Екатерина Владимировна Глаголева

Путь Долгоруковых

© Глаголева Е.В., 2019

© ООО «Издательство „Вече“», 2019

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2019

Часть первая

Глава 1

Тяжелые дубовые ворота медленно отворились, слуги у обеих створок замерли в поясном поклоне, и во двор, посыпанный соломой, въехала тяжелая шестиместная карета с княжеским гербом, запряженная четверней, а за ней колымага с людьми. Кучер остановил лошадей, лакей проворно спрыгнул с козел, откинул подножку и распахнул дверцу. Из кареты высунулся плотный, еще не старый мужчина в шубе поверх темно-зеленого кафтана немецкого покроя, в такого же цвета штанах до колен, белых, но замызганных чулках, обхватывавших мускулистые икры, грубоватых башмаках с большими пряжками и в треуголке. Опершись на плечо слуги, он сошел на землю и степенно направился к крыльцу, с которого уже спешил к нему навстречу хозяин без шапки, часто кланяясь. Тем временем из экипажа выбралась дородная женщина в чепце и душегрее на куньем меху поверх русского платья; двое слуг поддерживали ее под руки; она шла, переваливаясь с боку на бок и охая. Следом показалась миловидная молодая, даже юная женщина, одетая в «немецкое» платье из темного дамаста; высокий слуга почтительно предложил ей опереться на его руку, но она знаком отказалась, хотя была бледна и выглядела утомленной, и мелкими шажками пошла за родителями, не поднимая глаз. Наконец, из кареты выпорхнули две девушки-подростка и мальчик лет двенадцати. Двое их братьев, ехавшие верхами, спрыгнули на землю и бросили поводья конюхам.

Вся компания двинулась в дом; лакей закрыл дверцу и поднял подножку, карета отъехала в сторону, а ее место заняла легкая кибитка. Рядом с ней гарцевал на гнедом аргамаке высокий красавец в мундире Преображенского полка, поверх которого был накинут заячий тулуп, и в треуголке. Спешившись, он подал руку молодой даме в черном траурном платье и помог ей сойти. Дама отстегнула вуаль, закрывавшую ее лицо, и оказалась совсем еще девочкой с блестящими черными глазами и пухлыми губками. Она о чем-то переговорила с женщиной, остававшейся в экипаже, и словно нехотя пошла в дом, потупив глаза.

Одновременно двор заполнили верховые, слуги приехавших господ; поднялся шум и гвалт, кто-то отдавал приказы, властно покрикивая, кто-то огрызался; лошади ржали.

Жавшиеся к воротам работники жадно и вместе с тем испуганно разглядывали приезжих, уж слишком непривычное зрелище они собой представляли.

– Тот-то, барин, важный такой из себя, – неужто и вправду князь? – спросил один, толкнув соседа локтем в бок.

Работник, присматривавший за хозяйскими лошадьми (какими же неказистыми они выглядели рядом с холеными конями приезжих!), набрался смелости и завел разговор с кучером кареты.

– Это кто ж такой будет, барин ваш? Эва, лошади какие! Так бока и блестят!

Кучер смерил его презрительным взглядом, но ему тоже хотелось поговорить, поэтому он удостоил конюха ответом:

– Князь Алексей Григорьевич Долгоруков – слыхал?

По небольшой толпе слушателей пронесся ропот удивления; девка метнулась в сени, чтобы рассказать обо всем хозяйским дочерям, выславшим ее на разведку. Довольный произведенным эффектом, кучер принялся распрягать: господа обедают часа по два, а после обеда и соснуть полагается часок по русскому обычаю, – будет время лошадей напоить и корму им задать…

Взойдя на крыльцо, гости по довольно крутой скрипучей лестнице с двускатной крышей поднялись в сени и вышли в просторную горницу с изразцовой голландской печью. Посередине стояли два сдвинутых рядом липовых стола на точеных ножках, покрытые льняной скатертью; на них уже были приготовлены закуски. К столам придвинули лавки, раньше стоявшие у стен. Кроме поставца с посудой да кованого сундука при входе, мебели больше не было никакой. Сквозь слюдяные окошки сеялся неяркий свет. В углу чуть поблескивал серебряным окладом образ старинного письма, и князь Алексей Григорьевич, остановившись на пороге, снял шляпу, перекрестился и наклонил голову.

Хозяин принялся усаживать гостей. Долгоруков, не обращая на него внимания, сам занял единственное кресло во главе стола; лакей встал за его спиной. Его жена Прасковья Юрьевна села по правую руку от мужа, и дочери поместились на лавке рядом с ней; сыновья сели напротив. К удивлению хозяина, старший сын, красавец-офицер, почему-то оказался в конце стола. Его юная жена, черноглазая Наташенька, сидевшая позади белокурых золовок – Екатерины, Елены и Анны, хотя Анна тремя годами ее моложе, – мысленно его благодарила.

Посуда была оловянная, только кунган, которым хозяин явно гордился, – серебряный, восточной работы, извлекаемый на свет лишь по особому случаю.

– Венгерского у нас в заводе нет, не обессудьте. Вот наливочки не угодно ли откушать? – потчевал хозяин.

После наливки явились щи из солонины («Убоинки еще нет, не побрезгуйте») и два ставца с жареными цыплятами и пшенной кашей. Гости оказались непривередливыми, только старшая из дочерей, Екатерина, почти ничего не ела; ей как будто нездоровилось, и теперь, когда на ее лицо падал свет, видны были синие тени под глазами. Мать начала было пенять ей, подкладывать кусочек понежнее, но Долгоруков цыкнул на жену, и дородная его супруга словно съежилась и сникла; непрошеная слеза скатилась по дряблой щеке и с подбородка капнула в тарелку.

Когда подали пироги с рыбой, на лестнице послышались быстрые и громкие шаги со звоном шпор, дверь распахнулась, и на пороге появился офицер в мундире Преображенского полка. Щелкнув каблуками и слегка наклонив голову в треуголке, он отрекомендовался:

– Капитан Петр Воейков с комиссией от Сената! Господину Алексею Григорьевичу Долгорукову высочайшее повеление!

Все за столом вздрогнули; Прасковья Юрьевна испуганно перекрестилась.

– Его светлости! Князю! – прорычал Долгоруков. – Шапку долой!

Нимало не смутившись, капитан сделал два шага вперед, снял треуголку и размашисто перекрестился на иконы, затем достал из-за пазухи свернутую в трубку бумагу с печатью.

– Князю Алексею и князю Ивану Долгоруковым приказано сей манифест прочитать и кавалерии сдать, – объявил он.

Сопя, как бык, Долгоруков взломал печать и стал медленно читать бумагу. «Объявляем во всенародное известие… Князь Алексей Долгорукий с сыном своим Князь Иваном и с братьями родными… Богу противным образом… блаженныя памяти Племянника Нашего… привели на сговор супружества к дочери его Княжне Катерине… Многие непорядочные и противные дела… Многий наш скарб к себе забрали и заграбили… По Государственным правам подлежали жестокого истязания, однако ж Мы, Наше Императорское Величество, того чинить им не указали, а повелели ему Князь Алексею с женою и со всеми детьми, кавалерию сняв, жить в дальних деревнях… Анна. Апреля 14 дня 1730 года».

Воейков насмешливо наблюдал за ним. Прасковья Юрьевна растерянно переводила взгляд с мужа на сына и обратно, пока не устремила его в красный угол и принялась часто креститься, шевеля губами. Дочери сидели, опустив головы; Иван побледнел, в глазах Наташи застыл испуг; Николай двигал желваками; Алексей в упор рассматривал преображенца, словно примеривая его мундир на себя; только младший, Александр, хотел есть дальше, но, видя, что никто не прикасается к еде, с сожалением положил свой кусок обратно на тарелку.

Алексей Григорьевич дочитал манифест, который отправлял в ссылку, лишив чинов и регалий, и его братьев Сергея Григорьевича и Василия Лукича. Тянуть дальше было бы смешно и глупо.

– Ну что стоишь? – рявкнул он на лакея, застывшего за его стулом. – Неси ларец мой. Из кареты. И ты, голубушка, распорядись, – словно с издевкой сказал Екатерине, а на Ивана даже не взглянул.

Щеки Екатерины вспыхнули румянцем. Она бросила на отца недобрый взгляд из-под ресниц, но быстро овладела собой и ровным тоном сказала лакею:

– Передай Теодору: пусть подаст мою шкатулку.

Иван встал и сам спустился вниз.

Хозяин растерянно хлопал глазами, не зная, что и подумать. Томительно тянулись минуты ожидания. Первым вернулся Иван. Не глядя на Воейкова, положил на стол орден Андрея Первозванного, обернутый голубой лентой. Алексей Григорьевич достал из принесенного лакеем ларца своего «Андрея» с бриллиантами и рубиновый крест Александра Невского и, прежде чем отдать, истово приложился к каждому, словно к святым мощам. Его дочь извлекла из шкатулки красную ленту, на которой висел знак ордена Святой Екатерины, и равнодушно протянула офицеру. Тот бережно завернул все ордена в тряпицу, сунул за пазуху, надел треуголку и отсалютовал:

– Ну, скатертью дорога!

Звон шпор на лестнице, стук копыт по двору… Когда все стихло, Алексей Григорьевич встал, резко отодвинув кресло.

– Ну, чего расселись? – со злостью сказал он семье. – Ехать надобно, поспешать!

И пошел к выходу. У Прасковьи Юрьевны задрожал подбородок, глаза наполнились слезами, и она привычно промокнула их платком, шмыгнув носом. Все гуськом спустились по лестнице.

У кареты князя нагнал хозяин.

– Как же насчет денег? – спросил он встревоженно, но без прежней робости. – Пили, ели… Лошадям сколько сена скормили… А то ведь и офицера кликнуть могу, чай, недалече отъехал…

Дерзость была превеликая. Алексей Григорьевич побагровел и, размахнувшись, ударил невежу в ухо; попадись ему под руку арапник – тому бы дня три потом лежать да охать.

– Молчать, холоп! – крикнул страшным голосом.

Хозяин повалился ему в ноги, униженно прося прощения.

– Выдай ему… сколько причитается, – сквозь зубы процедил Долгоруков слуге и забрался в карету.

Усидеть в карете было трудно: ярость, клокотавшая в груди, рвалась наружу. Сейчас бы сесть верхом – да в поле во весь опор, ловить ветер раздувающимися ноздрями, нестись между небом и землей очертя голову, размыкать злость, вытрясти ее из себя… Да нельзя: пусть видят, что князь Долгоруков степенно следует в свои деревни, а не бежит, как вспугнутый заяц. Ведь как заговорил! Купчишка… сволочь… Мерзавцы! Пока твердо стоял на ногах, глаза поднять боялись, а стоило пошатнуться, так они уж и кричат: бей лежачего! Нет, сукины вы дети, меня еще не повалили, рано радуетесь!

– Что ты, батюшка?

Верно, какие-то мысли сами сказались, и добрая Прасковья Юрьевна подумала, что муж говорит с ней.

– Молчи, дура! – огрызнулся тот и откинулся на подушки, закрыв глаза.

Но мысли так просто не прогонишь, и Алексей Григорьевич продолжал вести разговор сам с собой. Да с собой ли? Мнилось ему, что сидит напротив знакомая фигура, положив руки на палку с тяжелым набалдашником, и усмехается, ощерив зубы под приподнятой усатой губой. Мол, что, Григорьич? Отольются кошке мышкины слезки? Думал, что свалил меня – и все по твоей воле будет, ан вона как обернулось: за мною вслед едешь, тою же дорогой!

Александр Данилыч… Смейся, смейся… Твоей дорожкой, говоришь, иду? А ты меня с собой не равняй. Да, высоко ты вознесся. Хотел свою дочь царицей сделать – и сделал бы, если бы императрица, эта портомоя лифляндская, подстилка солдатская – прости меня, Господи, нехорошо так о покойнице, – если бы не отдала Богу душу не вовремя. А какое ты право имел? Светлейший князь! Из грязи в князи-то вылез! А Марья Владимировна Долгорукая была супругой царя Михаила Федоровича, да-с, Долгоруковы-то от Рюриковичей свой род ведут! Не помер бы государь Петр II накануне свадьбы, была бы сейчас Катька императрицей – все бы в ногах валялись: и Голицыны, и Головкин, и Остерман. Да хоть бы и помер – выправили бы завещание, и никто бы не пикнул. А все Ванька-дурак, дурак и трус. Какого пса его послушал! И потом – ездил все к своей крале плакать, вместо того чтобы полк свой под ружье поставить да к Кремлю привести! Жениться ему приспичило! И на ком! Польстился на богатство да на личико смазливое, а где оно теперь, это богатство? И что толку в такой жене? Девчонка еще, дура набитая, только ресницами хлопать умеет да слезы лить. Круглая сирота… Добро бы жив был отец ее, Борис Петрович, – тогда вышел бы совсем другой разговор! Шереметевы да Долгоруковы – эту силу никто бы не осилил. А так – эх… И Катька дура, не убереглась, ребенка мертвого скинула… Был бы живой, да если б еще мужеского пола – прямой побег от царского корня, плоть от плоти…

Алексей Григорьевич бросил недобрый взгляд на старшую дочь, сидевшую у оконца с задернутой шторкой.

Весть о том, что через Коломну едет невеста покойного государя, быстро облетела весь город. Вдоль дороги стояли женщины с младенцами на руках, порой и мужики затесывались среди них, жадно вытягивая шею из задних рядов. Да и было на что поглазеть: гайдуки, скачущие впереди кареты, кибитки, фуры, колымаги, подводы, да конюхи, гонящие расседланных лошадей (ай да кони! не иначе, заморские!), да псари со сворами борзых и гончих… Старики, видавшие царский поезд, словоохотливо сравнивали его с княжеским и находили много благодарных слушателей.

Екатерина прислонилась головой к мягкой обивке кареты и закрыла глаза, притворившись, будто дремлет. Ей было тошно от докучливой заботливости матери, попреков отца и непроходимой глупости сестер. Она хотела бежать от всего этого – и от того, что тянулось сейчас за окном. Душа ее рвалась отсюда прочь, словно нежная канарейка, пойманная в силок и томящаяся в клетке у окошка вонючей избы. Все здесь ей было противно, с тех самых пор, как ее привезли обратно домой из Варшавы, где она жила у дяди. Иван обрусел очень быстро, а она чувствовала себя чужой. Неужели ей никогда не вырваться из клетки, неужели таков ее жребий? Боже, ты этого не допустишь! Чем я так прогневила тебя?…

К чему лукавить: она прекрасно знает ответ на свой вопрос. Зачем она согласилась участвовать в этой гадкой игре, где весь ее профит был в том, что она сменяет железную клетку на золотую?! Что проку быть женой императора? Простая купчиха чувствует себя большей хозяйкой в своем доме, чем она была бы во дворце. Петр повзрослел бы и перестал бы считаться с ее семьей, а если бы она превратилась в помеху его желаниям – прогнал бы или заточил в монастырь, как его дед его бабку… Дочь не должна перечить отцу… И вот она пожертвовала своей любовью, своим счастьем – ради чего?…

Из-под опущенных век скатились две слезинки, оставив мокрый след на щеках. Нет, не подавать виду, что ей больно! Екатерина отвела рукой шторку и выглянула в оконце кареты. Стоявшая у обочины старуха увидела ее и перекрестила.

Глава 2

Наташенька ехала со своей мадам в двухместной кибитке; девка сидела на козлах рядом с кучером, а Иван скакал рядом верхом. Коляска еле-еле тащилась по раскисшей дороге, лошади выбивались из сил, вытаскивая ее из грязи; когда Ивану надоедало плестись шагом, он пришпоривал коня и уносился вперед, вдоль растянувшегося поезда, и тогда Наташа беспокоилась, в тревоге высовывалась из-за полога и, нашарив взглядом стройную фигуру мужа, уже не сводила с нее глаз.

Была середина апреля; весна уже вступила в свои права и вытурила в шею зиму, которая в спешке позабыла кое-где под кустами в перелесках клочки ноздреватого снега. Небо сияло незабудковой синью, свежий воздух щекотал ноздри, и от солнца хотелось чихать. Но земля, пропитанная талой водой, дышала холодом.

Поезд остановился. Верховые съехались в кучу; кучера слезли с облучков и подошли к ним; все махали руками и указывали кнутовищами в разные стороны; поднялся страшный гвалт. Наташа высунулась из кибитки.

– Что там, Ванечка, голубчик? – крикнула она, радуясь возможности поговорить с мужем.

– Да река разлилась, дороги не видать, – беззаботно отвечал Иван, вглядываясь в даль из-под руки, козырьком приставленной над глазами. И добавил поспешно: – Не бойся, моя ясынька, видно, крюк дать придется, ну так что ж?

Посовещавшись, кучера вернулись к своим экипажам; гайдамаки развернули карету вправо, подняв за заднюю ось; людей высадили из фур и колымаг для того же маневра; кучера стали нахлестывать лошадей, осыпая их грубой бранью. Немка-гувернантка, сидевшая рядом с Наташей («мадам», как та ее называла), досадливо морщилась: она почти двадцать лет жила в России и брань распознавать научилась давно.

Теперь тащились едва-едва: несмотря на удары бича, лошади, привыкшие к городским улицам, едва выпрастывали ноги из топкой жижи, карету подбрасывало на кочках и нещадно раскачивало во все стороны. Прасковью Юрьевну растрясло, младшие княжны начали хныкать; кучеру велели остановиться и открыть дверцу, чтобы дать им воздуху; расторопная девка куда-то сбегала и принесла барыне пососать лимон. Средство подействовало, двинулись дальше; Анна и Елена чмокали лимоном, Екатерина отказалась, хотя была бледна как смерть.

Взобрались на пригорок. Оттуда, куда ни глянь, открывался все тот же вид: справа – буроватая земля с налетом яркой зелени, слева – серо-синяя маслянистая вода, отгороженная частоколом сухого прошлогоднего рогоза и шатрами желтоватых ив. За растекшейся рекой висело солнце, и снизу к нему поднималось вытянутое простынкой облачко.

Решили заночевать здесь. Несмотря на тряску, свежий воздух быстро вернул путешественникам аппетит. Слуги суетились, разводя костер и готовя ужин. Лошадей распрягали.

Младшие Долгоруковы развлекались, бросая комья грязи в реку – кто дальше. Наташенька выбралась из кибитки и неуверенно подошла к свекрови, стоявшей у кареты в окружении дочерей. Она еще не привыкла к новой семье, робела своего положения младшей и не знала толком, как себя вести.

– Ступай, ступай, матушка, – махнула на нее платком Прасковья Юрьевна. Екатерина отошла в сторону и всем своим видом показывала, что хочет побыть одна. Провожаемая взглядами хихикавших младших золовок, Наташа пошла обратно.

Слуги достали из фур палатки и принялись их устанавливать: самое сухое место отвели для князя с княгиней, рядом – для барышень, для барчуков и для Ивана с женой. Мадам осталась ночевать в кибитке: ничего, успокаивала она Наташу, укутаюсь, не замерзну. Наташа обвила ее руками за шею и поцеловала; она чувствовала себя виноватой.

Ужинать подали, когда уже свечерело. Ели кашу, приправленную салом. Костер дымил, щелкали сыроватые дрова. Искры взмывали в сапфирное небо. Наташенька проследила за ними взглядом и ахнула от удивления: в синеве сияли два месяца – большой и малый.

– Ванечка, что бы это значило?

Иван посмотрел, пожал плечами: не мастак он знаменья толковать.

– Как ты думаешь, к добру или к худу?

– Конечно, к добру, куда уж хуже-то, – сказал Иван и засмеялся, чтобы она поняла, что он шутит. – Иди, ясынька, ложись, я скоро.

В палатке Наташа раскрыла походный складень, встала перед ним на колени и помолилась. Потом легла на приготовленную постель, свернулась калачиком и расплакалась. От слез веки отяжелели, голова приникла к мокрой подушке. Полог откинулся и тут же закрылся, кто-то теплый привалился рядом – от него попахивало вином, но когда он обхватил ее своей сильной рукой, Наташа прижалась щекой к его груди, просунула холодные руки под кафтан, угрелась и скоро заснула.

…По лестнице, спускающейся от крыльца усадьбы, она сбегает к пруду. На той стороне стоит матушка у беседки и машет ей рукой, и ей очень хочется туда, но как перебраться? Наташенька оглядывается в поисках лодки, но нет никого, все ее покинули. У воды становится холодно, так что по телу пробегает дрожь. Она со страхом наклоняется и смотрит на свое отражение поверх склизких буро-зеленых водорослей. И вдруг из них выпрастывается цепкая рука с твердыми острыми когтями и хватает ее за ногу, тащит к себе. Водяной! Наташа падает, цепляется за землю, царапая ладони, хочет закричать, позвать на помощь – и не может. Вот уж ноги ее в воде…

Наташенька вскрикнула и проснулась. Лежала, вытаращив глаза в темноту, а сердце билось пойманной птичкой где-то у самого горла. Наконец в ушах перестало звенеть, и она расслышала рядом чужое дыхание. Муж! Муж ее здесь, она не одна! Но ноги совсем заледенели, она даже не чувствовала пальцев, не могла ими пошевелить. Чулки были мокры, да и попона, которую им постелили, насквозь сырая.

– Ванечка, Ванечка! – Губы прыгали, челюсти сводило, дыхание перехватывало. Наташа коснулась холодной ладонью мужниной щеки.

– Что? Где? – Иван спросонья пошарил перед собой рукой и вляпался в какую-то мокрядь. – Ах ты, еть…

Он вовремя опомнился.

Палатку им поставили в низине, практически на болоте, и теперь они лежали в воде. Иван выбрался наружу, расчихвостил людей, дремавших у полупотухшего костра, велел разжечь его пожарче и приготовить барыне горячего питья.

По земле стлался молочный туман. Было тихо, даже птицы еще не проснулись. Окоем на востоке посветлел, но солнце еще не показало и краешка. Люди тихо переговаривались осипшими голосами. Затрещали сучья, костер окутало едким сизым дымом. Иван на руках перенес Наташу в кибитку, снял с нее мокрые башмаки и чулки, стал растирать ей ноги водкой и соломой.

– Oh mein Gott, sie ist ganz erfroren! – всполошилась немка. – C’est un crime de faire ça à votre femme, Monsieur Ivan, pensez à vos futurs enfants! [1]

Наташенька застыдилась.

Переодеться было не во что. Иван снял с себя тулуп и обернул им ее голые ноги. Заставил выпить водки. Наташа к водке была непривычна, закашлялась, так что слезы выступили на глазах. Ей дали краюшку хлеба – зажевать, но голову мгновенно повело. Зато стало тепло. Она привалилась к плечу Марии Штауден, подобрав под себя ноги, и заснула крепко, без снов. Когда ее разбудили завтракать, солнце уже поднялось и сбросило с себя алую перину зари.

День выдался теплый, даже жаркий. Святой Николай не оставил путников своей милостью: послал им мужиков, шедших куда-то по своим делам, и те вывели на торную дорогу. Лошади бежали ходкой рысью. По обе стороны дороги простирались поля и луга, но не ровной скатертью, а вспученные буграми холмов с венчиками березняка. Яркая зелень поначалу радовала глаз, но по мере того как солнце поднималось к зениту, густой, острый запах лугового чеснока залепил ноздри, проникал во все щелочки. От него ужасно болела голова. Не спасал и смоченный водой платок, прижатый к носу.

Когда вдалеке показалось село со скромной маковкой низенькой церкви, ему обрадовались, точно земле обетованной. Выслали вперед людей – договориться о постое.

Наташу провели в избу, постелили ей на лавке в красном углу, чтобы она могла отдохнуть. С полатей высунулись три светлые лохматые головки и, разинув рты, во все глаза смотрели на то, что происходит. За окном послышалось хлопанье крыльев, всполошенное кудахтанье, резкий металлический удар топора. В сени вошла молодая женщина в повойнике, заглянула с любопытством в комнату сквозь приоткрытую дверь, но не вошла, а села и стала споро ощипывать безголовую курицу.

Иван взбежал на крыльцо, вошел скорой торопливой походкой:

– Ластынька моя, доставай шкатулку, мне денег надобно. Сена лошадям купить.

– Сколько, Ванечка?

– Рубль с полтиною.

Наташа всплеснула руками.

– Что ж так дорого, Ванечка? Этак ведь скоро все деньги издержим! Едем всего пять ден, а двадцати рублей как не бывало!

– Так ведь весна, матушка, сена ни у кого не добудешь, нижé овса; сами, говорят, соломой кормим. Насилу уговорил одного, и то еще дешево!

Наташа развязала кошелек и подала ему деньги. Иван тотчас ушел, а она легла, зарылась лицом в подушку и немного поплакала. Дура она, дура! Пока свой умишко не отрос, чужим бы попользовалась! Ведь видела, как свекровь и золовки собираются в дорогу: рассовывают по карманам бриллианты, золотые часы, всякую галантерею, а она что имела при себе из золота, серебра – все отпустила брату на сохранение, оставила лишь золотую табакерку, царский подарок. Не то что алмазные вещи, даже кружевные манжеты, чулки, платки шелковые – все отослала: зачем, мол? Где их там носить? Да ведь и воротимся скоро. Шубы богатые все оставила, взяла лишь тулуп заячий мужу да себе шубу попроще. Брат прислал на дорогу тысячу рублей – взяла четыреста, остальные вернула назад: едем-то на общем коште… Как же, на общем! Они князь и княгиня, сами за себя платить должны! А Иван понадеялся на нее…

Поплакав и поругав себя так, она села на постели, кликнула девку и велела подать себе умыться: муж не должен видеть ее в слезах. В избе было душно и скучно, и Наташа пошла искать Ивана.

Заядлый лошадник, Иван взял с собой пять любимых лошадей: одного жеребца и четырех кобыл. Смотреть на них, пока их кормят, выводят и чистят, было Наташиной отрадой. Все гнедые, только ласковая и послушная датчанка рыжая, со светлыми хвостом и гривой и белыми пятнами на морде и на передних ногах. Наташа больше всех ее жаловала, ласкала и баловала; вот и сейчас припасла ей ржаную краюшку.

– И отчего это, Ванечка, ты больше гнедых лошадей любишь?

– Умные люди говорят: «Люби серую, продай вороную, а на гнедой езди сам».

Наташе нравилось слушать, как Иван рассказывает о лошадях, их достоинствах и повадках. Вот стройный изящный аргамак. Точеная головка с широкими ноздрями и маленькими ушами, красивый изгиб подщечины, лебединая шея, шелковистая грива. Когда бежит, держит хвост торчком, закрывая всадника. А вот высокая ганноверская лошадь с выразительными глазами на горбоносой морде, кажется, вся сплошь состоит из мускулов. Прыжок у ней больно хорош, как в сказках: реки и долы хвостом заметает, горы-леса между ног пропускает.

– А это шведка, ух ты, моя красавица! Король шведский Каролус разводил их для своей кавалерии.

– И при Полтаве такие были? – спросила Наташа.

– Должно, и при Полтаве.

– Может, и мой батюшка ездил на такой. – Наташа и ей отщипнула хлебушка.

Отца своего она совсем не помнила, он умер, когда она была еще несмышленышем, но матушка рассказывала детям о его подвигах и заслугах пред государем и отечеством. В московском доме Бориса Петровича хранились его ордена, мундир, а еще седло того самого Каролуса шведского, добытое в Полтавском сражении.

Голштинская кобыла потянулась за своей порцией лакомства; на большой голове влажно блестели глаза под длинными пушистыми ресницами, крепкое копыто нетерпеливо стучало об пол. Иван любовно потрепал ее по холке.

– Вот, говорят, чистокровные лошади всех ценней, а ведь в этой всяких кровей намешано: и немецких, и итальянских, и испанских, и арабских. И какова? Загляденье!

Наташа, любуясь, снова обошла всех лошадей:

– Была бы я живописцем, писала бы их портреты.

Лошади жевали дорогое сено, а молодые хозяева стояли и смотрели на них, позабыв обо всем.

– Ванечка, а ты научишь меня ездить верхом? – спросила Наташа.

– Зачем это? – искренне удивился Иван.

– Да как же? Вон царевна Елизавета Петровна какая ловкая наездница и с вами завсегда на охоту ездила!

– Шалава она. А ты у меня только на одном жеребце скакать будешь, да без седла!

И привлек ее к себе. Наташа прятала жарко вспыхнувшее лицо, даже побила мужа кулачками по груди, но было ей и стыдно, и отрадно.

Глава 3

Линялый заяц, лакомившийся озимью, заслышал конский топот и лай собак, встал столбиком, а потом пустился улепетывать к спасительному леску в зеленой дымке проклюнувшихся почек. Но было поздно: его заметили. Алексей Григорьевич не утерпел и велел подать себе коня. Тотчас собралась партия; стаю борзых спустили со своры и поскакали следом.

Охота была любимым (и единственным) развлечением мужчин в пути, и они никогда не упускали случая позабавиться; только Алексей остался при матери.

Земля задрожала… Охотники разворачивались в равнинку, чтобы объехать зверя, а затем травить внутрь круга. У каждого была своя свора борзых, даже у двенадцатилетнего Александра.

– Иван, постой! – Заслышав голос Николая, Иван натянул поводья и попридержал коня. – Постой, мне поговорить с тобой надо.

Аргамак нетерпеливо перебирал ногами на месте и коротким ржанием выразил свое недовольство.

Николай подскакал, и братья поехали рядом, пустив лошадей шагом и отправив людей вперед. Младший смотрел прямо перед собой, хмурил густые черные брови, собираясь с мыслями.

– Как думаешь, надолго ли? – спросил он наконец.

Иван понял, что он хотел сказать, и понурил голову.

– Виноват я перед тобой, брат, – сказал он, теребя поводья. – Ведь вас всех из-за меня… Да на тебе вины-то никакой нет, в указе и помину не было. Поживем в деревне тишком да молчком, оно и позабудется. Напишешь прошение государыне… Это меня Ягужинский со свету сжить хочет, а тебе-то что ж…

Николай невесело усмехнулся:

– А то ты не знаешь! У нас ведь как: если дерево рубить, то под корень.

Они помолчали. Обоим было не по себе.

– Эх, не надо было Катьку государю сватать! – с сердцем воскликнул Иван.

– Ты ж их и свел?

– Свел… Батюшка приказал. Я ведь, Николаша, меж двух огней: и отцу покорность окажи, и государю услужи. А ведь любил же его я!

– Кого?

– Государя нашего, Петра Алексеича. Веришь ли, как родного любил! А сказал бы он мне в огонь за него пойти – пошел бы! Добрый он был и ласковый, а то вдруг замолчит – и взгляд затуманится… Хоть и отрок еще, а многое понимал. Меншиков его все за дитя считал, думал, что командовать им сможет, – да просчитался. А батюшка думал обманом взять, улестить – и он просчитался. Государь-то видел, что его хотят насильно женить, за рога да в стойло. Ох, не надо было ему Катьку-то подкладывать… Пусть бы на Елизаветке женился…

– Что ты, она ж ему тетка родная!

– Ну и что? Синод бы разрешил. А государь бы счастлив был, может, и не заболел бы да не помер бы тогда… Были бы мы с тобой сейчас в чести… Эх, да что говорить! – Он махнул рукой.

– Да Елизавета Петровна не любила его. Она в Шубине своем души не чает.

– А Катька любила?… Шубин – что, первый он у нее, что ли? Наигралась бы да бросила. Петр Алексеевич бы в пору вошел – красавцем бы стал. Ему ведь возрасту было годом меньше, чем Алешке нашему, а уж каким орлом смотрел!.. Эх, жаль мне его, ах, как жаль! – Ивану сдавило горло, слезы побежали из глаз, он утер их рукавом.

Звук охотничьего рога оборвал их разговор. Оба разом повернули головы. Оказалось, что они сильно забрали вправо и теперь едут берегом какой-то речушки, скрытой от глаз зарослями орешника, а охота идет на той стороне: лают собаки, щелкают арапники, выгоняя зайца из мелочей на борзятников со сворами, шумят кричаны…

– Надо бы туда поскорей, – встревожился Иван, – батюшка хватится, что нас нет, осерчает.

Он тронул коня и направил его к воде.

– Погоди, брат, – остановил его Николай. – Не зная броду…

– Да ручей-то курам на смех, – указал Иван кнутовищем. – Три сажени, не боле. Где ему глубоким быть, враз перейдем.

– Дай сперва я, – не уступал младший. – Ты в шубе, на мне один кафтан, да и лошадь у меня посмирнее будет.

Иван пожал плечами и посторонился. Николай осторожно подъехал к краю воды. Его кобыла фыркнула и остановилась, встряхнув длинной гибкой шеей. В лицо пахнуло сыростью. Берега были глинистые, подмытые потоком. На темной маслянистой глади – ни ряби, ни морщинки; длинные склизкие стебли грязно-зеленых водорослей тянутся за течением. Призывный рог послышался снова, лай усилился: травля была в разгаре. Николай решился и сжал коленями бока лошади, гоня ее вперед. Кобыла снова фыркнула и осторожно ступила передними ногами в воду; по всему ее телу пробежала дрожь. «Вода-то, видать, холодненька», – успел подумать Николай, и тут копыта заскользили по глине, лошадь окунулась по грудь, дернулась, коротко всхрапнув, и он свалился в воду, от которой сразу же перехватило дыхание.

Течение, почти незаметное с берега, оказалось сильным: Николая, не чувствовавшего дна, унесло от лошади; его скрюченные пальцы лишь скользнули по мягкой гриве. Он попытался схватить повод, но кобыла, запутавшаяся задними ногами в коварной подводной траве, высоко вскинула голову. Намокшая одежда отяжелела, тянула вниз; вода плеснулась в ноздри, ожгла нос изнутри и тут же залилась в раскрывшийся рот; Николай без толку взмахивал руками и все хотел встать на ноги, а дно ускользало, вода смыкалась над вытаращенными глазами…

Иван метался, не зная, что ему делать: там, куда снесло Николая, берег был уже высок, и даже встав на колени, он не мог дотянуться рукой до брата, чтобы подать ему помощь. Вдруг сзади послышался конский топот; Иван обернулся: к ним скакал во весь опор один из людей, которых они услали от себя. На ходу сбросив кафтан, он соскочил с коня и, как был, в сапогах, прыгнул в речку. Николай уже ушел под воду; Прохор (Иван теперь узнал своего конюха) вытащил его за волосы, обхватил одной рукой за шею и, загребая другой и сильно болтая ногами, выплыл на место, где берег вновь становился отлогим и можно было встать. Иван уже прибежал туда, он принял брата у Прохора, подхватил под мышки и выволок наверх, на траву.

– А кобыла-то? – Стоя по колени в воде и тяжело дыша, Прохор озирался вокруг себя.

Кобыла была уже здесь; выпутавшись из подводных тенет, она плыла, кося безумным глазом; Прохор ухватил ее за повод и, с трудом выпрастывая ноги из топкого ила, вывел на берег.

Николай стоял на четвереньках, его рвало водой. Иван стащил с него мокрый кафтан и отдал ему снятый с себя тулуп. Брат стучал зубами, его трясло.

– Поезжайте вдвоем, Гром вывезет, – бросил Прохор через плечо: он осматривал кобылу.

Иван кликнул своего коня, вскочил в седло; Прохор помог княжичу усесться сзади.

– Баню велите, чтоб протопили! – крикнул он вслед.

Уже вечерело, и холод пробрал его до костей. Он снял с себя рубаху, выжал ее посильнее, снова надел, с трудом стащил выпачканные илом сапоги, растер себе ступни пучком травы, кое-как обтер другими пучками дрожавшую от пережитого ужаса кобылу, надел в рукава кафтан, подозвал свою лошадь, приторочил сапоги к седлу и поскакал в деревню, ведя кобылу в поводу.

Прасковья Юрьевна с дочерьми и сыном вышла на улицу встречать мужа с охоты. Две девки вели ее под руки; она шла медленно, переваливаясь по-утиному. Екатерина охотно осталась бы в избе, но там было смрадно и душно.

У околицы уже маячили две одинокие женские фигурки: Наташа со своей мадам поджидала дорогого друга.

На дороге показалась кавалькада, и скоро по единственной деревенской улице уже скакали охотники с собаками; дети и девки приникли к окошкам или смотрели в щелочку из сеней.

Алексей Григорьевич был доволен: у его седла болталась притороченная за шею лисица, выбравшаяся на свою беду мышковать; Александр, ехавший рядом с отцом, заранее предвкушал свое торжество, когда покажет сестрам, вечно над ним трунившим, двух зайцев, которых он сам затравил и заколол. В глубине души ему хотелось, чтобы и Наташа ему подивилась, но он почему-то боялся себе в этом признаться.

– Ахти, Господи, извозился-то как! – всплеснула руками Прасковья Юрьевна.

– А чего ж ты хотела, матушка, в брызги на охоту ездить – это тебе не по паркетам туфлями шаркать! Вели мне чистую одежу подать, да русскую – полно в немецком тужиться, русскому человеку в русском сподручнее!.. Чего скривилась, аль неверно говорю?

Последняя фраза предназначалась старшей дочери. Екатерина промолчала, стиснув зубы и полуприкрыв глаза. Как же она ненавидела сейчас отца, его самодовольный вид, обвислые щеки с красными прожилками, влажный рот со скверными зубами, злые колючие глаза!

Прасковья Юрьевна двинулась обратно; Александр украдкой оглянулся на Наташу, растерянно перебегавшую взглядом с одного охотника на другого, и пустил коня вскачь. Улица опустела, остались только две одинокие женщины.

Где-то в горле у Наташи свернулась комочком тревога, которую было ни проглотить, ни выплюнуть. Солнце зависло над кромкой леса, в последний раз показывая себя миру во всей красе, и облачко, вздумавшее прошмыгнуть мимо него, вспыхнуло и закраснелось. На кусте гомонили воробьи, но вот и они вдруг вспорхнули и разом умчались куда-то всей стаей, как будто там что-то случилось. Наташа невольно проследила за ними взглядом. Где Иван? Что с ним? Почему он не приехал со всеми? И почему всем как будто нет до него никакого дела? Холодный влажный ветерок мазнул ее по лицу; Наташа до боли в глазах вглядывалась в даль, вцепившись озябшими руками в прутья плетня, за которым простиралось ровное поле с прожилкой дороги, и ей показалось, что она осталась одна на всем белом свете. «Ванечка! – шептала она. – Ванечка!»

На дороге показался всадник; дробный конский топот звонко раздавался в вечерней тиши. Еще несколько мгновений – и конь поравнялся с женщинами; на нем были два седока.

– Что? Что случилось? – вскрикнула Наташа.

Иван придержал коня, заплясавшего на месте, указал на брата, сидевшего позади:

– Вот он мне жизнь спас, молитесь за него! – и ускакал.

Наташа ахнула, прижав руки к груди, а потом подобрала подол и побежала что есть мóчи следом. Она хватала ртом воздух, ее душили рыдания, но одновременно ей хотелось смеяться: жив! Жив!

Когда Прохор подъехал к избе, все уже знали о происшедшем. Отметив с удовлетворением, что над баней курится дымок, Прохор оборвал расспросы четырех обступивших его конюхов, велел мальчишке почистить его сапоги, а ему принести чирики и, отослав всех от себя, остался на дворе с лошадьми. Кобыла успокоилась и мирно жевала сено. Прохор расседлал ее и покрыл попоной. Настроение у него было хуже некуда: у кобылы порваны губы и копыто треснуло, перековать давно было пора. Вот ведь люди: ни ездить, ни ходить за лошадьми не умеют!

В это время Иван уже по пятому кругу рассказывал о дневном происшествии, каждый раз прибавляя новые подробности. Наташа ахала и всплескивала руками, немка повторяла «О майн Готт!» [2], Николай, разомлев от домашнего тепла и выпитой чарки, сидел на лавке, прислонившись спиной к печи и полузакрыв глаза, а у двери переминалась с ноги на ногу девка, присланная Прасковьей Юрьевной, которая наконец-то заметила исчезновение Николая. Ей было велено единым духом нестись обратно, если что узнает; она понимала, что за промедление будет таска, но так отрадно побыть вдалеке от охающей, вечно всем недовольной барыни, которой все равно не угодишь, что она стояла и слушала, стараясь запомнить побольше, чтобы красочным рассказом избавить себя от наказания.

В небе уже проступили звезды, только узкая полоска на закате оставалась светлой, и, если смотреть туда, казалось, что еще день, а стоит отвернуться – как есть уже ночь. Похолодало; кони иногда зябко вздрагивали всей кожей и шумно вздыхали. Открылась дверь избы, и на крыльце появилась женская фигурка, замотанная в платок. Постояв немного, чтобы глаза привыкли к темноте, она спустилась на двор и пошла к Прохору, гремя огромными чеботами и держа что-то перед собой обеими руками. Не дойдя нескольких шагов, фигурка остановилась в нерешительности. Это была девочка-подросток, круглолицая, со вздернутым носиком и длинной косой, кончик которой торчал из-под платка.

– Здравствуйте, – сказала она почти шепотом.

– Здравствуй, – буркнул Прохор.

– А я вам бражки принесла, для сугреву… Тятя баню пошел топить, но нескоро еще справит. Не простудились б вы…

Прохор повернулся к ней и оглядел с ног до головы. Она протянула ему глиняную чарку. Он выпил, утер рот рукой.

– Благодарствуй.

Девочка осмелела.

– Там барин такие ужасти рассказывает! – доверительно сказала она, принимая у него чарку и кутаясь в платок.

– Это они могут – рассказывать, – согласился Прохор. – Ты бы шла в избу, замерзнешь. Я-то теперь не пропаду, спасибо тебе.

Лицо девочки вдруг озарилось улыбкой, от чего она совсем преобразилась: на щеках обозначились ямочки, а глаза словно засияли изнутри. Прохор невольно залюбовался ею.

– Так я пойду, – сказала она. – Прощевайте.

– Будь здорова.

И когда она уже повернулась, чтобы идти, бросил вдогонку:

– Как звать-то тебя?

– Дуней, – ответила девочка. И тотчас поправилась: – Евдокией Мироновной.

Прохор усмехнулся и покрутил головой: ишь ты, Евдокия Мироновна!

Сделав два шага, Дуня снова обернулась:

– А вас?

– Прохор я. Семенов.

– Легкого вам пару, Прохор Семеныч! – В три прыжка Дуня уже была на крыльце, стуча своими чеботами; скрипнула дверь, в сенях всполошенно заквохтали куры.

Небо погасло. Прохор стоял в темноте, улыбался своим мыслям и крутил головой: ишь ты!

Глава 4

Бывает, обронит кто-то слово невзначай, а оно вдруг заползет в душу другому человеку, словно червь в яблоко, и точит, точит ее, невидимое снаружи… Вот так и с Прохором случилось. Когда все уселись обедать, заговорили о том о сем, кто-то в очередной раз вспомнил: «А наш Прохор-то, слышь-ка, княжича из воды вытащил!» И тут дед Василий и скажи: «Да… А Борис Петрович-от, Шереметев, вольную дал Игнату, когда тот на охоте от медведя его спас». Разговор перекинулся на разные случаи, бывавшие на охоте, но Прохор уже не слушал; в голове его звучало одно: «Вольную дал… вольную».

У него словно шоры спали с глаз, и он увидел то, чего раньше не замечал. Куда они едут? В дальние деревни. Как они там станут жить?… Чем дальше от Москвы, тем беднее становились селения, которые они проезжали. А ведь это еще не самая глушь… Сколько им там жить назначено? Год? Десять? Одичаешь… Прохор деревню совсем не помнил: его забрали оттуда после смерти обоих родителей от какой-то хвори; вся его сознательная жизнь прошла на Москве да в Горенках, и хотя он приставлен был к хозяйским лошадям, холопом себя не чувствовал: в праздник мог и погулять пойти, в сапогах и новом кушаке, и в кабак завернуть, если душа попросит… Бывало, конечно, под горячую руку подвернешься – и по сусалам можно схлопотать, а то и выпорют на конюшне… И вот теперь он словно понял, кто он такой есть: холоп. Холопа не спрашивают, только велят, а он – делай, кланяйся да благодари. Холопу барин прикажет утопиться – топись и не рассуждай. Над государем – Божья воля, над барином – воля государева, а у холопа своей воли нет, до Бога высоко, а до царя далеко. «Вольную дал… вольную…» Что бы он делал с волей-то?… Да нешто рук у него нет, нешто убогий он? Молодой еще – даром, что бородой оброс, двадцать пять годков… Не пропал бы…

Над горизонтом простерлась темная, страшная туча; мимо обоза промчался ветер, словно спасаясь от нее. Птичий щебет умолк; издали доносилось глухое ворчание грома; иногда из рыхлого чрева тучи вырывались молнии, белыми нитями сшивая ее с землей. Решили дальше не ехать, переждать грозу здесь. И место уж больно удобное: с вершины холма открывался бескрайний вид на широко расплескавшуюся Оку с небольшим островком посередине, похожим на птичье гнездышко в ладонях. Внизу, на берегу, лепилась деревня: несколько приземистых изб, крытых серой соломой; чуть поодаль, возле рощицы, бродили по свежей травке худые коровенки.

Люди принялись ставить палатки, время от времени поглядывая в сторону грозы. Но туча пролилась дождем, посветлела и утянулась в сторону. Пронесло.

Между тем из деревни по тропинке, ведущей на холм, поднималась целая процессия: впереди шли мужики, за ними бабы, некоторые несли на руках детей. Кто-то доложил об этом Алексею Григорьевичу, и он, нахмурившись, вышел посмотреть, в чем дело.

Завидя барина, мужики поснимали шапки, а не доходя нескольких шагов, повалились в ноги. «Защита наша! Надежа!» – слышались голоса; бабы сзади завыли.

Иван с Николаем удивленно переглянулись: неожиданное зрелище их развеселило. Отец посуровел еще больше.

– Кто старший? – резко крикнул он. – Подойди!

Один из мужиков приблизился и, встав на колени, заголосил:

– Барин, оборони! Не дай пропасть ни за что, ведь живота лишат, и с малыми ребятишками!

Ему велели говорить толком, и он, наконец, рассказал, что разбойники подкинули в деревню письмо, обещая вскоре сюда наведаться, и что другую деревню, стоящую выше по реке, недавно ограбили и сожгли, жители прячутся в лесу, а кто не убег, тех перебили. Было предъявлено и само письмо, которое Алексей Григорьевич брезгливо повертел в руках, но так и не смог ничего разобрать в корявых каракулях. Крестьяне просили взять их под защиту, поскольку у них ружей нет, одни топоры. Долгоруков милостиво обещал остаться здесь до утра.

У Наташеньки сердце захолонуло от страха, когда она услышала про разбойников.

– Уедем! Уедем! – нудила она Ивана, и в ее широко распахнутых глазах плескался темный ужас.

– Ну что ты, ясынька моя, бояться нечего! – успокаивал он ее. – Нас много, и пороху достаточно. Не отдам я тебя разбойникам! – пытался он шутить. – Да, может, и сказки это все…

Но страх был сильнее его слов. Наташа наотрез отказалась идти спать в палатку и всю ночь просидела у костра, глядя, как льют из свинца пули, и вздрагивая при каждом шорохе. У реки выставили караулы; часовые, выждав с полчаса, окликали друг друга: «Слу-ушай! – Примеча-ай!» Только когда небо на востоке побелело, звезды поблекли и стало четко видно линию берега, а на острове загоготали гнездившиеся там дикие гуси, Наташа наконец-то вздохнула спокойно: живы! Кто-то из караульных утверждал, что слышал ночью плеск весел, но, верно, завидев костры, разбойники устрашились и повернули назад.

Стали сниматься с лагеря; готовясь продолжить путь, проверяли, все ли налицо. И тут вдруг оказалось, что Прохора нет. Его долго кликали, звали, ходили даже в деревню – Прохор исчез.

Глава 5

Село Семица в полтораста дворов стояло у большой дороги. Господский дом напоминал жилище оборотистого крестьянина: горница и пристроенная к ней комната соединялась сенями с черной избой, посторонь – повалуша, три людских избы, две конюшни, баня да поварня с погребом; во дворе житница и овин на гумне; за домом отхожее место. В доме разместились только родители Долгоруковы и княжны; Ивана с Натальей отправили на постой к справному мужику, который жил сам-пят в крепкой избе под тесовой крышей.

Уже настало лето, и молодой князь с княгиней предпочли для житья духовитый сенник. Ночи становились коротки, и потому Наташенька долго спала по утрам. На заре по всему селу перекликались петухи, затем начинали мычать коровы; хозяйка шла в хлев их доить, и под мерные звуки молочных струй, ударяющих в ведро, Наташа снова задремывала. По улице проходил пастух и щелкал кнутом, собирая свое стадо; в избе начинались обычные хлопоты; мужики уходили в поле, бабы – высаживать рассаду на огороде; хозяйская дочка кормила кур во дворе, сзывая их «цы-ыпа, цы-ыпа», – Наташа спала и ничего не слыхала.

Для Екатерины вся эта деревенская музыка была мýкой. Ее детство прошло в Варшаве, а юность – в Горенках, в пятнадцати верстах от Москвы. Княжеские палаты были каменные, на высоких подклетах; сени – со стеклянными фонарями. Налево – людские избы, березовая роща с псарным двором, конюшни, каретные сараи… Горниц в доме множество, были даже парадные, в которых никто не жил. В одной, с портретом Петра I маслом на холсте, в золоченой раме, били перечасье большие стенные часы и стоял орган.

Отдельную горницу отвели для царствующего государя: на стенах, покрытых китайскими обоями, были развешаны пищали, ружья, пистолеты, алебарды; на резных столах красовались черепаховые с серебром коробочки с благовонными свечами, дубовая холмогорская скрыня с выдвижными ящичками, китайский умывальный ларчик; вдоль стен стояли дубовый резной шкаф, круглый поставец, большие бархатные кресла с золотым галуном, а в центре – роскошная кровать под балдахином, с зеленой тафтяной занавесью, с пуховой периной, горкой подушек и камчатным одеялом…

…В октябре темнеет рано.

– На, посветишь государю в спальне. – Иван сунул Екатерине шандал. – Держи, ну!

Он придвинул свечи почти к самому ее лицу, так что выбившиеся из прически светлые волоски вокруг высокого лба закрутились колечками. Но Екатерина не отшатнулась и не протянула руки за шандалом.

– Сам посветишь, – зло сказала она. – Это твое дело – сапоги с него стаскивать!

Брат и сестра стояли в сенях у лестницы, ведущей в верхние покои. Грозно подняв руку с шандалом, словно хотел ударить, Иван надвинулся всем корпусом на Екатерину, но та храбро смотрела на него снизу вверх, выпрямившись и вскинув подбородок; ее прозрачные голубые глаза блестели холодными льдинками.

– Умаялся, батюшка наш! – послышался из-за двери трапезной слащавый голос Алексея Григорьевича: он всегда напускал на себя приторно-сладкий вид при разговоре с Петром. – Знамо дело: с утра в седле! Ну уж и знатная охота была! Какого волчищу матерого затравили, а? Вот это по-царски!

В ответ раздалось невнятное бормотание.

Иван, отступивший назад, прислушиваясь к разговору, вновь повернулся к сестре и совсем другим, деловитым голосом сказал:

– Сегодня надо дело сладить; завтра в Москву возвращаемся, там уж такой оказии не будет. Так что не зыркай глазищами-то, гляди поумильнее.

За дверью задвигали стульями, и голос Алексея Григорьевича сладко произнес:

– Вот и верно, и в постельку, и баиньки…

Иван снова протянул Екатерине шандал. Она усмехнулась:

– Может, мне ему еще колыбельную спеть?

– И споешь, и спляшешь, коли надо будет.

Иван уже не угрожал. Он был спокоен и уверен.

– П-пусти меня! Я сам пойду! – прозвучал нетвердый юношеский басок, срывающийся на высокие ноты, почти у самой двери.

По лицу Екатерины словно провели невидимой рукой, стерев с него надменное выражение. Ее расширившиеся глаза заволокло влажным страхом.

– Ваня, Ваня, я не могу! – быстро зашептала она. – Ему ведь Елена больше нравится, а я… я…

Дверь распахнулась, и на пороге появился Петр II, угодливо поддерживаемый под локоть Алексеем Григорьевичем. Ему было четырнадцать лет, но выглядел он на восемнадцать: высокий, с крепкой, хорошо развитой фигурой. Его слегка удлиненное лицо с высоким лбом, большими синими глазами под бровями вразлет, тонким носом, красиво очерченными губами и чуть раздвоенным подбородком было не лишено приятности и некой женственной прелести; его щек еще не касалась бритва, только по краям верхней губы пробивался темный пушок. Но сейчас он был пьян; белки глаз покрылись красными прожилками, взгляд остекленел, отяжелевшая голова свешивалась вниз, заставляя смотреть исподлобья.

Иван поклонился и одновременно подал шандал Екатерине. Та присела в реверансе, взяла шандал и стала медленно подниматься по лестнице, чересчур высоко подняв подол юбки, чтобы были видны ее маленькие изящные ножки, и покачивая бедрами. Петр шел сзади, стуча сапогами и тяжело сопя. Алексей Григорьевич остался внизу, знáком велев Ивану идти следом и присмотреть за этой парой.

В спальне Екатерина поставила подсвечник на столик в изголовье кровати, бросила взгляд на темную икону в тяжелом, тускло отсвечивающем золотом окладе, откинула занавесь и, наклонившись, принялась взбивать подушки. Она знала, что сейчас произойдет, но все-таки вскрикнула, когда ее сзади обхватили грубые руки и повалили на постель…

Иван какое-то время смотрел в щелку, затем удовлетворенно кивнул и осторожно прикрыл дубовую дверь. Но не ушел, остался караулить. Четверть часа спустя дверь открылась. Бледная Екатерина со сбившейся набок прической вышла, взглянула на брата, прислонилась к стене и тихо сползла по ней вниз. Иван схватил ее в охапку и отнес в ее комнату, а сам вернулся назад: нужно было в самом деле стянуть сапоги с царя, который уже храпел, лежа лицом вниз и некрасиво распялив рот. Полусонная девка раздела барышню. Облачившись в ночную сорочку, Екатерина легла в постель, свернувшись калачиком на пуховой перине, чтобы замкнуть в себе боль. Ее мутило, во рту было противно, и все это гнусно, мерзко и больно, Господи, как же больно…

Глава 6

После литургии Дуняша забежала домой и взяла приготовленный загодя узелок с едой. Сегодня Троица, праздник, можно весь день гулять и играть с подружками. В доме пахло пирогами, травами и чистотой: вчера они с Марьей, женой старшего брата Василия, вымыли все полы, окошки, отскребли ножом стол. Небо тоже чистое, ни облачка, денек выдался погожий, и куда ни глянешь – кругом красота. Хорошо! На Дуне новый сарафан, она сама его сшила из отреза, который тятя привез ей с ярмарки; на шее крупные красные бусы – не из сушеных рябиновых ягод, а настоящие, покупные, тоже тятин подарок. Соседская Дашутка уже ждала ее на улице. Девушки окинули друг друга быстрым оценивающим взглядом. На Дашутке тоже новый сарафан и новые лапти, в косе яркая лента, а в ушах сережки кольцами.

Матушка-покойница говорила Дуне, что она родилась незадолго до Петрова дня в тот год, когда вышел царский указ, чтобы кликуш волочь на съезжую; в их селе тогда как раз объявилась кликуша, которая лаяла по-собачьи и говорила срамные слова, и ее, сказывают, били кнутом, только это было, слава тебе господи, уже после того, как матушка разрешилась от бремени, а то бы с ней, как она говорила, родимчик приключился. Стало быть, Дуне вскорости сравняется пятнадцать годков. Она еще худая и угловатая, всей красы – густая русая коса да улыбка с ямочками на щеках: глядя на нее, люди и сами улыбаются. А Дашутка годом постарше, уже в пору вошла: грудь налилась, плечи и бедра округлились, да и все при ней, глаз не оторвать – брови темные, глаза синие, лицом красавица, только ростом слегка не вышла, с Дуняшей вровень. Вот и не ее нынче подружки Тополей выбрали, хотя Дашутке это было досадно. Конечно, она об этом ни словом не обмолвилась, но Дуняше не все надобно говорить, чтобы поняла; она первая предложила подружке не ходить с девушками за Тополей по селу, а сразу после службы побежать взглянуть на свои березки, что они давеча завивали.

Взявшись за руки, они одним духом сбежали по косогору и взобрались на холмик, где была березовая рощица, обняли каждая по деревцу и засмеялись без причины. Хорошо-то как! Свои березки они отыскали быстро: Дуняшина развилась, а на Дашуткиной венок из веточек и лент был целехонек. Дашутка довольно кивнула каким-то своим мыслям и расплела березку, чтобы та не обиделась. Девушки развязали свои узелки, уселись на платки, чтобы не зазеленить сарафаны, и стали угощаться пирогами с яйцом, запивая их квасом.

– Ну что, кума, покумимся? – спросила Дашутка.

Они встали между своими березками, взялись за руки, серьезно произнесли в один голос: «Нам с тобою не браниться, вечно дружиться», поцеловались – и снова засмеялись.

Где-то высоко и чуть вдалеке послышался печальный зов кукушки.

– Кукушка-кукушка, долго ли мне еще в доме у батюшки куковать? – громко крикнула Дашутка и запрокинула голову, щурясь из-под ладони.

Они подождали, затаив дыхание, но кукушка не отозвалась. Дашутка снова чуть наклонила голову, словно получив ответ, которого ждала. Девушки походили по рощице, нарвали трав и веток и уселись плести венок. Плели и пели на два голоса: Дашутка тянула основную нить, а Дуняша выводила по ней тоненькие узоры.

Из села уже шли девушки и парни – наособицу, но переговариваясь, перешучиваясь. Начались хороводы, игры – в воробышка, в заиньку; глядишь, кое-где и парочки сложились, прячась за деревьями, да разве в березовой роще спрячешься… Девушки выбрали березку покудрявее, увили ее лентами, парни ее срубили, и все с песнями отправились к речке, змеившейся под холмом.

Где-то здесь вскоре после Пасхи чуть не утонул молодой барин, которого спас барский конюх. Дуняша тогда рассказывала об этом Дашутке, но сегодня эта история казалась такой далекой, будто много лет прошло, а не недель. Дуняша всегда подходила к реке с опаской: наслушалась рассказов про водяных и русалок, а уж нынче и вовсе русалочий день. Берега крутые, вода зеленая, бежит быстро, заглянешь в нее – и голова закружится: ух! Одна бы ни за что не пошла, но сейчас с ней подружки, и всем весело. Парни бросили березку в воду, и все смотрели, как она поплыла: будет ли год урожайным? А потом девушки прогнали парней прочь, велев ждать их за рощей. Нечего им тут подглядывать.

Дашутка и Дуня прошли немного вперед по течению, где речка становилась чуть шире. Они немного постояли, глядя на воду; мимо проплыл уже чей-то венок. Дашутка подошла к самому краю и бросила венок на середину; он качнулся и поплыл. Дуняша бросила свой почти одновременно, он шлепнулся в воду ближе к берегу, покружился, а потом зацепился за куст, нависший над рекой. Девушки постояли, подождали.

– Может, куст потрясти? – предложила Дашутка.

– Ой, что ты! – испугалась Дуняша.

– Ну, не потонул – и ладно! – разрешила все сомнения Дашутка, и вновь стало весело и хорошо.

На лужку за рощей играли в горелки. Когда Дуня с Дашуткой вышли туда от реки, пары уже встали и готовились начинать закличку.

– Бежим! – Дашутка дернула Дуню за руку, они припустили и успели встать последними.

«Горящим» был Егорка с их улицы, из крайней избы, – двадцатилетний верзила, озорник и балагур, которому палец в рот не клади; Дуняша его слегка робела, потому что не умела отвечать на его шутки, только краснела.

– Гори-гори ясно, чтобы не погасло, глянь на небо – птички летят, колокольчики звенят!

Дуняша почувствовала, как вспотела Дашуткина ладошка в ее руке.

– Раз-два, не воронь! Беги, как огонь!

Они разомкнули руки и понеслись вдоль вереницы вперед. Егорка изготовился их ловить; Дуняша метнулась от него в сторону, а Дашутка сплоховала, и вот они уже встали первой парой, а Дуняше теперь «гореть».

– Глянь на небо – звезды горят, журавли кричат: гу-гу, убегу!

Толстую неуклюжую Варвару, поповскую дочку, Дуняша поймала без труда, и они встали в пару перед Дашуткой с Егоркой. Дуне хотелось обернуться и посмотреть на Дашутку, но что-то ее от этого удерживало. В глубине души ей было слегка досадно: чего это Дашка вдруг стала такая неповоротливая, раньше они ото всех убегали и никто их пару разбить не мог. Но чутье девичье подсказывало, что неспроста это. И тихо так сзади, будто не Егорка там, привыкший зубы скалить, и не Дашутка, которая своим острым язычком любого охальника как бритвой срежет, а двое немых. И в то же время от их молчания за спиной у Дуняши ни с того ни с сего запунцовели щеки.

– Дуняша! Дуня-ш-а-а-а! – послышался звонкий детский голосок.

По косогору, быстро перебирая босыми ножками, бежала Дуняшина сестренка Параша; руки в стороны раскинуты, платочек с головы сбился. Дуня выпустила Варварину руку и поспешила туда: что еще стряслось?

– Дуняша, подь, чего скажу!

У Параши ясные голубые глазенки сияют, как самоцветы, длинные загнутые ресницы распахнуты, сердчишко бьется так, будто сейчас выпрыгнет из груди. Она поманила Дуню рукой, чтобы наклонилась поближе, и страшным шепотом выдохнула ей прямо в ухо:

– Сваты приехали!

– Кто?

– Сваты! Два дядьки зашли в избу и говорят тяте, что они купцы, приехали за товаром, а тятя велел нам со Степкой на двор идти, а Марья сказала, что это сваты приехали, не иначе за Дуняшей.

Выпалив все это, Параша в страхе уставилась на сестру, прикрыв щербатый ротик ладошкой.

Дуняша распрямилась, глядя прямо перед собой, и тут сказанное дошло до нее, ноги вдруг ослабели, и она села прямо на траву, забыв про новый сарафан. Вот, значит, почему тятя, когда с ярмарки вернулся и отдал ей подарки, сказал, что пора уже приданое готовить, заневестилась девка! А она-то думала, что он с ней шутит…

– Стряслось чего? – раздался сзади встревоженный голос Дашутки.

– За Дуняшей сваты приехали, – всхлипнула Параша, готовясь заплакать.

Дуня тоже смотрела на подругу такими глазами, будто ее сейчас кинут в реку вслед за венком.

– Ой, как же ты растрепалась-то! – Дашутка поправила Параше платочек и одернула подол. – Пойдем-ка домой, узнаем все толком!

И добавила, обернувшись к Дуне:

– Жди меня возле наших березок.

Дуняша смотрела, как они взбираются по откосу, держась за руки, и в душе ее всколыхнулось теплое чувство к Дашутке: вот ведь, не бросила, пришла, хотя ей бы сейчас играть в горелки со своим Егоркой! Но тотчас нахлынули совсем другие мысли – о ней самой, и пока она шла к рощице, от гаданий о том, кто бы мог заслать к ней сватов, ажно голова разболелась, и Дуня изнывала в ожидании Дашутки – что ж она так долго! Как только знакомая фигурка показалась на вершине холма, она не утерпела и бросилась навстречу.

Дашутка запыхалась (всю дорогу бежала), но выложила все сразу, не отдохнув: и впрямь сваты, два мужика незнакомых с рушниками через плечо, она их никогда не видала, знать, не из нашего села; как они с Парашей к тыну подходили, они как раз вывели со двора свою кобылу, сели на телегу да поехали.

– Может, тятенька им отказал? – с робкой надеждой прошептала Дуня.

– Не похоже: веселые были; дядя Мирон их провожать вышел, он и Парашу принял у меня. Я сказала, что мы Майское дерево ходили смотреть, а мне кое-что из дома взять нужно.

Дуняша понурила голову и стояла, глядя на свои лапти. На лугу теперь играли в лапту; Егорка наяривал на балалайке песню про стоявшую во поле березу, которую некому заломати; парни заигрывали с девушками. Солнце, потихоньку спускавшееся к горизонту, спряталось за облачко, на луг и рощу легла тень, березки всполошенно зашелестели листвой. Дашутка нетерпеливо глянула в сторону луга, потом на подругу – и поняла, почему так говорят: стоит, как просватанная. Точно пелена с глаз спала: ничего этого – хороводов, горелок, троицких песен, венков – для Дуни больше не будет! Расплетут косу, обведут вокруг алтаря, увезут в другую деревню – и все, поминай, как звали! И как-то еще там жизнь сложится, какой муж попадется – злой али нет, да какая свекровь? Гаданья на суженого, венки на березе – какая это все чепуха!.. Дашутка тронула Дуню за плечо:

– Говорят, если на Троицу сосватают, к счастью, – неуверенно сказала она.

Дуняша закрыла лицо руками и заплакала.

Глава 7

Алексей Григорьевич сделался набожен, чем радовал Прасковью Юрьевну. По воскресеньям всей семьей ходили к обедне, и старший Долгоруков занимал в церкви почетное место. На Троицу служба была особо торжественной. Запах воска и ладана смешивался с ароматом свежескошенной травы, устилавшей пол, и горьковатым духом березовых веток, которыми украсили иконы. Грудь распирало от ожидания чего-то радостного и светлого, но, когда все встали на колени и священник принялся читать молитвы о спасении всех молящихся и об упокоении душ усопших, в рай вознесшихся и во аде держимых, из глаз сами собой брызнули слезы. У каждого было о ком вспомнить и о ком помолиться…

Дни стояли теплые, Наташа маялась в своем черном платье и корила себя, что не взяла никакой одежды. Мадам где-то раздобыла полотна и другой материи, договорилась с девушками и к празднику справила княгинюшке «приданое», как она говорила в шутку: две батистовые сорочки, холщовую исподнюю юбку, два канифасовых сарафана и душегрею. Родители Долгоруковы тоже облачились в русское платье, Наташины золовки Елена и Анна ходили в сарафанах, и только Екатерина по-прежнему носила платья немецкого покроя, затягиваясь в корсет. Дома ей было тошно; каждый день, пока еще не жарко, она велела заложить коляску и уезжала подальше за околицу, взяв с собой только горничную и верного слугу Теодора, вывезенного из Варшавы. Выбрав какое-нибудь тихое место, она подолгу оставалась там, предаваясь своим мыслям, а потом нехотя возвращалась в дом к обеду. После обеда, когда все, по русскому обычаю, ложились спать и в доме слышался только храп, сопение и жужжание вездесущих мух, садившихся спящим на лицо и не желавшим попадаться в расставленные для них стеклянные ловушки с узким горлышком, Екатерина садилась к окну и невидящим взглядом смотрела на уходящую вдаль дорогу, словно ей там являлись совсем иные картины, или раскрывала французский роман, но страница оставалась неперевернутой.

На Петра-солнцеворота солнце повернуло на зиму, а лето – на жару. Скотину на пастбище начали донимать оводы. На опушке леса млела на солнце духовитая земляника; крестьянские девочки собирали ее в туески; потом пошла черника, костяника и голубика.

Смолкли соловьи; под вечер в озимях тюкали перепела, в болоте кричал дергач; громко раздавалась лягушачья музыка, тоненько зудели комары.

Охотиться с собаками больше было нельзя, чтобы не вытоптать хлеб. Мужчины уезжали на зорьку стрелять диких уток, а с началом Петрова поста Иван пристрастился к рыбалке. Днем он иногда уезжал с братьями верхом: учил Алексея и Александра кавалерийским приемам, мчался с Николаем наперегонки. Наташа писала письма братьям – Петру и своему любимцу Сергею – и сестрам Вере и Екатерине, подробно расспрашивая об их жизни, до самых мелочей, и прося не забывать ее и сообщать обо всех новостях: ей тут самых пустяшных известий хватит, чтобы думать о них весь день. Восемнадцатилетний Петр Шереметев состоял при дворе и был в милости у императрицы Анны Иоанновны. Ивана Долгорукова он не любил: тот когда-то оттер его, заняв место фаворита при юном Петре II, хотя Шереметев воспитывался вместе с государем. Он был против брака своей сестры (однако не препятствовал помолвке) и не присутствовал на свадьбе. Наташа больше сокрушалась из-за того, что ей не довелось проститься перед отъездом с пятнадцатилетним Сергеем (он был болен оспой, и ее к нему не пустили). Как-то он теперь?…

Она потихоньку сблизилась с младшими золовками, которые в деревне держали себя уже не так надменно, как в городе. Раздобыв у местного богомаза красок, Наташа учила их рисовать луговые цветы, которые приносили им девушки, ходившие за ягодами: васильки, кукушкин цвет, ромашку-поповник, колокольчики, хрупкий, доверчиво распахнувший синие «глаза» журавельник с липким стеблем… Или Прасковья Юрьевна усаживала всех за вышивание, чтобы не шалберили без дела.

Петров пост недолог, но в народе его зовут голодовкой: овощи и грибы еще не поспели, хлеб на исходе. На стол всякий день подавали тертый горох, пироги с зеленым луком, гречневую кашу да сочиво, карасей, пойманных в местной речушке, овсяный кисель с медовой сытой. Наташеньке постоянно хотелось есть; у нее возникли подозрения насчет того, что она непраздна: жаркие ночи на сеннике не пропали даром, но она не смела ни с кем поделиться, почему-то стыдилась…

Обедали всей семьей в повалуше при господском доме, окна которой выходили на большую дорогу. Место ровное, как на ладони, видно далеко. В тот день только встали из-за стола, как на дороге показалось облако пыли, из которой вскоре вынырнули шесть телег, запряженных парами. На телегах сидели солдаты – по четыре на каждой, сзади ехал в коляске офицер.

Мужчины бросились к окошкам, женщины пытались что-то разглядеть из-за их спин.

– Ахти, Господи, никак опять беда какая приключилась! – всплеснула руками Прасковья Юрьевна и перекрестилась.

– Не каркай, дура! – рявкнул на нее Алексей Григорьевич.

Люди уже открывали ворота; капрал отдавал приказы солдатам, спрыгивавшим с телег; офицер выбрался из коляски и направился к крыльцу. Алексей Григорьевич пошел ему навстречу; Иван и Николай следом за ним. Немного поколебавшись, Прасковья Юрьевна тоже хотела идти – и вскрикнула, увидав входящих в двери солдат с ружьями, к которым были примкнуты штыки. Капрал велел ей и Екатерине следовать за ним, а остальные остались под караулом.

Наташа смотрела на солдат, ни жива ни мертва от страха; девочки тихонько плакали, Алексей вцепился в брата, который насупил брови и чуть подался вперед, словно готовясь к драке. Но солдаты стояли молча, как истуканы.

На дворе поднялась суматоха, девки и бабы бегали туда-сюда, послышались причитания, плач и суровые окрики, сержант с двумя солдатами прошли в сторону конюшни. Дети прильнули к окнам. Наташа смотрела, не отрываясь, на телеги: не поведут ли к ним Ивана; она решила для себя, что, если поведут, она непременно бросится за ним, пусть хоть заколют ее штыками, все одно ей без Ванечки не жить!

Скрипнула дверь – все вздрогнули и обернулись. Вошел офицер, постоял у дверей, потом шагнул к столу, сел на лавку.

На него смотрели пять юных лиц – со страхом, интересом, враждебностью. Он задержался взглядом на старшей, съежившейся у окошка, – дочери покойного Бориса Петровича Шереметева. Эка, девонька, тебя угораздило! А ведь знала, когда замуж шла, что жениху твоему теперь хорошо бы голову на плечах удержать, а не то что при дворе остаться да гвардейским полком командовать! Вернула бы кольцо, поворотила бы оглобли назад – никто бы слова в укор не сказал: сговор не венец. И женихи бы вмиг другие набежали – братец-то у новой императрицы в большой чести… Эх, да что там – сделанного не воротишь…

Наташа тоже смотрела на капитан-поручика. Ей стало казаться, что его лицо ей смутно знакомо. Зачем он здесь? Что с ними еще сделают? В глазах ее застыл немой вопрос, но заговорить, обратиться к нему она не смела. Офицер вздохнул, поднялся и вышел.

Капитан-поручик Макшеев явился с новым приказом от Сената: все вотчины и движимое имущество Долгоруковых подлежат конфискации, самих их ссылают еще дальше.

Это все Остерман, решил Алексей Григорьевич, вот ведь хитрая лиса! Змей подколодный! Голытьба немецкая, из толмачей пролез в советники Посольской канцелярии, а затем благодетеля своего Шафирова и утопил. Меншикову, который его сделал вице-канцлером и ввел в Верховный тайный совет, уж как низко кланялся и руку целовал, а потом упек его в Березов. И ведь Шафирова свалил, пресмыкаясь перед Меншиковым, а Меншикову подсуропил, настроив против него царя-отрока, к которому сам же Александр Данилович его в воспитатели определил. Чуть замутится что – он больной лежит, прямо при смерти, а как прояснеет – и он тут как тут, здоровехонек, и уж увивается, за кем надо. Но умен, стервец! От воспитанника своего графский титул не принял – недостоин, мол; от прусского короля бывшее меншиковское поместье не взял, а теперь, при новой государыне, он уж и граф, и лифляндский помещик! Не иначе как Андрей Иваныч теперь ей про Долгоруковых в уши дует, чтоб от их имения свой кусок отхватить, да пожирнее!

Иван же думал на Ягужинского, их давнего врага, к тому же затаившего на него зло за то, что не женился на его дочери. А может, и Никитка Трубецкой как-то подгадил; не зря же после восшествия Анны Иоанновны на престол сразу скакнул из камер-юнкеров в майоры гвардии, на его, Ивана, место, а затем генерал-кригскомиссаром стал. А зуб у Никитки на Ивана большой…

Прасковья Юрьевна, плача, гоняла туда-сюда дворовых, чтобы собрать вещи в дорогу, а ее муж сел писать письмо управляющему в Москву, прося выслать ему денег с первой же оказией, а всем, кому он задолжал, отдать долги. «Людей, которые возвращены к вам в Москву, дворовых разошлите в деревни и определите оных к делам, и велите им давать жалованье и хлеб, а также определите к делам в Москве или к деревням, которые годятся; девкам, которые приедут, до замужества оных содержите и давайте хлебное и денежное жалованье; лошадей, которые к вам возвратятся, мои и князь Ивановы, велите распродать или по деревням разослать, а паче, как усмотрите сами лучше, то, кто из жеребцов, отберите лучших, сколько надобно и припускать, чтобы припуска были». За окном громко прокричал что-то капрал, отдавая команду. Алексей Григорьевич бросил перо, обхватил голову руками. Какие жеребцы, какие припуска? Кто теперь на тех конях охотиться станет? О другом нынче думать надобно. Снова обмакнул перо в чернила: «Когда на вексель в Тобольск переведешь ко мне деньги и вексель пошлешь, тогда и к вице-губернатору Ивану Васильевичу Болтину отпиши, чтоб он пожаловал, по прибытии моем в Тобольск, о том векселе мне сказал; и впредь, когда станете переводить ко мне деньги чрез вексель, пишите к нему ж, вице-губернатору, чтоб он пожаловал, по тем векселям отдавал».

…Солнце палило нещадно, в комнате было невозможно дышать. Мальчикам наскучило смотреть в окошко, Александра разморило, и он задремал, сидя на лавке. Девочки подошли к Наташе, и Анна, стесняясь, шепнула ей на ушко, что ей надо по нужде. Наташа испуганно вскинула глаза на солдат. Они тоже изнемогали от духоты в своих суконных мундирах, их лица были красны, под мышками расползлись темные пятна пота, однако вид имели по-прежнему грозный. Подойти к ним, попроситься выйти и назвать причину? Лучше сквозь землю провалиться!

– Потерпи, Аннушка! – шепнула Наташа. – Чай, недолго уж осталось.

Она сама истомилась. Шея была мокрая от пота, все тело казалось липким, во рту стоял какой-то свинцовый привкус, а язык распух и плохо ворочался. Сколько ж, в самом деле, им тут сидеть?…

Забренчала сабля по ступенькам крыльца, двери раскрылись, и вошли – о радость! – Иван и Макшеев с четырьмя солдатами. Солдаты увели куда-то младших Долгоруковых, а Иван подошел к Наташе:

– Ехать велят нам дальше, ясынька моя, уж и кареты закладывают.

– Ехать?… А собраться ж надо?

Наташа смотрела на мужа во все глаза, пытаясь понять по его виду, насколько велика новая беда.

Иван сказал несколько слов офицеру, тот кивнул и сделал знак одному из караульных.

Солдат шел сзади, держа наперевес ружье с примкнутым штыком, словно вел Ивана с Наташей под конвоем. По пути к их сеннику она мучилась от невозможности задать мужу хоть один из одолевавшего ее сонмища вопросов: куда ехать? надолго ли? что с ними всеми станется? Не разлучат ли их? Но в присутствии солдата она заговорить не могла.

Все их нехитрые пожитки уместились в два узла: один тащила Наташина девка, другой нес Иванов слуга. Когда они проходили мимо избы, из сеней вдруг выскочила хозяйка (видать, дожидалась у двери, подглядывая в щелку) и, боязливо взглядывая на солдата и заискивающе ему улыбаясь, показала небольшой узелок:

– А пирожков-то на дорогу? Постные, с кашей. А то как же?…

Наташа, памятуя прошлые сборы, не стала ни от чего отказываться, взяла у нее узелок и сказала: «Благодарствую». Баба поясно поклонилась, а потом, когда они повернулись к ней спиной, украдкой перекрестила обоих.

Скарб сложили на телеги, на них же сели люди, которым позволили сопровождать господ. Сами господа расселись по каретам; мадам поместилась с Наташей и Иваном. Было еще светло, когда вереница карет выехала на большую дорогу, подняв облако пыли. Только тогда Наташа, наконец, выложила все свои вопросы, ухватив Ивана за руку и заглядывая ему в глаза, которые тот отводил. Помявшись, он рассказал: офицеру было приказано не говорить им, куда лежит их путь, но Алексей Григорьевич таки вызнал у него кое-что. Везут их на остров, который лежит отсюда за четыре тысячи верст; сколько жить им там назначено – пока неведомо; разлучать не будут, но только всю бумагу, чернила и перья отберут, чтобы никакой корешпонденции не вели и о себе никому вестей не подавали. При этих словах у Наташи потемнело в глазах, и больше она ничего не слыхала.

Очнулась она от резкого запаха: мадам держала у нее под носом флакон с солями, а Иван дул ей в лицо.

– Очнулась! Слава тебе господи! И кто меня только за язык тянул!

Наташа обвела взглядом полутемную карету, краешек предсумеречного неба за окошком – и все вспомнила. Из груди ее исторгся вопль, она забилась, сотрясаясь от рыданий, и завыла, словно по покойнику. А кому еще было оплакать ее, горемычную? Это ведь ее сейчас хоронили заживо, пропала она для всего света и для братьев и сестер своих сгинула, будто и нет ее вовсе!

Глава 8

Прохор, Столоп и Кувай остались ждать у околицы, а Тимошка Хлап пошел в село один. Хлап был ловок и везуч; куда хочешь без оглобель въедет и вывернется ужом. Люди ему почему-то верили – себе на беду. С Прохором же у них сразу установилась молчаливая взаимная неприязнь, которую чувствовали оба, несмотря на неперечливость Прохора и зубоскальство Хлапа. Тимошка был пригож лицом, улыбчив и расторопен, но Прохора коробило от его взгляда. Именно про таких говорят: «Глаза твои бесстыжие»; видно было, что Тимошка, если надо, мать свою продаст, а совести у него отродясь не было.

В ту ночь, когда люди Долгоруковых готовились отражать нападение разбойников, Прохор принял решение. В темноте спустился к реке, сложил одежу в пустой бочонок и, держась за него, поплыл на тот берег. Вода была студеной, аж дух захватывало; не чаял живым добраться, весь закоченел. Стуча зубами и коротко всхлипывая, он вслепую натянул на себя рубаху, порты и армяк, стал прыгать, хлопая себя руками, и кое-как согрелся. На том берегу горели костры, здесь же была непроглядная мгла – и никого. Дождавшись, когда глаза немного привыкнут к темноте, Прохор потихоньку пошел вперед, удаляясь от реки.

– А ну стой! – окликнули его. Прохор вздрогнул от неожиданности. – Кто таков?

– А ты кто таков, что я тебе должен сказываться? – сиплым голосом ответил он.

На него вдруг напрыгнули сзади двое, скрутили ему руки, связали и повели, пихая в спину и сквернословя. Путь показался Прохору долгим, и когда они, наконец, дошли до какой-то деревни, он совсем изнемог. Его впихнули в крайнюю избу, и он зажмурился от яркого света: во всех углах горели свечи, отражаясь в стеклянных штофах и начищенной медной посуде, стоявшей на столе. За столом сидели богато одетые люди и играли в карты.

– Вот, пошли по грибы, а нашли лукошко, – сказал тот, что привел Прохора, и вышел на свет. Это и был Хлап.

Один из сидевших за столом оказался атаманом по имени Федор Зима. У него были волосы до плеч, усы, но бритый подбородок, и он курил короткую глиняную трубку. Пристально взглянув на Прохора, он велел его развязать, а потом приказал отвечать без утайки, кто он, куда идет и зачем. Прохор сказал, что он беглый дворовый человек князя Долгорукова, ищет вольной жизни и, ежели его примут, готов остаться с ними.

– Долгорукова, говоришь? – прищурился Хлап. – А не он ли за рекой стоит?

– Он самый.

Хлап с атаманом переглянулись.

– А ну сказывай, сколько с ним людей да казны.

Прохор ждал этого вопроса. Собственно, он даже рассчитывал, в оправдание своего побега, отвести беду от бывшего господина, чтобы и тот стал ему чем-то обязан. Старательно мешая правду с ложью, он рассказал, что князь Алексей Григорьич едет с четырьмя сыновьями, женой и тремя дочерьми, при каждом по несколько людей, вот и считай. А кроме того, поскольку он у новой государыни в немилости, приставлен к нему караульный отряд ружей в двадцать и с офицером. Велено ему ехать в дальние деревни, с собой взять разрешили только самое необходимое – чтоб наготу прикрыть да в пути прокормиться, так что взять с них нечего, все одно что свинью стричь – визгу много, а шерсти мало.

– Сказку плетешь аль правду говоришь? – нахмурился атаман. – Меня, слышь, на кривой не объедешь!

– Вот те крест, – побожился Прохор, стараясь глядеть прямо.

– Это, значит, барина твоего послали проведать Александра Данилыча, куда он его сам спровадил? – подал голос один из сидевших за столом позади атамана. – Вырыл приятелю яму, да сам в нее и угодил!

За столом с готовностью рассмеялись. Прохор опустил голову и пробурчал:

– Оно конечно… Бог не Тимошка, видит немножко…

Эти его слова были встречены взрывом хохота, причины которого он тогда не понял. Зато развеселившиеся разбойники, казалось, были готовы ему поверить. Хлап посмотрел на него зло, однако тотчас оскалился и крикнул:

– Ну, что стоишь! Поднеси обществу по чарочке, али закона не знаешь?

Прохору хотелось ответить, что он их воровских законов не знает и знать не желает, однако он, понятное дело, смолчал: попал в стаю – лай не лай, а хвостом виляй. Он достал из-за пазухи кожаную кису, в которой было несколько медяков, и положил на стол:

– Вот, не взыщите. Больше нету ничего.

Разбойники зашумели, явился штоф, а киса куда-то сама собой исчезла со стола. Все выпили за нового товарища и ему поднесли.

– Пей-ка – на дне копейка, выпьешь на пять алтын – свалишься под тын! – балагурил Хлап.

Прохор выпил и осовел. Сел на лавку, привалился спиной к стене и закрыл глаза…

Наутро его отвели в другую избу, где жило человек пять разбойников. В первое время Прохор приглядывался, молчал да слушал. В шайке было с полсотни человек – беглые крестьяне, солдаты, бурлаки. С атаманом Зимой многие ходили уже лет пять, иные шесть, а кто и восемь. О будущем старались не думать; нынче живы – ну и ладно, а завтра – как Бог даст. Прохор не привык к праздности, и ему было не понять, как можно целыми днями ничего не делать. Но разбойники, отдыхавшие в деревне после удачного набега, только ели, пили, спали да играли в карты и зернь. Тогда Прохор и узнал, что пленившего его парня зовут Тимошка, а прозвищем Хлап (Валет), потому как в карты с ним играть не садись – обдерет как липку.

Денег у Прохора больше не было (а разбойники платили за харчи крестьянам, и те были рады-радешеньки). Один из его новых соседей, Митька Жаров, предложил ссудить ему рубль под будущую добычу.

– Вот, – сказал он, острогав небольшую палочку. – Я тебе даю столько гривен (он сделал десять зарубок), а ты мне вернешь, стало быть, столько (добавил еще одну).

Прохор хмыкнул:

– А ты сам не из жидов ли будешь?

– Не хочешь – не бери. – Митька пожал плечами – точь-в-точь как Хлап.

Прохор вообще заметил, что Митька Хлапа боготворит и всячески пытается ему подражать. О Тимошкиных подвигах он мог рассказывать часами, и глаза у него тогда светились детским восторгом. Хлап был известный вор на Москве (потому и бежал и пристал к разбойникам). Прежде был он дворовым человеком одного купца из Китай-города; таскал у него сначала кое-что по мелочи – посуду, кур, старую одежу – и продавал; хозяин его за то, понятно, наказывал. Тогда Тимошка ночью выкрал у него сундук с казной прямо из спальни и задал лытуна. Но два дня спустя его на Красной площади углядели дворовые его господина, скрутили и привели обратно. Вертеться бы Тимошке вниз пупом под плетьми, но он закричал: «Слово и дело!» Пришлось везти его в село Преображенское, в Тайный приказ, а он дорогой исхитрился бежать. И уж тут-то дал себе волю. Кого он только не грабил – и купцов, и мастеровых, и помещиков! И ведь хитер – наплетет с три короба, так что сторожа сами ему двери откроют, а он им нож к горлу приставит: отдавай, мол, добро, если жизнь дорога!

– Хлапу человека порешить – что курицу зарезать, – хвастался Митька. – В Лафертове придворный лекарь-немчин хотел было тревогу поднять, так он и его ножом пырнул, и жену его, а потом столько добра взял, что насилу унесешь!

– Ну и брешет твой Тимошка! – не выдержал Прохор. – Барин мой жил в самом Лафертовском дворце, с государем Петром Алексеичем. Лекаря, точно, ограбили, только никто его живота не лишал. Ночью, когда все спали, влезли через окошко да вынесли посуду и кой-какое барахлишко.

Митька насупился и замолчал. Об этом разговоре он, видно, донес Хлапу, потому что тот стал смотреть на Прохора с еще большей неприязнью. А огневщик Тихон предупредил, что теперь Хлап непременно захочет повязать Прохора кровью, чтобы тому потом не отвертеться. Душа у Тимошки черная, он запросто сможет пристроить любого в немшоную баню, где людей вешают, кто сколько потянет.

И все-таки Прохор сам вызвался идти на разведку, ошалев от безделья. А еще он хотел показать Хлапу, что не боится его.

Пока Тимошки не было, Прохор с Куваем сходили к пристани посмотреть, удобно ли там причалить, а Столоп оставался у околицы – наверное, дрых. Хлап вернулся часа через два – веселый и будто выпивши. Мужиков в селе нет, только древние деды да ребятня, – все на сенокосе. Управляющий уехал в Касимов. Кабатчик сказывал, будто из городского гарнизона обещали отрядить команду, чтобы изловить разбойников, да только нет о ней ни слуху ни духу.

Обратно шли берегом Оки. Тимошка рассказывал байки из своей прошлой жизни, и за разговорами они миновали то место, где надо было выбираться на дорогу. Вышли у какой-то незнакомой развилки, заспорили, куда теперь. Хлап и его приятели кричали и махали руками, не слушая друг друга, Прохор молчал. Прохор и увидел того мужика, который ехал на возу сена.

– Эй, дядя! – закричал ему издали Хлап. – Которая дорога на Рождествено? Сюда, что ль?

– Тоже мне, племяш нашелся! – огрызнулся мужик. – Ступай на все четыре стороны!

Хлап встал, расставив ноги и засунув большие пальцы рук за поясок, сузил глаза и нехорошо посмотрел на грубияна.

– Что ж ты ругаешься, дядя? Я ведь, кажись, не обидел тебя ничем?

– А поди ты к бесу на поветь! – Мужик встряхнул вожжами, погоняя свою лошадь.

То, что было дальше, произошло так быстро, что Прохор и глазом моргнуть не успел. Трое его спутников разом бросились к возу, стянули с него за ноги мужика, привязали вожжами к оглобле, после чего Столоп высек кресалом огонь и запалил сено. Испуганная лошадь помчалась со всех ног, не разбирая дороги; бедный мужик был вынужден бежать рядом, да разве угонишься – споткнулся и волочился по земле. Разбойники помирали со смеху, глядя, как он вскидывает ногами. Наконец у телеги оторвалась передняя ось, и воз остался догорать в поле, а лошадь с незадачливым хозяином вскоре скрылась из глаз.

Разбойники пошли дальше (другой дорогой), утирая выступившие от смеха слезы, а у Прохора было так гадко на душе, что аж мутило.

– Чтой-то ты смурной? – спросил его Хлап голосом, в котором звучала угроза.

– Сена сколько пожгли. Жалко, – буркнул Прохор.

– Да-а, не нашего ты сукна епанча, – протянул Тимошка.

– Каков есть.

Они остановились. Прохор встал так, чтобы видеть всех троих и не дать кому-нибудь подкатиться ему сзади под ноги. Он был опытным кулачным бойцом и в честной драке сумел бы за себя постоять. Хлап, похоже, это понял.

– Завтра посмотрим, кровь в тебе ходит или сыворотка, – процедил он сквозь зубы.

…Трех человек оставили стеречь лодки, а сами, направляемые Хлапом, повалили гурьбой в село. На площади у церкви разделились: несколько разбойников пошли пошарить по справным избам, примеченным Тимошкой, сам он с небольшим отрядом направился в кабак (Хлапу доставляло особую радость грабить людей, с которыми он накануне вел задушевную беседу), основные же силы атаман повел в дом приказчика. Прохор был с ними.

Выстрел в воздух, истошный женский крик, топот ног по двору, скрип рассохшихся досок, грохот в подклете и дребезг разбиваемых горшков, снова крик, оборвавшийся глухим стуком, звон высаженной окончины, поросячий визг где-то на заднем дворе… Прохор ныряет с залитого солнцем двора в темные сени, спотыкается о какой-то куль, лежащий на полу, – нет, не куль, баба. Сомлела? Или убили? Окрик атамана, его сапоги поднимаются по лестнице, и Прохор спешит следом, выходит в горницу, бросает взгляд в красный угол, мысленно шепчет «Господи, прости», а атаман уже стоит у кованого сундука с хитрым замком – ну-ка… Прохор достает из-за пояса топор, пытается обухом сбить замок – не получается, тогда он начинает рубить топором крышку. Дерево крепкое, видно, мореный дуб, да еще схваченное железными полосами. Хрясь, хрясь… вот уже в щель можно просунуть руку… Книги? Ободрав тыльную сторону ладони о зазубренную щель, Прохор достает одну и подает атаману. Тот раскрывает, перелистывает несколько страниц, удовлетворенно кивает и указывает на шкафик возле стола. У шкафа тонкие дверцы, но Прохор рубит его в щепы; на пол сыплются свитки бумаги и сероватые плотные листы, сложенные и потертые на сгибах; откуда-то вываливается бутыль с чернилами, и по полу растекается темное пятно. Атаман приказывает все это собрать, вынести на двор и там сжечь.

Прохор с Тихоном бросают свитки в огонь, и бумага тотчас чернеет и обращается в темно-серый пепел с кляксами сургуча. Зато книги в кожаных переплетах гореть не хотят, только тлеют, издавая едкую вонь. Прохор вырывает из них страницы, исписанные от руки, и бросает в костер. Он неграмотный, но понял, что книги эти не духовные: те выглядят иначе, буквы покрывают всю страницу сплошняком, а здесь колонками, неровно и внизу – приложение руки, – видать, крепостные грамоты, податные списки или долговые расписки.

К костру двое волокут упирающегося мужика, у которого левый глаз уже заплыл, на правой скуле свежая ссадина, а из распухшего носа сочится кровь.

– Ой, не знаю, ничего я не знаю! – скулит он.

– Ничего, сейчас пятки тебе поджарим, разом припомнишь, – весело говорит один из разбойников.

Прохор разгибается и стискивает кулаки; Тихон предостерегающе кладет руку ему на плечо, но тот ее сбрасывает. Тогда Тихон обхватывает его сзади и толкает к крыльцу:

– Идем-ко, подмогнуть надоть…

В руки Прохору суют тяжелый звякающий мешок – наверно, с посудой; он оглядывается, услышав дикий вой мужика, которого суют ногами в костер: «А-а-а-а! У-у-у-у!»; но в это время на крыльцо выходит атаман и коротко свистит в два пальца. Крик прекращается и переходит во всхлипывания; вокруг дома бегают хлопцы с охапками соломы, и когда Прохор вслед за другими выходит со своей ношей на улицу, сзади уже слышится бодрое потрескивание огня и тянет густым дымом.

Добычу складывали в лодки. В доме приказчика денег не нашли, взяли только посуду, одежу поважнее, старую пищаль да конскую упряжь почти новую – можно будет продать. Зато Хлап отличился: его молодцы приволокли из кабака сундучище, набитый деньгами. Правда, самого его почему-то не было. Когда Федор Зима уже начал терять терпение, крича, что если этот курвин сын Тимошка сей же час не явится, пусть потом вплавь догоняет, на пригорке у спуска к пристани появились Хлап и Митька Жаров, толкая впереди себя перепуганного попа в полном церковном облачении. Атаман присвистнул, спрыгнул на берег и пошел им навстречу.

– Чада мои… чада… – повторяет поп, и борода его трясется, а руки дрожат.

Тимошка, напустив на себя смиренный вид, но мигнув атаману, объясняет, что батюшка по доброте своей согласился прийти сюда и отслужить молебен о путешествующих. Поп растерянно вертит головой, пытаясь понять, взаправду это или с ним шутят злую шутку, но атаман свистом вызывает всех на берег, велит стать рядком и обнажить головы.

– Да как же я?… Без певчих?… Без…

– Ничего, батька, мы подпоем.

Место у мостков неширокое, разбойники толпой обступают попа, тому страшно, и когда он заводит «Благословен Бог наш всегда, ныне, и присно и во веки веков», голос его дрожит и срывается. Но Хлап звонким тенором тянет: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас», и вид у него такой, будто он всю жизнь на клиросе пел. Поп успокаивается, и далее молебен идет своим чередом.

Прохор вместе со всеми крестится и поет «Господи, помилуй». В мыслях у него сумбур, и он цепляется за знакомые слова молитвы, чтобы унять эту круговерть, вернуть ясность гудящей голове: «Отче наш, Иже еси на небесех, да будет воля Твоя…» Но перед глазами пляшут языки костра, искаженное мукой лицо пытаемого мужика, баба, кулем лежащая в сенях… Те самые люди, которые волокли мужика к костру, сейчас стоят рядом, крестятся, славят пресвятую Троицу и взывают к Николаю-угоднику… «Слава, слава, аллилуйя…» У Прохора сдавило горло; он часто моргает, крестится и кланяется.

После молебна попа отпустили с миром, вся ватага погрузилась в лодки с дуваном, и Тимошка Хлап, заливисто свистнув, тем же сильным высоким голосом повел:

Посеяли лен за рекою,

Уродился лен с бородою!

И гребцы, налегая на весла, подхватили:

Люли, люли, с бородою!

Люли, люли, с бородою!

Люли, люли, с бородою!

Глава 9

Мягко плещется о борта вода, ходко бегут острогрудые струги под тугими парусами, а если обвиснет парус, гребцы налягут на весла, помогая себе бездумной песней. Ока стелется причудливой лентой меж зеленых берегов, неряшливо растрепавшиеся облачка зависают над ней, охорашиваясь, смотрятся, точно в зеркало, пока оно не покроется рябью от набежавшего ветерка или не всколыхнет его какая-нибудь рыба, плеснув сильным хвостом. Куда ни глянь – даль неохватная, редко глаз зацепится за рощицу на бугре, далекую верхушку колоколенки или блеснувший под солнечным лучом медный крест; луга, перекатываясь волнами травы под играющим с нею ветерком, ждут косарей; стрижи носятся то над ними, то над водой; в прибрежных зарослях осоки трещат крыльями глазастые стрекозы. Но Наташа не глядит на все это: сидит, вжавшись в угол чердака на корме, не видя света божьего, и отказывается выходить на палубу, где пахнет дегтем, смолой, мужским потом и пригорелой кашей из общего котла.

В канун Дня Петра и Павла добежали из Касимова до Мурома, миновав стоящее на высоком холме село Карачарово – имение Шереметевых, но там не остались, а поплыли дальше – в Нижний Новгород. Иван, никогда прежде там не бывавший, вышел посмотреть; Наташина мадам стояла рядом. За стрелкой, где Ока впадает в Волгу, открывался вид на краснокирпичный кремль, вскарабкавшийся на зеленую кручу правого берега, перебрасывая стены от одной башни к другой; под ними ярусами лепился посад, красовался прянично-нарядный храм; на пологом левом берегу протянулись Торговые ряды. Наташа и тогда не вышла; не видала она и Козьмодемьянска со старым острогом на пригорке, рвом, идущим сверху к часовне у самой воды, и бестолковой россыпью деревянных домишек, крытых драницей. И только когда причалили к берегу в Казани, она, покачиваясь на нетвердых ногах, сошла по сходням. Увидев ее бледное, опухшее от слез лицо с сизыми тенями под глазами, даже Алексей Григорьевич встревожился и спросил, не нужно ли позвать к ней лекаря.

Казань временно жила без губернатора: «царствовавший» там прежние пять лет Артемий Петрович Волынский, против которого было начато следствие за лихоимство, выехал в столицу, чтобы бить челом новой императрице и попытаться оправдаться. Начальством в городе остался вице-губернатор Кудрявцев, который и сочинил донос на Волынского. Оправдываться губернатору было не впервой: он уже изведал на себе гнев царя Петра, когда попался на тех же самых прегрешениях в Астрахани, где притеснял и донимал поборами и «подарками» инородцев. В Казань его назначили после смерти императора, и там он взялся за старое, хотя и для города сделал немало полезного: суровыми мерами пресек воровство и разбой, устроил освещение на улицах кремля, велел сломать ненужные деревянные «городские» стены во избежание новых пожаров. Долгоруковы ему в свое время благоволили, но Артемий Петрович не поддержал «затейку» Верховного совета, мечтавшего ограничить права новой государыни, чтобы оставить реальную власть в своих руках. Если уж при грозном Петре Алексеевиче уцелел, то и сейчас выкрутится…

Долгоруковых поместили всех в одном доме сразу за кремлевской стеной, у начала улицы, ведущей к Богородицкому монастырю, и приставили к ним караул – сменявших друг друга пятерых солдат, вооруженных ружьями с примкнутыми штыками. В Казани пришлось задержаться на неделю: большое судно, на котором могла бы сплавляться дальше вся семья, еще не успели подготовить. 8 июля был праздник Казанской иконы Божьей Матери, но ссыльным не позволили пойти в церковь. Воздух дрожал от гула множества колоколов, по улицам текли празднично разряженные толпы, и сестры Долгоруковы не отходили от слюдяных окошек: тихонько отворив окончину, таращились в щелку на людей, жадным взглядом выискивая диковинки: татарок в платьях поверх шаровар, черемисок с круглыми, как три сложенных бублика, шапками поверх платка и в узорчатых расшитых передниках, мужчин в безрукавках и тюбетейках на выбритых затылках… Наташа лежала на кровати, отвернувшись к стене или уставившись невидящим взглядом в потолок; Иван маялся: с женой нудно, с отцом на ровном месте вспыхивали ссоры, с Николаем совестно чего-то, а с Екатериной они друг друга терпеть не могли. Скорей бы уж ехать, что ли…

Только Мария Штауден была вольна пойти, куда ей вздумается. Сенатский указ ее как иноземки не касался, но Макшеев предупредил, что далее Казани ей следовать за Долгоруковыми будет нельзя, придется вернуться в Москву. Мадам с тоской смотрела на Наташу, простертую на постели; даже думать о расставании с ее девочкой, которая выросла у нее на руках, было мучительно. Чтобы занять мысли и руки, гувернантка каждый день ходила на берег Казанки – туда, где смолили и конопатили судно для перевозки ссыльных, и обустраивала там под палубой каюту для Наташи: отгородила чуланчик, где она будет спать, обила стены плотным сукном, чтобы защитить от сырости. Рабочие привыкли к ней, приветствовали, называя мамашей, поставили на корме «павильончик» по ее указке. Их веселил ее ломаный русский язык, но вместе с тем вид этой дородной женщины, державшейся прямо и с достоинством, внушал им уважение. Окончив работу, оглядев все в последний раз (будет ли ее девочке здесь удобно?), пожилая немка присела на топчан и впервые задумалась о себе: куда она теперь? Что будет с нею? Где доведется окончить свои дни? Вера и Екатерина еще малы, но им наверняка взяли другую гувернантку. Конечно, граф Шереметев не выбросит ее на улицу, он даст ей рекомендацию в какой-нибудь хороший дом… И тут она так пронзительно почувствовала свое одиночество, что захотелось завыть, подняв голову кверху, как собака на луну.

Мария поскорее выбралась наверх.

– Уходишь, мамаша? – подмигнул ей молодой матрос, пробегавший мимо с ведром, шлепая босыми ногами. – Видерзейн тебе!

– Auf wiedersehen! [3] – чинно наклонив голову, ответила Мария. И внезапно застыла, пораженная новой мыслью: а не уехать ли ей домой?…

Дом… Трехэтажный, с островерхой черепичной крышей, плотно прилегающий к другим таким же домам, многоглазо таращившимся на узкую мощеную улицу в ее родном Вольфенбюттеле… Как называлась эта улица? О майн Готт, она совсем забыла!.. Мария поднималась по зеленому пригорку к Казанскому кремлю и, глядя на белые стены и крытую тесом галерею над бойницами, вспоминала выгнутую улочку с непересыхающей лужицей посередине, стук деревянных башмаков по мостовой, вывеску на лавке господина Шлеггера и доносящийся оттуда колбасный запах, от которого во рту сразу скапливается слюна…

– …Герр Шлеггер больше не отпускает товар в кредит, фрау Штауден. И герр Файнзель тоже. А мне вы уже два месяца не платили жалованье!

Служанка говорит с госпожой, не опуская глаз и даже позволяет себе повышать голос, а мать Марии, вместо того чтобы одернуть нахалку и указать ей на дверь, униженно просит еще немного обождать, ее муж должен скоро получить наследство… Господин Штауден – нотариус, он никогда не был богачом, а в последнее время дела и вовсе идут плохо. Как прокормить пятерых детей, как выдать замуж трех дочерей? Мария засиделась в девицах, ей пошел двадцать третий год… Странно, она совсем не помнит лица своей матери. Наверное, потому, что мать отводила глаза, когда говорила, что ей нужно поехать в Брауншвейг к дяде Клаусу и попытать счастья там. Знакомый крестьянин, чем-то когда-то обязанный герру Штаудену, согласился подвезти ее в своем фургоне; последнее, что осталось в памяти, – проселочная дорога от заставы, острый шпиль колокольни поверх липовых крон, которые становятся все меньше, дальше с каждым шагом низкорослой чубатой лошаденки. Именно дядя Клаус впервые произнес слово «Россия»: там можно заработать хорошие деньги, русские посылают своих детей в Европу, их надо учить языкам и политесу, а Мария грамотна, обучена разному рукоделию и говорит по-французски, она может поступить в гувернантки. Не беда, что она не знает русского: принцессе Шарлотте Вольфенбюттельской это не помешало выйти замуж за русского кронпринца Алексея… Дядя Клаус купил Марии кое-что из белья, новые башмаки, дал денег на дорогу и рекомендательное письмо к господину Альтбергеру, с которым когда-то три года проучился в Виттенбергском университете: теперь бывший однокашник проживал в Москве, в Лефортово. Путь Марии лежал на восток: Берлин, Франкфурт, Варшава… Дядя посоветовал ей не рассказывать никому без особой нужды, что она едет в Россию: время сейчас неспокойное, война, а царь Петр слишком напористо стал вмешиваться в дела немецких княжеств, с тех пор как выдал замуж свою племянницу Екатерину за герцога Мекленбургского. Лучше держать язык за зубами: того и гляди, какой-нибудь подозрительный трактирщик донесет в полицию…

Дилижансы, пыль, тряска, постоялые дворы, клопы, блохи, пьяные прусские солдаты, лодочные переправы через реки, снова пыль… Молодой девушке трудно и неприлично путешествовать в одиночку. Мария искала себе хороших попутчиков и каждому рассказывала иную историю: пожилому пастору из Магдебурга – что она спешит повидаться с больным отцом, который поехал по своим купеческим делам, но по дороге сильно занемог и теперь хочет благословить перед смертью единственную дочь; молодому французскому дворянину, намеревавшемуся предложить свою шпагу саксонскому курфюрсту Августу II и вызвавшемуся оберегать ее в опасном пути, – что она едет к жениху в Польшу, где стоят саксонские войска; польской помещице, следовавшей в собственном экипаже в Вильно с двумя дочерьми, чтобы поклониться мощам святого Казимежа, – что она сирота и хочет поступить в компаньонки к какой-нибудь престарелой одинокой даме. Путешествие заняло все лето и начало осени.

Когда Мария добралась до Москвы и разыскала герра Альтбергера – вдовца, сожительствовавшего со своей служанкой, – Шарлотта Вольфенбюттельская скончалась родами, произведя на свет второго ребенка – младенца мужского пола. Через год вдовый царевич Алексей, бросив дочь и сына, бежал со своей любовницей во владения австрийского кесаря, потому что отец намеревался упрятать его в монастырь, но грозный царь Петр велел разыскать его, заставил вернуться и посадил в Петропавловскую крепость, где тот и скончался. (Ходили слухи, что царь сам пытал своего сына и велел казнить, но об этом говорили шепотом, оглядываясь по сторонам, и мгновенно трезвели.) Младенец Петр остался круглым сиротой, когда ему не исполнилось и трех лет. В двенадцать ему на голову возложили императорскую корону… К тому времени Мария Штауден, благодаря протекции Альтбергера, имевшего кое-какие связи в среде русской знати, уже давно жила в Кусково, исправно получая жалованье от хозяйственной Анны Петровны, вдовы фельдмаршала Шереметева. В доме росли семеро детей: две дочери от первого брака Анны Петровны (со Львом Кирилычем Нарышкиным) и пятеро от Шереметева – сыновья Петр и Сергей, дочери Наталья, Вера и Екатерина. Их образованием занимался учитель-француз, а воспитание девочек доверили Марии. Наташенька, выросшая под ее присмотром, осиротела в четырнадцать лет, и гувернантка заменила ей мать… Нет, в Германию она не поедет. Все письма, которые она по первому времени посылала в Вольфенбюттель и Брауншвейг, остались без ответа. Теперь ей уже почти сорок, на родине ее давно забыли. Она вернется в Москву и будет там ждать свою Наташу: Бог не оставит ее своею милостью, сохранит, убережет и дозволит под старость лет обнять самого родного человека…

Последний день, отпущенный на сборы, прошел в суете, хлопотах и волнениях. Согласно новому распоряжению, ссыльные могли взять с собой только по одному человеку прислуги: пять мужчин и пять женщин. Наташина девка оказалась лишней: свекровь и Екатерина сказали, что дадут невестке прислугу из своих. Выбранная ими девка была прачкой, и Наташе вовсе не хотелось брать ее себе в услужение, поскольку та больше ничего не умела: ни раздеть, ни обрядить, ни причесать свою госпожу, ни постель постлать, ни на стол подать; прежняя же девка валялась у нее в ногах и плакала горючими слезами, не желая расставаться с барыней. Однако пришлось покориться: Наташа была младшей, да еще и без копейки денег – не стоит настраивать против себя новую родню, без которой ни за что не прожить. Мадам заставила ее взять шестьдесят рублей – последние деньги, что у нее оставались, и Наташа, присев за стол, долго выводила пером записку, высунув от усердия язык: «Батюшка-братец, Петр Борисович! Пожалуй, прикажи мамзели отдать сто рублев денег, понеже мы у нее занимали». Это письмецо она отдала свекру, прося отослать вместе со своими.

Сундуки и прочие вещи погрузили на телеги, сами же пошли пешими. Прасковью Юрьевну мучила одышка, она часто останавливалась передохнуть, а еще терзалась мыслью, не забыли ли чего. Устав от ее причитаний, Екатерина ушла вперед. На берегу Теодор передал своей госпоже заветный ларец, в котором она хранила самые ценные вещи. Он опустился перед ней на одно колено и приник к ее руке.

– Возвращайся в Варшаву, – сказала ему Екатерина, – передай от меня поклон…

Ее голос пресекся, она отвернулась, чтобы он не заметил слез в ее глазах.

– Всегда рад служить ясновельможной пани, – ответил он, как отвечал всегда. – Не позабудьте обо мне, когда вернетесь.

– Ты не знаешь этой страны. – Екатерина потупила взгляд и говорила почти шепотом. – Мне…

Рядом остановился капрал, выжидающе сопя, и она быстро завершила разговор по-польски:

– Žegnaj i pamietai o mnie w swoich modlitwach.

– Niech was Bóg ma w opiece [4].

Наташа впервые зашла в свою каюту и остановилась на пороге. Везде была видна заботливая рука Марии: вышитые мережкой занавесочки на окошке, двойная дерюга на полу, обитые светлым сукном стены, застеленный покрывалом топчан и даже небольшой образ Николы Чудотворца в углу с теплящейся перед ним лампадой. Ни слова ни говоря, Наташа бросилась в объятия своей мадам и разрыдалась. Добрая женщина тоже залилась слезами. Так они стояли, плача и крепко держа друг друга за шею, пока солдаты не разняли их силой. Марию чуть не волоком оттащили на берег, а Наташа упала на топчан и лишилась чувств. Она не слышала, как подняли сходни и отдали концы, как судно вышло на веслах из Казанки в Волгу, как поставили парус. А когда очнулась и, оттолкнув руку Ивана, дававшего ей нюхать спирт, побежала наверх, чтобы в последний раз увидеть город, где она навсегда рассталась с милым прошлым, кругом была одна вода. Наташа прижала ко рту кулачки, унимая горестный вопль, и тут заметила, что из перстня на руке выпала жемчужина. Наверно, она потерялась еще тогда, в сутолоке прощания. Наташа стянула с руки перстень с пустым зевом и бросила в воду: чего уж теперь…

Глава 10

Пристав к берегу и выбрав укромное место, разбойники поделили добычу. Хлап захватил в кабаке пять тысяч казенных денег, так что пришлось по сто рублей на брата. Награбленное на подворьях сложили в кучу и раздали по жребию: один вытаскивал наугад какую-нибудь вещь: мужские порты, женскую утирку, ременные вожжи, пачку сальных свечей, – а другой, стоявший к нему спиной, указывал, кому ее отдать. Этот дележ проходил под взрывы хохота, радостные или огорченные крики, шутки и матюги. После началась мена, ожесточенные споры. Атаман, выждав некоторое время, гаркнул, уняв этот базар. К вечеру добрались до знакомой деревни, где можно было спокойно провести несколько дней и оставить у надежного мужика часть награбленного. Ночь прошла в пьяном угаре.

Прохор еще никогда не держал в руках столько денег: без малого сто рублей! Без малого – потому что, получив свою долю, Прохор сразу же отдал долг Митьке, и тот картинно изломал палочку с зарубками и бросил через плечо. Ночью Прохор пил вместе со всеми. К нему тянулись пьяные рожи с осовелыми, бессмысленными глазами, поздравляя «с почином», лезли целоваться слюнявые рты под влажными усами. Он тоже целовался, хлопал по плечам, громко смеялся, широко раскрывая рот, но для себя решил, что долго с разбойниками не останется: желтенькое это житье. Уходить надо непременно, вот только каким-нибудь образом выправить себе пашпорт, чтобы не угодить на съезжую. Из разговоров Прохор знал, что осенью разбойные шайки прекращают свой промысел и тянутся в Москву, чтобы там перезимовать, погулять на награбленные деньги и закупиться впрок порохом и пулями. Вот тогда-то самое время будет сделать ноги: Москва город большой, Прохор ее хорошо знает, найдет, где приткнуться. Пашпорт бы только раздобыть…

Один из любимых Митькиных рассказов был о том, как Хлап, когда его на Макарьевской ярмарке преследовали драгуны, не только ушел от погони, но даже отвел от себя все подозрения. Дело было так: Тимошка с тремя подельниками подломил лавку армянских купцов, но их заметили, закричали «Держи вора!». Они бросились врассыпную; Хлап забежал в торговую баню, скинул с себя всю одежду, окромя исподних портов, сунул ее под лавку, да так и вышел на улицу. Из бани он направился прямиком в полицейскую часть и заявил там, что он-де московский купец, у которого в бане увели всю одежу, деньги и пашпорт. Приставив к Тимохе караул, полковник приказал одному подьячему записать его показания, а потом отправиться в торговые ряды, разыскать там московских купцов и выяснить, доподлинно ли такой-сякой есть их товарищ, и какая о нем идет слава. Но Хлап посулил подьячему «фунт муки с походом да кафтан с камзолом», и тот, чернильная душа, не моргнув глазом доложил полковнику, что, мол, так и так, все верно: сей человек есть действительно московский купец, и товарищи его слова подтвердили. Хлап получил настоящий пашпорт сроком на два года, подьячему дали десять целковых, чтоб держал язык за зубами, а Тимохиным подельникам тогда тоже удалось уйти, замешавшись в толпу, что глазела на кулачный бой.

Конечно, такие хитрости да каверзы были не для Прохора. Врать он не умел, казенные заведения привык обходить стороной, грамоты не знал. Ляпнешь сдуру что-нибудь не так, крючкотворы эти вмиг все на бумагу запишут, а у нас ведь каждый клочок в тюрьму волочет. Был бы он, как прежде, дворовым человеком князя Долгорукова, тогда бы еще все обошлось возвратом к господину – пускай сам со своими людьми разбирается. А теперь имени господина лучше не поминать. Кто его знает, кому его людишек отдали, может, такому, как князь Черкасский, кто с беглых три шкуры спустит. А у Прохора еще первая голова на плечах и кожа не ворот. Он решил заначить деньжат, вызнать потихоньку у разбойников, какого подьячего можно подмазать в Муроме или в Нижнем, чтоб наверняка и без скандалу, а уж как выправит себе настоящий пашпорт – ищи ветра в поле. Несколько целковых он зашил в шапку, еще с десяток – за подоплеку рубахи, а остальные держал в сундучке, доставшемся ему при дележе, и спал, положив его под голову. Хотя среди разбойников красть у своих товарищей считалось последним делом, а все ж береженого Бог бережет.

На третий день гульба все еще продолжалась. В избе было смрадно, аж резало глаза, впору топор вешать, и Прохор спал во дворе под навесом, укрывшись армяком. Он опять томился от безделья, но вчера Тихон обещал научить его палить из пищали, которую таскал с собой. Все-таки занятие.

На крыльцо вышел один из разбойников, морщась, посмотрел на мутное солнце – видно, голова трещала с похмелья, – чуть не свалился с покривившихся ступеней, матюкнулся и тут же стал облегчаться. Тихон появился следом, кивнул Прохору; тот вылил ему на голову заранее приготовленное ведро воды. Отфыркавшись и утершись грязным рушником, Тихон разогнулся, передернул плечами; они взяли пищаль и мешок с огневым припасом. «Ну пошли, что ли…»

Учение решено было проводить на скошенном поле за деревней, у опушки леса. Тихон показал, как забивать в ствол шомполом пыж и пулю, потом поставил пищаль на сошку, насыпал на полку затравочный порох, спустил шептало – кремень ударил по огниву, высек искру, и Прохор вздрогнул от выстрела.

И тут, словно по сигналу, за спиной у них раздалась глухая барабанная дробь, заставившая обоих обернуться. Дробь сменилась мерным «трам-та-та-там», и под этот бесстрастный ритм, от которого становилось жутко, к деревне двумя рядами шли человечки в солдатских мундирах и треуголках, с ружьями наперевес. Прохор и Тихон смотрели на них, разинув рот. Но вот в деревне послышались крики, беспорядочная пальба; человечек, шедший с краю, взмахнул блеснувшей на солнце саблей – и солдаты побежали вперед.

– Ходу, паря, – сказал Тихон. – Доспеют они нас.

Бросив пищаль, он первым побежал к лесу; Прохор нагнал его и вырвался вперед. Услышав сзади «Стой! Стой!» и громкий выстрел, от которого екнуло сердце, наддал еще.

Бежать было тяжело, он спотыкался о кротовины, тяжело дышал открытым ртом. Снова грянул выстрел, прямо над головой прогудела пуля, и Прохор инстинктивно пригнулся, метнулся в сторону, как уходящий от погони заяц. Еще один – и сзади надрывно крикнул Тихон, а Прохор от неожиданности упал, ободрав вытянутые вперед руки и исколовшись о стерню. Полежал немного, загнанно дыша, пока перед глазами расходились зеленые и оранжевые круги, потом осторожно оглянулся.

Тихон лежал, изогнувшись, на правом боку, поджав ноги и запрокинув голову с оскаленными от боли зубами; из его левой руки хлестала кровь и торчал обломок сахарно-белой кости. Прохор смотрел на это вытаращенными от ужаса глазами и чувствовал подступающую дурноту. Неясные окрики сзади и собачий лай привели его в чувство. Он огляделся: до леса было уже недалеко.

– Тихон! Эй! Тихон! Вставай, дядя, пошли, тут недалечко!

В глазах Тихона застыла темная боль, но он все же перевалился на колени, опираясь на здоровую руку, попробовал подняться. Прохор рванул его кверху за пояс, закинул его правую руку себе за шею и потащил к лесу, чувствуя горячую липкую кровь и холодея спиной от страха.

Когда они продрались сквозь заросли папоротника и ольшаника, Тихон отпустил его шею и тяжело рухнул наземь.

– Не нашли бы нас… по следу-то… – с высвистом прохрипел он еле слышно.

Лицо его залила смертельная бледность, волосы налипли на потный лоб. Из изуродованной руки все еще сочилась кровь, и Прохор, сняв с себя поясок, перетянул ее повыше раны, затем оторвал полосу от исподней рубахи и, преодолевая тошноту, кое-как перевязал. Поискав вокруг, принес длинную ровную ветку и попробовал приладить к ней Тихонову руку, чтобы не болталась в разные стороны, разбрызгивая рудые капли. Тихон снова вскрикнул – и закатил глаза.

Прохор подхватил безжизненное его тело под мышки и потащил, но очень скоро выбился из сил. Чуть отдышавшись, подлез под Тихона, взвалил его на закорки и понес на себе. Пот заливал глаза, пересохшее горло кололо иголками, ноги подгибались, и, скатившись в небольшой овражек, засыпанный прошлогодней опавшей листвой, Прохор отпустил свою ношу и сел на землю, тяжело дыша.

– Ты, паря, брось меня тута.

Прохор даже вздрогнул, когда очнувшийся Тихон негромко, но отчетливо произнес эти слова. Он полулежал, глядя прямо перед собой; его лицо казалось восковым, под глазами залегли синие тени, рот запекся. Осторожно поддерживая за шею, Прохор усадил его ровнее, стараясь не касаться больной руки.

– Пить, – попросил Тихон.

Вылезать из овражка было страшно. Прохор долго собирался с духом, прежде чем решиться на это. Выполз ужом на противоположную сторону, посидел немного в кустах, выглядывая, нет ли погони. Но вроде нет никого. Ему и самому хотелось пить, и он пошел вперед наобум, в надежде найти какой-нибудь ручей или болотце: лес – сплошь береза да ольха, дуб да осина, где-то должна быть вода. Была бы сейчас весна – можно было бы березовым соком напиться, но его пора давно прошла… Чутье повело его куда-то вбок; земля под ногами зачавкала, и в зарослях ивняка в самом деле отыскался ручеек шириной с ладонь. Прохор лег прямо поперек него и долго пил, как лошадь. Но как он Тихону-то воду понесет? Не в горсти же? Да и руки у него в крови и в грязи… Побродив по бережку, нашел лопух побольше, свернул в кулек, кое-как зачерпнул водицы, понес бережно, мелкими шажками, боясь не донести… Пару раз казалось ему, что он сбился с пути, идет не туда, и он начинал топтаться на месте, озираясь в поисках примет; и каждый раз словно какая-то незримая рука подталкивала его: туда, мол, иди.

Тихон сидел в той же позе, в какой он его оставил, только часто и глубоко дышал. Глаза его были широко раскрыты, словно он чего-то испугался. Прохор стал лить воду ему в рот, но поди-ка напои человека из лопуха: почти все пролилось по бороде. Пришлось бежать обратно к ручью… Когда он вернулся, Тихон лежал на боку. Прохор смочил свои пальцы в воде и провел по его губам. Полуприкрытые веки Тихона затрепетали, словно он силился раскрыть их и не мог; он глубоко и прерывисто вздохнул, дернул головой – и застыл.

На Прохора нашло отупение от усталости. Какое-то время он сидел, ни о чем не думая, слушая щебет птиц где-то в вышине. Потом достал из-за голенища нож и стал вспарывать дерн, чтобы вырыть Тихону могилу.

Земля была мягкая, Прохор вычерпывал ее руками, разрыхлив ножом, и где-то через полчаса неглубокая яма была готова. Стянув в нее Тихона за ноги, Прохор кое-как сложил ему руки на груди, прочитал молитву, засыпал землей, обложил холмик дерном и притоптал.

Куда теперь? О том, чтобы вернуться назад, не могло быть и речи, но и здесь оставаться было боязно. Солнце еще проглядывало сквозь верхушки деревьев, играя лучами, но уже клонилось к закату. Прохор решил идти за ним и, поручив себя Николе-угоднику, двинулся через лес.

Человек он был городской, лес был ему чужим. Ему хотелось поскорее выбраться отсюда. Да и голод, до сей поры притупленный страхом, теперь напоминал о себе. Еле заметная тропинка вывела Прохора на черничную поляну; он стал ползать по земле, собирая ягоды: наберет пригоршню – и в рот, но разве это еда? Только в животе заурчало, и теперь уже есть захотелось по-настоящему.

Что-то мелькнуло за кустом, закачалась ветка – белка взвилась вверх по стволу, скрылась за ним, потом снова высунулась, головой вниз, поглядела на человека – вроде не опасен, а все ж; порск – и нет ее. Какая-то еще мелкая живность шевелилась в траве, завершая дневные дела. Птиц не слыхать, даже ветер стих; настала торжественная вечерняя тишина, с какой обычно провожают солнце. С восточной стороны, откуда пришел Прохор, уже подступали сумерки; от травы подымалась белесая дымка.

Прохор смертельно устал. Ноги подгибались, не держали. Он решил заночевать здесь, на поляне, под старой мохнатой елью, которую обступили молоденькие пушистые елочки. Нарезал ножом лапника, чтобы не сидеть на сырой земле, соорудил себе колючую подстилку и тяжело опустился на нее, прислонившись спиной к замшелому стволу. Возле потного лица вились и зудели комары. Прохор надвинул поглубже шапку, подумал, не снять ли сапоги – все полегче будет саднящим ногам, – но не стал и впал в тяжелую дрему.

Очнулся он внезапно, как от толчка. Была уже глубокая ночь, на небе сияла луна. Хотя она шла на ущерб, вся поляна была видна как на ладони, и от этого почему-то стало страшно: в черных прогалах между деревьями мерещились чьи-то быстрые тени, чьи-то горящие глаза… Вдруг волки? А у него ни огнива, ни кресала… Пролетела какая-то ночная птица, мягко взмахивая крыльями, где-то словно хрустнула ветка, ухнул филин… Струйка холодного пота стекла по спине, онемевшей от неудобной позы. Несколько часов Прохор провел без сна, напряженно прислушиваясь к каждому шороху, потом его снова одолела усталость. Луна укатилась куда-то ему за спину, положив на траву огромные разлапистые тени, потом поблекла, и вновь сгустилась тьма. От земли тянуло сыростью, становилось холодно; когда небо начало сереть, Прохор совсем продрог. Подтянув к груди колени и засунув руки под мышки, он сидел, дожидаясь рассвета, и как только над головой послышались первые пересвисты пташек, приветствовавших еще невидимое солнце, встал и, преодолевая ломоту во всем теле, побрел дальше в лес.

Увидев бесформенную кучу сухих веток, он сначала испугался, приняв ее за берлогу, но скоро успокоился и даже обрадовался, сообразив, что это кто-то заготовил хворост, чтобы затем прийти сюда и тайком унести. Значит, где-то рядом должно быть людское жилье. Походил вокруг кучи, отыскивая тропинку, вроде нашел. А когда издали, по правую руку, донесся петушиный крик, усталости вполовину убавилось.

От опушки леса стала видна лежащая в низине деревня, плохо различимая в рассветных сумерках. Туда вела дорога, но Прохор из осторожности пошел напрямки лугом, утопая по пояс в молочном тумане. Дошел до околицы, перелез через прясло; добежал до крайнего двора, постоял, прислушиваясь, унимая дыхание. Где-то гавкнул кобель, и тотчас лаем залилась вся улица. Прохор метнулся к амбару – эх, дверь скрипучая!.. – нащупал какие-то мешки, взлез на них и притаился. Лай умолк; в амбаре было темно, пахло пылью и мышами. Прохор блаженно вытянулся во весь рост, полежал какое-то время, таращась в темноту, и не заметил, как заснул.

…Скрипучая дверь с визгом распахнулась, по полу протопали шаги, и в грудь Прохору уперлись вилы:

– Ты кто такой есть и что за человек?

Глава 11

От Казани Волга резко поворачивает и течет прямо на юг, разливаясь широко и привольно. Стрежень лежит ближе к высокому правому берегу, отсвечивающему белизной известняковых утесов, а левого порой и вовсе не видать. Июльские ночи по-южному черны, и небо сплошь усеяно звездами.

Жаркий день клонился к вечеру, зной сгустился – не продохнуть, паруса обвисли, и судно шло на веслах. Но вдруг поверхность воды подернулась рябью от пронесшегося над ней ветра, закрутившего тысячи маленьких водоворотов. Матросов послали убирать паруса; ветер крепчал, по воде побежали седые барашки; небо посерело, и свинцовые волны стали бить в борта струга, раскачивая его. Чайки носились над водой, прорезая шум волн своими криками. А сзади уже надвигалась, росла, разбухала страшная черная туча, словно посланная адом пожрать грешные души. Стало холодно.

Судно направили к берегу, бросили якоря; люди высадились на песчаную отмель и стали ставить палатки, борясь с ветром, который норовил вырвать их из рук. Едва успели в них укрыться – женщины в одной, мужчины в другой, солдаты в третьей, – как стало совсем темно, и тут во мраке блеснула первая молния, а прямо над головой раскололся небосвод, рассыпавшись обломками грома.

– Ай! – вскрикнула Елена и бросилась к матери, спрятав лицо у нее на груди.

– Ну, ну, – пыталась ее успокоить Прасковья Юрьевна, гладя рукой по спине, хотя у самой дряблые щеки тряслись от страха. – Господь не попустит… Повторяй за мной: «Господи Боже наш, утверждаяй гром и претворяяй молнию…» Молитесь все! – велела она остальным. – «Возгремел бо еси с небесе Господи, и молнию умножил еси, и смутил еси нас… Помилуй рабы Твоя, яко Благ и Человеколюбец: да не попалит нас огнь ярости Твоея, ниже да снедает нас ярость молнии и громов Твоих…»

Стены палатки озарились яркой вспышкой, и снова грохнуло так, будто береговая скала обрушилась им на головы. Елена рыдала в голос; Анна тихонько подвывала, прижавшись к боку матери, та продолжала бормотать молитвы; бледная Наташа стояла на коленях, сжимая в руке образок и беззвучно шевеля губами; Екатерина тоже приняла молитвенную позу, склонив голову к сложенным ладоням.

«Господи! – думала она про себя. – Господи, покарай обидчиков моих! Ты кроток и добр, но справедлив, так неужели ж Ты допустишь, чтоб они и дальше ходили по земле, как ни в чем не бывало? Я знаю, что тоже прогневила Тебя, так убей же меня сейчас, оборвав мои земные мучения, яви милосердие Свое!»

В этот момент шатер заходил ходуном, ветром отпахнуло в сторону полог, и зачарованному взгляду девушки явилась молния, с треском разодравшая черное небо. Екатерина сжалась, втянув голову в плечи; сестры закричали.

Новый раскат грома приглушило шумом ливня, обрушившегося на землю, как в день Всемирного потопа. Углы шатра намокли и потемнели, пропуская воду; у входа быстро натекла довольно большая лужа. Решившись, Екатерина высунулась наружу, ухватила за край хлопающий полог и опустила книзу, закрепив застежкой.

Тучу явно сносило в сторону; гром гремел все реже и глуше, и только дождь шуршал по стенкам палатки, которые порой тяжело и кратко хлопали от ветра, словно вздыхали. Внутри было темно – не различить своей руки, поднесенной к самому лицу. Екатерина села, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

«А не похвалила бы меня матушка, если бы услышала ту мою молитву», – подумала она и внутренне усмехнулась. Теперь она чувствовала странное спокойствие. Господь не убил ее, а ведь она единственная грешная душа в этом шатре. Знать, не так уж она пред Ним и провинилась, а если и виновата в чем, то уже достаточно наказана. Может статься, что после тех тяжелых родов, когда во блуде зачатое дитя с трудом извлекли на свет уже мертвым, она навсегда осталась бесплодной… Так впредь она будет умнее. Больше ею мужчинам не помыкать! Она не станет, как безответная ее матушка, терпеть да прощать, живя с нелюбимым мужем. Но и этой постыдной слабости – полюбить – она себе тоже больше не позволит. Что хорошего в этой любви? Она ум застит. Взять хоть эту дурочку Наташу: женихов было хоть отбавляй, и не неволил никто, а втюрилась в ее негодяя-братца – Ванечка! Ванечка! – вот и пропадай теперь в этой глуши…

…Плаванию, казалось, не будет конца; Наташа уж и счет дням потеряла. Все вода да вода, да дикий скалистый берег с одной стороны; ни города, ни большого селения, нечем взгляду потешиться. Иван позвал ее наверх поглядеть, как они из Волги перейдут в Каму, но Наташа никакой разницы не заметила. Она все больше сидела в каюте у окошка да точила слезы, утирая их платком. Судно сидело так низко, что вода плескалась под самым окошком, и Наташа могла полоскать свои платки, не выходя из чуланчика – какое-никакое, а развлечение. Да вот еще пару раз она покупала у матросов живого осетра, привязывала его на веревку и смотрела в окошко, как он плывет рядом, приневоленный: не она одна пленница… Ведро сменялось ненастьем, ветер гнал волну, и судно качало во все стороны. Тогда находиться в чуланчике становилось совсем невозможно; позеленевшую Наташу выносили на палубу и укладывали на подстилку, накрыв шубой, чтобы не просквозило. Так и лежала она, страдая, пока не распогодится. Иногда приходил Иван, садился рядом и брал ее за руку. Ему тоже было тошно, некуда себя деть; до смерти хотелось напиться, чтобы хоть на время заглушить тоску, грызшую нутро.

В тот день он сидел рядом с женой и уговаривал ее поесть хоть немного.

– Гляди, какая бледненькая стала. Ушица-то знатная, наваристая, враз полегчает!

– Не хочется, Ванечка. Тошнится мне все…

Поколебавшись, Наташа приподнялась на локте и поманила к себе мужа, а когда тот наклонился, шепнула ему в самое ухо, заалев щеками:

– Тяжелая я…

– Давно? – выдавил из себя Иван после долгого молчания.

– Должно, второй месяц…

Тоска вцепилась острыми зубами в самое сердце; Иван пошел искать Макшеева, чтобы выпросить у него чарку водки.

…Миновали затерянное в лесах на высоком правом берегу село Трехсвятское – по-татарски Елабуга. Продвигались все прямо на восток, но за тем местом, где в Каму впадает мутноватая река Белая (Агидель), повернули на север. Миновали село Сарапул, дня через два – Охань. Вблизи сел на реке попадались лодки чувашей, ловивших сетями стерлядь, и тогда рыбаки, привстав, во все глаза глядели на проплывавший мимо струг, а арестанты в окошки своих чуланов дивовались на них. За Егошихинским медеплавильным заводом в Каму вливалась широкая Чусовая; по мере приближения к верховьям река сужалась, а берега ее выравнивались, простираясь в обе стороны лесистой равниной. По берегам стали попадаться соляные варницы – высокие срубы с узкими окошками под самой крышей, из которых валил пар, рядом с колодцами-журавлями. Наконец, на первый Спас прибыли в Соль Камскую, стоящую на берегу Усолки. Отсюда предстояло ехать дальше сухим путем, чему Наташа несказанно обрадовалась.

Впервые за многие дни ночевали на твердой земле, да не в палатках, а в огромной усадьбе, принадлежавшей Михаилу Филипповичу Турчанинову, который считался местным бургомистром. Отец его, Филипп Трофимов, был дворовым человеком думного дьяка Аверкия Кириллова, а прозвище свое – Турчанин – получил, побывав в турецком плену. Выбившись в посадские благодаря хватке да уму, он оставил сыну кое-какой капитал, и тот выгодно женился на дочери солепромышленника, взял богатое приданое и стал скупать заложенные посадскими да крестьянами пашни, поскотины, покосы с избами да дворами, брать подряды и откупа. Солеварни приносили доход немалый, да еще обзавелся Турчанинов медными рудниками и поставлял руду на казенные заводы, получая по пять копеек с фунта выплавленной меди. Государь Петр Алексеевич уж очень радел о железоделательных заводах; при нем и Демидовы, и Строгановы в гору пошли. Вот и Турчанинов решил свой медеплавильный завод построить на речке Талице, на монастырской земле, пообещав игумену выстроить за это каменную церковь. Для того завода князь Василий Лукич Долгоруков продал ему своих беглых крестьян, объявившихся в тех местах. Все окрестные земли вплоть до Чердыни держал Турчанинов в кулаке, и Алексей Григорьевич, зная о том, его за гостеприимство благодарил, кланялся и пятьсот рублей в долг взял, обязавшись прислать деньги из Тобольска, а все ж таки про себя не мог не подумать, что вот ведь какая шушера пролезла со свиным рылом да в калашный ряд…

Путь в Сибирь через Урал лежал по Бабиновскому тракту, начинавшемуся на Соборной площади у сахарно-белого пятиглавого Троицкого собора о двух крыльцах, перетекающих одно в другое – пышнее, чем в кремлевских палатах. После вчерашнего праздника здесь еще как будто пахло медом и сдобными маковниками, которыми угощали в усадьбе; по меньшей мере, так казалось Наташе, с недавних пор обостренно чуявшей запахи. Младшим Долгоруковым не хотелось садиться на телеги и ехать вновь по диким местам неизвестно куда; им бы погулять по настоящему городу, поглазеть на товары, выставленные в купеческих лавках. Но досаднее всего было уезжать Николаю: будь его воля, он бы напросился поехать с Турчаниновым на строящийся завод или на солеварню. Страсть как любопытно увидеть, где добывают руду и как выплавляют медь, выпаривают соль… Но теперь свою волю под лавку брось: солдатам надо поскорей назад ворочаться, отдыхать да мешкать недосуг.

Головную и замыкающую телеги заняли солдаты, ссыльных на двуколках поместили в середину, люди пошли пешком. Мимо высоченной белой колокольни, стоящей на толстостенных каменных палатах, спустились гуськом по крутому косогору к Усолке, а как перебрались через нее да через речку Сурмог, пришлось сделать остановку: нагнал их нарочный от Сената, прапорщик Никита Любовников, с приказанием составить опись имущества ссыльных. Раскрыли все сундуки, развязали узлы, повытаскивали все, что в них было, разложив на лавках, а то и на полу, и дотошный прапорщик, словно на ярмарке, перебирал вещь за вещью и диктовал писцу, проворно строчившему гусиным пером. Три с половиной десятка листов исписал мелким, убористым почерком! Алексей Григорьевич с Прасковьей Юрьевной везли с собой много одежды русского покроя, три образа в золотых окладах, два золотых креста с бриллиантами, яхонтами и изумрудами, Псалтирь и золотую чашу польской работы да денег шестьсот рублей, из которых пятьсот одолжил Турчанинов. Екатерина не пожелала расстаться с платьями, сшитыми к обручению и свадьбе (одно серое атласное, шитое серебром, с длинным шлейфом, другое из серебряной парчи), с перстнем, полученным от царственного жениха, и бриллиантами его покойной сестры – великой княжны Натальи Алексеевны (из-за которых она в свое время чуть не подралась с братом Иваном, державшим их у себя); хранились в ее шкатулке и другие драгоценные подарки от Петра, бабки его, царицы Евдокии, и цесаревны Елизаветы. У Елены и Анны тоже было по сундуку. У Наташеньки же, кроме «приданого», справленного летом в деревне, нашлось лишь пятьдесят рублей денег – все остальное она носила на себе… Отобрать ничего не отобрали, но целый день на опись ушел, пришлось заночевать в курной избе, а поутру, едва рассвело, ехать дальше.

Дорога теперь шла в гору и была настолько узка, что в телегу можно было запрячь только одну лошадь: двоим бы не поместиться. От высоты захватывало дух: над головой простиралось бескрайнее небо, по окоему – синие горы, а далеко внизу, у подножия поросших густым лесом откосов, змеились реки. Было жутко ехать поверх макушек темных мохнатых елей, медноствольных сосен и кряжистых дубов, в густых кронах которых порой запутывалось заблудившееся облако. Телеги подбрасывало на камнях и рытвинах, и каждый толчок отдавался во всем теле, которое встряхивало немилосердно. После получаса такой мученической муки Наташа свету невзвидела. Зубы клацали, и казалось ей, что сердце сейчас оторвется. Она просила остановиться, дать ей перевести дух, но все ее слезные мольбы пропали втуне: перевал надо одолеть засветло, да и выйти из телег было некуда. Подъем сменился спуском, длившимся верст пять, и за весь день путникам так и не попалось никакого жилья. В низине дорога опять шла через речушки, в изобилии стекавшие со склонов; многие мосты были поломаны, гати прогнили, и тогда приходилось слезать с телег и идти пеши, дожидаясь, пока лошади, понукаемые и нещадно хлестаемые, не вытянут подводу на ровное место.

На следующий день с утра зарядил дождь, и хотя был он по-осеннему серенький и мелкий, так всех измочил, словно в реке выкупал. Мокрая одежда неприятно липла к телу и холодила его; поясницу ломило, и нечем было ни укрыться, ни согреться. Прасковья Юрьевна совсем расхворалась: ее некогда дебелое, а теперь сильно изможденное тело сотрясалось от лающего кашля, после которого она еще долго не могла отдышаться, щеки пылали лихорадочным румянцем, а жар переходил в озноб. Она временами впадала в забытье, а очнувшись, начинала бормотать молитвы – и опять заходилась кашлем. Уже в сумерках добрались до Падвы – ямской станции, и поскорей набились все в маленькую хижину. Иван и Николай почти внесли туда мать на руках и положили отдыхать на лавку. В дверях раздался глухой стук, вскрик, шорох, затем аханье женщин – Наташа, входившая последней, не пригнула голову и так ударилась лбом о матицу, что рухнула навзничь, как подкошенная. Иван метнулся к ней – она лежала, словно мертвая; он поднял ее, перенес в избу, уложил прямо на пол, встал возле на колени, дул в лицо, легонько встряхивал за плечи… Из-за его спины выглядывали испуганные Анна и Александр. Наконец Наташа очнулась, поднесла руку к голове, поморщилась… На лбу прямо на глазах выросла огромная сизая шишка, и Наташа со страхом ее ощупывала. Ей подали смоченное полотенце, Елена догадалась достать из сундучка с посудой серебряную ложку.

За ночь одежда не просохла, обувь тоже была сырой. Прасковья Юрьевна с лавки встать не смогла: ноги отнялись. Дышала она с трудом, левая рука тоже плохо слушалась, но больше всего она боялась, как бы не отнялась и правая – как тогда крестное знамение сотворить? От еды она уже давно отказывалась и только после многих уговоров соглашалась проглотить кусочек хлеба и запить его водой.

Дорога шла все дальше на восток, теперь уже через лес – непролазный, дикий, непривычный. Следующий привал сделали на небольшой полянке, где стояли четыре-пять невысоких бревенчатых избушек, крытых берестой, с низкой дверью и печкой снаружи. Бывалый солдат пояснил удивленному Николаю, что это юрты – жилища вогулов. Сами же они летом в них не живут, а кочуют где-то по полям, по лесам со своей скотиной, перенося с места на место чумы.

Дождь перестал, проглянуло солнце, и стало даже тепло, но тут одолела новая напасть – гнус. Комары и мелкая мошка тучами висели над кустами и поросшими осокой болотцами, подымались от реки и набрасывались на людей и лошадей, забиваясь в уши и в ноздри. Солдаты раскурили трубки и шли, дымя табаком, рядом с лошадьми, пытаясь облегчить их страдания. Людям велели обвязать лица платками по самые глаза. Тот самый бывалый солдат, что рассказывал про вогулов, нарвал болотной мяты и раздал всем по пучку: ее запах отпугивал комаров.

Через шесть дней добрались до Верхотурья, миновать которое на пути в Сибирь или из Сибири не смел никто, поскольку там находилась государева таможня. За Ямской слободой, отгороженной неглубоким в эту пору Калачиком, открылся вид на островерхий каменный кремль, венчающий собой высокий берег Туры. Если встать у подножия колокольни Троицкой церкви, указующим перстом воткнувшейся в хмурое небо, и глянуть оттуда вниз, на сизое марево леса, кружилась голова. За рекой расположился посад: дома все кирпичные, крыши черепичные, видно, живут богато. Здесь задержались на сутки, чтобы дать отдых измученным лошадям: других-то взять неоткуда, на Ямском подворье лошади припасены для курьеров с почтой и казной, а не для каждого встречного и поперечного. Капитан-поручик Макшеев уважил просьбу Алексея Григорьевича – позволил сходить в Никольский монастырь, поклониться мощам святого Симеона Верхотурского, прославившегося своими чудесами и исцелением расслабленных. Вместе со старшими сыновьями, которые несли мать на руках, Долгоруков отправился к слиянию Калачика и Свияги, где на краю глубокого оврага стояла эта обитель, похожая на крепость. Тяжело опустившись на колени перед образом святого в Никольской церкви, он истово молился и клал земные поклоны; Прасковье Юрьевне дали приложиться к мощам, но чуда не произошло; теперь и правая рука висела плетью. Подошли по очереди под благословение игумена, и Алексей Григорьевич оставил денег, чтобы монахи молились за здравие болящей Прасковьи.

Ночью ему не спалось; царапучие мысли скреблись в голове, не давая покоя. Да и воздух в ямской избе, где спали вповалку всем скопом, был спертый, не продохнуть; пахло деревянным маслом, сырой кожей, немытым телом. Алексей пробормотал что-то во сне и повернулся на другой бок; Иван храпел, приоткрыв рот. «Эк тебя разбирает!» – досадливо поморщился Долгоруков. Он встал и, стараясь ни на кого не наступить, пробрался в потемках, рассеиваемых лишь светлячком лампады под образами, к лавке, на которой лежала жена. Там было совсем темно, ничего не разглядеть, но Алексей Григорьевич угадывал по памяти заострившиеся черты ее лица, обвисшие щеки, скорбную складку синюшных губ с оттянутыми книзу кончиками. Какое-то чувство ворохнулось в его груди – то ли жалость, то ли сострадание. Он наклонился, чтобы поцеловать жену в лоб, – и в нос ему ударил едкий нечистый запах. Брезгливо распрямившись, он толкнул ногой прикорнувших тут же девок:

– Исподнее хоть бы барыне переменили! Дрыхнут тоже, дармоедки!

От Верхотурья дорога в Сибирь шла по берегу прихотливо извивающейся реки Туры, то приближаясь к ней, то отдаляясь. Берег высокий, обрывистый, поросший сосняком, порой оседает книзу давними оползнями, на которых уже вытянулись чахлые березки; внизу река шумит на перекатах, вспениваясь у больших камней, проступивших в межень из-под воды. Этим путем шел когда-то Ермак Тимофеевич, вступая в сражения с войсками хана Кучума…

За одним из крутых поворотов вдруг открылась большая песчаная отмель со старицей; неподалеку оттуда остановились на ночлег. Утром всполошились от истошного крика: «Братцы, ко мне! Скорее! Помогите!» Думали – беда, а оказалось – смех: бывалый солдат, еще с вечера высмотревший на реке стоянку тайменя, затемно отправился туда, захватив с собой палку с насаженным на нее штыком; долго ждал, взгромоздившись на упавшую в воду корягу, весь продрог, но таки улучил момент, когда таймень выбрался из своего убежища, и не сплоховал – пригвоздил его штыком и стал звать на помощь. Огромную пудовую рыбину солдаты вытащили втроем; лагерь сразу ожил, загудел; все хотели посмотреть на неожиданный улов; Иван тоже сходил, а потом прибежал за Наташей и чуть не силой потащил ее поглазеть на это чудо-юдо. При виде страшной морды с оскаленной пастью, из которой торчали длинные кривые зубы, Наташа испуганно отшатнулась и несколько раз перекрестилась; сон как рукой сняло, хотя ей в последнее время постоянно хотелось спать, и поднималась по утрам она с большим трудом. Догоравший костер снова раздули; рыбу, не потроша, натерли солью против чешуи и положили в золу запекаться, присыпав сверху углями; мясо оказалось розовым, жирным, вкусным, почти без костей. Повеселев, пошли дальше; бывалый солдат рассказывал молодым, как было дело, в мельчайших подробностях, и когда Николай с Алексеем тоже подошли послушать, охотно повторил все с самого начала: по каким приметам узнать, что в реке водится таймень, где его искать и как ловить. «Главное, бить его нужно правильно: на три пальца от головы, – поучал он. – У меня-то рука твердая, глаз наме-отанный…»

Каждый день ехали от темна до темна, делая до сорока верст. К реке больше не спускались, перебирались вброд через ее притоки, во множестве устремлявшиеся к ней из пойменных озер. Стали чаще попадаться на пути лесные избушки и стойбища вогулов, и на восьмой день лес кончился, а впереди показались деревянный острог и церковь поверх каменных амбаров – Тюмень. Там заночевали – и снова в путь.

Прасковью Юрьевну везли теперь лежа на телеге, подложив под голову свернутый зипун; говорить она не могла, только мычала, на лице ее жили одни глаза, то и дело наполнявшиеся слезами. Екатерина смотрела на мать со смешанным чувством жалости и отторжения: почему Господь не призовет ее к себе? Зачем ей эти безвинные страдания? А если не безвинные?… Вдруг было что-то когда-то, чего не избыть, не замолить? Не зря же она всю жизнь такая богомолка, знать, есть в чем каяться… И тут же сама попросила прощения у Бога за мысли непотребные, дочери не присталые…

Дороге не было конца, и мысли водили в голове свой хоровод, кружа и блуждая в потемках. Зачем живет человек? – думала Екатерина. В муках рождается, в муках умирает – так неужели и всю жизнь ему мучиться? Зачем? Чтобы заслужить себе Царствие Небесное? А что там его ждет? Она пыталась себе представить райские кущи, вечную жизнь в них… Что делают праведные души на небесах, покинув, наконец, тело покойника? Покойник… Вот что обретает человек в награду за страдания – вечный покой! Значит, это и есть счастье, о нем надо Бога молить?

Ее сестры дремали в своей двуколке, мерно покачиваясь в такт шагов косматой лошаденки. Екатерина даже немного позавидовала им. Что их заботит, что страшит? Гроза, волки в лесу, холод ночной. А так – едем и едем, и хорошо; куда? Зачем? Не их ума дело. Бог даст день, даст и пищу. Как бы и ей смирить свою душу?

Матушка свое отжила, сестры жизни не знали. Когда не имеешь того, о чем не ведаешь, так не станешь о том и скучать, а каково приходится, когда изведал, да потерял? А еще того хуже – отняли у тебя?… Вон невестка ее: подурнела, спала с лица, платьем пообносилась, глаза красные от слез да дыма, а лишь увидит своего Ванечку, так улыбается, охорашивается для него… Знать, главное-то сокровище при ней осталось…

Екатерина закрыла глаза и чуть не застонала. Она запретила себе думать о любви, но перед ее мысленным взором вновь явилось милое, родное лицо… Как они были бы счастливы… Уехали бы в Польшу…

Во французских романах герой всегда спасает свою возлюбленную, когда ее похищают и держат в заточении в замке или даже в гареме у турецкого султана. Он молод, силен, знатен, он любит ее… Любит? Он был во дворце, когда объявили о помолвке. Ее никто не похищал…

Образ ее коханого помутнел, ускользая; теперь Екатерина уже всеми силами старалась удержать его, но жестокая память подсовывала другие картины. Она, наряженная в платье, плотно облегающее стройный стан, с волосами, искусно заплетенными в четыре косы со вставленными в них алмазами, сидит в первой от лестницы комнате Головинского дворца и с бьющимся сердцем ждет. Часы на каминной полке издают серебристый перезвон, она вздрагивает от неожиданности, и в ту же минуту слышатся шаги. Входит Иван в парадном мундире, при всех орденах. Они спускаются вниз; лакей несет шлейф ее платья. Она садится в карету, где уже сидят мать и сестры; в висках колотятся томительные секунды; вот впереди послышался приглушенный перестук копыт и скрип колес, прокручивающихся на снегу, – это двинулись кареты с камергерами, поскакали верховые придворные фурьеры, императорский шталмейстер, восемь гренадер; наконец кучер взмахнул кнутом, и восемь красиво убранных лошадей с плюмажами на головах тронули с места. По бокам кареты скачут гайдуки с зажженными факелами. Уже темно, в оконце ничего не видно, да она бы ничего и не разглядела: зрачки ее так расширились, что глаза казались черными. Бревенчатый перестук – миновали мост; там, за мостом, сияет огнями Лефортовский дворец; вот уже загремели барабаны, уже въезжают в ворота, и вдруг словно наткнулись на что-то, карету закачало, раздался треск, но ничего, они едут дальше; остановились. Открылась дверца, Иван подает ей руку, она выходит, приподнимая платье рукой; выстроившиеся на крыльце гвардейцы берут на караул. Она счастлива – да, счастлива: она покойна. Свершилось, она царица; все жертвы уже принесены, осталось только явить всем свое торжество. И в этот миг она явственно слышит: «Корона-то разбилась… Плохая примета… Свадьбе не бывать…» Она быстро оборачивается, чтобы увидеть, кто это сказал, что случилось, но Иван увлекает ее дальше; обер-гофмаршал и обер-церемониймейстер с жезлами встречают их у дверей и склоняются в поклоне, они поднимаются по лестнице, на каждой ступеньке стоят по два лакея в ливреях; где-то наверху слышится гомон множества приглушенных голосов, который разом стихает, как только раздаются торжественные звуки труб придворного оркестра, предваряющие ее появление. Она медленно, величаво идет по ковру мимо присевших в реверансе дам, не различая их лиц; чувства счастья как не бывало, в ушах стучит набатом: «Дурная примета… Свадьбе не бывать…»

Перед встречей с Тоболом Тура угомонилась, раздалась и несла теперь свои полные воды спокойно и степенно. Земля сделалась ровнее, горы остались позади. Березы пожелтели, осины зарделись, и солнце равнодушнее посматривало вниз, жалея теперь своего тепла. Ямские станции на Тобольском тракте встречались по-прежнему редко; заночевали у одной из них, в деревне Ярково в несколько дворов с дымокурами, где продымляли сыромять. Утром в зябко посеревшем небе показалась стая аистов, державшая путь на юг. Деревенские качали головами: что-то рановато, жди зимой злых холодов.

Тобол вольготно раскинулся вширь, легко и без напряга неся на себе многочисленные струги. Приняв в себя Тавду, он вскорости отклонился к северу и влился в сине-холодный Иртыш. Через час на взметнувшемся кверху правом берегу показались белокаменные стены с круглыми башенками, за которыми распласталась темная туча тайги, – Тобольск, столица Сибири.

Всего два года назад сибирским губернатором был Михаил Владимирович Долгоруков, двоюродный брат Алексея Григорьевича. В прошлом году все Долгоруковы – и Михаил, и брат его Василий, фельдмаршал, и Василий Лукич, царский посол, – собрались в Москве: затевались дела великие, нужно было держаться вместе, стоять друг за дружку. И если б так случилось, если б не перегрызлись Владимировичи с Григорьевичами, так бы им на Москве и оставаться. Что ж, что государь помер, царствие ему небесное, невеста-то жива. Да что невеста – почитай, жена. Тогда уж всем было видно, что ходит она сам-друг, и ни для кого не тайна, чей приплод. После императора Петра Алексеевича Второго была бы императрица Екатерина Алексеевна Вторая, только и всего. Так нет! Испугались, что брат всю власть в руки заберет, им не оставит. Василий Владимирович уперся: покуда есть побеги от корня царского, им вся преференция. Забыл, видать, как в Соликамской-то куковал! А братец-то его, прежде чем сибирским губернатором стать, послан был в Сибирь под караулом; и кто его из беды вызволил, государев гнев унял? Двоюродный дед Яков Федорович Долгоруков. Вот как раньше друг за дружку-то стояли! А эти, нынешние, – кондиции составили, думали, что племянница Петра Великого будет в их руках вроде воску мягкого. Насмотрелись порядков в Швеции да в Польше, возомнили, что и у нас такое возможно. Сам Василь Лукич к ней в Митаву побежал, подписать заставил. А отчего ж не подписать? Ей ведь, Анне-то Ивановне, лишь бы в Москву попасть да корону на себя примерить, а как попала да осмотрелась, так враз кондиции-то и изодрала. Кто ж от власти безраздельной откажется. Бумага – она все стерпит. Подмахнула указ – и стал Василь Лукич сибирским губернатором, а на другой день шварк – и поезжай, друг Василь Лукич, на Соловки, да под караулом! А ты, Михаил Владимирович, – не в Казань, а в дальние деревни! И благодари Бога за брата твоего, который один из вас мне верный оказался, сам на себя ярмо надел. Ничего-о, Василь Владимирович, ужо и твою жизнь в клочки изорвут! Ты ведь этой квашне курляндской всегда напоминать будешь, кто она такова есть да откуда взялась, а ей сейчас о том поскорее забыть хочется…

Предаваясь этим горьким мыслям, Алексей Григорьевич не мог не думать и о том, как предстанет сейчас перед вице-губернатором, который, по сути, губернатор и есть. Иван Васильевич Болтин – персона известная. В Полтавской баталии полком командовал, полтора десятка шведских штандартов захватил в бою. Царь Петр Алексеевич назначил его обер-прокурором Святейшего Синода, сам Феофан Прокопович его побаивался, а умер государь – и сразу Болтина в железа, а потом с семьей в Сибирь. Видно, думал он, что и в гражданской должности, как на войне: иди вперед да руби сплеча, и будешь молодец, ан тут иначе дела делаются, надо знать, где смолчать, где примечать, да помнить о том, что где золото всплывет, там правда тонет. Два года спустя простили ему все вины и сделали сибирским вице-губернатором – а вслед за сенатским курьером с этим указом уж ехал к нему сам светлейший князь Меншиков со всею своею фамилией… Как-то Болтин встречал-привечал своего бывшего командира? И как встретит сейчас Долгоруковых?…

По распоряжению вице-губернатора ссыльных разместили на постой и отвели в баню – впервые за целый месяц. Алексей Григорьевич сбрил отросшую бороду, отнюдь не придававшую ему солидности, и приободрился. Болтин, мужчина лет пятидесяти, сохранивший военную выправку, в мундире и парике, говорил с ним учтиво, но просто, по-солдатски. Сенатским указом ему было предписано ссыльных без промедления отправить в Березов, однако везти их сейчас не на чем, придется обождать, пока подготовят судно. Вексель на имя Долгорукова поступил, и по тому векселю деньги ему будут выданы; ежели имеются какие-нибудь просьбы или жалобы, так пусть о том сразу докладывает ему и впредь так же поступает. Алексей Григорьевич сразу и попросил Болтина переслать в Соль Камскую пятьсот рублей, одолженные им у Турчанинова, обещание в том получил и вышел обнадеженный.

На крыльце он столкнулся нос к носу с человеком в майорском мундире, но совершенно черного лицом, вздрогнул от неожиданности – свят, свят! – и только тут признал: это ж Абрамка-арап, крестник государев! Малолетнего Петра математике обучал. Александр Данилыч спровадил его в Тобольск, чтобы ехал дальше в Иркутск и на границу с Китаем, строить крепость Селенгинскую. С прошлого года держали его в Томске под арестом, на десять рублей в месяц, а в нынешнем, в январе, еще до кончины государевой, назначили майором в Тобольский гарнизон.

Ганнибал то ли не узнал Алексея Григорьевича, то ли виду не подал: не до того ему было, торопился ехать. Приказ пришел о переводе его в Инженерный корпус, вот и рвался в Москву; забежал лишь взять у вице-губернатора казенную почту, денег в долг под будущее жалованье да прогонные. Ему недавно исполнилось тридцать три года, и казалось Абраму Петровичу, заброшенному судьбой на холодную, неласковую чужбину, что крестный путь его окончен и возрождается он для жизни новой…

Макшеев с солдатами тоже должен был отправляться восвояси. Он зашел проститься со своими подопечными. Тяжело было у него на сердце, чувство какое-то подсказывало, что не увидит больше никого. Особенно жалко ему было Наташу: он уже понял, что она брюхата; как-то примет их Сибирь? Узнав, что он их покидает, девочки расплакались; по щекам капитан-поручика тоже потекли слезы. И утешить-то их было нечем:

– Бедные вы мои, бедные, – говорил он сдавленным голосом. – Теперь вы всякого горя навидаетесь. Люди здесь необычные, от них не ждите никакого снисхождения, будут с вами поступать, как с подлыми… На Господа только уповайте, а я за вас молиться буду.

Утер глаза рукою и ушел.

Глава 12

На Рождество Богородицы погода установилась ясная; в чуть поблекшем голубом небе четко вырисовывались косяки диких уток, потянувшиеся на юг; лес раскрасился охряными пятнами, а березовая рощица на взгорке отливала золотом. В тихом воздухе медленно проплывала паутина на два аршина от земли; еще недавно бурые ягоды рябины покраснели и уже не сливались с листвой. На закате солнышко закрылось облаком с блистающей каемкой – точь-в-точь икона в золотом окладе. Неяркие лучи ласкали рыхлое тело облаков, и те, зардевшись, стеснялись своей розовой плоти, вдруг ставшей тугой, сочной и желанной.

Парни да девушки потянулись за околицу – песни петь, в игры играть. Дуняша осталась дома. Ей теперь до самой свадьбы ни на улицу, ни в церковь показываться не след, иначе отец осерчает.

Две недели назад был сговор, а заодно и смотрины, и Дуняша впервые увидела своего жениха. Это был молодой мужик, хотя уже вдовец: его первая жена умерла родами, и младенец тоже помер, даже не успели окрестить. Накануне смотрин тятенька наставлял ее строго, что с лица воду не пить, а мужа жена должна почитать не за красоту, а за добродетели его. Дуняша боялась поднять глаза, когда вышла к гостям с угощением, и поднос дрожал в ее руках. Потом уж, выглядывая из-за печки, разглядела, что жених ее и не косой, и не рябой, хотя, конечно же, красавцем назвать его нельзя. Отец его осанистый, плечистый, пышнобородый, говорит густым голосом; мать тоже крупная женщина, и рядом с ними он смотрелся неказисто. Сваха разливалась соловьем, нахваливая жениха; про невесту тоже говорила, что она горлинка голосом, солнышко волосом, вся как яблочко наливное, да рукодельница-то, да хозяюшка! Будущая свекровь слушала ее скороговорку, а сама смотрела колючими глазами на стоявшую перед ней Дуняшу, покрасневшую как маков цвет, и той хотелось бросить все, убежать и спрятаться в амбаре. Когда гости наконец ушли, она была ни жива ни мертва. Отец подозвал ее к себе, снял со стены икону и благословил; стоя на коленях, она целовала его руку и плакала. Он поднял ее, сам сел на лавку, а дочь посадил себе на колено, как в детстве, погладил большой жесткой ладонью по спине, стал говорить, что рано ли, поздно ли, а улетать голубке из родного гнезда. Мужа он ей нашел справного, достаточного, семья богатая, хозяйство большое, жить она будет, как у Христа за пазухой. Дуня обхватила его руками за шею и все плакала, повторяя: «Тятенька! Тятенька!», так что отцу это в конце концов надоело.

Через несколько дней жених прислал подарок – серебряное колечко. Дуня его приняла, а в ответ отдала рушник, который сама расшила красными петухами. Свадьбу назначили на Феклу Заревницу.

Рожь в том году уродилась богатая, но тятя не велел Дуне ходить в поле жать да снопы вязать; на барщине и на своем наделе трудилась Марья, хотя и была беременна, Дуня же должна была сидеть дома и шить себе приданое. Впрочем, дома-то бывает, что и присесть некогда: утром все еще затемно в поле уйдут, а ты корову подои, птицу накорми, поросенку дай, за лошадьми убери, воды натаскай, тесто замеси да печку растопи, чтобы вечером работники, когда вернутся, тепленького похлебали. Ребятишкам что ж – сунула по куску хлеба, да и ладно, бегают себе на улице целый день. Степку вон не докличешься: то с утра наладится на речку плотву удить, то ставить силки на перепелов, то в бабки с ребятами играть. Правда, Параша оставалась ей помощницей. Дуня скажет: ты бы пошла погуляла, а та льнет к сестре: научи меня, Дунюшка, шить. Навертит ей Дуня соломенных кукол и показывает, как шить им платья из лоскутков. Параша иголкой исколется, а молчит, виду не подает, старается, сопит; потом вдруг подбежит к Дуняше и обнимет ее крепко-крепко. И обе в слезы. Поплачут-поплачут и дальше за свои дела принимаются.

Дни осенние неяркие, в избе темно: окошко, пузырем затянутое, свет плохо пропускает. Приходится лучину жечь. По вечерам собирались девушки на супрядки, помогали готовить «житье-бытье». Дашутка вышивала подруге рукава. Вот кто мастерица, вот кто рукодельница! И крестом умеет, и гладью, и цветной перевитью, и мережкой, простая рубаха из ее рук такой нарядной выходит – хоть на праздник надевай. Дуне как невесте полагалось причитать, и она пару раз пробовала, но плач у нее выходил в самом деле слезный, и Дашутка быстро обрывала его веселой подружкиной песней.

Как-то раз, после дождичка, девушки собрались идти по грибы, и Дуняша с ними. Отец, прежде беспрекословно ее отпускавший, теперь почему-то нахмурился, а потом стал наказывать, чтобы она себя блюла, честь свою берегла и не выставила б их всех на позор. Дуня смутилась, потупилась, прошептала: «Хорошо, тятенька», а когда вышла из избы, дороги не видела из-за слез обиды, застивших глаза: зачем он с ней так? Уж она ли не была всегда покорной да послушной?

Мужики отсеялись под зиму. В ветреные дни по всему селу раздавался мерный стук цепов: молотили рожь на гумне, а потом провеивали, подбрасывая на лопате. Торопиться надо все дела доделать, пока не зарядили дожди, не развезли грязь непролазную.

На Феклу Заревницу Дашутка встала раным-ранешенько, прокралась босая в сени, стараясь не наступить на скрипучую половицу. Только собралась притворить тихохонько дверь…

– Ты куда это? – вздрогнула от голоса отцовского, хриплого со сна.

– К овину, тятенька, погадать, – прошептала, обмирая.

Отец недовольно заворочался на лавке, пробурчал что-то невнятное.

Серый рассветный воздух облил холодом, все волоски на теле дыбом встали; ногам зябко, но ничего; добежала до овина, заглянула в окошечко – темно, ничего не видать; приоткрыла дверь – а оттуда вдруг как схватит кто-то за руку, как дернет к себе! Пискнула испуганно, стала вырываться…

– Да я это, я, не бойся!

Егорка.

– Ф-фух, напугал! Сердце сейчас из груди выпрыгнет!

В овине темно, пахнет соломой. Где-то мыши попискивают.

– Седни пойду к твоему отцу.

У Егорки руки холодные, видно, давно уже тут поджидает.

– Мужики осенью в город на заработки идут и меня с собой берут, староста разрешил. Долг я отцу твоему отдам, пусть не сомневается.

Молчит, мнется с ноги на ногу.

– Спрошу его честью: отдаст он тебя за меня или нет. И ежели нет…

– Убегом обвенчаемся, – быстро досказала Дашутка.

Егорка схватил ее за плечи, развернул к двери, пытаясь разглядеть ее лицо – правду ли молвила, не смеется ли?

– Дашенька, разлапушка ты моя… Я ведь все могу – и плотницкую работу, и гончарную… Как деньгу зашибу, найдем в городе попа, чтоб окрутил без венечной памяти… Ты скажи только: пойдешь за меня?

И не дожидаясь ответа, ткнулся губами наугад в ее лицо. Даша закинула руки ему за шею, стала целовать – в щеки, в бороду, в губы… Егорка прижал ее к себе, засопел, зашарил жадно руками по ее телу… Вдруг она оттолкнула его, отступила назад, прижавшись спиной к колючим снопам.

– Поклянись, что только мой будешь. Что все будет честь по чести!

– Вот-те крест! – Егорка широко перекрестился. – Не сойти мне с этого места! Лопни мои глаза! Христом Богом тебе клянусь… Голубка ты моя ненаглядная…

Он снова схватил ее в охапку, и она уже не сопротивлялась, отдаваясь; закрыла глаза и дышала глубоко. Только раз тихо вскрикнула, когда от краткой острой боли дрожь пробежала по ногам и по спине, но Егорка прижался плотнее и залил ее своим теплом, и стало хорошо…

Когда она вышла из овина на неверных ногах и постояла маленько, держась рукой за стену, небо на востоке уже окрасилось бирюзой; подсвеченные незримым солнцем облака казались теплыми. В хлеву протяжно замычала корова.

На Дуняшином дворе топилась баня. Парить невесту пошла Марья, и Дуняша с испугом посматривала на ее уже изрядный живот, который время от времени вспучивался то с одного боку, то с другого – ворочался ребенок. Она не могла позабыть о том, что первая жена ее будущего мужа умерла родами. Ей было страшно и слегка мутило.

В избе уже собрались подружки, и Дашутка тут же – бледная, и улыбается словно через силу. Дуняше с песнями расплели косу, вынули из нее ленту, покрыли волосы тонким платком и надели сверху кокошник. Наряженная в рукава и красный сарафан, перетянутый под грудью поясом, который вышила для нее Дашутка, она сидела на лавке в красном углу, словно обомлевшая. Руки и ноги ее были холодны, как лед. Вздрогнула, когда с улицы послышался звон бубенцов, треньканье балалайки и веселые голоса. Подружки высыпали на улицу – требовать у жениха выкуп за проезд да за ленту – девичью красу. Вот уж на дворе смех, песни, тараторенье дружки – видно, попался весельчак и балагур. Отец, одетый в праздничное, расчесавший волосы на прямой пробор и смочивший их квасом, чтобы не топорщились, встал и взял в руки образ – приготовился. Топот ног по крыльцу, новый взрыв хохота; двери отворились, появился дружка с белым рушником через плечо, отвесил поясной поклон. В сенях девушки пели:

По городу, по городу все звоны пошли,

По терему, по терему дары понесли.

Дарила же, дарила ж Евдокия-душа,

Принял те дары свет Ермолай-господин.

Вошел и сам Ермолай: в новой красной рубахе, в черном заводном зипуне, порты заправлены в сапоги, жидковатые волосы расчесаны да приглажены. Молодые встали под благословение, после чего отец отдал Дуне образ Богоматери – тот самый, что когда-то принесла сюда ее мать, став его женой…

Свадебный поезд состоял из трех дрог, запряженных парой; в гривы лошадям вплели цветные ленты, к упряжи прицепили бубенцы. В первые дроги посадили жениха и невесту, разбитной дружка был за кучера и правил стоя, лихо встряхивая вожжами. Мальчишки бежали рядом. Перед церковью уже собрался народ; молодые бабы и девушки, оттесненные в дальние ряды, подымались на цыпочки и вытягивали шеи, чтобы поглядеть на невесту. Внутри пахло ладаном, горячим воском, сухим деревом; смотрели со стен скорбные лики святых. Суровый отец Трофим, сдвинув кустистые брови, дымил кадилом; потом он подал жениху и невесте зажженные свечи; дьякон провозгласил: «Миром Господу помолимся», и обряд начался.

Дуня думала теперь только о том, чтобы все исполнить правильно: не уронить кольцо, которое она должна надеть жениху, ровно держать свечку, правильно отвечать священнику. И все же, когда отец Трофим спросил ее: «Имаши ли произволение благое и непринужденное и твердую мысль пояти себе в мужи Ермолая, его же пред тобою зде видиши», она слегка растерялась, не сразу сообразив, что Ермолай – это и есть тот мужик, который стоит с нею рядом, и чуть слышно сказала «да».

Украдкой взглянув на своего почти что мужа, она увидела на лице его скуку: он явно томился и хотел, чтобы чтение бесконечных молитв поскорее закончилось. Дуня же, наоборот, внимала им, как музыке, не понимая многих слов. И лишь когда отец Трофим принялся читать из апостола Павла своим строгим голосом, точно укоряя за что-то, ее отдохнувшая было душа снова сжалась в тревожный комочек. «Жена да боится мужа своего, – говорил отец Трофим, словно совестил. – Жена не властна над своим телом, но муж, равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим».

Отпили из чаши; соединив руки, покрытые епитрахилью, трижды обошли под пение вокруг аналоя, приложились к образам и кресту у Царских врат. Под колокольный звон вышли из церкви.

У Дуняши рябило в глазах от ярких платков, рубах, разверстых кричащих ртов; она искала взглядом отца среди чужих лиц, расплывающихся белыми пятнами. Нашла и чуть-чуть успокоилась: хоть немножечко еще побыть девушкой, дочкой. Отец, брат и невестка поехали на своей лошади праздновать свадьбу в доме жениха; священника тоже усадили в дроги. До жениховой деревни верст с десяток по дороге-то; если на пиру сильно нагрузиться, лошадь сама обратно довезет. Парашу со Степкой оставили дома; Дашутка обещала за ними присмотреть и накормить.

Хозяйство жениха и вправду оказалось большим, а изба – просторной. На крыльце молодых встречали с караваем свекор и свекровь. Пировать в избу пошли только родные да званые соседи, прочим, явившимся с поздравлениями, вынесли угощение во двор. За длинным столом сидели тесно, ели много, смачно, угощаясь брагой и хлебным вином. Дуня впервые увидела всю свою новую семью: оказалось, что у мужа ее были две сестры-невесты и младший брат, сверстник Степки, а еще дед, ради праздника сползший с печи. Дед был сухоньким мозглявым старичком с сизой бороденкой и редкими седыми волосами на голове, сквозь которые просвечивала розовая плешь; видно, Ермолай пошел в него. По тому, как обращалась с дедом суровая Дуняшина свекровь, видно было, что в доме его не почитали и лишь терпели по долгу сыновнему, но он на то не обижался, а по лучикам глубоких морщин в уголках поблекших глаз было видно, что он веселый человек. Увидав Дуняшу, он всплеснул руками и прошамкал беззубым ртом:

– Эк, внук-то мой каку кралю отхватил! Из-под ручки посмотреть!

И Дуня впервые за весь день улыбнулась, показав ямочки на круглых щеках.

Сестры Ермолая пошли в мать: такие же высокие, плечистые, что твой мужик, спина широкая, спереди под рубахой колышутся груди, как дыни. Дуня рядом с ними выглядела недокормышем, даже странно делалось при мысли, что они – девки, а она уже почти что баба, мужняя жена. Но у старшей на правом глазу было бельмо, ей, видать, всю жизнь хлеб родительский есть да у брата просить, младшей же родители, верно, подыскивали женишка побогаче, отвечая сватам, что девка еще молода – не малина, не осыплется.

Стол, покрытый белой скатертью, был уставлен пирогами, курниками, горшками с кашей и лапшой, молодым же дали на двоих один кусок пирога и одну чарку. Дуняшины волосы заплели в две косы, перевив их калачом: прощай, девичество. Сваха доставала из сундука Дунино приданое и показывала гостям рубахи, рушники, утирки, передники, подушки, одеяла, платки – часть этого добра предназначалась в подарок родне и дружкам жениха. На улице смерклось, в избе зажгли лучины в поставцах; раздухарившиеся гости кричали песни, потом кто-то заиграл на балалайке и на рожке плясовую, пол заходил ходуном… Ермолай нагнулся к матери и что-то прошептал ей на ухо; та встала и зычным голосом сказала, перекрывая шум и гвалт:

– Ну, гостюшки дорогие, пора старикам на покой, а молодым к честному делу!

Чей-то хмельной голос завел величальную песню, нестройно подхваченную другими; Ермолай поднялся, взял Дуню за руку и потащил за собой; мать сунула ему жареную курицу, завернутую в платок. Дуня бросила беспомощный взгляд на своих родимых – отец толковал о чем-то с незнакомым мужиком, брат сидел хмельной, с бессмысленной улыбкой на осоловелом лице, Марья облокотилась на стол, подперев щеку кулаком, и пела. О Дуняше словно уже забыли…

В нетопленом дровяном сарае молодым была приготовлена брачная постель: медвежья шкура поверх снопов, покрытая простыней, и стеганое одеяло. Муж оторвал у курицы ногу и дал Дуне. Они поели, он бросил в сторону платок с косточками и велел ей снять с него сапоги. Стянула один, второй, поставила рядом, подошла несмело к постели… Ермолай развязал на ней пояс, сдернул с головы кокошник. «Жена не властна над своим телом, но муж», – зазвучал в ушах у Дуни голос отца Трофима…

Утром, когда она вошла в избу – в будничной рубахе, поневе и повойнике, чувствуя внутри себя глубоко засевшую занозу боли, – свекровь уже шуровала у печи, и дед Захарий надсадно кашлял от едкого дыма, стелившегося под потолком. Смерив невестку колючим взглядом, большуха велела ей ополоснуть миски и плошки и оттереть песком грязные горшки.

Весь день до позднего вечера молотили жито на гумне: свекор, Ермолай, его брат и два работника по очереди махали цепами, Дуня с золовками веяли зерно, сгребали граблями солому и собирали мякину. Сначала Дуня думала про своих – как-то они управляются там одни, без нее, а потом уже не думала ни о чем, механически водя граблями и вздрагивая от окриков.

Глава 13

Тобольский кремль стоит высоко, видно оттуда далеко, от зоркого глаза воеводы не убежишь, не скроешься: с запада Иртыш, с востока тайга, с севера земляной вал, с юга, у подножия крутого холма, – прорезанный двумя ручьями деревянный посад – Подгора. Горел он неоднократно, и после одного из таких пожаров отстраивал город Петр Васильевич Шереметев, Наташин дед. Пестрый тут встречается народ: русские, татары, купцы из Бухары и Джунгарии, Казахского ханства и Китая. Только ссыльным их видеть не пришлось: хоть и жили они в гостином дворе, но двор тот находился на вершине холма, у кремля, и купцов туда не заманишь: уж лучше в деревянных лавках на берегу товар свой разложить, чем тащить его в гору в лавки каменные. Вот и приспособили их под склад, да под приказную палату, да под тюрьму.

Девки обихаживали разбитую параличом Прасковью Юрьевну, у Наташиной прачки день-деньской работа не переводилась, и Наташе самой приходилось расчесывать и заплетать свои длинные темные волосы, ходить за водой для умыванья и даже стелить постель. Похоже, их и вправду здесь принимают за подлых людей. Ну уж нет! Она по рождению графиня, а в замужестве княгиня! Штопать себе чулки она не будет. К обеду она выходила, неся голову высоко и держа спину прямо, как ее учили с самого детства.

Обедали все вместе, да еще являлся к общему столу гость непрошеный – офицер из Березова Петр Шарыгин, прибывший с конвоем, чтобы их сопровождать. Увидев его впервые, Наташа не сдержалась и прыснула. Ну уж и офицер! Епанча надета прямо на рубаху, башмаки на босу ногу! Мужик, деревенщина, видать, выслужился из солдат в капитаны. А еще смеет равнять себя с ее мужем! Держится спесиво, хотя пользуется их харчами. И говорит как чуднó – «поздорову живете», «жаришша», «гумага», «не знам». При каждой фразе, изреченной капитаном, у Наташи тряслись плечи от смеха.

Екатерина тоже презирала Шарыгина, но выражала свое презрение так, как учили ее в Варшаве, – подчеркнутой любезностью. «Благодарствуйте», «не извольте беспокоиться», «вы так добры», «не стóит утруждаться», – говорила она, когда он предлагал налить ей вина или передать какое-нибудь блюдо. Алексей Григорьевич переводил взгляд с одной на другую и думал: «Дуры!»

Как-то раз под конец обеда Шарыгин довольно потянулся, аж хрустнули суставы в плечах, посмотрел на Наташу и весело сказал:

– Твое счастье, что книги у меня сгорели, а то потолковал бы я с тобой!

Оглядел всех взглядом волчьим, недобрым, да и ушел.

Смутилась Наташина душа. Вернувшись в отведенную им с Иваном каморку, ничком упала на постель, обняв подушку, и стала думать о судьбе своей горькой. За что они такие муки принимают? Ведь не виновны же ни в чем! Офицер этот, деревенщина, думает, что они солдат его испугались. А что им караул? Вице-губернатор здешний Долгоруковым многим обязан. Захоти они сейчас вернуться – неужто станут в них стрелять? Не караул их в Сибири держит, а невинность: всему нужно время, у государыни сердце отойдет, и прикажет вернуть их обратно.

Наташе вспомнился торжественный въезд государыни в Москву в конце февраля, всего через несколько дней после похорон скончавшегося от оспы Петра Второго. Звонили во все колокола, палили из пушек… Наташа поехала в Кремль, во дворец, чтобы посмотреть на новую императрицу: кто она и какова лицом. Заняла место в прихожей у окошка, откуда было видно всю Потешную площадь с выстроенными на ней гвардейскими полками и Ивана, нареченного жениха ее, в майорском мундире, на лошади… Анна Иоанновна вышла из Архангельского собора во главе духовенства и ближних дворян и проследовала между шеренгами гвардейцев, паливших из ружей вверх; Иван отсалютовал ей саблей… Вот это Наташа помнила очень хорошо, а лицо государыни стерлось из памяти, ведь больше она ее ни разу не видела. Какие у нее глаза, какой нос… Росту была высокого – это да, многих кавалеров на голову выше, и толста чрезвычайно.

Наташа не стала тогда долго рассиживаться, поехала сразу домой, и вот тут… Ее возок пробирался через площадь мимо еще не распущенных полков; ее узнали, обступили, кричали… Солдаты, которыми командовал Иван, приветствовали невесту своего «отца», другие грозили: прошло ваше время, теперь не старая пора… Она сжалась от страха и стыда, закрыла лицо руками… Вся эта сцена теперь так живо нарисовалась перед Наташиным мысленным взором, что она содрогнулась. Перекошенные хари, раззявленные рты, брызгающие слюной, грозящие кулаки – а из чрева этого стоглавого зверя вдруг выплыло ухмыляющееся лицо Шарыгина…

В Тобольске они прожили неделю. Наконец настал день отъезда. Конвоировать арестантов, как назвал их Шарыгин, явились двадцать четыре солдата, так что процессия сложилась большая. Все шли пешком, лишь обезножевшую Прасковью Юрьевну несли на носилках двое дворовых. Сундуки сложили на одну подводу.

Вдоль улицы толпился народ, радовавшийся даровому развлечению. Показывали пальцами, зубоскалили, отпускали соленые шутки. Наташа была готова провалиться сквозь землю со стыда и шла, глядя себе под ноги. Екатерина, сменившая немецкий наряд на русское платье, напротив, держала голову высоко поднятой: и Христос терпел поношение от черни.

У хлипкой пристани на заболоченном берегу стоял просвечивающий насквозь дощаник длиной в пятьдесят шагов и шириной в шесть, с наскоро приделанной мачтой; когда перешли на него по сходням, увидели на палубе круглый черный след от разводившегося там костра. Позади судна качались на воде две лодки, привязанные веревками: офицеры приберегли для себя, чтобы, случись беда, не пойти ко дну вместе со всеми. Солдат отправили на кичку, а арестантов отвели в «нору», помещавшуюся на корме. Судно ходило ходуном, в щели сквозило, и Наташа, со страхом осматриваясь на новом месте, решила, что их, видно, нарочно решили утопить.

Над зелеными водами Иртыша вольно носился ветер, от которого судно скрипело всеми своими ветхими досками. Иногда он задувал против течения, и тогда работники, не умевшие толком обращаться с парусом, спускали его и садились на весла. Вперед продвигались медленно, в щели хлестала вода, которую откачивали черпаками, и на это время Иван переносил Наташу на палубу, где она лежала, закрыв глаза и шепча про себя молитвы. Однажды она почувствовала на себе чей-то взгляд и разлепила ресницы: сидевшая рядом Екатерина неотрывно смотрела на ее живот. Ну и пусть знает, вяло подумалось Наташе.

Побросавшись то направо, то налево, Иртыш впрыгнул в Обь – большую, просторную реку, наводившую уныние в осеннюю хмарь. Утлое суденышко пробиралось ползком по бескрайней водяной пустыне, готовое в любой момент сгинуть без следа в свинцовом, холодном, бездонном ее чреве. А тут еще клочковатые угольные тучи пролились злым, хлестким дождем, и когда побрели вверх по Сосьве, река вспучилась, заливая берега.

Пока плыли по Оби, все было ясно: справа восход, слева закат, берега то пологие, то с поросшими лесом увалами, отмели песчаные. А как в Сосьву зашли – не берега, а кружево: рукава, протоки, острова, куда править? Бог весть… Никто не знает, где глубь, где стрежень, где можно к берегу пристать – набрали на судно кого попало, да и офицеры к речному делу непривычные. Повернули на закат, и к вечеру хмурого дня небо залило красным от самой земли до гробовой крышки сизых облаков.

В «норе» темно, скудный свет сочится сквозь маленькое окошечко, на полу хлюпает вода, арестанты сидят с ногами на нарах. Холодно, сыро. Анна уже давно подкашливает, и лоб горячий. Хоть бы на ночь к берегу пристать, в палатках и то здоровей. Доски вдруг загудели басовыми струнами – ветер подул. Стало качать сильнее, и вода по полу волнами перекатывается. Сверху над головой забегали, застучали ногами, заметались бестолково. Прасковья Юрьевна замычала, все невольно подняли головы кверху.

Дощаник куда-то несло. «Якорь, якорь бросай!» – завопил истошный голос. Тяжело плюхнулся якорь; судно крутануло, дернуло – «Оторвался! Якорь оторвался!»

Наташа соскочила с нар, хотела лезть наверх; Иван схватил сзади, удержал, повалил обратно на нары: куда, не слышишь, что там творится? Затопчут! Наверху и впрямь творилось что-то несусветное: крики, топот, грохот, кто-то вопит: «Лодки подтяни сюда!»

Алексей Григорьевич держал за руку Прасковью Юрьевну, крестя ее и себя; Анна и Александр прижались к Николаю, Елена обнялась с Алексеем, Екатерина забилась в дальний угол чулана, у самой перегородки, и стиснула в кулаке четки; Иван как лежал боком поверх Наташи, так и застыл.

Дощаник содрогнулся и встал; слышно было, как на палубе падали люди, да и в чулане все, кто сидел, завалились набок. Ветер все свистел, в борта хлестал дождь, заливаясь в щели, но судно никуда не двигалось.

– На мель сели, – сказал Николай.

Екатерина закричала пронзительно и вытянула руку к окошечку; Иван вскочил и заглянул туда. Высокий противолежащий берег, поросший березой и ольхой, медленно, плавно оседал, сползая в воду; лес шел прямо на людей, готовясь сжать их в смертельных объятиях…

– Всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, заступниче наш и в скорбех скорый помощниче! – послышалась сверху молитва в несколько голосов. – Помози нам, грешным, умоли Господа Бога избавить нас, окаянных, от воздушных мытарств и вечного мучения; во имя Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков…

Шум, громкий всплеск, глухой стук сталкивающихся стволов… Вода вскипела у самого борта и с силой в него ударилась; дощаник опять сильно качнуло и повело в сторону: снялись с мели! Иван и Николай, не сговариваясь, схватили черпаки и стали вычерпывать воду с пола, выливая ее за окошко. Скоро послышался неровный плеск весел: кажется, ушли от беды, пронесло…

Город Березов по сибирским меркам считается большим, хотя и состоит из острога, всего шесть лет как отстроенного после пожара, гостиного двора с девятью лавками, таможни, винного погреба да двух сотен дворов, а то и меньше. Вдоль берега реки выстроились амбары, где жители хранят свое добро, чтобы уберечь от огня. Зато церквей целых пять: соборная – Богородицы Одигитрии, у крепостных ворот, и четыре приходские – Святого Димитрия Солунского с новой Вознесенской и старая Воскресения Христова с новой Рождества Богородицы, на месте бывшего мужского монастыря. Раскинулся он на трех холмах, обнимаемых Сосьвой и Вогулкой. Дорог нет: с одной стороны – тайга, с другой – старицы и болота непролазные, над которыми висит гиблый туман. Ни пашен, ни огородов: земля здесь холодна, не родит ничего – ни ржи, ни гороха, ни капусты; хлеб привозят водою за тысячу верст; остяки и вогулы, издавна проживающие в здешних местах, питаются рыбой да олениной. Под серыми тучами сиротливо стоят оголившиеся березы: конец сентября. Мученический путь, начавшийся в апреле, завершился…

Бледных, осунувшихся, едва переставлявших ноги ссыльных встретил у сходней майор Петров, пересчитал по головам, окружил солдатами и повел в острог, обнесенный высоким частоколом. Острог невелик: стена с воротами, что идет вдоль берега Сосьвы, длиной двадцать саженей, остальные – саженей тридцать пять, по углам башни недостроенные; живут там тесно: солдаты, приказные, воевода с женой. Долгоруковых определили на жительство в дом, сложенный из кедровых бревен; Ивану с Натальей там места не нашлось, их отвели в дровяной сарай, наскоро переделанный под жилье.

Наташенька переступила порог – и застыла. Пол земляной, потолка нет, всей мебели – две сдвинутые лавки (кровать) и перед ними грубо сколоченный стол. В одном углу печка железная, в другом – кадка с водой. И здесь им теперь жить?… Прислонилась бессильно к стене, ударилась об нее пару раз головой в теплом платке, завыла, точно деревенская баба по покойнику:

– Ой, Господи-и-и! За что нам мытарства таки-ее! Лучше бы вечор утонули-и-и!..

– Да замолчи ты!

У Ивана лицо злое, незнакомое.

– И так тошно, да ты еще тут!

Сказал, как ударил, и тотчас ушел, бросив ее одну.

Злость кипит, виски давит, голова сейчас лопнет, как арбуз перезрелый. Все ненавистно, ничто не мило, и деться некуда! Вот ведь повесил себе ярмо на шею, кандалы на ноги! Самому впору удавиться, а еще слушай бабьи попреки да причитания!.. Где бы водки раздобыть? Напиться вусмерть и забыться сном тяжелым, сквозь который не пробиться мыслям… Не может быть, чтобы тут не было запасу, иначе как в холода продержаться? Надо человека к солдатам подослать, пусть разузнает; деньга все прошибет… А деньги-то все у нее…

Помявшись у входа, Иван отворил дверь сарая и постоял на пороге, пока глаза не привыкли к темноте. Наташа, незряче глядя перед собой, сидела на голой лавке у стола с раскрытым складнем на углу, перед которым теплилась лампадка. Рядом с ней стоял походный сундучок, под лавкой – узлы с вещами, неразобранные. Иван подсел рядом, обнял ее осторожно за плечи. Наташа не пошевелилась.

– Не гневись, моя голубушка. Повинную голову меч не сечет.

Наташа привалилась головой к его плечу, и он обнял ее покрепче. Посидели молча.

– Надо бы справиться насчет харчей. Ты ж у меня, бедная, маковой росинки во рту не держала со вчерашнего дня…

– Федор уже пошел. Может, щей раздобудет. Дров еще нужно, не то замерзнем ночью. И на штоф я дала ему полтину…

Иван повеселел.

– Не горюй, моя ясынька. Проживем как-нибудь.

Глава 14

Густой темный лес подковой обнимает Муром, стоящий на семи холмах, и подходит к самой Оке. Между холмами – овраги, кривые да глубокие; в оврагах сады да огороды. Церквей много, но все больше деревянные; даже дома князей и бояр в Успенской улице – Черкасского, Одоевского, Головина, Лопухиных – тоже бревенчатые, редко когда на каменном подклете. От древней неприступной крепости осталась одна башня над городскими воротами, с образом Нерукотворного Спаса, стены же обветшали и обвалились. Кузнецы живут на отшибе, кожевники – тоже своей слободой, ближе к реке, дух там стоит густой, тяжелый, зато в слободе калачников пахнет так, что слюнки текут. Из окрестных деревень тянутся крестьянские телеги на торжища, везут разные припасы на продажу. На одной из такой телег везли Прохора, и трое ехавших с ним мужиков зорко за ним присматривали, чтобы не вздумал задать стречка.

Прохор сидел смирно, головой не вертел, но между тем примечал, какой дорогой они едут: вон церковь с затейливым резным коньком, рядом дом с еловой веткой над дверью – кабак, чей-то богатый двор: ворота на такие толстые столбы навешаны, что Боже ты мой… Все эти памятки могут пригодиться ему потом, когда он сбежит. Потому что четкого плана у него еще не было: куда податься, кому довериться…

Когда его застигли спящим в чужом амбаре, он сначала назвался муромским посадским человеком, на которого напали разбойники в лесу. Но крестьянин с вилами ему не поверил:

– Другим рассказывай свои лясы да болендрясы, а мне недосуг. Уж не из тех ли ты посадских, которых давеча в Урманове солдаты поимали? Двое, говорят, убегли, так за них приводчикам награда обещана.

Прохор вспомнил, что его кафтан выпачкан в Тихоновой крови, и горло его сжалось от страха. Попробовать откупиться? Но внутренний голос шепнул ему, что этого делать не стоит: признать себя разбойником значит навлечь на себя неминучую беду. Да и денег у него не так уж много осталось: только те, что в шапке да в рубахе, сундучок-то его тю-тю; их лучше приберечь. Рубль не бог, а милует.

За спиной крестьянина маячили два его взрослых сына: тут копейкой не отделаешься. Пока Прохор думал, как ему быть, мужик уже все решил:

– Пошли к старосте. Пущай он разберется.

Сыновья связали Прохору руки вожжами, а хозяин так и держал вилы наизготовку.

Было уже совсем светло; село оказалось большим, шли они долго; Прохор думал лишь о том, видны ли бурые пятна на левом рукаве и на спине, и за весь путь так и не решил, как назовется и чем оправдается. Сзади постепенно пристроилась свита, к дому старосты явились густой толпой – почитай, вот тебе и мирской сход. Староста вышел на крыльцо, выслушал рассказ мужика, изловившего Прохора, подумал, поглаживая бороду, пока остальные галдели на дворе, высказывая свои предложения, потом откашлялся и поднял голову.

– Ну вот что, – начал он, и гвалт почти тотчас смолк. – Раз уж к селу нашему прибился, пущай обчеству послужит. По осени вместо Семена Кобылина в рекруты сдадим.

Эти слова были встречены возгласами одобрения.

– Ну, Кондратьич, ну, голова! – восхищенно говорили мужики. – И верно, сдать его в рекруты! А допрежь того пущай у Петра и живет. Ты гляди, Петр Фомич, не упусти его! Перед обчеством отвечаешь!

Прохору сказать ничего не дали, да он и был этому рад: после пережитого вчера голова плохо соображала, а тут хоть передышка, есть время обдумать все путем. Перемелется – мука будет.

Той же дорогой вернулись назад; самые любопытные проводили их до двора. Хозяин велел бабам пленника накормить; ел он за общим столом, но из отдельной миски. Бабы жались от него в сторону, взглядывали испуганно; жена хозяина попросила одних их с разбойником не оставлять – знамо ли дело! Прохор сам оробел и больше отмалчивался; выпросил себе только какую-никакую одежу поплоше, домотканого холста, чтобы свою помыть да до часу отложить. Рекрут ведь должен быть представлен в своей рубахе, штанах, кафтане, шапке и сапогах, если истреплются – обществу придется ему новые справить. Одежу свою бабам мыть не позволил, сам пошел на реку под конвоем из хозяйских сыновей. Не туда, где бабы обычно полоскали белье с мостков, а на песчаную отмель, где купались. Зашел по колено, мял заскорузлый кафтан в воде, тер рубаху песком – все равно кое-где рыжеватые разводы остались, ну да ладно.

Семен Кобылин, которому выпал жребий идти в рекруты, месяц назад утонул. Кроме него, в солдаты определили еще одного бобыля. Не случись такой оказии с Прохором, пришлось бы отнимать у кого-то сына или нанимать человека со стороны и платить ему в складчину двадцать пять рублей, иначе повисла бы на селе недоимка, поэтому стерегли своего разбойничка в шесть глаз. Но дело это оказалось непростым. К крестьянской работе Прохор был не приучен, ни косить, ни пахать не умел. А тут как раз подоспела жаркая страдная пора, а потом озимая пахота да сев. В поле его с собой брать – лишняя морока; больше бабам пособлял, да и те над ним смеялись. Видя, какой он смирный, понемногу осмелели, уже не боялись, что зарежет. Зато он выходил охромевшую хозяйскую лошадь, прикладывая к воспаленному копыту холодную глину. Крестьянину без лошади погибель, а Прохор и от запала умел лечить, и от надрыва, собирая белую травку, растущую у корней вербы. А уж когда спас молодую кобылу, укушенную гадюкой, отсосав яд из ранки, смеяться и вовсе перестали. Однако глаз с него по-прежнему не спускали, даже если в отхожее место надо ему пойти – возле караулили. Прохор молотил с мужиками хлеб, ездил с ними на мельницу…

В новую неволю Прохор идти не собирался. Пусть сдают его в рекруты, ему лишь бы в город попасть, а там уж он вывернется. Как – он еще не знал, но верил почему-то, что сможет начать там новую жизнь по своему хотению. Теперь уж он стреляный воробей, его на мякине не проведешь.

Крестьяне доставили его в Муром в целости и сохранности, добавив от себя тулуп, рукавицы, харчи про запас и три рубля тридцать пять копеек в оплату за мундир, получили в том отпись и отбыли восвояси. После осмотра – не стар ли, не болен ли, нет ли каких изъянов, подходящего ли росту, – рекрутам накололи на левой руке крест, натерев его порохом. Рука покраснела и распухла, болела сильно; Прохор обмотал ее тряпицей и держал перед собой в правой горсти, точно дитя нянчил. До отбытия в полк поместили всех в большом пустом амбаре в гостином дворе, где спать приходилось прямо на полу, подстелив под себя солому. Вот оттуда Прохор и сбежал на следующее утро через дыру в крыше, уложив солому валиком и накрыв его тулупом, будто спит человек.

Развиднелось. На пустой улице прохожий – точно прыщ на лысине. Посередине лужа разлилась; склизкая грязь, перемешанная с конским навозом, понуждает жаться к забору, а за каждым забором взбрехивает кобель, звеня цепью. Прохор зашел в первую попавшуюся церковь, отстоял утреню. Посматривал вокруг себя на людей. Богато одетых нет, цветного платья никто не носит, все больше черные кафтаны да синие, но вон тот степенный дядька с окладистой бородой – не иначе купец или заводчик. Как сказал бы Митька Жаров, пушистый господин. Надо бы к такому в работники наняться. Если купец, должен либо судно иметь, либо лошадей держать. С лошадьми-то, конечно, сподручнее. Однако прежде Прохор решил немного оглядеться, а не соваться к первому встречному. Выйдя из церкви, пошел на торг: высмотреть, где лавки побогаче и товар такой, что много работы требует.

Торг был шумный и многолюдный; с одного конца бабы торговали разным овощем, рыбой, птицей, пряниками; с другого разложили свои товары медники, сапожники, рукавичники, овчинники, крашенинники; между рядами расхаживали калачники и сбитенщики, громко нахваливая свой товар. Прохор тоже ходил между рядами, останавливался, чтобы прицениться, покалякать с торговкой, шел дальше безо всякой особой цели, просто наслаждаясь тем, что он ходит здесь по своей воле, такой же человек, как и все, и совершенно позабыв, что он тут на птичьих правах. Голод, однако, давал о себе знать, а от вида съестного ряда разыгрался еще пуще. Прохор отошел в сторонку, чтобы незаметно достать из шапки одну монету и купить себе пирог с потрошками, и тут чей-то знакомый голос выпалил сзади:

– Вот óн. Держите его!

В один миг ему заломили за спину руки и куда-то повели под испуганные охи и вскрики баб и пересуды мужиков.

Прохор видел только землю под ногами; крикнул: «Пустите, сам пойду!» – но его только пихнули в затылок. Пройдя по одной улице и свернув в другую, его завели на широкий двор, по крыльцу в сени, втолкнули в маленькую полутемную комнату, а оттуда в другую, побольше. Там, под слюдяным окошком, стоял стол с чернильницей, книгами и бумажными свитками, за ним сидел человек в зеленом мундире и в парике с косицей. Когда в светлицу ввалились люди, он вопросительно поднял на них глаза.

– Вот, поимали по его указке, – сказал один из драгунов, приведших Прохора, и сдернул с него шапку.

– Кто таков?

– Беглый холоп, именем Прохор, в шайке разбойничьей с Пасхи состоял. В Сасове, где помещика разбили, это он все книги пожег.

Прохор медленно повернул голову на голос. Хлап! Тимошка смотрел на него своими бесстыжими глазами. Вот ведь, курвин сын, вновь сухим из воды вышел! На чужом горбу хочет в рай въехать, товарищей бывших сдает, чтобы самому от казни отвертеться!

– Кто таков, я спрашиваю? – повторил приказный, обращаясь к Прохору.

– Семен Петров, сын Кобылин, крестьянин села Панфилова, – ответил тот. – Прикажите, барин, мне шапку вернуть.

– Паспорт есть?

– Нету.

И тут же добавил, пока Хлап не успел ничего вставить:

– Приведен для сдачи в рекруты по решению мирского схода. Записан у поручика Ртищева.

Человек за столом обратил внимание на его руку и велел снять повязку. Наколка еще не зажила.

– Что же ты? Бежал?

– Бежал, барин, – со вздохом ответил Прохор, глядя себе под ноги. – Уж больно страшно на войну-то идти. Убить могут.

Приказный хмыкнул и велел солдату отдать шапку.

– Ну а этого – знаешь? – кивнул в сторону Хлапа.

В сердце Прохора шевельнулся какой-то червячок, отчего в груди стало жарко и во рту пересохло.

– Дозвольте поближе посмотреть, – сглотнув, выдавил он.

Глаза Хлапа были похожи на осенние лужицы: сверху прозрачные, а дно мутное. В этой мути и копошились личинки страха, готовые присосаться к тому, кто в воду поглядится. Но Прохор сейчас не видел в них своего отражения; в груди его клокотал гнев, от которого сами собой сжимались кулаки. Однако что-то ему подсказывало, что играющего краплеными картами надо бить козырем из рукава. И глядя прямо в наглые Тимошкины зенки, Прохор сказал, что, точно, теперь припоминает: этот самый с товарищами своими после первого Спаса подстерег его в лесу у дороги, сапоги снял и полтину денег отнял.

– Брешет он! – крикнул Хлап.

– Брешет пес, – буркнул Прохор. – Да ты, собака, – добавил уже себе под нос, опустив глаза и боясь не сдержаться. В висках у него стучало, и сердце колотилось, как бешеное.

Приказный с кислым видом переводил взгляд с одного на другого. Ему было совершенно ясно, что воду мутят оба. Ну и что теперь, розыск учинять – из-за пары стоптанных сапог да полтины денег? Нет уж, увольте, разбойнички! Одному горячих прописать, чтобы помнил свое место, а за поимку другого можно еще и награду получить – шутка ли, беглого рекрута изловил! Приказный велел драгунам связать Прохору руки и отвести к поручику Ртищеву, «языка» же запереть в холодной.

…Рекрутов выстроили в две шеренги и дали в руки прутья, вымоченные в рассоле. Вывели Прохора – в одних исподних портах, босого, привязанного за руки к скрещенным ружьям, которые держали два солдата. Сказав небольшую речь о том, что они теперь не крестьяне и посадские, а государевы слуги и защитники и что побег есть измена государыне и отечеству, поручик велел прогнать виновного сквозь строй, пообещав, что в случае повторного побега ударов будет втрое больше, а за побег в военное время полагается смертная казнь.

От резкого удара по голой спине тело пронзала острая боль, и Прохор вздрагивал. Боль злела, доходя до самых костей, когда прутом попадало по открывшейся ране; звук получался хлюпающий, тело непроизвольно дергалось, все нутро съеживалось в предчувствии муки. Получая первую сотню, Прохор еще терпел, потом начал кричать, после третьей звук барабана, свист прутьев и собственный вой слились в невыносимый шум, а когда его волокли сквозь строй в пятый раз, его окутала мягкая теплая тьма, покрытая благодатной тишиной.

Очнулся он от холода и обнаружил, что лежит в исподнем на соломе, лицом вниз, в каком-то подвале, а на его босые ноги набиты колодки. Холодно, закоченел совсем. Шевельнулся – и тут же все тело пронизало болью. Спина Прохора была одна большая рана. Руки не связаны, но в колодках ни встать, ни повернуться. Кое-как перевалился на бок, подтянул колени, сел. В подвал сочился тусклый свет откуда-то сверху, и было непонятно, то ли вечер, то ли день. Когда глаза привыкли к полумраку, он разглядел чурбак, на нем краюху хлеба и плошку с водой и тотчас почувствовал сильную жажду. Но с того места, где он сидел, до плошки было не дотянуться. Дернулся, подвигаясь – перед глазами точно молонья полыхнула. Отдохнул немного, приходя в себя, застонал, не раскрывая глаз: «П-и-и-ить». Тихо, нет никого поблизости. Один он.

Снова открыл глаза – вроде посветлее стало. И видит Прохор – сидит напротив него человек, не стар, не молод, одет по-крестьянски, без шапки. Привстал, взял плошку с чурбака, поднес Прохору, подождал, пока тот напьется, принял обратно и на место положил.

– Благодарствую, – прохрипел Прохор, отдышавшись. Пил он жадно, часть пролил на грудь, однако стало ему чуточку теплее, да и в желудке тяжесть – голод обмануть.

Человек сидит, смотрит на него скорбно. Потом сказал негромко:

– Своя воля – хуже неволи. Покорись. Бог смиренных любит.

Прохор закрыл глаза; на лбу у него выступила испарина. А когда открыл – снова темно, снова один. Неужто поблазнилось? Или это лукавый с ним шутки шутит? Перекрестился три раза. Да вот же – рубаха на груди мокрая…

Покорись… Своя воля хуже неволи… Вот его своя воля куда завела. Не хотел в крепости быть – вот он уже и не крепостной, а слуга государев, избитый да в колодках от холода околевает. Как тот мужичок-то сказал? Бог смиренных любит… И Прохору ясно вспомнилось, как во время утрени священник читал из Книги Притчей: «Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом». Чему быть, того не миновать… Покорись… Бог смиренных любит…

Глава 15

Наутро после Михайлова дня вышел Аким Калистратыч на крыльцо, глядь – а оно все дегтем измазано. Взревел, ринулся обратно в избу, расшугав кур в сенях; у печи Дашка лучину щеплет; схватил ее за косу у самого корня, ударил об печь, швырнул на пол:

– Ах ты, курва, лядеть вздумала?

Пока не очухалась, протянул ее ухватом поперек спины: вот тебе! Вот тебе! А она, лярва, на карачках под лавку отползла; угодил со всего маху по краю лавки – ухват переломился; отшвырнул его, пошел вожжи снять со стены, а паскуда эта в сени – шасть; он за ней – стой, курва! Под ногами куры эти проклятые; выскочил на крыльцо – нет ее, кинулся за угол – сарафанишко уж по огороду скачет, улепетывает. Ну погоди ж ты у меня! Вернешься домой – первым делом крыльцо заставлю отскоблить, а уж затем таких всыплю – до новых веников не позабудешь! Выволок, пыхтя, сундук, куда Дашка себе приданое складывала, открыл; все, что там ни было, в клочья изодрал, наземь побросал и помоями облил. То-то!

…Даша скоро притомилась бежать, совсем запыхалась, да и тело все болит: и голова, и спина, и нога вон подволакивается. Остановилась у чьего-то плетня передохнуть – сразу холод до костей пробрал: в одной рубахе да в сарафане на улицу-то выскочила, а землю вон снежком припорошило. С чего это тятя взбеленился? И вдруг вспомнила, что, как на крыльцо выбегала, показалось оно ей черным; подняла ногу, посмотрела на подошву лапоточка – и обмерла. Господи, что же делать-то теперь? Позор-то какой! Людям на глаза не покажешься…

Побрела дальше, за косогором спустилась к реке, остановилась на берегу в нерешительности.

Речка бежит себе, тянет за собой донную траву; берега крутые, скользкие, ступишь на край – вот тебе и могилка без креста. Даша стоит, обняв себя руками за плечи, зубы от холода ляскают. Нагнулась над черной водой, смотрит широко раскрытыми глазами – вроде манит оттуда кто? Ну, еще шажок! Страшно! А домой идти не страшно? Ну! Трижды перекрестилась – Богородица-заступница, помоги!

– Да-ш-а-а! – послышался сзади тонкий детский голосок. И опять с надрывом: – Да-а-ша-а-а!

Оглянулась, мелко дрожа всем телом. Кто ее зовет?

Бежит кто-то из березовой рощицы. Девчушка махонькая; остановилась, огляделась, увидела ее, замахала руками:

– Да-а-ша-а!

Параша, Дуняшина сестренка. Подбежала, тяжело дыша, ухватила ее за подол:

– Дашенька, голубушка, не прыгай в речку!

Тащит за собой:

– Пойдем к нам жить! Тятя тебя не обидит!

Плачет, подвывая, слезы градом, а в сарафан вцепилась – не оторвать. Так и пошли: Дашутка дрожит, обхватив себя руками, Параша тянет ее за подол, точно корову на веревке. У самой околицы только и опомнилась Дашутка, спросила: как Параша проведала, где ее искать? Та рассказала ей бесхитростно: люди видели, как она к речке бежала, решили, что топиться собралась. Дашутка закрыла лицо руками: стыд-то какой! Видели ее простоволосую, знают все – нет, видно, и вправду лучше в речку броситься! Но Параша тянет за собой, плачет, молит… По улице идти нельзя, пробрались задами к бывшей Дуняшиной избе. Дашутка осталась стоять в сенях, а Параша кинулась к отцу:

– Тятенька, тятенька, не вели Дашутке топиться, пусть с нами живет!

Мирон Кузьмич сидел под окошком на лавке, чинил хомут. Поднял удивленно глаза от работы – на пороге жалкая фигурка с опущенной головой. Посуровел, отложил шило. В зыбке, подвешенной к потолку под матицей, заплакал ребенок; Марья выглянула из-за занавески, окинула взглядом Дашутку, прошла к люльке, сунула руку – так и есть, обделался.

– Топиться – последнее дело, – с расстановкой произнес Мирон Кузьмич.

Даша прямо у порога встала на колени, поклонилась земно:

– Позвольте ночку у вас переночевать. Утром я уйду.

– Куда пойдешь-то?

– Не знаю…

В люльке кряхтел перепеленутый младенец, Марья качала ее, напевая «баю-бай, баю-бай».

– Живи до завтра. А там пойдешь к отцу, в ноги бросишься.

И снова взялся за шило.

День Даша провела в кутном углу за занавеской, помогая Марье со стряпней. Явился Степка со свежей ссадиной и с разорванным воротом рубахи: ребята на улице говорили, что Дашутка Акимова волочайка, спуталась с Егоркой Гольцовым, а он за нее в драку полез. Марья руками всплеснула: эк рубаху-то располосовал, на тебя не напасешься, дел у меня, что ли, других нету? Дашутка сказала, что зашьет, а сама украдкой подозвала к себе Степку:

– Степушка, голубчик, побеги к Гольцовым, разузнай у них исподволь, где их Егорка в городе живет, только не сказывай, что от меня.

Управляясь с делами, Дашутка все обдумала. К отцу ворочаться ей незачем: жизни не будет. Из отцовского дома она теперь выйдет, только когда вперед ногами понесут. Егорка, как только в воздухе замелькали белые мухи, в город с мужиками ушел, по весне обещал вернуться. Перед тем он еще дважды к ней в овин приходил; то ли видел кто, то ли проговорился кому? Как бы то ни было, его это грех, ему и покрывать. Она пойдет к нему в город, а там… На все воля Божья.

Пришел Василий, распространяя вокруг себя крепкий запах навоза, – чистил хлев. Бросил любопытный взгляд за занавеску, пошептался о чем-то с Марьей. Сели ужинать; Дашутка – на конце стола, с ребятишками. Ложку ей дали, но она опускала ее в общую миску через раз и старалась зачерпывать только жижу, бережно подставляя снизу кусок хлеба. После ужина помыла посуду, пока Марья возилась с дитем. Степка прокрался к ней и прошептал, что Егорка живет в работниках у купца Абросимова, в Нижнем посаде.

В Дашином плане оставалось только одно слабое место: в чем идти? Дорогу-то она примерно знала. Ничего не поделаешь, придется помощи просить.

Марья выслушала ее молча, сложив руки под грудью. Потом сходила в чулан, порылась в сундуке, вытащила оттуда шугай старый да теплый платок. Даша ей поклонилась, обещала все вернуть, как только сможет. Вздохнув, Марья завернула ей в тряпицу кусок пшенника, который от обеда остался. Спать Даша легла на печке с ребятишками, с самого краю, а рано утром, еще затемно, спустилась по приступкам и выскользнула из избы.

Шла она ходко, торопясь уйти подальше от села, пока не рассвело. Часа через три притомилась, присела на повалившееся дерево у развилки двух дорог, развязала свой узелок, поела. С поперечной дороги выехала телега, скрипя плохо смазанными колесами; бурая лошадка звонко постукивала копытами о мерзлую землю и кивала головой при каждом шаге. Молодой мужик натянул вожжи:

– Тпр-ру, стоять! Эй, красавица! Садись, подвезу!

Дашутка встала, поклонилась ему и села рядом.

Мужик вез в город на продажу лен. Болтал он не умолкая: толковал об урожае, о ценах (лен теперь в городе идет по полтине за пуд), о всякой всячине, а сам придвигался все ближе, теснее. Потом спросил, куда она путь держит. Дашутка ответила, что идет в город к мужу, он там на заработках.

– Так пока муж согреет, совсем замерзнешь, а я может, и лучше приласкаю!

Намотав вожжи на грядушку телеги, крепко обнял ее одной рукой, а другой стал шарить по груди. Даша вырывалась, сдавленно крича, отталкивала от себя ладонью его мокрые губы, потом изловчилась и расцарапала ему щеку в кровь.

– Дура бешеная! – закричал мужик и выпустил ее.

Даша соскочила с телеги и тоже стала кричать:

– Чтоб тебя черти взяли! Чтоб тебе повылазило! Чтоб у тебя руки отсохли, паскудник, гнида, мразь!..

Телега уже уехала, а она все стояла на дороге, тяжело дыша, с раскрасневшимися щеками, посылая вдогон обидчику все ругательства, какие только могла припомнить. После этого ей стало легче на душе, и она бойко зашагала дальше.

До города добралась к обеду, и тут ее снова одолела робость: людей кругом пропасть, и все незнакомые, домов-то, домов, куда идти? Увидела церковь, трижды перекрестилась, поклонилась, встала у ограды и стала спрашивать у людей, казавшихся ей порядочными, где тут двор купца Абросимова. Нашлась, на ее счастье, женщина, которая путь ей указала; Даша ей в пояс поклонилась.

– Дома что стряслось? – встревожился Егорка, когда ее увидел.

Даше стало досадно, что первая его мысль была не о ней, а о семье. Она хотела ответить, но у нее вдруг задрожали губы, и она резко отвернулась, чтобы он не увидел слезы в ее глазах.

– Обидел кто? – понял Егорка и повел ее в дом, в подклет, где жили работники, усадил на сундук, обнял ласково.

Дашутка все ему рассказала без утайки. Как услышал про крыльцо, дегтем вымазанное, глаза его потемнели, спросил коротко: «Кто?» – но Дашутка только помотала головой. Окончила она свой рассказ, Егорка посидел, подумал, потом велел ей ждать здесь и куда-то ушел. Ей показалось, что не было его очень долго, потому что за окошком уже стемнело. Она стеснялась двух других работников, хотя это были знакомые мужики, которые ей обрадовались и принялись расспрашивать, как там дома; она отвечала, улыбалась, но сердце было не на месте. Наконец, вернулся Егорка, потолковал о чем-то с мужиками, подошел к ней:

– Вставай, пошли.

– Куда? – испугалась Дашутка.

– В церкву.

Красноносый попик с мутными голубыми глазками согласился за полтину совершить обряд без венечной памяти; у Егорки был только полуполтинник да алтын, но мужики добавили остальное от себя, сказав, что это свадебный подарок. Они и свидетелями были. Вернувшись назад, один, посмеиваясь, уступил им свое место на лавке, которое отгородили занавеской. Но в эту ночь Егорка с Дашуткой просто лежали рядом, стесняясь остальных. Чувствуя на пальце приятную тяжесть медного колечка (Егорка, оказывается, давно припас и взял с собой, чтобы дома мелкота случайно не нашла), Дашутка положила голову на плечо мужу и улыбалась в темноте. Но вдруг она резко отвернулась и заплакала, уткнувшись лицом в подушку.

– Что ты, что? – растерялся Егорка.

– Два сундука приданого было! – рыдала Дашутка. – Все как есть порвал и в грязь втоптал!

– Ну-ну, не кричи, – утешал ее муж. – Одна головня в поле гаснет, а две положи – и закурятся. Проживем как-нибудь.

Дашутке очень хотелось быть полезной, всем услужить. Она помыла пол, сходила на Трубеж, постирала работникам рубахи в ледяной воде и прибежала назад, не чуя красных онемевших рук. А на другой день дождалась в сенях, когда хозяйка вернется от обедни, поясно ей поклонилась и спросила, нет ли для нее какой работы: платки подрубить, одежу залатать… Ей дали несколько платков, и она почти всю ночь просидела при лучине, продергивая нити для мережки и вышивая узоры проворной иглой. Утром она опять подстерегла хозяйку и с поклоном подала ей платки. Купчиха осмотрела их пристально, призадумалась.

– Сколько хочешь за работу?

– Сколько пожалуете, – ответила Даша, не поднимая глаз.

Хозяйка велела ей обождать и вынесла алтын. Дашутка приняла его с поклоном, забрала новые платки и пошла к себе в подклет, чуть ли не приплясывая: вот и от нее прибыток, а не хлебу перевод, она своему мужу не обуза!

Глава 16

В середине ноября Господь прибрал-таки к себе Прасковью Юрьевну. Ее обмыли, отпели и похоронили на заснеженном погосте у Богородице-Рождественской церкви, в неглубокой могиле: земля уже промерзла, большую яму долбить не было ни времени, ни охоты. У темного холмика Алексей Григорьевич отдал покойной земной поклон, потом с трудом поднялся, опираясь на руку Николая, и сказал, ни к кому не обращаясь:

– И меня здесь, рядом, похорóните.

Поковылял к выходу на почти негнущихся ногах, намеренно обходя стороной другую могилу – светлейшего князя Меншикова, ушедшего в землю ровно год назад, в пятьдесят шесть лет. Супруга его, Дарья Михайловна, до Сибири не добралась: померла еще в Казани, там и похоронили ее. А старшая дочь Мария скончалась после Рождества, через полтора месяца после отца. Было ей восемнадцать…

Екатерина задержалась возле этой могилки, хотя все остальные ушли вперед. Мария. Предшественница ее. Первая порушенная невеста Петра Второго. Только ей на момент помолвки было всего шестнадцать лет, а Петру – одиннадцать, и светить ему в спальне Марию не заставляли. Но сколько похожего в их судьбе!

У Марии отняли жениха – и у нее тоже. Марию принудили стать невестой безразличного к ней мальчика – и ее тоже. Обручение Марии с Петром было в конце мая, свадьбу собирались сыграть в августе, но все планы спутала смерть – смерть светлейшего князя в глазах отменившегося от него царственного воспитанника. Уже в сентябре Меншиковых выслали в Раненбург, а потом – опись имущества, отнятые кавалерии, Нижний, Казань, Соль Камская, Тобольск, Березов… Неужели и ей, Екатерине, через год так же выроют могилку на этом погосте?…

– Ну, ступай, чего встала! – конвойный солдат сделал нетерпеливое движение рукой.

Еще не хватало, чтобы он ее толкнул! Екатерина, подняв голову, засеменила по узкой, протоптанной в снегу тропинке.

Долгоруковым лишь недавно разрешили выходить из острога в церковь – под конвоем. Церковь Рождества Пресвятой Богородицы стоит всего в нескольких десятках саженей от острожного забора, на высоком берегу реки, рядом с бывшей монастырской церковью Вознесения Христова. Построил ее Меншиков: сам тесал бревна, сам стелил полы, подарил иконы в дорогих окладах. Недруги Александра Данилыча, что злобу на него до сих пор держат за обиды и притеснения, остались далеко, и до него им уже не добраться, а здесь о нем память светлая живет… А о Долгоруковых – что там, что тут слова доброго не скажут, думал про себя Николай. Сколько им в Березове прожить придется? Ему девятнадцатый год, Алексею пятнадцать недавно исполнилось, в Москве и Петербурге их сверстники в службу вступают, чины получают. По всему видать, батюшка долго не протянет; как помрнт он, надо будет прошение государыне написать, помилование для себя вымолить. Дать она его непременно даст: она ведь женщина, не каменное ж у ней сердце, да и сама в молодости много претерпела… Вот только наверстывать придется много. Эх, время-время. Не удержишь и не воротишь…

Наташа, с уже заметно округлившимся животом, истово молилась Богородице. Иван остался дома: лежал хворый, горел в жару, кашлял натужно, а в сарае холод страшный, утром в кадке сверху корка ледяная. Печка тепло не держит, спят они в одежде, укрывшись всем, что есть, а топить ночью боязно – как бы пожара не учинить. Как она будет тут жить с малым дитем?… «Благодатная Мария, Господь с Тобою… Благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего…»

Алексей Григорьевич, в последний раз поклонившись святым образам, пошел к дверям; все потянулись вслед за ним. Глянув вбок, Екатерина заметила в приделе Ильи Пророка две невысокие фигурки в шубах: одна в платке, другая без шапки. Не останавливаясь, еще дважды оглянулась. Они это, кому ж еще быть, как не им, – Александр и Александра. Дети светлейшего. Дочь – на год ее моложе, сын – годом старше брата Алешки. Отец год как в земле лежит, а они все еще здесь?!

Елена тоже их заметила и весь недолгий обратный путь думала о том, как дружно и ладно живут брат с сестрой – даже со спины видно. Вот так же и покойный Петр Алексеич жил со своей сестрой Натальей – друг за дружку горой. И на Меншикова он осерчал за то, что князь отнял у его сестры деньги, им подаренные. Наталья Алексевна Меншикова не любила, за сына его замуж идти отказалась наотрез. Проживи она на свете еще хоть год – и Петр бы с Катей не обручился. И все было бы хорошо: он бы ездил на охоту с Лизавет Петровной, а сестер Долгоруковых оставили бы в покое… Наталья Алексевна два года назад преставилась, а годом позже было обручение… Но она, видать, сверху на то смотрела… Не зря же государь, чуя последний час, велел сани закладывать, ехать к сестре… Погодки они, сиротки… Видно, все сироты друг за дружку держатся, вот и Меншиковы тоже… А они теперь разве не сироты? Елена слышала, как давеча бабы, обряжая барыню в последний путь, говорили между собой: «Вдовец – детям не отец, сам наполовину сирота». А как они живут? Ванька с Катькой постоянно собачатся, братьям до сестер дела нет, каждый сам за себя…

Пока в церкви шло отпевание, бабы вымыли в доме все полы, наломали и принесли еловых веток, приготовили поминальную трапезу. В комнате, где накрыли на стол, пахло влажным деревом, хвоей и ладаном. В горнице покойной тоже прибрали, но тяжелый дух оттуда еще не выветрился.

Иван сидел у стола, облокотившись на него и обхватив голову руками. При появлении отца он поспешно встал. Он был бледен, небрит, отросшие спутанные волосы липли к покрытому испариной лбу.

– Вот он, тут как тут, – пробурчал Алексей Григорьевич, проходя мимо него на свое место под божницей. – Раньше бы таким поворотливым был.

Иван встал по правую руку от отца, Екатерина – по левую. Наташа – рядом с мужем, напротив нее Николай. За Николаем – младшие братья, за Наташей – сестры. У дверей выстроились дворовые: мужчины справа, женщины слева. Алексей Григорьевич положил перед собой большую, толстую Псалтирь в тяжелом кожаном переплете, раскрыл на отмеченной странице. Оборотившись лицом к образам, прочел молитвы Иисусу, Троице, «Отче наш», «Богородицу», потом, по книге, – псалом:

– Блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни. Блажени испытающии свидения Его, всем сердцем взыщут Его, не делающии бо беззакония, в путех Его ходиша.

Все крестились и кланялись в положенных местах. Завершив чтение славой Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков, старший Долгоруков произнес «аминь», и вся семья уселась за стол. Пустили по кругу миску с освященной в церкви пшеничной кутьей, потом – тарелку с блинами. Рыбную похлебку ели деревянными ложками из глиняных мисок. Остатки трапезы отдали дворовым на помин души.

– Ну, помянем покойницу, – сказал Алексей Григорьевич.

Наташа выпила свою плошку кислого овсяного киселя, стараясь ничем не выразить своего неудовольствия. Ей давно и неутешно хотелось сладкого, но все съестное было страшно дорого. На прокорм ссыльных отпускали по рублю на человека в день, и этих денег едва хватало на самое необходимое, а пуд сахара стоил девять рублей с полтиной, да и то еще дожидаться надо. Меду же здесь в заводе не было, пчел никто не держал.

– Да-а, – протянул Долгоруков, словно говоря сам с собой. – Праведной жизни была. О спасении души своей думала. Не то, что иные, у которых плоть душою владеет, и готовы галану своему корону на голову надеть…

– Mon père, les murs ont des oreilles [5], – предостерегающе произнесла Екатерина.

– Цыц! – вспылил Алексей Григорьевич. Глаза его вмиг налились кровью, он весь затрясся, но сдерживался, помня о том, какой сегодня день. – Ступай к себе подобру-поздорову!

Екатерина поднялась и вышла в сени, наклонив голову, чтобы не удариться о притолоку. Сестры, поклонившись отцу, ушли за ней в свою горницу, и Наташа, поколебавшись, тоже последовала за ними. У высокого порога она оглянулась: Иван опять захлебывался кашлем.

– Ванечке все хуже день ото дня, – сказала Наташа, когда все уселись в девичьей. – А батюшка с ним так суров…

– Ванечка, Ванечка! – перебила ее Екатерина с искаженным от злобы лицом. – Слушать тошно! Будто не из-за него ты здесь оказалась! Любил бы он тебя – не стал бы жениться, не потащил бы за собой на муку эту! Или ты думаешь, что ему без тебя жизнь не мила? Да он посватался к тебе ради славы: вот, мол, дочку Шереметева в жены взял! А если б отец не разрешил, он бы и отказался. С дочкой Миниха обручился? Обручился, а потом на попятный двор: батюшка наш немцев не респектует. Потом к Ягужинской посватался – батюшка поляков за стóящих людей не почитает. Дочь Головкина тоже не ко двору пришлась, потому что и Ягужинский на Головкиной женат. А уж Елизавета Петровна сама ему дала от ворот поворот, вот он к тебе и прибился.

Наташа побледнела, стены вокруг нее закружились; заплаканная Анна переводила встревоженный взгляд с сестры на невестку; Елена тронула Екатерину за руку, пытаясь остановить, но та досадливо отмахнулась и продолжала:

– Не случись беды этой, думаешь, он бы весь день подле тебя сидел, коханочкой да ясынькой величал? С метресой бы своей миловался!

– С какой метресой? – замирающим голосом спросила Наташа, хотя вовсе не желала услышать ответ.

– А то ты не знаешь! – усмехнулась Екатерина. – С Настасьей Трубецкой, женой князя Никиты. Она с ним открыто жила, мужа не стесняясь. Да и Ванечка твой никого не стеснялся, особенно во хмелю. Один раз, говорят, мужа в окно спальни выбросил, чтобы не мешал. Вот и отливаются теперь кошке мышкины слезки.

Наташе хотелось крикнуть, что это все неправда, что Екатерина лжет, наговаривает на ее мужа со зла, потому что ей самой не довелось изведать любовного счастья, но она боялась расплакаться. И тут в ее чреве впервые шевельнулся ребенок. Позабыв обо всем, она прижала руку к животу и даже наклонила к нему голову, словно прислушиваясь. Младенец, семя Иваново, подает ей знак: он не желает слушать наветы на отца и ей не велит. Наташа о нем должна сейчас думать, его жизнь оберегать. Она молча встала и вышла в сени, провожаемая взглядами: торжествующим – Екатерины и полными сочувствия – младших золовок.

Спустилась по лестнице в подклет, набросила на плечи шубу и вышла на крыльцо. Она пойдет сейчас к майору Петрову и попросит, чтобы он своею волей переселил их с Иваном в общий дом. Горница свекрови освободилась, а жить в сарае нет никакой возможности. Это еще настоящая зима не пришла, а как ударят морозы – что тогда? Пусть и в доме зимой в окна вместо стекол вставляют куски льда, зато бревна проконопачены, печка настоящая, полы и подволоки деревянные. Тепло, да и светлее гораздо.

Но к Петрову с пустыми руками идти не след. Подумав немного, Наташа зашла в стылый-постылый сарай, порылась в сундучке и достала оттуда хорошо припрятанную золотую табакерку. Подержала ее в руках, вздохнула. Не так жалко отдавать, что из золота, а оттого, что подарок государев ей на свадьбу. Ну да у них с Ванечкой и другие памятные вещи есть, с которыми они никогда не расстанутся.

Снова вышла во двор – и оторопела. Небо поверх частокола пылало рубиновым огнем, а с обоих его концов, справа и слева, переливались лимонные, зеленоватые, бледно-сиреневые отсветы. Над ними выросла белая дуга, растворилась золотистым маревом, а из нее то расходились лучи, то появлялись дымчатые столбы… «К добру или к худу? – думала Наташенька. – К добру или к худу?»

Часть вторая

Глава 1

В марте в Березове еще стоят трескучие морозы, а в апреле бывает, как закружит пурга – все вокруг погрузится в белый морок, так что собственной руки, вытянутой вперед, не разглядеть, через двор острожный приходится пробираться, держась за натянутую веревку. Вот и сейчас за окном завывает вьюга, мельтешит колючий снег. Однако стукнула входная дверь, загудели голоса внизу, заскрипели ступеньки; Иван пошел в сени встречать, и через порог, пригнувшись, переступила большая грузная фигура – воевода Бобровский: шубу внизу оставил, а брови белые, заиндевевшие, и на валенках, хоть их ему и обмахнули веником, остался снег. Вслед за Иваном Ивановичем его человек тащит большой мешок.

– Христос воскресе! – приветствовал воевода хозяев и троекратно облобызался сначала с Иваном, а потом с Натальей. – Держи яичко, – подал он подарок годовалому малышу, одной рукой державшемуся за материну юбку, а другую доверчиво протянувшему к гостю.

Бобровского пригласили за стол, на котором стоял самовар, откушать китайского чаю с куличом, отдарились крашеным яичком и еще одно просили передать жене.

– Поздорову ли Настасья Петровна? – участливо спросила Наталья.

– Слава Богу. Да вот и она вам подарки посылает. – Иван Иванович обернулся к слуге.

В мешке оказались соболя, да еще отдельно – корец меду и крынка масла. Наталья украдкой переглянулась с мужем, и тот достал из скрыни золотые карманные часы, просил воеводу принять, не побрезговать.

К обеду явился еще один гость – майор Петров; скинул запорошенную снегом епанчу и треуголку, пригладил обеими руками редеющие волосы, доходящие до плеч.

– Обожди чуток, крестник, я с холода, – сказал маленькому Мишутке, бурно выражавшему свою радость при его появлении. Прислонился всем телом к зеленой изразцовой печке, оглядываясь на мальчугана, вырывавшегося у няньки: – Что, не терпится на лошадке покататься?

Сел на лавку, закинув ногу на ногу, – ну, иди ко мне! Посадил на сгиб стопы, взял за руки, стал покачивать:

Еду-еду к бабе, к деду

На лошадке в красной шапке…

Мишутка заливисто смеялся. Наташа смотрела на него с материнской гордостью и улыбалась.

Сынок ее родился чуть больше года назад, второго апреля. Ту страшную ночь было тяжело вспоминать даже сейчас. Ни Наташина матушка, ни ее мадам и представить себе не могли, что своего первенца она будет рожать одна, корчась на полу, без бабки-повитухи, когда рядом только перепуганный муж да бестолково суетящиеся девки. Что надо делать, к чему готовиться, не знал никто; Екатерина – единственная среди них рожавшая – накрыла голову подушкой, чтобы не слышать Наташиных стонов, и на просьбы брата выйти помочь не отвечала. Кто-то сказал, что надо взгреть воды, заново растапливать печь. Весь дом переполошили; недовольный Алексей Григорьевич надоумил послать к воеводе: чай, у них кто знающий в таких делах есть наверняка. Пока девки валандались, у Наташи с час как воды отошли, уже голова ребенка показалась! Наконец пришла сама Настасья Петровна – и сразу всех к делу определила, порядок навела. Младенца приняла, положила на грудь Наташе, испуганно глядевшей на измазанное кровью тельце и особенно на толстый жгут пуповины, потерла ей живот, чтобы унять кровь, пуповину ниткой перевязала и перерезала острым ножом.

Младенец плакал, потом принимался сосать нижнюю губу, снова пищал – у Наташи не было молока! Ей давали горячее питье, груди набухали, твердели, а сцедят молоко в миску – наберется едва ли с наперсток, ребеночку на два глотка. И кормилицу взять негде!

– Вот ведь беда какая, нет никого баб рожалых, – сокрушалась жена воеводы. – Али у остяков поспрашивать?

Но сама мысль о том, чтобы ее дитя вскармливала своим молоком раскосая баба, которая в баню не ходит, одевается в оленьи шкуры и питается сырой рыбой, приводила Наташеньку в ужас. Стали покупать коровье молоко, им и выкормили, хотя сколько ночей провели без сна – ужас! Плакал младенец: пучило живот… На сороковой день отец Илья окрестил его, нарек Михаилом; восприемниками были Семен Григорьевич Петров и Настасья Петровна Бобровская…

Подали обедать. Хворый Алексей Григорьевич не вышел, и на почетное место усадили Ивана Ивановича. Старший Долгоруков занедужил с середины зимы, тогда же он перебрался в светлицу, где умерла Прасковья Юрьевна, уступив большую комнату старшему сыну с женой и младенцем. Днем там собиралась вся семья – за трапезой или за рукоделием. Спать же расходились по горницам: три сестры – к себе, три брата – либо к отцу, с которым ночевали по очереди, либо в подклет, отведенный под людскую. Девки спали в светелке барышень или нянчили Мишутку. Роль главы семьи перешла к Ивану, и он тотчас распорядился перетащить к ним с Натальей материны сундуки, из-за чего немедленно сцепился с Екатериной. Ссора была жаркой и злой, Екатерина нипочем не желала отдавать материно наследство, Иван кричал на нее, упрекая в корысти. Наташа уговорила его слегка уступить: пусть дочери возьмут себе из сундуков, что им приглянется. Екатерина забрала несколько икон и ценных вещей, Елена и Анна – по паре безделушек, на память. Наташе остались парча, шуба, множество платья, которое она потихоньку перешивала на себя, а то ведь ей и ходить было не в чем. Кое-чем она отдарила крестных сына, и те тоже не оставались в долгу: Настасья Петровна присылала то оленьих шкур, то медвежьих – на пол постелить, чтобы Мишанька ползал, – то из съестного что-нибудь; Семен Григорьич и вовсе другом стал, не так строго их караулил, позволял выходить из острога и гостей у себя принимать.

Вот и теперь за столом беседа не в пример веселая: Иван Иванович рассказывает о новостях. Добирались те новости до них чуть не полгода, а все-таки есть обо что язык почесать. К примеру, прошлым летом в Соли Камской Акинфий Демидов женил своего сына Григория на Настасье Суровцевой. Жениху шестнадцать, невесте восемнадцать, да что с того, еще не устарок, ну уж и приданое, надо полагать, взял изрядное: отец-то ее первейший солепромышленник на всю округу. Так Григорий этот что удумал: насадил за домом разных кустов и деревьев, купив их на свои деньги, иные саженцы ажно выписал издалека, и назвал этот сад… как бишь его… ботанический. Лет пять тому назад гостил у Демидовых немец один ученый, фамилия у него уж больно мудреная… «Вместе шит», что ли… Во, точно: Мессершмидт. Да, так вот этот немец по цареву указу собирал в Сибири травы разные целебные, чтобы потом их, значит, в Петербурге насадить. Прогостил он месяцев восемь; тогда-то, видать, голову Григорию и задурил. Акинфий, понятно, хотел было сына поучить по-свойски, чтобы денег на ветер не бросал, не так-то легко они достаются, а тот на дыбы встал: я-де теперь сам себе голова, родителю пороть себя не позволю. У царя Петра-де был аптекарский огород, и я себе такой же заведу.

Екатерина ела, глядя в свою тарелку; ей были противны Иван, с готовностью смеявшийся рассказу воеводы, внимательно слушавшие сестры и братья, потчевавшая гостей Наталья. Но вот от женитьбы Демидова перешли к другой, и она даже отложила ложку: Александра Меншикова, которую вместе с братом прошлой весной вернули в Москву, в феврале обручилась с Густавом Бироном; в мае свадьба. Государыня повелела вернуть невесте разные алмазные вещи, которые у нее отобрали перед ссылкой.

За столом повисла неловкая тишина. Всем, кроме разве что самых младших, было понятно: вернуть драгоценности – значит отобрать у присвоивших их Долгоруковых, а выдать Меншикову замуж за Бирона – подарить эти вещи брату временщика. Екатерина гнала от себя лукавую мысль, а та увивалась вокруг злобной осой, готовой выпустить ядовитое жало: что, если б ей предложили вернуться из Сибири в столицу, жить во дворце, блистать на балах, но для этого стать женой безродного курляндского выскочки?… Нет, нет! – отвечала она себе. Но тот же тайный зудящий голос переспрашивал: ой ли?…

Подали вареную оленину; обедающие оживились. Но когда Иван предложил гостям выпить по чарочке, Бобровский вспомнил еще новость: Михайло-то Филиппыч Турчанинов, которого по осени вытребовали царским указом в Москву, под суд попал, да. Поступили на него доносы от посадских людей и купцов Чердыни и Соли Камской: притеснения-де им чинил, лучшие кабаки и таможни взял себе на откуп, завел без указа винокуренные заводы… Императрица для разбора его вин изволила комиссию учредить, а во главе ее поставила генерал-майора Волынского – да-да, Артемия Петровича, который всего два года назад сам был под следствием за лихоимство да казнокрадство… Вот ведь, нанялся волк в пастухи: говорит – как быть, послужить надо. А с другой стороны, Михайле Филиппычу от того может и польза выйти: ворон ворону глаз не выклюет, а и выклюет, да не вытащит. Лютой смерти Волынский богача точно не предаст. Конечно, пощипать пощиплют, но кто ж станет дойную корову под нож пускать?

Да, вот еще: в Тобольск прислан новый вице-губернатор взамен покойного Ивана Васильича – Петр Иваныч Бутурлин. Что за человек – Бог его ведает, да только вряд ли станет так же лямку тянуть, чтобы губернатор Плещеев мог, как прежде, в Москве сидючи, должность свою справлять. Так что двое их теперь в Тобольске, и уж сыскали недоимки, приказы шлют, чтоб мягкую рухлядь, взятую с объясаченных остяков, присылали исправно…

Но самую неприятную новость воевода приберег напоследок, когда уж закончили обедать и за столом остались только мужчины и князь с княгиней, а сестры его удалились к себе. Не только на Турчанинова поступил донос. Два майора Преображенского полка, оба из немцев, донесли в Тайную канцелярию о непристойных словах своего командира, Василья Владимировича Долгорукова, о государыне императрице. Там суд был недолог: приговорили фельдмаршала к смертной казни, да только императрица его помиловала, вместо смерти повелела заточить в Шлиссельбургскую крепость. И племянника его Юрия Юрьевича, арестованного по тому же делу, лишили чинов и званий и отправили под караулом в Кузнецк, в вечную работу. Должно, он теперь туда и следует, как вскроются реки – объявится в наших краях.

Дверь в сени была прикрыта неплотно, и Екатерина все слышала. Юрий! Она опустилась на сундук возле самой двери, сделав сестрам, выглядывавшим из горницы, знак молчать и не шуметь, и прижала руку к груди, где бешено колотилось сердце.

– Женат он? – спросила Наталья.

– Женат ли? – раздумчиво повторил Бобровский. – Да теперь вроде как и нет. Жена молодая при отце осталась; пишут, что один следует.

Женат! Юрий женат! Екатерина почувствовала, что ей сейчас станет дурно.

– Как же так, ведь венчанные они? – недоумевала Наташа.

(«Я же вот поехала!» – звучало в этих словах.)

– Звания своего лишен – считай, что умер, – ответил голос Ивана. – Да и разве это жена – дитя еще, нашей Аннушке сверстница.

– Кто ж она?

– Марфа Сурмина, Ивана Михайловича дочь.

Иван знал! Они все знали! Юрию предложили отступное – женитьбу на богатой наследнице. И он согласился! Какие они все подлецы!

Из-под сомкнутых век Екатерины потекли слезы. Она сидела, привалившись к стене, а грудь распирало изнутри, словно там сейчас что-то лопнет.

– Катенька, голубушка, что с тобой? – Это Аннушка встала перед ней на колени, взяла за холодные руки, заглядывает в глаза.

– Отстаньте вы все от меня! – визгливым шепотом крикнула Екатерина, вырвав руки и глядя на нее диким взором. Бросилась из сеней в горницу, повалилась ничком на кровать, закусила рукав и зарыдала глухо, подвывая.

Гости, поблагодарив за угощение, собрались восвояси. Воевода первым ушел, а Петров, спустившись по лестнице, задержался, притянул к себе Ивана за рукав.

– Ты вот что, Иван Алексеич… Такое дело… Жили бы вы потише… Шарыгин летось репорт отправил в столицу, что ссоры тут у вас, слова поносные… Намедни именной указ поступил: велят вам жить смирно и от подобных слов воздерживаться, под опасением наистрожайшего содержания. Знаешь ведь: язык мой – враг мой… Добром тебя прошу, а то ведь прикажут в железа заковать – и что я сделать смогу?

Отпустил рукав и ушел.

Мишутка умаялся, а спать не спит – никак не угомонится. Наташа взяла его у няньки, сама стала баюкать, покачивая кроватку. От лампадки под божницей сеется на нее мягкий свет, и сама она похожа на Богоматерь, склонившуюся над яслями с Младенцем. Александр смотрит на нее через стол не отрываясь, загадал про себя: если почувствует, взглянет на него, то… Вошел Иван, и Наташа тотчас обернулась к нему.

Иван опустился на лавку рядом с Николаем, спиной к жене, положил руки на стол. Заглянул дворовый, кашлянул:

– Батюшка-князь к себе кличут…

– Сходи, Алеша, посмотри, что ему там, – устало попросил Иван.

Когда брат ушел, Николай первый высказал то, что не выходило из головы у них обоих:

– Как же мы теперь? На дядюшку Василья Владимировича вся надежда была… И что это за слова такие, за которые с него могли голову снять? Уж он ли государыне верен не был?

– Это все Ягужинский, гонитель наш, – произнес Иван, глядя в стол. – Чует мое сердце, его это рук дело. А может статься, что и Елизаветка государыне в уши надула, обносила всю нашу фамилию, хотя вот ее-то, курву, давно бы надо в монастырь пристроить, грехи замаливать.

– Я чаю, брат, теперь снова с обысками приедут. Книги бы те припрятать надо…

Иван повернулся к нему, положил руку на плечо:

– Вот это ты верно сказал, Николаша. Только куда?

– Приглядел я одно место на чердаке. Там можно тайник устроить, если аккуратно заделать досками, то нипочем не найдут.

– Добро.

Иван вскочил, открыл один из сундуков и, порывшись в нем, извлек большой сверток, обернутый бархатной материей. Наташа подошла, попросила в последний разок взглянуть. Она-то эти книги видела уже не раз, но уж очень ей нравилось их рассматривать, особенно одну – рукописную, о коронации Петра Второго, в начале которой была изображена персона самого Петра, сидящая на престоле, а пред ним коленопреклоненная дева в русском платье – Россия. Уж так-то хорошо нарисованы оба, и с государем в лице сходство изрядное. Была еще печатная книга – о бракосочетании Петра и Екатерины, изданная в Киеве, а сверх того два патента Ивановы, подписанные рукой государя, – гофмейстерский и обер-камергерский, – и манифест о кончине императора и воцарении Анны – еще до принятия ею самодержавства…

Николай как в воду глядел: не прошло и недели, как явился присланный из Петербурга сержант Рагозин с описью, сделанной еще Никитой Любовниковым, и с приказом все золотые, серебряные и алмазные вещи отобрать. Только обручальные кольца разрешил оставить да не посмел забрать из храма золото-серебряный покров с девятью яхонтами и восемью алмазами, пожертвованный Долгоруковыми для образа Пресвятой Богородицы Одигитрии. Пристал к Екатерине, чтобы вернула подаренный ей женихом портрет, но та отвечала, что портрет утрачен: он был написан на бумажке и вставлен под стекло в перстень, который она носила на руке, не снимая, но стекло разбилось… Рагозин опросил церковный причт, составил подробный репорт, а Петрову наказал усилить караул и ссыльных больше из острога ни к кому не выпускать. Набил привезенный с собой ларец драгоценностями и уехал.

Укатили сани, закурился за ними снежный след – и осталось все по-прежнему. Рагозин хоть и с сенатским предписанием, и гвардеец, а все же только сержант, сегодня здесь, а завтра нет его, так что майор Петров сам решит, как ему службу исполнять пристало без таких указчиков.

Глава 2

Говорят, что бабе праздник – хуже казни, только Дуня праздники любила, особенно весенние. В Чистый четверг мыли полы, наводили чистоту, пекли куличи, готовили пасху, красили яйца, а Дуня еще и навертела ярких цветов из лоскутков, чтобы украсить ими стол и иконы. В Великую субботу с утра от печи не отходили: жарили, парили; свекор зарезал поросенка. Дуне приходилось вертеться веретеном, чтобы и то спроворить, и это, да еще за сыночком доглядеть, покормить его. Глаз да глаз за ним нужен: ножками пока не ходит, но везде ползает; вот и смотри, чтобы не зашибли его ненароком или сам чего-нибудь на себя не опрокинул. Дед Захарий спустится с печки с ним поиграть, но быстро устанет: тяжело ему, совсем хворый стал. Зато как рад, что дожил правнука понянчить, – улыбается во весь беззубый рот. А у Ванечки уж четыре зубика прорезались, два сверху и два снизу, бывает, так мать за сосок прихватит, что ой-ой-ой, вот Дуня его постепенно и отучает от груди, кормит только утром и вечером, а днем дает рожок с тюрей.

Ванечка, Иван Ермолаич, утешеньице ее! За то, что родился он здоровеньким и что сама Дуня жива осталась, тоже деду Захарию спасибо. Когда она уж на сносях была, он запретил сыну сноху в поле брать, а дома помогал ей, чем мог. Не позволял тяжелое поднимать, сам дрова колол, за водой ходил – по полведра, да принесет. Он и баню протопил, как пришла пора, а уж повитуха была наготове. В бане Дуня и родила – через неделю после Петрова дня.

Ермолай к ребенку был равнодушен, злился только, что по ночам плачет и спать не дает. И еще ему было досадно, что нельзя ему пока с Дуней жить как с женой. А зачем тогда женился? Начал даже к солдаткам захаживать. Только свекор ему внушение сделал, чтобы впредь неповадно было. Когда стало ясно, что ребеночек крепенький, выживет, Дуня почувствовала перемену в отношении к себе: Макар Захарыч велел жене, чтобы по утрам Дуню не будила до свету, ей дитя надо вскармливать, пусть лучше Грушу гоняет – дочку старшую. А младшую в осенний мясоед таки выдали замуж.

Почти все Дунины мысли теперь о нем – о Ванечке. На работу надо идти – с собой его берет, по дому хлопочет – нет-нет да и подойдет к зыбке на него взглянуть, даже если спит, не плачет. Вот только в церковь его пока с собой не возьмешь к заутрене, придется дома оставить; дед Захарий обещал приглядеть. А в церковь не пойти нельзя, да и любила Дуня пасхальную службу, колокольный благовест о полуночи, крестный ход с хоругвями, жаркий и веселый свет множества свечей, радостное пение и особенно тот момент, когда поют: «Друг друга обнимем, братие! И ненавидящим нас простим вся Воскресением»; при этих словах у нее на глазах выступали слезы умиления. Христосоваться, правда, предпочитала с родными и знакомыми, а с чужими ей было как-то стыдно и неприятно.

Раньше бы Дуня и литургию отстояла, а теперь нет: причастилась, поставила две свечки – о здравии тятеньки и за упокой души матушки – и поспешила домой. В этот раз, знать, не свидеться ей с родными, разве что сами в гости догадаются заглянуть: идти пешком неблизко, десять верст, Ванечку придется на руках нести, а он уже тяжеленек. Лошадь ей муж не даст: незачем ее зря гонять. А так бы хотелось узнать, как они там, живы ли, здоровы ли. На прошлую Пасху ее отпустили домой повидаться – что радости было! На племянника своего поглядела, а уж Параша, так та вообще от нее не отходила ни на шаг. И про Дашутку узнала. На Масленицу пришли они с Егоркой домой и прямиком к Акиму Калистратычу, повалились в ноги. Егорка по обычаю подал ему плеть: бей, мол, батька! А тот и разошелся: не то чтоб, как положено, трижды ударить слегка, а принялся хлестать со всего плеча и зятя, и дочь, а Дашутка-то уже с пузом! Егорка тоже осерчал, плеть у него вырвал, на пол повалил: я, говорит, к тебе честь по чести, а ты дерешься? С дочерью твоей мы в законе живем, тому свидетели есть, плохого я тебе ничего не сделал, а что без благословения обвенчались, так невелика беда! А Калистратыч аж трясется весь, проклятия выкликает, гонит их; шуму, сраму на все село… Ну и ушли. Только куда ж им деваться: у Гольцовых в избе и без того семеро по лавкам и все седуны. А в городе, бают, они оба ко двору пришлись: купец Егорку отличает, в приказчики прочит, да и Дашутка рукодельем своим хозяйке очень угодила. Вот Егорка со старостой потолковал, новую отпускную себе выправил и обратно с женой в город подался. Такие дела.

Дуня с тех пор часто о Дашутке думала. Счастливая она все-таки! Про позор ее, про крыльцо замаранное, Дуняша старалась не вспоминать. И какая ж Параша умница, добрая да жалостливая, дай ей Бог здоровья! И вот теперь живут Дашутка с Егоркой душа в душу, без свекрови, вдвоем. С мужика, который тебе по сердцу, верно, и сапоги снимать приятно… После родов Дуня выправилась, налилась, совсем бабой стала, чужие мужики да парни, бывает, на нее поглядывают, когда она с коромыслом идет. Были среди них и пригожие, и языкатые, да только Дуня так и не научилась им отвечать, краснела и глаза прятала. Ермолай, как заметит такие взгляды, кричит потом на нее, грозится, раз чуть не прибил, да дед Захарий не дал. А сам никогда не приласкает, слова душевного не скажет, только поставит ночью на четвереньки на лавке и пыхтит сзади, а Дуня сгорает со стыда – вдруг услышат… Нет, верно, у Дашутки с Егоркой все совсем не так. Жаль, не слыхать про них ничего. На Рождество брат Василий приезжал с гостинцами – и он ничего не знает: подобру ли живут, кто у Дашутки родился. Сказал только, что Аким Калистратыч их так и не простил, живет с одной старухой – вдовой, которая ему щи варит, да еще выпивать стал крепко.

Проскользнула Дуня в избу – тихо там, заглянула в зыбку – нет никого, екнуло сердечко, но догадалась на печку посмотреть: лежат там оба, посапывают, дед Захарий правнука обнял, к себе прижал. Ну вот и ладно. А пока надо живой рукой на стол накрыть, а то скоро наши придут разговляться. Посреди стола большой кулич, цветами убранный, пасха, горка яиц, выкрашенных луковой шелухой, жареный поросенок еще в печке, чтоб не остыл, окорок надо из погреба достать… От одного духа слюнки текут, эх, скорей бы приходили! Свечи пока еще рано зажигать, вот когда придут… Да вот уж и слышно, идет по улице народ из церкви. Голоса под самыми окнами, двери скрипнули, шаги в сенях. Первым вошел свекор, за ним свекровь – окинула придирчивым взглядом стол, а Дуня уж свечи зажигает: Христос воскресе! Дед Захарий с печки спустился, обложив Ванятку тулупами, чтоб не свалился; двое работников тоже сели за общий стол. Все веселые, довольные – хорошо!

Однако праздничное оживление сменилось усталостью, да и день тянулся долго. После трапезы убрали со стола, все прилегли немного отдохнуть, а Ванятка как раз проснулся, Дуне пришлось с ним играть, кормить, забавлять. В обед свекор со свекровью ушли в гости, Пахомка – на игрища, Ермолай тоже куда-то лыжи навострил. «Небось, к сударке своей, – сказала Дуне Груша, злая на весь свет из-за своего изъяна. – Как бы дурной болезнью тебя не наделил». Дуня вздохнула. Обидно, конечно, да нет мужа дома – и ладно. Ванятка задремал, и она рядом прикорнула. Провалилась в черный, глубокий сон, и вдруг – толкают, подымают: гости пришли и с ними хозяева, уже навеселе, – что ни есть в печи, все на стол мечи!

Гостями были сотский, пономарь и один плюгавый мужичок с елейным выражением на сморщенном лице, поросшем жидкой бороденкой, который вечно шатался по чужим дворам, но его не гнали, потому что он «умел складно врать» и всегда имел при себе целый короб новостей. Налили по чарке; сотский встал и гаркнул:

– За здоровье ее императорского величества и наследника!

Выпил залпом и сел, утирая усы.

– Это какого ж наследника? – спросила Матрена Тимофеевна, глуповато мигая осовелыми глазками. – Рази царица родила?

– Тю, дура, а присягали зимой кому? Императрице и наследнику! Какого она указать изволит.

– Сподобил бы Господь обрести наследника мужеского полу, – вздохнул пономарь. – Хотя Анна Иоанновна и царского корня побег, а все лучше иметь над собой государя. Был бы жив молодой Петр Алексеевич…

– Его Долгоруковы отравили, – брякнула свекровь.

– Баба, знай свой гребень да веретено! – стукнул кулаком по столу Макар Захарыч. – Что ты такое мелешь?

– А за что ж их в Сибирь-то сослали?

Дуня чуть не выронила ухват с горшком каши, который только что достала из печки. Она вспомнила: ведь те молодые господа, что останавливались у них на ночлег два года назад, и были Долгоруковы! Неужели пригожий молодой барин, который едва не утоп вместе с конем, – отравитель? И брат его? И жена брата, совсем молодая барыня, красавица? Да нет, не может быть, наговоры это! Не зря батюшка осерчал.

– А вот люди бают, что не помер царь-то, – начал мужичок.

– Ну-у, мели, Емеля, твоя неделя, – махнул рукой Макар Захарыч. Но Матрена Тимофеевна залюбопытствовала:

– Как так? А где ж он тогда?

– Люди бают, ходит по свету, просит милостыню Христовым именем да смотрит, как народ живет.

– Болтай, болтай, недалеко Валдай, – уже предостерегающе произнес свекор.

– Брехня, – согласился с ним сотский.

Но рассказчика не так-то легко было унять, раз нашелся хотя бы один благодарный слушатель.

– А ты погоди, прежде послушай. Етой зимой, на Николу Чудотворца, поповский сын Гаврила да сын дьячка Григорьева пошли в село Никольское к празднику. Глядь – сидит в санях человек незнакомый, в подпитии сильном, одет как убогий, а сам осанистый и смотрит так важно. Гаврила и спроси его, что он, мол, за человек. А тот и скажи: «Зовут-де меня Петром Алексеевичем Копейкиным».

Мужичок замолчал, оценивая впечатление, произведенное своим рассказом.

– Ну и что с того? – буркнул Макар Захарыч.

– Вот и Гаврила ему не поверил, стукнул кулаком в спину и говорит: «Врешь ты, мать твою растак!» – и пошли оба прочь.

Сотский захохотал. Но рассказ, оказывается, был еще не закончен:

– А Копейкин-то этот спрашивает у человека, который его в Никольское привез: кто, мол, это был, что в спину меня ударил? Тот и отвечает: села Красного попов сын, по прозванию Гаврила. Ну, говорит, запиши его на особую бумажку. А сами поехали дальше, в деревню Селему, и там этот самый Петр Алексеич бил плетью на козле одного крестьянина, Степана Бочкова.

– Тю! Да кто ж ему позволит самоуправством таким заниматься?

– Да деревня ж то дворцовая! Вот и смекай! – И рассказчик с многозначительным видом поднял указательный палец.

Макар Захарыч даже отвернулся в сторону:

– Наш Исайка – без струн балалайка.

– А кто был тот человек, который его в Никольское привез? – подал голос пономарь.

– Про то доподлинно неведомо, только люди бают, что вроде из скита какого-то приехали.

– Это все кержаки смущают народ, – согласно кивнул головой пономарь. – Давно бы пора все скиты прикрыть, морока одна.

– Кушайте холодец, гостюшки дорогие! – спохватилась хозяйка. – Угощайтесь, а то и пироги простынут!

Выпили еще, сотский отправил в рот горсть кислой капусты и захрумкал ею. Макар Захарыч и пономарь принялись за холодец, и за столом какое-то время раздавалось лишь чавканье и кряхтенье. Но мужичок, отдав должное хозяйкиным пирогам, вернулся к своему рассказу.

– Ивана Семенова знаете?

– Земский дьячок? – спросил сотский. – Ну?

– Был он зимой по своим делам в Арзамасе и видит – ведут в канцелярию человека в железах, а за ним драгуны с палашами наголо и народу видимо-невидимо. Ну, ему, понятно, захотелось узнать, что за человека ведут. Подошел он к крестьянам, стал расспрашивать, а они бают: этот-де человек назвался царевичем Копейкиным. У него-де на груди и на руках подписано красными чернилами. Приехал он к Арзамасу и послал к воеводе: встречай-де, мол. Воевода выслал офицера с драгунами, тот привез его в Арзамас, на штабной двор, а там уж велел его оковать и теперь отправляет в Москву.

За столом воцарилось молчание. Мужичок поглядывал то на одного, то на другого, ожидая новых расспросов.

– А каким таким царевичем он назвался? – произнес сотский, поняв, наконец, чтó не складывалось в этом рассказе. – Петр Алексеевич уж не царевич был, а венчанный на царство государь.

– Так жениться он не успел, вот и царевич, – парировал мужичок.

– Эх, Ефим, толк в тебе есть, да не втолкан весь, – вконец рассердился Макар Захарыч. – Ешь пирог с грибами да держи язык за зубами!

– Ты подожди браниться, ты послушай! Народ зря болтать не станет! Объявился Копейкин этот на Николу зимнего, тогда же его в Москву повезли, а потом приказ вышел, чтоб наследнику присягать.

Ефим, довольный своим рассуждением, зачерпнул из миски еще капусты. Все остальные сумрачно молчали; в хмельной голове ум неповоротлив. Наконец гости собрались уходить; Макар Захарыч проводил их с облегчением.

Когда уже совсем стемнело, явился Ермолай – пьяный в зюзю. Дуня раздела его, уложила на лавку, а мокрую грязную одежу (верно, падал не раз, пока до дому добрел) повесила сушиться. Взяла Ванятку и забралась к Груше на полати. Вот и день прошел, праздник… Ванюшка уже посапывал, лежа на спине и сжав обе ручки в кулачки, а к Дуняше сон не шел. Захотелось вдруг поговорить с кем-то по душам.

– Груша, а Груша, спишь?

– Ммм… чего тебе?

– Слышь, Груша, а я ведь видела ее тогда, невесту государеву, – быстро зашептала Дуняша. – Через наше село они ехали, остановились на ночлег. Ох и красавица! Сразу видно – царская невеста…

– И что ж она, в богатом платье была?

– Нет, что ты, в черном вся, она ж в покуте по женихе своем была, а по государю целый год в жалях пребывают, даже серег не носят.

В кои-то веки кто-то слушал ее со вниманием, и Дуня дала волю воображению, рассказав по-своему и историю о том, как молодой Долгоруков чуть в реке не потонул. Выговорилась – и заснула крепко, без снов.

Сотский донес «куда следует» на крестьянина Ефима Морозова, разносившего слухи про объявившегося в Арзамасе царевича, у которого на груди и руках подписано красными чернилами и которого воевода, оковав, отослал из Арзамаса в Москву. Вместе с Ефимом арестовали Ивана Семенова и сына дьячка Григорьева. В застенках села Преображенского к тому времени уже полным ходом шло следствие. Впрочем, дело оказалось пустячным, и граф Семен Андреевич Салтыков вскорости смог отправить экстракт сенатору Андрею Ивановичу Ушакову, главе Канцелярии тайных разыскных дел, который вслед за двором перебрался из Москвы в Петербург.

Петр Алексеевич Копейкин оказался дворянским сыном Андреем Холщевниковым восемнадцати лет от роду, который сделался гулящим человеком, прибился к раскольникам и жил в керженских лесах в скиту у женки Марьи Григорьевой. Кому-то из бывавших в скиту людей он показался похож на покойного царевича Алексея Петровича, и Марья обещала Андрею поставить его в добрые люди, если он назовется царевичем. Вот только с годами получалась неувязка: настоящему-то Алексею Петровичу, будь он живой, теперь бы уже за сорок перевалило. Тогда Холщевников назвался Петром Алексеевичем – спроста да спьяну, как сказал он сам, вися на дыбе. Эх, простота хуже воровства…

В начале мая объявили приговор: крестьян и посадских-раскольников, потворщиков самозванца, бить кнутом, Холщевникову же отсечь голову, тело его публично сжечь в Москве, а голову послать с нарочным в Арзамасскую провинцию и надеть там на кол, к столбу же с колом прибить жестяной лист с указанием его вины.

У Андрея Ивановича, распечатавшего седьмой десяток, были тогда дела поважнее. На Дону объявился еще один «Алексей Петрович» – некий Тимофей Труженик, и не недоросль какой-нибудь, а матерый мужик себе на уме. Эта история посерьезней будет; в свое время Ушаков уже сражался с бунташными людишками донского атамана Кондратия Булавина. Да и с Долгоруковыми еще не покончено. Деревни и богатства у них отобрали, Андрей Иванович сам получил пятьсот дворов из их владений, но жала у змеи пока не вырвали. Вот – опять доносы на них разбирать…

Глава 3

Прошла первая неделя мая, и как-то утром за острожным забором раздался оглушительный треск – вскрылась река. Пошел ломаться лед, понесло льдины черной водой – теперь Березов на несколько недель превратился в остров: ни по суше туда не попасть, ни по воде. А как расчистилось, да пригрело солнышко по-весеннему, Сосьва вышла из берегов, затопив окрестные луга.

Вода в ней кишела рыбой, спускавшейся с севера на нерест, – щуки, окуни, язи, чебаки, налимы, караси, лини… Остяки и вогулы из Усть-Сосьвинских юрт, стоявших в пятнадцати верстах от Березова, наваливали на пути рыбы груды камней или хвороста и ставили там большущие верши, сделанные из сосновых дранок; рыба набивалась в них для терки, облепляя стенки икрой. Остяки сновали между вершами на своих долбленых челноках – узких, юрких, но подъемистых.

После зимнего безмолвия, нарушаемого разве что воем пурги или волков, влажный бодрящий воздух наполнился веселым шумом: плеском рыбы в воде, криком пролетающих над ней гусей, лебедей и уток, хлопаньем крыльев, гомоном множества птиц в камышах и перелесках. Вот рыбак в своем челне, заслышав приближающуюся стаю, быстро положит весла, схватит лук из березовых прутьев, натянет конопляную тетиву – и оборвется жизнь какого-нибудь гуся, отмахавшего немало верст, чтобы вернуться к родному гнездовью.

Домашним гусям подрезали крылья, чтобы не увязались за дикими сородичами. По весне их одолевало любовное томление; гусаки, уже обзаведшиеся семьями, становились болезненно ревнивы и никого не подпускали к своим гусыням.

У ссыльных всех развлечений – в церковь ходить да кормить птицу на небольшом пруду посреди острожного двора. А теперь еще и новая забава появилась: стравливать гусаков.

Гусь – птица серьезная, не чета петуху; грудь широкая, шея толстая, голова лобастая, глаза голубоватые смотрят умно; ходит, уверенно переставляя крепкие ноги, крылом как ударит – ребенка с ног может сбить, а уж если клювом долбанет – долго потом будешь почесываться. Серые эти гуси тульской породы, сюда их Демидов завез. Невелики, коренасты, зато неприхотливы, и суровые зимы им нипочем. В драку гусь просто так не полезет, только за любимую гусыню. Вот и надо приметить, с которой он чаще рядом ходит, чью шею обвивает своей, – та и любушка его.

Во дворе отоптали круг, чтобы получилось ровное место, встали плечом к плечу – солдаты, казаки, тут же Алексей с Александром – возбужденные, глаза блестят. В центре круга, вытянув шеи и распластав крылья, – два противника-гусака, один еще первогодок, а другому четвертый год пошел; чуть поодаль сиротливо притулились две гусыни. Александр сжал кулаки, желание загадал: если молодой победит старшего, то…

Постояв и потоптавшись на месте, старший гусак, как молния, скользнул головой вдоль шеи своего врага и вцепился клювом в сгиб его крыла, сам же плотно прижал крылья к туловищу. Молодой долбанул его в плечо, но ухватить не смог и принялся молотить свободным крылом.

– А ну наддай! – кричат зрители. – Так его!

Шум, свист, улюлюканье…

Старший не уступает, лишь сильнее сжимает тиски своего клюва. Молодой корчится от боли, он устал, а противнику его удары нипочем. «Давай, давай!» – молит про себя Александр, до крови впиваясь ногтями в ладони. Молодой перестал бить крылом и еще раз с силой клюнул противника в плечо – старый вытерпел, клюва не разжал. Видя, что по-честному победить не получится, молодой стал примеряться, чтобы ткнуть противника в глаз, но тот, поняв его маневр, резко повернул голову вбок. Вскрикнув, молодой гусак пустился наутек. Его любушка, встревоженно гогоча, побежала следом.

Алексей победно вскинул руки вверх – он ставил на старшего, опытного бойца. Александр мрачно взглянул на него и пошел в дом: хотел побыть один, пока в горнице братьев пусто.

Николай сидел за столом в большой комнате и прилежно записывал в тетрадь французские слова, которые диктовал ему Георг Ольсон. Плененный под Полтавой лейтенант Бьенеборгского полка проделал долгий путь из Москвы в Тобольск через Владимир, Муром, Арзамас, Казань, Вятку и Соль Камскую, да так и остался в Сибири, не вернувшись в свой родной Або, хотя по окончании Северной войны каролинам разрешили уехать на родину. Он уже давно не получал никаких вестей от родных, ему было некуда возвращаться. Отец умер, братья поделили между собой скудное наследство, а Георг всю жизнь был солдатом. Не в приказчики же наниматься на склоне лет. Жениться до войны не успел, да и какая жена ждала бы его пятнадцать лет? Он перешел на русскую службу, за что получал в месяц по два рубля с полтиной и провиант – ржаную муку и овес. На такие деньги было не прожить, вот он и давал еще партикулярные уроки – французского, немецкого. Помнил и кое-что из латыни, но в Сибири латынь спросом не пользовалась. Какими-то особенными талантами, как другие его соотечественники – инженеры, картографы, ювелиры, пивовары, – Георг Ольсон не блистал, а потому и не смог удержаться в Тобольске, осел в Березове. Летом занимался охотой и рыбалкой, выучил несколько слов на языке остяков, за что они принимали его в компанию. По-русски мог изъясняться почти свободно, но предпочитал помалкивать. Когда Николай просил его рассказать про шведского короля Карла или Петра Великого, про Полтавскую баталию, он лишь попыхивал своей трубкой, отделываясь парой слов.

Еще менее любил он вспоминать про сибирского губернатора Матвея Гагарина, хотя все шведы знали его очень хорошо. Матвей Петрович им благоволил и всех умел к делу приспособить: это ведь шведы строили в Тобольске рентерею – Казенную палату; они же, получив под свое начало сотню крестьян, выкопали обводной канал, отодвинув от города слияние Тобола с Иртышом, чтобы в паводок не затопляло Подгору; они же открыли водный путь из Охотска в Камчатку, построив морские суда, а уж сколько заводов и мануфактур было ими заведено! Сибирь велика, поболе всей России будет, богатства ее не считаны, а до царя далеко. Губернатор здесь царь и бог. Поползли слухи о том, что Гагарин хочет отделиться от России, став сибирским королем, а для того начал делать в Тобольске порох и сколотил полк из пленных шведов. Император Петр был нравом крут и на расправу скор. Гагарина уволили от должности и приставили к нему караул. В Сибирь отправили майора Лихачева – сочинять репорт о злоупотреблениях; реестр их вышел обычным: взятки за винные откупа, вымогательства, лихоимство, воровство казенных денег… Все пожалованные Гагарину деревни отобрали в казну, людишек его допрашивали с пристрастием, а потом и самого Матвея Петровича взялись охаживать кнутом. Приговорили к смертной казни и повесили под окнами Юстиц-коллегии в Петербурге на глазах у родственников, придворных и царя, который удержал их всех на поминки, а потом отправился спускать на воду новый корабль. Тело же Гагарина возили по городам и весям в назидание вороватым чиновникам и предали земле только три года спустя. Кое-кто из сенаторов, подписавших ему смертный приговор, сами попали под следствие – за те же провинности; вице-канцлера Шафирова помиловали на эшафоте и сослали, Меншикова спасло заступничество царицы Екатерины… Потом император Петр скончался, Екатерина вскоре последовала за ним; высоко вознесшийся при ней граф Петр Толстой окончил свои дни в Соловецкой тюрьме вместе с сыном Иваном, некогда всесильный Меншиков – в Березове… Но это дела русских, и Георгу Ольсону в них лучше не мешаться.

– Le gentilhomme, le roi, le prince, le gouverneur, le colonel, le capitaine, – диктует он, отчетливо выговаривая слова. – L’âme, l’esprit, l’église, l’amour, l’envie [6].

Екатерина сидит под окошком с вышиванием и невольно прислушивается к уроку. Она давно забросила французские романы и даже позабыла некоторые слова. Батюшка иноземцев не любил, все попрекал ее любезностями, расточаемыми дипломатам, с которыми ей изредка приходилось общаться. В терему за семью засовами ее с сестрами не держал только потому, что уже не те времена, засмеяли бы. Зачем же тогда было учить ее языкам, политесу и танцам? Правда, и иностранцы бывают хороши: к примеру, молодой граф Миллезимо возомнил невесть что, хотя она всего лишь была с ним учтива, когда он посетил их вместе с цесарским послом графом Вратиславом… О, эти мужчины! Любят рассуждать о чести, о любви, а в мыслях – только одно, и совсем не духовное…

Закончив урок, Ольсон встал и поклонился Екатерине и Николаю, собираясь уходить. В дверях он столкнулся с раскрасневшимся, веселым Алексеем.

– О, герр Ольсон! Гутен таг! – приветствовал он шведа. – На охоту возьмете меня с собой?

Ольсон не спеша достал свою трубку, раскурил ее и лишь затем ответил, растягивая слова:

– Можно. Я должен видеть разрешение майор Петров.

– Будет, будет тебе разрешение. – Алексею сегодня не хотелось огорчаться.

Удалившегося шведа сменил писарь Ковалев с «Арифметикой» Магницкого под мышкой.

– Алексашка! Иди учиться! – гаркнул Алексей, высунувшись в сени.

– Не приду! Голова болит! – прокричал тот в ответ.

Попросив Николая немного подождать его, Алексей поскребся в дверь к сестрам, вызвал оттуда девку и что-то пошептал ей на ухо, после чего подмигнул ей и вернулся к столу. Учитель назвал тему урока: «Торговля складная и делительная» – и стал диктовать задачу:

– Некто купил девяносто шесть гусей…

– Ого! В самую точку! – засмеялся Алексей.

– Половину гусей он купил, заплатив по два алтына и семь полушек за гуся. За каждого из остальных гусей он заплатил по два алтына без полушки. Сколько стоит покупка?

Ученики склонились над столом, заскрипели перьями. Екатерина положила пяльцы и вышла в сени: девка с ведром в руке заглядывала в горницу княжичей. Ну-ну…

…Александр лежал на сундуке, отвернувшись к стене. Вскинулся на звук скрипнувшей двери:

– Чего тебе?

– Алексей Алексеич прислали полы у вас тут помыть, – объяснила девка, ставя на пол ведро и доставая тряпку.

– Не надо сейчас. Поди прочь!

– Да вы не беспокойтесь, я мигом управлюсь!

Александр сел и стал смотреть, как она, подоткнув подол и согнувшись пополам, широкими уверенными движениями возит тряпкой по полу, от чего груди под рубахой мотаются из стороны в сторону. Девке было уже лет двадцать пять, у нее был широкий зад и крепкие стройные икры. Юноша не мог оторвать от них взгляда и чувствовал, как оживает и твердеет его естество. Он хотел было прогнать ее, но не смог, и тут девка разогнулась, бросила тряпку и повернулась к нему, вытирая руки о передник. Когда она подошла совсем близко, от нее шибануло резким запахом пота, который, однако, не убил, а усилил желание. Все произошло без слов, она направляла его спокойно и уверенно, а потом, когда он, задыхаясь, опустошенно повалился набок, вывернулась, одернула подол, улыбнулась, забрала ведро и ушла.

Перед обедом вернулись с кладбища Иван с Натальей и Мишуткой: ходили проведать могилку младенца Бориса, который умер ровно год назад. Земля просела, крест покосился, надо бы поправить… Заодно постояли и над свежей еще могилой Алексея Григорьевича. Три с половиной года прожил на земле Сибирской и ушел в нее…

Сели за стол все вместе, только Аннушке опять нездоровилось, и она осталась у себя. Александр выглядел смущенным и густо покраснел, когда Наталья задала ему совсем простой вопрос.

– Что, прошла голова-то? – подмигнул ему Алексей. – Не болит?

– Не болит, – буркнул он.

Екатерина презрительно скривила губы: о, эти мужчины…

В июне вдруг пришло тепло, ветки опушились зеленью, и вчерашние почки, развернувшись клейкими листиками, застыдились своей наготы. Зато бесстыжие барашки на ивовых кустах развязно раскинулись, приглашая стряхнуть с себя желтую пыльцу. Над болотами белесой шапкой повисли испарения – и тучи гнуса; во дворах и у шалашей пастухов закурились дымки, отгоняя кровососов. В ясную погоду окоем застилало марево, и казалось, что за ближними лесами парят в воздухе другие, дальние, а между ними протекают реки. Вечерами остывшая сырость загоняла в дом, а там нудно, душно… Ночной воздух тяжел от снов, клубящихся в темноте, натыкаясь на хрип, кашель, бормотание…

…Иван идет по дворцу из одних покоев в другие, и нигде ни души, а потолки становятся все ниже. Темно, свечи не горят, только откуда-то сеется мутный свет. Теперь он лежит на кровати, накрывшись душной периной, и слышит, как открывается дверь, шаги приближаются, кто-то остановился возле кровати, ждет, а потом откидывает перину – и прямо перед ним коричневое, распухшее лицо Петра сплошь в оспенных пузырьках.

Дернувшись, Иван проснулся от острого страха, пронзившего грудь; в сердце словно кол вогнали, сна ни в одном глазу, рубаха на груди намокла от пота. Рядом спит Наташа – ровно, спокойно. За окном сереет рассвет. Полежав еще немного, он встал, стараясь не разбудить жену, и потихоньку оделся.

В церкви был приятный полумрак; потрескивали свечи; строго взирала с иконы Богородица, склонившись головой к Младенцу Иисусу. Поклонившись образам и прочитав молитвы, Иван подошел к отцу Илье и сказал, что хочет исповедаться.

Они встали у аналоя, отец Илья прочитал покаянную молитву, а Иван – «исповедаю тебе, Отче, как Господу, Творцу неба и земли, все тайное сердца моего».

– Грешен я, батюшка, – сдавленным голосом выговорил Иван, – и каюсь в грехе лжи, лукавства и обмана.

Он помолчал, не зная, какими словами снять камень, лежащий на душе. Может, просто рассказать о том, как было дело?…

– Моей руки письмо худо, кто бы получше написал? – спросил Василий Лукич, оглядываясь вокруг себя.

– Давай я, брат, – сказал Сергей Григорьевич и занял его место за столом. Положил перед собой лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и вопросительно поднял глаза.

– Пиши: «Тестамент», – велел ему Алексей Григорьевич. – Составлено 18 генваря 1730 года в Москве, в Лефортовском дворце, в присутствии…

Дверь открылась, и вошли Василий и Михаил Владимировичи. Вид у них был встревоженный и удрученный; когда Григорьевичи срочно вызвали их из Всехсвятского, они даже представить себе не могли, что все настолько серьезно. В Лефортовский дворец к императору их не пустили, и они сразу направились на другой берег реки, в Головинский дворец.

– Что это тут у вас, вроде конжурация? – нахмурившись, спросил Василий Владимирович.

– Император болен, и худа надежда, чтоб жив остался, – ответил ему Алексей Григорьевич. – Надобно выбирать наследника.

И показал пальцем вверх, в потолок. Фельдмаршал не понял, и тогда Иван Григорьевич ему растолковал: ежели государь от оспы скончается, надобно учинить, чтобы после него наследницей быть его невесте Екатерине Алексеевне.

– Этому статься не можно, она же за ним замужем не была! – возмутился Василий Владимирович.

– Хоть не венчалась, а обручалась, – возразил Алексей Григорьевич.

– Венчание одно, а обручение иное, – настаивал фельдмаршал. – Кто захочет обрученной невесте подданным быть? Да я сам и прочие нашей фамилии – никто в подданстве у ней быть не захочет.

Михаил Владимирович кивнул в подтверждение его слов.

– Как не статься! – вскочил на ноги Сергей Григорьевич. – Ты в Преображенском полку подполковник, князь Иван – майор; в Семеновском о том спорить некому, а ежели граф Гаврила Головкин и князь Дмитрий Голицын заспорят – будем их бить.

Василий Владимирович аж ногой топнул от гнева и кулаком взмахнул:

– Что вы, ребячье, врете! Как тому можно сделаться?

– А покойная Екатерина Алексевна? Кто ее на престол возвел? Верные люди да гвардия.

– Ее государь император при животе своем короновал! – рубанул рукой воздух Василий Владимирович. – Что я своему полку объявлю? Не токмо бранить будут, но и убьют. Неужто вам сделать то, чего Бог не сделал? Сами пропадете и нас погубите.

Оба Владимировича развернулись и ушли, хлопнув дверью, а Григорьевичи переглянулись между собой.

– Как бы они скандалу не учинили, – опасливо произнес Василий Лукич. – Сукцессору-то и впрямь лучше быть царского рода.

– Поздно уже на попятный двор идти, – отрезал Алексей Григорьевич. – В Сенате предъявим царскую духовную за подписью государевой – и нечем крыть.

– А как государь-то не подпишет?

– Ванька подпишет. За Екатерину Алексевну на ее тестаменте, Бассевичем составленном, Елизаветка расписалась, а уж Ванька давно наловчился подпись государеву ставить – точно его рукой, не отличишь…

Иван наклонил голову, отец Илья накрыл ее епитрахилью. Не сразу, но вымолвил: «Бог простит». Иван перекрестился, поцеловал крест и Евангелие, подошел под благословение.

Глава 4

Зацелованная торопливым летним солнцем, вытащила природа из сундуков все свои наряды, похвалиться ему своей красой. Думала удержать, а оно укатилось, и облака его след заволокли. А там и ветры-озорники налетели, стали крутить подол, истрепали, сорвали одежу себе на потеху. Еще только сентябрь, а ей нечем прикрыть свою наготу. Остается лишь вспоминать о жарких летних объятиях и точить злые осенние слезы, пока не придет постылая зима укутать холодным снежным тулупом.

Зато в Березове событие: причалило к пристани судно невиданное, и все сбежались смотреть. Двухмачтовая дубель-шлюпка именем «Тобол», длиной в тридцать аршин, в двадцать четыре весла, по бортам – шесть двухфунтовых фальконетов. Команда ее все лето провела в плавании, составляя описание берегов Оби, а теперь пришла на зимовку. Свежие люди, свежие вести; командир – молодой лейтенант Дмитрий Овцын – желанный гость в каждом доме.

С Иваном Долгоруковым они были одних лет и вскоре сделались неразлейвода, часто друг к другу захаживали. Рассказывать Овцын мастер, заслушаешься, да и много уже к своим двадцати шести годам успел повидать: учеником Морской академии, семнадцати лет от роду, ходил штурманом на корабле в Испанию и Португалию, потом служил в Кронштадте адъютантом у адмирала Томаса Гордона, а ныне получил под свою команду отряд из второй Камчатской экспедиции капитан-командора Витуса Беринга: первым делом разведать путь от устья Оби до устья Енисея, а впереди – Америка и таинственная Япония! Алексей ловит каждое его слово и завидует: ему уже девятнадцать, тоже мог бы моря бороздить, новые земли открывать, а что он в своей жизни видел? Четыре года за забором сидит! Николай разговорам предпочитает дело: закрылся в своей каморке, изучает, разложив на сундуке, «карту России и Великой Татарии», составленную «швецким арестантом обер-офицером Иваном Филипповым Таббертом» и изданную уже в Стокгольме. Шведским пленным, сражавшимся против России с оружием в руках, разрешали в экспедиции ездить, а ему нельзя в службу вступить! Александр сидит с мрачным видом: ему не по душе, что Наталья заглядывает гостю в глаза, засыпает вопросами. А Наталья, конечно же, все о своем толкует:

– Женаты вы, Дмитрий Леонтьевич?

– Женат, – улыбается он. – Жена, Ульяна Даниловна, у моих родителей в Чегловке живет, в Костромской губернии. Самому мне редко удается заехать в родимую глушь, служба не пускает. Все по морям да рекам, а там перед домом пруд копаный, неподалеку две речки – Поклевка и Черничка, до Волги – и то нескоро доберешься.

– Что же, и дети есть?

– Сынок, два годочка только сравнялось. Да я и видел его лишь раз, когда он только-только на свет народился. Пока домой ворочусь, уж и женить его будет пора.

– И как назвали сыночка?

– Михаилом.

– Ой! – всплеснула руками Наташа. – Нашему Мишеньке тезка! Только наш одним годом постарше будет.

Екатерине досадны эти разговоры, точно гость их – не офицер, бывавший в европейских столицах, а какой-нибудь захудалый помещик, завернувший к соседу на огонек. Она просит Овцына рассказать еще что-нибудь про Лиссабон и слушает, полуприкрыв глаза пушистыми ресницами, но при этом исподволь его разглядывает. Дмитрий – ровесник Юрия, и эта мысль приходит ей на ум помимо воли. Он из древнего рода, среди его предков были Рюриковичи, но небогат, в офицеры вышел из рядовых. Лицо широкое, заостренное книзу, мягкие волосы разделены на прямой пробор, глаза большие под изящными дугами бровей, крупный нос, а под ним – небольшой, точно девичий рот. Смотрит прямо и смело и так же говорит, воодушевляясь от своих слов. Для такого честь, любовь – не пустые звуки…

По крыльцу затопотали сапоги, в сенях что-то загремело, и на пороге появились еще гости – тобольский подьячий Осип Тишин, гарнизонный офицер Муравьев и уже нетвердо переставлявший ноги дьякон Федор Кокулин. Тишин принес с собой зеленый осьмериковый штоф отъемного вина и торжествующе водрузил его на стол. Иван достал из поставца такой же. Наталья, поздоровавшись с гостями, увела Мишутку в горницу золовок; Екатерина тоже поднялась и ушла за ней, успев перехватить взгляд, устремленный ей вслед Овцыным; Алексей бочком выскользнул за дверь: уж лучше с Николаем карты рассматривать.

Шумная компания расселась за столом, вино полилось в чарки, и дьякон густым басом провозгласил: «Со страхом Божиим и верою приступи-ите», чем вызвал смех и одобрительные возгласы. Выпили по одной, затем по второй, чтоб не хромать. Говорили сначала все разом, обо всем и ни о чем, но потом разговором вновь завладел Овцын, с увлечением рассказывая о задачах предстоящей великой экспедиции, которая должна нанести на карты все северо-восточное побережье Сибири, добраться до Америки и проложить морской путь в Японию.

– Петр Великий начал, Анна завершит! – сказал он и стоя осушил свою чарку.

– Здоровье императрицы! – подхватили Муравьев и Тишин.

Иван помрачнел. Он остался сидеть, когда все встали, и даже чарку от себя отодвинул.

– Ты чего не пьешь? – спросил его Тишин.

– Я за эту б… пить не буду, – прорычал Иван и жахнул кулаком по столу. – Ныне наша фамилия и род наш совсем пропали, а все разорила ваша теперешняя императрица!

За столом наступила тишина; в девичьей светлице Наташа помертвела, Елена ахнула, Аннушка зажала себе рот рукой; в соседней горнице Николай и Алексей подняли головы от карты.

– Чем я перед нею виноват? – продолжал Иван, все больше распаляясь. – Что подложную духовную рукой государя подписал? Так сжег ее батюшка, да и не видал ее никто! А что братья, сестры мои совершили? По малолетству и задумать ничего не могли! Дядюшку Сергея Григорьевича – в Раненбург, Ивана Григорьевича – в Пустозерск, а нас всех – сюда? А сестер двоюродных – в монастырь? Пожитки отобрала подчистую – и все ей мало, хочет самую память о нас стереть! Зачем она сюда людишек приказных с обысками шлет? Тщится книги у меня отнять – про коронацию Петра Алексеевича и про его с Катькой обручение. Так вот дулю ей, не отдам!..

Николай резко встал и шагнул к двери:

– Унять его надобно!

– Стой, брат, погоди! – Алексей повис у него сзади на плечах, зашептал торопливо: – И его не спасешь, и нас погубишь!

Николай удивленно оглянулся.

– Нас там не было, мы ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаем!

Николай в нерешительности оперся о притолоку, не зная, как ему быть:

– И что это Сашка там сидит, будто воды в рот набрал?…

– Для чего ты такие слова говоришь? – с укором сказал Тишин, оглянувшись на Муравьева и Овцына. – Тебе бы за ее императорское величество Бога молить!

– А что, донести хочешь? – Иван коротко хохотнул, облокотился на стол, подперев голову ладонью, и поднял на него глаза в красных прожилках. – Где тебе доносить! Да и станешь доносить, тебе же голову с плеч – зачем слушал!

Екатерина, притаившаяся в сенях, закрыла лицо руками, пробормотала еле слышно: «Дурак! Дурак! Дурак!»; Наташа прижала к себе Мишутку, хотевшего что-то сказать, уткнула его лицом в свое платье, прошептала на ухо: «Молчи, молчи, родненький!»

– Не я к тебе приставлен, а майор Петров, он и донесет, – возразил Тишин.

– Ха! Петров уже наш и задарен.

В полнейшем молчании Иван потянулся за штофом, чтобы налить себе еще, и тут громко захохотал Александр. Он смеялся долго, захлебываясь, задыхаясь, пока смех не перешел в икоту, и тогда все снова загомонили, стали хлопать его по спине, поить водой и отпускать сальные шутки.

* * *

Снег лег на мокрую землю – влажный, липкий. Ветер отгибает полы шубы, норовит пролезть в рукава. От церкви до острога протоптана узкая тропинка, и Екатерина семенит по ней, глядя под ноги, чтобы не оступиться.

В церковь она теперь ходит одна. Караульных солдат давно отставили, но и с Иваном она лишний раз встречаться не хочет. Если брат с женой идут к заутрене, Екатерина – к обедне, а если по времени разойтись не получается, то она выбирает другую церковь: они к Одигитриевской, она – к Рождественской. Впрочем, в последнее время Иван редко в церкви бывает, больше ходит по домам приятелей своих. Это он ей назло. В тот злополучный вечер, когда пьяницы убрались наконец, она ему прямо сказала, чтобы язык свой длинный держал в узде и пил помене, или он их хочет подвести под монастырь? Но дураку хоть кол теши, он своих два ставит. Смеется все: дальше Сибири не сошлют. Николай ее тогда поддержал, и сестры, услыхав про монастырь, разревелись – Ванечка, не погуби! Холера! А жена его, дурища, ночью на подушке начала было ему пенять, – да! подслушивала! а как быть прикажете? – а потом опять старую песню завела: муж ты мой пред Богом и людьми, куда ты, туда и я… Пся крев!

Взгляд уткнулся в чьи-то ноги в сапогах – стоят широко, всю тропинку перегородили. Подняла глаза – Тишин. Тулуп нараспашку, шапка на затылок сдвинута – жарко ему. Винным духом несет за версту.

– Здорово, соседка, давай провожу! – осклабился во весь рот.

– Благодарствуйте, я знаю дорогу.

Бочком обошла – и скорей, скорей, но голову держит прямо, чтобы не подумал, что бежит от него. А Тишин сзади идет, не отступает:

– Погоди, куда торопишься? В гости бы зашла, по-соседски!

Обогнал, за локоть ухватил:

– И согрею, и сладеньким угощу! – и подмигнул погано.

– Да как ты смеешь, мужик!

Вырвалась, толкнула его обеими руками в грудь что есть силы, так что он попятился и чуть не упал, а сама, подобрав подол, побежала к воротам. Хоть бы караульный вышел! Запыхалась, а Тишин снова догнал, притиснул за плечи к забору, дышит в лицо перегаром, рычит злобно:

– Мужик, говоришь? Не для нас, значит, ягодка росла? Только ты-то какова княгиня? За очи горда, а в очи раба! А мы вот не гордые, мы и надкусанное яблочко с нашим удовольствием!

– Караул! – закричала Екатерина и застучала кулаком по забору, другой рукой отпихивая от себя мерзкую рожу.

Одна створка ворот приоткрылась, показался солдат. Увидел их, ухмыльнулся.

Екатерина не помнила, как добралась до дома; распахнула дверь в комнату – а там пьяного Ивана на лавку укладывают, человек с него сапоги стаскивает, и Овцын тут же стоит – он и привел, наверное. Наталья, как увидела золовку, сразу схватила на руки сына и унесла в людскую, чтобы там побыл пока. А Екатерина сделала два шага – и ноги подкосились, села, прислонясь к стене.

– Что с вами, Екатерина Алексеевна, на вас лица нет? – испугался Овцын.

А она вдруг заплакала, закрывшись ладонями, злилась на себя, но слез унять не могла.

Он встал перед ней на колени, обнял за плечи, как брат, сказал тихо, проникновенно: «Доверьтесь мне»…

От первого же удара Тишин отлетел к стене и стукнулся головой. Ах, так? Вжался в угол, как медведь во время травли, вскинул кулаки – ну-ка, сунься только! Да их трое против него, оглушили, сбили с ног, под ребра насажали сапогами и ушли, бросив сплевывать красное на белый снег. Нос разбитый распух, оба глаза заплыли… Таким и явился Осип к майору Петрову.

Тот выслушал его спокойно и сказал, что над Овцыным не он начальник, а ежели ему все пьяные драки разбирать, так ни на что иное времени не хватит.

– А коли я «слово и дело» заявлю? – с угрозой произнес Тишин.

– А заявляй, коли ты такой блажной, – невозмутимо ответствовал Петров. – По закону я должон вас всех в железа заковать да в Тобольск отправить, пушшай губернатор разбирается.

«Ничего, – думал про себя Тишин, лежа в санях, которые увозили его обратно в Тобольск. – Не так уж прост Осип Тишин, он на вас управу найдет». Сразу по приезде, отчитавшись перед начальством, но ни слова не сказав о произошедшем с ним в Березове (вдруг и тут задарены?), встал за свою конторку и принялся писать донос о непорядочных поступках Долгоруковых, которые говорили важные злодейственные непристойные слова об императрице, а когда он, Тишин, за честь государыни вступился, то слушавшие те слова лейтенант Дмитрий Овцын, казачий атаман Лихачев и боярский сын Иван Кашперов его побили. Майор же Петров оных Долгоруковых и Овцына покрывает, а воевода Бобровский им попустительствует. Запечатал и отправил государевой почтой – вместе с доношением губернатора Плещеева и вице-губернатора Бутурлина о присылке драгунских полков, чтобы не учинилось какого разорения сибирских пограничных мест, ежели калмыки пойдут на помощь китайским войскам на джунгарского князя Галдан-Чарина.

«Ничего! Каково-то теперь запоете?»

Глава 5

Ермолай с утра ходил туча тучей. Пнул ногой некстати подвернувшуюся кошку, а выходя в сени, споткнулся о порог – плохая примета. Дуня шмыгала из закута к печи, вжав голову в плечи, и старалась лишний раз не попадаться мужу на глаза.

Говорят: пришла беда – отворяй ворота. Только они, ворота эти, уж второй год нараспашку стоят. Прошлым летом был недород, а нынче и того хуже: рожь дождями залило, градом побило, а капусту червь поел. Куры тощали, переставали нестись и одна за другой перекочевали в похлебку. Хлеб уже с осени пекли на две трети из мякины, щи варили из лебеды, а семена ее – черные, мелкие, как мак, – запасали на зиму: больше на току молотить было нечего. Живот от такого хлеба пучило и нутро болело; дед Захарий помаялся-помаялся, да и помер; ну да Бог с ним, одним ртом меньше. Хуже было другое: подушную подать за полгода государыня разрешила пока отложить, хотя и не отменила, а оброк-то барину все равно плати, и где его взять? Барин живет у себя в Петербурге, ему живая деньга нужна себе на кафтаны да дочерям на ленты, а ты тут пуп себе рви. Макар Захарыч одну лошадь свел на базар и продал; думали – ничего, с двумя остальными как-нибудь управимся, а на следующее лето можно будет кобылу крыть, даст Бог, ожеребится – вот и мы не в убытке. И тут – на тебе, зовут на сход: прислали из города ремонтеров для отбора лошадей, по одной с трехсот семидесяти душ, – война, вишь, будет. По ревизской сказке выходит, что с их села двух лошадей надо представить. Что галдежу было! У старосты четыре лошади, но у него и сыновей трое, у прочих же всего одна, много две. Судили, рядили, глотки надорвали – кончили тем, чтобы жребий тянуть, и выпало, кроме старосты, лошадей представить троим, а там какую солдаты выберут. Ну и Макар Захарыч среди тех троих оказался. Что ж поделать, коли судьба такая. А только Ермолай с ним дома после схода сцепился: зачем, мол, смирился, это все подстроено было, староста на нас зуб держит, грозился Пахомку в рекруты сдать, а как тот пока годами не вышел, так он с другого боку вилы подогнал. Ну, отец ему и залепил затрещину, аж искры из глаз, – знай, мол, щенок, свое место! Будешь еще тявкать – самого в оглобли запрягу! Мерин мой при мне останется, старый конь борозды не портит, а кобылу сам на старостин двор поведешь.

Дуня не утерпела – пошла за ними по улице, хоронясь, чтобы муж не увидел. Уж так ей было жалко Рыжуху! Молодая кобыла-четырехлетка, два года всего как купили ее, и так-то она Дуне сразу приглянулась! Пока можно было, носила ей гостинцы – ржаные горбушки, круто посыпанные солью. Вроде и недавно то было, а теперь кажется, что целая вечность прошла. Зимой, поди, сами солому есть будем. Ванятке горбушку бы сберечь, пусть и мякинную, а то, не приведи Господь, отправится вслед за дедом Захарием да за братиком своим. Второго сыночка Дуня недавно схоронила: родился он в Петров пост, когда и так последние крохи подбирали, – слабенький, в чем душа держится, так еще у Дуни и пропало молоко. Пробовали коровьим поить – распух, посинел и помер. Дуня после того как неживая сделалась, но долго столбеть ей не дали: свекровь куском попрекает, пошевеливаться велит, мужу попадешься под горячую руку – вся в синяках ходить будешь. Единственной, кому она могла поплакаться и душу раскрыть, была Рыжуха. А вот теперь и ее уводят…

Осенняя грязь отвердела от первых заморозков. Низко нависшие тучи грозили просыпаться снежной крупой; дома нахлобучили пониже шапки соломенных крыш и глядели исподлобья. Далеко разносится резкий вороний грай, и если прислушаться, тоненько звенит туго натянутой струной тоска.

К старостину двору уже сошлись со всех концов мужики и бабы – поглядеть, как будут чужих лошадей отбирать. Толпа расступилась перед сотником, за которым шли волостной писарь и драгун в синем кафтане с красными обшлагами и воротником, белых штанах, черной шляпе и сапогах со шпорами. Левой рукой он придерживал свисавший с пояса до земли палаш. Всколыхнулся звонкий бабий шепоток с прысканьем смеха. Солдат остановился, повернулся, прищурился:

– Эй, бабоньки! Не ешьте глазами-то, я за погляд деньги беру!

Смех стал громче, самые бойкие принялись отвечать, так что солдат только рукой махнул. У самого плетня, вцепившись в него обеими руками, стояла щуплая молодая баба, закутанная по самые глаза в теплый платок, и неотрывно глядела перед собой – на лошадей. Что-то в ее лице показалось солдату знакомым, хотя он и не мог понять, чтó именно.

– Эх, все бы отдал, чтобы такая красавица за меня так держалась! – сказал он, поравнявшись с ней.

Баба потупила глаза, но не сдержалась, улыбнулась – и на щеках обозначились ямочки, вся же она словно просияла изнутри.

– Евдокия Мироновна! – ахнул Прохор.

Баба удивилась. Она всматривалась в лицо драгуна, но растерянность в ее глазах так и не сменилась узнаванием. Да и немудрено: бороду Прохору сбрили, оставив только усы, волосы он больше не стриг в скобку, а отпустил пониже плеч и стягивал сзади в косу, да и щеголеватый мундир сильно его менял.

– Не прогневайтесь, не признаю я вас, – выговорила Дуня негромко.

– А помнишь, как возле вашей деревни проезжий барин молодой чуть не потонул? – подсказал Прохор. – А тятя твой на ночь глядя баню топил…

– Прохор Семеныч! – вспомнила Дуня и так обрадовалась, словно родного повстречала.

– Эк, память-то у тебя еще девичья, – шутливо возразил ей Прохор, а у самого сердце екнуло – не ровен час, услышит кто. – Семен я, Петров.

Дуняша смутилась.

Староста, сотник и волостной писарь смотрели в его сторону, дожидаясь, поэтому Прохор быстро шепнул:

– Которая ваша лошадь?

– Вон та, игреняя, – чуть не показала рукой Дуня, но вовремя спохватилась.

Прохор стал осматривать лошадей. До статных голштинок и шведок, за которыми он ходил раньше, им было далеко, но крестьянской лошадке положено быть выносливой да покладистой, а за красотой не гоняться. Он задирал им верхнюю губу и заглядывал в зубы – не стерлись ли средние резцы и окрайки, ощупывал ноги, хлопал по бокам. Одного мерина забраковал, про двух коней сказал: «Годится». Дойдя до рыжей кобылы с дымчатой гривой, Прохор отступил на шаг назад, оглядел ее всю и нахмурился.

– Хороша! – цокнул языком писарь, следовавший за ним по пятам.

Кобыла и вправду была хороша – степной ростовской породы, с тонкими стройными ногами и маленькими чуткими ушами. Да и молода, сразу видно.

– Ты погоди, – осадил писаря Прохор. – С нее не картины писать, для дела, поди, нужна, торопиться не след. Ишь, как ушами прядет! Знать, пуглива да упряма, и глаза сорочьи – в сумерках плохо видит.

Подошел, сжал рукой гортань – лошадь дернула головой, стала беспокойно переступать на месте.

– Чуешь, как дышит? Бега быстрого не выдержит, запалится.

– Ну, так не под седло, а в упряжку, в обоз – пригодится.

– А это видал?

Прохор согнул левую переднюю ногу кобылы и показал шишку величиной с орех повыше бабки.

– Дня через три охромеет, – вынес он свой приговор.

– Вот мужичье! – скривился писарь. – Такую красоту загубили!.. Кто хозяин?

Подошел Ермолай, сдернул с головы шапку и поклонился.

– Забирай! – махнул рукой писарь и отвернулся.

– Спаси Христос, господа хорошие, – засуетился Ермолай, надевая на голову кобылы недоуздок. – Век буду Бога молить…

– Ты это, слышь, – задержал его Прохор. – На ночь ноги ей обертывай тряпицей со скипидаром и отвару туда добавь – из иван-чая, зверобоя, лопуха. Каждый день чтоб, слышь? – И добавил тихо, когда писарь отошел подальше: – Твоя, что ль, баба там у плетня стоит? Не обижай ее.

– Спаси Христос, – торопливо повторил Ермолай и поскорее пошел прочь, уводя за собой кобылу.

Прохор посмотрел ему вслед – экий мозгляк, михрютка! И за такого, значит, отдали Евдокию Мироновну? И-эх…

Обратно домой Дуня тоже пробиралась краешком улицы, позади, а не вровень с мужем, юркнула поскорей на крыльцо, пока он отводил кобылу в стойло, и влетела в избу, распираемая от радости – не отняли кобылу-то! Наша Рыжуха!

Новость возымела свое действие; даже свекровь, уже готовая распекать Дуню на все корки, – где она шляется, дармоедка, ишь вздумала грязь подолом мести! – остыла, узнав про кобылу, оборотилась к образам и принялась креститься и кланяться. И Пахомка обрадовался, и Груша, а сама Дуня обхватила Ванятку и принялась его целовать. Макара Захарыча дома не было – ушел куда-то тоску размыкать, ну да ничего, к обеду воротится. Под такую новость и щи пустые да несоленые в охотку поест! Одна только Груша спросила, как так получилось, что оставили им Рыжуху, и Дуня простодушно ответила, что солдат-ремонтер оказался ей знаком – тятеньки ее кум.

В разгар общего веселья в избу ворвался Ермолай – с перекошенным от злобы лицом и с вожжами в руке – и вытянул ими Дуню. Дуня вскрикнула и оттолкнула от себя Ванятку, чтобы по нему не попало, втянула голову в плечи, защищая лицо руками, а Ермолай продолжал ее хлестать, крича:

– Ах ты, сука! Потаскуха! Тварь! Погоди мне!

Пахомка посмеивался, сидя на лавке, Матрена Тимофеевна молча смотрела, сложив руки на груди; Ванятка закричал: «Мамка! Мамка!», а потом стал отпихивать отца: «Уйди! Уйди!»

– Прочь, щенок! – отшвырнул его Ермолай, и мальчик отлетел к печке, стукнувшись об нее головой.

– Ваня! – бросилась к нему Дуня, но удар кулаком в ухо свалил ее на пол.

– Что ж ты делаешь, ирод! – крикнула Груша и вырвала из рук у брата вожжи. – Ополоумел?

Она загородила собой невестку, которая с трудом села и озабоченно ощупывала шишку на голове у поскуливавшего сына.

– Отойди! Убью! – ерепенился Ермолай. – Позорить меня!..

Тут стукнула дверь, и он вздрогнул, обернулся – вошел Макар Захарыч. Повел тяжелым взглядом вокруг – все сразу притихли и стали заниматься обычными делами; Груша сунула вожжи обратно Ермолаю, и тот с ними ушел.

…Вечером Дуня плакала в сарае у Рыжухи, обняв ее за шею и уткнувшись мокрым лицом в мягкую гриву. За что ей выпала жизнь такая горькая? Нету мочи терпеть! Позвал бы кто сейчас с собой – и ушла бы, ей-богу, ушла бы!.. Рыжуха вздыхала, раздувая ноздри, и деликатно переступала с ноги на ногу. От нее исходило приятное тепло, и, закрыв глаза, Дуня снова видела перед собой, как наяву, усатое лицо с веселыми глазами и слышала голос: «Эх, все бы отдал…» Семен Петрович… Семенушка…

* * *

Над столами с липкими лужами стелился табачный дым, от которого щипало глаза и першило в горле. Немолчный гул голосов порой перекрывали взрывы смеха или возгласы картежников. Перед Прохором-Семеном стояла полупустая пивная кружка, и он смотрел на нее, щурясь, чтобы не двоилась в глазах.

Сегодня выдали жалованье, и он «гулял». Но веселье, которого он ждал от медовухи, почему-то не приходило. Сердце ныло, точно зуб с дуплом. Справив свою ремонтерскую службу и вернувшись в солдатскую слободу, Прохор, сам тому удивляясь, неотступно думал про баб. Не в том смысле, чтобы полакомиться, – это всегда было можно устроить: за подарок, а то и задаром, – а в том, чтобы жить с бабой постоянно. Со своей бабой. С женой.

Матери он совсем не помнил; отец умер, когда Прохор был еще мальцом; вся его юность прошла в людской да на конюшне, при лошадях, и как живут муж и жена, он не знал – не видел. Раньше женитьба казалась ему путами, и он радовался тому, что один, ничем не связан, теперь же, прожив на свете неполных три десятка лет, стал иначе смотреть на это дело. Все ж таки жена и обиходит, и обстирает, и приласкает, и щей сварит не таких, как артельный кашевар. Вытащит горшок из печи, и к миске с ложками они сядут вдвоем, а не ввосьмером. Евдокия Мироновна сама-то ростом, как три горшка. Вкусные ли щи она варит? Ну да он все равно бы похвалил, чтобы увидеть ямочки на ее щеках… Эх, что об ней-то думать, она михрютку своего потчует.

В полку у них были женатые: жили в избах, а не в казармах, после вечерней поверки спешили домой на ночлег. И в кабаке их нечасто встретишь: каждая копейка на счету. Вот то-то и оно-то… Эх… На какие шиши жениться? На двенадцать рублей в год, из которых еще вычтут на обмундирование да часть в артель уйдет? Одна лошадь столько стоит. А у михрютки кобыла была хороша, только ноги ей сбил, стервец… Мажет ли скипидаром? Или жену заставляет? Харчей, конечно, женатому прибавят, и квартирные деньги тоже положены – да, но только положены они не сразу тебе в карман. А как детишки пойдут?… Есть ли у Евдокии Мироновны дети от ее сморчка? Тоже, небось, от горшка три вершка, а он бы ей богатырей заделал… Выбиться бы хотя бы в урядники, в капралы. Но для этого нужно отличиться на войне. А случись война – куда баба денется? За мужем поплетется? И какое же это житье – перекати-поле? На войне самому уцелеть – уже задача…

– Против турки пойдем, – уверенно пробасил чей-то голос по соседству. – Дело верное: учения завели, галопом скакать. Против турки пойдем.

– И хорошо бы, – вздохнул сидевший рядом с Прохором Никита Лазарев – товарищ его, из одной с ним «каши». – Больно маетно тут-то сидеть. Уж лучше в поход.

– Умаялся он! – внезапно осерчал драгун, до сих пор молча куривший трубку. – А по деревням тебя не посылали с екзекуциями? Вот кто мается-то! Люди плачут слезьми от подушного окладу, помочи им никакой, одни обиды да утеснения!

– Ты, Никифор, не бреши: государыня правежи прекратить повелела, – осадил его басовитый сосед.

– Государыня от Бога отстала! – не унимался Никифор. – На Руси стон стоит, люди дубовую кору едят, а во дворце потехи! Бирон себя богатит, а наше государство тощит!

– А верно говорят, – встрял в разговор молодой парнишка, – что государыня теперь не с Бироном блудится, а с генералом Минихом?

– Нишкни! – шикнул на него бас. – Молчи, коли Бог разуму не дал!

– Э-э-э, Семен, да ты, я гляжу, уж окосел совсем! – вдруг громко произнес Никита, пихая при этом Прохора ногой и мигая ему левым глазом. – Пошли-ка, брат, на воздух!

Они стали пробираться к выходу, и Прохор, в самом деле, споткнулся и повалился на ступеньках, ведущих из подклета наружу, вызвав дружный смех у тех, кто это видел. Но едва они вышли из кабака, как Никита, сбросив с себя пьяно-придурковатый вид, испуганно зашептал на ухо Прохору:

– Донести бы надо, Сеня!

– Чего? – не понял тот.

– Про слова те поносные о государыне.

– Зачем?

– Эх ты, дубина стоеросовая! Не донесем – потом на нас же и донесут: почему, мол, не донесли! Сколько раз капитан царский указ зачитывал: доносить без опасения и боязни того же дни! Лучше донесеньем ошибиться, нежели молчанием!

Прохору стало тоскливо, аж заурчало в животе. И не донести нельзя – спиной отвечать придется, а донести – другого подведешь под кнут. Быть-то как? Никита язык за зубами держать не станет, не таковский.

– На кого ж ты доносить собрался?

– А на всех, – махнул рукой Никита. – Обскажем все, как было, а там пущай начальство разбирается, кого казнить, кого миловать.

Доносить решили подпоручику: хоть у него чин и небольшой, зато он наш, русский, а капитан иноземец. Выслушав сбивчивый рассказ Никиты, подпоручик велел им повторить то же самое в канцелярии, под запись. Говорил один Никита, Прохор же, с трудом выдавив из себя свое имя, стоял рядом молча, глядя в пол. На вопрос, подтверждает ли он сказанное, пробурчал: «Так точно». Повторять срамные слова отказался. Когда писарь составил бумагу, вывел на ней внизу крест, где указали, и поскорее ушел. Зря только деньги в кабаке спустил – ни веселья, ни радости, одно похмелье…

Никифор Лебедев на розыске в словах своих сознался, оправдываясь тем, что говорил «спьяну и спроста», и тем избавил доносчиков от плетей. Казнить его не стали, высекли кнутом и вместе с партией таких же «болтунов» отправили в Охотск, строить корабли в тамошнем порту.

Глава 6

День выдался на редкость солнечный, яркий, веселый; льется свет в два маленьких окошка, отражаясь от выскобленных половиц, так что и лучину жечь не нужно. Княжны сидят на лавке за пяльцами: Елена вышивает по белой кисее ангела-хранителя, а Анна унизывает жемчугом золотой нимб Богородицы. Перед Наташей же – деревянная рама с туго натянутой на ней лазоревой камкой, по которой она пишет красками Распятие Иисуса Христа.

Краски она делала сама: Иван Иваныч Бобровский раздобыл ей охры, белил, сурика, берлинской лазури, киновари, яри, желти, и Наташа толкла их пестом, растирала деревянной ложкой, а потом разбавляла куриным желтком с хлебным квасом. Краски легкие, прозрачные, светлые; фигуры Христа, Богоматери и Иоанна Богослова получаются выпуклые, словно живые, и вместе с тем неземные. Наташе страшно было приниматься за эту работу, но отец Илья уговорил и благословил, и вот теперь ей даже самой нравилось, как у нее выходит.

Гора над белеющим черепом Адамовой головы; на горе крест, на нем истерзанное тело – руки раскинуты, словно крылья у птицы, чтобы взлететь на небеса, но чело склоняется к земле, обращая последний взгляд, последний вздох к дорогим сердцу людям. Справа Иоанн поник головой от неизбывной печали и покорности вышней воле, а слева Мария – смотрит, не отрываясь, в лицо Своего единственного Сына. Наташа проводит тонкой кисточкой из беличьего хвоста – и появляется горькая складка губ, скорбный излом бровей, а под ними полные боли глаза… Рука ее застывает в воздухе. Как это можно пережить? Видеть, как страдает твой возлюбленный сын, кровиночка твоя! И ведь Мария знала – знала с самого начала, когда еще носила Его под сердцем, когда рожала, когда прикладывала к груди, когда спасала Младенца от ножей убийц, укрываясь с Ним в Египте, – что Его ждет терновый венец и крестная мука. Как Она выдержала это? Что давало Ей силы? Обещание небесного чертога? Нет, вряд ли… Значит, все-таки надеялась, несмотря ни на что, верила, что спасет Его Своею любовью, сумеет сделать так, чтобы миновала Его чаша сия – и Ее тоже…

Наташа невольно перевела взгляд на Мишутку, который сидел за столом рядом с отцом Ильей, прилежно разбирая по складам Псалтирь. Что ждет его, ее кровиночку? Как часто в своих молитвах она просила Господа послать ей знак, видение, вещий сон… А может быть, лучше не знать? Одна лишь вера дает силы жить, а многое знание – многая скорбь… Она снова посмотрела на свою работу – и даже побледнела: в написанном ею лике Иисуса явственно проступили черты Ивана…

– Бла-жен муж, – тоненьким голоском читал Мишутка, – ко-то-рый не хо-дит на со-вет не-че-сти-вых, и не сто-ит на пу-ти гре-шных, и не си-дит в со-бра-нии раз…в…

– Развратителей, – подсказал отец Илья.

– Но в за-ко-не Го-спо-да во-ля е-го, и о за-ко-не Е-го раз-мы-шля-ет он ден-но и нощ-но…

– Изрядно, изрядно, – похвалил священник своего ученика. – Ежели и в помыслах своих будешь тако же тверд и в молитве тако же прилежен, как в учении, будешь и ты в собрании праведников!

Мальчик заулыбался, потом, поняв, что урок окончен, слез с лавки, поклонился отцу Илье, поцеловал ему руку, а затем подбежал к матери. Проводив священника до порога и тоже подойдя под благословение, Наташа вернулась к своей работе, но сердце было не на месте, и она отложила кисть.

Случайно ли отец Илья выбрал этот псалом или нарочно? Знает ведь наверняка, что отец его ученика как раз сейчас и сидит в собрании развратителей. У Наташи уже не раз возникали размолвки с Иваном из-за этих бесконечных попоек, но ее слезы, уговоры, заклинания больше не оказывали на него никакого действия. Почему он бежит из дома? Неужели она стала ему постыла? Да, ей уже двадцать третий год, она давно не та девочка, которую он называл своей ясынькой. И в доме, как назло, ни одного зеркала – может, она так подурнела, что ему и смотреть на нее тошно? И не с кем поговорить, некому душу открыть, попросить совета – что она делает не так? Как ей заново приворожить к себе мужа? Была бы жива ее матушка… Батюшку своего Наташа совсем не помнила, он умер, когда ей было всего пять лет. Государю служил до последнего вздоха, женился во второй раз – и то по его воле, хотя с матушкой они жили ладно, родили пятерых детей. Анна Петровна делила с мужем походную жизнь: старший сын Петр родился в Рославле, Наталья – в Лубнах под Полтавой, лишь младшая, Екатерина, появилась на свет в Москве, за три месяца до смерти отца… Вот, видно, в чем секрет: женщине подобает быть при муже, а мужчине – при деле, намается на службе – к жене да к детям сердцем потянется, а попробуй-ка побудь взаперти, в четырех стенах… Наташа вздохнула и пошла убрать книгу со стола: скоро обедать.

В это время все братья Долгоруковы собрались на квартире у Лихачева. На столе, как положено, стоял штоф, но головы кружило не вино, а новости, которые Овцын привез из Петербурга.

Прежде всего, Ягужинский, заклятый враг Иванов, не иначе как уже червей собой кормит: в январе слег в постель, страдая от подагры и от жестокой лихорадки, и уж, верно, не поднялся. А ведь какую силу было забрал! Сам Бирон его в Россию вызвал из Берлина, где он был послом, чтобы окоротить Остермана, еще бы чуть-чуть – и, пожалуй свалил бы Павел Иваныч ушлого немца, да только не остепенился он с годами – все бы ему на балах скакать да на пирушках напиваться, вот и докутился. Ну да Бог с ним совсем. Главное не это: Шафиров, Петр Павлович, снова сделан сенатором и президентом Коммерц-коллегии, торговые трактаты на пару с Остерманом составляет. А дочь его Марфа замужем за князем Сергеем Григорьевичем Долгоруковым, и есть надежда, что вице-канцлер зятя своего из ссылки вызволит: тому и так уже часть деревень возвратили и надзор ослабили. А там, глядишь, и до других Долгоруковых дело дойдет. Война с турками, поди, уже началась: Азов отберем обратно и крымских татар от набегов отвадим. А для войны люди надобны, офицеры; какой же резон их здесь, в Сибири, держать?

Миних – вот на кого теперь ставить надобно. Злейший враг его граф Левенвольд в прошлом году преставился, и ему теперь сам черт не брат. У государыни он в большой чести: фельдмаршалом его сделала вместо Василья Долгорукова, кабинет-министром, Меншиковский дворец отдала ему под шляхетское училище. Случилось, повздорил он с самим Бироном, чуть до драки не дошло, так императрица только пожурила его слегка. Граф Остерман против войны с Портой, но Миних пообещал императрице короновать ее в Константинополе, в Святой Софии, и Анна велела Остерману сочинить манифест об объявлении войны, а Миних еще осенью принял командование войсками на Украине и теперь, наверное, уже разоряет Крым.

Мысль о войне больше всего воодушевила Александра. Воображение рисовало ему яркие картины боя, как он, под пушечный гром и ружейные выстрелы, летит на коне, размахивая саблей, врезается в самую гущу басурман, пленяет их пашу и обращает в бегство целую армию. Азов! Когда-то Борис Петрович Шереметев отбил у турок целых три крепости во время первого Азовского похода. Вот бы и ему, Александру Долгорукову, довелось так отличиться! Он вернулся бы с победой и бросил неприятельские знамена к ее ногам и сказал бы… сказал… Хотя что думать о пустом: пока он тут, в Сибири, Азов наверняка уже взяли. Разве что война этим не закончится. Вдруг Миних и вправду пойдет на Константинополь?…

Пока Александр был погружен в свои грезы, а остальные братья – в оживленный разговор с хозяином, Овцын мигнул Ивану и передал ему под столом письмо и кошель. Когда Долгоруковы собрались восвояси, оба друга крепко обнялись, думая, что расстаются навсегда – или, по крайней мере, очень надолго: наутро Дмитрий Леонтьевич уходил в плавание к Карскому морю и в Березов уже возвращаться не собирался, рассчитывая зазимовать в Обдорске, чтобы подождать там Ивана Кошелева на боте «Обь-Почтальон» и уже вместе дойти из Обской губы до устья Енисея.

Кладбище примостилось на самом краю обрыва, оттуда видно далеко – причудливые узоры Сосьвы, купы подернувшихся зеленой дымкой берез на островках, темную громаду тайги, уходящую за горизонт… Внизу копошатся люди, а здесь тихо, никого нет. Могильные холмики под почерневшими деревянными крестами заросли муравой, в которой поблескивают белыми звездочками мелкие цветки. Екатерина не знает, как они называются, да ей и нет до них никакого дела. Она стоит, закрыв лицо тонкой вуалью от комаров, и смотрит вниз – туда, где грузчики вкатывают по сходням бочки с солониной, вином и порохом на борт стоящего у причала «Тобола». Завтра в этот час его здесь уже не будет: Овцын отдаст команду поднять паруса и уедет навсегда… Ну и пусть.

И нет в нем вовсе ничего замечательного; Иван себе другого собутыльника найдет. Конечно, он не так неотесан, как местные приказные и казачьи офицеры, и знает политес, но нет в нем душевной тонкости, понимания чувств. Зачем, например, надо было рассказывать о том, что на пути в Москву нынешней зимой он завернул в Чегловку – обнять жену и сына? Тоже мне событие, кому здесь это интересно! И зачем было говорить, что Лизавет Петровна располнела, но все-таки красавица?

Красавица, красавица! Что они все в ней нашли? Она, Екатерина, на три года Елизаветки моложе, поставить их рядом – неужто круглолицая и курносая Лизет окажется ее пригожей?… В Варшаве Екатерине все говорили, что она – une vraie princesse [7], что у нее царственная осанка и тонкие черты, сразу видно – голубая кровь! А эта привенчанная дочь простолюдинки… Петр тоже был в нее влюблен… Чем она их привораживает? Не духами же, которыми так любит опрыскиваться! Есть у нее во взгляде что-то манящее, порочное; она словно говорит мужчинам: «Покажи, на что ты способен, и тогда, если я захочу, ты получишь все, чего хочешь ты», – а они и рады стараться… Шубина ее, красавца Алешку, государыня сослала в Камчатку и заставила жениться на местной бабе… Вот будет смеху, если и братьев Долгоруковых с остячками окрутят… Иные-то, пожалуй, еще и побрезгуют. Здесь знатность не так в цене, как смекалка да оборотливость. Вот дочка Турчанинова, Федосья, отец которой умер по пути из Москвы, вышла замуж за своего приказчика, который взял ее фамилию, чтобы выплатить остаток долга перед казной. Шутка ли – тридцать семь тысяч!..

Все же почему Анна прогнала Шубина от царевнина двора? Чтобы досадить ей? Иван уверяет, будто Лизетка от Шубина очреватела и ее велели сечь плетьми за непотребство. Чушь… Говорят, будто он проходил по тому же делу, что и Юрий… Кстати, бывшая твоя жена, друг любезный, выходит замуж за Романа Воронцова! А что? Ей уже восемнадцать, жениху и вовсе девятнадцать, брат его Михаил – камер-юнкер при дворе Лизавет Петровны…

Почему императрица не выдаст Лизетку замуж? Ищет подходящую партию? Или все приличные женихи разбежались? Государь, ее отец, прочил ее за герцога Шартрского, мать ее – так и вовсе за французского короля, но те отказались. Они, они отказались! Хоть и раскрасавица… У нас говорили, будто нельзя цесаревне веру переменить. Что вера?… У французского короля-католика есть метресы, но королева, мать его детей, – все равно королева, ей весь почет. А у нас православный государь законную жену свою, боярышню, в монастырь запер на тридцать лет, а на подлой, на метресе женился…

«Царица-бабушка» сидела в креслах рядом с Екатериной во время обручения, а Елизавета, две сестры нынешней императрицы и дочь одной из них – сзади на стульях. Екатерина не могла удержаться, чтобы не поглядывать украдкой на царицу Евдокию, бывшую старицу Елену, – темная ряса с собольей опушкой, волосы убраны под черный платок, лицо круглое, гладкое, глаза живые; сама полная, рыхлая, ходить тяжело – одышка, однако после обряда и поздравлений осталась и на фейерверк, и на бал – любопытно ей было все это увидеть…

Как давно это было! Больше шести лет назад… Вдовствующая царица и принцессы встречают ее на лестнице; она входит в зал – и сразу вступает оркестр, толпа нарядных кавалеров и дам почтительно склоняется перед ней. Сотни свечей отражаются в венецианских зеркалах и гладком паркете, пахнет воском, мятой, розовой водой, по углам в кадках стоят померанцевые деревья… Перед столом, покрытым золотой парчой, шесть генерал-майоров держат балдахин на серебряных шестах; на столе – золотое блюдо с крестом и Евангелием и две золотые тарелки с обручальными кольцами…

Внизу у пристани появилась высокая фигура в новом васильковом мундире с красной подкладкой, с белым шарфом через плечо; к офицеру тотчас подбежали два урядника за распоряжениями. Овцын! Екатерина отступила назад, словно ее могли увидеть. Щекам под вуалью стало жарко, а сердце вдруг забилось сильнее. Она повернулась и засеменила между могил к выходу, досадуя на себя, что так разволновалась.

Глава 7

Как только пробили зорю, Семен Кобылин с облегчением пошел спать, радуясь, что нынче не его черед заступать в дозор. Улегся на телегу поверх мешков, накрылся рогожей и закрыл глаза, не отвечая на шепотные оклики Никиты Лазарева, которого вечером всегда разбирало поговорить. Никита долго ворочался рядом с боку на бок, кряхтя и что-то бормоча себе под нос, потом затих и он. В лагере быстро наступила тишина, только вздыхали волы, жуя свою жвачку, стрекотали кузнечики да перекликались дозорные вдалеке.

От земли еще поднимался дневной жар, мешки за день нагрело солнцем, и, несмотря на усталость, от которой ноги налились чугунной тяжестью, сразу заснуть не удалось. В голове толкались обрывки мыслей, перед смеженными веками мельтешили неясные образы, но потом, наконец, воздух посвежел и все успокоилось, провалившись в черный бездонный колодец сна.

Среди ночи Семен проснулся от собственного храпа, дернулся, распахнул глаза и уставился непонимающим взглядом в чужое небо, усыпанное звездами, между которыми словно тек мерцающий ручей из серебристой пыли. Потом вспомнил, где он, и снова заснул.

Уже неделю отряд из драгунского полка, где служил Семен, и двух эскадронов донских казаков медленно полз по выжженной татарами степи, сопровождая обоз с продовольствием, запасенным в Украине, чтобы доставить его основному войску. Обоз шел по следам армии Миниха, порой останавливаясь в покинутом ею лагере и не боясь сбиться с пути, размеченного спаленными поселками, холмиками братских могил с крестами, кучами сваленных вместе тел убитых татар, над которыми стаями кружилось воронье… В Перекопе генерал Лесли прихватил с собой для надежности два полевых орудия, но случая пустить их в ход пока не было – татары не показывались, разве что издали, на вершине невысокого холма, появятся с десяток конных, покрутятся на месте, да и пропадут.

Что за страна! Ровная, как скатерть, глазу зацепиться не за что. Ни лесу, ни рощицы. Речек – раз, два и обчелся, да и вода в них солона, пить не станешь. Днем негде пристать на отдых, тень только и найдешь, что под обозными телегами, а солнце припекает. Обоз большой, подвод многие тысячи, потому что все приходится везти с собой: пики для отражения татарской конницы, воду в бочках, дрова для костров, сено для лошадей и для волов… Волы идут медленно, погоняй-не погоняй, в день получается сделать не больше двадцати верст. В суконном кафтане жарко, пот ручьем течет по спине, пить охота, но воду выдают только на привале и понемногу. Скучно, муторно, в сон клонит…

Барабаны, выбивавшие тревогу, разорвали сон в клочки. «В ружье!» – кричали ротные. Семен скатился с телеги, наспех натянул сброшенные вечером сапоги, схватил ружье, лядунку и, на ходу надевая ее через плечо, побежал за другими строиться.

Рассвет только занимался, утреннюю зорю еще не били, но казаки, выезжавшие в ночной дозор, увидели большой отряд татар, примчались назад и подняли тревогу. Едва солдат построили в две шеренги позади рогаток, которыми огородили лагерь, как послышался странный легкий свист – полетели стрелы. Кто-то вскрикнул, схватившись за рану, но до смерти никого не убило. Генерал приказал переворачивать крайние телеги обоза и укрываться за ними; хорошо, что волов на ночь распрягли. И тут же со всех сторон раздались улюлюканье, вой, свист – на лагерь мчались татары.

Семен видел их в первый раз и невольно застыл, раскрыв рот и дивясь на диковинную картину, однако окрик командира быстро вернул его на землю:

– Оружие к бою! Без команды не стрелять! Заряжай!

Привычными движениями, как на учении, Семен нажал на кресало, достал из подсумка патрон, скусил бумажный конец, насыпал на полку ружья пороха, закрыл ее, опустил ружье прикладом к ноге, вытряхнул в дуло оставшийся порох, заткнул туда пальцем пулю и пыж, вытащил шомпол, прибил патрон, вложил шомпол обратно в паз на ложе ствола и приготовился стрелять.

– На пле-чо! Товсь! Кладсь!

Прищурив левый глаз, Семен смотрел на приближающихся всадников с саблями и луками и почему-то не боялся стрел. Он выбрал себе одного и целил поверх головы приземистой гривастой лошадки.

– Первая шеренга! Пли! Вторая шеренга! Пли! Заряжай!

В пороховом дыму было трудно разглядеть, попал или не попал. Но атака смешалась, ржали кони, некоторые остались без всадников… Татары отступили, развернулись и снова понеслись на приступ, но тут жахнула одна из пушечек, заряженная картечью, и на землю разом упало человек десять. Татары заверещали и поворотили коней.

– Га! Не любишь! – радостно закричал Никита.

Но татары вернулись. Они появлялись то с одной стороны, то с другой, то с нескольких сторон сразу, и даже новые опустошения, производимые в их рядах картечными выстрелами, не ослабляли их решимости. Семен скусывал патрон, забивал в ствол пулю, становился на колено, целился… Теперь он стрелял только тогда, когда явственно мог различить скуластое лицо под островерхой мохнатой шапкой.

Солнце поднялось уже высоко, бой шел четвертый час – без роздыху, без остановки. Ряды конных сильно поредели, и тогда татары, несмотря на ружейный огонь, побежали в атаку пешком, подобравшись к самым рогаткам.

– Штыки примкнуть! Сабли наголо! – крикнул генерал Лесли, стоявший возле пушки. Он выхватил шпагу, бросился вперед и пронзил насквозь татарина, пытавшегося выдернуть рогатку, чтобы сделать проход для своих.

Ротный скомандовал примкнуть штыки и вытащил из ножен шпагу, готовясь к рукопашной. Семен видел, как побелели косточки на кулаке, которым он сжимал рукоять. Но тут сзади раздался резкий, разбойничий свист, земля задрожала от копыт, и эскадрон донцов, расскакавшись галопом, перемахнул через рогатки и принялся рубить убегавших татар. Через несколько минут все было кончено; донцы вернулись, приветствуемые криками «ура!» и волоча за собой на аркане двух пленных.

Из осторожности остаток дня провели в лагере: генерал не хотел рисковать и подвергать обоз возможному нападению в походе. Раненых от работы освободили, а остальные тщательно смазали дегтем все оси и колеса, чтобы не скрипели, уложили и закрепили груз, чтобы ничего не бренчало. На закате, выслав вперед дозоры, выступили, построившись в каре. Разговаривать, шуметь, петь песни было запрещено, и Никита очень этим тяготился. Семен, чтобы не заснуть, вспоминал минувший бой или смотрел на звезды. Когда они начали бледнеть, впереди показалась высокая каменная стена с большими крепкими башнями. Пришли.

Появление обоза стало праздником: хлеб уже два дня как вышел, мяса солдатам не давали целых две недели, а в городе удалось найти только пшеницу да сорочинское зерно, которое солдаты сами мололи ручными мельницами, взятыми в брошенных татарских домах. Но разве это еда! Так, живот обмануть. Да и воды хорошей нет; в колодцы турки и татары, прежде чем сбежать, побросали всякую падаль. Надо новые отрыть, но на это потребно время, а пить-то хочется. Больных уже, почитай, с два полка наберется, кровавым поносом исходят.

Город, взятый Минихом без боя, назывался Гезлев, но русские прозвали его Козлов. Турки ушли оттуда, подпалив дома армянских купцов, а ценности, которые не смогли унести с собой, спрятали в подвалах и колодцах. Солдаты их там быстро нашли, и Никита, наслушавшись рассказов про кучи золота и жемчугов, ходил мрачнее тучи: вот ведь счастье какое людям привалило, и сражаться не пришлось, а добыча царская!

Войско расположилось лагерем в степи, в самом же городе стояли на квартирах только высшие офицеры. Юрий Федорович Лесли остался при своем отряде и жил в палатке, но сразу по прибытии отправился на доклад к командующему. Когда подтянутый худощавый генерал в обшитом золотым галуном мундире и напудренном парике поскакал в город, сопровождаемый сыном-адъютантом и двумя ординарцами, Семен и Никита проводили его взглядами.

– Эх, мать честная! – выдохнул Никита. – Одной канители, небось, на сто рублев ушло!

«Конь у генерала – загляденье», – подумал Семен.

Его с парой других солдат послали отвезти муку в пекарню, и он обрадовался: можно город посмотреть. Улицы такие узкие – двум телегам не разойтись, а то и одной не проехать, поэтому мешки навьючили на лошадей, и солдаты вели их в поводу. Семен, дивуясь, вертел головой, но многого увидеть ему не пришлось: дома все больше каменные, богатые, но чаще спрятаны за высокими заборами, на улицу выходит глухая стена. Казаки говорили, что за стенами, во дворах – сады и фонтаны. Несколько раз попадались площади, где стоял большой дом, словно накрытый котлом, а рядом – два островерхих столба, иглами уходящие в небо. Семену сказали, что это басурманские храмы. Но самое главное чудо явилось ему на обратном пути, когда они возвращались другою дорогой. Дома расступились, и за ними открылась бескрайняя синяя ширь, подернутая легкой рябью, – море.

Забыв обо всем на свете, Семен подбежал к самой воде, увязая сапогами в рыхлом песке, а потом дошел до конца мола и, стоя спиной к каменным бастионам, смотрел туда, где округлый окоем отделял лазоревую скатерть воды, мерцающую солнечными блестками, от голубой пустыни неба. Он простоял бы там незнамо сколько, если бы товарищи не увели. И то сказать: опоздаешь на поверку – попадешь под батоги.

Выйдя за ворота, Семен снова замер в изумлении: возле городской стены во много рядов стояли люди в широких шароварах, бешметах и круглых шапочках и, оборотившись к югу, произносили что-то нараспев, потом вдруг разом поклонились, выпрямились, разом же опустились на колени на расстеленный коврик и, опершись на руки, ткнулись лбом в землю. Сели на пятки: «Аллаху акбар!», снова ткнулись в землю.

– Кто это? – спросил он у проходившего мимо солдата.

– Турки пленные, – скривился тот. – С самого Перекопа их за собой таскаем, наказание одно. Самим есть-пить нечего, а их корми да охраняй, чтоб не убегли.

– А чего это они?

– Молятся. По пять раз на дню вот так в землю кидаются. Первый раз перед рассветом, потом в полдень, к вечеру, как солнце садится и как заря погаснет. Беда с ними.

Под Козловом простояли пятеро суток: солдаты пекли хлеб и сушили сухари. Семен еще трижды возил мешки с мукой в пекарню и каждый раз хоть на минутку, да убегал посмотреть на море. Его удивляло, что оно всегда разное: то яркое, аж глазам больно, то темное, то плещется лениво, облизывая песок, а то все покроется белыми бурунами и шумит… Товарищи уже начали над ним подшучивать, что он к морю бегает, словно к лапушке на свидание. Семен отмалчивался в ответ или беззлобно огрызался. Он не сумел бы объяснить, чтó манит его туда, да никто бы и не понял. Вот Никита, к примеру: разве растолкуешь ему, что на море и дышится не так – только дунет в лицо ветром, и плечи сами расправляются, словно руки сейчас в крылья развернутся, как у чайки, и полетишь за нею вслед высоко от земли? Нет, он все болтает свое: вот ведь сколько воды, а пить нельзя, соленая, даром только пропадает. А то хорошо бы на рыбалку сходить, поглядеть, какая тут рыба водится, да и челны вон на бережку брошены валяются – жалко, с собой взять нельзя. И вот скажи ты мне на милость: почему вода в море соленая, а рыба – такая же, как в реке? Нет чтоб и рыба сразу соленая была! Незачем было бы на соль тратиться, сколько ж денег выгадать можно…

На второй день казаки пригнали откуда-то из степи большое стадо баранов – отбили у татар. Артельные расходчики собрались на дележ; вышло по барану на пятерых. Живем! Ротный привел хмурого чернявого турка с длинными усами и наголо обритой головой под шапочкой-ведерком и велел всем кашеварам сойтись и смотреть, что он будет делать. Турок побормотал что-то по-своему, достал из-за пояса остро наточенный нож и быстрым движением перерезал барану горло; освежевал, выпотрошил, разделал тушу, сложил куски в казан, залил водой, поставил на огонь. Поколдовал над казаном, добавляя туда какие-то порошки из мешочков, которые принес с собой. Промыл в миске сорочинское зерно и выложил поверх мяса, накрыл казан крышкой. Сел перед костром, подвернув под себя ноги. Выждав с полчаса, заглянул под крышку, все перемешал большой деревянной лопаткой, сказал: «Пиляв» – и отступил в сторону. Ротный прежде заставил его попробовать, а потом отпустил и велел раздавать ужин.

– Эх, хороша каша! Навариста! – нахваливал Никита, шепелявя – обжег себе язык. Семен тоже признался себе, что ничего вкуснее не едал.

Через пять дней выступили в поход большим каре, в центре которого медленно продвигался обоз.

Теперь дорога была совсем другой: татары не ждали, что русские пойдут сюда, а потому не успели сжечь траву и завалить колодцы. Степь была похожа на зеленое море с бурунами из седых былок ковыля, и к Семену порой, ненадолго, возвращалось то чувство, какое он испытал, втягивая ноздрями соленый воздух на молу. Степной воздух был сух и ароматен, но от пробиравшегося по степи войска несло людским и конским пóтом, дегтем, нагретой сыромятной кожей и бог знает чем еще. Тревожно пересвистывались суслики, застывая желтыми столбиками, а потом мгновенно скрывались в траве, – это напоминало Семену резкие крики чаек, носившихся над волнами. И ему подумалось, что степь, как и море, манит к себе широтой, привольем, простором, а как заманит – обернется тем, что есть на самом деле: бескрайней пустыней, погибелью.

Драгунский полк, в котором служил Семен, отделили от армии, посадили на коней и с еще одним – генерала Измайлова, – пехотой и казаками выслали вперед другим путем, забирая влево. Солдаты повеселели: это тебе не плестись по степи, нога за ногу, останавливаясь каждые полчаса и дожидаясь на солнцепеке, пока на какой-нибудь телеге заменят лопнувшие постромки. Да и пожива предстоит какая-никакая: в той стороне, куда их ведут, маячат конные татары. Не иначе, там ихняя деревня.

Так и вышло, хотя солдаты были разочарованы видом бедных домишек с глинобитными стенами под камышовой крышей. Но и это незатейливое хозяйство татары приготовились защищать, заслонив собой. Драгун построили в три шеренги, колено о колено, и приказали готовиться к атаке.

Конь тревожно прядает ушами. Сердце гулко стучит в груди. Правая ладонь сжимает рукоять сабли, а левая – поводья. Ротный махнул рукой; первая шеренга тронулась вперед малой рысью; вот взводный прибавил, и все, равняясь на него, пришпорили коней; «ступай-ступай!» – прокатилось по шеренге, и она понеслась галопом, подгоняемая топотом задних шеренг. Впереди загикали татары; тонкий звон, свист, с Семена чем-то сбило шляпу, но лишь когда рядом высоким голосом вскрикнул Никита, он понял, чем – стрелой. Думать было некогда, его неудержимо несло навстречу татарским стрелам и саблям, и когда на него замахнулся оскалившийся узкоглазый всадник, Семен инстинктивно втянул голову в плечи, прикрывшись рукой с клинком. Удар больно отозвался в плече, но татарин проскакал дальше; за спиной заклацало железо; хэканье, взвизг, лошадиный храп…

– Стой! Равняйсь! – пронеслась команда.

Драгуны вернулись назад, сбились в кучу, снова построились.

– Ступай-ступай!

Во вторую атаку Семен изловчился и рубанул татарина в плечо. Потом ему пришлось отбиваться от сильного бритоголового мужика с толстой красной шеей. Рука с саблей онемела, Семен так и сяк поворачивал лошадь, чтобы уйти от удара; татарин в ярости скрипел зубами и непременно достал бы своего врага, если бы подскакавший сбоку казак не снес ему полголовы. Пока драгуны оттягивали защитников деревни на себя, казаки зашли с фланга, по солнцу, а пехота уже вламывалась в дома и поджигала крыши.

Звон сабель и конский топот сменились гудением и треском огня, причитаниями женщин, лаем собак и блеянием овец. Пять казаков гнали впереди себя большую отару, а за деревней остались лежать на земле зарубленные мальчики-пастухи.

Не останавливаясь, пошли дальше. Вторую деревню татары защищали столь же отчаянно, не дрогнув даже после убийственной атаки казаков с пиками. Тогда Лесли приказал драгунам спешиться и стрелять. Татары отступили, когда заполыхали крыши; нескольких заарканили казаки. Бежавшим удалось увести с собой табун, но овцы и даже пара верблюдов стали добычей русских.

Алеющее солнце спускалось к окоему, и солдатам приказали готовиться к ночлегу. Полки построили для вечерней поверки; потери оказались небольшими: убиты один офицер и два казака да ранены один майор и два десятка солдат. Никите стрела прошила руку; осмотревший его лекарь отломал наконечник и выдернул древко, после чего туго замотал рану чистой тканью, на которой тут же проступило красное пятно. Никита взвизгивал во время операции, а потом скулил и плакал, приговаривая: «Смертынька моя пришла», так что лекарь даже осерчал на него, а свои же товарищи осмеяли. Другим пришлось куда тяжелее, у одного начисто отхватило кисть… У Семена болела правая рука, так что он с трудом ею шевелил. Но беспокоило его совсем другое: шляпа его так и пропала, а ведь она двадцать шесть копеек стоит, вычтут теперь из жалованья!

На следующий день к вечеру отряд соединился с армией; раненых отправили в обоз. За ужином солдаты хвастались своими подвигами, многое приукрашивая и преувеличивая; Семен в эти разговоры не вступал. Ночью Миних, взяв с собой донских казаков, пять пехотных полков и пушки Лесли, ушел вперед к Бахчисараю. Утром оттуда прискакал гонец с известием о победе: янычары, изрядно потрепавшие владимирцев, бежали, устрашившись артиллерии. Армия стала сниматься с лагеря.

Семен впервые увидел горы, вставшие на пути несокрушимой стеной. Притулившийся к ним Бахчисарай, столица крымского хана, лежал, словно в ладонях, и не позаботился ни о какой другой защите. После унылого однообразия степи город радовал глаз пестротой. Двухэтажные деревянные дома с двускатными крышами и ажурными решетками выстраивались в ряды и карабкались по уступам гор. Вдали, за мостом через узкую речушку, краснели черепичные крыши ханского дворца, обнесенного стеной с башнями. Возле домов росли темно-зеленые кусты, то тут, то там высились деревья, похожие на воткнутые в землю веретена – или на иглы минаретов. Слева, в отдалении, Семен с удивлением увидел церковь с православным крестом; оказалось, что добрую треть города занимали греки. Они, как и татары, ушли в горы, забрав с собой самое ценное. В домах и на мощеных дворах теперь копошились русские солдаты, которым город отдали на разграбление; когда армия ушла, к ясному голубому небу поднимались черные дымы пожаров.

Армия стала лагерем на речке Альме; солдатам отдан был приказ «в ружье»; драгуны по очереди заступали в караулы. Татары не угомонились: напали на украинских казаков-фуражиров, двести человек побили и столько же увели в плен; набросились на обоз, но охранявшие его солдаты отразили несколько атак; напали и на войско Измайлова, возвращавшееся из Акмечети: ничем не защищенный город калги-султана спалили дотла, забрав богатые припасы. Однако после этого неприятель вступать в бой уже не решался. Бежавший из татарского плена грузин рассказал Миниху, что турки ушли в Кафу, а татарские эмиры бежали в горы или к ногайцам. Миних решил идти к Кафе.

…В выцветшем небе плавится белое солнце, а под ногами еще курится едким дымом черная, пахнущая гарью земля. Высоко-высоко бурой точкой парит коршун, зорко оглядывая степь, а по ней ползет многоголовая людская гусеница, наполняя густой, горячий воздух скрипом колес, шарканьем ног, частым, прерывистым дыханием, резкими запахами пота, рвоты, испражнений…

Воды нет; солдатам выдают по утрам лишь по чарке вина из бочки и велят держать во рту свинцовую пулю. Губы потрескались, кожа шелушится, в висках стучит, думка лишь об одном: пить!.. Да еще полежать, отдохнуть… Но нет, гонят дальше. Бывает, что люди замертво падают на ходу; их подбирают, кладут на телеги, а вечером те, кто еще держится на ногах, роют наскоро братскую могилу.

В полку Семена каждый третий уже лежит в такой яме или дожидается своей очереди, мечась в горячечном бреду. Из его «каши» остался он один. Здоровых к больным не пускают – тем все равно ничем не поможешь; жив ли еще Никита, Семен не знает, да и Бог с ним совсем. Он сам едва переставляет ноги; знойный воздух обжигает пересохшую гортань, в глазах вспыхивают искры, и вдруг все вокруг вертится колесом, и земля больно его ударяет, прежде чем подарить блаженный покой.

Покой длится недолго: Семену смачивают губы водкой, от чего те горят и саднят, слегка брызгают ею же в лицо, бьют по щекам. Человек в генеральском мундире смотрит с высоты своей лошади, как солдата приводят в чувство.

– Бедни руски зольдат! – громко говорит он своим адъютантам, когда шатающегося Семена поднимают на ноги. – Фельдмаршал Миних хочет уморить его голодом и трудами!

Семен и два поддерживающих его казака, застыв, смотрят вслед удаляющимся всадникам.

– Ишь ты! Пожалел нас немец! – хрипло говорит один казак.

– Пожалел волк кобылу: оставил хвост да гриву, – отзывается другой.

На пятый день Миних, славший победные реляции в Петербург, все же смирился с неизбежным: армия повернула на север – к Перекопу. Путь туда занял десять дней, и после пережитого походного ада лагерь показался раем: вода! В Перекоп как раз подвезли ржаные сухари, и среди солдат сновали маркитанты с водкой и разными припасами.

С неделю лагерь напоминал собой гигантский лазарет. Чтобы зря не переводить провиант, турок отправили под конвоем в Украину, донских и запорожских казаков распустили по домам. Три тысячи солдат послали срывать перекопские укрепления, а шесть драгунских полков отрядили в конвой – оберегать больных по дороге к Днепру.

Июль на исходе, в великорусских селах закончился сенокос, а тут, в степи, – трава высотой с человеческий рост, в которой шныряют зайцы и куропатки. Особо шустрые из солдат наловчились хватать перепелов руками. Вечером их, ощипав, запекали в углях, ели, обжигаясь, обсасывая косточки, и все наесться не могли. С высоких курганов на это бесстрастно взирали истуканы – каменные бабы, обратив плоские лики на восток. Семену было не по себе от этих стершихся лиц, обвислых грудей, сложенных под животом рук. Неизвестно, кто их поставил, когда и зачем; они стояли тут, когда на свете еще не было ни самого Семена, ни его отца, ни деда; он сгинет – а они так и останутся стоять, дожидаясь непонятно чего, напоминая непонятно кому непонятно о чем, и в этой-то их неизменности и тайне было что-то тревожное, наводящее тоску. Зато не позабыть, что ты еще не дома, в чужой земле. Каждую ночь, располагаясь на стоянку, вокруг лагеря выкапывали канаву шириной в аршин (не ровен час, татары траву подожгут), а на каждой телеге непременно везли метлу для тушения огня.

Неподалеку от развалин Кызы-Кермена, где татары во время своих набегов обычно переправлялись через Днепр, увидали первый ретраншемент, где несли караул с полтысячи солдат и столько же казаков. Дальше вверх по Днепру через каждые восемь верст были устроены редуты под охраной десяти – двадцати солдат с офицером; там можно было отдохнуть, разжиться сеном. Второй ретраншемент был на реке Белозерке, третий – на Самаре. Там Миних устроил смотр своим войскам.

Семен впервые увидел человека, о котором столько слышал. В рассказах солдат, по обыкновению, быль смешивалась с небылицей. Фельдмаршалом восхищались за его храбрость, когда шли вперед за добычей, и проклинали его, когда волочились назад, умирая от жажды. Теперь же сухопарого человека невысокого роста, с проницательными глазами на некрасивом утомленном лице и упрямой складкой тонких губ над волевым подбородком, приветствовали троекратным криком «Виват!». В каждом полку, вернувшемся из Крыма, людей оставалось меньше половины, и фельдмаршал отказался от плана нового похода той же осенью, перенес его на весну и распустил полки на зимние квартиры. Тем более что, пока он жег дворец крымского хана, Ласси взял Азов.

* * *

Зима выдалась холодная, снежная; каждый день солдат гоняют к Днепру колоть лед, чтобы татары не подобрались. Замерзшая река – лучшая дорога: ровная, гладкая.

Память человеческая странно устроена. Полгода не прошло, как вернулись из Крыма, а уж Семену кажется, что было это давным-давно, да и с ним ли? Вправду ли он все это видел – степи, море, горы? По вечерам ротные говоруны рассказывают раскрывшим рот новобранцам про татарские стрелы, заваленные колодцы, несметные сокровища, спрятанные в мечетях, а Семен все больше молчит. Чем больше про это говоришь, тем больше жизнь превращается в сказку, предание, и даже сам рассказчик уже не сможет побожиться, что говорит одну чистую правду, ничего не приврав.

Жизнь идет своим чередом, один день похож на другой: утром – поверка, общая молитва – и на реку, лед колоть. Потом обед, учение, вечерняя поверка, развод караулов – и по домам. Зимой продрогшее солнце торопится на боковую, темнеет рано, зато звезды горят ярче, мерцают, переговариваются. Мороз щиплет за щеки и за уши, а дело караула – не только не замерзнуть, но и посматривать туда, на линию, где поставлены сторожевые столбы. Там, по линии, разъезжают дозором запорожцы. Загорелась смоляная бочка на одном столбе – татары выступили в поход, две бочки запылали – подходят к нашим пределам, а уж если три огонька горят в ночи – скоро жди к себе непрошеных гостей.

Но то ли караул сплоховал, не доглядел, то ли казак вовремя не успел бочки запалить, а только нагрянули басурмане нежданно-негаданно. Точно длинная черная змея извивается по снегу – отряд в две тысячи сабель, каждый всадник ведет двух свободных лошадей в поводу, а позади едут кибитки, чтобы класть в них награбленное добро. Ползет змея, а в Переволочне всего-то две роты по хатам стоят! Юрий Федорович Лесли отправил гонца за подмогой, с досадой посмотрел ему вслед, как он плюхается в седле, болтая локтями, а сам велел бить тревогу, всем, кто есть, – на конь! Сабли наголо! За мной! Ступай-ступай!

Вылетели на лед, заново спаянный за ночь, – стайка оводов, которую лошадь сейчас смахнет своим хвостом. Семен увидал, как генерал упал с коня, заливая алой кровью белый снег, как навалились татары на его сына… А потом правый глаз ожгло дикой болью, и свет померк.

Глава 8

Осенью, когда птичьи стаи улетают в дальние края за лучшей жизнью, смотреть на них – такая тоска, что хоть волком вой. А по весне, как воротятся, наполнив воздух шумной радостью, в сердце вновь пробуждается глупая надежда на то, что вот теперь-то в жизни точно выйдет перемена и тебе тоже позволят вернуться домой! Сердце – ему ведь не прикажешь, вот и верит, глупое. Тем более что тебе всего-то двадцать четыре года, и ты не чуешь под ногами земли от счастья, потому что муж обрадовался, когда узнал, что ты снова с брюхом.

Надежда надеждой, а жизнь приучила всякую новость встречать с опаской. Вот причалило к пристани судно, и сошел на берег гвардейский капитан-поручик – к чему бы это? К добру или к худу? К воеводе прямиком направился; как бы узнать, кто таков? Прибежала девка от Настасьи Петровны: офицер молодой, красавец, по фамилии Ушаков. Уж не родственник ли самого Андрея Ивановича Ушакова, главы Тайной канцелярии? Господи, Пресвятая Богородица, спаси и сохрани!

Что еще у них можно отобрать? Разве головы снять? Господи, Господи, свят-свят-свят! Книги запретные в надежном тайнике, а рукописную, о коронации Петра II, Николай и вовсе сжег. Зла на них здесь никто не держит. Дмитрий Леонтьевич Овцын вызван из Обдорска в Петербург для отчета о своих трудах: капитан-командор Беринг, недавно выехавший из Якутска в Охотск, прислал ему письмо с похвалами по поводу благополучного завершения плавания 1737 года. Овцын обещал похлопотать за них в столице… лишь бы ему самому не вышло никакой беды…

Наташа вздрагивает, когда внизу хлопает дверь и на лестнице слышатся шаги с постукиванием ножен о ступеньки. Иван тяжело поднимается с лавки, чтобы встретить гостя стоя. Его щеки покрыты трехдневной щетиной, волосы не чесаны, глаза опухли. Но офицер при входе отдает ему честь, затем снимает треуголку и крестится на иконы. Добрый знак. Иван приглашает его садиться. Не желает ли он выпить и закусить? Гость просит подать китайского чаю.

У Федора Ушакова открытое лицо, и смотрит он прямо, и улыбается не одними лишь губами. Он и вправду приходится сродни сенатору, но явно не царедворец, в гвардию попал и чин свой получил не по протекции, а за заслуги. Наташа припоминает, чтó она слышала об Ушаковых: древний, но захудалый дворянский род с Новгородчины, пятеро братьев, рано оставшихся сиротами, которых вырастил-выкормил единственный их крепостной, все служили солдатами в армии при Петре Великом, и старший честностью и упорством снискал доверие царя, чины и поместья. При восшествии на престол Анны Иоанновны генерал-лейтенант Андрей Иванович Ушаков вместе с другими дворянами просил ее принять самодержавство, не желая, чтобы власть перешла в руки Верховного совета, где верховодили Долгоруковы. Ну так что ж? Ему лично Долгоруковы никакого зла не сделали, да и сколько с тех пор времени прошло – восемь лет!

Ушаков-младший сообщает радостную весть: дядюшка Сергей Григорьевич Долгоруков полностью прощен, ему приказано явиться в Петербург! Даст Бог, императрица и князю Ивану дозволит вернуться в Москву со всем семейством! Услышал Господь Наташины молитвы! Гость подробно расспрашивает, как они живут, в чем самая большая нужда, хватает ли отпускаемых на них денег, нет ли от кого обид. Наташе очень хочется спросить, позволено ли ей будет иметь корреспонденцию с родными, но она сдерживает себя, боясь повредить делу своей торопливостью, сидит с бьющимся сердцем и молчит, пока мужчины разговаривают, ограничившись ролью хозяйки: на столе чай и варенье, которое она приберегала для Мишутки.

Гость поблагодарил за угощение и откланялся, пообещав завтра прийти обедать: ему надо переговорить со всеми для составления подробного репорта. Иван и Наташа молча смотрят друг на друга, не зная, что и думать.

– Ты бы, Ванечка, побрился, – робко говорит Наташа. – Он капитан-поручик, а ты ведь майор…

Иван пожал плечами: мол, ну и что? Был майор! – однако позже все же пошел к гарнизонному цирюльнику.

В горнице княжон переполох. Гвардейский офицер, хорош собой, родовит, верно, богат, да холост! Екатерина достала из сундука все свои платья, разложила их на кровати и придирчиво осматривает: которое из них не стыдно будет надеть? Анна просит дать платье и ей, а когда Екатерина сухо отказывает, начинает плакать. Ей уже пошел двадцать первый год, а ведет себя, как ребенок! Господи, неужели непонятно! Платье надо уметь носить! Анна не приучена к корсету, ей роба пойдет, как корове седло! Ну разве что вот этот зеленый тафтяной кунтуш, который Екатерина носила, когда была беременна. Боже мой, Боже мой, в Петербурге наверняка уже другая мода, да и от лежанья в сундуке наряды лучше не становятся! Кружева совсем измялись! Не будет ли она выглядеть в этом смешно? И потом – появиться в робе в избе… Протиснется ли она в дверь в этой юбке, натянутой на «панье»?… Нет! Именно в робе, именно в избе! Пусть офицер увидит, что ей здесь совсем не место!

Екатерина, наконец, останавливает свой выбор на небесно-голубом атласном корсаже и такого же цвета распашном платье, украшенном шитьем. Она видит, что Елене тоже хочется выйти к обеду в красивом наряде, но гордость не позволяет унизиться до просьб. Как угодно, сестрица, я не обязана предугадывать твои желания – и тем более их выполнять.

Дурак Алексей прыснул при виде сестры, затянутой в корсет, с высоко зачесанными и припудренными волосами (хорошо, что не выбросила коробку: с донышка наскребла). Но в отношении гвардейца ее план, кажется, сработал: за этим столом, рядом с сестрами и невесткой, она выглядела нездешним существом.

Разговор как-то не клеился, все чувствовали себя смущенно. О чем говорить? Радоваться и благодарить пока еще не за что, жаловаться опасно: можно навлечь на себя еще худшую беду. Язык мой – враг мой… Ушаков посетовал, что не знает последних столичных новостей, потому что уже с полгода живет в Тобольске. Когда он уезжал, обер-камергер Бирон был избран курляндским герцогом, а фельдмаршал Миних захватил у турок Очаков, но это, верно, здесь давно уже известно? Алексей, собравшись духом, взволнованно сказал, что рад успехам фельдмаршала – как всякий честный сын Отечества, готовый послужить своей государыне в любом конце страны, куда ей угодно будет его определить, для вящей славы ее и России. После этого уже никто не поднимал глаз от своей тарелки, и обед завершился в молчании.

После трапезы Ушаков изъявил желание продолжить конфиденциальные расспросы и переговорить тет-а-тет с княжной Екатериной. Все вышли, оставив их наедине.

Капитан-поручик осведомился, испытывает ли княжна в чем-либо нужду и не чинит ли ей кто каких обид. Екатерина ответила ему грустной полуулыбкой и слегка покачала головой, томно склонив ее к плечу: она смиренно приняла свой жребий, но разве этого она достойна? И тут же, не удержавшись, метнула быстрый взгляд к двери: плотно ли прикрыта? Не подслушивают ли? Ушаков этот взгляд перехватил и заговорил тише, подавшись к ней через стол.

Государыня прекрасно понимает, что княжна Долгорукова была приневолена к браку отцом, и виновной ее не считает. Она сама вышла замуж не своею охотою, а по воле дядюшки-императора. Однако нельзя оставлять без наказания злоумышлений прошлых лет, дабы не поощрять их в будущем.

Екатерина отвечала, что всегда была покорна воле государевой и родительской, теперь же, лишившись отца и матери, передает себя целиком во власть государыни.

Раз так, согласна ли она отвечать чистосердечно и откровенно, ничего не тая, но и ничего не выдумывая?

Екатерина молча встала, перекрестилась на иконы и поклонилась им.

Очень хорошо. Не доводилось ли ей слышать от братьев каких-либо непристойных слов в поношение императрице и членам ее фамилии? Не утаил ли князь Иван во время обысков каких-либо вещей, которые ему было велено отдать? И откуда у него деньги? Из казны им отпускают рубль в день на человека, а княгиня Наталья, званная в прошлом году на свадьбу, подарила невесте серебряные вызолоченные серьги. От чьих щедрот такие подарки? Ладно бы еще только церкви жертвовали, а то воеводихе Бобровской – серебряную парчу…

Екатерина приняла исповедальный тон, стараясь, чтобы ее голос звучал взволнованно и искренне, хотя многие ответы были продуманы ею заранее. Она то опускала пушистые ресницы, склоняя голову к вздымающейся груди, то вскидывала подбородок, распахнув свои незабудковые глаза. За разговором они и не заметили, как в горницу просочились сумерки. И лишь когда в дверь постучали и Елена мстительно-громким голосом спросила с той стороны, не подать ли им огня, Ушаков встал и попрощался, отвесив глубокий поклон; Екатерина присела в низком реверансе.

В Березове Ушаков прожил два месяца, расспрашивая жителей и церковный причт. Переговорил со всеми Долгоруковыми по отдельности и еще трижды у них обедал, ободряя и обнадеживая. Перед отъездом зашел проститься; Иван пошел провожать его на пристань.

Наташа услала Мишутку погулять с няней во дворе, а сама бесцельно ходила по комнате, не зная, куда себя деть. Каким тяжким теперь сделается ожидание, когда в темной ночи мелькнул проблеск света! Если Ушакова не задержат в Тобольске дела, он все равно не попадет в Петербург раньше зимы. У государыни много важных дел, когда еще она соизволит ознакомиться с его репортом! И даже если их дело не затеряется в Сенате, даже если на него будет наложена положительная резолюция, гонец с нею не поспеет сюда до ледохода и половодья, а это значит – целый год еще томиться неизвестностью, между надеждой и тоской! Целый год, а может, и больше!

Скрипнула дверь, и через порог, пригнувшись, шагнул Александр. К двадцати годам он вымахал в здоровенного детину и отпустил усы. Притворил дверь, обвел глазами комнату, словно искал кого-то.

– Ивана нет, ушел на пристань, – сказала ему Наташа. – Как думаешь, Алексаша…

И не договорив, упала на колени перед образами, стала креститься, беззвучно шепча слова молитвы. Поклонилась, встала, обернулась – и чуть не вскрикнула, увидев Александра совсем рядом с собой. А он вдруг обхватил ее руками и стал жадно целовать.

Наташа уворачивалась, извивалась в его медвежьих объятиях, отталкивала его что было сил. Когда он, наконец, разжал руки, она попятилась и упала на лавку, выставив вперед ладонь и испуганно глядя на него:

– Ты что?…

– Не видишь – что? – Александр тяжело дышал, нависая над ней, и вдруг засопел, смаргивая слезы, продолжил уже другим, срывающимся голосом: – Столько лет не видишь?… Люблю я тебя!

Наташа ошарашенно молчала, не зная, что ей делать. У Александра кривились губы, из горла вырывался всхлипывающий свист, но вот он обеими ладонями разом вытер глаза, овладел собой и заговорил зло, глядя в сторону:

– Сдался он тебе! Ты ему нужна лишь для забавы, а случись выбирать – на штоф тебя променяет! А мне без тебя белый свет не мил!..

Помолчал, снова посмотрел на Наташу, шагнул к ней:

– Лапушка моя!..

Жаркий гнев ударил Наташе в голову, глаза ее засверкали.

– Не смей! – крикнула она, чувствуя, что ее всю трясет. – Ступай прочь! Вон!

Глаза Александра снова злобно сузились, на скулах заходили желваки.

– Тварь! – выкрикнул он, словно выплюнул, и стукнул кулаком себя в грудь: – Всю жизнь вы мою загубили! Так прежде я вас погублю!

Вышел, хлопнув дверью, загрохотали яростные шаги в сенях, и с этим шумом к горлу подкатила дурнота: Наташу вырвало прямо на пол.

Не успели в Березове стихнуть пересуды после отъезда Ушакова, а уж майор Петров получил из Тобольска приказ: отделить князя Ивана от жены и родни и держать его под строгим караулом.

Острожная тюрьма – землянка в три аршина глубиной и высотой в аршин; у самой земли – небольшое окошко, забранное двумя толстыми прутьями, через которое часовой подает арестанту хлеб и воду. Сыро, зябко, сумрачно; на полу деревянные нары с гнилой соломой; тесно: три шага вдоль, два поперек. Разговаривать с арестантом не велено. Часовой ходит взад-вперед, нося на плече ружье с примкнутым штыком. Скучно. И трубочку раскурить на посту нельзя – мошку отгонять.

Солнце скрылось за острожным частоколом, небо над головой позеленело, потянуло сыростью от земли. Пробили вечернюю зорю – отбой. Значит, два часа еще тут помаяться, а потом – смена.

Шорох послышался в темноте, чьи-то шаги. «Стой, кто идет?» Невысокая фигурка испуганно замерла, прижав узелок к округлившемуся пузу. А-а-а… Майор Петров сказал: к арестанту никого не подпушшать, но ежели придет жена, отвернуться, прочитать пять раз «Отче наш» и уж потом сказать ей, чтоб уходила. «Отче наш, Иже еси на небесех…»

Наташа опускается возле окошка на колени, шепчет:

– Ванечка, Ванечка, слышишь? Я тебе шанежек принесла…

Иван вскакивает с соломы, бросается к окошку, и Наташа, торопясь, просовывает ему сквозь прутья узелок и штоф с молоком. Иван обхватывает ее руку холодными пальцами, ласково поглаживает; Наташа замирает.

– Не сидела бы ты на земле-то, застудишься, – шепчет он.

– Ничего, я на пятках.

Она наугад гладит его по небритой щеке. Сидеть неудобно, живот не позволяет нагнуться ниже, и она не видит его лица. Солдат брякает лядункой о ружье.

– А у нас обыск был, – торопится Наташа сообщить самое важное.

– Нашли?

– Нет.

«Аминь». – Солдат поворачивается и берет ружье наперевес.

– Ты не бойся, Ванечка, не разлучат нас, – отчаянно частит Наташа. – Куда ты, туда и я. В Камчатку сошлют – в Камчатку за тобой пойду. Ничего, и в Камчатке люди живут…

– Не положено! – говорит солдат.

– Что?

– Уходи, говорю! Нечего тут… Не положено.

Наташа с трудом поднимается, опираясь о крышу Ивановой тюрьмы, и уходит в ночь.

Поздним промозглым вечером к пристани причалила баржа с солдатами. Долгоруковы уже спать полегли, когда к ним вломились; Николая и Александра увели, Алексея не тронули. Наташа, задыхаясь, сидела на постели, неотрывно глядя на дверь расширенными от ужаса глазами; в полумраке белели испуганные лица двух девок. Громкие голоса, топот сапог, бряцание чего-то железного, но вот и стихло все – ее не потревожили. Мишутка, разоспавшись, ничего не слыхал. В животе ворохнулся младенец; Наташа погладила его рукой, успокаивая. Посидела еще немного, прислушиваясь, потом снова легла. Завтра она пойдет к Петрову и все узнает.

Утром стало понятно, что стряслась большая беда. На пути ей попалась заплаканная, растрепанная Настасья Петровна: старика ее ночью тоже увели незнамо куда, ей ничего не сказали. И Семена Григорьича забрали, вместо него теперь новый офицер, солдат всех заменили. Наташа поспешила к Ивановой землянке – пусто! Что же это, Господи! Она к воротам – не пускают! Не велено! Даже в церковь выйти нельзя!.. Позже уж прознали окольными путями, что и отца Илью забрали, а с ним других четырех священников, да еще три десятка человек…

Небо застит тусклая хмарь. Ветер носится злобным псом, сгоняя сизые тучи, а потом рвет их в клочки. Не выдержав муки, те проливаются плотным дождем; он стегает березки, хлещет по телу Сосьвы, и вот уже даже сухими глазами видится все, как сквозь слезы, расплываясь в сырой белесой мгле.

В сенях – ахи, охи, вскрик; в дверь просовывается девка с вытаращенными глазами: «Увозят их! Увозят!» Простоволосая Наташа скатывается с крыльца, бежит что есть мочи к воротам, оскальзываясь в лужах, ее хватают дюжие руки: «Стой! Куда прешь?»

– Пустите! – вырывается Наташа. – Люди вы или кто?

Ее толкают, она падает в жидкую грязь, ползет на коленях к солдатам у ворот, протягивает к ним руки, молит, рыдая:

– Помилуйте, когда вы христиане, дайте только взглянуть на него и проститься!

Солдаты наставляют на нее острия штыков. Наташа рвет на себе волосы и воет. К воротам идет капрал; она бросается к нему, хватает за сапог, кричит: «Ради Христа!» Капрал отшвыривает ее ногой, отдает солдатам приказ, и Наташу волокут в темницу, вталкивают туда и запирают на замок.

Глава 9

Вскоре после Петрова дня всей деревней отправились на сенокос. Загодя отбили и наточили косы, с вечера приготовили корзины со снедью, а утром, еще до света, двинулись в путь: ребятишки, каких не с кем дома оставить, на телегах, а мужики с косами да бабы с граблями – пешком по обочинам.

Макар Захарыч остался единственным кормильцем: вовремя не женившегося Пахомку староста упек-таки в солдаты, а Ермолай поздней осенью, возвращаясь пьяный с гулянки, свалился в канаву, пролежал там всю ночь, простыл и помер. С тех пор отец посуровел, замкнулся в себе и, хотя никому этого не говорил, даже попу на исповеди, корил себя за то, что недоглядел за сыновьями, выросли они такими шалыганами. Зато внуку теперь решил спуску не давать: гни дерево, пока гнется.

Дуня совсем не убивалась по мужу. То есть она, как полагается, выла, когда его клали в гроб и выносили из избы, причитая: «На кого ж ты нас покинул!» – но делала это под суровым взглядом свекрови, а вовсе не от горя, и глаза ее были сухи. Позже она сама себя спрашивала: отчего так? Ведь грех это, Ермолай был ей муж, отец ее детей (маленькая Танюшка только-только начала ходить). А что бил ее – так это уж так заведено… Она молилась за упокой Ермолаевой души и просила Богородицу заступиться за нее перед Сыном… Но вскоре молитвы ее стали совсем о другом: чтобы умилостивил Господь свекра со свекровью, чтобы сохранил и уберег ее деток. У Дуни сердце разрывалось, когда шестилетний Ваня кричал под розгами, но она могла лишь утешать его потом в чулане, прижав к своей груди и сглатывая слезы.

Небо на востоке посветлело у кромки окоема, когда семьи разбрелись вдоль луга и принялись ставить шалаши из дранки и складывать туда припасы. Дуня осторожно перенесла в шалаш спящую Танюшку и стала помогать другим бабам. Мужики тем временем уже вставали в ряды по пять-шесть человек – направляющий впереди, остальные сзади, – чтобы скорей приниматься за дело: роса выпала обильная, день будет ясный, жаркий, а росистую траву легче косить.

Направляющим шел Макар Захарыч. Коса в его сильных руках пела звонкую, веселую песню; захват он делал большой, прокос получался широкий, и работал он споро, легко. Молодые парни, пытаясь за ним поспеть, запыхались, взопрели. Дуня невзначай увидела, как Матрена Тимофеевна смотрит вслед мужу, позади которого оставалось ровно скошенное место и толстым валком ложилась сочная трава: лицо свекрови разгладилось и посветлело от гордости и умиления. Это было так удивительно, что Дуня позабыла отвести глаза, за что сразу и поплатилась: почувствовав на себе ее взгляд, свекровь немедленно нахмурилась, обругала ее баклушницей и мызгуньей, замахнулась рогатиной… Дуня с Грушей принялись разбивать валок, трепля его деревянными зубьями грабель.

Показался краешек солнца, и вскоре все оно – ясное, умытое – выкатилось в бирюзовое небо, прогоняя последнюю тень. Ночная прохлада скоро забылась; рубахи липли к потным спинам, намокали под мышками; натруженные ладони горели. Косцы ушли далеко вперед, и среди баб и девок, предоставленных самим себе, начались шутки, разговоры, взрывы смеха, то гаснущие под суровыми окликами большух, то вспыхивающие с новой силой. Дуня и Груша молча работали друг против друга, только сопели. Пройдя рядок, Дуня останавливалась, чтобы утереть рукавом пот с лица, и оглядывалась, ища беспокойным взглядом детей: не случилось бы какой беды. Она наказала Ванюшке присматривать за сестренкой, не подходить близко к косцам, не купаться одним в речке, не сидеть на траве (вдруг гадюка), но сердце ее не успокаивалось, пока глаза не натыкались на две русые головки. Солнце уже сильно припекало, над скошенным лугом колебалось марево зноя, когда по рядам пронеслось долгожданное: «Шабаш!»

Перед их шалашом дымил костер, над которым был подвешен большой котел с густой пыхавшей кашей. Матрена Тимофеевна резала каравай, прижав его к груди. Сняв котел с огня, уселись вокруг вместе с работниками и большой соседской семьей. Каждый получил по ломтю хлеба с щедрым шматом домашнего сала. Ложками в котел залезали по старшинству, а Дуня больше старалась накормить детей, чтоб не обожглись горячей кашей, вели себя тихо и не получили ложкой по лбу от сурового деда. После каши доели хлеб с салом и зеленым луком, запили квасом. Старики легли отдохнуть в теньке под натянутой на колышках холстиной, а Дуня с Грушей прибрали остатки от обеда и помыли посуду.

От нагретой скошенной травы шел густой, дурмяный аромат. Танюшка спала, положив под щечку кулачок и приоткрыв ротик. Ванюшку тоже разморило. Дуня легла рядом на спину, сощурила веки и смотрела сквозь ресницы, как расплавленное солнце растекается острыми лучами в стороны и вновь вспыхивает красной сияющей точкой. По всему телу разлилась усталость, хотелось вот так лежать и не вставать. Жаркой, душной периной сверху навалился сон, не освежавший сил, и когда Дуню растолкала свекровь, голова у нее была тяжелая, точно ее набили песком.

Подсохшее за день сено теперь сгребали граблями в валы, а мужики вилами метали его в копны. С этой работой управились быстро, солнце висело еще высоко. Детишки разбрелись вдоль опушки леса, выискивая в траве землянику и собирая ее в туески; парни и девки затеяли посиделки; то тут, то там вдруг взметывалась песня, длинная и протяжная, но стихала сама собой, а то кто-нибудь начинал частить задорные слова под разудалый мотив, подхваченный жалейкой, и его заглушал общий смех.

Дуня с Грушей сидели рядом у шалаша, вытянув усталые ноги.

– Спой, Груша, – попросила Дуня, чтобы не думать о том, как там дети: не отобьются ли от всех? не заблудятся ли?

У Груши был сильный, низкий, грудной голос. Дуне нравилось слушать, как она поет, а сама она уже давно не певала.

– Не хочется что-то. Уморилась.

– Ну пожалуйста, Грушенька!

Сев поудобнее, Груша развязала концы платка и разложила их по плечам.

Выйду ль я на реченьку,

Посмотрю на быструю, —

запела она, и соседний кружок разом смолк, прислушиваясь.

Не увижу ль я свого милого,

Сердцу дорогого…

Дуня слушала слова веселой песни, и глаза ее почему-то наполнились слезами, в носу защипало.

А сегодня мой милой

Вдоль по улице прошел,

Вдоль по улице прошел,

Громко звонко просвистал…

Какой-то озорник ответил присвистом; взвизгнула девка, которую, должно быть, ущипнули за бок.

За белы рученьки примал,

Жарко к сердцу прижимал.

Здравствуй, любушка моя…

Голос Груши задрожал, прервался, и она вдруг заплакала навзрыд, повалившись на бок, стянув с головы платок и закрыв им лицо.

Дуня, всхлипывая, гладила ее по руке, по волосам, не пытаясь утешать. Она понимала, о чем думала ее изуродованная бельмом, некрасивая золовка, которой, видно, никогда не узнать этой самой жаркой любви, не услышать ласковых слов… А ее-то, Дуни, жизнь чем лучше? Замуж взяли – эка радость! Уж лучше б в девках в доме у тятеньки просидела! И Дуня, подвывая, уткнулась мокрым лицом в согнутые колени.

– Мамка, мамка, не плачь! – послышался дрожащий Ваняткин голос. – Вот, на-ка! Глянь, сколько набрал!

Дуня поскорей утерла глаза и попыталась улыбнуться. Ваня протягивал ей туесок, донышко которого покрывала красная, пахучая земляника.

– Ой, сколько! Да сладкая какая! Спасибо, сынок! И тетеньку угости!

Ваня присел с туеском рядом с Грушей, а Дуня занялась дочуркой, у которой все личико и ладошки были вымазаны сладким липким соком. Умыв Танюшку и умывшись сама, она долго исступленно целовала ее и Ваню, думая про себя: «Родненькие мои! Родненькие!»

На следующий день, как сошла роса, копны развалили, просушили, потом снова скопнили и стали метать в стога. На вершине стога стоял Макар Захарыч: ему забрасывали охапки, а он разрывал их и укладывал по кругу, чтобы стог получился ровный, не перекосился, а верхушку дождик не пробил. Когда выросла такая гора, что уж и вилами до верха не достать, хозяин притоптал верхушку, работник перекинул через нее вожжи, крепко держа один конец в руках, а Макар Захарыч ухватился за другой и стал медленно спускаться с противоположной стороны, чтобы стог не поехал. Дуня следила за его движениями, прижав руки к груди, и выдохнула, только когда он коснулся земли. Он посмотрел на нее – но не так, как обычно, и от этого взгляда она почему-то покраснела и опустила глаза.

Вечером Матрена Тимофеевна пошла в деревню – встретить корову, подоить ее, накормить скотину и кур, переночевать в доме, чтобы с утра снова подоить буренку, выпустить ее в стадо, задать курам корм и вернуться. Спать легли рано, еще не догорела вечерняя заря: утром до свету вставать – коси, коса, пока роса. Дети что-то долго колготились, не засыпали; Дуня уж и побранила их, и колыбельную спела. В сгустившейся темноте стелились понизу шепотные шорохи; стрекотали кузнечики, назойливо пищали комары. Звук звонкого поцелуя разносился далеко, и где-то разгоряченно шуршали сеном.

Дуня уже почти заснула, как вдруг кто-то тронул ее за плечо, провел рукой по груди. Она села рывком, задыхаясь от неожиданности и страха.

– Кто здесь?

– Ну-ну, не блажи, – послышался рядом шепот свекра. – Ложись-ка…

Он потянул ее книзу за ворот рубахи, ткань с треском порвалась. Дуня вывернулась, вскочила на ноги, придерживая ворот рукой. Она растерялась, не зная, что ей делать, и лишь прерывисто дышала, не решаясь закричать. Свекор тоже поднялся и шагнул к ней; изо рта у него пахло луком.

– Чего ты, дура! Ложись, говорю!

Он облапил ее, одной рукой задирая подол.

– Пусти! – взвизгнула Дуня и оттолкнула его изо всех сил.

Было новолуние, но глаза успели привыкнуть к темноте. У ската шалаша стояли прислоненные к нему грабли и прочие вещи; Дуня схватила рогатину и направила против свекра:

– Уйди, проклятый!

Макар Захарыч стоял против нее черной горой – большой, широкоплечий. Дуня стиснула в руках рогатину, подстерегая его движения, покрепче уперлась ногами в землю. Сердце у нее колотилось так, что к горлу подкатывала дурнота; она сжала зубы. Страх внезапно прошел, теперь ею владела только лютая ненависть. Свекор словно почувствовал это: молча, неторопливо сплюнул на землю, повернулся и ушел. Дуня еще какое-то время постояла, карауля опасность, потом легла поближе к детям, положив рогатину рядом с собой. По телу ее колючими волнами пробегала мелкая дрожь, но через какое-то время она все же забылась неглубоким, тревожным сном. Утром, когда все подымались на работу, кое-как зашила разорванный ворот прямо на себе. Хорошо, что Груша молчалива да неприметлива.

Когда пришла Матрена Тимофеевна, Дуня, выбрав удобную минутку, вызвалась самой сходить сегодня в деревню, обиходить скотину – зачем матушке ноги бить. Свекровь взглянула на нее тем пристальным, глубоко проникающим взглядом, который Дуня никогда не могла выдержать.

– Что это у тебя – вроде ворот разорван?

– Вечор обо что-то зацепилась в темноте…

– Ну, сходи, – с расстановкой произнесла свекровь. – Заодно рубаху сменишь. Негоже так-то на люди показываться.

Дуня стала возвращаться в деревню каждый вечер, оставив детей на попечение Груши. Та привычно ворчала: «Навязались вы на мою голову!» – но Дуня знала, что она это так, не от сердца. В первую ночь она долго не могла заснуть: было непривычно, что она совсем одна, все мысли по-прежнему бродили там, на лугу, где ее семья. Но очень скоро одиночество подействовало на нее благотворно: Дуня крепко спала без снов, и когда утром, проводив корову в стадо, спешила обратно к детям, чувствовала себя бодрой и даже улыбалась.

На третий или четвертый вечер, когда она процеживала молоко, во двор прибрела старуха Егорьиха – старая бездетная солдатка, о которой по деревне ходила дурная слава. Егорьиха жила на отшибе, варила бражку и приторговывала ею, да еще, как говорили, к ней по ночам наведывались разбойники, прятали у нее награбленное добро. Днем же Егорьиха шаталась по деревне, набивалась в гости на угощение, разносила сплетни. Ее не любили, но боялись – а потому не отказывали. Когда Макар Захарыч однажды, сурово сдвинув брови, указал ей за порог, Пахомку вскорости забрали в солдаты, и Матрена Тимофеевна потом долго колола этим мужу глаза. Поэтому Дуня, завидев Егорьиху, ласково улыбнулась, справилась о ее здоровье и предложила испить парного молочка, хотя сердце у нее екнуло и на душе стало нехорошо.

– Да какое наше здоровье: маешься день, маешься ночь, молишь Бога, чтобы прибрал поскорее, – зачастила Егорьиха, принимая угощение. – Ноги гудут, спину ломит – согнешься, так не разогнешься. Ты бы, голубка, проводила меня до дому. Что-то в глазах темно и дышать тяжко, боюсь, не дойду.

Дуня какое-то время колебалась: не уважить Егорьиху – возможно, навлечь на себя беду, показаться рядом с ней на улице – могут пойти еще худшие сплетни. Хотя кому сейчас эти сплетни разносить? Все на сенокосе, а старики по домам на печи сидят.

Они пошли. Егорьиха просила поддерживать ее под руку и время от времени громко причитала: «Ох, тяжко! Ох, мочи нет!» Но когда они прошли почти всю улицу, ей вдруг полегчало.

– Ты, голубка, не бойся, – сказала она Дуне обыкновенным голосом. – В избе у меня человек прохожий, на ночлег попросился. Сказывает, будто батюшки твово знакомый, хочет тебя повидать.

– Что с тятей? – у Дуни задрожали ноги.

– А сейчас дойдем, сам и расскажет. Ты, голубка, не бойся, я тебе зла не желаю.

Они вошли в темную избу, освещаемую только огоньком лампадки под божницей, и с лавки поднялся человек. Пока Егорьиха суетилась, отыскивая кресало, остальные молчали, но как только желтый свет лучины выхватил из темноты Дунино лицо, человек глухим голосом сказал:

– Ну здравствуй, Евдокия Мироновна!

– Что с тятей? – сразу спросила Дуня.

– Да ничего, жив-здоров, велел кланяться, – несколько растерялся тот. – Ты, видно, не признаешь меня?

Дуня бессильно опустилась на лавку.

– Да и верно, чай, мудрено меня признать. Семен я, Петров. Кобыла-то рыжая еще у вас?

Человек шагнул поближе к свету, и Дуня ахнула, прижав правую руку к груди:

– Господи!

– Что, нехорош? Смотреть противно?

Вместо правого глаза у Семена был кривой красный шрам, задевавший лоб и щеку. Одет он был в какие-то обноски с чужого плеча. Если бы не напомнил про кобылу, Дуне нипочем бы его не узнать.

– Что вы, Христос с вами, – слегка махнула на него ладонью Дуня. – Вы на войне пострадали.

– В плену был у татар, – выдавил из себя Семен.

Дуня прикрыла горстью рот, по-бабьи покачала головой.

Она тоже сильно изменилась. Левую бровь приподымал кверху небольшой шрам: Ермолай когда-то ударил об угол печи. Но главное – вся она поблекла, потухла. Сколько раз Семен воображал себе их встречу – и всегда видел сияющие изнутри глаза, детские ямочки на щеках. А перед ним была замученная, усталая баба с разбитыми работой, огрубелыми руками и тоненькими морщинками у рта.

Тем временем Егорьиха, забыв про свои хвори, успела слазить в погреб и теперь накрывала на стол:

– А вот пожалте выпить да закусить: грибочки, брусника моченая…

– Благодарствуй, хозяйка, мы и разговором сыты будем, – с нажимом сказал Семен.

Егорьиха намек поняла:

– Ой, да что ж это я, совсем из головы вон! – хлопнула себя руками по бокам. – Поросенку-то не дала! Вы тут посидите, а я мигом, живой рукой!

И ушла из избы.

Потрескивала вставленная в светец лучина, отражаясь в ушате с водой.

– Ну, как живешь? – спросил Семен, когда их неловкое молчание слишком затянулось. – Мужа, я слышал, схоронила? Детишки-то имеются?

– Двое детишков… Ванюшка и Танюшка, – еле слышно выговорила Дуня.

Снова помолчали.

– Да, не ладится у нас разговор. – Семен наклонил голову, потер рукой шею. – Выпить, что ли, в самом деле? Будешь?

Дуня помотала головой. Семен налил себе бражки, выпил, крякнул, зажевал брусникой.

– Человек я невезучий. Глаз потерял, казны не нажил, прямо ложись да помирай. Сюда зачем шел – сам не знаю. Тебя вот увидеть хотел. Мол, увижу и… А теперь – вона как.

У Дуни вспотели ладони. Она комкала ими передник, боясь поднять глаза. С глубокого дна души поднималась загнанная туда безотчетная мысль, которой не выразить словами, и вытесняла скользкий страх. Все лицо Дуни разом задрожало, горло перехватило, губы запрыгали. Она сползла с лавки и повалилась Семену в ноги, вцепившись руками в его разбитый сапог. Семен этого не ожидал и на миг даже испугался – чего это она?

– Сделайте Божескую милость, – всхлипывала Дуня, не поднимая головы, – заберите меня отсюда!

Она отпустила сапог, скорчившись, повалилась на бок и глухо зарыдала, затыкая рот передником.

– Ну, будет, будет. Не реви…

Семен слегка сжал рукой ее плечо, потряс. Дуня села на полу, подняла к нему мокрое лицо со страдальчески перекошенным ртом и зашептала прерывающимся голосом:

– Век за вас буду Бога молить… Сил моих больше нету… За ради Христа…

– Ну, ну, чего ты… Сядь-ка вот сюда.

Дуня перебралась с пола на краешек лавки, прерывисто вздохнула, утерла глаза.

– Солоно тебе, поди, живется – без мужа-то? – участливо спросил Семен.

Дуня мелко покивала. Пусть думает, как ему хочется; зачем ему всю правду знать.

Снова наступило молчание. Семен напряженно думал, опершись руками о колени и глядя в пол. Потом заговорил, словно сам с собой:

– Ты-то молодая еще. И ничем вон Господь не обидел. А я… Но ведь руки-ноги есть, да и голова пока на плечах. И другое что… Работать могу, не совсем убогий. За лошадьми ходить…

Дуня ждала, затаив дыхание; чувствовала, что решается ее судьба.

– Документ, опять же, имею: отпущен с вечным паспортом на собственное пропитание… Добыть бы только его, пропитание это…

Затрещал за печкой сверчок, в закуте шуршали мыши.

– Ладно! – Семен хлопнул себя ладонями по коленям, посмотрел Дуне в лицо. – Завтра с утреца в город пойду, место себе искать. Сколько там пробуду – Бог весть, никто меня к себе не звал. Как вернетесь с сенокоса, поджидай меня со дня на день. Где ты живешь, я выведал; приду, как стемнеет. Добрая мне выпадет доля – хорошо, а нет – вместе пойдем, куда ноги понесут.

И добавил, вглядываясь уцелевшим глазом:

– Пойдешь ли?…

В сенях нарочито затопала ногами Егорьиха. Дуня поспешно поднялась и встала напротив Семена.

– Спасибо вам за вести добрые, – сказала она поклонившись. – Вас послушала – словно дома побывала. Тятеньку увидите – поклон передавайте, и братцу Василию с женой его Марьей, и Степану, и Параше. Будете еще в наших краях – заходите, не забывайте.

Семен тоже поклонился и поклон передать обещал. Простившись с Егорьихой и поблагодарив, Дуня поспешила домой.

На следующий день Макар Захарыч вдруг объявил, что тоже пойдет в деревню: хлев надо вычистить, да и вообще свой двор хозяйского глаза требует. Дуня обмерла от страха. Как ей быть? Как остаться, не вызвав подозрений у свекрови? Но тут Танюшку укусила оса, вся щека распухла. Дуня дула плачущей дочурке на больное место, прикладывала к нему смоченный в воде платок, послала Ванюшку нарвать одуванчиков или подорожника, чтобы утишить боль… Матрена Тимофеевна поглядела-поглядела и сама приказала оставаться. Слава тебе господи, пронесло.

В другой раз Дуня упросила Грушу пойти вместо нее. Макар Захарыч все смекнул и больше не пытался оказаться с ней вдвоем: спешки нет, все одно она от него не уйдет. Он видел, что невестка его боится, и ждал, как паук, заловивший в свои сети муху, когда страх отнимет у нее последние силы бороться. Дуня же только и могла, что оттягивать неминуемый конец.

Когда кончился сенокос и они вернулись в деревню, Дуня по летнему времени перебралась с детьми спать на сеновал. Свекрови сказала, что в избе душно и тараканы одолели.

– Ишь, тараканы ей помешали! Барыня какая! – недовольно буркнула Матрена Тимофеевна, но отпустила. Она давно заметила, как ее старик отирается возле снохи, а уж если ночью на двор потащится, то уж совсем ясно станет, что к ней, и тогда она прибьет эту сучку.

Дуня забрала с собой из сундука немудреные пожитки: одеяло, две подушки, кое-что из одежды для себя и детей. Сняла со стены и образ матушкин, на свадьбу подаренный. Когда свекровь стала возмущаться, Дуня неожиданно твердо ей возразила. Пусть Матушка-заступница будет рядом, так спокойней.

По ночам она часто лежала без сна, прислушиваясь к собственным страхам. А вдруг не вернется он за ней вовсе? А если вернется – что за жизнь ее ждет? Она ведь не знает, ни кто он, ни что за человек. А Ермолая знала?… Ну и вот… А если не возьмут его в городе в работники? Скитаться им, бродяжничать? Ладно бы одна она была, а то ведь дети у нее! Им-то за что пропадать?… И совета спросить не у кого…

– Мамка, ты чего не спишь?

Сынок проснулся, Ванечка. Маленький еще, а уже такой смышленый. На отца совсем не похож, больше в мать. Добрый, молчаливый, глазастый. Смотрит – словно в самую душу заглядывает и все понимает.

– Ничего, миленький, так просто… Думаю все…

– О чем думаешь?

– Так… мечтаю… Хотел бы ты, чтобы мы отсюда ушли? Чтобы в городе жить?

– А дедуню с бабуней возьмем?

– Нет.

– А тетю Грушу?

– Нет, и ее не возьмем.

Ванятка задумался. Потом решительно сказал:

– Хорошо, уйдем. Только пусть она в гости приходит.

Дуня обняла его, стала гладить по льняным кудрям и задремала.

Но самым стойким ночным страхом было услышать, как кто-то крадется к ней тайком. Дуня просыпалась от каждого скрипа, от тишайшего шороха. Только хрипло гавкнул Серко, как она сразу раскрыла глаза, села, спустив ноги вниз. Идет кто-то? Нет, это в висках у нее стучит. А Серко продолжает брехать. На хозяина бы не стал. Неужто?… Спрыгнула на землю, проворно побежала к ограде, по дороге успокоила пса: «Тихо, тихо, Серко, свои». Вздрогнула, увидев темную фигуру у плетня. Ночка лунная, дорогу высеребрило. Шрам Семенов еще страшней показался, но кафтан на нем новый, немецкий, это Дуня приметила сразу.

– Я это, не бойся, – шепнул он загодя приготовленные слова. – Телега у околицы стоит…

– Я сейчас, – не дослушала Дуня и побежала назад.

Узел с одеждой давно готов, только постель сложить да икону взять из изголовья.

– Сыночек, сынок!.. Проснись!.. Вставай, миленький, в город поедем, как я давеча сказывала!..

Пока Ваня тер глаза со сна, оттащила оба узла к Семену, снова успокоила зарычавшего было пса, вернулась за детьми. Танюшка захныкала спросонья, но быстро успокоилась, обхватила мать руками за шею и снова заснула у нее на плече. Так и пошли: Семен узлы несет, Дуня Танюшку, а Ванятка за ее юбку держится. В голове лишь одна мысль колотится: не хватились ли ее? нет ли погони? Прокричали первые петухи; Дуня испуганно перекрестилась: «С нами крестная сила!»

За околицей, в придорожных кустах и вправду оказалась телега; сивая лошадь щипала траву, прядая ушами и отмахиваясь хвостом от назойливых комаров. Узлы и Танюшку положили на солому, Дуня легла рядом, обняв дочурку, а Ваня вскарабкался на передок. Семен вывел лошадь с телегой на дорогу, вскочил на ходу, причмокнул губами, легонько встряхнул вожжами; поехали.

– Дядь, а ты кто? – спросил Ванятка, когда лошадь уже трусила по дороге, стуча коваными копытами.

– Я-то? – Семен сглотнул. – Да навроде тяти вам теперь буду.

– И мамку будешь бить?

– Нет, не буду.

– То-то, гляди у меня.

Все, теперь все. Сделанного не воротишь. Копыта – тук-тук, тук-тук, телегу слегка трясет, убаюкивает. А может, это просто сон ей видится? Сон…

Семен вовремя повернулся, иначе клевавший носом Ванятка свалился бы с телеги прямо под колеса. «Тпру, стоять!» Взял в руки бережно теплое щупленькое тельце; в животе защекотало, к горлу подкатил комок. Положил мальчика рядом с сестрой и матерью, накрыл всех троих рядном. Спят, родимые… Его семья…

В город въехали, когда в церквях звонили к заутрене. Дуня проснулась, села, оправляя платок, стала смотреть по сторонам. Семен сам раскрыл высокие ворота на толстенных деревянных столбах, завел лошадь во двор. Дом большой, богатый, на каменном подклете, с резными наличниками, на коньке крыльца резной петушок. Вышла какая-то женщина в темном платке, окинула взглядом Дуню.

– Вот, привез я свое семейство, – сказал ей Семен.

Подхватил на руки Танюшку и повел оробевших Дуню с Ваней на крыльцо, оттуда в подклет, откинул пеструю занавеску, положил девочку на широкую кровать. Сказал Дуне, чтоб располагались, а он пока лошадь приберет. Дуня села на краешек кровати, не зная, за что приняться; голова у нее шла кругом. В дверях послышался женский голос; Семен отвечал почтительно: «Точно так; не извольте беспокоиться». Должно, хозяйка, надо пойти поздороваться.

Рядом с Семеном, прикрывая ладонью горящую свечу, стояла невысокая женщина в узорчатом платке и бархатной душегрее, с заметно округлившимся животом. Дуня низко ей поклонилась и замерла, потупив глаза. Женщина отвела ладонь от свечи.

– Дуняша?

Удивившись, Дуня взглянула хозяйке в лицо:

– Даш… Дарья Акимовна?…

Глава 10

В тесной каморке не вытянуться во весь рост – ни стоя, ни лежа; остается скорчиться на боку. Руки и ноги закованы в кандалы, цепь продета в кольцо, вбитое в пол. В углу смердит поганое ведро, соломенная подстилка кишит насекомыми. Все тело зудит, спина горит от ран, оставленных плетьми, а голова пылает от жара. Глаза словно кто выдавливает изнутри. Сон мешается с явью; сквозь красную пелену пробиваются чьи-то лица, голоса… Иван дергается, вскрикивает от боли, приходит в себя, смотрит во мрак безумными глазами, потом снова впадает в забытье и бормочет бессвязные слова: «Духовную… подпишу… пустите к государю… его рукой… сжечь… огня… уберите огонь!»

Свет от мятущегося факела с непривычки режет глаза. Ивана ведут по темному коридору и вталкивают за окованную железными полосами дверь, в подвал без окон. За небольшим столом сидят два человека, рядом – писарь за конторкой, но это не та комната, где его допрашивали раньше. В печи горит огонь, отбрасывая рдяные отсветы на стоящего рядом дюжего детину; к очагу прислонены железные клещи. Пыточная.

За месяц в тюрьме Иван исхудал, зарос бородой, волосы свалялись в колтун. Увидела бы его сейчас Наташа – не узнала бы. Зато офицер, сидящий за столом, ему хорошо знаком: капитан-поручик Федор Ушаков.

Когда плыли сюда на баркасе, Иван Бога молил, чтобы Ушаков еще не уехал из Тобольска. Канцелярия, даже и Тайная, тяжела да неповоротлива; арестовали их, не иначе, по давнему доносу, до которого лишь сейчас у приказных руки дошли, а у Федора новые инструкции от самой императрицы! Лишь бы не разминуться с ним, на него одна надежда!.. Какой же он был дурак! Не разминулись: к Ушакову же и привели Ивана на допрос. А донос – вот он, на столе лежит: его же слова, что он сам, поверивши, иуде этому наговорил. Рядом с Ушаковым – поручик Василий Суворов, бывший денщик Петра Великого, а ныне полковой армейский прокурор. Близко посаженные глаза, короткий нос, длинный раздвоенный подбородок… Грязную работу тоже должен кто-то делать, а самый верный путь наверх – по чужим костям.

Лица дознавателей суровы. Ушаков зачитывает «пункты»; писарь скрипит пером по бумаге, записывая ответы обвиняемого. «О вредительных и злых словах об императорской фамилии». Иван утверждает, что никогда таких слов не говорил; еще бы: это измена, карается смертью. «О поношении чести императрицы Анны Ивановны и цесаревны Елизаветы Петровны». И этого не было. «О книге в похвалу Его Величества, о другой, якобы о венчании брака Петра II и княгини Екатерины». Первая предана огню, а другой Иван никогда не имел и в руках не держал. Его расспрашивают также о том, состоял ли он с кем в переписке, а если состоял, то кто те письма передавал; о шумных попойках в Березове с богохульствующим духовенством, о ссоре с Тишиным… Иван монотонно отвечает: не имел, не знал, не было такого, не помню… Ушаков выдерживает паузу и вынимает из колчана последнюю, отравленную стрелу:

– Кем, когда и в присутствии каких особ была составлена и подписана подложная духовная государя Петра Алексеевича?

Иван чувствует, как холодный пот струйками стекает по спине. Он говорит, что ничего не знает ни о какой духовной, но голос его дрожит и спотыкается. В глазах Ушакова вспыхивает азарт охотника, травящего волка. Он имеет повеление вести допрос с пристрастием и розыском. Чувствуя противную дрожь в ногах, Иван все же повторяет, что ему ничего об этом не известно. С него стягивают через голову рубаху, связывают ему руки сзади и подводят к дыбе.

От резкой боли в вывернутых суставах перед глазами разбегаются зеленые и красные круги; босые ступни отрываются от пола, палач связывает Ивану ноги и наступает на веревку. Вопль перекрывает хруст. Теперь его тело вытянуто и мелко дрожит, челюсть прыгает. Палач берется за кнут и первым же ударом исторгает из пересохшей глотки звериный крик. Еще удар, еще, еще; летят красные ошметки, пляшут искры перед глазами, и меркнет свет. Обмякшее тело снимают, кладут на пол, палач широким движением выплескивает на грудь и лицо Ивана ведро воды, и он, поперхнувшись, начинает судорожно втягивать в себя воздух, широко раскрывая рот, словно выброшенная на берег рыба. Вместе с сознанием возвращается боль; Иван плачет, подвывая, а когда грубые руки снова хватают его за плечи, верещит, точно заяц. Поняв, что его сейчас подвесят снова, он кричит: «Скажу! Я все скажу!»

Два дня спустя Ушаков допрашивал Овцына.

Когда гонец вернул его с дороги в Тобольск, Дмитрий обрадовался: зачем тратить время на пустые разъезды, ведь дело делается не в Петербурге, а там, на далеких пустынных берегах угрюмого океана, а путь в Охотск долгий и трудный. Вот только семью не повидает… Однако в Тобольске ему объявили, что он арестован за измену и заговор против государыни, и велели сдать шпагу. Какой заговор, какая измена? Это чей-то навет! За него могут поручиться!.. Хотя кто станет это делать? Своя рубашка ближе к телу… Иван Иваныч Беринг отзывается о нем тепло, но станет ли заступаться? Он добрый, но мягкий человек, всегда готовый уступить под чужим напором. К тому же он датчанин и, хотя уже давно служит России, предпочитает не вмешиваться в дела, не касающиеся его лично. И он, и Шпанберг хорошие моряки, в море они не спасуют перед трудностями, однако не будут создавать их себе на суше. Их манит слава первопроходцев, Россия дает им возможность осуществить свою мечту и обещает вознаградить за это, они не свернут с пути и не остановятся, когда цель так близка… Что мы за люди! Нам бы, поклонившись иноземцам за науку, отставить их в сторонку да самим пойти вперед, мы же им предоставляем вершить великие дела, а сами грызем друг друга, как бешеные псы…

Оказывается, все дело в его дружбе с Долгоруковым. Муравьев постарался, настрочил донос. Овцын согласился признать лишь свое знакомство с семьей опального князя, а все остальное – крамольные слова, передачу писем и денег – твердо отрицал. Ему устроили очную ставку с Тишиным, который якобы принял побои за то, что вступился за государынину честь, но Овцын заявил ему в лицо, что никаких хулящих императрицу слов от князя Ивана не слыхал, а что касается женской чести, то Тишин как раз и столкнулся с ее защитниками. Дмитрия Леонтьевича разложили на «кобыле» и били плетьми.

Пороли его в жизни не раз. И отец мог об него в детстве розгу сломать, и в Морской академии озорников наказывали нещадно. Во флоте неженкам не место. Конечно, спина своя, не казенная, но Овцын наказание выдержал и от слов своих не отступился. Правда, вставая с «кобылы», сомлел и рухнул на пол. Два солдата подхватили его под мышки и под коленки и унесли. Тишин похолодел: по закону, если обвиняемый не сознался, доносчику в свою очередь полагается отведать плетей – за извет. Но Ушаков отпустил его: «Позову, когда понадобишься».

К Овцыну Ушаков проникся уважением. Это тебе не Долгоруковы. Николай сначала тоже все отрицал, а зачитали ему признания Ивана – сразу покаялся, что слышал брань, но не донес, жалея брата. А Александр – тот еще и от себя прибавил, не понимая по глупости своей, что, пересказывая их с братом разговоры, обвиняет и себя… Даже жену его приплел: что вроде слышала она от Ивана, будто царевна Елизавета прижила с Шубиным двух детей женского полу, а государыня хочет племянницу свою – принцессу Анну – отдать в замужество за герцога Голштинского, и те слова его подтверждала. И патенты Ивановы она у себя прячет и во время обысков не объявляет. Правда, потом повинился, сказал, что оболгал ее… Наталья Борисовна, скорее всего, не виновата, но допрос ей учинить не помешает. И сестер Ивановых с братом Алексеем постращать бы не худо.

Во дворе раздаются отрывистые команды, идут солдаты в ногу, стуча сапогами, потом слышится неровное звяканье кандалов. Александр пытается что-нибудь рассмотреть в окошко, сделанное над самой землей, но стекло толстое и мутное. Однако он чувствует, знает, что это ведут Ивана. Куда его уводят? На казнь?… Дрожь пробегает по спине. А он? Сколько ему еще оставаться здесь, томиться ожиданием мучений или позорного конца? Нет уж, лучше сразу… Александр выцарапывает ногтями землю и грязь, которые сам же в свое время набил в щель между кирпичами, и выуживает оттуда спрятанную бритву. Во рту у него мгновенно пересыхает, а руки леденеют. Грех это! Убоявшись мук на земле, обречь себя на вечные муки ада? «Претерпевший же до конца спасется», сказано в Писании… Но душа его и так уже погублена. Чем искупить свою вину, как очиститься? Он возжелал жену брата своего, он оговорил невинную… Встав на колени перед окошком, сложив ладони и закрыв глаза, Александр шепчет: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Исповедаюсь пред Тобой за греховные помыслы и недобрые деяния. Прости мне грехи позабытые, случайные и по умыслу творимые. Помоги мне справиться с искушением диавольским и наставь на путь святого православия. Да будет воля Твоя. Аминь». Скрежещет засов на двери, визжат ржавые петли. Александр быстрым движением хватает бритву, всаживает себе в живот и дергает кверху.

* * *

Вот и прошел год с приезда Ушакова в Березов. Странно даже вспомнить, как глупо они все ждали добрых перемен, мня себя уже на свободе, как жарко молились, затеплив в сердце лампаду надежды… «Сокрушайтесь, плачьте и рыдайте; смех ваш да обратится в плач, и радость – в печаль»… Алексея, княжон и Наталью теперь держат порознь под караулом; прапорщик Челищев, присланный из Тайной канцелярии, всех допросил и обыск произвел. Допытывался от Натальи, откуда у нее четыре аршина тонкой парчи с золотою ниткою и четыре тысячи сто шесть рублей двадцать четыре копейки денег. Неужели так много? Должно, от свекра со свекровью остались, – равнодушно отвечала Наталья. С тех пор как прапорщик сказал ей, что Ивана еще в октябре увезли из Тобольска в Россию, а более о том он ничего не ведает и сообщить ей не может, она потеряла к нему всякий интерес. Да и к жизни вообще. Маленький Митя, родившийся до срока после того страшного дня, когда ее не пустили проститься с мужем, кричит в своей кроватке, а мать словно не слышит. Мальчик растет беспокойным, нянька с ним измучилась. Наталья же теперь день-деньской сидит у окошка, безвольно положив руки на колени, уставившись пустым взглядом в одну точку. Подойдет к ней Мишутка приласкаться, она его перекрестит, поцелует в лоб и отпустит от себя.

С приездом Челищева в Березове начались новые аресты – караульных офицеров, солдат, чиновников, боярских детей… В Тобольске для них освобождали место: бывшему майору Петрову отрубили голову; воеводу Бобровского, бив кнутом и вырвав ноздри, разжаловали в солдаты и сослали в вечную работу; отца Илью Прохорова и дьякона Кокулина били плетьми и отправили в Охотский порт на солеварню; туда же, после кнута, лежал путь Лихачева и Кашперова. Овцына тоже били кнутом, лишили чинов и дворянства и отправили к Берингу – матросом.

Глава 11

– Все, я готов.

Петр в охотничьем костюме, в руке новый арапник. Иван зашел за ним, чтобы ехать на травлю.

В дверь стучат, и входит кабинет-секретарь с бумагами, кланяется, замирает у дверей.

– Что там еще? – морщится отрок-император.

– Смертные приговоры на утверждение… Извольте приложить подпись своей руки…

– О Господи!.. Ладно, давай сюда.

Петр торопливо садится к маленькому инкрустированному столику, разворачивает бумагу, обмакивает перо в чернила:

– Где подписать?

Иван, стоящий у него за спиной, вдруг быстро нагибается и кусает его за ухо.

– Ай! Ты что? Больно!

– Тебе больно, государь, а каково тому придется, кого ты ныне на плаху посылаешь?

Зачем Иван вспоминает об этом сейчас? Он сам послал себя на плаху, да если бы только себя… О злосчастном тестаменте знали одни только Долгоруковы, никто его больше не видел, потому что Алексей Григорьевич сжег его по совету братьев. Восемь лет прошло, и вот он сам, сам… А Волынский с Остерманом, поди, в пляс от радости пустились; кто бы не ухватился за такую возможность извести всех Долгоруковых до единого… И заступиться некому: Петр Павлович Шафиров, не оборя долгой хвори, скончался.

Из Тобольска следствие переместилось в Шлиссельбург. Василия Лукича Долгорукова туда доставили из Соловецкого монастыря, Ивана Григорьевича – из ссылки, а Сергея Григорьевича – из приемной императрицы, где он дожидался отпускной аудиенции перед отъездом в Лондон, куда его назначили послом… Новое дело Долгоруковых, порученное самому Андрею Ивановичу Ушакову, немедленно вызвало пересуды в столице. Что это за воровские умышления, из-за которых такой переполох? Иноземные послы исправно пересказывали слухи в своих депешах: будто бы опальные князья, вступив в сношения со Швецией и Францией, замышляли осуществить переворот, дабы Анну Иоанновну заточить в монастырь, Бирона казнить, всех немцев прогнать, а на престол возвести Елизавету Петровну. Но три старика «были изобличены и сами повинились» совсем в другом…

Последние дни Иван провел в молитвах: просил прощения у Господа – за свою неправедную жизнь, у дядьев, которых под старость лет обрек топору и поношению, у молодой жены, которую увлек за собой в пучину бед и покинул одну с малыми детьми… Знать бы, кто у нее родился… И жива ли она… Бумаги и чернил ему не дали, весточку о себе подать не разрешили. Узнав о приговоре генерального собрания, он даже обрадовался: ему выпала самая тяжкая кара; быть может, он предсмертной мукой искупит свою страшную вину.

Приговоренных посадили в лодки. За спиной остались суровая круглая башня и неприступные стены Шлиссельбургской цитадели, которые, однако, покорились князю Меншикову. Дальше поехали на телегах. Серое, скучное небо стелется над унылой равниной, голые деревья жмутся в кучки, убегая прочь от дороги, изредка сыплется сверху снежная крупа – ноябрь. Без малого двести верст проехали, словно по пустыне; никто не попался навстречу, не проводил даже взглядом, и солнце ни разу не выглянуло. Ночевали в пустой избе без хозяина. Их последний путь лежал по тропе забвения.

В версте от Новгорода, за оврагом с пересохшим ручьем, – топкое болото; там, вдали от православных погостов, – Скудельничье кладбище, где хоронили нищих и бродяг. Здесь и соорудили эшафот для Долгоруковых. Стоя возле него, Иван поясно кланялся дядьям, по очереди на него всходившим, просил его простить. Только Василий Лукич, шедший первым, обнял его и троекратно поцеловал.

Вот и его час пробил. Иван поднялся на окровавленный помост, на который только что скатились три отрубленные головы; с него сняли кафтан и рубаху, и тело тотчас покрылось гусиной кожей. «Владыко Господи Иисусе Христе, не остави мя погибнути грехи моими, не отступи от мене, яко я к Тебе прибегох, – шептал он, пока его привязывали к доске. – Исцели душу мою, яко согреших Ти, спаси мя ради милости Твоея!» Палач замахнулся топором и с хрустом отсек ему левую руку.

– Благодарю Тя, Господи! – крикнул Иван и, часто дыша, смотрел, как топор снова взмывает вверх. – Яко сподобил мя еси! (Хэк – и правая нога отделилась от тела.) Познать Тя, Владыко!

Лишившись левой ноги, он потерял сознание. Палач закончил свое дело: отрубил правую руку, затем голову.

Тела положили по два в гроб и опустили в две вырытые тут же могилы.

В тот же день, 8 ноября 1739 года, прапорщик Челищев писал в Березове донесение в Тайную канцелярию: «Княгиня Ивана Долгорукова жена просит, чтобы ежели муж жив, то ее б не разлучать с ним, а если не жив, то постричь ее».

* * *

Лишь только зажили спины и сосланные смогли подняться на ноги, их отвели на пристань и погрузили на дощаники. Привычный путь: по Иртышу, по Оби, затем по Кети, но одно дело, когда ты капитан и отдаешь команды матросам, а другое – когда ты ссыльный и сидишь, скрючившись, в затхлой сырой «норе». У села Маковского сошли на сушу и добирались пеши через тайгу до Енисейска – большого города с острогом, обнесенным высоким частоколом, с государевым двором, церквями, купеческими лавками, кузнями, солеварнями, своей верфью. Там снова погрузились на суда и по Енисею, едва не разбив дощаники на порогах, вышли в Верхнюю Тунгуску, добежали до Илима, прихотливо плещущегося между двумя поросшими лесом хребтами. На землю уже лег снег, и от Илимского острога до Усть-Кута шли посуху; хорошо хоть, что через каждые две версты на ямском тракте стояли теплые избы, а то бы не дойти – морозы тут лютые. В избу набивались так, что и вздохнуть нельзя, спали по очереди.

Усть-Кутский острог невелик: семнадцать саженей с аршином в длину, пятнадцать в ширину, единственная башня – церковь; там всего десять дворов, где живут служилые люди с семьями, судовые плотники да три казака. На низком правом берегу Куты – две соляные варницы; один источник величиной с небольшое озерцо, другой не шире аршина. При варницах – Усольская деревня, кормящаяся с пашен. Слева, на берегу Лены – плотбище, где строили плоты, дощаники, баржи для новой Камчатской экспедиции. Лесу тут много, со всех сторон обступил он Усть-Кут, прижатый сопками к реке, вдоль которой рассыпались горошинами деревушки по три-четыре двора и промысловые заимки. Здесь пришлось зазимовать.

Вдоль берега Лены через каждые двадцать верст поставлены виселицы – предупреждение ссыльным, которые задумали бы побег; о том распорядился Савелий Лаврентьевич Ваксель, три года назад следовавший этим путем к Берингу с тяжелыми грузами, провиантом и снаряжением. Но и сейчас нашлись отчаянные, которые решились бежать; хотя куда тут убежишь, не зная здешних мест, в мороз, среди кишащей разным зверьем тайги?

Только в начале мая на Лене пошел ломаться лед, загудело, загремело дальнее эхо. Река нетерпеливо сбрасывает с себя опостылевший белый саван и сама же в нем путается: громоздятся торосы, и бурливая вода обтекает их, затопляя берега. Но как сошел лед, снова погрузились на дощаники и за месяц добрались до Якутска. Этот город Усть-Куту не чета: в крепости – каменный собор, в самом городе – деревянный Спасский монастырь с тремя церквями и колокольней, три с половиной сотни дворов, правда, добрая треть из них – якутские юрты: высоченные шалаши из сшитой конским волосом бересты, сложенные круглым клином, без окон, с дымовым отверстием наверху. Отсюда начинался самый трудный путь – в Охотск, по усыпанным острыми камнями тропам, вброд через быстрые холодные речки, таща все припасы на себе. У Юдомского Креста слегка перевели дух; здесь были склады провианта и снаряжения, заготовленные для экспедиции добросовестным шведом Вакселем.

За грядой сопок – ровный пустынный берег, покрытый мелкой галькой, сквозь которую редко где пробивается чахлая трава. Здесь ничего не растет, а ветры свободно гуляют на просторе. Вдоль реки Охоты разбросаны шалаши тунгусов из сшитой вместе рыбьей кожи: летний лов, когда нерка, кета, мальма идут на нерест, весь год кормит. А еще дальше, где Охота впадает в море, – Охотский острог.

Ссыльных прежде ведут на государев двор, где конвойные сдают их с рук на руки воеводе. Устроив перекличку, их распределяют по работам, и большую часть партии сразу отправляют в порт – туда, где море образует небольшую и неглубокую гавань с песчаной банкой.

По берегу разбросаны неказистые деревянные строения: длинные бараки казарм, выстроенных Мартыном Петровичем Шпанбергом пять лет тому назад, магазины для снаряжения, две часовенки, кузница, дома для офицеров и курные избы для людей. В казармах даже летом холодно и сыро, стены покрываются плесенью, которая сменяет зимний иней. Дрова приходится таскать на себе за шесть верст, за водой для питья ходить к реке за две-три версты, а когда подъедены все припасы, люди впрягаются в нарты и отправляются к Юдомскому Кресту за мукой и крупами. Летом они пробавляются рыбой, кореньями, диким луком, заготовленным весной и засоленным впрок, но зимой бывает, что и падалью не брезгуют.

Солнце припекает, но холодный пронизывающий ветер гонит на него барашки облаков, норовя спрятать от людей, и тогда на землю ложится длинная широкая тень, а море свинцовеет и вздыбливается гребешками. Изнемогшие ссыльные садятся прямо на гальку, прижавшись друг к другу и обхватив колени руками. Покормили бы чем, что ли, с утра маковой росинки во рту не было… В порту кипит работа; у самого берега стоят на стапелях два почти готовых двухмачтовых судна, слышатся стук топоров, визг пил, звон железа.

Со стороны большого барака к ссыльным поспешно идет офицер в красном датском мундире и треуголке, за ним двое матросов в кожаных куртках и суконных штанах до колен. Офицер уже немолод; коротко стриженные седые волосы слегка топорщатся над ушами, под покрасневшими глазами мешки, щеки, покрытые колючей щетиной, прорезаны глубокими складками, худая шея спрятана под тщательно повязанный галстук. Остановившись и оглядев сбившихся в кучку оборванцев, он громко спрашивает:

– Кто здесь Овцын?

Кучка начинает шевелиться, высокий бородатый человек в когда-то синем кафтане с оборванными пуговицами встает и, перешагивая через товарищей, выходит вперед:

– Я Овцын.

Просветлев от радости, Беринг обнимает его за плечи и целует в обе щеки.

Глава 12

Хорошо, что ворочаться другою дорогой, иначе сердце бы не выдержало воспоминаний. Тогда, десять лет назад, все казалось тяжело и страшно, но рядом был он – муж, и ей оставалось покориться судьбе, прилепившись к тому, с кем сам Бог соединил ее. Теперь же она – словно ветка, оторвавшаяся от могучего ствола, не к кому притулиться; но на этой веточке – два росточка: ее дети. Их с Иваном. А для них лишь она защита и опора. Выдержала ли бы заново тот ужасный переезд по воде на утлых суденышках? От одной мысли оторопь берет. По счастью, путь в Россию теперь лежит по новому Сибирскому тракту, через Тюмень и Екатеринбург.

Как только пришел в Тобольск указ о том, что княгине Наталье Долгоруковой позволено вернуться в Москву с детьми и со всеми пожитками в дом к брату, графу Петру Борисовичу Шереметеву, так она сразу же и собралась. Какие там пожитки? Святые образа и книги, посуда, пара смен белья да кое-что из одежды. С ней и того не было, когда приехали сюда… Брат прислал тысячу рублей на дорогу: едут они не как арестанты, на казенный счет, а за свои деньги. Вот только ни в указе, ни в братниной записке ничего не сказано о том, жив ли муж ее, что с ним сталось. Сердце сдавлено в тисках тяжелого предчувствия: раз определено ей отправляться к брату, значит?… А только надежда еще трепыхается, точно птичка в силках: вдруг жив еще Ванечка, томится где-нибудь в тюрьме? Она поедет в Петербург, бросится в ноги императрице, а если не пустят ее во дворец, будет караулить возле, чтобы воззвать к ее христианской душе, смягчить сердце слезами сиротскими…

Тянется, тянется дорога, пробитая через тайгу, подымается на увалы, спускается к болотам, переползает гатями через ручьи. В путь пустились во второй половине июня, сейчас уж Успение, а они все еще в Сибири. Трусят себе лошаденки, запряженные парой в кибитку, дни становятся заметно короче, а по ночам никто не ездит, да и днем, бывает, на ямских подворьях подолгу ожидать приходится.

Дмитрию исполнился год, но он еще не встал на ножки. Нянька его таскает на руках, носит смотреть лошадок, коровок. Накомарник ему не нравится, он все норовит сорвать его с себя, а потом расчесывает укусы и плачет, никак не заснет. В кибитке ему ехать нудно, нянька уж и в ладушки с ним играет, и песенки ему поет – до чего колготное дитя! А девятилетнему Михаилу все в диковинку, все интересно; он засыпает мать вопросами, а она порой и не знает, что ему отвечать: отвыкла от больших городов за десять лет в глуши. Мишутка впервые увидел каменные дома и церкви. Его оглушили гром тюменских кузниц и звон литых дорожных колокольчиков, вонь кунгурских кожевенных заводов, дым железоплавильных печей.

В Казани Наталья вспомнила свою добрую мадам. Где она теперь? Жива ли? Оттуда до Нижнего добирались водой, только уж не сидели день-деньской в каюте. В хорошую погоду выходили на палубу, и Наталья вместе с сыном впервые увидела Свияжск, Чебоксары, Козьмодемьянск… В Нижнем, отпраздновав Покров, снова расселись по кибиткам и отправились мимо Флорищевой пустыни, через Арзамас и Муром во Владимир. Там Дмитрий заболел оспой, метался в жару, пылая, как уголек. Наталья испугалась за старшего сына, да и самой страшно заразиться. Упросила добрую старушку-дворянку, что дала им приют, присмотреть за младенцем, оставила ей и няньке немного денег и образок милостивого Спасителя нашего – в изголовье Митеньке, а сама поехала с Михаилом дальше.

От Владимира до Москвы сто восемьдесят верст. Ухабистая дорога продирается сквозь густые леса, перепрыгивает через речки, петляет в обход болотин. Закончилось бабье лето, на ветках берез и осин дрожат последние желтые и багровые листья, словно слезы на длинных ресницах, а над ними – неряшливые мохнатые лапы елей, точно хмуро сдвинутые брови. Солнце заслонилось серым хмаристым покрывалом, льется на землю дождь – холодный, бесплодный, и от вида зябко съежившихся под ним стогов на душе становится сиротливо. Переночевали в Рогожах, в ямской слободе; утром двор утонул в молочном тумане. Трусят вперед покорные лошаденки, остаются позади затерянные в лесу деревеньки. Вот и Горенки, отобранные у Долгоруковых в казну, где состоялась невеселая Наташина свадьба, Ивановское, монастырская Андроновка. Дальше лежат дворцовые земли, уходящие к селу Измайлову, снова лес, а за ним Рогожская застава – Москва! По Крутоярской улице со знаменитым кабаком повозка взбирается на горку мимо Андроникова монастыря, по Николо-Ямской через Яузский мост выезжает на Солянку, за Варварскими воротами начинаются лавки Китай-города, древняя Варварка с белокаменными палатами и аглицким посольским двором выводит на людную и шумную Красную площадь, и Мишутка, вертя головой, таращится на узорчатые главы Покровского собора, на высокие стены и башни Кремля, на торговые ряды, минуя которые они выезжают сквозь Вознесенские ворота по мосту через вонючую Неглинку, сворачивают в Охотный ряд, а оттуда на Воздвиженку.

Из глаз Натальи сами собой текут слезы, и она их не удерживает. В слезах она покинула этот дом, в слезах в него и вернулась. Брата Петра в Москве нет: полтора года назад лейб-гвардии капитан Шереметев был назначен камергером принцессы Анны Леопольдовны и находится при дворе в Петербурге. Брат Сергей – гвардейский ротмистр, он тоже живет в столице, как и сестра Вера, которая вышла замуж за Федора Авраамовича Лопухина, почти на двадцать лет ее старше, – сына казненного брата царицы Евдокии. В Москве осталась только Екатерина.

Гостям приготовили покои (теперь Наталья гостья в этом доме!), Екатерина хлопочет, распоряжаясь насчет обеда; оробевший и слегка очумевший после поездки Мишутка забился в уголок и оттуда разглядывает комнату, обставленную с невиданной роскошью. Ему трудно снести столько новых впечатлений, хочется побыть одному, в тишине, избегая расспросов и внимания к себе, и он из последних сил удерживается, чтобы не заплакать, потому что он казак и плакать не должен, как говорил ему крестный.

Наталье тоже нерадостно, хотя она улыбается сестре и говорит ей, как та похорошела. На самом деле она совсем не помнит Екатерину девочкой-подростком. Значит, она и любимого брата Сергея не узнает – столько лет прошло, он уже не узкоплечий большелобый мальчик, а гвардейский офицер. Ей тягостно, что-то томит ее и не дает покоя, гонит прочь. Оставив Мишутку отдыхать, она просит у Екатерины позволения пойти в церковь – одной.

На улице смеркается, нижние окна в домах уже забраны ставнями. Наталья не спеша направляется к Крестовоздвиженскому монастырю. Впереди нее ковыляет старый солдат в фартуке поверх кафтана, с кувшином в правой руке и с лестницей на левом плече. Приставив лестницу к столбу, он, кряхтя, взбирается по ней, наливает из кувшина масло в мерку, а из нее в фонарь, кое-как протирает тряпкой стекло и зажигает огонь, спускается, что-то бормоча, волочит лестницу к другому фонарю, в десяти саженях оттуда… Это настолько необычно (на ее памяти такого в Москве не водилось), что Наталья застывает на месте, глядя вслед удаляющемуся фонарщику. От стеклянного светляка расходится сияние, подобное нимбу. Наталья смотрит на него, а потом опускает глаза – и бледнеет от ужаса, пятится и прижимается к стене. У столба стоит Иван в белой рубахе, залитой кровью. Лицо его скорбно, рот скрыт усами и бородой. Посмотрев на нее долгим, внимательным взглядом, он берет себя рукой за волосы и приподнимает отрубленную голову.

* * *

Вздох повторился – значит, это не сон. Иоганн приоткрывает один глаз – и тотчас в ужасе распахивает оба: на его постели сидит принцесса Анна! Занавес отброшен, и в свете ночника ему отчетливо видно ее слегка удлиненное лицо с высоким лбом, прямым носом и полноватой нижней губой. Она в домашнем платье с небрежно наброшенной на плечи косынкой, концы которой нервно теребит ее правая рука.

– Ваше высочество! – воскликнул Иоганн в замешательстве, сдернув с головы ночной колпак и прикрывая одеялом спущенные с кровати ноги. – Чему я обязан чести видеть…

– Любезный Миних, знаешь ли, что предпринял твой отец? – перебила она его. – Он пошел арестовывать регента!

Иоганн был поражен. Отец? Арестовывать Бирона, у которого нынче же обедал? И ничего ему не сказал – ему, дежурному камергеру принцессы?

– Дай Боже, чтобы сие благополучно удалось! – произнесла в это время Анна дрожащим голосом, молитвенно сложив руки.

– Ну разумеется, – пробормотал Иоганн, не зная, как ему быть. – Если вашему высочеству будет угодно… Я приведу себя в порядок…

Анна наконец-то сообразила, в какое неловкое положение поставила своего слугу, и грациозно удалилась.

Поспешно одеваясь, Иоганн лихорадочно соображал. Сейчас уже второй час ночи, и если до сих пор не поднялось никакой тревоги, значит, скорее всего, отцу удался его план. Еще бы, можно ли сравнить арест Бирона со взятием Хотина! Все надо успеть свершить до рассвета, пока в карауле стоят преображенцы, поутру же их сменят семеновцы генерала Ушакова, весьма преданные герцогу…

В громадном Зимнем дворце царила тишина; мирно спал Антон-Ульрих Брауншвейгский – супруг принцессы Анны Леопольдовны, посапывал в своей кроватке трехмесячный младенец Иоанн – император Всероссийский… Только двадцатидвухлетняя Анна не находила себе места, терзаясь от неизвестности; представ перед ней уже в пристойном костюме и в парике, молодой Миних обнадежил ее и посоветовал переодеться во что-нибудь более подобающее для торжественных случаев.

Тем временем фельдмаршал Миних привел небольшой отряд солдат по набережной от Зимнего дворца к Летнему саду и, оставив больше половины у Царицына луга, велел своему адъютанту Манштейну отправляться в Летний дворец с двумя десятками преображенцев, арестовать Бирона, а в случае сопротивления – убить его.

Летний дворец тоже спал, уставившись множеством темных глазниц на облетевшие деревья, пожухлые боскеты и белеющие во мраке мраморные статуи. Манштейн в жилых покоях не бывал и понятия не имел, где находится спальня Бирона, однако он решительно двинулся вперед через длинную анфиладу комнат, пока не очутился перед закрытой дверью. Рванув ее на себя, увидел обитые коврами покои с большой кроватью посредине, подскочил к ней и отдернул полог. Раздался дружный вопль, который издали разом проснувшиеся супруги; герцогиня продолжала кричать, а ее муж, спрыгнув на пол, попытался шмыгнуть под кровать, но Манштейн обежал вокруг и схватил его за плечи. В спальню вломились гвардейцы; Бирон, распрямившись, работал кулаками, раздавая удары направо и налево, но его несколько раз сильно стукнули прикладом, повалили, заткнули рот платком, а караульный офицер связал ему руки своим шарфом. Регента – босого, в одной рубашке – отволокли на гауптвахту, там накрыли солдатской епанчой и отнесли в карету фельдмаршала, дожидавшуюся у ворот, чтобы везти его в Зимний дворец. Манштейн же отправился арестовывать младшего брата регента – Густава Бирона, командовавшего Измайловским полком. К четырем утра все было кончено.

У Зимнего дворца выстроились преображенцы; к пяти часам туда уже начали съезжаться чиновники, и впереди всех – Андрей Иванович Остерман, чудесным образом исцелившийся от тяжкой болезни, что всю прежнюю неделю приковывала его к постели. Анна Леопольдовна встречала их в парадном платье, набеленная и нарумяненная, чтобы скрыть следы бессонной ночи. Было 9 ноября 1740 года – день рождения Эрнста Иоганна Бирона, и главные люди в государстве, которые три недели назад, после кончины Анны Иоанновны, просили его не отказываться от регентства при младенце Иоанне и присягали ему, теперь молили принцессу принять титул великой княгини Анны и стать правительницей всея России. Явившаяся в карете Елизавета Петровна склонилась перед ней, поцеловала ей руку и произнесла слова присяги.

Глава 13

Ночью выпал снег, и утром сколоченный накануне помост покрылся пушистым белым ковром. Его смахнули метелкой. О казни было объявлено заранее, глашатай прошелся по улицам, созывая народ, и вокруг помоста, оцепленного солдатами, начали собираться любопытные. Дул пронизывающий ноябрьский ветер, небо низко нависало над белыми стенами Тобольского кремля. «Ведут, ведут!» – послышался звонкий голос, и толпа заколыхалась, вытягивая шеи и подымаясь на цыпочки.

Барабанщики выбили дробь, приказный зачитал именной указ: «Долгоруковым Александру, за происшедшие от него в бытность в ссылке в городе Березове важные злодейственные непристойные слова, и князю Николаю, что он, слыша о тех словах от брата своего князя Ивана, не донес и о том умолчал, учинить обоим публично в Тобольске жестокое наказание: бить кнутом и, урезав у них языки, сослать в работу, вечно: Александра в Камчатку, Николая в Охотск».

Первым на помост вывели Александра. Сняли с него рубаху, открыв ахнувшей публике длинный рваный шрам на животе. Попытка наложить на себя руки не удалась, его выходил лекарь из шведов, а солдаты прозвали «князь с поротым брюхом». Пока его привязывали к столбу, Александр озирался вокруг затравленным зверем. Подошел палач с щипцами и ножом. Толпа охнула, затопталась, загомонила, но увидеть ничего не удалось, только краткий сдавленный крик – и рот уже замотан белым платком, на котором быстро расплывается алое пятно. Свист кнута, мычащее дергающееся тело… Снова барабанная дробь; двое солдат отвязывают и уносят одного, двое других привязывают следующего…

В Тобольске еще не знали, что подписавшая указ государыня Анна Иоанновна месяц как скончалась. Милостивое распоряжение Анны Леопольдовны – «от означенных экзекуций оных Долгоруковых помиловать и того им не чинить» – доставили слишком поздно. Из Сибирской губернской канцелярии отправили репорт о том, что наказание учинено, а живы ли ныне оные Долгоруковы или из них кто умер, известий не имеется. Брат же их Алексей отправлен матросом в Камчатскую экспедицию.

* * *

Шуршат полозья по накатанному снегу, быстро летит возок, проплывают мимо верстовые столбы. День ясный, морозный; морды лошадей белые от инея, пар валит из ноздрей. Ямщик на них покрикивает, но редко: студеный воздух режет горло, как стеклом. Седоки укрылись медвежьей полстью, но все равно холодно. Однако Екатерина с возмущением отталкивает офицера, когда тот начинает к ней прижиматься.

Тяжела была жизнь в Березове, а оказалось, что то горе – еще не горе. Сестер Долгоруковых и Алексея привезли в Тобольск, отобрав у них все, кроме медной и оловянной посуды да платья в обрез; людей их дворовых отпустили на волю и разослали по сибирским городам, разрешив девкам выйти замуж за местных жителей. Алексею предстоял дальний путь в Большерецкий острог, на двадцать копеек в день, а сестрам – в монастыри: Елене – в Тюменский Успенский, Анне – в Верхотурский Покровский, а Екатерине – дальше всех: в Томск, за тысячу шестьсот верст.

Дорога дальняя, а жилье на ней редко увидишь, все тайга да тайга; если и встретится какое русское селение, помимо татарских юрт, то живут там либо ссыльные, либо казаки да солдаты, служивые люди. Рыбино, Тара, Каинский форпост, Чаусский острог… Везде ее встречают жадные мужские глаза. Екатерина закутана в платок, неповоротлива в толстой шубе, а эти взгляды все равно пронзают ее насквозь. Женщины здесь редки, а оголодавшим без них мужчинам все едино: хоть косая, хоть рябая, лишь бы баба. И никуда не денешься, ни за кого не спрячешься! Ночевать приходится в общей избе… Екатерине становится страшно, она поневоле жмется поближе к офицеру Петру Егорову, приставленному к ней в караульщики, а тот неверно толкует ее мысли и снова начинает приставать… Скорей бы уже доехать…

Томский острог стоит над крутым обрывом, огородившись частоколом со сторожевыми башнями и опоясавшись рекой. А вокруг раскинулся большой посад с двумя площадями, деревянными торговыми рядами, каменной ратушей и церковью, слободами ямщиков, кузнецов, тележников, шорников, смолокуров… Богородице-Алексеевский мужской монастырь – вторая крепость, высится на Юрточной горе. Обитель большая, богатая, со своими крепостными, пахотными землями и рыбными промыслами. А Рождественский девичий монастырь, притулившийся в самом конце посада над Томью, совсем захирел. Никакого каменного строения в нем нет, все деревянное: церковь Рождества Богородицы об одном престоле, шесть келий и больница длиною в восемнадцать саженей и шириною в четыре, все ветхие и стоят порознь, обнесенные покосившейся оградой. Приходских дворов за ним не закреплено, а потому нет и никакого доходу. Настоятельницы – и той не имеется, только поп, дьячок да пономарь при церкви, семь старых и дряхлых монахинь, каких уже ноги не держат, а у одной и очи не видят, да четыре неимущие вдовы, которые за ними ходят. Четыре года не получали они денежного и хлебного жалованья, питаясь от подаяния мирских людей. Екатерина привезла с собой десять рублей, вырученных от продажи с торгов ее же пожитков, а на одни дрова в прошлом году издержали не меньше трех…

Пока ехали, был досуг все обдумать, какой линии держаться. Монахиней Екатерина не станет, против воли постричь ее не могут. Царицу Евдокию сколько лет в монастыре продержали и старицей Еленой нарекли, а все ж таки не заставили схиму принять и по возвращении в мир опять именовали царицей! Упорствовать надо, стоять на своем! Не вечная ведь государыня Анна Иоанновна, да и в летах… Вот только кто после нее на престоле воссядет, как ее Господь к себе призовет? Елизаветка, больше некому… Разве что племянница императрицы к тому времени успеет замуж выйти и наследника на свет произвести… А Елизаветке какой резон ее, княжну Долгорукову, из монастыря освобождать? Тогда, на обручении, руку целовала, кланялась невесте своего племянника как будущей государыне; кому такое вспоминать захочется? А может, и не видать Елизаветке короны, как своих ушей. Лишь бы не забыли про нее совсем. Переписка Екатерине запрещена, места здесь глухие… Кто о ней вспомнит, кто заступится? Наталья? Эта лишь о себе будет хлопотать да о детях своих. Овцын?… Ведомо ли ему, что с ней сталось? Его ведь вызвали в Петербург еще до ареста братьев… Но он непременно поедет через Тобольск к своей экспедиции, он спросит о ней, не может не спросить! Да, но сколько продлится это его плавание в Америку?… Во всяком случае – не поддаваться, чин монашеский не принимать!..

Архимандрит Лаврентий был в отъезде – обращал в святую веру язычников. Невелика беда: неужто так сложно девку в монахини постричь? Петру Егорову недосуг, надо обратно ворочаться, сколько можно с недотрогой этой валандаться! Благословение архиерейское и потом, задним числом получить можно. Говорите, если надо чего, и я подсоблю. Екатерину привели в часовню, Егоров толкнул ее к земле, поставив на колени, иеромонах Моисей забормотал молитвы.

– Вольно ли приступаеши ко Господу?

Екатерина молчит.

– Желаешь ли постнического жития, кротка, послушна?

Молчит.

– Терпиши ли всякую скорбь и тесноту монашеского жития, Царствия ради Небесного?

Так и не дождавшись ответа, сорвали с нее платок, иеромонах большими ножницами отхватил несколько прядей волос, покрыл ей голову епитрахилью – «Сестра наша Катерина облачится в ризу радования, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, рцем о ней, Господи помилуй», – а офицер все давил на плечи книзу. Потом сунули в руки деревянный крест с зажженной свечой. Все.

С Моисея Петр Егоров взял отпись для тобольской архиерейской канцелярии, на имя архимандрита Геннадия из Знаменского Тобольского монастыря, о том, что девка Катерина пострижена в монахини 22 декабря 1740 года. Потом отвез новую инокиню в девичью обитель и сдал с рук на руки наименее хворой монахине, которую произвели в игуменьи; проследил, чтобы его подопечной выдали рясу и апостольник, приставил к дверям ее кельи караул и ушел.

Темная приземистая изба об одном окошке, стол, лавка да скамейка, на печи кряхтит старуха, укрывшись одеялом. Стукнула сзади дверь – солдат втащил сундучок с немудреными пожитками и уселся сверху. Екатерина гневно сверкнула на него глазами:

– Выйди вон!

– Это еще с чего? Там студено.

Вот как. В первый раз кто-то не подчинился ее приказу. Борясь с собой, сказала тихим, но твердым голосом:

– Мне переодеться нужно.

Солдат посопел, но нехотя согласился:

– Ладно, ужо маленько в сенях обожду.

Едва дождавшись, когда за ним закроется дверь, Екатерина стала поспешно сбрасывать с себя одежду, мелко дрожа и задыхаясь от холода: печка была чуть теплой, углы избы промерзли. Так и есть: на вороте платья, по швам рубахи кишели мелкие белые твари. Она гадливо оттолкнула рубаху ногой, стуча зубами, достала из сундука другую. Шелковое платье ей взять не разрешили, а в шелке бы вши не завелись! Вот они, ночевки по избам под крылом у офицера! Что же теперь делать?

За дверью потопал ногами солдат, приоткрыл ее, впустив облачко белого морозного пара:

– Скоро, что ли?

Ахнув, Екатерина натянула через голову рясу, застегнула под подбородком апостольник. Солдат вошел, глянул на валявшееся платье, нагнулся посмотреть поближе.

– Да, бабонька, это нам знакомо. На огне бы прожарить хорошо. Ну да ладно, пока и так.

Расстелил рубаху на скамейке, отстегнул саблю в деревянных ножнах и с силой провел ее ребром по швам, давя вшей. Екатерина брезгливо отвернулась, а он вынес ее одежду в сени, держа на вытянутых руках: пусть-ка повисит на морозе, пока вши да гниды с голоду передохнут.

Так началась ее монастырская жизнь.

Старуха-монахиня почти не покидала печи, спускаясь с нее, лишь чтобы справить нужду в ведро. На ночь скамейку подвигали к лавке, покрывали цигейкой, и Екатерина ложилась на эту кровать, солдат же укладывался у дверей. Если б не он, трудно сказать, как бы они выжили в ту зиму: он колол дрова, топил печь, носил воду из колодца, порой даже делился пшенной кашей, которую сам себе варил, ведь ему выдали провианту на три месяца – муки, соли, круп. Зато он любил поговорить, и Екатерине приходилось выслушивать его обстоятельные рассказы о прошлой жизни, о службе, о том, как ходили собирать ясак с должников, как остяки едят сырое оленье мясо и пьют горячую кровь… Монахиням мяса не полагалось, кормились они милостыней. Екатерине в город выходить было запрещено, да ее это и устраивало: не хватало еще ей, княжне Долгоруковой, Христовым именем побираться под окнами! Уж лучше смерть. А смерть, казалось, ходила близко: Екатерина сильно исхудала, у нее стали лезть волосы, шататься зубы; днем она сидела у окошка, прислонившись спиной к бревенчатой стене и прикрыв голубоватые веки, сил хватало только дойти до нужника, да и то при переходе из теплой избы в холодные сени кружилась голова, а на крыльце ей неизменно требовалось постоять немного, уцепившись за столбик и унимая дрожь в ногах.

По воскресеньям и праздникам в монастырь приходили сердобольные мирянки и приносили что-нибудь из еды: вареные или печеные яйца, шаньги, крынку молока. Солдат и тут услужил: попросил их принести капустки квашеной, толченой дубовой коры для отваров, а то «бабонька» его совсем обеззубеет. Ему было не велено говорить, кто она такова, но шила в мешке не утаишь: от вдов, живших в монастыре, женщины узнали, что новая инокиня – бывшая государева невеста. Что же это делается! Христиане мы али басурмане? Столько боярышня горя на себя приняла, а гляньте, как живет теперь: сидит под замком, голодает, лицом почернела, кожа да кости!

Весной, как пригрело солнышко, солдат начал выводить ее на крыльцо, и Екатерина стояла там, подставляя лицо теплым ласковым лучам. Богомолки приносили с огородов зеленый лук и кислый щавель, позже пошли ягоды. Кожа перестала шелушиться, Екатерина теперь раз-два в неделю выстаивала службу в церкви – на большее сил не хватало, опухали ноги. Возвращаясь обратно в келью под конвоем солдата, она иногда видела людей, подходивших к ограде монастыря. Они издалека ей кланялись, и тогда она останавливалась и благословляла их.

В начале лета в Томск приехал сибирский губернатор Бутурлин, до которого дошли слухи о роптании в народе. Вот ведь должность проклятая: всем угоди, за всеми уследи, и никогда не знаешь, кто тебе яму выкопает, а кто в нее столкнет. Доносы шлют все, кому не лень; Плещеева, при котором он ранее вице-губернатором был, иркутский вице-губернатор подсидел. А там, наверху, указы пекут, как блины. То спрячь девку подальше, чтоб и слуху о ней не было, а потом другой стих найдет – прикажут отыскать и представить, а ежели, не ровен час, померла, ты ж и виноват окажешься! А он уж седьмой десяток разменял и прошение в Петербург отправил, чтоб уволили его от должности за слабостью здоровья…

Солдат отсалютовал губернатору и взял ружье на караул. Петр Иванович тяжело поднялся на крыльцо, вошел в услужливо раскрытую перед ним дверь. Сзади за ним протиснулась игуменья, не переставая канючить о скудном житье черниц, исполненном скорбей… Екатерина сидела на лавке у окна. Она лишь повернула голову на шум, но не поднялась и не предложила гостю сесть. Потоптавшись немного и не получив ответа на свой вопрос, Бутурлин ушел, сопровождаемый квохтавшей монахиней.

Проводив высокого гостя, она вернулась и набросилась на Екатерину черной крикливой галкой. Как смела она вести себя столь предерзостно? Живой в ад сойдешь, гордячка! Кайся, недостойная! Сорок дней будешь бить по сорок поклонов! Прямо сейчас и починай – ну!

Екатерина по-прежнему сидела у окна, но когда игуменья замахнулась на нее клюкой, резко встала с пылающими от гнева щеками, так что та даже попятилась:

– Уважай свет и во тьме! – воскликнула сильным, звонким голосом. – Не забывай, что я княжна, а не холопка!

Голова шла кругом, в глазах мутилось. Только бы не упасть… Проснувшаяся старуха смотрела на них с печки блеклыми глазками и испуганно крестилась дрожащей рукой.

– Свет, говоришь, во тьме? – раздельно произнесла игуменья и, ничего более не говоря, ушла, опираясь на свою клюку.

Через некоторое время снаружи раздался стук: в келье заколачивали досками окно.

Глава 14

Хороший город Москва! Большой, шумный, звонкий, пестрый! Ванятке тут оченно нравится, уж и рад он, что дядя Егор взял их с собой сюда жить! Всю Москву, поди, и за месяц пешком не обойдешь, хотя тятя, слыша такие слова, только посмеивается. Он уже раз возил Ванятку за реку, в Китай-город и на Красную площадь. Тятя тут все знает, он и в самом Кремле бывал, и в Белом городе, и в Немецкой слободе. А Ванятка за год изучил только Кадашевскую слободу в Замоскворечье, где дядя Егор купил себе дом в переулке, недалеко от Монетного двора, – деревянный, двухэтажный, с большим двором и огородом, обнесенный высоким забором.

Дядя Егор дома почти не бывает: то он в своей лавке в Китай-городе, то уезжает куда по торговым делам. Говорит, что, когда Ванятка немного подрастет, будет брать его с собой. То-то было бы хорошо! Ванятке пуще всего нравится путешествовать, охота ему повидать самые разные места. Тятя вот много где побывал, и большие реки видел, и степи, и горы, и даже море. Только он рассказывать об этом не любит. Но и здесь, в Москве, каких только диковин не увидишь! Нонешним летом был тут проездом в столицу посол персидского шаха, так все сбежались смотреть, и Ванятка с тятей тоже: впереди шли огромные серые зверюги с большими ушами и носом до самой земли, с ногами, что бревна, а изо рта торчат белые клыки. Шли по три в ряд, целая дюжина; на спине яркая богатая попона, а на голове башенка, и в ней погонщик. А за этими зверями другие, с двумя мохнатыми горбами, таких Ванятка уже видел на базаре, верблюды называются. Дальше – лошади не лошади, ослы не ослы, и на них персиянские музыканты: кто в дудку дудит, кто стучит руками по барабанам, похожим на лукошки. После кареты, кареты, кареты, лошадей уйма, и все как на подбор, тятя от них своего единственного глаза оторвать не мог. Как проходили по Полянке, у церкви Григория Неокесарийского пушки палили, а потом, как вступили на мост через Москву-реку, совсем недавно построенный, – так жахнули уже у Кремля. Много потом об этом разговоров было; персы-то, почитай, с целый месяц в Москве прожили. Говорят, нашего хлеба и никакого яства они не едят, подавай им сорочинского зерна. А тятя сказал, что он то зерно едал, но, чтобы его вкусно приготовить, секрет надо знать и особую молитву.

Когда у дяди Егора выдается свободная минутка, он учит Ванятку грамоте: читать по складам, имя свое подписывать, а еще считать на пальцах и на счетах, чтобы потом он смог записать в толстую книгу, сколько в лавке какого товару. Говорит, вырастешь – будешь в лавке у меня приказчиком. Вот это уже Ванятке нравится меньше, ну да оно еще вилами по воде писано, как тятя говорит. Тятя все больше при лошадях, и это тоже здорово. Они ездят на кузницу – ковать лошадей, и к реке летом – купать их. Тятя объясняет ему, как чистить лошадь, как запрягать и распрягать, как выводить после бега, как узнать, здорова ли она. Дядя Егор говорит, что тятя в этом деле дока, его даже цыганам не провести, даром что одноглазый. Дядя Егор задумал извозом заниматься, и тут он без тяти, как без рук.

А у тяти руки золотые. Он все умеет. Биту вот сделал Ванятке из коровьей бабки, свинцом залил и шершавым камнем обточил, чтоб гладкая была. Научил Ванятку, как играть, чтобы весь кон себе забрать: правую бабку надо бросать правой рукой, левую – левой, держать ее, зажав между большим и указательным пальцами.

– Тять, а ты на кулачки драться меня научишь? – спрашивает Ванятка.

– Научу, – подумав, отвечает Семен. – К Масленой удалого бойца из тебя сделаю. Если кашу будешь хорошо кушать.

Прикипел он душой к этому мальцу, даже сам от себя не ожидал. И Дуня понемногу успокоилась, а то поначалу боялась (он это чувствовал), что новый муж станет обижать ее сына. А к нему и Танюшка теперь ластится, не пугаясь уже его страшного шрама. Но девочка-то больше с матерью, а сына растить – мужское дело.

Тут, правда, есть одна закавыка. Егору-то Степанычу с Дарьей Акимовной Бог сыновей не дал, одни девки. Четвертая родилась, когда Семен с Дуней уже к ним в услужение поступили. Хозяин виду не подает, шутит: мол, замуж вас выдавать не стану – разорите меня вконец на приданое, будете дома у тяти сидеть да рукодельничать, благо подать за вас платить не нужно, и в солдаты не заберут. Это-то верно, старшие девочки уже у матери учатся, прилежно за пяльцами сидят, и Танюшку Дарья Акимовна обещала вышивке научить, – все лучше, чем с матерью горшками да ухватами греметь. Но на Ванятку Егор Степаныч явно глаз положил: грамоте учит, в помощники себе прочит. Оно, конечно, дело хорошее, да только ревность Семену сердце грызет. А уж когда обронил Егор как-то мимоходом, что запишет Ванятку своим сыном, мол, купеческий сын не ровня солдатскому, так Семена словно кипятком ошпарило. Хотя ежели как следует рассудить, то прав он, Егор Степаныч…

С Дуней Семен обвенчался сразу после того, как увез ее ночью из деревни, тайком. Сын ее получается беглый, хотя по ревизским сказкам его и на свете нет: государевы люди крестьян переписывали, когда и Ваняткин отец под стол пешком ходил. Другое дело, что в церковной книге он записан, хватиться могут. Здесь-то, в Москве, за мзду любой документ выправить можно, да и Егор Степаныч уже не холоп: как скопил денег в приказчиках у купца Абросимова, выкупился на волю вместе с женой, завел свой торг – льняной пряжей да полотном, сколотил капитал в пятьсот рублей. Купил дом на Москве, приписался к купеческому сословию. Станет Ванятка купеческим сыном – к нему уж на козе не подъедешь. А солдатских-то сыновей забирают в арифметические школы, секут там, вбивая цыфирную науку; потом, опять же, лоб забреют… И все же не свыкнуться Семену с мыслью, что он Ванятке будет не отец. Ладно, чтó пока об этом думать. Придет беда – тогда и станем голову ломать, как ее избыть.

Дуня вышла на крыльцо, зовет их обедать. Даша поначалу приглашала ее за общий стол садиться, но Дуня отказалась. Нет уж. Дашутка теперь, почитай, барыня, Дарья Акимовна, руки у нее белые, мягкие, ходит в шелковом сарафане и душегрее, носит узорчатые платки и кольца на пальцах. На именины муж ей бархату купил на платье, чтобы сшить на иноземный манер. А то в Кремль ныне в охабнях да однорядках не пускают. Самого Егора теперь не узнать: был Егор, да весь вышел. Бороду бреет, носит немецкий кафтан, как и Семен. А Дуняша – просто стряпуха, но и она в своем доме хозяйка. Пусть и под одной крышей они живут, да наособицу и свой кусок хлеба едят. У нее, слава Богу, теперь муж есть вольный, захотят – к другим хозяевам перейдут. Хотя это она так только про себя рассуждает, никуда они не уйдут: к чему от добра добра искать? Да и куда идти-то? На Москве народу многие тыщи, а живут люди небогато, часто просто нужду мыкают. И нищих много, и гулящих людей, да и фабричные работники ходят в таких лохмотьях, что срамно глядеть. Так что ей, Дуняше, грех жаловаться: сыты, обуты, одеты. Хозяйство большое, но на ней только кухня, в поле работать не надо, даже огород – и тот без нее вскопают. Дашутка всегда с ней советуется: когда весной снег метать в погреб, когда огурцы сажать, когда капусту начинать рубить для засолки. Она совсем не зазнается: хоть и хозяйка, а сама день-деньской трудится, вышивает вместе с девушками платки, рушники, скатерти, которые Егор потом в своей лавке продает. Даст Бог, и Танюшку такой же рукодельницей сделает.

Одно плохо: всю свою прошлую жизнь Дуня словно серпом отрезала, назад дороги нет. Беглая она, если дознаются – беды не оберешься. Пока в Москву не переехали, она из дому и носа не казала, боялась, вдруг увидит кто, узнает и донесет. И не столько за себя опасалась, сколько за детей. Здесь осмелела немного, сама ходит и на Полянский рынок, и на Ленивый торг у моста, где продают всякий товар прямо с телег. Семен только всегда наставляет ее, чтобы глядела в оба и деньги держала за душой: народ здесь бедовый, много есть мастеров на сухом берегу рыбу ловить. По весне, в половодье, сколько кошелей да платков у людей из карманов вынули, когда те на лодках или на пароме на тот берег переправлялись! Лодочники с ворами в доле, так что потом, кричи не кричи, своего не вернешь: сам виноват, не ротозейничай. В церковь Дуня тоже ходит каждое воскресенье, с Семеном и детьми. Красивая церковь у них в Кадашах – высокая, со стройной колоколенкой, вся покрытая разным узорочьем, блестит золотыми куполами. Взгляд скользит по ней прямо к небу. И священник осанистый, но с добрым лицом, с мягким голосом, не то что отец Трофим.

Егор на первый Спас побывал в их родном селе, зашел повидаться с соседями и рассказывал потом Дуне об отце ее и братьях. Мирон Кузьмич хворает, нутро болит, но ничего, на работу ходит. Василий здоров, детей у них с Марьей трое. Степан женился, горницу к избе прирубили. А Парашу замуж выдали еще в зимний мясоед…

Дуня слушала этот рассказ с колотящимся сердцем: Парашу выдали замуж, а она даже не была на ее свадьбе, не обняла ее, не простилась! Свидятся ли они еще? Каково-то сестренке ее любимой в чужих людях живется? И тятенька хворый… А она ему и поклона передать не может… Правда, неизвестно, чтó он думает о своей дочери, сбежавшей с первым встречным, яко тать в нощи… Не проклинает ли? Егор о ней разговор заводить не стал – из осторожности. Да нет, не может быть, чтобы проклинал. Сердце, наверное, у него болит от печали, потому и хворает. Если б знал, какой хороший человек Семен, возрадовался бы. Хотя бывает, что и на нее сомнение находит, уж больно молчалив и скрытен ее муж, никогда о прошлой жизни не рассказывает. Уж не таит ли от людей чего? Где-то глубоко-глубоко копошится в голове ее мысль, что не Семен он вовсе, надо только что-то вспомнить, но что – она не знает. Да и нужно ли? Во многом знании многая скорбь, как сказано в Писании. Об ином думать надо: носит она под сердцем Семеново дитя. По ее подсчетам, к концу года опростается. Тогда уж другие заботы навалятся, а пока она будет молиться каждый вечер перед образами о здравии болящего Мирона и о рабах Божиих Василии, Степане, Прасковье… Почему жизнь такая, что нет в ней счастья для всех, а если и выпадет кому, то ущербное?

Егору Степанычу тогда в деревне хватило и других разговоров. Облепили его со всех сторон: тому помоги, другого выручи. Как будто ему деньги сами в руки плывут. С купцов в городе тоже норовят стружку снять. К примеру, 24 июля было молебствие о рождении великой княжны Екатерины, сестрицы императора, так гонцу из Петербурга за добрую весть выдали пятьсот рублей, собранных с московских обывателей. А когда персиянское посольство полтора месяца в Москве простояло и надо было сено поставлять для двух тысяч лошадей да для слонов? От того посольства, правда, многая морока вышла: мужиков тоже обязали подводы предоставить, мосты наводить – и это в самый сенокос! А не хочешь – откупайся. Подьячего из канцелярии воевода покрывает, потому что тот с ним делится, а из казны ему жалованье не платят. А мужик терпи! Не стерпели, правда, барину пожаловались. Барин-то, князь Никита Юрьевич Трубецкой, ныне генерал-прокурор в Петербурге, возле самой правительницы, голой рукой не достать! Да только, пока суд да дело, оскудели совсем. Егор отцу денег оставил, сколько мог, и воротился назад. В середине сентября вдруг ударили морозы с зимним ветром и снегом, всех в шубы загнали. К чему бы это? А в конце ноября прискакал из Петербурга капитан Семеновского полка с объявлением о восшествии на престол законной императрицы Елизаветы Петровны. Целую неделю во всех церквях звонили в колокола, ночью жгли иллюминацию, лавки все позакрывали, чиновных людей созвали в Успенский собор для принесения присяги. Капитану за добрую весть – тысячу рублей, а с купечества отдельно – еще три с половиной тысячи в поднос новой императрице. Как же тут дело свое расширишь? Не прогореть бы…

Улицы в Москве завалило снегом, колодников гоняют их расчищать. Нищие, убогие, слепцы и богомольцы ходят под окнами, поют Лазаря. Дарья Акимовна некоторых странниц привечает, просит Евдокию Мироновну их покормить, оставляет ночевать, когда Егора Степаныча дома нет: он этого не любит. День зимний короток, не успеешь оглянуться – уж и темно. Потрескивает лучина, уютно веет теплом от печи, Дуня с раздувшимся животом лежит на лавке, рядом Даша с пяльцами, Семен сидит у огня, чинит сбрую, а дети – на печи да на полатях. Странница певучим сладким голосом заводит сказку о Беловодье. Нет там ни бедных, ни богатых, ни воров, ни разбойников, живут там одни лишь праведники, Бога славят и от трудов своих питаются. Далеко лежит та страна: за лесами, за долами, за Уральскими горами, за великой рекою Обью и за Большой Беловодной рекой. И не попасть туда ни конному, ни пешему, а только в лодке выехать перед самой зарей на середину реки и ждать. Как покажется солнышко над землей, надо сотворить молитву, и тогда расступятся воды и откроется дивный град со златоглавыми церквями, высокими хоромами, зелеными садами. Это и есть Беловодье. Тут надо, не оглядываясь и трижды лоб перекрестя, направить туда свой челн. Коли праведный человек – попадет он в заветный град, а коли грешник, воды сойдутся вновь и поглотит его пучина. Потому как правит той страной сам Христос, а от Него не скроешь грехов – ни прошлых, ни нынешних, Он каждую душу насквозь видит.

После той сказки Ванятка целый день ходил задумчивый.

– Тятя, а ты челном править можешь?

– Могу.

– А давай уйдем в Беловодье?

– Мне туда не попасть. Я людей убивал.

– Так то ж на войне было! Не разбойник же ты!

И Дуне показалось, что при этих словах Семен вздрогнул.

На Ваняткино счастье, странница остается еще на ночь: утомилась сильно, ноги избила, а до Троице-Сергиева монастыря, куда она идет поклониться святым мощам, путь неблизкий. Хоть бы уж она подольше пожила, каково любо ее сказки слушать! Про лежащий на восходе остров Березань, где растет вниз ветвями и вверх корнями солнечная береза, и про блаженные острова Макарийские, где текут реки медовые и молочные в кисельных берегах… Лежит тот остров посреди реки-окияна, первый под самым восходом солнца, залетают на него птицы райские гамаюн и феникс и благоухание износят чудное. А зимы там нет…

Глава 15

– Земля! – Голос был сиплый, еле слышный, и матрос, собравшись с силами, крикнул еще раз: – Земля!

Было часов восемь утра, только-только рассвело, но на горизонте четко обрисовались высокие горы, покрытые снегом.

Цепляясь за такелаж, на нос «Святого Петра» медленно пробирался лейтенант Ваксель. Встал, пошатываясь, рядом с матросом, вгляделся в даль и ободряюще похлопал его по плечу. Но что это за земля? Остров или материк? Отдышавшись, Ваксель отправился к себе в каюту, чтобы свериться с собственноручно изготовленной меркаторской картой, на которой он отмечал суточный переход. За пять месяцев плавания они прошли в виду множества островов, но им ни разу не встретилась известная и описанная земля, чтобы можно было привести в порядок свои расчеты. Солнце не пробивалось сквозь плотную завесу дождевых туч и не могло служить ориентиром. Если это Камчатка, они спасены. А если нет? Во всяком случае, надо известить командора.

Беринг уже несколько недель не покидал постели. Цинга убивает свою жертву исподволь, отнимая силы и желание что-либо делать, лишая воли и внушая жалость к себе. Сначала человек дает себе поблажку (вот немного отдохну), потом ему все труднее встать, а выполнив малую толику своей обычной работы, он валится с ног. Поддавшись слабости, человек уже погиб, хотя еще дышит, мыслит и говорит. Вернее, стонет и хнычет: зачем все это? Оставьте меня, скорей бы умереть! Через неделю у него желтеет лицо, начинают кровоточить десны и шататься зубы. Он уже не может пошевелить ни рукой ни ногой, хотя сохраняет отменный аппетит. Сопротивляться этому недугу способны лишь те, кто принуждает себя работать. На «Святом Петре» таких осталось мало: изношенные паруса было некому заменить, вахтенные у штурвала сидели на скамейке, пока не валились с нее, уступая место таким же доходягам… Корабль бросало по волнам, словно кусок дерева; длинными темными ночами, когда по палубе и снастям хлестал злой дождь со снегом и градом, команда лежала по койкам в вонючем душном кубрике, страдая от голода и жажды. Водка, приносившая небольшое облегчение, закончилась уже давно, и почти каждый день за борт выбрасывали покойников.

Совет в каюте капитан-командора был недолгим: причалить к берегу – единственный шанс спасти себя и корабль. Ваксель, штурман Софрон Хитрово и боцман Алексей Иванов побрели обратно на палубу – заставлять матросов ставить паруса.

Дмитрий Овцын работал вместе со всеми: травил гитовы, выбирал шкоты. Он был из тех, кто старался перебороть цингу, однако она порой одерживала верх, и он падал без сил на бухты мокрых канатов, тяжело и прерывисто дыша и слушая колокольный звон в ушах. Вечером до заветного берега оставалось по-прежнему далеко, а утром обнаружилось, что ночью лопнули все главные снасти по правому борту. Пришлось убирать грот-марсель и грозившую упасть на палубу грот-рею. Едва это было сделано, как лопнули две главные снасти на фок-мачте. Судно шло очень медленно на одних лишь нижних парусах. Наконец, в пять часов пополудни бросили якорь, но уже через час канат оборвался, и корабль подхватила сильная волна, дважды ударив его о каменный риф. Бросили другой якорь – и его канат немедленно лопнул. Обессилевшие матросы повалились на палубу – кто ничком, кто на четвереньки, ловя раскрытым ртом холодный воздух и с ужасом глядя на вздымающийся серо-зеленый вал. Овцын вцепился онемевшими от холода пальцами в такелаж, втянул голову в плечи и закрыл глаза. Его оглушил шум воды, палуба под ногами резко качнулась, тут же взмыла вверх и мгновение спустя понеслась вниз, аж засосало под ложечкой. Океан продолжал бушевать, однако судно больше не качалось. Мокрый и дрожащий, Овцын открыл глаза, но ничего не увидел: со всех сторон его обнимала влажная тьма. Кто-то высек огонь; стало ясно, что их перебросило волной через каменную гряду. В полной темноте бросили наудачу якорь и, совершенно изнуренные, пошли спать.

Утром встали поздно, когда давно рассвело. До земли под дырявым пологом снега оставалось около трехсот саженей. С превеликим трудом спустили шлюпку, и Ваксель с адъюнктом Стеллером, исполнявшим обязанности корабельного лекаря, поплыли к берегу.

В свои тридцать два года Георг Стеллер сохранял юношеский задор и природное баварское жизнелюбие. Трудности словно воодушевляли его. Совершенно не заботясь о бытовой стороне жизни, не обременяя себя лишним багажом и собственноручно готовя себе простую пищу, он был неутомимым и дотошным исследователем, никогда не жаловался на судьбу и всегда пребывал в отменном настроении. Парадоксальным образом все эти качества мешали его сближению с людьми, а порой и доводили до крупных ссор, поскольку легко оборачивались упрямством и поучительством. В Камчатскую экспедицию он напросился вопреки запрету своего академического начальника Гмелина, которого считал малосведущим человеком, а затем добился своего включения в морской вояж. Отношения с Берингом у него не заладились; капитан-командор даже запретил ему сходить на берег, когда «Святой Петр» бросил якорь у американских островов, но Стеллер прилюдно устроил скандал, грозился протестовать на капитан-командора Правительствующему Сенату и добился своего. Правда, на берегу он пробыл всего шесть часов, собрав, однако, изрядный гербарий. Зато Беринг с досады снялся с якоря совершенно неожиданно, не успев запастись достаточным количеством пресной воды, от чего впоследствии всем пришлось страдать. Не стали тратить время и на сбор лекарственных трав, указанных Стеллеру алеутами, хотя на судне уже начиналась цинга. Лейтенант Ваксель тоже держался со Стеллером настороженно, хотя и отдавал должное его обширным познаниям в ботанике. После того как жена отказалась ехать с ним в Сибирь, Георг, по его собственным словам, «взял себе в любовницы Природу». Бригитта… Конечно, она знала, что делает: ее покойный муж, царский лекарь Мессершмидт, уже познакомил ее со всеми радостями проживания в этой дикой стране. Но все-таки она могла бы вернуться сюда еще раз – ради него, Стеллера! Многие участники Камчатской экспедиции взяли с собой жен и даже детей; двенадцатилетний сын Вакселя Лоренц отправился в море волонтером. Сейчас он лежит пластом в каюте на «Святом Петре», и отец, ощупывая цепким взглядом берег в поисках удобного места для высадки, то и дело возвращается мыслями к нему.

Море лижет песок, переходящий в камни, покрытые снегом; за ними круто уходят ввысь безлесные горы. На берегу растет лишь трава и гибкая карликовая ива с тонкими ползучими ветвями – костер не развести. Зато с гор течет небольшая речка с чистой прозрачной водой, а вдоль нее – песчаные наносы с глубокими ямами: покрыть их парусом – и выйдут готовые землянки.

К людям подбегают пушистые зверьки, похожие на бело-серых лисиц, и вертятся возле самых ног, безбоязненно их обнюхивая. Песцы. Не водится ли здесь зверя покрупнее? Если это Камчатка, значит, можно встретиться и с медведем. Пока гребцы отдыхают, привалившись спиной к камням и опустив руки вдоль тела, Ваксель и Стеллер осторожно исследуют берег, не заходя слишком далеко. Вон там, у мыса, плещутся в воде шустрые длиннотелые морские бобры, по берегу бегают белые птички с черными пятнами на голове и боках. Это хорошо. Стеллер хватает Вакселя за плечо и указывает рукой в море. В полусотне саженей чернеют какие-то продолговатые предметы, похожие на днища перевернутых лодок. Здесь кто-то потерпел кораблекрушение? Они не одни? Но «лодка» вдруг ныряет одним концом, потом выныривает и медленно движется вперед, издавая громкое фырканье. Нет, это какие-то крупные морские звери.

– Мы на Камчатке? – спросил Беринг, когда офицеры явились к нему для доклада.

– Я так не думаю, – сразу ответил Стеллер. – Обилие и доверчивость животных заставляют предполагать, что мы находимся в необитаемой стране.

Капитан-командор помолчал, обдумывая его слова, потом обратился к Вакселю:

– Корабль наш уже не спасти. Сохранил бы Бог только баркас…

Лейтенант понял его мысль: Беринг надеется, что они находятся вблизи материка и смогут отправить туда баркас за помощью. Это, конечно, необходимо тщательно обдумать, трезво оценив свои силы. Пока же он предлагает перевезти больных на берег.

Услышав о переезде на сушу, люди, пребывавшие в тоске и страхе, пришли в восторг. Больные зашевелились, стали садиться на койках, одеваться: слава Тебе, Господи, на берег! Там-то уж матушка-земля сил придаст! Но, выйдя на палубу, многие падали замертво: после спертого воздуха кубрика свежий морской бриз перехватывал дыхание и отнимал его навсегда. Несколько человек умерли в лодке, так и не ступив на твердую землю. Овцын и несколько других матросов, которых еще держали ноги, вынимали из шлюпки беспомощных больных и раскладывали их на берегу. Те разевали изуродованные рты с черными, распухшими деснами и пытались кричать: кому-то было холодно, кто-то просил пить. Некоторые так и застывали с раскрытым ртом; глаза, устремленные к небу, стекленели, и вертевшиеся тут же нахальные песцы принимались обгладывать руки и ноги покойников. Хитрово выбрал место, и пятеро казаков принялись копать в мягком, податливом песке братскую могилу.

Надо было обживаться. Софрон Федорович, сам похожий на полутруп, ковылял по берегу, отдавая распоряжения: одних отправил покрывать брезентом песчаные ямы-землянки, других – искать под снегом плавник для костров, третьих – набирать в котелки воду из речки. Стеллер раскопал несколько кустиков брусники: листья можно будет сварить в кипятке, это очень полезно для здоровья.

В первую ночь умерли еще несколько человек; покойники оставались лежать рядом с живыми, у которых не было сил вынести их из землянки. В этот день на берег перевезли Беринга; четыре человека вынули его из шлюпки и отнесли на носилках в отдельную землянку. Ваксель сделал соответствующую пометку в судовом журнале, аккуратно проставив дату: 9 ноября 1741 года. Сам он оставался на корабле, где еще лежали по кубрикам двадцать два человека, не способных передвигаться самостоятельно, и среди них – Лоренц. Ваксель перенес его в камбуз, где было теплее.

…В горло словно вонзилась тысяча иголок, каждый вдох отдается болью в сердце, опухшие ноги нестерпимо ноют. Сделав последний, отчаянный рывок, Овцын выбирается на ровную площадку и останавливается там передохнуть, опершись на палку. Колени предательски дрожат. Поборовшись немного с собой, он не выдерживает и садится. Впрочем, карабкаться дальше смысла нет, все хорошо видно и отсюда. Это остров. Два его товарища падают рядом, привалившись своими спинами к его спине, и они сидят так довольно долго, глядя в разные стороны, но видя одно и то же: бескрайнее свинцовое море, клочья серых облаков, белую кромку прибоя у черных рифов… Там, где берег мысом вдается в воду, поблескивают лоснящимися спинами какие-то морские звери. Овцын смотрит сверху на их жалкий лагерь, переводит взгляд на корабль, чуть-чуть накренившийся на один борт, на торчащие из воды скалы за ним. Просто поразительно, но они подошли к острову с единственного места, где было возможно к нему причалить. На гафель медленно ползет, поднимаясь, красный флажок и рядом с ним еще что-то; присмотревшись, Овцын понимает, что это бадейка для воды. У борта вспухает маленькое белое облачко, слышится звук пушечного выстрела. Это Ваксель подает сигнал о том, что у него кончилась вода. Все трое взирают на это совершенно безучастно.

Стеллер ходит между землянками и выгоняет оттуда всех, кто в силах держаться на ногах: ходить, ходить, работать, иначе смерть! Его все тихо ненавидят, но не перечат ему вслух, потому что он прав. Лежать в землянке гораздо приятней, по стенкам ссыпается песок, обволакивая приятной тяжестью, сохраняющей тепло. Однажды ночью земля содрогнулась, и поутру сладко спавшие обнаружили, что почти полностью закопаны в песок. Тем, кто сумел выбраться, Стеллер приказал откапывать других; Хитрово поспешил к землянке командора. Беринга засыпало до пояса, но он попросил не откапывать его: так хотя бы ногам тепло, а то все тело страшно мерзнет.

Хорошо, что морские бобры совсем не боятся людей и подпускают близко к себе: их можно бить просто камнями по голове, не нужно никакого оружия. Из шкур получаются отличные одеяла и накидки, а вот мясо бобров ужасно жесткое, точно сапожная кожа. Жевать его – страшная мука, когда у тебя нет зубов, но все же приходится жевать, жевать… Другое дело – потроха: их варили в котлах, даже кишки, и съедали все подчистую.

…Перед тем как выйти из камбуза, Ваксель надевает вторую шапку – на лицо, чтобы не умереть от резкого перехода с духоты на мороз, однако свежий воздух все же оглушает его. Оставив щелку в двери, он впускает струйку холода в камбуз, немного выжидает и начинает торопить Лоренца. Немедленно вставай, я кому сказал, слышишь! Уговоры уже давно не действуют, но от звуков резкого голоса мальчик порой испытывает приступы паники, которые поднимают его на ноги. Они вместе выползают на палубу и начинают собирать в бадейки выпавший за ночь снег, чтобы потом растопить его. В миске киснет залитая теплой водой ржаная мука; они вскипятят воду в котле и разболтают в ней это тесто: получится вкусная и питательная бурда. Одного котла хватит на всех, если, конечно, кто-то придет за едой. В кубрик лейтенант больше не заходит: там стоит нестерпимый смрад от мочи и разлагающихся трупов. Каждый сам за себя, а Бог за всех.

Шторм сменился штилем, на воде звуки разносятся далеко, и Ваксель слышит плеск весел и невнятные голоса. Наконец-то! Он поднимает Лоренца и выводит его из камбуза. На пути к фалрепу лейтенант трижды теряет сознание; его бесчувственного кладут в шлюпку, везут на берег и на носилках переносят в землянку, где пятеро греют руки возле гаснущего костра.

Боцман Иванов командует разгрузкой судна: все ценное надо перевезти на берег и попытаться сохранить такелаж, сняв стеньги и реи. Стоя рядом с ним, Овцын громко говорит, словно сам себе, что неплохо бы завести запасный якорь и верповые якоря. Покосившись на него, боцман отдает приказ. До вечера шлюпка успевает сделать два рейса. Но тут погода резко портится: ураганный ветер валит с ног, забивая за шиворот горсти мокрого снега. Все расползаются по своим землянкам.

Костер давно погас, последние угольки рдяно мерцают, покрытые серым саваном золы. Ветер гудит толстой басовой струной, хлопает над головой парус. Шкот не выбрали… Марсель… Зачем паруса в шторм… Боцман! Рифы вязать!.. Хлопанье прекращается, но лицо тотчас обжигает холодом и облепляет снегом. Овцын поворачивается на бок, съеживается, натягивая на голову шинель. К штурвалу… не моя вахта… спать… никак нет…

Утром голове внезапно стало холодно; Овцын проснулся, хвать рукой за волосы – где шапка? Паруса, служившего навесом, нет: ночью унесло ураганом. В яме, скорчившись в разных позах, спят его товарищи, засыпанные снегом, а между ними снуют песцы, выискивающие, чем бы поживиться. Один из них уже удирает, волоча в зубах его шапку. Ах вы!.. Брошенный камень в песца не попал, но заставил выпустить добычу. Овцын подполз к шапке на четвереньках и поскорее надел. Его передернуло от холода; захотелось по малой нужде. Встав на ноги, он привычно глянул на море – и оцепенел: «Святой Петр» с оборванными якорными канатами лежал на берегу, завалившись на бок.

Судно уходило в песок почти что на глазах; пока из трюма поспешно вытаскивали бочки с мукой и кожаные сумы с крупой и солью, вода поднялась людям выше пояса. Все ходячие собрались вокруг кучи уцелевшего провианта, офицеры принялись за подсчеты. Завершив их, Стеллер бодро заявил, что если оставить восемьсот фунтов муки для будущего переезда на материк, то до весны на каждого выйдет по тридцать фунтов муки, пять фунтов подмоченной крупы и по полфунта соли в месяц.

– А после? – хмуро спросили его.

– А после мы будем собирать коренья и травы!

Он мог бы еще добавить, что, по всей видимости, число едоков сократится, но это было ясно всем и без него. За два месяца на берегу умерли три десятка человек. Беринг скончался 8 декабря. Его тело закопали в землю, привязав к доске, – это была единственная почесть, которую экипаж мог оказать капитан-командору. Командование принял лейтенант Ваксель.

По утрам способные ходить разбредались по берегу и тыкали в снег палками, отыскивая вынесенные на берег обломки дерева. Если удавалось найти бревно или доску, везунчик оставлял там метку, чтобы находку не забрали другие, и бежал в свою землянку за товарищами, которые хватали топоры и веревки и шли с ним «по дрова». Разводили костер, ставили на огонь котел; охотники приносили освежеванную тушку бобра. Мясо и брусничный отвар делали свое дело: тяжелобольные уже начинали садиться и даже коротать время за картами. Стеллер, которому до всего было дело, с возмущением потребовал у Вакселя положить конец этому безобразию: игра в карты запрещена регламентом, это нарушение приказа ее величества! Ваксель, который сам был еще так слаб, что однажды ночью его перебросило ветром через крышу землянки, когда он вышел из нее по нужде, возразил на это, что приказ о запрете карточной игры издали еще до того, как их остров был открыт, и если бы можно было предвидеть их нынешнее бедственное положение, Адмиралтейство наверняка предусмотрело бы особый артикул о пристойном времяпрепровождении для преодоления тоски и уныния. Стеллер не унимался, и Ваксель, сильно утомленный этой беседой, попросил оставить его в покое: он запрещать игру не намерен, а после его смерти другие пусть распоряжаются и командуют, как им заблагорассудится.

К середине января от команды «Святого Петра» осталось сорок пять человек. Лейтенант созвал общий сбор и предложил всем свободно, без чинов, высказаться о способах спасения из этого гиблого места, добавив, что Бог помогает лишь тому, кто помогает себе сам.

Два унтер-офицера, памятуя о словах покойного Беринга, предложили послать пять-шесть человек в шлюпке на Камчатку за помощью. Ваксель возразил, что плыть в шлюпке по океану – это верная смерть, к тому же прибегнуть к такому способу значит обольстить остальных ложной надеждой: люди будут ждать помощи, ничего не предпринимая, и упустят драгоценное время.

Овцын твердо заявил, что единственный выход – снять судно с мели и продолжить плавание на нем; из толпы послышались возгласы «Верно!» и «Правильно!», после чего все как по команде обернулись в сторону «Святого Петра» – вмерзшего в лед и полузасыпанного снегом, с обрывками снастей, свисающими с голых мачт. Вид его внушал уныние. Выждав некоторое время и почувствовав перемену в настроении, Ваксель начал хорошо продуманную речь. Нас слишком мало, а судно слишком велико. Даже если удастся починить его и вычерпать воду, как снять его с мели? Придется выкопать канал, который будет уничтожен первым же приливом; пустая трата времени и сил. Допустим, каким-то чудом корабль вновь окажется на плаву – как провести его через рифы? Парусов мало, снасти изношены…

Поднялся негромкий ропот, невнятное гудение голосов, словно пчелиный рой, потом гул внезапно смолк, и все глаза уставились на Вакселя: что он-то предлагает? Набрав в грудь побольше воздуху, лейтенант изложил свой план: разобрать судно и построить из него новое, поменьше. Хитрово его поддержал.

– Ломать корабль ее величества – это преступление! – выкрикнул Овцын. – Вы отвечаете за него головой, господин лейтенант!

Снова загудели голоса, кто-то принимал сторону Овцына, кто-то – Вакселя. Савелий Лаврентьевич остановил бесплодный спор, согласившись с тем, что прежде следует осмотреть корабль и его повреждения, а уж затем принимать окончательное решение.

На следующий день с утра отправились всей гурьбой по льду на судно. Вблизи картина открылась еще более удручающая, чем издали. Корабль был похож на выпотрошенную тушу. Прислонившись спиной к релингу и положив захваченную с собой бумагу на бочонок, Хитрово принялся писать под диктовку Вакселя протокол освидетельствования пакетбота «Святой Петр». Киль, форштевень и ахтерштевень повреждены, руль отбило и унесло. Якорей ни одного не имеется, и сыскать таковые безнадежно. Такелаж, ванты и канаты во многих местах рвутся и перетерты. Снять судно с места нечаятельно, понеже его много замыло песком. Ниже ватерлинии левую сторону проломало насквозь.

Когда он закончил, бумагу зачитали вслух и предложили подписать всем собравшимся. Люди подходили к бочонку по очереди, и скоро под протоколом появились сорок четыре подписи. Не хватало одной.

– Дмитрий Леонтьевич, – мягко произнес Ваксель, – вы намерены идти против всех?

– Я не намерен идти против своей совести и исполню свой долг до конца! – отрезал Овцын. Ваксель пожал плечами.

Всю следующую неделю Овцын находился в плену своих мыслей. Он механически выполнял повседневную работу, но то и дело останавливался и смотрел в сторону разбитого корабля – единственной надежды на спасение. Его впервые посетило отчаяние: что, если им не выбраться отсюда никогда? Искать их никто не станет, помощи ждать неоткуда, значит, пути отсюда только два: либо в яму на острове, либо в воду. Он столько раз видел чужую смерть за это плавание, что привык к ней, не понимая ее сути, а теперь вдруг примерил ее к себе и ужаснулся. Смерть была холодной, бесстрастной и темной, как океан, такой же неумолимой и жестокой. Ей не было дела до любви и страданий. Она раскинулась на многие мили вокруг, и жизнь одного человека – смехотворная песчинка, которая все равно канет на морское дно. Но он не может погибнуть здесь, среди этих камней, когда там, далеко, у него есть жена и сын!.. Волна набежала на берег и откатилась назад с насмешливым шумом.

У реки сидел Стеллер и пытался зарисовать убитую им гагу. Как только он брался за перо, песцы утаскивали птицу, а когда он бросался в погоню, чтобы отнять их добычу, они уволакивали бумагу.

– Вы очень кстати! – приветствовал он Овцына. – Возьмите палку и не подпускайте их ко мне!

В другое время Дмитрий Леонтьевич, возможно, и отказался бы, хотя был должен повиноваться Стеллеру как офицеру, но сейчас он остался не только из субординации. Стеллер излучал уверенность, которой ему так не хватало. Он просто сиял от счастья, поскольку этот Богом забытый остров был раем натуралиста: Георг уже зарисовал и описал несколько видов птиц, рыб и зверей, которых – он был в этом абсолютно уверен! – ранее не описывал никто, а с наступлением весны собирался продолжить свои ботанические наблюдения и работу над книгой «О морских животных», которую писал на латыни. Дождавшись, пока он закончит рисунок, Овцын выпросил у него листок бумаги и ушел.

«Благородному господину лейтенанту Вакселю предложение», – вывел он вверху листа, пристроившись у костра в своей землянке. Протокол осмотра судна он помнил наизусть и теперь опровергал его по пунктам. Форштевень можно исправить починкою, повреждений киля не видно из-за льда, руль можно сделать другой. Якоря еще не искали, возможно, что они отыщутся в хорошие летние дни. Сняв судно с мели, можно вытянуть его на дрегах и для исправления непродолжительно стоять на оных. Такелаж есть некоторый запасной. О съеме с мели сейчас невозможно узнать из-за снега и льда, а если это можно будет, то следует уповать на Всемогущего Бога. Сквозного пролома ниже ватерлинии не видно, да и можно починить. И закончил: «Того ради я, имея вышеупомянутое мнение, о свидетельстве в негодность оного судна не подписался. Матрос Дмитрий Овцын».

Ваксель целый день изучал письмо, а потом снова созвал общее собрание и зачитал его вслух. Резоны Овцына не приняли: в таком безлесном месте и со столь малым количеством людей снять судно с мели никак невозможно. Чтобы добраться до Камчатки, пакетбот надо сломать и сделать из него малое судно. Под этим решением вновь подписались все – кроме непокорного матроса. Ладно, может, к весне одумается. К тому же до нее еще надо дожить…

В начале февраля море выбросило на берег неожиданный подарок – мертвого кита длиной в восемь сажен. Его обступили и молча любовались, потом взялись за ножи. Хотя жир уже несколько протух, это все-таки была еда: большие куски разрезали на кубики, долго варили в кипятке, а потом глотали не жуя. Ваксель же готовил деликатес: растапливал китовый жир на сковородке и поджаривал на нем лепешечки из кислого ржаного теста. Муку приходилось экономить, и с вечно голодным Лоренцем он заключил твердый уговор: кто съел за обедом три лепешки, за ужином получит две.

Кита называли в шутку «провиантским магазином», однако к марту он опустел, а морские бобры стали редки, тощи и пугливы. Еще бы: охотники сами в звериных шкурах, заросшие, давно не мытые; в Сибири таких зверь бы к себе и на версту не подпустил. По счастью, на западном берегу обнаружилось лежбище морских котиков. Радость при виде большой жирной туши сменилась разочарованием: мясо, от которого разило, как от козла, было жестким и жилистым, жир желтым, но питаться им пришлось целых два месяца, преодолевая отвращение. Зато, когда сошел снег, вся команда была на ногах, и Ваксель отдал приказ к разборке судна.

Сработано оно было на совесть: деревянные части щедро скреплены железными скобами и гвоздями, вытаскивать которые оказалось нечем. Ваксель и Хитрово, подававшие пример, быстро обломали себе ногти и изрезали руки. И все же команда копошилась внутри судна, точно муравьи в муравейнике: кто-то отдирал обшивку, кто-то снимал такелаж. Лоренц прищемил себе палец и теперь, глотая слезы, сидел на юте, а Стеллер делал ему компресс с какой-то мазью из своего походного ящичка, перечисляя ингредиенты на латыни. Только одна черная фигурка оставалась на берегу. Ваксель это заметил и, подавив гнев, спустился по трапу.

– Дмитрий Леонтьевич, – начал он, стараясь держать себя в руках. – Я знаю, что не переубедил вас, однако, если решение принято всей командой, вы обязаны ему подчиниться и работать вместе со всеми.

– Оно не командой принято, а вами! – резко возразил ему Овцын. – Неужели вы не видите, что совершаете огромную ошибку? Вы утомляете людей совершенно зряшной работой! Ваш долг велит вам…

– Я прекрасно знаю, что велит мне долг, – перебил его Ваксель, начиная закипать. – Капитан здесь я, ваш долг – выполнять мои приказания, и, если вы им не подчинитесь, я буду вынужден прибегнуть к силе.

Стук, скрип и говор за их спиной прекратились; вся команда, почуяв неладное, выстроилась вдоль борта.

– Слушаюсь, – буркнул Овцын и стал подниматься по трапу.

…К берегу прибило тушу еще одного кита, посвежее – добрый знак! Через месяц от «Святого Петра» осталась только груда досок и бревен. И тут открылось самое страшное: все три корабельных плотника умерли этой зимой. Как строить корабль, не знал никто.

Это была одна из самых мрачных ночей, проведенных Вакселем на острове. Мысли осаждали его со всех сторон, словно песцы, только у него не было палки, чтобы от них отбиться. Да, он нарочно велел всем подписать протокол осмотра пакетбота, чтобы потом, когда они вернутся, разделить ответственность с командой. Когда они вернутся! На чем?! Выходит, все слепо поверили ему, никто даже не спросил, сумеют ли они построить новое судно из обломков. Его познания в этой области слишком ничтожны, он лишь ходил на кораблях, но не строил их! Выходит, Овцын прав? Вся эта тяжелая работа была сделана понапрасну и, вместо того чтобы дать им надежду, отняла ее совсем?…

Наутро он выглядел немногим краше покойника. И все же, построив команду, постарался собрать всю свою уверенность в кулак, чтобы казаться спокойным. Пусть те, кто имеет опыт постройки кораблей, сделают шаг вперед.

Сначала над шеренгой повисла тишина, потом люди возбужденно загудели. Из рядов никто не выходил. Ваксель чувствовал на себе обжигающий взгляд Овцына и старался не смотреть в его сторону. Именно в такие моменты на корабле может вспыхнуть бунт. Себя ему не жаль, он это заслужил, но Лоренц? Что станет с сыном?…

Плотный казак, остриженный в кружок, отодвинул плечом стоявшего рядом и вразвалочку подошел к лейтенанту.

– Ну, я, – сказал он.

– Что – ты? – слегка растерялся Ваксель.

– В Охотске на верфи работал, – пояснил казак, напирая на «о».

– Как зовут? – обрадовался Савелий Лаврентьевич.

– Савва, Стародубцевы мы. Из Красноярска.

Распустив всех прочих, Ваксель увел Стародубцева в свою палатку, чтобы как следует все с ним обсудить. Казак был на верфи простым рабочим, однако обладал сметкой и цепкой памятью. Говорил он обдуманно, взвешивая каждое слово. Он берется построить новое судно, ежели Ваксель укажет ему размеры и пропорции. Тотчас набросали чертеж. Из пакетбота решили сделать гукер, оставив только одну мачту, а вторую распилить.

Утром 6 мая заложили киль, вытесали и укрепили форштевень и ахтерштевень. После этого Ваксель пригласил всех к себе в гости, предупредив, чтобы каждый принес свою посуду. Над костром висел большой судовой котел, до краев наполненный густой коричневатой жижей. В Сибири такой напиток называют «сатуран»: пшеничную муку, поджаренную в масле, заливают кипящим чаем и размешивают. Вакселю пришлось удовольствоваться тем, что под рукой: вместо масла – китовый жир, вместо пшеничной муки – заплесневелая ржаная, а вместо чая – отвар из брусничных листьев. Однако каждый выпил и похвалил. Развеселившись и без водки, просидели до полуночи за разговорами, а с утра бодро принялись за работу.

Морские котики ушли в море; противному вонючему мясу требовалось срочно найти замену. Кто-то разглядел лежбище тюленей по ту сторону гор. Каждый день туда уходил отряд охотников в восемь человек – оборванных, по большей части босых; они продирались сквозь колючие кусты, прыгали с камня на камень… В одну сторону выходило верст двадцать пять, а то и тридцать, потом столько же обратно – с тяжелой ношей на плечах… Того, что они могли принести, не хватало, чтобы прокормить остальных, работавших на постройке судна. Топоры валились из рук, коренья, добываемые Стеллером, не спасали. Но тут у рифов вновь показались длинные черные спины и послышалось фырканье.

– Я думаю, это животные вроде ламантинов, – сказал Стеллер Вакселю, – только гораздо крупнее.

– Ламантины? Морские коровы?

– Не вполне. Это не может быть Trichechus manatus, но весьма вероятно, что они принадлежат к отряду Sirenia… Впрочем, неважно. Но если мы сумеем их добыть, мы спасены.

Плотницкий инструмент временно отложили в сторону. Китобоев в команде тоже не было, но пятеро казаков вызвались пойти за зверем.

Тихо скользит лодка, охотники затаили дыхание. Ближе, ближе серо-бурая спина. Матерь Божья, до чего огромный зверь! В длину не меньше десяти аршин! А голова маленькая, глазки овечьи. Примерившись, казак, привставший на носу, бросает тяжелый заточенный крюк, привязанный к перлиню, но тот соскальзывает по толстой гладкой шкуре. Морская корова невозмутимо продолжает пастись, срывая со дна водоросли. Вторая попытка, крюк вонзается между ребрами, казак отчаянно кричит: «Тяни!» Вся команда на берегу тащит перлинь на себя; взревев, корова дергается, ныряет – и все сорок человек оказываются в холодной воде по самые плечи! «Бей! Бей!» Казаки в лодке начинают рубить и колоть зверя саблями, штыками и копьями; крюк засел плотно, а люди с берега намертво вцепились в канат. Громадная туша извивается, стонет, плещет хвостом, от нее не отстают – и вот уже брызнула фонтаном горячая кровь… Постепенно выбираясь на берег, измученные люди подтаскивают ближе измученное животное и ждут отлива. Холод пробирает на ветру, а бросить перлинь нельзя. Но вот вода отступила; люди бросаются к туше, чтобы освежевать ее, разделать и унести куски на берег.

– Погодите! – вопит Стеллер. – Я должен ее измерить! Зарисовать!

От него отмахиваются.

«До пупа походит на тюленя, от пупа до хвоста – на рыбу, – записывал вечером Стеллер в своем журнале. – Череп напоминает лошадиный. Во рту вместо зубов две широкие плоские кости… Под передними ногами находятся грудные железы, содержащие большое обилие молока, превосходящего своей сладостью и жирностью молоко животных, живущих на земле». Он все-таки сумел измерить и взвесить тушу – почти двести пудов!

Это был настоящий пир. За полчаса куски мяса, варившиеся в котле, разбухли вдвое, оно просто таяло во рту. Растопленный жир, пахнувший миндалем, пили чашками.

На следующий день с наступлением прилива к берегу подплыл детеныш, потерявший мать. С ним расправились без особого труда. В этой охоте Овцын не участвовал: у него вдруг сдавило горло, защипало глаза, и он поскорее спрятался за выступ скалы, чтобы никто не видал его рыданий, похожих на корчи. «Мясо детенышей напоминает поросенка, мясо взрослых – телятину», – бесстрастно записал Стеллер.

К концу мая остов судна был готов. Изнутри его обшили старыми растрескавшимися досками с дырками от гвоздей и скоб, от киля до ватерлинии – новым тесом. Настелили палубу. На корме устроили каюту для Вакселя и трех офицеров, на носу – камбуз. Сделали восемь весел – по четыре с каждой стороны. Раздергали единственный новый канат и вытопили из него смолу, чтобы было чем конопатить пазы. Засолили несколько бочек мяса морских коров, запаслись водой, муки же оставалось всего двадцать пудов. Безветренным вечером 10 августа, при полном приливе, судно спустили на воду. Ваксель снова выставил угощение, но у него пировала только половина команды, Овцын же вместе с остальными устанавливал мачту и крепил такелаж. Теперь он старался как можно меньше быть на берегу и брался за самую тяжелую работу, всеми силами приближая возвращение домой.

Наконец подвесили руль, поставили паруса и стали веслами отгребать от берега. Волоча за собой на буксире шлюпку, новый «Святой Петр» навсегда покинул остров Беринга. В последний раз оборотившись к нему, вся команда обнажила головы и перекрестилась.

Оба насоса работали не переставая с самого обеда, но к вечеру воду пришлось вычерпывать ведрами через оба люка. По лицам струился пот, который некогда было утереть. Вот что значит выйти в море тринадцатого числа! И шлюпки больше нет – канат пришлось обрубить, чтобы не мешала. Ваксель приказал выбросить балласт. Перекидали за борт пушечные ядра, картечь, половину багажа… Наконец нашли течь: из одного паза вымыло конопатку. Снова законопатили паз, забив его деревянными планками. У насоса оставили двоих, а остальных послали управляться с парусами: нужно было лавировать против сильного встречного ветра.

– Земля! – крикнул матрос. И громко, радостно повторил: – Земля!

Дней десять шли вдоль берега Камчатки, пока не достигли Авачинской бухты, а наутро бросили якорь в Петропавловской гавани. На них смотрели так, будто они вернулись с того света. Алексей Чириков со слезами радости обнял и расцеловал Вакселя и Хитрово, а Стеллер с неудовольствием узнал, что его вещи, оставленные на сохранение, уже успели распродать.

Впервые за год команда отправилась в баню. На берегу началась обычная суета и маета: надо было составлять репорты, ходатайствовать о выплате жалованья, которое люди не получали с прошлой весны, ругаться с приказными, по-своему распорядившимися невыданным провиантом… Чириков огорошил новостью: государыня Анна Иоанновна скончалась, Бирон отправлен в ссылку, на престоле дщерь Петрова – императрица Елизавета. 27 августа 1742 года созвали общий сбор. Дмитрий Овцын – выбритый, с тщательно причесанными и напудренными волосами, в вычищенном мундире – вышел из строя и опустился на одно колено; его прикрыли знаменем и отдали ему шпагу. Теперь он снова был дворянин и лейтенант.

Глава 16

– Так вот он каков – внук мой, Иван Михайлович?

Ванечка поднимает голову и смотрит снизу вверх на женщину, одетую в черное с ног до головы. В руках у нее четки, на груди крест. С высокой черной шапки спускается покрывало, обнимая слегка оплывшее, но все еще приятное лицо. Густые брови, под ними карие печальные глаза, верхняя губа сморщилась к середине, а подбородок упрямо выдается вперед. Женщина тоже смотрит на него – сверху вниз. У мальчика серые глаза, широкий нос, толстая нижняя губа отвисла, рот полуоткрыт – смышлен ли он? Ничуть не похож на своего красавца-деда, разве что лоб высокий и брови вразлет.

– Поклонись бабушке, – шепчет сзади матушка.

Ванечка опускает голову и шаркает ножкой. Женщина в черном крестит его и ласково треплет по щеке теплой мягкой ладонью:

– Господь с тобою. Ступай, чадо, поиграй в садочке.

День сегодня погожий, легкий ветерок поигрывает изумрудной листвой, щебечут птицы, в воздухе носится медвяный запах нагретой травы и цветов. На склоне холма стоит небольшая деревянная церковь, утопая среди садов, при ней больница и кельи матери Нектарии. Как здесь тихо! Трудно поверить, что всего в нескольких сотнях шагов отсюда, за белокаменной Вознесенской церковью с тремя зелеными куполами, похожими на шеломы былинных богатырей, и за осанистой надвратной колокольней – торговая площадь, Гостиные ряды… От шумного светского мира Свято-Вознесенский Фроловский монастырь отделяет каменная ограда, поставленная восемь лет назад, когда княгиня Наталья Борисовна Долгорукова постриглась здесь в монахини, приняв имя Нектария.

Пока девочки-сиротки, живущие при ней, готовят в кельях скромное угощение и накрывают на стол, она неспешно прогуливается по тропинке со своими гостями. Господь послал сегодня радость: сын Михаил с женой приехал из Москвы ее проведать и привез показать двухлетнего внука. Старшую внучку, Прасковью, мать Нектария видала, когда сама гостила у сына в Волынском, а младшей, Аннушке, еще и года не исполнилось, осталась дома.

Михаилу уже тридцать пять. В Семеновском гвардейском полку он прослужил всего шесть лет и вышел в отставку в чине капитана. Выправку сохранил военную, тугой галстук заставляет держать голову прямо, парик напудренный в три локона. Правда, за пять лет деревенской жизни он располнел и даже несколько обрюзг. Жена Анна Николаевна, дочь барона Николая Григорьевича Строганова, ему ровесница. Не красавица, но приятная женщина. Слава Богу, ладно живут, а то уж как Мишенька убивался, когда умерла его первая жена, княжна Анна Михайловна Голицына! Ей и было-то всего восемнадцать лет… Дитя на свет произвела и через два дня скончалась, а потом и девочка, окрещенная Натальей, покинула сей мир, едва начав ходить и лопотать первые слова… Сколько страданий посылаешь Ты нам, Господи, испытывая нас…

– Дядюшку видал ли, Сергея Борисыча? – спрашивает мать Нектария.

– А как же! Мы ж у него и остановились, в Пустынно-Николаевском монастыре. У игумена Стефана благословение получили… И Дмитрия видал.

– Что, как он? – быстро обернулась к Михаилу мать.

– Слава Богу, здоров. Узнал меня, обнял с радостью. Говорил так связно, толково.

Дмитрий, ее боль, терновый венец, узы, привязывающие к грешному миру… Он тоже был записан в гвардию – сержантом, потом прапорщиком, но уже в детстве стало ясно, что он душевно болен. Красивый, высокий, он обладал пытливым умом и нежным сердцем, однако на него иногда «находило»: он переставал узнавать родных, кричал что-то бессвязное, плакал, бился головой о стену, а то и пытался порезать себя ножом… В двадцать четыре года он получил отставку и приехал в Киев к матери, которая отдала его под крыло преподобного Саввы из Софийского монастыря Киево-Печерской лавры. Тогда на престол взошла императрица Екатерина, став самодержицей всероссийской. Нектария написала ей, прося позволить младшему сыну принять постриг. Государыня разрешила князю Дмитрию жить в монастыре, но не дозволила ему стать монахом ради его молодости, дабы время никого не привело в раскаяние. Когда же и граф Сергей Борисович Шереметев, выйдя в отставку, приехал в Киев, племянника перевезли к нему.

– Хорошо тут у вас! – вздохнула Анна Николаевна, наслаждаясь чистым воздухом и приятной прохладой.

– Да, хорошо… Батюшка мой, Борис Петрович, мечтал о постриге, хотел хотя бы малость пожить покойно на сем свете. Сделал великий вклад в Киевский Печерский монастырь, из собственного серебра велел изготовить Царские врата для соборной церкви. Да государь разрешения не дал, а велел ему снова жениться – в шестьдесят-то лет!.. Ослушайся он тогда государя – не было бы на свете ни меня, ни братьев моих, ни сестер… А не родись я на свет – не пришлось бы мне претерпеть столько бедствий…

Глаза монахини наполнились слезами, голос пресекся. Проворно зашевелились пальцы, перебирая четки. Михаил беспомощно переглянулся с женой.

– Вы бы, матушка, описали на досуге свою жизнь, ведь она поистине памяти достойна!

Мать Нектария вяло махнула на него рукой, слабо улыбнувшись:

– Что я за особа, чтобы жизнь мою описывать! Гораздо достойнее меня сыщутся!

– Что мне до других! Внуки ваши подрастут, будут о вас расспрашивать. Я многого не помню, да и не ведаю, а оставили бы вы на память журнал, они бы узнали доподлинно, чтó вам в сей жизни испытать довелось. И о батюшке моем, своем деде, узнали бы… Более ведь о том поведать некому.

Михаил взял обеими ладонями правую руку матери, прильнул к ней губами. Та мягко высвободилась, отошла на пару шагов и отвернулась. Она сильно взволновалась и теперь пыталась успокоиться, шепча молитву. Потом снова обратилась к сыну с невесткой.

– Тяжело все это вспоминать, – сказала печальным, но ровным голосом. – Только Господь непосильного испытания не посылает. Любя мужа своего, все злополучия сносила, готова с ним была через все земные пропасти пройти, и лишь потому жива осталась, что сострадалец мой был рядом и утешал меня, призывая уповать на Бога…

Анна Николаевна, всхлипнув, опустилась перед ней на одно колено и припала к ее руке с четками. Мать Нектария погладила ее другой рукой по голове, перекрестила.

За трапезой Михаил стал рассказывать о московских и столичных новостях, о дядюшке Петре Борисовиче – генерал-аншефе, обер-камергере и сенаторе. В следующем году в Москве должна собраться комиссия для сочинения проекта нового Уложения, и дядюшка непременно будет в ней участвовать. Неизвестно, что ему в голову взбрело, но только вроде бы намерение имеет всех крестьян на волю отпустить.

– Дядюшка твой – ума палата, да ключ потерян, – сказала мать Нектария, раздраженно переставляя с места на место блюдце с грушевым вареньем. – Будете у него обедать, заверни мне в бумажку от крупиц, падающих от трапезы богатой: да поможет ему в Судный день, что и я, странница, питаюсь от дому его.

И тотчас устыдилась, перехватив удивленный взгляд Анны Николаевны. Смутилась, зашептала потупившись:

– Горе нам, смеющимся, яко восплачемся. Горе мне, окаянной…

Господь учит врагам своим прощать, а она брата родного простить не может, впадает в грех злопамятства и гнева. Не по-христиански это… А по-христиански было родную сестру с малолетними племянниками три года держать в нужде, заставляя вымаливать самое необходимое, будто они нищие какие-нибудь?! Брат Петр при всех царствованиях удержался при дворе, одного лишь жалованья камергерского получал полторы тысячи рублей в год. А Наталье ее же одежду, драгоценности и деньги, оставленные ему на сохранение, не сразу вернул; десятилетний Михаил по дому ходил босиком, а чтобы на улицу выйти, просил сапог у дядюшкина библиотекаря. Лишь когда женился Петр на княжне Черкасской, Варваре Алексеевне, дочери канцлера, и взял за ней богатое приданое, посговорчивее сделался.

Варенька, сверстница Натальи, – добрейшей души человек. Сама вся исплакалась, слушая о горькой жизни золовки своей, когда та приехала в Петербург с челобитными, хлопотать о возвращении имений покойного мужа. Государыня Елизавета Петровна приняла княгиню Долгорукову ласково, но без искреннего сочувствия: предложила ей снова замуж выйти и даже обещала сыскать богатого и родовитого жениха. Наталья чудом удержалась, чтобы не наговорить ей в гневе сердитых слов. Сказала, что приняла решение посвятить себя Богу, но прежде ей надобно поставить на ноги детей, добыв для них то, что им, сиротам, по закону принадлежит. Императрица распорядилась составить ведомость обо всех конфискованных у Долгоруковых имениях и представить ее в канцелярию. Да только тот указ непросто было исполнить: многие имения уже раздали другим и много раз перепродали. Горенки сама Елизавета подарила своему милому другу Разумовскому. Лейб-медик Лесток, который тогда был в большой чести у государыни, предложил Наталье Борисовне исхлопотать для нее имения с двумя тысячами душ, попросив за услуги старинные часы с бирюзой, стоявшие в столовой у Петра Борисовича. Брат часов пожалел, и Лесток отступился.

Только через пять с половиной лет после возвращения в Москву брат передал Наталье все имущество, отписанное ей по воле их покойного отца: иконы, золотые и серебряные вещи, белье, платья и прочее – на 14 471 рубль, а сверх того денег три тысячи рублей и вотчину в Пензенском уезде, где проживало пятьсот душ мужеского полу, с помещичьим домом, винным заводом и мельницами, которые приносили доход в шестьсот рублей в год. Наталья обязалась за себя и за детей своих более ничего с него не требовать, а если нарушит кто из них это слово, то заплатит неустойку в тысячу рублей… Как раз в том году Осип Тишин, служивший в Москве секретарем, получил остатние деньги из премии в шестьсот рублей за донос на князя Ивана: ему платили ее в рассрочку целых шесть лет, чтобы сразу не пропил и не промотал.

Императрица Елизавета Петровна выделила княгине Наталье Борисовне три деревни: Волынское, Левоново и Резаново, отобранные у Долгоруковых и приписанные к императорскому двору. Своим приближенным она теперь раздавала имения и богатства, отнятые у верных слуг покойной тетки. Остермана и Миниха обвинили в искоренении знатнейших фамилий и приговорили к смерти, но на эшафоте помиловали и сослали: изворотливый министр отправился в Березов, откуда ему не суждено было вернуться, а фельдмаршал – на двадцать лет в Пелым, в тюрьму, которую сам же и построил – для Бирона. Только Андрей Иваныч Ушаков по-прежнему разыскивал изменников и крамольников и был за то возведен в графское достоинство. «Узурпаторше» же Анне Леопольдовне с мужем и малыми детьми милостиво дозволили выехать в Курляндию.

Наталья с сыновьями зажила в собственном доме в Волынском, в шести верстах от Москвы. Потом Михаил отправился в столицу служить. Гвардейскому офицеру много денег надобно, чтобы не уронить себя, не выглядеть хуже других, а где их взять? Пришлось заложить все три села. Выручил младший брат, Сергеюшка: Наталья отослала ему закладные, чтобы держал их у себя до сроку, а после продал Волынское и Левоново князю Михаилу, а Резаново князю Дмитрию…

Гости собрались уезжать, по очереди подошли под благословение.

– Езжайте с Богом, мои милые. А ты, дитятко, кланяйся от меня своим сестрицам. Как-нибудь приеду к вам, мои малютки, а вы о том молитесь: столько много гостинцев вам привезу, а вы меня будете потчевать – чаем, кофием и медом!

Ванечка звонко рассмеялся. Бабушка совсем не страшная, хоть и черная, она добрая, и от нее приятно пахнет чем-то сладким.

На колокольне звонят, созывая к вечерне. Направляясь вместе с другими монахинями в Трапезную церковь, Нектария вдруг вспоминает, что не спросила сына, достроили ли уже храм Николы Чудотворца, и корит себя за беспамятство. Нужно будет с первой же почтой письмо отослать. Хотя Михаил слов на ветер не бросает, если уж взялся за дело, доведет его до конца.

Эту церковь пожелала поставить золовка Екатерина – на месте казни брата своего и дядьев.

Взойдя на престол, Елизавета Петровна повелела разыскать и вернуть всех сосланных в аннинское царствование. Шубина своего любезного произвела сразу в генерал-майоры, да только место рядом с ней было уже занято, и он, увидав, что лишился фавору, уехал жить в деревню. Подруга ее Марфа Ивановна Воронцова, ссужавшая бывшую цесаревну деньгами, когда та еще и не чаяла забрать в свои руки власть, просила не позабыть ее первого мужа – Юрия Долгорукова. Его вернули из Кузнецкого острога и тоже пожаловали генеральским чином. Он явился в Петербург, где жили и девицы Долгоруковы, вызволенные из сибирских монастырей. В скором времени Юрий женился – на княжне Елене…

В том же году княжна Екатерина тоже вышла замуж: императрица сосватала ей недавно овдовевшего графа Александра Брюса, которому был сорок один год. Первой его женой была княжна Анастасия Михайловна Долгорукова – племянница Василия Владимировича, генерал-фельдмаршала, у которого Брюс служил адъютантом. Она родила ему сына Якова, а летом 1745 года скончалась. Свадьбу с другой княжной Долгоруковой сыграли уже в декабре.

Брюс был богат и покрыл себя славой во многих сражениях. Сделавшись графиней, Екатерина могла вести такую жизнь, о которой мечтала среди березовских болот и в убогом Томском монастыре. Она накупила себе модных нарядов, заказала изящный экипаж и начала выезжать. Однако осенью, покинув шумный Петербург, внезапно уехала в Новгород и там, расспросив настоятеля Рождественского монастыря, отправилась на Скудельничье кладбище – пешком, в легкой накидке, в атласных башмачках… Пробыла там одна больше часа, велев ее не беспокоить, а потом вернулась к настоятелю, сказала, что хочет поставить на месте казни церковь в честь святителя Николая, и сделала первый вклад.

В Петербурге она свалилась от простуды, однако успела заказать иконостас для будущей церкви и передать в Рождественский монастырь драгоценный алмаз на сохранение. Почуяв, что пришел ее смертный час, приказала сжечь при ней все ее платья, чтобы больше никто их не носил. В том же году скончался Юрий – встретились ли они на том свете?… Овдовевшая в тридцать один год Елена замуж более не вышла, открыла в своем доме церковь Всемилостивого Спаса и позвала туда служить батюшку и дьякона из Березова, вернувшихся из ссылки… Аннушка же так и осталась старой девой.

Уходят люди один за другим, год за годом… Как это Михаил давеча сказал? «Более о том и поведать некому…» Братьев Долгоруковых, сосланных в Камчатку и в Охотск, императрица приняла на службу. Александр осел в Сибири, возвращаться не стал. Говорили, что будто бы женился он и дети есть, но Наталья Борисовна о нем не расспрашивала. Тоже не смогла себя перебороть, душу свою смирить… Николай дослужился до бригадира. В 1755 году, чтобы снарядить старшего сына в Петербург, она продала ему свою вотчину, оставшуюся после отца и уступленную братом…

Лето догорело, обжегши своим жаром зеленую листву. Осень вызолотила киевские горы. Возносится к голубому небу колокольный звон из соборов и обителей, радостно от него на душе. Но за богатством всегда плетется скудость: дни становятся короче, деревья стоят голы. Унылый дождь сеет серую тоску, пока его не сменяет пушистый белый снег. И вот уж пышные ковры переливаются алмазами под солнцем, а от дерев и колоколен на них ложатся синие тени.

Есть у матери Нектарии любимое место, откуда открывается дивный вид на Днепр. Когда в душе непокой, хорошо бывает прийти сюда и смотреть, смотреть, вбирая в себя эту просторную красоту взамен мелкой суеты. Мысли уносятся неведомо куда, и тебя, пусть ненадолго, объемлет благодатная безмятежность… Но сегодня от мыслей никак не избавиться: так и вьются назойливо, а если отлетают, то приводят с собой другие. Смотрит монахиня на скованную льдом ленту Днепра, а память рисует ей другие картины, иные берега и реки… Проплывают перед внутренним взором лица, образы; одни видятся четко, а другие расплывчато. Когда, бишь, они чуть не потонули – до того, как Прасковью Юрьевну разбил паралич, или уже после? Господи, Господи…

Вернувшись в свою келью, она молится перед образами, кладя положенное количество поклонов, а потом достает из шкапчика давно уже припасенную тетрадь. Садится за стол, раскрывает ее и, вздохнув, выводит на первой странице: «1767 году, генваря 12 дня».

Сжимая пальцами перо, мать Нектария пишет так, как привыкла писать письма: словно беседу ведет с человеком, который слышать-то ее слышит, а ответит потом. «Как скоро вы от меня поехали, осталась я во уединении, пришло на меня уныние, и так отягощена была голова моя беспокойными мыслями, казалось, что уже от той тягости к земле клонюсь. Не знала, чем бы те беспокойные мысли разбить. Пришло мне на память, что вы всегда меня просили, чтобы по себе оставила на память журнал, что мне случилось в жизни моей достойно памяти и каким средством я жизнь проводила… Хотя я и не могу много писать, но ваше прошение меня убеждает, сколько можно буду стараться, чтоб привести на память все то, что случилось мне в жизни моей».

* * *

В оплывших свечах мечутся огоньки, предчувствуя скорую смерть. Тихо потрескивают дрова в камине. Михаил Иванович вынул из кармана платок и вытер мокрое от слез лицо. Посидел немного, устремив невидящий взгляд на покрытое морозными узорами окно, потом вздохнул и придвинул к себе письменный прибор. Отступив немного вниз от материных каракулей, напоминающих полуустав, вывел своим ровным, округлым почерком:

«Получил я сию книгу из Киева, по кончине несчастной матери моей, в 1773 году, генваря 17 дня, в день ея рождения».

Благодарность

Выражаю глубокую признательность и горячую благодарность Елене Анатольевне Никулиной и Игорю Владимировичу Курукину, специалистам по истории России XVIII века, за благожелательный интерес и профессиональную помощь в работе над этой книгой.

Примечания

1

О Боже, она совсем закоченела! (нем.) Поступать так с вашей женой преступно, месье Иван; подумайте о ваших будущих детях! (фр.)

2

О Боже мой! (нем.)

3

До свидания! (нем.)

4

Прощай и поминай обо мне в своих молитвах. – Храни вас Бог.

5

Батюшка, у стен есть уши (фр.).

6

Дворянин, король, государь, губернатор, полковник, капитан. Душа, дух, церковь, любовь, желание (фр.).

7

Настоящая принцесса (фр.).

Content

Екатерина Владимировна Глаголева
Путь Долгоруковых

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Благодарность

Примечания