиданным, и Кобылинский несколько мгновений молчал, глядя на Татьяну. Он не понимал, почему она спросила об этом. Ведь она хорошо знает, что он никогда не был знаком ни с одним революционером. Но неожиданно для самого себя вдруг сказал:

– Мне однажды рассказывали, что, когда генерал Духонин последний раз выступал на солдатском митинге, некий прапорщик Родионов предложил солдатам сначала подбросить Духонина в воздух, а затем поймать его на штыки. И первым подставил свой штык под тело генерала. – Кобылинский тряхнул головой и решительно произнес: – Нет, этого не может быть. Это был какой-то другой Родионов.

– А что представляют из себя екатеринбургские большевики? – спросила Татьяна.

– Я никогда не вступал ни в какой контакт с ними, – сказал Кобылинский. – Но думаю, что это фанатики. Вам надо будет вести себя с ними очень осторожно.

Кобылинский не стал говорить о том, что восемь солдат его отряда, сопровождавшие Государя до Екатеринбурга, по прибытии туда сразу же были разоружены и брошены в тюрьму. И только после того, как Кобылинский телеграммой потребовал их немедленного освобождения, они были выпущены на свободу. В Тобольск из восьми человек вернулись двое. Остальные прямо из Екатеринбурга разъехались по домам. Решили, что чем дальше от революционных событий, тем лучше для них.

– Что значит вести себя осторожнее? – спросила Татьяна. – Мы ведь и так ограничены во всем.

– Не поддаваться на провокации, – сказал Кобылинский. – Я думаю, что вас будут постоянно провоцировать на какой-нибудь неосторожный шаг. У этих людей совсем другие понятия о морали. Они считают нравственным все, что служит интересам революции. Они не знают, что такое честь и достоинство.

– Но так можно оправдать любое беззаконие, – возмутилась Ольга.

– Да, можно, – согласился Кобылинский. – Настали очень трудные времена. – Он тяжело вздохнул и повторил: – Очень трудные времена.

– Сможем ли мы общаться с близкими людьми? – спросила Ольга. – С Татищевым, с Анастасией Васильевной Гендриковой?

– Надо спросить у Родионова. Я не могу ответить на этот вопрос.

Кобылинский откровенно малодушничал. Он знал, что Родионов распорядился никого не пускать в губернаторский дом, но у него не хватило мужества сказать сейчас об этом. Он понимал, каким несчастьем станет для великих княжон и Цесаревича запрет на общение с близкими, и задним числом сожалел о том, что за восемь месяцев пребывания Государя в Тобольске никто не попытался вызволить его отсюда. В октябре прошлого года, когда Керенский сбежал из Зимнего, а власть большевиков еще не докатилась до Тобольска, сделать это не представляло никакого труда. Теперь все схвачено большевиками, все в их железной власти.

– А службы нам разрешат? – спросила Татьяна. – Мы же заказали на завтра службу.

– Ах, Ваши Высочества! Если бы я знал, что на уме у этого Родионова, – тяжело вздохнул Кобылинский. – Знайте одно. Мы с Клавдией Михайловной любим вас всем сердцем.

В дальнем коридоре второго этажа опять раздались тяжелые шаги, все снова молча повернули головы в ту сторону, заранее догадываясь, кто сейчас появится здесь. И действительно, вскоре на пороге комнаты выросла широкая серая фигура Родионова. Переступив порог, он остановился взглядом сначала на Алексее, потом на девушках и произнес:

– Так, все на месте. – Затем повернулся к Кобылинскому. – Всех ваших солдат, гражданин Кобылинский, я сейчас отправил из этого дома. Охрану будут нести мои люди. Вас больше здесь прошу не появляться.

Кобылинский побледнел и уже хотел резко ответить на столь бесцеремонное обращение. Ведь его, по сути дела, не просто освобождали от обязанностей, а выгоняли, причем в самой грубой форме. Но, столкнувшись взглядом с Татьяной, пересилил себя, поклонился и вышел. Он вдруг понял, что любой его вызов больно отразится на тех, кто остается в этой комнате. Мстить будут великим княжнам и Алексею, а не ему. «Господи, что же за жизнь началась у нас?» – думал Кобылинский, спускаясь по лестнице.

На нижних ступеньках он столкнулся с двумя поднимавшимися на второй этаж чекистами. Они говорили между собой на непонятном Кобылинскому языке. Сначала ему показалось, что это немецкий, который он немного знал, но чекисты говорили не на немецком. Подобный говор он слышал в Риге. Значит, охрану над царскими детьми передали латышам. Выходит, русским не доверяют. Но ведь и русские бывают разными. Теперь Кобылинский был твердо уверен в том, что Родионов являлся именно тем прапорщиком, который заставил солдат подбросить начальника Генерального штаба русской армии генерала Духонина, а затем поймать его на штыки. Он почувствовал, что у него становится плохо с сердцем. Кобылинский прислонился плечом к стене, постоял немного и только после этого медленно направился к себе на квартиру. Он не знал, что делать дальше. Очевидным было одно: дальше будет еще хуже.

Родионов, остановившись холодным взглядом сначала на Ольге, затем на Татьяне, спросил:

– Кто здесь старший? Кто из вас отвечает за семью?

– Я, – ответила Татьяна.

– Почему вы, а не ваша старшая сестра? – спросил Родионов.

– А это имеет значение? – Ольга пожала плечами и нарочито кокетливо скривила губки.

– С вас и будет весь спрос за соблюдение режима. С сегодняшнего дня на прогулку будете выходить только по моему разрешению.

– Мы что, арестованы? – спросила Татьяна.

– Вы будете вести себя так, как скажу я, – отрезал Родионов.

Татьяна поняла, что разговаривать о чем-нибудь с новым комиссаром бесполезно, но все-таки спросила:

– К нам могут приходить люди?

– Какие люди? – не понял Родионов.

– Друзья, которые приехали с нами в Тобольск.

– У вас нет друзей, – ответил Родионов. Его начал злить затянувшийся разговор.

– А священник? – спросила Татьяна. – Завтра у нас должна быть служба.

– Завтра и будем это решать, – сказал Родионов, поворачиваясь к двери.

Он вышел. Анастасия соскочила со стула, кинулась к двери и закрыла ее, чтобы не слышать тяжелые шаги комиссара. Один их звук угнетающе действовал на нервы. Не успела она вернуться и сесть на свое место, как дверь распахнулась, и на пороге снова появился Родионов.

– Двери попрошу больше не закрывать, – сказал он, неторопливо расставляя похожие на булыжники слова. – Я буду заходить к вам тогда, когда посчитаю нужным.

– Даже ночью? – спросила удивленная Анастасия.

– Даже ночью, – холодно произнес Родионов и вышел.

Анастасия заплакала. Татьяна подошла к ней, прижала к груди и поцеловала в голову.

– Успокойся, маленькая, – ласково сказала она. – Злые люди всегда несчастливы. Пожалей комиссара и помолись за него.

– А я хотел бы стать царем, – неожиданно серьезно сказал Алексей. – Потому что несправедливость в государстве может устранить только царь. Я бы никогда не допустил к власти злых людей.

– Господь помолится за тебя, Алеша, – сказала Татьяна.

Спать в этот день ложились в гнетущем настроении. Дверь в спальню прикрыли, но закрывать ее на задвижку не стали. Перед тем как уснуть, шепотом говорили о том, что Родионов все-таки не посмеет войти к ним ночью. Княжны не представляли, как может мужчина без позволения войти в спальню к незнакомым девушкам. Для этого необходимо потерять и стыд, и совесть. О революционных понятиях они еще даже не догадывались.

На утреннюю службу к ним пришел священник отец Александр и четыре молодые монахини, исполнявшие роль певчих. Они уже несколько раз служили в доме. В большой гостиной, где обычно проходила служба, еще при Государе поставили походный алтарь. Здесь священнослужителей уже ждал Родионов.

– Пройдите сюда, – сказал он священнику, указывая на стену. – А вы останьтесь там, – приказал он женщинам.

Священник подошел к стене, держа в руках маленькую черную сумочку.

– Что у вас там? – кивнул Родионов на сумочку.

– Кадило.

– Дайте его мне.

Священник протянул сумочку. Родионов залез в нее рукой, достал кадило, повертел перед глазами и положил на стол. Затем велел священнику встать лицом к стене и поднять вверх руки.

– А это для чего? – спросил в недоумении отец Александр.

– Для того, чтобы не пронесли сюда то, что не нужно, – резко ответил Родионов и начал ощупывать сначала поднятые руки, а затем и тело священника.

В это время в гостиную вошла Ольга. Увиденное потрясло ее, она вскрикнула, закрыла лицо руками и тут же удалилась в свою комнату. Там она упала лицом в подушку и заплакала навзрыд.

– Что случилось? – спросила, испугавшись, Татьяна.

– Комиссар поставил к стене батюшку и обыскивает его, – сказала Ольга, не отрывая лица от подушки.

Ей было стыдно за то, что они заказали сегодняшнюю службу. Если бы она знала, что отца Александра будет обыскивать Родионов, она бы ни за что не заставила батюшку подвергаться таким унижениям. Татьяна не успела ответить, как из гостиной раздался звонкий женский голос.

– А вот охальства я не потерплю ни от кого, – кричала женщина.

Татьяна выглянула в дверь. Родионов пытался обыскивать монахиню, та с возмущением отбивалась от него руками.

– А ну-ка стой, как я тебе сказал! – грубо крикнул Родионов.

Монахиня прижалась к стене и подняла руки. Он провел ладонями по ее бокам и животу, но ниже пояса ощупывать не стал. Остальных монахинь пропустил в комнату без обыска. Татьяна поняла, что больше никаких служб у них не будет. Но нынешнюю отец Александр решил провести во что бы то ни стало. Очевидно, подумал, что если уж его принудили пройти через унизительный обыск, отслужить великим княжнам молебен велел сам Бог.

Но молебен получился скомканным. Отец Александр после потрясения от обыска невольно торопился закончить его, поэтому, читая молитвы, иногда глотал слова, чего с ним никогда не случалось. Монахини, всегда зачаровывавшие своим пением, на этот раз пели дребезжащими голосами, то и дело поглядывая испуганными глазами на дверь прихожей, за которой стоял комиссар с двумя латышами, вооруженными тяжелыми маузерами. Раньше ни у кого из охранников, дежуривших в доме, оружия при себе не было.

Когда закончилась служба и великие княжны подходили к священнику, чтобы приложиться к кресту, Ольга, на мгновение задержавшись, прошептала:

– Простите нас, батюшка, мы не знали, что все так выйдет.

– Молю о вас Господа, – так же тихо ответил отец Александр и громоподобным голосом церковного дьяка добавил: – Да воздаст Господь каждому по делам его.

Эти слова, вне всякого сомнения, относились к Родионову. Но он или не понял их смысл, или не слушал того, что говорил священник.

После службы отец Александр и монахини, низко поклонившись, ушли. В комнате тут же появился комиссар Родионов. Остановившись у сидевшего в коляске Алексея, спросил:

– Ходить уже можете?

– Нет, – сказал Алексей.

– А вставать?

– И вставать не могу, – ответил Алексей.

– Даю вам два дня на то, чтобы подняться на ноги. – Родионов уперся в него глазами, но в это время к коляске подошла Татьяна, взяла ее за спинку и демонстративно повезла Алексея в спальню. Родионов уже вдогонку ей крикнул: – Через два дня уезжаем из Тобольска. Больше я вам не даю ни одного часа.

В комнату Алексея сестры вошли со слезами на глазах.

– Господи, – сказала Ольга, – как же нам выдержать такое? – Она повернулась к Татьяне и спросила: – Он что-то говорил об отъезде?

– Да, – ответила Татьяна, больше всех сохранившая самообладание. – Объявил, что через два дня мы уезжаем.

– Он не сказал куда?

– Нет, – Татьяна остановила коляску с Алексеем около кровати. – Но я думаю, что в Екатеринбург. Другого пути у нас просто нет.

– Я так хочу к мама и папа, – сказала Анастасия, – что, если бы могла, убежала к ним бегом.

Сестры не ответили. Они осторожно помогли Алексею перебраться на кровать и бережно укрыли его одеялом. Каждое движение вызывало у мальчика острую боль, но он мужественно держался. У него спала температура, а это всегда означало, что приступ гемофилии миновал свой кризис.

Вскоре в комнату вошел камердинер Чемодуров, высокий, широкоплечий и все еще крепкий старик, более двадцати лет прислуживавший Императору. По распоряжению полкового комитета отряда он уже давно не носил ливреи, но строго придерживался того, чему был обучен раньше. Став у порога и сдержанно поклонившись, Чемодуров произнес:

– Ваши Высочества, завтрак подан.

Алексей во время болезни завтракал и обедал в постели, остальная семья вместе со всей прислугой – в столовой. Чемодуров вышел, и сестры, промокнув глаза и приведя себя в порядок, направились за ним. На завтрак были биточки с гречневой кашей и чай. Родионов запретил повару подавать на стол масло и кофе, объявив это дворянской роскошью. Княжны не возмущались, потому что любое возмущение вело только к ужесточению условий жизни в доме. Ели молча, почти не глядя на то, что лежало на тарелках.

После завтрака, когда они прошли в свою комнату, Татьяна сказала:

– Надо готовиться к отъезду. Будем упаковывать вещи. Пойду к маленькому, спрошу, что он хочет взять с собой.

Алексей лежал спиной на подушке, вытянув руки поверх одеяла. Татьяна подошла к нему и поцеловала в голову. Алексей улыбнулся.

– Чему ты радуешься? – спросила Татьяна, лицо которой после утренней службы выглядело безнадежно печальным.

– Тому, что скоро мы снова будем все вместе, – сказал Алексей. – Я хочу послушать, как папа вечером будет читать нам книгу. Я так люблю, когда он читает.

– Если ты думаешь об этом, значит, поправляешься, – сказала Татьяна. – Что ты хочешь взять с собой?

– Корабль, – Алексей посмотрел на стоявшую в углу комнаты недостроенную модель парусника. Он начинал мастерить этот корабль еще до отъезда родителей, но болезнь прервала работу. – Папа поможет мне достроить его.

– Мы обязательно возьмем с собой корабль, – сказала Татьяна.

Она осмотрела комнату, определяя, какие вещи можно начинать упаковывать уже сегодня, а какими можно заняться немного погодя. На спинке стула висела дымчатая жилетка, связанная из оренбургской пуховой пряжи Александрой Федоровной специально для Алексея. Такие жилетки, а также множество других теплых вещей, сделанных своими руками, Императрица любила дарить детям и обслуге на Рождество. Этот день в семье отмечали с особой радостью. Дети обязательно ставили какую-нибудь пьеску из жизни Иисуса Христа, а родители и гости с интересом смотрели ее. Самый большой актерский талант был у Анастасии. Она смешно и довольно точно копировала многих, и смотреть пародии в ее исполнении было одним удовольствием.

– Жилетку тоже возьмем с собой, ты ее наденешь, – сказала Татьяна. – На пароходе может быть холодно.

Она сняла со стула материнское рукоделие, погладила ладонью и, посмотрев на Алексея, повесила на старое место. «Будут ли теперь когда-нибудь праздники? – подумала Татьяна. – Пьесы играть точно не придется. Для этого надо иметь совсем другое настроение, а его нет».

И ее тут же обожгла страшная мысль: «Неужели это конец всему? Неужели впереди нет ничего, кроме угрюмой, молчаливой охраны и вызывающих отвращение отсутствием всего человеческого чекистов?»

– Я скажу Чемодурову, чтобы он нашел коробку для твоего корабля, – Татьяна ласково посмотрела на Алексея. – Его нужно обязательно упаковать, чтобы не повредить в дороге.

– Папа будет рад, когда я привезу его, – сказал Алексей.

– Конечно, – улыбнулась Татьяна. – Ты не забыл, что завтра у него день рождения? Завтра 19 мая. Папа исполняется пятьдесят лет. Я хотела дать ему телеграмму, но комиссар запретил.

– Мы поздравим его, когда приедем, – сказал Алексей. – Это будет еще лучше.

– Да, конечно, – сказала Татьяна, а про себя подумала: «Что же еще нам остается в этих условиях?»

Отъезд из Тобольска комиссар Родионов назначил двадцатого мая на половину двенадцатого. Дядька Нагорный, помогавший переносить Алексея во время болезни, вынес его на руках со второго этажа и усадил в стоявшую у крыльца повозку. Алексей поднял голову и осмотрелся. За те дни, что он не выходил на улицу, природа преобразилась. Высокий тополь, росший у самой ограды, оделся в роскошный наряд из новеньких, отливающих на солнце веселым зеленым блеском листьев. Слабый теплый ветерок перебирал их невидимыми руками, и они шелестели, негромко напевая радостный мотив. Куст сирени развесил гирлянды набухших, готовых вот-вот лопнуть бутонов, чтобы представить взорам людей нежнейшие цветы с тонким, волнующим ароматом. Вдоль забора появилась шелковистая травка. В Тобольск пришла весна, и Алексей только сейчас ощутил это.

Сестры сошли к повозкам, неся в руках сумочки с мелкими вещами, а Татьяна несла еще и собачку Алексея спаниеля Джимми. У крыльца и наружных ворот дома стояли вооруженные винтовками молчаливые латыши. Сестрам пришлось прижиматься друг к другу, чтобы уместиться в одной повозке, в другой поехали Алексей с Нагорным. Вдоль всей улицы, полого спускавшейся к иртышскому причалу, где стоял пароход «Русь», тоже выстроились вооруженные латыши. В общей сложности их было не менее сотни. Из окон домов, мимо которых провозили царских детей, выглядывали люди. Родионов запретил кому-либо открывать окна, но его не послушались. Великие княжны, с любопытством следившие за жителями Тобольска, заметили, как некоторые женщины осеняют их крестом, а затем крестятся сами. Человеческое участие трогало, и девушкам хотелось верить, что жизнь еще не кончается.

«Русь» был довольно новым и красивым колесным пароходом. Он стоял, уткнувшись носом в берег, с его борта на влажный песок был сброшен широкий трап с поручнями. У самого трапа и на палубе тоже стояли вооруженные латыши. Первым на борт парохода Родионов приказал перенести Алексея. Затем поднялись девушки. Родионов показал Нагорному каюту, предназначенную для Цесаревича. Как только Алексей и дядька оказались в ней, он достал из кармана ключ и запер их.

– Как же мы будем навещать брата? – возмущенно спросила Татьяна.

– Вы будете навещать его тогда, когда я вам это разрешу и в моем присутствии, – сухо отрезал комиссар.

В соседней каюте разместился он сам, а рядом с собой поселил девушек. Сестры поняли, что вся дорога от Тобольска до Тюмени будет для них пыткой. Анастасия, положив сумочки на полку, выглянула из каюты, но возникший неизвестно откуда латыш показал ей жестом, что это запрещено. Он чуть ли не насильно затолкнул ее обратно. Она села на полку и заплакала.

– Потерпи, маленькая, – сказала подсевшая к ней Ольга. Она притиснула сестру к себе и уткнулась лицом в ее волосы. У нее на глазах тоже появились слезы. Никогда еще в своей жизни великие княжны не подвергались унижениям с такой откровенной ненавистью.

Окно каюты выходило на реку, и поэтому девушки не видели того, что происходило на причале. Но на железной палубе парохода и в его коридоре слышался стук сапог и прикладов, пыхтение, возня, отрывки разговоров. На пароход грузили вещи царской семьи, а их было много. В сундуках и ящиках находились платья Императрицы и мундиры Государя, одежда детей, столовые приборы, постельное белье, иконы, даже безделушки, подаренные к памятным случаям.

После того как вещи были подняты и растолканы по каютам, привезли дрова. Как это часто бывает при подобной суматохе, только в последнюю минуту выяснилось, что на пароходе не запаслись топливом на дорогу. Родионов распорядился реквизировать остатки дров в тех домах, что были ближе к берегу. Их перевозили на тех же подводах, на которых доставляли вещи. От берега отчалили только в пять вечера. Девушки даже не смогли попрощаться с Тобольском, он находился по другую сторону борта парохода. Но смотреть в окно все равно было интересно.

Пароход пересек стремнину Иртыша, вошел в Тобол, иногда приближаясь почти к самому берегу, и тогда среди травы можно было разглядеть желтые головки цветущих одуванчиков. Девушки сразу вспомнили Царское Село, на зеленых полянах которого в это время тоже цвели одуванчики. Анастасия часто сплетала из них венок и надевала на голову. Он делал ее похожей на милую крестьянскую девочку, она это знала и приходила с венком на голове во дворец, чтобы покрасоваться перед матерью. Все это казалось теперь сном, другой жизнью, которой вроде бы и не было никогда.

Перед вечером пароход проплыл какое-то село, а когда стемнело, причалил к берегу. В каюту вошел Родионов и сказал, что девушки могут прогуляться по палубе. Татьяна заявила, что сначала они хотят увидеться с Алексеем. Родионов провел их в каюту Цесаревича. Алексей лежал на нижней полке, в его ногах сидел Нагорный. Увидев сестер, Нагорный встал, а Алексей приподнялся на локтях, навалившись спиной на подушку.

– Ну, как ты? – спросила его Татьяна.

– Замечательно, – сказал Алексей веселым голосом. – Сначала немного поспал, а потом все время смотрел в окно. Это так интересно. Мимо окна несколько раз пролетели чайки.

За окном парохода мир был гораздо шире стен комнаты, в которой до этого лежал Алексей. Новые впечатления поднимали настроение, и он радовался им. Но еще больше его радовало то, что скоро он увидит родителей.

– Комиссар разрешил нам прогуляться по палубе, – сказала Татьяна. – Ты не хочешь?

– Нет, – сказал Алексей. – У меня нет коляски. И на палубе никого не увидишь, кроме охраны. Идите, мне здесь хорошо.

Он улыбнулся, давая понять, что хочет остаться один, смотреть в окно и размышлять о сокровенном. Сестры понимали его. Каждой из них тоже иногда хотелось остаться наедине с собой. Они вышли на палубу.

С берега доносился запах сырой земли и свежей травы. Пароход остановился в пустынном месте, где не было ни дороги, по которой могли проехать всадник или крестьянская подвода, ни оставленного пастись скота. Ничего, кроме торопливо бегущей за бортом воды, да высокого, потемневшего неба с рассыпавшимися на нем бледными звездами. Но и запах земли и травы, и шум катящейся за бортом воды тоже были новыми ощущениями. Они заставляли княжон жадно всматриваться в густеющие сумерки, наползающие на пароход и все, что окружало его. Они заставляли волноваться кровь, потому что в сумерках всегда совершаются самые великие тайны, иногда меняющие ход истории. Девушкам хотелось сойти с парохода, ступить на землю, сесть в пролетку и умчаться туда, где дома освещены ярким электрическим светом, а на улицах гуляют свободные и счастливые люди. Они искренне не понимали, почему оказались в заточении. Ведь в своей жизни они не совершили ни одного поступка, за который их можно было осуждать. Наоборот, всю войну работали в Царскосельском госпитале сестрами милосердия, помогая врачам выхаживать раненых солдат. Вязали для них теплые шерстяные вещи, собирали подарки. «Как немилосердно Господь относится к своим чадам», – думали они. Сейчас им не хотелось говорить даже между собой, у них было одно желание: смотреть на темный берег, за которым простиралась вольная жизнь.

– Прогулка закончена, – неожиданно раздался за спиной Татьяны показавшийся таким страшным голос Родионова.

Девушки резко обернулись. Комиссар стоял сзади, похожий на чудовищное ночное привидение. Накинутая на плечи измятая шинель с поднятым воротником на фоне двух винтовок стоящих сзади латышей только усиливала это впечатление. Неужели он не понимал, что они уже никогда не увидят такой вечер? А может быть, понимал, но специально хотел досадить им как можно больше?

– Вы очень скучный человек, – сказала, обидевшись на комиссара, Анастасия.

– Меня послали не за тем, чтобы развлекать вас, – ответил Родионов. – Идите в каюту, сейчас вам принесут ужин.

На ужин были бифштексы с жареным картофелем, грузди со сметаной и великолепный чай с шоколадными конфетами. Княжны настолько удивились неожиданной щедрости комиссара, что не знали, как реагировать на это. Может быть, он решил таким образом сгладить неприятное впечатление, которое производил на девушек? Если бы княжнам сказали, что все это были остатки со стола, который Родионов заказал себе на деньги, отпущенные для их перевозки, они бы отказались ужинать. А так в сердце каждой из них шевельнулось по отношению к Родионову доброе чувство. Русская душа невероятно отходчива даже в трагические для себя мгновения.

Но сразу после ужина Родионов напомнил о себе. Он зашел в каюту, бесцеремонно поднял край постели на верхней полке, где предстояло спать Анастасии, словно искал там спрятанное оружие, и сказал:

– На ночь двери каюты прошу не запирать. Я буду проверять, все ли вы на месте.

Татьяна хотела возразить, но не стала. Она уже поняла, что любые возражения вызывают у комиссара только злобу. Зато Анастасия не выдержала:

– Ну и что вы нашли под моей постелью, гражданин комиссар? – язвительно спросила она. – Тайную записку от латышских стрелков?

Родионов понимал, что над ним откровенно смеются. Но сдержался, не ответив резкостью. Только сверкнул глазами, да на его широких красных скулах нервно заходили желваки.

Как только он вышел из каюты, у окна со стороны палубы вырос черный силуэт вооруженного латыша. Девушки выключили свет, чтобы не видеть его, но латыш, словно каменный, простоял на одном месте до самого утра. Лишь иногда, когда он переступал с ноги на ногу, был слышен стук его подкованных сапог.

Весь следующий день пароход, шлепая плицами, плыл по Тоболу. Когда он проплывал мимо деревень, на берегу всегда стояли люди. Очевидно, в деревнях знали, кого везли на пароходе под охраной латышских стрелков, и надеялись увидеть если не Наследника, то хотя бы одну из великих княжон. А однажды по берегу на лошади скакал мальчик, размахивая белым платком. Его темная рубашка была расстегнута, светлые волосы всклокочены, но лицо озаряла сияющая улыбка. Мальчика заметила Ольга, и все сестры сразу кинулись к окну, которое тут же попытался заслонить широкой спиной охранник. Но отважного всадника все равно было видно, и девушки не отрываясь смотрели на него. Неизвестно, как долго он бы скакал за пароходом, если бы Родионов не дал команду выстрелить из винтовки в воздух. Улыбка тут же исчезла с лица мальчика, он испуганно завернул коня и ускакал в поле, подальше от опасного парохода.

Поздним вечером снова остановились на пустынном берегу, и комиссар опять разрешил девушкам немного погулять по палубе. На этот раз желание вырваться на волю переполняло их еще больше, чем вчера. Глядя на проступающие на небе звезды, Ольга вдруг неожиданно продекламировала Лермонтова:

В небесах торжественно и чудно.

Спит земля в сиянье голубом.

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего, жалею ли о чем?

Анастасия отвернулась, чтобы охранники не увидели появившиеся в ее глазах слезы. А Татьяна сказала по-французски, чтобы ее не поняли латыши: «Лермонтов может удивительно тонко выразить человеческие чувства». Ольга добавила:

– Он умер так рано.

Дышать свежим воздухом сразу расхотелось, и девушки попросили у комиссара разрешения навестить Алексея. Родионов разрешил. Алексей выглядел утомленным. Днем он попытался встать с постели, но сделал это неловко, и болезнь мгновенно напомнила о себе. Все тело, начиная от колена, пронзила боль, он охнул и вытянулся на постели. Ему всегда было неудобно чувствовать себя больным. Алексей не любил, когда за ним ухаживали и делали какие-то исключения. Поэтому, когда мог, старался не показывать свою боль. Но сестрам он был всегда рад. Он знал, что они любят его, и отвечал им тем же.

– Ну что, маленький? – спросила Татьяна, сразу заметившая болезненную усталость на лице Алексея.

– У меня все хорошо, – ответил Алексей. – Только очень хочу увидеть папу.

– Осталось совсем немного, – сказала Татьяна, присев к нему на постель и погладив его по волосам. – Мы тоже только и ждем этого.

Алексей с благодарностью смотрел на сестру. Лишенный из-за болезни многих детских радостей, особенно игр со сверстниками, он вырос в кругу своих сестер. У него и игры были не такие, как у сверстников. Вместо того чтобы бегать по полянам, размахивая деревянной саблей, или скакать на воображаемом коне, он участвовал в спектаклях, которые ставили сестры у себя дома, разучивал роли, но больше всего любил игру в прятки. В Александровском дворце Царского Села было много мест, где дети могли спрятаться. За играми всегда наблюдала мать. Чаще всего она сидела посреди комнаты с вязаньем в руках и делала вид, что не замечает детей. Они бегали мимо нее, громко крича, иногда споря друг с другом, но она никогда не вмешивалась в их разбирательства. Ее сердце переполняло счастье, когда она слышала звонкие, задорные голоса детей. Ей так хотелось, чтобы эти радостные голоса, не смолкая, звучали в комнатах Александровского дворца с утра до вечера. И дети были благодарны ей за это. Сейчас, глядя на сестер, Алексей невольно вспоминал мать.

В открытой двери каюты снова выросла зловещая фигура комиссара Родионова. Он ни на минуту не давал забыть о себе. Сестры поняли, что пора уходить. Татьяна поцеловала Алексея в лоб и встала. Первой из каюты вышла Ольга. За ней молча проследовала Татьяна. Анастасия, меньше других умевшая скрывать свои чувства, демонстративно остановилась на пороге, смерила Родионова с ног до головы прищуренным взглядом и гордо прошла мимо. Родионов в ответ лишь зло оскалился, подумав о том, что совсем скоро этой девичьей спеси придет конец.

В эту ночь девушки почти не спали. Два раза дверь каюты приоткрывалась, и в ее проеме показывалась нечесаная голова Родионова. Он шарил маленькими колючими глазами по постелям, проверяя, все ли поднадзорные находятся на своих местах. Девушкам казалось, что в эту ночь комиссар был пьян, и они боялись, что он, куражась, может поднять их и начать обыск. Не для того, чтобы что-то найти, а получить удовольствие от их испуга. Комиссар, не скрывая, упивался своей властью. Ведь еще недавно он присягал на верность Царю и Отечеству, а теперь от его воли зависит положение царских детей. Как тут не проявить ее, не показать власть над наследниками престола? Родионов уходил, а девушки, затаив дыхание, слушали его удаляющиеся шаги и боялись, что он неожиданно появится снова.

Заснуть не давали и охранники. Под окном все время слышалось тяжелое шарканье их сапог по железной палубе. Ольга лежала с закрытыми глазами и читала про себя молитву. Татьяна думала: «Когда же это закончится? Неужели издевательства станут теперь постоянными?» Анастасия закрыла голову одеялом, стараясь не видеть и не слышать того, что происходит вокруг. Шаги прекратились лишь на рассвете, когда первые лучи солнца скользнули по воде, сразу задымившейся легким, словно пушинки одуванчиков, туманом. Девушки задремали. Но в это время на палубе снова послышалось топанье, раздались команды, пароход дал гудок и, отвалив от берега, зашлепал плицами по холодной воде.

Через несколько часов прибыли в Тюмень. Вся пристань была окружена вооруженными людьми. От причала к пролеткам, запряженным нервными, непрерывно переминающимися с ноги на ногу лошадьми, в две шеренги выстроились чекисты. У девушек возникло ощущение, что они идут по дороге на эшафот. Каждый из охранников царапал по ним взглядом, внимательно рассматривая сначала лица, потом одежду. Княжны сами несли в руках свои вещи. У Татьяны в одной руке был поводок, на котором она вела Джимми, в другой – тяжелый коричневый чемодан. У нее уже выработалось стойкое неприятие к чекистам, но если бы кто-то из них взял из ее руки этот чемодан и донес его до пролетки, она была бы только благодарна. Но чекисты никогда не сочувствовали арестованным и поэтому не помогали им. Нагорный шел последним, неся на руках бледного Алексея.

Как только девушки и Цесаревич сели в пролетки, их тут же плотным кольцом окружили вооруженные всадники. Процессия тронулась к вокзалу, где на первом пути, ожидая их, давно томился литерный поезд. У каждого вагона стояли охранники с винтовками. Царевен и Наследника разместили в вагоне первого класса, в остальные набилась охрана. Родионов стоял у подножки и молча наблюдал за тем, как в тамбур с Алексеем на руках поднимались Нагорный, затем Ольга, которой сестры начали передавать свои чемоданы. Последней с Джимми на поводке поднялась Татьяна. За ней одним прыжком заскочил в вагон Родионов.

В коридоре уже было полно чекистов. Девушки не стали разглядывать их. Они прошли к открытой двери купе, нисколько не сомневаясь, что дверь открыли именно для них. Рядом разместились Алексей с Нагорным. Едва все уселись по местам, как поезд тронулся. Тюмень оставалась позади, но девушкам не хотелось даже смотреть на этот город. С ним не было связано ни одного приятного воспоминания.

– Ну, наконец-то, – сказала Анастасия, когда поезд стал набирать ход, встала со своей полки и демонстративно закрыла дверь купе. – Душа больше не выносит…

Она не договорила, но сестры поняли, что имела в виду Анастасия. Они тоже устали от чекистов, карауливших каждый их шаг. В Тобольске с охранниками можно было завязать разговор, иногда какой-нибудь соскучившийся по семье солдат даже изливал царевнам душу, а латыши больше походили на истуканов, чем на живых людей. Они или не знали русского языка, или не хотели говорить по-русски. Стояли молчаливые, насупившиеся, с острыми, словно лезвие ножа, взглядами. От такого взгляда иногда мороз бежал по коже.

– Пойду спрошу у комиссара чаю, – сказала Анастасия. От возбуждения она не могла сидеть на месте.

– Не ходи, – тихо, так, чтобы не услышали за дверью, произнесла Татьяна.

– Почему? – спросила Анастасия.

– Потому, что они опять унизят тебя. Ты разве не видишь, что это доставляет им удовольствие?

– Тогда я буду смотреть в окно, – сказала Анастасия и раздвинула шторки.

Поезд уже проехал Тюмень, и за окном проплыла сначала зеленая равнина, затем к железнодорожному полотну подступил березовый лесок, который облюбовала колония грачей. На каждом дереве висело по нескольку гнезд. Грачи совсем не боялись грохочущего поезда, они сидели так близко, что, казалось, до них можно было дотянуться рукой. Девушки с интересом смотрели на них, удивляясь бесстрашию птиц.

За березовым лесом снова началось поле. Парнишка на гнедом жеребце пас коней. Завидев поезд, он помчался наперегонки, показывая резвость своего скакуна. Вчера такой же смельчак догонял по берегу пароход, но Родионов отогнал его выстрелами. Девушки испугались, что и сейчас случится то же самое. Но впереди замелькали березы, и наездник повернул коня назад, озираясь на убегающие вагоны. У великих княжон загорелись глаза. Как великолепен был этот маленький всадник, какая воля расстилалась перед ним! Каждая из них хотела бы сейчас оказаться на его месте.

Дверь купе распахнулась, на пороге возникла широченная фигура Родионова.

– Сейчас принесут чай, – холодно, ни на кого не глядя, сказал он. – Больше до Екатеринбурга вас кормить не будут.

Увидев, что на окне раздвинуты шторки, он резко шагнул в купе, нервным движением задернул шторки и металлическим голосом произнес:

– Еще раз откроете, я прикажу наглухо заколотить окно. Будете сидеть в темноте.

Девушки побледнели и отвернулись от комиссара. Родионов чувствовал их острую неприязнь к себе, и это злило его. Он не требовал от них проявления уважения. Негодование вызывало то, что они не боялись его. Комиссар не догадывался о том, что в страхе живут лишь те, кто готов продать за чечевичную похлебку честь и совесть. Если же честь и достоинство дороже жизни, все остальное не более чем суета сует.

Вскоре проводник принес в купе чай и баранки. Чай был без сахара, но княжны сделали вид, что не заметили этого. Они думали о родителях, и сердце каждой из них сжималось от боли. Теперь они знали, что и родители могут находиться в таких же условиях и подвергаться унижениям черни, у которой от любви до ненависти всего один шаг. Она или любит, или ненавидит. И чаще всего ненавидит тех, на кого еще вчера молилась как на икону.

И в эту, вторую подряд ночь, сестрам снова не довелось сомкнуть глаз. Паровоз, тянувший состав, то торопливо мчался, надсадно пыхтя и рассыпая по небу шлейф огненных искр, то останавливался, и тогда вдоль состава начинали бегать люди, крича и отдавая команды. Несколько раз в течение ночи в купе заглядывал Родионов. Сестры зажмуривались и отворачивались к стене, чтобы не видеть его. Постояв с минуту, он молча выходил и закрывал за собой дверь.

Едва рассвело, сестры поднялись с постелей. К умывальнику их выводили поодиночке в сопровождении двух конвойных. Проходя мимо купе, в котором находился Алексей, Татьяна попросила Родионова разрешить ей повидаться с братом. Комиссар отказал, заявив, что скоро они прибудут в Екатеринбург, там и увидятся. И действительно, менее чем через час за окнами вагона показались городские строения…

В Екатеринбурге шел дождь. Поезд остановился не доехав до вокзала. Как и в Тюмени, от вагона до пролеток, стоявших в пятидесяти метрах от железнодорожного полотна, в две шеренги выстроились конвойные. Девушки спрыгивали с подножек вагона и сразу по щиколотку увязали в грязи. И оставались стоять так до тех пор, пока латыши не подавали им из вагона их чемоданы. Татьяна вышла из вагона с Джимми на руках. Чемодан ей подали так неловко, что он упал в грязь. Она взяла его за ручку и, оставляя широкую полосу в грязи, потащила за собой к дороге. По пути несколько раз останавливалась и оборачивалась в сторону вагона, ища глазами Алексея. Но когда подошла к пролеткам, увидела, что он уже сидит в одной из них вместе с Нагорным.

Екатеринбург произвел на сестер впечатление угрюмого, серого города. Прохожие встречались редко, за все время пути навстречу не попалось ни одной пролетки. Создавалось впечатление, что в городе поселилась смерть.

Вскоре процессия остановилась у высокого деревянного забора, над которым поднималась зеленая крыша и верхняя часть побеленного каменного дома. Калитка тут же отворилась, из нее вышел смуглый человек с черными, навыкате глазами. Бросив короткий, но цепкий взгляд на сестер, он направился к пролетке Алексея.

– Выходите и следуйте за мной, – приказал он Цесаревичу, не обращая внимания на Нагорного, которого, по всей видимости, принял за конвоира.

– Я не могу идти, – тихо произнес Алексей.

– Его переношу я, – сказал Нагорный.

Только тут Голощекин обратил внимание на дядьку. Оглядев его с ног до головы, сухо произнес:

– Тогда берите и несите.

Нагорный взял на руки Алексея и понес его к дому. Татьяна поднялась с сиденья, передала Джимми Анастасии и грациозно вышла из пролетки. Потом взяла собаку на руки и ждала, пока на землю спустятся Анастасия и Ольга. Голощекин придирчиво разглядывал царевен. Его душа наполнилась бы неизбывной радостью, если одна из царских дочерей оказалась бы с перекошенным лицом, другая толстой и губастой, как жена его друга Якова Юровского, а третья косолапой. Но он не мог найти в них ни одного изъяна. Девичьи лица были удивительно чистыми, глаза наполнены небесным светом, фигурки легкими и изящными, и Голощекину вдруг захотелось смотреть на них не отрываясь. Это походило на наваждение, и он тряхнул головой, чтобы избавиться от него. Затем неожиданно для самого себя мягко сказал:

– Сюда, пожалуйста. – И показал рукой на калитку.

Девушки вошли во двор, поднялись на крыльцо, окруженное солдатами, и шагнули в открытую дверь. На второй этаж вели широкие деревянные ступени, по ним с Алексеем на руках тяжело поднимался Нагорный. Татьяна увидела наверху отца с протянутыми вперед руками и стоявшую за его спиной Марию. Отец принял Алексея, прижал его к себе и уткнулся лицом в его гимнастерку. На глаза Татьяны навернулись слезы. Она опустила Джимми на ступеньку и побежала наверх, а за ней Ольга и Анастасия. Все трое обняли отца и прижались к нему мокрыми лицами.

Голощекин быстрым шагом поднялся наверх, оттолкнул локтем Нагорного и тихо приказал Авдееву:

– Отправь его в тюрьму.

Александра Федоровна стояла в дверях комнаты, привалившись к косяку и держась за него рукой. Силы покинули ее, и она напрягала всю волю, чтобы не упасть. Дочери кинулись к ней. Татьяна схватила ее под локоть, прижалась лицом к плечу и стояла так до тех пор, пока к ним не подошел Государь с сыном на руках. Александра Федоровна дотронулась ладонью до его бледной щеки.

– Здравствуй, мама, – тихо произнес Алексей.

– Здравствуй, мой милый, – ответила Александра Федоровна. – Здравствуй, мое солнышко.

Государь прошел через комнату охраны и гостиную, внес Алексея в спальню и осторожно опустил на кровать. Александра Федоровна села к сыну и взяла в руку его тонкую горячую ладонь. Голощекин, вошедший в спальню вслед за ними, сначала не знал, как себя вести. Несколько мгновений он молчал, словно загипнотизированный. Затем сказал стоявшему рядом Авдееву:

– Откройте соседнюю комнату, девушки будут спать там.

Глава 18

Голощекин ушел, но девушки даже не заметили этого. Они сидели около родителей, наслаждаясь тем, что могут видеть их, слышать их голоса, разговаривать с ними. Долгая разлука источила сердца тех и других, и сейчас они не могли насмотреться друг на друга. Мать выглядела постаревшей и осунувшейся. У нее заметно поседели волосы, девушки сразу обратили на это внимание. Отец тоже осунулся, но его взгляд светился счастьем. Он радовался тому, что наконец-то снова увидел детей.

Мария стояла у стены и, скрестив руки на груди, рассматривала сестер. Они не изменились, хотя Марии казалось, что с тех пор, как она с родителями уехала из Тобольска, прошла целая жизнь. Все, что существовало до этого, окончательно ушло в небытие. Александровский дворец и парки Царского Села, наряды, автомобильные прогулки, блистательное окружение казались таким далеким и сказочным сном, словно этого никогда не было на самом деле. Остался Ипатьевский дом, маленький дворик между его стеной и высоким забором, и конвоиры. Они были на каждом этаже, лестнице, во дворике и у забора. Они стали неотъемлемой частью быта. Но если к вещам можно привыкнуть, а когда они надоедают, заменить другими, с охраной этого сделать было нельзя. Она отравляла существование, истощала терпение и нервы.

Алексей протянул руку к отцу, дотронулся пальцами до его ладони. Государь заморгал, словно в его глаз попала соринка, и спросил:

– Ты сильно устал в дороге?

– Нет, – ответил Алексей, поглаживая руку отца. – Когда плыли на пароходе, я видел чаек. Они такие же, как на море. Комиссар, который нас охранял, был очень злой. Ему все время что-то не нравилось.

– Комиссарам всегда что-то не нравится, – сказал Государь и улыбнулся. Ему не хотелось, чтобы Алексей говорил о комиссарах.

– Как к вам относились в Тобольске? – спросила Александра Федоровна, переводя взгляд с сына на дочерей. – Не притесняли?

– Нет, – сказал Алексей. – К нам каждый день приходили Евгений Степанович и Клавдия Михайловна Биттнер. Мы с ней занимались русским языком. Хуже стало, когда Евгения Степановича убрали, и вместо него пришел комиссар Родионов. Вот он был злым и неучтивым.

– Ты знаешь, мама, что Кобылинский и Клавдия Михайловна поженились? – спросила Ольга.

– Откуда же мне знать? – удивилась Александра Федоровна. – Но если это так, я хочу, чтобы Господь дал им счастья. Они остались в Тобольске?

– Собирались уехать, но я не знаю куда, – сказала Ольга.

– С каждым днем остается все меньше тех, кто окружал нас, – горестно вздохнула Александра Федоровна. – Да, собственно, их уже не осталось.

Татьяна поднялась с кровати, подошла к окну. Но, едва взглянув в него и увидев у ограды охрану, спросила:

– Гулять здесь разрешают?

– По полчаса в день, – сказала Александра Федоровна. – Но я не хожу на прогулки. Гуляют папа и Мария.

– Я видела в гостиной рояль, – сказала Ольга. – Он исправен?

– Не знаю, – ответила Александра Федоровна. – Мы на нем не играли.

– А можно попробовать?

– Наверное, можно. Во всяком случае, нам не запрещали подходить к нему.

Ольга встала с кровати и прошла в гостиную. Вскоре оттуда раздались звуки рояля. Ольга играла вальс из балета Чайковского «Щелкунчик». Это походило на что-то нереальное. В доме, битком набитом полуграмотными людьми, солдатами революции, никогда не знавшими, что такое искусство, зазвучала волшебная, берущая за душу музыка. Татьяна и Мария пошли к Ольге, но увидели, что в проеме противоположной двери, ведущей в комнату охраны, замерев, стоят Авдеев и трое его чекистов. Они, не дыша, слушали музыку. Так и стояли, не шевелясь, друг против друга две царские дочери и четверо чекистов до тех пор, пока Ольга не закончила игру.

– Ну вот, – сказала Ольга, вставая, – теперь у нас есть развлечение. Инструмент очень хороший. Чей этот дом?

– Говорят, какого-то инженера Ипатьева, – ответила Мария и посмотрела на противоположную дверь. Там уже никого не было. – Но где сейчас этот инженер, никто не знает.

Девушки опустили глаза, догадываясь о том, что могло произойти с инженером Ипатьевым. До них еще в Тобольске доходили слухи о Екатеринбургской ЧК. Из тюрьмы ежедневно увозили людей на городское кладбище и там расстреливали. Но сестрам сейчас не хотелось думать об этом. Радость от встречи друг с другом заслоняла все остальное.

Вскоре появилась Нюта Демидова и, сияя счастливой улыбкой на добродушном лице, произнесла:

– Здравствуйте, Ваши Высочества. С благополучным вас прибытием.

Сестры и Алексей улыбнулись. Анастасия подбежала к Демидовой, схватила за руку, прижала ладонь к щеке и сказала:

– Здравствуй, душка. А где остальные? Где Евгений Сергеевич Боткин?

– Харитонов готовит обед, а Евгений Сергеевич уехали с Авдеевым в аптеку за лекарствами. У них в охране кто-то заболел, и Евгений Сергеевич его лечит. Алексей Николаевич, выпьете молока? Нам только что из монастыря свежего принесли.

– Спасибо, Нюта. Но молока я сейчас не хочу, – сказал Алексей. – Я лучше посижу пока рядом с мама.

Демидова поклонилась и вышла из комнаты. Татьяна удивленно подняла брови и спросила, посмотрев на отца:

– Боткин лечит охранников?

– Доктор не делит людей на охранников и заключенных, – ответил Николай. – Для него все больные его пациенты.

– Родионова я бы лечить не стала, – сердито сказала Анастасия.

– Какого Родионова? – спросила Александра Федоровна.

– Комиссара, который сопровождал нас из Тобольска.

– Все комиссары одинаковы, – нахмурившись, сказала Александра Федоровна. – Но они тоже болеют. Господь каждому воздает по его заслугам.

– И нам тоже? – спросила Анастасия.

Татьяна, нахмурившись, посмотрела на нее. Лицо Марии тоже сразу сделалось серьезным. Детская непосредственность Анастасии поставила всех в неловкое положение. Если Господь действительно воздает всем по заслугам, значит, и они заслужили той участи, в которой оказались. Но ни одна из них не чувствовала за собой никакой вины. Выходит, что они страдают за грехи других. Александра Федоровна строго посмотрела на Анастасию и твердо повторила:

– Господь всем воздает по их заслугам. Ты ведь помнишь, что Он сказал: «И каждому воздам по делам его». Мы отвечаем за весь народ и должны платить за грехи его. Иисус ведь тоже заплатил не за свои грехи. Своей смертью он искупал чужие. В том числе и предательство первосвященников.

Разговор становился тягостным, и это понимали все. Каждый подумал о том, что если он виноват в чем-то, ему должны сказать об этом. А если не виноват, почему он оказался здесь?

В комнату снова вошла Демидова и, поклонившись, сказала:

– Обед готов, Ваше Величество.

Государь поблагодарил Демидову и взял Алексея на руки. Дочери направились вслед за ним. На этот раз в столовую вместе со всеми пошла Александра Федоровна. Ей хотелось побыть за одним столом с детьми, тем более, что охрана не обедала с ними.

Из совдеповской столовой на обед привезли две большие кастрюли. В одной были биточки, в другой – лапша. Из тех продуктов, что принесли монахини, Демидова подала на стол творог, вареные яйца и сладкие ватрушки. Вместе с царской семьей обедать пришли повар Харитонов и камердинер Трупп. Последний ревностно исполнял свои обязанности, следя за гардеробом царской семьи. Два дня назад он подошел к Государю и прошептал трясущимися губами:

– Ваше Величество, из гардероба исчезли ваши сапоги и платье Государыни.

– Куда же они могли деться? – удивился Николай.

– Я не могу сказать вам это точно, – все так же шепотом ответил Трупп, – но, кроме нас и охраны, в доме никого нет. Если эти вещи не взяли мы, значит, их взяла…

Трупп поднял глаза к потолку, боясь закончить фразу. Сказать, что охрана занимается воровством, значит накликать на себя беду. Государь ответил, чеканя каждое слово:

– Хорошо, я это выясню.

Трупп осторожно положил в свою тарелку лапшу и два биточка. Ножей и вилок на всех не хватало, ему приходилось есть ложкой, как на поминках. Обед проходил молча, в полнейшей тишине. В столовой слышалось только позвякивание приборов о тарелки. Он уже подходил к концу, когда в комнате охраны раздались шаги, и в столовой появились Боткин с Авдеевым. Боткин, поклонившись, извинился за опоздание, Авдеев, не говоря ни слова, сел за стол и взял тарелку. Потом, приподнявшись, потянулся рукой к кастрюле с биточками. Татьяна, удивленно подняв брови, негромко кашлянула. Ольга с Анастасией, замерев от ужаса, уставились на Авдеева. Он зацепил ладонью целую горсть биточков и положил их на тарелку. Затем вытер ладонь куском хлеба и откусил от него. Девушки смущенно опустили головы, а Алексей перестал есть. Александра Федоровна порывисто поднялась из-за стола и ушла в свою комнату. Но поскольку Государь сделал вид, что не заметил выходки Авдеева, обед продолжился. Правда, теперь всем хотелось поскорее выйти из-за стола. Острая на язык Анастасия, глядя на Боткина, спросила:

– Вы кого-то лечите, Евгений Сергеевич?

– Да, – ответил Боткин, не поднимая головы от тарелки. – Сотрудника коменданта. – Он кивнул в сторону Авдеева. – К сожалению, готовых лекарств не оказалось. Пришлось ждать, пока их приготовит провизор аптеки.

Больше за столом не было произнесено ни слова. После обеда Боткин зашел в комнату Государя и сказал:

– Мне надо осмотреть Алексея Николаевича. – И, увидев, что Цесаревич лежит на кровати родителей, возмущенно добавил: – Они до сих пор не удосужились поставить еще одну кровать.

Боткин подошел к Алексею, потрогал ладонью его лоб, измерил пульс, затем осмотрел гематому. После паузы сказал, повернувшись к Александре Федоровне:

– Все худшее позади. Алексей Николаевич идет на поправку. Думаю, через несколько дней он может встать на ноги.

И улыбнулся Алексею открытой, широкой улыбкой. Его неприятно царапнули за сердце слова Анастасии. Боткин понимал ее чувства, но долг врача не позволял ему оставить без медицинской помощи даже врага. Он не мог нарушить клятву Гиппократа, потому что это было противно его убеждениям.

Осмотрев Алексея, он тут же направился к Авдееву и в резких тонах потребовал принести кровать Цесаревичу. Авдеев нехотя поднялся из-за стола и, забрав с собой двух охранников, отправился в расположенный во дворе сарай. Вскоре охранники принесли оттуда кровать. Затем Авдеев велел Ольге, Татьяне и Анастасии сходить в тот же сарай за матрацами. Их постелили прямо на пол в соседней с родительской комнате.

– Здесь и будете жить, – сказал Авдеев и, повернувшись, неторопливо пошел продолжать игру в карты.

Он шел нарочито медленно, ожидая услышать за спиной возмущение, и приготовился показать свою власть, но сестры, посмотрев друг на друга, только пожали плечами. Они уже давно поняли, что любое их возмущение доставляет охране только радость.

Между тем со станции привезли коляску Алексея, и Государь предложил детям прогуляться. Дождь давно перестал, облака растянуло по всему небу и в просветы между ними выглядывало солнце. Девушки тут же стали одеваться. Обстановка внутри дома была угнетающей, им казалось, что на улице все обстоит иначе. Татьяна и Мария снесли вниз коляску, Государь вынес Алексея на руках и усадил его. Анастасия снесла на руках собаку Алексея Джимми. Двор оказался небольшим, гораздо меньше, чем у губернаторского дома в Тобольске. Охрана стояла по углам забора и у калитки, ведущей на улицу. Это были те же рабочие, набранные Голощекиным в ЧК, что несли службу и внутри дома. Только вместо револьверов они были вооружены винтовками. Не скрывая любопытства, они внимательно разглядывали прибывших в Екатеринбург царских дочерей и Наследника. Ольга заметила, как молодой, с выбивающимися из-под картуза светлыми волосами охранник подошел к своему товарищу и, переводя глаза с нее на Татьяну, начал о чем-то тихо говорить с ним. Ольга отвернулась и стала разглядывать дворик.

Между домом и оградой была небольшая зеленая полянка с высоким кустом сирени посередине. Татьяна покатила коляску с Алексеем к кусту. Ольга пошла за ней. Подойдя к сирени, она полушепотом спросила отца:

– И это все пространство, на котором нам разрешено гулять?

– Да, – ответил Государь. – В Тобольске было лучше. Здесь совсем нельзя заниматься физическим трудом.

Джимми обнюхал куст и, оставив на нем свою метку, бесцеремонно направился к охранникам. Ему не терпелось поскорее обследовать двор. Он деловито обнюхал сначала одного, потом другого. Молодой охранник терпеливо снес это, а тот, что был постарше, испуганно убрал ногу от собаки.

Наблюдавшая эту сцену Ольга решила приструнить Джимми. Она взяла поводок и пошла к собаке. Охранники перестали разговаривать между собой, напряженно глядя на приближающуюся великую княжну.

– Вы извините его, – улыбнувшись, сказала Ольга и кивнула на Джимми, – он страсть как любопытен. Если увидит незнакомого человека, обязательно захочет познакомиться с ним.

– Чудная собака, – пожал плечами охранник, что был постарше. – Вы ее, видать, для забавы держите?

– И для забавы тоже, – сказала Ольга. – Джимми, иди туда, – она показала рукой на куст сирени. Затем спросила: – Вы здесь постоянно дежурите?

– Да, – ответил молодой охранник.

– Тогда давайте знакомиться. Меня зовут Ольга Николаевна. А вас?

– Нам с вами знакомиться запрещено, – ответил охранник, что был постарше, и отвернулся.

Ольга опустила глаза и пошла к своим. Сердце захлестнула горечь. В сознании в который уже раз возник вопрос: «Почему они так обращаются с нами? Что мы им сделали?» На ее глаза навернулись слезы. Государь физически не мог переносить слезы дочерей, поэтому, видя, как плачет Ольга, отвернулся. Сейчас он особенно остро чувствовал свою вину перед ними. Отречение от престола, к которому принудили генералы, не принесло ожидаемого утешения не только ему, но и всему государству. Оно стало началом смуты, принесшей одни страдания. Если бы он знал, что все обернется таким образом, он бы поступил иначе. Со всей очевидностью он только сейчас понял, что ни один царь не имеет права в критическую минуту жизни государства передавать свою власть кому бы то ни было. Обязанность управлять государством ему дарует Господь, и он при любых обстоятельствах должен выполнять его волю до последнего дня жизни. Нести свой крест до конца. Брат Михаил тоже отказался от царской власти и ему, по всей видимости, также придется заплатить за это.

На лужайке перед забором возникла напряженная пауза. Все понимали, что если ее не разрядить, может произойти взрыв. У кого-то просто начнется истерика. Татьяна первой рискнула нарушить нестерпимое молчание.

– Хорошо бы поставить около этой сирени скамейку, – громко сказала она. – А вон там, – Татьяна показала рукой в сторону охранников, – установить качели. Кого об этом следует попросить? Наверное, комиссара?

– Мы принесем вам скамейку, – неожиданно сказал молодой охранник, понявший, что слова царской дочери обращены и к нему. – Она стоит в сарае. Пойдем, – кивнул он своему товарищу.

Но тот не сдвинулся с места. И лишь постояв в раздумье некоторое время, направился к сараю. Через минуту они вынесли оттуда большую деревянную скамью со спинкой и красивыми изогнутыми подлокотниками.

– Сюда, пожалуйста, – Татьяна показала им место под кустом.

Охранники поставили скамейку и выпрямились, глядя на великую княжну.

– Спасибо, – сказала Татьяна и одарила молодого охранника благодарным взглядом.

Тот улыбнулся еле заметной улыбкой, чтобы ее не увидел товарищ, и пошел к забору на свой наблюдательный пост.

– Садись, – сказала Татьяна Ольге.

Девушки уселись на скамейку, Государь остался стоять за спиной Алексея напротив них. У Ольги сразу высохли глаза. Посмотрев на отца, она спросила:

– А службы нам разрешают?

– Да, – сказал Государь. – Батюшка из Вознесенского храма однажды уже служил у нас литургию.

– Слава богу, хоть это, – сказала Ольга и перекрестилась.

Напряжение спало. Анастасия, закрыв глаза, подставила лицо солнцу. Джимми крутился вокруг Алексея, пытаясь заскочить к нему в коляску. Алексей делал попытку схватить его, но Джимми отскакивал в сторону, припадал к земле и снова прыгал. Цесаревичу доставляло удовольствие играть с собакой.

Татьяна сначала молча сидела между сестрами, потом, наклонившись, тихо спросила Марию:

– О нашей дальнейшей судьбе никаких разговоров не было?

– Никаких, – ответила Мария, опустив голову. – Так надоела эта неопределенность. Больше всего хочется превратиться в ворону, чтобы перелететь этот забор и раствориться в толпе людей, где тебя не знает ни один человек. Разве мы не такие, как все?

– Не такие, – ответила Татьяна. – Господь создал нас для других дел.

– Для каких?

– Для служения народу.

– Какому народу? Этому? – Мария кивнула в сторону охранников.

– Они заблудшие. Они стали служить темным силам, – сказала Татьяна. – Рано или поздно им все равно придется пройти через искупление. Иначе настанет конец жизни.

– Ты, наверное, права. – Мария вытянула ногу и посмотрела на свою туфлю, пряжка которой была украшена маленькими бриллиантами. Эти туфли год назад подарила ей на день рождения мать. – Нас еще не все забыли. – И добавила, легко вздохнув: – Как бы я хотела сейчас потанцевать.

– Не настраивай себя на это, – сказала Татьяна. – Чем слаще сон, тем горше пробуждение.

– И все-таки хочется, – сказала Мария. – Господь даст, может быть и потанцуем.

Говоря о том, что их еще не все забыли, Мария имела в виду записку офицера, которую передал Государю доктор Боткин. Об этой же записке, глядя на детей, думал сейчас и Николай.

За все время пребывания под стражей ему ни разу не приходила в голову мысль о побеге. Он считал это для себя постыдным. Бежать от народа, который еще вчера смотрел на тебя как на Бога, разве это не унижение для монарха? Ему все казалось, что смута, охватившая страну, вот-вот кончится, люди перестанут митинговать и возьмутся за устройство собственной жизни. Война и так подорвала хозяйство, а смута разрушает его еще больше. Стране нужна твердая власть, и после выборов в Учредительное собрание она обязательно возникнет. Не исключено, что Учредительное собрание снова восстановит монархию. И тогда царем будет если не он сам, то Алексей.

Но Учредительное собрание, едва открывшись, тут же было закрыто. Его бесцеремонно разогнали большевики. С немцами подписан унизительный Брестский мир. Его самого вместе со всей семьей насильно перевезли в Екатеринбург и содержат как арестанта. В голове все чаще возникают мысли о самом худшем. И теперь уже побег не кажется ни унизительным, ни постыдным. Когда Боткин передал ему записку, он понял, что это, может быть, последний шанс спасти себя и детей, который предоставляет ему Господь. Записка давала надежду на спасение хотя бы потому, что других надежд просто не было. «Куда подевались верные люди? – мучительно думал Николай. – Не может быть, чтобы весь народ безропотно отдал себя под власть революционеров».

Николай стал подолгу молчаливо наблюдать за охраной. Она состояла из простых русских людей, еще вчера занимавшихся хлебопашеством или работавших на уральских заводах. Все они выросли в традиционных русских семьях, может быть, не всегда зажиточных и не во всем благочестивых. Но по воскресеньям наверняка ходили в церковь, соблюдали посты, перед тем как сесть за стол крестились на стоявшую в красном углу икону. Многие из них побывали в окопах страшной Русско-германской войны, потеряв на полях сражений лучших друзей. И когда он приезжал на передовую, они молились на него, видя, что защищают родину от неприятеля вместе со своим Императором. Что же с ними произошло, почему так изменились эти люди? Почему они перестали повиноваться законной власти, начали убивать офицеров, превратились из народа в толпу?

Камердинер Трупп сказал правду о том, что из сундуков, стоявших в комнате нижнего этажа, украли платье Государыни и его сапоги. Сначала Николай хотел строго отчитать Авдеева. Но остыв, решил не делать этого. Ему было стыдно обвинять людей, которые едят с ним за одним столом, в краже. Авдеев, конечно, ведет себя по-хамски, нередко напиваясь и горланя непристойные песни, но он еще не весь русский народ. У каждого народа есть люди, за которых приходится стыдиться, но мнение о нации составляется не только по ним. Почему же те, кто окружает Авдеева, безропотно подчиняются ему? И почему сам Авдеев и вся его команда так заискивающе, унижая самих себя, служат Голощекину? Что за власть обрел он над людьми? Откуда она взялась у него? Неужели только благодаря посулам построить рай на земле?

Джимми, покрутившись около Алексея, подошел к Государю, ткнулся мокрым носом в его ногу. Собака требовала, чтобы с ней поиграли. Но Государю было не до этого. Он смотрел на дочерей, красивых, умных, уже начавших разбираться во многих вопросах жизни не хуже его, и думал о том, что ожидает их завтра. Ольга поднялась со скамейки, грациозно повела плечами и сделала несколько шагов по поляне, разминая ноги. Как похорошела она за последний год, даже несмотря на то, что его пришлось провести в заточении. Для нее уже пришло время выходить замуж и жить своей счастливой жизнью, но удастся ли ей когда-нибудь сделать это?

Татьяна и Мария тоже расцвели, как невесты на выданье. Да и Анастасии уже исполнилось семнадцать, и она тоже становится невестой. Война обокрала их юность. Последние четыре года они безвыездно провели в Царском Селе, работая сестрами милосердия в госпитале Императрицы. Они так ждали конца войны, чтобы потанцевать на балу в честь победы с красивыми офицерами, прославившимися на фронте. За всю свою жизнь девочки ни разу не были в обществе молодых людей и неосознанно мечтали о мужском внимании. Никто не мог осуждать их за это, потому что Бог создал женщину для счастливой жизни со своим мужем. Но вместо мужского внимания – ссылка и теперь этот дом, в котором ни на минуту не покидает чувство страха. Сколько же можно жить человеку с этим чувством?

Джимми снова убежал к охранникам. На этот раз за ним пошла Татьяна. Она уже собиралась построжиться на него, но в это время молодой охранник сказал:

– Пусть побегает. Собаке нужна воля.

– И человеку тоже, – заметила Татьяна.

Охранник посмотрел на нее и опустил глаза. И Татьяна подумала, что он еще не стал таким фанатиком, как комиссар Родионов или молчаливые латыши, невесть откуда появившиеся в Тобольске. Татьяна подозвала Джимми, присела и потрепала его по шелковистому загривку. Алексей, все это время молча разглядывавший двор и охранников, повернул голову к отцу и сказал, что устал. Мария тут же развернула его коляску, и вся семья направилась к крыльцу. Государь снова взял Алексея на руки, тот обхватил его за шею и они, не торопясь, стали подниматься на второй этаж. Мария и Татьяна несли коляску.

Проходя через гостиную, Ольга бросила взгляд на рояль и сказала:

– Сегодня вечером устроим музыкальный концерт.

– Играть, конечно, будешь ты? – не скрывая ехидства, спросила Анастасия.

– Мы и тебя послушаем с удовольствием, – спокойно сказала Ольга. – Надоело угрюмо сидеть на одном месте или ходить по комнате из угла в угол.

– Я так хочу, чтобы сыграла мама, – сказала Анастасия. – Мы так давно ее не слышали.

– Мы ее попросим, – сказала Ольга. – Она сыграет нам Гайдна.

– Или Чайковского, – сказала Анастасия.

– Или Чайковского, – согласилась Ольга.

Но Александра Федоровна играть отказалась. У нее было подавленное настроение, а садиться за рояль в таком состоянии обычно не бывает желания. Несколько минут назад к ней заходил Евгений Сергеевич Боткин. Он был единственным человеком из окружения семьи Императора, которому в сопровождении охраны иногда разрешали покидать дом Ипатьева. Боткин заходил в американскую гостиницу к Голощекину за разрешением получить лекарства в аптеке. Голощекин находился один в своем номере, и Боткин решил откровенно поговорить с ним.

– Скажите, Шая Исаевич, – сказал Боткин, стараясь глядеть в глаза Голощекину, – долго ли будет продолжаться наше заточение в Екатеринбурге? Ведь вы же прекрасно знаете, что никакой вины перед советской властью ни у кого из нас нет. Какой смысл держать нас в этом доме?

– Вы хотите покинуть его? – спросил Голощекин и пробуравил Боткина своими маленькими черными глазами.

– Конечно, – не задумываясь, ответил Боткин.

– Я могу сегодня же дать вам такое разрешение. Хорошие врачи нужны и нам. Переходите на работу в наш госпиталь.

– А остальные? – спросил Боткин. – Их Величества и дети?

– Почему вы до сих пор зовете Романовых Их Величества?

– Я не могу называть их по-другому. Российский Император и Императрица, даже отказавшиеся от престола, до сих пор для меня – Их Величества. Я так воспитан.

– Ну вот видите, – сказал Голощекин, – если они для вас – Их Величества, то для других тем более могут быть таковыми. России не нужны никакие Величества. Хватит, отвеличались. У нас не будет ни Величеств, ни сословий. У нас все будут товарищами.

– А что же станет с Николаем Александровичем и Александрой Федоровной? С четырьмя дочерьми и больным сыном? – спросил Боткин.

– А кого это должно интересовать? – Голощекин сузил глаза, и на его лице появилась нехорошая ухмылка.

– В России много людей, которых интересует их судьба, – сказал Боткин.

– Той России, что вы имеете в виду, скоро не будет окончательно. Мы ее добьем. Вас устраивает мой ответ?

– Спасибо за разговор, – сказал Боткин. – Пожалуйста, распорядитесь, чтобы в аптеке мне выдали лекарства.

– Конечно, распоряжусь, – сказал Голощекин и, вытягивая спину, вальяжно, как кошка, потянулся на стуле.

Из гостиницы Боткин вышел потрясенным. Он вдруг отчетливо осознал, что по замыслу Голощекина Ипатьевский дом – последняя остановка Государя. В американской гостинице готовится преступление. Может быть, уже назначен день, когда оно должно совершиться. Как предупредить об этом Государя, чтобы не вызвать паники, и, главное, можно ли избежать злодеяния?

Возвратившись в Ипатьевский дом, Боткин прошел в комнату Государя, где была одна Александра Федоровна. Она сидела на стуле и, надев очки, читала Молитвослов. Александра Федоровна молилась о здоровье сына. Увидев Боткина, положила книгу на колени и подняла на него глаза. Доктор был возбужден. Стоя на пороге, он постоянно сжимал пальцы и два раза непроизвольно схватился ладонью за отворот своего сюртука. Государыня давно знала его, но никогда раньше он не вел себя так странно.

– Что случилось, Евгений Сергеевич? – настороженно спросила Государыня.

– В общем-то, ничего, – все еще не придя в себя, ответил Боткин. – Сейчас был у Голощекина и понял из разговора с ним, что нас хотят оставить здесь надолго.

– Надолго, это насколько? – Государыня посмотрела на Боткина тревожным взглядом.

– Не знаю, Ваше Величество. Но надолго, это… – Боткин, не договорив, пожал плечами и вышел.

У Александры Федоровны кольнуло сердце, она обессиленно опустила руки. Мозг пронзила острая боль, в голове возник один вопрос: «Неужели они задумали это? Неужели в них не осталось ничего человеческого?»

На лестнице раздались шаги, послышались голоса. В комнату с сыном на руках вошел Николай, за ним появились дочери. Николай опустил Алексея на кровать, сам встал рядом. Анастасия подскочила к матери, поцеловала ее в щеку и весело спросила:

– Мама, поиграешь нам сегодня вечером Гайдна? Или Чайковского?

У Александры Федоровны на глазах появились слезы. Она обняла Анастасию, прижала к себе и сказала, не поднимая глаз:

– Сегодня я играть не могу, – Александра Федоровна вытянула правую руку и медленно пошевелила пальцами. – Не слушаются руки. Поиграйте сами. Я вас послушаю. Мы с папа уже давно не слышали хорошей музыки.

Она поднялась со стула, подошла к кровати, села около Алексея.

– Как ты себя чувствуешь, мое солнышко? Как прогулка? – спросила она, погладив сына по ладони.

– Погода хорошая, но дворик очень маленький, – сказал Алексей. – Так хочется в Царское Село. Там такой хороший парк. – Он отвернулся к окну и, помолчав немного, добавил: – Но мы, наверно, уже никогда не увидим его.

– Давайте прочитаем молитву, – предложила Александра Федоровна. – Анастасия, подай мне Молитвослов.

Александра Федоровна раскрыла Молитвослов, перелистала несколько страниц и сказала:

– Вот эту. – Она начала читать монотонным, но чистым голосом, неторопливо, старательно произнося каждое слово: – «Явися мне милосерд, святый Ангеле Господень, хранителю мой, и не отлучайся от мене сквернаго, но просвети мя светом неприкосновенным и сотвори мя достойна Царствия Небеснаго». – Как хорошо, что есть Господь, который никогда не оставляет нас, – сказала Александра Федоровна, закрыв Молитвослов и протянув его Анастасии. – Молитва – это наши слова к нему. Пока Господь в сердце, душа будет светиться радостью.

В комнату вошла Демидова. Остановившись на пороге и сложив ладони, она посмотрела на Государыню, ожидая, когда та закончит говорить. Александра Федоровна замолчала и подняла глаза на Демидову.

– Чай готов, Ваше Величество, – сказала Демидова и поклонилась.

Мария подкатила коляску Алексея к кровати, Государь пересадил Цесаревича и сказал:

– Пойдемте, пока чай не остыл.

Чаепитие после прогулки было неотъемлемой частью распорядка дня семьи, которого старались придерживаться, несмотря ни на что. Государь считал, что твердый распорядок дня укрепляет дух человека. Сейчас им больше всего необходимо было именно это.

Александра Федоровна встала. Мария покатила коляску с Алексеем в столовую, за ней пошли Государь и Александра Федоровна, Ольга, Татьяна и Анастасия замкнули процессию. В столовой посередине стола стояли два чайника – большой, железный, с кипятком и маленький, заварочный. Рядом с ними – тарелка с узкими и длинными, словно карандаши, черными сухарями. Анна Демидова стояла у стены, ожидая, когда семья усядется за стол. Недалеко от нее, тоже у стены, стояли Боткин, Харитонов и Трупп. Государь жестом пригласил их, и они подошли к своим стульям.

Перед тем как сесть за стол, кто-то из членов семьи обязательно читал молитву. На этот раз «Отче наш» прочитала Анастасия. Когда все заняли свои места, Демидова налила чаю Государю и Александре Федоровне и села на свободный стул около Харитонова. Чай был горячим. Его пили молча маленькими, осторожными глотками, закусывая хрустящими сухарями. Чаепитие почти всегда было таким.

После чая все перешли в гостиную. За рояль снова села Ольга. На этот раз она сыграла «Венгерский танец» Брамса. Ольга была великолепной пианисткой, она всегда играла с большим вдохновением, и, хотя Анастасия тоже рвалась к роялю, Александра Федоровна попросила старшую дочь поиграть немного еще. Ольга сыграла еще несколько мелодий из Брамса, а затем повторила вальс из «Щелкунчика» Чайковского, который она исполняла на этом рояле первый раз.

Закончив играть, Ольга встала, поклонилась всем и отошла в сторону. К роялю направилась Анастасия. Но едва она уселась за него, как из комендантской комнаты раздался нестройный хор пьяных голосов. Ольга повернулась к двери, откуда слышалась песня. Охрана пела «Интернационал». Ольга слышала эту песню впервые и пыталась разобрать ее слова. Поскольку хор был нестройным, а голоса хриплыми – это давалось с трудом. Но один куплет звучал отчетливо:

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

Затем последовала пауза, и вдруг загремело снова:

Никто не даст нам избавленья —

Ни Бог, ни царь и ни герой.

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Мария не стала дослушивать песню до конца, развернула коляску и повезла Алексея в комнату родителей. Трупп подошел к Государю и, наклонившись к его плечу, сказал полушепотом:

– Сегодня перед обедом я слышал, что они продали ваши сапоги и платье Государыни. Авдеев посылал кого-то из своих на рынок. Это они пропивают ваши вещи.

Государь не ответил. Лишь молча кивнул Труппу и направился вслед за Марией.

– И часто здесь бывает такое? – спросила Татьяна, когда вся семья оказалась в комнате родителей.

– Это бывает не только вечером, но и днем, – сказала Александра Федоровна. – Иногда они бывают пьяными даже утром. Они крадут и продают наши вещи.

– И эти люди хотят сделать народ счастливым? – удивилась Татьяна.

– Они ничего не значат, – сказала Александра Федоровна. – Ими манипулируют другие. Мне кажется, мы никогда не узнаем тех, кто все это задумал. Ведь генералами, которые принудили Государя отречься, тоже манипулировали. Генералы теперь в таком же положении, как мы. Кругом обман и предательство.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросила Татьяна.

– Я надеюсь только на Бога. – Государыня закрыла глаза, перекрестилась и, сцепив ладони, опустила голову.

– Настя, подай мне, пожалуйста, корабль, – попросил Алексей.

Прибывшие вместе с детьми из Тобольска вещи стояли не разобранными в комнате на первом этаже дома. Но коробку с моделью парусника Алексей сразу взял с собой. Он хотел достроить его вместе с отцом. Татьяна помогла Анастасии вытащить корабль из коробки.

– Красивый, правда? – сказал Алексей, когда сестры подали ему корабль в руки.

Государь подошел к Алексею и стал внимательно рассматривать модель парусника. Алексей был искусным мальчиком. Если он начинал заниматься чем-то, ему нужно было досконально изучить предмет. Перед тем как заняться строительством парусника, он прочитал не менее десятка книг о старинных судах, по чертежам изучил их размеры и пропорции. Модель он построил отменную, но кораблю не хватало мачты и парусов. Государь взял корабль в руки и улыбнулся.

– Скажи, папа, в Екатеринбурге есть река? – спросил Алексей.

– В каждом большом городе есть река, – ответил Государь.

– А какая река протекает в Екатеринбурге?

– Исеть, – ответил Государь

– Куда по ней можно доплыть?

– Сначала до Пышмы, – немного задумавшись, сказал Государь. – Потом до Туры. По Туре мимо Тюмени до Тобола. Тобол впадает в Иртыш в том месте, где на Иртыше стоит Тобольск. По Иртышу можно попасть в Обь и Ледовитый океан.

– Значит, нам нельзя плыть на нашем корабле, – вздохнув, произнес Алексей.

– Почему нельзя? – спросил Государь.

– Потому что, куда ни плыви, все равно попадешь в Тобольск. Настя, – обратился Алексей к сестре, – поставь корабль на место.

– Давайте помолимся, – сказала Александра Федоровна, – и будем ложиться спать.

Все встали и повернулись к иконе, которая стояла на столе. В комендантской комнате охранники перестали петь. Несколько мгновений там стояла тишина, потом раздались грузные шаги. Кто-то шел к комнате Государя. Все обернулись. На пороге появилась высокая, тощая фигура Авдеева. Покачнувшись, он схватился рукой за дверной косяк, обвел всех нетвердым взглядом и, остановившись на Ольге, неожиданно попросил никогда не слышанным до того извиняющимся тоном:

– Поиграйте нам на фортепьяно. Вы так хорошо играете. Пожалуйста.

Александра Федоровна возмущенно фыркнула и отвернулась. Государь от удивления несколько раз моргнул. Анастасия, закрыв рот рукой, тихонько хихикнула. Татьяна и Мария посмотрели друг на друга странными взглядами. Алексей, замерев, не сводил глаз с Авдеева. Ольга молчала, не зная, что ответить. Было одно желание – отказать в самой резкой форме. Все ждали именно этого. По всей видимости, Авдеев тоже ожидал такой реакции. Но Ольга, тряхнув головой, неожиданно сказала:

– Хорошо, пойдемте.

Татьяна просверлила сестру таким колючим взглядом, что, казалось, он проткнет ее насквозь. Но Ольга словно не заметила его.

– Я тоже пойду с тобой, – сказала Анастасия и поднялась со стула.

Ольга прошла в гостиную и села за рояль. Анастасия встала около нее. Авдеев остановился сбоку у стены так, чтобы хорошо было видно и Ольгу и рояль. К нему подошли четыре охранника из его команды. Один из них изрядно пошатывался. Ольга озорно посмотрела на них и начала играть Брамса. Охранники во главе с Авдеевым замерли, внимательно слушая музыку.

Ольга играла долго. На нее вдруг нашло хорошее настроение. Музыка успокаивала, заставляя забыть тяжелые минуты. Она вся жила ей, пропуская через сердце каждую ноту. И потому казалось, что звуки исторгает не рояль, а чистая и светлая душа великой княжны. Охранники не дыша слушали Ольгину игру. Музыка покорила и их. Наконец, Ольга выпрямила спину и положила руки на колени. Авдеев, покачнувшись, отодвинулся от стены и сказал:

– У вас, наверно, был хороший учитель.

– Меня учила мама, – ответила Ольга.

– Она умеет играть? – удивился Авдеев.

– Она замечательная пианистка, – сказала Ольга.

– А революционные песни вы играть умеете? – спросил один из охранников.

– Что вы имеете в виду? – не поняла Ольга.

– Ну, например, «Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно» или «Замучен тяжелой неволей»?

– Нет, таких песен я не знаю, – сказала Ольга. – Хотя, впрочем, одну мелодию сыграть могу.

Она вдруг вспомнила полонез польского композитора Огиньского. Ольга недолюбливала поляков за их непомерную заносчивость. Она встречалась с ними в Спале, куда ее иногда брал отец, когда ездил на охоту в Беловежскую Пущу. Но музыка Огиньского ей нравилась, хотя дома его никогда не играли. Ольга провела пальцами по клавишам, закрыла глаза и начала играть. Мелодия была грустная, она навевала на душу печаль. Охранники молча слушали, иногда громко вздыхая и переступая с ноги на ногу. Когда Ольга закончила, попросивший сыграть революционную песню охранник сказал:

– Я такую музыку никогда не слышал. Ее, наверное, сочинил какой-нибудь барин.

– Михал Огиньский был польским графом, потом стал революционером, – сказала Ольга. – Он всю жизнь боролся с Россией.

– Ну, вот видите, и графья бывают хорошими людьми, – сказал охранник.

– Спокойной ночи, – Ольга встала из-за рояля, поклонилась и направилась к себе.

– Ну и как тебе слушатели? – ехидно спросила Татьяна, когда сестра вошла в комнату.

– Она даже поблагодарила их, – сказала Анастасия.

– А что в этом плохого? – пожала плечами Ольга. – Послушают хорошую музыку, может, подобреют. У них ведь в жизни радостей было не больше, чем сейчас у нас.

В эту ночь впервые в жизни сестрам пришлось спать на полу. Матрацы, которые принесли из сарая, были грязными и пахли пылью. Анна Демидова, поругавшись с Авдеевым, не пускавшим ее к царским вещам, открыла сундук с постельным бельем и достала оттуда простыни, пододеяльники и подушки. Постели получились вполне пристойными, хотя и жесткими. Но девушки уже привыкли к неудобствам. Они долго не могли уснуть, шепотом обмениваясь впечатлениями о новом доме, пьяных охранниках и размышляя о своей дальнейшей судьбе.

Об этом же разговаривали в своей постели и тоже шепотом и Государь с Александрой Федоровной.

– Мне так тревожно из-за того, что офицер больше не посылает нам записок, – говорила Александра Федоровна. – Я опасаюсь, что его могли арестовать.

– Все будет так, как угодно Господу, – отвечал Государь, хотя и у него мысль об офицере все эти дни не выходила из головы.

– Сегодня Боткин разговаривал с Голощекиным, – сказала Александра Федоровна. – И понял, что нас здесь хотят оставить навсегда.

– Что значит навсегда? – спросил Государь.

– Не знаю. Может быть, они хотят нас убить?

– Не думай об этом, – сказал Государь. – Господь не попустит такого греха. Это ведь тягчайший грех.

– Я так надеюсь, что верные люди нам помогут….

– Я тоже, – сказал Государь. – Давай спать.

Ему не хотелось терзать душу Государыни, да и свою тоже. Хотя мысль о том, что Голощекин и его подручные могут пойти на все, уже не раз приходила в голову.

На следующий день перед тем, как идти обедать в столовую, в комнату торопливо вошел Боткин и сразу направился к Государыне.

– Мне надо вас осмотреть, Ваше Величество, – сказал он. – Мне кажется, у вас высокое давление.

Государыня чувствовала себя вполне сносно, у нее в этот день не болела даже голова, но по тому, как вел себя Боткин, поняла, что ему надо остаться с ней наедине. Подождав, пока все выйдут из комнаты, Боткин тихо сказал:

– Вам снова записка от офицера. Я не мог передать ее Его Величеству, потому что около него все время крутятся люди Авдеева.

Боткин вложил в руку Александры Федоровны бумажный рулончик и, поговорив с ней несколько минут о здоровье, вышел. Государыня почувствовала, что ее начала бить нервная дрожь. Она торопливо, все время поглядывая на дверь, развернула записку и начала читать. Записка снова была написана по-французски, неровным почерком, с множеством грамматических ошибок. От волнения буквы в глазах Государыни сливались в сплошные строчки, руки дрожали, но она разобрала каждое слово. Потом перечитала записку еще раз.

«С помощью божьей и вашим хладнокровием мы надеемся преуспеть без всякого риска. Нужно непременно, чтобы одно из ваших окон было отклеено, чтобы вы смогли его открыть в нужный момент. Тот факт, что маленький царевич не может ходить, осложняет дело, но мы предвидели это, и я не думаю, что это будет слишком большим затруднением. Напишите, если нужно два лица, чтобы его нести на руках или кто-нибудь из вас может это сделать. Возможно ли усыпить маленького на один или два часа, в случае, если вы заранее будете знать точный час? Это доктор должен сказать свое мнение, но в случае надобности мы можем снабдить те или другие для этого средства. Не беспокойтесь: никакая попытка не будет сделана без совершенной уверенности успеха. Перед Богом, перед историей и нашей совестью мы вам даем торжественно это обещание. Один офицер».

Александра Федоровна, зажав записку в ладони, опустила руки, но теперь у нее задергались губы. Она вдруг ясно почувствовала, что свобода находится совсем рядом. Что стоит сделать всего лишь один шаг, и вокруг не будет ни этих тесных, убивающих волю стен, ни омерзительной охраны, ни постоянного унижения. «Господи, – закрывая лицо ладонями, подумала Александра Федоровна, – неужели все это возможно?» По ее щекам побежали слезы, она чувствовала их, но даже не пыталась утереть.

Когда в комнату вошли Государь и дочери, она уже не плакала. Наоборот, ее глаза светились радостью. Государь сразу заметил это и спросил:

– Нам написали?

– Да, – кивнула головой Александра Федоровна. – Прочти.

Она протянула ему записку. Государь отошел к стене и, повернувшись спиной к дверям, бегло прочитал текст. Сунул записку в карман гимнастерки, застегнул его на пуговицу и повернулся к Александре Федоровне. Ей показалось, что он побледнел.

– Надо ответить, – Александра Федоровна неподвижно, словно окаменев, смотрела на Государя.

– Да, надо, – сказал он.

– Что надо? – спросила Татьяна.

– Т-с-с-с, – произнесла Александра Федоровна, прижимая палец к губам.

Татьяна подошла к отцу и шепотом спросила:

– Какое-то важное сообщение?

Он посмотрел на дверь, достал из кармана записку и вложил ее в ладонь дочери. Татьяна спрятала ее за корсет и, жестом позвав за собой сестер, направилась в комнату, где они ночевали. Там она прочитала записку и молча передала ее Ольге. Затем ее прочитали Мария и Анастасия. Вернув записку Татьяне, Анастасия запрыгала на одной ноге. Прыгать хотелось и остальным, но они пытались сдержать эмоции.

В этот день даже прогулка во дворе показалась им радостной. Девушки не обращали внимания на охрану. Они уже ощущали свободу. Им казалось, что у них за спиной появляются крылья. Вот-вот они окрепнут, и, взмахнув ими, можно будет оказаться за этим забором, за ненавистным городом с грязной железнодорожной станцией, за лесами и реками, где нет охранников и живут только счастливые люди.

Вечером после чая Государь сел писать ответ. Побег и сейчас казался ему унижением, поэтому, посидев несколько минут в молчаливом раздумье, он написал:

«Мы не хотим и не можем бежать, мы можем только быть похищенными силой, т. к. сила нас привела в Тобольск. Так не рассчитывайте ни на какую помощь активную с нашей стороны. Начальник охраны имеет много помощников, они меняются часто и стали озабоченными. Они охраняют наше заключение и наши жизни добросовестно и очень хороши с нами. Мы не хотим, чтобы они страдали из-за нас, в особенности, во имя Бога, избежите кровопролития. Справьтесь о них вы сами. Спуск через окно без лестницы совершенно невозможен.

Мы совершенно не знаем, что происходит снаружи. Не получал ни журналов, ни газет, ни писем. С тех пор, как позволили открывать окно, надзор усилился и нам запрещают высовывать голову, с риском получить пулю в лицо».

Государь долго думал, ставить свою подпись под текстом записки или нет. В конце концов решил не ставить. Его почерк и так уже известен офицеру, он узнает автора по нему. Во время утреннего чая Государь передал записку Боткину.

Ответа от офицера не было несколько дней. Семью снова начали терзать сомнения. Каждый день они задавали друг другу вопрос: что случилось с верными людьми? Не схвачен ли офицер, не арестованы ли его друзья? Не раскрыта ли переписка? Наконец монахиня передала Боткину записку. Он тут же отнес ее Государю. Государь, не скрывая волнения, начал читать.

«Друзья не дремлют больше и надеются, что час, так давно жданный, настал. Сопротивление чехословаков грозит большевикам все более и более серьезно. Самара, Челябинск и вся Сибирь во власти Временного правительства. Армия друзей словаков в 80 верстах от Екатеринбурга. Будьте внимательны ко всякому движению снаружи, ждите и надейтесь. Но в то же время, умоляю, будьте осторожны, потому что большевики раньше, чем будут побеждены, представляют для вас гибель реальную и серьезную. Будьте готовы каждый час днем и ночью. Напишите точно время, когда вы все идете спать. Один из вас не должен спать каждую ночь от двух до трех часов. Готовый умереть за вас офицер русской армии».

«Господи, неужели час освобождения и вправду близок? – подумал Государь. – И потом эти, чехословаки… Если они действительно в восьмидесяти верстах отсюда, они тоже нас спасут. И это спасение может быть надежнее попытки неизвестных офицеров».

Его снова начали мучить сомнения. Стоило ли давать ответ офицеру, рискуя быть уличенным в сговоре, расплата за который наверняка будет неотвратимой и самой жестокой, если освобождение идет само собой? Если бы речь шла только о нем, Государь, не задумываясь, ответил. Но ведь за ним была семья и те, кто верой и правдой служит ей в самое трудное время: Боткин, Демидова, Харитонов, Трупп. Он долго размышлял над этим, и Александра Федоровна, понимая терзания мужа, старалась не смотреть в его сторону. Она сидела у окна на стуле и вязала Алексею теплые носки. Он уже несколько раз говорил о том, что у него мерзнут ноги.

Государь посмотрел на Александру Федоровну, она почувствовала его взгляд и опустила голову. И он решил, что ответ надо написать. Ведь офицер переправлял эту записку тоже с риском для своей жизни. И монахиня Мария, передававшая ее, рисковала не меньше. Они ждут от Государя действий, и он не может обмануть их ожидания. Государь обмакнул перо в чернильницу и написал:

«От угла до балкона 5 окон выходят на улицу, 2 – на площадь. Все окна заклеены и выкрашены в белый цвет. Маленький еще болен и не может ходить. Каждое сотрясение причиняет ему страдание. Ничего не нужно предпринимать без совершенной уверенности в результате. Находимся все время под внимательным наблюдением».

Он закрыл глаза и откинулся на спинку стула, ожидая, когда на листе бумаги высохнут чернила. Затем ножницами отрезал текст, скатал его в рулончик и положил в карман гимнастерки. Перед обедом он передал записку Боткину. В это время у Ипатьевского дома появились монахини с молоком и свежей выпечкой. Боткин передал им записку. А через час она лежала на столе у Голощекина.

На этот раз в его комнате американской гостиницы кроме Сафарова и Войкова находился еще один комиссар ЧК – Яков Юровский. Голощекин чрезвычайно ценил его за холодный ум и стальное сердце. Отец Юровского как-то говорил Голощекину:

– Я боюсь своего сына потому, что нет такой черты, за которую он не смог бы переступить. И это касается не только денег.

Голощекин долго молчал, держа перед собой развернутую записку и поглядывая на Юровского. Он не знал французского и потому не мог прочитать ее. Но суть содержания была ему ясна. Николай, конечно же, был согласен воспользоваться услугами незнакомого офицера. Покрутив записку в руке, Голощекин передал ее Сафарову. Тот несколько раз перечитал ее, стараясь уяснить текст, потом пересказал его суть.

– Ну что? – спросил Голощекин, обводя взглядом сидящих вокруг стола чекистов. – В принципе у нас есть полное моральное право расстрелять Романовых. Они готовятся к побегу, и в наших руках доказательства этого.

– Тогда почему ты начинаешь с вопроса? – спросил Юровский.

– Потому что Свердлов до сих пор не говорит ни да, ни нет.

– Мы не можем ждать, – сказал Войков. – Чехи действительно в восьмидесяти верстах от Екатеринбурга. Они могут взять город. И что тогда?

– Тебе, Шая, надо ехать в Москву и говорить со Свердловым, – сказал Сафаров. – Он должен понять, что дальше тянуть нельзя.

– В Москву уехал Белобородов. Ты же знаешь, что четвертого июля открывается съезд Советов.

– Белобородов ничего не решит, – сказал Сафаров. – Он друг Троцкого. Свердлов его не знает. А у Троцкого совершенно другая позиция. Тебе, Шая, надо ехать.

– Я сам думал об этом, – Голощекин погладил ладонью скатерть на столе и встал. – Через два часа идет поезд на Пермь, я поеду на нем.

– А что Романовы? – спросил Юровский.

– У Романовых все должно остаться без изменений. Мы не должны вызывать у них никаких подозрений.

Глава 19

Голощекин ехал в Москву не столько за тем, чтобы поторопить Свердлова отдать распоряжение об убийстве Романовых, сколько для того, чтобы точнее прояснить обстановку. Он понимал, что если распоряжение не отдается, значит, для этого есть причины. Они могли быть как внешними, так и внутренними. Внешние – это позиция Германии, ее, прежде чем сделать какой-то шаг, теперь учитывает ставший чрезмерно осторожным Ленин. А внутренние – действия Троцкого. Честолюбивый, жаждущий всемирной славы Троцкий все еще носится с идеей открытого суда над бывшим царем, где он собирается выступить обвинителем. Конец Романова будет один и тот же, но суд придаст убийству юридическое оправдание. В этом, конечно, был определенный смысл.

Но Троцкий не учитывал одного – ни один суд не вынесет смертный приговор детям. Их вообще не за что судить. Немцы, узнав о начале процесса над царем, могут потребовать выдать детей им. Они имеют на это право, у царицы в Германии много родственников. И тогда династия будет спасена. А этого никак нельзя допустить. В общем, вопросов было много. Но у Голощекина имелись свои аргументы, которые он считал неотразимыми. В Екатеринбурге созрел монархический заговор, белые армии не сегодня-завтра захватят город. Все это требует немедленного решения, иначе царь может оказаться на свободе, что не обрадует ни Ленина, ни Троцкого. Именно это и необходимо донести до сознания Свердлова.

Приезжая в столицу, Голощекин прямо с вокзала всегда направлялся на квартиру Якова Михайловича. Его жена Надя радушно встречала самого близкого друга семьи, угощала чаем, а за чаем рассказывала о последних новостях. Эти новости давали возможность лучше подстроиться под настроение хозяина квартиры и подготовиться к разговору с ним. Но сегодня Голощекин решил, что прямо с поезда пойдет не на квартиру, а в кабинет Свердлова.

На Казанском вокзале, куда прибыл поезд из Перми, было грязно, люди сидели и лежали прямо на полу, сплошь усыпанному шелухой от семечек. Здесь же играли маленькие дети. Голощекин не мог понять, куда едут эти люди. Ведь в России, куда ни глянь, везде разруха и неустроенность. Счастливых мест уже давно не осталось. Может быть, люди едут из одной, большой неустроенности, туда, где она им кажется меньше? Голощекин никогда не понимал человеческой психологии и поэтому решил не думать ни о каких людях.

Гостиница «Метрополь», где временно размещалось руководство ВЦИК, была похожа на муравейник. В коридорах навстречу друг другу двигались непрерывные потоки людей. У каждого в руке была какая-нибудь бумажка. Преодолеть эти потоки, чтобы перейти коридор с одной стороны на другую, было довольно сложно. Голощекину с трудом удалось добраться до двери приемной председателя ВЦИК.

Приемная была битком набита людьми. Большинство из них стояли, по всей вероятности, давно. У многих стояльцев было унылое выражение лица. Всем им необходимо было срочно пробиться к Свердлову, ведь завтра начинался съезд Советов. У председателя ВЦИК уже три часа шло совещание. Голощекин решил дождаться его окончания и хотя бы показаться Свердлову на глаза. Ждать пришлось почти час. Затем в кабинете председателя послышались голоса и стук отодвигаемых стульев. Участники совещания по одному начали выходить из кабинета.

Голощекин, ужом проскользнув между стояльцами приемной, заглянул в кабинет и громко крикнул:

– Яков Михайлович!

Свердлов оторвал глаза от стола и повернулся к двери. Голощекин думал, что он пригласит его зайти. Но вместо этого Свердлов сказал:

– Увидимся вечером у меня.

И сразу вся толпа, стоявшая в приемной, стала протискиваться в кабинет. Голощекин направился в Кремль, на квартиру Свердлова. Благо, это было совсем рядом.

Жена Свердлова Надежда радушно встретила его.

– Проходи, Шая, – сказала она, улыбаясь. – Ты, наверное, только что с поезда? Сейчас напою тебя чаем. У нас есть замечательный чай. Но когда придет Яков Михайлович, не знаю. Он выше головы занят подготовкой съезда. Вопросов, сам понимаешь, очень много.

– Я только что от Якова Михайловича, – сказал Голощекин, снимая новенькую, поскрипывавшую при каждом движении кожаную тужурку. – Он и послал меня к тебе. Сказал, что будет поздно вечером.

Надежда провела Голощекина на кухню, поставила на стол чайный прибор, спросила:

– Есть хочешь?

– Разве что бутерброд, – ответил Голощекин.

– Сделаю тебе бутерброд, – сказала Надежда. – Яков Михайлович вчера принес из циковского буфета хорошего масла и два фунта черной икры. Как у вас в Екатеринбурге?

– Было ничего. А сейчас становится тревожно. – Голощекин осторожно присел к столу.

– Вот и у нас тревожно.

– А у вас-то что? Я об этом ничего не слышал. – Голощекин с удивлением посмотрел на Надежду Свердлову. До Екатеринбурга действительно не доходило никаких тревожных слухов.

– Спроси у Якова Михайловича. Он тебе расскажет лучше, чем я.

Голощекин понял, что в Москве назревает что-то серьезное, но расспрашивать Надежду не стал, знал, что она все равно ничего не скажет. Однако в его душе поселилась неосознанная тревога.

Свердлов появился дома в полночь. Он выглядел осунувшимся, постаревшим, клинообразная черная бородка была скомканной и свалявшейся. Он уже давно не видел себя в зеркале. Сняв в прихожей куртку, он сразу прошел на кухню. Надя достала из духовки ужин, поставила на стол. Голощекин есть отказался, попросил себе только чаю.

– Трудно? – спросил Голощекин, глядя на то, с какой жадностью набросился Свердлов на ужин.

– Ты приехал на съезд или по каким-то другим делам? – спросил Свердлов, не поднимая головы от тарелки.

– Поешь, потом поговорим, – сказал Голощекин. – Не хочу портить тебе аппетит.

– Значит, и у вас плохо. – Свердлов поднял голову, посмотрел на Голощекина и спросил: – Неужели на этом и закончилась наша революция?

– О чем ты, Яков? – удивился Голощекин. – О каком конце ты говоришь?

– Вчера Мирбах вызвал к себе Карахана. Ты его знаешь, это заместитель нашего нового наркома иностранных дел Чичерина. И сообщил две ошеломляющие новости. Во-первых, что на германского посла готовится покушение. И, во-вторых, что на шестое июля в Москве назначен переворот. И, можешь себе представить, ни о том, ни о другом мы ничего не знаем. Ты не вовремя приехал, Шая. Тебя поставят к стенке вместе со мной.

– Откуда у Мирбаха такие сведения?

– От агентов германского посольства. О том, что готовится в Москве, немцы информированы гораздо больше, чем наша ВЧК. Я не знаю, за что получает зарплату Дзержинский.

– Мирбаху тоже нельзя верить, – сказал Голощекин.

– Хотелось бы, – Свердлов скривил губы. – Но факты говорят в его пользу.

– Кто готовит переворот в Москве и покушение на Мирбаха? – Голощекин все еще отказывался верить тому, о чем говорил Свердлов.

– К сожалению, мы не имеем об этом точных данных. Пока известно одно: это люди, симпатизирующие эсерам.

– А что эсеровское руководство? Как ведут себя Спиридонова, Камков? Вы разговаривали с ними?

– Спиридонова утверждает, что это провокация. Но мы ведь знаем, что эсеры до сих пор не приняли Брестский мир, они хотят продолжения войны с Германией. У нас нет сил, Шая. Старая армия распущена, новой нет. ВЧК, как ты знаешь, наполовину состоит из эсеров. Единственные надежные люди – это два полка латышских стрелков Вацетиса. Из русских я не верю никому.

– У нас в Екатеринбурге тоже не просто. – Голощекин отодвинул чайную чашку, положил руки на стол. – Чехословаки в восьмидесяти верстах от города. Мы не сможем защитить его. Я ведь приехал с предложением расстрелять царя. Куда мы с ним, когда чехи возьмут Екатеринбург?

– Мы не можем трогать царя, – подняв голову, нервно сказал Свердлов. – Мы сейчас полностью зависим от немцев. Они – единственная сила, способная защитить нашу революцию. Немцы знают, что мы никогда не начнем с ними войну. Все остальные – начнут. И левые эсеры в первую очередь. А у немцев и без того неважно идут дела на Западном фронте.

– Я не прощу себе, если царь, который столько времени находится в моих руках, останется в живых, – сказал Голощекин. – Мы не имеем права его выпустить. Сейчас народ его ненавидит, завтра может снова воспылать любовью. И что тогда?

– Все, что ты говоришь, совершенно правильно. – Свердлов снова наклонился к тарелке. – Но одобрить ликвидацию сейчас не могу. У Мирбаха уже дважды был недобитый монархист Нейдгарт, требовавший, чтобы немцы заступились за Романовых. Если Мирбах принимает его в германском посольстве, сам понимаешь, что из этого вытекает. Давай подождем до окончания съезда.

– Не понимаю, зачем немцам нужен царь? – удивился Голощекин. – Ведь он вел такую ожесточенную войну с ними.

– Немцы не верят, что мы продержимся долго. Они рассчитывают на то, что если кто-то из Романовых взойдет на трон с их помощью, он станет для них надежным союзником. Во всяком случае, мы такой вариант не исключаем. Все решится в течение нескольких дней. А может быть, и на съезде. Наберись терпения.

Пятый Всероссийский съезд Советов начался в Большом театре в два часа дня. Все время с утра и до его открытия Голощекин провел в гостинице «Метрополь». Здесь была та же толкотня, что и вчера, но никакой особой нервозности не наблюдалось. С утра в кабинете Свердлова побывали председатель Петроградского совета Григорий Зиновьев и редактор газеты «Известия» Юлий Нахамкис. Они наверняка обсуждали документы, которые намечалось принять на съезде. Голощекин попытался найти Белобородова, наверняка уже побывавшего у Троцкого, чтобы обменяться с ним последними новостями, но Белобородов в здании ВЦИК не появился.

Они встретились на съезде. Голощекин впервые попал в Большой театр и с любопытством рассматривал его. Странно, но он ощущал здесь себя одним из богов Олимпа. Ведь еще совсем недавно в партере, где он сейчас находился, сидели украшенные бриллиантами самые знатные дамы Москвы, а на сцене, которая была в три ряда заставлена столами с членами президиума, пел Шаляпин. Голощекин с интересом рассматривал зрительный зал театра.

В царской ложе, украшенной расшитыми золотом портьерами, разместились журналисты революционных изданий. В ложах рядом со сценой – представители иностранных дипломатических миссий. В основном французские и английские офицеры. Над ними в специальной ложе сидел граф Мирбах со своим окружением.

Голощекин долго и внимательно смотрел на него. Мирбах был спокоен, даже торжественен, сидел не шевелясь, не наклоняя головы. Лишь однажды, когда к нему сзади подошел какой-то сотрудник посольства и начал что-то говорить на ухо, он слегка повернул голову.

За первым столом президиума, стоящим у самого края сцены, сидели руководители ВЦИК во главе со Свердловым. Голощекин знал не всех, но многие из членов президиума были ему знакомы. Справа от Свердлова сидели Нахамкис и Зиновьев, слева – секретарь ВЦИК Аванесов, руководители эсеров Камков, Карелин и Черепанов. А на самом краю – председатель их партии тридцатидвухлетняя Мария Спиридонова. До этого Голощекин ни разу не встречался с ней и сейчас с любопытством рассматривал самую известную революционерку России. Двенадцать лет назад на вокзале в Борисоглебске она хладнокровно застрелила из револьвера тамбовского губернатора Лужиновского. Казаки схватили ее прямо на перроне, оттащили за ограду и насиловали до тех пор, пока не отобрала полиция. Суд приговорил Спиридонову к смертной казни, но Николай II заменил ее на пожизненную каторгу. Расправа казаков и каторга сделали ее вспыльчивой и резкой в суждениях и действиях. Но сейчас Спиридонова, как и Мирбах, тоже была спокойной. Лишь иногда вскидывала голову и бросала пылающий взгляд на Свердлова и особенно Нахамкиса. Очевидно, потому, что газета «Известия» постоянно критиковала эсеров.

За следующими столами сидели большевистские руководители: Троцкий, Бухарин, Каменев, Смидович, Сакс, Радек, Иоффе, Карахан и другие. Ленина среди них не было. Он прошел на сцену, когда съезд уже начал работу, и сел с краю стола недалеко от Зиновьева.

В повестке дня съезда было три вопроса: Брест-Литовский мир, работа комитетов бедноты и закон о смертной казни. Первым выступил представитель левых эсеров Леви. Он яростно набросился на Брест-Литовский договор, говоря о жестокостях немцев на Украине. Потом накинулся на большевиков, пытающихся протащить на съезде закон о смертной казни. Голощекин почувствовал, что вся атмосфера огромного зала Большого театра сразу стала накаляться. Эсеру Леви тут же возразил большевик Иоффе, первым начинавший переговоры с немцами в Бресте, но возразил вяло и неубедительно. Из-за стола тут же поднялся и направился к трибуне Свердлов. Голощекин напрягся, стараясь не пропустить ни одного его слова.

Свердлов начал с того, что признал тяжесть немецкой оккупации.

– Но Россия слишком слаба для того, чтобы вести войну, – сказал он. – Нам надо укреплять страну и укреплять в ней законность. Эсеры протестуют против закона о смертной казни только потому, что мы расстреляли командующего Балтийским флотом, который оказался контрреволюционером. Но они активно сотрудничают с нами в чрезвычайных комиссиях. Их представитель Александрович является заместителем председателя Московской ЧК, которая неоднократно без суда и следствия выносила смертные приговоры. Выходит, что левые эсеры против казни, которую выносит суд. Но за смертную казнь без суда и следствия.

И тут же, не дав договорить Свердлову, со своего места сорвалась Спиридонова. Стройная и гибкая, в длинной черной юбке и белой кофточке, темные волосы стянуты в узел на затылке. Ее жесты порывисты, она вся кипела, и в этой своей страсти действительно казалась необыкновенно привлекательной. Голощекин невольно залюбовался ею. Спиридонова начала говорить тихо, заставляя зал настороженно вслушиваться в каждое слово, но постепенно ее голос креп и накалялся страстью. Голощекину казалось, что она тоже будет говорить о Брест-Литовском договоре с немцами. Но Спиридонова неожиданно начала совсем о другом.

– Я всю свою жизнь посвятила благу крестьян, – сказала она и, повернувшись к Ленину, выбросила в его сторону руку. – Я обвиняю вас в том, что вы обманули крестьян, что вы никогда не служили им, а только использовали их в своих целях. Все остальные наши разногласия временные, но в крестьянском вопросе мы с вами будем бороться до конца. Когда крестьяне, крестьяне-большевики, крестьяне-эсеры, крестьяне-беспартийные одинаково унижены, подвергаются преследованию и чудовищному ограблению, я возьму в руки тот же револьвер, ту же бомбу, которыми я их когда-то защищала. И ни вы, никто другой не остановите меня.

В зале поднялись рев и буря аплодисментов. Левая сторона партера, в которой сидели делегаты от эсеров, вскочила на ноги. Публика явно симпатизировала Спиридоновой. Крестьяне-депутаты начали грозить кулаками большевикам. У Голощекина неприятно заныло под ложечкой. «Неужели это именно то, о чем с такой тревогой вчера за ужином говорил Свердлов? – привстав с кресла и нервно оглядывая зал, подумал он. – Неужели это начало переворота?»

Чтобы спасти положение, к трибуне начал пробиваться Троцкий. Он пытался что-то сказать, но в зале поднялся такой шум и топот ног, что Троцкий вынужден был вернуться на свое место. Свердлов истерически зазвонил в колокольчик и начал кричать, что прикажет немедленно выгнать всех из зала. Но никто не слушал и его.

У Голощекина мороз пробежал по коже. В Екатеринбурге ему казалось, что власть большевиков установилась прочно и навсегда, а здесь ее вроде бы не было вовсе. Он со страхом ждал, что будет дальше. Возникло ощущение, что зал не утихнет никогда. И в это время со своего места от края стола поднялся Ленин и не спеша направился к самому краю сцены. Подойдя к Свердлову, он положил руку ему на плечо и сказал, чтобы тот перестал звонить. Затем подошел к краю сцены, взялся обеими руками за отвороты пиджака и обвел взглядом бушующий зал. На его лице играла самоуверенная усмешка. Из зала раздались насмешливые выкрики и свист. Ленин усмехнулся еще больше. Потом поднял вверх руку и стал ждать, когда утихнет зал. И вскоре во всем театре стало так тихо, что все услышали, как под кем-то из членов президиума скрипнул стул.

С беспощадной логикой, пункт за пунктом, Ленин начал разбивать критику эсеров, обвиняя их в непоследовательности и двуличии. В зале тут же снова поднялся крик, и Свердлов опять схватился за колокольчик. Но Ленин вновь поднял руку, и зал утих.

– Обвинения в том, что большевики служат немцам, смехотворны, – сказал Ленин. – Стремление левых эсеров возобновить войну играет только на руку Антанте. Брестский мир является для нас унизительным компромиссом, мы все это прекрасно понимаем, но это компромисс нужды. Мы вынуждены терпеть. Но наградой за это терпение для нас является светлое будущее. Усталость от войны неизбежно приведет к революции в других странах, к мировой революции. Именно война за интересы буржуазии привела к социалистической революции в России.

Голощекин впервые наблюдал за Лениным так близко и был потрясен, с каким напряжением зал слушал его речь. Когда Ленин кончил говорить, весь зал взорвался бурей аплодисментов. Ему аплодировали не только большевики, но и немалая часть левых эсеров.

Но эсеры не сдались. Ленин еще не успел уйти со сцены, как к ее краю подошел Камков и, подняв глаза на ложу, в которой сидел Мирбах, выкрикнул:

– Диктатура пролетариата в России превратилась в диктатуру Мирбаха. Несмотря на все наши предупреждения – политика Ленина остается прежней. Мы не являемся независимой державой, мы представляем из себя лакеев немецкого империализма, которые имеют наглость сидеть в этом театре как хозяева.

Все эсеры, находящиеся в зале, снова вскочили на ноги, подняли кулаки и, повернувшись к немецкой ложе, закричали:

– Долой Мирбаха! Долой немецких мясников!

Не вызывало сомнений, что все это было заранее отрепетировано. Свердлов тут же нервно схватил колокольчик и, потрясая им, начал кричать, что заседание окончено. Руководство большевиков исчезло со сцены, потянулись из зала и большевистские делегаты. Белобородов подошел к Голощекину и сказал, не скрывая удивления:

– Не понимаю, что здесь происходит. Ты веришь, Шая, что в России победила социалистическая революция?

Голощекин только пожал плечами и спросил:

– Куда ты сейчас пойдешь?

– К Троцкому. Но он вряд ли придет сегодня домой. Ты же видишь, как накалена обстановка. А ты к Свердлову?

Голощекин кивнул.

– Завтра встретимся здесь же, – сказал Белобородов.

Голощекин не ответил. В «Метрополь» он не пошел, зная, что к Свердлову сегодня не попадешь. Весь ЦК большевиков сейчас, наверняка, совещается у Ленина. Большевики не имеют абсолютной власти в Москве, это очевидно. Надо искать способ, как ее добиться. И Голощекин вдруг отчетливо понял всю бессмысленность своей поездки в Москву. Ни Свердлов, никто другой не даст ему разрешения на убийство Романовых. Потому что ни один из главарей не знает, что будет завтра с ним самим. Если власть большевиков рухнет и перейдет в руки людей, лояльных Романовым, за их убийство снесут головы всем, кто будет к нему причастен. И в первую очередь ему, Шае Голощекину. Готов ли он отдать свою жизнь только за то, чтобы уничтожить Романовых? Голощекин даже содрогнулся от этой мысли. Что даст ему их смерть, если вместе с ними не станет и его? Бессмыслица какая-то….

Голощекин все-таки зашел в «Метрополь». В его коридорах, как и накануне, было полно народу. Но никого из руководства ВЦИК не было, все словно провалились сквозь землю. Делегаты съезда, получившие вместе с мандатами на голосование продовольственные талоны, пытались поужинать в ресторане, ставшем теперь столовой ВЦИК. Она не могла вместить всех сразу, поэтому у ее дверей выстроилась огромная очередь. Голощекин, хотя и был не делегатом, а гостем съезда, тоже имел талоны. Но ужинать в столовой не стал. Он знал, что Надя Свердлова все равно приготовит хороший стол. Жена Голощекина Соня не умела готовить так вкусно. Любимым ее блюдом была глазунья, потому что над ней не надо было колдовать. А Надя всегда придумывала что-нибудь необыкновенное.

На этот раз на ужин было несколько прекрасных овощных салатов и тушенная в сковородке стерлядь. Надя поставила все это на стол, подала Голощекину чистый прибор, но сама есть отказалась. Она села напротив и молча смотрела, как Голощекин накладывает еду в тарелку. Голощекин опустил голову и стал есть. Потом спросил, не поднимая глаз:

– Яков Михайлович не звонил?

– Звонил и сказал, что, по всей видимости, сегодня не придет. Ты же знаешь, что там происходит.

– Знаю, – сказал Голощекин. – Но не думал, что это так серьезно. Мне казалось, что мы победили окончательно. У нас на Урале обстановка совершенно определенная.

– Какая определенная? – устало произнесла Надя. – Ильич не исключает, что придется снова уходить в подполье. Но какое подполье может быть для нас в России? Нас здесь всех выловят в течение месяца. В России очень много людей, которые захотят поквитаться с нами.

– Это правда, – сказал Голощекин. – Но сдаваться рано. Было хуже, а мы боролись. Да и немцам невыгодно, чтобы в России именно сейчас сменилась власть.

– Немцам тоже трудно, – немного помолчав, произнесла Надя. – Сегодня я разговаривала с Караханом. Он сказал, что французы начали наступление, и немцы не могут сдержать его.

– Я этого не знал.

– Я тоже, – сказала Надя.

Шестого июля съезд продолжил свою работу. На улице стояла жара, и в театре было душно, как в бане. Партер был полон, но половина мест на сцене, предназначенных для членов исполкома, пустовала. Ложа для почетных гостей, которую накануне занимал Мирбах, тоже была пустой. Свердлов председательствовал на съезде, но ни Ленина, ни Троцкого, ни Радека не было. Эсеры во главе со Спиридоновой сидели на своих местах, однако в бой уже не рвались. Может быть, считали, что поскольку на съезде нет Ленина, не с кем и воевать. На сцену выходили ораторы, произносили какие-то слова, но зал их не слышал. Латышские стрелки, стоявшие с примкнутыми штыками в проходах партера и у дверей, казались по-особому подтянутыми. Голощекин чувствовал, что обстановка в зале по каким-то непонятным признакам все больше наэлектризовывается.

И вдруг в фойе раздался взрыв. Многие делегаты вскочили и кинулись к дверям. Там сразу же возникла давка. Голощекин поднял голову, пытаясь увидеть реакцию Свердлова, но того на сцене уже не было, он словно испарился. Кто-то сообщил, что в фойе у одного из красногвардейцев выпала из рук и взорвалась граната. Красногвардеец погиб на месте, два его товарища оказались тяжело ранены.

Давка в дверях не прекращалась, и, чтобы не оказаться в ней, Голощекин продолжал стоять на месте. И вдруг он увидел, как на сцене появилось не меньше трех десятков чекистов, которые окружили Спиридонову, Камкова и других руководителей левых эсеров и увели их за кулисы. Голощекин понял, что в Москве произошли очень серьезные события.

Он не знал, что два часа назад к зданию немецкого посольства в Денежном переулке подъехали два сотрудника ЧК, члены партии левых эсеров Яков Блюмкин и Николай Андреев. Они приказали шоферу не глушить автомобиль и, показав охране удостоверения, попросили, чтобы о них доложили послу.

Через несколько минут из здания посольства вышел сотрудник Мирбаха Рицлер и спросил, что им нужно?

– У нас срочное дело к господину послу, – сказал Блюмкин и кивнул на небольшой черный портфель, который держал в руке.

– Господин посол сегодня никого не принимает, – сухо ответил Рицлер.

– Я к нему по поручению Чрезвычайной комиссии.

Рицлер стоял, не зная, что предпринять. После того как Мирбах узнал о том, что на него готовится покушение, он запретил принимать в посольстве кого-либо из посторонних. Но Чрезвычайная комиссия была тем органом, в котором лучше других знали о том, что происходит в Москве. Не исключено, что в ее руки попали новые сведения о подготовке покушения. Поколебавшись некоторое время, Рицлер пригласил Блюмкина и Андреева в посольство. В гостиную вышел Мирбах в сопровождении переводчика Мюллера. Блюмкин подошел к столу, открыл портфель, достал какие-то бумаги и положил их на стол. Мирбах бегло бросил взгляд на бумаги и остановился у противоположного края стола, ожидая разъяснений.

– Господин Мирбах! – глядя на посла, сказал Блюмкин. – Террористы хотят убить вас в вашем же посольстве.

– Как они рассчитывают это сделать? – спросил Мирбах, с любопытством рассматривая чекиста, при каждом движении которого его новая кожаная куртка издавала какой-то особый хруст.

– А вот так, – сказал Блюмкин и, сунув руку в портфель, вытащил оттуда револьвер.

Он выстрелил в немцев пять раз, причем в Мирбаха дважды. Рицлер и Мюллер мгновенно упали на пол, но, как потом выяснилось, ни одного из них пули даже не поцарапали. Не попал Блюмкин и в Мирбаха. Посол бросился бежать в другую комнату, но уже на пороге его настигла пуля Андреева. Выстрел пришелся в затылок, и Мирбах рухнул на пол. Блюмкин достал из портфеля гранату, бросил ее в соседнюю комнату и выпрыгнул в окно, оказавшееся открытым. За ним выпрыгнул Андреев. Охрана посольства, испуганная взрывом, на несколько минут растерялась, и этого было достаточно для того, чтобы убийцы смогли добраться до автомобиля и благополучно скрыться.

Когда об убийстве немецкого посла доложили Ленину, он несколько минут не мог прийти в себя. Потом сказал:

– Надо немедленно ехать в посольство и выразить свое соболезнование. Боюсь, что немцы могут объявить нам войну. Это достаточно серьезный предлог.

В посольство приехали Ленин, Свердлов и Чичерин. Их встретил заместитель Мирбаха барон фон Ботмер. Ленин выглядел убитым. Опустив голову, он сказал, что советское правительство глубоко скорбит по поводу трагической смерти господина Мирбаха и выражает самое искреннее соболезнование Германии и всем сотрудникам посольства. Он просит передать эти соболезнования семье Мирбаха. Органы ВЧК сейчас принимают все меры, чтобы найти и задержать убийц. Они будут жестоко наказаны. В ответ на это Ботмер сердито буркнул:

– От вашей скорби нам нет никакой пользы.

Как выяснилось, охрана немецкого посольства не имела при себе оружия. Ботмер потребовал от Ленина выдать оружие всем пленным немцам, находящимся в Москве, и организовать из них охрану посольства. Советской милиции немцы больше не доверяют. Ленин тут же распорядился выполнить требование Ботмера.

Сообщение об убийстве Мирбаха было немедленно передано в Берлин. Ботмер ждал реакции правительства на беспрецедентную дерзость русских террористов. С замиранием сердца ждал ее и Ленин. Если немцы объявят войну, большевикам придется бежать из России, потому что ни Москву, ни Петроград защитить нечем. У революционной власти нет армии. Но никакой реакции на убийство посла не последовало. Французский маршал Фош громил немецкие войска в Силезии и частью сил уже вторгся на территорию Германии. Остановить их было нечем. Это было пострашнее убийства Мирбаха.

В этот же день латышский полк под командованием Вацетиса взял штурмом штаб левых эсеров, находившийся недалеко от немецкого посольства. Один из руководителей эсеровского мятежа, Александрович, был схвачен на Курском вокзале, его вывели наружу, поставили к стенке и тут же расстреляли. По распоряжению Ленина все руководство партии эсеров было арестовано прямо на сцене Большого театра. Ближайший союзник большевиков по революции, требовавший для себя места в руководящих органах страны, был разгромлен.

Свердлов пришел ночью домой необычайно возбужденный. Еще в прихожей, снимая пиджак, сказал встречавшему его Голощекину:

– Кажется, теперь у нас закончилось всякое деление власти. Оппозиции больше нет. Мы ее раздавили. С завтрашнего дня не будет выходить ни одной эсеровской газеты.

Затем они вместе прошли на кухню. Голощекин тоже еще не отошел от событий в Большом театре. Ему и в голову не приходило, что власть большевиков в Москве висит на такой тонкой ниточке. Он с ужасом думал о том, что могло бы случиться с ним, если бы власть захватили эсеры. Сев за стол и положив на него руки, Голощекин посмотрел в глаза Свердлову.

– Счастливчики мы, Шая, – блеснув своим маленьким пенсне, сказал Свердлов. – Ленину безумно везет. С тех самых пор, как он вернулся в Россию, не было ни одного случая, где бы он мог проиграть.

– А немцы?

– Что немцы? Брестский договор мы начнем саботировать уже с завтрашнего дня. А через месяц-другой, когда Германия падет на колени, мы забудем о том, что он существовал.

– А что со Спиридоновой? Она расстреляна?

– Со Спиридоновой? – Свердлов усмехнулся. – Ее вместе с Камковым и другими эсерами надо было расстрелять у стен Большого театра. Но Ленин запретил. Велел установить личное участие в заговоре каждого. И только после этого выносить решение. Эсеры никогда не были нашими союзниками в революции. Они – попутчики. Эсеры защищают крестьян. А что такое крестьяне? Патриархальщина, полудикость и самая настоящая дикость. У нас еще возникнут большие проблемы с ними.

– Как хорошо, что съезд не успел принять закон о смертной казни, – сказал Голощекин. – С ним была бы одна морока. А теперь приговор вынесет революционный трибунал.

– Закон нам не помеха, – коротким, нервным смешком рассмеялся Свердлов. – Приговоры все равно будут выносить трибуналы, то есть мы.

– Значит, и с Романовыми можем покончить? – От этой мысли у Голощекина задрожали руки.

– О Романовых я тебе скажу завтра после встречи с Троцким. Взять решение на одного себя я пока не могу.

Голощекин снова сразу поскучнел. Он не понимал, почему Свердлов оттягивает решение. Может быть, против ликвидации Романовых возражает Ленин? Может быть, у вождя революции на этот счет есть другое мнение? Но спрашивать об этом Свердлова Голощекин не стал. Решил подождать до завтра.

До обеда он бродил по улицам Москвы, выясняя обстановку. В центре города было спокойно. О вчерашнем эсеровском мятеже напоминали только латышские патрули. Они стояли на Охотном Ряду от Лубянки до Кремля, патрулировали Тверскую улицу и Красную площадь. Казалось, что вся Латвия перебралась в Москву, чтобы поддержать большевиков.

Перед обедом Голощекин зашел в «Метрополь» к Свердлову. Он был у себя, а в приемной, на удивление, мало народу. Подождав, пока из кабинета председателя ВЦИК выйдут посетители, Голощекин зашел к нему. Свердлов весь светился, по его лицу было видно, что дела обстоят как нельзя лучше. Очевидно, те, кто только что вышел из его кабинета, принесли хорошие вести.

– Когда ты едешь в Екатеринбург? – спросил Свердлов, не ожидая, пока Голощекин усядется на стул у его стола.

– Я собирался уехать еще вчера, – ответил Голощекин.

– Эсеры глубоко просчитались, – сказал Свердлов, искоса поглядывая на лежавшие на столе бумаги. – Они думали, что немцы объявят нам войну. А поскольку мирный договор с Германией заключали большевики, народ выступит против нас. Но Германия войны не объявила. Немцы приняли извинение за убийство Мирбаха. Они развязали нам руки для борьбы с контрреволюцией.

Свердлов снял пенсне, близоруко прищурившись, посмотрел на Голощекина, потом снова надел пенсне и сказал:

– Утром у меня был Троцкий. Мы обсуждали обстановку в партии и стране. Троцкий считает, что для нас пришло время основательно встряхнуть собственные ряды. Показать, что отступления нет, что впереди может быть только полная победа или собственная гибель. Нам нужно сделать что-то такое, что привело бы в ужас нашего врага. И я с ним полностью согласен. Ты понял, о чем я говорю?

– Конечно, понял, – ответил Голощекин.

Тут и без всякого разъяснения было ясно, что Свердлов таким образом давал разрешение на убийство семьи Романовых, но не хотел ставить под ним свою подпись. Ответственность должен взять на себя Голощекин. А Свердлов потом поддержит его действия. Но убить царя – это не то, что расстрелять не снявшего перед тобой шапку холопа. Такое убийство нельзя скрыть, за него все равно спросят. А могут и снести голову. После событий в Большом театре Голощекин не исключал и этот вариант. Поэтому сдержанно спросил:

– А что Ленин?

– Ему сейчас не до этого, – сказал Свердлов. – Мы поставим его перед фактом. Думаю, он согласится, даже если это не совпадет с его мнением. Ленин опасался немцев. Но если они не заступились за Мирбаха, не заступятся и за других. Меня информируй обо всем. Я должен знать все подробности. Потом привезешь доказательства.

Голощекин встал, попрощался со Свердловым за руку и вышел. Вечером он выехал в Екатеринбург. Из головы не выходила последняя фраза Свердлова. Какие доказательства ему нужны? Постановление Екатеринбургского Совдепа? Отчет местной ЧК? И вдруг ему вспомнилась репродукция с картины, висевшей у них на стене, когда они вместе со Свердловым отбывали ссылку в Нарыме. Голощекин на всю жизнь запомнил имена художника и девушки, изображенной на картине. Девушка шла по тропинке и улыбалась, а за ней следовала служанка с тяжелой, окровавленной ношей на плече. Художника звали Боттичелли. А у девушки было чудное библейское имя Юдифь.

Глава 20

В Екатеринбург Голощекин возвращался в одном вагоне с Белобородовым. Поезд был забит до отказа, люди ехали даже в тамбурах. Домой, к своим семьям, возвращались солдаты бывшей императорской армии, задержавшиеся в Петрограде и Москве, чтобы помочь революции окончательно утвердиться в обеих столицах. Многие из них были обозлены, потому что, как выяснилось, революция еще не закончилась. Мирная жизнь, о которой мечтали солдаты, до сих пор оставалась мечтой. После того как революционная власть установилась в столицах, ее надо было устанавливать в губерниях, в городах и селах. То есть ломать устоявшийся уклад жизни, отодвигать в тень, а чаще всего ставить к стенке людей, олицетворявших ее до этого времени. В селе, где все хорошо знают друг друга, раздувание вражды могло вызвать большую беду. Наслушавшиеся революционных речей солдаты понимали это. Некоторые из них бросали на Голощекина недобрые взгляды. Перехватывая их, он пожалел, что вместо солдатской шинели надел комиссарскую тужурку. Белобородов был в шинели, его принимали за своего.

В поезде было полно гражданских. Мещан, интеллигентов, буржуа, убегавших в глухую российскую глубинку и надеявшихся переждать там смутное время. Все эти люди если и не выступали открыто против революции, то и не поддерживали ее. Они еще на что-то надеялись. «На что? – думал Голощекин. И тут же отвечал на свой вопрос: – На реставрацию старых порядков. Может быть, на возвращение к власти царя».

Стоя в коридоре у окна и молча разглядывая пассажиров, он иногда бросал взгляд на Белобородова, и тот отвечал ему тоже взглядом. Они научились понимать друг друга почти без слов. Белобородов был другом Троцкого. Он никогда не рассказывал о том, где познакомился и так близко сошелся с одним из вождей революции, а расспрашивать об этом не принято. Троцкий не сидел в царской тюрьме, не был в ссылке. В то время как Голощекин со Свердловым коротали время в диком и холодном Нарыме, Лев Давидович жил в Европе. Не был в ссылке и Белобородов. Но если они сошлись так близко, значит, на это были свои причины. Ленин ведь тоже не знал Свердлова до октября 1917 года. А затем сразу сделал его своей правой рукой. Правда, этому в немалой степени поспособствовал Троцкий, всегда и во всем поддерживающий Свердлова. Вот и сейчас они были единодушны в том, как поступить с бывшим российским царем и его семьей. Голощекин сам слышал это от Свердлова. И все же он нервничал.

– Ты говорил со Львом Давидовичем о наших делах? – оглянувшись по сторонам, тихо спросил Голощекин.

Белобородов кивнул, затем так же тихо сказал:

– Они все обсудили сегодня утром в «Метрополе». Вернемся к себе и сразу займемся семьей.

Уверенность Белобородова успокоила Голощекина. Если Троцкий сказал ему о встрече со Свердловым, значит, всю ответственность за то, что должно произойти в Екатеринбурге, Москва возьмет на себя. До поездки в Москву Голощекин смотрел на ликвидацию семьи Романовых по-революционному просто. Вывел их всех во двор, поставил к стенке, перестрелял, и больше ни о каком царе не должна болеть голова. Но в Москве вдруг понял, что, если изменятся обстоятельства, за это могут поставить к стенке и его самого. От одной этой мысли ему становилось дурно. Он уже не хотел быть главным организатором убийства, его устраивала роль слепого исполнителя распоряжения сверху. Теперь надо было думать о том, как лучше это организовать.

– В Ипатьевском доме надо менять команду, – глядя на Белобородова, все так же тихо произнес Голощекин. – Кого поставим комендантом?

– Юровского, – Белобородов опустил голову, помолчал некоторое время, потом поднял глаза на Голощекина и добавил: – Он сделает все. Там нужен человек без сантиментов.

Голощекин хорошо знал не только Якова Юровского, но и его семью. Юровский был из мелких лавочников. До самой осени прошлого года держал в Екатеринбурге фотографическую мастерскую. Он сумел собрать фотоархив на всю екатеринбургскую буржуазию, жандармерию и сыскные службы. Как только в городе была создана ЧК, он передал свой архив в отдел по борьбе с контрреволюцией. По его наводкам удалось выявить и расстрелять немало ее пособников. Во многих расстрелах принимал участие сам Юровский, ставший в декабре 1917 года комиссаром ЧК. Лучшей кандидатуры на роль исполнителя задуманной акции нельзя было найти на всем Урале.

Серым, неприветливым ранним утром поезд прибыл в Екатеринбург. Председатель Совдепа и председатель ЧК сошли с подножки вагона на грязный, засыпанный окурками и подсолнечной шелухой перрон и направились в американскую гостиницу. А через два часа вместе с Юровским они прибыли в Ипатьевский дом.

Царская семья в полном составе находилась в спальне родителей. Николай читал вслух книгу. Алексей лежал на кровати, вытянув поверх одеяла тонкие, бледные руки. Александра Федоровна сидела у него в ногах и что-то вязала. Две дочери сидели на стульях между кроватью и отцом, две стояли у окна. Услышав шаги в соседней комнате, все сразу насторожились. Белобородов перешагнул через порог и остановился. Слева от него встал Голощекин, справа – Юровский. Государь положил книгу на колени и медленно поднял взгляд на неожиданных гостей. Каждое такое посещение всегда заканчивалось какой-нибудь неприятностью.

– Мы вынуждены сменить коменданта дома, – не здороваясь, безо всяких предисловий сказал Белобородов. – До нас дошли сведения, что из вашего багажа стали пропадать вещи. Теперь этого не будет. Комендантом дома назначен товарищ Юровский. – Белобородов положил руку на плечо Юровского, давая тем самым понять, что этому чекисту он доверяет как самому себе. – Он наведет надлежащий порядок. Вопросы будут?

Белобородов скользнул взглядом по Николаю, по стоявшим у окна Марии и Анастасии. Они не сводили глаз с Юровского. Это был крупный черноволосый человек с широкими скулами, отвисшими усами и бородкой клинышком. Его можно было принять за приказчика торговой конторы или мелкого служащего. Если бы не его особенные глаза… Ледяной взгляд Юровского, казалось, просверливал насквозь. Царевны привыкли, что каждый новый человек внимательно рассматривает их. Но для Юровского они выглядели неодушевленными предметами. От этого невольно возникал холодок под ложечкой.

Вопросов не было, Белобородов и Голощекин вышли, Юровский остался и по-хозяйски еще раз оглядел своих пленниц. На Александре Федоровне – бусы из редчайшего жемчуга и изумительный бриллиантовый перстень на безымянном пальце левой руки. На этой же руке красовался украшенный драгоценными камнями браслет. Изумрудный кулон и такие же серьги на груди Татьяны.

Юровскому еще до войны постоянно завидовала жена старшего брата Ханя. Она не раз говорила:

– У тебя, Яков, товаров в лавке не меньше, чем на десять тысяч рублей.

Дела действительно шли неплохо, он никогда не бедствовал. Но то, что он увидел на Государыне и ее дочерях, не снилось даже в самых розовых снах. Один браслет Императрицы стоил больше всей его лавки. Не спуская с него своих маленьких глаз, Юровский сказал, стараясь быть как можно мягче:

– Я бы хотел попросить вас сдать мне все ваши драгоценности на хранение.

– Зачем это? – нервно вскинув красивую голову, с вызовом спросила Александра Федоровна.

– Чтобы у вас не было неприятностей, связанных с этим. Охрану несут люди, принадлежащие совсем к другому сословию. Видя на вас ваши украшения, они могут плохо относиться к вам. Мне бы этого не хотелось. У вас есть бумага? Мы сейчас же составим опись всех драгоценностей.

Юровский сел к столу, на котором лежала стопка бумаги и стояла чернильница и, повернув голову к Анастасии, сказал:

– Так, что у вас?

Он специально начал с самой младшей, расчетливо полагая, что она, если и станет возражать, то меньше других. Она еще не знает настоящую цену драгоценностям, у нее не связано с ними никаких личных воспоминаний. Анастасия посмотрела на мать, пожала плечами, сняла с пальца перстенек и положила его на стол перед Юровским. Он обмакнул перо в чернила, написал на бумаге крупными буквами «Анастасия Романова», поставил под фамилией цифру один и, еще раз обшарив колючим взглядом Анастасию, дописал: «Перстень с бриллиантом». Потом поднял голову и сухо произнес:

– Серьги и бусы тоже надо оставить.

Процедура походила на раздевание, но Анастасия, густо покраснев и прерывисто дыша, резким движением сняла с шеи бусы, вытащила серьги, не глядя положила их на стол и отошла к окну. Больше она ни разу не посмотрела на Юровского.

Вслед за Анастасией драгоценности сдали сестры. Они ждали, что мать возмутится и не послушается распоряжения комиссара, но Александра Федоровна молча сняла все свои украшения и положила их на кровать рядом с собой. Они уже не представляли для нее никакой ценности. На ее левой руке остался только перстень с крупным бриллиантом. Из-за болезни сердца руки отекли, и она не смогла снять его с пальца. Юровский, еще раз внимательно посмотрев на перстень, не стал требовать, чтобы она его сдала именно сейчас. Закончив опись, он расписался внизу листка и оставил его на столе. Драгоценности сложил в большой носовой платок, оказавшийся у него в кармане, и положил за пазуху. Опустив голову, не глядя ни на кого, торопливо вышел из комнаты.

Когда его шаги затихли в коридоре, Анастасия резко повернулась от окна и сказала:

– Вот теперь я знаю, как разбойники грабят барышень. Даже расписку могут оставить.

Александра Федоровна посмотрела на нее усталыми глазами и, вздохнув, произнесла:

– Все это суета сует. Не в украшениях счастье.

– А в чем же тогда? – спросила Анастасия.

– В любви, – ответила Александра Федоровна и кончиками пальцев осторожно погладила проступающую из-под одеяла больную ногу Алексея.

Вся семья последние три дня провела в бессоннице. Письмо офицера довело нервное напряжение каждого до предела. Две ночи подряд они ложились спать, не раздеваясь. При каждом шорохе или звуке, раздавшемся снаружи, вскакивали, готовые в ту же секунду подскочить к окну и выпорхнуть из ненавистного здания. Но, посидев несколько минут, снова ложились, разочарованно вздыхая. К стене дома никто не приближался. Иногда это было цоканье копыт случайно проезжавшей по Вознесенскому переулку запряженной повозки, а чаще всего шорохи рисовало возбужденное воображение. В таком напряжении наступал рассвет, а потом всходило солнце.

Утром никому не хотелось смотреть друг на друга. Ночь отнимала все душевные силы, и поэтому разочарование было особенно горьким. Каждый про себя пытался ответить на вопрос, почему не пришли спасители. Единственным оправданием казалось то, что верным людям помешали внешние обстоятельства. Поэтому надо было ждать следующей ночи.

И вот теперь в доме сменили коменданта. По всей вероятности, чекистам удалось раскрыть подготовку к побегу, и они или хорошо скрывают это, или что-то готовят. Судя по тому, как уверенно они вели себя, ни о каком похищении больше не может быть и речи. Осознание этого стало еще одним ударом по измученным душам.

Часа через два после того как ушел Юровский, у наружной стены дома появились четверо рабочих. Подставив лестницу, один из них поднялся наверх и заглянул в окно. Стоявшая у подоконника Татьяна в испуге отпрянула в сторону. Николай торопливо подошел к окну и спросил:

– Что вам нужно?

– Комендант приказал поставить на окно решетку, – сказал рабочий, с удивлением рассматривая царя, которого до этого видел только на портретах.

Несколько дней подряд перед этим в Екатеринбурге стояла невыносимая жара. На втором этаже дома нечем было дышать. Наглухо закупоренные окна не пропускали свежего воздуха. Железная крыша, казалось, раскалилась докрасна, и от нее через потолок жара стекала в комнаты. Охранники ходили, раскрыв рты и еле передвигая ноги. Александра Федоровна лежала в постели, не поднимаясь. У нее резко подскочило давление, и доктор Боткин никак не смог сбить его. У самого Боткина начались боли в почках. Он и раньше страдал от этого, но сейчас болезнь обострилась. Государь потребовал от Авдеева открыть окна, чтобы иметь возможность проветривать комнаты. Тот обязан был испросить на это разрешение у Голощекина или, в крайнем случае, Белобородова. Но поскольку ни того, ни другого не было в Екатеринбурге, решение пришлось принимать самому. После долгих раздумий Авдеев открыл одно окно, но снаружи поставил к нему дополнительную охрану из двух человек. И вот теперь на это окно ставят решетку.

– Ники, они или перехватили письмо, или каким-то образом узнали о намерениях верных людей, – сказала Александра Федоровна, глядя на то, как рабочие, силясь, прилаживают к стене тяжелую решетку.

Татьяна повернулась к матери и впервые за долгие месяцы заточения увидела в ее глазах полное отчаяние. Последняя надежда на спасение таяла как облачко, уходящее за горизонт. Дом превращался в настоящую тюрьму с железными решетками на окнах. У Александры Федоровны больно сжалось сердце. Она понимала, что происходило в душах дочерей, но не могла облегчить их страданий. В эту минуту она, не задумываясь, пошла бы на гильотину, если бы это могло спасти детей. Но жестокая судьба не давала ей выбора. Александра Федоровна боялась заглянуть в глаза Алексею, который тоже напряженно смотрел на то, как рабочие ставят решетку. По всей видимости, и он понимал, что мир, в котором люди свободно перемещаются по улицам, ходят в гости, смеются, позволяя себе маленькие шалости, исчезает навсегда. Алексей натянул тонкое одеяло до подбородка и закрыл глаза.

Николай сделал несколько нервных шагов по комнате, потом сказал:

– Пойду спрошу, можно ли нам выйти на прогулку. – Но вдруг остановился посреди комнаты и заметил: – Спрашивать не у кого. Коменданта нет, а охране запрещено разговаривать с нами.

В это время в гостиной раздались шаги, и в комнату вошел Юровский. В руках у него была небольшая шкатулка. Рабочие уже заканчивали установку решетки. Повернувшись спиной к окну, Юровский поставил шкатулку на стол, открыл ее и сказал:

– Вот ваши драгоценности. Прошу проверить.

Никто не двинулся с места. Александра Федоровна демонстративно положила на колени вязанье и принялась за работу. Дочери остались стоять там, где их застал Юровский. Тогда он достал из кармана опись и начал читать, поочередно вынимая из шкатулки украшения и выкладывая их на стол. Анастасия, поджав губы, подошла к столу в надежде увидеть свой перстенек. Он был на месте. Она хотела сказать комиссару колкость, но, вскинув голову, отошла к стене и, опершись на нее спиной, скрестила руки на груди. После того как украшения побывали в руках Юровского, она ни за что уже не надела бы их на себя.

Закончив чтение, Юровский сложил украшения, положил сверху опись и, закрыв шкатулку, опечатал ее. Он делал это с таким выражением на лице, с каким лавочник, показав клиенту свой самый дорогой товар, снова прячет его, потому что без этого товара не будет чувствовать себя лавочником.

– Она будет все время находиться у вас на этом столе, – сказал Юровский, поглаживая шкатулку ладонью.

– Слава богу, – произнесла Анастасия и посмотрела на мать. Та молча отвернулась.

– Когда мы можем совершить прогулку? – спросил Государь после того, как Юровский поставил шкатулку на стол и повернулся к нему.

– Хоть сейчас, – ответил Юровский. – Вам разрешено гулять два раза в день по полчаса. Как чувствует себя Алексей Николаевич?

Юровский впервые внимательно посмотрел на Цесаревича. Тот лежал на кровати и отрешенно смотрел в потолок. Большие серые глаза Алексея были печальны. Выждав паузу, он повернул голову к Юровскому и сказал:

– Уже лучше.

– Вы уже можете передвигаться самостоятельно? – спросил Юровский.

– Нет, – коротко ответил Алексей.

– Ну, ничего. Скоро, я думаю, вы поправитесь, – сказал Юровский и вышел.

Алексей отказался от прогулки, решив остаться с матерью, и на улицу пошли Государь с дочерьми. Проходя через комнату охраны, они не увидели ни одного знакомого лица. Все охранники оказались новыми. Государь поздоровался с ними, но они молчали словно глухонемые. Когда все начали спускаться по лестнице, охранники заговорили между собой на незнакомом языке.

Во дворике, у куста сирени, Татьяна сказала, в недоумении пожав плечами:

– Новый комендант сменил всю внутреннюю охрану. К чему бы это?

– Очевидно, что-то изменилось в их планах, – заметила Ольга. – Хотя во дворе остались все те же люди.

– Давайте больше не думать об этом, – сказала Мария. – Иначе можно сойти с ума.

– Как же не думать об этом? – удивилась Анастасия. – Я только и думаю об этом. Сначала отобрали украшения, затем поставили на окно решетку. А теперь и заменили охрану. Вам не кажется, что все это выглядит довольно странно?

– Ничего странного в этом нет, – заметил Николай. – Каждый новый комендант заводит свои порядки и окружает себя теми людьми, которым больше доверяет. Так было всегда. Так будет и дальше.

Он очень хотел верить тому, что говорил. Но в глубине души понимал, что причина всех этих изменений совсем в другом. Ольга права. В планах чекистов что-то изменилось. Но сейчас для него важнее было не строить догадки, а успокоить детей.

Юровский между тем неторопливо осматривал дом. Обойдя второй этаж, он спустился вниз. В полуподвальной части здания находилось несколько комнат. Одна, маленькая, была свободной, две других, таких же по размерам, забиты вещами прежнего хозяина дома. Напротив них через узкий коридор располагалась большая комната с окном, выходящим на улицу. В ней стояли шкаф, небольшой столик и три стула. Комнату давно не убирали, на всей мебели толстым слоем осела пыль. Юровский подошел к окну, посмотрел наружу. В нескольких метрах виднелся забор. На подоконнике тоже лежал толстый слой пыли. Юровский провел по нему пальцем, прочертив косую белую линию, затем шагами измерил комнату. Семь шагов в длину и пять в ширину. Отойдя к двери, он еще раз ощупал глазами каждый сантиметр помещения. Затем прикрыл дверь и поехал в гостиницу к Голощекину.

После обеда рабочие привезли в Ипатьевский дом подводу теса и от пола до потолка закрыли в полуподвальной комнате одну из стен деревянной панелью. На следующий день ее обклеили обоями, вынесли стоявшую там мебель, а комнату вымыли. В тот же день на окне установили наружную решетку.

Слыша снизу непрерывный стук молотков, Александра Федоровна сказала, ни к кому не обращаясь:

– Опять что-то затевают.

– У меня такое впечатление, что там сколачивают гробы, – произнесла нервно ходившая из угла в угол Мария.

– Давайте почитаем молитву, – сказала Александра Федоровна.

Она отложила в сторону вязанье и тихо начала: «Отче наш, иже еси на небесех…»

Мария остановилась посреди комнаты, посмотрела на мать, перекрестилась и продолжила:

– Да светится имя Твое, да приидет царствие Твое яко на небеси и на земли…

Остальные дочери подхватили молитву, и в комнате зазвучало стройное пение: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим…»

Алексей, лежа на подушке, беззвучно шевелил губами, повторяя вслед за сестрами слова молитвы, и видел, как их лица становятся светлее, а взгляды делаются мягче и добрее. Он чувствовал, как по сердцу разливается размягчающее спокойствие, стук молотков становится совсем неслышным, а комнату через зарешеченное окно начинает заливать небесным светом. Даже нога в эти мгновения перестала болеть. Он попытался подобрать ее под себя и с удивлением заметил, что совершенно не ощущает боли.

Когда молитва была прочитана, Государь, выждав паузу, сказал:

– Надо через нового комиссара заказать священника. Пусть отслужит нам обедницу.

– Не удивлюсь, если он этого не разрешит, – ответила Александра Федоровна.

– И все-таки я попробую, – сказал Государь.

Вечером, перед чаем, в доме появился Юровский. Семья и вся прислуга за исключением Харитонова, который на кухне колдовал над чайником с заваркой, находилась в гостиной. Ольга играла Шопена. Юровский неслышно остановился на пороге и замер, прислонившись плечом к дверному косяку. Звучала нежная, но печальная музыка, словно прозрачное утро в роняющем последнюю листву осеннем лесу. Он даже ощутил особый аромат леса расширившимися ноздрями. Юровский шумно вздохнул, и все сразу обернулись к нему. Но Ольга продолжала играть, и внимание снова переключилось на музыку. Когда она взяла последний аккорд и убрала руки с клавиш, на пороге появился Харитонов и, поклонившись, громко произнес:

– Чай готов, Ваше Величество.

Юровский дернулся, полоснув по нему взглядом, но ничего не сказал, повернулся и направился в комнату охраны. Его задержал Государь.

– Яков Михайлович, – мягко произнес он.

Юровский остановился, внимательно глядя на Николая. Государь был спокоен, его лицо, как всегда, казалось доброжелательным. Юровский подождал, пока Государь подойдет к нему, и поднял голову.

– Мы хотели бы пригласить священника, чтобы он отслужил молебен, – сказал Государь. – Вы можете это сделать для нас?

Юровский на несколько секунд замешкался, не понимая, о чем идет речь. Какой молебен и зачем он нужен бывшему царю? Неужели он не понимает, что никакие молебны уже не спасут его? Он уже хотел отказать в самой резкой форме, но неожиданно для самого себя произнес:

– Хорошо, я завтра поговорю об этом с настоятелем Екатерининского собора.

На следующий день с утра Юровский вместе с Голощекиным, Войковым и верхисетским военным комиссаром Петром Ермаковым на легковой машине направились в урочище Четырех Братьев – большой лесной массив на окраине Екатеринбурга. Ермаков хорошо знал эти места. Перед этим почти два часа в номере Голощекина обсуждали маршрут, по которому предстояло ехать. Войков предлагал отправиться на пролетке, в ней было легче передвигаться по лесу. Но Голощекин сразу отверг это предложение.

– Трупы будем вывозить на машине, поэтому надо найти такую дорогу, по которой свободно пройдет автомобиль.

Довод был убедительный, идея с пролеткой сразу отпала. Но когда заехали в лес, поняли, что найти подходящее место будет не так-то просто. Лес пересекало множество дорог и еще больше тропинок, встречались люди. Какой-то мужик с женой и мальчишкой лет восьми попались им уже на опушке. Они ехали на подводе в Екатеринбург, видимо, из ближайшей деревни Коптюги. Вскоре машина обогнала двух парней с котомками за плечами, шагавших из Екатеринбурга по направлению к Коптюгам.

– Народу, как на Вознесенском проспекте, – недовольно пробурчал Голощекин. – А нам надо исключить любого свидетеля.

– Это мы обеспечим, – смеясь, заметил Юровский.

Но Голощекина его ответ не успокоил. Когда выехали на большую поляну, он приказал остановить машину и сказал, глядя на Юровского:

– Допустим, мы закопаем их здесь, – Голощекин указал пальцем на куст, росший с краю. – Это же обнаружится сразу. Семь человек даже под землей зарыть совсем не то, что похоронить собаку.

– Не семь, а одиннадцать, – уточнил Юровский.

– Тем более, – Голощекин почесал подбородок и огляделся. Потом спросил: – А шахты здесь никакой рядом нет?

– Есть, – сказал молчавший все это время Ермаков. – Вон там, недалеко, – он показал рукой в сторону ближайших деревьев.

Пересекая поляну, к деревьям вела заросшая тропинка. Голощекин прошел по ней и вскоре увидел заброшенную шахту. Рядом с ней возвышался старый, уже поросший травой отвал породы. Голощекин подошел к краю шахты, заглянул в нее. Из горловины тянуло сыростью, каменные края шахты осклизло блестели, но дна не было видно. Голощекин поднял с земли камень и бросил вниз. В глубине булькнула вода.

– Вот сюда их и сбросим, а шахту завалим, – сказал Голощекин.

– Для этого полка солдат не хватит, – заметил Юровский. – К тому же свидетелей будет столько, что от всех не избавишься.

– Предложи что-нибудь получше. – Голощекин начал раздражаться из-за того, что пустяковая, как ему представлялось вначале, задача вдруг стала превращаться в серьезную проблему.

Казалось бы, что стоит закопать нескольких человек? Вырыл яму, побросал их туда, засыпал землей, а сверху положил дерн. Но выходит, что даже в большом лесу сделать это, не оставив следов, невозможно. Войков покрутил головой, нервно, как собака, понюхал поднимающийся из шахты гнилой воздух, потом сказал:

– Надо сначала залить трупы серной кислотой, затем облить керосином и сжечь. То, что останется, не сможет опознать никто.

– А зачем нам возиться с этим? – удивился Ермаков. – Сбросим в шахту, и все дела.

По лицу Голощекина пробежала недобрая улыбка, а в глазах Юровского сверкнул волчий огонек. Они посмотрели друг на друга, потом перевели взгляд на Ермакова.

– Ты что, не знаешь, с кем имеешь дело? – погасив улыбку, спросил Голощекин. – Ведь те, кто свергал царя, завтра на этом месте церковь поставят. И каждый день будут приходить сюда молиться, разбивая до крови свои чугунные лбы.

– Кто же им позволит? – удивился Ермаков. – Революция победила окончательно, к старому возврата уже не будет.

– Относительно революции ты прав, – сказал Голощекин. – Но мы должны предусмотреть все варианты. Ты знаешь, где достать серную кислоту? – спросил он, повернувшись к Войкову.

– В городе много мест, где имеется серная кислота, – ответил Войков.

– Завтра же чтобы она была у тебя, – сказал Голощекин и дал команду возвращаться в Екатеринбург.

А в десять утра следующего дня в Ипатьевский дом пришел священник отец Алексей Сторожев и диакон Буймиров. Они служили здесь месяц назад по просьбе Государя, в праздники Святой Троицы. Почему возникла необходимость отслужить сегодня, Сторожев не знал. В комендантской комнате он спросил Юровского, какой именно молебен необходимо отслужить сегодня.

– Обедницу, – ответил Юровский, намазывая на кусок хлеба толстый слой желтого, как свежий мед, масла. С утра ему не удалось позавтракать в гостинице, и теперь он перекусывал у себя в комендантской.

– Обедню? – переспросил диакон.

Юровский достал из кармана смятую бумажку, разгладил ладонью и сказал, ткнув в нее пальцем:

– Здесь написано обедницу. Писал сам бывший царь.

Священники переглянулись и начали молча натягивать церковное облачение. Когда они вошли в гостиную, вся царская семья была уже там. Алексей сидел в своей коляске, рядом с ним в передвижном кресле сидела мать. Государь с дочерьми стояли справа от них. Все казались спокойными, но в глазах у каждого притаилась глубоко спрятанная печаль. Увидев священников, Государыня поднялась из кресла, все остальные повернулись к ним и молча поклонились.

Сторожев с диаконом подошли к столу, на котором стояли иконы и горели тонкие свечи, и начали читать молитву. Певчих не было, их не разрешили взять. В прошлый раз роль певчих исполняли Государыня и великие княжны. А «Отче наш» своим приятным баритоном пел сам Государь. Но сегодня священникам никто не подпевал. И это тоже показалось им странным. А когда диакон густым басом запел «Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего», что было положено при исполнении обедницы, вся царская семья, за исключением Алексея, опустилась на колени. Отец Сторожев почувствовал, как по коже пробегает холодок. В его душе возникло неосознанное желание поскорее закончить молитву, но, поймав на себе взгляд Государя, он решил исполнить положенный обряд до конца.

В конце службы все по одному направились к священнику поцеловать крест, который тот держал в руке. Первым это сделал Государь, за ним Александра Федоровна, потом дочери. В дальнем конце комнаты, у окна, скрестив на груди руки, стоял Юровский и молча наблюдал за всей этой церемонией. Когда к священнику подходила Татьяна, она постаралась встать так, чтобы закрыть собой Сторожева от Юровского. Нагнувшись к кресту, Татьяна подняла на священника глаза и прошептала:

– Благодарим вас, батюшка.

Сторожева словно пронзило током. Положив крест на стол, он перекрестился и обвел взглядом всех, кто стоял перед ним. Романовы и прислуга тоже перекрестились и поклонились священнику. После службы, уже на улице, диакон сказал Сторожеву:

– У них там что-то случилось.

– Да, – ответил Сторожев и почувствовал, как у него сжалось сердце.

Случиться могло только одно: наступал близкий конец. И узники дома, очевидно, знали об этом. Поэтому и заказали молитву: «Со святыми упокой…» «Господи, сколько же надо мужества, чтобы держаться так, как держались сегодня они, – подумал Сторожев. – Воистину, все они святые». Священник оглянулся на Ипатьевский дом и в который уже раз перекрестился.

Ни от кого из членов семьи не ускользнули приготовления, ведущиеся в доме. Стук молотков прекратился, но сразу после службы в дом пришли несколько женщин и начали прибирать комнаты. За каждым их движением наблюдала охрана, но Марии удалось обмолвиться с одной из них. Оказывается, женщин направили в дом по приказу Голощекина. Они вымыли полы на обоих этажах и в царских комнатах, протерли мебель и вычистили ковры.

Когда приводили в порядок нижнюю комнату, одна из женщин, подойдя к обоям, наклеенным день назад на новую деревянную стену, удивленно сказала:

– Смотрите-ка, здесь уже кто-то напакостил.

На обоях жирным карандашом в две строчки было написано несколько слов. Женщина попыталась прочитать их, но надпись была сделана на иностранном языке.

Belsatzar ward in selbiger Nacht

Von seinen Knechten umgebracht[1].

– Охранники, видать, безобразничают, – ответила ей другая женщина.

Надпись действительно сделали охранники Юровского. Они заранее готовились к работе, за которую он обещал хорошее вознаграждение. Охранники были пленными мадьярами из австрийской армии, но надпись сделали по-немецки.

Перед вечером Юровский позвал своего помощника Павла Медведева и приказал ему собрать все револьверы, которыми была вооружена охрана. Затем велел вместе с одним из мадьяр отправиться за город и в ближайшем лесу проверить оружие. Медведев с мадьяром уехали на пролетке, а Юровский направился в комнаты царской семьи.

В это время вся семья обычно собиралась в гостиной. Одна из дочерей играла на рояле, остальные слушали музыку. Сейчас Романовы тоже были в гостиной, но вместо музыки читали молитву. Тут же стояли доктор Боткин и прислуга: горничная Демидова, повар Харитонов и камердинер Трупп. Молитву читала Мария. Остальные, шевеля губами, беззвучно повторяли ее слова и время от времени крестились. Юровского это удивило. «Неужели они знают о том, что должно произойти через несколько часов? – подумал он. – Но откуда они могут знать это?»

Юровский нарочито громко сделал несколько шагов по комнате, но никто не оглянулся. Комиссара ЧК словно не существовало для них. Он подошел к окну, опершись ладонями о подоконник, вытянул шею, осмотрел двор и высокий забор, возле которого ходили охранники, но опять Романовы не обратили на него внимания. Они все ушли в молитву и отстранились от окружающего мира. В эти мгновения для них не существовало никого, кроме Бога.

У Юровского была чудовищная память. Он с фотографической точностью помнил лица людей, которых приходилось убивать. На одних был написан безумный ужас, на других отупляющий страх, на третьих – беспомощные слезы. На лицах Романовых не было ни слез, ни печали. Наоборот, они словно светились изнутри, и от этого казалось, будто сам Христос приподнял над ними свой венец. Юровский, удивившись этому странному ощущению, опустил голову и вышел из комнаты. Ему стало не по себе.

Он спустился вниз, в полуподвальное помещение, и остановился там, прислонившись плечом к косяку. Окинул взглядом комнату, прикидывая, как лучше расставить в ней Романовых, чтобы они не закрывали друг друга. Ведь стрелять придется сразу во всех. Сделать это надо быстро, чтобы не успели поднять паники. Он словно рисовал в воображении будущую фотографию. В первом ряду должны стоять те, кто пониже ростом, во втором – более высокие. Чтобы пули не отскакивали от стены, Юровский велел поставить перед ней деревянный экран и оклеить его обоями. Обои он выбирал сам. Они были чистенькими, веселой расцветки. Юровский считал, что в расстрельной комнате ничто не должно производить на жертв удручающего впечатления.

Часа через два приехал Медведев и сказал, что все револьверы стреляют без осечки. Выкладывая их на стол перед Юровским, Медведев попросил:

– Позволь мне стать там рядом с тобой. Я еще никого не убивал. А так хочется.

Медведев зажмурился и тряхнул лохматой головой. На его лице появилась почти детская блуждающая улыбка. Протянув руку к револьверу, он нежно погладил его по стволу.

– Нет, не позволю, – строго сказал Юровский.

– Почему? – удивился Медведев, сменив улыбку на неподдельную обиду.

– У меня для тебя предусмотрены другие дела. В кладовке лежит рулон сукна. Постелишь его в кузов машины, чтобы кровь из нее не текла на дорогу. И будешь выносить трупы. Стрелять будут другие. На всех желающих места все равно не хватит.

Расстрельная комната была тесной, и Юровскому не хотелось брать в свою команду лишних людей. Главное, чтобы не подвели револьверы.

Он вдруг вспомнил, что уже давно не ел и, оставив Медведева в караульном помещении, отправился на кухню. В большой кастрюле лежали котлеты. Приподняв крышку, Юровский понюхал их, затем взял кружку, чтобы налить чаю. Но чайник оказался холодным. Это показалось странным. Перед сном Романовы всегда пили чай, который готовил им Харитонов. Сегодня они изменили своему распорядку. Они не только не пили чай, но и не притронулись к котлетам. Юровский взял ломоть хлеба, достал котлету и, присев на стул около стола, начал есть. Только сейчас он почувствовал, как голоден. Съев четыре котлеты, он вытер руки о скатерть и спустился во двор.

На город опустилась ночь. Она была теплой и ясной. На черном небе сверкали крупные звезды, листья стоявшего рядом тополя о чем-то шептались между собой. Юровский поднял голову и посмотрел на окна царских комнат. Ни в одном из них не было огня. Отражая свет ночного неба, они походили на черные блестящие квадраты. «Интересно, спят Романовы или нет?» – подумал он. Ему не хотелось, чтобы они спали. Странное спокойствие Романовых не укладывалось в его сознании. «Неужели они ничего не чувствуют? – думал он. – А если чувствуют, откуда у них такая нечеловеческая выдержка?»

На улице затарахтела машина и, подъехав к дому, остановилась. Охранники тут же открыли ворота, и машина въехала во двор. Только в эту минуту Юровский почувствовал, что настало его время. Он быстро поднялся в караульное помещение и приказал Медведеву спускаться вниз и стелить сукно в кузове. А сам направился в комнату Боткина. Вежливо постучал в дверь и, приоткрыв ее, спросил:

– Евгений Сергеевич, вы спите?

– Что вам нужно? – раздался из угла голос Боткина.

Доктор сидел на стуле в темной комнате. Он был одет в свой неизменный, застегнутый на все пуговицы черный сюртук. То ли еще не ложился спать, то ли собирался сделать это только сейчас. Юровский не понял.

– В городе стреляют, – сказал Юровский первое, что пришло ему в голову. – Мне надо перевести вас в другое помещение. Разбудите Романовых и вместе с прислугой спускайтесь вниз. Я буду ждать вас там.

Юровский вышел и быстрым шагом направился в комнату расстрельной команды. Все стояли около небольшого стола и ждали его. Он открыл шкаф, в котором лежали заряженные револьверы, и раздал их.

– Первым в царя стреляю я, – сказал Юровский. – После моего выстрела сразу же открывайте огонь по остальным. Цельтесь в сердце, так будет меньше крови. – Он сделал паузу, посмотрев на стоявшие в углу винтовки, взял в каждую руку по одной и протянул двум показавшимся ему побледневшими мадьярам. – Вы будете стоять у дверей слева и справа от меня. Наденьте на винтовки штыки.

На лестнице послышалось движение. Юровский с Ермаковым и двумя мадьярами вышли из комнаты и поднялись на нижнюю площадку. Осторожно спускаясь по ступенькам, навстречу им шел Николай, держа на руках Алексея. За ним шли остальные. Юровский обратил внимание на одежду Романовых.

Николай был в своей неизменной военной форме без погон с маленьким Георгиевским крестиком в петлице. В такой же форме был Алексей. Александра Федоровна надела длинное черное платье со стоячим воротником, закрывавшим шею. На ее груди переливалось бриллиантовое колье, в ушах светились такие же серьги. Дочери были одеты в длинные черные юбки и белые кофточки. На них тоже сверкали драгоценности. «Значит, отдали не все, – со злостью подумал Юровский. – Пытались припрятать, а теперь вытащили наружу. Сколько же у них этих драгоценностей?» Но тут же подавив в себе охватившее его раздражение, Юровский, изображая на лице улыбку, сказал:

– Сюда, пожалуйста, – и показал рукой на коридор, где у дверей одной из комнат стояли двое мадьяр с винтовками.

Государь внес Алексея в комнату, оказавшуюся совершенно пустой. Александра Федоровна, войдя в нее, оглянулась и сказала, не скрывая удивления:

– Что, и стульев даже не будет?

Юровский, зыркнув глазами на Медведева, почему-то оказавшегося в это мгновение около него, кивнул головой, тот выскочил из комнаты и тут же принес три стула. Юровский оттолкнул локтем Медведева и поставил стулья в двух шагах от стены со свежими обоями.

– Прошу вас сюда, – сказал Юровский, указывая Государю на стул.

Александра Федоровна села с краю. Государь посадил на средний стул Алексея и сел рядом с ним.

– Вот так, хорошо, – сказал Юровский и суетливо начал расставлять остальных за спинками стульев.

Затем отошел к двери и внимательно посмотрел на получившуюся картинку. Анастасия встала за спиной отца и поэтому над ним возвышались только ее плечи и голова. Юровский попросил ее отодвинуться чуть влево, так, чтобы была видна вся ее фигура. Еще раз окинул внимательным взглядом всю группу людей и полез во внутренний карман пиджака за бумажкой. Она застряла там и никак не поддавалась его дрожавшим пальцам. Юровский вдруг неожиданно для самого себя начал нервничать. Одиннадцать человек, поставленные им к стенке, видели это и молча смотрели, как тот судорожно роется рукой во внутреннем кармане своего пиджака.

Романовы осознавали, что именно сейчас наступила их последняя минута. Они еще несколько дней назад поняли, что чекисты готовятся к их убийству, и оно должно произойти в этом доме. Для этого в доме сменили охрану и подготовили нижнюю комнату. А когда пришли женщины, чтобы вымыть полы и прибрать комнаты, стало ясно, что приказ об убийстве уже отдан.

Жизнь – главная ценность, которую дает человеку Бог. И прощается с ней человек тоже по воле Божьей. И если уж Господь решил так, надо принять свой конец с подобающим достоинством. Именно об этом думали Романовы в последние дни.

Семья и прислуга весь сегодняшний день провели в молитвах, не прикасаясь к пище. Они просили Господа о прощении за все обиды, которые вольно или невольно принесли кому-либо в этой жизни. И молили только о том, чтобы смерть не была мучительной. Глядя на то, как нервно роется в своем кармане Юровский, Александра Федоровна думала, что он пытается достать револьвер. И оттого, что у него это не получалось, ей казалось, что мгновения растягиваются на целые часы. Это было мучительно. Она хотела умереть первой и боялась, что у Юровского дрогнет от возбуждения рука, он промахнется, и тогда она может стать свидетелем смерти своих детей. Для матери ничего страшнее этого не может быть в жизни.

Государь думал о России, которая не без его участия оказалась ввергнутой в катастрофу. Ему не удалось сделать своих подданных счастливыми. Сделают ли их счастливыми те, кто так фанатично рвется сейчас к власти? Или, может быть, власть нужна этим людям для того, чтобы сделать счастливыми самих себя? Он внимательно смотрел в лицо Юровского и стоявших рядом с ним людей. Как они были напряжены, каким волчьим огнем горели их глаза! «Неужели человек может стать счастливым оттого, что у него появилась возможность убивать других? – подумал Государь. – Неужели и это – тоже счастье?»

Юровский наконец-то вытащил из кармана бумажку и, опустив глаза, начал читать. До Государя не доходил смысл того, о чем он говорил. Он думал о том, что от власти, данной Богом, не отрекаются. Цари не имеют права малодушничать и добровольно оставлять свою службу, каких бы жертв она ни требовала от них. Отречение отменяет существующие порядки, а значит, и все законы. Оно бросает страну под ноги стихии, дикой и необузданной. Расплата за это только одна – человеческая кровь. И первым должен пролить ее он. Николай до последнего мгновения не верил, что эта минута может наступить. И только сейчас понял, что отречение должно было закончиться именно так и именно в этой комнате. До него донеслось, что в связи с приближением вражеских войск к Екатеринбургу Юровский вынужден кого-то расстрелять.

– Что вы сказали? – спросил Государь и увидел, как перекрестились Александра Федоровна и стоявшая за ее спиной Ольга.

Вместо ответа Юровский выхватил из бокового кармана пиджака револьвер и тут же выстрелил. Государь замертво рухнул на пол. И в это же мгновение из-за спины Юровского выступили и открыли огонь все члены его расстрельной команды. Комната наполнилась пороховым дымом, он заполнял легкие и щипал глаза. Женщины закричали. Демидова, державшая в руках маленькую подушечку, бегала от стены к стене и пыталась закрыться ей от пуль. В нее стреляли, но из-за возникшей паники не могли попасть. Кто-то из расстрельной команды, целясь в Татьяну, попал в собаку Джимми, которую она держала на руках. Собака дико завизжала и, обливая Татьяну кровью, вырвалась из рук. Пуля попала в Татьяну, и та упала, придавив собой стонущего Джимми. Юровский, наблюдая за возникшей паникой, держал в руках револьвер, однако выстрелить не решался, боялся убить кого-нибудь из своих. Наконец все, кого надлежало расстрелять, оказались на полу, и в комнате наступила жуткая тишина.

Юровский поднял руку, чтобы протереть глаза, и увидел на ней брызги крови. Постояв несколько мгновений и разглядев сквозь дым лежавшего на полу и неестественно подвернувшего под себя руку Государя, он подошел к нему, сунул окровавленные пальцы за отворот царской гимнастерки и начал щупать на шее пульс. Шея оказалась теплой, но пульса не было. Юровский повернулся и услышал, как застонал, пытаясь перевернуться с боку на живот, Цесаревич Алексей. Юровский поначалу остолбенел, потом вытянул руку с револьвером и, прищурившись, дважды подряд выстрелил ему в голову, но увидел, что промахнулся. Пули пробили пол, вырвав из него несколько щепок, но Цесаревич продолжал стонать.

Дым от выстрелов стал еще плотнее. Крутанув головой, Юровский рванулся к стоявшему у дверей мадьяру, вырвал у него винтовку и со всего размаха ударил Цесаревича прикладом по голове. Тот конвульсивно дернулся, и Юровский ударил его еще несколько раз, окончательно размозжив голову. Цесаревич затих, густая, черная кровь, заливая разбитое лицо, потекла на пол.

Кровь залила всю комнату, ее тяжелый, приторный запах вызывал тошноту. Медведев закрыл рот ладонью и бросился вверх по ступенькам. Юровский оглянулся и увидел, как кто-то из мадьяр вытаскивает из нагрудного кармана Государя золотые часы на массивной цепочке. Он словно коршун кинулся на него, закричав так, что все остальные вытянулись по струнке:

– Каждый, кто возьмет себе хотя бы одну вещь убитых, будет расстрелян на месте!

Он протянул руку к мадьяру, и тот молча отдал ему часы. Лишь полоснул по Юровскому злобным взглядом. Но тот не обратил на это никакого внимания. Он начал обходить трупы и снимать с них драгоценности. Первым снял колье с груди Императрицы, затем вытащил из ее ушей серьги. И тут его взгляд упал на перстень, так понравившийся ему при их первой встрече. Он взял окровавленную руку Императрицы и, сопя, начал стягивать с нее перстень. Но тот словно врос в палец, его нельзя было даже повернуть. Юровский неторопливо достал из кармана брюк тяжелый, остро отточенный перочинный нож, отрезал им палец Императрицы, снял с него перстень, а палец засунул ей за корсет. Затем вытер о брюки лезвие ножа и снова положил его в карман.

Вспомнив, что на Татьяне было бриллиантовое ожерелье, Юровский направился к ней, но дым настолько застилал глаза, что поначалу он не разглядел ее. Вместо великой княжны Татьяны он начал ощупывать горничную Анну Демидову. Из всех украшений на ней были только маленькие золотые сережки. Юровский снял их, сунул в карман и, повернувшись, наступил на чью-то ногу. Это оказалась Анастасия. Она была лишь легко ранена, но притворилась мертвой, надеясь, что когда трупы вынесут наружу, ей, может быть, удастся сбежать. Однако Юровский причинил ей такую боль, что она не выдержала.

Неистово закричав, Анастасия вскочила и побежала из комнаты, но споткнулась о труп матери, поскользнулась на залитом кровью скользком полу и опрокинулась на спину.

Юровский, ничего не понимая, несколько мгновений вытаращенными глазами смотрел на нее, потом снова выхватил винтовку из рук мадьяра и изо всех сил ударил штыком в горло девушки. Она перестала кричать, но оставалась живой. Ее широко раскрытые, полные неописуемого ужаса глаза пожирали Юровского. Он высоко приподнял винтовку и с животным придыханием стал вонзать штык в грудь девушки. Юровский ударил ее пять или шесть раз и остановился только после того, как штык, пронзив тело, застрял в половице. Кряхтя и напрягаясь до такой степени, что на шее вздулись посиневшие жилы, Юровский выдернул окровавленный штык из половицы и передал винтовку мадьяру. Тот с брезгливой гримасой взял ее и положил у стены.

Все было кончено. Юровский вытер ладонью лоб, размазывая по нему липкую, темную кровь, которой, казалось, до самого потолка была заполнена вся комната, и вышел наружу. Во дворе стоял грузовик с откинутым задним бортом. В его кузове, как и было приказано, Медведев уже успел постелить сукно.

– Тащите их всех сюда и укладывайте в машину, – сказал Юровский и, отойдя к крыльцу, тяжело опустился на ступеньку.

Медведев с Ермаковым и принимавшие участие в убийстве мадьяры начали на простынях вытаскивать трупы из подвала. Первым уложили в кузов Государя. Но когда вынесли Анастасию, Юровский приказал положить ее на землю возле машины. Он вдруг вспомнил, что не снял украшения ни с нее, ни с ее сестер. Великих княжон на простынях положили друг около друга. Казалось, что перед этим их окунали в кровь. Бывшие еще недавно прекрасными девичьи лица оказались настолько залиты ею, что их невозможно было рассмотреть. К тому же во дворе не было освещения, и Юровский снимал украшения на ощупь. Потом велел всех положить в кузов. Алексея он осматривать не стал. Когда вынесли длинного и тяжелого Боткина, жестом дал команду положить его на землю, подошел к нему и вытащил из нагрудного кармана жилетки серебряные часы, о которых вспомнил только в эту минуту.

Между тем небо понемногу начало сереть, звезды терять свой блеск, из крупных и ярких становиться мелкими и расплывчатыми. Надо было умыться и сменить одежду, но на это у Юровского не было времени, да и желания тоже. Он чувствовал усталость и заполнившую все тело опустошенность. Открыв дверку кабины грузовика и поставив ногу на ступеньку, он еще раз окинул взглядом двор и взобрался на сиденье. Охрана открыла ворота, и грузовик выехал на темную, притихшую улицу Екатеринбурга. Из всей команды он взял с собой только Ермакова и Медведева, которые молча залезли в кузов и уселись прямо на тела убитых.

Водитель грузовика Люханов хорошо знал дорогу в Коптяковский лес. На въезде в него была выставлена заранее посланная сюда охрана. Небо уже совсем посветлело, но в лесу было еще темно. Юровский радовался тому, что все уже закончилось. Разделать трупы, залить их кислотой, а затем сжечь представлялось ему делом несложным и недолгим. Но когда он приехал на поляну, где его должен был ждать Войков с серной кислотой и керосином, там никого не оказалось.

Подождав четверть часа, Юровский стал нервно расхаживать по поляне. Оставлять машину с трупами на день было опасно. На нее обязательно наткнутся люди, а никаких свидетелей быть не должно. Медведев тоже стал нервничать. Подойдя к Юровскому, он спросил:

– Что будем делать?

– Ждать, – рявкнул Юровский и торопливо пошел к ближайшим кустам. У него вдруг неожиданно началась резь в животе.

Над краем леса разлилась широкая полоса зари, разрывая которую над деревьями стало подниматься огромное, кровавое солнце. Все это время Ермаков молча стоял около машины, прислонившись к ее борту. В щели кузова крупными, тяжелыми каплями просачивалась кровь. Она падала вниз, но земля была покрыта мягким зеленым мхом, и ударов капель не было слышно. Ермаков долго и сосредоточенно провожал взглядом каждую каплю, затем неожиданно сказал:

– А может, нам сбросить их в шахту? Потом, если что, вытащим назад.

Юровский просверлил его маленькими черными глазами, почесал бороду, отдирая ногтями засохшие капли крови, и громко скомандовал:

– Поехали.

Люханов крутанул несколько раз рукоятку, но машина не заводилась. Глотнув воздуха, он с придыханием начал крутить ее еще сильнее, но мотор не издавал ни звука. Ермаков с Медведевым испуганно посмотрели на Юровского. Оставаться на весь день рядом с машиной, в кузове которой лежали одиннадцать окровавленных трупов, им не хотелось. Юровский шагнул вперед, отодвинул рукой Люханова и с такой злобой крутанул ручку, что у машины поднялся передок. Мотор затарахтел, выбрасывая на поляну сизый, ядовитый дым. Люханов сел за руль и поехал к шахте. Остальные пошли пешком, им не хотелось влезать в кузов и снова смотреть на дела своих рук.

Остановившись у шахты и не глуша мотор, Люханов вышел из кабины и открыл борт. Черная кровь ручейком побежала из кузова на землю. Он отвернулся и отошел на несколько шагов, ожидая Юровского и его товарищей. Они подошли, угрюмые и насупившиеся. Юровский никак не мог понять, почему в лесу до сих пор не появился Войков. Кивнув на машину, он скомандовал Ермакову:

– Берите и сбрасывайте.

Ермаков ухватился обеими руками за торчащую из-под намокшего сукна женскую ногу в черной, застегнутой на ремешок туфле и потянул на себя. Тело скользнуло вниз и с глухим стуком упало на землю. Это была горничная Анна Демидова. Медведев подскочил к ней, схватил за руки, они волоком дотащили тело до шахты и сбросили его вниз. Юровский впервые отвернулся. Ермаков с Медведевым, злясь на то, что Юровский не помогает им, продолжали сбрасывать трупы в шахту. Последним сбросили Алексея, его тело почему-то оказалось в самом низу.

– Поехали, – сказал Юровский и, подойдя к Люханову, помог ему закрыть борт.

Едва выехали на поляну, как увидели, что навстречу им едет пролетка, в которой сидел Войков. Рядом с ним был охранник из гостиницы. Войков попросил его остановить коня и вышел из пролетки. Юровский тоже остановился. Открыв дверку и торопливо выскочив из машины, он, не здороваясь, угрожающе зарычал на Войкова:

– К стенке тебя поставить мало. Ты сегодня сорвал всю операцию.

– Сам бы попробовал привезти сюда кислоту, – оправдывался Войков. – Она в таких тонких стеклянных бутылях, что ее в руки взять боязно. Ты представляешь, что будет, если такая бутыль лопнет по дороге? – Войков покрутил головой и спросил: – Где они? – Он, конечно же, имел в виду тела членов царской семьи.

– Сбросили в шахту, – сказал Юровский. – Пока привезут твои кувшины, здесь может весь Екатеринбург собраться. Ты же знаешь этот народ, они такие зрелища любят.

– Может, и хорошо, что сбросили. Я тут вам пожрать привез, – Войков достал из пролетки корзину, прикрытую клетчатой салфеткой.

Медведев взял ее у него из рук, поставил на траву, снял салфетку. В корзине стояла небольшая кастрюля котлет, кусок сала, хлеб и литровая бутылка водки. Юровский протянул руку, взял бутылку и, заглянув в корзину, спросил:

– А где кружка?

– Вот черт, – выругался Войков. – Кружку я забыл.

– У меня есть, – сказал Люханов. Нырнув в кабину автомобиля, он достал кружку и протянул Юровскому.

Тот налил в кружку водки, обвел всех взглядом и спросил:

– Кому?

Никто не ответил. Юровский опрокинул водку в рот, передал бутылку Ермакову, достал из кармана нож, которым ночью отрезал палец Императрице, и начал резать им хлеб. Медведев с Ермаковым почувствовали, что проголодались. Они жадно пили водку и ели котлеты. Войков смотрел на их набитые рты, на Юровского, глаза которого от порохового дыма и бессонной ночи казались налившимися кровью, и думал о том, что сегодня Юровский является главным героем Екатеринбурга. В городе, да и во всей России еще никто не осознал значения того, что он совершил нынешней ночью. Юровский навсегда вписал свое имя золотыми буквами в историю человечества точно так же, как это сделал когда-то Понтий Пилат, пославший на плаху Иисуса Христа. Но ведь и он, Войков, тоже причастен к этой истории. Подумав об этом, он суетливо потер руки и сказал:

– Вы тут оставайтесь. Вам все равно надо караулить шахту. А я поеду в город. Проверю, что там с кислотой и заодно привезу керосин.

– Сколько у тебя кислоты? – спросил Юровский.

– Двенадцать пудов. Хватит на всех. – Войков засмеялся мелким, нервическим смешком.

– Езжай, думаю, что хватит, – ответил Юровский.

Войков уехал. Юровский допил водку, закусил салом и лег отдыхать в тени машины. Солнце уже поднялось высоко в небо, и в лесу становилось жарко. Он почти заснул, когда до него донеслось странное гудение. Казалось, что где-то рядом вьется рой пчел. Юровский встал и тут же замахал руками. Машину облепили полчища жирных, зеленых мух. Ему даже показалось, что он видит, как они своими маленькими, жесткими язычками слизывают кровь с сукна, на которое укладывали трупы.

– Отгони машину подальше, – сказал он Люханову, – здесь мухи не дадут покоя. А вечером у речки или пруда вымой ее хорошенько. Сукно можешь забрать себе, только отмочи его сначала. Вода кровь смоет.

Юровский снова лег, но уснуть больше не смог. Почему-то вспомнилось, как добивал прикладом Цесаревича. «Надо же, каким живучим оказался, – с удивлением думал Юровский. – Всю жизнь болел гемофилией, высох весь, посинел хуже ощипанного воробья, а убить никак не удавалось. А Анастасия? Сколько в нее стреляли, а получилось, что ни разу толком не попали».

На лесной дороге, ведущей из Екатеринбурга, послышался шум, и вскоре около поляны остановилась пролетка и две подводы. В пролетке сидел Голощекин, в обеих подводах человек десять чекистов. Юровский встал, пиная сапогами траву, нехотя пошел навстречу.

– Молодец, – сказал Голощекин, сначала пожав руку, а затем обняв за плечо Юровского. – Я уже разговаривал с Войковым, он мне все рассказал. Я тебе привез бензин, который оказался в гараже. За керосином надо идти в лавку, а это – лишние свидетели. – Голощекин кивнул на подводы. Только сейчас Юровский заметил, что в них стояли бидоны с бензином. – Двести литров хватит?

– Не знаю, – ответил Юровский. – Сжигать людей мне еще не приходилось.

– У меня в пролетке топор. Специально в мясную лавку заезжал. Их надо рубить на куски и потом сжигать. Так быстрее сгорят.

– А что с кислотой? – спросил Юровский.

– Кислоту привезут к вечеру. У Войкова горшков под нее не хватает.

– Мне что, здесь до вечера сидеть? – недовольно спросил Юровский.

– Пока не сожжешь, не закопаешь останки, будешь сидеть. Этих я оставляю у тебя, – Голощекин кивнул в сторону чекистов. – Надо выставить кругом охрану, чтобы ни одна живая душа сюда не проникла.

– Кто-нибудь из этих все равно разболтает, – сказал Юровский.

– Не разболтают. Не будет такой возможности, – Голощекин усмехнулся, в его глазах мелькнули волчьи огоньки.

– Но от них ты меня избавь, – сказал Юровский. – Мне хватит того, что было ночью.

– Избавлю. Ты свое уже сделал.

Сидеть в лесу Юровскому пришлось всю ночь. Войков приехал только на следующее утро, на двух подводах привез двенадцать огромных глиняных кувшинов, в каждом из которых было по пуду серной кислоты. Юровский отдал команду доставать из шахты тела. В шахту послали одного из чекистов – молодого круглолицего парня с буйной светло-русой шевелюрой. Шахта оказалась неглубокой. Он спустился туда на веревке и почти тут же крикнул: «Тяни!»

Первой за ногу вытащили Демидову. Глядя на нее, Юровский передернулся. Демидова словно преследовала его. Снимая с убитых драгоценности в расстрельной комнате, он принял ее за Императрицу, здесь из кузова машины Демидову тоже стащили первой.

– Отнесите ее и положите с краю поляны, – приказал Юровский.

Чекисты положили тело Демидовой около куста можжевельника. Затем по одному сюда же стали укладывать других. Юровский удивился тому, что ни на одном из трупов не было даже следов крови. Затопившая шахту вода смыла ее, и теперь можно было разглядеть лицо каждого убитого.

На шее Анастасии была сквозная, рваная рана, нанесенная граненым штыком. Но ее лицо, если не считать неестественной белизны, выглядело как живое. Страшно было смотреть на Алексея. Его голова оказалась сплющенной и раздробленной. Юровский бил прикладом изо всей силы, а винтовка была очень тяжелой.

– Раздевайте их всех донага, – приказал Юровский, – и начнем ликвидацию.

Чекисты, кто с брезгливостью, кто с нехорошей ухмылкой начали раздевать женщин. Когда потянули разорванный штыком лифчик Анастасии, из него посыпались мелкие, блестящие камушки. Юровский тут же кинулся к убитой и, подняв руку, крикнул:

– Стой!

Он поднял один камушек, внимательно рассмотрел его. Это был бриллиант. Юровский прощупал пальцами лифчик и обнаружил, что в нем зашито немало бриллиантов. Сняв картуз, он положил его на землю и, разорвав лифчик, ссыпал в него драгоценные камни. Бриллианты оказались и в корсетах царевен. «Сколько же их будет? – дрожа от возбуждения, подумал Юровский. – Полпуда, никак не меньше. Я теперь самый богатый человек». Он поставил картуз в корзину, в которой Войков привозил еду, и накрыл его той же салфеткой, которой накрывали хлеб и котлеты. Затем взял топор и начал рубить на куски Цесаревича Алексея. Чекисты раскладывали эти куски на собранные в кучу сухие сучья, которые натаскали из леса. Войков вылил на куски целый кувшин серной кислоты. Человеческая плоть задымила и сразу стала черной. Через полтора часа он облил останки бензином и поджег. По поляне сразу потянуло нехорошим запахом горелого мяса.

Тела разрубали на куски и на двух кострах сжигали до глубокой ночи. Тело Государя лежало в стороне от остальных, он оказался последним в этой страшной очереди. Когда Юровский с топором в руках направился к нему, Войков жестом остановил его.

– Что такое? – спросил Юровский, на лице которого отразилось неподдельное недоумение.

Ему показалось, что Войков не хочет сжигать Николая. Но тот сказал:

– Голову надо отрубить и положить в стеклянную банку, которая стоит в подводе. Она со спиртом.

– Зачем? – не понял Юровский.

– Так велено. Это приказ Голощекина. – Войков поднял глаза на Юровского и добавил: – Он говорил о каком-то Боттичелли. Не знаешь такого?

– Наверное, кто-то из московских. В Екатеринбурге такого нет. Это точно.

Юровский переступил с ноги на ногу, насупившись и сузив глаза, постоял несколько мгновений, достал из кармана нож, аккуратно отделил голову от тела, поднял ее за волосы и отнес в подводу. И только тут заметил, что борода у Государя совершенно седая. А Войков обратил внимание на то, что пока Юровский нес к подводе голову Императора, из нее все время капала кровь, оставляя на земле темную дорожку.

Когда тела были сожжены, Юровский велел погасить костры, лопатами расчистить место, где их раскладывали, вырыть ямы и сгрести туда все, что осталось от людей. Затем снова развести на этом месте костры.

Ночью он вернулся в Екатеринбург, оставив до утра на месте захоронения несколько чекистов. С рассветом надо было обойти поляну и убрать с нее последние улики.

Юровский приехал в Ипатьевский дом, быстрым шагом прошел в комнату, где еще вчера находился Государь со своей семьей. Ему надо было забрать шкатулку с драгоценностями. В доме и вокруг него все еще стояла охрана, и он не боялся, что шкатулка может пропасть. Она стояла на столе, на том же месте, куда он поставил ее несколько дней назад. Никто из царской семьи ни разу не прикоснулся к ней. Юровский взял ее в руки и прошел в комнату царевен, тщательно осматривая каждый угол, в надежде увидеть забытую хозяевами драгоценность. К его великому сожалению, никаких драгоценностей в комнате не оказалось. На столе, рядом с чернильницей, лежала тетрадь. Это был дневник Ольги. Юровский машинально открыл его и уткнулся в написанное аккуратным почерком стихотворение. Он начал читать. И чем дольше читал, тем бледнее становилось его лицо.

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину буйных, мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость нам, о Боже правый,

Злодейство ближнего прощать

И крест тяжелый и кровавый

С твоею кротостью встречать.

И в дни мятежного волненья,

Когда ограбят нас враги,

Терпеть позор и оскорбленья,

Христос-Спаситель, помоги.

Владыка мира, Бог вселенной,

Благослови молитвой нас

И дай покой душе смиренной

В невыносимый страшный час.

И у преддверия могилы

Вдохни в уста Твоих рабов

Нечеловеческие силы

Молиться кротко за врагов.

Юровский почувствовал, что у него на голове зашевелились волосы. Он швырнул тетрадь на пол и, торопливо стуча по ступенькам тяжелыми сапогами, сбежал вниз. Так же торопливо выскочил за ограду и направился в дом матери, чтобы спрятать драгоценности. Надо было скорее бежать из Екатеринбурга, потому что не сегодня завтра его возьмут белые войска. У дома матери он успокоился и снова чувствовал себя счастливым человеком.

Через два дня он покинул Екатеринбург. Еще через два дня в город вошли белые, сразу же создавшие следственную комиссию, которой было поручено расследовать обстоятельства убийства Российского Императора. Члены комиссии перерыли весь Екатеринбург и его окрестности, но так и не нашли могилы Государя и его детей, чтобы похоронить их с подобающими почестями.

Вместо эпилога

Любопытна судьба тех, кто имел отношение к последним дням жизни царской семьи и ее убийству.

Комиссар советского правительства В.В. Яковлев, перевозивший Государя из Тобольска в Екатеринбург, после завершения своей миссии осенью 1918 года перешел на сторону белых и вместе с остатками колчаковских войск в 1920 году оказался в китайском городе Харбине. О том, как сложилась его дальнейшая судьба, никаких достоверных данных не имеется.

Председатель Всероссийского центрального исполнительного комитета Я.М. Свердлов, отдавший непосредственное распоряжение об убийстве царской семьи, осенью того же 1918 года выступал в железнодорожных мастерских города Орла. Возмущенные его речью рабочие стащили Свердлова с трибуны и с такой силой посадили на землю, что у того оказались отбитыми легкие. Через несколько месяцев Я.М. Свердлов умер. В официальном сообщении о смерти говорилось, что его кончина наступила от скоротечной чахотки.

Занимавший самые высокие посты в советском правительстве и бывший вторым после В.И. Ленина человеком в государстве Л.Д. Троцкий, требовавший суда над Государем, где он хотел выступить обвинителем, после изгнания из Советского Союза был убит ледорубом на своей вилле в Мексике в 1940 году.

Комиссар Екатеринбургской ЧК Ш.И. Голощекин после Екатеринбурга много лет работал на руководящих должностях, в том числе был первым секретарем ЦК компартии Казахстана, где оставил по себе самую недобрую память. За свои деяния по приговору НКВД в 1940 году Ш.И. Голощекин был расстрелян.

Председатель Екатеринбургского Совдепа А.Г. Белобородов по тому же приговору НКВД был расстрелян в 1938 году за связь с троцкистами.

П.Л. Войков, принимавший участие в уничтожении тел расстрелянных, был назначен полпредом советского правительства в Варшаве, где в 1926 году был убит 19-летним гимназистом, сыном русского эмигранта.

Непосредственный убийца царской семьи Я.М. Юровский в 1938 году в страшных мучениях умер в больнице НКВД от прободной язвы.

Русская православная церковь канонизировала царскую семью и причислила ее к лику святых.

Примечания

1

В эту самую ночь Валтасар был убит своими холопами (Г. Гейне).

Content

Станислав Вторушин
Литерный на голгофу
Последние дни Царской семьи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Вместо эпилога

Примечания