Виктор Александрович Иутин

Кровавый скипетр

© Иутин В.А., 2019

© ООО «Издательство „Вече“», 2019

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2019

Вступление. О героях романа

РЮРИКОВИЧИ

ИВАН IV ВАСИЛЬЕВИЧ – великий князь Московский, царь

его сыновья: царевич Дмитрий, царевич Иван, царевич Федор

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ – князь Угличский, брат Ивана IV

АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ – князь Старицкий, дядя Ивана IV

его сын: ВЛАДИМИР АНДРЕЕВИЧ – князь Старицкий, двоюродный брат Ивана IV

Прочие представители царской семьи:

ЕФРОСИНЬЯ АНДРЕЕВНА ХОВАНСКАЯ – мать старицкого князя Владимира

ИУЛИАНИЯ ДМИТРИЕВНА ПАЛЕЦКАЯ – жена угличского князя Юрия

ЕВДОКИЯ АЛЕКСАНДРОВНА НАГАЯ – жена старицкого князя Владимира

АНАСТАСИЯ ПЕТРОВНА – двоюродная сестра Ивана IV, мать И.Ф. Мстиславского

Князья ГЛИНСКИЕ

ЕЛЕНА ВАСИЛЬЕВНА – великая княгиня, мать Ивана IV и Юрия Васильевича

ее братья: Юрий и Михаил – советники и опекуны Ивана IV

АННА ЯКШИЧ – их мать

МИХАИЛ ЛЬВОВИЧ ГЛИНСКИЙ – дядя Елены, советник и опекун Ивана IV

Князья ШУЙСКИЕ

Старшая ветвь:

ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ НЕМОЙ – воевода, глава думы, опекун Ивана IV

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ – глава думы, опекун Ивана IV

его сын: ПЕТР ИВАНОВИЧ – боярин, воевода

Младшая ветвь:

ИВАН МИХАЙЛОВИЧ – опекун Ивана IV, воевода

АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧ – глава думы, опекун Ивана IV

его сын: ИВАН АНДРЕЕВИЧ – воевода

Ветвь Горбатых-Шуйских:

АЛЕКСАНДР БОРИСОВИЧ – глава Боярской думы, воевода

Ветвь Скопиных-Шуйских:

ФЕДОР ИВАНОВИЧ – боярин, советник угличского князя Юрия Васильевича

Князья БЕЛЬСКИЕ

Братья:

ДМИТРИЙ ФЕДОРОВИЧ – глава думы, воевода, опекун Ивана IV

ИВАН ФЕДОРОВИЧ – глава думы, воевода

СЕМЕН ФЕДОРОВИЧ – воевода (бежал в 1534-м)

ЗАХАРЬИНЫ

АНАСТАСИЯ РОМАНОВНА – царица, супруга Ивана IV

ДАНИИЛ РОМАНОВИЧ – боярин, воевода, советник царя

НИКИТА РОМАНОВИЧ – воевода, брат Д.Р. Захарьина

ВАСИЛИЙ МИХАЙЛОВИЧ – боярин, двоюродный брат Н.Р., Д.Р., А.Р. Захарьиных

их дядя:

ГРИГОРИЙ ЮРЬЕВИЧ – боярин, воевода

АДАШЕВЫ

ФЕДОР ГРИГОРЬЕВИЧ – придворный, боярин, воевода

его сыновья:

АЛЕКСЕЙ ФЕДОРОВИЧ – придворный, советник Ивана IV, воевода

ДАНИИЛ ФЕДОРОВИЧ – придворный, воевода

ВОРОТЫНСКИЕ

Братья:

ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ – воевода, глава думы

МИХАИЛ ИВАНОВИЧ – воевода

ДУХОВЕНСТВО

ИОАСАФ – митрополит (1539–1542)

МАКАРИЙ – митрополит (1542–1563)

СИЛЬВЕСТР – протопоп, советник и духовник Ивана IV

ФИЛИПП – игумен Соловецкого монастыря (он же Федор Колычев)

ГЕРМАН – архимандрит Старицкого Успенского монастыря

ИОВ – ученик и последователь Германа

ПАИСИЙ – игумен Соловецкого монастыря, ученик и последователь Филиппа

КОРНИЛИЙ – игумен Псково-Печерского монастыря

ВАССИАН (ТОПОРКОВ) – монах, советник великого князя Василия III

МАКСИМ ГРЕК – монах, переводчик греческих книг

БОЯРЕ, ВОЕВОДЫ

ИВАН ФЕДОРОВИЧ ТЕЛЕПНЕВ – князь, воевода, советник и любовник Елены Глинской

ИВАН ФЕДОРОВИЧ МСТИСЛАВСКИЙ – князь, глава думы, земский боярин

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ ШЕРЕМЕТЕВ-БОЛЬШОЙ – боярин, воевода

АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧ КУРБСКИЙ – князь, воевода, боярин

ПЕТР ИВАНОВИЧ ЩЕНЯТЕВ – князь, герой казанских походов и Ливонской войны

ИВАН ИВАНОВИЧ ПРОНСКИЙ – князь, воевода, боярин

ЮРИЙ ИВАНОВИЧ ПРОНСКИЙ-ШЕМЯКИН – князь, воевода, покоритель Астрахани

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ ХИЛКОВ – князь, воевода, герой казанских походов

МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ РЕПНИН – князь, боярин, воевода, герой Ливонской войны

АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВИЧ БАСМАНОВ – воевода, герой казанских походов

ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ ТЕМКИН-РОСТОВСКИЙ – князь, воевода, защитник Тулы

ПРОЧИЕ

ФЕДОР СЕМЕНОВИЧ ВОРОНЦОВ – боярин, советник Ивана IV

ШАХ-АЛИ – касимовский и казанский хан, подданный Ивана IV

САФА-ГИРЕЙ – казанский хан, племянник Сахиб-Гирея

СЮЮМБИКЕ – жена казанских ханов Джан-Али, Сафа-Гирея, Шах-Али

САХИБ-ГИРЕЙ – крымский хан

ИСЛЯМ-ГИРЕЙ – крымский царевич, противник Сахиб-Гирея

ДЕВЛЕТ-ГИРЕЙ – крымский хан

ЮРИЙ РАДЗИВИЛЛ – канцлер великий литовский

ИВАН МИХАЙЛОВИЧ ВИСКОВАТЫЙ – дьяк, глава Посольского приказа

ИОГАНН ФЮРСТЕНБЕРГ – ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии

ГОТХАРД КЕТЛЕР – коадъютор и ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии

ФИЛИПП ФОН БЕЛЛЬ – ландмаршал Тевтонского ордена в Ливонии

МИХАИЛ ГАРАБУРДА – дипломат, литовский посол

Часть первая. Великий князь

Глава 1

1525 год[1]. Москва

Над шатрами башен Кремля тучею взмыла с криками стая галок. Рассвет морозного декабрьского утра осветил бледным золотом гордые главы величественных белокаменных соборов.

Старый конюх великого князя, покосившись на них, прошептал, сняв шапку:

– Господи Всемогущий, прости мя и помилуй!

Осенил себя крестным знаменем и вновь принялся запрягать сани. Благо успел вовремя, когда в сопровождении двух стражников и царского советника Поджогина вывели невысокую тучную женщину, опущенная голова ее была укрыта черным платом, словно носила она траур.

Москва только лишь просыпалась, и в это время, когда еще ни единой души не было на улочках города, великую княгиню Соломонию под стражей вывозили из дворца в Богородице-Рождественский монастырь, туда, где женщины навсегда отрекаются от мирской жизни, от богатств, от семьи и до конца дней служат лишь Богу. Но Соломония этого не хотела, и сейчас, когда закрытые сани должны были увозить ее в монастырь, она не верила, надеялась, что великий князь передумает, воротит обратно. Выглядывая в покрытое морозным узором оконце и кутаясь в бобровую шубу, с тоской думала, что Васенька, проживший с ней двадцать лет в браке, хотя бы выйдет повидаться с женой напоследок. Но он не вышел.

Василий Иоаннович через слюдяное окно великокняжеского терема наблюдал за уезжающими санями, сложив холеные руки на своем округлом животе. В недвижном взоре его тоска. Но нет обратного пути! Ему нужен сын, наследник, тот, кому он сможет передать разросшуюся за последние полвека Московскую державу. И пока сына нет, великий князь запрещает своим братьям, удельным князьям, жениться, дабы сохранить порядок, установленный еще Дмитрием Донским, прапрадедом Василия – престол передается старшему сыну правителя, минуя остальных сыновей и их потомство – только так можно было не допустить вновь междоусобных войн, бушевавших еще со времен Владимира Святого. Потому нужно было развестись с Соломонией. Боярская дума поддержала великого князя, поддержал и верный митрополит Даниил.

Была еще одна не менее важная причина для развода – великий князь влюбился в другую. Ему надоела эта тучная, коренастая Соломония, в последние годы еще более располневшая. Мечтою Василия, уже начавшей сбываться, была молодая, статная, зеленоглазая красавица Елена. Ее семья переехала в Москву пятнадцать лет назад: тогда отец, Василий Львович Глинский, бежал из Литвы на службу к великому князю Московскому.

Василий Иоаннович до сих пор помнил первую встречу с Еленой, когда он случайно увидел князя Глинского с детьми на прогулке. Василий был молод, крепок, зимою ездил верхом с распахнутой шубой. Он, сопровождаемый вооруженными дворянами, подъехал к своему новому подданному. Князь Глинский шел с двумя сыновьями и дочкой – все они покорно склонились перед возвышающимся в седле Василием. И пока великий князь беседовал с Глинским, из-за спины Василия Львовича выглядывала пятилетняя зеленоглазая девочка с рыжими косами, спадающими из-под лисьей шапки. Умилившись, великий князь подозвал ее. Несмело девочка приблизилась к нему, и Василий подарил ей небольшой кожаный кошель с серебряными деньгами.

– Как звать тебя, красавица? – удерживая коня, спрашивал великий князь.

– Елена! – смело и звонко проговорила девочка, вскинув голову. Одной рукой она прикрывала глазенки от яркого зимнего солнца, другой прижимала к себе подаренный кошель. Василий и представить себе не мог, что спустя время эта самая девочка, повзрослев, пленит пожилого великого князя.

Поглаживая острую седеющую бородку, Василий в своих грешных мыслях уже представлял, как овладеет ею, когда женится на ней. Все уже готово к тому, и ныне удалена последняя преграда…

Соломония давно догадывалась о новом увлечении мужа, о том перешептывались ее ближние боярыни, а ныне, когда завели ее в одну из келий монастыря, где ждал митрополит, поверила всерьез. Осознала, что Василий уже не воротит ее, не передумает и Соломонии ныне уготована монашеская жизнь до конца дней. Келья была маленькой, невзрачной, больше похожей на темницу. Свет утреннего морозного солнца лучом пробивался сквозь маленькое оконце, находящееся едва ли не под самым потолком. Следом за Соломонией в келью вошли две монахини и поджарый, высокий дворянин Иван Поджогин, верный пес великого князя.

– Начинай, владыко! – молвил он, встав в дверях. В полузабытьи Соломония опустилась на колени. Уже донеслась до ее слуха молитва митрополита, уже узрела ножницы и монашеский куколь в руках монахинь. Не выдержала, выпустив истошный крик из самой груди. Монахини и митрополит даже невольно отступили назад.

– Молю, владыко! Не надо! Не могу! Не могу принять я сей постриг! – рыдала истошно Соломония. Пухлые щеки ее, залитые слезами, покрылись пунцовыми пятнами. В отчаянии она бросилась к Поджогину:

– Скажите Василию! Скажите, что согласна на все, только не в монастырь! Отвезите меня к нему!

– Покорись воле князя великого! – настаивал твердо и холодно Поджогин. Осознав, что спасения не будет и никто не сжалится – ни митрополит, ни строгий Поджогин, Соломония закричала пуще прежнего, в забытьи бросилась к монахиням, вырвала из их рук куколь, бросила на пол, начала с ненавистью топтать.

– Нет! Он не мог! Не мог!

Короткий и резкий свист разрезал воздух, и Соломония, когда разом ожгло спину и плечо, рухнула на пол, успев лишь подставить руки. Позади нее с плетью в руке стоял Поджогин.

– Дерзишь противиться воле государевой? Покорись, Соломония!

Поняла, что все кончено. Уже молча приняла постриг и новое имя – София. Дала обрезать волосы, помогла монахиням одеть себя в черные одежды. И лишь потом, оставшись одна, закрыв глаза и стиснув зубы, процедила гневно и сдавленно:

– Проклинаю! Проклинаю их всех. Его, и всех, кто родится от него, от детей его… Проклинаю!

Знала бы инокиня София, какой страшной бедой обернулось ее проклятие не только для угасавшей уже династии Рюрика, но и для всего русского народа…

А Василий Иоаннович спешил овладеть юной литвинкой. Уже в январе была устроена свадьба, и эта красавица с пронзающим взглядом холодных зеленых глаз поразила гостей. И все же ощущалось в ней что-то иное, иноземное, чуждое русскому человеку.

Годы Елена не могла забеременеть. Василий отчаивался, время шло, он старел, а наследника все не было. Но он слишком любил молодую жену, чтобы позволить себе и ее упрятать в монастырь. В отчаянии думал о проклятии – ведь многие духовные деятели и придворные были против этого брака с дочерью литовского перебежчика. Невольно Василий думал о Соломонии – может, так Господь наказывает его за великий грех? И, плача от бессилия и обиды, великий князь молился, бившись о пол пред иконами:

– Мудрый ангеле и светлый, просвети ми мрачную мою душу своим светлым пришествием, да во свете теку во след тебе! Дай, Боже, мне сына!

Господь сжалился над московским правителем – спустя четыре года брака, в конце 1529 года, Елена поняла, что носит ребенка…

Двадцать пятого августа 1530 года тишину великокняжеского терема пронзил детский плач. Елена мужественно перенесла роды, терпела боль, стиснув зубы, и наконец извлекла из себя наследника московского стола. Ворвавшемуся в горницу великому князю объявили, что родился сын. Уже видел он крохотную головенку новорожденного, коего укутывали в белые простыни. Василий со слезами счастья бросился к изможденной Елене, прижался губами к ее вспотевшему лбу.

– Господь услышал меня! – прошептал он и перекрестился.

Уже через девять дней младенца с именем Иоанн крестили в Троице-Сергиевой лавре. Ярко горели свечи, придворные и родичи толпились на почтительном расстоянии от игумена Иоасафа, совершающего крещение, и великого князя, держащего на руках сына. Младенец удивленно озирался выпуклыми глазками, тянулся крохотной ручонкой к отцовской бороде. Василий Иоаннович поднес сына ко гробу преподобного Сергия Радонежского, сказав:

– Ныне сие твой хранитель! Да пребудет он с тобою…

Легонько взяв младенца за головку, прислонил его лбом к раке святого…

* * *

С первых дней жизни новорожденный был окружен заботой. Заботой отца, ежедневно спрашивающего о здоровье малыша, заботой матери и няньки Аграфены, чьи сказки и колыбельные были первым, что услышал и полюбил маленький Иоанн. Елена вскоре вновь забеременела и уже не могла уделять сыну много внимания. И крайне редко к нему наведывался большой и полноватый мужчина с пепельной бородой – отдаленно мальчик понимал, что это был отец.

Ничего не запомнил Иоанн о нем. Помнил спустя годы лишь его измученное худое и бледное лицо, уставший, безучастный ко всему взгляд. Помнил рыдающую у ложа мать, кою силились вывести из покоев. Помнил смрад от гноящегося нарыва на теле отца, помнил, как приподняли великого князя на подушках по его просьбе, когда Иоанна мамка Аграфена подвела за руку к одру великого князя. С усилием князь Василий вознес руку и перекрестил сына, прошептав молитву, а затем поднял мутный, угасающий, но все еще тяжелый взгляд властителя Московского княжества на толпившихся поодаль опекунов, назначенных им самим, и проговорил с усилием:

– Ни пяди не отступать от ребенка! Не сметь…

Иоанна, еще ничего не понимавшего, отвели, следом поднесли новорожденного брата его – Юрия. Василий перекрестил и его, а после, обессиленный, рухнул в подушки. Уходя, Иоанн испуганно и мимолетно посмотрел на бородатых, разодетых своих опекунов – ближайших придворных умирающего великого князя, представителей видных семей. Они тоже провожали мальчика полными безразличия взглядами, от которых Иоанну стало не по себе, но он почувствовал теплую руку Аграфены на своей головенке и совсем успокоился, когда услышал:

– Пойдем, дитятко мое, светик мой…

Аграфена плакала, жалея и умирающего великого князя, и двух совсем юных мальчиков, в столь раннем возрасте остававшихся сиротами. Но рядом с ней Ваня ощущал себя в безопасности, не ведая еще, какая уготована ему в ближайшем времени роль.

– А ласкажи сказку! – улыбаясь, попросил мальчик.

В это же время великий князь Василий умер. Над телом его назначенные им опекуны сына уже обсуждали меж собой, как будут делить власть. А тем временем ни о чем не подозревавший трехлетний властитель Великого княжества Московского, засыпая, дослушивал сказку своей няньки…

Отец оставил младенцу-сыну трудное наследство. С востока огибают страну осколки великой Золотой Орды – Крымское и Казанское ханство, за ними Астрахань и Ногайская орда. И все они, заклятые враги Руси, поддерживаемые турецким султаном, ежегодно совершают набеги на ее земли. Все еще несут арканы за седлами татарских коней несчастных пленных, которым суждено сгинуть на невольничьих рынках Кафы, все еще горят деревни и гибнут люди. Дикая, суровая, бескрайняя Сибирь под властью татар-кочевников. Несмотря на то, что все эти враги русского народа изнутри ослаблены постоянной борьбой за власть, они не могут допустить, дабы появилась Россия, единая и сильная, ибо в этом уже видят свой конец, хотя трехсотлетнее иго татарское пало лишь полвека назад.

С западной стороны на Карелию и Прибалтику, необходимые русским, претендуют шведы. Ливонский орден, некогда грозный, но теперь жалкий и слабый, владеет Юрьевом- городом, основанным Ярославом Мудрым, и контролирует выход к Балтийскому морю, едва ли не единственный возможный торговый путь России с Европой. Помимо того ливонцы активно притесняют православных на своей территории.

Под властью Великого княжества Литовского находятся еще многие города, отобранные у русских княжеств в период междоусобиц, когда едва ли они могли восстановиться после татарских ратей. Полоцк, Орша, Туров, Киев, Черкассы – эти города еще предстояло вернуть! И отец, и дед понемногу отвоевывали утерянное, но до конца борьбы было еще далеко!

Кроме внешних врагов у юного великого князя хватало и внутренних. Древние и сильные Новгород и Псков хоть и присоединены к Московскому княжеству, но помнят еще унижение и кровь дедов, потому верности в них нет.

Виднейшие и наиболее знатные бояре, порой не самые дельные, заседают в думе, и без их одобрения великий князь не смеет принять то или иное решение. Алчные и глупые, часто действующие в своих интересах, не дают более достойным и дельным политикам быть у кормила власти, ибо негоже быть ниже того, кто менее знатен! Потому среди бояр процветает местничество. Чьи предки более родовитые и прославившиеся в прошлых веках, тот в первых местах думы, тот водит Большой полк, имея под своим началом огромное войско. И бояре эти, потомки покоренных Москвой удельных князей, не привыкли всецело признавать одного державного правителя, каждый норовил урвать для себя кусок пожирнее и никому не подчиняться. Слаба власть! То один, то другой намерен уйти в Литву, и порой не токмо со своим двором, но и наделами.

Таким досталось государство юному Иоанну! Как горевал о том на смертном одре великий князь Василий, что не успел многого, что отдает маленькому сыну рыхлую державу, кою еще нужно сохранить, поднять, расширить! Возможет ли?

Это были темные века холопства и всеобщего невежества. Среди населения лишь малая доля образованных людей. Народ, сохраняя языческие обычаи и традиции, во всем слепо полагается на Бога, Церковь и великого князя. Сосновая лучина и сальные свечи разгоняют мрак в скудно обставленных посадских домах с почерневшими от печного дыма стенами и потолками. Мутный утренний свет льется через окно, затянутое бычьим пузырем. В переднем углу скромно стоят деревянные доски с изображением святых – перед такими иконами молится посадский человек. Вымаливал москвич тогда Божью милость, но без страха, как это было в старину, в прошлых веках, когда приходили сюда и татары, и литва. Сыты – и слава богу!

Так же молится в своих хоромах боярин: в красном углу светлой горницы хранились иконы – в драгоценных окладах, украшенных камнями или обитых бархатом. Лики образов тускло освещены лампадами и свечами. Тут стоит вся семья боярина, молится, широко крестясь.

– Молвят, государь ныне примет крымских послов. Еще едва говорит, а уже на великокняжеском столе! – говорили с усмешкой меж собой члены боярской семьи, садясь за трапезу, – лучше бы князь Юрий Дмитровский, брат Василия Иоанновича, государем стал, покойнее было б! Истинно, лествичное право древнее было мудрее, когда от старшего брата к младшему стол переходил!

А тем временем маленький Иоанн принимал послов крымского хана. Одетый в шитый золотом детский кафтан, мальчик шагал мимо кланявшихся ему придворных, столпившихся в палате. За руку к высокому креслу отца, стоявшему по центру на возвышении, вел его один из опекунов, боярин Василий Васильевич Шуйский.

Шуйские – потомки Рюриковичей, суздальских и нижегородских князей, очень знатные и властолюбивые. Предки их много зла совершили для Москвы и Русской земли, а московскому князю подчиняются лишь недавно, но занимают ведущие места в думе. Этот пожилой боярин, прозванный Немым за свою немногословность, возглавлял род Шуйских и был в те дни одним из руководителей страны.

Ныне дума князя была тяжела и тревожна – троюродный брат его, Андрей Михайлович, как донесли, хотел отъехать к дмитровскому князю Юрию. Однажды он уже хотел это сделать, за что великим князем Василием был заключен в темницу. И едва был помилован, вновь решился отъехать! Ему при раскрытии сего заговора грозила темница, и он рисковал утянуть за собой весь род Шуйских. Не бывать тому! Хитрый и старый боярин уже обдумал, как спасти опрометчивого родича и всю семью…

Иоанн, держась крохотной ручонкой за палец боярина, перебирая обутыми в маленькие червленые сапожки ногами, приближался к трону отца. Зачем его ведут к этому высокому резному креслу – мальчик не совсем понимал, но послушно делал все, что ему указывал боярин. Мальчику кланяются все, мимо кого он проходит. Ему – малышу с пухлыми розовыми щечками и каштановыми кудрями, вьющимися из-под шапочки, отороченной беличьей шкурой.

Подошли к трону. В гулкой тишине Василий Немой взял Иоанна на руки и усадил на высокую пуховую подушку, возложенную на троне. Тогда к нему подпустили двух чудно одетых мужей с черными узкими глазами. Они кланялись удивленно рассматривающему их малышу и произносили долгую речь о том, что их правитель выражает добрую волю новому московскому правителю. Вместо мальчика им отвечал Василий Немой, стоявший по правую сторону от трона, а Иоанн молча сидел на протяжении всего приема, ждал, когда ему позволят уйти к маме. Длительный прием утомил мальчика, и он, как безвольная кукла, восседающая на троне, усиленно боролся со сном.

И вот, после передачи даров, послов пригласили к застолью. Василий Немой, помогая мальчику слезть с трона, сказал гостям:

– Государя не будет за общим столом, он еще ест у матери, сам на застольях не бывает, – и, уведя его из палаты, передал в руки слуг и Аграфены, которая тут же запричитала:

– Притомился, соколик мой! Ничего, сейчас тыковки сладкой отведаешь.

Елена носила черное тогда. И едва малыша ввели к ней в покои, бросилась к сыну, будто не видела его целую вечность.

– Матунька, там чудные гости к нам приехали! Матунька, а они хорошие?

– Нет, сынок, они плохие, но дурного нам не сделают, ибо боятся тебя, – говорила Елена, и слезы почему-то наворачивались на ее уставших красных глазах. Лишь когда она смотрела на сына, пропадал ее каменный, властный взгляд. Аграфена стягивала с мальчика нарядные одежи, Елена сняла с него шапку, заботливо расправила спутавшиеся под головным убором кудри.

– Меня боятся? А тату они боялись? А сильно боялись? – восторженно и гордо вопрошал Иоанн.

– Сильно. И тебя должны бояться, сынок! – глядя ему в глаза, твердо отвечала Елена.

– А чтобы тебя боялись, Ванюша, нужно быть сильным. А чтобы быть сильным, нужно кушать! – приговаривала Аграфена, накрывая низкий небольшой столик для любимого воспитанника.

Когда сын поел и лег спать, Елена оправила вдовий плат, утерла глаза, подошла к образам, нервно и быстро помолилась. Предстояла тайная встреча с опекунами, кою назначил Василий Немой.

Глава 2

Сильнейшие бояре Москвы, опекуны государевы, обступили кресло, в котором восседала Елена. И стоят они, разодетые в бархатные и парчовые кафтаны, украшенные золотым и серебряным шитьем, на головах их отороченные соболями шапки. Елена глядит на резные посохи в руках некоторых бояр, на их дорогие перстни и невольно вспоминает слова матушки, сказанные ей давным-давно – на боярах держится вся власть!

Они ненавидят Елену, иноземку, ненавидят ее сыновей, но без вдовы великого князя и Иоанна не видать им власти, ибо знают, что эту самую власть у них может отобрать младший брат покойного Василия Иоанновича, дмитровский князь Юрий. Этого допустить нельзя, и потому опекуны решили устранить его раньше, чем он опомнится. Более всех на этом настаивал Василий Немой, и никто не догадывался о том, что делал он это, дабы спасти своего родственника – Андрея Шуйского.

– Ежели хочешь мир сохранить и жизнь сына своего – возьми князя Юрия под стражу! – твердо и холодно наказывали ей бояре. – Опасен он для великого князя…

– Уже призывает он людей на службу к себе вопреки крестоцелованию в верности великому князю!

– Просим тебя о том токмо согласно клятве нашей хранить тебя и младенца-князя!

– Пока не удалился он в свой удел, пока Юрий в Москве и не собрал верное ему войско…Иначе не избежать мятежа…

Елена держалась твердо, но по необходимости изображала великую скорбь и слабость. Она затеяла свою игру, и в том был у нее верный помощник, тайно посещавший ее покои по ночам. И этот советник говорил Елене, что от Юрия нужно избавиться, а после можно отстранить и остальных опекунов. Он уже понемногу влиял на положение дел в государстве, но имени его пока еще никто не знал.

– Видите вы мою горесть! Дозволено вам сохранять государство и сына моего, так вершите же дело праведное именем великого князя! – промолвила она, крестясь и смахивая лживые слезы.

Лазутчики делали свое дело, и Юрий Дмитровский быстро узнал о том, что ему угрожает опасность. В маленькой горнице он сидел со своими ближними боярами, слушал.

– Обвиняют тебя, княже, мол, ты людей зовешь на службу, отвергнув клятву верности. Клеветою хотят очернить тебя!

– Уезжай в Дмитров, Юрий Иоаннович, оставь Москву! Там никто не посмеет причинить тебе зла! Здесь же, в Москве, все желают тебе токмо смерти! Уедем же, соберем войско и будем готовы!

– Ежели прикажешь, головы своей не пожалеем, поможем тебе войну за московский стол начать!

Князь Юрий, разительно похожий внешне на своего старшего брата, в отличие от него был нерешительным и менее властолюбивым. Однажды, по молодости и глупости, хотел ополчиться против Василия и уйти в Литву. Благо все обошлось тогда, и благо брат сохранил ему жизнь…

Без ответа отпустил он своих бояр и остался сидеть в кресле один, поглощенный глубокой думой. В углах горницы свечи и лампады подсвечивали лики на образах, и святые глядели на князя, прямо ему в глаза. Отчего-то ком встал в горле…

Он вспоминал отца, великого князя Ивана Третьего, Великого, собирателя русских земель, сбросившего оковы татарского ига. Справедливо его именовали царем, когда сумел он наконец подчинить древний Новгород, Тверское, Ростовское, Ярославское княжества. Он дал понять, что объединение земель под властью Москвы и единого самодержца неизбежно, и покойный Василий уже отцовскими налаженными путями подчинил Псков и Рязань…

Новый Кремль из красного кирпича стал символом твердости и величия московской власти. Мало кто помнил прежние белокаменные стены, строенные еще в позапрошлом веке, выдержавшие не одну осаду, не один пожар. Кремль был нагроможден тогда темными бревенчатыми хоромами, и над всем этим возвышались единственные каменные сооружения внутри Кремля – три храма, выстроенные еще Иваном Калитой…[2] Отец отстроил Кремль заново. Взвились вверх шатры могучих кирпичных башен, уродливые нагромождения деревянных хором снесены, а итальянские мастера перестроили Успенский и Архангельский соборы, с тех пор сочетавшие в себе архитектуру древней Владимирской Руси и европейского Возрождения. Отец обустраивал и расширял Москву, и под началом его она неотвратимо становилась центром будущей России. И уже не за горами Московское царство, во тьму веков навсегда уходила эпоха кровавых междоусобиц, татарского ига, разрозненного, расчлененного государства…

И ради всего этого отец не пожалел и своих родных братьев. Вспомнил Юрий, как Иван Великий бросил в темницу младшего брата, Андрея, и его сыновей и отвечал митрополиту, пришедшему вступиться за них:

– Жаль мне очень брата, но освободить его не могу, ибо не раз замышлял он на меня зло; когда я умру, то он будет искать великого княжения подо внуком моим, и если сам не добудет, то смутит детей моих, и станут они воевать друг с другом, а татары будут Русскую землю губить, жечь и пленять и дань опять наложат, и кровь христианская опять будет литься, как прежде, и все мои труды останутся напрасны, и вы будете рабами татар…

Тогда Иван Великий вступался за Дмитрия, внука от старшего сына, Ивана, рано умершего. Дмитрий в обход Василия был объявлен наследником московского стола, но затем отец раздумал отдавать власть ребенку, и Василий, став великим князем, не пощадил малолетнего племянника, сгноил в темнице. Только так великие князья сохраняли единство державы, ибо все помнили еще, как дед, Василий Темный, воевал долго за Москву: сначала с дядей, а затем с его сыном, коим был даже ослеплен. Во имя сохранения мира на Русской земле оставшиеся князья Рюриковичи истребляли друг друга…

Юрий помнил и знал все это, и теперь, когда в памяти его отчетливо возникли образы прошлого, он твердо решил, что первым не начнет мятеж. Но участь его была предрешена.

За окном послышался какой-то шум, крики, с десяток человек осветили пламенниками двор. Лаяли собаки, звучала ругань, звон выхваченных из ножен сабель – на пути незваных гостей встала княжеская стража. Не мешкая, Юрий Иоаннович, дабы не допустить резни, выскочил во двор, в холод, без шубы, и все тут же замерли, поглядев на него. Огни трещали на морозе. Князь безмолвно обводил всех тяжелым взглядом, уже все понимая. Рука по привычке хотела лечь на рукоять сабли, но у пояса ее не оказалось – князь ранее отцепил оружие.

Из замершей толпы, над коей стояли густые облака пара, вышел богато одетый, высокий и статный князь Иван Телепнев, в последнее время часто бывавший подле покойного Василия. Он был близок великокняжеской семье, его сестра Аграфена даже назначена нянькой маленького Иоанна. Глядя Юрию прямо в глаза, Телепнев молвил, скривив рот не то в усмешке, не то в растерянности:

– Именем великого князя Иоанна Васильевича приказано схватить тебя за крамолу и измену крестоцелованию и своему государю! Вели людям своим сложить оружие.

Бояре и стража в ожидании глядели на своего князя, а он, помолчав мгновение, отвечал твердо:

– Я приехал в Москву закрыть глаза государю-брату и клялся в верности моему племяннику, не преступал целования крестного, не преступлю и теперь! Посему готов умереть в своей правде…

Телепнев кивнул пришедшим с ним воинам, и те, окружив князя, стали уводить его. Так он и шагал, опустив голову, по скрипучему снегу, раздетый, не чувствуя уже ни холода, ни страха. Юрия посадили в сани, и он, широко перекрестившись, оглянулся туда, где вдали, во тьме проступали купола величественных отцовых соборов, и проговорил едва слышно – так, будто согласно воле покойных отца и брата понес свой крест:

– Всецело в руках я твоих, Господи…

* * *

Впервые за много времени братья Бельские увиделись в родовом тихом имении. И печально, что поводом для встречи послужила смерть их матери. Младший, любимый сын Семушка не успел отправиться из Коломны на ее похороны и сейчас прибыл домой опустошенный и разбитый, но еще не до конца веря в случившееся. Он медленно, будто под невидимым грузом, слез с коня и с тоской поглядел на родительский терем, где прошло его детство, и, дабы не заплакать при братьях, умылся снегом…

Слуги уже принимали и уводили коней, приглашали прибывших с Семеном ратников в отдельную горницу, где им накрывали стол. Семен же направился в светлицу, где его ждали братья.

Бельские – знатный княжеский род, потомки литовского князя Гедимина, а бабка Семена была родной сестрой Ивана Великого. Семен был младшим сыном Федора Бельского, литовского князя, бежавшего на службу к московским государям. Иван Третий оказал ему великую честь, женив Федора Ивановича на своей племяннице, дочери рязанского князя. И она, Анна Васильевна Рязанская, родила мужу трех сыновей – Дмитрия, Ивана и Семена.

Дмитрий после ранней смерти отца стал доверенным лицом великого князя Василия и однажды ездил сажать на казанский престол московского ставленника, юного касимовского царевича Шах-Али. Затем из года в год водил полки и однажды даже был главным воеводой при нашествии крымского хана. Как бесславно было проиграно сражение! Дмитрий никогда не был хорошим полководцем, и лишь знатность рода его обязывала стоять во главе ратей. И потому даже после этого позора он продолжал водить полки, принимать иностранных послов, сидеть в думе на первых местах и сейчас также был опекуном малолетнего великого князя.

Второй сын князя Бельского, Иван, также водил полки, заседал в думе и входил в верховный совет при государе. Он тоже показал себя слабым военачальником – десять лет назад уморил болезнями и голодом все воинство, что вел на Казань. Чудо и заступничество митрополита и бояр спасло Ивана от заслуженного наказания. Не везло покойному великому князю с воеводами!

Семен же все это время оставался лишь тенью своих успешных братьев. Они в думе, у кормила власти, а Семен – по городам с малым количеством ратников, сидит там, где ему укажут, в управлении государством не участвует. Оттого избегал он частых встреч с братьями – что-то мешало чувствовать себя в их кругу уютно и душевно. Может, стыд? Злость? Он младший, он последний в роду, и это угнетало с самого детства, а с годами злило все больше.

Дмитрий в одной рубахе, крепкий, еще более раздобревший в последние годы, радостно встретил брата в светлице, куда слуги, едва не сталкиваясь друг с другом, несли угощения. Тут и птица жареная на подносах, и щи с солониной, и засоленные овощи, и пироги – все то, что братья Бельские привыкли видеть на столе с самого детства.

Дмитрий облобызал Семена, едва не расцарапав ему лицо своей короткой жесткой бородой, прижал к себе своими крепкими руками, даже было всхлипнул, но сумел сдержаться. За ним вышла его супруга Марфа с тремя детишками – шестилетним сыном Ванятой, пятилетней дочерью Анастасией и трехлетней Евдокией. Семен расцеловал каждого из племянников, а улыбающегося Ваняту потрепал по светлой вихрастой голове, от чего мальчик залился довольным смехом. После приветствия Марфа ушла и увела детей, оставив мужчин наедине.

Иван, высокий, худой, подтянутый, с продолговатым вытянутым лицом, не выглядел таким мужиковатым простаком, как Дмитрий, – в нем явно проступала кровь московских и литовских государей. Он был в легком коротком кафтане, статный и строгий, и приветствие его было даже немного высокомерным – это Семен довольно остро чувствовал, особенно когда Иван холодно, без выражения каких-либо чувств, троекратно расцеловал его.

Пока старые слуги матери, знавшие князей с их детства, снимали с Семена верхние одежи, переодевали в домашний легкий кафтан и переобували в мягкие сафьяновые сапожки, Семен оглядывался. Мало что изменилось с детства. Все уставлено многочисленной серебряной посудой, полы устелены дорогими цветастыми коврами. Низкий сводчатый потолок расписан витиеватыми узорами и цветами, но в детстве эти росписи и рисунки казались ярче и светлее – ныне же краска потускнела от времени. В углу столик с высоким металлическим кумганом[3] и лоханкой для умывания. Резные лавки, устеленные узорчатыми бархатными полавочниками, тянутся вдоль стен. На столе, укрытом парчовой скатертью, уже стоят серебряные блюда, чарки, кувшины. В высоких креслах сидят братья, по-домашнему теплые блики свечей освещают их застолье. В красном углу, где стоят чтимые семейные иконы, из тьмы пробивается блеск лампад.

– Присядь, Семен, помянем матушку! – позвал Дмитрий, разливая по чаркам мед. Семен, не сразу оправившись от нахлынувших воспоминаний, медленно направился к столу и тяжело опустился в уготовленное ему кресло. Братья выпили чинно, в тишине. Разговор никак не начинался. О матери никто говорить не хотел, было стыдно, что долгие годы сыновья редко наведывались к ней. Потому сразу начали о делах в думе, о смерти великого князя, приезде крымских послов, и все как-то вскользь.

– Почто Юрия Дмитровского вы велели арестовать? – спросил Семен, поглаживая худое скуластое лицо с короткой кудрявой бородой.

– Иначе нельзя было! – пожав плечами, ответил Дмитрий, смачно поедая щи. – Больно силен был! И бояр у него много, и все на наши места и земли хотят!

– А как быть с Андреем Старицким, младшим братом покойного великого князя? – с живым интересом вопрошал Семен. Не хотелось ему той же участи и для Андрея Иоанновича – родня как-никак!

– Слаб он да нерешителен! Пущай пока в Старице своей сидит тихо! – продолжал Дмитрий, изредка поглядывая на Ивана. Тот молчал, опустив глаза в стол. Было видно, ему эта тема неприятна, ровно как и речи старшего брата. Дмитрий слишком резок и бездушен, но говорить ему этого не хотелось сейчас, ибо общее горе и ощущения присутствия матушкиного духа будто уберегали их от ссоры. Потому и Семен не мог вылить из себя гнев и жестко вопросить – почему братья не помогут ему попасть в думу, не дадут проявить себя в управлении государством! Потому, силясь показать свое значение и живой ум, заявил:

– Я бы не посмел князей под стражу брать, тем паче ныне, когда великий князь лишь только упокоился в могиле. Бездушно!

Дмитрий с усмешкой взглянул на Семена, Иван же медленно, будто с неохотой, принялся есть. «Снова они насмехаются надо мной!» – тут же возникла больная мысль в мозгу Семена и ранила его в самое сердце. Он стыдливо опустил глаза, сцепил пальцы сложенных на столе рук.

– Помимо нас есть и другие бояре в совете. Шуйские, например, – ответствовал Дмитрий, будто поясняя свою усмешку.

– А почему Шуйские слово над нами имеют? Разве они родовитее нас? – с возмущением выпалил вдруг Семен, развернувшись к братьям и заглядывая им в лица, словно ища одобрение или поддержку. И снова нет, братья молчат, двигая челюстями.

«Они ведь даже не слышат меня!» – думал Семен. Но он не знал многого, ибо братья не считали нужным с ним делиться своими планами. А в планах было свалить Шуйских и прочих опасных опекунов, таким образом занять главенствующее место в управлении государством. И молчали они, так как Семен давил на больную мозоль: Шуйские стояли уже поперек горла!

– В Серпухов поедешь весной! Молвят, татары крымские придут снова, – сказал вдруг Дмитрий Семену, да так, словно решил просто отделаться от него. Семен согласно склонил голову, промолчав. И снова потек тихий разговор Ивана и Дмитрия, в коем их младший брат не участвовал. Снова…

– Молвят, Иван Воротынский бежать в Литву удумал. Схватили вот. Слыхал? – говорил Дмитрий. – Сыновей его вместе с ним под арест, а старшего, Владимира, едва батогами насмерть не забили. Так и не ведаю, живой он аль нет?

– Князья и бояре думают, что сохранился дедовский уклад и можно к новому правителю отъехать со своим двором, – отвечал Иван, поглаживая узорчатую скатерть ладонью, – не поняли еще, что в Московской державе после Ивана Великого сие действо является изменою, а не просто отъездом, как в старину! Нескоро еще своевольство у знати выбьется!

И Семен вдруг четко осознал, что тоже хочет убежать. В Литве ценят беглых бояр и князей-московитов! Глядишь, там ему будет больше чести оказано, чем на родине. А что его тут держит? Ничего, кроме долга службы. Да и службы кому? Младенцу великому князю? Литвинке Елене? Шуйским? Нет уж!

Ночь была тихой, и Семен, отказавшийся оставаться в родительском доме, поднял своих верховых и велел сбираться в путь. Сухо попрощался с братьями и отправился обратно в Коломну. Отъезжая от опустевшего дома родителей, в маленьком слюдяном оконце которого во тьме виднелся тусклый свет, он дал себе волю и, закрыв лицо рукой в толстой перчатке, разрыдался, тоскуя по ушедшему детству, по братской дружбе, по матери, по ее ночным сказам о доблестных рязанских князьях…Все это ушло, исчезло во тьме лет, как и исчез в ночи огонек из окна родительского терема. Утерев лицо, Семен перевел дух и проговорил твердо, будто убеждая себя в своей правоте:

– Убегу!

* * *

У Шуйских было слишком много противников, и Елене вскоре стало известно о том, что Андрей Шуйский после смерти великого князя Василия пытался уйти на службу к Юрию Иоанновичу. Изменник был схвачен в тот же день по приказу Елены, и руководил арестом вновь прекрасный дворянин Иван Телепнев. Тогда-то и начали догадываться все о том, что молодой князь стал любовником вдовы. Василий Немой же понял, что Шуйским сейчас лучше отойти от управления государством и покорно удалиться в тень. Так Елена начала отстранять от власти назначенных мужем опекунов, и с полной уверенностью считала, что усмирила Шуйских, но она слишком плохо знала эту властолюбивую семью…

Теперь, подобно единоличной правительнице русского государства, Елена принимала подданных в своих покоях, где княгиня восседала в резном кресле. И отныне без опаски разглашения тайны об ее порочной связи Елену всюду сопровождал Иван Телепнев…

Они ждали главу совета при великом князе – Михаила Львовича Глинского, дядю Елены. Когда-то он начал мятеж в Литве, после чего род Глинских был вынужден уехать в Москву на службу к великому князю Василию. Но с началом очередной русско-литовской войны попытался вновь перейти на службу к королю Сигизмунду, но был схвачен и брошен в темницу. Лишь в последние годы жизни великого князя Василия он смог вновь вернуть его расположение и ныне возглавлял совет при нынешнем великом князе.

Часто во время приемов в горнице на ковре играли дети – так Елена лишний раз стремилась напомнить подданным, почему вся власть находится в ее руках, мол, пока великий князь с деревянными лошадками играет, на ее плечах заботы о правлении державой. Иоанн порой отвлекался от игры и глядел на восседавшую в высоком креслице мать, твердую, властную, одетую в узорчатый опашень с пышными рукавами. Волосы скрыты под сорокой, унизанной жемчугами и каменьями, обрамляющей ее голову и вытягивающей строгое лицо. Весь вид Елены говорил об одном – она и есть власть! Она – мать правителя государства Российского!

Няньки спешили к ползущему и мычащему Юрию – утереть свисшие до пола нити слюны. Страшное стало замечаться в нем – пустой, безучастный взгляд, несвязные звуки, малозаметное еще уродство.

– Пошли прочь! – прогнала нянек Елена и, взглянув с болью и досадой на младшего сына, повелела и его увести. Маленький Иоанн был посажен в детское кресло, что было установлено рядом с материнским.

– Сиди, Ванюша! Сиди подле меня спокойно! – сказала шепотом сыну Елена. Телепнев, стоявший позади нее, нежно погладил плечо княгини. Когда послышались за дверями твердые шаги, он резко убрал руку.

Михаил Львович Глинский не упускал возможности проявить свою важность, потому никогда не кланялся ни племяннице, ни ее сыну. Было видно, что присутствие Телепнева смутило его поначалу, но престарелый князь быстро обрел твердость и тяжело поглядел на Елену, а затем поверх ее головы на Телепнева. Их взгляды, полные ненависти, схлестнулись, это почувствовал даже маленький великий князь, напряженно застывший в своем креслице. Елена, не сразу решившись нарушить тяжелую тишину, проговорила:

– Итак, Михаил Львович, о чем в думе говорили прибывшие утром литовские послы? Надеюсь, не оскорбило их то, что великого князя не было в думной палате?

– От имени великого князя мы приняли литовских послов, – поглядывая то на Елену, то на Телепнева, отвечал князь Глинский, – они требуют вернуть смоленские земли, захваченные Москвой десять лет назад…

Когда речь заходила о государстве ее сына, Елена готова была защищать его до последнего, будто от этого зависели жизнь и счастье маленького Иоанна. Так и теперь, сверкнув глазами и вцепившись пальцами в резные подлокотники, отвечала твердо:

– Смоленск им не видать!

– Тогда нас ждет война, – возразил было Глинский, но Елена перебила его:

– Хотят войны – они ее получат!

– Но держава еще не оправилась от последнего набега татар! На рязанских землях пепелище, и весной, видать, крымцы вновь придут! Все войска стоят под Москвой или стянуты на юг! Не выдержим мы войны с Литвой!

– Ежели мать великого князя желает воевать за Смоленск, русское воинство ее поддержит! – сказал вдруг Телепнев, пронзая князя взглядом насквозь. Глинский едва не задохнулся от возмущения, побагровел, скрипнул зубами. Понял, что бесполезно говорить о Смоленске. «Ничего, значит, поступим по-своему! Отдам Литве Смоленск, но сначала задавлю этого цепного пса!»…

– И еще, – отводя тему, проговорил Михаил Львович, – к тебе едет Андрей Старицкий, брат твоего покойного супруга. Это главное, что я хотел тебе донести.

– Зачем он едет сюда? Неужто будет просить за брата своего, которого своей высочайшей волей ты заковала в цепи? – спрашивал Телепнев с усмешкой.

– Поглядим, – усмехнулась Елена. – О чем бы он ни просил – ничего не получит.

– Еще, – выпрямившись, говорил престарелый Глинский, и вновь с презрением взглянув поверх головы Елены на Телепнева, – могу ли я с тобой говорить с глазу на глаз?

Елена подняла взгляд на любимца, словно выпрашивала его совета. Иван Телепнев не оборачивался к ней и не уходил – также пронзал тяжелым взглядом престарелого князя.

– Говори при нем! – с трудом пыталась проявить твердость Елена. Пальцы нервно застучали по подлокотнику.

– Что ж, – двинув желваками, начал Глинский, – коли хочет, пусть слушает. Гадко видеть мне, как ты, Елена, очерняя память своего покойного отца, память покойного великого князя, отдалась разврату, гнусному, грязному! На троне разврат еще гнуснее, так как не дает вырваться добродетели, оправдывающей власть самодержавия, добродетели, коей жаждет народ!

– Никто… – Глаза Елены вспыхнули. – Даже ты, глава совета, держащий истинную власть в руках, не смеешь клеветать на меня и обвинять в ославлении памяти покойных!

Высокомерный Глинский, развернувшись, тут же поспешил уйти, без прощания и поклона. Громко захлопнулась за ним дверь. Злобно глядя перед собой, словно ушедший был еще здесь, Елена проговорила с ненавистью:

– Ненавижу его. Ненавидела с детства… Он, младший брат моего отца, упокой Господь его душу… – Перекрестилась. – Всегда принижал батюшку, словно имел над ним какую-то власть. Когда наша семья перешла под защиту великого князя Василия и началась очередная война с Литвой, он тут же предал своего нового повелителя и едва не перешел снова на сторону короля Сигизмунда. Мой отец тогда не пережил этого позора, когда его младшего брата в цепях везли в Москву. Только я вымаливала на коленях прощение для дяди, и лишь благодаря мне Василий подарил ему свободу. Я надеялась, что дядя заменит мне умершего отца…Но он остался тем же ядовитым змеем…

Она в ожидании взглянула на Телепнева. Он стоял, опустив глаза и стиснув зубы.

– Теперь он сделает все, чтобы задавить меня. Не простит мне этих речей, – проговорил Телепнев тихо.

– Я не позволю ему! – с нежностью в голосе отвечала Елена, обернувшись к любимому. Она ради спасения любимого и единоличной власти была готова расправиться с ненавистным дядей. Участь главы совета при великом князе была решена…

Андрей Иванович, князь Старицкий, прибыл к Елене утром следующего дня. Сыновей княгини в покоях не было – не хотела она, чтобы князь виделся со своими племянниками. Но зато, как всегда, подле был Телепнев.

Сперва слуги князя преподнесли великой княгине и ее сыновьям дары, как этого требовал обычай, и когда рухлядь унесли слуги Елены, вошел старицкий князь. Андрей Иоаннович стоял перед золовкой в бархатном опашне с золотыми петлицами и опушенной мехом ферязи на плечах; его темная с проседью борода была аккуратно подстрижена, короткие темно-каштановые волосы вились на взмокшей голове.

Князь по натуре своей был робок, но едва узнав о заточении брата, воспылал ненавистью к Елене. Возненавидел и Телепнева, ибо знал о порочной связи, слишком скоро после смерти Василия ставшей общеизвестной, и теперь ловил его надменный взгляд, глядел на капризные губы, искривленные в презрительной ухмылке. Елена же относилась к брату покойного мужа настороженно и, можно сказать, враждебно, ибо понимала – рано или поздно они столкнутся в борьбе за московский стол! Потому Андрей Иоаннович и Елена не скрывали пренебрежение друг к другу: великая княгиня не поднялась с кресла, чтобы поприветствовать гостя, а князь Старицкий не поклонился ей. И все же Андрей Иоаннович чувствовал, что она сильнее.

– Здравствуй, княгиня! – сказал он, склонив голову. – Прибыл к тебе лишь сейчас, дождавшись конца сорочин по брату своему и супругу твоему Василию Иоанновичу! До сих пор горе терзает мою душу…

– Здравствуй, Андрей Иоаннович, рада видеть тебя, – улыбнулась Елена и жестом приказала Телепневу выйти. Откланявшись, он покорно вышел, не сводя глаз со старицкого князя. Довольно заметил Телепнев, как трепещет брат покойного великого князя под тяжелым взглядом Елены!

– Думаю, не поглядеть мне в очи ты пришел. Чего надобно тебе, князь? – уверенно спросила Елена, сверкая глазами. На губах ее играла полускрытая улыбка. Андрей Иоаннович пришел поднять вопрос о своих наделах – сей разговор он начинал со старшим братом незадолго до его смерти. Но весть о заточении Юрия окончательно настроила старицкого князя против Елены, и уже решил: если не отдаст Елена ему уделы, нужно начать борьбу, и поводом для этого может стать арест дмитровского князя.

– Пришел выразить свою покорность сыну твоему, нашему государю, Иоанну Васильевичу и тебе как его наставнице, – начал Андрей Иоаннович, – но кроме того…

Он замолчал и поглядел на Елену. В ее приоткрытом ротике сверкали белые маленькие, хищные зубки. И глаза эти…

– Незадолго до того, как князь великий, мой брат старший, преставился, говорили мы с ним о том, чтобы, – продолжал Андрей Иоаннович, – обещал он позволить мне… расширить свои владения, присоединить к моему княжеству несколько городов и… на мое послание я так и не дождался ответа, потому пришел напомнить сам…

Елена улыбнулась и откинулась в кресле.

– Я читала твое послание. И много думала, прежде чем принять решение…

Пронзив князя своим тяжелым взглядом, Глинская продолжила:

– Ты один из тех, кто был с моим покойным супругом в его последние минуты, ты слышал его волю. И сказал он тебе – жить и владеть своим уделом, не отзывать к себе людей и помогать мне искоренять измену в великом княжестве… И вокруг меня всюду враги… Не могу я сейчас, князь, дать тебе новых земель… Но одарю тебя подарками из государевой кладовой! Жалую тебе шубы, золотые сосуды и скакунов, каких только сам пожелаешь. Это все, что я могу дать тебе, князь, чтобы доказать свою любовь. Надеюсь, простишь меня и сына моего, великого князя…

На лице князя заходили желваки. Он уже ненавидел ее. Ненавидел этот уверенный голос с наигранной разочарованностью, ненавидел пронзающий взгляд, ненавидел все ее существо и все, что Елену окружало…

– И еще… – закипая и едва сдерживаясь, говорил князь, – ответь, по какой вине мой брат брошен тобою в темницу?

Елена ждала этого вопроса, готовилась, и теперь на лице ее была притворная скорбь:

– Жаль мне Юрия Иоанновича, но токмо во имя единства державы, оставленной великим князем Василием Иоанновичем сыну моему, бояре сочли нужным арестовать дмитровского князя, ибо, предав клятву свою, звал на службу к себе моих людей. Хотела бы я отпустить его, но бояре не позволят…

С минуту Андрей Иоаннович молча глядел в очи Елене, читая во взгляде ее: «Покажи мне, что ты враг мне и сыну моему, и тебя велю тотчас взять!» Он понимал все это и… робел. Хотелось поскорее уехать отсюда.

Уезжая тем же вечером в Старицу, князь увозил с собой жену с годовалым сыном на руках. Они ехали в крытых санях, сопровождаемые вооруженными верховыми. Младенец Владимир мирно спал на руках няньки, а супруга князя, Ефросинья, такая же властная и сильная женщина, со злостью говорила о том, что Глинские – худородные литовцы и нечего Елене у престола делать. Вспомнила и Ефросинья, что предком ее был сам Гедимин, вспомнила, что отцом мужа ее был великий князь Иоанн Третий, и теперь оба должны этой Глинской, безродной девке, в ноги кланяться, а «выблядка» ее государем величать. Страшно было в гневе мужиковатое лицо Ефросиньи Андреевны, из-под густых бровей ее сверкали глубоко посаженные страшные глаза. Покосившись на сына, мирно спящего в руках няньки, с удовлетворением подумала она о том, что когда-нибудь, может, он станет великим князем Московским…

Ехали всю ночь. В предрассветной мгле, уже близко, показалась Старица – небольшой город на берегу Волги с невысокими избами и возвышающимся над ними Успенским монастырем, который совсем недавно был восстановлен князем Андреем Иоанновичем. Совершая такое богоугодное дело, думал он о том, что все, чего он хотел получить, обязательно к нему придет. Но, видимо, не время.

* * *

1534 год

Крымские татары все же пришли весной с набегом, и были разбиты русскими воеводами у реки Проны. Полк Семена Федоровича Бельского простоял в Серпухове, прикрывая Москву, всю весну и все лето. И, конечно, туда быстро доходили известия из столицы…

В высоком тереме воеводы было тихо и темно. Терем стоял черной глыбой, возвышавшейся в кромешной ночной тьме. Ставни закрыты, слуги, словно перед походом, вооружены, все до одного.

За широким столом под низким бревенчатым потолком собрались самые близкие и верные князю люди. С ним были некоторые дети боярские[4] и окольничий[5] Иван Ляцкий с сыном. На столе стояло несколько свечей, да в углу скромно светила лампадка у образа.

Смурым был воевода, печать глубокой думы лежала на его лице. Верный ли путь он выбирает, увлекая за собой и тех мужчин, что были с ним в его тереме? У всех на устах одно – Елена бросила в темницу дмитровского князя и его бояр. За это, а также за порочную связь с Телепневым, любимцем покойного великого князя Василия, ее возненавидели. Уже за глаза называли княгиню ведьмой, зверюгой и сатаной. Это заставило его наконец решиться.

Князь с мукой взглянул туда, где среди тьмы глядело на него, освященное тусклым светом лампадки, лицо Христа, и в душе стало еще тяжелее, еще боязней. Отринуть веру свою, братьев, родную землю – легко ли? Семен покосился на всех, кто был с ним в эту ночь, и спросил:

– Молвите, братья! Верно ли решили?

– Верно, князь! – решительно ответил Ляцкий. – Коли Елена Глинская и Телепнев теперь владеют всем, то доколе нам терпеть их коварство?

– Сколько нас идет?

– Четыре сотни конников, – глядя Семену в глаза, говорил Ляцкий, полноватый рябой мужчина с тонкой седеющей бородкой, – ежели на заставе попадется отряд московский, пикнуть не успеют, порубим всех. Но то вряд ли – заставы плохо охраняются, ратники по городам стоят!

Распахнувшиеся двери заставили всех мужчин настороженно обернуться – вошел запыхавшийся гонец Микула, которого Семен направил в Москву для того, чтобы перед побегом узнать последние известия.

– Вчера ночью арестован был Михаил Глинский… В измене обвиняют…

Мужчины зароптали, стали возмущаться. Это была последняя капля – Елена и Телепнев под себя забирают всю власть!

«Что же братья просто смотрят на это? Ничего, трусы, я сам свергну их… руками короля Сигизмунда!» – подумалось тут же Семену, и, поднявшись, скомандовал твердо:

– Пора!

Он надел поверх кольчуги вотол, голову укрыл капюшоном. Его примеру последовали дети боярские и Ляцкий со своим сыном. Перед тем как затушить лампаду у образа, посмотрел на строгое, будто осуждающее, лицо Христа и, не в силах выдержать его взгляда, пусть даже изображенного на доске, торопливо задул огонек, и глаза Спасителя, пронзавшие князя до самого нутра, исчезли в темноте…

Глава 3

Просыпаясь среди ночи, маленький Иоанн уже привык слышать из соседних мамкиных покоев странные звуки – сдавленный женский стон и шумное, частое мужское сопение. Еще ничего не понимая, но уже смущаясь этого, мальчик спешил снова уснуть…

Все чаще Телепнев ночевал у Елены. Будучи редкие минуты наедине, они говорили о многом. Длинные рыжие кудри Елены рассыпаны на подушках, в глазах ее блистало само счастье. Телепнев, приподнявшись и опершись на локоть, лежал рядом, любуясь очертаниями любимого лица, укрытого ласковой темнотой.

– Ты ведь помнишь меня на своей свадьбе, Елена? – спрашивал Телепнев с улыбкой. Елена взяла его руку и поднесла к своим губам.

– Как не помнить? С того самого дня, когда увидела я твои ясные очи, эти губы…Ты пленил меня…Но что я могла сделать?

В это время в покоях Елены не было места разговорам о государственных делах. Ночью любовники отдыхали от этого бремени. Казалось, не было этих пугающих утренних известий о побеге Семена Бельского и окольничего Ляцкого в Литву, не было гневных речей в сторону семейства Бельских, не было напряженных размышлений с Телепневым с глазу на глаз о том, как поступить с братьями беглеца. Он, конечно, советовал бросить в темницу обоих, но Елена сделала по-своему – велела арестовать Ивана, среднего брата, а Дмитрия, оставив в прежнем положении при дворе, отправила на южные границы, «боронить их от татар». Так еще одна сильнейшая боярская семья была отстранена от управления государством. По сути это означало то, что Елена и Телепнев окончательно захватили власть. Остался, по их мнению, единственный опасный противник – старицкий князь Андрей.

Но сейчас об этом не хотелось думать и говорить…

– Ты бы смогла убежать вместе со мной, если б Василий был бы жив? Убежать из Московии, – спрашивал Телепнев, подавшись к любимой. Елена пронзительно взглянула на нависшую над ней тень и отрицательно покачала головой:

– Я бы не бросила своего супруга и не стала бы позорить свою семью. К тому же я – мать великого князя Московского.

Телепнев с тоской огляделся, задумавшись. Он ревновал ее к покойному великому князю, ревновал, что, пока Василий был жив, Елена не подпускала Телепнева к себе. Останься Василий живым, не заполучил бы ее Телепнев никогда! Ревновал жутко не только к мужчинам, порой даже к самой власти.

– Эх, почему наша жизнь не иная! Лучше бы не знал тебя вовсе! Не терзалось бы так сердце мое в твоих руках. Я больше, чем кого-либо, люблю тебя, Елена! Но ты государыня и мать государя. Не будет того счастья, о котором я так часто думаю!

Елена погладила его поросшие щетиной щеки – князь, как когда-то покойный Василий Иоаннович, дабы угодить возлюбленной, сбрил свою бороду.

– Не нужно мне другой жизни. Не пришел бы мой отец на службу к московскому князю, не видела бы и тебя. И зачем мне такая жизнь? Кроме тебя, нет никого в моем сердце. Ты – мое ясно солнышко, свет в оконце среди всей этой грязи и лжи…

Телепнев перехватил ее руку, схватив за запястье, приблизил свое лицо к ее лицу и проговорил строго и настойчиво:

– Обещай слушать меня во всем! Обещай!

– Обещаю, – прошептала Елена. Сейчас не была она той властной правительницей со страшным взглядом. Рядом с ним она была женщиной – любящей и любимой.

Со звериной жадностью Телепнев впился в ее губы, словно собирался растерзать их, лег сверху, а затем жестко развернул Елену на живот. Улыбаясь, она откинула рукой густые рыжие кудри с лица и выгнула спину. Княгине нравилась грубость, с которой Телепнев овладевал ею…

С рассветом он спешил покинуть покои Елены, чтобы утром предстать перед ней простым подданным, по советам и наущениям которого она правила…

* * *

Великий гетман литовский Юрий Радзивилл отправил несколько дней назад послание королю, где сообщал, что в его лагерь под Могилевом прибыли русские «беженцы»: князь Бельский, окольничий Ляцкий, а с ними значительный отряд из четырехсот всадников. Это было настоящей неожиданностью для гетмана, и ему сперва доложили, что сюда направляется московское посольство. Но, как оказалось, все намного интереснее. И пока готовили послание королю Сигизмунду, «гостей» пригласили отобедать с влиятельнейшим литовским военачальником.

Стол, укрытый белой скатертью, вмещал на себе серебряные блюда с различной запеченной птицей, отдельно в вазах стояли фрукты и ягоды, от которых слуги заботливо отгоняли мух. Графин с холодным рубиновым вином обтекал каплями. Гетман пригласил за свой стол лишь Бельского и Ляцкого и сидел, высокий и крепкий, с длинной седой бородой, слушал Семена Федоровича о бедах, свалившихся на русское царство.

– Меж боярами единства нет. Нет и твердой руки, способной удержать власть и защитить земли, ибо государь мал, и всем заправляет его мать. Ежели собрать полки ваши и пойти на Смоленщину, можно вмиг вернуть себе земли, отвоеванные у вас покойным великим князем Василием…

Конечно, в первую очередь речь шла о Смоленске, его потеря была для Литвы колоссальной, и при этих речах невольно улыбка озарила лицо старого гетмана. И перед тем как отправить послание королю, велел приписать в грамоту сказанное князем.

Ответ короля не заставил себя ждать. Преисполненный радостью, он поручил гетману приставить к «беглецам» людей, дабы они проводили их в Краков, где находился королевский двор.

Семен, начав свою авантюру, с наслаждением мечтал, как сокрушит ненавистную Елену и Телепнева, а после… После мысли омрачались сами собой, и происходящее вокруг все больше казалось сном. Хотелось проснуться, убежать, но пути назад не было – наверняка в Москве Елена уже уготовила ему темницу с оковами…

Как братья там? Не в цепях ли? Не отобраны ли земли? Все это не давало ему покоя. Вспоминался отец, наставлявший жить трем братьям в мире, вспоминалась мать, тетка последнего великого князя Рязанского Ивана, коего великий князь Василий обманом заманил в Москву, заключил под стражу и тем самым подчинил Рязань Москве.

Мать рассказывала о доблестных рязанских князьях, о своем отце, и Семен помнил, как подкосилось ее здоровье, когда княжество предков ее перестало существовать. Теперь же Семен мечтал восстановить эту несправедливость, оторвать Рязань от Москвы и стать великим князем Рязанским. Затем, сместив Иоанна и его мать, завладеть и Москвой…

В этих мыслях князь и приехал в назначенное место.

Краков произвел странное впечатление на русских. Огромный город с каменными островерхими домами, плотно прижатыми друг к другу, был населен многими народами – и татарами, и армянами, и евреями, далекими от всего мира индусами; это лишь та часть населения, кою успели заметить приехавшие беглецы. Семен, въехав, озирался на вымощенные грязные улицы, на островерхие дома, и он решительно не понимал, как в этом неуютном, сыром городе можно жить. Двое католических монахов в долгополых рясах с четками в руках перешли дорогу. Грязные ребятишки оравой пробежали мимо. Насупленные шляхтичи расхаживали в тулупах и меховых сапогах, недоверчиво и злобно озираясь на странно одетых всадников. Скоморохи и причудливо одетые фокусники были тут и там, развлекали толпу.

– Батя, от чего король Жигимонт именуется великим князем Литовским, а живет в Польше, в Кракове? – спросил у Ляцкого его юный сын, еще не познавший ни женщин, ни ратного дела.

– Оттого, сынко, что хотят они объединиться уже много лет, но пока не могут! – отвечал, понизив голос, Ляцкий. – При прежнем короле Александре Ягеллоне сейм постановил, что иметь с того времени они будут одного короля, и короноваться он обязан здесь, в Кракове, но власть короля лишь в Литве является полной. Здесь же правит шляхта. Все как в Москве, сынко, токмо вместо шляхты у нас бояре…

Вскоре русичи приблизились к Вавельскому замку, чью высокую колокольню и они узрели, едва приближаясь к городу. Замок стоял на холме Вавель, от которого и получил свое название. Высокий, каменный, он совсем не походил на небольшой в сравнении с ним деревянный терем великого князя в Москве. Говорят, король – великий любитель моды, и после того как пожар уничтожил старый готический дворец, он отстроил его в стиле ренессанса с колоннами и арками, искусно расписав фасады, но русичи не ведали о европейской моде, потому просто молча озирали странный, по их меркам, дворец. Рядом возвышался кафедральный собор Станислава и Вацлава – место, где водружались короны на головы новых королей и где покоились их предшественники.

Бельского ждали и тотчас отвели к королю. Король Сигизмунд носил прозвище Старый, и немудрено – в апреле ему исполнилось шестьдесят семь лет, довольно приличный возраст для мужчины того времени. Король обрюзг и потучнел, толстую шею его перетягивал белоснежный кружевной ворот, горностаевая мантия на плечах ширила короля еще больше; шапочка с каменьями укрывала полысевшую голову. Брови грозно сведены к переносице, а под ними сверкали маленькие злобные глазки; рот капризно искривлен, нижняя губа невероятно толста и немного висит.

«Экий хряк на троне», – невольно подумалось Семену Бельскому, когда он вошел и поклонился. Его сопровождали двое сыновей боярских и Ляцкий – все преклонили колена пред королем Польским и великим князем Литовским. Говорили советники короля. Сигизмунд же молчал.

– Его величество рад принять у себя столь влиятельных в Московии мужей, – торжественно произносил крепкий голос. – И верит, что с вашей помощью вернет принадлежащие по праву державе его земли.

После «беглецов» провели в украшенную коврами залу, посреди которой стоял богато накрытый стол с разнообразной снедью в серебряных посудинах. Факелы на стенах и свечи ярко освещали ее. Уставшие с дороги русичи быстро накинулись на еду. Отодвинув прочь причудливые столовые приборы, ели руками, рыгали и чавкали, опустошали чары с медом без остановки. Семен был хмур. Князь покосился на Ивана Ляцкого, и он, оглаживая от крошек пепельную бороду, утер длинный кривой нос платком и проговорил, хитро прищурясь:

– Когда восемь лет назад с посольством от великого князя Василия приезжал, нас по-другому здесь принимали. Не так радушно!

– Я думал, мы сразу обсудим – какие земли нам полагаются, – уставившись в одну точку, пробурчал недовольно Семен. Он скоро захмелел от вина и меда.

– Не сумуй! – отмахнулся Ляцкий. – Ешь, пей, вкушай королевскую милость. Сегодня надобно отдохнуть, а назавтра и обсудим! Они, кстати, и верно решили, что мы серьезный вес при дворе в Москве имели. Не стоило бы им ведать, что ты и в думе никогда не заседал!

– Думают – и пускай. Главное, дабы война началась. Там себя проявлю, в Москву войдем, Россию меж собой поделим…

– Война будет! Тут нет сомнений. Гетман Радзивилл после напутствий твоих стягивает силы к границам. К тому же ты ведь помнишь, едва великий князь Василий испустил дух, Сигизмунд потребовал вернуть границы 1508 года, те, при которых Литва была еще сильна, и у нее был Смоленск. Елена, не размышляя, отвергла сие. Быть войне!

Хоть и кусок в горло не лез от волнения и внутренних переживаний, Семен Бельский заставил себя отведать запеченного лебедя, и после перебежчиков разместили во дворце. Все тут же забылись мертвецким сном – усталость и нервное напряжение дали о себе знать.

Вскоре советники короля явились к нему с бумагами, по которым Бельскому передавались во владение Кормялово, Стоклишки и Зизморы. Ляцкий же получал поместья в Трокском воеводстве. Когда Семен Бельский узнал о вручении ему во владение Стоклишки, что-то внутри него затрепетало, ведь земли эти получил последний рязанский князь Иван, его сродный брат, после того как великий князь Василий подчинил Рязань Москве и он бежал в Литву к Сигизмунду. Иван умер в начале сего года, и теперь часть его земель дарована Семену Федоровичу. «Может, и Рязань я также вослед тебе получу», – подумалось ему тогда. Надеялся он в глубине души, что победа Литвы над Москвой будет легкой, а о возможных последствиях начатого им дела пока и не задумывался.

* * *

Лето 1535 года. Брянская земля

Во времена, когда Литва и Польша беспрерывно вели войны (то отражали набеги татар, то воевали с русскими, то с воинственными немецкими орденами), важным элементом рати было ополчение. Каждый землевладелец обязывался дать войску всадников в полном вооружении, и каждый шляхтич был обязан надеть доспех, какой имел, брать оружие и идти на войну. Иными словами, регулярной армии у них не было, вместо того существовал такой способ собирания рати – «посполитое рушение».

Семен Бельский, облаченный в сверкающую кольчугу и панцирь, гарцуя, ехал во главе польско-литовского отряда, над ратниками гордо развевались различные хоругви – знамена знатных аристократов. Позади, с обозами и артиллерией, шла пехота – стрельцы с луками и арбалетами, и копейщики. Бельский стоял в резерве, когда литовцы брали Гомель, теперь князь направлялся к Стародубу, дабы помочь гетманам Тарновскому и Радзивиллу захватить его.

Да, долгожданная война с Москвой началась, хотя изначально главнокомандующие литовские и польские не смогли развить успех. Немирович с тяжелыми боями и большими потерями взял Радогощ и двинулся на Чернигов и Стародуб, однако подойти к ним не смог, встретив мощное сопротивление войск московитов. Вишневецкий осадил Смоленск и долго стоял под его стенами, ослабляемый едва ли не ежедневными вылазками русских. Радзивилл же прикрывал тылы обеих частей. Вскоре и от Смоленска пришлось отступить. Ляцкий и Бельский, недавно до того вошедшие в тайный верховный совет при короле, боялись потерять доверие Сигизмунда, но, благо, он обвинил во всем своих горе-воевод, сократил войско и строго наказал Радзивиллу в следующем году проявить себя. И наказ короля сделал свое дело – в июле уже был взят Гомель. Но легкой войны, какой ее ожидали литовцы, поверив Бельскому, не было, ибо победа явно была на стороне московитов, и Семен уже тогда чувствовал, как королевский двор теряет к нему доверие. Но сейчас, под Стародубом, он имел возможность проявить себя и уже представлял, как вынудит жителей сдаться на милость врагу, обошедшись малой кровью.

Бельский был счастлив – наконец он мог почувствовать себя важной персоной, принимая участие в управлении государством. А ежели Елена и Телепнев будут побеждены? Он станет родоначальником новой ветви рязанских князей и с помощью литовцев разгромит Крым и Казань, а после… Мечтая, он не осознавал, что является лишь подданным польско-литовского короля, считал себя здесь скорее почетным гостем, но это было далеко не так!

По дороге попадаются остатки костров, сломанные телеги, какой-то мусор и свежие могилы. Вот у дороги лежат останки коровы, изъеденные птицами и животными. И стаи гаркающих ворон все чаще появляются в небе…

Он опоздал. Вместо покорно сдающегося города увидел пепелище и последствия резни. Литовский лагерь стоял неподалеку от Стародуба, ибо город, один из старейших на Руси, выгорел полностью. Страшно зияя чернотой, стояли обугленные городские стены. Вот куда спешили эти стаи вечно гомонящих птиц! Пахло гарью и тленом – город взяли два дня назад, и стояла нестерпимая летняя жара. Семен с застывшим побледневшим ликом остановил свой отряд, медленно сошел с коня и, гремя доспехами, вошел в город. За ним никто не последовал.

Отдельные группы литвинов и шляхты грабили там, куда не добрался огонь. Всюду лежали тела, обгоревшие возле обрушенных хором. Церковь превратилась в груду угля, и за ней, словно чудом убереженная, была часть города, не тронутая пламенем, и убитые лежали здесь, не уничтоженные огнем, но уже вздувшиеся и потемневшие. Мухи утробно жужжали над телами. На голове лежавшего вниз лицом мужика сидела ворона и дергала за уши, пытаясь, видимо, добраться до мертвых глаз. Поодаль с задранным подолом, бесстыдно и безвольно раскинув полные ноги, лежала убитая девушка. Трупы были всюду – старики, женщины, дети, мужчины, ратники. Остался ли еще хоть кто-нибудь, или гетманы уничтожили город полностью?

Он зачем-то вошел в дом, возле которого группа литвинов, одетых в безрукавные меховые тулупы, громко бранясь меж собой, делила какую-то утварь. В сенях почувствовал тленную вонь и услышал громкое жужжание мух. Зайдя, увидел тут же зарубленную старуху. Она лежала на спине, раскинув руки и отвернув голову, возле которой по кривому полу стекала к стене засохшая черная лужа крови. Тут же валялись разбитые кувшины и чарки, какое-то тряпье. Дверь в горницу выломана, и там весь пол был завален какой-то рухлядью. Погреб был открыт, стол и лавки перевернуты. Семен молча оглядывал разграбленную хату и уже, словно опомнившись, хотел выйти прочь, как вдруг заметил в заваленном корзинами и тряпьем углу у печи какое-то шевеление. Насторожившись, крепко схватился за рукоять прицепленной к поясу сабли и, осторожно ступая, двинулся поглядеть, что там. Под сапогами хрустел мусор.

В углу, прижавшись друг к другу, сидели двое ребятишек, мальчик и девочка. Они взирали испуганными глазенками на незнакомого дядьку в броне и с саблей, боясь пошевелиться. Семен застыл на какое-то время, и громкая литовская речь прямо под окнами заставила его опомниться. Коротко с места взглянув в окно, он вновь поглядел на детей. Каким чудом спаслись они в этом укромном углу за печкой? Какое-то время дети, спрятав наполовину лица под простынею, еще глядели на него, затаив дыхание, и он глядел, затем сделал им знак, чтобы сидели тихо и, развернувшись, вышел из хаты. Уходя, едва не споткнулся об лежащую в сенях старуху…

Когда стремглав покинул он город, помрачневший и сразу как-то осунувшийся, ему доложили, что гетманы Радзивилл и Тарновский ждут его в лагере. Оба, уже пожилые, седобородые, стояли в сверкающих панцирях, склонившись над столиком с картой. Поодаль стояли вооруженные стражники, знаменосцы держали хоругви своих военачальников, но ткани безжизненно висели от безветрия. Приветствие гетманов было безрадостным.

– Опоздал князь. И без тебя справились, – протянул Тарновский, усмехнувшись в бороду.

– Я заметил, – холодно ответил Бельский и с минуту молча глядел на них.

– Федора Телепнева взяли в плен. Он возглавлял гарнизон, – объявил Радзивилл. – Это ведь его брат возглавляет все войска московитов и правит наравне с матерью великого князя?

– Сродный. – Семен ответил вскользь, не ожидая столь приятного известия.

– Нам донесли, что боярин Василий Немой осадил Мстиславль, – говорил Радзивилл, глядя на карту. – Войско же его грабит окрестности.

– Не возьмет! – отмахнулся Тарновский и поднял взгляд на Бельского. – А ты как мыслишь? Возможет он Мстиславль взять?

– Василий Шуйский – один из опытнейших воевод в Московии, – кивнул Семен, поглядев куда-то в сторону, – глядишь, возможет. Только кабы он так же Мстиславль не вырезал, как вы Стародуб…

Оба гетмана почуяли упрек и тут же набычились, презрительно взглянув на этого беглого московита-молокососа.

– Жалеешь врагов наших? – вскричал Тарновский, сверкнув глазами. – Так, может, ты и сам враг? Иль переметнуться вздумал? Давай, пока не поздно!

– Не смей говорить так со мной, старик! – вспылил Бельский и уже едва сделал шаг навстречу, Радзивилл остановил их, рявкнув своим командным голосом и затем жестом подозвал опасливо стоявшего в стороне слугу.

– Время трапезничать, – объявил он, будто примирительно, но Семен за столом так и не притронулся к еде и все думал о тех двух несчастных детях, голодающих уже второй день. А здесь на столе и мясо, и птица, и овощи, и вино. Сейчас он ненавидел и гетманов, и короля, и самого себя, но затем поймал себя на мысли, что для достижения своих целей порой приходится переступать и через себя, и через отвращение… Смирился.

Наступила осень, и полки, отойдя к Гомелю, стояли на месте, мокли под первыми холодными дождями. Стало известно о набеге крымских татар на южные земли Московии, и Радзивилл все чаще говорил, что очень скоро Глинская и Телепнев начнут мирные переговоры, ибо откуда у них могли остаться силы для продолжения борьбы еще и с Литвой? Заставили даже пленного Федора Телепнева написать брату в Москву, дабы великий князь мир заключил с королем, но из Кремля холодно ответили, что король начал войну, и ежели хочет он ее закончить, пусть шлет послов в Москву.

Тогда же приходит странное послание Тарновскому от Сигизмунда – он требует арестовать Бельского и сопроводить его в Вильну.

– С превеликим удовольствием, – усмехнулся довольный Тарновский, прочитав грамоту. Стража вмиг оцепила князя, велели сдать оружие. Недоумевающему Семену ничего не оставалось, как покориться. Пришел Тарновский, стал с усмешкой глядеть на него, держа в руках королевскую грамоту. Семен усмехнулся ему в ответ. И уезжая в Вильну, он понял, что с помощью литовцев не добьется своей цели. К тому же он воспылал ненавистью и отвращением к королю и его панам.

Татары! Вот кто нужен Семену!

«Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я приду с ними жечь твои имения», – подумал он с ненавистью о Тарновском и довольно улыбнулся. Но для начала нужно было избежать заключения…

Глава 4

1536 год. Муром

Хотя Дмитрий Бельский и был назначен главным воеводою в Муроме (а скоро, говорят, Елена назначит его наместником древнего Владимира), все равно для него это было своего рода ссылкой. В прошлом осталась Москва, главенство в думе. Ныне же в Москву даже не пускают, Иван в темнице, семья далеко. И виной тому Семен!

Дмитрий сидел в одной рубахе, большой и сутулый, уронив на дубовый стол свои богатырские руки. При мысли о брате-предателе пальцы сжались в кулак, и за этим последовал страшный удар по столу, в который князь вложил всю злость, боль и обиду. Говорят, в Литве земли получил, да в войне против своих же участвовал! Позор-то какой! Иван доселе в темнице, кабы не зачах там! Ну, Семен! Ничего, повидаемся еще!

Гнев и обида быстро улетучиваются, на смену им приходит горечь и тоска. По щекам боярина текут мужские слезы, тая в темной бороде. Как же вышло так, что большая и крепкая семья Бельских распалась, и теперь не собрать ее воедино за широким столом в родительском тереме? Он вспоминал отца, коего уже больше тридцати лет нет в живых, мать, вспоминал детство, когда он, старший брат, взяв за руку младшего – Ваню, с любопытством подходил к люльке, в которой, причмокивая губками и сжав крохотные кулачки, спал их новорожденный брат Семен.

– Возьми братца-то на руки, подержи, – молвила изможденная родами мать. Несмело Дмитрий взял крохотный пеленочный сверток, пахнущий чистотой и молоком, улыбаясь, пощекотал пальцем носик младенца, и Семен, цепко схватив палец, тут же отправил его себе в рот. Отец и мать долго смеялись потом, мол, палец в рот ему боле не клади, а то откусит!

– Откусил, Семен! Откусил! По самый локоть! – с досадой проговорил Дмитрий, борясь с тяжелым комом в горле. В сенях за дверью послышался какой-то шум и говор. Утерев слезы (не должны ратники видеть слез боярских!), крикнул раздраженно:

– Ну, что там еще?!

Заглянувший ратник доложил, что войска для смотра построены.

– Скоро выйду! – не оборачиваясь к нему, ответил Бельский. Тихо скрипнув, закрылась дверь. Подавил вздох, медленно поднялся из-за стола и кликнул слуг, дабы помогли ему переодеться.

На исходе был февраль, стоял мороз, снег гладкими курганами лежал на земле.

Дмитрий Бельский предстал перед выстроенным полком в блистающем шишаке, в атласном опашне, под которым сверкала серебром броня, сабля в узорных ножнах прицеплена к боку. Подвели высокого крепкого жеребца в цветастой попоне с золотыми кистями, звенела сбруя с позолоченными кольцами и удилами. Вдев в стремя ногу в остроносом красном сапоге, Бельский удивительно легко взлетел в седло – только полы опашня широко распахнулись в стороны – и двинулся вдоль построенного полка.

Копья ровными рядами взмывали вверх, сверкая на морозном солнце. От крепких мужиков, облаченных в панцири, стоял густой пар. Русский ратник был тогда мощным, умелым воином, обученным в боях с литовцами и татарами. Тяжелое положение государства, окруженного врагами, закаляло его защитников. И, медленно проезжая мимо выстроившихся воинов, Бельский заглядывал в каждое лицо, с почтением смотревшее на него. И взбодрился – есть у державы сила и мощь, пока такие богатыри стоят на защите ее! И радостно, искрой пронеслась в голове мысль: «Веди своих литвинов, Семен, на землю нашу! Братский прием я тебе обещаю!»…

* * *

Пахло морем и сырым деревом. День стоял ветреный, солнце укрылось за серыми тяжелыми облаками. Венецианская галера была все ближе к Константинополю – по крайней мере так говорили моряки. Семен Бельский, перегнувшись через борт, тяжело изрыгал в воду утреннюю трапезу. Рядом прошедший моряк невозмутимо выплеснул туда же помои из ведра и зашагал обратно, насвистывая что-то веселое. Сплюнув горькую слюну, Семен утер рот и снова вымученно поглядел вдаль, с нетерпением ожидая, когда же из зеленоватого бескрайнего моря появится легендарный Константинополь и он узрит золотой купол великой Софии, венчающий город, о коем рассказывали родители и наставники. Но пока лишь море уходило за горизонт, а над ним все так же висела туманная пустота…

Через многое пришлось пройти Семену Бельскому, прежде чем он оказался на этом судне.

Тогда, еще полтора года назад, когда он был арестован по приказу Сигизмунда и отбывал наказание в Вильно, он понял, что в Литве оставаться не намерен. Его обвинили в шпионаже и решении снова отъехать в Москву, но Семен прекрасно понимал, что все это из-за плачевных результатов войны, развязанной отчасти из-за его призывов. Заключение его походило скорее на домашний арест, так как в камере были кровать, стол, узника хорошо кормили, и тюремщик выносил ведро больше трех раз в день. Однако самолюбие князя было уязвлено.

В январе следующего года он был вызван на заседание господарской рады, где произнес пламенные речи, лживые и покаянные, лестные и призывающие к дальнейшей борьбе – все это произвело неимоверное впечатление на многих сидевших в том зале, и, конечно, после этого Семен был прощен. Он тут же вернулся в возвращенные ему имения, где стал вынашивать план отъезда к всемогущему турецкому султану…

Наконец, весной собрался в Краков к королю. В ночь перед отъездом решил развлечься… Молодая служанка, как только князь слез с нее, прикрывшись простыней, пугливо глядела на хозяина, на его широкую спину, пока он, голый, пропитанный потом, отвернувшись, жадно хлебал из кувшина вино. Отставив чашу, он, качнувшись, икнул и сказал злобно:

– Пошла вон!

И как только девка исчезла, упал на перину, забывшись мертвецким сном. Утром было несказанно плохо, и князь корил себя за тот «лишний» кувшин. Благо прохладный ветер в дороге отрезвил его.

– Молю об одном – дайте мне благословление на путь в Святую землю! – говорил он, склонившись пред королем. – Там я замолю свой грех во имя силы меча твоего. Верую, что молитвой своей у Гроба Господня выпрошу победы для тебя, и снизойдет Божья милость на нас…

Король сидел в черной бархатной мантии, скрывающей его жирное тело, на лысой голове сверкала небольшая корона с камнями. Полные губы короля искривлены к низу, маленькие злые глазки смотрели на Семена с полным безразличием. Одной рукой он подпер свой свиной подбородок, другой, украшенной перстнями с каменьями, лениво взмахнул, чем дал понять, что дозволил Семену отправиться в путь…

Он ехал один, взяв с собой лишь саблю, торбу с едой и кошель с восемью тысячами золотых флоринов (гигантская сумма!), и это стало его ошибкой.

По своим расчетам, князь был в Венгрии, когда заметил, что за ним гонится конный отряд. Одеждой и вооружением они походили на ляхов – меховые накидки и шапки, просторные шаровары, заправленные в сапоги, сабли у поясов, и Семен невольно подумал, что Сигизмунд послал за ним, решив вернуть. Но, вглядываясь все больше, он понимал, что это не ляхи. Бежать было бесполезно – застрелят в спину, догонят; биться тоже не следовало – их в разы больше. Они приближались, переходя на рысь, пристально вглядываясь в лицо одинокого путешественника. На незнакомом языке, окружив Семена, стали допрашивать его, и князь, ни слова не понимая, по-польски и по-литовски пытался объясниться с ними, что он – подданный короля Сигизмунда, князь Бельский из рода Гедиминовичей. Рассчитывал, что, услышав столь знаменитые имена, они отступят, а вместо того, приставив к его спине острие копья, велели слезть с лошади и отдать все, что есть. Он поспешил повиноваться, но кошель с золотом отдавать не собирался, пока один из всадников сам не забрал его. Отобрали саблю, мешок с едой, лошадь и стремительно ускакали прочь, исчезнув так же внезапно, как и появились.

С минуту Семен стоял посреди пустынной степи, слыша лишь завывание ветра и шелест травы. В глазах стояли досадные слезы. Убежал в Литву, оставил родину, братьев, теперь оставил Литву, где мог заниматься государственными делами – и ради чего? Чтобы его ограбили какие-то оборванные разбойники, оставив без пропитания, оружия и коня посреди великой, не знакомой ему степи? Сейчас казалось, что вожделенный стол рязанский невозможно далек, недостижим. Хотелось помолиться, но вспомнил, что предал своего Бога, не внял Его знаку и покинул родину – молить о помощи было некого. И, стиснув зубы, Семен побрел сквозь высокую жухлую траву, не поднимая глаз.

Когда начало темнеть, он отчаялся. Уже многие версты ему не попалось ни единого живого существа. Семен был голоден, усталость валила с ног. В последний миг, накануне прихода зловещей ночи, он увидел вдали вереницу всадников. За ними тащились тяжелогруженые телеги и возки. Поначалу страх и нерешимость одолели Семеном – днем ограбили, но хотя бы не убили, а сейчас у него брать нечего, кроме сапог и одежды, значит, непременно убьют! Но вскоре пришло осознание, что это купеческий караван. Там безопасно, есть еда и питье. Едва проскользнула эта мысль, Семен рванул с места, бежал за караваном, падал, полз, вскакивал, снова бежал, вытирая выступившие почему-то слезы.

Во главе каравана был старый еврей Аарон, говорящий на многих языках. Были среди его купцов и русичи, которым Бельский сдержанно обрадовался, даже позабыв на мгновение, что предал и свою страну, и народ. Оказалось, они едут в Инсбрук – Семену было с ними по пути. Аарон выслушал историю о том, как Бельского ограбили, подумал с минуту и позволил ему остаться – не оставить же человека погибать в степи. Семена тут же накормили и позволили взобраться в телегу с какой-то рухлядью, прикрытой рогожей, и в ней он очень скоро забылся мертвецким, спокойным сном.

У костра на ночном привале спросили, куда князь направляется в одиночестве. Семен кратко поведал о том, что он сбежал из Московии от боярского произвола, что теперь он направляется в Константинополь к великому султану, надеясь на его покровительство. После этого завязался неторопливый разговор.

– Константинополь – великое чудо, – говорил старый купец-еврей Аарон, а языки пламени ласково лизали пальцы его протянутых к костру рук, – наследство римских императоров, центр православия, разграбленный и завоеванный мусульманами. Величие прошедших веков граничит с грязью. А ведь когда-то не было города прекраснее и богаче. Так какой город сохранит в себе православную веру, станет Третьим Римом?

– Третий Рим давно создан германцами, – отвечал ему сидевший рядом купец Станислав. – Тогда, когда основана была Священная Римская империя! Нет могущественнее державы ныне!

– А как же преемственность культуры? Веры? Что общего у них с Византией кроме двуглавого орла? – вторил третий купец.

– Сей герб и Москва переняла! Великий князь нынешний – правнук Палеологов! И веру сохранили. Так, может быть, Москва – Третий Рим? – вопрошал Аарон и взглянул искоса на Бельского. Семен, укутавшись в теплый вотол, безучастно глядел на пламя костра. Может, старый купец хотел разглядеть в нем раскаяние, какую-то искру скрытой в душе муки отступничества от родины, государя и веры? Но не показал всего того Семен Бельский…

Инсбрук был в те годы одним из самых развитых экономических центров Европы. Семен ахнул, увидев вдалеке голубеющие Альпы и располагающийся у их подножия город, с тесно стоящими друг к другу островерхими домами и ратушами. Людей было неимоверно много, гудел общий гомон, шум, грохот, скрип. Здесь Аарон сказал Семену, что пришла пора им расстаться, и указал ему дом, где жил австрийский дипломат Герберштейн, добавив на прощание:

– Иди к нему, ежели хочешь предстать перед королем Фердинандом. Однажды он станет императором Священной Римской империи. Тебе пригодятся такие знакомства…

Услышав, кто пришел к нему, Герберштейн тут же велел принять Семена и обещал устроить встречу с королем. Семен попросил растопить баню или хотя бы принести бочку с водой, дабы смыть дорожную грязь, Герберштейн несколько смутился – европейцы мылись тогда редко, но велел слугам отмыть и переодеть знатного московита.

– Ехать через Венгрию было вашей большой ошибкой! – говаривал Герберштейн. – Там давно идет война! Разруха! Часть венгров избрала своим королем его величество Фердинанда, другая же борется под знаменами трансильванского князя Яноша Запольяи. Вы не помните, были ли с теми, кто обобрал вас, какие-то знамена?… Нет? Немудрено, ведь это могли быть и просто грабители. Как жаль! Я буду просить его величество возместить вам хотя бы часть этого ущерба…

Король принял их через несколько дней, и разговор его с Семеном был недолгим. Фердинанд безразлично рассматривал гостя уставшими полуприкрытыми глазами, пока Герберштейн представлял Семена. Его никак не тронул приезд Бельского, он никогда не слышал ни о Рязани, ни о Белом княжестве. Семен не знал, куда себя деть. При разговоре о возмещении ему отобранных в Венгрии денег король вздохнул и развел руками, мол, денег сейчас нет, ибо много забот и расходов. Зато он приказал сопроводить Бельского в Венецию и посадить на определенную галеру, на которой князь сможет отправиться в Константинополь. На этом прием был закончен. Бельский, стиснув зубы, поклонился и поспешил покинуть зал.

– Как жаль! – сокрушался Герберштейн. – Но у короля действительно много забот! Еще эта война… К тому же он скоро выдает свою старшую дочь за сына польского короля, юного Сигизмунда…

«Да пропадите вы все!» – раздраженно подумал Бельский и попросил посла отправить его в Венецию сегодня же…

И вот, увидев причудливый город, стоящий на воде, и где по улицам перебираются лишь на лодках, он наконец сел в указанную галеру. Уплывая, все думал о том, что европейцы так далеки от русичей! Другая культура, вера, обычаи, привычки, все другое! Неуютно ему было средь них! Даже литвины и ляхи – и того ближе, чем эти холодные, неприветливые германцы и громкие, наглые фряги.

Венеция, кишащая людьми, лодками и судами, все больше отдалялась, но сейчас князь с тоской думал, что где-то там, будто в совсем другом мире, стоит матушка-Москва со своим каменным Кремлем и деревянными теремами, и где-то там родительский дом и негаснущий свет в оконце… Предательски защипало глаза, и он, собравшись с духом, переборол себя. Поздно горевать! Назад пути нет…

– Константинополь! Город впереди! – послышался крик одного из моряков, и Семен, до этого боровшийся с очередным рвотным позывом, вдруг ощутил облегчение, подбежал к носу корабля и, вытягивая шею, стал жадно вглядываться в проступающие сквозь туман очертания города.

Город стоял на берегу Босфора, огромный, окруженный массивной крепостной стеной, за которой виднелось бескрайнее безмятежное голубое море. Над городом возвышался огромный купол крупнейшего ранее православного храма – Святой Софии. Столетие назад он сверкал золотом, и не было прекраснее и величественнее строения! Моряки, подплывавшие к Константинополю, издали замечали золотой свет над холмом. Веками София приводила приезжих в немой восторг. Теперь же она была обращена в мечеть, купол лишился золота, как и весь собор – богатств. Говорят, все христианские фрески и мозаики мусульмане замазали штукатуркой.

Здесь была сама жизнь, ибо через многочисленные ворота города постоянно проходили вереницы купцов и путешественников. Дул свежий морской ветер.

Пока причаливали и разгружали судно, Бельский, словно в тумане, видел лишь этот город, и более ничего. Вместе с венецианскими спутниками прошел он к воротам. Под стенами города находилась сельская местность: бедные хижины, худые дети, скот, хмурые, грязные жители. Когда ехали купцы сквозь пахнущий навозом, рыбой, пылью и нечистотами «посад», жители-турки безмолвно провожали их пристальными взглядами.

– Вот пригород Эюб, – показывал Семену один венецианец на обилие торговых лавок и невысоких домов с виноградниками, – здесь всегда так людно. А вон дальше, местность, окруженная еще одной стеной, ветхой, называется Галата. Там во времена Византии селились европейские купцы, туда и до сих пор причаливают европейцы. Собственно, туда мы и направляемся. Мусульмане слишком праведные, чтобы заходить туда, ибо Галата – оплот развращения и пьянства, куда ни глянь, всюду публичные дома и таверны! А там дальше, за Галатой, вот там, находится султанский двор…

Бельский жадно оглядывал все вокруг. От византийского Константинополя осталось немного – руины разграбленных дворцов базилевсов да утесненные мечетями православные храмы. Мечети, богатые и величественные, возвышались над невысокими домами горожан. И всюду было оживление на забитых донельзя улочках. Семен никогда не видел такое скопление народа в одном месте. Там чадили дымом мастерские, здесь растянулся шумный базар, где продавали фрукты, овощи, шкуры, шерсть, поодаль – украшения, еще дальше – рабов. Янычары в высоких головных уборах, приставив пищаль к плечу, ходили по городу, следили за порядком. Неимоверная сила и неприступная мощь ощущались в этом городе, означавшем само торжество ислама над христианством…

И здесь Семену надлежало найти помощь в борьбе с его отчизной либо отречься от своих желаний и вернуться в Литву ни с чем – туда, где его не любили и опасались, и на это Семен не хотел и не мог пойти. Только вперед!

* * *

– Слушайте, цари, разумейте! Внимайте, обладатели множества и гордящиеся пред народами! От Господа дана вам держава, и сила – от Всевышнего, Который исследует ваши дела и испытывает намерения! Ибо вы, будучи служителями Его царства, не судили справедливо, не соблюдали закона и не поступали по воле Божьей…

Отрок, сидя за стольцом, читал медленно, запинаясь, старался не поднимать глаз, дабы не видеть пристального и тяжелого взгляда матери. Елена вслушивалась в чтение Иоанна и беззвучно проговаривала про себя эти строки наизусть.

– Страшно и скоро Он явится вам, – продолжал мальчик, – и строг суд будет над начальствующими…

– Ибо? – перебила Елена. Иоанн с трепетом взглянул на нее и проговорил наизусть:

– Ибо меньший заслуживает помилования, а сильные сильно будут истязаны…

Улыбка, кою любил и ждал отрок, появилась на лице Елены, она поднялась и поцеловала в его макушку.

Сын рос, и Елена, ревностная православная христианка, уже начала прививать ему любовь к Богу. Вместе с ней он отправлялся в поездки по монастырям, отстаивал долгие службы, читал Священные Писания и учил их наизусть. Через строки, писанные апостолами и мудрецами, Елена доносила до сына мудрость, решительность, справедливость, воспитывая будущего правителя.

Также Елена привязывала Иоанна к Телепневу. Пока он воевал с Литвой, княгиня рассказывала сыну о героизме Телепнева и все чаще говорила, что он станет верным слугой Иоанна, когда он вырастет и будет править сам.

За это время многое случилось в государстве. Уже строилась под руководством итальянца Петро Малого (со времен Ивана Великого повелось нанимать иностранцев для строительства в Москве) Китайгородская стена с двенадцатью башнями. Где ранее было лишь ограждение частоколом, ныне возводилось укрепление из красного кирпича, надежная и мощная цитадель, способная выдержать осаду и штурм. Кроме Москвы укреплялись другие города и заставы – на это Елена средств не жалела.

Укреплению городов сопутствовала утихающая уже война с Литвой. Война эта, кою Сигизмунд Старый все же проигрывал, выявила уязвимость Литвы и доказала, что Москва отныне сильна, и литовцам тягаться с нею не следует. Сигизмунду до конца его жизни пришлось отказаться от попыток возвращения смоленских земель. Для Москвы это было необходимо – в Казани был свергнут Джан-Али, союзник и ставленник покойного великого князя Василия, и к власти пришел племянник крымского хана Сафа-Гирей, который с первых же дней правления начал свои кровавые набеги, подвергнув истреблению и огню нижегородские земли.

Еленой была доведена до конца начатая еще покойным великим князем Василием денежная реформа. Уходили в прошлое времена, когда каждый удельный князь чеканил свою монету. Москва сталкивалась с повальным мошенничеством, вредившим торговле и экономике, и виной тому монетный хаос, с которым надлежало покончить. В Новгороде, торговом центре всего государства, чеканилась отдельная, более тяжелая монета с изображением всадника с копьем – «копейка». В Москве же на монетах изображался всадник с саблей, и называли их «московками», или «сабленицами», а общее название они получили татарское – «денга». Иными словами, стремившаяся к единству Русь получила наконец единую денежную систему, и в этом одна из главных заслуг Елены, продолжательницы дел мужа и его великого отца.

Была и обратная сторона ее правления. Умер в оковах князь Воротынский, умер дядя Елены, Михаил Глинский. Говорят, он был задушен людьми Телепнева. Умер наконец от голода и лишений дмитровский князь Юрий. Его мертвое, истощенное тело выволокли из темницы за ноги и притащили во двор, где оно еще долго пролежало, прежде чем его унесли. Дмитровское княжество было присоединено к Москве, так как князь не оставил потомков.

В Старице быстро стало известно о смерти Юрия Иоанновича, и князь Андрей впал в бешенство. Мало того, что Елена приложила руку к гибели его родного брата, она не отдала Андрею Иоанновичу часть земель покойного, хотя князь имел на это право. Сначала бешенство, злость, а затем упадок и сильнейшее чувство вины. Выгнав всех, Андрей Иоаннович долго молился у киота, плакал и проклинал себя за слабость, за то, что все эти годы просидел в Старице и даже не попытался спасти брата. Теперь он мертв, и вина эта легла тяжким грузом на плечи старицкого князя.

– Княже! – послышался за спиной тихий, неуверенный оклик слуги.

– Я же сказал, вон все! – полуобернувшись, выкрикнул князь.

– Тебе послание от великой княгини, княже!

Внутри все вздрогнуло, князь вскочил с места и принял из рук поклонившегося в пояс слуги грамоту, обвязанную шнурком с красной печатью. Дрожащими руками сорвал печать, шнурок, развернул, стал читать. Елена звала его в Москву на похороны дмитровского князя, дабы «разделить с нею великое горе» и почтить память новопреставленного. Не помнил, как дошел до кресла, как сел – перед глазами была эта проклятая грамота со сломанной великокняжеской печатью. Махнул слуге, мол, выйди вон, а сам сидел в полумраке, перечитывал, убирал от лица, вновь перечитывал.

Поехать в Москву пришлось, несмотря на укоры жены, обвинявшей мужа в слабости. Бояре настояли на том, заверив, что Елена не решится навредить старицкому князю на похоронах его брата:

– Вспомни, княже, чем окончился отказ Юрия Звенигородского приехать на похороны его брата, великого князя Василия Дмитриевича, прадеда твоего! Войною, ибо возжелал великого стола и боялся расправы! Долгой войною, резались не один десяток лет, деда твоего ослепили! Помнили о том еще наши отцы и завещали того не допускать. Езжай в Москву, княже, не губи себя и нас!

Андрей Иоаннович поехал в столицу, встретился с Еленой и ее сыном, безразлично взиравшим на не знакомого ему дядю. Был короткий разговор, который князь даже не запомнил, был троекратный родственный поцелуй, на службе и похоронах Юрия они стояли рядом, и после того Андрей Иоаннович спешил отъехать. Уезжая, заплакал от бессилия и отвращения к себе. Всю дорогу он, истощенный волнениями, проспал, а по приезду даже не смог поглядеть в глаза жене, читая во взгляде ее немой укор.

– Юрия заморила и тебя не пощадит! – сказала Ефросинья мужу перед тем, как уйти и запереться в своих покоях. Это князь и сам очень хорошо понимал и вскоре, сломленный переживаниями, слег в постель с тяжелой болезнью – на ноге появился смрадный нарыв, от коего умер великий князь Василий. Невольно придворные уже подумали, что Андрей Иоаннович тоже умрет, и готовились к тому, что и Старицким княжеством начнет управлять младенец, его двухлетний сын Владимир. Князь был в беспамятстве, бредил, лекари ежечасно меняли пропитанную гноем повязку на ноге. Ефросинья, стоя у ложа супруга и вглядываясь в его похудевший лик, говорила шепотом:

– Нет, князь, нельзя тебе умирать! Кто же, кроме тебя, бросит вызов этой поганой литвинке? Кто, ежели не ты? Вставай, ну же!

И, кажется, впервые в жизни заплакала.

Осенью вновь пришел казанский хан Сафа-Гирей, и в Москве Елена собирала всех главных воевод и князей, дабы организовать поход против Казани. Был призван и Андрей Старицкий. Он все же победил болезнь, шел на поправку, но не мог и не желал ехать в Москву. Начался долгий и частый обмен посольствами между Старицей и Москвой.

«В болезни отбыл я свои ума и мысли. Согрей по мне сердце милостию! Неужели велит государь влачить меня отсюда на носилках?» – писал князь Елене и просил прислать к нему лекаря Феофила, лечившего когда-то великого князя Василия. Елена отправила старца к Андрею Иоанновичу и велела ему сразу после осмотра больного вернуться в Москву.

И вот Феофил и верные Елене люди вернулись в столицу. Елена принимала их, как всегда, в своих покоях, в присутствии Телепнева.

– Не нашел я у князя Старицкого тяжелой болезни, государыня! – с поклоном докладывал Феофил. – Был нарыв, подобный тому, от которого скончался великий князь Василий Иоаннович, но он уж проходит и к гибели привести никак не сможет!

– Еще, государыня, служилых людей жалует и собирает подле себя, – добавили сопроводители старца, – на землях его военные сборы и суматоха, а сам в постели лежит.

Жестом руки Елена отослала послов, оставшись с Телепневым наедине.

– Жаль, я думал, от болезни помрет, меньше забот было бы! – протянул он с досадой. – К войне готовится, Елена! Того допустить нельзя! Сил мало у нас, не время.

– Ехать сюда не желает, против татар не выходит, силы собирает… – задумчиво протянула Елена и, вздохнув, стиснула пальцами резной подлокотник кресла. – Видит Бог, не хотела я расправы над ним, но без того, видать, не обойдется. Ну, ничего. Подождем покамест. Подождем!

Глава 5

Семен Бельский прибыл в Крым в апреле 1537 года с большим обозом, где лежали дары хану и его мурзам. Он был горд собой, ибо уже не сомневался в успехе своего дела. Посвежевший и сияющий, он был одет в цветастые турецкие одежды, к поясу его прицеплена сабля с каменьями на ножнах и в рукояти, подарок султана…

Сулейман Великолепный, едва узнав, что к нему приехал некий знатный беглец из Московии, велел тут же его привести. Бельский, измученный дорогой, поросший волосами и бородой, пришел к султану и поведал ему свою историю, что он наследник Рязанского и Белого княжеств, что бежал из-под власти московского князя и теперь ищет союзников для борьбы с ним, но нечестивые европейцы предали Семена, и беглец был вынужден обратиться к величайшему и справедливейшему правителю, царю царей Сулейману Великолепному. Султан охотно поверил в эту историю и тут же отправил одну грамоту королю Сигизмунду с просьбой помочь «достойному мужу», а другую он вручил самому князю, сказав, дабы он отправлялся в Крым к хану Сахиб-Гирею и вручил ему сие послание. Сулейман проявил свою щедрость – подарил Семену новые одежды, саблю, велел собрать ему в дорогу целый обоз даров для хана, позволил отдохнуть, отведать угощений и даже развлечься с рабынями. Все это Семен принимал с великим удовольствием, дивясь роскоши дворца султана, любуясь высокими сводчатыми покоями, украшенными мозаикой. Здесь было спокойно, свежо и прохладно, чадившие в серебряных курильницах благовония дурманили и клонили в сон, рабыни, собранные со всех уголков мира, были покорны и услужливы. Как хотелось остаться здесь навсегда, до конца жизни лежать в мягких подушках с одной или двумя девушками сразу, слушать приглушенное журчание фонтанчиков, есть дивные сахарные плоды и ловить отдаленные пения муэдзинов, призывающих всех мусульман к молитве.

Но нужно было уезжать. Семен, распрощавшись с султанским двором, не без сожаления покидал Константинополь и плыл на турецкой галере в Крым. Семена сопровождал небольшой вооруженный отряд турецких конных воинов, за всю дорогу не произнесший ни слова. Приближалось крымское побережье с возвышающимися вдали горами, жаркое, пыльное. Семен с тоской подумал, что там, за морем, остались самые лучшие мгновения его жизни.

Молчит степь, шумит лишь сильный, холодный ветер, дующий с моря. Еще только апрель, но солнце уже припекает, высушивает еще не успевшую созреть траву. Почва пыльная, каменная. Семен едет в обозе, щурясь, поглядывает на молчаливых турецких всадников и обдумывает, как будет вести себя при встрече с ханом. Порой вспоминает темноглазую, черноволосую рабыню, пленившую его незадолго до отъезда. С ревностью воображал себе, что она так же ублажает кого-то, пока он здесь, еще думал, что, как только завершит свое дело, вернется в Константинополь, отблагодарит султана и выкупит эту чаровницу. Но все это так нескоро…

Неведомые всадники вышли неожиданно из-за кургана, и Семен невольно подумал, что за ним выехали люди хана, дабы встретить его. Предводитель турецких всадников заметно насторожился и остановил обоз. Что-то пролетело со свистом откуда-то сбоку, и Семен, краем глаза увидевший, как стрела пробила голову одному из всадников, почувствовал, что его обрызгало чужой кровью. Турки подняли воинственный клич, предводитель пытался организовать оборону, но вскоре сам был выбит из седла несколькими стрелами. Пораженные лошади, заваливаясь, жалобно ржали. Семен, схватив обеими руками драгоценную саблю, соскочил с возка и спрятался под ним. Он слышал лишь, как мечутся и кричат его сопроводители, как с коротким и резким стуком в возок врезаются стрелы. Потом все смолкло. Притаившись, улавливал шелест травы, переговоры на татарском, приближающиеся шаги. Под обоз заглянул татарин в овчинном тулупе. Усмехнувшись трусости Семена, велел ему вылезать. Выйдя из-за обоза, Семен увидел многочисленный конный татарский отряд – кто был в легких доспехах и меховых шапках, кто в оборванных, засаленных шкурах. Неподалеку, среди воткнутых в землю стрел, в высокой траве недвижно лежали турецкие воины и их лошади. Двое татар уже осматривали убитых, добивали раненых копьями.

– Встань на колени перед ханом! – услышал Семен требование (благо татарский он немного знал). Еще не разглядев, кто здесь хан, он уже упал на колени и стал озираться. На коне выехал полный татарин в лисьей шапке, с короткой узкой бородкой, в цветастом халате, надетом поверх кольчуги. С усмешкой оглядывая князя, спросил:

– Слышал ли ты о хане Исляме?

– Слышал, когда пытался он отобрать ханский престол у своего дяди, хана Саадета, с которым часто ходил в набеги на русские земли…

– Ты слышал обо мне, теперь поведай о себе, урус в турецкой одежде!

Семен незамедлительно рассказал все то, что говорит всем правителям, встречавшимся на его пути. О том, кто такие Бельские, Ислям прекрасно знал, ибо Дмитрий Бельский часто возглавлял рати, бившиеся с крымцами.

– Садись на коня и следуй за нами! И не вздумай убежать, у меня меткие лучники, как ты уже понял, – приказал Ислям и развернул коня. По пути Семен осознавал происходящее и понял, что его ждала здесь засада. Неужели султан обманул?

Они прибыли в Перекоп[6], северный город Крыма, укрепленный массивными стенами и рвами. Город был многолюдный, грязный, воняющий кизяком, пылью и навозом. Ислям до конца оставался степняком и жил в просторном шатре под городом, не признавая низких каменных зданий, по подобию которых мог построить себе дворец.

Он и Семен, сидя на коврах, поджав ноги, ели руками из большой миски жареное жирное мясо и пили кумыс. У ног Исляма лежала грамота султана для Сахиб-Гирея, скомканная и испачканная.

– Я должен был стать крымским ханом! Я! Но султан Сулейман сделал правителем моего дядю, Сахиба! Справедливо то, что я начал борьбу против него! Но силы мои немногочисленны, и он это знает, так что Ор-Капы – единственный шанс выстоять. Север Крыма не подчиняется Сахибу и не подчинится до тех пор, пока я жив! – размахивая вымазанными жиром толстыми пальцами, кричал Ислям. Семен молчал, кусок не лез в горло.

– Ты вез дары беям и мурзам моего дяди, но и мои подданные нуждаются в дарах. Саблю тебе вернут, ибо ты не пленник здесь, а гость. Но позже! – успокоившись, продолжил мятежный царевич.

– Милость твоя безгранична. – Семен склонил голову.

– Я понял, что ты хочешь биться против своего законного правителя, московского коназа, тебя поддержал султан и поддержит по его приказу Сахиб. Польский король не пойдет на это, мне говорили, Литва хочет мира с Москвой после тяжелой войны. Сигизмунд не будет проливать за тебя кровь своих людей. Так знай, что и я не буду, ибо тоже хочу мира с Москвой. Понял, нет? Вместе с твоим великим коназем мы разобьем Сахиба!

Бельский молча смотрел в узкие глаза Исляма, чувствовал, как в нем закипает гнев. «Нет, не может же он сидеть здесь до скончания века! Сахиб-Гирей обязательно разобьет тебя, глупый мятежник, и после вместе с ним я пойду с великим походом на Москву!»

Ислям, отрыгнув, обтер об широкий халат жирные руки. Семен, дабы не глядеть на него лишний раз, пил кумыс из чаши, опустив в нее глаза.

– А ведь ты такой же, как я, коназ Бельский! – усмехнулся вдруг Ислям. Семен, едва не поперхнувшись, отставил кумыс. – Только слабость твоя в том, что ты чужими руками хочешь добиться своего, пытаясь услужить врагам Москвы! – Ислям взял грамоту Сахибу и потряс ею в воздухе. – Так вот, ничего из этого не выйдет! Собрал бы ты, подобно мне, верное тебе войско и отбил бы Рязань сам! Тебя бы уважали! С тобой бы считались! А сейчас я вижу лишь лживого хитреца, похожего на гадкого змея! Иди отдыхай, коназ Бельский, жди, когда я призову тебя снова!

«Посмотрим, как исполнится задуманное тобой!» – подумал Бельский, покидая ханский шатер. Его поселили в небольшой палатке, к которой приставили стражу. Пожилой татарин по имени Булак должен был быть всегда подле Семена, выполняя роль то ли слуги (что вряд ли), то ли надсмотрщика. Молчаливый и суровый, он мало говорил с Семеном, тихо приносил еду и уносил посуду.

Так в тяжелом ожидании и бездействии проходили дни и недели. Ислям редко сидел в лагере, отправлялся в набеги, затем возвращался вновь, но больше не призывал своего «гостя».

Однажды Булак принес Семену какую-то грамоту, сказав, что сам хан велел принести ее. Схватив грамоту, Бельский начал судорожно оглядывать ее, сразу заметив печать московского князя. От имени малолетнего Иоанна, конечно, писала Елена, звала Семена в Москву, обещая прощение и жалованье великое, поминала, что в ранние годы знатные бояре и князья «отъезжали» в Литву, но всякий раз возвращались в Россию и дальше ей служили без опаски. Семен, усмехнувшись, свернул грамоту. Он-то прекрасно понимал, что время таких «отъездов» кануло в Лету, и младший Бельский в Москве – не кто иной, как изменник, коего ждет там, в лучшем случае плаха.

– Еще! – сказал вдруг Булак, твердо глядя в глаза Семену. – Того не должен я говорить, но знаю, что скоро сюда придет сам хан Сахиб, и не сносить нам всем головы. Ты же ему нужен. Возьми меня служить тебе дальше, выгороди перед ханом, дабы сохранил он мне жизнь! За то буду исполнять все твои поручения!

Семен сначала насторожился, почувствовал подвох, и решил проверить татарина.

– Узнай, что говорят обо мне при хане Исляме!

– Мои глаза и уши – твои глаза и уши! У меня много способов узнать о том! Жди!

И уже через два дня Булак докладывал, что хану пришли дары от московского князя да грамота, в коей его просили отправить Бельского в Москву – живым или мертвым. Тогда почему-то Семену показалось, что Булаку можно верить. Знать все это было мучительно страшно, со дня на день Семен ждал гибели, перестал спать и есть, осунулся и ослаб, но Ислям, видимо, не торопился избавиться от столь значимого для многих правителей пленника.

Проходило жаркое лето, начались осенние дожди, небо, темнея, тяжелело, с моря дули пронизывающие холодные ветра. Наступил ноябрь. И тогда в лагерь Исляма под Перекопом прибыл встревоженно кричащий всадник, оповестивший, что сюда с ногайскими войсками идет бий Баки. Ислям большую часть войска до того отправил на юг, противостоять наступающему хану Сахибу, и остался с малыми силами. Он сразу объявил, что Баки – прихвостень Сахиба и нужно во что бы то ни стало отбить его нападение.

– Вдвоем мы не уйдем, Ислям не даст мне этого сделать! Беги, беги к хану Сахибу и расскажи ему все то, что здесь случилось! Надеюсь на то, что меня возьмут в плен! – наставлял Семен Булаку. Старик молча кивнул и покинул палатку. Семен вышел следом, увидел, как с криками мечутся туда-сюда воины Исляма, звенит оружие, ржут кони. Ислям, большой, в мехах, сидит на жеребце, что-то выкрикивая. И вот, вдали уже показались всадники в папахах, в просторных и длинных бешметах, изгвазданных грязью. Наречие их было незнакомо Семену, лица темнее, чем у татар, глаза преимущественно узкие, как у степняков. Со страшным гиканьем, вырвав сабли, ножи, подняв копья, они лавиной неслись на лагерь Ислям-Гирея, воины которого уже начали метко пускать стрелы. Сам мятежный царевич вынул из ножен сверкающую саблю и повел своих воинов навстречу врагу. После короткой свалки с полными ужаса криками «хан убит» татары бежали прочь, ногайцы преследовали их. Семен, поняв, что Исляма больше нет в живых, подумал о том, что пришло время покориться новым победителям. Он встал на колени и вскинул руки, вновь всецело доверяясь своей судьбе…

* * *

Апрель 1537 года. Старица

– Беда, княже, – устало, на выдохе проговорил сын боярский Сатин, упав на колени перед Андреем Старицким. Князь едва только встал с ложа, разбуженный тревожными криками, и теперь сидел в кресле, накинув на плечи просторный татарский халат.

– Боярина Палецкого, коего ты послал в Москву, схватили сегодня у села Павловского. Лишь мне удалось бежать, дабы доложить тебе, княже, об этой крамоле.

– Кто? Кто это был? – задал князь глупый вопрос, на который он и так знал ответ.

– То люди государыни Елены Васильевны были!

Ратники, стоявшие у кресла и в дверях, в ожидании глядели на князя. Он велел накормить Сатина, а сам, выгнав всех, начал мерить шагами светлицу, подходил к окну, безмолвно глядел туда, снова отходил. Думал.

После похорон Юрия Дмитровского он так и не появился в Москве. В начале сего месяца прибыл от Елены Борис Щепин, передал приказ великого князя – нужно было собрать все полки с земель Старицкого княжества и выслать под начало Дмитрию Бельскому в Коломну, где стояли силы для борьбы с Казанью. От этого шага князя отговаривали некоторые из бояр, жена, мол, защищать княжество некому будет, и Телепнев беспрепятственно войдет в Старицу. Но князь выполнил этот приказ, надеясь, что так заверит Елену в верности. Теперь же арестован боярин, коего он отправил с посольством в Москву. Лучшие воеводы и все полки старицкие уже стоят под Коломной, собирать некого. Лучшего мгновения не будет, дабы покончить с Андреем Иоанновичем, он это хорошо понимал.

Переодевшись, князь вызвал своих бояр. Здесь Кирилл Пронский, Иван Оболенский, Иван Умной-Колычев и другие. Все опытные, зрелые мужи, богатые и почетные. И им не хотелось лишаться боярского сана, становиться при московском великом князе холопами, дворянами, как это случилось со всеми, кто из уделов перешел на службу в Москву. Их устраивал и князь, и то, что они управляли хоть и не всей державой, но княжеством, на территориях которого имели свои земли.

– Елена мир с Литвою заключила, теперь и за нас взялась! – сетовали со злобой бояре.

– Ратников увела и нынче бояр наших под стражу берет!

– Измена! Бесчинство!

Поняли, что нет иного выхода, как собирать оставшихся воинов. Вооружали холопов, находили старых воинов и тех, кому еще только предстояло идти на службу. Дни проходили, едва успев начаться. Тревожно били колокола Успенского монастыря.

– Что там, мамо? Что там? – выглядывая в окно и наблюдая страшную суматоху, спрашивал с интересом четырехлетний княжич Владимир. Ефросинья взяла его на руки, отнесла от окна, ничего не ответив.

– А где тата? – продолжал вопрошать мальчик.

– Тата собирается на войну, – коротко ответила Ефросинья, не испытав при этих словах ни гордости, ни страха, словно уже смирилась с грядущей судьбой. Понимала она, что сил противостоять Москве нет и князь обречет себя и семью свою на гибель, ежели не убежать в Литву.

Спустя неделю несколько сот ратников были готовы к выступлению. Андрей Старицкий, облаченный в кольчугу и панцирь, с надеждой взирал на свое немногочисленное воинство, понимая, что ему поможет лишь чудо. Некоторые из бояр предпочли почету и сану жизнь – так боярин Ростовский, надеясь с помощью предательства выслужиться, тайно отправил гонца в Москву с вестью, что старицкий князь собирает ратников и хочет бежать.

На воеводском совете царит напряжение. Доложили, что к Старице движутся из Москвы два полка, и день назад они уже были на Волоке.

– Уходить надо, княже! – напрямую говорили бояре. – Старицу нам не удержать…

– В Литву аль в Новгород!

– Новгород, чай, рад будет снова от Москвы отойти! Пошлем гонцов к ним впереди себя, дабы ворота открыли тебе тотчас!

Все понимали, каковы отношения между Новгородом и Москвой, и решили, что Новгород – единственный кроме Литвы путь к спасению. В тот же день от Андрея Старицкого новгородским дворянам были отправлены послания:

«Великий князь мал, держат государство бояре, и яз вас рад жаловать…»

В суматохе и шуме собирался двор. Набивали сундуки ненужной рухлядью, грузили их в возки и телеги, собирали обоз. Народ на улочках слезно глядел на это бегство, из толпы кричали:

– На кого оставляете нас? Москвичам на поругание оставляете! Ой, горе! Наказал Господь!

Вереница ратников во главе с боярами и князем выходила из города, все крестились, оглядываясь на Успенский собор. Лихой люд, как только ушли ратники, принялся грабить княжий двор.

– Матунька, а куда мы едем? – лежа головой на коленях Ефросиньи, спрашивал Владимир, сладко и безмятежно позевывая – мальчика укачало в возке.

– До Новгорода две недели пути, княже! Не поспеют за нами московские полки! – говорили воеводы, ехавшие рядом с конем Андрея Иоанновича. Островерхие шишаки их блестели на солнце, как и вычищенные до блеска кольчуги.

– Ежели обоз бросим, быстрее пойдем, – предположил Оболенский.

– Не бросим! – злобно ответил Андрей Иоаннович. – Реже привалы будем делать!

Тогда же среди детей боярских прошел ропот, мол, из-за сундуков и ларцов с рухлядью положим головы свои, и в ту же ночь лагерь, что стоял под Торжком, покинули первые перебежчики. Товарищи, оставшиеся с князем, не осуждали их и не выдавали, ибо в душе понимали все – дело было гиблое и не каждый готов был за него отдать свою жизнь.

А тем временем в Старицу доставили письмо митрополита, пришедшее слишком поздно. Митрополит Даниил, верный слуга Елены, писал в послании: «Слухи до нас доходят, что хочешь ты оставить благословение отца своего и прародителей своих гробы, и святое свое отечество, и жалование великого князя Иоанна Васильевича всея Руси, жалование и любовь государыни, великой княгини Елены, и обещание им в верности; помысли, сможешь ли ты столько найти, сколько можешь потерять. Хочешь стать против государя и всего закона христианского? Ты бы те лихие мысли оставил, божественных законов не рушил. Поехал бы ты к государю без всякого сомнения, а князь великий послал к тебе Дософея, владыку сарского и поддонского».

Дософею некому было передать сие послание и слова Даниила, и он вернулся в Москву ни с чем.

Тем временем в Коломне, где стояли высланные старицким князем полки, стало известно о бегстве Андрея Иоанновича и приближении к Старице московской рати. Юрий Андреевич Оболенский, пожилой и дельный боярин Андрея Иоанновича, узнав, долго молился пред иконами, кланяясь до пола. Его младший брат, друзья и близкие уходят вместе с князем, да, видать, с малыми силами, а за ними по пятам движется с большим войском сам Телепнев. Времени раздумывать не было, и Юрий Андреевич твердо решил, что поднимет своих ратников и, ежели пойти в обход Москвы, можно за несколько дней догнать Андрея Иоанновича.

– Буди всех наших, сбираемся в путь! Надобно до рассвета выступить! – приказывал он своему слуге и вскоре сам уже облачался в панцирь. Все слуги были заняты сборами, потому князь одевался сам. Прицепив саблю, застыл на мгновение, подошел к углу с иконами, торопливо перекрестился, задул свечи. И уже хотел было выходить, как услышал за дверью, где стояла стража, какую-то возню, звуки борьбы и тут же застыл, приготовившись вырвать саблю. Дверь отворилась, и в горницу вступили три ратника с копьями, а с ними сам Дмитрий Бельский, облаченный в кольчугу.

«Ну вот, кончено все!» – пронеслось в голове Юрия Андреевича.

– Отложи саблю, князь! – грозно произнес Бельский.

– Стражников моих побили? – озираясь, словно затравленный зверь, спросил Оболенский.

– Не побили, повязали просто, – отвечал Дмитрий Федорович, – слыхал, ратников своих собираешь, выступить хочешь на север?

– То правда, лгать не стану, – гордо выпрямившись, с достоинством отвечал Юрий Андреевич.

– Ведаешь, что полагается за то?

– Ведаю. Но в стороне не останусь. Слыхал же ты, Дмитрий Федорович, что старицкий князь, господин мой, ушел со своих земель, а за ним Телепнев с ратью великой идет. Так что верность своему господину я сохранил. А ежели препятствовать мне станешь, силой прорвусь…

– Это измена великому князю! Вот кто твой господин! – с гневом выкрикнул Дмитрий Бельский.

– Измена великому князю иль Телепневу? – прищурился старый боярин. Бельский молчал, широко раздувая ноздри на своем мясистом носу.

– Князь! Пойми меня, там наделы мои, там дом мой, семья, там служба! – глядя Бельскому в глаза, мягко и устало молвил Оболенский. – В отряде, что ведет старицкий князь, один из воевод – мой младший брат Иван… Могу ли я остаться в стороне и взирать покойно на гибель их? У тебя тоже есть братья, должен ты понять меня, князь!

Бельский опустил голову, сдвинув брови.

– Должен понимать ты, Дмитрий Федорович, что общий враг у нас и нынче он идет против господина моего. Он же бросил в темницу брата твоего, а ты служишь ему!

– Я Москве служу! Служу родине! – вспыхнул тотчас Бельский. Юрий Андреевич молчал, все ища что-то в его глазах.

– Тебе дам уйти. И холопам твоим, – холодно и твердо говорил Дмитрий Федорович. – Ратников не отдам, ибо, ежели уйдут они, кто против татар стоять будет? И знай, я отправлю погоню за тобой и доложу о том в Москву. До рассвета еще есть время…

И, развернувшись, вышел со своими воинами из темной горницы. Оболенский выдохнул, перевел дыхание и, оправившись, направился к дверям…

Некоторые из ратников, также преданно верные старицкому князю, сумели уйти вместе с Оболенским и его отрядом. Безмолвно тронулись, с ходу погнав лошадей. Когда отскакали на значительное расстояние от Коломны, Оболенский остановил отряд и, развернувшись к ратникам лицом, крикнул:

– Ныне совершаем мы благое дело, сохраняя верность господину своему! Обоза у нас нет, привалы будут короткими! Идти будем быстро, лошади запасные есть, так что не медлить! Пойдем в обход Москвы на Новгородскую дорогу. За семь-восемь дней догоним князя Андрея Иоанновича! Храни нас Бог!

Заалело рассветное небо, и ратники молча взирали на восходящее солнце. Оболенский перекрестился, сняв шлем и опустив голову. Его примеру последовали и прочие. Наверняка в Коломне уже подняли тревогу. Нужно было торопиться…

Андрейка Валуев уже чувствовал, что захлебывается, думал, вот сейчас кончатся мучения, но сильная рука сына боярского Каши Васильева вытянула его из воды, и Андрейка с громким хрипом вдохнул воздух. С берега реки наблюдали за этим неподвижно князь Старицкий и его воеводы.

– Ну, скажешь, кто убежал из лагеря с тобой сегодня? Ну? – кричал полуживому Андрейке в лицо Каша Васильев, стоя по пояс в воде и держа избитого Валуева за волосы.

– Скажу! Скажу! Всех назову! – задыхаясь и запинаясь, отвечал Андрейка. Его потащили на песчаный берег, бросили лицом вниз. Андрей Старицкий молча развернулся и медленно направился вдоль берега. Каждый день его отряд редеет, а до Новгорода еще неделя пути!

Тихая, широкая река Цна безмятежно блестела на солнце, на редких березах и липах, растущих на курганах и лугах, уже появилась зелень, свежая трава влажна от росы. Вспоминал князь, как в детстве любил весну и мог подолгу в задумчивости смотреть на гладь реки, сидя на влажной траве, рядом с матушкой, Софьей Фоминичной… Как он хотел бы и сейчас спокойно любоваться своей землей! Но возможность спокойной жизни и умиротворения это у него забрали. И кто забрал? Литвинка из безродной семьи, якобы восходящей к темнику Мамаю! Она забрала его свободу, удел, власть, забрала все, кроме самой жизни! Князя душила злоба, быстро сменявшаяся страхом за будущее его людей, за будущее семьи.

– Княже, он всех назвал. Семь ратников сбежало ночью, – услышал Андрей Иоаннович голос боярина Колычева и обернулся. Воеводы стояли рядом, в ожидании глядели на князя.

– Что делать станем? Вызнать бы, кто еще помышляет сбежать, – предложил Иван Оболенский.

– Не нужно, – покачал головой Андрей Иоаннович, – ежели сейчас расследовать начнем, задирать всех, кто с нами останется?

Воеводы нехотя согласились с князем.

– А с этим Андрейкой что делать? – спросил Пронский. Князь пристально поглядел на него и безмолвно двинулся дальше вдоль берега. Бояре понимающе кивнули, подозвали двух ратников, и вскоре злополучного Андрейку задавили и бросили в реку.

– От новгородцев слышно что? – тяжело влезая в седло, спрашивал Андрей Иоаннович.

– Ничего пока, княже, – ответствовал Колычев.

– Нам бы дать людям отдохнуть, переход долгий был, лошади истощали уж, – предложил Пронский.

– Завтра будем у Дегунино. Там можно встать, местность хорошая, лесистая. Река рядом тоже есть, – добавил Оболенский.

– Встанем там, – согласился Андрей Старицкий, – ибо пока новгородцы ответа не пришлют иль не выйдут навстречу нам, не стоит туда идти.

– Княже, время теряем, Телепнев ждать не станет! – шепнул Колычев.

– Не успеет, несколько дней у нас все равно есть, – ответил Пронский.

В Дегунино на следующий день они встали лагерем, дабы восстановить свои силы и силы лошадей. К тому же нежданно заболел княжич Владимир. У мальчика был жар, он лежал в крытом возке, укутанный толстой овчиной, трясся от лихорадки. Ефросинья ни на шаг не отходила от сына. С мужем же за все время похода не обмолвилась ни словом, замечала, как он глядит издалека на нее, и тут же отворачивалась.

Усталость свалила ратников и воевод – беззаботно они лежали вповалку на лугах, словно убитые. Тлели костры, грелись чаны с варевом, лошади стояли с надетыми на морды торбами, хрустели овсом. Лишь князь сидел недвижно в своем шатре, скрытый от посторонних глаз, изможденный, спавший с лица от бессонных ночей, осознававший понемногу, что обречен. Куда везет свою семью, двор, ратников, бояр? Что ждет их?

– Мне не оставили выбора, как я мог сдаться им? Сдаться, как Юрий? – говорил князь сам себе, туманно глядя перед собой.

Шли дни, вестей из Новгорода все не было, московские войска все ближе. Было принято решение снять лагерь и двинуться дальше. Князь надеялся, что сыну в дни привала полегчает, но мальчик не выздоравливал, а оставаться здесь больше было нельзя. С каменным ликом, стиснув зубы, Андрей Старицкий взмыл в седло и повел войско за собой. Едва тронулись, кто-то из ратников крикнул, тыча в сторону обратной дороги:

– Братцы, глядите, кто за нами пожаловал!

Вдали показался приближающийся конный отряд. Воеводы жестами приказали ратникам готовиться к нападению, молниеносно конница выстроилась в боевом порядке, из-за стволов деревьев и бугров выглядывали стволы пищалей. Иван Оболенский настороженно вглядывался в сторону незнакомых ратников, а затем лицо его озарилось улыбкой, и он крикнул с великим счастьем:

– Князь! Бояре! Это же брат мой, Юрий! Это его воины!

И правда, впереди отряда увидели Юрия Оболенского, устало качавшегося в седле. Лошади с пеной на мордах и шеях с трудом везли всадников, спотыкаясь, ратники едва сидели верхом, клонили головы. Радостный клич подняли воины старицкого князя, увидев приближение союзников. Осчастливленный вышел вперед Андрей Иоаннович. Юрий Оболенский остановил отряд, тяжело слез с коня и на непослушных ногах стал приближаться к ждущему его князю.

– Здравствуй, Андрей Иоаннович. Едва узнали обо всем, выехали следом, – доложил Оболенский, сняв с мокрой головы шлем и утерев пыльное лицо. Старицкий князь со слезами на глазах обнял его и троекратно расцеловал в обе щеки.

– Храни тебя Господь, Юрий Андреевич! Нет вернее тебя слуги!

Дав немного отдохнуть отряду Оболенского, войско, ощутив мощный подъем боевого духа, продолжило свой путь на Новгород.

Через два дня в Яжелбицах князь ждал лазутчиков, собрались все воеводы выслушать последние известия о Новгороде.

– Княже, идти туда боле нельзя, – докладывали они, тяжело и устало взирая на Андрея Старицкого, – едва прослышал Новгород, что ты идешь на него, стал готовиться к обороне, а навстречу тебе выслали большое войско князя Бутурлина. Он заслоны пушками поставил на всех дорогах…

– Неужто никто во всем Новгороде не желал встать на нашу сторону? – вопрошали бояре.

– Многие желали. Но по приказу Телепнева они были схвачены и повешены за предательство великого князя и великой княгини – все до одного.

Воеводы молчали, глядели друг на друга и на князя. Андрей Старицкий сидел, желваки ходили на его похудевших щеках, руки, покоящиеся на коленях, била мелкая дрожь. Это был конец. Новгород не пустил его, путь на север перекрыт войском Бутурлина, а сзади напирает московская рать. Понимали, что остался один только путь – в Литву, но князь не поддерживал эту идею. Однако от Новгородской дороги войско свернуло на запад, к Старой Руссе, боясь попасть в кольцо.

Три дня, словно затравленный заяц, старицкий князь петлял, не решаясь выступить ни против новгородцев, ни уйти в Литву. Ратники его падали духом, но воеводы как могли сохраняли дисциплину в войске.

Наконец, шестнадцатого мая в Тухолях сторожевой полк боярина Колычева столкнулся с передовым полком войска Телепнева. Завидев издалека московские стяги, Колычев велел занимать оборону, носился на взмыленном жеребце из стороны в сторону, раздавая приказы.

– Скачи к Андрею Иоанновичу, доложи, чтоб стягивал сюда все силы, москвичи здесь! – крикнул он одному из ратников, а сам глядел, как разворачивается для борьбы московский полк. Звучали сигнальные рожки, слышались крики приказов. Конница выстраивалась в боевом порядке, устанавливались пушки, ставились укрепления с бойницами для стрелков. Один за другим протрещали пищальные выстрелы с их стороны. Пороховой дым, клубясь, облаками рассеивался по воздуху. Ударили в ответ пищали и со стороны старицкого войска.

– Не хотят драться, – догадался тут же Колычев, – запугивают!

Но перестрелки продолжились, воевода слышал, как, шипя и свистя, мимо пролетали пули, увидел, что нескольких его бойцов убило. Еще несколько лежали в траве, удерживая руками кровавые раны.

Затем все смолкло. Прибыл старицкий князь со всем войском, бледный, растерянный, доклады воевод слушал рассеянно, а когда ему показали убитых ратников, уложенных в общую яму, промолвил, кусая губы:

– Да… да…

Московское войско стягивалось и росло, и вскоре стала очевидна бесполезность борьбы. А ночью стало известно, что сбежал нынче боярин Пронский, сбежали несколько княжеских слуг, значительно поредело число ратников. Обдумав все, Андрей Старицкий приказал отправить посла к москвичам, заявив, что желает переговоров. Об этом он рассказал своим воеводам. Молчаливым и тяжелым был этот военный совет. Князь благодарил воевод за верность, говорил о нежелании проливать понапрасну кровь своих подданных и поведал о том, что желает вести переговоры. Бояре безмолвствовали, многозначительно переглядывались друг с другом и кивали.

Белый шатер был установлен у московского лагеря. Значит, Телепнев согласился говорить. Андрей Старицкий, облаченный в кольчугу и панцирь, прямой и гордый, провожаемый сотнями глаз, направился в сторону вражеского лагеря в одиночку, отказавшись от стражи. Лишь на одном взгляде он задержался – издали на него глядела Ефросинья, глядела пусто, с жалостью, видать, плакала всю ночь. И ей князь не показал слабости, отвернулся, продолжив свой твердый и уверенный шаг.

Два московских ратника с каменными лицами пропустили князя в шатер. Телепнев сидел на ковре, по-татарски подогнув ноги в великолепных сафьяновых сапогах, шитых каменьями. На нем была зеленого бархата ферязь, надетая поверх кольчуги, на коленях лежала обнаженная сабля. Он тяжело, с презрением глядел на старицкого князя. Пригласил сесть напротив. Кряхтя, Андрей Иоаннович сел на ковер, откинув полы меховой ферязи и отставив саблю. Какое-то время напряженно молчали, глядя друг на друга.

– Говори же, – прервал молчание Телепнев. Собравшись с мыслями, старицкий князь начал:

– Ведаю, что согрешил, отступил от клятвы в верности великому князю, но более воевать не хочу…

Замолчал, борясь с чувством унижения, опустил глаза.

– Хочу же сдаться на милость великого князя и великой княгини…

Телепнев усмехнулся краем губ, тянул с ответом, обдумывал что-то.

– Есть одно условие! – внезапно заявил Андрей Иоаннович. – Пусть великий князь смилостивится над теми, кто поддерживал меня, позволит им служить дальше. Семью же мою содержать с почетом, как близких родичей…

– Я с изменниками сделок не заключаю! – гневно ответил Телепнев.

– Мой сын болен! Не желаешь смилостивиться надо мной, пожалей отрока! А меня пущай судит великий князь и митрополит! – подался вперед Андрей Старицкий. – А ежели хочешь битвы, то я соглашусь на то, и сколько мужиков останется здесь навсегда, сколько крови прольется? Вся кровь эта будет на нас – на тебе и на мне.

Телепнев молчал. Видно было, не хочет и он проливать кровь…

Еще долго длились их переговоры. Наконец, Телепнев, обещая князю прощение великой княгини, принял его условия, и старицкий князь, сдавшись, согласился ехать в Москву. Когда перемирие было заключено, Телепнев показательно вложил свою саблю в ножны.

Вскоре к ногам его коня со звоном падало оружие сдавшегося войска и стяги Старицкого княжества…

– Как смел ты обещать ему мою милость! Как! Без моего ведома и позволения! – Крик Елены разносился по всем коридорам великокняжеского терема, глаза ее сверкали в страшном гневе. Телепнев, сокрушенный, стоял перед ней на коленях.

– Токмо во благо тебе, государыня! Ведь привел я его, как ты велела! Ни единой капли крови не пролил! Иначе как бы я его заставил к тебе приехать? – И потянулся Телепнев поцеловать ее руку, как получил звонкую пощечину:

– Пошел вон! Холоп! И не смей являться ко мне, пока сама не позову, пес!! Забыл свое место!

Телепнев, сверля Елену холодным взглядом, поднялся с колен и, покинув покои, с грохотом закрыл за собою двери.

Гнев ее был вполне объясним. Утром Елене доложили, что Ислям-Гирей, на союз с которым она рассчитывала и в руках которого был Семен Бельский, убит, а князь-изменник захвачен ногайцами и увезен ими в Астрахань. Говорят, Сигизмунд Старый и Сахиб-Гирей уже намереваются выкупить его. Надлежало и Москве выдвинуть свою цену.

Бояр, что поддерживали старицкого князя, бросили в темницу, заковав в кандалы, как и самого князя, причем его посадили туда, где сидел в заключении и умер его брат Юрий. Ефросинью и Владимира заперли в дальних покоях с решеткой на окнах, старицкий удел присоединили к Москве. Ратников, что были в войске Андрея Иоанновича, били кнутом и приговорили к смерти. Их всех повесили вдоль Новгородской дороги, оставив трупы на растерзание птицам и зверям. Но и после этого следование шло еще долго, искали виновных даже там, где они и не могли быть…

Опале и заключениям подверглись и родственники бунтовщиков. Так, боярин Степан Иванович Колычев, родственник Ивана Колычева, воевавшего в старицком войске, подвергся гонениям со всей своей семьей. Его уже арестовали и выпытывали правду, теперь в опасности был его сын, двадцатишестилетний Федор, выросший при государевом дворе.

Федор из сеней слышал всхлипывания и причитания матери. Выли дворовые девки, жалобно скулил цепной пес. Федор перекрестился, с опаской зачем-то взглянул в окно. Бросился в свою горницу, где прошло его детство. Осмотрел многочисленные иконы, стоявшие всюду – любовь к Богу привила религиозная матушка. Тяжело стало на душе при мысли о том, что придется покинуть и отчий дом, и родную Москву. Иного пути нет, ибо со дня на день придут и за ним – он точно знал. С юных лет Федор подумывал о том, чтобы уйти в монастырь и посвятить свою жизнь Богу. Он намеревался сделать это втайне от родственников, теперь же скрывать не перед кем. «Прости, матушка, что оставляю тебя!»

Когда стемнело, он надел холопские лохмотья, отрезал себе краюху хлеба, завернул в тряпье, аккуратно сложил в котомку. В последний раз оглядел горницу, перекрестился и стремительно вышел. Шел быстро, не оглядываясь, боялся, что передумает. Еще больше он боялся, что его поймают сторожевые, примут за беглого холопа и схватят. А там темница, кнут и жизнь в неволе. А ежели еще узнают, что сын опального Степана? Скорее, миновать заставы и выйти из города! Дай сил, Господи!

Так, Федор Колычев, всецело доверив Богу свою жизнь, покинул Москву и ушел на север, тем самым начав предначертанный ему великий жизненный путь…

К концу года гонения и аресты прекратились, Москва успокоилась. И к началу этого затишья все узнали о смерти старицкого князя. Говаривали, Андрей Иоаннович умер от болезни и «старости тела», но никто не знал, что в темнице, в неравной борьбе, он был задушен людьми Телепнева. Вскоре «бунтовщика» и «крамольника» похоронили в Архангельском соборе, рядом с могилой его брата, Юрия, словно Елена укладывала в аккуратный ряд поверженных соперников…

Торжество Елены было испорчено вестью о том, что Семен Бельский снова ускользнул из ее рук – у ногайцев его выкупил враг Москвы, крымский хан Сахиб-Гирей…

Глава 6

Маленький Иоанн и не догадывался о тягостном положении его державы. Пока он все еще жил на женской стороне, окруженный заботой матери и няньки Аграфены. Пока учила его молитвам Елена, целуя в лоб, приговаривая самые добрые и нежные слова, пока дарил ему дорогие подарки Телепнев, обучал ездить верхом. Верил ему маленький Иоанн, радовался, когда мамкин советник приходил – то свирель «волшебную» подарит, то птицу заморскую в клетке принесет, то маленький меч с драгоценными алмазами в рукояти.

Но скоро все это закончилось…

Елена умерла внезапно дождливым апрельским утром 1538 года. Иоанн увидел ее, уже бледную, как мрамор, облаченную в белоснежный саван. Волосы Елены были собраны под таким же белым волосником. У одра на коленях рыдал Телепнев. Увидев подошедшего мальчика, он подозвал его и обнял. Затем произнес:

– Проси прощения у мамки своей. Целуй ее на прощание. Нет ее больше…

И вот, глядя на мать, как будто вытянувшуюся в росте, торжественно-суровую, недвижную, маленький Иоанн понимал – весь его прежний мир рухнул. О том, как жить без ее ласки, поцелуев и слов, наполненных любовью, он не представлял. Больно! Страшно! Да и что вообще это значит – ее больше нет? Как ее может не быть? Ведь сын же так любит свою маму, она его еще больше – кто может ее забрать? Но она лежит, недвижно, не чувствует прикосновений, не открывает глаз, не улыбается. Иоанн глядел на ее мраморное лицо и, наклонившись, поцеловал в холодный лоб. И едва мальчик приподнялся снова, почувствовал, как что-то сдавило горло, и слезы хлынули из глаз. Он принялся шарить ручками по савану, пытался растолкать маму, дабы помочь ей пробудиться.

– Матунька! Матунька! Это я, матунька! Матунька!

Когда понял, что она его не слышит больше, упал на колени перед одром и зарыдал, захлебываясь слезами.

– Пойдем, дитятко! – услышал он ласковый голос Аграфены, тут же обернулся к ней и, обняв, уткнулся ей в живот, рыдая. Насилу попыталась увести Иоанна, и после, сидя в опустевших покоях Елены, обняв его, спящего, сама плакала, силясь не разреветься в голос и не разбудить его.

– Сиротонька моя, несчастное дитятко мое, – шептала она, целуя воспитанника в его еще мокрые от слез щеки. Уже понимала, что брат ее обречен, она, скорее всего, тоже, а что будет с ребенком?

– Господи, за что караешь его? Сергий преподобный, почто оставил его? Почто, Господи? – прижимая к себе Иоанна, шептала она сквозь рыдания.

Телепнев еще рассчитывал, что после похорон Елены он сможет бороться за удержание власти и право опеки над великим князем. Иоанна, во имя его безопасности, старался всегда брать с собой.

Вот и в очередное утро, взяв мальчика за руку, вышел с ним во двор, направляясь к приготовленному им возку – собирались на молитву в Сергиеву обитель. Иоанн замкнулся после смерти Елены, и Телепнев все пытался поддержать его:

– А потом, Ванюша, мы на охоту с тобой поедем, да? На рысь пойдем. Знаешь, какова она, эта рысь? На деревьях живет, а вместо ушей кисти у нее. Опасный зверь!

Два богатыря появились в воротах, встали, сложив руки на груди, перегородив дорогу. Телепнев остановился, обернулся – сзади появились еще двое. Медленно он отпустил руку Иоанна и сказал ему:

– Ты пойди к Аграфене, а я после вернусь за тобою. Иди, Ванюша, иди.

Вот и сам ребенок, почуяв неладное, попятился назад, не отрывая испуганного взгляда с этих детин, что приближались к Телепневу. Не успел он вырвать из ножен саблю, как был свален страшным ударом в челюсть, другой здоровяк ударил его, упавшего на колени, ногой в лицо, от чего со звуком рассыпанных бус на землю вылетели зубы, и тут же хлынула кровь. Телепнев, лежа на животе, с усилием потянулся к упавшей сабле, но один из богатырей наступил на нее, а другой принялся со всей силы втаптывать голову Телепнева в землю и выбил ему глаз.

И все это на глазах маленького Иоанна. Его тело сковала какая-то истома, он даже не мог пошевелиться от страха, лишь беспомощно мычал, давясь слезами. Видел, как вышли откуда-то двое бояр: это были Василий Немой и его брат Иван Шуйский, оба в длиннополых кафтанах, перевязанных кушаками, остроносые сапоги все камнями ушиты. Эти два брата мало походили друг на друга. Василий Васильевич был крупным, с большим животом, пышная пепельного цвета борода аккуратно расчесана и уложена; Иван Васильевич же был высок и сухощав, с выпирающим кадыком на длинной жилистой шее, и борода была его светлой, короткой и острой.

К тому мгновению Телепнев уже лежал недвижно, уткнувшись лицом в лужу черной крови, и Василий Немой остановил его избиение, властно подняв руку.

– Господи, что делается! Ваня! – послышался крик выбежавшей во двор Аграфены. Было неясно, к кому она обращалась: к воспитаннику или к едва живому брату, коего два здоровяка уже утаскивали со двора. Иоанн стоял и вглядывался с ужасом в лицо Телепнева, превратившееся в кровавое месиво, смотрел на лужу крови, оставшуюся после него, на его безжизненно влачившиеся по земле ноги в великолепных сапогах. Аграфена бежала к мальчику, на ходу надевая на голову плат. Она схватила мальчика за руку, начала уводить в терем, причитая, плача и приговаривая:

– Звери! Что делают, нелюди, Господи!

Иоанн, уходя, обернулся и увидел, что Шуйские стоят на месте, пристально глядя мальчику вслед, и взгляд их еще долго оставался в его памяти и даже снился в глубоком сне, вызванном травным отваром Аграфены. И успокаивающий отвар не помог, мальчик вскакивал и кричал, и успокаивался и засыпал, лишь услышав единственный родной для него голос:

– Я тут, Ванечка, тут, все хорошо…

И мальчик засыпал, проваливаясь в вязкий, глубокий сон. Нет на его лице детского умиротворения, напротив – губы поджаты, брови сведены, дыхание часто и тревожно. Заплаканная Аграфена гладила его голову, сидя рядом.

– Ты вырастешь сильным и грозным князем, – шептала она, словно произносила заклинание, – и все будут бояться тебя. Обуздай их, Ванюша, покори, накажи их всех! Пусть каждому воздастся по заслугам его!

Отрок простонал во сне и снова затих, успокоенный теплой и родной ладонью няньки…

За Аграфеной вскоре тоже пришли – двое из тех здоровых детин, что избивали Телепнева. Она, кажется, ждала этого и с гордо поднятой головой встретила пришедших. Иоанн сначала глядел в недоумении, потом, когда Аграфена со слезами на глазах начала прощаться с ним, он закричал истошно:

– Не-е-е-ет! Прочь! Оставьте ее! Прочь!

С перекошенным от плача лицом он бросился к Аграфене, кою уже уводили, вцепился в полы ее распашонки и держал, даже упав на колени.

– Нет! Оставьте! Оставьте! – требовал он, крича. Но один из детин с такой силой оттолкнул мальчика, что он упал навзничь.

– Ванечка! Ваня! – послышался за закрывшейся дверью крик Аграфены. Вскочив, мальчик бросился к двери, но, дернув, понял, что она заперта.

– Оставьте, – уже тихо и жалобно сказал он в пустоту и, прислонившись спиной к двери, сполз по ней на пол…

Уже позже он узнал, что Телепнева в оковах бросили в темницу, Аграфену постригли в монастырь, где она вскоре умерла, возможно, в тоске по любимому воспитаннику, а возможно, от рук Шуйских, захвативших власть в государстве. Так во главе державы оказались Василий Немой, Иван Васильевич и вышедший наконец из заключения их дальний родственник Андрей Михайлович. Глинские же отошли от дел и пока тихо и мирно жили в Кремле. Однако маленьких Иоанна и Юрия к ним не допускали…

Вскоре пятидесятитрехлетний Василий Немой женился на Анастасии Петровне, молодой вдове боярина Федора Михайловича Мстиславского. Она приходилась двоюродной сестрой Иоанну по отцовской линии – так Шуйские пытались породниться с московскими Рюриковичами.

Все бывшие противники Елены тотчас покинули темницы, и это не сыграло Шуйским на руку. Правление их только начиналось, а уже далеко не все были довольны их возвышением. Освобождая арестованных Еленой бояр, Василий Немой надеялся на их поддержку, но получилось ровным счетом наоборот. Иван Бельский был среди освобожденных и, едва оправившись после заключения, он тут же начал борьбу за власть, ибо он, в родовитости не уступающий Шуйским, имел большой вес в думе. Тут и проявил себя незаметный доселе думный дьяк Федор Мишурин. Он стал доверенным помощником Бельского, сумел склонить на его сторону многих бояр и даже самого митрополита. Пока действовал этот хитрец, Василий Немой все больше ощущал, что теряет силу, и родство с сестрой великого князя не играло здесь уже никакой роли.

Василий Немой был на заднем дворе своего имения, восседал на широком срубе, словно большой старый медведь. Узорная ферязь откинута назад, ворот кафтана расстегнут. Напротив – брат Иван, принесший вести, что Бельский и Мишурин с помощью митрополита воздействуют на великого князя и приводят на службы своих соратников.

– Бельского в кандалы. Мишурина – сюда, – твердо проговорил Немой, опершись рукой о колено. – Всех их сторонников – по городам и деревням, прочь из Москвы!

– А митрополит? – осторожно вопросил Иван Васильевич.

– Повременим пока. Нельзя так сразу. К великому князю приставить стражу, никого к нему не пущать без нашего ведома! И помни – пока держишь его в своей узде, то и Москва в руках твоих! Иди!

Это назидание младшему брату Василий Немой произнес не случайно – уже чует, что силы на исходе, что конец близок, и в глубине души своей жалеет, что момент, о коем он мечтал так давно, наступил, когда смерть уже дышит в спину…

Мишурина, окровавленного, в разорванных одеждах, верные Шуйским люди доставили в тот же день. Завели на задний двор в хлев и там продолжили избивать страшно, сменяя друг друга. Утром едва живое тело, издававшее лишь невнятные стоны, выволокли к месту, где снова сидел на широком срубе Василий Немой. Невозмутимо поглядел он на несчастного и спросил:

– Уразумел, кому дорогу перешел, смерд?

– Бог… видит… недолго… осталось, – пробулькал Мишурин, выплевывая при каждом слове кровавые сгустки. – И тебе… князь Шуйский…

Отчего-то страшно вдруг стало старому князю, мысли о вечных муках в аду все больше пугали его, и теперь, после содеянного, греховная чаша весов перевесит иную окончательно. Но как доказать на грядущем суде души его, что без крови не бывает блага, власть строится на жестокости, и слабые безысходно вынуждены погибнуть от руки сильных? Нужно идти до конца, и Василий Немой приказал на следующий день отмыть кровь с Мишурина и тащить его на площадь. Там, без разрешения думы и великого князя, что противоречит всем законам державным, Мишурина прилюдно обезглавили. К тому времени Иван Бельский снова в темнице, причем (по приказу Ивана Васильевича Шуйского) в той самой, где он сидел до этого долгих четыре года.

Дмитрий Бельский тогда стоял с полками в Коломне. Узнав о повторном заключении брата, разозлился страшно, вознамерился вести свою рать на Москву и хватать Шуйских.

– Василия Немого с его братцем первыми вздерну на кремлевских воротах! – кричал он, красный от гнева. Но младшие воеводы, соратники Дмитрия, пытались его отговорить от этой затеи, предвещая, что великая кровь прольется, брат на брата пойдет, горожане пострадают более всего. Долг их – стоять с полками в Коломне, готовить ратников на случай татарского нашествия и не предавать интересов отчизны. Понемногу Дмитрий остыл, хотя и не смирился с тем, что происходило в Москве, и с тем, что этот удар он оставил без ответа.

В думе после того притихли, и митрополит Даниил уже опасался появляться при дворе. Василий Немой ранней осенью собрал всех бояр в думе, словно присутствием своим хотел навести порядок, как грозным рыком своим волк-вожак усмиряет стаю. Его боялись… Многие помнили, как четверть века назад он разоблачил боярский заговор в Смоленске, когда часть знати, находящейся в городе, были куплены Сигизмундом Старым и готовы были отдать Литве город; Василий Немой перевешал их всех на смоленских стенах, привязав к шеям казненных их подарки, полученные от Сигизмунда.

Недолго пробыл он в столице – вознамерился ехать с великим князем вТроице-Сергиеву обитель. Мальчика везли в отдельном крытом возке, Василий Немой же ехал верхом. Все спрашивал об Иоанне, и слуги отвечали ему:

– Великий князь молчит, ест с опаской, воду из кувшина выливает…

– Передайте ему слово мое, – приказал Шуйский, – коли есть перестанет – не буду кормить!

Видимо, в той поездке и пошатнулось его здоровье, почуял князь неладное и на полпути вернулся, решил отъехать с семьей в подмосковное имение свое.

Когда приехал, велел растопить баню – продрог в дороге. И после бани вдруг слег с кашлем. Поначалу он сам, как и другие, не придал этому большого значения, даже вставал уже, занимаясь хозяйственными землевладельческими делами, посылал наставнические грамоты младшему брату по управлению государством, и новый удар случился внезапно. В октябре его снова свалила сильнейшая лихорадка, и после того князь уже не вставал. Имение его стало тихим в ожидании смерти старика. Анастасия Петровна, будучи намного моложе своего мужа, не любила его никогда, но жалела себя, во второй раз становившуюся вдовой, и своего ребенка, который уже был в чреве ее[7]. Молилась, плакала, причитала, пока муж ее хрипел в соседней горнице, тяжело дыша и покашливая. За этим наблюдал восьмилетний Ваня, сын Анастасии от князя Федора Мстиславского. Совсем недавно, чуть больше года назад, он видел ту же картину, как умирал его отец. Ныне – отчим. По настоянию матери молился, склоняя перед иконами свою темную головенку, борясь со страхом и отвращением, подходил к Шуйскому, опять же, подталкиваемый матерью. Василий Немой был в сознании. Обернув к мальчику утопающую в подушках потную голову, проговорил с трудом:

– Мужайся, князь Мстиславский… Смерть тебе в жизни придется видеть часто…

Прибыл вскоре с сыном Петром Иван Васильевич Шуйский. Ему ослабевший князь, как только все по его приказу покинули горницу, говорил:

– Не отступай… до конца иди… митрополита… прочь…

Но в последние дни, в те редкие мгновения, когда князь был в здравом уме, он все больше вспоминал отравленную им Елену, чахнувшего в оковах Телепнева, замученного и казненного Мишурина и тех многих других, лишенных им жизни. Греховная чаша переполнилась окончательно, и вряд ли ему будет место в раю. Он, защищавший честь и интересы семьи, пожертвовал своей душой. Но стоило ли оно того? И все казалось Василию Васильевичу пустой суетой – вся эта ненужная борьба за власть, необходимые насилие, смерть. И, стиснув зубы, плакал от страха и досады, плакал едва ли не единственный раз за всю свою жизнь. «Прости, Господи!» – молил он в мыслях своих, но понимал, что просить прощения уже поздно. Однако, находясь при смерти, не изменил себе и бредил словами: «Дума наша…Власть наша… Москва наша»…

Василий Немой скончался в конце ноября 1538 года, до конца веря, что младший брат продолжит дело его и теперь не выпустит власть из рук, полноценно передав ее однажды в руки потомков суздальских князей…

Снова темные времена настали для Руси. Захватившие власть грабили подвластные им города, обносили казну, великокняжеские кладовые, воруя оттуда золотые сосуды, шубы и драгоценности. Увидел однажды маленький великий князь, как Иван Михайлович с братом копались в государевой кладовой, деля между собой приглянувшиеся вещи. Хмуро оглядев сосуд, принадлежавший Ивану Великому, Андрей отбросил его и схватил другой.

– Ба! Вот это шуба! Неужто самого государя Василия? Хороша как! А? – воскликнул он вдруг.

– Я уже взял такую ж, так что бери себе, – отмахнулся Иван Михайлович. Притаившись за стеной, смотрел безмолвно на это восьмилетний Иоанн…

Получив власть, Шуйские бездействовали во многих отношениях. При них разорение татарами южных земель достигло немыслимых масштабов, сравнимых разве что с нашествием Батыя. Упорно и бесполезно думцы пыталась договориться между собой, дабы заключить с казанцами мир, другие настаивали на мире с Крымом. Пока шли споры в сводчатых душных палатах, горели деревни, погибал русский народ. И так продолжалось все время, пока Шуйские были у власти.

Массово видные ремесленники покидали Россию. Так бежал в Ливонию итальянский архитектор Петро Малый, возведший Китайгородскую стену, крепости в Пронске и Себеже. Уйдя, докладывал дерптскому архиепископу:

– Великий князь и великая княгиня скончались, государь мал, и бояре враждуют, своевольничают без управы, так что в Московии мятеж и безгосударственность, от которых бегут и прочие дельные умы.

В начале 1539 года в темнице умер Телепнев. Те, кто узрел труп, не узнали пышущего здоровьем красавца – это был уморенный голодом полускелет старика, беззубый, с провалившимся под ребра животом.

Тогда же Иван Васильевич Шуйский наконец исполнил приказ покойного старшего брата – владыка Даниил добровольно снимал с себя сан митрополита Московского по причине «неспособности служению» и с позором отправлялся в Волоколамский монастырь, в котором когда-то был игуменом. При выезде из Москвы его едва не растерзала толпа верных Шуйским сыновей боярских, но боярин Дмитрий Палецкий остановил озверевших ратников и дал перепуганному Даниилу уехать в обитель живым.

Иван Шуйский быстро нашел ему замену, избрав игумена Троице-Сергиева монастыря Иоасафа. И не случайно – сей священнослужитель когда-то крестил новорожденного великого князя Иоанна, да и мальчиком Троице-Сергиева обитель была любима, и потому Иван Васильевич решил, что сей исход удовлетворит всех.

Игумен был приглашен в столицу, где состоялся его разговор с Шуйским. В покоях присутствовали представители другой ветви Шуйских, братья Андрей и Иван Михайловичи, а также Федор Скопин-Шуйский, такой же властолюбивый боярин, как и его родичи.

Иоасаф, полностью седой, сухой и низкорослый, сидел за столом, полным угощений, но не притрагивался ни к еде, ни к вину. Облачен он был в простую черную рясу, длинная белая борода была аккуратно уложена.

– Значит, святители одобрили уход Даниила, – спрашивал игумен с недоверием. Недовольство его было понятно – нарушены многие церковные правила, и произошедшее низложение явно было противозаконным.

– Одобрили и сообща согласились, что тебе надобно стать владыкой, – улыбался довольный собой Иван Васильевич. Иоасаф поджал губы. Понял он, что настали темные времена не только для государства, но и для русской Церкви, во имя политических интриг попирающей христианские догмы. И как удержать ее от этого падения? Как укрепить? Да и кто возможет?

– На том я и согласен стать митрополитом, – сказал вдруг Иоасаф. Шуйские, улыбаясь, подняли чары. Немного пригубил вина и сам игумен…

Рад был Иван Васильевич, еще не ведая, что Иоасаф не из тех, кто станет плясать под чью-то дудку и потакать противозаконному управлению государством. Еще немало времени пройдет, прежде чем правитель поймет, что создал для себя еще одного могущественного противника.

* * *

Когда стемнело, Иоанн зажег в покоях свечку и, сев около нее с книгой, начал читать. Для своих лет мальчик многое прочел: знал едва ли не наизусть тома церковных книг, уже начинал познавать труды древних мудрецов: Тита Ливия, Полибия, Тацита. Возможно, униженный своими подданными, лишенный власти, он пытался почерпнуть что-то из истории о великих царях прошлого. Как заставить бояться себя? Как внушать подданным страх? Как стать великим государем?

Укутавшись в длинный кафтан, стуча зубами от холода, Иоанн пытался греться у свечи, но вскоре она сгорела, и в покоях стало совсем темно. Где-то за окном слышались пьяные песни и крики – бояре снова устроили пир, на котором они напиваются до беспамятства и жрут, словно свиньи. Наверняка и еды там много. Вспомнив о еде, голодный мальчик застонал – его не кормили уже почти два дня.

Не раздеваясь, Иоанн, дрожа всем телом, лег на кровать отца. В темноте из воспоминаний начали появляться образы прошлого – мать, Телепнев, кормилица Аграфена. До сих пор помнил ее колыбельные, ее песни, помнил ее ласковые теплые руки и смех. Помнил, как слышал крики Аграфены из коридоров дворца, когда ее насильно увозили в монастырь. Он тогда рыдал в запертой опочивальне своей, закрыв уши, глотая градом льющиеся слезы. И с тех пор он затворник в этих нетопленных покоях, предоставленный сам себе. Иногда к нему приводят младшего брата, но Иоанн не любит сидеть с ним, считает его сумасшедшим.

Днем мальчика наверняка выведут присутствовать на приемах иностранцев, одев в государевы одежи, а после, как все закончится, заберут атласный кафтан и великокняжескую шапку, снова отведут в эти пустые покои и запрут. Шуйские! Все они! И детская рука Иоанна от бессилия сжалась в крепкий кулачок…

Дверь открылась. Мальчик вскочил и с испугом начал вглядываться в темноту.

– Кто? Кто тут?

– Не пугайся, батюшка государь, это я, Воронцов Федор. Не гневайся на слугу своего. Поесть я тебе принес, Иоанн Васильевич.

Щурясь, мальчик вглядывался в темноту, пытаясь лучше разглядеть приближающуюся к нему тень. Зажглась свеча, и отрок наконец увидел Воронцова – низкого, с залысиной, с черной, окладистой бородой и мясистым носом – эдакий с виду деревенский мужик, а на самом деле выходец из старинного рода дворянского. При отце Иоанна воеводствовал в Вязьме, но особо себя не проявлял. Иоанну его лицо было едва знакомо, видел его лишь однажды в толпе придворных.

Федор преподнес Иоанну две зажаренные ножки гуся и кружку с квасом. Поглядев на это, с блестящими глазами мальчик набросился на еду и принялся жадно есть. Воронцов огляделся и спросил:

– Тебе, государь, что, покои не топят?

Отрицательно помотав головой, мальчик обгладывал гусиную кость. Глубоко вздохнув, Воронцов сел рядом с мальчиком и погладил его по кудрявой голове.

– Морят тебя холодом-голодом, ироды проклятые, – проговорил он, тяжело вздохнув. Вскоре с едой было покончено, и мальчик, вытирая умасленный рот рукавом, проговорил:

– Благодарю, сердешный, что не дал мне голодным уснуть. В век тебе не забуду.

– Как твое здоровье, государь? – осведомился заботливо Воронцов. Лишенный ласки и всеми брошенный, мальчик тут же доверился ему.

– Лихорадит меня, Федор, зябко…

– Прикажу натопить здесь. Да и переодеться надобно.

Приказав слугам пронести поленья, Воронцов сам забросил их в камин и начал разжигать. Вскоре заиграло яркое пламя, затрещали поленья. В покоях сразу стало тепло и уютно. Иоанн лежал в постели, умиротворенно улыбаясь. Давно ему не было так спокойно.

– Останься со мною, Федор, – тихо попросил он. Воронцов сел на колени перед кроватью и, взяв отрока за руку, дождался, пока он уснет.

– Боярин Иван Васильевич Шуйский давеча был. Каждый день заходит, – шептал мальчик, – на батюшкину кровать, в коей скончался он, опирается локтем, а в кресло батюшкино ноги в сапогах укладывает…

Тут голос Иоанна дрогнул, он поджал губы, слезы досады и обиды скатились из его глаз. Федор слушал, нахмурившись, удивлялся, как Шуйские умудряются так унижать великого князя своего, пользуясь его беспомощностью. Сидел у ложа, гладил кудрявую голову володетеля московского и вскоре услышал ровное дыхание и детское сопение. Тогда, тихо поднявшись с колен, покинул покои Иоанна, вручив при выходе стражнику небольшой звенящий деньгами кошель…

Так нежданно недруги Шуйских нанесли им первый удар…

* * *

Пока Русская земля переживала сие тяжелое время, жизнь людская шла своим чередом – люди рождались и умирали, посадские работали на земле, вели хозяйство, священники крестили детей и проводили службы, ратники охраняли рубежи.

Ноябрьской морозной ночью в Москве умирал человек, помнящий еще походы Ивана Великого, прославленный воевода, боярин и окольничий Михаил Юрьевич Захарьин. Умирал тихо и мирно в своей постели на седьмом десятке лет.

Он прожил насыщенную жизнь, не каждый из тех, кто был при дворе, мог похвастаться таким послужным списком: участвовал в походах Ивана Великого, в покорении Пскова и Смоленска Василием Третьим, выполнял особые поручения великих князей, будучи послом в Литве, хорошо разбирался в артиллерии. После смерти великого князя Василия был назначен одним из опекунов малолетнего Иоанна. Не было и месяца, чтобы сей боярин просидел дома в кругу семьи – то Михаил Юрьевич заседает в думе, то на юге собирает рати против ополчившихся татар, то принимает иностранных послов. И кое-что подкосило пышущего здоровьем боярина – бегство в Литву с Семеном Бельским родича, окольничего Ляцкого. Долго переживал Михаил Юрьевич от этого позора, занемог, теперь же наконец упокоился навсегда, и многочисленная его родня приезжала проститься с ним.

Захарьины – потомки московских бояр. Первый достоверный предок их – Андрей Кобыла перешел на службу к Ивану Калите еще двести лет назад. Всегда они были близки государеву двору, верно и отважно служили Московскому княжеству, но не могли тягаться по родовитости с прочими боярами, хотя и были родней великокняжеской семье – по материнской линии Иван Великий был прапраправнуком Андрея Кобылы, который, впрочем, дал начало многим дворянским родам.

Сани с раннего утра прибывали к скромному терему новопреставленного. Приехали рыдающие навзрыд, постаревшие, раздавшиеся вширь сестры. Прибыл с супругой самый младший брат, Григорий. Подтянутый и крепкий, он, в длинной медвежьей шубе, вышел из саней, оглядел все вокруг из-под черных суровых бровей, пробился через толпу у терема и вскоре уже подходил к горнице, откуда пахло свечами, ладаном и мертвецом. В дверях встретился с сестрами, опухшими от слез, обнял их, позволил всплакнуть на своих плечах и спросил тихо:

– Роман уже здесь?

– Едет, – отвечала сестра Феодосия, – с детишками едет…

Погладив сестру по плечу, Григорий с женой вступил в полутемную горницу и увидел гроб, возле которого сидела рыдающая жена покойного и двое его сыновей – Иван и Василий[8]. Дети у Михаила Юрьевича были поздними, старшему из них не исполнилось тогда и шестнадцати. У изголовья диакон тихо читал молитвы. Подступив ближе, Григорий заглянул в лицо брата. Он лежал желтый, костистый, строгий. Вдова обернулась и, увидев пришедшего, бросилась к нему, безутешно бормоча что-то несвязное. Диакон, продолжая читать, вскинул строгий, осуждающий взгляд и снова опустил глаза в книгу.

– Ну, полно, полно, дорогая, – утешал вдову Григорий, приобняв слегка, затем отпустил ее, и вдова обнялась с его женой, после чего обе разревелись друг у друга в объятиях. Григорий подошел к племянникам. Старший Ванята вскинул на дядю строгий взгляд – было видно, старается держаться, а Васюта сидел зареванный, со сжатыми дрожащими губами. Григорий поцеловал каждого и встал у гроба, сложив на животе руки. Казалось, он еще не до конца осознает и верит происходящему, казалось, не узнает в этом пожелтевшем строгом старике с длинной седой бородой своего брата, веселого, решительного Мишку, который после смерти отца всю их семью держал в узде. Перед глазами беспощадно всплывали картинки из детства, которые никак не вязались с происходящим.

Григорий услышал за спиной неровные шаги, сопровождаемые стуком трости – прибыл Роман. Он тяжело ковылял, и каждый шаг отдавался острой болью во всем теле – это было видно по его вымученному бледному лицу и по болезненным черным кругам под глазами. Как и старший брат, Роман рано полысел, с недавних пор, как его отстранили от воеводства из-за неведомой болезни костей, он начал брить и бороду. С ним была его жена Ульяна, еще красавица, чей стан не испортили пятикратные роды, а лицо ее по-прежнему сохраняло молодую свежесть, хотя ей было уже за тридцать пять. Ульяна шла, утирая платочком глаза, затем с сочувствием обняла вдову и расцеловала ее. Вслед за ней вошли все пятеро детей этой четы: Далмат, Данила, Анна, Никита и Анастасия. Далмат и Данила, одногодки, были самыми старшими среди потомства братьев Захарьиных, уже проступают в их взоре некая взрослость и осознание происходящего. Оттого они, поддержав сродных осиротевших братьев нужным словом, стоят у гроба и пристально глядят на покойного с печатью глубокой думы на лицах. Их младшие сестры и брат Никитка не отходят от матери, как испуганные цыплята. Роман Юрьевич подошел совсем близко к телу брата и оглядывал покойного скорбно и жадно, глаза его заблестели от слез.

– И все-таки он был из нас самым видным, – проговорил Роман Юрьевич сдавленно, и кадык на похудевшей шее, поднявшись вверх, опустился, – никто из нас так и не попал в думу, кроме него. Походы, воеводства – все было. Но управлять державой – нет. А ему довелось.

Данила вскинул в сторону отца какой-то ревнивый взгляд. С трудом Роман Юрьевич нагнулся и поцеловал брата в холодный лоб. Григорий подавил вздох – сказанное Романом и его задело за живое. И понимал – пока среди властителей идет грызня, пока государь мал, не выбраться им в думу. Ныне со смертью Мишки возможность эта пропала окончательно. Роман уже отстранен от службы и, глядишь, сам уже не жилец, судя по его нездоровому виду. И Григорий оглядел многочисленных племянников – хватает продолжателей семейного дела!

– Ничего, не мы, так они дело Михайлово продолжат, а там, глядишь, во главе думы стоять будем, – сказал он тихо. Сыновья Михаила и дети Романа стояли в этой полутемной горнице. Конечно, никто не ведал, какая великая судьба ждет их семью. И Данила, услышав изречение дяди, вновь посмотрел на большое широкое тело покойного и сказал себе тихо:

– Обещаю, дядя Михайло, я в думу попаду… И управлять всем буду. Богом клянусь, попаду! Ты только помогай мне…

* * *

В декабре из Москвы отправлялось посольство в Константинополь. Для султана во имя продления мира были приготовлены многочисленные дары, уже уложенные холопами в сани. Стоя на подворье в потасканной заячьей шубе и бобровой шапке, за этим молча наблюдал тот, кто и должен был все это вручить султану – Федор Григорьевич Адашев. Это было его первое столь важное поручение. В важности сего дела никто не сомневался, всем было известно, что Турция, пока еще ни разу не вступившая с русскими в прямую борьбу, натравливает на нее своих «вассалов» – татарские ханства. Во многом от турецкого султана зависел мир на южных рубежах государства.

«Мог ли я подумать о том еще пять лет назад», – думал Федор Григорьевич и, вздохнув с волнением, поднял голову в сумрачное зимнее небо. Незнатный костромской дворянин, не видевший никогда ни богатства, ни славы, начинал службу сыном боярским с младых лет. И казалось, что до конца жизни придется ему прозябать вот так, выступать с походами, спать с однополчанами в пропахшей потом и немытыми мужскими телами тесной избе, мерзнуть холодными зимними ночами у костров, скакать бешено из одного города в другой с каким-либо важным поручением. Поначалу, когда молод был, все это безумно нравилось, но с годами захотелось большего. А когда женился и родился первый сын – Алешка, все думалось, как из этого прозябания вырваться. И ведь смог, вырвался. Вскоре уже и великий князь Василий о нем узнал. Федор был счастлив, почуяв нутром, что это и есть его шанс! Но спустя немного времени Василий Иоаннович умер, и Адашев невольно решил, что все для него потеряно. Не тут-то было! Рождение второго сына, Данилушки, не позволило ему сдаться! Помог тому, познакомился с тем, договорился там – и вот спустя три года он уже стольник при дворе, подносит мед польским послам на приеме. Его уже знают при дворе как человека надежного, и Федор грезит, что однажды пристроит своих сыновей ко двору, самому государю, например, одежду подавать!

– Готово все, Федор Григорьевич! – доложил холоп, указывая на загруженные сани. – Завтра запряжем коней да тронемся в путь!

Последняя ночь дома перед отъездом в далекий Константинополь. На дворе воспитатель сыновей Мефодий учил их, сидящих на крыльце, орудовать саблей. Что-то негромко объяснял им, а затем, развернувшись, рубанул установленный рядом на доске мешок с сеном.

– Мефодий, дай я, дай я! – запищал восторженно Данилушка, протягивая детскую пухленькую ручонку. Мефодий, крепкий, жилистый и высокий литвин, взятый еще мальчишкой в плен отцом Адашева в походе на витебские земли в 1515 году. Он вырос хорошим воином, очень сблизился с Федором, ходил с ним в походы и теперь стал настоящим членом семьи. Перестав уже быть холопом, он все же посвятил всю свою жизнь службе семье Адашевых, и теперь под его присмотром росли дети Федора.

– Ну, подержись, – протянул Мефодий Данилушке саблю, – токмо не порежься!

Данилушка саблю не удержал, пригнула она его к земле, но мальчик, упорствуя, поднял клинок и ударил по мешку, не причинив ему, конечно, никакого вреда. Алешка усмехнулся, хотел было бросить в сторону брата обидную шутку, но, завидев подъезжающего отца, почтительно поднялся, сделавшись серьезным. Опомнившийся Мефодий забрал у Данилки саблю и убрал ее в прицепленные к поясу ножны.

– Здравствуй, Федор Григорьевич!

Адашев, слезая с коня, кивнул ему с улыбкой и, поглядев на детей, спросил:

– В училище-то[9] ходили сегодня?

– Ходили, батюшка, – отвечал Алеша, выпрямившись перед отцом. Федор отдал подоспевшему холопу коня, кивнул и, обернувшись к Мефодию, спросил:

– Как учатся-то?

– Алешка, почитай, самый грамотный среди своих! – гордо отвечал воспитатель. – Учитель назначил его старшим, будто с равным обращается! Он и читает, и наизусть уж много рассказывает…

– Про него я и так ведаю. А Данило как? – строго взглянул на младшего Федор. Данилка поник головой, насупился. Уже не раз ругал его учитель, даже розгами наказывал – не лежит у мальчика сердце к учебе, больно задирист и ленив!

– Зато в ратном деле нет ему равных! – предугадав мысли Адашева, отвечал находчиво Мефодий, подмигнув Данилке.

– Ежели я их при дворе устроить смогу – на кой черт им это ратное дело? – раздраженно сказал Федор и пошел в дом. Мефодий, стараясь выгородить младшего воспитанника, отвечал, следуя за Адашевым:

– Как это зачем? А вдруг – поход? Крепкая рука воина в государстве, почитай, всегда нужна!

– Не только крепкая рука важна в том же походе, но и светлый ум, и знания, коли воеводами станут! – напутствовал Адашев, отдавая холопке теплую одежду, затем добавил, чуть помолчав: – Мефодий, меня долго, видать, не будет! Ты уж проследи за ними, спуску не давай, учебу пущай не отвергают!

– Федор Григорьевич, так, может, мне с тобой лучше? Оно, глядишь, безопаснее будет!

Вышла супруга Адашева – кротко и молчаливо поглядела на него, будто тоже ожидала, что же ответит муж. Помолчав, он отрицательно замотал головой и сказал твердо:

– Со мною будут надежные сопроводители, опытные воины! А твое место здесь – за семьей нашей и хозяйством приглядывать!

Мефодий согласно склонил голову.

– Я кликнула, на стол накрывают. Чай, перед дорогой последняя вечеря, – сказала тихо супруга.

Пока ели, старался не замечать взволнованного взора жены, не думать о предстоящей дороге. Федор глядел на сыновей, не уставая мыслить о том, как их устроить в жизни. Сейчас они сидят друг с другом, уткнувшись в блюда – оба кудрявые, светловолосые, со вздернутыми носиками, такие родные и любимые! Как же хочется, чтобы добились в жизни они большего, чем их отец! Лешка бы в думе сидел, ибо ученым растет, знает уже много больше своего родителя! Данилка бы воеводой стал, раз к ратному делу душа лежит!

– Ох, заметет за ночь, – прервал неловкое за столом молчание Мефодий, поглядев в окно, за которым угрожающе гудел начавшийся буран.

– Заметет, – отвечал все еще погруженный в свои мысли Федор, коему было не до пустых разговоров – в его мечтах оба сына в блистающих доспехах приносили России новые победы, зарабатывая себе и роду своему вечную славу…

Глава 7

Лето 1540 года

– Как посмели они! Как посмели! – крик Ивана Васильевича Шуйского из верхней горницы сопровождался грохотом разрушаемой утвари и звоном бьющейся посуды. Слуги и холопы пугливо втягивали головы в плечи, боясь попасть под горячую руку, прятались по углам. От шума расплакался внук князя, годовалый Ванята. Няньки, завернув его в пелена, торопливо уносили малыша в дальнюю горницу, покачивая на руках. Петр Шуйский дождался, пока за дверью стихнет яростный вопль отца, и лишь затем вошел. Задранные ковры были усеяны осколками посуды, обломками кресел, бумагами и перьями из растерзанных подушек. Серебряные подносы и кубки разбросаны тут и там. Иван Васильевич стоял красный, тяжело дышащий, легкий татарский кафтан сполз с костлявого левого плеча. Петр твердо глядел на отца, молчал.

– Это крамола! Заговор против нашей власти! – прошипел Иван Васильевич. – Хотят Бельского видеть во главе государства! Ну что ж… посмотрим! Посмотрим…

Гнев Шуйского был вызван вестью о том, что митрополит Иоасаф с некоторыми боярами просили десятилетнего Иоанна помиловать сидящего в темнице Ивана Бельского и вновь ввести его в думу. Мальчик, конечно, великодушно согласился, и в тот же день князь был освобожден. Это означало одно – власти Шуйских они не хотели.

– Отец, уступи. По родовитости мы не хуже Бельских, ты по-прежнему останешься первым из бояр, – настаивал Петр.

– Уступить? Уступить? – вскричал Иван Васильевич, пнув ногой в сафьяновом сапоге серебряный кувшин. – Не будет у нас власти теперь над великим князем! Иоасаф и Иван Бельский теперь станут его опекать и править всем! А мы, дай Бог, опалы избежим!

Замолчал и стал глазами искать, что бы еще разбить. Но в горнице, кажется, не осталось ни одного целого предмета. Подняв с пола брошенный в порыве гнева кинжал, Шуйский остервенело всадил лезвие в перину и, зарычав, стал кромсать ее, приговаривая:

– Иоасаф предал меня! Я сделал его владыкой! Я дал ему власть! И как он отблагодарил меня? Как?

Силы его иссякли, и он, уронив на пол кинжал, поднялся, опустошенный, прикрыл глаза ладонью, покачнулся. Петр бросился к отцу, дабы поддержать его, на ходу поднял опрокинутое креслице и усадил Ивана Васильевича в него.

– Я поклялся брату своему, что не упущу власти, не дам слабины, – проговорил старший Шуйский тихо, затем глаза его снова налились гневом, и он выкрикнул. – Ноги моей не будет в Москве, пока Бельский будет во главе думы сидеть!

– Отец, может, потребуется время, чтобы собрать силы для борьбы с Бельским, – предложил Петр, положив сильную руку на плечо отца. – Воспользуйся этим!

– Да, верно, – кивнул Иван Васильевич, по-прежнему глядя перед собой. – Уйду в тень. И Иоасаф, и Иван Бельский еще почувствуют мою силу. Они теперь мои первые враги! Пусть!

Он вскочил с кресла, стал мерить горницу широкими шагами, бормоча что-то под нос. Затем встал, обернувшись к сыну:

– Вели писать грамоты всем родичам нашим, да пущай сказано будет в них, дабы с боярами совет не держали, к великому князю не ездили. Помни, сын, Шуйские всегда друг за друга держатся, спина к спине, плечом к плечу! Пущай пока порадуются, пущай! Мы подождем…

И сухое лицо Ивана Васильевича впервые озарило подобие улыбки.

* * *

Выйдя из темницы, Иван Бельский решил поддержать ослабленное многолетним заключением здоровье и уехал из Москвы с разрешения великого князя и с благословения митрополита. Он отправился в родительский терем, где его ждали супруга и сын. Туда же, узнав о счастливой вести, отправился Дмитрий – шесть лет не виделись!

Брат встретил его на пороге, постаревший, высохший и изможденный – щеки впали, глаза на похудевшем лице казались неимоверно большими, в остриженных уже волосах и бороде обильно проступала седина. Какое-то время они глядели друг на друга, и Иван взглядом своим будто говорил старшему брату: «Ну, вот, погляди, каким я стал…», и неимоверная злоба заклокотала в груди Дмитрия, злоба на покойную Елену и Семена, сидевшего у крымского хана, на Шуйских. И после того братья крепко обнялись, и редкие, но искренние мужские слезы катились из их глаз.

За столом, оставшись наедине, говорили о делах.

– Говорят, Новгород и Псков в кормление Андрею Шуйскому отданы, так он их подчистую ограбил, что там, кроме нищих, не осталось никого… И единства в думе нет, сплошные бесчинства! – Дмитрий говорил полушепотом, наклонившись к брату.

– Надобно самим власть в руки брать, – отвечал Иван, опустив глаза.

– По знатности рода – да, но только с Шуйскими тягаться сложно!

– Шуйские озлоблены сейчас, заявили, что в Москву ездить не станут и в думе сидеть тоже. Враг я им, понимаешь… Но ход свой я уже сделал. Митрополит за меня, и рядом с государем верный мне человек…

Помолчав немного и двинув желваками, Иван спросил:

– Ты слышал о Семене что-либо?

– Ведаю, что у крымского хана сидит! В почете! Говаривали, что он через всю Европу ехал к турецкому султану и по приказу его отправился в Крым…

– Ох, Семен, – тяжело вздохнул Иван и, поджав губы, нервно почесал бороду.

– Ничего, повидаемся. Еще. Убью! – Дмитрий со злости громко ударил кулаком по столу, да так, что чарки и блюда подпрыгнули.

– Остынь! – неожиданно жестко сказал Иван. – Он брат наш, кровь наша, сын матери и отца, твоих и моих!

– А что из-за него наша семья перетерпела, забыл? Что ты в темнице сидел столько лет – ничего? – Дмитрия просто разрывало от гнева. – Каждому по заслугам его воздается! Да и какой он брат после того, что сделал? Чует сердце мое, сойдемся мы однажды, да не за этим столом, а на поле брани по разные стороны! И тогда…

– Чтобы ни случилось, казнить его я тебе не позволю! – Иван был тверд, непреклонен, и внутренней силой своей подавлял Дмитрия. – Я во главе думы встану, Шуйских прочь отстраню и после того позову его домой. Неужто откажет мне в том? Служить отныне не будет, женится, детей заведет! Но будет жить на родной земле! И, самое главное – будет жить!

Дмитрий согласился с ним в глубине души, но упорство и обида не давали ему до конца простить Семена. Запыхтел, раздувая ноздри, что-то обдумывая.

– О другом надобно думать пока, – остужал его Иван, – Как власть из лап Шуйских вырвать. Тут поддержка думы нужна…

– Чем помочь тебе, брат? – Дмитрий вглядывался в лицо Ивана, будто открывая его для себя заново – какой-то стержень внутренний и мудрость заставляли подчиняться ему.

– Делай, что делаешь. Возвращайся к войскам и обороняй государство. А мне… – Иван с усмешкой взглянул на руки свои, израненные оковами. – Силы только восстановить – и тогда…

Улыбка вдруг пропала с его губ, лик отвердел. Иван спрятал руки под стол и сказал решительно:

– Всему время свое…

С колокольни Ивана Великого открывался прекрасный вид на соборную площадь Кремля. Величественные Архангельский и Успенский соборы, сверкая золотом куполов, едва достигали той высоты, на которой под молчащими могучими колоколами стоял Иоанн. Ветер развевал его кудри, он жадно глядел на расстилавшийся пред ним вид. В руках великий князь держал щенка охотничьих псов-волкодавов, коего он стащил с псарни.

По площади ходили люди, маленькие, словно муравьи. Вот Архангельский собор, где покоятся его отец, дед, прадед, другие родичи, вот Успенский, где целовали крест все великие князья московские, начинавшие править державой. Трехкупольный Благовещенский собор казался отсюда игрушечным, а Грановитая палата больше походила на выбеленный сундук с темной крышкой. Далее, за вытоптанной Соборной площадью, виднелась зелень деревьев и трав, среди которых возвышались башни и верхушки кремлевских стен. Линия Москвы-реки, блестя на солнце, проходила, казалось, аккурат под стенами, но далее, где стояли посадские дворы, от которых слышался отдаленный хозяйский шум инструментов и крик скотины, заворачивала влево.

Пухлый теплый щенок затявкал, задергался, захотев, видимо, есть. Иоанн, взяв щенка руками, еще раз, выглянув, посмотрел вниз. Достаточно высоко. Интересно, во что превратится этот темный комок с виляющим хвостом, упав отсюда? На прошлой неделе мальчик нашел ворону с перебитым крылом и потащил ее к реке. Глядя на черную горланящую птицу, пытался представить, что птица сия – Иван Шуйский, опекун его, и твердыми, уверенными ударами острой палкой выколол ей глаза. Стиснув зубы, нанося ей удары за ударом, дробя птичью голову, отрок понимал, что ему нравится это. Иоанн не считал зазорным причинять боль беззащитным существам, ведь он рос среди крови и боли, что такое любовь и доброта он давно позабыл…

Щенок не издал ни звука, когда мальчик швырнул его вниз. Спустя три секунды безвольный комок, кувыркаясь в воздухе, достиг земли, но сверху не было слышно удара. Закусив губу, Иоанн бросился к лестнице, стал, сгорая от любопытства, стремительно спускаться. Но на выходе он увидел преградившего ему путь Федора Воронцова. Придворный, приветливо улыбаясь, поклонился великому князю, а Иоанн невольно испугался, думая, что сейчас о его жестоких играх доложат строгому Ивану Васильевичу Шуйскому – он до дрожи боялся своего опекуна.

– Великий князь, – начал Федька Воронцов, – меня послали срочно за тобой. Ждут митрополит и глава думы Иван Бельский, милостью твоей вышедший из темницы.

– Что им нужно? – недовольно проворчал мальчик, ведь ему хотелось посмотреть на упавшего с колокольни щенка.

– Дела государственные не терпят отлагательств, государь! Разреши мне, Иоанн Васильевич, взять тебя за руку. Князья Бельские высоко стоят по происхождению, не ниже, чем Шуйские. Надобно принять! И митрополит ждет тебя!

Мальчик безвольно протянул ладонь, и Воронцов, мягко взяв ее, повел великого князя за собой. Когда вышли они на площадь, Иоанн все заглядывал туда, где виден был недвижный серый комок шерсти, вокруг которого растеклась темно-красная лужа. Конечно, Иоанн хотел подойти и глянуть поближе, но смутился присутствием придворного.

Иван Бельский и митрополит Иоасаф ждали Иоанна в его палатах. Митрополит, седобородый, в черной рясе, с белым куколем на голове, сидел в кресле, оперев обе костлявые руки на толстый посох из белого дерева. Бельский же, одетый в темный кафтан, стоял рядом, сложив руки за спину. Волосы причесаны, широкий лоб обнажен, взгляд умных глаз тверд и светел – почему-то с первого взгляда он вызвал у мальчика больше доверия, чем Шуйские. Иоасаф тяжело поднялся с кресла, склонил в приветствии голову, Бельский поклонился в пояс. Мальчик, как учила когда-то мама, послушно поцеловал руку владыки.

– Благодарю, государь, за милость твою, снявшую оковы с рук моих. Отныне стану служить тебе верой и правдой, – сказал Бельский мягко. Иоанн растерянно молчал, не зная, что сказать. Отвык он от такого обращения.

– Князь Иван Федорович отныне будет возглавлять Боярскую думу и станет первым твоим советником. – Иоасаф прервал неловкую тишину.

– А… Шуйские? – вырвалось само у мальчика.

– Князья Шуйские покинули государственный совет, – Митрополит расправил плечи и взглянул на Бельского. Князь, выдержав паузу, сказал:

– Первым делом, великий государь, хотел напомнить, что в немилости, в запертых покоях уже который год сидит твой сродный брат Владимир со своей матерью. Будет ли угодно вернуть принадлежавший им по праву старицкий удел?

– Да! – твердо ответил Иоанн. Желание помочь незнакомому еще себе родственнику было почему-то очень явным. Страдая, он, видимо, не хотел, чтобы где-то еще страдал какой-нибудь обделенный радостями жизни ребенок. Митрополит, улыбаясь, согласно кивнул.

– Да будет так, великий государь. Лишишь ли ты страданий еще одного родича своего? В Вологде сидит в оковах князь Дмитрий Андреевич Углицкий, сродный брат покойного батюшки твоего. Его заточение длится уже сорок восемь лет. Разреши, великий князь, снять с него оковы, кои носит он с десятилетнего возраста, и выйти ему на свободу!

Иоанн застыл. О родиче, который полвека сидит в заключении, он никогда, конечно, не слышал. Еще одна жертва династической борьбы за единство России! Иван Великий, желая забрать Углич, велел арестовать сидевших там племянников Ивана и Дмитрия. Иван умер в темнице, а Дмитрий все еще жил, самим существованием своим пугая стоящих у власти. Иоанн невольно сравнил себя с ним. Ему сейчас тоже десять лет. А что, если и на него однажды наденут оковы, в которых суждено ему будет провести всю свою жизнь? Терпеть лишения, болезни, голод, тьму и холод. Господи, защити!

– Освободите, – неожиданно для самого себя нетвердым голосом сказал Иоанн.

– Теперь осталось вынести эти вопросы на думе, дабы бояре одобрили решение твое, – вздохнул, улыбаясь, Иван Бельский, – благодарю, что выслушал и принял нас, государь!

– Милосердие уподоблено Господу, великий князь, – добавил Иоасаф и, покидая покои мальчика, перекрестил его.

На заседании думы вновь переполох. Во-первых, стало известно, что казанский хан идет с походом на Москву, надобно было на заставах организовать оборону, а заодно и приготовить к тому же столицу. Во-вторых, освобождение всеми забытого Дмитрия Андреевича, по мнению бояр, бередило все устои власти, сложившиеся издавна, мол, не зря Иван Великий и Василий Третий, умнейшие правители, не освободили его, а нынешний государь «не ведает, что творит, ибо мал». Мальчику Владимиру же согласились вернуть отцов старицкий удел почти безоговорочно. А о судьбе Дмитрия Андреевича спорили вновь и вновь. В итоге, успокоившись и отдуваясь в пышных тяжелых шубах, решили из темницы его не выпускать, но оковы, из уважения к преклонному возрасту узника, снять. Бельский, стиснув зубы, с отвращением подумал, что неплохо было бы на место несчастного старика посадить добрую половину сидевших в думной палате, если не всех.

– Ныне надобно обсудить оборону державы от казанцев, – молвил он, поняв, что дума решения своего уже не изменит…

Владимир с матерью Ефросиньей прибыли к Иоанну перед своим отъездом в Старицу, поблагодарить за милосердное решение. Так случилось их знакомство. Сидя в отцовском кресле, Иоанн внимательно глядел на семилетнего Владимира, светловолосого мальчика, с некоторым любопытством и даже трепетом взиравшего на сродного брата своего, коему в его раннем возрасте уже все кланяются. Ефросинья же, страшная, затянутая в черные одежды, поджав губы, злостно и тяжело смотрела на Иоанна, и он, почувствовав неприязнь тетки, немного даже испугался, совсем не понимая, отчего эта незнакомая тетка его ненавидит. Присутствие других бояр и митрополита заставило и ее склонить голову, но ненависть в глазах княгини трудно было не заметить. Взяв сына за руку, она покидала покои великого князя, и Владимир, взяв в рот палец свободной руки, продолжал смотреть на Иоанна, и потом, улыбнувшись широко и искренне, помахал брату на прощание.

Так, Старицкое удельное княжество было возвращено семье Андрея Иоанновича, бояре легко согласились на это. Но интересно, чем мог им помешать полуслепой, дряхлый старик, неграмотный, едва умеющий писать и говорить, доживающий свой век в темнице? Имел бы он сторонников для борьбы за власть? Вел бы он ее вообще? Крайне сомнительно! Но тюремщик снял тяжелые кандалы, и сродный брат Василия Третьего молча и безразлично поглядел ему вслед, когда тот вновь запирал за собой тяжелую железную дверь. Длинные седые волосы и борода спутаны, руки страшно изувечены оковами. Лежа у стены, Дмитрий Андреевич невнятно промычал что-то, непонятно к кому обращаясь. Полубезумный, он уже чувствовал скорое приближение смерти и оказался прав – спустя некоторое время Господь наконец избавил Дмитрия Андреевича от страданий, выждав время, видимо, для него, княжеского сына, дав ему возможность умереть хотя бы не закованным в позорные кандалы…

* * *

1541 год

Пятого июля из Перекопа огромное войско крымского хана Сахиб-Гирея вышло в поход на Москву. Чем дальше двигалась рать, тем более она росла – к ней по пути присоединялись отряды ногайцев, астраханцев, были ратники из Турции, Кафы, Азова. Лавина пеших и конных ратников в овчинах и мягких стеганых доспехах, гудя топотом тысяч ног и копыт, тонула в пыли. Едва ли не каждый – лучник, вооруженный, помимо прочего, саблей и пикой. Позади, возле обозов, с тяжелым скрипом катили огромные турецкие пушки.

Семен Бельский, с выбритой головой и коротко постриженной бородой, въехав на курган, щурясь, глядел на это ужасающее зрелище. Он и сам был облачен в татарский кафтан, под которым виднелась кольчуга. Что-то внутри него клокотало от счастья – наконец он смог это сделать! Благодаря Семену великая рать вышла в этот поход! Хан послушал его спустя столько времени!

С тех пор как Сахиб-Гирей выкупил его у ногайцев, Семен жил при ханском дворе как гость, и честь такая ему была благодаря турецкому султану, оказывающему Бельскому покровительство. И с первых дней Семен звал хана в поход, но Сахиб медлил. Сначала вместе с турками он участвовал в походе на Молдавию – так миновал еще год, затем пошел на черкесов, а после Семен узнал, что хан вознамерился идти на Литву. Бросившись к крымскому повелителю, Семен жаркой речью призывал хана передумать, ибо «Литва – не враг Крыму», «Москва ваш общий враг, так сразите ее вместе! Приготовь силы свои для похода в русские земли!».

Сахиб, прищурившись, разглядывал этого дерзкого московита, коего по указанию султана он выкупил у ногайцев, и теперь этот московит не удосуживается даже пасть на ковер перед великим ханом. Однако Сахиб ничего ему не сказал, но Семен от своего неизменного верного слуги Булака узнал, что хан все же передумал разорять Литву. Об этом Бельский спешил сообщить Сигизмунду, мол, «я – спаситель державы твоей», «твой верный слуга» и, самое главное, Семен и его призывал начать наступление на Москву одновременно с крымской ордой. Но этот авантюрист не знал, что после заключения перемирия еще с Еленой Глинской Сигизмунд не желал больше войны с московитами, и потому отослал Бельскому кошель золотых монет «в благодарность», словно бросил собаке кость.

Конечно, Семен со временем узнал о смерти Елены и Телепнева, которых он считал главными врагами своими, знал, что брат Иван наконец вышел из темницы, что Шуйские захватили власть в Москве. Но беглый князь не желал останавливаться на том. Кажется, он и сам всецело уже верил в то, что ему по праву принадлежит Рязанское княжество, что Москва – истинный противник, коего нужно сокрушить вместе со всем этим алчным боярством.

Вскоре начался поход казанцев на муромские земли под предводительством Сафа-Гирея, племянника Сахиба. Крымский хан взирал на это со стороны, не очень надеясь на успех хана Казани. Когда стало известно, что Дмитрий Бельский отогнал казанцев в степи, Семен почувствовал, как доверие придворных к нему падает, и он уже боялся, что Сахиб передумает. И тогда он прибегнул к хитрости, пустив слух, что русское воинство выдвинулось к Казани, значит, боронить державу некому – нет лучшего момента для наступления! И сработало – крымское войско выступило в поход…

Когда ночь медленно опускалась на степь, встали лагерем, и Бельский был приглашен в шатер хана. Сахиб-Гирей в парчовом халате сидел полулежа в подушках, тлеющие угли костра тускло освещали шатер. Два воина с копьями стояли за спиной господина. Блики огней падали на суровое, каменное лицо хана. Он жестом пригласил Бельского сесть напротив себя. Слуга тихо принес жареное мясо, сушеные фрукты и кумыс в чашках. Разговор начинался по-татарски.

– Узрел ты, что я держу слово свое? – Сахиб-Гирей говорил медленно, с хрипотцой. – Все, как было обещано.

– Вижу, великий хан. – Семен в знак почета склонил бритую голову. – Верю в нашу победу. Дни Москвы сочтены.

Сахиб-Гирей медленно поднес ко рту чашу с кумысом и шумно отпил, не сводя глаз со своего собеседника.

– Твой брат Дмитрий поставлен во главе застав московитов! О том ведаешь?

– Ведаю, – твердо ответил Семен, хотя до этого в глубине души он надеялся, что не придется биться против родного брата.

– Пощады не будет никому, ты и это ведаешь? – Лик хана был каменным и холодным. Бельский кивнул, силясь не отвести глаз – не дай бог, хан заметит в них хоть какую долю слабости! Сахиб вдруг вынул грамоту с печатью дома Бельских и протянул ее Семену.

– Видимо, тебе везли. Мои воины перехватили гонца…

Семен, изумившись, принял бумагу из рук хана. Судя по тому, что печать была не сломана, послание еще никто не читал – хан до конца сохранял свою честь. Теперь же, не отрывая колючего взгляда черных степных глаз, он смотрел на Семена, ожидая услышать о содержимом послания.

Писал брат Иван, звал в Москву, обещая, что никакого наказания для Семена не будет, что по чести станет служить, земли получит, и все это при одном условии – он должен отговорить хана от похода.

– Что написано там? – спросил вдруг Сахиб-Гирей, откинувшись на подушки.

– Брат зовет в Москву. – Семен с притворным презрением отбросил грамоту прочь.

– Твой брат Иван хитрый человек! Он вел войско на Казань по приказу покойного великого коназа Василия, когда я правил ею. Он лишил меня казанского престола, я был вынужден оставить там племянника Сафу и бежать в Крым, где старший брат, тогдашний хан, бросил меня в темницу за трусость! Но это не было трусостью! – Лицо хана вдруг исказилось от гнева, и холодок невольно пробежал по спине Семена. – Твой брат умрет первым, когда я вступлю в Москву!

Бельский до скрипа стиснул зубы – гибели братьев он отнюдь не желал, но отступать было поздно – слишком далеко зашел!

– Да будет так, великий хан! – заявил он твердо. Сахиб снова недоверчиво взглянул на него исподлобья. Блики от огней делали его лицо страшным.

– Иди, коназ Бельский, – лениво махнул рукой хан, и Семен, откланявшись, исчез. Сахиб усмехнулся. Нет, все-таки не до конца он верит беглому князю! Как и многие беи и мурзы. Все чаще они выговаривали повелителю, что безопасные переправы через Оку, которые намерен показать Семен, могут быть ловушкой, но Сахиб был тверд в своих обещаниях. К тому же к походу все чаще призывал его турецкий султан.

Но все же где-то не до конца честен с ханом беглый князь! Видно, по глазам видно, что небезразлична Семену судьба его братьев! Да и сам Сахиб не честен с ним – грамота эта попала ему в руки задолго до того, как начался поход. Подозревал, что написанное как-то повлияет на Бельского, и он сбежит, так и не показав безопасные переправы, на которые все же надеялся хан. А сейчас обратного пути у тебя уже нет, коназ Семен!

Степь оживала. Розоватое рассветное небо стряхивало с себя темную мантию ночи, туман висел над высокой травой. Бельский, опустив голову, сидел в седле, наблюдая с кургана за снятием лагеря и выдвижением войска. Нервно перебирал руками поводья. Ветер шевелил его бороду, в коей уже проступали седые волоски. Тяжела была мука князя, боялся он встречи с братьями, боялся заглянуть им в глаза. Нет, Семен стал чужим для них! Он отступник и предатель! И в памяти снова возникли страшные, осуждающие глаза Спасителя на той самой иконе, в ту самую ночь… Как много времени минуло! А тоска порой накатывает волной, перехватывает дыхание.

– Нет у тебя обратного пути! Нет! – процедил он сквозь стиснутые зубы, шумно и часто задышав. Семен злился на себя, на свою слабость, на усталость духа. Хотелось закричать, рвать землю руками, грызть ее. Но, заметив, что издали за ним наблюдает крымский хан, попытался успокоить себя и, отвернувшись, медленно съехал с кургана…

* * *

Едва Москва, всполошенная прошлогодним походом Казани на Россию, успокоилась, весть о походе крымской орды снова взбудоражила столицу. Весть эту все больше сравнивали с походом Едигея на Москву в прошлом веке, когда угроза была крайне высока. Но тогда Мать-Богородица Владимирская, чью икону привезли в столицу Московского княжества, оберегла и заступилась. Спасет ли теперь?

И случилось столь редкое всенародное объединение, лишь бы отстоять страшную беду. Добровольцы со своим вооружением приходили к местным воеводам, вливались в собирающиеся к выступлению полки. Даже Иван Васильевич Шуйский, подлец и смертный враг Бельских, встал с ратью во Владимире, готовясь прикрыть Коломну, в коей собирал войско главный воевода Дмитрий Бельский.

В Москве запасались провиантом, устанавливали пушки на стенах, расписывали защитников по местам, укрепляли посады. Нервная суматоха царила в столице. От бесчисленных телег, разъезжающих по городу, стояла пыль. Вот одна, переполненная, с запряженным старым конем, стояла прямо на дороге, накренившись, преградив тем самым путь другим.

– Ну, раззява! Чаго встал! – кричал мужик, следовавший за ней. – До вечера тут из-за тебя простоим! Давай толкай ее отсюда!

Возница первой телеги, поджарый и крепкий старик с добрым матом отвечал, что колесо слетело, не поставить, не поднять.

– Стоять долго будем? На владычный двор везу хлеб, мужики! – появился третий возница.

Навстречу шли телеги с беженцами – покинуть город мог каждый, но таким очень косо глядели вслед. Мимо шли горожане, тоже куда-то везли добро свое. Били колокола с Соборной площади. Вот, грохоча копытами, проскакала ватага детей боярских.

На собрании думы в присутствии великого князя и митрополита обсуждают, как защитить державу, стоит ли государю покинуть столицу и укрыться в каком-нибудь дальнем монастыре. Иоанн сидел на высоком троне отца, молчаливо взирая на бояр.

Одни настаивали, дабы укрыть отроков, другие вспомнили опять же поход Едигея, когда прапрадед Иоанна, московский князь Василий Дмитриевич, отбыл собирать войско в окрестностях княжества.

– Но Василий Дмитриевич оставил тогда Москву на защиту брата и дяди, опытных воинов и зрелых мужей! А государь наш еще мал! – крикнул с места старый боярин Морозов.

– А брат его Юрий и того меньше! – вторил ему Палецкий.

– Ну так и помыслите сами, смогут ли они по окрестностям полки так же собирать? – вскочил с места Кубенский. – Коли отпустим их, обречем на гибель!

Зашумели голоса, и Иван Бельский, сидевший ближе всех к государю, поднялся с места, поднял руку, заставив всех замолчать. Митрополит молвил твердо:

– Нигде не безопасно для великого князя нашего! Мыслите сами! Новгород и Псков смежены с Литвою, Галич, Кострома и Ярославль – с Казанью. А коли ударят все разом, не спасти нам нашего государя. Да и Дмитрий Донской однажды оставил столицу без сильного воеводы, что произошло потом? Не приведи, Господь, снова такой беды![10]

Бояре, склонив головы и стянув шапки, молча перекрестились.

– Войско собрано, одно стоит во Владимире, другое идет к Оке. Выдержим! – добавил Иван Бельский. – С Божьей помощью, выдержим!

В итоге постановили – Дмитрий Бельский главенствует над всеми ратями, дабы не возникало местнических споров, так ненужных в сей опасный момент. Великий князь же остается в Москве, куда из Угличского удела привезут и его брата Юрия.

– Воеводам грамоту надобно написать от государя, дабы укрепить дух их и дабы местнические споры не учиняли, – шепнул Иоасаф Бельскому, когда бояре с гомоном покидали думную палату. Иван Федорович согласно кивнул.

При огромном стечении народа митрополит провел службу в Успенском соборе. Иоанн и его брат Юрий прилюдно молились перед иконой Владимирской Богоматери, и великий князь и здесь помянул Василия Дмитриевича:

– Господи! Защити меня, как защитил прадеда моего от Едигея, защити державу мою! Заступи, Господи!

Первым к Оке подошел передовой и малочисленный московский полк под командованием Ивана Ивановича Пронского. Князь был уже зрелым мужем, воеводствовал в различных городах и был в почете у великого князя Василия. Казалось бы, многое повидал в жизни, но сейчас, когда чувствовал и слышал, как дрожит земля от приближающейся беды, у него липли ладони и по спине струился противный холодный пот. Крымцев ждали со дня на день. Князь Охлябинин, младший воевода полка, объезжал построенные на берегу укрепления, расставил пищальников[11], и затем подошел к Пронскому, доложив, что полк к обороне готов.

– Птицы летят, смотри сколько, – вскинув голову, отрешенно отвечал Иван Иванович. И вправду, будто подгоняемые страшной силой, крича, степные птицы стремились на русскую сторону Оки. Тревожно задул ветер, зарябила река. Вдали, над горизонтом, уже виднелись черные тучи, будто перед страшной грозой.

Лазутчики верхом переплыли реку, отдали уставших взмыленных коней, и, едва отдышавшись, доложили, что войско степняков несметное, пушки тянут. Пронский мрачно опустил голову, нервно огладив короткую бороду.

– Уходить нельзя. Надобно ждать Бельского с ратью, – проговорил ослабшим голосом, – так что готовимся. Поднимите стяги!

Тучи пыли все ближе, кажется, даже сама река задрожала. Диакон прочитал перед ратниками молитву. Воеводы, крестясь, садились на коней.

– Конницу отдаю под твое командование. Отведи ее как можно дальше вдоль берега, прикроет пищальников! Другие пусть патрулируют остальные броды! – скомандовал Пронский Охлябинину, и князь, отъехав, скоро утянул плотно построенный отряд детей боярских.

К тридцатому июля крымская орда подошла к Оке. Солнце стояло высоко, пекло. Издали, где виднелось марево, казалось, что движется сам берег, пыль поднималась густым огромным облаком. Чем ближе подходили степняки, тем сильнее тянуло жаром от них, от пыли, от дыхания их коней. И вот появились.

Лошади передовых всадников уже скатились по пологому берегу в воду, другие что-то кричали, несясь и растекаясь по побережью. Но русские полки, с утра выстроенные (грохот земли от сотни тысяч копыт оповестил воевод, что пора), встречали врага спокойствием и молчанием. Протяжно затрубили рожки, мурзы велели укреплять лагерь и выставить турецкие пушки у берега.

– Великий хан, мы раздавим их, как червей! – восторженно кричали они, глаза хана загорелись в предвкушении легкой победы. Семен был хмур, словно чувствовал, что полки брата еще появятся, но смогут ли они справиться с этой силой, что привел сюда хан?

– Выставить пушки! – командовал Сахиб-Гирей, в одной руке держа поводья, а в другой скрученную нагайку. – Начинайте строить плоты! Готовьтесь к переправе!

Турецкие пушки ощетинивались вдоль берега, поднялась суматоха и шум. Их ядра на этой переправе могли легко достать до противоположного берега. Потому турки суетливо и шумно заряжали орудия, пока строились плоты. Первые выстрелы тяжелым гулом отдались на берегу русских, дым пополз по реке. Фонтаны воды и земли поднялись там, где еще даже не начинались укрепления московитов, но ратники невольно вздрогнули. Дернулась лошадь Пронского, и он с трудом удержал ее. Затем Пронский отвел ратников дальше от укреплений, пока противник пытался достать их артиллерией. Ядра сотрясали землю, рушили укрепления, разметали в щепки установленные для обороны телеги. Воинов, что по глупости или воле случая стояли группой ближе к воде, чем все остальные, разорвало на куски. После того пушки замолчали и пару раз ударили еще через некоторое время.

Ближе к вечеру сделанные из кожи и надутых бурдюков плоты спустились на гладь Оки, и татары начали переправу. Тут Пронский велел срочно занять прежние позиции и встречать врага огнем и стрелами. Извергая густые облака дыма, с треском били пищали. Пущенные стрелы летели со свистом. Татарские воины, прямо на ходу, словно созревшие яблоки, высыпались с плотов, и вскоре река легко уносила их трупы. Но и татары, встав на одно колено, стреляли из луков в ответ, и московиты также несли потери. Конечно, остановить противника на воде они бы не успели – слишком много их было! Потому, вооружившись саблями, пиками и рогатинами, русские остервенело дрались со вступившими на берег татарами. Вскоре прибрежная вода окрасилась кровью, тут и там лежали убитые или стонали раненые. Когда московитов, погибающих под свистящими стрелами или под вражеской саблей, уже начали теснить, Пронский сам затрубил в рог, и из засады вылетела конница под командованием Охлябинина, которая смела противника окончательно. Татары бежали, садились на плоты, пытались уйти вплавь, огрызались выстрелами из луков. Московиты так же провожали их стрельбой.

– Удержали, Господи, – выдохнул Пронский и перекрестился. Темнело, а это значит, что хан попытается перейти реку снова завтра утром, и конница уже не сможет оказать такого влияния на исход сражения.

В татарском лагере было оживленно. Мурзы и беи сидели в шатре хана, весело смеялись, шутили, пили кумыс, поедая мясо руками. Они будто праздновали завтрашнюю победу, понимая, что русским не выстоять. Хан гордо и величественно восседал среди них, словно он уже не только переправился на другой берег, но и разорил Москву. Бельский не был приглашен к хану – так или иначе его считали чужим.

Семен лежал в отдельном шатре, укрывшись овчиной. Ночь была теплой и безветренной, но его изнутри бил странный озноб. Верный Булак снаружи варил в котелке кусок баранины. Князь слышал отдаленные разговоры и смех из ханского шатра, и его душила злоба – он привел сюда татар! Он обеспечит им легкую победу! И каково отношение к нему? «Вонючие степняки», – вертелось в его голове.

Протяжный сигнальный рев труб с противоположного берега заставил насторожиться. «Дмитрий! Нет, только не это!» Откинув прочь овчину, Семен вылетел из шатра и пристально вглядывался в темноту. Оттуда, за рекой, слышался мощный топот, отражающийся эхом в ночной тишине, командные крики, ржание лошадей, и всюду – огни. И звуки эти нарастали, делались все громче. Зажглись большие костры, и вскоре степняки увидели несметное войско московитов, зловеще освещенное пламенем и наполовину сокрытое тьмой.

Смятение в татарском лагере, поднялась какая-то тревожная суета, словно уже сейчас готовились броситься в бой. Хан и его беи выбежали из шатра. Даже в темноте было видно, как Сахиб-Гирей побледнел, щека его дернулась в судороге.

Взбешенный хан, скалясь от гнева, обдал Бельского таким взглядом, что Семен невольно задумался, не настал ли теперь его смертный час. Он был позван в ханский шатер вместе с другими мурзами и беями. От праздного духа там не осталось и следа.

– Все уверяли меня, что у московитов нет сил бороться с нами! – кричал Сахиб в гневе. – Откуда тогда у них такое несметное войско?

Семен молчал, видно, и для него это было потрясением, и от пристальных взглядов хана, мурз и беев покрывался испариной.

– У нас не менее великое войско, хан! Со всей степи под твои знамена прибыли воины! Нам нечего бояться! – говорили одни.

– Этот московит Бельский, что привел нас сюда, истинный предатель! Казни его! Зря ты не слушал нас и доверился ему! – кричали другие.

– Хан, поверни обратно, пока Ока не стала нашей могилой! – молили третьи. Сахиб, опустив голову, тяжело дышал, раздувая ноздри. Он был похож на испуганного хищника, попавшего в охотничью западню.

– Мы никуда не уйдем! Стоять и биться будем до последнего! Без добычи с земель Московии мы не уйдем! – заявили мурзы, и они глядели на своего повелителя, пытаясь разжечь в нем это воинственное чувство. Но хан был бледен и беспомощен. Постановили стоять.

Всю ночь с обоих берегов слышался шум, никто не сомкнул глаз. Когда занялась заря, хан и его орда узрели всю мощь и великое число русских полков, густо укрепившихся на противоположном берегу, ощетиненном пушками. Многочисленные стяги реяли, и на многих из них Спас, и взгляд его страшен и суров – вот что увидел в первую очередь Семен Бельский, и противный холодок пробежал по спине. «Круг замкнулся», – подумалось ему тут же.

– Ну, где же ты, братец? – щурясь, процедил тихо сквозь зубы Дмитрий Бельский, удерживая коня. На нем был пластинчатый бахтерец с жемчужным подолом, голову покрывал островерхий шишак с узорными надписями на ободе. Другие воеводы, сверкая сталью броней и шлемов, окружали князя. Они были спокойны, заметив смятение и неуверенность врага, однако ждали, до последнего не допуская кровопролития.

– Семен, хан бежал. – Голос Булака был тверд и спокоен. – Коли хочешь сохранить жизнь, беги и ты.

Семен сидел тогда у шатра. Он будто ждал этого известия и, услышав о том, вскочил, словно обрадованный этой вестью. Верный Булак привел коней.

– Они сжигают тяжелый обоз и угоняют скот, – оповестил слуга, когда Семен уже взмыл в седло. Отъехав на пригорок, на мгновение, тяжело дыша, обернулся. Среди группы воевод, что выделялись среди прочего воинства, он пытался найти глазами Дмитрия, и вдруг подумал: «Может, еще не все потеряно? Может, вернуться?» И, казалось, даже увидел старшего брата, и что-то тяжко сдавило грудь.

Дмитрий узнал его, и сердце волнительно застучало, руки крепче сжали поводья. Так и глядели они друг на друга, с разных берегов, два родных брата, не видевшихся семь лет. Кажется, даже разглядели глаза друг друга, и Дмитрий невольно подумал о том, как постарел Семен.

«Ну что же ты сотворил, братец? Ух, задам я тебе, придушу! Род опозорил! Отца опозорил! Что же ты стоишь, ну?» – думал Дмитрий Федорович, путаясь от волнения в мыслях.

Семен еще постоял недолго, после чего конь его рванул с места и укрыл хозяина за курганом. Дмитрий не ожидал этого, изменился в лице, невольно дернул коня вперед, затем тут же встал, словно врезался в какую-то невидимую преграду.

«Как же так? Догнать! Догнать их всех!» – думал он, широко раздувая ноздри, и, выхватив саблю, выкрикнул:

– Укрепимся ныне, братья! Великому князю еще не пришло время водить полки, боронить державу. Так защитим Россию за него! Бог и государь нас не забудут! Гнать татарву до самого предела! Вперед! Вперед!

Знатные воеводы Семен Микулинский и Василий Серебряный-Оболенский повели войско. Словно хлынувшая из вулкана лава, русские полки бросились в реку и начали переправу. Были готовы лодки, на них, плотно набившись, шла пехота. Всадники переправлялись с лошадьми вброд.

Боя не было, татары ушли мигом, и преследовать их было тяжело. Московитам достался обоз (то, что не успели унести или уничтожить враги), а также турецкие пушки, небывалым размером которых дивились потом ратники.

По пути в степи Сахиб-Гирей осадил Пронск, надеясь хоть там попытать удачу и получить добычу. Три дня держал он город в осаде, но подоспевающие полки Микулинского и Серебряного вновь отогнали хана прочь. Сын хана, молодой царевич Имин, с малым войском попытался, вопреки указам и опасениям отца, пограбить одоевские земли, но воевода Владимир Воротынский встретил его там мощной и уверенной атакой – царевич с горсткой потрепанных воинов бежал вслед за отцом.

Звоном колоколов и службами отмечали эту малокровную победу. Снова Москва спасена! Иван Бельский и митрополит, главные заступники, еще больше возвысились в глазах народа, им полностью доверился великий князь и некоторые из бояр. Но только лишь некоторые, и за триумфом этим они не предвидели, не почувствовали подступающей к ним беды.

След Семена Бельского в исторических документах теряется после крымского похода 1541 года, известно лишь, что он вернулся наконец в Литву, в свои имения, где продолжил тихую жизнь землевладельца. О потомстве и свадьбе его также нет никаких известий, видимо, вскоре он и скончался бесславно на чужбине, лишившись родины, семьи и прощения Всевышнего.

Сколько в Русской земле еще будет таких же авантюристов, несущих ей беды, кровь и слезы! Довольно много, и некоторые еще появятся на этих страницах, но все это будет потом…

Глава 8

В ночь на третье января 1542 года бояре, шумно топча и гомоня, вошли в опочивальню великого князя.

– Что здесь? Что? – со страхом вскочив в кровати, вопрошал он, испуганно озираясь. Бояре толпой обступали его, дородные, бородатые, укрытые тьмой.

– Заговор, великий князь, – услышал Иоанн знакомый голос, и когда из этой толпы вышел Иван Васильевич Шуйский, что-то внутри него оборвалось, стало зябко и страшно. Снова он! Нет!

– Все кончено. Помолиться надобно.

Мальчика, как безвольную куклу, поднимают с кровати. Вот уже кто-то из бояр наматывает ему небрежно портянки, сует ногу в легкие сапожки, шитые жемчугом, кто-то уже надевает ферязь. Ему страшно, он не смеет вымолвить ни слова. Затем с боярами, стоя у крестов и икон, молился и пел, не зная еще, что власть снова вернулась в лапы Шуйских. Что Иван Бельский вновь арестован и, избитый, уже отправлен в Белоозеро в кандалах, что бояре, сторонники его, кто еще не схвачен, бегут из Москвы, что митрополит Иоасаф свергнут и также отправляется в дальний монастырь. Немного позже Иоанн услышит от окружения своего, как несчастного старика вели по коридорам люди Шуйских и нарочно наступали на его мантию, со смехом наблюдая, как он падает и тяжело встает, как швырнули его прочь, когда бросился митрополит в отчаянии к государевым покоям за помощью. И узнав это, еще больше возненавидит, но с тем еще больше начнет бояться Шуйских.

Дмитрий Бельский после свержения брата по чину возглавил Боярскую думу, но, видимо, только через несколько месяцев. И Глинские, ближайшие родственники великого князя, после смерти Елены утерявшие всякую власть, решили бороться вновь. Тогда же в темнице был по приказу Ивана Васильевича Шуйского убит Иван Бельский – для Глинских это был удобный момент, чтобы повлиять на Дмитрия Федоровича. Была устроена тайная встреча в Воробьево, где жила пожилая бабушка Иоанна, мать Елены, Анна Глинская.

Дмитрий отправился один, на всякий случай под дорожное платье надел кольчугу. Уже стоял май, но ночи были еще прохладными, пахло свежестью и весной. Пока ехал, вспоминал покойного Ваню, с ужасом осознавая, что остался один из их большой и крепкой семьи. Судьба Семена, ускакавшего тогда, вместо того чтобы броситься к русскому стану, его более не интересовала, но Ваню он любил и относился с почтением, словно не он, а Иван был старшим братом. Горький ком встал в горле, и гнев закипел внутри. Вздохнув, Дмитрий перевел дыхание и погнал коня быстрее. Никаких доказательств, что Шуйские причастны к смерти Вани, нет, но, как бы там ни было, это произошло по их вине, и теперь он вынужден заседать на почетном месте в думе, каждый день видеть их спокойные, сытые, ненавистные ему рожи.

«Ничего, Иван Васильевич, сочтемся еще!» – мстительно думал Бельский.

На подъезде встретил Юрий Глинский, младший брат покойной Елены.

– Поторопимся, князь! – сказал коротко и, развернувшись, резво погнал коня.

В темной горнице низкого резного терема уже (к изумлению Дмитрия) были бояре Иван Григорьевич и Владимир Васильевич Морозовы, Михаил Глинский, еще один брат Елены, и бабушка великого князя Анна Глинская. Ей было уже за пятьдесят, но лицо ее было по-прежнему свежим и молодым. Заглянув ей в глаза, Дмитрий невольно вспомнил покойную Елену, ее дочь – такой же тяжелый, холодный, строгий взгляд.

Все присутствующие поприветствовали Дмитрия Федоровича, он склонил голову в ответ. Первое слово сказала Анна Глинская:

– Мы ждали тебя, князь. Медлить больше нельзя!

Женщина говорила с сильным литовским акцентом, пронзая Дмитрия Федоровича насквозь своим колким взглядом. Выдержав паузу, продолжила:

– Пора всецело взять власть в руки, коли ты глава думы! Верно, князь? И пока будет жив сильный лидер Шуйских, не видать тебе этой власти!

«Сами хотят того же ведь! Своего не упустят!» – размышляя, думал Дмитрий, ноздри его мясистого носа широко раздувались.

– Пора отомстить этому старому черту Шуйскому! – сказал вдруг Юрий решительно. – Это он убил твоего брата! И по его приказу отравили Елену!

– Коли Шуйских получится отстранить, слово ваше наравне с моим будет, – обещал Дмитрий, согласно кивая. – Осталось подумать, как сие совершить!

– Мы обо всем позаботились, – с довольной ухмылкой кивнул Михаил Глинский.

И уже вскоре, в ночь на четырнадцатое мая, когда Иван Васильевич Шуйский вернулся с боярского застолья, он, полупьяный, стянул сапоги, скинул на пол кафтан и, как подкошенный, рухнул на свою кровать, мгновенно крепко уснув. Но утром князь не проснулся. Слуги увидели его бездыханное, окоченевшее тело и подняли крик – позваны лекари, стража.

К приезду его сына Петра тело постарались привести в пристойный вид и уложили на лавку, но труп вскоре уродливо раздуло. Петр привел своего четырехлетнего сына, названного в честь деда – Иваном. Мальчик смотрел на бездыханное, посиневшее тело Ивана Васильевича и никак не мог понять, за что отравили деда? В отравлении не сомневался даже ребенок, ибо труп очень скоро позеленел.

Смерть могущественного брата Василия Немого не смогла сместить Шуйских, как ожидали заговорщики. Его место в думе, наравне с Дмитрием Бельским, занял Андрей Михайлович Шуйский, тот самый, которого Елена когда-то бросила в тюрьму из-за подозрений в измене и тот, который до нитки обобрал подвластные ему города Новгород и Псков. Дмитрий оказался слаб, нерешителен и не оправдал ожиданий союзников. Глинские поняли, что промахнулись, и, боясь мести за явное убийство Ивана Васильевича, покинули Москву. Скрытая борьба за власть продолжилась…

* * *

1543 год. Москва

К тринадцати годам государь Иоанн Васильевич выглядел значительно старше своих лет. Высокий и хорошо сложенный, внешность имел приятную – большие выразительные глаза, тонкий, тяжелый византийский нос – наследство бабушки, Софьи Палеолог. На подбородке, щеках и над верней губой был виден юношеский черный пушок.

Повзрослев, уже знал Иоанн о своем предназначении. Знал, что он – хозяин земли Русской. Знал, что Шуйские отравили его мать, сослали мамку Аграфену в монастырь, где она тоже вскоре умерла, знал, что грабили они не только государеву казну, но и народ русский. И все больше их ненавидел.

На заседаниях думы не давал ему Андрей Михайлович Шуйский и слова сказать – все по-своему делал. Всюду посылал он за Иоанном своих людей – научать да предостерегать, чтобы батюшка Андрей Михайлович не гневался. Иоанн слушался…

Близок стал юному Иоанну, переживающему одиночество, митрополит Макарий, занявший место Иоасафа, великий книжник и умнейший человек своего времени. Шуйские вручили ему митрополичий сан, надеясь на союз с ним, но Макарий, видя беззакония, что творили они, не принял их сторону и стал распространять свое влияние на молодого великого князя. Высокий, со смиренным лицом и бархатным сильным голосом, он быстро вошел в доверие к Иоанну, наведываясь в государевы покои, подолгу разговаривая с ним о Боге, любви и величественной царской власти.

– Неужто, владыка, царь выше, чем я, великий князь, сидит? – спрашивал его Иоанн удивленно. Макарий улыбался по-доброму и говорил мягко – рядом с ним душе становилось хорошо и спокойно.

– Царь есть помазанник Божий, – отвечал митрополит. – Пред Богом, государь, есть долг у русского государства. Нет после завоевания Константинополя мусульманами такой православной земли, как наша. Москва – его наследница. По вере и по духу. И титул царя есть Божье предназначение. Ибо ты – потомок византийских царей, хранитель православной веры, а Москва есть Третий Рим…

Иоанн задумался. Держава объединена уже его великим дедом и отцом, сброшено давно татаро-монгольское иго, Москва вольна сама назначать своих митрополитов. И вера, и обычаи миропомазания, и культура – все переняли у Византии, Второго Рима. Так кто же еще может быть Третьим, как не Москва?

– Выходит, и на Русской земле должен быть царь, – задумался Иоанн. – Но как решиться на это? Разве ж признают меня царем?

– Всему время свое, государь, – улыбался Макарий и осенял Иоанна крестом. – Веруй. Господь рядом с тобой.

– Верую, владыка, – целуя большой крест, протягиваемый митрополитом, говорил Иоанн. И уже вскоре после встречи с Макарием государь с другими благородными юношами мчался верхом по Москве, пугая горожан, едва не бросая их под копыта своего коня. С ним вместе был сын Федора Воронцова, Ивашка, Михаил Трубецкой и Афанасий Бутурлин – вот новое окружение государево, его верные друзья и подельники.

С криками, свистом и гиканьем неслись юноши по московским улочкам, в страхе горожане прятали своих детей.

– Дорогу! Прочь! – кричал Иоанн и плетью стегал коня. Нерасторопные горожане также могли получить удар плетью, если этого захотел молодой повелитель. И, будучи битыми, они молились за своего государя и просили Бога дать ему здоровья и многих лет. Покорный, рабский русский народ…

– Государь! – крикнул Бутурлин. – Айда за «медком»!

Улыбаясь, Иоанн развернул коня и помчался следом за товарищем. «Медком» юноши называли молодых девушек, которых они хватали на улочках и, развлекаясь, насиловали или же закидывали на своих коней и увозили во дворец, где продолжали свои игрища. Так юный Иоанн в столь раннем возрасте познал женщин, и они под страхом смерти не могли ему отказать – все это великий князь воспринимал как должное.

Вот и сейчас молоденькая девочка тщетно извивается в руках великого князя, плачет и умоляет отпустить ее, но раззадоренный Иоанн не слушает, рвет ей юбку и лезет под подол, стягивая с себя порты. Кто услышит ее мольбы о помощи в этом сарае? Да и родичи ее в страхе жмутся в дальних углах. Даже отец родной не спасет юную красавицу – не пустят сюда дружки! Она испуганно смотрит в глаза Иоанну, и страх ее еще больше раззадоривает его. Хищно оскалившись, он неумело и жестко впился в ее губы и шею.

– Замолчи, дура! – вытаращив безумные глаза, крикнул ей в лицо Иоанн и вдруг застыл – за стогом сена с вилами в обеих руках стоял черноволосый мальчик, ровесник великого князя, и пристально глядел на него. Иоанн вскочил, тут же надевая порты. Мальчик все стоял, направив на него вилы, но не решаясь напасть, а ревущая девица, видимо, его сестра, спрятав под полами распашонки окровавленные бедра, бросилась к открытым дверям, но столкнулась там с Мишкой Трубецким. Он деловито упер руки в бока, в одной из них сжимал плеть.

– Куда? Куда? – игриво расхохотался он и толкнул девицу так, что она опрокинулась на пол. Улыбка сошла с его лица, когда увидел он растерянного Иоанна и застывшего с вилами мальчика.

– Ах ты щенок, на кого руку вздумал поднять? – гневно прошипел Трубецкой, направившись к мальчику. Тот заметно испугался, но не напал на Трубецкого с вилами, а бросил их в него и пустился бежать.

– Мишка, хватай его! – гневно крикнул Иоанн.

– Архипушка! – взвыла девица, когда Мишка нагнал мальчика и сильным ударом в ухо свалил его с ног.

Иоанн устыдился того, что мальчик увидел его страх и смятение и сказал боязно:

– Хватай его да утопи в Москве-реке. И поехали отсюда!

– А как же «медок», государь? Не пропадать же добру! – весело возразил Трубецкой, вытаскивая кричащего мальчишку за ухо во двор. Там ему в ноги бросился престарелый сухой мужичок. Позади столпились пожилые завывающие бабы.

– Возьмите, что хотите! Но не губите сына моего! Один он у нас! – молил мужик.

– Сын твой государевой потехе мешал! Дерзость такую прощать не следует! И сам отойди, а то стегану как… – грубо ответил Трубецкой, но мужичок и не думал уходить, едва не вцепился князю в ноги. Выбежала из сарая в объятия ему та самая девочка, которую насиловал Иоанн. Сам великий князь безмолвно стоял позади.

– Дочка моя! Дочка, – залепетал седовласый, подняв голову.

– Ай, тятя, помоги, больно как! – выл мальчишка, а Трубецкой, словно нарочно, выворачивал ему ухо еще сильнее.

– Архипка! Архипушка! – взвывал мужик беспомощно. Иоанн сжалился, помрачнел.

– Брось его! Поехали отсюда! – приказал он, садясь в седло.

Трубецкой разжал пальцы, и отрок тут же пустился наутек и вскоре скрылся за углом ближайшей избы. Раздался насмешливый гогот товарищей великого князя, садящихся на коней. Когда уезжали они, горожане крестились, благодаря Бога, что уберег сегодня от беды.

Так развлекался юный государь…

– Да, братья мои, – вздохнул удрученно Андрей Михайлович Шуйский, собрав родичей своих за столом, – Федька Воронцов большое влияние имеет на государя нашего. Слишком большое. И сына своего к нему приставил. Чтобы веселее грабилось да грешилось! Тьфу!

Андрей Михайлович хмуро глядел на своих родственников, почесывая свою седеющую рыжую бороду. Шуйские почувствовали, что их влияние на государя слабеет, сам Иоанн растет и собирает вокруг себя свой круг приближенных. Дело осложнялось тем, что митрополит Макарий, которого Шуйские возвели на митрополичий престол, не принял их сторону, помногу сидел в покоях государя и о чем-то с ним разговаривал.

– Нужно от Макария избавляться, – процедил он сквозь зубы.

– Пока нельзя, – сказал Федор Скопин-Шуйский, – второго митрополита за год изведем. И потом – что он нам? Будет на рожон идти против нас – как щепка отлетит…

– Да, – согласился Иван Михайлович, – первым делом Воронцова на место поставить нужно. Я уверен, Глинские с ним что-то промышляют!

– Я видел их людей в Москве, – шепнул Скопин. Андрей вспыхнул:

– Как? Я запретил им быть здесь! Знают же они, коли приблизятся они к государю – срублю их литовские головы!

– Нет ничего, что могло бы доказать их присутствие в Москве, – пожал плечами Иван Михайлович. – Бог в помощь нам, братья. Завтра покажем Федьке Воронцову, как супротив Шуйских плести заговоры!

– А если Ивашка, выблядок этот, заступится за них – недолго ему государем называться. Есть его брат двоюродный, Владимир Старицкий, – заявил Андрей Михайлович, – его на стол посадим. И никто нашу власть не отнимет! Хватит, двести лет наши предки московским князьям в ноги кланялись. Не переломятся спины в поклоне – не той крови мы, Шуйские, чтобы бородами своими полы подметать! И никто – ни литовцы Глинские, ни Воронцов этот, гад ползучий, ни сам Макарий нам не помешают!

Бояре с радостной улыбкой кивнули. Наконец-то в их руках та самая власть, которой грезили их отцы и деды, и за нее они готовы были драться до конца…

На следующий день в думе они сами разожгли запланированную распрю. Федор Воронцов, сидящий возле государя, с надеждой поглядывал на юношу и на митрополита, надеясь на их заступничество. Шуйские открыто обвиняли его в злоупотреблениях властью. Ни Иоанн, ни глава думы Бельский не могли ничего ответить им. Более всех говорил сам Андрей Михайлович.

– Как смел ты лукавостью своею заставить государя любить тебя! И теперь ты назначаешь в думу своих людей, жалуешь им боярские саны, хотя сам такой власти не имеешь! Все сделал ты, безбожник, лишь для того, чтобы править единолично!

– Государь! – Воронцов бросился на колени перед Иоанном, вжавшимся в трон, на котором сидел. – Лукавый завладел его разумом! Говорит то, чего не ведает!

– Побойся Бога, Андрей Михайлович! – сильным голосом крикнул Макарий, вставая со своего места. К Воронцову бросился Андрей Шуйский, схватил его за кафтан, начал оттаскивать от трона, приговаривая:

– Не извивайся перед великим князем, иуда! Уйди прочь!

– Государь! Прости им! Не вели меня казнить! – визжал Воронцов, прикрываясь руками. Рассвирепевший Андрей Михайлович в полную силу ударил его кулаком в голову, затем принялся топтать ногами, скалясь, словно собака. Начал бить Воронцова и Скопин. Били сильно – все лицо было залито кровью.

– Все вон отсюда! – начал выгонять бояр Иван Шуйский, и бояре в страхе поспешно покидали палату. Был вытолкнут за дверь и беспомощный Дмитрий Бельский. Прибежали вооруженные люди Шуйских.

– Я приказываю! Хватит! – кричал Иоанн надрывисто, вскочив с трона, но его никто не слушал. Митрополит бросился к нему, прижал к себе, пытаясь скрыть от глаз юноши это страшное избиение.

– Увести! – приказал Андрей Шуйский, пнув окровавленного Воронцова. Его подхватили под руки и выволокли из покоев.

– Нет! – бросился за ними Иоанн. – Оставьте его! Я государь! Я приказываю!

Но тон его был слишком жалок, голос слишком слаб. Никто его не боялся. Потому что боялся он сам.

– Что? – схватил Иоанна Андрей Шуйский, прожигая своим взглядом насквозь, – изменников жалеешь? Сам хочешь за ним пойти? Подданных своих предаешь?

– Оставь великого князя, грешник! – Макарий притянул Иоанна к себе, но боярин Головин, сторонник Шуйских, схватил митрополита за мантию, с силой толкнул его, но пальцы вовремя не разжал – и ткань священного одеяния разорвалась. Макарий, упавший навзничь, неистово начал креститься:

– Господи!

– Крестись, сколько душе угодно! И тебя приструним! – пригрозил Андрей Шуйский и широким шагом покинул палату. За ним последовали остальные. Остались лишь Макарий и государь.

Трясясь от пережитого страха, Иоанн обнимал свои колени, глядя перед собой мокрыми от слез глазами. Снова Шуйские. Снова они отшвырнули его, как беспомощного щенка, когда он, государь, начал противиться им.

«Больше такого не будет… Я великий князь… Я есть государь… Я – правитель»…

* * *

Пока шел суд над Воронцовым и определялась его судьба, Иоанн решил на некоторое время покинуть Москву. Он отправился в Троице-Сергиеву обитель на богомолье. Как раньше ездил он с матерью, теперь сам объезжал монастыри – хозяин земли Русской. Перед этим поручил Макарию спасти Федора Воронцова.

– Сбереги его, владыка. На тебя уповаю. Не дай им лишить его жизни. Близок он мне. Как и ты, – говорил митрополиту Иоанн со слезами на глазах. С улыбкой кивнув, Макарий перекрестил его, благословив в дорогу.

Вместе с Иоанном Шуйские отправили своих доверенных людей. «Чтоб ни на миг с государя глаз не спускать!»

Весело едут возки, поскрипывая. Листва деревьев, тронутая золотом осени, пестрила на холмах. Желто-красный ковер устилал жухлую траву, готовящуюся к зиме. Когда Москва осталась позади, возок, охраняемый всадниками, ехал мимо небольших селений. Крестьяне, увидевшие вереницу богатых повозок, тянущихся добротными, ухоженными конями, кланялись, падая наземь. Молча Иоанн наблюдал, как при виде его трепещет люд – с детьми бабы выбегали из домов, чтобы своими глазами узреть правителя, мужики бросали вилы, лопаты, поленья, падали на колени, крестились, что-то кричали. Кто-то бросился к возку, но сын боярский дернув крестьянину навстречу коня, резко остановился, загородив тому дорогу, и отогнал мужика плетью…

За поселком установлены колья, на которых насажены были трупы, и птицы уже облепили их, учиняя над ними свой пир. «Они еще и казнят без ведома моего!» – со злостью подумал Иоанн, двинув желваками…

Юношу тянуло к Троице-Сергиевой обители с неведомой силой, словно не княжеские хоромы, а это святое место было его настоящим домом. Когда-то его крестили в Троицком соборе, затем он часто с матерью бывал здесь. Вспомнив о ней, сердце мальчика тяжело заныло – как не хватало ему ласки, любви, заботы! Всего того, что давала ему мама. И лишь когда он слышал церковное пение, чувствовал запах ладана, слушал легкую тишину собора – князю было спокойно, хорошо…

Присев у гробницы преподобного Сергия, Иоанн начал молиться, закрыв глаза, прислонившись левой рукой к раке с мощами, а другой осенял себя крестом. Закончив молитву, он поцеловал раку, поднялся и, отойдя к стене, стал молча глядеть на иконы, скрестив на груди руки. Тяжела была его дума. Как опасался он, что Шуйские, пока Иоанна нет в Москве, казнят верного ему Федора Воронцова!

Но в Москву он не торопился. Это была не обычная поездка в монастырь. Иоанн знал, что пора приструнить Шуйских. Требовалось время, чтобы обдумать, как. Это словно почувствовали и противники Шуйских. Они ждали государя в Можайске, куда Иоанн отправился спустя несколько дней.

Когда был он на богомолье в Можайском монастыре, Иоанну шепнул старый боярин Иван Григорьевич Морозов, мол, дядья Глинские хотят встретиться с государем, да надобно так, дабы никто из людей Шуйских о том не узнал. Молодой монах встретил государя и, низко поклонившись какими-то тайными путями проводил в келью, где государь увидел своих дядьев – Юрия и Михаила Глинских.

– Здравствуй, государь наш, – поклонились они, – не гневайся, что далеко так позвали тебя. Не скакал ли кто следом за тобою?

– Нет, – ответил Иоанн. – Я бы увидел…

– Это хорошо. А то сам знаешь, что может быть, если Шуйские узнают о нашей встрече, – взволнованно говорил Михаил, – нас из Москвы князь Андрей выгнал, сказал, что, коли мы нос свой туда сунем, не сносить нам своей головы.

Иоанн молча слушал, как дядья по очереди, перебивая друг друга, жаловались на свою тяжелую долю, что обращались с ними, словно они не родственники великого князя, а последние холопы, что нет мочи сидеть в далекой деревне, что бабушка государя Анна Глинская слезно желает видеть своего внука, что сердцу ее неспокойно.

– Мы-то думали, что Дмитрий Бельский, когда займет место брата своего покойного, возьмет власть в свои руки, – с сожалением говорил Юрий, – а он и слова вымолвить не может, просто в думе сидит и молчит. Это лишь потому, что князь Андрей ему там сидеть позволяет!

– Тебя-то он как? Не притесняет ли? Не обижает? – озабоченно спросил Михаил.

– Надоел, черт, – фыркнул Иоанн, скрестив на груди руки, – была бы воля – сам бы избавился от него…

Михаил и Юрий переглянулись и кивнули друг другу.

– Так вот и должна быть лишь твоя воля! Ты государь! Прояви себя! – настаивал Михаил. – Сделай так, дабы никто из них не смел и слова сказать после! Ты же великий князь! Но пользуются изменники юностью твоей, безнаказанно грабят землю твою, монастыри же пустеют, как только запускают в святые владения они свои хищные лапы! Кровь проливают подданных твоих, казнят невиновных!

– Пора вооружиться мужеством и крепким словом! А там и мы тебе поможем, – добавил Юрий, глядя племяннику в глаза. Иоанн задумался, сдвинулись его брови.

– Но как мне вернуться сейчас в Москву? Я не готов…

– А ты не торопись туда. Езжай, как будешь готов, – шепнул Михаил. – Подле тебя всегда будет в поездке Иван Григорьевич Морозов, верный тебе и нам боярин! Пусть Шуйские думают, будто он их волю выполняет. А ты во всем слушай его. Он старый и мудрый. Теперь уезжай обратно. И помни, Иван, будь осторожен!

Великий князь вернулся в Москву, когда кончилась осень. В Кремль въезжал он верхом. Его конь копытами раскидывал брызгами только что выпавший снег.

Красные башни Кремля, во многих местах облупившиеся, грозно возвышались на фоне тяжелого серого неба. Иоанн, вскинув голову, с тоской поглядел на них и круживших над ними черных ворон – кажется, пока тут засели Шуйские, он все здесь возненавидел. Унылыми казались и потускневшие соборы, и слободки под стенами Кремля, и заснеженные, обезлюженные, грязные улицы.

Бояре и придворные встречали Иоанна с поклоном. Был среди них и Андрей Шуйский. Позади него стояли остальные Шуйские.

– С возвращением, великий князь, – сказал Андрей Михайлович, с улыбкой глядя на юношу. Иоанн пристально смотрел на него, ожидая поклона. Но князь не поклонился.

– Ну что, не серчали здесь без своего государя? – спросил юноша, слезая с коня.

– В надежных руках оставил ты Москву и державу свою! – уверил его с улыбкой Андрей Михайлович, сложив руки на своем округлом животе. Словно нарочно, взгляд Иоанна останавливался на всем дорогом, что было надето на князе – на драгоценных перстнях, золотой цепи, великолепных кожаных сапогах.

«Все наворовал, ирод», – думал он тут же. А Шуйский нагло улыбался ему.

– Что с Воронцовым решили? – спросил Иоанн, отдавая поводья конюху.

– По просьбе твоей оставили мы его в живых, – надменно отвечал Андрей Михайлович, – и по настоянию митрополита, защищавшего его на суде. Но отправили мы его в Кострому. Нечего ему в Москве делать!

Все замолчали, словно ждали, что ответит государь. Но юноша молчал, сверля Шуйских взглядом. Подувший ветер припорошил бояр снегом с крыш.

– Ладно. Устал я с дороги. Прошу простить. – Иоанн сам поклонился Шуйским. – Пойду в покои. И потом, отчего мне печься о Москве? В надежных руках она!

Улыбка сошла с лица Андрея Михайловича, Шуйские тут же зашептались взволнованно, почуяв неладное. Иоанн же, развернувшись, направился в терем. Все молчали. Было слышно лишь кряхтенье холопов, разгружающих телеги, да фырканье и ржание лошадей.

Тогда-то и представили Иоанну нового стряпчего[12] – мальчика Алексея Адашева. Он был ровесником государя; вошел в покои, светлый, кудрявый, светящийся, с большими посаженными далеко друг от друга глазами, в коих читалась какая-то печальная доброта. Поклонился и тут же покорно принял шубу. Иоанн, уставший с дороги, смерил его пристальным взглядом, затем отвернулся безразлично и начал расстегивать охабень[13].

– Откуда ты? – спросил деловито.

– Из дворян костромских, великий государь, – отвечал Адашев, глядя государю в глаза и принимая охабень (шубу унес спальник).

– Вот что, Лешка, – сказал Иоанн ему, садясь в кресло, – коли будешь верно служить – стану жаловать тебя!

– Не будет у тебя слуги вернее меня! – снимая с него сапоги, отвечал Алексей. – Угодно ли что-либо тебе, государь?

– Нет, все прочь. Устал, – мрачно ответил великий князь. Адашев, обув его в домашние легкие сапоги и переодев, исчез так же бесшумно, как и появился. Так случилось это знаковое, великое для всей России знакомство…

В ночь на двадцать девятое декабря Иоанн не мог уснуть. В покоях тускло горели свечи. В одной рубахе он подошел к окну. Там, снаружи, стражники, несшие караул, зябли, грелись у костров. И внезапно Иоанна обуял страх. Он знал – завтра все решится. И рисковал он не меньшим, чем своей жизнью. И жизнью многих своих подданных. От этого холодок пробежал по нутру.

– Господи, защити, – прошептал он, и дрожащий вздох вырвался из груди.

Утром в сводчатых натопленных палатах проходило заседание думы. Иоанн в черном кафтане с непокрытой головой, бледный, сел на трон и бегло оглянулся. Бояре, дородные, бородатые, в шубах и высоких шапках, сидят на лавках, смотрят на него. Иоанн, борясь с неимоверным волнением, опустил голову и до боли сжал пальцами подлокотники.

Обсуждали недавние сведения о возможном наступлении казанских полчищ на Москву. Андрей Шуйский как негласный правитель государства держал слово, поднявшись со своего места и выйдя на середину залы – дородный, с толстой золотой цепью на плечах, кою носили ранее лишь великие князья, с тяжелым взглядом, от которого у Иоанна по-прежнему все застывало внутри. Оглядев присутствующих, Шуйский рек:

– Послы наши в Казани, как вы ведаете, донесли, что хан снова собирает войска, дабы идти на Москву. Да, мы ждали наступления летом, но оно не свершилось. Теперь надобно снова укрепляться в восточных подмосковных землях!

– Да! Верно! – согласились хором бояре.

– Снова Владимир, Суздаль, Муром, Галич и Кострому займут наши полки. Рати собирать надобно спешно! – продолжал Шуйский, задрав бороду, будто он и есть спаситель Русской земли. Он говорил и говорил, наслаждаясь этим триумфом и своей складной речью, как вдруг твердый мальчишеский голос внезапно перебил его:

– Полно, князь, полно, много слов, а пользы нет, – опершись рукой о подлокотник трона, сказал мальчик, – только говорить и умеешь красиво, а на деле скверно выходит!

Бояре переглянулись в смятении. Глаза Андрея Михайловича вспыхнули. Прочие Шуйские настороженно вытянулись. Все это было внезапно, будто бы даже беспричинно, словно мальчишка просто напрашивался на склоку.

– Что, государь? – спросил Андрей Михайлович, ошалев. Иоанн продолжал:

– Из тебя правитель, как из черта собака. Много слов услышал, а твои соправители, которые вместо того, чтобы приказы наши выполнять, воруют да грабят… Да что они. И ты сам с ними! Так я и говорю – тошно от слов твоих пустых.

Не найдя достойного ответа, Шуйский крикнул отчаянно:

– Как смеешь…?

– Да, – вздохнул наигранно Иоанн. – Прости меня, дорогой мой отче! Кто я такой, чтобы глотку твою затыкать? Я, букашка несмышленая, выблядок. Ты же правитель! И Москву в надежных руках своих держишь…

– Да ты ль в своем уме? – повысил голос Шуйский. – Я есть опекун твой! А значит, слово над тобой имею! А коли так будешь к опекунам своим…

– Молчать! – крикнул Иоанн, вскочив с трона. Вздрогнули притихшие бояре. Андрей Михайлович опешил. Услышав крики, в палату ворвались стражники, вооруженные саблями и пиками. В первых рядах верные соратники Иоанна – Трубецкой, Бутурлин, Воронцовы, но, увидев бешеные глаза государя, и они остановились в нерешительности.

– Слишком много взяли вы на себя, Шуйские, – глядя Андрею Михайловичу в глаза, продолжал юноша, – бесчинство и самовольство позволили себе. Не по праву, князь.

Продолжая с ухмылкой сверлить опекуна огненным взглядом, Иоанн, почувствовавший внезапную крепость духа, словно за спиной у него был заступник, медленно направился к Шуйскому. Андрей Михайлович молчал, злобно глядя на повзрослевшего вдруг «выблядка».

– Что прикажете делать? Может, уйти мне в покои, где не топят неделями и куда забывают подать еду? А может, сидеть и глядеть, как ты казну великокняжескую разворовываешь?

– Что? – едва слышно просипел Шуйский, оглядываясь на бояр. – Да что ты… Это ложь! Не было такого! Верой и правдой опекал тебя я…

– А кто давал тебе сие право? – крикнул в ответ мальчик. – Кто хотел, чтобы ты в опекунах моих был? И вы все…Новгород с Псковом себе прибрал, лишь нищих там оставил! Кто дал тебе в кормление те города?

– Ах ты щенок… – забывшись, зашипел князь.

– Эй вы! – крикнул Иоанн толпящимся в дверях стражникам и дворовым. – Слыхали, как говорит он с государем вашим? Где видано, чтобы так дерзили повелителю своему? Что же это за держава, в коей холопы со своим господином так язык распускают? Схватите его да отведите псарям на потеху! Пущай князя в тюрьму проводят! Там вспомнит место свое!

Ничего не успел сделать Шуйский, как верные дворяне Иоанна набросились на него и выволокли во двор. Бояре в смятении вскочили со скамей, бессильно озираясь.

Андрей Михайлович, когда спихнули его с крыльца, попытался сопротивляться, даже выхватил саблю, но один из молодцев огрел его по голове тяжелой оглоблей. Словно подкошенный, князь рухнул в снег, и налетели на него стражники и дворовые, начали его бить страшно. А когда окровавленное тело уже не могло им противиться, потащили его на псарню. По пути срывали с него дорогую одежду и бросали ее в снег.

Когда увидел Андрей Шуйский собак, которых спустили на него, вспомнил, как рвали эти гиганты своими мощными челюстями волков и медведей. Собаки скалились, обнажая ряд страшных зубов, меж щелей которых капала густая слюна. И вот он уже слышит, чувствует их теплое, дурно пахнущее дыхание…

Они бросились на князя стаей, как на охоте, и первый же волкодав вцепился в его лицо, заглушив истошный крик государева опекуна…

У ворот Кремля в окровавленном снегу лежало нагое изуродованное тело Андрея Шуйского. Бояре, вышедшие узреть могущественного правителя, молчали, с ужасом глядя на то, что осталось от великого Шуйского. Никто не смел что-либо вымолвить. Они уже боялись его – тринадцатилетнего мальчишку. Боялись, что кто-то донесет, очернит перед государем – и лежать ему так же, как и Шуйскому, без одежды, в луже собственной крови.

В окружении придворных вышел поглядеть на труп и сам Иоанн. На нем была черная лисья шуба, а на голове сверкала драгоценностями шапка, отороченная темной белкой. Равнодушно взглянул он на убитого и проговорил со вздохом:

– Что ж случилось-то? Я же велел псарям в тюрьму его вести! Эх, не поняли меня, видимо… Эх, что же это…

Бояре молчали. Было лишь слышно, как гуляет ветер среди высоких стен.

– Так будет с каждым! – внезапно разорвал тишину мальчик. – С каждым, кто попытается перечить мне! Я есть великий князь! Я ставленник Господа на земле Русской!

Иоанну отвечал лишь гул ветра да крики собравшихся на стенах и соседних крышах галок и ворон, учуявших кровь. Выдержав паузу, Иоанн добавил:

– И править теперь буду я…

С этими словами он, развернувшись, ушел. За ним следом семеня устремились пришедшие с ним придворные.

Ночью, когда Шуйских, имевших влияние при дворе, арестовывали и вершили над ними суд, малолетний сын убитого Андрея Михайловича уезжал в Белоозеро. Его спасал воспитатель – ветхий слуга Тимофей, верой и правдой служивший покойному всю жизнь. А бежать следовало, ибо не щадили даже слуг. Не забыл государь и о четырех богатырях, что избивали Телепнева и отталкивали государя от Аграфены, когда уводили они ее в монастырь. Хотели сперва повесить, но сложно было найти ту веревку, что выдержала бы их. Тогда молодцев этих четвертовали на площади, насадив после на пики их здоровенные конечности и головы.

– Ничего, Ваня, ничего, – обращался Тимофей к воспитаннику, укутывая его в теплый тулуп, – проживем с тобой как-нибудь! Главное – государева гнева избежать. А там, глядишь, минуют годы – будешь в почете при дворе, как раньше Шуйские были…

Мальчик молчал, повинуясь своему воспитателю. Тимофей запряг телегу. Начиналась метель. Лошадь храпела, мотала головой. Всюду было темно – нигде не горел свет.

– Эх, припорошит нас маленько в дорожке! Ну да ничего! Не помрем! – приговаривал Тимофей, усаживая воспитанника в сани и укрывая его овечьей шкурой.

– Ну, с Богом! Перекрестись, Ванюш! – крикнул старик. Мальчик послушно, не снимая варежки, коснулся лба, живота, затем правого и левого плеча. Перекрестился и Тимофей и, ударив лошадь плетью, крикнул:

– Но! Пошла! Пошла!

С трудом тащила лошадь тяжелые сани по глубокому снегу. А старик безжалостно погонял ее чаще и чаще. Наконец, пустилась быстро, как могла, и вскоре телега с беглецами скрылась в черной зимней ночи.

Глава 9

1546 год

Утреннюю тишину леса внезапно нарушили крики охотников и топот лошадиных ног. Всадники: молодые дворяне – окружение государя, неслись впереди опытных охотников, не поспевающих за юношами. Все они ехали по трое в ряд на резвых аргамаках.

– Давай! Давай!! – со свистом и улюлюканьем кричали всадники. Вперед вырвался на белом жеребце сам государь Иоанн. Уже держал он в руке копье, которое должно было поразить молодого пятнистого оленя, пытающегося скрыться от преследователей в лесной чаще. Он то бежал прямо, то резко бросался в сторону.

Разгоряченный Иоанн метнул копье, но олень, словно чуя смертельный удар, отскочил, и копье воткнулось в землю. И в этот момент с Иоанном поравнялся Михаил Трубецкой, державший в руке новое копье.

– Давай его сюда! Мишка! Давай! Скорее! – крикнул ему государь, протягивая руку, но, кажется, Михаил сам был очень разгорячен погоней, глаза его сверкали и не отрывались от бегущего впереди зверя.

– Я приказываю, дай копье!! – в ярости крикнул Иоанн. Но оно вылетело из рук Трубецкого и, описав в воздухе дугу, воткнулось в землю. Увидев это, Иоанн резко остановил коня, вместе с ним встали и остальные всадники. Олень скрылся в густых лесных зарослях.

Взгляд государя, устремленный на Трубецкого, был тяжел, полон злобы. Удерживая коня, Иоанн крикнул:

– Охота окончена!

Расстроенные всадники, переговариваясь меж собой, развернули лошадей.

– Как смел ты ослушаться моего приказа? – крикнул в гневе Иоанн, глядя на Трубецкого. Михаил виновато пожал плечами:

– Прости, великий князь, бес попутал меня, решил, что сам дичь завалить смогу. Но, как видишь, промахнулся…

– Ты! – злостно рявкнул государь. – Ты ослушался меня прилюдно! Как смел ты, холоп! Я должен был бросить копье! Я!

– Прости меня, великий князь, но больно ловок зверь был, не взял бы ты его. Два копья прежде ты кинул – все мимо цели. Думал, может, я не промахнусь. И я промахнулся. Так что ж теперь нам из-за дичи кручиниться? – отвечал юноша. – Коли я твой любимец, с которым ты познал все прелести юности, так ты теперь мне не простишь этого копья одного?

Иоанн молчал, но глаза его продолжали гореть. Ничего не ответив, пустил он коня следом за охотниками. Еще не чуя беды, лихой Мишка Трубецкой усмехнулся, взглянув на копье, которое так и оставили воткнутым в земле – теперь никто не решился тронуть его без приказа.

У костра, разведенного на просторной поляне, сидели дворяне, охотники, слуги. Неподалеку были установлены шатры – привал, наверное, затянется надолго, и все уедут в Москву лишь утром.

Пахло дровами, дымом и жареным мясом. Охотники готовили угощения для застолья. В спешке устилали землю цветастыми коврами, сверху ставили покрытые богатыми скатертями столы и лавки. Государев стол, также украшенный великолепной скатертью, стоял поперечно боярскому столу – все, как и на частых пирах во дворце.

Алешка Адашев, помогая переодеться великому князю, пытался развеселить его, видя каменное лицо государя. Иоанн натянуто улыбался, и видно было – мыслями он далеко не здесь.

– Может, угодно в шатре трапезничать, государь, подальше от всех? – осторожно осведомился Алешка и поглядел на великого князя с теплотой и преданностью. Иоанн обернулся. За эти годы, что служил Алешка при нем, они сблизились. Добрый был он, верный – не обманул! Заранее будто знал, что надобно государю, был тут как тут! Не раз даже оставался спать с великим князем до поздней ночи, в темноте рассказывая ему много интересных историй – Лешка страсть какой был умный и начитанный! С ним было интересно и легко. Недавно и подросший брат его, Данилка, тоже стал стряпчим, но близким Иоанну он не был. Совсем разные они с Лешкой, совсем!

– Нет, со всеми трапезничать буду, – сказал Иоанн, – а ты отдыхай сегодня! Тут недалеко в деревне девки есть, мы уж разведали. Скатайся и ты…

– Нет, я, государь, женюсь скоро! – вздохнув, отверг Адашев. – Отцова воля. Говорит, Данилу, братца моего, женить не может оттого, что я холостой.

– Как невесту звать-то? – с интересом спросил Иоанн.

– Настасьей, – отвечал Адашев. – Только вот я ее в глаза еще не видел. А вдруг она косая или худая, как смерть…

Иоанн рассмеялся:

– Какая бы ни была, благословляю твой брак! Рад за тебя, Алешка…

– Спасибо, государь! Ну а ты когда себе невесту выберешь? Чай, пора?

Иоанн усмехнулся краем губ и ответил:

– Прежде чем жениться, много всего свершить надобно. Всему время свое!

Когда из шатра вышел великий князь, стол был накрыт, и все ждали появления государя. На нем был длинный парчовый кафтан с узкими рукавами, обшитый дорогими каменьями. Гости – бояре, князья, сидят, как и всегда, «по местам», то бишь, чем ближе к государеву столу, тем знатнее и тем больше заслуг у предков данного боярина.

Иоанн поклонился гостям, прочитал молитву и сел в кресло. Все поклонились ему в ответ, и лишь затем начался пир. Музыканты заиграли на домрах, балалайках и свирелях, хором запели народные песни.

На столе уже стоят в посудинах уксус, соль, перец, хрен. Стольники несут холодные закуски. Понемногу гости оживают, ведутся беседы. У менее знатных гостей, как полагается, нет столовых приборов или даже тарелки, но никого сие не смущает. Напротив, лезут руками в общую посудину, хватая всей пятерней квашеную капусту, соленые грибы, огурцы.

И вот уже несут на подносах жареных лебедей, словно живых, но вскоре срывают с них нацепленное декоративное оперение, разделывают и подают гостям – тоже по старшинству. Вино и мед льются рекой.

– Что скажете об охоте нашей, бояре-князья? – спрашивал юноша, принимая кубок с вином из рук стольника.

– Знатная охота вышла, государь! Знатная! – наперебой отвечали голоса. Повзрослев, Иоанн стал ненавидеть наглую лесть, но выслушивать мог ее в спокойствии.

– Несите еще больше вина! Несите! – кричал великий князь стольникам, после чего сам припал к кубку. К шестнадцати годам он уже имел обыкновение пить вино помногу. Но Иоанн знал меру. Захмелев, глядел он с улыбкой на своих подданных, которые, объедаясь обильными яствами и напиваясь до одурения, показывали себя такими, какими являлись на самом деле.

Подле Иоанна сидел сын Федора Воронцова, Ивашка, со своим двоюродным братом Василием. Этого юношу недавно привел к государю сам Воронцов, позаботился о том, чтобы и племянник его попал в окружение юного правителя.

– Ивашка, – позвал его великий князь, указывая на сидевшего поодаль понурого Трубецкого, – отнеси-ка Мишке чашу, скажи, я ему жалую!

Трубецкой обычно сидел подле государя, но сейчас Иоанн велел усадить его дальше, к охотникам. И теперь с наслаждением глядел, как мучается Мишка в немилости. Взяв чашу, Ивашка Воронцов поднес ее Трубецкому, который, приняв ее, поклонился Иоанну и, осушив до дна, снова опустился на скамью.

А пир продолжается. Несут на вертелах зажаренных вепрей и косулей, на огромных серебряных подносах осетра с чесноком и зеленью, щуку, сома. Все громче говор, смех, все чаще в кубки и чарки наливаются вина и мед. Музыка не смолкает, и вот, к изумлению уже объедающихся гостей, несут супы. Шатающегося, едва перебирающего ногами боярина слуги бережно вытаскивают из-за стола и отводят к ближайшим кустам, где боярин обильно блюет всем тем, что успел съесть и выпить, и вот, посвежевший, возвращается к столу, ибо не есть и не пить – нельзя. А тем временем те же слуги уводят еще одного «перебравшего» князя. Таких каждое застолье было великое множество.

Иоанн, достаточно охмелев, жестом подозвал Ваську Воронцова, что-то шепнул ему на ухо, и юноша, поднявшись, крикнул всем сидевшим за столом:

– Слушайте, охотнички, князья, бояре! Государь потешиться желает! Эй вы, принесите копья сюда!

Голоса и музыка смолкли, воцарилась тишина. Иоанн, поднявшись с кресла, принял из рук охотника копье и сказал:

– Не довелось мне сегодня зверя поймать! Может, нет дара охотничьего у меня? А? Что скажете?

– Нет! Государь – лучший охотник на Руси! Нет лучше охотника, чем ты! – отвечали ему голоса.

– Что же получается? – продолжал Иоанн, опершись на копье. – Вы говорите, что лучший я охотник, так почему Мишка Трубецкой в том усомнился?

Лицо Михаила тут же побледнело, а редкие голоса кричали:

– Не слушай дурака! Вели выгнать лжеца за клевету из-за стола твоего!

Иоанн с улыбкой взглянул на него и жестом подозвал к себе. Трубецкой поднялся и на ватных ногах приблизился к государю. Сидящие за столом молча и недвижно наблюдали за происходящим, тот, кто был пьян, вмиг протрезвел.

– Свечу ему принесите горящую! – велел Иоанн, глядя Михаилу в глаза. Тут же в руках Трубецкого оказалась толстая церковная свеча. Пламя ее трепетало на ветру, грозя угаснуть.

– Так не могу я гостя своего из-за стола выгнать, не по-христиански это! – говорил Иоанн, веля Воронцовым отвести Трубецкого на пятнадцать шагов от него. Все с интересом наблюдали за странной забавой великого князя.

– Держи свечу над головой, – сказал Трубецкому Васька Воронцов, а сам отошел в сторону. Мишка поставил свечу себе на голову, удерживая ее основания одной дрожащей рукой. Иоанн поднял копье и продолжил:

– Не могу дать подданному своему усомниться в себе. Так пущай он сам убедится в своей неправоте. Это будет по-христиански?

– Будет, великий князь! На все воля твоя! – блеяли в ответ голоса. Трубецкой ждал. Свеча все больше дрожала в руке, горячий воск капал на голову, обжигая. Только вознес Иоанн копье для броска, раздался крик еще одного любимца государя – Афанасия Бутурлина:

– Одумайся, великий князь! Одумайся! Что творишь ты! Кого слушаешь? Почто вершишь грех великий! Опомнись!

Все разом взглянули на юношу, красного от опьянения, разгоряченного, который в расстегнутой рубахе встал из-за стола, едва держась на ногах. Иоанн пристально глядел на него, глаза государя вспыхнули.

– Все и так любят тебя! Ты взгляни, в кого копье бросать удумал! Это ж Мишка Трубецкой, с которым ты и верхом, и за «медком», и за дичью! Опомнись!

– Афанасий, да ты забыл, как следует обращаться к своему государю! В каком виде ты при нем предстаешь! Хочешь челом бить – так падай на колени, потом проси! – гневно крикнул Иоанн, бросив копье на землю. Афанасий же рассмеялся.

– Челом бить? Тебе? – и залился хохотом. – Не окреп ты еще во власти своей. Шуйских прогнал от себя, теперь Глинские правят…

Все сидевшие за столом загудели, кто-то одернул Бутурлина, но Афанасий оттолкнул того и едва сам не упал в траву. Это было чересчур дерзко.

– Да ты вина перебрал, Бутурлин! – протянул Иоанн. – Ноги тебя не держат. Язык заплетается. Эй, охотнички! Урежьте ему язык, чтобы не смел более недобрые слова государю своему молвить!

Тут же Бутурлина, возомнившего себя государевым другом, который может говорить все, что посчитает нужным, схватили два охотника, оттащили от стола подальше, поставили на колени, но Афанасий боролся, дергался, пихался.

Иоанн взглянул на Трубецкого и махнул ему рукой, мол, свечу можно убрать и сесть за стол. Отдав свечу, Трубецкой перекрестился и, шатаясь, едва дошел до скамьи. Иоанн, пройдя к своему креслу, снова в него опустился, пир продолжился. И уже никто из сидевших за столом старался не смотреть в сторону, где шла борьба охотников с Бутурлиным.

Наконец, сумели скрутить они его, один охотник ножом разжал стиснутую челюсть Бутурлина, пальцами схватил за язык, вынул его и, махнув ножом, тут же отрезал. Кровь хлынула на траву, залила белую рубаху Бутурлина, он страшно закричал, прикрывая рукой рот. Крики эти доносились и до сидящих за столом, но они словно не замечали этого. Или старались не замечать.

Затем Иоанн, подозвав Ваську Воронцова, что-то шепнул ему на ухо, глядя на Трубецкого. Мишка сидел за столом жалкий, его трясло, стекавший воск застыл в волосах и на лице.

Пир продолжался до ночи. Когда государь ушел в шатер на вечернюю молитву, все начали расходиться. И тогда к Трубецкому подошел Васька Воронцов и, положив ему руку на плечо, сказал:

– Покайся, Мишка. Хоть Господь тебя простит в Царствии Небесном. От государя же нашего Иоанна Васильевича прощения не жди.

С этими словами ударил он Мишку охотничьим ножом в грудь. Захрипел Мишка, мягко осев на землю. Васька обтер широкое окровавленное лезвие об Мишкин кафтан и оставил его умирать в траве.

Еще долго, засыпая, многие слышали, как умирающий хрипит и булькает кровью. Но вскоре он затих. Ночь снова была тиха и безмятежна…

Иоанн вернулся в Москву после полутора месяцев охоты. До того он объезжал все монастырские владения в Ярославле, Ростове, после чего снова заезжал в Можайск, а после – в Александрову слободу.

Теперь страной правили Глинские. Шуйские лишились прежней силы и влияния. После казни Андрея Михайловича Федор Скопин-Шуйский меньше года пробыл в ссылке, после чего был назначен воеводой в Костроме. Ивану Михайловичу, младшему брату Андрея Шуйского, повезло больше – он после непродолжительной опалы стал новгородским наместником. Но словно забыл о былом величии – во всем подчинялся Глинским, даже не думая о крамоле. В памяти все еще была свежа картина – растерзанный собаками брат лежит в окровавленном снегу…

Юрий и Михаил Глинские правили вместе, во многом согласовываясь со своей матерью. Она принимала их в своих богатых покоях, указывая на те или иные недочеты, повелевая, кого стоит убрать, а кого – приблизить.

– Иван прибыл в Москву? – спрашивала она своих сыновей, восседая в высоком резном кресле. Дворянки, приставленные к ней, покидали покои, как только приходили сыновья.

– Да, матушка, прибыл, – отвечал почтительно Михаил.

– Хорошо, – кивнула она, пережевывая губы. Она заметно постарела к этому времени, но дожила до почтенных семидесяти лет. И, кажется, чем больше старела, тем сильнее любила власть, любила не меньше покойной дочери. Пока Елена была жива, мать не подпускали к управлению государством, но теперь мечта сей пожилой женщины сбылась…

– Воронцовы, конечно же, были подле него, – усмехнулась она. Сыновья грустно переглянулись.

– Да, матушка, с ним. Но мы не можем влиять на его окружение! Злиться будет, если начнем лезть, если запретим по Москве верхом носиться! По-своему сделает – будет дальше баб хватать да вино пить…

– Пусть веселится государь, пока молод, – кивнула Анна Глинская, – но повлиять на то, кто подле него, мы можем! Пора Воронцова гнать!

– Как кость в горле! – сквозь зубы процедил Юрий. – Сильное влияние имеет он на Ивана. Во многом слушает его великий князь. Более нас…

– Более вас? – Анна подалась вперед. – А ежели Федька Воронцов завтра шепнет нашему отроку, что вы, дескать, Иоанна отравить желаете, а сами править хотите? Что сделает наш Иоанн? Мать его, не дрогнув, своего дядьку в тюрьму отправила, голодом заморила. Неужто и он не сможет?

Жутко стало братьям Глинским, страшно.

– Думайте, как Федьку от Ивана нашего отстранить! Да и детей его в шею! – злостно прошипела старуха. – Думайте! Иначе на что вы вообще сдались? Шуйских свалили, а сами не знаете, что дальше делать!

Понурив головы, покинули братья Глинские покои матери в глубоких думах.

* * *

Отовсюду приезжали многочисленные гости на свадьбу сына Федора Адашева. Давно сварено пиво, аромат от пекущихся пирогов приманивал полуголодных крестьянских ребятишек, не рискующих приблизиться к ограде дворянского имения.

Федор Григорьевич с довольной ухмылкой расхаживал по своей горнице, уже облаченный в нарядный домашний кафтан. Все складывается как нельзя лучше. В скором времени обещан ему чин окольничего (кто бы мог подумать ранее!), сын – доверенный слуга великого князя, а значит, влияние семьи растет. И уже не раз ловил себя на корыстной мысли, что зря сосватал Алешке невесту из таких же, как он, безродных дворян, да еще и далеких от роста и государственной службы. По старой дружбе обещано было, что ж теперь! Покручивая ус, с досадой вздыхал, что можно было и получше девку найти. Слова «побогаче» нарочно не упоминал про себя.

Двор и терем наполняются гомонящими гостями, все лезут обнять, поцеловать, и Федор Григорьевич недовольно кряхтит каждый раз, мол, нечего, кафтан помнете! Вот издали послышались бубенцы – в узорном возке, устеленном цветастыми коврами, везли невесту. Сперва вышли сваты, ее родители. Федор Григорьевич с супругой поприветствовали их объятиями и троекратными поцелуями, и сват, с блеском в глазах, улыбаясь, довольно подмигивал Федору, говоря на ухо:

– Вот и породнимся ныне! А ты уж там родню-то не забывай, а?

Невеста была молоденькая, округлившаяся в нужных местах, с широкими бедрами, что было заметно и через ее парчовый саян, шитый серебром. «На жемчуг и не хватило в одежде», – злорадно подумал тут же старший Адашев.

Вскоре спустился Алексей – ни кровинки в вытянутом скуластом лице, глаза опущены. Сзади него стоял и брат Данилка, как необходимая поддержка. Мефодий, стоя поодаль, подмигнул, стараясь подбодрить воспитанника. Невеста покрылась жарким румянцем, а Алексей чувствовал на себе пристальные взгляды ее родителей, и оттого еще сильнее забилось сердце. Далее благословляли их иконами и хлебом, после в церковь, и за все время это ни один мускул не дрогнул на понуром лице Алешки.

За столом угощений и питья было не сосчитать. Тут пришлось молодым впервые поцеловаться по настоянию многочисленных гостей. Поцелуй жениха был сухой и холодный, и Настасья вскоре уже сама сидела, понуро опустив голову.

В холодной нетопленной горнице оставили молодых, и сидели они друг перед другом, не зная, что молвить и что содеять.

– Не по нраву пришлась? – осторожно вопросила невеста, жалобно взглянув на Алексея. Он же не ведал, куда ему деться, что ответить. Девка была добрая, таких еще поискать, но не чувствовал Алексей к ней тепла, словно сомневался в том, а нужен ли вообще ему брак. Чуяло сердце его, что рожден он для более великих свершений, чем с женой в тереме просиживать да детям сопливым носы подтирать.

– Что ты, – соврал он и только приблизил к ее лицу руку, дабы погладить, Настасья тут же схватила его длань и поднесла к плотно сжатым губам, зажмурилась, и слезы потекли по ее набеленному лицу.

– Скоро будить придут, надобно бы… – начал Алексей, и Настасья тут же принялась расстегивать пуговицы на своем свадебном наряде.

Когда все было содеяно, и Настасья, умиротворенно улыбаясь, лежала на его груди, Алексею вовсе хотелось покинуть дом, отправиться обратно в Москву, к государю, да так хотелось, словно в ледяную прорубь его окунули, и теперь надобно вылезти, дабы согреться и не сдохнуть от холода!

На следующий день он уже засобирался в столицу, мол, служба не ждет. Мать так и ахнула, отец подозрительно прищурился, а Настасья и вовсе поникла, опустив глаза.

– Что ж, служба есть служба, – заключил Федор Григорьевич и обратился к жене, словно прерывая воцарившуюся в доме неловкость, – давай вели на стол подавать!

Мефодий сам загружал возок вещами, пока Алексей прощался с семьей. Обнял и расцеловал мать и отца, с Данилкой прощаться не стал, мол, скоро свидимся. Понурую Настасью привлек к себе, сухо поцеловал в щеку и отстранился прочь, словно ужаленный. Когда подходил к возку, Мефодий обнял его и прошептал на ухо:

– Не глупи, девку не обижай! Жена ведь твоя! Слюбится!

Алексей оставил без ответа это напутствие. Возок тронулся, и он даже оглядываться не стал. Все дальше родные поля и леса, и чем ближе Москва, тем свободнее дышится, и кажется теперь, будто все, что случилось с ним, дурной сон. А затем вдруг накрыла неимоверная тоска. Жаль стало эту девку! Нет, не полюбит он ее! Детей родит, и то ладно. Глядишь, может, помрет от родильной горячки (мысль потом эту со стыдом отогнал).

Вскоре впереди появился Кремль, и Адашеву стало намного спокойнее, словно эти крепкие стены могли защитить Алексея от вдруг опротивевшего ему мира.

* * *

Уже целое лето юный государь Иоанн Васильевич был с войском под Коломной, ожидая нашествия крымского хана. Но ждал напрасно – как только хану стало известно о прибытии великого князя с войсками для обороны, то тут же велел поход отменить, не решившись на крупное сражение. Однако в русском лагере об этом не знали и потому продолжали стоять.

Рядом с Иоанном в лагере был воевода Иван Иванович Кубенский. Всю свою жизнь он верно служил отцу и матери юного государя и теперь, благодаря стараниям своего друга Воронцова, также получил расположение Иоанна. По матери он был внуком Ивана Великого, а значит, приходился сродным братом государю. Теперь, когда Шуйские отошли от дел, он возглавил Боярскую думу. Глинские с опаской поглядывали на популярного в войсках и Москве воеводу. Было понятно, что если их соперникам потребуется собрать мятежное войско, то для Кубенского это не составит труда. Нет, никто не строил заговоры против Глинских, и у Воронцова не было намерений обрушить на опекунов великого князя всю свою силу, но они, ближайшие родственники государя, усвоили горький урок бездействия. И выжидали…

Иоанн с пользой проводил время – пашню пахал, сеял гречиху. Нравилась эта работа юному государю, с интересом наблюдал, как пашут крестьяне, сам вставал за плуг. Бывало, так быстро шла лошадь с плугом, что дворяне и бояре, окружавшие великого князя, не поспевали за ним. Радовался Иоанн, глядя, как ковыляют они по вспаханной земле, смеялся над ними, вытирая с лица струившийся пот.

– Сколько силушки-то в тебе, государь, – говаривал вездесущий Федор Воронцов. – Столько перепахал! Силен! Весь в деда своего, государя Иоанна Великого!

– До великого мне еще пахать и пахать, – отшутился юный государь без улыбки на лице.

Была еще одна забава у государя – языческая. Ходил он на ходулях, чтобы «посеянное высокие всходы дали», да в саван наряжался, дабы древние покровители земледелия сохраняли плодородную почву. В те времена все это было частью важных обрядов, уходящих своими корнями в далекое языческое прошлое русского народа. Но бояре возмущались – негоже, мол, христианскому государю языческие обряды исполнять!

Наряжаться в саван означало надеть одежду покойника и лечь в гроб, но вместо молитв над «покойником» звучала брань. Видимо, так отпугивали злых духов, вредящих хозяйству. Откуда-то привели девок местных для мнимого прощания, и вся их вереница целовала губы лежавшего в гробу Иоанна. Великий князь, не открывая глаз, уже не мог сдерживать улыбку. Не выдержал, схватил одну и стал затаскивать в гроб. Запищала девица, брыкаться начала, а Иоанн уже не отрывался от губ ее, вцепился крепко, гроб рухнул со скамьи, приближенные великого князя начали хохотать. Вошел боярин Кубенский. Тут же хохот смолк, девок всех выгнали. Мрачно оглядел Кубенский упавший гроб, взглянул на Иоанна, облаченного в саван, и разгоряченно крикнул:

– Это ли есть достойное поведение великого князя? Ходули твои бояре еще забыть не смогли, охали-ахали, а тут…

Иоанн опустил глаза, промолчал. Кубенский гневно направился к дверям, но в проходе остановился, обернулся:

– Всех подельников твоих высеку! Разбираться не буду, кто научил тому!

Пытаясь залечить раненое достоинство, государь со своими дворянами отправился на охоту в местные леса. О Кубенском и думать забыл. Не был бы родственником, смог бы он так говорить своему государю! И что, что умный, верный, старый, опытный? Не след так к великому князю обращаться! Весел был государь, слушал истории своих молодцев об их похождениях, смеялся, как вдруг…

– Смотри, великий князь! Никак пищальники идут!

– Да при оружии всем!

– Чего сами-то идут? И чего много-то так?

Толпа угрюмых вооруженных мужиков приближалась, а во главе шел рослый белобородый старик. Иоанн, пристально глядя на них, приостановил коня, за ним встали и дворяне. Сорок пищальников, подойдя к государю, остановились, поклонились. Старик отдал свою пищаль стоящему рядом да поклонился Иоанну до самой земли. Встревоженный конь великого князя немного отступил, но Иоанн удержал его.

– Здравствуй, отец наш, государь! Бьем челом тебе! Будь милостив, выслушай нас! Шли за тобой мы, дабы заступничества твоего сыскать!

– Говорите, – повелительным тоном сказал Иоанн. Старик упал на колени, снял шапку и взглянул на юного правителя своими выцветшими голубыми глазами. Рассказал он ему о том, что мужикам не хватило провизии, запасы исчерпаны, а крымского войска все не видать и бог знает, когда им можно будет вернуться в свой родной Новгород. Просили обеспечить припасами, дабы мужики не голодали.

– Стало быть, все из Новгорода? – вопросил Иоанн.

– Все, великий государь.

– Вы, новгородцы, всегда скупостью своею славились, – отвечал с пренебрежением Иоанн, затем повернулся к своим дворянам. – Эй, молодцы, уведите их обратно, дабы на глаза мне не попадались!

Всадники окружили опешивших пищальников, Старик, прижав шапку к груди, беспомощно оглядывался. Иоанн же с некоторыми дворянами тут же умчался, так и не став далее слушать челобитчиков. Заговорили встревоженные голоса:

– Как же так? Что ж делается-то? Государь?

Дворяне принялись стегать пищальников плетьми:

– Давайте! Вперед! Ну?

Разозлились мужики, схватились за сабли, ослопы, вскинули пищали. Начали брать дворянских коней за уздцы и отталкивать их от себя.

– Что ж мы, столько шли сюда, а вы нас, как скотов, к посаду поведете?

Замахнулся один пищальник ослопом и со всей мочи опустил ее на голову одного из дворян. От удара упал и сам конь, – животное тут же вскочило на ноги, а дворянин с размозженной головой так и остался лежать в траве. Это было сигналом к началу атаки. Вот еще один дворянин сбит ослопом с седла, другого стащили с коня и добили уже на земле. Старик пытался остановить это безрассудное действо, но один из дворян рубанул его саблей по голове.

Дворяне же отъехали от пищальников для обороны. Те уже приготовили пищали, послышались оглушительные выстрелы, густой белый дым тут же разлился по полю. В ответ полетели стрелы, скосившие двух человек. Завязался непродолжительный бой, в котором пищальники одержали верх – немногочисленные уцелевшие дворяне тут же ускакали вслед за великим князем.

– Драпайте отсюда, псы! – кричали им вслед. – Да великому князю передайте, что не пустим мы его по этой дороге в Коломну! Стоять тут намертво будем!

Нагнали дворяне Иоанна, когда он возвращался обратно. К седлу его были привязаны убитые на охоте зайцы. Увидев потрепанных своих дворян, был в изумлении.

– Не вели казнить, великий государь! – сказал один из них. – Делали мы все, как ты приказал, да начали противиться они, с ослопами и пищалями на нас пошли! Дорогу перекрыли на Коломну, говорят, намертво встанут там, пока не заговоришь с ними!

Глаза Иоанна тут же вспыхнули, белый жеребец его начал кружиться, словно чувствуя гнев хозяина.

– Поедем окольными, значит! Эй вы, двое, – вызвал он двух дворян, – скачите в Москву к дяде моему Юрию Глинскому, велите явиться ко мне! Чую измену!

Два всадника ускакали к дороге на Москву, а сам великий князь в окружении стражи пошел через леса, чтобы попасть в Коломну…

Но недолго простояли пищальники на Коломенской дороге. Прибывший Юрий Глинский тут же велел войскам их разогнать, многих побили, единицы ушли в леса. Троих же схватили. Для их допроса из Москвы призвали дьяка Василия Захарова.

Руки заключенных, стоящих босиком на холодном земляном полу, были стянуты назад. Веревки от рук тянулась к потолку, через балку, и оттуда свисали вниз.

Дьяк поклонился князю, но Глинский, наклонившись над Захаровым, прошипел ему злобно:

– Пытали их?

– Зачем же пытать их? – возразил дьяк. – Сами сказали, как есть! Сказали, мол, пришли они к государю, били челом и…

– Замолчи! – вспыхнул Глинский схватив дьяка за его кафтан и притянув к себе. – А теперь слушай сюда…

Он с недоверием покосился на заключенных, но те даже не смотрели на князя – безучастно глядели перед собой, измученные, разбитые, жалкие…

– Напишешь в бумагу с допросом, что подучили новгородских пищальников к этому сопротивлению бояре Воронцов Федька с сыном и племянником. Да был с ними воевода Кубенский!

Лицо дьяка испуганно вытянулось.

– Но как же? Зачем? Ведь я…

Глинский схватил его за бороду и пригнул к самому столу:

– Ежели не послушаешься – отправишься на южные границы, татар усмирять. Хотя нет. В монастырь! Сгниешь там, как последняя падаль!

Злостно оттолкнув Захарова, Юрий Глинский подошел к привязанным пищальникам. На его широком массивном лбу выступили крупные капли пота. Он схватил висящую перед ним веревку и потянул вниз. Тут же один из пищальников взмыл над полом и повис у потолка. Его страшный крик не смог заглушить хруст разрывающихся суставов и ломающихся костей.

– Пытай их! Вот так! – приказывал Глинский и все тянул и тянул веревку вниз, после чего отпустил, и еще стонущее, едва дышащее тело рухнуло на пол.

– Не дай им выжить…Чтобы ничего они не смогли сказать! Чтобы государь узнал обо всем из твоей бумаги! Понял меня? Сделаешь – озолочу! Ослушаешься – монастырскую келью мы тебе подберем – похолоднее да потемнее…

Сказав это, Глинский вышел из темницы. Захаров, поглядев куда-то вверх, перекрестился и тут же велел позвать палача…

– Как смели они?! Как смели пойти против меня?! Я правитель! – кричал взбешенный Иоанн, широким шагом меря свой просторный походный шатер. – Все, что я для них сделал… И что в ответ? Научили пищальников против государя своего пойти!!

Верный Адашев появился в шатре, но остолбенел, увидев взгляд Иоанна, и тут же исчез, услышав государев истошный крик:

– Прочь!!!

Глинский стоял у государева кресла, сложив руки за спину – даже он вздрогнул от крика Иоанна. Вскинул глаза – племянник был страшен: ноздри раздувались, как у бешеного быка, глаза налились кровью, рот искривлен судорогой.

– Все верно, великий князь, верно! Ироды! Нет им прощения, – склонив голову, с сожалением говорил Юрий Глинский. – Не гневайся, государь!

Иоанн с перекошенным от ярости лицом бросился к дяде, пронзая его насквозь своим страшным взглядом, и спросил:

– Не врут ли они? Может, клевещут на Воронцовых? Где эти пищальники?

– Не вели казнить. – Глинский упал на колени. – Перестарались палачи твои, так злы были на преступников этих, что силушки не рассчитали. Умерли они все до единого. Ничего не скажут они больше! Все, что успели сказать – ты прочел в бумаге…

Грудь Иоанна высоко и часто вздымалась, на лбу выступили вены, глаза, широко раскрытые в ярости, наливались кровью.

– Схватите Воронцовых и Кубенского. Под стражу! Я лично хочу говорить с ними. Хочу в глаза посмотреть тем, кто с жадностью впитывал мою любовь, а после ответили злом…

– Государь! – вскочил тут же Глинский. – Не стоит тебе говорить с ними! Изменники есть изменники! И глядеть на них нечего…

Иоанн шагнул дяде навстречу, раздраженно вглядываясь в его лицо.

– Я приказываю! Я – государь!

Глинский покорно склонил голову, проговорив:

– Твоя воля, великий князь…

И когда Иоанн повернулся к нему спиной и вышел из шатра, еле слышно Глинский прошипел, злостно глядя ему вслед:

– Щенок… Не вырос еще повелевать…

Словно опасаясь лишних слов, которые смогут раскрыть заговор Глинских, он увязался за государем. Иоанн же, пройдя в темницу, повелел позвать лишь одного из четверых арестованных – Федора Воронцова. Тут же его привели – связанного, забитого. Глаз его заплыл от свежего синяка, из рассеченной брови сочилась кровь.

– Государь, – жалобно протянул узник, но стражник толкнул его на пол, гаркнув:

– На колени перед государем!

Воронцов встал на колени, сцепил у груди скованные кандалами трясущиеся руки. От их тряски звенели цепи.

– Покайся предо мной, Федор! – властным тоном потребовал великий князь. – Покайся, что решился на великий грех, затеяв против меня крамолу среди пищальников.

Глинский глядел то на измученного Воронцова, стоящего на коленях перед Иоанном, то на своего племянника.

– Чиста пред тобою моя душа, великий государь, – не поднимая головы, отвечал Воронцов. – Всегда был верен тебе и любил тебя сильнее детей своих, ибо мне ты сам был, словно родное дитя…

– Замолчи! – закричал Глинский с выпученными глазами. Он так боялся, что трогательные слова Воронцова растопят сердце юного великого князя, потому кинулся к племяннику, схватился за рукав его кафтана:

– Нарочно лестные слова говорит тебе он! Не слушай его, великий князь! Лукавый он! – и, снова повернувшись к Воронцову, прошипел. – Замолчи, пес! Замолчи!

– Ты сам во всем признался при допросе, – словно не замечая беснующегося дядю, продолжал Иоанн. – Или ты намерен обвинить верных мне людей во лжи?

Воронцов поднял голову, в глазах его блеснули слезы.

– Твоя воля, кому верить. Но каяться мне не перед чем. Ни разу не обманывал тебя, и теперь…

– Лжешь, собака! – закричал Глинский. – Снова лжешь! Сколько преступных злодеяний было совершено тобою! Все обвинения ты признал правдой! Не смей лукавить сейчас!

– И теперь не обманываю! – продолжал Воронцов. – Никогда против тебя не помышлял дурного. Знай это. А коли решил казнить меня, так отдам жизнь свою в руки твои. А ты помяни потом мою душу. Вдруг вспомнюсь тебе!

Иоанн долго глядел молча на опального боярина, затем, развернувшись, вышел из темницы. Глинский последовал за ним.

– Какова твоя воля будет, великий князь? – согнувшись, как жалкий раб, шел возле племянника Юрий, словно почувствовав в его величественном молчании неведомую силу правителя. Но Иоанн, и ему ничего не ответил, зашел в свой шатер, велев никого к себе не пускать. Лишь вечером он подписал Федору и Ваське Воронцовым, а также воеводе Ивану Кубенскому смертный приговор. Сына же Федора, Ивашку, великий князь, помня старую дружбу, велел отослать на южные границы государства. Был отправлен в ссылку еще один боярин – Иван Челяднин, сподвижник Воронцова. Но он еще проявит себя в тяжелые годы правления Иоанновы…

Их казнили перед всем войском на следующее утро. Стояла невыносимая жара. Радостно щебеча, над безмолвным лагерем летали птицы. Свежий ветерок, обдавая прохладой, шумел травой и листьями зеленых деревьев. Кое-где пробежал шустрый заяц.

Плаху установили прямо напротив государева шатра. Палач стоял рядом, опершись на свой тяжелый топор. Привели сразу троих. Ничто так не пугает человека, как вид ожидающих его мук.

– Пустите к нам хоть отца духовного, исповедоваться пред смертью лютой! – громким басом проговорил Кубенский, бесстрашно глядя на палача. Но тот безмолвно схватил Федора Воронцова и подвел к срубу. Иоанн проявил к нему свою милость за былые заслуги – не дал увидеть ожидавшие боярина муки. Федор даже не успел перекреститься. Лишь в последний момент он заметил, как из шатра вышел сам Иоанн, поглядеть на казнь.

Раздался глухой удар топора, и мощные струи крови хлынули на землю, а голова казненного откатилась чуть ли не к ногам великого князя. На лице казненного так и застыла печать ужаса – выпученные глаза, перекошенный рот. Иоанн смотрел на отрубленную голову и видел, как вытягивается лицо и бледнеет, затем глаза сами закрылись и не открывались больше. Когда поднял государь свой взгляд, палач уже заносил топор над Кубенским. Второй удар – и голова с густой седой бородой упала в траву, с громким плеском и журчанием вылилась из раны кровь внука Ивана Великого…

Последним казнили Ваську Воронцова – того, кто хладнокровно выполнял различные указания великого князя. Может, вспомнил он в тот момент убитого им недавно Мишку Трубецкого? Увидев слезы в глазах Васьки, Иоанн отвернулся и начал заходить в шатер. За спиной он услышал, как истошно закричал младший Воронцов, когда его уложили на залитый кровью сруб. Третий удар топора оборвал этот крик.

Воины, следившие за казнью, молча перекрестились…

Спустя какое-то время после этих событий пищальники перестанут существовать как род войск. Но их место займут иные воины – стрельцы, составляющие первое регулярное войско в России…

Глава 10

1547 год

Уверенный и сильный голос юного правителя, отражаемый эхом под крестовыми сводами Грановитой палаты, пристально слушали бояре, сидя по бокам от него. Тут же был и митрополит Макарий, который, стараясь скрыть счастливую улыбку, с гордостью глядел на великого князя, сидящего на троне в красном углу.

– Уповая на милость Божию и на святых заступников земли Русской, имею намерение жениться: ты, отче, благословил меня. – Иоанн взглянул на Макария и снова сел в кресле прямо. – Первою моей мыслью было искать невесты в иных царствах, но, рассудив основательнее, отлагаю сию мысль. Могу не сойтись нравом с иноземкой: будет ли тогда супружество счастьем? Желаю найти невесту в России, по воле Божией и твоему благословению, кроме того, еще до своей женитьбы желаю исполнить древний обряд предков и венчаться на царство.

Иоанн обвел присутствующих довольным взглядом и добавил:

– По примеру наших прародителей и сродника нашего, князя Владимира Всеволодовича Мономаха, решился принять я царский титул, который не решались принять мои предшественники!

Бояре одобрительно загудели, восхищаясь своим юным правителем. Наконец сбросившая оковы татарского ига объединенная Русь встанет вровень с европейскими державами, наречется полноправной наследницей погибшей Византии по вероисповеданию и государственному устройству. Царский титул возвысит юного государя над его подданными, сделает его власть над ними неограниченной, и правители Европы наконец также вынуждены будут считаться с поднимающей голову Россией! Потомки удельных князей Рюриковичей, ставших давно боярами великого князя Московского, теперь навсегда отдалялись от трона, от власти. Как колосс, как божество вознесется он над ними, и далеко не всем нравилось окончательно превращаться из родовитых князей в государевых «холопов». Но все это было неизбежно – путь России уже был определен свыше…

Иоанн, поднявшись, подошел к митрополиту и попросил благословения, склонившись пред ним. Прочитав молитву, Макарий перекрестил государя и сказал ему шепотом:

– Я благодарю Господа, ибо Он помог решиться тебе на это, государь!

– Это не Он, владыка, – ответил ему тихо Иоанн. – Это был ты…

Обряд венчания на царство был назначен на шестнадцатое января…

Казалось, никогда еще Соборная площадь Кремля не была так запружена народом. Сияли на фоне морозного январского неба выбеленные храмы, Архангельский и Успенский, и церковь Ризоположения, и возвышающаяся над площадью, словно худощавый великан, колокольня Ивана Великого. Но больше всего внимание перешептывающегося в любопытстве народа привлекали окруженные ратниками Грановитая и Средняя палаты, ибо все знали – там сейчас государь. Даже в сам город все прибывали и прибывали люди – поглядеть на своего царя!

– Пустите, Христа ради, царя-батюшку хоть одним глазком увидеть, – слышался молящий голос какой-то бабы.

– Ишь чего захотела, – упрекнул ее мужской голос, – царя увидеть! Все с утра тута стоим, скоро от холода околеем, тоже хотим узреть!

– Говорят, одежа вся его из золота, и весь он величественный, светящийся, будто солнце… Как царь греческий! – раздался голос еще одной бабы.

– Ох, думается, не узрим мы царя нашего! – причитал еще один женский голосок.

Внезапно толпа, как по мановению свыше, замолкла разом и устремила свой взор на открывшиеся двери Столовой палаты – оттуда, неся укрытое шелковым полотном золотое блюдо, вышел духовник царя Феодор Бармин, а с ним дьяки, казначей и некоторые думные бояре. Всем стало ясно, что на том блюде несут государеву корону – как прошла молва, неведомую шапку, усыпанную каменьями, кою носил сам византийский император еще до Мономаха. Блюдо несли с торжественным видом, медленно, как святыню, и некоторые из народа повалились на колени, другие, завороженно следя за этим, начали креститься.

– Шапку! Шапку несут! – молниеносно пронеслось по толпе, и эта народная масса, едва умещаемая в стенах Кремля, зашевелилась, затолкалась, забурлила, как встревоженное бесформенное чудище – все хотели пройти вперед и поглядеть, но видеть могли лишь те, кто был хоть на сто метров от тщательно охраняемой бархатной дорожки, по коей процессия несла царские регалии в Успенский собор.

Затем духовник в сопровождении некоторых дьяков вернулся в палату, снова толпа поутихла, но ненадолго – вскоре по ней быстро прошел Иоанн, сопровождаемый все тем же Феодором Барминым, который кропил всех стоявших рядом святой водой.

– Государь! Государь! – слышалось отовсюду, снова толпа заволновалась и утихла нескоро, даже после того, как Иоанн зашел в собор, хотя его толком никто не успел узреть.

В тесном Успенском соборе Иоанн предстал в богатой золотом и драгоценностями одежде. Макарий громко читал православное исповедание. Собор светился тысячами свечей, многочисленные придворные толпились под стенами.

Иоанн, не мигая, смотрел перед собой, и свечи отражались в его больших стеклянных глазах. Он понимал, что навсегда останется в памяти народа как первый царь на Руси. Но достаточно ли этого, чтобы быть великим правителем?

Глядя на Иоанна, Макарий торжественно произнес:

– Тебя Господь Бог избрал на земле, вознес и посадил на престол Свой. Чти прежде всего Святую Церковь, в которой получил второе духовное рождение во Святом Крещении. Бояр же своих и вельмож жалуй и береги по их Отечеству и ко всем же князьям и княжатам, и детям боярским, и ко всему христолюбивому воинству буди приступен и милостив и приветен, по царскому своему сану и чину. Ты – пастырь их! Суди людей своей правдою, стой на страже Церкви Православной! Да покорятся тебе все варварские языки[14]. Верное исполнение долга своего, который есть христианский подвиг, позволит тебе, великий государь, войти в радость Господа!

Замолчав, Макарий перекрестил Иоанна и добавил:

– Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого. Аминь.

Затем он и митрополит сели в золотые кресла, возле которых стоял стол, укрытый богатой парчой, а на столе лежало то самое блюдо со сверкающими золотом царскими регалиями – бармами и шапкой Мономаха. Иоанн всю службу сидел недвижно, не глядя на Макария, пытался отвлечься от волнительных мыслей, вслушиваясь в церковное пение, которое его всегда завораживало. Но сейчас отвлечься не удавалось, мысли были совсем об ином. Вдруг вспомнилась мама, которая, к великому сожалению, не дожила до этого дня. Как бы она была рада видеть это! Но она видит – Иоанн твердо верил в это, а сердце вдруг защемила неизгладимая тоска. Казалось, еще немного, и глаза станут мокрыми от слез. Но наступила вдруг тишина в стенах величественного собора, и митрополит медленно и властно поднялся со своего места. Голоса певчих смолкли, перестали перешептываться и свидетели венчания. Было лишь слышно, как гудит сильный зимний ветер за каменными стенами собора. Иоанн тоже поспешил подняться, и печальные мысли вдруг улетучились – вот сей момент!

Макарий возложил на него крест Животворящего Дерева, бармы и шапку Владимира Мономаха, далекого предка юного государя, произнося громогласно:

– Яко твоя держава и твое есть царство!

И тогда начались поздравления многочисленных придворных и духовенства. С этого мгновения в России появился первый царь! Изображенные на фресках святые, и покоившиеся в соборе святители будто тоже присутствовали тогда там, пришли узреть, что труды их по укреплению христианства и государства Московского прошли не зря, и теперь у страны единый правитель, царь!

Когда отслужили обедню, вышел Иоанн к безмолвному народу, весь в золоте, с царскими регалиями, светящийся, словно божество. Тут же и прокатилась волна восторга у толпы перед собором, кто-то упал в обморок, кто-то плакал от счастья, кто-то рвался вперед, лишь бы оказаться поближе.

Иоанн прошел по бархату и камке во дворец, на всем пути немой брат государя Юрий посыпал царя золотыми деньгами, а мису, откуда он брал монеты, нес Михаил Глинский. Оба шли в нарядных ферязях, сафьяновые сапожки их сверкали камнями. А затем с крыльца дворца окольничие и бояре стали разбрасывать в толпу милостыню, учинив тем самым давку – каждый пытался унести с собой хоть частицу того, что было бы связано с этим днем.

Впрочем, лишь через годы другие государства признают Иоанна царем. И пока еще не предвидели того, что за великая сила растет с тем самым на востоке, имя которой Россия…

* * *

Уже тринадцатого февраля Иоанн женился. До этого состоялся смотр невест – обряд, заимствованный у Византии (Иоанн и вправду стал считать Россию наследницей погибшей империи). Каждый благородный служилый человек должен был прислать в Москву молодую девушку из своей семьи, дабы иметь возможность породниться с государем. Выбирали самых достойных. Для девушек и их родни это было настоящее испытание. Девиц тщательно осматривали лекари в их родных городах, а потом и наместники. Тут и там слышался женский плач и причитания – «недостойные» красавицы ревели навзрыд, сопели возмущенно их отцы и братья. Тех, кто прошел первый смотр, отправляли в Москву, где на них лично уже глядел сам государь. Знакомясь с девушкой, давал им в подарок дорогие узорчатые платки. Здесь-то девушки и их родня изощрялись в кознях и интригах, дабы очернить соперников. Это была настоящая борьба, жестокая, беспощадная.

Его избранницей стала дочь покойного окольничего и воеводы Романа Юрьевича Захарьина – Анастасия, семнадцатилетняя красавица с мраморным лицом. Была она оплотом добродетели, смиренная, набожная. Когда увидел ее Иоанн, тут же без сомнения понял, что именно она должна стать его женой. Юный государь крепко полюбил ее. Так нежданно Захарьины и вступили в царский двор…

Глинские с опаской поглядывали на родственников невесты и новых людей при дворе. Старшие братья ее, юноши Даниил и Никита, назначены были спальниками[15] государя, а значит, уже пользовались его доверием. Стелить брачную постель должен был Алексей Адашев. Мовником, то есть тем, кто мыл государя в бане, было приказано быть молодому воеводе, родственнику Иоанна, князю Ивану Федоровичу Мстиславскому. Спать у брачной постели обязывался Юрий Пронский-Шемякин. Окружив себя новыми людьми, юный царь готовился к переменам…

Со всех уголков державы стекались в Москву многочисленные гости. Все приготовления завершены – наступила последняя ночь перед свадьбой. Иоанн беспокойно ворочается в своем ложе, не в силах уснуть. Зато дружно храпят его спальники: Пронский-Шемякин, Лешка Адашев и братья Захарьины.

По старинному обычаю выбранную невесту селили в одной из палат дворца с матерью, приставляя к ним государевых родственниц. Вот и сейчас Анастасия сидела рядом с матерью Ульяной в одной сорочке, распустив на плечи длинные светлые волосы. Ульяна гребнем расчесывала густые волнистые пряди дочери и с комом в горле вспоминала, как еще десять лет назад Настасьюшка, еще маленькая девчушка, сидела так же, прося мать заплести ей косы. Тогда жив был и муж Роман, и старший сын Далмат. Обоих потеряла в том недалеком 1543 году – в феврале похоронила мужа, а в октябре – сына. Постарела она с тех пор! Пятикратные роды не портили до того ее красоту, а тут лицо ее словно закостенело, тело раздалось вширь, седые пряди все чаще появлялись в волосах…

«Видели бы они ее! Государыней станет! Царицей! Ох, Ромушка, как возрадовался бы!» – пронеслось в голове Ульяны, и она, улыбнувшись, украдкой стерла с щеки слезу. Ну, ничего, смерть – лишь начало вечной жизни, мертвые не уходят навсегда, остаются подле родных и близких надолго, наблюдают за ними неосязаемо. Уж Роман должен быть доволен супругой – вырастила детей, женила сыновей Данилу и Никиту, выдала дочь Анну замуж за сына князя Андрея Сицкого – Василия. Ничего, что род худой, незаметный, зато князья Рюриковичи, ничего, что зять лишь сыном боярским служит. Зато уже двоих сыновей Аннушка мужу родила, теперь снова на сносях; тяжело, говорит, мол, третий богатырь в чреве ее. Ну, дай Бог! Данила с женушкой тоже радуют – уже двух дочерей произвели на свет. Большая семья у них! Теперь и Настенька замуж выходит. И детки ее, стало быть, царевичами являться будут! Во все это Ульяна верила еще с трудом. Задумавшись, она даже застыла с гребнем в волосах Настеньки, а опомнившись, вздрогнула и начала снова чесать.

С ними были две родственницы жениха – его бабка, Анна Глинская, и сродная сестра – Настасья Петровна, вдова князей Федора Мстиславского и Василия Шуйского-Немого. Настасья Петровна была любезна и доброжелательна, улыбалась во все зубы, щуря по-восточному черные, доставшиеся в наследство от отца, глаза[16]. Истории ее не заканчивались, и она, хохоча над очередной своей небылицей, уже по-матерински клала свою длань на детскую ручку Анастасии – Ульяна довольно улыбнулась, завидев этот жест. Чего нельзя было сказать об Анне Глинской. Поджав губы, она, сидя в кресле, неотрывно следила за невестой внука своими холодными голубыми глазами. Анастасия, невольно взглянув на нее, тут же поспешила отвести очи – до того невыносимо и тяжело было видеть лицо старой княгини.

– А сын-то мой, Ванюша, благо по службе вверх идет! – продолжала Настасья Петровна. – Кравчим[17] сколько был! Нынче спальник! Глядишь, не остановится на том! Да и, надеюсь, государь не забудет родича!

Слушая истории Настасьи Петровны, чувствуя на себе невыносимо тяжелый взгляд Анны Глинской, Анастасия думала лишь об одном – быстрее бы все закончилось! Быстрее бы наступил завтрашний день. И она почувствовала материнскую руку на своем плече. От этого стало намного легче.

– Ну, бабоньки, – по-хозяйски сказала Настасья Петровна и, кряхтя, поднялась с креслица, – спать пора ложиться! Давай помогу косу-то заплести! В четыре руки оно быстрее будет! Завтра день тяжелый!

Анна Глинская, не проронив ни слова, встала со своего места и властно направилась туда, где уже было постелено для нее. Настасья Петровна, глянув поверх головы невесты ей вслед, проговорила вполголоса:

– Ведьма старая… А ты не бойся ее, Настенька! Завтра царицей станешь! Пусть она тебя боится!

Молодые сидели на бархатных покрывалах за столом, на коем были хлеб и соль, жена свадебного тысяцкого расчесывала им волосы гребнем, обмоченным в вине. Невеста была в белом шелковом сарафане с каменьями и дорогими пуговицами, на голове ее сверкал высокий кокошник, лицо укрывала фата. На женихе – золотистого цвета короткий кафтан с узкими рукавами, перетянутый красным кушаком.

Их, двух детей, так смущавшихся всего того, что происходило с ними, обмахивали соболями, посыпали хмелем. Казалось, Иоанн был еще более растерян, чем во время венчания на царство. Тут все видели, как краснеет государь от играющей в нем молодой горячей крови.

Митрополит венчал их в храме Богоматери. Молодожены стояли пред ним, склонив головы. Гулким эхом отражался низкий голос митрополита:

– Днесь таинством Церкви соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему и живете в добродетели; а добродетель ваша есть правда и милость. Государь! Люби и чти супругу; а ты, христолюбивая царица, повинуйся ему. Как святый крест глава церкви, так муж глава жены. Исполняя усердно все заповеди Божественные!

Иоанн покосился на свою супругу, чье лицо, по обряду, уже можно было открыть. Ее правильный профиль был четко очерчен на фоне сотен свечей. Длинные ресницы, опущенные вниз, дрожали, казалось, она вот-вот заплачет. Но вскоре на ее милом личике появилась улыбка, а в уголках губ проступили ямочки. Как же она прекрасна!

Макарий протянул молодоженам два небольших стеклянных бокала с вином. Согласно обряду Иоанн осушил свой и разбил о пол. Анастасия же, лишь губы смочив, отдала бокал в руки какому-то подскочившему вовремя священнослужителю. Обряд венчания состоялся. Теперь им надлежало сесть на бархатные подушки в кресла, принимать поздравления от придворных.

Когда предстали молодожены перед народом на ступенях храма, то ликовало живое море людей – славили первых своих царя и царицу. Началось празднование: великое застолье, поздравления, вино и мед рекою, песни. Тут все князья, бояре, иностранцы – славят первую свадьбу царя. Усмехнулись родовитые государевы вельможи, когда Анастасия вышла к нищим и начала кормить их. Тех, кто не мог есть сам, царица кормила с рук.

Наконец молодожены, осыпаемые хмелем, покинули праздничное громкое застолье и остались одни в покоях, где уже для них на ржаных снопах постелено брачное ложе. На полу везде соболиные шкуры, возле многочисленных икон горят в сосудах с пшеницей свечи, отдельно стоит принесенное свахами и дружками блюдо с курицей. Иоанн обходит ложе и неволей заглядывает в окошко: видит внизу сидящего в седле с оголенной саблей дядю своего, конюшего Михаила Глинского – по обряду он обязан сторожить покой молодых всю ночь.

Дрожа всем телом, бледная Анастасия снимает с мужа сапоги, собирая выпавшие из них золотые монеты. Не отрывая от нее взгляда, Иоанн развязывает кушак, затем медленно стягивает с себя нарядный кафтан. Он уже был с женщинами, их число для его возраста было даже весьма значительным, но это мгновение было совсем иным, ему казалось, что до того он не знал женщин – так сильно истомой перехватывало дыхание и бешено колотилось сердце.

Мрак покоев, тусклый свет, и она, обнаженная, с мраморной кожей, стройная, смотрит на него испуганно, прикрывая стыдливо острую девичью грудь, затем ложится к нему в ложе – блестят от слез ее большие, глубокие глаза…

Грохот разбивающихся горшков об двери покоев под веселое улюлюканье гостей будит молодых – пора узреть всем следы крови на простынях, показатель порядочности невесты и окончательное доказательство закрепления брака.

Впереди еще два дня веселых гуляний. И даже за этим праздничным столом уже началось зарождение будущей борьбы за власть – схлестывались взглядами родственники государя и его супруги, Глинские и Захарьины. И никто из них даже не подозревал, насколько скоро все решится…

Глава 11

Ко дню своей свадьбы царь простил и снял опалу со многих бояр и князей. Среди таких был и Иван Иванович Пронский. Милость юного государя была так велика, что Пронского назначили дружкой невесты на свадьбе.

Когда-то Пронский пользовался особым доверием великого князя Василия Третьего, выполняя его поручения. После его смерти был воеводой в Муроме, Коломне, бился с крымским ханом на реке Оке. Будучи сторонником Шуйских, был близок с Андреем Михайловичем. В тот день, когда Шуйские избивали Федора Воронцова на глазах юного государя и Макария, помогал выгонять бояр и звал верных Шуйским дворян. Когда же Андрей Михайлович был казнен, на два с половиной года Пронского сослали в его имение под Ржевом. Там и сидел князь безвылазно, приобщившись к вину и разврату. Он потучнел, обрюзг и стал стремительно стареть от тоски.

Когда же позвал его царь в Москву, Пронский плакал от счастья. После государевой свадьбы был назначен наместником в Псков. Но и сидя там, Иван Пронский снова отдался грехам, не занимаясь управлением. Налоги росли, среди псковитян еще быстрее росло недовольство. Сколько раз они пытались поговорить со своим наместником, стояли под окнами его терема – не выходил к ним князь. Тогда собралось семьдесят человек и пошли они жаловаться самому царю. Придя в Москву, не застали там своего государя. Но увидели на окраине города погорелые дома – недавно в столице начался пожар, уничтоживший несколько домов, однако его быстро смогли потушить.

– Немудрено, жара-то какая стоит, засуха! Все погорит этим летом! Не приведи Господь, – печально глядя на пепелище, говорили мужики и крестились…

Они нашли Иоанна в селе Остров, куда государь уехал на охоту. И вот жалобщики предстали перед ним на коленях, с оголенными головами. Иоанн сурово глядел на эту толпу, глаза его бегали от одного лица к другому. Гнетущая тишина стояла над поляной, куда к ним вышел государь в сопровождении вооруженных дворян.

Толпа всесильна – не весть бог, что творится в умах этих бедняков. Не понравится ответ государя, набросятся да разорвут на части его слуг, ибо он сам неприкосновенен. Ничего кучка вооруженных дворян против них не сделает. Иоанн вспомнил пищальников, которые дали отпор государевым людям, были потери, казни, измена близких…

И он испугался. Во рту тут же пересохло, холодный пот заструился по спине.

– Что нужно вам? Зачем пришли? – спросил Иоанн твердо, сделав над собой невероятное усилие. Из толпы вышел пожилой мужичок. Он поклонился Иоанну и сказал:

– Пришли к тебе, государь, просить милости твоей! Наместник тот, которого ты назначил, совсем обобрал нас! Прогони Пронского!

– Чем же он вам не угодил? – спрашивал Иоанн, положив руку на рукоять кинжала, висевшего на левом боку.

– Известное дело! – выкрикнул кто-то из толпы. – Глинских посадник! Все они – кровопийцы, душегубцы!

Глаза Иоанна вспыхнули, начал он вглядываться в толпу в поисках смельчака. Но он вышел сам – это был отрок немногим старше государя.

– Повтори! – потребовал царь.

– Я, говорю, Глинские его посадили! А у них руки загребущие! И по локоть в крови! Сколько награбили! Скольких казнили! Все ведает народ твой, государь, а ты не видишь сам ничего! Вот мы и пришли тебе указать да подсказать!

– Что? – разозлился Иоанн. – Вы, холопы, указывать государю своему будете, кого садить, кого нет? Значит, царя глупым считаете, слепцом! Не вам учить меня, как державой править!

– Государь! Государь, прости, – тут же заблеяли жалобно голоса. Но отрок стоял перед царем, смотрел ему прямо в глаза, смело и нагло. Иоанн выхватил плеть и ударил в это молодое лицо. Затем ударил рядом стоявшего старика.

– Схватить их! Схватить всех! Связать и голыми на землю уложить! – кричал он своим дворянам, и те принялись исполнять приказ. Толпа, испугавшись, начала беспорядочно разбегаться, но их хватали, связывали, били. Челобитчики бросились в ближайший лес, но оттуда со свистом навстречу им вылетела ватага вооруженных дворян…

Уже вскоре большая часть челобитчиков, те, кто не успел убежать, лежали нагими на земле, связанные по рукам. Иоанн шел меж ними, со злостью вглядываясь в лица, словно пытаясь запомнить. Молодцу, что дерзнул высказаться государю так смело, тут же отрезали язык.

– Зажечь свечи! Палите им лица! – кричал Иоанн. Дворяне начали исполнять приказ, мучительные крики разнеслись по полю. Иоанн взял свечу, наклонился к одному челобитчику, схватил его за волосы и задрал голову. Страшен был лик юного государя, словно у зверя кровожадного. Стиснув зубы, принялся он палить свечою бороду челобитчика. Затем ко второму подошел, к третьему, спалил им бороды и волосы.

– Жгите бороды им! Пусть знают, как царю своему указывать! Холопы! Стервецы! – кричал Иоанн с перекошенным от ярости лицом, словно вселился в него какой-то бес, и снова сунул кому-то в лицо горящую свечу. – Стервецы! Псы! Псы!

Все казалось ему, что крамольники захотят отобрать власть у него, как это делали Шуйские. И снова чувствовал он себя беспомощным, обделенным ребенком, прячущимся от опекунов за сундуком. Оттого гнев искажал его мальчишеский худощавый лик до неузнаваемости, словно надевалась какая-то ужасная маска.

Он был так увлечен пытками, что не сразу заметил прискакавшего гонца из Москвы, оторвался от своего безбожного деяния и с раздражением зажал трясущуюся в тике щеку.

– Государь! – докладывали ему. – В Москве колокол-благовестник упал! Упал с колокольни и треснул! Беда, великий государь! Народ волнуется!

И тут Иоанн опомнился. Поглядел на несчастных псковичей, которых подверг страшным мучениям, взглянул на свои руки, заляпанные воском. Не Господа ли это знак?

– В Москву отъезжаем. Сейчас же, – выдохнул он, и страшная маска будто спала с его лица. Качнувшись, Иоанн неуверенно вскочил на коня, которого ему подвели в тот же миг. Челобитчиков же отпустили. Смотрели они вслед уезжающей группе всадников, молились и крестились увечными руками. Один старик с опаленной бородой и вздувшейся от ожогов кожей на лице прошептал:

– Господи, прости ему, ибо не ведает. Ниспошли ему сил и мудрости. Да спаси его, как нас уберег сегодня от смерти лютой.

Вскоре всадники скрылись из виду, оставив за собою лишь клубящуюся пыль…

– Недобрый сие знак, – сетовал митрополит Макарий, прогуливаясь с Алексеем Адашевым по своему саду, – Господь карает нас за грехи государя… За казнь Федора Воронцова и боярина Кубенского, за истязания челобитчиков из Новгорода год назад, и нынешних, из Пскова.

– Сначала пожар, теперь колокол упал, – припомнил Алексей, – но как быть, владыко?

В последние годы они сблизились с митрополитом, Макарий ценил Лешку за светлый и великий ум, посчитал, что именно такие люди и должны окружать государя, и поэтому сам порой вызывал Алексея на разговор.

Адашев знал, что митрополит недоволен происходящими в державе произволом и казнями без следствия. Духовенство было опечалено казнью Федора Воронцова, бояре возмущены казнью Кубенского, лишь венчание на царство отвлекло их от сих событий и укрепило порядок в государстве. Благо хоть безумные скачки и насилие над горожанками прекратились после женитьбы Иоанна.

– Как быть? – Макарий остановился у молодой яблони, потрогал ее маленькие листочки. – Ежели удобрять ее, поливать, покуда мала, то к следующему году она вырастет и даст плоды. А ежели оставить ее расти, как она растет, велика вероятность, что вовсе погибнет…

Макарий подвел Алексея к рядом стоящей пышной яблоне, сорвал спелое, сочное, золотистого цвета яблоко и протянул его Адашеву.

– Вот такими будут плоды, ежели я сам стану растить ту яблоню…

Адашев держал в ладони яблоко и задумчиво глядел перед собой:

– Но как ты, владыко, будешь воспитывать и растить государя? Ведаю, что опеки он не признает ничьей. Даже ты, владыко, сможешь стать его врагом.

Макарий улыбнулся и продолжил свой неторопливый шаг.

– Я не стану его опекать и растить, он уже взрослый муж…Но духовный отец, который сможет разжечь в нем духовное начало и сделать так, чтобы это духовное начало взяло верх над жестокостью, ему нужен. И есть на примете один священнослужитель, ревностный христианин. Его зовут Сильвестр, я познакомлю тебя с ним. Осталось решить, как сделать так, дабы государь поверил Сильвестру, ибо сие необходимо…

– Сильвестр убережет Иоанна от греха, но ведь надобно государю верных помощников, которые смогли бы вместе с ним укреплять и приумножать державу!

– Верно. – Макарий с теплотой взглянул на Адашева. – В этом поможем мы с тобою.

– Я? Но разве послушает меня государь? Советам моим внемлет? Кто я такой? Кто допустит меня помогать ему?

Митрополит положил свою тяжелую длань ему на плечо и сказал:

– Господь сам вразумит нас. Всему время свое… Мне пора, Алексей, много сегодня надобно сделать…

Макарий уходил, и Алексей задумчиво глядел ему вслед, а в руке его, будто держава, лежало золотистого цвета яблоко…

* * *

В то время в Москву прибыл воевода Иван Петрович Челяднин. Не так давно был он в опале из-за того, что дружил с Федором Воронцовым, но теперь получил прощение царя перед его свадьбой и сидел воеводой во Владимире. В памяти остались горькие мгновения его унижения, когда он вымаливал у дознавателей свою жизнь. Смерти боялся.

Редко бывал он теперь в Москве. И, увидев следы недавнего пожара, ужаснулся. Китай-город выгорел почти полностью, зияя обуглившимися руинами. Возле пепелища сновали собаки. Улицы же были пустынны – мало кто решился выйти из своих домов в такую жару. Едва ли не у каждого дома стояла бочка с водой, дабы при случае бороться с новым огнем.

– Ох, как бы снова пожара не было в нашей деревянной Москве, – удрученно протянул князь, ведя своего коня, также изможденного от духоты и нещадно палящего солнца.

Когда прибыл в свой терем, тут же велел искупать коня, а сам, скинув с себя промокшие от пота одежды, вылил на себя бочонок холодной воды и почувствовал облегчение. Вздохнув, князь перекрестился и прошептал, довольно зажмурившись:

– Благодарю тебя, Господи!

Узнав о приезде Ивана Петровича, направился к нему другой в недавнем времени опальный князь. Это был Федор Иванович Скопин-Шуйский. Уставший в дороге Иван Петрович был не рад внезапному гостю. Но, несмотря на это, встретил его как подобает – приоделся нарядно, супруга князя вынесла поднос с чарками медовухи.

Скопин был не один – с ним пришел еще один боярин, высокий, полноватый, с большой окладистой черной бородой, но его Челяднин знал очень хорошо – это был Григорий Юрьевич Захарьин, дядя государевой супруги Анастасии, недавно получивший сан боярина. А знал его Иван Петрович, так как приходился ему сродным племянником.

Григорий Захарьин поклонился хозяину, затем вместе со Скопиным, по старинному обряду, взял с подноса чарку, выпил и троекратно поцеловался с хозяйкой. Когда и Скопин расцеловался с женой Челяднина, Иван Петрович пригласил гостей за стол, на который слуги уже ставили тарелки, кувшины, кубки.

– Прости нас, князь, от такой жары и есть ничего не хочется, – вытирая вспотевший лоб, проговорил Скопин. – Но от холодного квасу не откажусь… Да и не за яствами твоими пришли мы.

– Что же привело вас? – спрашивал Челяднин, любезно улыбаясь.

– После того как опала государя легла на плечи нашего большого семейства Шуйских, – тяжело вздохнув, начал Федор Иванович, – никто не смеет головы поднять и что-либо сказать! Но ведь не государь правит! Глинские, чтоб им пусто было! Наместников своих по городам рассылают, казну гребут, нам же и слова сказать не дают! Ни власти, ни службы…

– В думе только Глинские слово и держат! – продолжал Захарьин. – Теперь-то наша семья ближе к государю, чем они, эти литовские псы!

Челяднин недоверчиво поглядел на своих гостей. Сам не так давно был в опале, да простил его государь. Снова пришли заговорщики, искушают его властью, силой. Тем, что князь давно хотел заполучить. Ведь именно потому сблизился он с Воронцовым. К тому же и Глинских он ненавидел за их жестокость, распущенность.

– Ходил я за помощью к родственникам своим, – сказал Скопин, – так никто и не решается против Глинских выступить. Александр Горбатый-Шуйский все грезит получить место в думе, заискивает перед Юрием Глинским. Напрямую мне поведал, что не пойдет на предательство против государя. Иван[18] же стал наместником в Новгороде да и не вылезает оттуда. Нужны нам деятельные, решительные союзники! Знаю, Иван Петрович, такой ты!

– Но как мы втроем сделаем это? – спрашивал Челяднин. – Глинские крепко сидят!

– Есть одно средство, – хитро прищурившись, сказал Григорий Захарьин. – В народе сейчас смута растет, в смятении горожане. Поднять его дуновением ветра можно!

– Недавно колокол-благовестник упал и раскололся. Дурной знак ведь! Страшный! Видели бы вы государя, – злостно хохотнул Скопин-Шуйский, – стоял над ним и глазел, как беспомощный теленок! И народ толпою собрался, волнуется. Ждали, что скажет им их государь, а он в слезах ушел и заперся во дворце.

– Как головы рубить, так наш государь первый! – кивнул Челяднин. – Слыхал, что скоморохами и юродивыми окружил себя. Это ли великий государь?

– Не за тем собрались, – остановил его Захарьин, – государь теперь родственник мне! Не стерплю плохих слов об нем! Молод еще! Ничего! Вот Глинских от него прогоним и начнем Русь подымать! Пусть увидит народ в нем величие!

– Прости меня, Григорий Юрьевич, может, лишнего чего молвлю, да и не по-христиански с гостем грубо говорить, но уж больно ты хвалишься родством с государем! – глядя боярину в глаза, проговорил Иван Петрович.

– А как не хвалиться, – пожал плечами Захарьин, – когда сила в руках моих будет? Я ведь один у деток брата своего покойного остался! Вместо отца им! Скоро будут первыми людьми в государстве! Никитку с Данилой уже пристроил, служат исправно. Данила – дворецкий при государе, племянник Василий – тверской дворецкий. Но ведь силы пока ни я, ни они не имеют! Все Глинские палки мне в колеса ставят! Ты уж прости, Иван Петрович, но не хвастаться я пришел к тебе, а за помощью! А там уж, сам знаешь, не забуду! Слово мое – кремень! Боярином станешь! И потом – мы же родственники, значит, помогать друг другу должны…

– А мне бы к братцу государя советником, – скромно сказал Скопин-Шуйский. – Слабоумный ведь малец растет, немой! Хороший советник нужен будет! Кто-то ведь должен уделом угличским править!

Захарьин многообещающе кивнул ему. Затем пристально поглядел на своих собеседников и проговорил тихо:

– Знаю, как народ московский поднять.

Скопин и Челяднин наклонились к нему поближе.

– Ведаю, Москва гореть скоро начнет. Тогда и поднимется народ, которому скажут наши люди, что это Анна Глинская, бабка царя, колдовством своим сожгла город! Нужных людей отправим в толпу! Пусть берут оружие и требуют выдачи Глинских! Ничего царь не сделает, струсит, бросит родственничков своих в разъяренную толпу! И все! Как не было Глинских…

– Главное, Юрия Глинского убрать. И змею эту, Анну! Старая ведьма! – добавил Скопин. – Хороша мысль! Народ и так встревожен! Царь сам в том виновен! Взрастил ненависть своих подданных!

– А что, если пожара не будет? – спросил Челяднин. – Нельзя ведь знать этого наверняка!

– Если не будет – сами его разожжем, – совсем шепотом сказал Скопин. Захарьин кивнул и добавил:

– Чем больше сгорит – тем лучше. Легче обозленный народ поднять будет.

Челяднин с ужасом посмотрел на своих гостей, не понимал, шутят они иль всерьез молвят. Жутко стало ему. Сколько же народу погибнет! Сколько домов погорит! Сколько без крова останется! И все лишь для того, чтобы свергнуть собак-Глинских!

– Не тужи, князь! – успокоил его Захарьин. – Мы новую Москву выстроим! Поднимется Златоглавая из пепелища, обновленная, крепкая! Сколько горела, сколько еще погорит! Все прах!

Но заговорщикам не пришлось брать грех на душу. Пожар начался внезапно, разошелся стремительно по раскаленному городу. Светлый июньский день вдруг стал черным от дыма и копоти. Жадный огонь сожрал уже весь Арбат и уверенно двигался к Кремлю.

Страшно было в Москве тогда. Всюду полыхали ярким огнем избы посадские, боярские и купеческие. Кто-то в непроходимом дыму искал родственников, кто-то их уже оплакивал, кто-то пытался спасать имущество и скотину. Крики, плач слышные отовсюду, дополнял мрачный гул набата. Город утонул в дыму. Огонь не щадил никого. Отчаянно горожане, дворяне и бояре пытались спасти Москву.

Был здесь и юноша Архип, сын плотника. Давно полыхала их изба, из которой так и не смогли выбраться отец, мать, сестры. Отчаянно защищавшая от дыма и огня щенков, издохла их собака. Архип приблизился к ней, осторожно отодвинул труп, решив проверить, живы ли щенки. Двое уже задохнулись в дыму, но третий еще подавал признаки жизни – устало поднял головку и облизнул тянущиеся к нему человеческие руки. Архип схватил щенка, укрыл его под рубахой и побежал туда, куда еще не успел добраться огонь. Страшно резало глаза, дышать было невозможно. Все крепче прижимая щенка к груди, Архип бежал к Успенскому собору – говорили, что там еще не было огня. И там бесстрашно и упорно вел службу митрополит Макарий, задыхаясь от дыма. Вскоре его вывели оттуда, едва живого – еле спасли!

Добравшись туда, Архип отдал щенка какой-то женщине с детьми и кинулся вместе с остальными горожанами спасать город от пожара. Но тщетно. Москва горела уже второй день – едва ли борьба с огнем была возможна. Казалось, Архип не испытывает боли утраты, что будто забыл о том, что вся семья и дом его погибли в огне. Но это было не так – все эти горестные чувства, дотоле не знакомые его юной душе, сидели очень глубоко, ибо в сей момент им руководило нечто иное – отомстить и… выжить.

– Господи, помилуй нас! Спаси нас! – кричали несчастные горожане, глядя в небо. Но оттуда им в ответ лишь сыпалась дождем сажа…

– Где наш государь? – вопрошали люди.

– Нет государя в Москве!

– Да и Москвы уже самой скоро не будет!

Выкатив откуда-то высокую бочку, взобрался на нее какой-то худощавый мужик с острой бородкой. На него не сразу обратили внимание, затем он громко закричал:

– Горожане! Слушайте меня! Огонь съедает нашу Златоглавую! Слушайте! Это Глинские все! Их проделки!

– А ты кто? – спрашивали его мужики.

– Я князь Юрий Темкин-Ростовский! И потому знаю, что бываю при дворе, видел, как Анна Глинская, ведьма старая, велела сыновьям своим выкопать могилы и вырезать сердца мертвых, сушила и сыпала их в воду! Вчера еще она ходила здесь и кропила все этой проклятой водой! Теперь здесь огонь!

Постепенно у бочки собралась толпа. Был здесь и Архип – он стоял, обтирая об порты черные руки. Народ встрепенулся.

– Это она, Глинская, колдует, в сороку превращается да огонь по Москве раскидывает! – поддержал Темкина кто-то из толпы.

– Схватить надо Глинских! Лишь тогда огонь оставит город! – продолжал Темкин. Не сразу, но толпа заводилась. Кто-то уже брал колья, топоры и вилы.

– Терять нечего, хоть иродов этих порубить успею, – сказал себе Архип, проверяя пальцем лезвие топора. Он легко поддался этим словам, как и вся остальная чернь – хотелось найти виновных в своем горе, и виновные нашлись, теперь душу переполняло неизгладимое чувство мести.

Вскоре возле Кремля собралась целая толпа, и послышался боевой клич Темкина:

– Смерть Глинским!

– Смерть! – поддержала чернь. С криками они ринулись в Кремль, озираясь по сторонам. И тут кто-то крикнул:

– Юрий Глинский в Успенском соборе! Хватай его!

Сквозь плотный дым двинулись они к собору и, ворвавшись в него, тут же растолкали священнослужителей, бросившихся выгонять их.

– Это святое место! Зачем взяли вы оружие? – вопрошали они, крестясь, но мятежники, расталкивая их, бросились к алтарю.

Юрий молился со слезами на глазах – никогда ему не было так страшно. Кто-то уже доложил ему, что народ ищет Глинских для расправы. С иконы на него глядел страдающий Христос. Глинский кланялся до самого пола, уповая лишь на спасение Господа. И когда он снова поднял голову, то увидел вместо лика Иисуса отрубленную голову Воронцова. Бледное, мертвое лицо расползалось в улыбке, и затем у головы открылись глаза.

– Прости меня, Господи, – прошептал Юрий и зажмурился. Он услышал приближающийся топот десятков ног, крики.

– Глинский! Где ты? Выходи! – кричали мятежники. Но даже в дыму, проникшем в собор, они сумели найти Юрия Глинского. Он прижался к алтарю, вцепившись в него пальцами, и жалобно молился, закрыв глаза – боялся снова увидеть мертвую голову…

– Вот он! Хватай!

Архип первым бросился на Глинского и услышал испуганный визг:

– Чего вы хотите? Пощадите! Пощадите!

Юноша ударил его ногой в лицо, повалив на пол, и уже занес топор, как Глинский, вскочив, бросился в сторону. Но там его уже ждали. Далеко убежать он не смог. Словно голодные звери, накинулись на него мятежники. Среди них был и Архип. Они били, топтали государева родственника. Кто-то уже всадил ему в спину кол. Священнослужители беспомощно бросались на колени, горячо молясь.

– Отставьте меня! Оставьте! – отчаянно борясь, молил Юрий Глинский, но Архип, прижав его к полу, сильно размахнувшись, ударил боярина топором в голову. Брызнувшая во все стороны кровь не успокоила мятежников – все они принялись рубить и колоть несчастного. Когда насытились жестокостью, взяли его за ноги и выволокли из собора, оставляя на полу широкий кровавый след. На месте у алтаря, где только что лежал Глинский, разлилась огромная, густая лужа крови.

На ступенях собора толпа разделилась – одна часть протащила убитого к воротам Кремля, где и бросили обезображенное тело, а другая кинулась грабить и жечь имения Глинских.

– Где Михаил Глинский и его мать-ведьма? – кричал Темкин. – Их тоже надо схватить! Режьте! Рубите! Грабьте!

На этот ужас из окна государева дворца глядела Анна Глинская. Она увидела, как выволокли убитого сына из собора, видела, как заполыхало вдали их имение. Княгиня так и стояла, словно каменное изваяние, озаряемая светом пожарищ. Лицо ее ничего не выражало, будто не видела жестоко убитого сына, словно не лишалась богатого имущества. Одна мысль сидела в голове бездушной старухи – она потеряла власть! И даже смерть собственного сына не могла затмить этого…

– Матушка! Матушка! – ворвался в покои перемазанный сажей Михаил Глинский. – Скорее! Нужно уходить! Они ищут нас!

– Это все боярские козни, – в ответ устало проговорила старуха. – Это все бояре…

– Матушка! Скорее же! Нас ждут! Пойдем! Нас проведут через подвалы и подземные ходы, чтобы мы не попались в руки этой черни! – продолжал кричать Михаил. В глазах его стояли слезы. Он схватил мать за руку, но она брезгливо одернула ее и сказала, обернувшись наконец к сыну:

– Они убили Юрия, а ты готов сбежать и ничего не сделаешь, чтобы им противостоять!

Увидев лицо матери, Михаил невольно отступил – оно постарело вмиг, высохло и на фоне пожарища за окном казалось, будто видел он демона.

– Поедем в Ржев, в тамошние имения! Там тихо! К черту Москву… К черту Россию! Переждем и в Литву отправимся! – дрожащим голосом проговорил Михаил. Анна перекрестилась и укоризненно поглядела на сына. Она жалела о той власти, которой лишалась. Но жизнь была дороже.

– Веди меня. Слуг же отправь мятежникам навстречу. Пусть задержат их! Зря мы приехали в эту варварскую Московию, – бормотала старуха, – я лишилась мужа, дочери, теперь и сына… Кровавая Московия…

Когда ворвалась толпа во дворец, Глинских в нем уже не было. Но их слуги с оружием в руках накинулись на бунтовщиков, завязалась рубка. Архип умело, как учил отец, махал топором во все стороны, попадая по головам, плечам, рукам. В кровавой драке все слуги Глинских были перебиты.

– Скорее! Государь в Воробьево! Отправимся туда! – крикнул кто-то еще из толпы, подняв вверх окровавленные вилы.

– Там змеи залегли! Ничего! Вытравим их оттуда! – вторили голоса.

Москва горела второй день, и вскоре в городе гореть уже было нечему. А восстание лишь набирало силу и грозилось перекинуться в подмосковные селения…

Иоанн, находящийся в то время в Воробьево, едва ли сразу узнал о новом пожаре в Москве. Но более его поразила весть о народных волнениях. И доложили ему, что поднялась чернь с обвинениями против Глинских, что убили дядю царя, что бабка его Анна и дядя Михаил уже покинули столицу.

Иоанн беспомощно метался по покоям, нервно оглядываясь по сторонам. Затем услышал испуганный шепот – за стеной горячо и слезно за утопающую в огне Москву молилась Анастасия.

– Государь, народ сюда идет. Думают, укрыл ты у себя Глинских, – докладывал Алексей Адашев, всюду сопровождавший царя. Иоанн, сидя в кресле, направив страшный взгляд в окно, с испугом посмотрел на Алексея и прошептал:

– Что? Что делать? Лешка, посоветуй, как исправить все?

Адашев склонил свою светлую кудрявую голову, расправил широкие плечи и с мягкой улыбкой взглянул на государя своими яркими лучистыми глазами, источавшими само добро:

– Не блещу мудростью, я лишь твой скромный слуга, великий государь! Но есть один старец, который сможет помочь тебе. Имя его – Сильвестр. Он протопоп в Благовещенском соборе, близок Макарию. Я сам с ним познакомился случайно, накануне свадьбы твоей. Послать за ним?

Иоанн все больше верил этому молодому человеку. Но более всего царя привлекало в Адашеве, помимо умного слова, его незнатное происхождение. Наконец, рядом с ним человек, с которым не связано местничество, который не будет бороться за власть, хвастаясь наличием крови Рюрика в жилах. Он располагал к себе своей открытостью и преданностью. Потому не было рядом с государем другого слуги, которому бы он настолько верил.

– Веди своего старца, – отрешенно проговорил Иоанн и врылся пальцами в свои нечесаные волосы. Адашев поклонился и вышел, тихо скрипнув дверью.

А царь глядел в окно, видел вдалеке красное зарево – это горела его столица. Небо над очерченной тьмою Москвой казалось черно-красным. Там сейчас льется кровь.

А что может он? Царь, хозяин Русской земли, защитник веры…

Что он может против огня? Всепожирающего, беспощадного. Как защитить свой народ? Как защитить от народа самого себя?

Задаваясь всеми этими вопросами, Иоанн, почувствовав свою ничтожность, осел в кресле и закрыл лицо руками. Вскоре (видимо, здорово гнали) прибыл тот, кого он ждал.

Услышав скрип открывшейся двери и стук шагов, Иоанн убрал от лица руки и взглянул на пришедшего. Это был невысокий худощавый старик с длинной седой бородой, одетый в выцветшую черную рясу. Взгляд его, которым он пронзал юного царя, был тяжелым, суровым. Левой рукой старец опирался на деревянный посох. Он вознес к небу правую руку, словно пророк, и произнес властным, низким голосом:

– Объяли меня волны смерти, и потоки беззакония устрашили меня, цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня. Но в тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал, и Он услышал из чертога Своего голос мой, и вопль мой дошел до слуха Его…

Государь сидел в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, а старец, приближаясь к нему, продолжал:

– Потряслась, всколебалась земля, дрогнули и подвиглись основания небес, ибо разгневался на них Господь. Поднялся дым от гнева Его и из уст Его огонь поядающий; горящие угли сыпались от Него. Наклонил Он небеса и сошел; и мрак под ногами Его; и воссел на Херувимов, и полетел, и понесся на крыльях ветра; и мраком покрыл Себя, как сению, сгустив воды облаков небесных; от блистания пред Ним разгорались угли огненные. Возгремел с небес Господь, и Всевышний дал глас Свой; пустил стрелы и рассеял их; блеснул молниею и истребил их!

Иоанн слушал его, как завороженный, пораженный неимоверным страхом. Сам Господь говорит устами этого старца!

– Так и ты, царь, забыл народ свой, не слышишь глас его! Ждешь, когда сойдет Господь, чтобы поразить народ твой и истребить православных! И там… – Старец указал в окно, где над небом все больше росло красное зарево. – Там уже готово все к тому! Недостойно живут православные! В пороке, воровстве, злобе живет русский народ! А ты, покровитель его, пируешь, пьешь вино, ешь хлеб! Но стол твой изъеден червями! Сам Господа забыл и Россию в грехе топишь! Первый огонь показал гнев Божий, но ты не увидел его. Господь беспощаден к нечестивцам! Второй огонь уничтожил твой Вавилон. Потому третий огонь испепелит тебя самого!

Иоанн почувствовал, как у него перехватывает дыхание, на глазах выступили слезы. Старец стоял над ним, как грозный идол, глядел на него сверху с презрением:

– Государство твое гибнет, едва успело оно поднять голову. И виной тому – ты! И вот уже висит над тобой страшная кара – идут за тобою бунтовщики. Москва – пепел. Но ей нужно было сгореть, чтобы очиститься от зла твоего! И чтобы ты очистился от зла своего! Будь праведным! Делай, что велит Господь! Делай, что обещал, когда царские бармы надевал!

Закрыв лицо руками, Иоанн заплакал. Он – причина всех бед. Он – неугодный государь. Так может, отдаться в руки бунтовщиков, чтобы воздали ему по заслугам, забывшему народ свой?

– Не печалься, – уже более мягко продолжал старец и положил свою тяжелую руку на плечо Иоанна. – Беру на свою душу грехи твои! Ты же подними голову свою, услышь глас Божий! Пора стать великим государем! Я, протопоп Сильвестр, буду наставником твоим. Советником стану твоим в мирской и духовной жизни!

Иоанну вдруг сделалось хорошо. Он утер мокрое от слез лицо и улыбнулся. Затем поцеловал руку старца и проговорил:

– Будь же со мною, Сильвестр! Огради меня от грехов, чтобы не гневался Господь на меня! Я стану таким государем, каким ты сказал!

В этот момент в покои вошел Адашев. Он поклонился государю в дверях. Иоанн, улыбаясь, сказал своему слуге:

– Нужного человека привел ты ко мне, Алешка! Сам Господь направил его ко мне!

– Благодарю, великий государь! – снова с поклоном продолжал Адашев. – Только пришел я сказать, что бунтовщики рядом. Надобно их обратно в Москву отправить. Да только кого они слушать станут, кроме тебя? Пора выйти к ним!

Иоанн взглянул на Сильвестра, будто просил у него разрешения. Протопоп кивнул с легкой улыбкой.

– Что ж, – решительно сказал Иоанн, – бери людей! Скажи Петру Шуйскому, дабы ехал со мною и не отставал! Дайте мне коня!

Когда подходили к Воробьево, Архип одним из первых увидел отряд всадников, стремительно несущихся навстречу вооруженной толпе бунтовщиков.

– Стой! – скомандовал богатырь, ведущий толпу, и встал, опершись на рогатину. Впереди всадников Архип заметил юношу в богатой одежде. Его длинные рыжеватые волосы развевались на ветру. Он сидел на красивом белом жеребце, которого тут же остановил, увидев перед собой мужиков, грязных от сажи и крови. На черных лицах четко выделялись белки глаз.

Поднятием руки вверх юноша остановил своих всадников и молча глядел на толпу. Жеребец мотал головой, бил копытом о сухую землю.

– Это царь! Это царь! – прошелестела толпа, кто-то уже порывался упасть на колени, но богатырь закричал на них:

– Помните, зачем пришли! Стойте! Встать!

– И зачем же вы пришли? – спросил Иоанн спокойно, натягивая поводья. Не сразу, но толпа закричала:

– Глинские! Отдай их нам! Мы знаем, что в Воробьево укрылись они! Из-за них, собак, все беды! Посмотри! Вся Москва сгорела!

– Их нет там! – отвечал царь. – Разворачивайтесь и уходите обратно! Вот и я еду в Москву!

– Нет! Отдай их нам! Не верим! Сожжем все Воробьево, но их, псов, достанем!

К Иоанну подъехал на коне закованный в броню Адашев. Он уже был готов броситься на толпу с саблей. Иоанн взглянул на него, Алексей шепнул сквозь зубы:

– Только дай приказ, мы их всех порубаем тотчас…

Петр Шуйский, также облаченный в доспехи, о чем-то говорил всадникам, недоверчиво глядя на бунтовщиков.

– Люди! Москвичи! Слушайте! Обещаю, что все, кого вы проклинаете, получат по заслугам! И я стану для вас царем! Вместе мы построим новую Москву! Вместе избавимся от татар, угрожающим нашим землям! Не время сейчас грабить и убивать! В единстве наша сила! В любви друг к другу и к Богу!

Предводитель, видя, как млеет толпа от сладостных слов государя, хотел было возмутиться, напомнить, для чего они все сюда шли, но побоялся.

Бунтовщики опускали оружие, крестились и падали перед царем на колени. Иоанн со слезами на глазах глядел на них, высоко вздымалась его грудь от волнения. Адашев улыбнулся государю.

Архип был из тех, кто не преклонил колена. Он глядел на государя, и перед взором его встал далекий день, когда Иоанн насиловал сестру Архипа на его глазах. Вспомнил, как потом она, обесчещенная, хотела наложить на себя руки. Отец сетовал, что отныне она никому не нужна и хотел отправить ее в монастырь. И теперь оба они обратились в прах в страшном огне пожара, задохнувшись во сне от угарного дыма…

– Нам Москву нужно из пепла подымать! – крикнул царь твердым голосом. – Так будем же едины! Возвращайтесь обратно к своим семьям, к своим погоревшим дворам – и стройте! Поможем, чем угодно. И пусть Господь нам поможет…

Архип надеялся заглянуть ему в глаза, надеялся, что государь вспомнит его, и Архип, потерявший все, был готов убить Иоанна. Царь на какое-то время задержался взглядом на Архипе, коего, перемазанного сажей и кровью, вряд ли можно было узнать, но государь узнал его взгляд – это было видно по его внезапно вытянувшемуся лицу. Он узнал тяжелый, пристальный взгляд того мальчика, вышедшего защищать свою сестру с вилами в руках. И царь не выдержал этого взгляда, тронул коня, увлекая за собой остальных всадников.

Когда вошел Иоанн в Москву, огонь уже угас. Неимоверный запах гари стоял над пепелищем. Обугленные кучи вместо домов, черные от копоти стены Кремля и соборов. Всюду трупы, обугленные, превратившиеся в прах. Более полутора тысяч жизней унес огонь в те дни! Плач и стенания над Москвой. Такой Иоанн увидел свою столицу, осознавая, что виной всему он. Уничтожение города огнем не что иное, как Божья кара. Пропустив через себя все то, что он увидел, Иоанн закрыл лицо и заплакал.

В это время с почерневшего неба полился дождь, омывая обугленную землю. Первым делом Иоанн ринулся на Соборную площадь, узрев, что белоснежные соборы и храмы, выстроенные дедом, значительно пострадали от огня, стояли черные, выгоревшие снаружи. Внутрь огонь так и не проник, но все равно требовалось восстанавливать все заново. Сильно пострадали верха Успенского собора. Царь тут же послал узнать, не пострадали ли там гробницы священнослужителей, к счастью, и они уцелели, кроме того, что почернела серебряная рака святителя Петра – первого митрополита Московского. Вскинув голову, царь долго глядел на страшный вид собора и сказал Адашеву, будто невзначай:

– Надо бы закрыть купола медными листами… с золотом…Гробницу Петра… тоже в золото…

А за городом Петр Шуйский собрал некоторых схваченных зачинщиков восстания, среди которых был и упомянутый ранее великан. Бунтовщики, уйдя от государя, думали, что простил он их. Но едва они подошли к Москве – отряд пищальников встретил их шквальным огнем. Всадники бросились хватать их, дабы предать казни как изменников. Несмотря на безумный страх перед смертью, не выдал тот богатырь тех, кто велел ему возглавить толпу бунтовщиков – Захарьина, Челяднина, Темкина и Скопина. А ведь мог бы, и кто знает, куда бы повернула наша история, сделай он это… Безвестный богатырь и еще десяток бунтарей были казнены в тот же день.

Архип избежал казни, чудом отбившись от возвращающейся в Москву толпы. Когда все закончилось, волнующие мысли отхлынули, пришло осознание, и он наконец разрыдался. Плач вырвался из него одновременно со слезами, брызнувшими из глаз. Так и стоял он у сгоревшего дома своего, стиснув зубы и зажмурив глаза. Тут, прямо под этой грудой пепла, покоятся останки его родных, наверняка обратившиеся в прах.

Казалось, их смерть возродила в нем что-то новое, сильное, вдруг появилось желание биться до последнего – с жизнью, с самой судьбой, так жестоко обошедшейся с ним. И однажды вновь встретиться с государем… Взяв на руки щенка, Архип, босой, без одежды и еды, ушел из города. Наклонившись к скулящему щенку, проговорил он:

– Не будет нам счастья в Москве. Все я потерял – и дом, и семью. Пойдем в Новгород, там все иначе, тятя говорил. И люди другие. И…

В ответ щенок жалобно затявкал.

– Ну, не горюй! Доберемся! Добрые люди помогут! Даст Бог – будем в Новгороде. А если нет – так надо было бы сгореть в этом пожаре вместе с остальными…

С рассветом ушел он, навсегда оставив Москву.

* * *

Осенью младший брат царя, слабоумный угличский князь Юрий, женился на дочери боярина Палецкого. Подле царевича был его советник Федор Скопин – сдержал свое слово Григорий Захарьин![19] С невестой в покоях перед свадьбой Ульяна Захарьина, теща государя, жена Даниила, царского шурина и… жена Алексея Адашева, ставшего ближайшим советником Иоанна. Помимо прочего его отец получил чин окольничего, что означало одно – Захарьины и Адашевы с равной быстротой набирали силу при дворе.

Царь, прибывший с супругой Анастасией, с подозрением заметил, что на свадьбе не было Михаила Глинского, родного дяди жениха. Подозрения его оправдались – вскоре подошел Адашев и что-то шепнул Иоанну на ухо. Тут же улыбка сошла с его лица, между бровями образовались две складки. Плохую весть донесли государю…

Все еще опасавшийся расправы, вместе со своим другом и соратником, псковским наместником Иваном Ивановичем Пронским, уходил к литовской границе дядя царя Михаил Глинский. И вот вдвоем они шли короткими дорогами, надеясь в скором времени пройти заставу.

– Псковичи на меня также зуб точат! А что? Нет больше Юрия, брата твоего, который мне дал в кормление этот город! Кто меня защитит? С тобою в Литву уйду! Целее будем! – говорил Пронский, нервно смеясь.

– Мать моя, старуха, совсем обезумела, сказала, в Литву не сунется. Внука не хочет оставлять! Что этот внук сделал, чтобы свою семью защитить? А теперь, если схватят – так вообще голову сымет, – говорил Глинский. – Да и негде нам в Москве жить теперь! Все пожгли, растащили, собаки!

Беглецы были настолько увлечены разговором, что позабыли об осторожности, и не сразу заметили группу всадников, наблюдавших за ними издалека. Их главой был Петр Шуйский. Довольная ухмылка скривила его рот – как не отомстить Глинским, когда представилась такая возможность! Молча указав вперед плетью, пустил князь своих всадников за беглецами.

– Вот государь! На границе с Литвой поймали их! Удирали, как зайцы! – восклицал довольный Шуйский, указывая на Пронского и Глинского. Они стояли на коленях, руки их были связаны впереди. Иоанн стоял у окна, не оборачиваясь, сложив за спиной руки.

– Ступай, Петр Иванович, – спокойно сказал он. Шуйский ушел, и Михаил Глинский с усмешкой проговорил:

– Вот кто служит тебе теперь! Забыл, как отец его ноги клал в кресла твоего отца?

Когда Иоанн повернулся к беглецам, Михаил тут же замолчал, улыбка сошла с его губ. Лицо Иоанна было перекошено гневом, безумные глаза выпучены, зубы стиснуты.

– Молчи, смерд! Подумай лучше о своих грехах. Приказал я пытками не выбивать правду от вас, да, видать, зря. Решил дождаться свадьбы моего брата, думал, что в Москве не будет никого, что не узнаю я о побеге вашем?

Михаил, тяжело дыша, начал подползать к царю, затем бухнулся на пол, сильно ударив голову. Заплакал. Нарочно выдавливал слезы и Пронский.

– Прости нас, государь! Прости! Прости, что не выехали на свадьбу князя Юрия Васильевича! О своей душе думали больше, чем о свадьбе! Как есть, неверно донесли тебе! Мы ехали на богомолье в Оковец!

Иоанн в ярости схватил дядю за волосы и прошипел ему в самое лицо:

– Ты был у границы! Да пусть отсохнет и отвалится твой поганый язык, смерд, за ложь перед твоим государем!

Глинский зарыдал в голос, приговаривая:

– Прости нас! Прости! Я же родственник твой! Не гневи Бога, пощади! Пощади! Я… Я… Прости, государь! Я же помогал тебе… Мы же родня с тобою!

Иоанн брезгливо толкнул его на пол и снова отошел к окну, повернувшись к ним спиной. Михаил, уткнувшись лицом в пол, продолжал всхлипывать и мычать.

– Бояре и митрополит Макарий вступились за вас. Просили простить. И в знак того, что Господь сохранил меня после великого пожара, я прощу. Но убирайтесь отсюда прочь, чтобы не видели вас мои глаза! Не искушайте меня…

Глинский поднялся, начал подползать к Иоанну, чтобы поцеловать ему руку, но царь приказал грозно:

– Увести их!

– Прости нас! Прости! – кричал Михаил со слезами, пока его наконец вместе с Пронским не выволокли из покоев. Оставшись один, Иоанн тяжело вздохнул и перекрестился. За окном, на расчищенных от мусора и гари улицах горожане и дети боярские тащили деревянные бревна и балки. Отовсюду был слышен стук топоров, тесел[20] и шорох скобель. Из пепла поднималась великая Москва.

А тем временем народ, угнетенный поборами и несправедливостью, царившей всюду, после восстания в столице уже начал бунтовать во многих других городах – впервые чернь подняла руку на царскую семью, заявив о своих правах! Не было такого еще на Русской земле. Пора было что-то менять, это знали и чувствовали все, в том числе и молодой царь…

Часть вторая. Казань

Глава 1

Среди равнин и болотистых лесов стоит Господин Великий Новгород. Одним видом своим внушал он могущество и твердость. Недаром на протяжении многих веков Новгород не позволял русским князьям полноправно владеть собой – всегда горожане его были себе на уме. И пусть покорился Москве сей город, родоначальник русской истории, все равно остались меж двумя твердынями неприязнь и соперничество, а новгородцев всегда считали алчными, жадными и коварными, готовыми в любой момент ударить в спину.

Архип наконец добрался сюда и узрел издали крепкую крепостную стену и возвышающиеся над ней купола выбеленных многочисленных храмов. Как и в Москве, слободки окружали по краям город, рассеченный широкой рекой Волхов. На другом берегу виднелся Новгородский Детинец, древнерусская крепость, перестроенная Иваном Великим и теперь кажущаяся вовсе неприступной со своими зубчатыми стенами и мощными башнями с шатрообразными деревянными верхами. Вот из него и виднелся легендарный Софийский собор, строенный еще Ярославом Мудрым. Здесь все дышало величественной стариной, в архитектуре ощущалась гордость и надменность самого города, будто не до конца смирился он с тем, что принадлежит Москве.

Архип долго добирался сюда, перебивался у добрых людей, помогая им по хозяйству. Одним даже оставил своего щенка – нечем было кормить. Далее примкнул к купцам, дабы защитить себя от лихих людей. И прибыл он в Новгород лишь в ноябре 1547 года. Уже начинались морозы, благо охотник один из глухой деревни отдал ему заячий тулуп, ноги Архипу перевязал суконными онучами.

Тускнеющий Новгород уже укрывала поземка, река покрылась тонкой коркой льда. А город все еще был многолюден, и гомон был слышен даже издалека. Глядя на купола Софийского храма, Архип перекрестился и пошел навстречу своей судьбе.

Чем больше Архип вглядывался в холодные, безразличные к чужому горю лица новгородцев, тем меньше надеялся он на место у огня и горячую еду в чьем-нибудь доме сегодня. И все же прав был отец – новгородцы другие, суровее и деловитее москвичей, и уж тем более всех прочих жителей Руси.

Сначала пробовал просить еды, ходя по переполненному торжищу, но замечал лишь раздраженные ответные взгляды, или вовсе выслушивал брань от бородатых мужиков.

Город сам вывел его к Софийскому храму, у стен которого сидели калеки и юродивые. Изредка перезвон колоколов заглушал их сумасшедший гомон. Вышедший из храма толстопузый купец, возвышающийся среди оравы детей разных возрастов, бросил в вытоптанный грязный снег горсть медяков. Тут же со звериным рычанием нищие бросились драться за них. Архип, ежась от озноба, страдальчески взглянул вверх на софийские купола и подумал неволей: «Господи, довольно испытывать меня!»…

Прислонившись спиной к выбеленной стене храма, медленно осел на землю, чем тут же обратил на себя внимание нищих и калек. Сначала они перешептывались меж собой, затем злостно всматривались в незнакомца, верно, помышляя плохое против него. Но Архипу было все равно, он, отчаявшись, закрыл глаза, и слезы катились по его черному от грязи лицу. Не сразу даже почуял, как кто-то встал над ним.

– Не похож ты на калеку! Чего расселся тут?

Архип открыл глаза, думая уже, что кто-то из здешних «постояльцев» хочет проучить его, но увидел крепкого, высокого старика в овчинном тулупе, с непокрытой головой.

– Есть нечего, подай, дедушка, – прошептал Архип неожиданно для себя.

– Ты чьих будешь? Холоп беглый аль кто?

– Из Москвы я бежал. Хата со всем городом сгорела, все мои погибли, а я…

– А ты пришел в Великий Новгород счастья искать? – перебив, усмехнулся дед.

– Вижу, нашелся сын твой! – услыхали они третий голос. Рядом стоял полуголый, грязный юродивый, коих особенно почитали на Руси и не могли не слушать их пророчеств. Но старик нахмурился, возмутился:

– Какой он сын мне? Сроду не было у меня детей!

– Теперь есть, кому дело свое передать, ты счастливый человек, Кузьма! – усмехнулся юродивый и побрел прочь. Архип удивленно глядел ему вслед.

– Вставай, иди за мной. Околеешь тут, и никто тебе не поможет. Или эти вот. – Дед покосился на нищих. – Сами тебя прибьют. Пойдем!

Еще не ведая, куда его поведут и чем придется заниматься, Архип с радостью вскочил и пошел следом за дедом Кузьмой.

Терем его стоял на отшибе, прямо при въезде в город. Архип смерил строение взглядом и подумал о том, что отцовский дом был куда скромнее. Но Кузьма повел Архипа не к крыльцу, а в небольшую пристройку, оказавшись в которой стало понятно, что это кузница. Посреди, рядом с бочкой, стояла наковальня, молот, щипцы и другие инструменты покоились тут же. Неподалеку находилась печь. В дальнем углу, в полумраке, на столе лежала кольчуга, разложены были множественные наконечники стрел.

– Подмастерьем моим будешь! – заявил Кузьма. – Так что учись сему ремеслу, да поскорее! А коли увижу, что станешь лениться или будешь плохо работать – выгоню, и живи как знаешь! Пойдем в дом! Щи погрею!

Вытерев нос рукавом тулупа, Архип зашагал следом за своим новым знакомым. Дом его был просторным, но пустым. Видно было по убранству, что когда-то за порядком здесь следила женщина. Судя по загону за печью, старик раньше держал скотину. На деревянных стенах висели пучки каких-то трав, в каждом углу – икона. Уютно запахло горящими дровами и повеяло теплом.

В жизни Архипа началась новая глава…

* * *

Все было готово к великим свершениям. И первым делом Иоанн решил покончить с вечным врагом России – Казанским ханством.

Давно уже, еще до рождения самого Иоанна, шла борьба между Москвой и Казанью. Вечные походы, войны сопровождались бесчисленными набегами татар. Три крупных осколка Золотой орды – Казанское, Астраханское и Крымское ханства веками пили русскую кровь. Их поддерживало еще одно сильное тюркское государство – Ногайская орда. На востоке у России был сильный враг.

Страшны были их набеги. Рязанская и Северская земли опустошены крымцами, в то время как казанцы жгли Галич, Устюг, Пермь, Вятку, Низовскую землю. Сколько крови и слез было пролито в тех краях! И, казалось, не будет конца мучениям русского народа…

Иван Великий сумел установить протекторат над Казанским ханством, но после его смерти началась война, которую Василий Третий проиграл, утеряв власть над Казанью, хотя он не переставал всячески влиять на ход событий, происходящих там – подкупал эмиров, а затем сажал на престол преданных ему ханов.

За полтора года до московского пожара русскому правительству удалось посадить на казанский престол своего сторонника – Шах-Али хана, касимовского правителя. Жаждущий заполучить казанский трон, он открыто признал то, что является верноподданным Москвы. Но вскоре Шах-Али был свергнут своим противником Сафа-Гиреем, чудом остался в живых и звал Иоанна в поход против узурпатора.

В близком кругу Иоанн после венчания на царство все чаще обсуждал возможность похода на Казань. Притом не обычный поход, который русские воеводы начинали едва ли не ежегодно лишь ради того, чтобы показать свою силу. Нужна была настоящая война, дабы навсегда покончить с Казанью.

Как правило, в ближний круг государя после московского пожара входили Адашев, Сильвестр, митрополит Макарий. Протопоп громогласным голосом внушал царю, что перед ним есть великая миссия – обратить в прах ордынцев и покорить восточные народы. Образованнейший Адашев упоминал о выгодах захвата Казани.

– Только подумай, государь, что сможем мы торговать с Ираном, богатым шелками. Купечество волной повалит по Волжскому торговому пути, перестав бояться кочевников. И землица у Казани какая, государь! М-м-м! Подрайская землица! Нет земли плодороднее! Нужна нам Казань, нужна!

Макарий считал войну с мусульманами священной:

– Пора, государь, вести войско на защиту святых церквей и православных! Доколе церкви на Руси от рук ордынцев гореть будут? Доколе народ православный страдать будет? Ты – их защитник! Тебе освободить суждено навеки христианство от басурман!

В ноябре молодой царь собрал большое войско и объявил о начале похода на Казань. Иоанн встал во главе своей рати. Уже думалось ему, как дрогнут татары от московских пушек, как придет знать казанская в ноги ему кланяться, как помнить будут о нем потомки как о победителе над вечным врагом православного народа.

Но когда войско двинулось из Владимира к Нижнему Новгороду, а оттуда вниз по Волге, внезапно потеплело и пошли сильные дожди.

– Государь, может, шатер установим? Чего мокнешь под дождем проливным? – говорил Иоанну его рында, брат царицы Данила Захарьин. Но Иоанн раздраженно отмахнулся, оглядываясь на свое войско, сраженное стихией. Пушки тянуть невозможно, ратникам тяжело было идти. Молились лишь об одном – чтобы перестало так нещадно лить! И не было конца затянувшемуся серому небу, холодные многочисленные капли били по головам постоянно. А ночью холодало, и многие в войске начали болеть.

Но поход продолжался. В один из дней, когда переходили Волгу, лед под ногами сотен русских воинов обрушился. Вместе с ними утонула большая часть пушек. Стиснув зубы, Иоанн смотрел на барахтающихся в ледяной воде ратников в тяжелых доспехах, видел их обреченные лица. Все они спустя мгновения пропадали в страшной черной бездне.

Стало понятно, что вести дальше целое войско крайне опасно – больше половины ратников болели, большая часть артиллерии потеряна. Был собран военный совет. На берегу Волги установили большой царский шатер, в котором собрались главные воеводы похода – Александр Горбатый-Шуйский, Семен Иванович Микулинский, Петр Иванович Шуйский, Михаил Иванович Воротынский, Иван Петрович Челяднин, Иван Иванович Пронский, Дмитрий Бельский. Подле царя был и Адашев с братом Данилой и отцом, ставшим недавно боярином. А позади, в белой, шитой серебром одежде, с золотым топориком в руках стоял еще один рында[21], сопровождавший царя – молодой Иван Мстиславский. И он, и все присутствующие и подумать не могли, что спустя лишь пять лет в новом походе этот знатный мальчик будет одним из главных воевод в царском войске…

Было решено оставить артиллерию и часть войска.

– Уходи, государь, обратно в Нижний Новгород и там жди вестей, – на военном совете сказал Иоанну воевода Микулинский. – Мы с полками двинемся дальше к реке Цивиле. Там нас ждет с конницей Шах-Али. Даст Бог, разгромим казанцев!

Иоанн вгляделся в его пожилое суровое лицо с седыми бровями. Уже много лет он воюет против кочевников, верно служил великому князю Василию Ивановичу и матери Иоанна, Елене. Никогда не принимал участия в заговорах и интригах – просто делал свое дело, защищал родину. Царь верил ему.

– Верно говорит Семен Иванович! Уведем отсюда ратников, пока все не перемерли тут! – кивал Михаил Воротынский. Это был крепкий тридцатилетний мужчина с ясными глазами и светлой бородой. Иоанн помнил, как опасалась этого воеводу покойная матушка. Михаил Иванович, потомок черниговских князей Рюриковичей, владел Воротынским княжеством, которое по статусу своему походило на удельное. То и дело Елена, а теперь Иоанн ждали вестей, что князь Воротынский будет в сговоре с татарами или Литвой – он имел все возможности стать врагом. Но Михаил Иванович смиренно служил русскому царю, несмотря на недоверие. Он знал об этом, но никогда не посмел возмутиться – немногословность была его главной чертой. Ныне князья Воротынские стали еще ближе государю, ибо царице Анастасии приходились сродными братьями[22].

– Стоит послушаться воевод, государь, – шепнул Иоанну Адашев. Царь, сдвинув брови, на некоторое время задумался. Воеводы в ожидании глядели на него.

– Что ж, будь по-вашему, – вздохнул царь, вставая с кресла. Следом за ним поднялись со скамей воеводы.

– Я отправлюсь с войском в Нижний Новгород и буду там ждать вестей. Со мною уйдут все больные и раненые. Мы выступим, ежели будет нужна подмога. Храни вас Господь. – Иоанн перекрестил Воротынского и Микулинского. На этом совет был окончен…

* * *

Над укрытой утренней дымкой Казанью с минарета мечети протяжным пением муэдзин призывал всех к молитве. Город оживал, люд толпами тянулся к городской мечети по узким улочкам. Среди горожан царит смятение и страх – московский царь идет с походом на Казань, хан уже выступил с войском навстречу неприятелю. Потому сегодня горожане молятся усерднее, надеясь, что Аллах всемогущий не отвернется от них.

Царица Сююмбике молилась в своих просторных, богатых покоях, уже одетая в длиннополый парчовый светло-голубой сарафан, украшенный каменьями; волосы укрыты под цветастым калфаком, на котором так же сверкают драгоценные камни. Она тоже молится усердно, коснувшись лбом ковра, но мысли ее совсем о другом.

Когда молитва была закончена, она поднялась с ковра, звеня многочисленными украшениями, позвала служанок, ударив в серебряное блюдо – пора было переодеваться.

Для проветривания отворили окна с узорной решеткой, и в покои постепенно проникли запахи пряностей и красок – недалеко от дворца находился шумный рынок Ташаяк, где уже гомонил люд. Сююмбике любила наблюдать, как внизу, среди цветастых торговых лавок, снует народ, а торговцы силятся перекричать друг друга, показывая свои товары. Некоторые пожилые торговцы в ярких халатах, прикрыв глаза, сидят в тени, отмахиваясь от мух. Рев верблюдов и ослов, ржание лошадей, гомон – все слилось в один звук, чуть отдаленный, но так любимый царицей – это говорило о том, что город жил!

Сююмбике сидела в кресле в нижней рубашке, с распущенными черными волосами, устремив взгляд в окно, из которого был виден ханский двор и грудящиеся на нем государственные здания, окруженный каменной крепостной стеной. А над стеной, поодаль, возвышалась главная белокаменная мечеть, самая высокая в городе.

Гомон и шум улиц доносились и с другой стороны, оттуда, где стоял городской посад – там жили горожане и ремесленники. Это было поистине диковинное, суетливое место. Посад был большим, и его окружала уже деревянная, крепкая стена с многочисленными башнями.

Сююмбике любила этот город. Но любовь эта возникла далеко не сразу. Она, дочь ногайского бия Юсуфа, была выдана в возрасте двенадцати лет за своего сверстника, Джан-Али хана, правителя Казани. Это был согласованный с Москвой брак – так великий князь Василий пытался сблизиться с Юсуфом, связав династическим браком дочь ногайского бия с ханом, которого сам посадил на трон Казани.

Джан-Али был грубым, жестоким мальчиком, с первых минут знакомства со своей супругой он дал ей понять, что любви меж ними быть не может, а о детях и вовсе не следует мечтать, и вообще, если бы не правительница Ковгоршад, благодаря которой Джан-Али и стал ханом, он бы вообще не женился на Сююн. Говорил, что, как только эта старуха умрет, Джан-Али бросит Сююмбике в темницу, где ее сожрут крысы. Несчастная Сююн слезно умоляла отца позволить ей вернуться домой, и Юсуф не оставил этого без внимания – отношения Ногайской орды с Казанью были испорчены, что беспокоило казанское правительство.

Хан отдавался утехам, притом непристойным (говаривали, что мальчик предпочитает мужчин), а государством правил хитрый карачибек Булат и старая ханбинка Ковгоршад, сестра последнего хана из рода Улу-Мухаммеда, основателя Казанского ханства. Эта властная, решительная женщина обладала великой властью и не выпускала ее из своих цепких рук. Грузная, суровая ханбинка держала юную Сююн в строгости, старалась лишний раз не выпускать ее из покоев. Меж ними не было отношений матери и дочери, как полагала изначально Сююн. Со временем все больше казалось, что Ковгоршад вообще вряд ли когда-нибудь кого-то могла любить.

Когда в Москве умер великий князь Василий, влиявший на управление Казанью, Ковгоршад и Булат, решив избавиться от «опеки» русских правителей, позвали на престол Сафа-Гирея, крымского хана, давнего врага Москвы. Он уже занимал казанский престол после своего дяди, крымского хана Сахиб-Гирея, и благодаря Булату правил семь лет, пока не был изгнан верными великому князю Василию эмирами. Джан-Али стал ханом после него, а теперь, спустя пять лет, уезжал в закрытой повозке, давясь слезами. Не медля, Сафа-Гирей велел убить свергнутого хана, как только его довезут до места заключения, что и было исполнено.

Ковгоршад, создавшая настоящую коалицию против Москвы, решила связать свергнутого хана и нынешнего невидимой, но прочной нитью – она задумала выдать Сююн замуж за Сафа-Гирея. Увидев маленькую, кроткую, стройную девочку с черными дугами выразительных бровей и такими же черными большими глазами, хан влюбился. Сююмбике стала его пятой женой, но Сафа любил ее больше остальных, видимо, насытившись предыдущими женами. Этот толстый, воняющий потом и лошадью степняк брал жену, словно она была не живой, а лишь куском мяса. Потом, содрогаясь от отвращения, Сююн лежала, завернутая в покрывало, а перед взором ее все еще оставалось это хищное лицо с узкими, сверкающими глазами и довольной улыбкой под свисающей дугой усов. Одно спасало юную Сююн от похотливого толстяка – он часто и надолго уходил в походы на русские земли, так как с его вступлением на престол началась новая война.

Вместе с новым ханом было создано и новое правительство, подчиняющееся Крыму. Булат, возглавивший оппозицию, начал переговоры с Иваном Федоровичем Бельским, стоявшим во главе государства тогда, и он, отразив поход крымской орды, начал готовиться к походу на Казань, но был смещен Шуйскими и вскоре убит. Когда великий князь Иоанн стал править самостоятельно, переговоры о смещении Сафа-Гирея продолжились, войско под командованием Микулинского даже выдвинулось в поход. Но хан удержался у власти, московские полки отступили.

В тот момент, когда Сююмбике спустя десять лет брака наконец забеременела, Ковгоршад и Булат свергли Сафа-Гирея, и он, бросив жен, богатства, своих приближенных, бежал в Ногайскую орду к Юсуфу, своему тестю. Беременная Сююмбике, по-прежнему оставаясь затворницей в своих покоях, возрадовалась в глубине души, надеясь, что Сафа-Гирей уже не вернется. Думала о том, что лучше пусть она останется с ребенком до конца жизни в этих покоях, лишь бы не видеть мужа.

Булат и Ковгоршад пригласили на трон Казани ставленника Москвы – молодого Шах-Али, дядю покойного Джан-Али. Совсем юным Шах-Али уже сидел на казанском столе до того, как его изгнал Сахиб-Гирей. Теперь же это был сильный муж, на которого эмиры возлагали большие надежды. Сююмбике видела его лишь однажды, как он въезжал в город. В остальное время Сююн по-прежнему никуда не выпускали, словно заложницу.

Вскоре все мечты о мирной жизни рухнули – Сафа-Гирей шел во главе ногайского войска возвращать себе престол. Было понятно, что Крымское ханство и главенствовавшая над ней Турция так просто не отдадут Казань и будут бороться за нее до последнего. Разбив высланные против него отряды, Сафа-Гирей вошел в город. Шах-Али чудом спасся и успел бежать. Булат и его сторонники были казнены, старая Ковгоршад схвачена и тайно убита в темнице.

Сююмбике, родившая к тому моменту сына, с ужасом наблюдала за этой бесконечной вереницей убийств и смертей, осознавая, что кровавая дорожка ведет к одному человеку – ее мужу, и она, ненавидевшая его все больше, ждала, когда же хан наконец умрет. Никто так сильно не хотел его гибели, как она.

Рождение сына никак не тронуло хана, в Крыму уже выросли его четверо старших сыновей, притом из последнего похода Сафа-Гирей привез русскую беременную наложницу. Сююмбике и новорожденный Утямыш продолжали оставаться отшельниками ханского двора.

Теперь, когда стало известно о новом походе Москвы на Казань, и Сафа-Гирей с воинством выступил против врага, у Сююмбике вновь появилась надежда, что он погибнет. Хан ушел, и она, сидящая в кресле, смотрела на оживленный город, с ужасом представляя, как сюда войдут русские – померкло солнце, руины, пыль и дым, кровь всюду, посады и мечети горят, горожане перебиты. Не гомонит рынок, не шумят ремесленники, не звучат молитвы – она отчетливо представляла умерший город.

Но не знала она и взволнованные жители, что поход также не принесет плодов. Соединившись с конницей Шах-Али, войско под командованием князя Микулинского одержало победу над Сафа-Гиреем и было готово к штурму Казани. Но воеводы, решив, что без артиллерии и пополнения провиантов штурм может провалиться, отступили, пограбив окрестности. Поход был окончен.

Сафа-Гирей вернулся с побитым войском вопреки желанию Сююмбике, и свет надежды померк в ней. Но тогда она впервые увидела Кощака, одного из приближенных хана. Дав ему войска, Сафа-Гирей велел отомстить московитам – напасть на их земли. Высокий, крепкий, статный Кощак заставил взбудоражиться выросшую в затворничестве Сююмбике, она почувствовала впервые то, чего никогда не ощущала.

– Отправляйся к нему и скажи, что царица желает видеть его, – сказала Сююмбике своей служанке, сунув ей золотую монету в руку, – да только так, чтобы не знал никто!

Кощак пришел в ночь перед выступлением, служанка провела его тайно. Поклонился сразу, не решаясь поднять глаз. Сююмбике, едва сдерживая волнение, проговорила:

– Я слышала, ты выступаешь в поход…Что ж, я верю в успех… Твою удачу… Будь храбрым, бейся за…

– Буду биться за тебя, царица, – отвечал Кощак, не поднимая головы, – буду предан хану и…

– Довольно, – остановила его Сююмбике, – когда вернешься… приходи ко мне… Буду ждать…

Поклонился и вышел, а она, вся красная, с бешено колотившим сердцем, села в кресло и закрыло горящее лицо руками.

– Госпожа, он ушел, – прошептала служанка. Сююн махнула ей рукой, отпустив. Может быть, вот она, любовь?

Утром народ провожал уходящее войско, и Сююмбике глядела из окон, желая увидеть лишь одного. Но не увидела, не смогла разглядеть в этом огромном скоплении конных воинов. Храни его, всемилостивейший Аллах!

* * *

Седовласый Сутыря[23] жил на окраине маленькой деревушки под Костромой, стоящей на берегу великой Волги. Жена его Бабарика родила Сутыре трех детей – двух сыновей и дочь. Младшую дочку назвали Белянка из-за светлой, почти мраморной кожи. Но волосы ей стригли коротко, потому девочку не отличали от братьев – таких же бледных и светловолосых.

Изба их была ветхая, маленькая, печь занимала ее большую часть. Трубы у печи не было, и дым, когда топили, выходил через окна и двери. Зимой скотина стояла в доме, летом под навесом, что построен сбоку от дома. А держали они, как и многие тогда, кур, корову, лошадь, коз. Жили просто – как все.

По соседству с Сутырей, в такой же ветхой избе, жил древний старик Рябой. Никто не знал о нем ничего, кроме того, что уже больше двадцати лет Рябой сидел на скрипучем крыльце своем и, опершись о палку, глядел куда-то вдаль. Где была его семья и чем он занимался в молодые годы, никто не помнил. Про него мать говорила, мол, непутевый. Но избы ставил так, как никто не умел. Молчаливый мастер, работающий руками до последнего пота – им было срублено большинство изб в этой костромской деревне. Дом Сутыри тоже он помогал ставить, но Белянка того не видела, ибо даже не родилась еще тогда.

Сутыря, как только сыновья подросли, начал их приучать к работе – они с ним и соху готовили, и к лету пахать ходили в поле. Белянка, когда маленькой была, любила наблюдать, как мужики сеять начинают, крестятся сначала и потом, зачерпнув из торбы, разом машут рукой, рассыпая зерна на вспаханную землю. И идут дальше. Идут медленно, размеренно разбрасывают зерна, точно выполняют необходимый многовековой обряд. А в июле уже косили сено на корм скотине. Рябой косил резко и мощно, в пропитанной потом сермяге – как всегда, молча. Сутыря, видя, что у одного сына коса хорошо шла, молча кивал, а второму, у которого не получалось, давал подзатыльник и забирал косу, а сын, глотая обидные слезы, молча топал следом. Жалко было Белянке его. Но ничего, в следующий год уже косили оба умело, даже отца перегоняли и стояли, довольные собой, утирая со лба пот. Белянка матери помогала сено грести, все дивилась, как мать, склонившись до самой земли, орудует граблями в сильных черных руках. Осенью, как и положено, убирали хлеб, радуясь, что татарвы уж давно не было, как не было и засухи, стало быть, зима будет сытой (а Белянка и вовсе никогда и не видела татар, представляла их себе дикими людоедами и очень боялась). После того как хлеб смолотили, начинали вскапывать огороды, и здесь Белянка с матерью трудились в поте лица. Так что с ранних лет девочка была приучена к труду.

Сутыря, будучи немного грамотным, был выбран деревенским старостой, с тех пор забот прибавилось. Помимо ведения личного хозяйства, нужно было с наместником вести дела по сбору податей, браниться с односельчанами, беспощадно изымая то, что припрятано на черный день. Ну и помогал, конечно, иногда, прикрывал, если нужно, но против закона никогда не шел! Работа эта его выматывала больше, чем пашня. Бывало, приходил он вечерами, разбитый и усталый садился на скамью, молчал. Бабарика поднимала на него строгий взгляд, продолжая шить. Мама много шила из льна, Белянка любила за этим наблюдать.

А потом мамы не стало. Она забеременела в четвертый раз, но родила в итоге мертвого младенца, а через пару дней и сама умерла. Дом опустел, а мамины обязанности теперь пали на плечи Белянки – было необходимо рано взрослеть, чтобы выжить. Девочка носила дрова, топила печь, варила каши, пекла, поила-кормила животину, прибиралась в доме, носила воду, стирала, работала в огороде. Пришлось научиться доить корову. Благо, когда мамка была жива, Белянка смотрела, как мать ловко сцеживает из вымени молоко. Теперь и самой пора было научиться. Корова сначала, почувствовав, видимо, чужие пальцы, не хозяйкины, напряглась, дернулась, грозя лягнуть девочку ногой.

– Буреша, ну что ты, что ты, – гладила корову девочка, дала понюхать руку. Корова, шумно дыша, припала влажным носом к детской руке, почуяла, видимо, знакомый запах, облизнула пальцы шершавым теплым языком и больше уже не сопротивлялась никогда. Тяжело было Белянке, но ничего, свыкалась, справлялась.

Зимой было немного легче, отец с сыновьями уезжал по дрова, запрягая старого коня, а девочка оставалась одна, следить за домом и скотиной. Поработав, кормила скотину и в окно краем глаза видела Рябого – все так же, опершись на палку, сидел он на своем крыльце. Белянка, черная от копоти, выходила к нему, устало садилась возле старика. Вдвоем они молчали, глядя на оживленную деревню. Со скованной льдом Волги шли мужики с уловом, другие привозили на дохлых лошаденках поленья из перелеска на другом берегу. Посидев подле молчаливого старика, Белянка со вздохом поднялась и пошла в дом – издалека было видно, как к избе подходит отец, несет вязанку дров. Строго взглянув на дочь, он бросил в снег поленья и велел Белянке растопить баню.

Весело затрещали поленья в печи, через дверные щели повалил дым. Белянка села возле затянутого бычьим пузырем окна и начала глядеть в мутную темнеющую даль.

На следующий день провожали Масленицу – вся деревня должна была гулять. С утра, как водится, побывали у мамки на могилке, оставили ей там праздничной еды, коей питались всю неделю, попросили прощения. Потом просили прощения друг у друга, целуясь в щеки. Хмурый отец и братья снова отъезжали куда-то; мальчишки были недовольны, что уезжают, тоже хотели на гуляния поглядеть. Пришлось Белянке одной наблюдать за празднеством, сидя рядом с молчаливым Рябым. Водили разряженного лентами козла, кто-то лепил снежную бабу, детишки играли в снежки. Один снежок попал в руку Рябого, но старик лишь молча стряхнул с себя снег, снова не проронив ни слова. Вокруг костра с песнями девушки и юноши водили хоровод. Песни, гомон и смех, как и каждый год, радовали душу и сердце в этот день. Белянка, коей отец не разрешал пока с ребятами постарше хороводы водить, подперев рукой щеку, с улыбкой наблюдала за празднеством, представляя в голове, как однажды встретит своего суженого – будут с ним хороводы быстро-быстро водить! А потом целоваться полезет, а она – раз, и, смеясь, увернется.

Внезапно будто все смолкло, откуда-то раздались крики, топот лошадей. Неспокойно стало. Деревня вмиг опустела и замолчала. Будто повинуясь внутреннему голосу, Белянка бросилась к крыльцу дома и увидела вдалеке несущихся страшных всадников на лохматых конях. Где-то уже горели избы, слышались крики ужаса, ржание лошадей, рев коров. Что же это? Чужие пришельцы эти, иноземные – видно по их раскосым глазам, по чуждому русскому слуху крикам. Никак татары?

В доме тревожно замычала корова, будто чувствуя что-то. Костер, вокруг которого еще совсем недавно веселились селяне, медленно догорал в тишине.

Несколько всадников, взрывая снег, пронеслись мимо избы, где стояла Белянка, но затем повернули обратно. Двое понеслись дальше, третий направлялся прямо к ней. Белянка застыла от страха, не знала, куда бежать. Подскочивший к ней всадник схватил девочку крепко и перебросил через шею коня. Белянка чувствовала острый запах конского пота, чужую, мерзкую вонь от всадника. Неведомая сила сбросила коня в снег, а с ним девочку и татарина. Упав лицом вниз, Белянка слышала, как закричал страшный всадник, а после гулкий удар внезапно оборвал его крик. Следующий удар будто пришелся по чему-то вязкому и жидкому. Сильные руки схватили Белянку и понесли куда-то. Мельком увидела она дергающегося в судорогах коня с кровоточащей мордой, и всадника его с размозженной головой. Рядом лежала окровавленная оглобля.

Белянка поняла, что спас ее старик Рябой, когда он занес ее в свою избу и запер дверь. Усадив ее в дальний угол, Рябой проговорил:

– Принесла их опять нечистая! Сколько еще терзать будут наш народ православный проклятая татарва?

Белянка впервые услышала его голос. Старик же зажег возле маленькой старой иконы свечу и начал креститься. Внезапно кто-то сильно ударил в дверь, затем еще раз, и она упала, отвалившись от косяка. Высокий крепкий татарин вступил в сени, и старик тут же бесстрашно набросился на него. Они начали бороться и душить друг друга на глазах несчастной Белянки. Падала на пол утварь, летели скамьи, опрокинулся стол. И вот татарин душил Рябого уже двумя руками, навалившись на него всем телом, но, сделав неимоверное усилие, Рябой перекатился и уже сам душил татарина, но упустил момент – из сапога татарин вынул кривой нож и несколько раз ударил им в бок старика – Белянка лишь успела зажать рот, застыв от ужаса. Хватка ослабла, и татарин, скинув противника с себя, нанес ему еще несколько ударов ножом в грудь и затем вытер окровавленное лезвие о рубаху убитого. Немного побившись, старик затих, так и не успев закрыть глаза, а на полу возле него зловеще росла темная лужа. Тяжело дыша, татарин остался сидеть на нем и вдруг взглянул на прячущуюся в углу Белянку. Подскочив к ней, словно ловкий зверь, он схватил ее и вскоре уже выносил из избы. К седлу его черного коня была привязана ременная корзина, из которой уже выглядывали испуганные детские личики. Бросив в корзину и Белянку, татарин вскочил на коня и пустился вперед.

Деревня полыхала. Убитые лежали в снегу, а татары грабили и сжигали их дома. Вот полыхала и изба Рябого, и Сутырина. Тревожно мычащую скотину насильно уводили стадом, стегая плетьми. Отец, где же ты, спаси! Буренку нашу уводят, Господи, как же – татарин тянул ее за веревку, обхватившую шею, корова упиралась, а татарин тянул так, что глаза коровы едва не вылезали наружу, и Буренка лишь мучительно мычала, будто тоже звала на помощь. Но скоро все надежды на спасение рухнули – Белянка увидела отца, лежащего у дороги с разрубленной головой, и тут же закрыла глаза, не в силах даже заплакать. А татарин уверенно вел коня дальше. С ним, отягощенные богатой добычей, уходили и другие всадники. Вскоре деревня, которая для юной Белянки была целым миром, осталась позади – был виден издалека лишь валящий черный дым. Много пленников взяли незваные гости – детей, молодых девушек и юношей.

Долго еще шли татары, начали подходить к другой деревне, но внезапно что-то заставило их отступить. Наперерез им неслись русские всадники, постепенно окружая татар. И надеялась Белянка, что настигнут ее похитителя, освободят девочку вместе с другими детьми, со страхом прятавшимися в глубокой корзине. И вот уже два русских всадника были рядом, с обеих сторон зажимали несущегося прочь татарина, но он, выхватив лук, молниеносно выпустил две стрелы – и русичи, вскинув руки, упали в снег. Татарин же умчался дальше вместе с отступающим отрядом.

Со стороны русских выехал мощный, видный воевода со своим полком. Это был сам Александр Горбатый-Шуйский, а рядом с ним костромской наместник Захарий Яковлев. Хмуро глядя на отступающих татар, сказал воевода всадникам:

– Скачите за ними, гоните за самую Волгу! Сможете – отбивайте пленных! Режьте их безжалостно, иначе эта проклятая война не закончится…

* * *

Иоанн в марте со всем войском вернулся в Москву. Тут же отправился он в Троице-Сергиеву обитель. Когда приближались к монастырю, Иоанн с удовлетворением отметил, что почти достроена высокая белокаменная стена вокруг монастыря, обещали к следующему году завершить работы. Так он решил придать любимой обители вид крепости, дабы оградить его от возможного захвата неприятелем. Монастырь не раз сгорал, заново отстраиваясь, подобно Москве. Иоанн значительно расширил территорию обители, дабы можно было возводить там новые и новые постройки.

Царь и его свита, шагающие по бархатному ковру с молитвами и иконами, были одеты в сверкающие на мартовском солнце одежды, причем платье государя было таким тяжелым, что Адашев и Данила Захарьин поддерживали Иоанна за руки. Толпа собралась окрест, было только и слышно:

– Государь! Государь! Заступник ты наш!

Падали, молились, плача, лезли – ратники прочной стеной сдерживали натиск.

Из толпы, собравшейся у монастыря, Иоанн увидел старика, неистово рвущегося к нему:

– Государь! Государь! Дайте слово, государь!

– Что там? – спросил Иоанн у Адашева.

– Холоп просит разрешения говорить с тобой, государь.

– Приведите его.

Иоанн остановился в ожидании. И вот дети боярские вытащили из толпы тощего старика и подвели к царю. Упав на колени, старик прищурился, чтобы лучше видеть Иоанна. Воздев руки к небесам, старик сказал:

– Хвала Господу, что позволил тебе услышать меня!

– Кто ты? – спросил Иоанн. Старик низко поклонился:

– Я Тимофей, старый слуга покойного князя Андрея Михайловича Шуйского.

Как только прозвучало это имя, глаза Иоанна почернели и вспыхнули.

– Не вели казнить, великий государь. Когда погиб князь, увез я его единственного сына в Белоозеро. Там жили все эти годы, хлеб сеяли, землю пахали. Вырос княжич, и молю тебя, государь, прости ты его за грехи покойного отца и возьми на службу к себе.

Снова уткнувшись лицом в землю, Тимофей вытер выступившие слезы:

– Будет Иван Андреевич твоим преданным слугой, таким, каких не будет у тебя больше! Я воспитал в нем любовь к государю, Богу и Родине. А ежели продаст он тебя, так можешь плевать на мою могилу и всякому прикажи это сделать! А жить буду – казнишь меня, как последнего преступника! Уж лучше я умру и не буду видеть этого!

Помолчав немного, Иоанн проговорил:

– Будь по-твоему, старик. Пущай служит сыном боярским. А ежели отступит он от веры и меня самого – не сносить вам обоим головы!

– Великий государь! – Тимофей бросился к ногам царя, но люди Адашева схватили старика под руки и уволокли к толпе. Но и там он продолжал кричать:

– Ты – величайший и мудрейший из царей! Благодарю, царь-батюшка!

Из толпы на него смотрел юноша – Иван, сын растерзанного псарями Андрея Шуйского. Он видел, как государь, убийца отца его, окруженный охраной и свитой, входит в монастырь. Видел, как швырнули дети боярские Тимофея в толпу. Но осчастливленный старик бросился к своему воспитаннику со слезами на глазах.

– Ваня! Он простил тебя! Слышишь? Господи! Он простил!

Царь же, стоя у гробницы святого Сергия, говорил тихо, опустив голову:

– Я стал праведным и справедливым царем! Я взял власть в свои руки, как ты хотел. Почему ты не принес мне победу? Почему не дал покорить этот бусурманский город? Почему? Что я должен еще сделать?

Все думали, что государь молится. Но он раздраженно говорил с Богом и своим небесным покровителем, словно ожидая услышать хоть какой-то ответ, увидеть знак. С полотна, что висело над гробом святого, строго и твердо глядел на Иоанна суровый лик Сергия…

Видимо, не время! Не время…

Глава 2

В конце холодного февраля 1551 года в Москву на великий церковный собор по зову митрополита и государя начали приезжать игумены, архимандриты, и вскоре на митрополичьем дворе было не протолкнуться. Гомонили, обсуждали последние свершения государевы, мыслили – какие и Церковь ждут изменения?

Откинувшись в креслице и подперев рукой подбородок, Иоанн, сидя за письменным столом в своих покоях, думал о том, что никогда еще держава не была настолько подготовлена к походу. Желаемые всеми перемены наступили, уже много сделано, продолжает делаться. Лешка Адашев и Сильвестр в том помогают. Их настояниями был созван первый за всю историю Земский собор, в котором участвовали все – от бояр и купцов до посадских и крестьян – лишь общими усилиями можно было создать общество, в котором будет хорошо всем.

И вышел в тот светлый день государь к народу, узрели люди его. А позади него все те же – митрополит, Адашев, Сильвестр. И говорит при всем народе государь, к митрополиту обращаясь:

– Знаешь ты, владыко, как расхищали мою казну бояре, а я был глух и нем из-за малолетства…

Государь в царском облачении стоял на Лобном месте, горели глаза его, и молчала площадь, как никогда не молчала. И среди этой толпы стояли и смотрели на него те, в чьих жилах течет кровь Рюрика и Гедимина. Голос царя мощен, но не хватало сил его широкой груди, он задыхался. Крик превращался в хрип.

– И что же теперь? Лихоимцы и хищники, судьи неправедные, какой дадите вы ответ за те слезы и кровь, которые пролились из-за ваших деяний? Узрите меня, услышьте! Я чист от крови! Но вы! Вы! Ждите заслуженного воздаяния!

Иоанн замолчал и обвел глазами площадь. Как сверкало на солнце его золотое платно! Сжав кулаки, царь продолжил уже более тихо:

– Но я не стану вам мстить. Ответите перед Господом на Страшном суде. Забудем обиды! Я есть защитник народа русского от неправедности сильных мира сего!

Плакали люди на площади. Иоанн, смахнув выступившую слезу, обернулся к Макарию, стоявшему подле представителей духовенства, о чем-то тихо сказал ему. Из окна дворца на своего мужа глядела Анастасия – смиренная и тихая красавица. Ее глаза тоже блестели от слез, от счастливой улыбки на щеках образовались две милые ямочки. Она была счастлива. Был счастлив и народ на площади…

Интересы знати при решениях собора учитывались менее всего – молодой царь и уж тем более его «безродные» советники знали, что их власть и влияние необходимо ограничить. Помимо прочего теперь на них можно было и челобитные писать – хватит бесчинства! Все, кто ослушался, не по закону ограбил горожанина, мзду взял – понесут наказание! Роптали бояре, недовольно сопели, когда лишали их многих прав в пользу служилых людей, но смирились. А как иначе? На стороне государя и сам митрополит, да и теперь он не просто великий князь – царь! Решено было исправить Судебник Ивана Великого – вот тогда было время кропотливой, тяжелой работы, порой приходилось вовсе не спать, и когда тяжело становилось, Лешка Адашев подбадривал словами: «Государь! Ты новую державу основал, коей не правили деды и прадеды твои! Тебе ее и обустраивать! Мужайся!»

Вошли в покои спальники, готовые одевать государя. Иоанн поднялся с креслица, скинул татарский парчовый халат и стоял, позволяя слугам выполнять их работу. И пока облачали они его в многочисленные одежды, думал он далее о свершениях своих.

По Судебнику ограничивали власть наместников – спасали население от их самодурства и произвола. Теперь крестьянские общины и их старосты, которых выбирали они, сами вершили суд на своих волостях, да еще и под присягою. Таким образом, впервые появилось земское самоуправление.

– Кормление бы отменить, – предлагал Иоанн со стиснутыми зубами, вспомнив, как Шуйские ограбили до нитки Новгород и Псков.

– Не так быстро, государь, всему время свое, – отвечал Адашев, – нельзя так сразу все забрать у знати! Сильны они пока во власти своей!

Вводились определенные меры наказания за те или иные проступки и преступления, устанавливались штрафы.

– Так, кто и как судить должен – мы постановили, – размышлял Адашев, врывшись пальцами в свои светлые кудри, – а коли оба правы и неправы одновременно? Как рассудить?

– Пусть Господь рассудит, – отвечал Сильвестр, склонив голову, – поединок решит. За правым сила…

Судебником запрещался насильственный переход в холопы, крестьян же не могли судить без согласия общины и старосты. Для перехода крестьянина от господина нужно было заплатить «пожилое» и «повоз». Был выбран для перехода и специальный день – Егорий Осенний (Юрьев день), что проходил в конце ноября – к тому времени завершались все работы и совершался расчет с землевладельцем. Как могли, старались улучшить жизнь крестьянства.

– Для лучшей управы державой твоей придумали мы, государь, установить приказы, – докладывал как-то во время составления Судебника Адашев, – каждый боярин и дьяк в своем приказе станет ведать своим делом. То бишь в Челобитном приказе будут жалобы разбирать, Поместный – поместья и вотчины раздавать, Разбойный – искать воров и убийц, Посольский отвечать станет за отношения с другими странами…

Так в российской системе управления появились приказы – предшественники министерств.

А нынче по настоянию митрополита требовалось внести изменения и в дела церковные, потому решено было созвать сей большой собор.

В Успенском соборе духовные лица по старшинству сана расселись вдоль стен по лавкам, напротив них сидели именитые бояре. Троны митрополита и царя пока еще пустовали на возвышении. Собор гудел от множества низких голосов. Когда вошел Сильвестр, этот неведомый никому дотоле протопоп, а ныне имеющий власть над волей государевой, гомон, наполнявший собор, смолк, многие уже косо глядели ему вслед. Невозмутимый старец прошел вдоль сидящих и сел на край скамьи, что был возле возвышения, на котором пустовали два похожих друг на друга трона – митрополичий и государев: оба резные, высокие, из слоновой кости, с красными бархатными подушками.

– Ишь, как пристроился близко! – шепталось духовенство. – Где это видано, чтоб протопоп ближе архиепископов к трону сидел!

Когда вошли Макарий и Иоанн, все встали и поклонились властителям. Макарий, высокий, в черном облачении, с бархатным куколем на голове, с густой, аккуратно уложенной седеющей бородой, опирался на резной посох; золотой массивный крест, усыпанный каменьями, был надет на шею и сверкал на его груди. Иоанн был в золотом аксамитовом платно, с бармами, в шапке Мономаховой. Оба видом своим олицетворяли великую власть. Перед тем как они опустились на троны, государь поклонился в обе стороны, Макарий осенил присутствующих крестом, благословляя начало собора.

– Преосвященный Макарий, митрополит всея Руси, и архиепископы и епископы, и весь освященный собор, – начал Иоанн. – Попросивши у Бога помощи вместе с нами, поспособствуйте мне, порассудите и утвердите по правилам святых отцов и по прежним законам прародителей наших, чтобы всякое дело и всякие обычаи в нашем царстве творились по Божьему велению. О старых обычаях, которые после отца моего поисшатались, о преданиях и законах нарушенных, о пренебреженных заповедях Божиих о земском устройстве, о заблуждении душ наших – обо всем этом подумайте, побеседуйте и нас известите…

Далее царь заговорил о многих проблемах в духовной среде, в частности нравственных, мол, службы в церквах проходят не по уставу, духовенство погрязло в грехах, в бесчинствах и разврате. Малограмотность среди священников привела к порче текста церковных книг, иконописцы неверные образы пишут, не по греческим канонам, а некоторые мужи вопреки всем порядкам брили бороды и усы! Множество языческих суеверий и пережитков существовало в жизни христиан. Также Иоанном был затронут еще один важный вопрос – о монастырских землях, площадь которых непомерно росла, но доходы с них никоим образом не поступали в казну.

Работа предстояла нелегкая – весь устав жизни православных христиан, церковных служб, а также дисциплина духовенства нуждались в пересмотре и установлении общепринятых норм. Конечно, сборник указов, состоящий из ста глав (потому названный Стоглавом), ставший, помимо прочего, памятником литературным, должен был появиться, и у истоков его был не только царь, но и мудрейший Макарий, так много совершивший во времена своего владычества для русской культуры и истории! И в то мгновение он властно озирал присутствующих на соборе, одной рукой держа посох, а другой вцепившись в резной подлокотник трона. И сидящие на лавках видят – не Иоанн главная сила здесь, хотя с его слов начался собор. Истинный хозяин и властитель сего происходящего – митрополит Макарий!

Ярый сторонник нестяжателей[24] Сильвестр пытался также многое изменить в рамках собора – по его инициативе Иоанн высказался против безмерного и бесконтрольного роста церковных земель. С чем угодно могли согласиться священнослужители – с необходимостью переписывать святые книги, заново учиться писать иконы («по-гречески»), укрепить церковную дисциплину, привести к единообразию церковный суд и службы, но отказаться от своих вотчин – ни за что! Вот тут спорили долго и жарко, и снова, теперь уже в стенах Успенского храма, пробудилась давняя пря между нестяжателями и иосифлянами, длившаяся уже полвека. Когда и чье слово стало решающим в «Приговоре вотчин» – вопрос для нас неизвестный, но исход нам ясен. Урезания монастырских земель не допустили, но теперь государство и лично царь полностью контролировали их рост.

Конечно, собором были затронуты важные проблемы церкви и общества того века, но одна, еще более важная, чем все остальные, упомянута была лишь вскользь – проблема просвещения. Колоссальная безграмотность царила среди духовенства и всего русского народа. Священникам доверили заводить у себя школы по всей стране, но тому не удалось свершиться в полной мере. Малочисленные школы продолжали существовать в крупных городах, но учиться мало кто желал. Русский народ, погрязший в нищете и невежестве, уже века жил церковными уставами и суевериями, во всем полагаясь на Бога и батюшку-государя. Пройдет полтора столетия, прежде чем Петр Великий сдвинет решение этой всеобщей беды с мертвой точки, одним из первых поняв, что грамотность – первый двигатель государственного прогресса и фундамент крепкой, сильной и развитой державы…

* * *

Федор Адашев на сей раз надолго покидал дом и семью. Жена прятала слезы, ходила мрачнее тучи. Но Федор Григорьевич, напротив, был рад удостоенной чести – он отправлялся участвовать в строительстве новой крепости под Казанью.

За два года до этого умер казанский хан Сафа-Гирей, давний враг Москвы. Прибывшие послы от нового хана, младенца Утямиш-Гирея, пытались заключить с Иоанном мирный договор, но царь отказал им и начал собирать войско. Новый поход также был безрезультатным – войско осадило Казань, но взять не смогло. И была ясна причина – слишком далеко находились базы снабжения русской рати. Во всех бедах обвинили главного воеводу Дмитрия Бельского, по-прежнему стоявшего во главе думы, но не имевшего никакого политического веса. Ведь он должен был полностью распланировать поход. И после этой неудачи боярин внезапно слег…

Было решено воздвигнуть под Казанью крепость. Иоанн лично выбрал место – возвышенность на берегу Свияги, окруженную сосновым лесом. Помимо этого построение крепости именно в этом участке, на земле чувашей, мордвы и черемис, имело другие стратегические основания – вся Нагорная сторона Волги отошла России, подчинились следом и живущие в этих краях народы. Многие из них приходили в крепость и просили подданства русского царя. Никому из них не было отказано. И потом местные жители приходили на стройку, помогали русским, женщины приносили еду.

Алексей Адашев прибыл домой повидаться с отцом перед его отъездом. Первым делом дал матери всплакнуть на своем плече, крепко обнялся с отцом, все так же холодно поздоровался с женой, кою со свадьбы видел очень нечасто.

По приезду Алексей любил попариться. Теперь отец выстроил новую, светлую, высокую баню. Мефодий растопил умело, пар стоял густой, но не тяжелый, пахло травами и сухим жаром. В деревянной кадке с водой отмачивались два веника. В печи гулко, но ласково шумел огонь – безобидный, домашний, будто не имевший и доли общего с тем, который еще не так давно уничтожил всю Москву…

Алексей сидел на полке, истекая потом, жадно и глубоко вдыхал ароматы горящих в печи поленьев, трав. Скрипнула дверь, вошел Мефодий.

– Ну, Лешка, – задорно проговорил он, – ляг на полок, парить тя буду!

Пока Мефодий раздевался, Алексей краем глаза завистливо глядел на его поджарое, мускулистое тело, будто неподвластное возрасту и увяданию. Парил Мефодий, как в детстве, крепко, орудуя сразу двумя вениками и прогревая все тело, вплоть до каждой косточки. Алексей любил, когда его парил Мефодий, а после того выйти, облить себя из кадки холодной водой, испить малинового квасу – словно заново родился! Затем, переодевшись в свежую домашнюю одежду, Адашев выходил к семье трапезничать.

Федор Григорьевич и Алексей сидели за столом вдвоем.

– Ну, какие вести из Москвы слыхать? Что государь мыслит? – жестко пережевывая еду, вопрошал старший Адашев. Алексей устало пожал плечами:

– Государь до последнего не желает проливать кровь и надеется заполучить Казань мирным путем.

– Мирным, – фыркнул Федор Григорьевич, – бить их надо! С ними по-другому никак! Только огнем и мечом покорять! Уж больно сильны и просто так не сдадутся.

– Им война тоже не нужна! Казанцы почти согласны посадить на престол Шах-Али, дабы угодно было Иоанну Васильевичу.

– Сидел он уже на казанском столе! Что толку! – возмутился глава семьи.

– Коли снова прогонят его, тогда уж в думе будут поднимать вопрос о новом походе! Нашей Казань будет, батя! – раздраженно спорил Алексей, сверкая глазами. – Мы вместе с государем новую Россию строим! С такой державой татарам ой как сложно тягаться будет!

– Чем же эта ваша новая Россия отличается от старой? Власть-то все у тех же знатных бояр, местничество важнее всех дел, и каждый норовит над собой царскую власть унять! Мало изменников ныне?

– В том-то и заключается наша работа сейчас, дабы боярство от власти навсегда ограничить! И так будет, отец!

– Так уж взяли просто и отдали они, как же! – Федор Григорьевич перешел на крик, в уголке его стиснутого рта собиралась пена.

– Это не скоро и не сразу! Сперва нужно врагов на юге победить, дабы у Русского моря[25] оказаться и открыть торговые пути в далекие восточные страны! Торговля нужна, выход к Европе! И пока это старое, заплесневелое боярство будет службу тянуть, как они тянут, быть России огороженной от всего мира дремучими лесами своими, и русичей до той поры будут считать дикарями, варварами! Все будет, отец! Время нужно и силы немалые! А я и митрополит уже тому поспособствуем!

Далее говорили уже спокойнее и о другом.

– Интересно, эта царица Сююмбике прежнего хана, мужа своего, прибила, или он сам Аллаху своему душу отдал? – подперев рукой подбородок, размышлял Федор Григорьевич. Алексей усмехнулся краем губ:

– Того точно никто не ведает. Но послы и лазутчики наши говорят, что в ту ночь, когда умер хан Сафа, во дворце происходила какая-то суматоха. А уже утром Сююмбике с младенцем Утямышем предстали перед народом с вестью, что скончался хан Сафа, якобы от удара об угол стола, а рядом с ней стоял ханский верный слуга Кощак и, мол, руки от крови плохо вымыл. Думается, ими и был свершен переворот.

Далее вспомнили о болеющем Дмитрии Федоровиче Бельском, и Алексей сообщил, что накануне его отъезда боярин скончался. Хоть знатных вельмож не любили в этой семье, но тут все молча перекрестились.

– Не раз державу боронил и давно подле государя у власти, не выдержал, – заключил с сочувствием Федор Григорьевич. Далее он спросил о сыне Данилке, который уже несколько месяцев назад отправился в земли Нагорной стороны.

– Воевода! Еще усы ни разу не брил! – усмехнулся старший Адашев. – Я с ним Мефодия не отправил, а надо было! Больно прыткий, надобно его в узде держать!

– Пусть учится! У него дело ответственное, не меньше твоего – земли Нагорные от Казани Москве отводить! – Алексей не оценил насмешки отца. – И боев там не предвидится. Так что цела будет его голова!

Ужин кончился, и пока холопки убирали со стола, Федор Григорьевич вышел с сыном на крыльцо. Они стояли, накинув на плечи ферязи, дышали прохладным вечерним воздухом, пахнущим свежестью и травами. Было тихо и безмятежно.

– Долго еще от Настасьи шарахаться будешь? – сказал сразу и строго отец.

– Честью, коею она удостоилась, будучи рядом с невестой государева брата на свадьбе их, она мне обязана, так что ей не по нраву? – пожал плечами Алексей.

– Что ей эта честь? Брат твой Данилка женился сразу после тебя, сын их уже ходить учится! На владениях своих терема построил, хозяйство ведет! И тоже, между прочим, служит исправно! А Настасья? Словно тень, живет тута! Так на что она нам, коли тебе не нужна?

– Сами женили, теперь недовольны еще! – проворчал Алексей и пнул сапогом лежащий в траве камушек.

– Мы думали, ты ее заберешь отсель да жить будешь с нею, детей плодить! А она живет под нашей опекой, мужа своего не видит! Так она и хозяйка дурная, мать тут ее воспитала под себя! А оно нам надо?

– Отправляй в монастырь! Что тебе сказать еще? Сам посуди – с тем, как часто я дома бываю, она там с тоски совсем помрет одна, коли отвезу ее в свои имения! Тут она хоть под каким-никаким надзором!

– Ты вот что, – хлопнул сына по плечу Федор Григорьевич, – пущай ребенка тебе родит! Коли бесплодна, я ее сам в монастырь отвезу! Девку погубишь, так и знай!

На том и закончился их жесткий разговор. Алексей, думая, что дома отдохнет после долгой и напряженной работы, вымотался здесь еще больше. Снова захотелось уехать, хоть и вовсе домой не возвращайся.

Настасья ждала в горнице, не спала. Алексей смерил ее взглядом и повелел:

– Раздеться помоги!

Покорно Настасья начала раздевать мужа, стоя пред ним в одной нижней рубашке, а Алексей смотрел на нее и ловил себя на мысли, что чужая она для него и нет к ней ничего, никакой тяги. Только если жалость. И даже запах жены отталкивал Алексея. С раздражением подумал, что от придворных холопок, с которыми он порой ублажал себя, пахнет лучше, чем от нее!

И уже когда легли и Настасья нерешительно гладила его плечо, сам набросился на нее, с трудом заставляя себя овладеть ею и…

– Не могу, – тяжело дыша, проговорил Алексей, сев на край ложа спиной к жене. Еще пару мгновений почувствовал тяжелый колкий взгляд за плечами, и Настасья, тяжело скрипнув периной, молча отвернулась.

– Отец твой уже косо глядит на меня. В монастырь отправит! – молвила, плача.

– Не отправит! Будет дитя, но не сейчас. Обещаю, будет!

Не верила ему Настасья. Да и сам он уже себе не верил.

* * *

Побережье реки Свияги. Казанское ханство

С треском и глухим скрипом вековая сосна грохнулась на землю, за ней еще одна. Не смолкали шорох и стук плотницких инструментов. Обрушенные сосны тут же распиливали, пни выкорчевывали вместе с корнями. По речке на плотах принимали деревянные заготовки для крепости, башен. Все они были изготовлены и собраны в Угличе, после чего сплавлялись по реке Свияге к назначенному месту. Несмотря на страшную жару, работа не прекращалась ни на минуту.

Воевода Александр Горбатый-Шуйский прибыл к строящейся крепости с войском. Довольно улыбнулся, увидев, что крепость уже почти собрана. Прошло всего три недели!

Воевода Семен Иванович Микулинский остался руководить строительством. Ему помогали еще некоторые бояре, в том числе Федор Григорьевич Адашев. Он, кажется, более всех изматывал себя, умудрялся за целый день ни присесть, ни отдохнуть – то там помогает рубить, то там руководит, то там уже посылает кого-то за лесом.

– Пришел с подмогой к тебе, Семен Иванович! – поприветствовал вышедшего к войску воеводу Горбатый-Шуйский. Вытерев рукавом струившийся по лицу пот, Микулинский устало кивнул.

Воины строили шалаши, чтобы передохнуть после долгой дороги. Воеводы же прошли в крепость, Микулинский, кряхтя, уселся на скамью, опершись рукой о деревянные козлы, на которых лежали доски.

– Слыхал я, Шах-Али снова на казанский трон хотят возвести? – спрашивал Семен Иванович. Шуйский хмыкнул:

– Ага. Только надолго ли? Ради мира с государем казанцы согласились признать Шах-Али царем своим, а прежнего царя своего, младенца Утямыш-Гирея, с его матерью Сююмбике должны отправить в Москву как пленников…

Тут поднялся всеобщий восторженный вопль – на четырех плотах к строящейся крепости привезли две разобранные башни.

– Какие новости хоть из Москвы? А то сколько уж я тут? Не слыхал давно ничего, – жаловался Микулинский. Горбатый-Шуйский, оглядываясь, начал рассказывать:

– Много всего произошло в Москве, Семен Иванович…

– Никак государь созрел? Никак к величию ведет державу нашу? Ох, дай ему, Господи, здоровья! Надеюсь, и мы тут не зря горбатимся без отдыха. Через неделю крепость готовой должна стоять! Эх! Ну ты, Александр Борисович, не отвлекайся, говори! Любо-дорого мне слушать про государя нашего!

– Любо-дорого, говоришь? Ну, слушай! Знаешь ли ты, что Земский собор созывал государь?

– Ну и что это такое? – с интересом слушал Микулинский. Горбатый-Шуйский продолжил, наклонившись к пожилому воеводе:

– Сейчас подле государя свое правительство собралось! Все государю подсказывают да говорят, как править! Митрополит, Адашев Лешка да протопоп Сильвестр! Еще Иван Мстиславский в круг государя вошел. Вот бояре теперь в думе слова-то и не имеют! Для государя только мнение этих вот важно! И надоумили они государя, чтобы народу помочь, нужно с этим народом беды и несчастья обсуждать! И приехали в Москву отовсюду все, кроме крепостных!

– Как это – все? – удивился Микулинский.

– Ну, от города, деревни приехало по одному человеку! И было таких – тьма! Вся площадь забита!

Помолчали. Микулинский почему-то тяжело уставился на работающего неподалеку Федора Адашева – вместе с мужиками он распиливал доски.

– Недоброе затевает круг государев! – голос Горбатого-Шуйского вернул Микулинского из его мыслей. – Пока не знаю, чем все преобразования государевы закончатся, но точно скажу – для нас ничем хорошим! На церковном соборе ограничили Церковь – где это видано? Ох, Семен Иванович, в переломное время живем! Тьфу!

– Ну, Александр Борисович, – кряхтя, поднялся со своего места Микулинский, – государю виднее, нас с тобой не спросит! Делай, что приказано – и дело с концом!

– Не спросит? Когда это без нас державой правили? Когда, скажи?

– Ежели так нужно, то любое государево решение надобно поддержать!

Горбатый-Шуйский с медленно вскипающей яростью взглянул в спину уходящему князю Микулинскому и сжал кулаки, на глазах едва не навернулись слезы от бессилия.

Тогда уже московская знать начинала ненавидеть безродное государево окружение, которому поручено самое важное – управлять Россией…

* * *

Шах-Али прибыл в Казань со всем своим двором. Царь из Москвы торопил его прибыть туда и отправил с ним ратников и князя Булгакова, дабы тот проследил за выполнением условий, заключенных между Иоанном и Шах-Али.

Новый хан Казани подъезжал к городу на великолепном жеребце, украшенном бархатной попоной, камни и драгоценности в парчовой одежде Шах-Али были всюду, даже на кожаных перчатках. Учтиво кланялись вельможи, мурзы, народ огромной толпой стоял у ворот. В третий раз он становился ханом этого города, где постоянно идет борьба за власть между знатью, переплетаются интриги, льется кровь. Две партии вельмож – казанские и крымские, приближенные последних ханов, как правило, происходящих из крымской династии Гиреев, враждовали друг с другом. Вот и теперь казанцы потеснили крымцев и захотели быть верными русскому царю.

Нет, Шах-Али всегда мечтал возглавить Казань и много думал о том, что наверняка, если бы крепко сидел на троне, вел бы войну против тех, кто сейчас подарил ему этот престол…

Придворные кланялись в пояс, чернь же бухнулась разом на землю, как только Шах-Али спрыгнул с коня. Сняв сверкающий шлем, он подошел к встречающей его казанской знати, и они вместе воздали хвалу Аллаху. От хана ни на шаг не отходил боярин Петр Андреевич Булгаков. Искоса видел он, как казанские вельможи пристально следили за русскими ратниками, сопровождающими Шах-Али, и в глазах их читалась ненависть…

– Привести сюда воинов нашего заклятого врага, русского царя, было большой ошибкой, которая будет дорого вам стоить, пресветлый хан, – с загадочной улыбкой протянул вдруг один вельможа в дорогом цветастом халате. Шах-Али с презрением обернулся к нему и сказал:

– Я им доверяю больше, нежели вам. Вы каждый год убиваете или прогоняете неугодных вам ханов. Они хотя бы исполняют приказ царя, которому до смерти верны – охраняют меня.

– Боюсь, горожане этого не поймут, они решат, что русский царь захватил город. От имени всех эмиров и горожан – ваших подданных, настаиваем, чтобы ратники разбили лагерь вне стен города…

Шах-Али посмотрел на Булгакова, спрашивая совета. Князь кивнул и отошел отдать приказ о разбитии лагеря. Так что в город новый хан въехал лишь в сопровождении своих воинов и свиты.

Шах-Али шел ко дворцу и вспомнил о том, как тридцать два года назад он входил сюда впервые четырнадцатилетним юнцом. Тогда казанская знать захотела видеть ханом малолетнего сына касимовского правителя. Два года удалось продержаться на престоле, прежде чем из-за вмешательства русского посла Поджогина в политику ханства случился переворот, и Шах-Али был изгнан. И тогда он искал покровительства великого князя Василия, участвовал в русско-казанской войне, а после были еще двадцать лет ожидания при московском дворе. И тогда Шах-Али решил собственными силами вновь занять казанский престол – он начал тайные переговоры со знатью ханства, но вскоре его уличили в сношениях с врагом, и великий князь, заковав Шах-Али в кандалы, отправил его в ссылку в Белоозеро. Много татар, приехавших с ним и служивших ему, погибли в тюрьмах или были казнены.

Он был прощен лишь после смерти великого князя Василия. Многое случилось за те три года, что он был в ссылке. Воцарился малолетний сын покойного – Иоанн, а правили вместо шестилетнего юнца его мать Елена и всесильный боярин Телепнев. По сей день помнил Шах-Али, как, рыдая от счастья, упав на колени перед троном, на котором сидел шестилетний государь, он слышал голос сановника: «Царь Шах-Али! Василий Иоаннович возложил на тебя опалу: Иоанн и Елена простили вину твою. Ты удостоился видеть лицо их! Дозволяем тебе забыть минувшее; но помни новый обет верности!» – и на плечи ему легла шуба, дарованная матерью государя…

Шах-Али участвовал во всех последующих походах на Казань, и в 1546 году ненадолго занял ее престол. Но вскоре был снова изгнан Сафа-Гиреем, племянником покойного казанского хана Сахиб-Гирея. И снова тяжкие годы ожидания…

Далее новоизбранному хану представили свергнутого правителя – пятилетнего Утямыш-Гирея. Возле мальчика стояла его мать Сююмбике, жена убитого Сафа-Гирея. Она уже стала легендарной, о ней, загадочной красавице, первой восточной женщине, взявшей в руки управление ханством, слышали многие правители. Шах-Али был поражен ее гордым станом, нежной красотой и неимоверной волей в глазах. Он глядел на мать и сына – тех, кого казанские вельможи вместе со своей казной отдают русскому царю во имя сохранения мира. Скоро они должны отправиться в Москву. Что ждет их там? Иоанн обещал добродушный прием, достойный царей.

Сююмбике, видимо, плакала всю ночь – глаза были красными от слез, веки опухли. И Шах-Али знал причину. Любовник казанской царицы, крымский улан Кощак, приближенный ее покойного мужа, возглавлял крымскую партию вельмож и обещал вырезать всех предателей, ведущих переговоры с русским царем, просил у крымского хана войска, а когда Шах-Али подходил к Казани, он, бессильный, собрал своих сторонников и бежал, бросив на произвол судьбы свою любимую Сююмбике. Но русские воеводы перехватывали их и нещадно били. Из трехсот человек лишь сорок пять были взяты в плен и отправлены в Москву. Среди них был и Кощак. В Москве все они по приказу Иоанна были казнены.

Эта весть пришла в Казань незадолго до прибытия самого Шах-Али, потому Сююмбике все еще оплакивала своего возлюбленного, оставившего ее с сыном на поругание врагу.

Шах-Али видел враждебные искры в глазах царицы – она ненавидела его. И это ему понравилось, хан тут же ощутил острое желание взять ее.

«Она будет моей, – подумал Шах-Али, – пусть позже, но я овладею ею!»

Он и правда станет ее мужем через два года – когда Шах-Али навсегда лишится казанского трона, и лишь тогда Иоанн позволит вассалу взять в жены желанную Сююмбике…

На следующий день Сююмбике с сыном и свитой должна была отправляться в Москву. На реке Казанке уже стояло множество лодок для слуг и свиты, для самой царицы была подготовлена широкая ладья с установленным на ней золотистого цвета богатым шатром вместо паруса. Возле этой ладьи ждал царицу князь Оболенский, которому велено было доставить в сохранности Сююмбике и ее сына.

Вслед за царицей шла голосящая толпа казанцев – они жалели ее, молили остаться, обещали защитить от любого зла, но понимали, что поздно. Сююмбике, бледная, легкой поступью подошла к ладье, опустила глаза, увидев Оболенского. Он подал ей руку и помог взойти в судно. Как только села она на свое место, тут же ратники прикрыли шатер от лишних глаз, гребцы активно начали работать веслами. Ладья с богатым шатром, который был виден даже издалека, отошла от берега и поплыла, увлекая за собой и другие лодки. Казанцы бросались в воду, продолжая стенания, но уже ничего сделать не могли.

Больше Сююмбике и ее сын никогда не вернутся в Казань. Но царь Иоанн сдержал слово, с почетом встретил бывшую царицу Казани и ее сына, поселил их во дворце и позволил иметь слуг. Утямыша же вскоре крестили именем Александр. Принять православие Сююмбике гордо отказалась, а согласием на крещение сына она, по сути, сохранила себе беззаботную и удобную жизнь при русском дворе…

Шах-Али и боярин Булгаков стояли вдвоем и глядели на растворяющиеся в речной дымке лодки.

– Не успел ты, великий хан, сесть на казанский трон, местные вельможи уже затевают заговор! – сказал вдруг Булгаков. – Вели князьям своим и людям их следить за коварными казанцами. Сегодня приняли, завтра уже продадут тебя.

Шах-Али кивнул, не отрывая взгляда от удаляющейся ладьи с золотым шатром.

– Мне скоро надобно ехать к государю. По условиям договора с казанцами нужно освободить всех русских пленников! – продолжал Булгаков.

– Я выполню все, что велел великий царь! – отвечал Шах-Али. – Я по-прежнему остаюсь его верным братом…

В тот же день были освобождены почти пятьдесят тысяч русских пленников. Славя Бога и своего царя, они, больные, слабые, раненые, слепые, старые и молодые, вышли на улицы Казани и стали покидать город. Была среди отпущенных рабов и Белянка.

Пленивший ее татарин распродал плененных детей уже на следующий день, как прибыл в Казань. Белянку взял к себе старый, грузный вельможа в полосатом халате, с бритой головой и длинными тонкими усами, спадавшими вниз. Она подносила ему еду и убиралась в спальне. С годами у Белянки отросли ее светлые густые волосы, проявилась фигура, все больше стала она походить на женщину. Бесстыдно глазевший на девушку старый татарин смущал ее, но никогда не трогал. Теперь он был вынужден отпустить пленницу.

За все эти годы Белянка так и не узнала о судьбе своих братьев, не знала, что происходит и в родной земле. Слышала лишь, что русские войска подходили к городу, молилась Богу, надеялась, что однажды воины православные войдут в Казань, освободят ее и всех страдающих в плену. Но свободу они получила при иных условиях.

Поначалу Белянка, как и все остальные, не верила в то, что за городом они не будут атакованы хитрыми татарами и вновь не станут пленниками, потому ноги сами шли очень быстро, а глаза так и искали, откуда выедут всадники. И вот они выехали, сердце забилось еще быстрее. Плен? Снова? И до конца жизни! Во второй раз так уже не повезет, обязательно возьмет в рабство тот, кто и бить будет, и насиловать. Среди идущей толпы назревала паника, но потом постепенно узнали они в этих всадниках своих, русских. Воины ехали поодаль от отпущенных рабов, сопровождали до безопасных мест.

Теплое чувство радости и свободы охватили Белянку. Она думала, что сгинет в плену, но Бог миловал. Снова, казалось, увидит родную землю, реки, березы, луга, лесные рощи и дубравы. А потом вспомнила, что ни родных, ни дома в Костромской земле уж нет. Куда идти? И теплое чувство радости мигом сменилось безысходностью, болью, Белянка заплакала, закрыв рот ладонью.

Девушка не знала, куда идти – просто шла за вереницей уходивших в русские земли бывших пленных. И внезапно увидела старика, так походившего на покойного Рябого! Глаза Белянки наполнились слезами еще больше, и она, подбежав к старику, схватила его за руку. Но нет, конечно, это был не он. Растерявшись, она смогла выдавить из себя лишь пару слов:

– Батюшка. Нет у меня никого. Возьми меня с собой!

Старик, оглянувшись, усмехнулся и сказал:

– Все мы дети Божьи. Не одна ты, дочка! А коли хочешь, так идем со мною в земли новгородские! Там церковь, в которой служил я до того, как в плен к казанцам попал! Сколько лет в цепях я был! Эх, избитая спина моя, дойти бы!

Шах-Али же вскоре устроил богатый пир. Столы трещали от обилия угощений на золотых блюдах, играли музыканты. Были приглашены все вельможи, эмиры и имамы Казани, от пестрых нарядов которых рябило в глазах. Шах-Али, сидевший во главе стола, так же богато одетый, ел сушеный виноград и весело глядел на своих гостей. Уже знал он, что многие из них, осуждая Шах-Али за освобождение русских рабов, составлявших большую часть среди других пленных, начали держать связь с ногаями, а также хотели убить самого Шах-Али и всех русских, которые пришли вместе с ним в Казань.

Когда пир был в самом разгаре, а гости достаточно охмелели, в столовую стройными рядами вошли русские ратники и воины Шах-Али. За ними закрылись все двери. Музыка стихла, гости замолчали в оцепенении. Улыбаясь, Шах-Али сказал:

– Вы, бесчестные змеи, не знаете верности. Вы предали меня два раза, убили двух ханов, а свою царицу бесстыдно отдали русскому царю в плен. Теперь снова вы плетете свои коварные заговоры за моей спиной, хотите смерти моей. Вы привыкли проливать кровь своих правителей, но сегодня прольется ваша!

Как только он это сказал, ратники и князья Шах-Али налетели на вельмож, сидевших за столом и принялись резать их, словно баранов. Вытаскивали их из-под столов и добивали на полу. Вскоре вся столовая была залита кровью. Сам Шах-Али сидел, улыбаясь, продолжал пировать.

– Недолго тебе царствовать бесчестный Шах-Али! Скоро снова тебя прогонят к русскому царю, которому ты продался! – крикнул старый, грузный вельможа в полосатом халате, с бритой головой и длинными тонкими усами, перед тем как его пронзили кинжалами. Когда в столовой больше не осталось тех, кого хотел убить Шах-Али, ратники и князья его выбежали из дворца и убивали врагов своего хана на улицах и во дворах. Больше семидесяти человек были убиты в тот вечер. Казанцы, пораженные неслыханной жестокостью, не смели вымолвить и слова.

Но Шах-Али не удалось истребить всех своих врагов, и вскоре ставленник Иоанна снова был в опасности. Назревал бунт…

Глава 3

1552 год. Москва

– Все сделали, как ты велел, государь! Но снова предал тебя народ нечестивый! – кланялся Иоанну гонец от воеводы Семена Микулинского. – Не удалось Шах-Али у престола удержаться, бежал он в Свияжск из Казани, опасаясь расправы! Готовы были казанцы принять князя Семена Ивановича наместником, как ты велел, чтобы поддержать мир с тобой, но кто-то разжег в Казани ненависть к подданным твоим, и не пустили князя Микулинского в город, пушки выставили.

Иоанн, откинувшись в высоком резном кресле, подперев подбородок левой рукой, правой поглаживал подлокотник, пронзая гонца глазами. Позади него, словно тени, стояли Адашев, Данила Захарьин и недавно приближенный к государю его родственник Иван Мстиславский. Гонец из Свияжска же стоял на коленях перед царским креслом, опершись руками в пол. От него сильно пахло потом – человеческим и лошадиным.

– Продолжай, – велел царь. Гонец, прикрыв веки, продолжил:

– Не успел я проскакать и ста верст, догнал меня посланник князя Микулинского, сообщил, что черемисы восстали против власти твоей, государь, перешли на сторону казанцев и перекрыли дороги, окружив тем самым крепость!

В тени, что падала на лицо Иоанна, загорелись два маленьких огонька – вспыхнули глаза государя. Но он молчал, ожидая следующих вестей. Гонец перекрестился и выдохнул горько:

– Дурные вести принес тебе я, великий государь! Не вели казнить меня!

– Говори же! – велел Мстиславский, стиснув зубы.

– На престол казанский сел астраханский царевич Ядыгар! И привел с собою пятьсот лучших ногайских воинов!

– Как обошли они Свияжск и наши посты? – возмущенно воскликнул Данила Захарьин, а гонец снова упал на пол лицом вниз.

Не отрывая пронзительного взгляда от гонца, Иоанн сказал властно:

– Данила! Вели накормить его с дороги, да пусть в баню сходит!

Гонец, крестясь, рассыпаясь благодарностями, покинул палаты – выступивший к нему Данила Захарьин сам поднял его с пола и толкнул к дверям.

Не радовали вести из Свияжска, к коему вскоре перекрыли все дороги. Не хватало припасов, начали развиваться болезни, в частности цинга. Через день в братских могилах хоронили умерших воинов. Появились слухи о насилии над девушками и мужеложстве, которые скоро достигли Москвы. Сам митрополит с возмущением требовал навести там порядок. Медлить было нельзя!

– Пора, государь, боярам сказать, что нужен новый поход на Казань, – советовал шепотом Адашев. – Вели Даниле Захарьину возглавить войско, пусть идет в Свияжск! От казанцев можно ждать беды, может, ногайцы тоже предадут тебя и бросятся на крепость. Не хватит тогда сил, перебьют наших воинов, а крепость потеряем!

– Иван! – обратился к Мстиславскому государь. Князь тут же подошел к нему, поклонившись.

– Вели Даниле от моего имени войско возглавить, да пущай скорым ходом идут в Свияжск и ждут приказа. И пошли гонца, пусть предупредит воеводу Микулинского, что подмога идет, пусть ждут, укрепляются. А Шах-Али велю возвращаться в его Касимов, пускай там сидит и носа своего не высовывает!

Затем обернулся к Адашеву и сказал:

– Созываем Боярскую думу!

– …Посему собрал я вас, дабы услышать ваши думы, вести ли русское воинство в поход? – говорил собравшимся боярам государь. Они глядели на Иоанна с восхищением – как вырос, возмужал и окреп их юный правитель! Широкоплечий, высокий, стоял он у трона своего, осматривая присутствующих. Какая решительность в его взгляде! Царь жаждет очередного похода, веря в то, что он будет решающим.

Немного помолчав, Иоанн опустился на трон и добавил:

– С Казанью нужно кончать.

С места поднялся Михаил Яковлевич Морозов:

– Верно говоришь, государь. Идти на Казань надобно! И выручать полки Микулинского и Горбатого нужно! Но я считаю, нельзя тебе в Казань с войском идти. Отправь туда нас, воевод! Понесем мы знамя Христово, именем твоим захватим Казань!

– Верно говорит Михаил Яковлевич, верно! – встал со своего места Петр Иванович Шуйский. – Остаться надобно в Москве тебе, государь. Вдруг не только с Казанью воевать будем? Ногайцы обещали не помогать казанцам, но черт их знает, могут и предать тебя, полки свои на Москву отправить, пока все войско в походе будет. Да и крымцы чего стоят – могут в обход нашим полкам пойти, города грабить да сжигать станут. Оставайся в Москве, государь, с тобою устоит город!

Русское правительство с опаской следило за новостями из Крымского ханства. Недавно к власти там пришел Девлет-Гирей, ставленник турецкого султана. Убив родного дядю, старого хана Сахиб-Гирея, его сыновей и внуков, он стал единоличным и общепризнанным правителем Крыма. Чего можно было ожидать от столь кровожадного и жестокого правителя?

– Как же? Как же государь может остаться в стороне, когда грядет великий поход? – развел руками пожилой боярин Дмитрий Иванович Оболенский. – Разве не будут русские ратники упорнее биться, когда сам государь будет подле них? Разве не окрепнет дух их, когда сойдутся в схватке с татарами? Надобно государю свое войско вести! И тогда принесет он полкам нашим победу!

Его также поддержали многие бояре. Иоанн молча смотрел на них, выслушивал каждого, хотя и давно все для себя решил. Сильвестр и Адашев не раз говорили, что Иоанну следует возглавить поход. С трепетом вспоминал он слова Сильвестра: «Не дает тебе Господь победы из-за того, что не слушаешь ближних своих, не внимаешь словам нашим! Ибо лишь во благо России эти слова! Но теперь, когда по наущениям нашим навел порядок ты в доме своем, пора и к походу вернуться. Знаю, будет победа твоей, Иоанн! Господь милостив!»…

Бояре высказались и ждали решения Иоанна. Царь поднялся, остальные поднялись вслед за ним.

– Собираем великое войско в поход! Я встану во главе его…

Он перекрестился, молча крестились бояре. На этом собрание думы завершилось.

Государь же отправился в Успенский собор на молебен. Долго молился он о предстоящем походе, но более всего о беременности своей жены. Государь желал сына, боялся, что поход затянется, и Анастасия родит без него.

Когда выходил он из собора, погруженный в свои думы, к нему подошел Адашев и сказал тихо:

– Государь! Там дядя твой, Михаил Глинский, прибыл. Просит принять его…

– Так пусть сюда и подходит, – равнодушно ответил Иоанн. Уже вскоре к нему подошел Михаил Васильевич. Как сильно постарел он за эти годы, пока был в немилости! Сильно тронула седина его волосы и бороду, появились глубокие морщины у глаз, щеки впали. Он упал на колени перед Иоанном и закрыл лицо руками:

– Не могу более жить, как пес. Прости меня, государь! Этого и мать наша, Анна, хотела, упокой Господь ее душу! Последней ее волей был указ, дабы приехал я к тебе в Москву и просился на службу. В память бабки своей, Анны, исполни, государь! Христом Богом молю! Прости! Не предам тебя никогда более! Не дам усомниться в себе!

Услышав о смерти своей бабки, Иоанн смягчился. Что-то прошептав, перекрестился, затем руками взял дядю за лицо, поднял его с земли и расцеловал в мокрые от слез щеки.

– Поход скоро. Отправишься в моем полку. Прощаю тебя, – произнес Иоанн и, обойдя Михаила, отправился дальше. За ним толпою двинулась и его свита. Оставшись один, Глинский, вскинув голову, взглянул на купола Успенского собора, тяжело вздохнул, словно сбросил наконец с плеч тяжелую ношу, и прошептал:

– Благодарю тебя, Господи…

Ночью Иоанн долго не спал – читал бумаги, затем просто бесцельно ходил по палатам. Словно готовился к чему-то великому.

Скоро светает. Иоанн пальцами затушил слабое пламя свечи. Настя, наверное, уже уснула, не дождалась его в спальне. Тихо прошел государь в покои, увидел на кровати ее, мирно спящую, прикрытую одеялом. Она улыбалась даже во сне – такая добродушная, светлая, добрая!

С Настей было тепло и спокойно – как раньше с мамой. Потому, как только слышал он оклик супруги, то тут же остывал, не давая вырваться наружу своей злости. Она смиряла его. Как и Сильвестр. Юный государь верил им и повиновался.

Укладываясь рядом с женой, Иоанн поцеловал ее в щеку. Сквозь сон Анастасия улыбнулась, по-детски понежившись в постели.

– Ради тебя я завоюю все царства, – прошептал Иоанн, – все царства…

* * *

– Стало быть, жениться надумал, – хмуро и задумчиво произнес старый кузнец Кузьма, глядя на Архипа. Юноша опускал глаза, улыбался.

– Никак на той девке?

– На ней…

Усмехнулся Кузьма, погладил седую бороду.

– Девка добрая, красивая. Забыл, правда, как звать ее…

– Белянка, – с нежностью произнес Архип…

Зимой шли по Русской земле освобожденные из казанского плена люди. Многие шли в Новгород и Псков, подальше от разоряемых южных земель, где они уже все потеряли.

Тогда Архип и Кузьма ладили дом, перестраивали мастерскую. Вдвоем было не развернуться в прежней мастерской, да и обветшала она (а Архип оказался способным учеником и радовал Кузьму своими успехами – вдвоем делали много больше, больше и зарабатывали; изначально именно для того учил его Кузьма, но со временем Архип уже стал для него сыном). Едва ли не каждый день освобожденные пленники приходили, просили пищу или крова. Кузьма никому не отказывал. Постояльцы рассказывали о тяжких переходах, которые не всем суждено было преодолеть – люди гибли от голода, болезней, от рук разбойников. Об ужасах татарского плена старались не вспоминать.

– Сколько ж татарва людей успела пленить, Господи, – шептал с ужасом Кузьма.

В один из дней пришли за помощью старик и молодая девушка, перемотанные каким-то тряпьем, едва ли не синие от холода. Кузьма растопил им баню, Белянке шепнул:

– Гниды у тебя. Отмой да пропарь голову хорошенько.

После скромно посидели за столом, хотели уже уходить, но Кузьма предложил кров на одну ночь, дабы путники смогли отдохнуть. Вновь говорили о тяжести переходов.

– Что лихие люди? – вопрошал старик. – Ратники государевы, шедшие за нами, дабы оградить от нападения татарского, сами же баб и девок насильничали!

Белянка сидела за столом, опустив взор, вся алая от смущения. Иногда поднимала глаза и, завидев жадный и любопытный взгляд Архипа, тут же вновь опускала голову и еще больше краснела. Отмытая от дорожной пыли, она сидела в сарафане, который нашел дня нее Кузьма (принадлежал, видимо, его жене в далекой молодости), с покрытой платком головой (тоже подарок Кузьмы), из-под которого на плечо спадала длинная светлая коса.

– Нам повезло, – продолжал старик, – как мне боязно было с Белянкой идти. И ее бы не пощадили, ироды.

Кузьма глядел на эту молоденькую милую девочку и не мог представить, как русский воин смог бы надругаться над этим невинным ангелом!

Утром постояльцы, поклонившись хозяевам в пояс, ушли. Перед тем Белянка, приученная быть с детства хозяйственной, прибралась в доме. Ей и самой было за радость вспомнить, каково это – убрать хату.

Архип был хорошим мастером, многую работу Кузьма уже доверял ему одному, но в те дни он не мог работать, а как ушла Белянка, был сам не свой (видел Кузьма, как на прощание жалостливо и тоскливо взглянула она на обомлевшего сразу Архипа). Кузьма все понял, но терпеть плохую работу Архипа не стал, разгневался, накричал с добрым матом и велел ему ехать в город. Он частенько отправлял Архипа отвозить заказчикам их изделия, тем самым знакомил его с различными людьми – как-никак будущий мастер!

Возвращался Архип веселый и тут же с прежним рвением брался за работу, не щадил себя. А после вновь просился в город. Кузьма не сразу понял, что Архип виделся там со своей любимой.

– В богадельне живет, стало быть? – спрашивал Кузьма. Архип кивал:

– Тяжко ей там. Говорит, нищие и убогие сами друг у друга воруют, дерутся часто. Сторонится она всех.

Кузьма понимал, к чему клонит Архип и почему решил жениться на ней.

– Ну коли так, забирай ее к нам в дом. Нам тут баба давно нужна…

…На свадьбу были созваны соседи, друзья и знакомцы Кузьмы – купцы, ратники, различные мастера и даже другие кузнецы. Осматривали отлаженный дом, выстроенную мастерскую, дивились, завидовали, хвалили. Знакомились с женихом, наследником Кузьмы, хотя тот не видел и не слышал ничего от волнения.

Кузьма один, заменяя обоим молодым их покойных родителей, благословлял стоявших пред ним на коленях Архипа и Белянку своей старой семейной иконой, а после обоих целовал и прятал скупые мужские слезы.

Свадьба была по-новгородски чинная и раздольная. Огромный стол, укрытый узорчатой скатертью, ломился от яств. Пили, хором пели, плясали, славили молодых, и даже когда отвели смущающихся жениха и невесту в приготовленную для них спальню, продолжили гулять, а после будили их грохотом бьющихся о дверь глиняных горшков.

Едва ли не сразу после свадьбы пришли известия о новом походе государя на Казань, всюду собирали людей. Архип к тому времени много услышал от жены о том, как разорена была ее деревня, как погибло все то, что она любила когда-то (много плакала по ночам и вскакивала во сне, порой мерещился за окном какой-то татарин с прицепленной к седлу корзиной), как издевались казанцы над пленниками, как нещадно казнили порой без вины. Славила Бога за то, что ей повезло намного больше. Архип слушал и злился от бессилия повлиять на все это. И теперь, когда в Новгород пришло известие о сборе ополчения, он сразу возжелал идти – влекло его желание бить нещадно проклятую татарву, мстить за страдания любимой супруги, за страдание всего русского народа – играла молодая кровь. Но предстоял разговор с Кузьмой и Белянкой.

Жена, конечно, плакала, но ничего не смела сказать. Кузьма бранил с матом, хлопаньем дверей и битьем кулаком по столу:

– Куда тебе идти? Ты воин разве? А ежели что с твоей головой случится? Зачем бабу в жены взял тогда, испортил? Что ей делать опосля? А мне как быть? Кому все это оставить?

– Все равно пойду, – твердо глядя бушующему Кузьме в глаза, отвечал Архип. Кузьма больше не заговорил с ним. Белянка просила остаться, но Архип был непреклонен.

– Молиться буду о тебе. Возвращайся, прошу, – шептала и плакала вновь.

– Вернусь, – прижимая ее к груди, глухо отвечал Архип. Еще не ведая, поступает ли правильно, он уже точно знал – от своего не отступит. И будь, как будет.

* * *

К шестнадцатому июня воеводы собрали свои полки. Сто пятьдесят тысяч ратников были готовы к выступлению и стояли под Москвой.

Благословлял Иоанна митрополит Макарий, как когда-то преподобный Сергий Радонежский дал благословение царскому предку Дмитрию Донскому накануне Куликовской битвы. Теперь Иоанн преклонился перед владыкой, одетый в сверкающий на солнце бахтерец[26], в руке, прижимая к груди, он держал островерхий шлем с бармицей[27].

– Да ниспошлет Господь милость свою в час битвы смертельной… – доносился мягкий, но сосредоточенный голос Макария. Закрыв глаза, Иоанн слышал и звон колоколов с Соборной площади, слышал гомон толпы, провожающей государя, слышал негромкие переговоры ратников – они уже в седлах. Все нутро Иоанна трепетало, настолько все было торжественно. Но и понимал он: смерть, кровь, жестокие битвы – все впереди, и от этого слегка кружило голову.

Иоанн долго прощался с беременной Анастасией. Она была бледна и печальна, но слез не показывала. Они стояли вдвоем на крыльце дворца. Иоанн что-то говорил ей тихо, целовал ее руки, и лицо Анастасии озарялось улыбкой. Затем Иоанн обнял и расцеловал своего немого брата Юрия, которого оставил во главе Москвы. Сильвестр перекрестил своего воспитанника и прошептал, взяв Иоанна за плечи:

– Пора…

Резко развернувшись, Иоанн торопливо спустился по ступеням, надевая на ходу шлем. Анастасия упала на колени и начала горячо молиться, зажмурив глаза. Юрий, улыбаясь слюнявым перекошенным ртом, махал брату на прощание рукой. Не оглядываясь, Иоанн вскочил на коня и тут же пустил его галопом. За ним увлеклась многочисленная конная свита и ратники. Вскоре он покинул Москву и был на месте сбора войска.

Разделившись, полки двинулись по направлению к Коломне. Молчаливо шло русское войско, поднимая облака пыли. Возвышались над полками стяги, хоругви с изображениями Спаса, солнца, Георгия Победоносца, поражающего копьем дракона.

Живой и пестрой толпой было русское войско. Многочисленная конница значительно различалась – отборные ратники, облаченные в дорогое одеяние, особенно выделялись среди конных даточных воинов, которых вооружали их родные волости и селения за свой счет. Вооружение было различным – копья, сабли, луки. Различными были и сами воины – и поляки, и немцы, и татары, и казаки. Много наемников было в русском войске! Звенели сбруи, доспехи. Земля дрожала от топота десятков тысяч копыт…

Впервые в походе участвовал недавно учрежденный вид пехоты, заменивший пищальников – стрельцы. Это были регулярные части, получавшие за постоянную службу жалованье. Стрельцы составляли основную часть пехоты. Стройными шеренгами шли они, облаченные в красные и коричневые кафтаны, опираясь на бердыши, поправляя висевшие на плечах пищали, на ствол которых были надеты чехлы. У кушака, перетягивающего кафтан в поясе, болталась сабля.

Стрелецкие старшие (или, как их называли, «головы»), чьи кафтаны были подбиты горностаем (у рядовых стрельцов на их походных кафтанах не было даже петлиц), сурово оглядывались, дабы следить за сохранностью строя и дабы никто не смел стянуть перчатки, шапки, дабы оружие несли в строю, как полагалось. Ослушавшихся старшой мог и тростью избить, для того у каждого головы она была под рукой. Разношерстные пищальники, идущие не строем, а толпой, абы как несущие с собой свои пищали, отошли в прошлое, канули в небытие.

Пока голова отдалился, можно было немного поболтать, дабы скрасить тяжесть пути:

– Михайло! Ты, бают, жалованье уж получил? Никак, год прошел, как ты служишь!

– Получил! Как государем обещано было – четверо рублев! И вот жонке с детьми два рубля отдал, на остальные два целый год живу – не тужу. Сам погляди – нас кормют, поют, значится, только в трактирах и тратить их…

– Гляньте, ребятки, рукав порвался, чтоб он был неладен! Все руку изворачиваю, дабы голова не увидал! И не зашить ведь, все равно ить дырка! Может, ткани дадут?

– Ну того не жди! Тканей раз в четыре лета выдают!

– Ничего, братцы, чую, опосля похода дырок в кафтанах поболее будет! – И сдавленный хохот прошелся среди этой шеренги одноцветных кафтанов.

В стороне от них шагали даточные пешие ратники и городовые казаки, вооруженные тесаками, рогатинами, саблями. Среди них шел Архип. Хоть и не был он служилым, но настоял, дабы взяли его в войско. Бойкому парню не стали противиться и записали в Большой полк. Но вооружением и одеянием он должен был обеспечить себя сам. Потому на Архипе был потрепанный старый сермяг, местами порванный и потертый, а в руках – рогатина.

Жара была страшная. Опираясь на рогатину, шел Архип, вытирая со лба пот.

– Глянь, как идут, а? – услышал он со стороны и обернулся. Рядом шагал коренастый мужчина с окладистой пепельной бородой. У его пояса была прицеплена старая сабля, на теле звенела кольчуга, уже начавшая ржаветь.

– Ты об ком? – нахмурился Архип.

– Стрельцы! – указал мужчина на стройные ряды в цветных кафтанах. – Никогда раньше в походах не было их!

– А ты сам-то был?

– А как же! Уже третий мой поход в Казань! Бил я татар, да и они меня трепали! Было время! – улыбался мужчина. – Меня Добрыней звать! Из Ладоги я… Сам откуда?

– Архип… Из Новгорода… Кузнец я…

– Кузнец? – усмехнулся Добрыня. – Уж больно руки-то у тебя худые, не для наковальни!

Архип молчал, насупившись. Добрыня же оглянулся и протянул:

– Много пушек тянут в этот раз! У меня сосед в артиллерии! Давай-ка найдем его! Не потеряем своих!

Они остановились, пропуская бесконечный поток пеших и конных.

– Гаврила! Гаврила! – кричал толпе Добрыня, надеясь, что его услышат. Наконец отделился от вереницы идущих пушкарей худощавый, но жилистый мужчина с рябым лицом, черный от грязи и пыли.

– Ну и жарища! Семь потов сошло уж! Пушки раскаленные – не притронешься! – протянул он басовито, подходя к Добрыне и Архипу.

– Много пушек тянете в этот раз! – сказал Добрыня. Гаврила, оглянувшись, восторженно крикнул:

– Много! Больше ста пятидесяти! И можжиры есть для навесной стрельбы по стенам, и тюфяки для стрельбы картечью! Эх, быстрее бы закатить ядро да как шмальнуть по проклятым татарам!

– Тише, Гаврила, тише, – осадил его с усмешкой Добрыня. – В государевом войске и татар немало, и черемисов. Не приведи Господь услышат тебя, разобидятся и уедут.

Гаврила громко засмеялся, схватившись за живот. А Архип неотрывно глядел на вереницу катящихся черных орудий – с длинными стволами и короткими. Некоторые из них были огромны – их везли разобранными в телегах. Угрожающе скрипели колеса.

– Гаврила! – позвали пушкаря из толпы. – Скорее сюда! Не едет пушка, подлатай!

Не прощаясь, пушкарь отошел к своим, Архип и Добрыня начали догонять Большой полк. Мимо них на черном жеребце пронесся белокурый всадник в богатых доспехах. Длинный красный плащ развевался за его спиной. Обогнав еще нескольких всадников, он скрылся вдали.

– Вот и князь старицкий – Владимир Андреевич, – сказал Добрыня. – Всех собрал государь! Ох, зададим жару татарам!

– Быстрее бы отдых, – протянул Архип и облизнул сухим языком высохшие губы.

– Дальше еще жарче будет! Терпи! – усмехнулся Добрыня. А войско продолжало свой путь.

Разъезжали впереди ертаульные полки, охранявшие войско от внезапных нападений. Следовавшие за ними посошники расчищали для ратников путь. Передовой полк шел следом. В их главе ехали воеводы Иван Иванович Пронский и Дмитрий Хилков. Для последнего – тридцатилетнего воеводы, это был второй поход на Казань. Он внимательно поглядывал за своим полком, часто возвращался назад, поторапливал воинов:

– Быстрее! Быстрее идите! Подтянуться! Из-за нас все войско медлит!

Иван Пронский вовсе не обращал ни на кого внимания. Грузный, он истекал потом, тяжело вздыхал, то и дело требовал воды. Рядом с ним ехал его дальний родственник Юрий Пронский-Шемякин. Он устало глядел вдаль, крепче сжимая поводья.

– Ничего, родной, скоро привал, напою, да накормлю тебя, – успокаивал он своего уставшего коня. Пожалел его затем, слез, двигался пешим, ведя коня за собою.

За Передовым полком шел полк Правой руки под командованием воевод Петра Щенятева и нового приближенного государя – Андрея Курбского, двигающийся по направлению в Каширу.

Петр Михайлович Щенятев когда-то был близким другом и доверенным лицом князя Ивана Федоровича Бельского, убитого Шуйскими. Несколько лет был он в опале до тех пор, пока Шуйские не лишились своей власти. Спустя пять лет он получил шапку боярина и участвовал во втором походе царя Иоанна на Казань. Отличился он там, проявил себя как талантливый полководец, потому верил ему государь.

Курбский же, ровесник Иоанна, тоже завоевал его доверие в том же походе, а затем выполнял некоторые поручения государя. Теперь же, покачиваясь в седле, с улыбкой оглядывал он свой полк, горели в предвкушении славных битв его глаза…

Позади полка Правой руки шагал Царский полк, и возвышался над ним государев стяг – полотнище высотой в три метра, которое несли несколько человек. На красном полотнище с откосом, усыпанном крестами и звездами, в круге изображен Спаситель, окруженный херувимами и серафимами. Блестели на солнце богатые доспехи отобранных конников, ровнее прочих шагали здесь подтянутые, суровые ратники. Сверкала сталь на их острых бердышах и копьях.

Ехал среди них и государь в блистающем панцире с зерцалом. Неотступно следовала за ним его свита, а также рынды – братья Захарьины, воеводы полка Иван Шереметев Старший и Владимир Воротынский, Михаил Глинский и многие другие бояре. Адашевы в сверкающих доспехах также ехали подле государя; Федор Григорьевич, гордо задрав поседевшую бороду, ехал позади сыновей, которых и тут сопровождал верный Мефодий. И в его глазах стояли слезы гордости, когда видел он перед собой крепкие мужские спины своих воспитанников. Еще недавно сабли поднять не могли! Теперь одеты в тяжелые панцири, кольчуги, и собственные сабли в узорных ножнах висят у поясов.

Замыкал шествие Царского полка Большой полк под командованием Ивана Мстиславского и Михаила Воротынского, возглавлять который было великой честью для воевод. Но Архип и Добрыня не видели своих полководцев в этом море шагающих воинов, утопающих в пыли.

– Через день будет Коломна, – словно подбадривал юношу Добрыня.

Завершали марш всего войска полк Левой руки под командованием воевод Дмитрия Микулинского и Дмитрия Плещеева, а за ними Сторожевой полк Семена Шереметева и Василия Серебряного.

Прошагав весь день, войско сделало небольшую остановку, чтобы ратники смогли поесть и немного отдохнуть. Ратников кормили из общего котла, но Архип не наелся, а больше просить не полагалось.

– Эх, еще бы тучки солнце это проклятое прикрыли, – взглянул вверх Архип, доставая из-за пазухи два сухаря. Один он протянул Добрыне.

– Попридержи угощения, тебе это пригодится, – отмахнулся мужчина и присел на траву. – Даже не знаю, что лучше – грязь месить, если вдруг дождь, или вот такая жарища!

Добрыня вынул из-за пояса небольшой мешочек и пальцами взял оттуда толокно[28], отправил себе в рот.

– Посыпь-ка сухарик себе, всяко вкуснее будет, – посоветовал он Архипу. Неподалеку группа наемных германцев жарили на костре две огромные рыбины, жир, капая с них, шипел. Учуяв вкусный аромат, Архип с завистью оглянулся.

– Отвернись, нечего глазеть, – толкнул его в плечо Добрыня, пережевывая слипающееся во рту толокно, – не любят они этого…

– Ух, как рыбины такой хочется! – вздохнул Архип и с тоской взглянул на свой сухарь.

– Ну, дойдем до Коломны, там у крестьян местных, может, купишь чего!

– За что же я куплю? Порты, что ли, продать? – возмутился Архип. Добрыня пожал плечами:

– Кому нужны-то порты твои протертые да дырявые! Вот в бою у татарина порты или сапоги сымешь – тогда торгуйся! А сейчас уповай на доброту их! Ну, или на руки свои – по хозяйству поможешь чего нить, может, дадут что-нибудь пожевать. А пока жуй сухари свои и не глазей по сторонам. Нечего на иноземцев пялиться. Не любят этого они.

– Что ж делать, если так много их, всюду на глаза попадаются?

Но Добрыня не ответил, отвернулся. Архип тяжело вздохнул и замолчал.

Тем временем за несколько верст от него Иоанну подали за походный стол блюдо с копченой рыбой, чарки с холодным квасом, квашеную капусту, медовые соты, ягоды. К его обеду присоединились только те воеводы, которых он сам позвал за свой стол. Для них это было большой честью. Здесь сели Иван Мстиславский, Алексей Адашев, Андрей Курбский, Владимир и Михаил Воротынские, Данила и Никита Захарьины, Петр Щенятев. Последним прибыл старицкий князь Владимир Андреевич.

– Брат, нужно подтянуть полки, сильно растягиваемся, опасно, – сказал он первым делом, снимая с головы шлем. Его светлые кудри были слипшимися и мокрыми от пота. Воеводы, облаченные в богатые доспехи, увидев царского брата, встали со своих мест, поправляя длинные плащи за спинами. Некоторые из них, те, кто был старше прочих, прятали глаза, стараясь не выдавать отношения к молодому князю – они помнили его отца, несчастного Андрея Ивановича, пытавшегося свергнуть мать Иоанна и ее сторонников. И думалось им – как долго князь Владимир Андреевич будет править наделом своего отца? Будет ли доверять ему Иоанн? Или, может, он предаст своего государя, как это однажды сделал его покойный отец?

Но пока они видели в глазах Иоанна любовь к брату. Каждый раз при встрече они целовались, царь доверял ему. И Владимир был предан государю.

– Подтянуть надобно Сторожевой полк, – согласился с братом Иоанн, – а сейчас угощайтесь, чем Бог послал.

Затем царь прочитал молитву, перекрестился и сел за стол. Все последовали его примеру, почтительно поклонившись государю. Ели мало, почти не разговаривали. Воеводы с наслаждением пили холодный квас, вытирали рукавами мокрые бороды. Иоанн прервал молчание:

– Во время марша сообщили мне, что прибыл гонец из Путивля. Сказал он, будто крымские татары перешли Северный Донец и движутся к нашим границам.

Воеводы настороженно переглянулись.

– Все, как говорилось в думе…

– Не с одними казанцами нам теперь воевать…

– Государь! – встал со своего места Никита Захарьин. – Вели слово молвить! Нельзя Москву без войска оставлять, да без твоей защиты! Может, вернуться тебе, государь, в Москву, там с полками встать?

Воеводы оценивающе взглянули на юношу, некоторых удивили его прыть и наглость советовать что-либо царю без его разрешения. Даже шуринам государей этого не позволено! Но Иоанн выслушал его и оглянулся на присутствующих:

– Ну что вы думаете об этом?

– Если идут крымцы с войной на нас, то негоже вперед идти на Казань, – решительно заявил после недолгой паузы Иван Мстиславский.

– Но войско раскалывать сейчас нельзя! – возразил Михаил Воротынский. – И поход отменять тем более!

– Нужно продолжать марш к Коломне, – добавил Владимир Старицкий. Не задумываясь, Иоанн постановил:

– Верно, идем дальше. И ждем. Может, пустые слухи, не сунутся крымцы к нам. И стоять, ждать вестей времени нет. Разошлите гонцов, пусть велят воеводам южных земель следить денно и нощно за границами! В Коломну пущай приносят мне известия! Там и решим, как дальше идти…

Вскоре войско снова продолжило марш. Через полтора дня впереди показалась Коломна…

Коломенские поля были усеяны шалашами из ветвей и соломы. Воины делали их широкими, чтобы смогли сразу уместиться туда несколько человек. Но в них прятались только днем от беспощадного солнца. Ночью же спали на земле под открытым небом. Тысячи костров горели во тьме всюду и уходили куда-то за горизонт. Многочисленные кони, привязанные, стояли тут же, щипая траву.

Местные жители жаловались, что их колодцы почти опустошены страдающим от зноя войском. Все луга изъедены конями. Многие недосчитывались своей домашней скотины.

В окружении плотной охраны стоял богатый, высокий царский шатер. Там теперь жил Иоанн, тут же и была его ставка. В безмолвном ожидании находилось войско. Со дня на день должен был явиться гонец с донесением о движении крымских татар.

Иоанн молился часто, много работал над бумагами, приказав никому к нему не являться, если нет важных известий. Было видно, что промедление и неопределенность его раздражают. Ведь теперь он должен вернуться в Москву с победой. Или не вернуться вовсе…

Наконец прибыл гонец, сообщивший, что огромное войско крымцев идет к Коломне через Рязань, навстречу русскому войску. Тут же был созван совет, на который явились все воеводы, участвующие в походе. Перед ними на широком столе была разложена карта с изображением городов Русского царства, Казани и других ханств. Иоанн дал воеводам волю слова, каждого внимательно выслушивал, но ничего не говорил.

Сначала обсуждения дальнейших действий проходило мирно, но потом воеводы принялись кричать, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться в глотки друг другу. Государь исподлобья смотрел на эти пререкания, не вмешиваясь, словно дивясь извечной боярской борьбе и ненависти, которая проявляется не только в местничестве, но и в ратном деле. Молчали лишь некоторые – Захарьины, Курбский, Юрий Пронский, Мстиславский, Адашев, Михаил Воротынский, который вдруг поднялся, желая молвить слово. Иоанн вскинул правую ладонь, и спорившие постепенно замолчали.

Михаил Иванович склонился над картой и проговорил:

– Здесь нужно войскам нашим разделиться, государь! Надо продвинуть полки так, чтобы возможно было занять важнейшие переправы на реке Оке, через которую и пойдут крымцы. Но в то же время и прикрыть Коломну, Москву, Тулу и к Рязани успеть на помощь подойти!

– Если встанут они на Оке, то там и дадим им решительный бой, – сказал Мстиславский, хмурясь.

– Поляжем все, если поодиночке будем их встречать, – добавил Дмитрий Хилков.

– Государь, молю тебя снова, отойди со своим полком к Москве, – шепнул Иоанну Никита Захарьин, но царь даже не обернулся к нему.

– Потому и говорю – пройти так, чтобы смогли прикрыть друг друга, – ответил Хилкову Михаил Воротынский.

– Мы точно не можем знать, сколько крымцев, и куда именно они идут! Не бегать же за ними со всем полком! – сказал Иван Шереметев, глядя на Воротынского.

– Вот именно. Потому нужно основным нашим силам стоять здесь, дабы вовремя можно было и Москву защитить, и у Коломны «гостей» наших встретить. – Мстиславский поднялся со своего места и, поглаживая свою черную острую бородку, задумчиво глядел на карту.

– Эх, жалко, срывают поход! Уже бы через пару недель у Казани стояли, – вздохнул Василий Серебряный.

– Но и идти мы тоже не можем дальше, пока они шастают по нашим землям! Мы Казань будем брать, а крымский хан города и деревни зорить! – ответил Иван Шереметев.

После недолгих совместных рассуждений предложили воеводы план действий: Большой полк Мстиславского и Михаила Воротынского отходил назад, к Ворсино, для защиты Москвы; полк Правой руки Щенятева и Курбского – к Рязани, в Каширу, Передовой полк Пронского и Хилкова для прикрытия Правого – к Ростиславлю[29], полк Левой руки Микулинского и Плещеева прикрывал Коломну, в которой оставался стоять Государев полк. Иоанн согласился с таким планом и велел его выполнять, добавив, что будет продолжать ожидать известия о продвижении крымцев.

– Я хочу знать о них все – кто ими командует, сколько их, куда идут, какому из наших городов угрожают и прочее! – заявил Иоанн и с тем отпустил своих воевод.

Глава 4

Тула представляла собой небольшую, но хорошо укрепленную крепость. Уже почти четыреста лет стоял этот город, но постоянные набеги иноземцев не давали ему развиваться. Много беды выпало на долю туляков. Великий князь Василий Иоаннович первым обнес город сначала дубовыми стенами, затем каменными, напоминающими по форме и внешнему виду кремлевскую стену. Над прямоугольной крепостью из красного кирпича грозно возвышались восемь мощных башен с шатровыми верхами.

Сейчас здесь царила тишина и безмятежность. Молчал набатный колокол на Спасской башне. Лениво расхаживали стрельцы по городским стенам, в самом городе жители занимались своими обычными делами. Все знали о походе государя на Казань, понимали, что со взятием этого города и расширением границ государства Тула наконец перестанет быть объектом нападения казанцев. Но уже вскоре все изменилось.

Тревожный звон набата со смотровой вышки Спасской башни всполошил безмятежных жителей. Давно уже не слышали они этого страшного, леденящего душу звона – уже уносили детей домой, спешили закопать добро, немо и боязливо крестились.

– Татары! Татары! – кричали с городских стен. Но появившийся татарский отряд вскоре снова куда-то исчез. Тут же доложили об этом тульскому наместнику, воеводе Григорию Ивановичу Темкин-Ростовскому. Воевода велел послать в Коломну гонца, предупредить государя, а сам сказал своим боярам:

– А мы будем ждать. Чую, вернутся еще крымцы! Сколько было их?

– Тысяч семь, не менее.

Нахмурился старый князь.

Все еще статный и стройный, добродушный и великий умом, потомок Ростовских князей Рюриковичей, он пользовался огромным доверием старицкого князя Владимира Андреевича, на службе которого состоял до назначения его наместником тульским. Теперь же понимал он, что возложена на него важная миссия – отстоять город, не дать крымцам пройти к Москве, выдержать, чтобы смогло государево войско продолжить свой великий поход на Казань!

Но долго ждать не пришлось – в один момент поле перед городом заполонила черная толпа – пришли татары, а во главе их сам крымский хан Девлет-Гирей. Встали перед городом, начали готовиться к осаде.

– Бери самого быстрого коня и несись, скорее, в Коломну, – говорил князь своему худощавому слуге. – Молви государю, что осадил Тулу крымский хан с тридцатью тысячами воинов. Продержаться сможем не более двух недель. Все, скорее!

Как только слуга выскочил на быстром татарском коне через тайные ворота и вскоре скрылся за горизонтом, взобрался на стену Григорий Иванович, взглянул на войско крымского хана. Вверх клубился дым сотен костров, слышались беспорядочные крики, ржание лошадей, рев верблюдов, скрип повозок. Несколько стрел, пущенных меткой татарской рукой, убили трех стрельцов на стене. Стрельцы дали ответный залп из пищалей, два всадника, метавшихся под стенами, вывалились из седел и, застрявшие в стремени, волочились вслед за лошадьми.

– И мы тоже не лыком шиты, – сказал кто-то, – пусть сунутся сюда!

– Кончилось время, когда страдала Русская земля от татарских арканов и их кривых сабель! Всех изрубим!

– Вспомним им все годы, когда пили кровь из нас, обложив данью! Когда истребляли города и рушили их!

Да, многое осталось в памяти русского народа, и пусть крымские, казанские, астраханские ханства были лишь осколками Золотой Орды, поработившей Русскую землю, но они так же представляли угрозу для Русского государства. А рассказы о разгроме ханом Батыгой Рязани и Киева уже почти триста лет передавались из уст в уста, из поколения в поколение. Сильна была ненависть и злость к татарам! Но сейчас русские наконец могут дать отпор – не шли уже сюда четырехсоттысячные орды монголо-татар, да и русские, наконец объединившись под властью одного лишь правителя, сильны были своим единством!

Князь Григорий Иванович искал глазами самого Гирея, но так и не рассмотрел. Зато увидел, что выкатывают татары свои пушки и раскладывают рядом ядра.

– Готовимся к обороне! – скомандовал он и, надев свой шлем, спустился со стены.

Тем временем в лагере татар крымский хан Девлет-Гирей – грузный и суровый, своими узкими глазами всматривался в очертания города.

– Расколите ядра как следует, возьмем их страхом и огнем, – велел он, удерживая своего огромного лохматого жеребца. В его планах было не просто разорение города – его захват, истребление жителей, после чего сбор войска здесь, наступление и удар в спину царскому войску, дабы зажать его вместе с казанцами в смертельные клещи. Так велел великий султан Османской империи Сулейман Великолепный, борющийся с набирающей силу Москвой руками Казанского, Астраханского, Крымского ханств и Ногайской орды.

Ударили пушки, и раскаленные ядра, перелетев стены, упали куда-то в черту города. Вскоре в небо взвился черный дым.

– Еще! Еще бейте! – яростно приказывал хан, указывая на город плетью. Снова и снова били пушки, и когда весь город уже был затянут черным дымом, а из него слышались отдаленные крики, хан велел прекратить огонь, продолжив осаду.

Князь Григорий Иванович расхаживал мимо покрытых каким-то тряпьем тел – убитых жителей и воинов гарнизона. Много их полегло от татарских ядер. Мимо князя женщины и дети тащили ведра с водой – изо всех сил старались потушить пожар. Затем взор его упал на торчавшие из-под грязной ткани, накрывающей трупы, детские ноги. И было их так много… Стиснул зубы от злости Григорий Иванович.

– Мы не дрогнем! – вдруг громогласно выкрикнул воевода. – И выстоим до конца! Если нужно, отдадим свои жизни! Да, пусть наших воинов втрое меньше, чем тех, кого привел крымский хан! Но у нас есть наши храбрые, великие туляки! Они встанут плечом к плечу и будут отстаивать город! Как раньше, вставали целыми городами против татар! И на нашу долю, видимо, выдалась такая участь!

Его слушала толпа горожан, черных от копоти; у кого-то были опалены руки, волосы, бороды. Грустно опускали они свои головы, у некоторых в глазах стояли слезы.

– Собирайте ополчение! Берите в руки всякое оружие, что есть в доме! – продолжал Григорий Иванович. – Будем ждать Божьей помощи, братцы!

С этими словами он перекрестился и, взяв небольшую бочку с водой, отправился помогать воинам и жителям тушить пылающие дома.

И на следующий день хан продолжал обстреливать город раскаленными ядрами и камнями. Снова город вспыхнул. Затем татарское войско пошло на штурм, таща приставные лестницы. Свистели стрелы, хлопали пищали. Началась рубка. Вместе с воинами вышел сражаться и князь Темкин-Ростовский.

Почти восемь часов шла битва на стенах Тульского кремля. Много воинов полегло в той рубке, груда мертвых тел копилась у стен. Но не дали татарам пройти, и хан отозвал своих бойцов.

– Они слишком упорны, – сказал Девлет-Гирей своему родственнику Камбирдею. – Мы потеряли уже много людей. Сначала потратим на них все ядра, а затем бросим все войско.

– Но у нас все равно не останется сил, чтобы сражаться с войском царя! – возразил Камбирдей. – Говорят, оно огромно…

– Мы двинемся на Москву. Разорим ее тут же. Уверен, что царь забрал оттуда всех своих воинов! – торжествовал с усмешкой крымский хан.

Тем временем в Туле князь Григорий Иванович, едва держась на ногах от усталости и ран, собрал всех своих оставшихся бойцов. И они были уставшими и израненными. Перед князем стояло не более сотни человек.

– Это все? – удрученно спросил он. Помолчав, добавил Григорий Иванович заплетающимся от слабости языком:

– Стоять же будем до конца! Во имя нашего великого государя и Господа! Нет ничего величественнее, чем умереть за свою Родину! Внуки вспомнят о нас, надеюсь, добрым словом, вспомнят о нашем мужестве. Никто нас не спасет, не видно пока подмоги! Стоим сами, братцы. Не смыкайте глаз, стойте на стенах – татары могут напасть ночью! Да хранит вас Господь…

Шатаясь, князь сам поднялся на стену и взглянул в укрытое ночной тьмой поле, откуда были видны сотни костров, слышалась чужая речь. Несколько стрел с тугим свистом вылетели оттуда и ударились в каменную стену рядом с князем.

На рассвете уставшие русские воины увидели, что татары вновь готовятся к штурму. Григорий Иванович расхаживал по стене, подбадривал своих бойцов, обещал увидеться с ними на небесах, потом начал уговаривать туляков покинуть город тайными выходами, но отказались жители и, тоже взявшись за оружие, хватали топоры, вилы, ножи, рогатины, лопаты, дубины и вставали на стены рядом с воинами. Женщины и дети были готовы перевязывать раны, подносить воду, камни, снаряды.

И тогда вдали показались клубы пыли, приближающиеся к городу…

– Великий хан! – Лазутчик упал на ладони перед Девлет-Гиреем, уткнулся лицом в землю. – Сюда идет русское войско со стороны Москвы! Много их, великий хан!

Узкие глаза Девлет-Гирея вспыхнули, челюсть сжалась.

– Ты – позорный пес, сожравший своего отца! – взвизгнул он и начал стегать несчастного лазутчика плетью. Затем, оттолкнув его, встал, широко расставив ноги и прошипел:

– Поднимаемся! Уходим!

– Подмога идет, братцы!

– Прислал государь помощи! Господь сохранил нас! – ликовали туляки.

– Эй, гляди, татарва уходит! Хватай их, освободим пленных!

– Грабь обозы! Вперед!

И вооруженные жители выбежали из ворот и начали бить отступающих врагов. За ними ринулись и воины во главе с князем Григорием Ивановичем. Ослабленные страхом и суматохой, татары не могли отбиваться и тут же сдавались в плен, но озлобленные туляки не жалели их – проламывали черепа лопатами и дубинами, закалывали вилами. Освобождали измученных пленников, уже смирившихся со своей судьбой, захватывали пушки, пороховые бочки, обозы с продовольствием. Удалось захватить даже верблюдов и лошадей. Стремительно убегающий хан не позаботился о прикрытии тылов отступающего войска. Лишь выстрелы татарских лучников остановили напирающих ополченцев, многих побили стрелами, и тогда князь велел отступать в город.

Тула была спасена от разорения…

Только узнав о приближении к Туле войска крымского хана, Иоанн тут же отправил на подмогу городу полк Правой руки. Воеводы Петр Щенятев и Андрей Курбский, не останавливаясь, вели воинов к осажденной Туле, и вскоре уже видели отступающее от города татарское войско. За полком Правой руки шли также части Большого и Передового полков.

– Вперед! За ними!! – кричал Курбский, выхватывая саблю. На его лице блуждала полубезумная улыбка, глаза радостно светились. – Догнать их всех!

– Стой! Стой! – пытался осадить его Щенятев. – Давай хотя бы в город войдем, отдохнем малость!

– Ну уж нет! – раздраженно ответил Курбский, – Я не упущу их! Хватать их надо, пока бегут, не зная, сколько нас! Добить, чтобы не было сил снова идти сюда! И потому я командую – вперед!!

Татар нагнали у реки Шивороны, началась битва. Курбский первым влетел в толпу татар и принялся махать клинком во все стороны, нещадно бил врагов по головам, плечам.

– Обрати против них все войско, – говорил Девлет-Гирей мурзе Камбирдею, – задержи их, я отправлюсь за подмогой! Оставляю тебе своих лучших воинов.

С этими словами крымский хан, сопровождаемый малой группой всадников, исчез, а Камбирдей уже пытался собрать рассыпавшееся в панике войско.

Конь Курбского, взмыленный, изможденный от ран, рухнул на землю, но князь встал и сражался дальше, не замечая кровавых ран на теле. Пронесшийся возле него татарский всадник ударил его по шлему своей кривой саблей, расколов его. Пролетевшая стрела сбила уже плохо сидевший шлем, задев голову.

Щенятев видел, как Курбский упал на колени, а потом все его лицо залилось кровью. Не мешкая, ринулся воевода к нему на помощь. Воины сумели отбить раненого князя и вынести его из гущи сражения.

Татар теснили. Камбирдей видел, как в панике начинает бежать его войско. Не мог он вернуться к своему повелителю без победы. Мурза выхватил саблю и сам бросился в атаку, надеясь, что этим воодушевит своих воинов, прервав их хаотичное бегство, но после залпа русских пищалей завалился вместе со своим конем на землю – пули угодили ему в горло и грудь.

Вскоре татарам дали уйти, стреляя им в спину из пищалей. Войско крымского хана, превосходящее своим числом почти в два раза, было разгромлено полком Правой руки. Были спасены пленные, захвачен обоз самого Девлет-Гирея, много припасов.

Щенятев склонился над израненным Курбским, сказав:

– Андрей! Мы победили! Смотри, сколько обозов мы захватили!

Курбский натянуто улыбнулся и прошептал бледными губами:

– Нужно сказать государю… Нужно… продолжать поход…

И сознание его угасло.

* * *

После победы над крымским ханом марш царского войска продолжился. Долго совещались воеводы о том, каким путем идти, и наконец решили, что государь со своим полком, Сторожевым и Левой руки пройдет через Владимир и Муром, в то время как остальные полки пойдут через Рязань, чтобы прикрыть южные границы от очередного нападения. Условились соединиться перед Свияжском. Одновременно по приказу Иоанна выступил туда и Шах-Али со своим войском.

Значительная часть Большого полка передвигались по Оке на плотах. Там были и Архип с Добрыней. С песнями плыли русские ратники, на ходу ловили рыбу, здесь же умывались речной водой, спасаясь от жары, тут же справляли свою нужду…

Вскоре исчезли вдруг величественные и родные русские леса. Кое-где виднелись редкие сосны, березы, липы, трава редела, а земля все более походила на песок. Чувствовалось Архипу, что все здесь как-то иначе, чуждо, даже сам воздух другой.

Четвертого августа войско, соединившись, достигло реки Суры. Здесь к царю привели послов от жителей Нагорной стороны. Они принесли с собой дары и клялись в верности своему новому покровителю, обещали принять участие в дальнейшем походе на Казань. Иоанн пригласил их к обеду. С одной стороны сидели все главные воеводы, с другой – послы Горных людей. Посередине во главе стола сидел сам царь. Он велел угощать их, обещал милость и надеялся, что народы, присягнувшие ему, будут так же храбро сражаться, как и русские воины. В итоге к походу присоединилось около двадцати тысяч бойцов из черемис, чуваш и татар.

На следующий день войско перешло реку Суру и продолжило свой поход к Свияжску, в который царь прибыл тринадцатого августа. Здесь его торжественно встретили воеводы Горбатый-Шуйский, Семен Микулинский, Данила Захарьин. Под церковные пения Иоанн сошел с седла, перекрестился. Счастливый, смотрел он на хорошо укрепленную крепость, на месте которой еще полтора года назад был редкий сосновый лес. Позади – тяжелый, но успешный переход длиной восемьсот верст.

Впереди – Казань…

На следующий день был созван большой военный совет, в котором участвовали все воеводы и бояре, находящиеся в войске. Государь сидел в красном кафтане, перетянутом золотистым кушаком; лицо его, гладко выбритое, потемнело от солнца, кудрявые темно-рыжие волосы выгорели и стали светлее. Отчетливо выделялись его выразительные, ясные глаза.

По правую руку от Иоанна восседал его двоюродный брат, старицкий князь Владимир. По левую – любимец Адашев. Прибыл по приказу царя и Шах-Али. Он вошел, задрав подбородок, в покрытых золотом доспехах, перья павлина украшали его шлем. На лице неизменный надменный взгляд. Нехотя воеводы и бояре поприветствовали его, поднявшись со скамей. Многие уже ненавидели Шах-Али за напыщенность, которой он, будучи куклой в руках русского царя, даже не заслуживал.

– Великий государь! Я прибыл по твоему первому зову, и необычайная радость наполнила сердце мое, как только я услышал, что нужен тебе! Готов служить тебе верой и правдой до самого конца! – сказал он, после чего, отогнув полы длинного шелкового плаща, поклонился Иоанну и опустился на скамью.

– Что ж, – начал Иоанн, положив ладони на широкий дубовый стол, – собрал я вас здесь, дабы, пока войско отдыхает после длительного перехода, определить ход наступления и предстоящей осады. Что думаете вы?

Все зашептались, царь ждал, сцепив пальцы лежащих на столе рук. С места поднялся Иван Мстиславский – ему доверили речь от прочих бояр и воевод.

– Государь! Считаем, что в крепости надолго задерживаться нельзя. Надобно идти через Волгу и вставать у Казани. Переправа войска займет несколько дней. Нельзя терять ни минуты. За неделю все войско сосредоточится под городом, и можно будет начинать осаду.

– Дозволь и мне слово молвить, великий государь! – поднялся со своего места старицкий князь Владимир. Говорил он горячо, открыто, положив руку на сердце:

– Собрал ты великое войско под свое знамя! Переход был тяжел, но и его мы выдержали. Но, чтобы понапрасну не проливать русскую кровь, может, стоит предложить хану Ядыгару добровольно покориться тебе? Уже наслышан он о том, как заступник его, Девлет-Гирей сломя голову умчался в крымские степи! Уже слышит он и грозный топот нашей могучей конницы! Может, сдастся он на твою милость?

– С татарами договариваться – беду на себя наводить! Пустое это! – послышалось с разных сторон.

– Не заслужили они милости нашей! Все под наши мечи пойдут!

– Что, зря мы столько ядер тащили? Нет уж, дадим татарам послушать гром наших пушек! Пущай дрожат!

С места поднялся Горбатый-Шуйский и попытался угомонить раскричавшихся бояр. Понемногу они замолчали.

– Отправить, государь, стоит посла с таким предложением. Но они прежде сбросятся с высоких стен своего города, чем добровольно покорятся! Пусть думает Ядыгар, пока мы войско через Волгу отправим.

– А кто сказал, что они нашим послам откроют ворота и станут с ними говорить? – возразил Андрей Курбский. Он был все еще слаб и бледен после многочисленных ранений, но продолжал поход со всем войском, несмотря на мучения.

Иоанн взглянул на молчавшего тем временем Шах-Али и усмехнулся.

– Ядыгар же родственник твой! Грех на письмо родича не ответить! Ты и напишешь ему послание, где укажешь, чтобы смирился он и приехал к нам с повинной, кланяться. Скажи притом, чтоб не опасался за свою жизнь.

Шах-Али тут же побледнел, лицо его лишилось надменного выражения. Затем Иоанн обвел воевод и бояр пронзительным взглядом и продолжил:

– И казанцам с их главным муллой надобно написать, что прощу я их всех, ежели добровольно покорятся. Пусть знают, какой милостивый правитель берет их под крыло свое! Но и времени терять мы не будем. Завтра же начинаем переправу. Первыми пойдут Ертаулы, Передовой, Большой и Правой руки полк. Лишь потом остальное войско двинется. С Богом!

На следующий день началась переправа и занятие позиций у города Казань. Архип рассчитывал, что там стоит огромный город с неприступной высокой стеной, а крыши этого самого города сделаны из золота – так говорили в войске. Но они врали.

Казань, окруженная рвом, стояла на возвышении, омываемом двумя реками: Булак протекал через город и впадал в пересекающую ее вторую реку – Казанку. Стена, окружавшая посад, была обыкновенной, деревянной, укрепленной землей и камнями – такую и осадными машинами не пробьешь! Забраться на нее было бы тоже маловероятно – много башен тянулось вдоль стен. Несмотря на внешнюю простоту, укрепления города выглядели очень мощными, и молодые воины, что были впервые под этими стенами, даже и представить не могли, как город сей можно взять – и уже молились, крестились, позволяя страху овладеть ими.

– Добрались до Казани, будь она неладна, – прокряхтел Добрыня, сердито озираясь по сторонам. Уже в третий раз он видел сии стены и надеялся, что этот раз последний.

Почти неделю войско переправлялось через реку. Последним прибыл царь со своим отборным полком. Не успели установить шатер, принесли от казанского хана послание Иоанну – ответ на письмо Шах-Али.

Первым его прочел Адашев и пристально взглянул на царя.

– Твои глаза и уши твои недостойны той брани, которой насыщено послание хана. Он поносит и тебя, государь, и весь род славянский, и христианство. Пишет: «Все готово, ждем вас на пир».

Иоанн усмехнулся и махнул рукой.

– Мне нет надобности читать это, судьба Казани предрешена.

– Государь! – заглянув в шатер и поклонившись, весело воскликнул Никита Захарьин. – Тут хочет говорить с тобой казанский вельможа, ищущий твоего покровительства! Он тайно бежал из Казани, рискуя жизнью, и сумел пробраться в наш лагерь!

Иоанн движением руки приказал привести его. Казанский вельможа, тучный, промокший от пота, едва войдя в царский шатер, бросился государю в ноги. Никита Захарьин и Адашев уже ринулись к нему, схватившись за сабли, но царь остановил их. Следом вошел толмач.

– Владыка великой Москвы, Богом даренный миру правитель! Долгих лет тебе! Прими, государь, мою службу, позволь быть преданным из самых преданных твоих подданных!

Иоанн глядел на его затылок, состоящий из двух складок, на его толстые, короткие пальцы и испытал вдруг невиданное отвращение. Но сказал ласково:

– Поднимись! Как имя твое?

– Я Камай-мурза, повелитель, – отвечал вельможа, вставая с ковра, но оставаясь на коленях, – я был близок самому хану, но никогда, государь, никогда не почитал его! Всем известно, что теперь Казанью правит турецкий султан руками безвольного Ядыгара! Он и муллы подняли весь люд казанский против тебя, государь, против тебя и христианства!

– И что же отправило тебя в наш лагерь? Уж не лазутчик ли ты? Коли выяснится, что это так – сварим тебя в кипятке, а голову отправим твоему хану!

– Клянусь, государь, по своей воле явился к тебе, в надежде на твою великую милость! Пусть каждый плюнет на могилу отца моего, ежели я лгу тебе!

– Хорошо. И что же ты можешь рассказать о Казани?

– Многое, государь! – обезумевшими глазами уставившись на царя, прошептал Камай-мурза. – Все жители города взялись за оружие, ждут тебя и войско твое, а муллы, по приказу Ядыгара, с каждым днем все больше и больше разжигают ненависть к тебе! Сейчас они сильны и не отступят! Скорее умрут, чем сдадутся!

– И много войска в городе?

– Много их, много! Более тридцати тысяч! Еще три тысячи ногайцев! И все население казанское! Ой, великая кровь будет, великая!

– А достаточно ли в городе припасов?

– Достаточно, чтобы больше года сидеть в окружении, государь! Забыл еще об одном! В Арском лесу, что за городом, стоит большой отряд хана Япанча, который с каждым днем берет в свои ряды все больше мирных жителей из окрестных деревень! Они хотят ударить тебе в спину, как только ты начнешь осаждать город, великий государь!

Выслушав мурзу, Иоанн вопросительно взглянул на Адашева и Мстиславского.

– С нами молитвы митрополита нашего и сам Господь, – отвечал Адашев.

– Пора начинать осаду, – добавил Мстиславский. После недолгой паузы Иоанн решительно ответил:

– Созывайте военный совет!

Глава 5

Двадцать третьего августа войско выстроилось на лугу у реки Булак. Поднявшийся ветер носил песчаные тучи над взволнованно рябившей гладью воды. Птицы и животные, словно предчувствуя что-то, старались скорее покинуть это место.

Здесь, на берегу реки был установлен царский стяг с изображением Спаса Нерукотворного. Когда-то это знамя было при Дмитрии Донском в Куликовской битве. И теперь, спустя полтора столетия, строгий взгляд Спасителя снова был обращен к русскому воинству. С замиранием сердца воины смотрели на развевающееся полотно.

Началась молитва, священнослужители пели. Архимандрит, громогласно повторяя: «Во имя Отца и Сына и Духа Святого», кропил святой водой крестящихся воинов. Когда подошла очередь государя, он не открыл глаз, молитва не сходила с его губ. Осторожно архимандрит окропил его и перекрестил.

Непонятные чувства переполняли душу Архипа. Спас над войском, церковное пение, бушующий ветер, беззаботно снующие в камышах цапли – все перемешалось, ноги вдруг ослабли, и Архип оперся на рогатину. Оглянувшись, он подумал о том, что для многих, наверное, не будет больше таких походов, возвращения домой – не будет вообще ничего! Сколько их, православных, ляжет в Казанской земле? Может, и он сам. С тоской подумал о Белянке, Кузьме. Разве можно допустить то, что он их больше не увидит, не обнимет? Как же быть тогда?

Молитвы и пение внезапно оборвались, и над сто пятидесятитысячным войском воцарилась тишина – лишь шумел ветер, громко шелестела на ветру ткань стяга. Выступил Иоанн, облаченный в сверкающие доспехи. Он обвел глазами войско и крикнул:

– Это есть священный поход православного войска! По Божьей воле выполняем мы это великое действо! И каждый из вас должен быть готов пожертвовать собой во имя нашей победы! За святую Церковь, за святую веру православную каждый из вас должен быть готов отдать жизнь! И потомки наши этого не забудут! Скажут: «Это они, православные воины русские, разбили ханство, терзающее веками землю нашу многострадальную!» Ежели жив останусь, так буду жаловать и награждать всех тех, кто доживет до победы! Не будут забыты и семьи павших!

Тут голос его сорвался, на лбу выступила испарина. В глазах многих воинов стояли слезы, воодушевленно смотрели они на своего повелителя.

Иоанн, стиснув зубы, вскинул голову и взглянул в глаза изображенного на стяге Спаса. Тем временем ему подвели белого аргамака с богатым седлом и драгоценной сбруей. Не сводя со знамени взгляд, вскочил царь в седло и произнес:

– Владыко! О твоем имени движемся! – и перекрестился.

– Вперед! Вперед! – тут же закричали воеводы и повели полки к назначенным на совете позициям.

Полк Правой руки Курбского и Щенятева, обойдя город с западной стороны, переправились через реку Казанку и заняли болотистую равнину с севера у Муралеевых ворот, готовые там встретить возможные атаки черемис с тыла. Именно на их стороне в городе стоял ханский двор, защищенный каменной стеной, и татары здесь обильно обстреливали полк пищалями и стрелами.

– Потрепали меня уже, – сказал себе Курбский, глядя на позолоченные купола дворца, – не дотянутся.

И в этот миг пехотинцы, идущие около него, повалились в траву. Не сразу заметил князь, как и его коня поразили две стрелы – они воткнулись ему в круп. Курбский, едва не выброшенный из седла, с трудом успокоил животное. Когда подходили к реке, он оглянулся. По пути в траве виднелись тела – дорожка из трупов, тянущаяся вдаль.

– Растянуться вдоль побережья! Укрепляемся! – командовал Щенятев уже на другом берегу реки. Торопливо и взволнованно промокшие пехотинцы занимали позиции, пригнувшись, не сводя глаз с городских стен Казани и возвышающихся над ними полумесяцев мечетей и дворцов.

Курбский тем временем отдавал приказы коннице, которая должна была прикрывать пехоту со стороны возможного нападения других противников. Оглядываясь, размышлял Щенятев, нахмурившись: «По очереди коли атаки будут – выстоим, даст Бог. А если с двух сторон, то сложим тут свои головы все…Никакое подкрепление дойти не успеет, переправа тяжелая…»

Так полк оказался в самом опасном участке, отрезанный от остального войска.

Северо-западную сторону, напротив Аталыковых ворот занял Сторожевой полк Семена Шереметева и Василия Серебряного. Он протянулся по берегу Казанки вплоть до Муралеевых ворот. Они видели, как на противоположном берегу сосредотачивался полк Курбского и Щенятева.

Полк Левой руки Дмитрия Микулинского и Плещеева встал на юго-западной стороне, готовый к атаке на Крымские ворота. Именно позади этого полка укрепился Государев полк с резервами. Стоя на небольшом возвышении возле своего шатра, Иоанн наблюдал, как расходится вокруг города его войско.

Ертаулы под командованием воевод Троекурова и Пронского-Шемякина двинулись вдоль городских стен, налаживая пути для наступающих полков. Они построили мосты через Булак, хотели идти дальше, но неожиданно через открывшиеся городские ворота вышел большой отряд татарской конницы числом более пяти тысяч. Их нестройный марш замыкала десятитысячная толпа пехоты.

– Братцы, конница прямо на нас! Держись! – доносилось со всех сторон. Полк дрогнул, потому первые ряды были просто сметены конницей. Врезаясь, татары нещадно рубили стрельцов саблями, затем отступали и, носясь вокруг полка, поливали его градом стрел. Подоспевающая татарская пехота бежала уже по ковру из трупов, готовясь окончательно смять полк, но встретили вдруг упорное сопротивление. Завязался жаркий, неравный бой.

Вовремя развернули свои силы воеводы Троекуров и Пронский-Шемякин, врезались со свежими силами в татарские ряды и тут же смяли их. Дрогнувшие татары начали отступать в город, но дети боярские неслись за ними и беспощадно рубили их. Лишь выстрелы со стен города отогнали русских конников обратно.

Вылазка казанцев была отбита с большими потерями для них. Оставили они и многочисленных раненых. Иоанн велел не убивать их и взял много пленных. Ертаул же продолжил свое движение вдоль городских стен.

Тем временем Большой полк Мстиславского и Михаила Воротынского переправлялся через небольшую реку Булак по наведенным мостам, занимал южную и южно-восточную сторону, словно брал город в тиски. Тут же сосредотачивались отряд Шах-Али и полк старицкого князя Владимира. Поодаль, у Арского леса, Мстиславский расставил сторожевые отряды, которые должны были сообщить о возможном нападении с востока отрядов хана Япанчи…

Замыкал кольцо окружения Передовой полк Ивана Пронского и Дмитрия Хилкова. Соединившись с ертаулом, полк растянулся вплоть до реки Казанки, где на противоположном берегу уже стояли воины Курбского и Щенятева.

Воеводы Горбатый и Микулинский стояли рядом с государем, объясняли ему, почему было выбрано такое расположение полков – русское войско при полном окружении города было готово к возможным нападениям с тех территорий, которые не контролировались ими. К тому же оставляли за собой главную коммуникационную линию – Волгу, по которой из Свияжска шли припасы. Приоткрыв рот, Иоанн, оглядывая эту величественную картину, жадно слушал поучения старых отцовских воевод.

По всей линии кольца был выставлен огнестрельный наряд. И вскоре пушки дали первый залп по городу, окутав поле густым дымом.

Иоанн ликовал. Ненавистный ему город обречен, и никто не сможет вырвать у царя эту победу! Полночи он смотрел, как казанцы боролись с огнем после артобстрела, слышал из города крики и молитвы. И что-то клокотало в его груди. Слыша страдания казанцев, он наслаждался!

Утром следующего дня русское войско получило отпор, которого они никак не ожидали – от самой природы. Небо почернело, поднялся страшный ураган. Лошади пятились от сильнейшего ветра, воины хватались руками за землю, за обозы, обессиленно падали, катились. На Булаке суда с грузами опрокидывались, переворачивались, разбивались о берег. Шатры воевод были сорваны, деревья, пригнутые к земле, ломались пополам.

– Архип! Хватайся за меня! – кричал сквозь завывания ветра Добрыня, уцепившись за большую пушку. Архип едва успел взять товарища за руку, затем обхватил его и, зажмурившись, прижался крепко, шепча тихо молитвы. Доселе не видывал он такого урагана!

Иоанн бесстрашно стоял у своего шатра, который пытались сдержать несколько детей боярских. Другие укладывали на землю царское знамя со Спасом, чтобы спасти ветхую ткань. Могучий ветер слепил Иоанна, бил его в грудь, но ноги государя крепко стояли на земле. Рот его был искривлен гневной гримасой – взгляд устремлен на город, утонувший в поднявшейся пыли.

Неподалеку, упав на колени, священнослужители громко молились, выставив навстречу ветру кресты, но и они вскоре были отброшены ураганом.

– Неужели, Господи, неугодно тебе, чтобы одержал я победу? Чтобы со славой войско твое православное вернулось домой? – шептал Иоанн. – Слышишь ли ты меня, Господи? Не терзай нас гневом своим!

В это мгновение царский шатер вылетел из рук обессилевших ратников и, подхваченный ветром, начал ползти по земле. Дети боярские успели навалиться на него телами, чтобы не утерять. Но Иоанн совсем не обращал внимания на это. Сейчас для него ничего не существовало, кроме этого самого разговора со Всевышним.

– Возьми же мою душу, возьми жизнь мою, но дай довершить начатое! – молил Иоанн. – Когда угодно возьми! Пусть не будет более меня, царя, поднимавшего с колен свою Русь! Но и не будет Казани, терзающей народ твой православный, Господи! Не о славе своей, о благе народа думаю! Спаси и сохрани детей своих, пришедших воевать именем твоим с мусульманами!

В этот момент ветер ощутимо стал слабее и вскоре затих. Растерянные русские воины бродили среди обломков обозов, расстеленных на земле шатров, кто-то пытался выловить из реки еще не утонувшие припасы.

Пока оживал русский лагерь, восстанавливался, Иоанн, опустив голову, простоял на коленях, лишь затем, перекрестившись, вошел в шатер, который сразу же после окончания урагана поспешили для него установить. Снова над шатром вознесся царский стяг.

Тут же помрачневший Иоанн вызвал главных воевод, чтобы узнать о последствиях стихийного бедствия.

– Позвал я вас, верные воеводы, дабы узнать – каково настроение среди воинов в русском лагере? – говорил Иоанн, пытаясь каждому из присутствующих заглянуть в глаза. Но они молчали, потупив взоры. Стоявшие за спиной государя братья Захарьины хмуро переглянулись. У Данилы Романовича на щеке осталась кровавая ссадина.

– Ну, что же вы молчите?! – внезапно вспыхнул царь, лицо его тут же начало искажаться гневом. С места поднялся Мстиславский – из всех он был наиболее близок государю.

– Дозволь, я скажу! Воины наши, почувствовав на себе гнев Божий, сомневаются в том, что… нам стоит биться с казанцами. Знаю, что многие уже хотят вернуться домой… Войско пало духом, государь! Много наших припасов уничтожено. Биться с врагом в таких условиях…

– Я не хочу слышать об этом! – рявкнул Иоанн так внезапно, что воеводы подпрыгнули на скамьях. – Я не хочу знать о том, что наши могучие воины испугались какого-то ветра! Не хочу!

Царь подался вперед, продолжая сверлить воевод своим тяжелым взглядом, который так искажал его красивое, величественное лицо!

– Слишком много было сделано для того, чтобы мы оказались здесь. И мы не уйдем отсюда! И пусть воины продолжат делать то, что им предначертано! Вам велю делать то же. Если потребуется – мы будем зимовать под стенами Казани, но не уйдем, пока не захватим ее!

Воеводы глядели на него с испугом, но каждый из них понимал, что, возможно, столь тщательно продуманный поход уже не получится организовать вновь. К тому же со дня на день вновь могла начаться война с другими ханствами, со Швецией, Литвой…

– Нужно отправить гонца в Свияжск и Москву, пусть привезут новые запасы. И теплую одежду для тех воинов, у которых ее нет…

После этих слов воеводы поняли – так государь развеял все сомнения. И про зиму он говорил честно – не зря теплые одежи велел доставить. Пусть знают – пока не возьмут Казань, не уйдут отсюда.

– Затем… – Иоанн говорил уже спокойно, огонь гнева потух в его глазах. – Приказываю Сторожевому полку и полку Левой руки начать строительство туров напротив городских ворот. Даю вам всего два дня на это. Сегодня же отправлю к воеводам инженеров. Прочее…

Воеводы Горбатый и Микулинский удовлетворенно кивнули – внимает их советам государь и сам уже начинает смыслить в военном деле!

– Ертаулам приказываю перейти с Арского поля на другой берег Казанки и установить связь с полком Правой руки.

Воеводы Морозов и Пронский-Шемякин приподнялись на скамьях, трепетно глядя на царя.

– Будьте готовы к новым вылазкам из города. В прошлый раз я чуть не лишился ертаула! – говорил он с укором, и лицо его было каменным. Затем поднялся с кресла, дав этим понять, что совет окончен.

На следующий день полки начали исполнять приказы государя. И оказался он прав в своих ожиданиях – казанцы вновь совершили вылазку и атаковали ертаул. Завязался упорный бой, громыхали пищали, летели стрелы, над полем разносились ржание лошадей, крики, стоны. Вот и сам воевода Пронский-Шемякин упал на землю вместе с убитым конем – его едва вытащили оттуда, чем спасли ему жизнь.

Ертаул был спасен Передовым полком, а точнее, воеводой Дмитрием Хилковым с его доблестной конницей. Ударив казанцам в тыл, они тут же обратили их в бегство. Хилков приказал не преследовать их, велел лишь стрелять в спину отступающим, так как боялся, что отряд достанут с городских стен ядра и стрелы.

Потрепанный в бою ертаул продолжил свой путь и выполнил поставленную задачу – переправившись за Казанку, соединился с левым флангом полка Правой руки.

Спустя два дня полки Левой руки и Сторожевой установили туры, не встретив сопротивления. Строительством руководили Адашев и дьяк Иван Выродков, который ранее соорудил Свияжск.

Государь не выдавал своего ликования, ведь впереди – строительство туров Большим полком. Там татары точно попытаются дать отпор, чтобы защитить Царевы ворота. На утреннем совете он уже изъявил воеводам свою волю (не без советов своих военачальников) – Большой полк делится между Мстиславским и Михаилом Воротынским, причем последнему в командование отходила вся пехота, а Ивану Федоровичу – конница. Воротынский во главе пехоты должен был соорудить туры, а Мстиславский – оказать ему поддержку в случае очередной вылазки…

Архипа сильно трясло, живот крутило. Добрыня же преспокойно сидел на камне, точил свою саблю. Поглядывая на городские стены и установленные на ней пушки, Архип почему-то вспомнил московское восстание пять лет назад, когда ударом топора он лишил жизни Юрия Глинского, царского родственника. Тогда было не страшно идти с топором в руках против вооруженных слуг, не страшно было размахивать им, дробя черепа. Теперь же перед ним эта стена, пушки, оружие – все иначе.

Он оглянулся. Поле было переполнено людьми. Рабочие команды грузили в обозы все необходимое для постройки туров. Кряхтели мужики, стучали топоры, храпели кони. Воины расхаживали всюду, бряцали доспехами, кто-то надевал их, кто-то клепал, кто-то перевязывал онучи. Чуть поодаль подготавливали коней. Затем Архип увидел промчавшегося мимо него всадника в пластинчатом панцире, богатые сбруя и седло с дорогой попоной говорили о знатности всадника. Лица его Архип не разглядел – он довольно быстро пронесся мимо, и лицо его сбоку закрывал шлем. Всадник спешился, отдал слуге коня и начал поодаль говорить с группой воинов, видимо, отдавал приказы.

– Неужто сам воевода Михайло Воротынский нас в бой поведет? – пробурчал Добрыня. – Что ж, так оно смелее получится. Да, Архип? Не боись! Первый бой, он такой… Потом легче будет…

– Я не боюсь, – сквозь стучавшие зубы проговорил Архип. Добрыня лишь усмехнулся. Прозвучал рев трубы – всех призывали строиться.

– Началось, – выдохнул Архип и, перекрестившись, схватил свою рогатину и устремился вслед за Добрыней.

– Братцы! – кричал Воротынский, повернувшись лицом к построенным воинам. – Надобно нам защитить от нападения строящиеся туры! Впереди мы пойдем – стрельцы, казаки – все мы! И замыкать строй будут пешие дети боярские! Татары точно выйдут из города, дабы встретиться с нами! Еще они будут стрелять по нам со стен! Но что эти жалкие усилия стоят рядом с Христовым войском? Оглянитесь! Всюду Господь наш взирает на нас! С его именем на устах мы идем под стены города! С молитвой оно ничего не страшно! Так идите с ней и сейчас!

Голос воеводы сорвался, и он, выхватив саблю, крикнул хрипло:

– Вперед, братцы! За государя нашего! За Господа! Ура!

– Пошли, – подтолкнул Архипа Добрыня. Затаив дыхание, Архип сделал первый шаг. И они начали идти. Он старался не смотреть на лица вокруг – глядел вперед, на великолепные доспехи воеводы. Стены все ближе…Топот сотен пар ног…

Громоподобные выстрелы со стены, облака дыма над ней, и Архип почувствовал, как содрогнулась под ним земля, а его всего обрызгало чем-то. Затем что-то упало совсем неподалеку, но никого не зацепило – лишь разлетелись комья земли. Он огляделся и увидел, как что-то тяжелое, громко разрывая воздух, пролетело над ним и попало в гущу идущих сзади отрядов – и снова дрожь земли. Архип вытер лицо. Оказалось – кровь.

На земле уже лежали недвижно фигуры, другие корчились, ползли, стонали. Кровь повсюду. Архип почувствовал, как им одолевает ужас. Он глянул вперед – воевода все так же шел, не оборачиваясь. Вот и его самого обрызгало землей – снаряд угодил рядом. Не остановившись, он продолжил свой уверенный шаг.

– Давай, Архипушка, недолго осталось! – сказал откуда-то Добрыня.

– Братцы! Татары! Встать в строй, приготовиться к обороне! – раздался вдруг рев воеводы. Архип попытался посмотреть через голову впереди идущего стрельца и увидел, как из ворот навстречу их отряду стремительно несется татарская пехота и конница.

Дальше началось что-то невообразимое. Отряды смешались, началась рубка. Кувырком, с предсмертным ржанием, сметая людей, летели убитые лошади. Лохматый, пыхтящий конь несся сквозь толпу прямо на Архипа, сидевший на нем закованный в доспехи татарин выставил вперед копье, готовый поразить врага. Архип понял, что отбить удар у него не хватит ни сил, ни умения. С криком ужаса Архип присел на колено и ударил рогатиной в шею приблизившегося татарского коня – его спасло лишь то, что рогатина оказалась длиннее копья. Другой татарин, невысокий, со странным, чужим запахом, вдруг появился перед Архипом. Хищно скалясь, уже намеревался ударить Архипа кривой саблей, но тот опередил врага – коротким ударом вонзил рогатину в живот и провернул. Татарин с мучительным криком упал на землю. Архип же, схватившись за древко рогатины, пытался ее вынуть из тела поверженного врага, но лезвие словно застряло внутри. И вдруг обжигающий удар в плечо – появившийся из толпы татарский копейщик, видимо, промахнулся, потому лишь ранил Архипа. Подоспевший стрелец, схватив копейщика со спины, перерезал ему горло ножом. Не успел Архип опомниться, и вот на него сверху навалился другой татарин и уже занес свой кривой нож над юношей, как тяжелый удар в голову сбил татарина на землю – кто-то успел достать его ослопом. Тогда уже Архип бросился на него и, схватив выпавший нож, нанес ему несколько ударов в грудь. Поднявшись, увидел, что татары и русские сошлись в одну плотную стену, теснили друг друга. Бился в первых рядах и воевода Воротынский. И как бился! Как мастерски орудовал он своей саблей! Срубал татар от плеча, добивал на земле, кружился, размахивая клинком, скидывал с плеч на землю нависших сзади и ударом ноги ломал им шеи.

Тут показался и Добрыня. Он, как и его сабля, были сплошь в крови.

– Нужно воеводу отбивать у татар! Надолго не хватит его! – крикнул он. – Эй, братцы стрельцы, айда за мной!

Бросился за ним и Архип. Но татары начали отступать. Подоспевшие вперед стрельцы начали палить по ним из пищалей. Появившаяся из густого дыма на поле татарская конница внезапно ударила по ним, снова началась рубка. Плотно идущие кони на полном скаку сметали стрельцов, и они с криками исчезали под бесчисленными копытами вражеских скакунов.

Архип в бою схватил у убитого татарина саблю и отчаянно отбивался ею, но вскоре, сраженный раной в плече, упал без сил.

Битва затихала, начались перестрелки пушками. Небо заволокло черным дымом, мертвых на поле было не счесть. Раненых оттаскивали к лагерю. Наконец, все смолкло…

Архип пролежал в беспамятстве едва ли не целый день, и очнулся со словами:

– Что? Мы победили?

Раздался хохот. Ратники, сидевшие рядом, варили в огромном котле уху. Был здесь и пушкарь Гаврила.

– Нам до победы, сынок, далеко! – усмехнулся Добрыня. – Лишь туры установили! Ох, тяжкая была битва! Тебя тогда вытащили, а мы всю ночь еще бились, оттеснили татар в город! А потом начали по стенам из пищалей да пушек лупить! Так и лупили, пока башни строились! Потом воевода велел казакам и стрельцам окопаться там же, еще целый день оттуда выстрелы слышались! Нам велено было назад отойти с ранеными. Много полегло наших, конечно, да не все это. Упорно Казань свою защищают, ироды!

Он подошел к котлу, вынул деревянную ложку, зачерпнул оттуда ухи, попробовал, причмокивая, и сказал мужикам:

– Соли бы еще! Пресновата!

– А сегодня под началом воевод Морозовых по приказу государя ставили на туры пушки! Весь день по городу из них били! Эдакие башни у нас грозные получились! – восторженно говорил Гаврила, зашивая свою рубаху. Добрыня с серьезным лицом подсаливал уху.

Со стороны реки шли еще несколько ратников, несли на себе пойманную рыбу:

– Мужики, еще наловили! Мало в татарской реке рыбы! Не уживается, видать!

Вдали пронеслась группа детей боярских. Многие из них были потрепаны, видно, после сражения. Ратники проводили их глазами, и один из них, поднявшись, крикнул отставшему всаднику:

– Эй, земляк, чего случилось, откуда несетесь такие? Никак татарва на вас нашла?

Всадник придержал коня, закружился и крикнул:

– Нашла! Князь Карамыш со своими лихими конниками вылетел из города, чтобы вас в плен взять, снующих тут под стенами! Благодарите боярина Мстиславского – вмиг их опрокинули, Карамыша в плен взяли, к государю отвезли!

Смятение было в лицах ратников. Добрыня выступил вперед и поклонился в пояс:

– Пошли от нас поклон боярину Мстиславскому! И вы, русичи доблестные, примите поклон от нас! Но что сказал этот ваш «камыш»? Собираются они сдаваться иль нет?

– Сдаваться? Да вся Казань против нас встала! Долго тебе еще тут сидеть! – ответил всадник и пустил коня вслед за остальными. Ратники смотрели на уносящуюся конницу и задумчиво почесали головы. Никто не рассчитывал на такую тяжелую осаду. Долго ли еще здесь быть?

На следующий день впервые проявили себя татарские отряды Япанчи, укрытые в Арском лесу. Рассредоточив силы, он сумел окружить сторожевые отряды московитов, поставленных охранять тыл со стороны леса. Перевес сил был огромен, не дали уйти никому – весь сторожевой отряд вскоре был разгромлен.

Пленных связали и построили перед конницей мурзы Евнута. Затем вышел Япанча. С усмешкой глядя на пленников, он велел убить их всех до одного. Их резали, словно скот, обезглавливали, пока они еще были живы. После того Япанча вывел свои отряды на Арское поле и атаковал первый попавшийся лагерь русских.

Передовой полк, никак не ожидавший внезапного нападения, был смят, поднялась паника. Воевода Дмитрий Хилков, вскочив на коня, объезжал полк, попытался собрать воинов вокруг себя и вскоре, не выдержав избиения своих ратников, пустился на татар.

– Не выдержим, князь! Не выстоим! – кричал его ратник.

– Не должны мы дать им прорвать кольцо! Стоять до последнего! – отчаянно кричал Хилков. – Ты же скачи к другим полкам, проси помощи!

На полном ходу врезался он в татарские ряды, за ним его полк. Татар потеснили. Вслед за воеводой бросился и грузный Иван Пронский с пехотой, но вскоре упал на землю вместе с убитым конем. Татары начали теснить потрепанные полки, и в последний момент на помощь подоспел Иван Мстиславский со своей конницей. Он шел впереди, уже выхватив саблю, глаза его горели огнем. Оглянулся князь к своим ратникам:

– Ребятки, пленных не берем, нале…

Не договорил доблестный воевода, две стрелы вонзились в него и он, охнув, рухнул с коня. Но его конница решила исход сражения – Япанча отвел свои отряды обратно в леса, выставив лучников вперед, чем не дал преследовать себя. Обе стороны понесли большие потери. Самого Мстиславского, залитого кровью, несли на окровавленной попоне – из левого плеча и бока торчали две обломанные татарские стрелы.

Иоанн был вне себя от гнева.

– Как они сумели окружить сторожевые полки, как? Почему никто не вырвался, чтобы предупредить? Я едва не лишился целого полка!

– Государь, это не последняя атака! – убеждал его престарелый князь Владимир Воротынский. – Предлагаю стянуть к лесу некоторые силы, пока остальные полки буду достраивать туры!

Семен Иванович Микулинский, склонившись над картой, долго выстраивал в голове предложенные Воротынским действия и лишь затем, взглянув на государя, кивнул.

– Так и сделайте, – увидев одобрение воеводы, сказал Иоанн, – только не ввязывайтесь в бой сами! Нам хватит и тех потерь, которые были за все эти дни! Вскоре некому будет идти на приступ!

Возглавил отряды, выступившие к Арскому лесу воевода Василий Серебряный. Удалось собрать внушительные силы, и татары, когда вышли к ним снова, не решились атаковать. Так они и стояли друг напротив друга, ждали чего-то, после чего Япанча велел разворачиваться и уходить в лес.

К двадцать девятому августа вокруг всей стены города стояли туры русского войска. Построенные по замыслу воевод на реке Булак плотины лишали Казань питьевой воды, Но осажденные упорно сопротивлялись. И Япанча со своим отрядом продолжал нападать на лагери Большого полка, ертаула, стараясь всеми силами ослабить противника. Когда над казанскими стенами взмывало сигнальное черное знамя, на русские полки одновременно нападали из города и Арского леса…

Иоанн вскоре положил конец этому.

– Приказываю разделить войско на две части. Одна продолжит осаждать город. Другая под началом воеводы Александра Горбатого-Шуйского пойдет на Япанчу и уничтожит его! Для начала его нужно выманить в засаду. Нельзя идти на прямую борьбу! – говорил разгоряченно государь.

– Япанчу приведите мне живьем, – закончил Иоанн.

Горбатый-Шуйский исполнил все так, как велел Иоанн. Юрий Пронский-Шемякин, уже дважды раненый за время осады, выехал с частями ертаула в лес, выманил оттуда главные силы Япанчи, где с ними вступили в бой более сорока тысяч русских воинов во главе с князем Горбатым. Татары тут же начали отступать, и Горбатый велел преследовать их. Еще пятнадцать верст неслись за ними, добивали, брали живьем. Горбатый-Шуйский привел в русский лагерь около трехсот сорока пленных татар. Сам Япанча же с остатками войск сумел укрыться в других лесах. Лишь этот приказ Иоанна не удалось исполнить…

Следующим утром казанцы со стен города наблюдали картину – к вбитым в землю кольям привязывали пленных татар. Колья вытянулись на всю длину стены. Поодаль в доспехах на коне наблюдал за этим сам Иоанн, его свита, главные воеводы. Грозно сверкали на солнце бердыши выстроившихся рядом стрельцов. Было так тихо вокруг, что слышался шелест травы от ветра.

– Братья! – крикнул по-татарски один пленный мурза, привязанный к колу, – Довольно проливать нашу кровь! Пора сложить оружие! Хан московский обещает простить всех! Простить, если вы сдадитесь на милость его! Братья, пощадите нас! Если вы не сложите оружие, нас всех перебьют!

И в этот момент его крик подхватили остальные пленные татары. Более трехсот глоток выли, кричали, плакали, умоляли своих братьев сдаться.

В нерешимости стояли казанцы на стенах. И тогда поднялся к ним сам имам Кул-Шариф[30]. Пленники узнали его богатые одежды, тут же замолчали, уповая на милость великого. Но он, поглядев на поле, ушел молча, а вместо него появился один из приближенных хана Ядыгара.

– Жалкие псы! – крикнул он в ответ в звенящей тишине. – Вы отвернулись от Аллаха и своего народа! Так лучше вам умереть от наших мусульманских рук, чем от рук гауров необрезанных!

И тут же в связанных полетели стрелы, пули – нещадно убивали казанцы своих братьев со стен. Дернулись от неожиданности воеводы. Но Иоанн лишь усмехнулся – он ожидал этого. И снова воинственный огонь в его глазах…

Глава 6

Москва в ожидании исхода войны с Казанью жила как и прежде. Здесь не содрогалась земля от снарядов, не пахло трупным тлением и кровью, сюда не доносились отзвуки каждодневных мусульманских молитв…

На торжищах и площадях обсуждали слухи и последние известия, в храмах и церквах молились за ушедших в поход. И каждый наделся и верил – в этот раз с клятым ханством будет покончено, и также верил каждый, что вновь увидит своего мужа, иль сына, иль брата, когда вернутся они победителями…

В государевом дворце, в светлице царицы, устроена мастерская, где Анастасия Романовна с ближними боярынями занималась вышиванием. Лицевое шитье, как и многое другое в русской культуре, было заимствовано у Византии. Создаваемые плащаницы, покровы и пелена изображали библейские сюжеты, святых и их деяния, шились золотыми, шелковыми и серебряными нитями, порой украшались жемчугом и камнями. Первоначально знаменщики переводили с бумаги на ткань необходимое изображение, которое царица и ее боярыни обшивали в своей мастерской.

Боярыни за работой шутили и пытались развеселить приунывшую Анастасию, и она отвечала им любезной, но натянутой улыбкой. Боязно было за Ивана, да и плод в чреве носить было все тяжелее. Болела полуторагодовалая дочка Мария, и царица боялась одной мысли, что ребенок не выздоровеет, ибо душа и сердце все еще болели об Анечке, старшей дочери царской семьи, умершей два года назад. Иоанн все еще часто делал вклады о ней, горюя. Порой девушке было так невыносимо, что слезы сами катились из глаз. Вот и сейчас взор застлала жгучая пелена.

Весть о визите митрополита была неожиданной и всполошила светлицу. Анастасия отослала боярынь, и они, шурша подолами одеяний, оставляли государыню. Царица же проследовала в специальную палату, где она принимала высокопоставленных гостей.

Макарий, опираясь на резной посох, вошел, высокий и величественный, одетый в черную рясу и белый клобук. Анастасия встретила его поклоном и поцеловала протянутую ей руку святителя. Они уселись в кресла друг против друга, и Макарий, разглядывая царицу, заметил ее бледный лик, опухшие от слез глаза и нахмурился.

– Как плод твой? Не хвораешь из-за него?

– Младенец уже толкается сильно, просится наружу, да только рано еще, – кротко улыбаясь и опустив взор, отвечала Анастасия.

– Сын будет? – улыбнулся в бороду Макарий.

– Кажется, да! Больно тяжел!

– Как дочь? – спросил уже без улыбки митрополит. Тут-то и выступили предательские слезы, Анастасия закрыла лицо руками и всхлипнула неожиданно для самой себя. Нет, нельзя, нельзя плакать, сором какой!

Митрополит поднялся, приблизился. Вдруг тяжелая, по-отцовски ласковая рука легла на ее голову, и зазвучал бархатно-низкий голос Макария:

– Молись, дочь моя, молись о детях своих, уже рожденных тобой и тех, коих предстоит еще родить тебе! Молись о муже своем и всем русском воинстве, несущих святое знамя и исполняющих высший долг.

– Каждый день молюсь, – сдавленно прошептала Анастасия, чувствуя уже понемногу, что ей легчает, будто митрополит вытягивал из души царицы боль и страдания, наделяя ее силой и умиротворением.

– Ведаю, Иоанн вернется с победой, и ты подаришь ему сына, долгожданного наследника! А дочь… Помолюсь, дабы она меньше страдала!

– Благодарю тебя, владыка! – произнесла Анастасия и сама, взяв тяжелую и горячую руку Макария, поднесла ее к губам.

– Господь посылает нам испытания! Их надобно встречать с твердым сердцем, терпением и смирением, как подобает истинному христианину.

Макарий прочитал над царицей молитву, благословил ее и вскоре покинул, ибо дел ежедневных было довольно много. Уходя, с горечью подумал о страдающей кроткой душе юной супруги государя. Все, и тем более он, понимали, что царевна Мария умрет, и, возможно, умрет еще до возвращения Иоанна. Но надобно поддерживать и оберегать Анастасию, дабы она сохранила плод и родила, возможно, будущего государя Руси! Макарий трижды перекрестился на ходу, уже запомнив, что вечером надобно отдать распоряжение, дабы ему доносили о здоровье царицы и ее дочери не менее двух раз в день! А пока ждали другие заботы…

Митрополит спешил в книжную мастерскую, открывшуюся недавно его силами. Она находилась в доме его друга и сообщника Сильвестра, вместе с которым митрополит убедил Иоанна дать толчок развитию книгопечатания в Москве. Царь в начале года уже вызвал из Дании типографа Ганса Миссингейма, из Польши заказал станок. Помнится, митрополит, Адашев и Сильвестр долго разглядывали чудную машину, не представляя еще, как из нее рождается книга…

Москва уже давно стала культурным центром России, куда из дальних монастырей свозились отовсюду ценные труды, здесь и должно начаться книгопечатание. Макарий свято верил, что книгопечатание значительно облегчит работу над исправлением ошибок в церковных текстах и предотвратит их в будущем вовсе, начнет способствовать просвещению молодой державы и обращению в православие народов тех земель, которые еще предстоит присоединить к Русскому царству. Тем более в Европе книгопечатание расцветало уже более века, Россия не должна оставаться позади! Но сто лет назад, когда Иоганн Гуттенберг создал типографский станок, Москва все еще дралась за первенство на Русской земле, князья боролись за власть, и татары все еще собирали дань, иными словами, было совсем не до того! Но теперь все иначе…

В небольшой мастерской, где было душно и резко пахло краской, Ганс Миссингейм с помощью толмача что-то объяснял трем ученикам своим, стоя у станка. Три юноши: Маруша Нефедьев, Васюк Никифоров и Иван Федоров внимали типографу, внимательно следя за каждым его движением. Макарий, стараясь не мешать им, тихо вошел и встал в проходе, но его тут же заметили и приветствовали поклоном, а митрополит отмахнулся, мол, не отвлекайтесь! Датчанин, костлявый и высокий, подслеповато прищурился, поправил пояс на спадающих портах и спросил:

– Владыка желает видеть, как проходит работа над «Четвероевангелием»?

Макарий не хотел прерывать урок, но ничего не успел ответить, как датчанин приказал Васюку Никифорову сесть за рабочий стол, на котором лежали стальные бруски, и юноша принялся тут же на торце бруска что-то гравировать.

– Объясни владыке, что он делает! – повелел Миссингейм Маруше Нефедьеву.

– То, что Васюк держит в руках, называется уклад, – начал говорить Маруша, – из него создается пуансон, на котором иглою намечаются контуры букв, а после по этим самым контурам гравируют эти самые буквы в обратном отображении.

Затем Васюк взял медный брусок, приложил к нему пуансон и ударил молотком. Присмотрелся, сдул крошку и ударил снова. Миссингейм принял из его рук медный брусок и стал что-то высматривать.

– То, что держит в руках типограф, называется матрицей. Нужно следить, дабы глубина букв в меди была одинаковой.

– Маруша, покажи владыке, как отливается шрифт! – прервал его датчанин и протянул ученику только что созданную матрицу.

Нефедьев взял двустворчатую словолитную форму, в которой уже находились выгравированные матрицы, поместил туда новые, затем бросился к раздуваемой печи, в которой плавилось олово, аккуратно вылил металл в форму и закрыл ее.

– Из этого родится литера, – пояснял Нефедьев горящими от восторга глазами, – брусок с обратным изображением, которое в станке будет переноситься на бумагу!

– Иван, возьми готовую литеру и покажи, как происходит набор и печать, – уставив худые руки в костлявые бока, сказал Миссингейм. Федоров с помощью Васюка стал наполнять какой-то деревянный ящик литерами с гравировкой и без, и Макарий завороженно глядел на сие действо.

– Пустые литеры для расстояния между словами, – прошептал, будто невзначай, всезнающий Нефедьев, – а ящик сей называется верстатка…

– Верстатка помещается в станок, вернее, в наборный ящик, – не упустил блеснуть умом и Васюк, а Федоров тем временем молча исполнил то, что объяснил митрополиту юноша. Затем Иван нанес с помощью кожаной подушечки черную краску на печатную форму, а Маруша положил сверху влажный лист бумаги и с усилием прижал его специальной плитой к печатной форме. Отпустил и, как и прочие ученики, застыл, глядя на датчанина в трепетном ожидании. В звенящей тишине Миссингейм подошел к станку и проговорил шепотом, словно боялся разбудить ребенка:

– Краска с помощью оттиска легла на бумагу. Новая страница родилась…

Он вынул лист и аккуратно положил его на стол рядом со станком, а Макарий, стуча посохом, медленно приблизился к столу, и ученики типографа почтительно расступались перед ним. Это чудо! Черные буквицы ровными строками изображались на листе, и вот Макарий уже читает их, восхищаясь совершенной красотой увиденного.

Незаметно для всех появился и Сильвестр, так же как и митрополит, одетый в черную рясу и опирающийся на посох.

– Узрел ли ты чудо сей машины? – улыбался он. – Мы с ее помощью можем напечатать сотни, тысячи книг! И никаких искажений и вольностей при переписывании их, это кануло в прошлое! Вот наше будущее!

Макарий был доволен и светел.

– Постигайте науку, сыны, вам быть первопечатниками Руси, – проговорил он ученикам датчанина, перекрестил их, перекрестил и станок. Миссингейм скрыл усмешку, потерев бороду. С этими словами митрополит в сопровождении Сильвестра покинул мастерскую и вышел на двор старца.

– Отобедаешь у нас, владыка? – спросил протопоп. Макарий отрицательно мотнул головой – он был поглощен упорной и кропотливой работой над монументальным сборником из сочинений святых, описаний их жития, текстов Ветхого и Нового завета, иными словами, всего писаного, что создала Церковь за все века. Всю жизнь Макарий создавал свои двенадцатитомные Четьи минеи и был близок к завершению сего дела.

– Дел много еще, спешу, – коротко отрезал он.

– Тогда еще одно, – проговорил Сильвестр, – датский король отправил сюда типографа вместе с лютеранскими книгами, надеясь, что наше духовенство переведет их и напечатает здесь, для русского народа. Типограф вновь и вновь спрашивает об этом.

– Ведаю, – кивнул Макарий, – и государь ведает. Дословно Иоанн сказал, что, ежели король напомнит об этом, поблагодарить его и пообещать, что по царскому указу построится первая лютеранская церковь в России. Но книги переводить не велел.

– Признаться, он мне надоел, этот типограф! – раздраженно фыркнул Сильвестр и стукнул посохом о землю.

– Терпи! – Макарий положил ему на плечо свою руку. – Надобно, дабы под его присмотром допечатано было «Четвероевангелие», а после отправим его домой с дарами и почестями.

Садясь в возок, митрополит устало подумал о том, что день уже на исходе, близится вечер, а у него столько еще дел! И церковных, и государственных, ибо на него и оставил государь державу и столицу, пока русское воинство осаждало непокорную Казань…

* * *

Тридцать первого августа по направлению к одной из боковых башен города рабочий отряд русского войска под началом немецких инженеров принялся делать подкоп.

Уже много дней целый город был без питьевой воды. Иоанн был в бешенстве – жажда не заставила их сдаться, и это наталкивало на мысль, что воду казанцы где-то добывают. Он велел допросить пленных. И на ближайшем совете Данила Захарьин докладывал государю:

– Пленные сказали, что около Муралеевых ворот, находящихся возле реки Казанки, находится тайник, а через него бьет ключ. Там казанцы добывают воду!

– Можно реку отравить, – предположил Иван Пронский.

– Нет, – отрезал Иоанн, – пусть Сторожевой полк сделает подкоп там и уничтожит этот тайник! Отравлять реки нельзя!

Василий Серебряный и Семен Шереметев поднялись со скамьи и поклонились государю, обещая к утру выполнить приказ. Уже вечером пыльные, грязные и уставшие воеводы докладывали царю:

– Невозможно сверху подкоп сделать, великий государь! Грунт твердый, – говорил Серебряный, виновато опустив голову.

– Зато можно сделать подкоп от наших позиций, – подхватил Семен Шереметев. – Там прокопать снизу и взорвать.

Иоанн взглянул на Адашева и произнес устало:

– Лешка, тебе поручаю сие дело! Помоги воеводам! Да немцев возьми, пущай руководят!

– Будет исполнено, – склонился Адашев и, не поворачиваясь к царю спиной, вышел из шатра. За ним последовали Серебряный и Шереметев.

За четыре дня подкоп был сделан. Туда заложили одиннадцать бочек пороха и ждали лишь приказа государя. Иоанн махнул рукой. Подожгли фитиль и, через некоторое время раздался оглушительный взрыв. Дрогнула земля под ногами, городскую стену словно встряхнуло – бревна подлетели вверх и обрушились, завалило ворота, тайник был уничтожен. На земле у груды разломанных бревен были видны человеческие фигуры – много казанцев погибло от взрыва и под завалами.

– Продолжайте обстреливать город! – скомандовал столпившимся вокруг себя воеводам Иоанн и направил коня вдоль русских полков. Его сопровождали братья Захарьины, Адашев, Владимир Старицкий, Иван Мстиславский.

Архип увидел царя издалека и хотел было продолжить клепать доспех, отобранный у убитого татарина, но Добрыня сильной рукой склонил его к земле.

– Ослеп, что ли, ирод, не видишь, государь едет!

Пришлось склониться. Упали на колени и все остальные. Группа всадников замедлилась, и царь крикнул:

– Братцы! Ну что, готовы постоять еще за веру нашу православную да за народ свой русский? Есть еще силы?

– Есть, батюшка! Ждем лишь приказа твоего на штурм броситься! – звучали в ответ голоса. Иоанн смотрел на склонившихся перед ним воинов, и вдруг взгляд его застыл на одном Архипе. Тут же пропала улыбка с его лица, на лбу появились две складки. Архип поднял голову и хотел было взглянуть в глаза царю, но не выдержал и секунды – снова склонился. И подумал – узнал! Снова узнал! Снова встретились они!

Конь Иоанна закружился и вдруг стрелой унес всадника дальше. Пустились вслед за ним и другие воеводы. Все поднялись, Архип так и остался на земле.

– Ну, все, подымайся!

Видимо, Добрыня заметил то, что произошло. В недоумении смотрел он на побледневшего Архипа, но ни о чем не стал спрашивать…

Постепенно Казань превращалась в пепелище. Стены почернели и местами обрушились, выгорела земля вокруг, и над самим городом все время стояла дымка от костров и пожаров. Все сильнее оттуда тянуло трупным смрадом – умирали от жажды, нехватки припасов, но чаще от русских снарядов. Была надежда только на силы, находившиеся вне города. Понимали это и воеводы.

Лазутчики узнали, что за Арским лесом князь Япанча вновь собирает войско, чтобы ударить в тыл русским полкам. Они даже успели выстроить мощный острог, ожидая нападения.

Вновь Горбатый-Шуйский с большим отрядом из казаков, стрельцов, детей боярских, черемис, касимовских татар двинулся к острогу. В командовании помогали ему Данила Захарьин, Дмитрий Микулинский, князья Булгаков, Палецкий. Уходил с частями Большого полка и Добрыня вместе со многими мужиками. Архип оставался же под стенами города с остальным войском.

Спустя десять дней отряд вернулся с малыми потерями. За это время они захватили острог с войском Япанчи, сожгли его, били всех, кого только видели, а после Горбатый-Шуйский повел отряд дальше, к казанским селениям. Много деревень сожгло русское войско, нещадно убивали мужчин, женщин и детей брали в плен, имущество, которое могли унести – уносили. Со стен Казани видели вдалеке черный дым этих сожженных деревень. Отряд развернулся на широкое расстояние, ловили оставшихся в живых воинов Япанчи, добровольно сдавшихся пленили, сопротивляющихся тут же убивали. Так погиб и сам Япанча, но русские ратники не узнали его – зарубили с остальными его воинами.

На Арское поле отряд Горбатого-Шуйского вернулся с переполненными возами. Тянулась вереница пленников, преимущественно женщин и детей. Добрыня принес много засоленного мяса, шкур, яиц, соли. Архип обрадовался ему, едва не бросился его обнимать. И не сразу заметил, что многих мужиков, тех, кто уходил с Добрыней, не хватает. Добрыня все понял и, улыбнувшись глазами, проговорил:

– Они храбро бились. Не от пьяной руки с ножом пали – от татарского меча, но за Родину! Вспомни их имена, когда станешь молиться!

– Добрыня! – оглядывая его мешки с награбленным, кричали ратники. – Где драгоценности, украшения, камни? Что ты припер шкуры да мясо?

– Камни, украшения, – пробурчал Добрыня, – дык не города грабить пришлось – деревни! Было бы, что у тех крестьян татарских брать, кроме тех самых шкур. Нищета…

На следующий день Большой полк под командованием Воротынского начал двигать туры к Арским и Царевым воротам. Казанцы не жалели пуль, стрел и снарядов – нещадно поливали ими подступавшие полки. Русские ратники падали один за другим, группами, толпами. Небо, казалось, почернело от пороха, и из этой темноты и густого дыма слышался гул битвы, сочетавший в себе крики, стоны, ругань, ржание лошадей, скрежет сабель и копий, пищальные и громоподобные пушечные выстрелы огненными вспышками озаряли темноту.

Несколько дней продолжались работы, придвинуть вплотную не удалось – полк дрогнул, и Воротынский велел остановиться, окопаться и держать позиции. И когда полк не ждал нападения, более десяти тысяч казанцев сделали вылазку из города.

– Архип! Архип! – кричал Добрыня, выхватывая из-за пояса саблю и боевой нож. – Держись подле меня, прикрывай со спины!

Татары приближались – толпой, с криками. Тут же на подмогу пришла остальная часть русского войска. Началась жестокая, долгая рубка. Вот израненный лежит окольничий Петр Морозов, кряхтя, рухнул в траву от ран воевода Михаил Воротынский.

Одновременно из других ворот был атакован ертаул и Передовой полк. К бившимся выехал и сам Иоанн, пытаясь этим подбодрить дрогнувшие войска. Все же татар опрокинули. Давя друг друга, бежали они назад к воротам, падали в ров, русские всадники преследовали их, нещадно истребляя.

Архип был трижды ранен, и упал бессильно. Долго он еще отходил от ран, чтобы снова биться! А казанцы делали вылазки против Большого полка снова и снова, каждый день. Лишь тридцатого сентября удалось взорвать укрепления под стенами у Арских и Царевых ворот, казанцы дрогнули, а Михаил Воротынский, едва отойдя от ран, бросился в атаку с частью Большого полка.

Отчаянно бились они, отовсюду летели в них пули и стрелы и едва дрогнули, как сквозь дым увидели они стяг государев и его самого в сверкающих доспехах.

– Государь смотрит на нас, братцы! Поднажми! – крикнул Добрыня и с другими ратниками снова бросился в бой. Татар потеснили, и полк ворвался на стены, и первым, кто ворвался на разрушенную стену и бросился в сторону Арской башни, – молодой воевода Алексей Басманов. Заряжая своей неутомимой энергией и смелостью всех воинов, он бился в первых рядах, косил татар одного за другим.

Вскоре они заняли башню и укрепились возле нее.

– Отсюда мы и покончим с Казанью! Здесь ворвется все русское воинство в город! – ликовал Михаил Воротынский. – Пошлите людей к государю! Пусть прикажет всем полкам начать штурм здесь!

Выслушав послание воеводы, крепко задумался Иоанн, глядя на полуразрушенную стену и взвившееся над Арской башней знамя Большого полка. Тут не на шутку испугались присутствующие с государем воеводы: Иван Мстиславский, Иван Пронский, Дмитрий Хилков, Иван Шереметев, Юрий Пронский-Шемякин – переглянулись, заскрипели зубами.

– Уж не дадим же мы Воротынскому славы покорителя Казани? – шепнул тихо Шереметев, так, чтобы царь не услышал.

– Нельзя сейчас идти! – добавил Иван Пронский. – Скажет потом Воротынский, что с него началась победа! Что он привел войска и взял Казань!

– А мы тут лапти плели! – возмутился Хилков. – Не поведем полки сейчас!

– Государь! – высказался Мстиславский. – Штурм сейчас будет губителен для нашего войска! Полки не готовы, и действия наши будут разрозненны, что не принесет успеха. Пусть Воротынский уйдет оттуда, пока не полег со всем полком!

Иоанн молчал, даже не оборачивался к говорящему. Воеводы опасливо переглянулись. Уж не догадался ли государь, почему не хотят воеводы на штурм идти?

– Пусть уходит, – сказал Иоанн вдруг, – Но людей там надобно оставить! Занятую башню пусть защищают до конца!

Но ни Басманов, ни Воротынский не ушли оттуда – остались для защиты занятых укреплений, хотя какой-то части отряда велено было вернуться на поле. Но уходя, они сжигали стены и мосты у Арских и Царевых ворот. Всю ночь над Казанью, потрепанной, но все еще крепкой, полыхал огонь.

Усталые воины на Арском поле печально смотрели на красное зарево, а позади них, у своего богатого шатра стоял Иоанн. Он окреп, возмужал за эти месяцы, что провел под стенами ненавистного города. Не сводил глаз он с пожарища и с волнением думал – скоро штурм. Скоро все решится. Как задумал Господь.

Глава 7

В ночь на второе октября в русском лагере никто не смыкал глаз. Остались позади дни и ночи с изнывающей жарой. Теперь было холодно, зябли ратники, мечтавшие поскорее уйти от стен столько раз проклятой ими Казани.

Уже заложены бочки с порохом в подкопы под стенами города, уже принято решение утром идти на штурм.

Архип учился управляться с татарской саблей, добытой им однажды в бою. Искоса Добрыня наблюдал за его движениями, затем сказал, поднявшись:

– Ну, кто так рубит? Отдай!

Он взял саблю и молниеносно разрубил воздух перед собой, затем, покрутив над головой, снова взмахнул ею – и кривое лезвие со свистом пронеслось над головой Архипа. Юноша испуганно отпрянул, Добрыня залился смехом и бросил ему в руку саблю, а сам выхватил из-за пояса свою.

– Отбей! – велел он и принялся наступать на Архипа, нещадно нанося ему удары, которые юноша с трудом успевал отбивать.

– Крепче рука! Шаг назад! Наклон! Крепче! – поучал Добрыня, и, забив ученика окончательно, ударом ноги отбросил его на землю. Архип поднялся, потирая живот.

– Никудышный из тебя воин! Куда я раньше смотрел? И как ты дожил до этого дня? – ругался Добрыня. – Завтра штурм, а ты…

– Оставь его, Добрыня, – сказал спокойно один пожилой ратник. – Да и сам силы побереги для татар.

– Давай еще! – велел Добрыня, не слушая никого, и снова набросился на Архипа.

– Уже лучше! Хорошо! Давай! Вот так! Сильнее! – радовался ратник, затем так сильно отбил удар, что сабля вылетела из рук Архипа.

– Крепче держи рукоять, – сказал он. – Еще давай!

Вскоре на их учения собралась посмотреть целая толпа ратников, пришли казаки и стрельцы. Они внимательно смотрели за движениями Архипа, тоже пытались наставлять его, но Добрыня оборвал их:

– Молчите! У него один учитель – и это я!

В ответ раздался надменный хохот, но более никто не смел высказать слова.

Вскоре Архип выдохся, и Добрыня сказал:

– Ладно. Перед смертью не надышишься! Уже лучше! Если завтра так же будешь татар рубить, так и, глядишь, вернешься домой.

Тем временем пришедшие поглядеть на учения уже развели общий костер, вытащили большой котел, принялись варить в нем уху. Не прошло и часу, а казаки, стрельцы, бедные ратники уже сидели рядом друг с другом, пели песни, смеялись, рассказывали друг другу истории. Каждый со своим наречием, до этого момента чуждым друг другу. Но теперь здесь были все свои, словно всю жизнь были знакомы…

Затем снова смех, веселье, песни, словно в последний раз. Снова с тоской Архип думал о Белянке. Он не видел ее так давно, что казалось, будто она начинает исчезать из его памяти – стал забывать ее голос, запах. Все это казалось таким далеким, невозможным, словно и не было ее никогда. Да и ничего вокруг тоже не было, кроме вездесущей смерти.

Архип взглянул на Добрыню. Подобрав под себя ноги, ратник смотрел на пламя костра, задумавшись. Пододвинувшись к нему, Архип спросил:

– Боишься смерти?

– А чего ее бояться? – пожал плечами задумавшийся Добрыня. – На все воля Божья. Ежели суждено – так тому и быть…

Он вынул из-под рубахи какую-то плоскую черную монету, подвязанную через небольшое отверстие черным шнуром и, сняв со своей шеи, отдал ее Архипу.

– Вот, возьми. Все походы меня выручала. Чую, настало время передать ее кому-то… Бери! А я уж как-нибудь…

Архип взглянул на медную черную монету и спросил:

– Что это? Откуда?

– Передал мне воевода один, у которого я с малолетства на службе был. Василий Юрьевич Поджогин его звали. Лет тридцать назад, когда ходили мы под Казань по приказу покойного великого князя Василия Ивановича, поддержать Шаха-Али, крымский хан пришел и прогнал его, а отряд наш велено было перебить. Тогда Василий Юрьевич и отдал мне это, сказал, пусть доживу я до взятия Казани, и лишь это помогло мне бежать. Чудом я до Рязани добрался, а там уже…

Добрыня махнул рукой, вытер выступившие слезы, продолжил:

– Как узнал я потом, когда великий князь Василий объявил после этого войну Казани, тогда пленного воеводу Поджогина и казнили казанцы. С тех пор во всех походах я участвовал. Но не дал Господь город этот взять! Так, может, теперь…

Ратник запнулся и сказал с улыбкой:

– Поджогин говорил мне, что когда-то кто-то из его предков сорвал это с шеи пленного половецкого воина. Теперь вот…Возьми! Глядишь, поможет тебе!

Архип быстро надел оберег на шею и спрятал под сермягой. Издалека послышалось пение священнослужителей – началась заутреня.

– Скоро уже, – насторожился Добрыня. – Молится государь.

В это время мимо них проехал старицкий князь Владимир с царским полком, и верные люди ему кричали, объезжая поле:

– Вставайте, воины, тушите костры! Скоро на штурм!

Начинался рассвет…

– Избранней от Бога грешных Заступнице, благоизволившей взыскати овцы заблуждшия, мы, недостойнии, соборное пение ныне принесем, – читал высоким голосом диакон. Государь стоял пред ним на коленях, облаченный в свои доспехи. Левой рукой он прижимал к груди шлем, правой осенял себя крестом. Позади него также стояли на коленях Мстиславский, Захарьины, свита государева.

Уже поручено взорвать бочки в подкопах, после чего все войско русское ринется в город. Осталось совсем немного. Уже скоро… скоро…

– Умоли, Богомати, Сына Твоего неправды наша милосердием покрыти и расточенныя вкупе собрати, союзом крепким мира и любве соединивши, да будет едино стадо и един Пастырь, вси же благодатию спасеннии, да зовут Ти, Радуйся, Благодатная Богородице Дево, Взыскание погибших…

И после слов этих раздался оглушительный взрыв. Содрогнулась земля. Диакон, не обращая внимания на это, продолжал читать, Иоанн же, вскочив, выбежал из шатра. Он увидел разрушенные стены Казани, разбросанные под обломками трупы татар и войско свое несметное, которое подняло оглушительный рев.

Иоанн, с трудом сдерживая волнение, снова вошел в шатер и встал на колени. Диакон читал громогласно:

– Сохрани избранного Тобою раба Твоего и грядущего Царя нашего, огради Его правдою и миром, возглаголи в сердце Его благая и мирная о Церкви Твоей, о людях Твоих и земной державе Твоей, пошли Ему верных воинов и советников, мудростию исполненных и волю Его свято исполняющих, вдохни мужество в сердца стоящих на страже Самодержавия Царского, Тобою, Боже установленного на благо Церкви Твоей, народа Твоего и государства Российского. О еже пособити грядущему Царю нашему и покорити подноже Его всякаго врага и супостата, Господу помолимся!

Прогремело еще несколько взрывов, грохот, крики – взрывались другие подкопы, поднимая столбы пыли и дыма.

– Господу помолимся! Господу помолимся! Господу помолимся! – подхватили другие диаконы, воеводы и сам Иоанн.

Раздались выстрелы – войско пошло в атаку.

С обломков стен татары отчаянно обстреливали русских, сбрасывали на них бревна, лили кипящую смолу. Но стоят уже осадные лестницы, уже лезут на них ратники.

Архип, облаченный в доспехи убитого воина, крепче сжимал в руках свою саблю. Все ближе и ближе стены грозной Казани. Но где же Добрыня?

Оглядевшись, он ужаснулся – многие воины поворачивали назад от стен и уходили! Другие притворялись мертвыми или ранеными, еще одни сами вспарывали себе ноги, чтобы не идти биться. Тут он увидел Добрыню.

– Вперед, стервецы! Вставайте! Все биться! Все! – кричал он.

Но тщетно, они его не слушали. Разгоряченный Добрыня, тяжело дыша, красный от гнева, с яростным криком бросился к стенам, и Архип потерял его из виду. Чем ближе к городу, тем гуще толпа воинов. Вот сражение уже на улицах, но с трудом справляются ратники – теснят их могучие татары.

Ворвавшийся в царский шатер боярин Федор Петров, тяжело дыша, кланялся все еще слушающему литургию Иоанну, переводя дыхание:

– Государь! Выйди к войску своему! Пусть наберутся сил, воспрянут, увидев тебя!

Не ответил Иоанн, погруженный в молитву.

Тем временем на узких полуразрушенных улочках татары, встав плотным строем, отражали атаку копьями. На крыши домов взбирались татарские лучники, метко поражая врагов. Жестоко рубятся противники!

Снова впереди Михаил Воротынский со своим полком. Здесь же Архип, все еще прикрытый могучими спинами идущих впереди воинов. Выглядывая, пытался высмотреть он Добрыню. Но тщетно. Не найти его в этом живом, страшном потоке.

– Не выдержим натиска! Татары окружают нас! Сейчас выбьют! – кричал отчаянно Михаил Воротынский и обернулся к своему слуге:

– Скорее, сообщи воеводам остальным да государю! Помощь нам нужна! Пусть царский полк обойдет казанцев да в тыл ударит! Долго не выстоим!

И вскоре уже подоспели свежие силы. Стрельцы сбрасывали татар с крыш, палили из пищалей по их выстроенным рядам. Уже теснят татар к ханскому дворцу, уже не страшна подоспевшая к ним подмога, как вдруг…

Вдруг Архип почувствовал, как свободнее стало идти – рассеивались русские полки по городу. Увидел он и тех трусов, что не хотели идти в атаку – они пришли грабить. Ратники заходили в дома, вырезали татарские семьи, пряча за пазуху и в походные сумки все драгоценное имущество. Тут же насиловали молодых девочек, чистоту которых родители хранили до брачного венца по мусульманскому обычаю. Насиловали грязно, грубо, порой, прямо на улицах, после чего хладнокровно перерезали им глотки. Архип опешил, не в силах понять, что происходит – русские воины поддались своим главным грехам – алчности, похоти и сребролюбию, и более того – превратились в зверей, озлобленных от усталости и постоянного присутствия смерти…

– Куда, сукины дети? Вперед! Вперед! – отчаянно кричал Воротынский, отзывая воинов. Одного, попавшегося под руку, сбил с ног ударом в лицо, другого едва не зарубил со злости. Вот уже их теснят – с трудом Алексей Басманов удерживает своих ратников, под страхом смерти отправляя их в бой. И казанцы пошли в наступление.

Первыми начали бежать мародеры. Толпами они неслись из города, с трудом унося награбленное, крича:

– Секут! Секут! Бежим!

Иоанн уже стоял под стенами к тому времени со своим полком и боярами. С ужасом увидел он бегущих из города ратников в большом числе и растерянно оглянулся на своих воевод. Неужели все пропало? Неужели опять разбили?

– Государь! – услышал он и обернулся. К ногам его коня на колени упал окровавленный слуга Воротынского и с трудом проговорил:

– Государь, отправь полк на подмогу! Князь Воротынский с трудом держит город. Татары наступают…

И после этих слов упал замертво. Засверкали глаза государя, обернулся он к своим воеводам, полку, князю Старицкому и закричал отчаянно:

– Скорее! Отправляйтесь в город! Вперед! Вперед!

– Вперед! – подхватил Владимир Старицкий, выхватив саблю. Вслед за ним бросилась в город большая часть царского полка, Захарьины со своими людьми, все воеводы. Ближе к городу подъехал и сам Иоанн, пытаясь своим видом воодушевить бегущих воинов. Братья Адашевы, со звоном выхватив сабли, наперегонки, как в детстве, бросились в атаку, Мефодий и тут был с ними.

– На рожон не лезьте! – кричал он им, срывая голос. – Спины прикрывайте друг другу! Я рядом!

Снова бьют татар свежие силы. Хотели выбраться казанцы из кольца наступающих русских полков, но Курбский перекрыл им все пути отхода. Татар теснили к ханскому дворцу – там происходило уже основное сражение. Воины скользили на лившейся по земле крови, падали в кровавую грязь, поднимались, размазывая ее по лицу ладонями.

Русское войско снова рассеялось – продолжали грабить и резать. Тогда был выделен специальный отряд, убивающий мародеров. Врывались в дома, видели, что кто-то из ратников грабит – тут же рубили мародера и грабили вместо него…

Адашевы мчатся уже по улочкам, лошадям все труднее удавалось перескакивать через трупы. Завидев отступающих потрепанных ратников, Алексей Федорович крикнул, сверкнув глазами:

– Убегают, скоты! Я остановлю их! Мефодий! Будь с Данилой!

А Данила уже загорелся весь воинственным пламенем, на губах его странная ухмылка. Впереди горстка русских ратников с трудом отбивалась от наседающей толпы татар. Что-то щелкнуло в голове, и уже не слышал призывов Мефодия остановиться – рванул на врагов с яростным криком, влетел в татарскую толпу, начал махать саблей, но клинок скользил по шлемам и доспехам. Несколько раз кто-то из татар с такой силой отбил клинок, что он, высыпав искры, едва не вылетел из руки. Данила не видел лиц, просто бил, пока не всадил саблю в горло вскинувшего голову татарина. Брызнула кровь, поверженный враг тут же рухнул, и сабля, кою Данилка не успел выхватить, скрылась из глаз вместе с трупом под ногами еще живых врагов. Не успел он, безоружный, понять что-либо, как мощный удар копьем прошел вскользь по кольчуге на боку, но, благо, не порвал. Вот уже два копья всадили в грудь и шею его брыкающегося, ржущего коня, вот уже ловкий татарин перерезал животине горло. Конь, жалобно хрипя и фыркая, начал заваливаться вбок. Данилка рухнул на кучу трупов и остался лежать, придавленный конем, благо ногу в стремени не сломал. И мысленно уже попрощался со своей короткой жизнью, представив, как будут выть от горя отец и мать, как Алеша, гордясь им, погибшим в бою, будет рассказывать своим будущим детям о доблестном брате своем. Затем стало страшно, почувствовал, как все нутро его свернулось, кровь отступила от лица. Но вот в толпу подступающих к нему татар на полном скаку врезался Мефодий. Молниеносными и четкими сабельными ударами косил он опешивших врагов одного за другим с перекошенным от ярости лицом и, кажется, один обратил их в бегство. Обтерев окровавленную саблю, он бросился к Данилке, помог ему подняться, говоря взволнованно:

– Еле успел! Данилушка… Жив? Не ранен?

Затем, словно опомнившись, крикнул гневно:

– Почему не слушал меня, зачем бросился, как пес за кошкой? Коня загубил! Саблю потерял! Где сабля твоя? Чему я учил тебя, дурья твоя башка?

Данилка стоял, испачканный чужой кровью, выслушивал брань наставника с опущенной головой, но в душе был счастлив – состоялось его первое сражение!

А у мечети продолжалась битва. Архип наконец с группой воинов ворвался туда, поднялся по высокой лестнице, сплошь усеянной трупами и залитой кровью. Здесь татары тоже пытались сопротивляться. Отчаянно Архип размахивал кривой саблей, наступая на уставших врагов. Наконец, поднялись на минарет высокой мечети. Здесь Архип увидел того самого знатного мусульманина, который выходил на стену и велел обстрелять привязанных к кольям пленных татар – Кул-Шарифа. Держа над головой Коран, он страстно молился, жалкая кучка воинов защищала его до последнего.

Не помня себя, Архип рассек голову одному, другого разрубили от плеча до живота ратники, шедшие рядом, и вот лицо пожилого имама уже перед ним. Они встретились глазами. Кул-Шариф опустил Коран, но продолжал молиться, бесстрашно глядя на юношу.

– Никак самого имама в плен возьмем? – усмехнулись воины. – Государь возрадуется. Вяжи его, ребята!

Но Кул-Шариф, усмехнувшись, отступил назад и тут же бросился с балкона минарета. Архип, подбежав к краю, увидел, как тело в богатом чапане летело вниз и, ударившись об каменные ступени мечети, осталось лежать среди груды трупов погибших…

Тем временем татары, взобравшиеся на башни, кричали, умоляя о переговорах. Архип увидел, что русское войско тут же прекратило бой. Наступила оглушающая тишина среди заваленного трупами города.

Вперед вышел мурза, один из последних в осажденной Казани, и крикнул громко:

– Пока стояла юрта и место главное, где престол царский был, до тех пор мы бились до смерти за царя и за юрту! Ныне отдаем вам царя здравым, ведите его к своему царю! А оставшиеся из нас пойдут на широкое поле, испить с вами последнюю чашу!

Смятение в русских рядах, опустились клинки, отступили с крыльца ханского дворца. Тут Архип увидел в первых рядах Добрыню. Высоко вздымалась от усталости его могучая грудь, доспех был залит чужой кровью. Он сам оттеснял воинов обратно, пристально оглядываясь. Как рад был Архип, увидев его! Но не посмел нарушить гробовую тишину, подавил в себе желание окликнуть друга…

И в этой тишине вывели из дворца казанского хана Ядыгара, бледного, испуганного. Сами татары же отходили к северной стене, будто чего-то ожидая. Ядыгару велено было развязать руки, и Мстиславский приказал окружить его стражей и отправить к государю. И как только хан скрылся в толпе, татары, что были на стене, открыли огонь по русским ратникам, который прозвучал, словно внезапный гром среди ясного неба. Опустившие оружие, не ожидавшие нападения, многие из них упали на землю замертво. Тяжело охнув, упал на ступени и сам Добрыня, а из головы его вниз по крыльцу быстрым ручьем разлилась кровь.

Уцелевшие татары, видимо, решив дорого отдать свои жизни, стреляли со стен по русским. Архип успел лишь упасть на окровавленный пол и потом увидел, что все, кто поднялся с ним на минарет, уже лежали мертвыми.

Тогда по татарам в ответ ударили пушки из туров. В страхе начали бросаться они со стен, оставшиеся в живых бежали к реке Казанке, пытаясь укрыться за ней. Единственный, кто мог преследовать их – Курбский со своим полком.

– Вперед! Рубить их всех! – закричал он и первым пустился вдогонку, жестоко рубя отступающих. Триста всадников бросились за ним. Жестокая рубка была, но никому не давали уйти. Под Курбским был убит его конь, сам он упал без сознания, израненный.

Татары бросились в леса, но там их настигли всадники Мстиславского, Микулинского, Михаила Глинского. Вскоре вся дорога из города в лес была усеяна трупами бежавших татар…

Казань взята после долгой и кровавой вражды, тянувшейся более века.

Иоанн, спешившись, снял шлем и блаженно закрыл глаза.

– Благодарю тебя, Господи! Благодарю!

Вдали показался Владимир Старицкий в сопровождении Шаха-Али.

– Поздравляю с победой, брат! Свершилось! – воскликнул Владимир Старицкий и, обняв Иоанна, расцеловал его в обе щеки. Вскоре все воеводы, дворяне, в том числе Шах-Али, не принимавший участия в штурме, но потерявший почти всех своих людей, собрались возле Иоанна. Войско в звенящей тишине выстроилось перед ними. Сидя на белом коне, сверкая доспехами, Иоанн прокричал:

– Воины мужественные! Бояре, воеводы! В сей знаменитый день, страдая за имя Божие, за веру, отечество и Царя, вы приобрели славу неслыханную в наше время. Никто не оказывал такой храбрости; никто не одерживал такой победы! Вы новые Македоняне, достойные потомки витязей, которые с великим князем Димитрием сокрушили Мамая! Чем могу воздать вам?

Город и поле молчали. Лишь ветер трепал волосы и бороды мертвых, лежавших всюду. Иоанн взглянул на погибших и сказал уже тише:

– Любезнейшие сыны России там, на поле чести лежащие! Вы уже сияете в венцах Небесных вместе с первыми мучениками Христианства. Се дело Божие, наше есть славить вас во веки веков, вписать имена ваши на хартии Священной для поминовения в Соборной Апостольской церкви.

Затем он снова взглянул на выстроившееся войско и проговорил громко:

– А вы, своею кровию обагренные, но еще живые для нашей любви и признательности! Все храбрые, коих вижу пред собою! Внимайте и верьте моему обету любить и жаловать вас до конца дней моих…Теперь успокойтесь, победители!

В ответ войско взорвалось радостными криками, кто-то падал на колени, кто-то плакал, кто-то молился, кто-то бросался на шею товарищам.

Князь Горбатый, глядя на торжествующего Иоанна, сказал с улыбкой князю Микулинскому:

– Поздравляю с нашей победой, князь.

Микулинский устало улыбнулся и отвел взор.

Вскоре ханские вельможи во главе с самим Ядыгаром пришли к Иоанну с богатыми дарами, преклонили перед ним колена в знак покорности. Позже все они примут православие и станут верно служить московском царю, нещадно усмиряя бунтующие после татарские народы…

– Данила! – обратился к Захарьину царь. – Езжай в Москву, неси добрую весть о победе над Казанью! Пусть готовятся к приезду нашему!

Вскоре собрался последний военный совет, на котором Иоанн благодарил всех воевод за верность и отвагу и желал услышать их мысли о дальнейших действиях.

– Государь, – говорил Щенятев, – неспокойно сейчас в этих краях. Не все еще признали власть твою! Надобно, государь, остаться здесь и далее, до полного усмирения горных народов!

Его поддержали и другие воеводы. Но Иоанн не мог более тут оставаться. Ждали дела и… Анастасия! Скоро она должна родить… Нельзя оставлять ее! Как соскучился он по ее запаху, ее телу, ее волосам…

Два дня хоронили погибших. Русских ратников погребали на берегу реки Казанки в большой братской могиле. Тела укладывали друг на друга, игумен Иоаким читал заупокойную молитву, окропляя мертвых святой водой.

Войско стояло перед вырытой могилой – многие из них потеряли однополчан, друзей, родственников. Стоял и Архип. Он заметил многих своих знакомцев среди мертвых, большей частью тех, кто в последнюю ночь сидел с ним у костра. Архип вглядывался в залитые кровью, изуродованные тела, словно искал кого-то. И нашел.

Добрыню несли в яму два стрельца. Один держал его за руки, другой – за ноги. Они спрыгнули в яму, ногами топча лежавшие под ними тела, уложили мертвого с краю, сложили руки Добрыни на груди и приняли уже другого убитого, уложив его рядом. Архип подошел к тому краю и посмотрел в бледное лицо погибшего друга. Вся правая его сторона была залита запекшейся кровью, но само лицо было невозмутимо, торжественно. Окровавленные бледные руки неаккуратно лежали на груди. Архип вынул из-под сермяги оберег, что дал ему Добрыня, поднес к губам и перекрестился. На Добрыню уже укладывали другое мертвое тело.

По приказу Иоанна на месте этой братской могилы будет выстроен монастырь, но из-за высокого половодья спустя шесть лет монастырь был перенесен, а на месте могилы выстроена часовня. Лишь через три столетия будет воздвигнут храм-памятник в виде пирамиды, стоящий и по сей день…

Часть войска была оставлена в городе. Первым наместником был назначен по праву Александр Горбатый-Шуйский. Иоанн же возвращался в Москву. Двадцатидвухлетний завоеватель Казанского ханства, уставший, ехал во главе своего полка, сопровождаемый свитой и воеводами, также принесшими победу русскому воинству. Один из крупных осколков Золотой Орды, терзавший Русскую землю, был присоединен к Русскому царству.

И в честь этой победы на Васильевском спуске в Москве царь построит собор Покрова Пресвятой Богородицы с одиннадцатью разноцветными куполами, подобных коему по красоте и величию не было тогда ни в России, ни во всем мире. Со временем собор, который должен был всем напоминать о великом подвиге россиян, станет одним из главных и узнаваемых символов Москвы…

Глава 8

В ноябре Иоанн вернулся в Москву. Было при въезде и всенародное ликование, и богослужения, и великий пир с придворными. Анастасия, счастливая и гордая до слез, поднесла новорожденного сына. Его символично назвали Дмитрием, в честь предка Иоанна – Дмитрия Донского, победителя татар в Куликовской битве. Но радость сия граничила с великой печалью – царевна Мария так и не выздоравливала. Вскоре вторая дочь Иоанна и Анастасии умрет, прожив всего лишь полтора года.

Иоанн страдал – усталость тяжелым грузом лежала на его плечах, на душе, на сердце. Тогда Адашев предложил Иоанну развеяться – съездить на соколиную охоту, да подальше, к Твери. И там наконец, ощутив в полную силу дух родной, не степной земли, Иоанн почувствовал себя легче.

Сокольничие и свита выехали в богатых платьях, шубах, соболиных и беличьих шапках, с песнями и веселым гомоном. Уже висят у седла сокольничего пойманные утки и зайцы. Темный алтайский кречет Матур, подарок сибирского хана, сидел на правой руке Иоанна, впившись когтями в непробиваемую охотничью перчатку, голова птицы была закрыта красной кожаной шапочкой. Иоанн в ферязи с драгоценными камнями, в соболином полушубке и в шапке, отороченной соболем, медленно вел нарядного коня, ощущая на руке тяжесть веса охотничьей птицы, чьим темно-сизым оперением он с упоением любовался. Кречет не шевелился, лишь изредка наклонял голову то в одну, то в другую сторону.

Уйдя в чащу, где острее ощущалась лесная тишина, охотники остановились. Иоанн один выехал вперед и оглянулся. Уже начались морозы, и лес стоял холодный, безмятежный, тяжело гудящий тишиной.

Поодаль с дерева сорвалась крупная птица – это было ясно по хрусту сломанной ветки. Иоанн осторожно снял с головы Матура шапочку. Черные гордые глаза степного охотника заморгали, и птица, чуть склонив голову набок, резко оттолкнулась от руки царя и с невообразимой скоростью взмыла вверх, издав грубый и протяжный крик.

Иоанн пустил коня следом, прямо в лесную чащу, все гнал и гнал, высматривая наверху свою птицу. Конь громко фыркал, выдыхая из ноздрей густой пар. Мокрые ветви били Иоанна по лицу. Быстрее! Вот уже не видно никого позади, а Матур все летел, будто высматривал добычу покрупнее. И вот он камнем ринулся вниз, пропав за верхушками елей и сосен. Иоанн не останавливался, все гнал коня дальше и дальше сквозь деревья, и вдруг конь вынес его на поляну – лес закончился слишком внезапно. От неожиданности того, как царь остановил скакуна, конь встал на дыбы и захрапел, мотая головой. Недалеко Матур покорно сидел на груди убитого им старого тетерева, ждал, когда заберут добычу. С поляны, что была на крутом пригорке, был виден еще один бескрайний лес, стоявший внизу под раскинувшимся над ним тяжелым, ватным небом. Среди этого леса виднелись и озера, уже покрытые коркой льда, и еще бушующие громко ручьи, и многочисленные болота.

Пошел крупный, твердый снег. Иоанн молча стоял, осыпаемый им, жадно осматривая невообразимые дали, в которых была и красота, и смиренное, по-зимнему величественное молчание Русской земли.

Где-то горели деревни, опустошались города, где-то там крики воинов, лязг железа, плач, стенания, едкий запах горящих домов, смрад трупов. Где-то там жестокие татары и нагорные народы, немцы, литвины, шведы, с которыми надлежало бороться. Это все где-то, а здесь все иначе. И даже Иоанн в этих тверских лесах в то мгновение не чувствовал себя царем, а лишь мелкой сошкой.

Внезапно из-за тяжелой, темной тучи прорезались невероятно длинные лучи, и вот уже свет, вспыхнувший в небе, озаряет молчаливый, мрачный, суровый лес, словно покрывает золотистым ковром вершины темных деревьев. Иоанну кажется – в том небесном свете сама Богородица, заступница земли Русской! И он уже отчетливо видит черты ее лица, страдающий, полный скорби и мучительной усталости взгляд… и понял. Не он царь здесь! На Русской земле царь один – это Христос, а Иоанн лишь помазанник его, наместник! И ему, пастырю, страдать за земли эти, ему воевать с другими народами для ее блага, ему сохранять ее единство, веру, все то, что собирали, сохраняли и строили его предки, предки всего народа русского.

И Матерь Божья, окруженная лучами, страдальчески-устало глядит на наместника ее Сына, будто напоминает о тяжелом этапе разрозненности Руси, коего всеми силами нельзя допустить, напоминает и о просьбе Иоанна, когда под Казанью русский лагерь едва не был сметен ураганом, мол, выполнила, дала сил, заступилась! Но это лишь начало! Сколько впереди! И нет времени ждать!

Иоанн, роняя слезы, медленно перекрестился ослабевшей рукой в охотничьей перчатке и прошептал:

– Верую! Дай сил, времени, дабы успеть… Дай сил!

Свет померк неожиданно, как и появился. Снова все вокруг потемнело, лес, видневшийся с пригорка, как и прежде, казался черным, мрачным. Снег пошел сильнее.

– Государь! Государь! – услышал он, будто отдаленный оклик, но, обернувшись, увидел совсем рядом лицо Адашева. – Государь, здоров ли ты? Бледен ты, лица на тебе нет!

Придворные и сокольничие с опаской глядели на Иоанна, но он сумел натянуть улыбку и вымолвить:

– Славная охота вышла!

Поляну покидали с гиканьем и прежним веселым гомоном. Иоанн, отъезжая, обернулся, в надежде снова увидеть над той тучей Богородицу, хоть на мгновение почувствовать эту легкость, воодушевление и любовь, но она не явилась. Но он знал, явится. Ждет его великих свершений. Ждет, как и вся Русская земля…

Часть третья. Накануне

Глава 1

Пока русское воинство осаждало Казань, иная гроза пробралась на Русь, на этот раз со стороны Европы. Больше года там свирепствовала чума, которая через Ливонию к осени перенеслась сначала в Псков, а затем в Новгород.

Бич всего мира, унесший миллионы жизней, часто тревожил Русь. За годы борьбы с этой болезнью, когда от одного прикосновения к хворому или его одежде начинался спустя время кашель с кровавой мокротой, а после наступала мучительная смерть, люди наловчились принимать меры, дабы болезнь не шла дальше. Новгород, к примеру, запретил въезд в город псковичам, перекрыли дороги заставами, выгнали псковских купцов, товары пожгли, иной раз вместе с купцами, которые отказывались отдавать товар. Но монахи и священники, отпевавшие покойных и причащавшие умирающих, сами становились причиной распространения болезни и умирали так же в большом числе. Более трехсот тысяч человек умерло на псковских и новгородских землях в те страшные годы.

К началу зимы эпидемии обычно утихали. Именно в это время Архип возвращался домой. Счастливый от скорой встречи с Кузьмой и Белянкой, он не сразу осознал, для чего при въезде появились заставы, охраняемые стрельцами, почему его поначалу не хотели пускать. Архип до исступления рассказывал, как проливал кровь под Казанью и ныне ему надобно домой. Нехотя пропустили все же.

Город, занесенный первым снегом, помрачнел, опустел. Тут и там чадили костры – сжигали одежду и утварь умерших. Мрачно и скорбно били колокола церквей. Мимо в телеге везли сложенные в кучу тела, укрытые рогожей.

Архип шел на ватных ногах, растерянно озираясь. Спешил домой, страшась увидеть его пустым…

Когда Белянка, завидев его издали, выбежала двор, позабыв покрыть платком голову, и бросилась с ревом Архипу на грудь, немного отлегло. Упали в снег к ее ногам добытая в бою татарская сабля, замотанная в тряпье, и котомка с «гостинцами» – кольцами, серьгами, платками, добытыми в Казани.

– Кузьма… – тихо проговорила Белянка и, замолчав на мгновение, завыла у мужа на груди. Архип все понял, тут же внутри что-то ожгло, противный холодок пробежал по спине.

Прошли в дом. Архип рассчитывал увидеть больного Кузьму или хотя бы его тело, но Белянка рассказала, что он умер еще в начале осени. Как занемог, сразу ушел в закут, за печку, запретил к себе заходить и велел доложить кому-нибудь, что он болен. В тот же день стража оцепила дом Кузьмы, Белянку велено было выгнать оттуда и не впускать. Жила в клети и слышала, как он страдает, кашляет и давится кровью. Кормили больного через окно, как и Белянку – боялись, что и она подхватила заразу.

Кузьма угас всего за пару дней. Затем приехала за телом телега, обмотанные тряпьем до самых глаз ратники выволокли безвольный труп в черных пятнах специальными крюками, взвалили, так и не касаясь его, в телегу и увезли. Тут же у дома сожгли пропитанную кровью тряпицу, куда покойный сплевывал мокроту. Пришедший священник окропил дом и все его углы святой водой и велел еще долго туда не входить.

Болезнь миновала Белянку, но она с ужасом рассказывала, что «черная смерть» выкосила ту семью, у тех умер кормилец, у других погибли все дети. Архип слушал и понимал, что большая часть гостей на их с Белянкой свадьбе, которые плясали в этом доме и пили за здоровье молодых, всех их забрала эта страшная болезнь.

Архип вышел в пустую мастерскую, умершую, казалось, вместе с мастером, взглянул на холодную печь, дрожащей рукой потрогал бесхозные инструменты. Не дождался его Кузьма. А ведь как часто Архип думал о том, как вернется, сядет с Кузьмой и расскажет обо всем том, что довелось ему пережить за это время. Представлял, как на радостях Кузьма простит его, по-отечески обнимет, и Архип попросит у него прощения. Вспомнил, что, когда уходил воевать, даже не попрощался с Кузьмой, не обнял, не поблагодарил за то, что Кузьма подобрал его однажды голодным и замерзшим, дал кров, научил ремеслу, подарил вторую жизнь и, самое главное, заменил отца. И в последний раз, когда виделись, Кузьма лишь поглядел на него издали и ушел. Архип же, злясь на старика, махнул рукой и не стал с ним прощаться.

А теперь же эта холодная печь, пустая мастерская. И Архип не выдержал, заплакал, упав на холодную наковальню, обнял ее и рыдал, как ребенок, всхлипывая и размазывая слезы по лицу.

Позже он узнал, где похоронили Кузьму и долго стоял у занесенной снегом безымянной братской могилы.

Чума бушевала в Пскове и Новгороде еще два года, но люди продолжали жить. Правили свадьбы, рожали и крестили детей, вели хозяйство, торговлю, службу, сеяли и собирали хлеб. Также и Архип в прожженном кожаном переднике Кузьмы, высекая искры, бил молотом по раскаленному металлу. Беременная Белянка приходила, приносила холодный квас, с гордостью глядя на мужа – ныне один из лучших мастеров в целом Новгороде!

Жизнь продолжалась…

* * *

Чума в Пскове и Новгороде была болезненно воспринята Иоанном. Благо других городов она не коснулась. Макарий сразу же перекрыл дороги к Москве, чем уберег столицу. Но это была не единственная беда.

Бунтовали против московской власти горные народы на захваченных землях, нещадно резали купцов и царских людей. Только местные воеводы подавляли восстания, они вспыхивали вновь, еще сильнее прежних. На подавление мятежей отправлялись отборные полки и лучшие воеводы.

И на фоне всех этих бед случилась еще одна – в марте Иоанн заболел. Внезапно слег, сутками был в беспамятстве, переставал узнавать кого-либо. Сильнейший жар не спадал, и многие заговорили о том, что недолго осталось царю.

Но придворных волновал тогда главный вопрос – кто же займет его место на троне? Снова над Кремлем нависла тень боярской борьбы…

1553 год. Старица

Снег опадал крупными хлопьями. Тихо и безмятежно вокруг, успокоилось все после прошедшей метели. Среди сугробов и гудящего тишиной зимнего леса мирно спала ночная Старица. Даже собаки от холода попрятались, не слышно лая. Тихо над этим небольшим городом. Избы посадские граничат, как и во всей России, с теремами бояр, двор княжеский окружен прочной деревянной оградой, кою охраняют ратники. Купола церквей властно возвышаются над городом, притихшим под снегом.

Гонец остановил взмыленного коня, отстоялся малость, глядя на Старицу, стоявшую на берегу закованной льдом Волги, от жажды зажевал снега, погладил мотающего головой коня. Далеко завыли волки, конь настороженно прижал уши.

«Спит князь аль нет? – думал гонец. – Но срочно послан я, продрог, недосуг до утра ждать. Завтра, может, будет уже поздно…»

И пустил коня по направлению к городу. Владимир Андреевич не спал, велел накормить гонца и лишь потом принял его, предчувствуя, что тот принес важную весть.

– Бояре, чьих имен я пока не могу назвать, ждут тебя, князь, в Москве. Вот сия грамота. – Гонец преклонил колено и протянул свиток. Владимир Андреевич, сидя в высоком креслице, расставив ноги в сафьяновых сапожках, взял в руку свиток, поднес к огню, стал читать. Бояре сообщали ему, что государь при смерти, что наследник еще не назначен и что его как истинного наследника государя ждут в столице, дабы венчать его на царство, как только Иоанн Васильевич преставится…

Свернув бумагу, Владимир отдал грамоту слуге и велел разбудить мать и отнести ей. Владимир невольно потянулся к вороту своего парчового зипуна – стало душно. Сдавленно спросил, взволнованно потирая подлокотники кресла:

– Что еще слышно из Москвы? Кого другие бояре хотят?

– Того не ведаю, княже! Мне ить никто не докладывал, дали грамоту, сказали, езжай, мол, чем быстрее, тем лучше, лошадей меняя, скачи! – беспомощно пожал плечами гонец.

– Кто тебе сию грамоту дал? Какой боярин?

– Да прямо-таки боярин! Дал какой-то слуга, чья печать, не ведаю, да и кто из бояр меня послал, тоже…

Владимир схватил со стола подсвечник и запустил его в гонца с перекошенным от гнева лицом:

– Пошел прочь, пес! Не надо являться ко мне, коли не знаешь ничего!

Гонец начал пятиться и едва не столкнулся в дверях с Ефросиньей – матерью старицкого князя. С возрастом ее взгляд стал еще более страшным на худом, костлявом лице. От взгляда Ефросиньи, как ошпаренный, отлетел гонец в стену, упал и на четвереньках выполз за двери. А она стояла в черном сарафане, и голову ее обтягивал вдовий плат, будто до сих пор она по мужу траур носит (либо по мечте своей, дабы мужчина из ее рода государем стал)…

– Государь при смерти, – выдохнул Владимир, – неизвестная болезнь скосила его…

Ефросинья молчала, лишь во взгляде ее что-то зажглось. Вот оно! Услышал ее Господь! Вот оно – воздаяние! Ефросинья подошла к сыну, грубо схватила его за щеки, покрытые светлой густой щетиной, и взглянула ему в глаза:

– Ты помнишь, что случилось с твоим дядей Юрием, когда умер великий князь Василий и Глинские пришли к власти? Ты помнишь, что они сделали с твоим отцом?

Владимир, как и его отец когда-то, становился жалким и беспомощным под этим тяжелым взглядом Ефросиньи, на глазах его выступили слезы.

– Что мне делать, матушка? – спросил он шепотом.

– Тебе донесли, что многие из бояр московских хотят видеть тебя царем! Собирай вокруг себя своих ратников, осыпай их деньгами, жалуй их, чтобы преданны они были тебе! И пусть защищают твой удел! Сам же ты отправляйся в Москву! Нет лучшего преемника у государя, чем ты… Нужно сим мгновением воспользоваться!

Владимир не мог ослушаться матери – сделал все, как она велела. Пока распоряжался и собирал ратных, уже пропели петухи, город стал просыпаться. А он, будто и не уставший совсем, трепетавший, едва заставил себя пойти отдохнуть. Далее прощался со своей женой, словно уходил в очередной опасный поход.

Евдокия – маленькая, миловидная девушка из худого дворянского рода Нагих, успела родить Владимиру сына Василия и, кажется, снова была на сносях. Тут же у Нагих впервые появилась возможность возвыситься и появиться при государевом дворе. Кто ж знал, что спустя годы племянница этой маленькой Евдокии станет царицей и родит того, с чьим именем связано несветлое, неотвратимое будущее России…

А пока Евдокия, совсем молодая девушка, лежа с Владимиром в ложе, снова плакала у мужа на плече, жалуясь на то, что Ефросинья ее не любит.

– И взгляд у нее страшный… Она никогда меня не полюбит! Однажды она меня отправит в монастырь, я это чувствую! Чувствую! А я так боюсь этого!

Владимир молчал, уставившись в потолок. Мысли были об ином совсем! Царь! Мыслил ли он себя царем вместо брата? Старался не грешить такими мыслями, ибо брата он любил. А что же теперь? Господь дает шанс, матушка права…

– И ты сделаешь все для нее, как она скажет! Ты откажешься от меня, – дрожал голос жены возле уха.

Владимир думал об отце. Думал о том, как братья родные, сыновья Ивана Великого, предавали и убивали друг друга, думал и о том, как отец когда-то решился восстать против власти Елены и Телепнева. Владимир не помнил его вообще, но ему казалось, что отцовские руки остались в памяти. Наверное, ему просто хотелось, чтобы это были его руки. Он помнил лишь маленькую горницу с решетками на окнах, помнил стол, на котором лежало Евангелие – мать заставляла читать помногу, учила сына молитвам, а по вечерам рассказывала, как отца сгубили в заточении Глинские. Тогда маленький Владимир не понимал, что и он с матерью находится в заточении при дворе – им запрещено было куда-либо выходить, с кем-либо говорить, Старицкое княжество у них отобрали. Лишь с приходом к власти партии Бельских именем Иоанна вдове и малолетнему Владимиру вернули удел и позволили уехать туда.

Отец пытался захватить власть – не хватило сил, военных навыков, может, смелости. Сгинул. Теперь черед Владимира заявить о себе. Матушка права! Нет другого наследника, кроме него!

Евдокия продолжала плакать. Тоскливо было у князя на душе, тяжело в преддверии борьбы за власть… А тут еще она…

Владимир успокоил жену по-мужски – опрокинул на ложе, бесстыдно задрал ей подол ночной рубахи и грубо взял ее…

Когда все закончилось, Евдокия лежала с улыбкой, блаженно закрыв глаза. Владимир же снова лег рядом, лицо его было каменным. Все мысли князя были уже о Москве…

Москва

– Какой морозный март, – устало говорил стоящий у окна Никита Захарьин, наблюдавший за медленно падающим снегом.

В покоях было темно. В кресле сидел его брат Данила, мрачный, глубоко погруженный в какие-то мысли. В тишине свистел ветер. Уютно трещал в жаровне огонь, слабо освещавший покои. А в темном окне был виден все тот же безмятежно падающий снег.

Двери внезапно распахнулись, пламя свечей дернулось. В покои вошла Анастасия. Вид ее был строг, лицо бледно. Но, как только увидела она братьев, тут же закрыла лицо руками и сокрушенно опустила голову. Никита ринулся к любимой сестре:

– Настасьюшка! Ну! Довольно! Ну! Рядом мы… Рядом…

– Да как же это так? – дрожащим голосом говорила она. – Только приехал, сыну возрадовался, да и не успел его… его…

Никита обнял сестру, прижал к себе, и она не выдержала, разрыдалась. Данила ринулся к ней, выхватил ее из рук брата, спросил, заглядывая в лицо:

– Государь сказал, кого желает на троне видеть? Настя, он что-нибудь говорил?

Она отрицательно замотала головой, продолжая говорить о своем:

– За что же Господь меня наказывает? Недавно только дочку схоронили, так теперь… И он! Господи!

Данила взглянул на Никиту поверх ее головы и сдержанно вздохнул.

– Налетят сейчас стервятники!

– Кому же править еще, кроме царевича Дмитрия? – спрашивал шепотом Никита. Данила криво усмехнулся:

– Хватает преемников! Чего только князь Владимир Старицкий стоит!

– Но ведь у государя есть и родной брат Юрий…

– Слабоумный и немой? Кто его к трону подпустит? – гневно спросил Данила. – Скорее бы дядюшка приехал… Скорее…

Но до приезда Григория Юрьевича Захарьина во дворец начали приезжать видные бояре и князья. Все ожидали услышать последнюю волю умирающего. И народ в бесчисленном количестве толпился у Кремля, усердно молясь за здравие государя. Удивительной была тишина, что стояла над этой толпой…

У покоев государя дежурили Адашевы – Алексей, любимец царя, его брат Даниил и отец Федор Григорьевич, Сильвестр и Андрей Курбский, ставший фаворитом государя после Казани. Вскоре прибыл Иван Мстиславский, пожилой князь Владимир Воротынский, бояре Салтыков, Палецкий, Морозовы, Шереметевы, Ростовские, Иван Михайлович Шуйский. И вот уже видно презрение в их взглядах, обращенных друг к другу…

Одним из последних во главе небольшого отряда приехал Владимир Старицкий. Одет он был и правда по-царски – золотистого цвета атласный опашень, подбитый горностаем, на плечах шуба соболиная и на голове соболь. Конь, укрытый атласной попоной, звенел нарядной сбруей.

И увидел он перед Кремлем молчаливую, несметную толпу горожан. Страшная, звенящая тишина стояла над засыпаемой крупным снегом толпой. Вся Москва ждала вестей и верила в крепкое государево здоровье.

И как только Владимир, с трудом обойдя толпу, проехал в Кремль и вошел во дворец, он увидел, что одна партия вельмож даже не посмотрела в его сторону, другая же почтительно поклонилась. Едва отдал слуге заснеженную шубу, перчатки и шапку, уже вскоре Оболенский, Щенятев и Шуйский стояли возле Владимира Старицкого, говоря ему с почтением:

– На тебя уповаем, князь! Нет другого царя для нас! Только своей твердостью, умом и решительностью нам удастся держать Россию в узде! Не желаем видеть над собою худородных Захарьиных!

– И я вас не забуду, доблестные князья! Ежели приведет Господь меня к престолу, быть вам подле меня в золоте и почете! – говорил им Владимир, глядя поверх их голов на остальных бояр.

Когда отошли бояре, к нему подошел Данила Захарьин, сопровождаемый братом Никитой и двоюродным братом Василием. Владимир ненавидел их семью. Слишком быстро и стремительно взлетели по служебной лестнице родственники царицы Анастасии. К Даниле уже обращались, как к верховному лицу в государстве, и он не терпел непослушания.

– Слухи дошли, что ты своих людей жалуешь в часы болезни государя, – начал с презрением Данила, – ругаешься над общей скорбью? Болезнь государя празднуешь?

Владимир вспыхнул, ринулся к Даниле, едва не схватив его за бородку:

– Не тебе решать, кого мне жаловать и когда! Посему, за дерзость твою, следовало бы мне распороть твое брюхо клинком, да кровью твоей поганой руки марать не хочу!

Никита с окаменевшим взглядом схватился за рукоять сабли, Василий отступил, готовясь наброситься, но Данила, усмехнувшись, спокойно ответил:

– Коли решишь войти к государю, встречу тебя клинком, там и проверим, кто на что горазд!

Владимир снова ринулся к нему, но меж бранящимися встал Владимир Воротынский и развел их в стороны:

– Полно! Побойтесь Бога! И злобу меж собой решите за этими стенами!

После этого Захарьины отошли. Владимир огляделся. Общее смятение – если малолетний царевич Дмитрий будет объявлен преемником, к власти придут его ближайшие родственники – Захарьины, и те, кто успел породниться с ними. Таких довольно много – Шереметевы, Салтыковы, Морозовы. При дворе созрела мощная партия, преобладавшая над прочими.

И вот представители боярских фамилий уже стоят в Царской столовой, ждут слова государева. Тут же были и Захарьины, но в их сторону никто старался не смотреть.

Тем временем перед ложем, где в подушках и одеялах утопало бледное, похудевшее лицо государя, диакон читал молитву. Над ложем склонился царский дьяк Михайлов, пристально поглядевший в лицо Иоанна и сказал:

– В здравом уме государь! Бред отступил…

Затем произнес несмело:

– Государь! Бояре ждут! Надобно духовную совершить!

Иоанн с усилием кивнул, облизнув высохшие губы.

– Пиши… Повелеваю… объявить единственным государем царства Российского… Дмитрия… моего сына… – словно задыхаясь, произнес он. – Пусть бояре… присягнут… целуют крест…

Скрипя пером, Михайлов быстро написал духовную, поклонился государю и, прижимая ее к груди, словно святыню, вышел к толпившимся в столовой боярам. Его сопровождал Сильвестр, вид которого многим тоже показался полным смятения.

– Государь велел признать наследником его сына, царевича Дмитрия! Боярам велено подписать бумагу, признать единственного Государя – Димитрия Иоанновича!

Зашумели тут же бояре, закричали – словно взорвалась пороховая бочка. Кто-то уже вцепился одному в бороду, другому разорвали кафтан.

– Присягаем царевичу! Димитрий наш царь! – громогласно забасил Григорий Захарьин, но Пронский набросился на него, пытаясь закрыть боярину рот.

– Как же младенец будет править нами? Как? – кричал Оболенский.

Владимир уже намеревался покинуть залу, так и не подписав бумагу. Его остановил Владимир Воротынский.

– Княже, куда же ты? Не гневи Бога, выполни волю государеву! Негоже ослушиваться умирающего!

– Смеешь ли ты браниться со мною! – разозлился тут же Владимир Старицкий.

– Смею и биться, – сказал вдруг холодно пожилой князь, глядя Владимиру в глаза, – по долгу усердного слуги моих и твоих государей Иоанна и Димитрия – не я, они повелевают тебе исполнить обязанность верного слуги!

Владимир, конечно, знал о родстве Воротынских с Захарьиными, потому ему была понятна позиция князя. Но не дрогнул под тяжелым взглядом старого боярина, молча развернулся и, высокомерно задрав подбородок, пошел прочь.

Присягнувших было большинство. Первым, кто подписал бумагу, был верный Алексей Адашев, в то время как отец его Федор присягать отказался.

– Отец, как смеешь ты, – шипел злобно Федору Григорьевичу Алексей. – Присягни!

– Не лезь не в свое дело, – осадил его отец. – Кончилось время твое, когда ты был правой рукой государя! Иначе теперь все будет! И Захарьины всех вас отправят на плаху!

Алексей Адашев был растерян, от обиды в его глазах стояли слезы. В самый нужный и тяжелый момент он сдался и перестал бороться с кем-либо.

Отказались присягать и Иван Михайлович Шуйский, князья Оболенский, Ростовский, Петр Щенятев, Иван Пронский – противники возвышенных при дворе Захарьиных. Сильвестр снова пугал всех огнем небесным, молился неустанно, но и он, ближайший советник Иоанна, его наставник… трусливо воздержался от присяги…

Вскоре Щенятев, Дмитрий Оболенский и Иван Пронский в сопровождении своей вооруженной охраны пробрались на запруженную народом площадь. Появление знатных воевод оживило толпу, потоком ринулись ближе к позорному месту, откуда Оболенский начал свою речь:

– Смутные дни настали! Государь при смерти! В болезном бреду он назначил наследником своего сына-младенца Дмитрия!

Зароптала толпа, Оболенский же продолжал, стараясь перекричать страшный гул:

– Как младенец в пеленах будет править нами? Как усмирит врагов наших, окруживших Россию со всех сторон? Нет, не он будет управлять вами! Бояре Захарьины станут править до тех пор, пока достигнет своего возраста царь Димитрий!

Рев тысячи глоток раздался над площадью, голос Оболенского срывался:

– Достойны ли они той власти, которую хотят? Достойны ли, если есть другой преемник? Брат государев, старицкий князь Владимир, храбростью своей отличившийся под Казанью, верой и правдой служивший престолу! Вот истинный правитель наш! Так лучше служить старому, чем малому и раболепствовать перед Захарьиными!

Под рев напирающей толпы, настроение которой было невозможно понять, они покинули площадь. А Иоанн тут же узнал об этом. Беспомощный и слабый, он проговорил склонившемуся над ним Алексею Адашеву:

– Хочу видеть Владимира… Приведите его…

Переглянулись меж собой верные царю бояре – не хотели пускать его, алчно воспользовавшегося слабостью государя. Но Владимир вскоре пришел. У стены стояли Алексей Адашев, Мстиславский, Григорий, Данила и Никита Захарьины, встретившие Владимира взглядом, полным презрения.

Владимир подошел к государеву ложу, склонился перед ним и услышал:

– Брат… Не предай устав прародителя нашего Димитрия Донского, утверждаемый присягою… Опасно сие… Не круши основы государства нашего, не ввергай Россию в смуту! Только поднимает Москва голову свою…

– Да простишь меня, брат, – отвечал, вставая с колен Владимир, взглянув в недвижное лицо государя, – отдать престол в руки младенца и есть ввергнуть Россию в смуту. Не могу я, внук собирателя земель русских, позволить этому быть. Потому не принимаю я твою присягу! Не из-за корысти своей! Токмо из-за любви к отчизне!

Иоанн усмехнулся, но глаза его, страшные, недвижные, были злы.

– Вижу твое намерение… Бойся Всевышнего! – прохрипел он, затем обратился ко всем присутствующим в покоях. – Я слабею; оставьте меня! Действуйте по долгу чести и совести!

И, обессиленный, рухнул в подушки. Стараясь не шуметь, засеменили бояре к дверям, вышел и Владимир Старицкий, но после этого он вдруг спешно уехал из Кремля. А бояре продолжили пререкаться, браниться и упрекать друг друга…

До самого утра никто так не разошелся и не уснул. Казалось, вот-вот все случится…

И с рассветом государь снова призвал мятежных бояр. Перед этим Захарьины велели выставить как можно больше стражи возле покоев царицы и младенца, мирно спящего в колыбели и не знавшего о той смуте, что происходила за пределами его кроватки. Не знал, что именем его ведется боярская борьба, не знал, что он может скоро стать царем…

– Сильвестр воспротивился отдалению Владимира Старицкого от государя! – с раздражением говорил Данила брату Никите и дяде Григорию. – Воспротивился тому, что запретили бояре Владимиру входить в царские покои! Советник, посредник меж Богом и нашим великим государем, видать, не решился принять ничью сторону…

– Но сердце его лежит к Владимиру, – мрачно отвечал Григорий Юрьевич.

– Я видел, как они говорили о чем-то меж собою перед отъездом князя, – добавил раздраженно Никита.

– И молвил он, – сказал Данила, – мол, кто дерзнет отдалить брата от брата и злословить невинного, желающего лить слезы над болящим? И это Владимир невинный? Он прибыл сюда с надеждой на поддержку…

– И он ее получил, – добавил Никита. Данила, вскочив с кресла, сбросил с плеч полушубок, скинул его на пол и принялся злостно топтать:

– Нельзя! Нельзя! Нельзя дать ему власть в руки! Нельзя! Жизнь наша в руках государя! Только он может склонить всех к присяге царевичу Димитрию!

И вот в покоях Иоанна собрались те, кто отказался вчера присягать, а также Захарьины, Владимир Воротынский, Иван Мстиславский.

– В последний раз требую от вас присяги, – говорил Иоанн, приподнявшись на подушках, – целуйте крест пред ближними боярами моими – Мстиславским и Воротынским. А вы, кто дал клятву умереть за моего сына, вспомните оную, когда меня не будет, не допустите вероломно извести царевича! Спасите его, бегите с ним в чужую землю, куда укажет Бог!

– Ведает Бог да ты, Государь! – отвечал Федор Адашев. – Тебе, государю, и сыну твоему, царевичу князю Дмитрию, крест целуем, а Захарьиным нам не служить; сын твой, государь наш, еще в пеленицах, а владеть нами Захарьиным, Даниилу с братией, а мы уж от бояр до твоего возраста беды видали многие.

Алексей пристально взглянул на отца, испугавшись его дерзких речей. Молчали прочие бояре, но было видно, что общую мысль высказал Федор Григорьевич – просто никто не желал видеть у власти Захарьиных.

Взор Иоанна обратился к ним, стоящим в стороне, и криво усмехнулся:

– А вы, Захарьины, чего ужасаетесь? Поздно щадить вам мятежных бояр – они не пощадят вас. Вы будете первыми мертвецами! Явите мужество! Умрите великодушно за моего сына и за мать его! Не дайте жены моей на поругание изменникам!

Василий и Данила закрыли лицо руками, сдерживая рыдания. Другие же бояре, кто не присягнул до этого государю, неуверенно косились друг на друга, понимая, что борьба бесполезна. Мстиславский и Воротынский уже подошли к ним. Дьяк Михайлов держал крест. Шуйский, Оболенский, Щенятев, Ростовский, Федор Адашев по очереди подходили к кресту, целуя его, говорили:

– Господи, спаси Иоанна, или да будет сын подобен ему для счастья России!

Настала очередь Ивана Пронского. Он взглянул на крест, затем с усмешкой посмотрел на Владимира Воротынского, свидетеля крестоцелования и присяги.

– Отец твой и ты сам был первым изменником по кончине великого князя Василия, – с презрением проговорил Пронский, – а теперь приводишь нас к Святому кресту!

Владимир Воротынский опустил глаза. Вспомнил князь, как отец его Иван Михайлович, недовольный правлением Елены Глинской, намеревался со своим удельным Новосилько-Одоевским княжеством перейти на службу к польскому королю, но вовремя был схвачен и со своими тремя сыновьями брошен в темницу. А Владимира, его старшего сына, тогда еще крепкого молодого юношу, на площади избили батогами. До сих пор помнил он сыпавшиеся отовсюду удары, страшную боль, кровь…Чудом остался жив тогда, но с тех пор не крепка его рука, ребра и ноги больные. Словно из далекого прошлого снова получает князь удары за грехи отца. Отец же, Иван Михайлович, сослан был в Белоозеро, где и умер через год в темнице. Лишь спустя годы после смерти Елены братья Воротынские получили удел отца, разделив его меж собой…

Владимир Воротынский поднял глаза на Пронского и ответил спокойно:

– Да, я изменник, а требую от тебя клятвы быть верным государю нашему и сыну его! Ты же праведен и не хочешь дать ее…

Побледнел Пронский, вспомнил сам, как пытался бежать в Литву с Михаилом Глинским, и под тяжелым взглядом Воротынского поцеловал крест и произнес:

– Господи, спаси Иоанна или да будет сын подобен ему для счастья России!

Глава 2

В тяжелых думах Владимир Старицкий возвращался домой, уже смирившись с тем, что вряд ли получит престол. И по возвращению узнал, что мать приняла знатного гостя – Василия Бороздина, зятя боярина Дмитрия Палецкого. Владимир нахмурился – неужто пришли требовать присяги государю? Ведь князь Палецкий, на дочери которого женат Юрий, слабоумный брат государев, одним из первых беспрекословно присягнул!

– Приветствую, княже! Прибыл я к тебе с посланием от боярина Дмитрия Федоровича! – поклонился Владимиру Бороздин, когда князь, переодевшись, принял его в светлице, несмотря на поздний час. – В Москве государь в беспамятстве. Скоро конец. Отказавшиеся присягнуть царевичу сегодня целовали крест. Кончен заговор. Разрешилось, князь…

Владимир продолжал слушать, будто ожидая чего-то.

– Князь Дмитрий Федорович предлагает тебе, Владимир Андреевич, свою помощь в возведении тебя на престол, – прошептал Бороздин. Владимир подался вперед, желая услышать условия.

– Князь Дмитрий Федорович обещает свою помощь, если ты, Владимир Андреевич, отдашь удел свой князю Юрию Васильевичу, брату государя…

Владимир выпрямился и поджал губы. Едва сдерживая гнев от такой наглости, князь ответил, что благодарит боярина за помощь и с пустыми руками отправил Бороздина обратно в Москву. Когда Владимир, оставшись один, сидел в кресле, устало прикрыв очи ладонью, вошла Ефросинья, твердо печатая шаг.

– Они снова приезжали. Заставляют присягнуть младенцу.

– И ты отказала? – поглядел на нее Владимир.

– Не будет им нашей печати! – резко повысила голос Ефросинья. – Осталось дождаться, пока умрет государь. Получится еще переманить на свою сторону бояр! Получится! И мы наконец покинем это захолустье!

Владимир не без мучений переживал все это, душа его устала, совесть проснулась и заставляла ныть сердце, когда вспоминал он больного брата, такого беспомощного, просящего лишь одного – верности. И Владимир жалел, что, глядя ему в глаза, он отказался от присяги. Теперь же понимал – коли государь жив останется, так не простит ему этого…

– Созывай весь люд из своих земель, дай им оружие, укрепляй города – пора заявить о независимости! – твердила обезумевшая мать. – Ну же, сын, нельзя упустить этого мгновения, решись же!

Но Владимир на это никак не решался…

– Благодарю, Господи, что избавил Ты раба сего от суетной мирской жизни и призвал к ангельскому житию…

Архимандрит Старицкого Успенского монастыря, совершая постриг, строго, но с некой скрытой радостью глядел на стоявшего перед ним на коленях юношу. Архимандрита звали Герман. Высокий, статный, с лицом смиренного мужа, он сохранил в себе княжескую породистость князей Полевых, потомков правителей Смоленского княжества. Когда-то и Герман, как этот юноша Ваня, что стоял перед ним, решил отойти от внешнего мира и служить Господу. Он много занимался книгописанием, живя в Иосифо-Волоколамском монастыре. Два года назад он был назначен архимандритом Старицкого Успенского монастыря, и с тех пор князь Владимир, трепетно относившийся к обители, построенной когда-то отцом, был частым гостем священнослужителя. Германа любили и уважали. Монастырь он облагораживал с заботой и любовью, братию увещевал жить по уставу, призывая к смирению, набожности и добродетели.

– Облечи, Господи, раба освящения одеждою, целомудрием препояши чрела его, всякого воздержания покажи его подвижника, – продолжал Герман, сдвинув брови, из-под которых блестели огнем его темные глаза. Он принял в сильные, воинственные руки потомка смоленских князей ножницы и крестообразно остриг светлые, соломенные волосы юноши, произнося: «во имя Отца, и Сына, и Святого Духа»…

Смотрит, улыбаясь в тронутую сединой черную бороду, как Ивана одевают в рясу, как на голову ему, будто корону, водружают черную скуфью.

– Отныне имя твое Иов, благословен будь и сохраняй обеты монашеские, – благословлял его Герман, трижды перекрестив юношу. Теперь с колен поднялся иной человек, будто заново родившийся. Иов сияет от счастья, не в силах этого скрыть. Счастье так велико, что ему хочется обнять Германа, но сделать этого никак нельзя, и он, смиряясь, крестится, целует руку наставника. Архимандрит улыбается едва заметно и отпускает Иова – пора было торопиться на встречу с князем Владимиром.

Владимир стоял у алтаря спиной к вошедшему в храм Герману. Услышав шаги, князь обернулся и припал к руке архимандрита, когда тот подошел. Герман, присмотревшись, заметил, как посерело и осунулось лицо князя.

– Вижу, одолевает тебя некое смятение, – предположил он, сдвинув брови.

– Обуяла меня жажда власти, отче, – ответил Владимир так, будто хотел поскорее выговориться, – отверг я любовь и просьбу брата о покорности и смирении. В миг болезни его не признал царем его сына, сам возжелал царства…

Среди простого люда, живущего вне Москвы, весть о болезни государя еще не дошла, но Герману сразу почему-то показалось, что волноваться не о чем и что смерть не грозит Иоанну. Герман, глядя князю в глаза, помолчал немного и изрек:

– Ты потерял себя в пучине дум твоих. Грех твой в том, что не усмирил ты себя, поддавшись искушению дьявола…

Владимир невольно подумал о матери и содрогнулся – вот его искуситель! Неужто сам дьявол говорил устами матери, испытывая его. И он не выдержал, поддался!

– Но грех сей невелик, – успокоил его Герман. – Покайся!

Владимир отвел глаза и вздохнул. На щеках его, покрытых светлой бородкой, заходили желваки. Герман испытующе глядел на него своими мудрыми, глубокими глазами так, что зрачки его забегали из стороны в сторону.

– Ты по-прежнему желаешь власти, – заключил он, – так зачем ты пришел ко мне?

– Худо мне, – стиснув зубы, отвечал князь и положил руку на свою высоко вздымающуюся крепкую грудь, словно ее сдавила истома.

– Склонись! – повелел архимандрит строго, и князь, повинуясь, упал перед ним на колени, закрыв глаза. Герман, читая молитвы, положил свою левую руку ему на голову, правой осенял крестом.

– Молись, княже, молись о смирении. – Голос его донесся будто с самых небес, – и помни, что вся власть от Бога! Праведен будь и не твори зла, не проливай понапрасну крови христианской, ибо кровь та будет на тебе, а врагов русичам хватает, так с ними борись, а не противься государеву приказу. Иди же теперь, князь Старицкий, и будь покоен, ибо Господь с тобой…

Владимир покидал монастырь с мыслью о том, что все наконец встало на свои места. Он поднял свои глаза к небу и, сощурившись, улыбнулся – выглянуло солнце, и серое мартовское небо стало вдруг ярко-голубым.

А на следующий день вновь прибыли послы из Москвы. И во главе их был не кто иной, как Дмитрий Федорович Палецкий! Грузный боярин слез с коня, ему подали грамоту с царской печатью. Послов тут же приняли в небольшой сводчатой горнице, в которую через небольшие окна с трудом пробивался дневной свет. Ефросинья сидела в высоком кресле, презрительно глядя на пришедших, Владимир стоял подле нее, высокий, нарядный, статный.

Палецкий старался не глядеть на Владимира, держа в руках грамоту, поклонился.

– Снова прислали нас сюда с требованием, дабы князь Старицкий Владимир Андреевич подписал крестоприводную запись, тем самым признавая единственным государем Димитрия Иоанновича. При этом Владимир, наряду с другими доверенными государю нашему Иоанну Васильевичу, будет состоять в опекунском совете во время малолетства Димитрия вплоть до его совершеннолетия.

«Какой же ты мерзкий гад, – думал Владимир, глядя на Палецкого, – еще вчера присылал зятя своего, помочь хотел на московский стол сесть, несмотря на присягу, теперь же осмелился приехать сам, просить ее!»

– Скажи, князь, – спросил его Владимир, – сам ли ты изъявил желание прибыть сюда, услужив тем самым государю, или приказ выполняешь?

Лицо Палецкого покрылось пунцовыми пятнами – он понимал насмешку старицкого князя. Владимир же был тверд и спокоен – визит к Герману очень помог ему. Совесть окончательно победила все желание бороться дальше.

– Ежели меня введут в опекунский совет, на том я и согласен подписать, – сказал Владимир, велев принести письменные приборы, так и не удосужившись выслушать ответ Палецкого. Боярин разорвал шелковую веревку, развернул грамоту, подал князю. Владимиру принесли перо и печать. Как только выполнил он то, что требовалось, Палецкий обратился к Ефросинье, которую слова и решение сына растоптали напрочь.

– Также нужно, чтобы и княгиня Ефросинья приложила свою печать к крестоприводной записи!

Глаза черной женщины выпучились от гнева, и начала она браниться бесстыдно и много, словно дворовая девка. Делегация молча выслушивала ее брань, после чего Палецкий повторил требование.

– Ничего, рано радуются Захарьины, рано, – стиснув зубы, проговорила она, словно замышляла что-то страшное. С перекошенным от гнева лицом Ефросинья приложила свою печать к бумаге и с отвращением взглянула на своего сына, который оказался таким же слабаком, как и его отец…

– Ты сегодня погубил себя. Себя и весь род свой, – молвила сыну Ефросинья, устало прикрыв глаза рукой…

Уже через неделю Григорий Юрьевич Захарьин прибыл проведать государя, но войти ему не дал Владимир Воротынский.

– Чудо свершилось, – шептал он, – государь сегодня уже принимает дьяка. Все утро провел у царицы и царевича! Болезнь отступила!

– Как? – опешил Захарьин. – Еще вчера он был при смерти! Как?

– Господь милостив, – перекрестился Воротынский. Сдвинув брови, Григорий Юрьевич замотал головой:

– Нет! Не чудо… Здесь что-то иное…

Они дождались, когда из царских покоев выйдет немецкий лекарь, поивший Иоанна своими снадобьями из странных склянок. Григорий Захарьин грубо схватил немца за ворот его кафтана, прижал к стене и проговорил в самое лицо:

– Отвечай, змей, чем отпоил ты государя, что живой он, когда вчера при смерти был? Отвечай, пока голову не отсек тебе!

– Ви русський странный люди! – залепетал с акцентом лекарь. – Умер – плехо! Живой – плехо!

– Отвечай, тебе говорят, чем был болен государь? И надолго ли болезнь отступила? – подхватил Владимир Воротынский. Но лекарь ничего не смог объяснить им.

Да и откуда мог знать, каким ударом для Иоанна была неверность ему ближайших людей, тех, кому он давно доверял, кого искренне любил и жаловал. И, превозмогая недуг и слабость, царь заставил себя подняться с ложа, великой силой сохраняя крепость духа. Постепенно болезнь отступала, хотя в сердце открылась новая рана, коей уже было не суждено зарасти.

К слову, лекарь вскоре был отослан в Европу, где и пропал. Владимир Воротынский скончался осенью того же года. А Григорий Захарьин ушел в монастырь, где и окончил свои дни три года спустя…

Весть о выздоровлении государя Старица, как и остальные города, встретила радостным колокольным звоном. Везде проходили богослужения. В храм Старицкого Успенского монастыря ранним утром пришел и Владимир со своей семьей. Конечно, мать никуда не пошла – мало радовалась она тому, что Иоанн еще жив.

Герман сам проводил службу, облаченный в белую рясу. Когда все завершилось, семья князя подошла к архимандриту за благословением. Он перекрестил годовалого Василия, мирно спавшего на руках кормилицы, дал руку для поцелуя беременной жене князя, Евдокии. Когда коснулась она его, Герман неожиданно для себя будто услышал внутренний голос: «Девочка во чреве ее» и вскинул невольно взгляд на Владимира, но не стал ему ни о чем говорить. Когда, оставшись вдвоем, прогуливались они вокруг монастыря, Герман сказал:

– Довершу дела и покину монастырь. Уже приказано отправляться во Свияжск… Зовет меня игумен Свияжского монастыря Гурий, наставник мой. Когда-то он совершал постриг мой… Теперь же зовет помогать укреплять православную веру на Казанской земле… Много работы предстоит…

Владимир слушал, мрачнея. Казалось, он многое бы отдал, лишь бы архимандрит не уезжал. Как же ему теперь быть? У кого искать утешения?

– Не кручинься, княже, – сказал Герман ласково, – то долг мой пред Богом и народом православным. А ты укрепляй дух, молись – вот твой долг! Долг христианина и князя, володетеля земли Старицкой!

– А монастырь? – спросил Владимир обеспокоенно. – На кого оставишь?

Герман остановился и взглянул на Владимира так тепло и лучисто, что у князя невольно ком встал в горле.

– О строении батюшки своего не беспокойся, – заверил он его и обернулся туда, где у монастырского крыльца в окружении других иноков стоял Иов. – Вон там преемник мой!

– Больно молод, – ревниво поджав губы, бросил Владимир. – Возможет?

– Возможет, – улыбнувшись, отвечал Герман. – Он ученик мой. Я его с детства знаю, обучался он в школе при этом монастыре. И с детских лет проявлял интерес и любовь к Богу. Отец его – простой посадский человек, скажем так, вел неправедную жизнь, из-за чего мать мальчика ушла в монастырь. Сына же он женить хотел, и юноша, разбитый, пришел накануне свадьбы, много говорил со мной. Я не убеждал его ни в чем, не уговаривал, просто вел с ним беседу о Боге и иноческой жизни. Он сделал свой выбор, теперь же во всем помогает мне. Он сам еще того не ведает, но я уже готовлю его к управлению монастырем. Конечно, игуменом он пока стать не сможет, найдутся другие, но он возьмет обитель в руки свои. Возможет, княже!

Владимир оглядел этого ничем не примечательного юношу и скрепя сердце доверился архимандриту – по-другому не мог.

– Я завтра зайду, – подавив тоскливый вздох, сказал Владимир. Герман, улыбаясь, кивнул и перекрестил его. Когда князь припал к руке архимандрита, Герман вдруг почувствовал что-то неладное или узрел какую-то сумрачную картину перед глазами – стоит государь, только другой, постаревший, страшный, черный, а перед ним Владимир, тоже высохший, тронутый сединой, сапоги его почему-то все в грязи; и после того тьма, кровь, огонь, слезы…

Герман ощутил слабость, зажмурился на секунду – и видение исчезло.

Владимир медленно уходил, расправив плечи, снег хрустел под его сафьяновыми сапогами, а Герман с внезапным опасением глядел ему вслед и сам пока не понимал своего видения.

– Помилуй, Господи, – вырвалось у игумена, и он медленно перекрестил уходящего князя Старицкого…

Глава 3

Келья ярко освещена множеством свечей – ее обитатель был подслеповат к своим восьмидесяти двум годам. Над широкой раскрытой книгой, раскинувшейся на весь стол, сидел старец. Он низко нагнулся над страницами, губы проговаривают написанные строчки. Борода его густая, широкая и неухоженная, топорщится в разные стороны…

Он даже не поднял головы, когда в дверь его постучали и вошли. Это был молодой монах, почтительно склонившийся перед старцем.

– Отче! Сам государь с семьей едет в наш монастырь! Говорят, желает видеть тебя! Просит о встрече…

Старец усмехнулся. Государь «просит о встрече». Уже наслышан он о новом правителе московском, о его деяниях – худых и великих. Хотя старец и был заточен в монастырь еще за пять лет до рождения Иоанна…

Михаил Триволис родился в далеком греческом селении Арте. Зеленые холмистые равнины, беспечное синее море, руины великолепной античной архитектуры, оливковые деревья, теплое солнце, спокойствие и безмятежность – все это осталось в далекой юности.

После учебы в Корфе, где он изучал язык древних греков, отправился в Италию. В Венеции он встретил человека, изменившего всю его жизнь. Это был Альд Мануций[31]. Именно этот умнейший человек своего времени привил Михаилу любовь к книжному делу – тому, чем Михаил занимался всю оставшуюся жизнь…

Впечатлительный юноша легко поддавался чьему-либо влиянию. Другим своим наставником он считал Джироламо Савонаролу[32], проповедующего набожность, скромность и выступающего против разврата и алчности. Как завороженный, слушал он проповеди монаха. И жил по его наставлениям.

Но Савонарола, правитель Флоренции, был свергнут путем интриг – у него было много врагов. Позже пророка казнили. Народ возненавидел его, подогреваемый папой, герцогами, внушающими людям, что все, о чем говорил монах – ложь и ересь.

Разбитый Михаил вскоре уехал в Ватопедский монастырь в Афоне, где совершил постриг, получив имя Максим, навсегда расставшись с прошлой жизнью. Однако он остался верен идеалам и многим взглядам, перенятым у Савонаролы.

Следующие десять лет жизни прошли в монастыре – среди книг, в молитвах и размышлениях. И в один момент показалось Максиму, что открылся у него определенный дар – будто слышал он Глас Божий, предсказывающий ему дальнейшие события, наставляющий на путь истинный.

И Глас предсказал: «Жди послания из Второй Византии! Иди в Третий Рим и сделай, что предначертано». Смиренно Максим ждал послания. И оно пришло. Московский великий князь Василий звал образованнейшего монаха Савву для перевода духовных книг. Но старик уже едва ходил, был полуслеп и просил послать кого-то другого вместо него. Долго монахи спорили меж собой, кому ехать в далекую варварскую Московию. Максим не участвовал в бессмысленных спорах – все так же сидел над раскрытой книгой. Словно знал. И выбор пал на него.

Смиренно Максим принял «предначертанное», отправился в Москву. Великий князь Василий поручил ему великую миссию – перевести Псалтирь с греческого языка на церковно-славянский. Но Максим тогда не знал русского языка, потому приставлены были к нему умнейшие люди России того времени – дипломат, переводчик, картограф Дмитрий Герасимов и другой видный посол, знающий множество языков – Влас Игнатов.

В стенах Чудового монастыря были переведены ими «Апостол» с толкованиями, «Беседы Иоанна Златоуста», Псалтирь. Помимо этого Максим писал труды о филологии, географии, богословии. Как много принес он в русскую культуру! В России его с уважением начали называть Максим Грек.

И после долгих, значительных трудов он попросил у великого князя одного – вернуться в Афон, но Василий Иванович не отпустил его.

Гуманист и противник богатства Церкви – все, чему учил когда-то Савонарола, Максим Грек нажил себе много врагов среди русского духовенства, поддерживая нестяжателей. Князь Василий Иванович, ценя великий вклад Максима, всячески пытался защитить его от нападок иосифлян и самого митрополита Даниила, также ставшего врагом старца.

Когда стало известно о намерении великого князя развестись с супругой Соломонией, Максим Грек, консервативный в принципах и церковных нормах, выступил против развода. Тогда от Максима отвернулся и великий князь. Больше у него не осталось сильных сторонников, и на Соборе 1525 года он был обвинен в ереси и «порче церковных книг». Все его кропотливые, великие труды назвали бесполезными и дьявольскими. Он был заточен в Иосифо-Волоцкий монастырь.

Старец смиренно терпел все лишения, но главной пыткой был запрет чтения и письма. Лишь спустя шесть лет после его ссылки в Тверской Отроч монастырь ему было разрешено заниматься чтением и книгописанием – только благодаря епископу монастыря Акакию, безмерно уважавшего опального монаха…

Когда шел десятый год его заточения, Максиму было разрешено причащаться. К тому времени великий князь был уже давно в могиле, как и его прекрасная жена Елена Глинская. На двадцатый год опалы, благодаря усилиям еще одного книжника и образованнейшего человека – митрополита Макария, старец Максим Грек был переведен в Троице-Сергиев монастырь, где он больше не знал лишений и страданий. Старик доживал свои дни в должном почете и уважении.

И, как всегда, его сгорбленный, худощавый стан в черной рясе был склонен над книгой. Смиренный, молчаливый старец тихо и мирно доживал свой век…

* * *

Длинный царский поезд раскинулся на целую версту. Паломничество по монастырям – по-прежнему любимое занятие государя с самого детства, привитое матушкой. Окруженный конной стражей, в сопровождении свиты, в сверкающих украшениями одеяниях, двор ехал мимо захолустных деревень, где грязные, полуголодные жители, крестясь и кланяясь, безмолвно провожали глазами чудное для них видение, а затем возвращались к своей тяжкой работе, дабы вовремя деревня заплатила и оброк, и соху…

В окружении слуг и вельмож Иоанн ехал вместе с Анастасией. Позади катился возок с наследником. Захарьины неотступно окружали своего царственного родственника. Младенец мирно спал на руках кормилицы. Сопровождал государя в поездке и его слабоумный брат Юрий – он сидел в своем возке, безучастным взглядом смотрел вперед, взволнованно мычал, а его слуга вытирал с реденькой бородки текущую изо рта слюну.

Иоанн сидел в обнимку с супругой, светел и счастлив, что-то шептал ей на ухо. Анастасия, ослабленная родами сына, быстро устала в дороге, но на ее сером лице блуждала улыбка – с любимым супругом хорошо везде. Мстиславский ехал верхом рядом с государевым возком, озираясь по сторонам. Его догнал Адашев, с улыбкой о чем-то начал ему рассказывать. И взгляд Анастасии сцепился со взглядом Адашева. Тут же оба перестали улыбаться, и Адашев решил отстать, пропуская государев возок вперед.

Взаимная неприязнь Адашевых и Захарьиных, имеющих одну силу при дворе, уже ни для кого не секрет. Даже для самого Иоанна, но он будто не замечает всего. Анастасия видит, что ее муж ценит и любит Адашева, все еще прислушивается к нему, но и порой с укоризной припоминала, как родственники его отказались присягать царевичу в страшные дни болезни государя, чем, незаметно для всех, понемногу взращивала в нем ненависть к окружающим и раздражение…

– Государь! Троице-Сергиев монастырь! – громогласно объявил Мстиславский. – Угодно ли посетить?

Иоанн взмахом руки остановил всю процессию.

– Хочу видеть Максима… Пусть пошлют к нему, – сказал он Мстиславскому. Круто развернув коня, князь куда-то отъехал, только взмыли за спиной полы бархатной ферязи. Иоанн же, поцеловав жену в щеку, вылез из возка и, глядя на монастырскую колокольню, трижды перекрестился.

Он знал, что мудрец даст ему тот самый совет, который был нужен Иоанну в часы душевного смятения, когда начал видеть вокруг себя лишь малодушных предателей…

Тяжелые шаги отдавались эхом в высоких каменных стенах монастыря. Царя, уверенно идущего по коридорам, окружали его духовник Андрей Благовещенский – седовласый, высокий, худощавый священнослужитель с печальным взором, Иван Мстиславский, Андрей Курбский и Алексей Адашев.

Молодой монах провел их к незаметной потемневшей от времени двери и отворил ее. Пришедшие вошли в темноту кельи, которую с трудом разрывали многочисленные свечи. За столом, залитым воском, они увидели старца Максима – маленького сухого старика с густой, растрепанной бородой. Иоанн, выйдя вперед, поклонился ему, вскоре его примеру последовали и остальные.

– Здравствуй, отче! – приветствовал Максима Иоанн. – Вот, направляемся в Кириллов монастырь на богомолье, Господа нашего благодарить за мое чудесное выздоровление! Хотел я видеть тебя, потому мы здесь…

Старец хмуро глядел на Иоанна своими выцветшими глазами и проговорил:

– Даже если и обещал ехать к святому Кириллу на молитву Богу, то обет такой с разумом не согласован!

Приветливая улыбка сошла с лица Иоанна, тут же рот искривился книзу, глаза заблестели. Мстиславский недоуменно взглянул на духовника Андрея, пораженный дерзостью старца – перечить воле самого государя.

– Победил ты гордое и сильное басурманское царство, но при этом погибло немало и храброго христианского воинства, которое сражалось за православную веру, и у тех погибших осиротели жены и дети, и матери чад своих лишились, и все они в слезах и в скорбях пребывают, – продолжал Максим, – и лучше тебе сейчас их пожаловать и устроить, утешить их от скорбей и от бед, собрав их всех в своем царствующем граде, нежели обещания, данные не по разуму, исполнять. Не только святой Кирилл силен духом, но и все ранее рожденные праведники, души коих на небесах, предстоят ныне у Престола Господня и имеют всевидящие духовные очи, смотрящие с высоты, и все они молятся Христу за всех земных людей, особенно за кающихся в своих грехах и по своей воле отвращающихся от совершения беззаконий и обращающихся к Богу. А Бог и святые его не по месту молитвам нашим внимают, а по доброй нашей воле и желанию…[33]

Иоанн по-прежнему молчал. После короткой паузы Максим продолжил:

– И ежели послушаешь, здоров будешь и многолетен, с женой и отроком…

– Не сверну я с дороги обратно в Москву по твоему призыву, – ответил Иоанн холодно, – ждет нас святой Кирилл, ждет меня и сына моего. Ибо Бог узрит любовь мою, и снизойдет его благословение на меня, как чистый свет…

Взгляд старца вдруг стал тяжелым, пронзающим. Глядел он исподлобья на Иоанна и сказал ему:

– Ежели не послушаешь меня, советующего тебе по Богу, и забудешь кровь мучеников, погибших от поганых за правоверие, и презришь слезы их сирот и вдовиц, и поедешь, ведомый упрямством, то знай: сын твой умрет и не возвратится оттуда живым, если послушаешь и возвратишься, будешь здоров и сам, и сын твой!

Стиснув зубы, Иоанн резко развернулся и, растолкав толпившихся сзади него сопровождающих, стрелой вылетел из кельи. Не этого он ожидал от встречи с преподобным старцем! Смерть сына – то, чего он, потерявший двух дочерей, боялся больше всего! И как хватило дерзости говорить о том!

Курбский взял Адашева за рукав кафтана и шепнул на ухо:

– Следовало бы, наверное, государю послушать старца! Не стал бы преподобный уговаривать зря возвращаться в Москву!

– Государь! – Адашев ринулся к Иоанну, широким шагом идущему по коридору. – Видит Бог, не будем гневить Его, может, вернемся?

– Много всего правдивого наговорил старец! Реши, государь! – вторил взволнованно Мстиславский. Но царь не слушал их. Выйдя из монастыря, не остановился, не поклонился возвышающимся на куполах крестам, сел в возок к царице и велел:

– В Дмитров! Продолжаем путь!

Тяжело захлопнулась ветхая дверь, Максим остался в келье один. Долго глядел он так же злобно и холодно, словно перед ним по-прежнему стоял Иоанн. Лишь спустя немного времени он снова опустил глаза, перекрестился и произнес:

– Дьявол в душе государя, вижу, псы черные за спиной его стаей, а в руке его скипетр кровавый… Нет Господа с ним. И не будет уже…

* * *

«Каждому христианину следует знать, как по-божески жить в православной вере христианской…»

Сильвестр писал быстро и небрежно, низко нагнувшись к столу. Несколько огарков тускло освещали его небольшую горницу, где, по обыкновению, он работал и молился. Сейчас протопоп был занят великим трудом, описывая правила и нормы жизни общества. Объяснял автор, как следует любить Бога, государя, как женам и детям чтить мужей, а мужьям – как семью в узде держать, повествовал, как и что подавать на стол, как вести себя в храме, как молиться, причащаться, обращаться к священнослужителям, как наставлять слуг, как шить, одеваться, обустраивать жилище и хозяйство. Иными словами, Писание касалось всего того, из чего состояла жизнь русских людей.

Конечно, Сильвестр не сам устанавливал все эти правила – он собирал воедино небольшие сборники, появившиеся в прошлом столетии в тогда еще непокоренной Новгородской земле. Как Русское государство собралось воедино, так и составлен Стоглав – объединенный свод церковных правил, так и в своих «Великих Четьи Минеях» Макарий собрал все существующие на Руси книги, теперь же создавался «Домострой». Вернее, полное название гласило так: «Книга, называемая „Домострой“, содержащая в себе полезные сведения, поучения и наставления всякому христианину, мужу, и жене, и детям, и слугам, и служанкам». Думал ли старец о том, что по создаваемому им труду русское общество будет жить еще несколько веков, а некоторые правила и нормы сохранятся и более чем на полтысячелетия.

Слуга робко постучал в дверь, Сильвестр встрепенулся и раздраженно отставил письменные приборы – старик нервничал, когда его отвлекали от работы.

– Симеон прибыл, – склонив голову, доложил слуга.

Сильвестр сразу почуял неладное, когда к нему пожаловал сей служитель Благовещенского собора.

– Зови, – с подавленным вздохом повелел Сильвестр, откладывая стопку рукописей.

И когда перед ним уже стоял этот полноватый священник с маленькими бегающими глазками, протопоп убедился в своих догадках. К груди Симеон прижимал книгу в потрепанном кожаном переплете.

– Ко мне на исповедь приходил сын боярский Матвей Башкин… Задавал мне вопросы недоуменные, требует от меня поучения, порою сам меня поучает…

Сильвестр нахмурился. Ему было знакомо это имя – об этом человеке уже ходили недобрые слухи о том, что он еретик. И Симеон поведал Сильвестру о суждениях Башкина, в которых сын боярский сомневался в правильности изложений евангельских книг, называл Священные Писания басней, не признавал святую Церковь, отрицал иконы, считал Иисуса не равным Господу, Отцу Его, а хлеб и вино – не плотью и кровью Спасителя. Далее Симеон раскрыл на столе принесенную им книгу – это был «Апостол», рукописный, созданный, видимо, в конце прошлого века. Воском были выделены некоторые строчки, мол, Башкин подчеркнул неверные для него суждения.

– А затем, когда пришел он ко мне во двор, поведал, что отпустил всех холопов своих, – продолжал Симеон, вытирая крупные капли пота со лба, – грамоты их изодрал и сказал, припомнив Писание, что весь закон заключается в словах – возлюби искреннего своего, как сам себя, а мы, мол, рабов держим, хотя Христос всех братиею называл.

«А вот это уже не к добру», – тут же подумал помрачневший Сильвестр. Все это очень походило на лютеранские взгляды, так опасные для устоев русского общества и государства. Необходимо дождаться государя и доложить ему об этом. Так незаметно на Русскую землю пробралась новая ересь.

* * *

Не только по земле шел государев поезд – порой пересаживались на струги и плыли вверх по рекам, посещая каждый монастырь, стоявший на пути. Все это время Иоанн терзал себя мыслями о всеобщем предательстве. Всюду ложь, отсутствие верности. Даже самые близкие могут предать! И бояре вновь силятся делать все по-своему. Вот что заставило его покинуть столицу! Он, обессиленный и разбитый, искал утешение в Церкви, подальше от ненавистного ему двора.

И вот, впереди был Пешношский монастырь. Здесь Иоанн задумал встретиться с еще одним старцем – епископом Вассианом, одним из главных советников его отца, великого князя Василия.

Когда-то вместе со своим близким другом, митрополитом Даниилом, он обвинил Максима Грека в неверном переводе с греческих книг, что послужило началом гонений преподобного старца. А после из-за корысти способствовал разводу великого князя Василия с его первой женой Соломонией.

Он был близок отцу Иоанна – перед смертью причащал и соборовал его, а затем отпевал тело Василия…

Как и митрополит Даниил, Вассиан был изгнан с кафедры во времена правления Шуйских, которые заточили его в Пешношский монастырь.

Разочарованный свиданием с Максимом Греком, противником Вассиана, Иоанн решил увидеться и с могущественным когда-то советником своего отца, надеясь на мудрость его и понимание.

Снова Иоанн в сопровождении близких советников идет по коридорам монастыря, направляясь в келью старца. Окружали Иоанна Курбский, Адашев и Мстиславский. Такая же тяжелая и ветхая дверь отворилась, но пришедшие вместо темной и скромной кельи узрели светлую, ухоженную горницу с иконами в позолоченных рамках. Увидев сгорбленного старца с тяжелым взглядом, они поклонились. Царь с улыбкой о чем-то тихо сказал Вассиану, тот тоже приветливо улыбнулся. Затем Иоанн спросил:

– Владыко! За советом твоим прибыл я! Знаю, как ценил тебя мой покойный отец, царствие ему небесное! Помоги и ты мне теперь своим словом мудрым! Как мог бы я хорошо царствовать, чтобы своих великих и сильных иметь в послушании?

Вассиан, наклонившись к уху царя, прохрипел, глядя на стоявших позади него сопровождающих:

– Если хочешь самодержцем быть, не держи ни единого советника мудрее себя, потому что сам есть всех лучше; так будешь тверд на царстве и все будешь иметь в своих руках. А если будешь иметь мудрейших около себя, по нужде будешь послушен им!

Вот что хотел слышать Иоанн! Вот, зачем он прибыл сюда! Он улыбнулся довольно и, поцеловав руку Вассиану, проговорил:

– О, если бы и отец мой был бы жив, таких полезных слов не поведал бы мне!

Продолжилось и далее путешествие государя по монастырям. И наконец, когда подошли к Кирилло-Белозерскому монастырю, Анастасия, бледная, уставшая, сказала:

– Кончились мои силы. Не могу больше…

Данила и Василий Захарьины тут же подхватили ее на руки, понесли к монастырю. Следом вышел Иоанн. Он велел царице отдохнуть и остаться здесь с ребенком, а сам отправился со своим окружением в Ферапонтов монастырь.

Советники, находившиеся при Иоанне, с опаской заметили его молчаливость и задумчивость. Курбский ехал рядом с Адашевым и, глядя на государя, ехавшего верхом впереди с Захарьиными, сказал тихо:

– Словно ядом пропитался государь от Вассиана! Недоброе старец сказал ему!

– Сказал то, что государь услышать хотел, – отвечал Адашев, – этот смерд всегда заискивал перед государями! Вот и сейчас свой сладостный яд влил в уши царя нашего!

Курбский покосился на Адашева и спросил осторожно:

– Не боишься, что Захарьины тебя очернят в глазах государя? Вижу, много врагов и завистников у тебя при дворе! А царь ценит тебя, прислушивается…

– Пока он слушает меня, Макария и Сильвестра – верной дорогой идет Россия! – разъяренно перебил его Адашев, глаза его налились кровью. – Нельзя сейчас сворачивать с иного пути! Нельзя! И нельзя позволить, дабы Захарьины эту силу у нас отняли! Нельзя! Знаю я, знаю, что много дурного они говорят царице, и она говорит это все государю, чтобы и меня отослать, и Сильвестра… Сильвестр сам виноват, не присягнул царевичу Дмитрию, вижу, и ко мне доверие пало, из-за того, что отец мой и брат отказались крест целовать младенцу. Но я предан ему! Я!

В его словах отчетливо слышалась ревность. И страх. Страх, что закончится эта власть, что нельзя будет более влиять на решения государя. Адашев ехал, опустив свою голову со светлыми кудрявыми волосами, печаль была на лице его.

«Умрет младенец – и не будет прежней силы у Захарьиных, – подумал Курбский, – может, предсказание преподобного Максима истинная правда? Должен же наказать Господь этих самодовольных, корыстных, коварных Захарьиных!»

В монастырь Иоанн пошел один – не пустил с собой никого, даже духовника Андрея. Молился в одиночестве. Свита молча ждала его до наступления темноты. Затем царь, омраченный какой-то непонятной думой, вышел и велел возвращаться в Кириллов за царицей и наследником. Пора было отъезжать в Москву.

Вскоре путешествие продолжили по реке Шексне. Многочисленная царская свита пересаживалась на струги. Река была безмятежна – ветер ласкал водную гладь, над которой еще стояла утренняя белая дымка.

Иоанн, идя по сходням, обнял супругу, еще не успевшую как следует отдохнуть, проговорил ласково:

– Скоро, Настя, скоро вернемся в Москву. И зачем я только вез тебя в такую даль, мучил! Скоро отдохнешь…

Они уже стояли на струге, ждали, когда придет кормилица с наследником на руках. И вот по сходням уже ведут ее Данила и Василий Захарьины. Белый пеленочный сверток в руках кормилицы, видневшаяся оттуда маленькая ручка. Скрип досок, говор, плеск весел по воде – все, как обычно, но как-то неспокойно государю на душе. Мрачна и Анастасия.

Только вспомнил мимолетной мыслью Иоанн о старце Максиме, как треснули сходни, и Захарьины, вместе с кормилицей, упали в реку. Вскрикнув, Анастасия закрыла лицо руками, дернулся вперед Иоанн, но уже неслись к воде царские люди.

– Ой, Боже, что делается, ребенок из рук упал! – вопила кормилица. Данила и Василий Захарьины, вымокшие, судорожно шарили по дну, ныряли – безуспешно.

– Царевич утонул! – неслись крики отовсюду. Все прыгали в воду, пытаясь найти ребенка. Анастасия без чувств осела на пол, ее тут же подхватили боярыни из свиты. Иоанн стоял на краю струга, молча глядя на черную гладь реки, поглотившую его сына, долгожданного наследника. Тут и вспомнил он слова, сказанные преподобным старцем.

– Словно поглотила тина его! Как и не было! Нашли бы уже! – слышал он голоса. Иоанн пошатнулся, подоспевший Адашев поддержал его за руку. Царь согнулся, врылся пальцами в свои редкие длинные волосы, а затем из груди его вырвался отчаянный, хриплый крик раненого зверя.

Вокруг уже плакали слуги, бояре. Ошеломленный Курбский стянул с головы свою лисью шапку и в изумлении взглянул на Мстиславского. Воочию они узрели гнев Божий.

О смерти и похоронах царевича в летописи сказано кратко: «и положили его в Архангеле, в ногах у великого князя Василья Ивановича…»

Глава 4

В доме Данилы Захарьина застолье подходило к концу. Подпитые родственники и гости уже прощались с хозяевами, но Данила не ощутил должного облегчения и веселья после выпитого, лишь тяжело гудела голова, порою мутило.

Странные вещи происходят в государстве. И не вовремя погиб наследник! Горе-то какое! В Москве созывался церковный собор по делу некоего еретика Матвея Башкина. Не успел государь прийти в себя после смерти сына, как по приезду Сильвестр уже поведал ему о новой ереси, проявившейся во взглядах этого безызвестного человека. Иоанн, разбитый и раздраженный, тут же велел арестовать Башкина и начал созывать церковный собор. Бывший игумен Троице-Сергиевого монастыря Артемий, в юности близкий государю священнослужитель, в числе прочих владык призван в Москву на собор, но старец, видимо, выжил из ума и тайно покинул столицу. Сразу заговорили о нем, мол, Артемий и сам еретик. Старца тотчас вернули в Москву, и вскоре он так же ждал суда, сидя в подклети в подвалах дворца. Данила молча наблюдал за этим и все чаще думал, как бы из этого извлечь какую-то выгоду для семейства – тем и были заняты его мысли сейчас, когда на столе уже не осталось еды и питья.

По левую руку от него сидел брат Василий Михайлович, слушающий от подпитого Ивана Висковатого, дьяка Посольского приказа, какую-то пламенную речь. Данила покосился на него, пытаясь вникнуть в разговор. Висковатый был дородным, полное лицо горело огнем, черные глаза под густыми бровями пьяно блестели, черные кудрявые волосы слиплись на потном лбу. Говоря, он то и дело трогал пальцами темную густую бородку.

– Напрасно Сильвестр призвал мастеров из Новгорода и Пскова писать иконы в Москве!

– Так ведь тогда пожар все изничтожил! – глядя на дьяка отупевшим взглядом, проговорил Василий и икнул, прикрыв рот. Висковатый махнул рукой:

– Это все понятно! Я не о том! Видели вы икону в Благовещенском соборе? Яркие краски, золотой фон… Но ведь Христос изображен там в неподобающем виде! Херувимы прикрывают срам, а затем он предстает в доспехах в образе воина! А сам Господь, коего невозможно изобразить, показан мастерами седобородым старцем! Уж очень все это похоже на ересь…

Ересь! Последние несколько месяцев только и слышно отовсюду это слово! Ересь казалась людям везде, с остервенением зачинались богословские споры, и уже порой было не ясно, где правда.

– Новгород и Псков! Вся зараза лезет оттуда! – раздраженно мотнул головой Василий. – Помнится, сам митрополит некогда служил в Новгороде…

У Данилы сверкнули глаза, хмель будто улетучился. Он еще какое-то время слушал возмущения Висковатого о том, что иконопись отошла от правильных греческих канонов, что надобно пересмотреть этот вопрос и нещадно уничтожить все, что было написано под присмотром Сильвестра после московского пожара.

– Верно! – протянул задумчиво Данила. Дьяк и Василий в недоумении взглянули на него. Данила вскочил из-за стола, принялся мерить светлицу шагами.

– Скоро ведь состоится собор… будет государь и митрополит… Там мы об этом и заявим! Верно? Сильвестр, близкий государю человек, дружен и с еретиком Артемием, и в неподобии исписал храмы… Так не пора ли от него избавиться?

– Долой еретиков! – хлопнул по столу Висковатый. – Уж я все скажу по сему, не подведу, Данила Романович! Мне есть что сказать!

– А митрополит? – тихо спросил Василий. Кажется, и он от сказанного братом начал трезветь. Данила прикрыл все двери, пред этим выглянул во все стороны и, убедившись, что никто не подслушивает, сказал:

– Макарий не сунется в этот спор, ну или, скорее, встанет на защиту Сильвестра. А коли митрополит – еретик, может ли он занимать сию священную должность? Государь ревностный христианин, не потерпит такого! А там и до Адашева несложно добраться. Верно?

И они замолчали, обдумывая все эти слова. План получался добротный. К громкому делу о ереси приплести и факт неправильного писания икон, и вслед за осужденными, список которых растет, отправятся сильнейшие в государстве люди. Это был шанс всецело захватить власть!

– Опасное дело, – поежился Василий, – с могущественными мужами тягаться боязно и тяжело…

И замолчал, ибо Даниле, готовому идти и бороться до последнего, были чужды страх и позорное отступление. В сенях раздался какой-то шум, и вскоре в светлицу вошел улыбающийся и сияющий Никита.

– Только что из дворца, – с одышкой говорил он, садясь на скамью, – хорошие вести. Настя носит во чреве младенца. Говорят, в марте должен родиться. Будем верить, что это отрок…

Василий и Висковатый улыбнулись друг другу, Данила же, осенив себя крестом, уверовал в то, что это добрый знак. Нужно бороться!

В просторной палате, устланной расписными коврами, хорошо натоплено, и сидят тут кроме государя и митрополита думные бояре, многие архиепископы и дьяки, у кого руки на коленях, у кого опираются на резные посохи. Царь крепко вцепился пальцами в резные подлокотники высокого кресла, он строг и мрачен – все еще печалит его гибель сына.

Обсуждали то, как соблюдается уложение Стоглава об иконописи, и Захарьины, сидящие бок о бок, посматривают на невозмутимого Висковатого. И едва митрополит докладывал Иоанну о том, что иконы пишутся согласно уставам, Висковатый сказал, привстав со своего места:

– По каким же уставам, государь? Не подобает невидимое Божество и бесплотных изображать, как видно на росписях в соборах и царских палатах!

Ощущалось общее смятение, вытянулось в недоумении и лицо государя. Макарий спокойно спросил:

– А как же их надобно писать?

– Лишь словами возможно описать и вообразить лик Господа, как и сказано было в Писаниях!

Всем стало понятно, к чему клонит дьяк, тут же шепотом в разных концах палаты послышалось слово «ересь».

– Говоришь и мудрствуешь о святых иконах негораздо, – тут же ответил жестким тоном митрополит, голова его опущена, словно у быка перед нападением, брови сведены к переносице, – то мудрование галатских еретиков, они не повелевают бесплотных изображать. Живописцы же невидимое Божество пишут по древним образцам, по пророческому видению старца Даниила[34].

Висковатый сел на место, борода его зашевелилась от злости. Данила Захарьин смотрел на дьяка, лицо коего было сначала красным, потом побледнело, и скрипел он зубами так, что слышно было на соседних лавках. Адашевы, Сильвестр и Курбский, сидя рядом, испытующе глядели на дьяка, о чем-то тихо говоря меж собой.

– Что теперь? – тихо спросил Василий. Данила потер вспотевшие руки о колени и ответил:

– Этим все не закончится. Заставлю Висковатого митрополиту написать список, где указаны будут все неправды писания икон. И тогда не отвертятся!

Иоанн был недоволен происходящим, поднял руку, и в палате стало тихо. Вскоре собор завершился. Но Адашевы, Сильвестр и митрополит, уходя, были мрачны. Понимали, что Висковатый сам бы не решился на этот шаг, и догадывались уже, кто стоит за этим всем. И притаились, ожидая нового удара.

Уже через месяц Висковатый сам явился к митрополиту и бил челом, дабы список, составленный им, был засвидетельствован при Священном соборе. Макарий с холодностью благословил дьяка и отпустил его, а список прочитав, ужаснулся и не сразу решил, что с этим делать.

Опираясь на византийские письмена и древние соборные уложения, Висковатый приводил доводы, сказанные им ранее, что недопустимо изображать невидимое Божество во плоти, что ветхозаветные сюжеты после явления Иисуса канули в прошлое и также не должны появляться в росписях. Дьяк высказывал недоумение по поводу изображения Христа в образе воина и в образе ангела, ибо последнее делает его неравным Отцу. Все это Висковатый, по его словам, видел у католиков и лютеран, и латинские мудрования не должны внедряться в православную культуру. Заканчивает дьяк обращение заключением, что нововведенные элементы иконописи искажают истину и введут в заблуждение тех, кто «книг не видит». И в середине текста он грамотно спрятал то высказывание, ради которого и был затеян сей спор, мол, иконы и росписи новые – злые козни еретика Башкина и Артемия, советовавшихся меж собой, а Артемий – с Сильвестром.

Сидя при лампаде и свечах за письменным столом, Макарий какое-то время туманно глядел перед собой, но после решил, что надобно отправить сей список государю. Утром он отправил слугу, приставил к нему вооруженную стражу, велел передать список Иоанну лично. Уже вечером государев слуга вернул список и вручил митрополиту царское послание, в коем Иоанн велел созывать Священный собор для решения этого вопроса.

Макарий же вызвал во владычные палаты Сильвестра. Протопоп прибыл тут же, хотя и недомогал – перемерз на молебне с началом ноябрьских холодов. На стол владычные слуги подали ягоды и нагретое вино для старца. Прикрывая рот рукой, кашляя, Сильвестр, утирая красные болезненные глаза, прохрипел:

– Чую, по мою душу кручина твоя.

Макарий безмолвно протянул старцу послание Висковатого. Сильвестр, близоруко склонившись над бумагой, читал, молча шевеля губами. Кончив, усмехнулся краем губ, мол, не удивлен.

– Я тебя обличить не дам! – пообещал митрополит и убрал ненавистное ему послание прочь. – Надобно бы поскорее закончить дело еретиков и после созывать собор.

– Боюсь, скоро не получится, – морщась от горечи теплого вина, проговорил Сильвестр, – открываются все новые и новые имена отступников православия. Башкин сознался, что хулил Бога и плевал на крест, также выдал новых сообщников своих…

Макарий опустил взор, ибо понимал, что еретик сознался под пытками, но мера сия была необходима.

– Поляки-лютеране, придворные, говорит, были его частыми собеседниками, – продолжал Сильвестр, – но это только полбеды. Еще одними сообщниками объявлены сродные дядья Владимира Старицкого, братья Бороздины. Захарьины не упустят возможности ударить по Владимиру Андреевичу и его семье, поэтому надобно поскорее постричь Бороздиных в дальние монастыри.

– Тяжбы против старицкого князя мы не допустим, – твердо заявил Макарий, – у нас достаточно сил и влияния…

– Все зашло слишком далеко, и мы на многое уже не сможем влиять, – прохрипел Сильвестр и разразился мокротным кашлем. Отпив вина, продолжил: – Артемий, твердый нестяжатель, не еретик, это знаю я, знаешь и ты. Но многие архиепископы хотят обличить его, ибо иосифляне в большем числе ныне среди высшего духовенства. Здесь снова всплыла борьба между ними, владыка.

– Ведаю о том, – печально сказал Макарий, – боюсь, Артемию мы уже не поможем. Не вступайся за него, иначе и ты пропадешь…

Сильвестр молчал, опустив печальный взор.

Вскоре состоялся последний суд над Башкиным. Он вновь признал еретические прегрешения, выдал сообщников и оговорил Артемия и других старцев, кто обитал с ним в Порфириевой Белозерской пустыне. Несчастного сломанного и запуганного узника отправили в декабре в Волоколамский монастырь навсегда. С Башкиным судили и постригли Бороздиных и названных им других его собеседников и сообщников.

Тогда же в Москву доставили сожителей Артемия в Порфириевой пустыне: его ученика Порфирия Малого, старца Исаакия, бывшего игумена Спасо-Ефимовского монастыря Феодорита Кольского. Отдельно из Кирилловой обители привезли известного уже во многих местах Феодосия Косого, противника Церкви и феодализма, давно нареченного в народе еретиком, и некоего Игнатия, его сообщника. Когда окруженные плотным строем охраны въезжали подсудимые в столицу, Москва уже была заметена снегом, белые шапки лежали на крышах домов и куполах соборов.

Именно тогда состоялся собор, на котором Висковатому велено было прочесть свое послание митрополиту. На лавках, как и прежде, бояре и высшее духовенство, государь и митрополит на тронах. Адашевы, Курбский, Сильвестр сидели рядом, напротив них – Захарьины. Старались не глядеть друг на друга, ибо каждый из них напряженно ждал, чем закончится собор, исход которого может быть неблагоприятным или удачным для обеих сторон.

Висковатый стоял посреди палаты и начал чтение:

– Государю преосвященному Макарию Митрополиту всея Руси, Иван Михайлов челом бью. Молвил есми тебе…

Длительное чтение его порой взбудораживало палату, поднимался гул и ропот, но дьяк будто не слышал ничего, продолжал монотонно, с придыханиями, читать. Когда закончил, взглянул в ожидании на митрополита, утирая рукой лоб. Стало совсем громко, сам царь был в смятении, но Макарий со спокойным выражением лица поднял руку, чем восстановил тишину, и спросил:

– Писал ты сию исповедь, размышляя об иконах святых, но кто ныне в том с тобою?

Собравшиеся затаили дыхание, дьяк же твердо ответил:

– Один я, владыка, о том писал к тебе и бил челом!

Тогда начался долгий спор о сказанном, больше говорил Макарий, поясняя или опровергая то или иное высказывание в послании. Висковатый обильно потел, нервно закусывал верхнюю губу и порою посматривал в сторону Захарьиных, то ли с обидой на то, что из-за них оказался в таком положении, то ли прося защиты. Но то, о чем писал дьяк, было для него искренним, а ответы на эти недоумения получал неполные, словно собору и нечего было на все это сказать.

Макарий вел спор грамотно, заявляя порой:

– Сие писано негораздо. Из каких древних писаний ты вычитал это?

– Из книги правил, кою дал мне Василий Захарьин! – неожиданно для самого себя выпалил он, еще не понимая, что навредил своим покровителям. Взоры обратились к чете Захарьиных, застигнутых врасплох. Данила что-то шепнул Василию на ухо и стиснул зубы. Макарий спросил, правда ли это, и Василий Михайлович, поднявшись, ответствовал, с волнением глядя на митрополита:

– Сие верно, книгу такую брал у меня дьяк, но я ее, воистину, не читал никогда! Дал мне ее однажды монах из Кириллова монастыря. Сильвестр ту книгу видел и знает!

Но этот выпад в сторону царского советника не сработал. Собор не внял словам дьяка, и спор завершился поражением Висковатого, мол, из-за того, что он не точно цитирует Священные Писания и сеет смуту среди простого народа искажением истины. Поднялся негромкий гул обсуждений, и Макарий повысил голос, перекрикивая всех:

– Не велено вам о Божестве и Божьих делах думать! Встал ты против еретиков, а ныне мудрствуешь и говоришь негораздно! Не стань и сам еретиком, а лучше знай дела свои посольские!

Висковатому пришлось раскаяться в своем прегрешении, и, опустив голову, держа в руках бесполезное послание, он слушал приговор – отстранение от причастия на три года и запрет чтения святых книг.

– Легко отделался, – шептали одни присутствующие.

– В следующий раз не избежать ему отлучения от Церкви, – заявляли другие. Царь и митрополит первыми поднялись с мест и вскоре ушли. Захарьины в спешке покидали палату, понимая, что проиграли. Адашевы, Сильвестр и Курбский победоносно улыбались, переглядываясь меж собой. Иоанн же был недоволен – его злила грызня родственников жены и ближайших советников, и не мог он ослушаться совета Макария, сказанного шепотом в конце собора: «Захарьиных надобно бы приструнить»…

А пока продолжался суд над привезенными в Москву еретиками. Артемия судили первым. Сухой высокий старец с длинной седой бородой едва стоял на ногах. Много нашлось у него недругов – одни обвиняли его в сочувствии еретикам и симпатии латинянам, другие – в нарушении постов, третьи в том, что он утверждал, мол, панихиды петь негоже, четвертые припомнили какой-то блудный грех старца, случившийся во времена его игуменства. Артемий защищал себя сам, все глядел на Сильвестра и государя, от которых надеялся получить защиту, но оба молчали. Царь в малолетство часто бывал в любимой Троице-Сергиевой обители, и когда юная сиротская душа искала нужного слова, Иоанн обращался к Артемию. Теперь же, возмужавший, заматеревший, глядит на своего первого духовного воспитателя, глаза его недвижны, пальцы в перстнях сжимают резные подлокотники.

– Признаешь ли ты, что близка тебе ересь Башкина? – вопрошал грозно ростовский архиепископ Никандр.

– Ныне ересей нет, – усмехнулся Артемий. – А Матвей не ведал того, что говорит, умом скуден!

Он упорно защищал себя, но от заточения в дальнем Соловецком монастыре спастись не смог. Правда, вскоре он сбежал оттуда в Литву, и неизвестно, кто посодействовал этому – местный игумен Филипп (речь о котором впереди), или сам государь дал уйти своему бывшему другу и наставнику?

Не всем так повезло впоследствии, как Артемию. Все судимые признали выдвигаемые против них обвинения в ереси и были сосланы в дальние монастыри, где и окончили свой век. Все, кроме игумена Феодорита Кольского, который спустя два года благодаря Макарию был освобожден из ссылки и продолжил службу. Исаакий, старец Соловецкого монастыря и близкий Артемию человек, умер, так и не доехав до назначенного собором места пребывания. Рязанский епископ Кассиан, один из главных участников собора, приходился старцу племянником и всеми силами пытался его защитить. После одного из заседаний Кассиан лишился сознания и больше никогда не мог ни писать, ни говорить, ни ходить.

– Сие кара защитника еретика! – заявило духовенство, лишний раз убежденное в своей правоте.

Еще несколько лет в Москву на суд привозили учеников Артемия из разных обителей, уличая их в ереси. И что самое примечательное, никто из осужденных Собором в 1553–1554 годах, ни позже не был приговорен к сожжению, главному оружию против еретиков в Европе. Наверняка смертной казни требовали некоторые представители духовенства, но ни Макарий, ни сам Иоанн не дали этого совершить.

Восемнадцатого марта вместе с весной, когда города и деревни почти избавились от снега и он остался, рыхлый, только в лесах, а реки уже несли по течению куски льда, пришла новость – в царской семье родился мальчик, названный в честь отца Иваном. Радостно звонили колокола, всюду велись службы, народ толпился у Кремля, славя своего государя.

Лишь в доме Данилы Захарьина стояла напряженная тишина. Прочь были отосланы слуги, жена и даже дети. Хозяин сидел за столом, опустив голову и врывшись пальцами в волосы. Несколько дней назад его брата, Василия Михайловича, сняли с должности тверского дворецкого. Сегодня и Данила перестал быть дворецким Большого двора. Это означало одно – Захарьины отстранены от управления государством. Было понятно, кто стоит за этим, и Адашевы и Сильвестр отныне и навсегда первые враги их семейства. Ничего, проигран лишь один бой. Теперь же, когда Анастасия родила сына, наследника, Захарьиным уже никуда не деться от власти.

Приглушенно доносился из города радостный колокольный перезвон.

– Ничего, – кривя рот в нервной улыбке, прошипел Данила Романович. – Недолго вам торжествовать осталось! Недолго!

Глава 5

Весной 1554 года Иоанн узнал о том, что астраханский хан Ямгурчи ограбил русских послов, а после совершил налет на ногайские селения, подвластные Москве, предав их огню и мечу.

– Государь! Пора еще одних врагов уничтожить! – советовал ему Адашев. Сильвестр молча кивал за его спиной. И вскоре Иоанн объявляет войну Астраханскому ханству, посылает туда тридцатитысячное войско во главе с героем взятия Казани, князем Юрием Ивановичем Пронским-Шемякиным.

Молниеносно пройдя по захваченной во время Казанского похода земле, войско спустилось по Волге и вскоре столкнулось с передовым войском астраханцев. Разбив их наголову, Юрий Пронский тут же двинулся к самой Хаджи-Тархан[35], где, как он узнал от пленных, не осталось гарнизона – Ямгурчи куда-то увел свое войско. Хаджи-Тархан сдался без боя.

Заняв город, Юрий Пронский отправил отряды на поиски хана и его распадающегося войска – все чаще встречались его отбившиеся воины. Ямгурчи же бесславно погиб от рук ногайцев, обманом завлекших его на свою территорию, обещая укрытие.

Русское воинство впервые увидело перед собой бескрайнее Каспийское море. Астраханское ханство пало без великой крови и громких сражений. Еще один крупный осколок Золотой Орды присоединен к державе Иоанна. Теперь весь бассейн Волги был под властью России…

Окончательное покорение Астрахани произошло только через два года, когда русский ставленник на астраханский престол Дервиш-Али, пытающийся ориентироваться на Крымское ханство, был изгнан со своим войском. Он был последним ханом Астрахани. После этого ханство перестало существовать…

По тихой и безмятежной Волге русские ратники возвращались домой. Белая пелена тумана стояла над рекой, весла монотонно плескали по воде. Князь, покоритель Астрахани, сидел в большой лодке рядом с молчаливыми ратниками, кутаясь в меховую ферязь.

– Смотрите, братцы! Что это? – указывали восторженно воины на внезапно появившийся из тумана заброшенный, но некогда величественный красивый город, стоявший на берегу Волги. Виднелись очертания богатых дворцов, мечетей. Юрий Пронский, поднявшись и скрестив на груди руки, отвечал:

– Это Сарай-Бату, главный город Золотой Орды когда-то… Сколько русской крови и слез пролилось здесь! Сюда на поклон монгольским ханам приезжали наши князья, многие из которых не вернулись домой. Отсюда шло само зло… Теперь все в прошлом…

Вскоре город снова скрылся в тумане, в тишине провожая новых хозяев этой земли – потомков тех, кто погибал когда-то от монгольского меча. Иоанн не забыл о нем – город, как позорная и горькая страница русской истории, был разрушен по его приказу до основания.

Юрий Пронский же вернулся в Москву настоящим героем – Иоанн щедро жаловал его, но насладиться своей славой воевода не успел – скоропостижно скончался в конце 1554 года…

* * *

Весной следующего года Адашев и Сильвестр зовут Иоанна в новый поход – на Крым. Крымское ханство, продолжающее набеги на Русскую землю, все еще сильное, необходимо избавиться от него и окончательно закрепиться на юге.

– Государь! Прикажи! Доколе будут грабить наш народ, убивать, продавать на невольничий рынок! Вот наш главный враг! – горячо призывал его Адашев. Прислушавшись к верному советнику, Иоанн посылает вперед воеводу Ивана Васильевича Шереметева-старшего, еще одного героя взятия Казани, во главе тринадцатитысячного войска. В это же время стало известно, что хан Девлет-Гирей выступил на Тулу с шестидесятитысячным войском. Шереметев сумел зайти ему в тыл и перекрыл пути отступления.

Узнав, что Иоанн собрал большую рать и движется навстречу крымскому войску, Девлет-Гирей бросил свои богатые обозы, лошадей, верблюдов, начал отступление к своим улусам. Шереметев захватил обозы и с частью отряда отправил их в Москву, а сам остался стоять с семью тысячами воинами, дожидаясь царя и его рати. Вместе с ним были и воеводы Салтыков, Плещеев, Алексей Басманов.

Вскоре хан узнал о численности стоявшего у деревни Судбищи русского отряда и тут же велел всему своему шестидесятитысячному войску обрушиться на него, ожидая легкой и решительной победы…

Каждый час он посылал в атаку части своего войска, но никто не возвращался оттуда – видел издалека хан, как русские, окопавшись, выставили пушки и начали бить ядрами по татарской пехоте, как стрельцы, метко целя из пищалей, укладывали конницу. Ну а те, кто сумел прорваться сквозь дождь из пуль и ядер, вступали в ожесточенную схватку, где так же не могли одержать верх.

– Великий хан! Скоро у тебя не останется войска! – говорили Девлет-Гирею его военачальники. – Отправь в бой своих непобедимых янычар! Они никогда не знали поражений! Они сметут московитов, как надоедливых мух!

Всматриваясь вдаль своими злыми узкими глазами, хан видел гору трупов – лошади вперемежку с людьми. Его войско таяло. И он кивнул, махнув рукой.

Янычары – элитные воины, прибывшие под крыло крымского хана по приказу османского султана, вооруженные пищалями, саблями, мечами, кинжалами, бердышами, шли в атаку клином, ведя прицельную стрельбу. Тут и дрогнули измотанные русские воины. Началось отступление. Сам Шереметев упал, израненный. Командовать отрядом было некому. Начали оставлять орудия пушкари, бросились врассыпную стрельцы.

– Трубите сбор! – разъяренно кричал на волнующемся коне Басманов, затем сам кинулся останавливать бегущих. Прозвучал суровый рев трубы, воины остановились.

– К обозам! – кричал Салтыков. – К обозам!

Спешно воеводы отвели оставшиеся силы, хан недоуменно вглядывался вперед.

– Они уходят? – спрашивал он своих полководцев, но те молчали.

– У них не осталось сил биться, повелитель, победа твоя, – сказал мурза Ширин. Девлет-Гирей сурово обернулся и сказал ему:

– Раз ты так уверен в этом – веди свою конницу к ним и добей их!

Отступая, хан уже понимал, что проиграл это сражение. Так глупо и позорно было проиграть врагу, численность которого была меньше почти в десять раз! Но самое страшное и поражающее известие ждало хана много после, когда он узнал, что под Судбищами погибли его сыновья Ахмед и Хаджи. И с того момента русский царь стал заклятым врагом для измученного горем, безутешного Девлет-Гирея…

Мурза выступил со своим многочисленным отрядом и встал на пригорке, глядя на стоявший у поселка лагерь московитов. В недоумении видел он, как стрельцы рубили деревья, оставляя высокие, в человеческий рост, срубы. Верхушки деревьев с их раскидистыми толстыми ветвями выносили в поле, создавая настоящую преграду для конницы.

В бешенстве Ширин бросился в атаку, увлекая за собой и свой отряд. Стрельцы, укрывшись за высокими срубами, вели прицельный огонь. Вместе с конем замертво рухнул на землю мурза, а рядом расстелилось выпавшее из рук убитого всадника знамя с изображением родового герба мурзы Ширина…

Тем временем Иоанн с большим войском уже подошел к Туле. Рядом с ним были его ближайшие советники и лучшие воеводы – братья Захарьины, Мстиславский, Адашев, Курбский. Здесь узнали они о гибели отряда боярина Шереметева. И на военном совете мнения воевод разделились: Мстиславский советовал идти с войском вперед и, возможно, спасти остатки отряда Шереметева, а затем дать хану бой. Курбский и Адашев советовали отойти за Оку и быть готовым к нападению крымцев на Тулу. Но решение не было принято – вскоре приехал гонец на измотанном скакуне с вестью о том, что крымский хан, понеся сильные потери, ушел в степи. Доложил он также, что Шереметев серьезно ранен и его везут в Тулу, а из семи тысяч воинов выжили не больше двух тысяч.

Вскоре израненные, смертельно уставшие воины во главе с Алексеем Басмановым прибыли в Тулу. Их встретили с великим ликованием. Басманов и Салтыков преподнесли Иоанну захваченное знамя Ширина и другие трофеи. Израненный Иван Шереметев, лежа на носилках, с великим счастьем принял благодарность от царя, на его бледном, исхудалом лице впервые за много дней появилась улыбка.

Но не успел он окончательно поправиться, как был отправлен в Нижний Новгород, где собиралось войско для похода на мятежных черемис. Вместе с ним туда отправились Курбский, Семен Микулинский, Иван Мстиславский, Даниил Адашев и другие видные воеводы. С момента взятия Казани в этом крае бушевали волнения – восставали недовольные покровительством Москвы татары, чуваши, горные марийцы, собирались в значительные по своей численности войска. Русские полки с ожесточением подавляли восстания, вырезали и уничтожали целые поселения. Затишье наступило лишь к 1557 году, когда уже были пролиты реки крови и сожжены сотни селений. Мятежники явились в Москву и били челом перед государем, вымаливая прощение. Иоанн простил их. Но это было не последнее восстание, организованное ими – на время царствования Иоанна было еще два крупных, затяжных восстания. Тем не менее значительная часть земель Ногайской Орды к тому времени вошла в состав Русского царства…

Иоанн же после битвы под Судбищами с войском вернулся в Москву. На продолжение похода уже не хватало ни сил, ни провианта, ни средств, ведь надлежало идти через сухую, страшную, дикую степь. Сокрушить Крым, поддерживаемый сильными турками, пока было невозможно. И молодой царь обратил свой взор на запад…

Московское царство, собравшее воедино русские земли и присоединившее к себе все Поволжье, неотвратимо должно было занять место на политической арене Европы. Пришло время для развития торговых отношений с иностранными державами, и единственный путь к этому – Балтийское море, северная артерия мировой торговли, источник огромных доходов. Ревель и Рига, два главных портовых города, принадлежат Ливонии, давнему врагу России, последнему орденскому государству Европы.

Новгородские и псковские купцы уже много веков вели торговлю в Ревеле и Риге, но торговать там невыгодно, существует множество ограничений и запретов. Ровно такие же ограничения для немецких купцов были и в русских городах. Помимо прочего, Ливония не пропускала в Московию свинец, железо, олово, серебро – все то, что сможет сделать русское войско сильнее, а государство богаче. Москва самостоятельно не обладала такими ресурсами, но, чтобы успешно бороться с ежегодными татарскими набегами и продолжать объединение русских земель (в том числе тех, что оставались еще под Литвой и Ливонией), нужно было отливать пули из свинца, из олова изготавливать бронзу для пушек, необходимо было и серебро, дабы оплачивать непомерные военные расходы…

Выход к Балтийскому морю и европейской торговле был нужен, как воздух, и мешало этому дряхлое орденское государство, пережиток раннего Средневековья. На его земли зарились и Дания, и Швеция, и Литва. Надлежало успеть…

Еще недавно разрозненная, разоряемая ордынцами Русская земля теперь влияла на баланс сил в Европе. Император Священной Римской империи при походе на Тунис побил множество турок и стал их врагом. Также он был врагом Франции из-за их кровопролитных Итальянских войн, потому Франция уже не одно десятилетие поставляла клейменные тремя лилиями (эмблема французских монархов) пушки туркам, а они снабжали теми орудиями воевавших с Москвой крымских татар…

Так вынужденно «сблизился» император Священной Римской империи Карл V с юным Иоанном и по его просьбе начал помогать ему необходимыми ресурсами. С ресурсами в Москву попадали и знающие толк в военном деле люди, которые могли научить изготавливать оружие, научить воевать. Одним из таких был Ганс Шлитте, коему Иоанн поручил завербовать в Европе и привезти «мастеров и докторов, которые умеют ходить за больными и лечить их, книжных людей, понимающих латинскую и немецкую грамоту, мастеров, умеющих изготовлять броню и панцири, горных мастеров, знающих методы обработки золотой, серебряной, оловянной и свинцовой руды, людей, которые умеют находить в воде жемчуг и драгоценные камни, золотых дел мастеров, ружейного мастера, мастера по отливке колоколов, строительных мастеров, умеющих возводить каменные и деревянные города, замки и церкви, полевых врачей, умеющих лечить свежие раны и сведущих в лекарствах, людей, умеющих привести воду в замок, и бумажных мастеров».

Шлитте был схвачен в Ливонии и казнен – европейские державы всячески препятствовали проникновению в русские земли мастеров и ремесленников, которые способны были бы помочь развиться и окрепнуть молодому государству.

Многое поменялось после того, как в Москве впервые оказались англичане…

Английский мореплаватель Ричард Ченслор впервые побывал в Москве в конце 1553 года. Экспедиция, в которой он участвовал, была отправлена английским королем Эдуардом VI на поиски торгового пути в Индию и Китай через Северное море. Два корабля под началом Хью Уллоби сбились с пути и застряли во льдах Мурманского моря. Ченслор же со своим кораблем добрался до Северной Двины и высадился на побережье у Николо-Карельского монастыря. Узнав от перепуганных неведомыми гостями местных жителей о своем местонахождении, просил о встрече с царем для заключения торгового соглашения с Россией. Иоанн принял тогда Ченслора с его людьми, обедал с ними и после удачных переговоров писал в ответе английскому королю, что готов принять его купцов. Корабли Уллоби же вскоре были найдены поморами. Внутри кораблей обнаружены были многочисленные товары, снасти. Моряки, все до единого, погибли от голода и лютых холодов. По приказу Иоанна корабли с телами, товаром и пушками были возвращены Англии.

И вот полюбившийся Иоанну Ченслор вновь прибыл в Москву. Иоанн выдал ему грамоту, дающую право беспошлинно и монопольно торговать на территории России английским купцам.

– Да сохраним мы дружбу меж нашими царствами навечно, – говорил Иоанн кланяющимся англичанам. – Долгих лет моей любезной сестре, королеве Марии![36]

После этого была основана компания «Moscovy Company», положившая начало тесного торгового сотрудничества России и Англии. Царь подарил английским купцам двор в Москве, дозволил строить подворья в Вологде и Холмогорах. И потекли в Россию через Балтийское море караваны торговых кораблей. Англичане массово ввозили олово, свинец, порох, сукно и вывозили в большом числе слюду, воск, сало, лен, пеньку, меха.

В Англии начался век русской пушнины, которая быстро вошла в моду среди знати (едва ли не все одеяния аристократов на портретах того времени украшены великолепными русскими мехами). Слюдой, добытой на Кольском полуострове, англичане стеклили уличные фонари и окна домов. Привезенные рыба и икра вмиг стали дорогим деликатесом, подававшимся на пышных королевских балах…

Ченслор отплывал домой вместе с московским дьяком Осипом Непеей, возглавлявшим первое русское посольство в Англию. Но по пути корабли попали в сильнейший шторм и затонули. Ченслор со всей командой погиб, Осип Непея чудом спасся и сумел добраться до Англии, где предстал перед королевой Марией…

Первой европейской державой, которая отреагировала на начало торговли между Англией и Россией, была Швеция – давний враг Москвы. Не сумев сплотить против России Литву, Ливонию и Данию, шведский король Густав I отправил посла в Москву для улучшения отношений с Россией, но он не знал, что Иоанн сам уже ищет повод для начала войны. Царь отказался лично принять посла, поручив сделать это новгородскому наместнику боярину Палецкому, а королю было отправлено следующее послание: «Ты, мужичий род, а не государский. Когда же новгородские наместники великого государя – царя русского пошлют своего посла к королю Густаву, то Густав, король шведский и готский должен будет перед этим послом целовать крест. Тому быти невозможно, что тебе мимо наместников с нами ссылатися…»

Иоанн не считал шведского короля, еще недавно являвшегося подданным Дании, равным себе, потому даже не собирался принимать его послов. Это задело высокомерного Густава I, и вскоре шведские войска вошли на территорию России, осадив крепость Орешек. Рать под командованием воевод Ногтева, Головина и Ивана Шереметева Меньшого отбросила врага, а через полгода воевода Петр Щенятев с большим войском осадил Выборг.

Перепуганный Густав I, опасаясь тяжелого поражения, отправил послов в Москву для заключения перемирия, которое было подписано лишь в марте 1557 года. В условиях договора заключен мир на сорок лет, устанавливалась четкая граница по условиям Ореховского договора 1323 года, делившая вдоль реки Сестры Карельский перешеек между двумя странами.

К тому времени у России назревал еще один вооруженный конфликт, и заблаговременный вывод Швеции из грядущей войны был необходим.

* * *

В тот момент, пока Иоанн заключал торговый договор с англичанами, а на границе со Швецией начинались боевые действия, дьяк Посольского приказа Иван Висковатый и Алексей Адашев вели переговоры с Ливонией.

Полвека назад дед царя Иван Великий подписал с Ливонской конфедерацией перемирие на шесть лет, которое продлевалось вплоть до переговоров 1554 года. В одном пункте соглашения Ливония обязывалась выплачивать Пскову дань за земли, захваченные у Новгородского княжества еще в XIII веке. Но никаких выплат не было. Теперь окрепшая Россия ясно давала понять, что претендует на ливонские земли.

В Москву прибыли послы ливонского магистра Иоганн Бокгорст и Отто фон Гротхузен. С ними были послы дерптского епископа Вольдемар Врангель и Дидерик Кавер. Как только въехали они на территорию России, то увидели на границе с Ливонией большие скопления русских воинов. Стрельцы строили укрепления, упражнялись в стрельбе, другие, отложив пищали и бердыши, сидели у костров, о чем-то оживленно беседуя. Невооруженным взглядом было видно, что Россия готовится к войне. Это несколько озадачило ливонцев, но они еще были уверены в том, что это никак не касается того, для чего они прибыли.

Адашев и Висковатый встретили посланников дерптского епископа в Москве. Послы были улыбчивы и явно рассчитывали на быстрые и легкие переговоры, какими они были уже полвека каждые шесть лет. Адашев, одетый в богатый кафтан, высокомерно глядел на них с легкой ухмылкой. Висковатый разложил на столе многочисленные бумаги. Адашев знал – он уже готов атаковать.

– Пред тем как подписать соглашение о мире на шесть лет меж нашими государствами, – начал Висковатый, – указываю на обязательство ваше, а именно требуем выплату дани за город Дерпт, при этом возместить неуплату за предыдущие годы…

Улыбка сошла с лиц ливонских послов. Мрачно переглянувшись, они опустили головы. Бокгорст первым нарушил неловкое молчание:

– Не знаем мы, про какую дань идет речь, ибо в своих старых писаниях мы ничего не находили, из чего бы следовало, что великому князю платилась какая-либо дань!

– Во всей Ливонии не найдется человека, хотя бы и двухсот лет от роду, который знал бы что-либо об этой дани, – добавил Кавер. – так, быть может, по старой дружбе меж нами продолжим перемирие, как и раньше?

Адашев нахмурился – он понимал, к чему клонят ливонцы. Не хотят дань платить! Было видно, что упоминание о долге – впервые за полвека, застало послов врасплох. Заскрипели зубы от злости у Адашева. Не могли хитрые немцы не знать об этом! К тому же один из них – старый Гротхузен, участвовал в предыдущих переговорах.

– Как это послы не хотят знать, что их предки пришли в Ливонию из-за моря и, следовательно, вторглись в Русскую землю, из-за чего много крови проливалось, – начал медленно Адашев, словно наслаждаясь положением ливонцев, – дабы избежать этого, предки государя нашего много сотен лет тому назад позволили вам остаться в стране, но с условием, что вы должны будете платить законную дань! Однако вы поступили вопреки данному обещанию и этого не делали, зато теперь вы должны явиться с полной суммой дани за прошлые времена.

Пот струился по дряблым лицам пожилых послов. Понимали они всю важность нынешних переговоров – на кону стояла независимость Ливонии! В случае согласия выплаты дани их государство фактически становилось протекторатом России! Немногословные и ошарашенные, они лишь могли обмениваться растерянными взглядами. Видимо, закрепив позиции на юге, русский царь решил продвинуться и на запад – одним махом заполучить и территорию, и выход к Балтийскому морю – торговому пути в Европу.

– Вы же понимаете, – сохраняя твердость, говорил Кавер, – что при нынешнем положении мы не можем так просто с ваших слов согласиться выплачивать Москве дань, о которой мы раньше никогда не слышали!

Адашев махнул рукой стоявшему в дверях дьяку, и тот принес стопку бумаг. Висковатый принял их и, разложив на столе, близоруко щурясь, начал искать интересующий его документ. Послы с опаской наблюдали за каждым его движением.

– Вот, предоставляю вам договор лета 1509. «А дань благовернаго господаря, царя русского, и старые залоги – и то честному бискупу Юрьевскому давать по старине, по крестному целованью»…

Висковатый передал бумагу в руки Гротхузену, и тот, держа ее в дрожащих руках, пристально вглядывался в каждую строчку. Другие послы, подавшись к нему, так же внимательно изучали бумагу. Бокгорст нервно стряхнул с лысой макушки крупные капли пота. Висковатый, сохраняя невозмутимость, продолжал:

– Можно ли желать лучшего свидетельства, чем договор, на котором дерптцы целовали крест и в котором упомянута дань? И ежели чего-либо не хотят, то этот предмет не упоминают в договоре и не подтверждают клятвой…

Гротхузен с раздражением вернул бумагу и сказал, сцепив пальцы рук перед лицом:

– Видим мы то же, что и вы. Но дань, что упоминается в прежних договорах, является вроде почестью вашему государю. Но не является обязанностью ему что-либо платить. Эта «почесть» равносильна тому, как когда какой-либо князь или государь носит титул по имени одного места страны для почести и не имеет от этого титула ничего, кроме нее.

Висковатый был готов к такому выпаду и поспешил ответить, сохраняя невозмутимость:

– Признаю, что дань в прошлом действительно в течение двухсот десяти лет не платилась, но с 1474 лета вновь стала включаться в договоры, и ливонцы обещали, поклялись и целовали крест в том, что будут ее платить ежегодно, однако не платили; дань специально упоминалась и в недавно заключенном договоре, и государь сам ее хотел собрать, но ему тогда помешала борьба с его врагами в Казани. Царь надеялся, что послы на этот раз привезут ему дань!

– Ныне правящий дерптский епископ и предки наши, которые заключали много раз мирные соглашения, понимали дань не иначе, как что она должна по старине со стороны дерптцев включаться в договор, но не должна подразумевать какой-либо конкретной обязанности, – парировал коварный Гротхузен. Его холодные ярко-голубые глаза, так выделяющиеся на худом, скуластом лице, впились в дородного Висковатого, – помимо прочего мы не увидели никаких подтверждений того, что когда-либо дань уплачивалась.

Адашев усмехнулся – он оценил хитрый ход старого переговорщика. Никаких доказательств законности требований Москвы! Висковатый молча продолжал копаться в бумагах, затем подозвал дьяка, что-то сказал ему на ухо, и вскоре ему принесли еще одну стопку документов.

– В лето 1474 в январе Иоганн *** и ратман Иоганн Бибер произвели уплату дани с Дерптской области за восемь прошедших лет, – зачитал Висковатый. – Это и есть доказательство того, что это не простая почесть, а действительная выплата.

Во время того, как он читал, послы уже начали перешептываться меж собой, и Бокгорст сказал, разведя руками:

– Однако мы не увидели обозначений размера дани, которую должна платить Дерптская область.

– Это означает, что нам неведомо, из чего состояла эта дань, – добавил Врангель. Но Висковатый, будучи готовым и к этому выпаду, предъявил бумагу одного из предыдущих договоров:

– С древних времен пошлины было восемь алтын, значится, двадцать четыре деньги, лифляндской монетой три марки без четырех шиллингов с каждого человека Дерптской державы. Хотя дед и отец нашего государя некоторое время не требовали причитающейся им дани, однако они эту дань не подарили ливонцам.

Было понятно, что Висковатый говорит о предыдущих неуплатах. Теперь послам нечего было ответить. И начались унизительные просьбы о продлении перемирия без уплаты дани. Адашев глядел на них с презрением. Пустые, затянувшиеся переговоры вывели из себя и невозмутимого Висковатого. Он опустил свою большую голову, словно бык перед нападением, и проговорил:

– Если вы не примите поставленные условия, то царь сам придет к вам за данью.

Поставленные в затруднительное положение послы, неподготовленные к такому формату переговоров, затаив дыхание и переглянувшись, словно перед прыжком в пропасть, согласились с требованиями, назначив первую выплату долга на 1557 год, так как его общая сумма была очень велика.

Помимо прочего ливонскими представителями подтверждалось право свободной торговли русских купцов через Ливонию, а также беспрепятственный проезд иностранцев через их порты в Россию. Был решен вопрос и о православных церквях – они становились неприкосновенными. И, наконец, ливонские власти не должны были вступать в соглашение с Польшей и Литвой. Согласившись со всеми условиями для продолжения мира, разбитые послы вернулись домой…

* * *

Поглощенный бесконечными делами и властью, Алексей Адашев в последние годы почти не бывал дома. С государем уже общался, будто на равных, по городу передвигался с надменно поднятой головой, был грозен и беспощаден к недругам – тем, кто слабее него. Сам волен был назначать людей на службу, и от этого чувствовал себя еще более могущественным и знал, что Захарьины не рискнут перейти ему дорогу. Пусть глядят недовольно из-за углов, пусть косится со злобой на него царица – плевать! На большее они не способны.

Так, в бесконечных заседаниях думы, совещаниях с царем, Сильвестром и митрополитом, во встречах иностранных послов Алексей пропустил смерть отца.

Узнав о том, тут же бросился в Коломну, еще не совсем соображая и веря. Данила не приедет – несет службу на дальних рубежах. Надобно и за него вклад в монастырь по батюшкиной душе совершить!

Вой матери донесся до слуха, едва он приблизился к родному дому. Крестьяне кланялись возку Адашева, стягивали с голов шапки. А Алексей, уже осознавая, не выдержал, выскочил из возка, когда лошади сбавили ход, и, словно в тумане, направился в дом.

Гроб с телом отца стоял в сенях, тут же были мать и жена, уже затянутые в черное, Мефодий, бледный и осунувшийся, суетился туда-сюда. Увидев Алексея в дверях, застыли сначала, затем мать, вновь взорвавшись ревом, раскинув руки, бросилась на грудь к сыну. Обнимая ее, Алексей глядел то на упокоившегося воскового отца, то на супругу, исподлобья смотревшую на мужа заплаканными глазами.

Застолье было тихим и напряженным. Мать увели спать. Настасья хозяйничала за нее.

– Данилка-то не приедет? – спрашивал Мефодий. Алексей взглянул на него и вдруг осознал, как постарел их любимый воспитатель! Уже седина прокралась в бороду и волосы, сетки морщин растянулись из уголков глаз, огрубели жилистые руки. Мать тоже постарела, начала усыхать. В Настасье, напротив, стала проявляться дородная женская полнота.

– Не успеет, – опомнившись, ответил Алексей.

– Мать переживает больно. Боюсь, кабы и она… – начал Мефодий, но вдруг осекся и перекрестил себя.

Алексей же, оглядываясь, все пытался осознать, что это тот самый дом, в котором он родился и вырос, что в сенях за стеной лежит отец, коего завтра уже надобно упокоить в земле, и все это никак не вязалось в его голове.

Настасья так и не принесла ему ребенка, но Алексей не стал относиться к ней по-другому. Она так же была для него безразлична. Отец долго грозился отправить в монастырь ее, да не смог, видно, привык и полюбил, словно родную дочь.

– Тебе теперь за хозяйством следить и за матерью. Мефодий поможет, – говорил Алексей Настасье, лежа в постели.

– Прослежу, – холодно ответила она и после недолгого молчания добавила: – Жаль все-таки, что я тебе не мила…

И со скрипом перины отвернулась от мужа. Алексей же, глядя в потолок, думал, что, наверное, ему должно быть больно и неприятно от этих слов, ну или хотя бы жаль эту несчастную женщину, так и не испытавшую счастья. Так же, как и должна проявиться боль потери, но он почему-то не чувствовал ничего, и в голове были лишь мысли о делах. Ведь его силами в скором времени во всех волостях и городах России исчезнет кормление, население перестанет содержать наместников, поборы заменятся оброком, которые будут идти в казну! Служилых дворян обеспечит землей – нужно уравнять всех, а значит, забрать земельные излишки у тех, кто не служил. Надо же пополнить и укрепить войска в это непростое, полное перемен для России время!

«Но это мой долг! Я служу родине! Все верно! Все эти страдания и домашние заботы – пыль! Дела мои же останутся в веках, как и память обо мне!» – оправдывал он сам себя бездушно. И неотвратимо верил в это…

* * *

В конце 1556 года в Москву прибыл Кизический митрополит Иоасаф, посланный Константинопольским патриархом Дионисием. Его встречали колокольным звоном, государев двор пестрел от обилия золота, собольих мехов на воротниках, цветных одежд из дорогих тканей – парчи, бархата, атласа. Иоасаф поначалу оробел от такой роскоши, с коей мог когда-то сравниться, по легендам, двор самого басилевса византийского в период расцвета империи, но вскоре размяк и был готов ради царя, любезно принявшего его за богатым столом, едва ли не на все. Но Иоанну было нужно не много – всего-то утвердительная грамота от константинопольского патриарха о признании царского титула властителя Русской земли.

Вот уже сотню лет русская Церковь была независима от константинопольского патриархата, с тех пор как прадед Иоанна, великий князь Василий Темный, противясь унии греческого духовенства с католиками, сам назначил митрополита (до этого на русскую митрополию назначали лишь в Константинополе). При Иоанне Россия уже безоговорочно считала себя Третьим Римом, преемницей Византии, и признание Дионисием царского титула было небольшой, но весьма важной формальностью. Ибо, если владыка всей православной веры назовет Иоанна «царем» (что все же приравнивалось к титулам «император» и «цезарь»), тогда Россия, бесспорно, признается преемницей Второго Рима и становится главным оплотом православия…

После застолья царь принимал Иоасафа вместе с Макарием – Иоанн, сверкая золотом на атласной одежде, Макарий же в черной митрополичьей рясе выглядел куда скромнее, но не менее величественно.

– Послан я патриархом вселенским за милостынею, коя необходима в борьбе с безбожными турками…

Ни Иоанн, ни Макарий, конечно, не верили, что деньги константинопольскому престолу нужны именно для этого, но помощь эта была им на руку.

– Что ж, пошлю патриарху на огражение монастыря вашего две тысячи золотых соболей, – кивнув, отвечал Иоанн. Макарий добавил, что от московской митрополии будет выплачена милостыня в том же размере.

В пору, когда на Руси праздновали Рождество и Святки, Иоасаф покидал Москву вместе с посланником государя – с мудрым и умнейшим архимандритом Феодоритом, коему приказано было якобы довезти дары и вручить их. На самом деле Феодорит и должен был заполучить утвердительную грамоту от константинопольского патриарха, доказывающую, что Иоанн по праву носит царский титул.

Едва Иоасаф покинул Москву, прибыл александрийский патриарх Иоаким, коего встречали так же пышно и торжественно. Старец тоже приехал за милостыней, мол, стены Синайской обители обветшали. Иоанн обещал помочь и начал собирать посольство в Иерусалим, Константинополь, Синайскую гору и Египет, отправляя местным патриархам и архиепископам богатые дары – тысячи золотых монет, меха, шубы.

Адашев, поджав губы, наблюдал, как Кремль покидают нагруженные до предела телеги, окруженные плотным кольцом стражи.

– Ну, ежели после этого, государь, тебя царем не признают они, так пропади оно все! – с досадой проговорил он и сплюнул. – И пусть только попробуют усомниться в том, что ты преемник римских кесарей! Вон, со всех концов мира православные владыки стремятся к твоей щедрой руке и просят помощи! Где еще может быть оплот веры нашей, как не здесь, в Третьем Риме?

Но Иоанн и так был уверен – признают. Через шесть лет грамота, скрепленная патриаршей печатью, наконец была привезена в Москву. «Сии же Констянтина града Ипасаф патриарх, и вси митрополиты, и архиенископи, и епископи благословиша боговенчанного царя и великого князя Иоанна Василевича всеа Русии, еже быти и звати ему Царем, законно и благочестно венчанному; вкупе и от них и от их святые церкви просщение и благословение, понеже рода есть и крове царские, яко же они рекли на ползу всем благочестивым и христоименитым людем…» – торжествующе писал летописец о той грамоте, но, конечно, не ведая о личном письме патриара Иоасафа II, где он упомянул, что лишь патриарх и папа римский могут венчать на царство, посему предлагал повторить обряд венчания на царство с участием патриарших митрополитов. Иоанн оставил без внимания это предложение, лишь отправил деньги, прося раздать их меж всеми подписавшими грамоту иерархами. Этот момент примечателен тем, что патриарх Иоасаф оставил весь царский подарок себе, ни с кем не делясь, из-за чего впоследствии подвергся суду и ссылке…

Но пока Иоанн раздает богатые дары в православные обители, сгущаются тучи на западных границах России…

На деле ничего из того, под чем подписывались ливонцы, не выполнялось. Все так же притесняли православие, купцов, все так же Россия была заблокирована со стороны Балтийского моря, а к 1557 году дань так и не была выплачена. Более того, Ливония подписала с Польшей договор о союзе.

В июле в устье реки Нарвы воевода Иван Выродков, строитель Свияжска, поставил небольшой порт, первый русский порт на берегу Балтийского моря. Иоанн запретил Пскову и Новгороду торговать с немцами в портах Нарвы и Ревеля, чем нанес ущерб не только иностранным, но и своим купцам.

Ливония незамедлительно отреагировала на строительство порта. Почувствовав, что у них за спиной появилась сильная и крепкая защита, ливонские властители отправили в Москву послов для того, чтобы отменить все те условия, которые были поставлены в 1554 году, в первую очередь – унизительную дань.

Переговоры были короткими – Висковатый отвергал всякие предложения и, нарочно проявляя неуважение, покинул зал собрания. Царь и вовсе отказался принять ливонских послов, и вскоре они вынуждены были покинуть Москву, не достигнув каких-либо результатов.

Морозным зимним днем семнадцатого января 1558 года русские войска под командованием Петра Ивановича Шуйского вторглись во владения Ливонии. Отдельные полки возглавляли дядя царя Михаил Глинский, Данила Захарьин и Шах-Али, возглавлявший многочисленный русско-татарский отряд.

Началась одна из самых продолжительных войн в русской истории…

Глава 6

Дерптская земля первой ощутила на себе ужас войны с московитами. Русские отряды растекались по округе и принялись разорять ее, подвергая огню и мечу. Ожиревшие, погрязшие в разврате и лени ливонские бароны были страшно испуганы слухами о походе варваров-московитов на их земли. Спешно вооружая гарнизоны, они, завистливые и жадные, не могли объединить свои силы, дабы противостоять жестоким московитам.

Один из отрядов вел уже престарелый Шах-Али. Он сильно сдал в последнее время. Поняв, что Казани ему уже не видать, Шах-Али так и сидел безмятежно в Касимове. В прошлом году умерла его возлюбленная, самая дорогая для него жена – Сююмбике. Скончалась тихо и мирно, видимо, угаснув в тоске по сыну Утямышу, который уже давно, будучи христианином, жил при дворе царя, приняв после крещения имя Александр. Когда похоронили ее, Шах-Али с великой горечью вспоминал их недолгую семейную жизнь. Общих детей у них не было, да и Сююмбике никогда его не любила – об этом он знал, но старался не думать, не верить. Осунувшийся и постаревший, Шах-Али отправился в Ливонию, дабы совсем не сойти с ума от горя.

Одетый в богатые доспехи, он во главе своего полка подходил к деревне и велел разбивать шатер. Узкая седая борода его колыхалась на ветру. Он уже видел, как крестьяне с ужасом хватали детей и прятались в своих домах.

Сдерживая коня, Шах-Али покосился на своих бойцов, хищно улыбавшихся, предвкушая добычу. Они ждали лишь приказа.

– Пусть грабят! – говорил он своим приближенным, слезая с коня. – Но все награбленное пусть бросят в общий обоз! Самые ценные вещи по праву будут принадлежать мне.

– У этих свинопасов нет ничего ценнее глиняных горшков, – отшутились его приближенные. Злостный смешок прокатился по отряду.

Прозвучал сигнальный рев трубы, и воины ринулись на деревню. Выламывали двери, мужчин убивали на месте, женщин и девушек хватали и насиловали.

Тем временем за разбоем наблюдал Шах-Али. На огонь уже поставили большой котел с водой. Свита и сам хан готовились к трапезе, словно не замечая горящую перед их глазами деревню и бойню, которую устроили войска царского вассала…

– Скоро от Ливонии останется лишь пепел, – протянул Шах-Али, – неверные получат по заслугам из-за своей гордыни. Могучая рука великого государя жестоко покарает их…

Конечно, Иоганн Вильгельм фон Фюрстенберг, магистр Ливонии и Тевтонского ордена[37] знал обо всех этих бесчинствах. И еще он понимал, что ему не выстоять против московитов. Как удержать их? Как обхитрить, задобрить русского царя? Уже знал – необходимо собрать ландтаг[38] и уговорить баронов, епископов и купцов заплатить царю условленную им дань. Может, это спасет земли ордена?

Доложили, что прибыл коадъютор Готхард Кетлер – тот, кому магистр доверял менее всего и боялся, что тот сделает все, дабы начать прямую борьбу с московитами, лишь бы получить должность магистра ордена (Кетлер давно жаждал этого, Фюрстенберг знал!). Вскоре вошел, гремя доспехами, высокий крепкий мужчина с черной, аккуратно стриженной бородой, в белом длинном плаще за спиной. На его таком же белоснежном полукафтане был вышит черный орденский крест. Отдав своему меченосцу тяжелый шлем, коадъютор поклонился. Фюрстенберг поднялся из-за стола, кивнул ему в знак приветствия.

– Мои люди успели перехватить гонца от императора Священной Римской империи, – заявил Кетлер, – он сухо ответил на наш призыв к помощи, заявив, что не может в данный момент помочь нам с войском…

Фюрстенберг, всегда до этого боровшийся за независимость ордена, был вынужден теперь унизительно просить помощи у соседних государств, более всего рассчитывая на поддержку Швеции и Дании. Но они выжидали, оставляя Ливонский орден один на один в борьбе с Москвой. Фюрстенберг сокрушенно опустил голову и тяжело сел в резное кресло с высокой спинкой, больше походившее на трон.

– Вы провели смотр наших войск? Есть ли у нас силы противостоять московитам? – спросил Фюрстенберг. Кетлер, подняв голову и сложив руки на животе, ответил:

– Одни крестьяне, едва державшие оружие в руках когда-либо. И бароны, которые с трудом залезают в седла из-за своих огромных животов. Вот войска нашего ордена!

Фюрстенберг поморщился, словно от боли.

– А наемники?

– Наемники составляют значительную часть войска. Но даже они бессильны перед многочисленным войском русского царя. Бароны взволнованы. Еще немного, и они сами отдадут русским воеводам свои замки, лишь бы остаться в живых.

– И что же нам делать? – Фюрстенберг был похож на беспомощного, разбитого старика. – Ни Дания, ни Швеция, ни германский император не поддерживают нас.

– Может, тогда просить помощи у короля Польши и Литвы Сигизмунда? Он молод, целеустремлен, к тому же за десять лет правления ни разу еще не воевал, – предположил настойчиво Кетлер. Лицо Фюрстенберга тут же стало каменным, глаза вспыхнули, он вскочил с кресла и сказал злостно:

– Корыстный король жаждет заполучить Ливонию! И лишь тогда он пришлет сюда свое войско и выступит против московитов! Не бывать этому!

– Но, если Ливонию не получит король, сюда придет русский царь, – возразил Кетлер, но Фюрстенберг даже не желал об этом слышать:

– Мы еще не получили ответа от датского короля! – крикнул он. – Мы будем ждать.

– Но у нас нет времени ждать! – шагнул вперед коадъютор. – Они уже обошли весь восток Ливонии, и скоро их орда бросится на наши замки!

– Ничего больше не хочу слышать! – крикнул Фюрстенберг. – Я знаю, что московиты, взяв награбленное, ушли в Ивангород! Отправьте людей во все углы государства, пусть самые знатные прибудут в мой замок! Нужно собрать ландтаг! Пусть рыцари сами решают судьбу своих владений!

Прищурившись, Кетлер поклонился и поспешил покинуть ландмаршала. Злостно стиснув зубы, он шагал по коридорам, чеканя каждый свой шаг, отдающийся эхом в высоких стенах замка. За ним со шлемом в руках едва поспевал оруженосец.

– Старый ублюдок! – зашипел Кетлер, тверже печатая шаг. Никто не знал, что уже долгое время, с тех пор как начали обостряться отношения с Москвой, к нему зачастили литовские послы. Первым из них был Михаил Гарабурда…

Это было прошлой весной. Кетлер отправился со своей свитой и верными ему рыцарями на первую охоту. Лов удался – Кетлер лично убил огромного вепря, старого, с массивными желтыми клыками. Поразив зверя копьем, он дождался, пока кабан обессилеет, а после подошел к слабеющей жертве своей и хладнокровно перерезал ей глотку кинжалом. Радостно вопили охотники и свита коадъютора, пока вепрь, судорожно дергая ногами, истекал алой кровью…

Празднество было в разгаре – хмельные от вина и свежего лесного воздуха рыцари уже привезли девок из ближайшей деревни. Вот и сам Кетлер лез рукой под подол одной девицы, сидящей у него на коленях. Конопатая, с гнилыми зубами, она не вызывала у него никакого отвращения. Коадъютор прекрасно знал, что сегодня он наградит ее своим семенем и отправит домой. А в маленькой деревушке вскоре родится ребенок, которому будет суждено вырасти в нищете среди других крестьян, и он никогда не узнает, кем был его отец. Сколько таких детей появлялось за века нахождения ордена в ливонских землях?

– Господин! В вашем шатре вас ожидает какой-то человек. Стража приглядывает за ним. Он хочет говорить с вами! – прошептал слуга в самое ухо. Вмиг отрезвевший Кетлер спихнул с колен девку и, поднявшись, грозно зашагал к шатру. Кто может желать видеть его? О посланнике ландмейстера бы уже давно доложили всем.

У шатра Кетлера ждал молодой человек довольно приятной наружности. Он склонился в приветствии.

– Кто вы? Что вам нужно? – прорычал коадъютор.

– Мое имя Михаил Гарабурда, если вам угодно. Нужно говорить с вами. Наедине. Это очень важно!

Он говорил спокойно, без какого-либо волнения. Кетлер, держась за меч, висевший у пояса, покосился на своих стражников, окруживших пришельца. Усомнившись в том, что это подосланный убийца, коадъютор велел охранникам отойти, а сам зашел в шатер и пригласил туда молодого человека.

– Я посланник короля польского и великого князя Литовского короля Сигизмунда Августа. И мне важно, чтобы о нашей встрече никто не узнал. Слышите? Никто!

Гарабурда очаровал Кетлера, говорил много и по делу, заверял, что польский король Сигизмунд будет верным другом ордена и всегда будет готов прийти на помощь, особенно ежели дело касается их общего врага – царя Иоанна, варвара, коего нельзя выпускать из его далеких глухих лесов.

Так Кетлер стал сторонником Польши. После он много виделся с посланниками Сигизмунда, и все больше убеждался в их правде. Они ждали одного – войны. И нельзя было допустить, чтобы старый осел Фюрстенберг загубил это дело, ибо варвара Иоанна надобно сокрушить раз и навсегда!

Уже вечером того же дня Кетлер отправил тайного посла в Нарву.

Нарва[39] стоит довольно близко к Ивангородской крепости. Тонка граница с варварской Московией. Фохт Шнелленберг, защитник Нарвы и командующий городским гарнизоном каждую ночь поднимался на стены города и всматривался в бесчисленные огни, мерцающие во тьме – там стоит крепость Ивангород, наполненная русскими войсками. Их разделяет небольшая река Нарва. Рукой подать!

Минувшим днем к Шнелленбергу прибыл гонец от коадъютора Кетлера с письмом, в котором говорилось о необходимости ведения боевых действий. Он писал, что ландмейстер Фюрстенберг стар, труслив и недальновиден. Старик ведет орден к гибели. И лишь война спасет их братство. Кетлер велел гарнизону Нарвы обстрелять хорошенько Ивангород, чтобы «разбудить спящего зверя и выманить его в ловушку». Шнелленбергу была назначена значительная сумма в случае успешной операции и богатый земельный надел. И, конечно, никто не должен был знать об этом письме.

Шнелленберг всматривался во тьму и думал о том, что в его руках будущее Ливонии. Фюрстенберг, как и собирался, созвал ландтаг, куда собрались все комтуры[40] и епископы, после долгих споров и препирательств решено было заплатить Иоанну шестьдесят тысяч талеров и отправить послов для заключения взаимовыгодного мира.

Стоит ли подчиняться Фюрстенбергу, согласившемуся на унизительную дань варварам-московитам? Стоит ли рискнуть и выполнить приказ интригана Кетлера и подготовить себе тепленькое местечко при следующем ландмейстере? Шнелленберг, как и его отец, умудрился промотать богатое состояние их рыцарской семьи, и теперь защитник Нарвы погряз в долгах. Сумма была обещана такая, что могла бы покрыть все долги!

Размышлять не было времени. И Шнелленберг рискнул. Он без каких-либо угрызений и сомнений велел дать несколько залпов по русской крепости. Заскучавшие на посту пушкари бросились выполнять приказ с великой радостью. Весело засвистели они, когда грохнули пушки, и Ивангород вдруг запылал огнями, ожил, словно потревоженный муравейник.

– Бейте по ним, бейте, – махнул рукой Шнелленберг. Вскоре обстрел прекратился. И тогда в них полетели снаряды, пущенные из Ивангорода. Неприступные, крепкие стены Нарвы едва выдерживали удары ядер. Снаряды сбивали солдат со стен, перелетали через укрепления в город, разрушая дома, убивая мирных жителей. И замолчали.

Шнелленберг, несмотря на потери, был уверен в своем преимуществе, он ждал подхода Кетлера с войсками из Феллина – коадъютор обещал ему это в письме. Но Кетлер не успел – к Нарве вскоре подошли воеводы Даниил Адашев и Алексей Басманов во главе полутора тысяч всадников и пятисот стрельцов. Они тут же блокировали Нарву.

Долго шла перестрелка двух крепостей. Уже почернели их каменные стены, уже поднимался над ними черный дым. Шнеленберг запросил перемирия, которое в Ивангороде одобрили. Кетлер подошел к Нарве и встал лагерем, не решаясь прорвать плотное оборонительное кольцо отрядов Басманова и Адашева. Нарва, воодушевленная подходом союзников, возобновила обстрелы Ивангорода. Судьба ее была предрешена и все, казалось, ждали лишь приказа одного человека…

В Москве Иоанн тем временем выслушивал доклад Висковатого о недавнем посольстве в Литву. Вести были тревожными.

В конце предыдущего года литовцы сами приезжали в Москву с предложением «вечного мира». Осенью Девлет-Гирей разграбил киевские земли, и Литва заявила, что намерена объединить силы с Москвой для совместной борьбы против Крыма. При этом Москве были поставлены жесткие условия – Иоанн должен был отдать Смоленск и отказаться от претензий на прочие земли Рюриковичей, находящихся в составе Литвы.

Конечно, Иоанн не мог на такое пойти, но идея союза борьбы с Крымом понравилась ему и многим боярам, и тогда решено было отправить ответное посольство в Вильно для детального обсуждения условий. Шли месяцы, и теперь Висковатый сообщал, что послов Иоанновых так и не приняли, продержали в замке и, даже не пригласив на церемониальный обед, отправили домой.

Иоанн сидел истуканом в высоком резном кресле, даже глаза его, опущенные вниз, были неподвижны. Адашев и Сильвестр также были в палате, молчали. Именно они убеждали Иоанна воевать с Крымом, по их наущениям отправлено было посольство в Вильно, где унижены были посланники государевы. Для всех стала ясна главная цель литовского посольства – Литве нужен повод для вступления в войну на стороне Ливонии.

– Что под Нарвой? – спросил вдруг царь, не подымая глаз. Адашев понимал, что вопрос задан именно ему. Поднявшись с места и поклонившись, Алексей Федорович отвечал, что Нарва продолжает перестреливаться с Ивангородом из пушек, несмотря на запрошенное перемирие. Иоанн поднял глаза – в них загорелся тот самый гневный пожар, коего так боялись все придворные.

– Воеводам Ивангорода велю отвечать из всех орудий…

Слова сии были восприняты как приказ взять Нарву. Уже спустя несколько дней гонцы с сим поручением, меняя запаленных лошадей, мчались к Ивангороду.

На следующий день Ивангород открыл по Нарве массированный пушечный огонь, в результате чего в городе вспыхнул сильнейший пожар – видимо, снаряды московитов угодили в пороховые склады. И нарвский гарнизон, вместо того чтобы стоять на страже города, отправился тушить пожар.

И тогда русские полки бросились на штурм…

Тут и вспомнили о своей воинственности ожиревшие тевтонские рыцари – на стенах и у ворот началась жестокая рубка. Но напирающие русские полки сумели проломить ворота. Здесь шла настоящая бойня. Били пищали, свистели стрелы, хлопали арбалеты. Кровь летела брызгами, булькала в глубоких ранах, отовсюду слышны стоны, крики, хрипы, лязг железа.

В гуще сражения были воеводы Алексей Басманов и Даниил Адашев. Поодаль на коне с резервами стоял Иван Бутурлин. И пока шла битва в воротах у нижнего города, Бутурлин проломил Колыванские ворота и оттуда вошел в город.

Вот и сам Шнелленберг во главе малочисленного отряда из тяжелой конницы врезался в толпившуюся у ворот группу стрельцов. Смели их мощные, закованные в доспехи кони, которых не пробивали сабли и ножи. Но сумели русские отбить эту несмелую атаку, Шнелленберг на раненом жеребце с жалкими остатками отряда уносился к замку…

Вскоре весь город, кроме замка, был уже захвачен русскими войсками. Артиллерия начала бить по замку, и тогда Шнелленберг велел поднять белый флаг. Сил защищаться уже не было, почти весь гарнизон был перебит.

Шнелленберг вышел на переговоры без шлема и доспех, словно показывая, что не собирается больше биться. Стоявшие перед ним Басманов и Бутурлин были в полном боевом снаряжении.

– Мы сдаем вам город, – склонил голову защитник Нарвы, – но просим об одном – чтобы вы нам, рыцарям, позволили беспрепятственно уйти. Если же нет – мы плену предпочтем смерть…

Басманов и Бутурлин переглянулись.

– Хорош рыцарь! – усмехнулся Басманов. – Тех, кого защищать должен, бросает, а со своей братией уходить собрался!

– Да и пусть уходит, – с презрением глядя на Шнелленберга, протянул Бутурлин. – Город теперь находится под властью русского царя. Вы же бегите в другие города, говорите, пусть гарнизоны сами сложат оружие и покорятся государю нашему, чтобы больше не пролилось столько крови, как сегодня.

Шнелленберг покинул Нарву вместе с жалкими остатками гарнизона. Побитые, израненные рыцари в белых кафтанах с нашитым на них черным крестом, понуро уходили из города. Жители же беспрекословно приняли присягу на верность русскому государю.

Вслед за падением Нарвы всю восточную часть Ливонии охватил пожар войны. Русские воеводы брали замки один за другим. А беззащитные селения были оставлены на разорение безжалостным отрядам Шах-Али.

В Москву же прибыли ливонские послы от Фюрстенберга с обещанием выплаты условленной дани. Там они с ужасом узнали о падении Нарвы. Иоанн их не принял и велел передать, дабы дань эту, что обещают они ему, вернули ливонским баронам, ибо он с ограбленных земель уже взял больше и на том не намерен останавливаться.

После падения Нарвы московиты замки брали один за другим, и следующим был Дерпт – сердце Ливонии.

Летом после многочисленных побед доблестный Петр Шуйский осадил Дерпт, город, основанный в древности великим князем Ярославом Мудрым.

Соорудив огромные валы напротив городских стен, Шуйский обстреливал Дерпт из пушек, рассчитывая на скорую его капитуляцию. Он послал в город своих людей для переговоров, обещая дерптцам милость государя, свободу веры, сохранение прав и возможность беспрепятственно покидать город.

Оборону Дерпта возглавлял престарелый епископ Герман Вейланд. После объявления условий капитуляции в замке собрался Магистрат.

– Пришел ответ от магистра Фюрстенберга, к которому вы, епископ, отправляли гонцов за помощью! Магистр велел передать, что орден молится за Дерпт и нанимает войско!

В зале зашумели взбудораженные голоса. Опустил глаза и епископ, сжав губы.

– Мы готовы умирать за город, но стоит ли противиться условиям московитов?

– Пусть немецкие рыцари покинут город, и жители будут вольны уйти!

– Да оставят нам они наши церкви латинские – и пусть входят!

Когда с места встал престарелый бургомистр дерптский Антон Тиле, голоса смолкли. Руки его ходили ходуном, и он схватился за плечо сидящего рядом воина.

– Светлейший государь! – проговорил бургомистр дрожащим, но еще сильным голосом. – Если кто-нибудь думает, что Дерпт можно спасти оружием и битвою, да явится!

Снова зашумели голоса, вскочили со своих мест многие, кто-то уже выхватил меч – они были готовы идти в битву, если прикажет епископ. Но Вейланд, слабо улыбнувшись, попросил жестом всех замолчать и сказал смиренно:

– Муж достойный! Никто из нас не заслуживает имени малодушного – уступаем необходимости! Если воевода не отвергнет наших требований, так отдадим ему ключи.

Через три дня город был сдан…

Петр Шуйский выстроил войско перед городом, сам со своими младшими воеводами Андреем Курбским и Василием Серебряным в сверкающих доспехах выехал на могучих конях вперед. Ворота распахнулись и депутаты Магистрата, склонившись, поднесли Шуйскому ключи от города. Приняв их, он обернулся к воеводам и сказал:

– Велите выставить стражу у ворот и не пускайте войско в город, дабы не было грабежей. Войдем с отрядом детей боярских первыми…

– Князь, если закроют за нами ворота и набросятся, ляжем все, – возразил Курбский.

– Вот и поглядим на немецкое благородство, – отвечал Шуйский и тронул коня.

Когда вошли в город, депутаты Магистрата с торжественной речью преподнесли князю золотую чашу. Жители города, настрадавшиеся сполна за эти страшные дни обстрелов, собирались толпами, с любопытством и страхом глядели на могучих всадников в сверкающей кольчуге, на их огромных храпящих коней, на широкоплечего воеводу с черной окладистой бородой, принимающего дары. Мужчины сажали на плечи и шеи детей, другие, низкорослые, протеснялись меж ног впереди стоящих и глазели, не отрывая взгляда. С недоверием и испугом встречали они русских воинов.

– Велите переводить жителям все то, что я скажу, – сказал Шуйский. И когда из депутатов вызвался один толмач, Петр Иванович, привстав в стременах, объявил:

– Как обещано было нами, никого из вас не тронут! Все, кто желает покинуть город – могут уйти! Другие же, сохраняя веру свою и обычаи – целуйте крест на верность московскому государю! Обещаю, что воины мои вас не тронут! Готов дать вам проводников до безопасных мест! Жилище мое и слух будут отверсты для всякого, ибо пришел я казнить злодеев и благотворить добрым! Те, кто уйдет, – ступайте в другие города, велите сдаваться им без боя нашим войскам, дабы не было больше крови, ибо царь наш Иоанн умеет щадить побежденных!

Воевода сдержал обещание. Спешно через задние ворота уезжали многие мирные жители, в страхе оглядываясь – боялись увидеть бегущих за ними кровавых московитов. Но их никто не тронул.

Дерпт, основанный первыми князьями Рюриковичами, спустя три века наконец снова был под властью русского государя…

Глава 7

Осень 1558 года. Венден

– Не встречая какого-либо серьезного сопротивления, русские взяли большую часть наших замков! Более двадцати! Нарва и Дерпт потеряны! Это крах для ордена! Если мы не предпримем срочные меры, мы окончательно проиграем войну!

Дневной свет слабо проникал в маленькие окна замка магистра Ливонского ордена, освещая круглую каменную залу, в которой собрались командующие. Все они были одеты одинаково – белые плащи, отмеченные черным крестом, спадают с плеч, сверкают до блеска начищенные доспехи. Говорил новый ландмаршал[41] ордена Филипп Шалль фон Белль, высокий, статный молодой мужчина с ярко-голубыми глазами и светлыми волосами. Крепкий подбородок был украшен мужественной ямочкой. О нем говорили, как о последнем рыцаре, сохранившем в себе все необходимые для этого качества.

Ландмейстер Фюрстенберг за эти полгода, пока идет война, постарел, кажется, еще на десяток лет – большая голова с дряблой кожей, обрамляющей череп, устало глядела на окружающих, покачиваясь на тонкой шее. Он опустил глаза и проговорил:

– Я слышал, что у баронов из разграбленных замков вывезли столько денег, что их сумма в более чем три раза превысила ту, которую мы обязывались заплатить царю. Ответьте мне, почему мы не откупились? Почему на начальном этапе не предотвратили эту войну?

Рыцари озадаченно переглянулись, поставлен вопросом в тупик и Филипп фон Белль. Помолчав некоторое время, он ответил:

– Царь через воевод своих в Дерпте хочет заключить с нами перемирие. Но мы не готовы отказываться от Дерпта, Нарвы и других городов! И мы не можем оставить без защиты селян и горожан…

– Защитить кого? – не унимался старик. Фон Белль двинул желваки и поднял свой волевой подбородок.

– Я слышал, как войска царя, врываясь в деревни, уничтожали население, подвергая жителей страшным пыткам, – сказал он, – мои люди видели вспоротые животы с вывалившимися внутренностями, обугленные тела, в том числе детские. Они приходят и не оставляют камень на камне – сметают все, как голодные варвары. Нам есть кого защищать. Но у нас нет сил и денег, чтобы нанять более крепкое войско.

– Мы условились выплатить дань царю. Где эти деньги? Уже растащили, набили себе кошели! – взревел Фюрстенберг, подскочив. Вздрогнули от неожиданности многие, сидящие в зале – никогда они не видели гнев старика. Но фон Белль был невозмутим.

– Заберите деньги у зажравшихся дворян, которые привыкли только жрать и насиловать дворовых девок!! – продолжал кричать ландмейстер. Затем силы его иссякли, и снова он будто бы высох и сказал уже обычным своим тоном:

– Нам нужно согласиться с требованиями царя и заключить перемирие!

Грохот дверей прервал поднявшийся было гомон – в залу вошел опоздавший на заседание Кетлер в сопровождении двух рыцарей-телохранителей. Тут же над залой пронесся его изумленный гневный крик:

– Перемирие?!

Фюрстенберг, стиснув зубы, исподлобья взглянул на Кетлера. Он прошел к своему месту и, не садясь, объявил радостно:

– Прошу прощения, что не прибыл вовремя. Я был этим утром в отъезде и докладываю – московиты уходят. Их полки, наверное, готовятся к зиме, не хотят продрогнуть на наших землях. В захваченных городах они оставляют гарнизоны малой численности.

Тут же зал зашумел, но Фюрстенберг и фон Белль были молчаливы.

– Это добрая весть! Добрая весть! Пора освободить города!

– Более того, мои лазутчики есть в каждом городе, захваченном московитами, – продолжал победоносно Кетлер, – при успешном рейде можно их разбить, и тогда…

– И тогда что? – Голос фон Белля эхом отдался в большом зале, повисшем в наступившей тишине. Сошла улыбка и с лица Кетлера. Фон Белль, развернувшись, смотрел ему прямо в глаза.

– Мы начнем громить русские гарнизоны, а затем они снова пришлют свою несметную рать, и тогда здесь никто не останется в живых! Они уже показали себя! Пока мы не соберем войско, которое по численности будет сопоставимым с их войском – нет смысла так просто терять людей!

Кетлер снова улыбнулся, подобрав полы плаща, медленно зашагал в середину зала, где стоял ландмаршал.

– Мой юный друг, – начал он с насмешкой, – не прошло и месяца, как вы стали командующим. С получением этой должности всегда просыпаются неимоверные военные навыки?

– Вы хотите оскорбить меня? – грозно спросил фон Белль.

– Хочу узнать, кто дал тебе право перебивать меня! – оскалился Кетлер. – Или, может, ты сам хочешь возглавить войско, чтобы спасти наши земли?

– О каком войске идет речь? – вмешался Фюрстенберг. – У нас нет его! Нет средств!

– Я тут нечаянно услышал, когда подходил к дверям… – Кетлер отошел от ландмаршала и обернулся к рыцарям. – Что следует обокрасть дворян, укрывающих деньги, на которые можно собрать несколько полков. Не будем прибегать к крайностям, ведь мы знаем, что поддержка лордов и дворян нам крайне важна! Мы и сами, своими силами, сможем собрать войско численностью пятнадцать тысяч рыцарей!

– Пятнадцать? – услышал он за спиной голос фон Белля. – Это ничто! Когда сюда вернется войско московитов в сорок тысяч, они вырежут всех, кто сопротивлялся им, в том числе и вас, господин коадъютор!

– Мне мерзко слышать ваш голос, ландмаршал! – не оборачиваясь к нему, проговорил Кетлер. – Также мерзко осознавать, что вы самый настоящий трус! Может, вы пойдете на службу к русскому царю? Только так вы защитите свою задницу!

Фон Белль со звоном выхватил свой меч, рыцари вскочили со своих мест, дюжие телохранители бросились к Кетлеру, отпрянувшему в сторону.

– Не тебе упрекать меня в трусости! – выкрикнул фон Белль с перекошенным от ярости лицом, выставив вперед свой клинок. – Хочешь убедиться в том, что мой меч пригвоздит тебя к полу?

– Я убедился в одном – все легенды о твоем рыцарстве – наглая выдумка!

– Давай решим спор поединком!

– Довольно! – Фюрстенберг поднялся с места. – У нас и без того хватает распрей и крови! Хватит!

Нехотя фон Белль убрал меч, сверля коадъютора глазами. Кетлер махнул своим телохранителям, они вернулись к дверям, рыцари так же сели на свои места.

– В ордене и на территории Ливонии растет недовольство мной и вами как командующими. Скоро, возможно, крестьяне ополчатся и против нас. Нам нужно показать, что у ордена есть силы! – говорил Фюрстенберг разгоряченно. – Нам нужны победы! Коадъютор!

Кетлер подошел к нему, склонив голову.

– Если у вас есть такие силы, соберите их. Используйте все свои лучшие умения и качества. Верните нам наши замки! Я надеюсь на вас!

– Helfen – Wehren – Heilen![42] – твердо и громогласно произнес Кетлер.

– Господин ландмейстер, – сказал фон Белль. – Это безрассудство. Я не буду участвовать в уничтожении нашего ордена. Можете сложить с меня должность ландмаршала.

– Я рассмотрю этот вопрос позже, – ответил Фюрстенберг, – а сейчас все. Совет окончен.

Тяжело поднялся старик с кресла. Поднялись и рыцари, шумно переговариваясь, начали покидать зал. Фон Белль хотел было уйти, но обернулся в сторону Кетлера и увидел, что коадъютор с усмешкой смотрит на него.

– Когда мое имя впишут в скрижали истории, обо мне вспомнят спустя столетия, как об освободителе Ливонии и спасителе ордена, – проговорил Кетлер, – а возле вашего имени напишут «трус».

И, расхохотавшись, направился к дверям.

* * *

За месяц Кетлер сумел собрать под свои знамена около десяти тысяч воинов вместо обещанных пятнадцати. В его войске преимущественно были иностранные наемники – стрелки из Франции, английские пикинеры, итальянские пушкари.

Коадъютор торопился, боясь, что скоро ударят сильные морозы. Потому вскоре выступил в поход. Его помощником и вторым командующим войска был известный среди воинов рыцарь Фридрих фон Фелькерзам.

– Поговаривают, господин коадъютор, – говорил Фелькерзам, покачиваясь в седле, – что у Фюрстенберга не осталось сторонников, а вся власть принадлежит вам! А что происходит, когда ландмейстер теряет свою силу? Власть переходит по праву к коадъютору. Я думаю, что на следующем ландтаге от него потребуют сложить с себя эту должность. Так что орден в ваших руках!

– Я знаю, – отвечал Кетлер. – Старик уже ничего не имеет. Надеюсь, что рыцари и бароны будут мне верны, как сейчас.

– Скажите честно, – Фелькерзам искоса с ухмылкой взглянул на Кетлера, – у нас есть шансы сохранить независимость Ливонии и целостность ордена?

– Сейчас и судьба Ливонии в наших руках, лифляндцы молятся за нас. У нас нет иного пути… Впереди захваченный русскими Ринген.

– Там небольшой гарнизон, но, как докладывают, у московитов полным-полно снарядов и пороха.

– Это снаряды и порох, захваченные в наших замках! Они ответят за каждую крупицу украденного пороха, за каждую монету, вытрясенную из населения, за каждую каплю пролитой крови!

И вот уже скоро показались стены города. Войско рассредоточилось и начало готовиться к штурму, но со стен их встретил шквальный огонь из пушек и пищалей. Снаряды, пролетая со свистом, врезались в землю, поднимая столбы комьев замерзшей почвы.

– Да они сделают из нашего войска решето. Мы потеряем много воинов! – говорил Фелькерзам. Кетлер и сам не ожидал такого отпора и не решался приказать войску идти на штурм. Началась длительная осада города, сопровождаемая пушечными перестрелками…

Трупы лежали вповалку, усеяв поле у стен крепости. Выстрелы уже стихли, но запах пороха все еще витал в воздухе. Стаи гаркающих птиц заполонили небо, готовясь к богатому пиру. Морозный ветер трепал на убитых белые окровавленные мантии, видневшиеся в грязном снегу. Неподалеку перевязывали раненых. Отдельно лежали стонущие воины с раздробленными конечностями, пропитав кровью весь снег под собою.

Кетлер хмуро глядел на крепостную стену, крепко сжимая пальцами рукоять меча. Фелькерзам подошел к нему и, оглядевшись, произнес:

– Уже второй штурм не увенчался успехом. Московиты удивительно стойкие и бесстрашные, словно им нечего терять. Но уверяю вас, их запасы пороха на исходе.

– Скоро ударят морозы. Если мы уже почти месяц стоим у стен этой крепости, мы не успеем отбить остальные…

Фелькерзам промолчал, не зная, что ответить. Вдалеке показался несущийся всадник. Задыхаясь, он прокричал:

– Господин коадъютор! Со мною в разведке были еще два всадника, но они погибли от рук метких стрелков-московитов! Я один сумел уйти! И я здесь, чтобы предупредить вас! Сюда, на подмогу Рингену, идет двухтысячный отряд!

Кетлер взглянул на Фелькерзама, словно ожидая совета.

– Для чего бы они сюда не шли, их нужно опередить и отбросить от города. Две тысячи – ничто, – проговорил Фелькерзам, – разрешите мне, господин коадъютор, взять нашу конницу и опрокинуть их.

Кетлер дал знак рукой, и запыхавшегося гонца тут же угостили горячим вином, затем сказал своему помощнику:

– Возьми пять тысяч рыцарей и перебей этих грязных московитов!

Улыбнувшись, Фелькерзам велел протрубить общий сбор, а сам сел на закованного в доспехи огромного коня, скрыл свою голову и лицо под рогатым шлемом, на котором лишь для глаз были узкие щели. Вскоре все тяжелые всадники, а за ними их слуги и оруженосцы в более легких доспехах были перед командиром. Когда выхватил он свой длинный меч и пустил вперед коня, увлекая за собой войско, раздался угрожающий крик тысяч глоток…

На подмогу осажденному Рингену был послан отряд под командованием воеводы Михаила Репнина. Он был наспех собран из частей, находящихся на Ливонской земле, потому вскоре должен был добраться до города.

Репнин, молодой, но довольно опытный воевода, рассчитывал на то, что ему удастся подойти к Рингену, будучи незамеченным тевтонцами. Но обнаруженные в ходе марша разведчики рассеяли эти планы. Двоих убить удалось, но один сбежал.

Тогда, встав на коне перед своим войском, он проговорил:

– Видно, узнает о нас немчура! Что ж, если захотят с нами свидеться в чистом поле, обеспечим им добрый прием!

Войско закричало, тряся оружием.

– Но каждый из вас у меня на счету, каждый дорог! Терять даже одного из вас – значит позволить немцам Ринген взять! Что ж, под стенами они беснуются, дерутся изо всех сил! Так и мы должны так сделать, чтобы этих самых сил у них не было больше! Чтобы там, под стенами Рингена они и остались!

С этими словами, под громогласные крики воинов, он повел отряд дальше. Снега выпало много, идти было трудно. Остановок не делали, надеясь к ночи успеть. Проходили мимо выжженных дотла деревень. Возле разрушенных дворов, присыпанных снегом, лежали замерзшие трупы. Репнин пристально оглядывался и сокрушенно покачал головой. Дали воеводы Петр Шуйский, Шах-Али, Данила Адашев да Алексей Басманов вволю разгуляться своим воинам. Как варварская опустошающая орда врывались русские полки в лифляндские деревни. Не по себе становилось воеводе от этого. Сам никогда не грабил и своим не давал. Но кто сможет остановить это безумие? Только государь и… холод зимы. Миновав присыпанные снегом сожженные деревни, войско снова вышло в поле.

Ертаул доложил, что навстречу Репнину несется тевтонское конное войско в два раза больше числом. Воевода приказал остановиться. Оглядевшись, понял, что нет у него никакого преимущества. Отходить в ближайшую деревню глупо – на ее месте обугленные руины. Лишь в поле драться. Но сложно с закованным в доспехи рыцарем биться – если только слабые места искать и колоть туда со всей силы.

Воевода остановил войско, выстроил вперед стрельцов, приказал при появлении врага вести прицельную стрельбу. Татарам велел стоять позади них, быть готовым к помощи. А малочисленную конницу, состоящую из боярских детей, отвел к перелеску, чтобы при случае атаковать врага в тыл.

Едва закончилось построение – впереди уже показалось тевтонское войско. Шли быстро, широко раскинув фланги, как издавна было принято у них – тяжелые рыцари клином, позади – более легкие. Стрельцы уже были готовы дать первый залп. Ждали, пока подойдут ближе. Рыцари, гремя доспехами, ускорили лошадей. Все, закованные в доспехи, плащи и мантии на них белые с черным крестом, и кони их страшные, словно собранные из кусков железа. А впереди клина, пригнувшись к железной шее своего могучего коня, несся рыцарь в рогатом шлеме, размахивая огромным мечом.

Дали залп стрельцы, поле заволокло дымом, и из этого дыма на них вылетел первый рыцарь. Глухой удар – и его конь сломал строй стрельцов, врезался в толпу татар, и рыцарь принялся рубить их. Так и врезались в толпу остальные рыцари, прорезая ее своим клином. Стяг с Георгием Победоносцем, показавшись ненадолго над войском, упал в снег. Началась рубка.

– Вперед, братцы! – крикнул Репнин детям боярским и повел их на помощь погибающей пехоте. И не сразу заметил он выстроившийся строй тевтонских арбалетчиков. Тяжелые арбалетные болты тучей полетели в русскую конницу, сбивая с седел всадников, убивая лошадей. Вскрикнув, Репнин остановил коня, едва не выпав из седла – болт вошел в ногу и пробил ее насквозь.

Это был разгром. Репнин приказал протрубить отступление и начал уводить остатки полка, но тевтонцы продолжили преследовать их, безжалостно добивая. Спастись удалось немногим…

Раненых и пленных московитов усадили в круг поодаль от трупов, усеявших поле битвы. Арбалетчики держали их под прицелом. Были среди пленных и зрелые мужчины, и безусые мальчишки. Некоторые из них молились, другие плакали, еще одни молча и тупо глядели перед собой, смиряясь со скорым концом.

Подъехал рыцарь на могучем коне в окровавленных доспехах. Его рогатый шлем, забрызганный кровью, сверкал в свете садящегося солнца. Он молча глядел на пленных через две узкие щели в шлеме, удерживая храпящего коня.

– Что делать с пленными?

Поглядев на эту кучку жалких, испуганных московитов, он махнул рукой, и тут же слуги рыцарей бросились на них, безжалостно рубя мечами и пронзая копьями. Крича от бессилия и страха, пленники пытались ползти, ну и с другой стороны их встречало копье или меч.

– Нет, Господи! Спаси! – кричал залитый слезами молодой мальчишка, и крик его прервался, когда меч рассек надвое его голову…

К концу октября подоспели пушки, тотчас начавшие массированный обстрел крепости. Ринген был взят. От гарнизона никого не осталось, исключая раненых. Погиб и командовавший обороной боярский сын Русин Игнатьев.

Коадъютор, въезжая в захваченный город, радовался каждому убитому врагу, со сладострастием наблюдая за тем, как вязали и уводили пленных. Для устрашения десятерых Кетлер велел повесить. Он улыбался, наблюдая за кровавой расправой. Фелькерзам был мрачен и молчалив.

– Поздравляю с победой, господин коадъютор, – протянул он.

– Чем же вы недовольны? – спрашивал Кетлер.

– Мы потеряли много людей. И потратили слишком много времени на один замок. Сейчас только октябрь, а уже лежит снег. Скоро ударят морозы. Боюсь, мы не сможем развить успех.

– Разве болтающиеся в петле московиты не стоят этого? – спрашивал Кетлер, указывая на повешенных. Некоторые из них были еще живы, беспомощно дергали ногами в воздухе, выпучив глаза. Другие висели, посиневшие, с вывалившимися языками и мокрыми от испражнений портами.

– Я уверен, что скоро царь снова отправит войско сюда. Но сможем ли мы выстоять? – говорил Фелькерзам, оглядываясь.

– Я знаю одно – сейчас войску нужно отдохнуть. Велите отослать гонца ко всем лордам, рыцарям и ландмейстеру, сообщите счастливую весть!

– Нам нечего здесь удерживать, – возразил Фелькерзам, – если хотите сохранить силы, которые остались, нужно отходить. Посмотрите вокруг. Все разрушено, ни одной живой души нет. И московиты скоро вернутся! Отступим к Риге, начнем собирать новые силы!

– Нет! – гневно закричал Кетлер. – Я столько шел сюда не для того, чтобы уйти без битвы! И все они, кого я вел – что скажут они? Коадъютор испугался московитов и отступил? Не разочаровывайте меня, Фелькерзам!

Сказав это, Кетлер со своей свитой поехал дальше осматривать крепость, а Фридрих остался на месте. Крепко стиснув зубы, он тяжело задышал и начал оглядываться, широко раздувая ноздри. Увидел, как вели куда-то православного священника. Старик шел босиком, ветер трепал его седую бороду. Тевтонцы, смеясь, толкали его вперед, а он шел, закрыв глаза, повторяя про себя молитву. Фелькерзам пустил коня к ним и остановился прямо перед священником. Рыцари встали в нерешимости, замолчали. Сурово взглянув на них, Фридрих перевел взгляд на священника. Старик поднял свои лучистые, добрые глаза, пригладил редкие волосы, трепавшиеся ветром.

– Он говорит по-немецки? – спрашивал Фелькерзам своих воинов. Те пожали плечами, сказали, что немецким языком пленный священник не владеет. Старик что-то говорил, добродушно улыбаясь, крестился и кланялся в пояс. Фыркнув, конь шарахнулся от него. Фелькерзам привстал в седле, упершись ногами в стремена:

– А зачем он тогда вам нужен?

Тевтонцы озадаченно пожали плечами, сам старик им о чем-то говорил радостно, показывая свой крест. Фелькерзам выхватил свой тяжелый меч, старик отпрянул, закрылся правой рукой. Левой, в которой был зажат крест, он указывал куда-то наверх.

Сильнейшим ударом Фелькерзам отсек мечом старику правую руку и голову. Голова с седой бородой и редкими волосами откатилась в сторону, кровь забрызгала стоявших вокруг воинов. Оскалившись, Фелькерзам убрал окровавленный меч и пустил коня дальше.

* * *

Осознав невозможность продолжать поход, Кетлер отступил к Риге. Фелькерзаму же велено было двинуться на псковские земли и подвергнуть их разорению. Поначалу войско его развило успех. Но уже вскорепришла страшная весть – при Терзене Фелькерзам был разбит отрядом воеводы Серебряного. Погибло полтысячи лучших рыцарей ордена, раздавлены и перерезаны, словно свиньи, наемники. Нашел свою смерть на поле битвы и Фридрих Фелькерзам. Говорили, что он пытался собрать распадавшееся от страха войско и был убит ядром.

А в январе 1559 года из Москвы магистру пришла грамота, в которой Иоанн обличал ливонцев в воровстве и лжи и за нарушение крестного целования намеревался их покарать. Вскоре после этого в Ливонию вторглась мощная рать под командованием старого и опытного воеводы Семена Ивановича Микулинского. Широко раскинувшись, шли в трех направлениях – на Ригу, Мариенбург и Шваненбург. И среди ратников в большом числе были татары и черемисы, коих вели перешедшие на русскую службу татарские царевичи. На лыжном ходу тянулись пушки, везлись снаряды.

Князь Микулинский, крупный, седобородый, ехал верхом в шубе поверх брони, зорким взглядом опытного воеводы осматривая заснеженную округу. Шестопером указывал направления для движения войск, издали наблюдая за разорением деревень и городов. Всюду, где он проходил, оставались лишь трупы и пепелище.

Давно уже не получал он назначений от государя и знал, почему. Когда Иоанн был при смерти, не поддержал Семен Иванович царевича Дмитрия, ибо не желал отдавать власть Захарьиным. Он, как и многие тогда, эту власть возжелал сам, за что и поплатился. Иоанн более всех доверял старому отцовскому воеводе, и потому тяжелее всего ему было принять измену верного слуги. А разве мог он, родовитый Рюрикович, герой взятия Казани, один из первых бояр в думе, поступить иначе? Не мог! И знал – сейчас поступил бы так же! Не он ли был одним из тех, кто мудрыми советами наставлял государя под Казанью? Не его ли заслуга в том, что Казань пала? И молодые государь, и князь Мстиславский, считавшийся ныне первым среди воевод, учились тогда военному делу у него, у князя Микулинского!

Но ему велено было сидеть на своих землях, где князь, старея, провел последние пять лет. И сейчас пришел долгожданный приказ – возглавить рать на Ливонию.

Ведя войско, князь чувствовал, что это был его последний поход. Вроде и силы есть, и возраст еще не столь преклонен, но что-то подсказывало – все это в последний раз. Потому мрачен был воевода, и до того грозен был лик его с низко надвинутым на глаза шлемом, что порой ему не сразу решались докладывать об идущих на других направлениях войсках.

Войско Микулинского редко встречало сопротивление на своем пути. У Чествина наконец собралась крупная орденская сила. Развернувшись, ливонские рыцари выставили заслон и изготовились к сражению. Мела колючая метель, слепила глаза. Из-за густого тумана едва ли можно было что-то разглядеть. Потому, отдав приказ к началу битвы, князь Микулинский слушал лишь гул несущейся конницы, крики воинов, ржание лошадей, выстрелы, ревущие, словно из ниоткуда, сигнальные рожки.

Стяг над головой князя трепался на ветру из стороны в сторону. Семен Иванович был молчалив, сидел верхом в заснеженной шубе, сжимая рукой в кожаной теплой перчатке поводья. Звуки сражения, казалось, то становились громче (рука тотчас тянулась к висевшей у пояса сабле), то будто снова откатывались в глухую снежную бездну.

Никто даже не понял, как к нему пробился малый отряд закованных в железо рыцарей – видать, увидали стяг и рванули из последних сил. Из снежного тумана внезапно возникли рогатые шлемы и выставленные вперед копья. Конь Микулинского всхрапнул и попятился назад, князь, удерживая задирающего голову жеребца, выхватил саблю, но конные ратники, что охраняли его, уже, мгновенно рванув с места, бросились навстречу противнику. С гулким грохотом и треском сшиблись, подняв снежный вихрь. Звонко заржали раненые кони.

Оскалившись, с выпученными глазами князь бросился в эту сшибку, уже слыша за спиной, что протрубили тревогу – воевода был в опасности, и тотчас должна была прийти подмога. Конечно, в том, чтобы князь участвовал в сражении, не было нужды, малочисленный немецкий отряд смяли бы и без того, но не смог старый вояка остаться в стороне, пока защищавшие воеводу молодцы насмерть бились на его глазах.

Слепо ударил по шлему оказавшегося рядом рыцаря, отбил удар другого и не заметил, как вражеский клинок чиркнул лезвием там, где меж кольчугой и шлемом была оголена шея. Не почувствовав боли, вырвал из-за пояса боевой кинжал и, схватив за рогатый шлем оказавшегося рядом рыцаря, с хрустом всадил ему клинок в прорезь для глаз. Брызнула кровь, и рыцарь, выронив оружие, завалился в сторону и рухнул с седла.

Более четырехсот рыцарей были убиты в тот день, так и не сумев остановить нашествие московитов. На привале после сражения, пока с мертвых снимали брони и собирали оружие, в шатре князю Микулинскому осматривали рану. И сам не заметил, что кровоточила сильно, лишь когда броню сняли, увидел, что нижняя рубаха вся пропитана кровью.

– Царапина! – проворчал князь. – Прижигайте! Завтра надобно продолжить поход.

И прижгли (князь лишь покряхтел, не разжимая зубов), и обмотали. Ночью рана вновь кровоточила, утром сменили повязку, и князь тотчас велел одевать себя в броню. Знал, что среди войска пронесся слух о его ранении, потому надобно было скорее показаться перед ратниками для поддержания боевого духа.

В феврале карательный поход завершился. Более одиннадцати городов были разорены ратью Микулинского вместе с бесчисленным множеством деревень. С богатой добычей войско возвращалось в Москву. Царь жаловал ратников и воевод, осыпал дарами Микулинского и вновь отправил его домой.

Рана, полученная князем в сражении у Чествина, долго не заживала, и он не придавал этому большого значения, пока не началось нагноение. Предчувствуя скорую смерть, Семен Иванович выстроил каменный собор Михаила Архангела в Микулине, родовом имении своем. Слабый, одолеваемый хворью, приезжал и сам наблюдал за строительством, торопил мастеров.

Вскоре силы оставили его, и князь уже не вставал. Похудевший и постаревший, лежал он в своих покоях, пропитанных гнилостным запахом, который источала его почерневшая рана. Семен Иванович угасал медленно, тяжело.

В августе князь скончался. К тому времени собор был уже почти достроен, и в нем упокоился один из деятельных воевод Иоанновой эпохи. Укрыв гробницу князя деревянными щитами, мастера в угрюмом молчании достраивали храм, дабы не потревожить вдосталь настрадавшегося перед смертью защитника Русской земли.

Глава 8

1559 год. Москва

Когда закрытая повозка со скрипом въезжала в ворота Кремля, было уже затемно. Стрельцы для верности заглянули внутрь и спросили то, о чем и так все знали:

– Из Дерпта едете?

– Из него, верно, – сказал мужик, управляющий повозкой.

– Пусть выходит. Дальше пешком, – скомандовал высокий, худощавый стрелец и смачно сплюнул себе под ноги. Из повозки вышла маленькая пожилая женщина, укрытая черным балахоном. Окружив ее, стрельцы повели старуху во дворец. Пока шли, балахон она не снимала. Шли коридорами, лестницами, пока наконец не остановились у дверей богатых покоев. Тут же руки стрельцов проникли под ее балахон, принялись обыскивать ее. Удостоверившись, что у нее нет никакого оружия, старуху пропустили внутрь.

В слабо освещенных палатах ее встретил чернобородый дородный боярин, а позади него стоял молодой немец, видимо, служивший толмачом.

– Верно ли говорят, что ты в Дерпте и вокруг него лучшая знахарка? – спросил боярин, бесстрастно оглядев.

– Обо мне много чего говорят, – отвечала старуха, – но ежели государю нужно лечение, я могу помочь.

– Лечение нужно не государю, – говорил боярин, – а его супруге.

– Я к услугам царицы, – кланялась старуха.

– Исцели ее от недуга! Верни к жизни! И ты никогда больше не будешь ни в чем нуждаться! Государь обещал жаловать тебе половину доходов Дерпта, ежели ты исцелишь ее!

– Благодарю! Но не за богатствами я прибыла сюда! – отвечала старуха. – Мне нужно видеть царицу…

– Пойдем, – сказал Данила Захарьин немцу, и тот услужливо поклонился.

Топот ног приглушали устланные всюду ковры. Данила Романович шел впереди, крепко стиснув зубы. Слишком долго он возвращался к власти, завоевывая доверие государя. После того как Захарьины были уличены в «деле Висковатого», Данила стоял с полками во Владимире, откуда шли войска для подавления восстания черемис. Последующие три года был на заслонах против татар, воевал в Ливонии. Теперь, когда он вновь набрал силу для борьбы с Сильвестром и Адашевым, Анастасия опасно заболела! Нет, нельзя тебе умирать, Настя, нельзя!

Царица в своих покоях с приближенными боярынями, по обыкновению, занималась вышиванием. Девушки, о чем-то перешептываясь, хохотали, пытаясь развеселить и свою государыню, но она лишь натянуто улыбалась. Уже слабо выступали ямочки в уголках рта на ее бледном, исхудалом лице. Тонкие пальцы ловко орудовали иглой, а печальные глаза устало глядели перед собой. Изможденное лицо говорило о значительных переживаниях девушки, ведь недавно царская семья похоронила третью дочь – Евдокию. Кажется, она до сих пор слышит звонкий смех девочки в коридорах дворца. Господь забрал дочь неожиданно, внезапно, и оттого горечь утраты сильнее.

Данила вошел с целительницей в покои, позади них остановился толмач. Сложив руки на своем округлом животе, Захарьин сурово взглянул на боярынь, и они, потупив глаза в пол, начали покидать покои.

Знахарка подошла к Анастасии, долго пристально смотрела на нее.

– Сколько раз ты рожала? – спросила она.

– Царица рожала шесть раз[43], – отвечал за нее брат.

– Мне нужно осмотреть ее, – продолжала знахарка. Но Захарьин не собирался никуда уходить.

– Я сказала, мне нужно осмотреть ее. Выйдете сейчас же! – обернувшись к ним, приказала она. Захарьин, колеблясь, смерил знахарку презрительным взглядом, вышел вместе с толмачом за дверь. Через некоторое время, вытирая руки о рушник, вышла и знахарка.

– Здоровье государыни подорвано частыми родами. Ей нельзя больше рожать! – проговорила она недовольно. – Ей нужен покой. Я оставлю для нее необходимые травы, чтобы ушли боли. Больше я ничем не могу помочь ей.

Данила Захарьин шагнул к ней, злостно схватил за балахон и прошипел в лицо:

– Тебя позвали сюда не для того, чтобы ты ее травой своей отпоила и уехала. Лечи ее! Иначе брошу тебя собакам, иноземная волочайка![44]

Знахарка невозмутимо глядела на него, затем проговорила:

– Если ты думаешь, что угрозы твои исцелят царицу, то ты ошибаешься. Еще больше ты ошибся, когда подумал, что испугаюсь твоих угроз. Мой муж погиб в первые дни войны с вами. Сын мой также сложил голову на поле битвы, и где осталось тело его, ведает лишь один Господь…

Данила помягчел, отпустил ее и приказал толмачу проводить знахарку.

– Ей уже ничего не поможет. Больше года она не проживет, – сказала женщина и, накинув на голову капюшон, в сопровождении толмача ушла во тьму дворцовых коридоров.

Данила же зашел к сестре. Бросившись к ней, схватил ее руки, начал целовать.

– Дорогая моя сестра! Кровь и плоть моя! Эта старуха смотрела тебя? Брала ли ты что-нибудь из ее рук?

– Нет, Данила, ничего, – отрешенно отвечала Анастасия, – она страшная женщина, словно нет Христа в ней.

– Мы отошлем ее, я уже прогнал эту проклятую старуху!

– Она что-то сказала тебе? – спрашивала царица, подняв свои глаза. – Я ведь знаю, что скоро умру. Силы мои на исходе…

– Нет, ну что ты, что ты! – Данила прижал ее руки к своему лицу, затем упал перед ней на колени. – Как же ты двух сыновей оставишь без материнской ласки? Негоже! Ты еще государю родишь! Вылечим тебя! Найду тебе лучших лекарей, что есть на свете. Слышишь?

Она молчала, натянуто улыбаясь. Тусклый свет, падающий на нее от свечей, открывал взору ее бледную кожу на лице с выступающими скулами и провалившимися глазами.

– Тяжко государю сейчас, – говорил Данила, – стервятники Адашевы и Сильвестр давят на него, не дают принимать ему никаких решений. Страдает из-за них он. Из-за тебя страдает. Помоги же нам, дорогая сестра, развеять доверие государя к ним. Боюсь за тебя, сестра, как бы хворь твоя не шла от их злословия. Сильвестр, безбожник, молится, чтобы мы, Захарьины, сгинули. Ты уж шепни государю, чтоб отослал их куда-нибудь, чтобы и духу их не было здесь…

– Молю, Данила, оставь меня в стороне от этой суеты и грязи, – отвечала Анастасия кротко и устало.

А тем временем Иоанн был в своих покоях вместе с Алексеем Адашевым и Сильвестром. Царь сидел, откинувшись в кресле и опустив голову. Покоившиеся на подлокотниках руки едва заметно била мелкая дрожь. Адашев говорил настойчиво:

– Государь, короли Польши, Дании и Швеции требуют прекратить войну в Ливонии! Испанский король Филипп пишет, что озабочен войной в Ливонии. Европа взбудоражена этой войной, нам нельзя не пойти на уступки! Выведи оттуда свои полки, обрати их против крымского хана. Снова и снова разоряет он твои земли южные. Ливония же сломана, и переговорами мы заставим ее покориться тебе.

– Услышь призыв наш! – громогласно вторил ему Сильвестр. – Ибо Господь устами нашими наставляет тебя на верный путь! Узрел ты гнев его не раз, вот и теперь царица в болезни! Все это оттого, что глух ты к слову нашему! Ибо даже немцы одной веры с нами – христиане! А басурмане, варвары кровожадные – наши первые враги!

Иоанн молчал, свесив голову. Адашев и Сильвестр переглянулись. Уже давно оба ощущали упадок своего влияния на государя – он все меньше прислушивался к их советам. И это было правдой – еще с того времени, как была смута вокруг ложа болеющего Иоанна, он утратил к ним свое доверие. Адашев испорчен властью и вседозволенностью – сам жалует людей, ставит на места, ненужных устраняет, мнит себя всемогущественным в державе человеком. Ты всего лишь бывший стряпчий государя, безродный! Как смел ты позволить власти развратить тебя? Этого Иоанн терпеть не мог.

Сильвестр, божий человек, всю жизнь пугавший царя карой небесной, оказался в итоге прохвостом – не так давно выяснилось, что с одним немецким бароном Кромгаузеном, ливонским подданным (в первую очередь врагом), он не постыдился начать общее дело – сумел тайком выбить для него привилегии для торговли в Нарве и имел с этого долю. Разочарован Иоанн своими советниками! И потому все больше прислушивается к наушничавшим на них Захарьиным, родственникам любимой жены.

Адашев поднялся из-за стола, подавив усталый вздох.

– Мы оставим тебя, государь. Будем молиться, дабы ты верно поступил, выслушав нас. Пойдем же, Сильвестр.

Только покинули его покои Сильвестр и Адашев, вошли Данила Захарьин и его брат двоюродный Василий, недавно получивший место в Боярской думе.

– Государь, отослали мы знахарку, – докладывал Данила, – нет у нее умений и сил вылечить царицу! Ведьма оставила какие-то травы. Нужно их сжечь…

– Мне все равно! – отвечал отрешенно Иоанн. – Найдите другую, но исцелите ее!

Данила подошел к Иоанну, упал перед ним на колени, поклонился.

– Государь, об одном пекусь, дабы ты счастлив был, да царица была здорова! Не буду говорить с тобой о делах государства нашего, о войне этой проклятой! Не ироды мы, как Адашев с Сильвестром. Все делают, дабы тебя извести своими речами!

– А боярыни, что у царицы сидят, между собой шепчутся, мол, эти недостойные мужи счаровали ее и хворь на нее навели! – вторил ему Василий.

– Кто сии люди, дерзающие предписывать законы царю великому и мудрому, не только в делах государственных, но и в домашних, семейственных, в самом образе жизни; дерзающие указывать ему, как обходиться с супругою, сколько пить и есть в меру? – продолжал говорить Даниил.

– Еще вести какие имеются? – грозно оборвал их царь.

– Имеются, государь, – отвечал Данила. – Умер доднесь дядька твой, Михаил Глинский, не выдержал опалы и обиды твоей! Все не решались сказать тебе, ибо знают все, как по супруге страдаешь… Сын его единственный, названый в твою честь, Иваном, желает служить тебе…

На лице Иоанна не было ни тени сожаления – он ненавидел корыстного, жадного и жестокого брата своей матери. Михаил Глинский во время последнего похода со своими войсками сильно опустошил Ливонию, а когда возвращался в Москву, пошел через Псковскую землю и начал грабить русские селения в поисках новой наживы. Этого Иоанн простить ему не смог, он осудил дядю и отправил в пожизненную отставку.

– Отправьте юнца на южные границы, пущай там служит, крымцев бьет, а там посмотрим, чего стоит, – с безразличием ответил царь.

– Сделаем…

– И еще. – Иоанн поднялся с кресла, выпрямился и взглянул на Данилу пристально.

– Надобно наместнику в Юрьев князю Курлятеву приказать, дабы послал он магистру грамоту. Пущай магистр сам приедет ко мне и бьет челом, да не прольется кровь христианская!

Захарьины опешили, переглянулись.

– Как же так, великий государь? Стало быть, Ливония наполовину наша, еще немного осталось, и ты решил с ними прекратить воевать? Зачем же нам это делать, когда победа близка?

– Крымский хан снова готовит войско свое. Надобно стянуть на юг основные силы!

– Государь…

– Молчать! – рявкнул Иоанн, топнув ногой. – Совсем страх утеряли, стервецы, спорят со мною, клевещут друг на друга! Идите прочь! Делайте, как я велю!

Захарьины все чаще видели гнев изведенного болезнью жены царя и, пытаясь быть услужливее, вовремя, кланяясь в пол, покидали его покои.

* * *

Крымское побережье

Ночная мгла укрыла древние крымские берега. С моря дует пронизывающий весенний ветер. Волны с равномерным шумом бьются о берег, на котором, громко переговариваясь, сидят у костров татары. Крики их разносятся далеко по тихому степному берегу – они здесь хозяева! На пиках насажено над огнем истекающее жиром мясо. Кони стоят поодаль, опустив головы – дремлют.

Слипающимися глазами молодой татарин, коего старший брат впервые взял в патруль, глядит на бескрайнее море, на изъеденную тучами луну, устав слушать бесконечные истории о походах на русские земли от соседей по костру. Ему всегда хотелось узнать – что там, за тем бескрайним морем? Можно ли переплыть его? Какая рыба обитает там, во тьме, в этой неизвестной морской пучине?

Увидев впереди две огромные тени, приближающиеся к берегу, он едва не вскочил, крикнув:

– Там плывет что-то! Что-то плывет! Прямо сюда!

Насторожившиеся татары уже потянулись за оружием и, резко остановившись, захохотали. Парень получил подзатыльник от сидящего рядом старшего брата:

– Магдан! Не позорь меня! Это турецкие корабли!

– Но что они делают здесь, Агдал? – потирая ушибленное место, спросил Магдан. От досады и стыда даже ком встал в горле. А тем временем два корабля медленно приближались к берегу.

– Плывут, значит, хану что-то нужно от них!

– Турецкие корабли по всем морям ходят, – потыкав палкой в уголь, проговорил толстый татарин с редкой щетиной на подбородке, – у султана самый сильный флот в мире!

Грохоча, корабли с турецкими флагами, изображающими полумесяц и восьмиконечную звезду, остановились там, где начинается мелководье. И вскоре за ними показались многочисленные лодки, сто пятьдесят – двести, не меньше. Татары разом насторожились, ибо зрелище было пугающим. Лошади вскинули головы, шевелили ушами, нервно похрапывали. Сидящие на берегу смолкли, было слышно лишь, как шумят волны и как шелестят паруса кораблей.

– Тушите костры! – крикнул кто-то из ратников, и в этот момент на берег со свистом вылетели стрелы. Они поражали сидевших у костров, и татары, заваливаясь, падали в огонь, вспыхивали, еще больше тем самым освещая все вокруг. Сильная рука стянула с места Магдана, еще не понявшего, что происходит, и отбросила назад. Это был Агдал. Он уже вскочил на ноги и, согнувшись, крикнул:

– Беги к коням, нужно предупредить всех! Нужно пре…

С глухим чавканьем стрелы пробили его со спины, по лицу пробежала какая-то судорога, рот перекосился, и Агдал ничком рухнул в песок.

– Брат!! – истошно крикнул Магдан и хотел было броситься к нему, но вдруг встал, пораженный происходящим вокруг. Берег, осыпаемый стрелами, словно заполыхал, трупы валялись всюду, раненые кричали, корчась в песке. Вот уже и толстый татарин с редкой щетиной на подбородке, суча ногами, лежал неподалеку со стрелой в животе и горле, и изо рта его вместе с бульканьем и кашлем хлестала кровь. Лодки все ближе. Кругом слышались крики «урусы!». Магдан что есть силы кинулся к лошадям и снова оглянулся – далеко не всем удалось добежать сюда. Но были уже и те, кто с криком, оседлав коней, мчался прочь. Вот один всадник на белой кобыле, слишком круто развернув ее, попал под обстрел – в животное вонзилось четыре стрелы, одна за другой; истошно заржав, лошадь завалилась на бок, и едва татарин поднял голову, дабы выползти из-под умирающей кобылы, ему аккурат в глаз вошла стрела.

Магдан, трясясь от ужаса, в прыжке схватил первого попавшегося коня за гриву и побежал, прикрываясь им; лишь затем, вскочив в седло, погнал его, плотно прижимаясь к конской шее – боялся, что стрелы все еще летят ему вслед. Гнал все сильнее и сильнее, глотая слезы. Что он скажет престарелым родителям? Что Агдал погиб, спасая их младшего непутевого сына? Отец станет корить, что он бросил тело старшего брата на поругание врагу. И когда уже думал, что спасен, что смерть миновала, почувствовал жгучий удар в спину – пальцы тотчас разжались, отпустив конскую гриву, и он, вскрикнув не то от боли, не то от испуга, рухнул на землю. Лежал, не в силах пошевелиться, все члены словно отмерли, лишь дышать становилось тяжелее, и во рту появился солоноватый привкус. Еще не понимая до конца произошедшего, не ведая, что умирает, думал о погибшем брате, о родителях…

Лодки, одна за другой, причаливали к берегу, на который уже выходили не спеша русские ратники: казаки, стрельцы, дети боярские. Оголяя оружие, они, освещаемые кострищами, медленно рассредоточивались по округе, проверяли трупы и брошенные вещи, добивали раненых. Хватали оставшихся татарских лошадей, забирали оружие, утварь и рухлядь. Нашел седобородый бывалый ратник и Магдана – татарский мальчик со стрелой в спине лежал на боку и был еще жив. Слезы ручьями текли из его глаз, он жалобно и беспомощно мычал, глотая кровь, но, кажется, уже ничего не видел перед собой. Ратник и бровью не повел, ногой перевернул татарчонка на живот, а после четким и коротким ударом вонзил жало копья под его левую лопатку…

С носа турецкого корабля за высадкой ратников наблюдал, скрестив на груди руки, сам Даниил Адашев, тускло освещаемый бликами костров. На нем был идеально вычищенный бахтерец, у пояса висела сабля в узорных ножнах. Морской ветер трепал его длинные кудрявые волосы, и обдувал иссушенное степью огрубевшее лицо, уже покрывающееся морщинами.

– Тихо выходим, из пищалей не бить! – наказывал он, сдвинув брови, и снова обратил свой взор на укрытый трупами берег. Некоторые убитые догорали в кострах. От них по всей округе разошлась вонь жареной человечины. Когда русские ратники завершили выгрузку, он и сам сошел на берег, велел седлать коней и двигаться дальше, взяв с собой и пленных подданных султана, захваченных на турецких кораблях.

Так начинался гениальный рейд Даниила Адашева на крымские земли – месть за ежегодные набеги татар. С восьмитысячным войском он спустился на лодках по Днепру, хитростью, необычайной отвагой захватив бескровно два турецких корабля, лавировавших под Очаковым, и отправился к западному побережью Крыма…

Под утро молниеносной атакой его войско захватило несколько улусов, безжалостно вырезая татар. Несчастные, избитые, потерявшие всякую надежду пленники, среди которых были и русские, и литовцы, и греки, и молдаване, были освобождены. Несчастные люди плакали, обнимались, молились, в суматохе искали родственников. После этого войско разбило лагерь, стали варить в котлах похлебку и для себя, и для освобожденных пленных.

Адашев снял с себя доспехи, накинул легкий кафтан и теперь сидел в своем шатре, скрестив вытянутые ноги в червленых сапогах с загнутыми к верху носками. Одной рукой, согнутой в локте, он упирался на походный столик, на котором уже лежали карты и всевозможные письменные принадлежности, другой упирался в колено. Велел позвать пленных капитанов турецких кораблей. И вот они стоят пред ним, полные спеси, руки их не связаны, но оружие отобрано. Даниил Федорович с минуту молчит, тяжело глядит на них исподлобья.

– Видели вы, наконец, как воюют московиты? – спросил он. Толмач, с трудом говоривший по-турецки (едва и такого нашли!), переводил.

– Турецкий султан скоро сам проверит ваше военное мастерство! – с презрением отвечал один из капитанов. Другой боязливо взглянул на товарища.

– Не сомневаюсь, – без интереса отвечал Адашев, – однажды это случится. Но не нынче. Ваши люди, вы, и корабли не пострадали. Мы вернем вам и судна, и оружие. Отправляйтесь в Очаков к своему паше, велите передать ему, что царь наш Иоанн Васильевич не воюет с султаном, с коим хочет быть в дружбе; а воюет он с врагом своим, крымским ханом.

Турки явно не ожидали такого исхода, переглянулись с явным облегчением.

– Коли причините вы вред нам при отплытии… – продолжал Даниил Федорович и замолчал, сдержавшись с трудом. И тут он почувствовал, что просто устал. Взглянув на стоявших у входа в шатер стрельцов, кивнул им, и они увели турок. Вскоре два турецких корабля отчалили мирно от берега и очень скоро скрылись из виду.

А люди Адашева продолжало еще долго грабить татарские улусы, освобождая пленных, повергая в ужас все Крымское ханство. Девлет-Гирей обреченно и бессильно глядел с балкона своего дворца, как в Бахчисарай приходят все больше и больше потрепанных, раненых, испуганных воинов. И велел собирать великое войско…

После месяца грабежей и убийств русская рать вместе с освобожденными пленниками, кроме тех, кто доверил Богу свою судьбу и бежал сам в степи, отправлялось на лодках обратно. Хан с войском, поднимающаяся пыль от которого виднелась издалека, был близок, и Даниил Федорович не собирался вступать с ним в прямой бой. Хан недолго преследовал налетчиков, вскоре остановился, стал готовиться к ответному набегу на Русские земли…

Даниил сидел в широкой лодке, уперев руки в расставленные колени, глядел, как дружно и весело, распевая песни, ратники, воодушевленные удачным рейдом, равномерно гребли, мощно рассекая веслами водную гладь. Нынче хотелось одного – приехать в Москву, проспать несколько суток, поесть и выпить вдоволь, приласкать жену, обнять сына и старого воспитателя Мефодия, все еще безмерно гордящегося своими мальчуганами. Все это было редкостью в жизни воеводы, ибо после взятия Казани еще долго он воевал в тех землях, подавляя восстания против власти царя. Затем почти год воевал в Ливонии, брал Нарву, Дерпт и другие города, позволял ратным своим грабить и убивать безжалостно…

Война, как и мечтал он в далеком детстве, заполнила всю его жизнь. Даже проститься с умершим два года назад отцом не смог – был на воеводстве далеко от Москвы. Также не проводил в последний путь и матушку. Мысли о покойных родителях будто потревожили старую рану, тоскливо заныло в груди. Благо и их мечты исполнились – сыновья Федора Григорьевича видные деятели на Руси ныне! Алешка в думе сидит, советник государя ближайший, послов принимает – и не сосчитать всего, чем руководит он в государстве! Данилка же блестящий окольничий, полковой воевода, коего и государь так же ценит!

«Сына надобно бы в придворные пристроить…» – подумал Даниил. Улыбнулся, ибо знал, что, глядя с небес, покойные матушка и батюшка гордятся ими. Не дали роду бесславно исчезнуть – прославили сыны гнездо Адашевых! Он был уверен, что лишь лучшее впереди, ибо еще не знал о событиях, происходящих в Москве…

* * *

Когда в разгаре был первый год Ливонской войны, у Алексея Адашева скончалась мать. То ли сказалась усталость, то ли чувство того, что сила его при дворе понемногу слабеет, то ли смерть последнего родителя подкосила, но после похорон, где держался Алексей чинно и мужественно, он почувствовал себя плохо, что-то тяготело в душе. Уже ночью Адашев сидел на краю перины в расстегнутом кафтане, опустив голову, Настасья присела рядом и аккуратно провела рукой по светлым кудрям мужа, в которых уже кое-где проступала седина. Алексей обернулся к ней и увидел во взгляде Настасьи нежность и любовь, так и не угасшие за все эти годы. И она простила его за все, хотя Алексей считал, что не заслуживает этого. Он уронил голову жене на колени и зарыдал, горестно и безутешно. Слезы лились и, казалось, не кончатся никогда.

– Ну что ты, родимый мой, что ты, – шептала Настасья, обнимая вздрагивающие плечи мужа, и сама плакала, то ли жалея его, то ли от искренности, коей не видела никогда по отношению к себе. И, не думая ни о чем, потянула его за собой на перину, задув свечу…

После того меж ними все было иначе. Поцелуи, смех, улыбки, страсть – оба ушли в эти чувства с головой…

Уже дневной свет проникал в горницу через маленькие окна, иконы светились золотом в темных углах. Они лежали, нежась, в постели, позабыв о внешнем мире. И теперь Алексею совсем не хотелось в Москву, где все пропитано жестокостью, ложью и алчностью. Лежа с Настасьей, целуя ее пахнущие полевыми цветами волосы, Алексей впервые понял, что такое семейное счастье.

– Сына тебе рожу, – обещала Настасья, лежа на груди мужа. Дети! Вот чего он хочет сейчас! Хочет отойти от дел, пусть Сильвестр и митрополит всем правят! Курбский тоже с ними, он волевой, решительный, смелый! Пусть! А ему охота, как отцу, нести скромную службу и жить в своем доме, в кругу родных.

– Однажды я передам все дела брату, Андрею Курбскому и приеду навсегда к тебе, – мечтательно сказал Адашев, глядя в потолок.

И уезжать не хотелось – тоскливо было! Накрапывал дождь, легкий туман стоял над травой, укрывая верхушки деревьев, словно белым полупрозрачным платком. Мефодий теперь оставался здесь за хозяина, все мужские обязанности ложились на него. Обняв Алексея на прощание, проговорил:

– Ты уж почаще заезжай, вижу, слюбились наконец! Глаза у нее горят, ух!

Настасья украдкой утирала слезы, и объятия ее были крепкими, жадными.

– Я скоро приеду! – обещал ей Алексей и после при всех столпившихся холопах поцеловал ее горячо-горячо. Бабы, умиляясь, закрывали детям глаза, мужики о чем-то с весельем переговаривались меж собой. Мефодий покраснел, улыбнулся и вдруг, заметив столько наблюдателей, сделался серьезным:

– А вы чаго тут глазеете? А ну, расступись!

С тех пор Алексей чаще бывал дома, и первым делом обнимал и расцеловывал счастливую супругу, а уж потом здоровался с Мефодием и интересовался, как идут домашние дела.

Наступила и прошла зима, оттаяли снега, обнажив поросшую молодой травой землю, наступило жаркое лето. Адашев за все это время был дома раза три, причем недолго, и порой подумывал перевезти Настасью в Москву, дабы подле мужа жила. Но, зная о том, сколько у него врагов при дворе, побоялся и решил, что в родном имении ей будет безопаснее. Приехав осенью домой, когда уже деревья укрылись желтой листвой, воздух пах дождем, и солнце редко выглядывало из-за низких туч, Алексей услышал от улыбающейся Настасьи:

– Я тяжелая, уж второй месяц!

Счастью не было предела, Адашев молился с упоением, славя Бога за такую благодать, и Мефодий, улыбаясь в бороду, говаривал:

– Господь ребенка дал вам лишь тогда, когда пришла любовь! Храните ее, оберегайте!

И он уезжал, уже представляя, как будет держать этот крохотный комочек в руках, теплый и пахнущий молоком. Хорошим ли станет отцом? «Мефодию отдам на воспитание!» – думал с улыбкой.

Приехал в Москву и узнал о скверных событиях в Ливонии.

Там сменилась власть. Как и предполагалось, ландтаг отобрал бразды правления у старого Фюрстенберга и отдала в руки решительного коадъютора Готхарда Кетлера. Но спасти Ливонию было уже нельзя. И уже летом того же года, как и было обещано ранее, Кетлер встретился с посланником польско-литовского короля Николаем Радзивиллом и подписал с ним соглашение, по которому город Ревель отходил Швеции, остров Эзель – брату датского короля Магнусу, а вся Ливония переходила под протекторат Литвы. Соглашение с Москвой аннулировалось, а Швеция сразу же вступила в войну против России.

Иоанн, сосредоточившийся на борьбе с крымским ханом, которую успешно вели доблестный Даниил Адашев и литовский перебежчик Дмитрий Вишневецкий, не ожидал такого поворота на ливонском фронте. Царь был вне себя от гнева. В стену летела посуда, крошилась мебель, рвалась одежда, ножом были изрезаны подушки. Он послушал вновь своих советников и благодаря этому упустил драгоценное время, когда можно было пролить еще больше крови, но дожать рыцарей и в скором времени закончить войну!

– Отдались польскому королю, как последние блудницы, теперь Сигизмунд владеет Ливонией! И что теперь? С Литвой воевать будем? Утоплю этот треклятый край в крови! Да захлебнутся они в ней ото лжи своей!

В то же время Девлет-Гирей начал наступление на южные земли России, мстя за набег на Крым. Все это сопровождалось бесконечными угрозами Божьего гнева от Сильвестра, просьбами Адашева начать войну с Крымом и обличительными речами против них от Захарьиных и их сторонников. И Иоанн все чаще задумывался об измене советников, так же, как изменили они ему, когда лежал он при смерти, требуя присягнуть малолетнему Дмитрию. Злоба копилась в нем вместе с навалившимися со всех сторон бедами.

А вскоре в Москве начался пожар. Запах гари и густая дымка окутали город. Анастасия лежала в покоях в бреду. Залитая потом, она стонала и тяжело дышала, лекари суетились вокруг нее. В спальне пахло дымом, и Анастасия, вдруг открыв глаза, села в кровати и заголосила:

– Огонь! Снова огонь! Свадьба… свадебное одеяние мое огонь пожирает… Неужели все закончится? Нет!

Она истошно закричала, боярыни бросились к ней, пытались уложить в постель, но она билась, крича в страхе:

– Вокруг огонь! Дети мои возле огня! Он везде! Везде! Я не хочу! Дети мои в огне, спасите их! Спасите их!

Иоанн сидел за дверью, пытался закрыть уши, глаза, но не мог избавить свой слух от этих криков. Тогда же он приказал увезти больную царицу с детьми в село Коломенское и сам поехал вместе с ней.

И уже тем же вечером он узнал, что Кетлер собрал значительные силы и, не дожидаясь конца перемирия, заключенного весной того же года, атаковал русские войска в Ливонии, в скором времени оказавшись у Юрьева. За несколько дней русские войска потеряли более тысячи человек. Курбский и Мстиславский еще не добрались с ратью до Ливонии, увязнув в грязи после сильных ливней.

Было страшное распутье, снег шел вместе с теплым дождем, вязли сани, падали в грязь лошади. Впереди не было видно ничего дальше собственной руки. Лошадей нещадно стегали. Изворачиваясь, они изо всех сил тянули сани, но снова скользили и падали в грязь. Крытые сани, в которых лежала царица, начали толкать сопровождавшие государя бояре, его духовник. Тщетно Адашев уговаривал царя вернуться в Москву в сей страшный час – Иоанн не мог бросить супругу.

Он стоял и глядел на эту вакханалию, опираясь на посох из карельской березы. Его лисья шуба промокла от дождя насквозь. Холодный и колючий снег бил в лицо.

– Узрел ты гнев Божий? Узрел ли ты все то, что предрекал тебе я? – услышал он голос Сильвестра и обернулся. Старец появился из темноты в черной рясе, как всегда, вздернув руку к небесам.

– Москва в дыму, сотнями каждый день гибнет войско твое, царицу пожирает болезнь! Узри же гнев Божий, коли глух к наставлениям его! Еще немного – и сойдет он с небес, чтобы поразить тебя и все то, чем правишь ты. Тогда, при пожаре, услышал ты его, сделал все, как он велел и не испепелил тебя его огонь небесный. Сейчас же, вижу, немного осталось! Поверни свои сани, воротись в Москву да захвати землю безбожного крымского хана!

И тут все бояре и слуги остановились, прислушались, начали глядеть на царя в ожидании. Плохая видимость не позволяла разглядеть его лицо. Вдруг Иоанн кинулся к Сильвестру, схватил его за рясу и толкнул прямо в грязь.

– Еще одно слово – и я велю отрубить твою руку, которой тычешь в небо! – закричал он в гневе. – Поди прочь от меня, безбожный старик!

Сильвестр лежал на земле, закрыв лицо руками и подобрав под себя ноги – вид его был жалок. Да и что мог сделать старик против своего государя? Иоанн же продолжал гневно кричать на него, нещадно ударяя Сильвестра своим посохом.

– И не смей возвращаться ко мне! Если увижу – вздерну на Кремлевских воротах и никто – ни митрополит Макарий, ни Адашев не спасут тебя! Убирайся прочь! Уведите его! Сопроводите в Москву, раз сам зовет меня туда!

Два сына боярских грубо подняли Сильвестра и повели впереди своих коней по дороге в Москву. Он еще несколько раз обернулся, но затем, повесив голову, тяжело перебирая больными ногами, пошел, подталкиваемый ратниками.

Смотрел на это и Алексей Адашев. Он взглянул на государя, затем на косившихся в его сторону бояр и, опустив голову, подошел к Иоанну.

– Государь, ехать трудно, конь у меня сильный, возьми его. А я вместе с остальными останусь толкать сани, – сказал он, склонив голову. Но Иоанн, словно не слыша его, прошел мимо и сел в сани к царице…

Глава 9

К январю 1560 года войска ордена, потерпев ряд поражений, отходили. Наступило затишье. Кетлер ждал одного – вступления короля Сигизмунда в войну против Москвы.

Но Сигизмунд не спешил начать кровопролитие, послал сперва своего секретаря Володкевича в Москву. Его встретили Алексей Адашев и дьяк Висковатый. Затем они провели посла в палаты, где сидел сам Иоанн и бояре.

– Великий князь Литовский и король Польский Сигизмунд Август требует вывести все войска московского царя из Ливонии и вернуть все захваченные им города! – раскрыв привезенную с собой грамоту, объявил Володкевич. – Иначе, как пишет мой король, «я должен буду оружием защитить мою собственность: ибо магистр торжественно назвал себя присяжником Великого герцогства Литовского. Мнимые права России на Ливонию – новый вымысел: ни отец, ни дед твой, ни ты сам доныне не объявлял их».

Иоанн, сложив руки на подлокотниках трона, сидел в царском облачении – сверкающем золотом платье, украшенном драгоценными камнями. Возле трона был прислонен искусно вырезанный белый посох «из кости единорога». Сдвинув брови, царь махнул рукой, и Володкевичу поднесли грамоту, в которой дерптские послы подписались под согласием выплатить Москве дань.

– Вот мое право! – объявил ему Иоанн и велел писать королю ответ:

«Не только Богу и всем государям, но и самому народу известно, кому принадлежит Ливония. Она, с ведома и согласия нашего, избирая себе Немецких Магистров и мужей духовных, всегда платила дань России. Твои требования смешны и непристойны. Знаю, что Магистр ездил в Литву и беззаконно отдал тебе некоторые крепости: если хочешь мира, то выведи оттуда всех своих начальников и не вступайся за изменников, коих судьба должна зависеть от нашего милосердия. Вспомни, что честь обязывает Государей и делать и говорить правду. Искренно хотев быть в союзе с тобою против неверных, не отказываюсь и теперь заключить его. Жду от тебя послов и благоразумнейших предложений…»

С этим Володкевича отправили к Сигизмунду…

Пока приезжали к Иоанну и другие послы от императора Священной Римской империи с просьбой прекратить войну, русские полки под командованием Ивана Мстиславского, Петра Шуйского, Василия Серебряного и Андрея Курбского одержали еще ряд крупных побед, захватили Мариенбург и двинулись дальше. Настоящее бесстрашие и ратное мастерство показал второй воевода в полку Серебряного – Никита Романович Захарьин. Храбро сражался он в открытом поле и под стенами Мариенбурга…

В местечке у замка Эрмес ландмаршал Филипп фон Белль, последняя надежда Ливонии, вывел пятьсот рыцарей (всех, кого удалось собрать) навстречу наступающим московитам.

– Братья! – кричал он в последней речи перед атакой. – Нас мало, но кто выстоит против нашей твердости духа, против нашей правды и веры? Бог с нами! Идите вперед с именем Господа на устах – он наша последняя надежда! Вперед же!

Бесстрашно неслись на своих конях закованные в доспехи рыцари во главе с ландмаршалом, сопровождаемые многочисленными наемниками, и вскоре атаковали сторожевые посты московитов. Нещадно вырезая врагов, они бросились вдогонку за убегающими и вскоре застыли, ибо узрели приближающуюся, облаченную в панцири русскую конницу. Отстоявшись, ландмаршал хрипло выкрикнул: «Вперед!», и конь его бросился первым, взрывая копытами землю.

С неимоверным грохотом сшиблись, и немцы умело прорывались сквозь толпу врагов, но вскоре узрели они, что слева и справа уже несутся на них еще одни русские всадники под многочисленными стягами. Рыцарей сжали в кольцо, и сопротивление их было недолгим. Белля оглушили мощным ударом топора по шлему, который, выдержав удар, смялся. Под ландмаршалом убили коня, затем, когда на Белля, упавшего следом за своим жеребцом, навалились несколько детей боярских, не смог он подняться с земли под тяжестью их и своих доспехов. Тогда подъехал к нему на коне всадник.

– Полно, ребята, он важный человек на Ливонской земле, не помните!

Это был Алексей Адашев. Позже он вместе с несколькими всадниками сумел взять в плен и других комтуров, в том числе брата Филиппа фон Белля, молодого рыцаря Бернта. Снова русское воинство одержало победу. В ходе этой быстрой битвы пало двести шестьдесят знатных рыцарей. Единицы уцелевших наемников бежали в леса.

Пока собирали тела, Алексей Адашев сидел на поросшем мхом камне, опустив голову. На нем был пластинчатый из темной стали бахтерец, литой шлем с бармицей Алексей держал в левой руке, правая сжимала рукоять препоясанного палаша.

С тех пор как Иоанн наглядно показал неудовольствие своими ближайшими советниками, Адашев редко бывал у государя, оставаясь еще при дворе, занимаясь своими обязанностями, как и прежде. Но нутро его чуяло неладное. И он оказался прав – Адашеву было приказано идти воеводой в полку Ивана Мстиславского в Ливонию. Когда хотел он, давний советник государя, хоть словом с ним обмолвиться, просить позволения и дальше заниматься делами государства, находясь в столице, Захарьины и их сторонники не пустили Адашева. Не желая конфликтовать с ними в одиночку, он отступил и покорился воле государевой…

До сих пор помнил последнюю поездку домой и прощание с супругой. Настасья плакала, прижимаясь к нему, все говорила «боюсь», и Алексей мужественно успокаивал жену, говоря ей, что это ненадолго, что война скоро закончится, и по возвращению он приедет наконец домой, где останется жить навсегда – с Настей и их будущим ребенком. Но видел, не верила ему, утирая слезы. Впрочем, он и сам себе не верил. Однако надеялся до последнего, что ратными подвигами вернет доверие государя, как это было с Данилой Захарьиным. Перед глазами лица членов этой ненавистной им семьи, и зубы заскрипели, и пальцы крепче сжали рукоять палаша. Отомстить! Первая мысль – всеми правдами и неправдами вернуть свою политическую силу, обзавестись влиятельными союзниками и растоптать этих выскочек! Но как быть с обещанием Насте вернуться в тихую костромскую деревню и прожить всю оставшуюся жизнь в доме отца? Он и сам пока не знал, чем закончится его поход в Ливонию.

Со скрипом проезжали мимо телеги, в которых, залитые кровью и раздетые донага, лежали убитые русские воины. Поодаль их укладывали друг на друга в вырытую яму, кою уже забивали обильно сухой травой, ветвями деревьев. Медленно и густо пополз вверх дымок, вскоре пламя взялось, и противно запахло паленой плотью. Приспустив стяги, воины угрюмо стояли вокруг этого погребального костра, кто-то рыдал, кто-то крестился. А над полем, где оставались лежать убитые рыцари и лошади, уже кружили голодные птицы.

Войско же вышло на Фелинн, одну из главных и мощных крепостей ордена, обороной которой командовал бывший магистр ордена, престарелый Фюрстенберг. Именно в то время, когда длилась эта тяжелейшая осада, в шатер Адашева заглянул ратник, сообщив, что задержали «чудного старика», который, мол, к Алексею Федоровичу прибыл «от супруги». В волнении Адашев выскочил из шатра, уже понимая, кто приехал к нему, и оказался прав.

– Мефодий! – радостно выкрикнул он, радуясь внезапному появлению хоть одной родной души здесь, и бросился старику на шею. Воспитатель крепко обнял Алексея, но радости встречи, словно, не испытывал, и Адашев невольно подумал, что это сказалась усталость, ибо лицо у Мефодия было мрачным.

– Беда, батюшка Алексей Федорович, – выдохнул он, пряча глаза. Улыбка медленно исчезала с лица Адашева, и первым делом он подумал о Насте.

– Зайдем, – выдохнул он и повел старика в шатер. Там Мефодий поведал о приезде в дом Адашевых царских людей, предупредивших хозяев о том, что костромские земли у них будут отобраны.

– Говорят, мол, имения твои, Алексей Федорович, переписаны будут на Ивана Шереметева Меньшого, почитай, родича Захарьиных.

Адашев подавил в себе волну бешенства и унял клокочущий внутри гнев. Теперь они лишали его и родных земель, дома, в коем он вырос! И первая мысль: «Далеко ты зашел, Данила Романович!»

– С землями разберусь, ничего! – выдохнув и нервно растирая ладони о колени, проговорил Адашев. – Скажи, как Настя? Настя как?

Мефодий снова опустил глаза, переминал в руках нагайку. Алексей застыл в ожидании, уже предчувствуя что-то страшное.

– Я виноват, батюшка Алексей Федорович! Не настоял! – всхлипнул вдруг Мефодий, и Адашев с безумно выпученными глазами крикнул, срывая голос:

– Что с ней?!

Мефодий втянул голову в плечи, а затем поднял красные от слез глаза и молвил:

– Опосле того как люди государя прибыли, она испужалась, к тебе ехать хотела, не слушала никого. Дык ребеночек на подходе был, ну я не стал противеть, дурень! С собою взял да молодцев еще с оружием. По дороге на ватагу лихих людей нарвались, молодцев тех двух, что я взял, положили, в одиночку отбился, возок с Настасьей погнал, коня своего бросив, те гнались еще за нами, стреляли вслед. Благо отбились, а я гляжу, Настасья сама будто не своя! Глаза безумные, лицо в поту. А я говорю, мол, Настасьюшка, вставать тут никак неможно! А она тебя, батюшка, зовет… Я ее рогожею укрыл, говорю, спи. Благо церквушка по дороге к вечеру оказалась, там инок один принял нас, помог Настасью в келью свою занести и в деревню за бабками пошел. Пришли уж под утро, а я рядом сидел, глаз с нее не смыкал! Пришла бабка какая-то, повитуха, глянула Настасью, потрогала там, тут, говорит, дите-то внутри мертвое, надо избавляться, иначе от заразы погибнет…

Тут Мефодий замолчал, снова опустив голову. Уже заранее зная, чем окончилась эта история, Алексей безмолвно глядел на воспитателя своего, но еще не верил.

– Я с иноком воду таскал, слышал лишь, как за завешанной тканью Настасья кричит. А потом стихло все…

– Дите… видел? – сипло спросил Алексей, давясь комом в горле.

– Видел. – Мефодий перекрестился. – Маленький младенец, синий, и смрад стоял неистовый. Инок поспешил его за церквушкой закопать… А про Настю старуха сказала, что крови много, дала трав каких-то, велела отвар варить и в нужное место растирать… И проглядел, задремал у ложа, а она… во сне умерла, Алексей Федорович…

Две слезы поочередно стекли по щекам застывшего Адашева.

– Не уберег! – Мефодий закрыл лицо и расплакался. Алексей сидел, приглушенный, и верил, и не верил одновременно этой страшной и неожиданной вести.

– Казни меня, батюшка! То я виноват! – продолжал рыдать Мефодий, закрыв лицо руками. Адашев словно почувствовал в сей момент, как последний стержень в нем будто надломился, и жизнь лишилась всякого смысла.

– Где… где она? – выдавил он из себя, туманно глядя перед собой застланными пеленой слез глазами.

– У той церкви во гробе схоронили мы ее, – утирая слезы, отвечал Мефодий и вдруг упал на колени перед воспитанником своим, обнял ноги его. – Прости меня! Прости недостойного!

Рука Адашева легко легла на седеющую голову Мефодия. В догорающей лампаде заколебалось пламя, словно чья-то душа потревожила его…

Пока русские воеводы победоносно воевали в Ливонии, в селе Коломенское, что близ Москвы, уже происходило страшное – умирала царица Анастасия…

Она умерла шестого августа. Был душный солнечный день, и тело торопились привезти в Москву. Едва узнав о случившемся, в Коломенское примчался царь с сыновьями. Приехали и братья новопреставленной.

Входя в покои, где она лежала, Иоанн вспомнил, как много лет назад прощался с матерью. Снова мраморное лицо с печатью спокойствия, белый саван, волосы спрятаны под волосником. Иоанну даже показалось, на мгновение, что это и есть его мать, словно заново ему суждено пережить все эти страшные годы… Но нет. Эта была Настя – светлая, добрая, кроткая, та, с которой тринадцать лет он был счастлив.

Никита Захарьин, утирая слезы, стоял в дверях. Данила подвел к одру двух мальчиков – Ивана и Федора.

– Ну, прощайтесь с мамкой, – шепнул он им. Иван хмуро глядел в лицо умершей, словно не веря, что это его мама. Федор умело крестился двумя крошечными перстами, опустив головку.

– Целуйте мамку, – дрогнувшим голосом сказал Данила, и когда сиротки исполнили, что он просил, то вышел за дверь, оставив царя и детей наедине с покойницей. Иоанн же безмолвно стоял над ней, внимательно разглядывая каждую волосинку в ее бровях, каждую складку на саване. Лишь затем, словно удостоверившись в том, что видит, упал перед ней на колени и заплакал, согнувшись до самого пола…

Вошли Василий и Данила Захарьины, встали позади государя. Он не обернулся, так и стоял на коленях, опустив голову. Василий сказал тихо:

– Государь! Ты в отчаянии, Россия так же, а два изверга торжествуют: добродетельную царицу извели Сильвестр и Адашев, ее враги тайные и чародеи: ибо они без чародейства не могли бы так долго владеть умом твоим!

– Извели! Извели! – повторял, как заклинание, Даниил и нервно целовал хмурых царевичей, не отрывая взгляда от государя. – Сироток без матери оставили! Нет у них теперь роднее нас никого! Только мы защитим их! И тебя, царь-батюшка, оградим от всего! Ты только слово дай!

Никита молчал, глядел на одного брата, затем на другого и не понимал, как можно быть такими бездушными – говорить это при ней! Ведь она слышит! Нет, никогда не стать ему таким же коварным, как Данила!

Василий же продолжал:

– Все для тебя сделаем, государь! Мы есть рабы твои! Только прикажи, мы кого угодно достанем! Не спрячется Сильвестр в монастыре! Не укроется в Ливонской земле Адашев!

– Ведь она так хотела этого. – Данила подтолкнул царевичей к Никите, а сам бросился к государю, взял его за плечо. – Настя молила меня, дабы я оградил ее от этих псов! Не любила она их! И они ее добродетель ненавидели! Исполнишь ты волю любимой покойной супруги, государь? Она там все видит… И всех нас простит…

Иоанн молчал, затем с тяжелым вздохом поднялся, вытер дрожащими пальцами слезы и снова стал смотреть на покойницу. Василий и Данила переглянулись. Видно было, государь прислушался к ним!

С царицей прощалась вся Москва. Улочки и площади были переполнены плачущей толпой. Толкая друг друга, все стремились как можно ближе пробраться к гробу, началась давка. Стрельцы стояли в несколько рядов, с трудом сдерживая беснующуюся толпу.

– Матерь Анастасия! Молись о нас!

– Молись о нас, святая Анастасия! – кричали наперебой голоса.

За гробом, едва перебирая ногами, шел Иоанн. Его вели под руки братья Юрий и Владимир Старицкий. Он не мог сдержаться, выл, кричал, словно раненый зверь, рвал бороду. Не узнавал люд в нем своего государя – серое, осунувшееся лицо с огромными черными мешками под глазами. Как не стало Анастасии, не спал он, молился и плакал, словно мучил себя каждым часом, проведенным без нее.

Престарелый митрополит, идущий рядом, украдкой вытирал слезы и говорил:

– Государь! Прояви твердость христианина в сей страшный день!

Рядом с государем шла, поддерживаемая сыновьями, убитая горем Ульяна Захарьина, похожая больше на тень свою, чем на себя. Взгляд ее красных от слез глаз ничего, казалось, не выражал, настолько они были пусты. Никита старался подбадривать мать как мог, но она не слышала ни единого его слова, молчала – не могла она дать себе волю и зарыдать при всех. После этого Ульяна Федоровна постриглась в тот же Вознесенский монастырь, взяв себе иноческое имя Анастасия, в память о любимой дочери. И, будучи монахиней, до конца своей долгой жизни приходила в усыпальницу и стояла подле могилы Настеньки. Затянутая в черное, поджав сморщенный беззубый рот, пусто и недвижно глядела поверх белокаменного саркофага выцветшими уставшими глазами, окруженными сетью морщин. Инокиня станет свидетелем еще больших событий правления Иоанна, переживет еще многих родственников своих, и умрет лишь за пять лет до смерти своего царствующего зятя…

Хоронившие первую русскую царицу плакали о ней долго и не ведали, что вместе с ней под могильной плитой был похоронен и великодушный русский царь, каким Иоанн был при ней все эти тринадцать лет.

Наступало иное время…

* * *

Не миновало и недели с похорон Анастасии, Иоанн уже вынужден был заняться поиском новой невесты для себя. Теперь он хотел породниться с влиятельным царствующим родом в Европе, чем озадачил весь Посольский приказ. Первой претенденткой на статус русской царицы стала сестра польского короля Екатерина – так Иоанн решил обезопасить себя от войны с Литвой и Польшей (и это помимо того, что юная Екатерина очень понравилась ему внешне). Осталось лишь ждать ответа самого Сигизмунда…

Пока решался вопрос о выборе царской невесты, было объявлено, что состоится суд над опальными Сильвестром и Адашевым. При этом обвиняемые не были приглашены в Москву (Сильвестр уже был отправлен в дальний Кирилло-Белозерский монастырь, Адашев же воевал в Ливонии), и заседание велось без их присутствия.

Иоанн призвал Боярскую думу, основными членами которой тогда были Иван Мстиславский, Василий и Даниил Захарьины, их троюродный брат молодой воевода Иван Яковлев, окольничий Федор Умной-Колычев и два потомка Рюриковичей: Петр Горенский и Андрей Телятевский. Последние двое тоже были родственниками Захарьиных. Все они, находясь в свите царя, сумели завоевать его доверие и возвыситься. Уже вскоре Иоанн именно их включит в регентский совет при своем старшем сыне, малолетнем царевиче Иване. И это означало одно – власть окончательно закрепилась в руках Захарьиных.

Так как опальные обвинялись в чародействе – в одном из самых тяжелых преступлений и грехов, был созван церковный Собор во главе с митрополитом и главными епископами московскими. Был среди них и старец Вассиан, советник покойного князя Василия, тот, с кем виделся семь лет назад государь. Вассиан враждовал с Сильвестром, искренне ненавидел его и был счастлив, когда назначили его одним из судей по делу преступлений Адашева и Сильвестра.

Давно владыку не видели при дворе – занят он всегда делами Церкви и просвещения, и сейчас заметили все, как он постарел! Лицо похудело, борода совсем стала белой, руки, покрытые коричневыми пятнами, била мелкая дрожь. Но он все еще статен и величественен в митрополичьей рясе, все еще крепок голос его и ясен взор.

– А ведь митрополит вместе с Сильвестром и Адашевым в ближайшем совете при государе был, – тихо проговорил Петр Горенский на ухо Ивану Яковлеву, – каково ему сейчас будет судить своих ближайших помощников?

– И не был ли он сам причастен к их злу? – взглянув на Макария, садившегося в богатое кресло, проговорил Яковлев.

– Не будет же государь митрополита судить? Какую власть он над ним имеет? – говорил им Телятевский.

– Время покажет, – отвечал Горенский, не отрывая взгляда от митрополита. Владыка и правда был мрачен – опустив голову, туманно глядел перед собой. Все знали, что дружен он был и с Сильвестром, которому помог создать его легендарный «Домострой», и с Лешкой Адашевым, которого многому научил, а позже часто советовался о делах государства.

Иоанн вошел последним, все поднялись со своих мест, поклонились ему. Он поклонился в ответ и сел на трон. Именно Вассиану было поручено зачитать обвинения, приписываемые опальным.

– «Ради спасения души своей Государь наш великий и Царь всея Руси Иоанн Васильевич приблизил к себе протопопа Сильвестра, что он по своему сану и разуму будет ему поспешником во благе; но сей лукавый лицемер, обольстив государя нашего сладкоречием, думал единственно о мирской власти и сдружился с Адашевым, чтобы управлять Царством без Царя, ими презираемого…»

Долго читал Вассиан их преступления, молча слушали его присутствующие. Тайком бояре поглядывали то на царя, то на митрополита. Макарий сидел, глаза его ничего не выражали, царь же, напротив, словно наслаждался каждым словом, сказанным против его бывших ближайших советников.

– «Они снова вселили дух своевольства в бояр; раздали единомышленникам города и волости; сажали, кого хотели, в Думу; заняли все места своими угодниками. Государю же нашему велят быть выше естества человеческого, запрещают ездить по святым обителям, не дозволяют карать немцев… К сим беззакониям присоединяется измена: когда страдал государь в тяжкой болезни, они, забыв верность и клятву, в упоении самовластия хотели, мимо сына его, взять себе иного царя, и не тронутые, не исправленные государевым великодушием, в жестокости сердец своих, чем платили ему за оное? Новыми оскорблениями: ненавидели, злословили царицу Анастасию и во всем доброхотствовали князю Владимиру Старицкому…»

Когда наконец закончил Вассиан зачитывать многочисленные обвинения, недовольно загудели присутствующие, зашептались, заспорили. Епископы, ненавидевшие Сильвестра, громко требовали анафемы для него. Молчали лишь царь и митрополит.

– Смерти изменникам!

– Казни их, еретиков!

Шум утих, как только Иоанн поднял руку.

– Хочу услышать, что святейший Макарий скажет, – ласково сказал он. Митрополит взглянул на него бесстрашно и проговорил твердо:

– Государь! Выслушали мы все обвинения против Сильвестра и Адашева, внимали каждому слову. Но как можно приговорить их, коли мы не вызвали и не выслушали их, а недостойно бросаем обвинения им в спины?

Снова раздался недовольный ропот, но Макарий продолжал:

– Пусть для истины, с коей мы когда-либо предстанем перед Господом, прибудут обвиняемые в столицу и выслушают все сами! А потом дай им слово держать в свою защиту. Так будет законно! Ибо не будет крепкой державы, коли законы твои и Господни попираются грешно!

Вассиан сверкнул глазами и в ожидании уставился на государя. Иоанн, опустив голову, вцепился пальцами в подлокотники трона, исподлобья глядел на митрополита.

– Нельзя этих нечестивцев пускать в Москву! – воскликнул, вскочив со своего места, Яковлев и взглянул на Захарьиных, ожидая увидеть их одобрительные взгляды.

– Они, осуждаемые нашим государем, милостивым и велемудрым, не смогут представить никакого законного оправдания! Слышали мы об их чарах, коими сгубили святую и добрейшую государыню нашу! Коли явятся снова сюда, то погубят нас всех!

– Их присутствие и козни опасны, а спокойствие государя и отечества требует немедленного решения в сем важном деле! – сказали епископы, жаждая покончить с Сильвестром, когда он и так уже был бессилен…

Государь утомился и ждал развязки. Единогласно судьи признали Адашева и Сильвестра виновными в предписанных им злодеяниях. И уже в тот же вечер были разосланы приказы, касающиеся их дальнейшей судьбы…

* * *

Над водами Белого моря висел густой туман. Сильвестр, укутавшись в шерстяной армяк, стоял на берегу, о который тихо и равномерно плескались волны, смотрел, как два стрельца, сопровождавшие его в указанное место заключения, отвязывают лодку. Он продрог, казалось, до самых костей. Неимоверная слабость была во всем теле.

– Полезай! – скомандовал один стрелец, когда все было готово, и помог старцу залезть в лодку. Лодка доставила до небольшого парусного струга, пришвартованного на глубоководье. Стрельцы ни на шаг не отступали от старца. С шелестом развернулся парус, судно тронулось. Берег скрылся в тумане, и, казалось, весь мир вокруг исчез.

Но вот из тумана, как по волшебству, появился трехглавый собор Соловецкого монастыря, слепо возвышающийся в белой пелене, словно тень. Сильвестр глядел на то, как собор, стоявший на холме острова, все рос и рос, будто безмолвно приветствуя своих гостей, а вернее, самого главного гостя – того, кому суждено будет окончить здесь свою жизнь.

Со струга вновь пересели в лодку. Весла мягко рассекали воду. Один стрелец греб, шумно сопя, другой сидел за спиной Сильвестра, уложив на колени пищаль. На мелководье один стрелец спрыгнул в воду и потянул лодку к берегу. С гулким и громким скрежетом она причалила, и Сильвестр, кряхтя, тяжело выбрался из лодки. Пронизывающий ветер ударил в грудь, и старец разразился мокротным кашлем. Было промозгло и сыро.

– Поди, кликни там кого-нить, – сказал один стрелец другому, нахлобучив на лоб шапку. Вскоре уже пожилой инок с приветливой улыбкой встретил гостей:

– Игумен велел проводить в трапезную и накормить вас. Пойдем, провожу…

– А где же сам настоятель Филипп? – хрипло попросил Сильвестр и, снова разразившись кашлем, теплее закутался в армяк.

– Игумен на строительстве, – любезно отвечал инок. – Собор новый строим по государеву приказу… Не собор – настоящая крепость! Стены чуть скошены под углом – то, чтобы ядра отскакивали…

– Его что, в осаду брать будут? – с усмешкой спросил один стрелец.

– На все воля Божья, – отозвался инок…

Игумен сам пришел в келью к Сильвестру, и они вмиг узнали друг друга. Они виделись однажды, но даже столь короткое знакомство сделало их друзьями – Филипп в 1551 году, как игумен Соловецкого монастыря, присутствовал на Стоглавом соборе. «Рано же ты постарел», – подумалось старцу, когда увидел он худое, смиренное лицо настоятеля, загорелое, уже иссеченное ранними морщинами; борода, почти вся седая, стала длиннее. Филипп же не ведал, кого именно везут к нему и, узнав царского советника, остолбенел. Старец, заметив смятение в лице игумена, усмехнулся краем губ:

– Не ждал меня…

– Скорее, не тебя ожидал увидеть, – ответил Филипп и оглядел стол, на котором Сильвестр уже разложил какие-то свитки и изучал их, близоруко поднося бумаги к глазам.

– Задумал я написать житие святой Ольги, – пояснил Сильвестр, – поистине ведь была великой владычицей… Поистине была великой святой. Не менее великой, кстати, чем ее внук Владимир Креститель…

Филипп, слушая это, садился за стол и, не задавая лишних вопросов, все пытался разгадать, какая великая перемена случилась, что государь отправил верного советника своего в дальний монастырь?

– Инок говорил, строишь что-то с братией…

– Собор новый строим, – отвечал Филипп, – на деньги государя…

– Государя, – хрипло повторил Сильвестр, – уже прослышан о тебе государь, сам знаешь – вклады какие тебе дает! Макарий чтит тебя за преданность своему делу. Я слышал, дано тебе право торговать солью беспошлинно! Это дорогого стоит…

– Развиваю врученное мне хозяйство. Сейчас мельницы ставить будем на каналах, коих сами прорыли. Скоро железоделательный завод поставим… Много дел!

– Много. А только в Москву на заклание пойдешь, – пронзительно взглянув на Филиппа, сказал Сильвестр, – вот путь твой…

Лишь на секунду глаза Филиппа показали ужас, но он сумел взять себя в руки и кротко ответил:

– На все воля Божья…

Невольно вспомнился тот далекий день, когда Филипп, будучи еще боярским сыном Федором Колычевым, покинул Москву, после того как семья его участвовала в восстании против Елены Глинской. Одевшись в простую одежду, шел, не оглядываясь. Чтобы не умереть с голода, работал пастухом у зажиточного крестьянина, лишь затем судьба забросила его к Белому морю, в Соловецкий монастырь, где вскоре он принял постриг. Но в мыслях, которым не было места в иноческой жизни, все равно был родной терем, мама, родные. Да и теперь уж в живых почти никого не осталось. Где-то глубоко в душе он корил себя за то, что так и не попрощался ни с кем, не заглянул в глаза матери, не обнял ее.

– Ну, Филипп, пора, – выдохнул вдруг Сильвестр. Игумен даже встрепенулся, глубоко погруженный в свои мысли, и вдруг вспомнил – да, верно, пора. Хотел было позвать братию, но старик остановил его:

– Не нужно никого. Сам постриги меня. Без лишних глаз.

Филипп смиренно исполнил просьбу Сильвестра. Возвышаясь над маленьким стариком, стоявшим на коленях, игумен прочитал молитвы, затем остриг его и закончил постриг фразой:

– Отныне имя твое Спиридон, благословен будь и сохраняй обеты монашеские…

Когда Филипп отошел, новоявленный инок по-прежнему стоял на коленях, а взгляд его не выражал ничего – в глазах была пустота. Лицо вдруг искривилось в какой-то сумасшедшей ухмылке, и он поднял свой взор на Филиппа.

– Ну, вот и все, – сдавленно и тихо произнес старик. По оконцу кельи сильно забарабанил проливной северный дождь…

Глава 10

Тридцатого августа Фелинн был взят русскими войсками. Фюстенберг, бывший магистр ордена, попал в плен. Многие, кто участвовал в битве, говорили меж собой, что обезумевший Адашев искал смерти. Но он не погиб во время осады, хотя бросался в бой первым, во время обстрелов тоже не прятался. Миловала его судьба. Город взят, и Адашев, как и другие воеводы, торжественно въехал через ворота.

Скоро пришел приказ от государя – оставить в городе воеводами Алферьева, Полева, Плещеева и Адашева. Полев, представитель старого княжеского рода, потомок Рюриковичей, был более всех недоволен назначением Адашева.

Алексей Федорович, осунувшийся, но державшийся, словно натянутая струна, ни с кем не конфликтовал – знал, что в местнических спорах его, безродного, задавят. И какая возможность появилась!

Вскоре он узнал, что Полев отправил царю челобитную, где было сказано, «что Осипу Полеву менши Алексея Адашева быть… невместно…».

Окольничий понимал, что ему, безродному, местнический спор с потомком Рюриковичей не выиграть и заведомо покорился воле государевой, ждал последующих вестей и приказов. И вскоре из Москвы пришло указание от Иоанна – отправить Адашева в Дерпт. Вместе с указанием пришла еще одна новость, печальная для Адашева – вместо родных костромских земель государь жаловал Адашеву наделы в Новгородской земле. Это означало одно – перестав владеть землями из государева двора, Адашев навсегда лишился возможности быть при государе советником…

Алексей покидал Фелинн вместе со слугой Мефодием. Пока готовили коней, Алексей вновь подумал о Насте. Она была перед его взором такая, какой видел ее в последний раз – в белом платке, лодочкой держащей руку над глазами. Не верил, что ее нет, просто не верил, что она, так неожиданно ворвавшаяся в его сердце (даже спустя столько пустых лет брака), больше не обнимет, не приласкает, не поцелует. Не верил, что умерла вместе с долгожданным ребенком. Он не хотел верить в то, что остался один.

– Ничего, батюшка, – прервал мысли Алексея Мефодий, седлавший лошадь, – вмиг доберемся! Кони свежие, вдвоем оно и легше! Утро какое, свежо, а! Я грибов засушил, как ты любишь! С сухарями, да вечерком у костра – эх, пожуем!

Тяжело взобравшись в седло, Алексей огляделся. Воздух был холодным и свежим, темно-сизые облака ползли над тронутыми желтизной верхушками деревьев. Уныло, тоскливо, одиноко, больно! Адашев крепко сжал поводья, не сразу заметив, как защипало в глазах. Выдохнув, тронул коня.

Когда Мефодий и Адашев выехали через городские ворота, то увидели, как следом за ними устремились десять детей боярских при полном вооружении. Адашев остановил и развернул коня.

– Это что еще за нехристь? – прошептал Мефодий. – Может, поскачем, батюшка? Ей-богу, оторвемся!

– Нет! – твердо отвечал Адашев, сурово вглядываясь в лица приближающихся всадников. – По мою они душу идут… По государеву приказу…

Дети боярские, приближаясь, объезжали Адашева и его слугу, постепенно окружая их. Грозно бряцали их доспехи, кони, мотая головами, кусали удила.

– Приказано сопроводить тебя, Алексей Федорович, до Дерпта…

– Вот те раз, – ахнул Мефодий.

– Кем приказано? – настороженно спросил Адашев, удерживая взволновавшегося коня. Старый воин Мефодий схватился за рукоять сабли, хоть и понимал, что бой будет неравным.

– Государем нашим!

– Вот тебе и грибы с сухарями пожевали, – сквозь зубы разочарованно протянул Мефодий.

– Что ж, – отвечал Адашев, – коли приказано, так ведите…

По-прежнему окружая Адашева, словно пленника, тронулись всадники в путь.

Поселившись в Дерпте, Адашев все еще надеялся на благоразумие и милость государя, к которому был близок долгие тринадцать лет. Каждый день ждал из Москвы приказа вернуться в столицу. Уже представлял Алексей, как падет к ногам Иоанна и попросит прощения за все, чем мог разгневаться государь! Но в чем он виноват?

Адашев мало ел, почти все, чем кормили его, отдавал Мефодию и говорил:

– Вот, бедным раздай! Пусть помолятся за меня!

А затем в доме своем он поселил прокаженных. Иссохшие, с мерзким запахом и гноящимися ранами на телах, с отвалившимися носами и конечностями, они сидели за одним столом с Адашевым, и он молился за них и за государя…

В бане с молитвой на губах он промывал им раны, не испытывая при этом никакого отвращения.

– Хранит тебя Господь… Вижу, как окружают тебя херувимы, свет Божий над тобой, как над ангелом! – говорил ему старик, который от проказы уже мало походил на человека. Адашев губкой промачивал его глубокие язвы, и кожа больного слезала от прикосновения.

Тогда прибыл гонец от государя. Два сына боярских стояли за его спиной.

– Состоялся суд над тобою и протопопом Сильвестром, – объявил гонец, переминаясь с ноги на ногу, – признан виновным ты в грехах против государя и державы, уличен в чародействе и измене.

Он вручил Адашеву бумагу, в которой были описаны все обвинения, и добавил:

– Велено взять тебя под стражу и никого к тебе не пускать. Далее будет решаться твоя судьба!

– Нет! Это ложь! Почему нас не вызвали в Москву на сей суд? Почему судили нас за спиной нашей? Отправляйся обратно и проси государя, дабы позволил мне приехать и ответить на все эти злословия вместе с теми, кто нас обвинил в этой грязной лжи! – разозлился Адашев, но дети боярские уже взяли его под руки.

– Не велено! – Гонец опасливо сделал шаг назад. – Под страхом смерти приказано держать тебя здесь под стражей до следующего решения государева!

Адашева повели к терему, в котором его поселили. Он шел, не мигая глазами, будто все еще не понимая того, что его ждет.

– Батюшка! Алексей Федорович! – раздался крик Мефодия. Он нес в подмышках две курицы и, увидев, как ведут Адашева, словно пленника, всплеснул руками, а курицы с кудахтаньем разлетелись в разные стороны. Слуга бросился к нему, но еще один сын боярский, схватившись за саблю, преградил старику дорогу.

– Эй, я клинком управляюсь не хуже тебя! – угрожающе протянул он. – Хочешь, проверим? Будешь кишки свои с земли собирать!

– Мефодий! Не надо! – осадил его Адашев и, обернувшись к гонцу, просил мягко: – Разрешите со слугой своим попрощаться! Как отец он мне всю жизнь был! Христа ради, дайте!

Руки Адашеву отпустили, и Мефодий тут же бросился ему в объятия:

– Что же? Что же, батюшка? Как же так?

– Ну, полно, полно! – Алексей вытер седовласому слуге слезы и улыбнулся. – Верю, милостив государь! Клевета боярская погубила меня, завистников много! Есть просьба к тебе последняя! Отправляйся в Псково-Печерский монастырь, найди там игумена Корнилия! Сей старец, когда мы Фелинн брали, приехал, окропил стены его святой водой, город загорелся, и мы взяли его той же ночью! Друг он мой верный! И государь прислушается к нему! Раз Макарий бессилен, может, Корнилий его вразумит! Отправляйся к нему и расскажи, что взяли меня под стражу из-за клеветы нечестивой! А потом езжай в Москву, найди там брата моего Данилу, пусть государь вспомнит великие военные заслуги его и не откажет ему в просьбе о пощаде моей! Езжай же, не теряй времени!

Оттолкнув Мефодия, словно боясь прощаться навсегда, Адашев сам направился к дому. Слуга же его верный остался стоять, растерянно глядя на терем, окна которого уже закрывали ставни – сделали настоящую темницу для Алексея Федоровича!

– Пора! Пора! – Мефодий бросился к конюшне, вскочил на своего лихого аргамака и вскоре покинул Дерпт, направившись в сторону Пскова…

* * *

Осенью пленного Филиппа фон Белля и его сподвижников, схваченных под Феллинном, было приказано доставить в Москву для встречи с царем.

До этого пленники содержались в Фелинне и с ними обращались с уважением. С пленниками подолгу говорили Петр Шуйский и Василий Серебряный. Бывало, сидели они все рядом, словно давние знакомые, а не враги. Часто Шуйский приглашал их к обеду за свой стол, но не позволял снимать с них кандалы.

– Государь знает, что фон Белль во время перемирия собирал войска и призывал орден к дальнейшей борьбе против нас. Не простят ему того, ежели не согласится он помочь установить выгодный нам мир на ливонских землях! – говорил Шуйский Василию Серебряному и сам уже понимал, что даже под страхом смерти фон Белль не согласится…

Пленные тевтонцы прибыли в Москву в день, когда выпал первый снег. Он лежал возле дорог, грязный, а под ногами лошадей и прохожих быстро превращался в мерзкую жижу.

Конь фон Белля месил копытами грязь, из носа его клубами шел густой пар. Громкие вороны тучей поднялись над Кремлем. Унылые стрельцы лениво отворили ворота. Пленных пропустили во двор.

Из дворца навстречу им вышел молодой человек, сразу заговоривший с пленными по-немецки:

– Слезайте с коней и ждите, пока государь позовет вас!

Рыцари спешились и остались стоять одни перед крыльцом. Коней увели. Стрельцы внимательно следили за пленниками со стен.

– Сколько теперь немцев на службе у царя, – прошептал комтур фон Гален. Он тер руки, тщетно стараясь согреть их.

– Долго еще нам стоять здесь? Сейчас бы от горячей похлебки не отказался, – говорил Христоф Зиброк и начал пристально оглядываться.

– Снова снег пошел, – глядя в серое небо, отозвался младший брат бывшего ландмаршала Бернт фон Белль и выпустил изо рта густую струю пара. Молча стоял лишь Филипп фон Белль, опустив голову. Всем видом своим показывал он, что смирился со своей судьбой.

– Братья, верите ли мне? – спросил он тихо. Остальные четверо тевтонцев прислушались к нему.

– Верите? – повторил он. – Мне, с кем шли в последнюю битву? Пойдете ли со мною, если даже уготована будет нам смерть?

– Нам терять-то уже и нечего, – хохотнул толстый комтур фон Белен, – даже перчаток нам не дали, сейчас пальцы отвалятся…

– Да они, верно, издеваются! – возмутился, вглядываясь в окна дворца, Зиброк. – Сколько нам еще торчать тут?

– Смирение, братья! Мы – рыцари! – сказал бывший ландмаршал.

– Хороши рыцари, – усмехнулся его младший брат, – без меча и доспеха…

– В оружии и облачении ли заключается рыцарство? – спросил фон Гален.

– Не время спорить о ерунде, братья! – прервал их Зиброк. – Может, в последний раз видим сегодня друг друга…

Так и стояли они впятером у дворца, пока не стемнело. Холодало сильнее, но их словно не думали впускать. Они, замолчав, стояли, перебирая замерзшими ногами, терли руки, пытались согреть лица. Лишь Филипп фон Белль, последний настоящий рыцарь, стоял, опустив голову и скрестив на груди руки, а идущий с неба крупный снег запорошил его плечи и голову.

Наконец, двери открылись, и рыцарей пропустили во дворец. Обрадовавшись теплу, они чуть ли не вбежали внутрь, но сопровождающие пленных стрельцы растолкали их и повели друг за другом, грубо и враждебно приказывая им.

Они вошли в светлую сводчатую палату, где среди бояр, уместившихся на лавках вдоль стен, на троне сидел царь. Вид его был мрачен, тяжелым орлиным взглядом изучал он каждого пленника. Царь был одет в богатый кафтан, на плечи накинут полушубок с пышным черным мехом, на голове – позолоченная шапка, отороченная соболем.

Возле царя стоял тот самый молодой немец, встретивший утром пленных. Видимо, готовился переводить.

Среди присутствующих фон Белль узнал одного дерптского епископа Германа фон Везеля. Старик являлся одним из правителей Дерпта, теперь же находился в плену у царя, но, видимо, был в чести у него, так как выглядел вполне свежим и здоровым. Но когда престарелый епископ увидел знаменитого ландмаршала фон Белля, обросшего бородой и волосами, измученного дорогой и пленом, на глазах старика выступили слезы.

– Ну что ж, – начал царь, – воеводы мои говорили, что вы доблестные рыцари, коих любит весь ваш народ. Писали они мне, мол, вся Ливонская земля уважает Филиппа фон Белля, и ласковый прием этого пленника расположит ко мне всю вашу покоренную страну. Кто из вас сей славный муж?

Филипп сделал шаг вперед, исподлобья глядя на царя.

– Говорили мне, что держали вас, как подобает гостям, а не пленным, – продолжал Иоанн, сверкая глазами, – тот, кто люб мне, живет, как гость. А гостей своих у нас, христиан, обижать не принято.

– Что ж, – отвечал Филипп фон Белль, – гостеприимством своим ты нас, государь, уже ублажил! Любо-дорого было глядеть на твое крыльцо весь день! А что касается другого, так не вижу пред собой христианского царя! Ибо отечество наше кровью и жестокостью посядаешь!

Недовольно зароптали бояре на лавках, Иоанн застыл, пока еще не давая воли своему гневу.

– Государь желает с твоей помощью восстановить мир на Ливонской земле! Покорись – и будешь в почете, и кровь напрасно перестанет литься! – молвил какой-то поднявшийся с места боярин. Но фон Белль, не взглянув на него, все так же смотрел на царя.

– Не будет тебе Ливонской земли и ливонского народа, ибо ведешь войну с нами, как варвар. Мы же стоим за свободу свою и за честь, коих не вижу я у подданных твоих! – сказал с гордо задранным подбородком бывший ландмаршал и стиснул зубы.

Зашумели бояре, приподнялся в кресле и царь. Схватив посох, подался вперед, борода его заходила от гнева.

– Да ты, как я погляжу, дерзок! Вот и решил ты свою судьбу!

Тут же рыцарей вытолкали за двери стрельцы. Епископ сокрушенно развел руками, подбородок его задрожал, а сам он взглянул на царя. Иоанн, опершись на посох, поднялся с трона и зашагал к выходу. Бояре провожали его поклонами. Хотел было епископ броситься к нему, молить о прощении доблестных рыцарей, но не смог – ноги не слушались, а язык словно отнялся. Упав на колени, епископ начал усердно молиться, зажмурив глаза. Так и остался вскоре один…

Он не знал, сколько провел времени в молитве. Вскочив, старик выбежал во двор. Тут же в грудь ударил сильный морозный ветер. Вглядываясь в темноту, он пытался разглядеть хоть кого-то, прислушивался, стараясь услышать какие-нибудь звуки или голоса. Но кроме ветра – ничего. Лишь потом епископ выбежал на псарню, где увидел пять обезглавленных тел, над которыми огромные собаки уже учинили свой пир…

Снова ноги старика подкосились, он зажмурился, пытался убедить себя, что это лишь дурной сон, что этого не может быть. Но доносились до его уха звуки разрываемой плоти и лай огромных собак…

– Польский король прислал ответ на ваше решение свататься к его сестре Екатерине, – говорил государю дьяк Висковатый, – сказал, что не согласится на брак твой, государь, с сестрой его, пока не оставишь ему Новгород, Псков, Смоленск и землю Северскую, а также воины твои должны покинуть земли ливонские и возместить убытки за сожженные нашими войсками деревни и замки. Иначе, как выразился польский король, вся Европа узнает о твоих бесчинствах…

В покоях кроме царя и дьяка – Данила и Василий Захарьины, царский духовник Андрей. Выслушав доклад Висковатого, Иоанн усмехнулся.

– Государь, посол короля, доставивший это письмо, уже отправлен назад, – добавил Висковатый, – ибо недостойны тебя эти грязные слова, с коими Сигизмунд отправил его к тебе. Не вели казнить, но не достоин он посольской чести!

Иоанн, сидел в кресле, опершись подбородком и двумя руками о посох, усмехнулся, затем встал и начал расхаживать по покоям, словно зверь в клетке.

– Пиши ответ ему! «Ты умеешь слагать вину свою на других. Мы всегда уважали твои справедливые требования; но, забыв условия предков и собственную присягу, ты вступаешься в древнее достояние России: ибо Ливония наша была и будет. Упрекаешь меня гордостью, властолюбием; совесть моя покойна, я воевал единственно для того, чтобы даровать свободу христианам, казнить неверных или вероломных. Не ты ли склоняешь короля шведского к нарушению заключенного им с Новгородом мира? Не ты ли, говоря со мною о дружбе и сватовстве, зовешь крымцев воевать мою землю? Грамота твоя к хану у меня в руках: прилагаю список ее, да устыдишься… Итак, уже знаем тебя совершенно, и более знать нечего. Возлагаем надежду на Судию Небесного: он воздаст тебе по твоей злой хитрости и неправде. А я же велел вырыть в земле яму, в которую бросят отрубленную твою голову…»

– Достойный ответ, государь! – учтиво проговорил Василий Захарьин. Но царь, словно не слушая, остановился вдруг и взглянул на Висковатого, прищурившись.

– Чего это ты мрачен так, Иван Михайлович? Что тревожит тебя?

– Ничего, государь! Радуюсь победам твоим!

– Лжешь! – прошипел Иоанн. Знал, что даже после выступления дьяка против Адашева и Сильвестра, Алексей и Висковатый сблизились, ибо долгие годы сообща вели переговоры с иностранными послами.

– Прости государь, – дьяк упал на колени, – не вели казнить…

Иоанн подошел к нему, грубо потрепал его по волосам и проговорил мягко:

– Знаю… Об Лешке Адашеве жалеешь? Хочешь, наверное, чтобы я простил его?

Руки Висковатого задрожали, он сам покраснел. Захарьины в ожидании смотрели на него, было видно, что недовольны они сближением союзника своего с их врагом.

– Уж не думаешь ли ты, что не по совести осужден он за измену мне и государству?

– Нет, государь! Изменник есть изменник! Токмо твоя правда верна! – заговорил быстро Висковатый. Иоанн усмехнулся, словно наслаждался страхом своего верного слуги.

– Вставай, Ванька! Вижу, верен мне! Иди же, отпускаю тебя!

Вскочив с пола, он поклонился царю, боярам и заторопился к выходу.

– Государь, – сказал вдруг Василий Захарьин, – остался ведь у изменника Адашева брат его Данила? Сейчас несет службу он на южных границах твоих, защищает края от татар. Но как можно доверить защиту подданных своих тому, чей брат – истинный предатель?

– Не забыл ли ты о нем? – вторил ему Даниил Захарьин. – Велишь прислать его в Москву?

Тут дверь приоткрылась, и заглянул в покои Висковатый.

– Прости меня, великий государь! Здесь, под дверями твоими стоит епископ немецкий, ждет, пока примешь его! Впустить?

Иоанн махнул рукой, и Герман фон Везель, мелко перебирая ногами, вошел. Тут же упал на колени перед царем и проговорил:

– Прости за дерзость мою, что вошел в покои твои, что…

– Говори! – с раздражением отозвался Иоанн. Замявшись, епископ пожевал сухие губы и проговорил слезно:

– Сегодня преданы смерти доблестные немецкие рыцари, коих, как тебе известно, любила вся Ливония! Может, они и враги твои, достойные судьбы такой, но всегда они были доблестными мужами, оставаясь настоящими рыцарями, совсем не такими, которые управляют сейчас Ливонской землей! Но лежат эти доблестные рыцари во дворе твоем обезглавленные, и поедают их собаки, все как ты приказал! Не вели казнить, но разреши исполнить долг христианский! Предай их земле!

Помолчав, царь ответил со спокойствием:

– Что ж, услышал я мольбы твои и как христианин не смогу тебе отказать! Велю выделить тебе телегу и пять гробов деревянных, этой же ночью вывези их из Москвы и похорони на кладбище, что для иноземцев. Иди! – ответил великодушно Иоанн. Епископ поклонился ему до пола и попятился к дверям…

Уже вскоре в широких старых санях были уложены друг на друга все еще пахнущие свежим деревом пять гробов с телами. Доски были прибиты скверно, меж ними зияли широкие щели, отовсюду торчали гвозди.

Снег продолжал идти. Два стрельца с факелами в руках сопровождали сани.

Вскоре прибыли на кладбище. Во тьме были видны невысокие деревянные кресты и небольшие каменные надгробия, припорошенные снегом. Лопата уже стучала о мерзлую землю, выкапывая рыцарям одну братскую могилу. Выкопали неглубоко, когда уложили три гроба, поняли, что не хватает ширины ямы, потому сверху уложили еще два. Стоя у ямы, епископ произносил негромко:

– Умоляю Тебя, Боже, смилуйся над душами всех, которых угодно было Тебе призвать предо мною, прими их в место вечного покоя Твоего, поспешите, Святые Божии, выйдите навстречу, Ангелы Господни, примите душу их и представьте ее пред Лице Всевышнего…

Стрельцы, опершись на лопаты, уныло ждали, когда епископ закончит молитву, но не выдержали, оттолкнули его и начали закапывать. Но и под грохот комьев земли, падающих на гробы, епископ продолжал молиться, осеняя их крестом.

Когда уезжали, он оглянулся на свежий холм, не отмеченный пока ни крестом, ни плитой. Вскоре снег полностью укрыл последнее пристанище доблестных тевтонских рыцарей.

* * *

Мефодий довольно скоро добрался до Пскова, но когда въезжал он в город, разразился настоящий буран – небо почернело, деревья, сломанные пополам, падали на землю, а затем пошел мощный снегопад. Укрыв голову под капюшоном, изрядно промокнув, он поторопился к монастырю, надеясь там найти Корнилия.

Подъезжая, он заметил, что вокруг Псково-Печерского монастыря, даже во время сильного снега, строилась мощная стена с башнями – все было закрыто строительными лесами. Монастырь часто подвергался разграблению врагов, и теперь, чтобы защитить его, Иоанн приказал соорудить вокруг него защитную стену.

Мефодий перекрестился и подъехал к несущим доски монахам.

– Приветствую вас, отцы! – сквозь шум ветра прокричал Мефодий. – Чего же вы в снегопад такой работаете? Глядишь, сорвется еще кто на мокрых досках! Бросали бы вы это дело! Не видно ни зги!

– Ибо трудящийся достоин награды за труды свои, – отвечал монах, – снег есть благодать Божья!

– А работаем мы, путник, денно и нощно, ибо не успеваем стену эту достроить! Должны будем достроить в следующем году, – говорил другой, – государь приказал быстрее застраивать!

– А чего же вам строителей не пришлют?

– А как же? Прислали! Только вечереет, дожди, снега начинаются – они и уходят! Только монахи остаются работать! Глядишь, может, посмотрят на нас они, да тоже за работу возьмутся! Так и дело-то быстрее пойдет!

Мефодий усмехнулся, затем все же решил узнать о том, зачем приехал.

– Отцы, скажите, где игумен Корнилий? Надобно говорить с ним, чем скорее, тем лучше!

– Опоздал ты, – отвечал монах, накидывая на плечо длинную доску, – два дня назад отбыл он в Великий Новгород! Через несколько дней вернется!

– Ох, не могу я столько ждать! – разозлился Мефодий. – Спасибо, отцы, поспешу за ним, глядишь, успею его в Новгороде застать!

– Куда же ты в такую тьму да в такой снег? Конь устал твой, глядишь, заморозишь его совсем! Вон, вся грива у него инеем покрылась! Давай оставайся на ночь в монастыре, коня твоего накормим, напоим, а утром отправишься с Богом!

Посмотрев вокруг и не увидев ничего, кроме темени и снега, Мефодий поблагодарил монахов и остался в монастыре. Там он высушил свою одежду, его накормили, и заснул он наконец в натопленной келье под шум завывающего за окном ветра…

Утром, когда Мефодий засобирался снова в путь, небо уже было ясным, снег блестел на солнце. Выехав из монастыря, глубоко вдохнул он морозный воздух и оглянулся. Монахи, что приютили его, снова были на стройке. Увидев своего гостя издалека, они помахали ему на прощание. Мефодий помахал в ответ и пустил отдохнувшего коня рысью. Покрепче привязав к ремню мешочек с куском хлеба, который дали ему перед отъездом, Мефодий надвинул капюшон на голову и направился к новгородской дороге…

На протяжении всего пути он думал о своем господине. Как он там? Не издеваются ли над ним? Не уморили голодом? Здоров ли батюшка? Тоскливо заныло у Мефодия в груди, он тяжело вздохнул. Не было у пожилого слуги семьи никогда, Алешка с Данилкой, малютки, были у него на воспитании. Мефодий с ними, как со своими сыновьями, с раннего детства возился! Как радостно было, когда Алешка стал по правую руку от государя, а Данилка добротным воеводой прославился! И что теперь? Нет, не может государь забыть о заслугах Адашевых перед Россией!

Подумав об этом, Мефодий что есть силы, ударил ногами в бока своего коня, и тот пустился стрелой по заснеженной дороге. И к позднему вечеру он добрался до Новгорода. Взмыленный конь все пытался остановиться, не хотел идти дальше, но Мефодий нещадно погонял жеребца:

– Давай! Ну же! Вперед! Бесполезная животина! Ну!

Вот во тьме уже показались купола многочисленных новгородских церквей и монастырей. Здравствуй, батюшка Великий Новгород! Но ночью снова начался буран, и вскоре во тьме пропали церковные купола, ни в одном доме не горел свет. Мефодий слез с коня, повел его под уздцы и, закрываясь рукой от ветра, начал приглядываться. Вокруг были избы. Ринувшись к первому дому, Мефодий постучал в дверь.

– Хозяева! Спасите от лютой смерти! Я заплачу вам! Замерз я и голоден!

Но не открыли ему. И немудрено – честной народ по ночам не шастает, тем более в метель. Тогда пошел он к другому дому. Стучал – не открыли. Так еще пять домов и уж думал, что суждено ему сгинуть, как услышал за спиной мужской шепот:

– Эй! Коли христианин, да без злого ума, заводи коня во двор, сам в избу заходи!

Мефодий оглянулся, пытаясь во тьме разглядеть своего спасителя. Но сильные руки забрали его коня, а сам он вошел в открытую дверь избы.

Изба была довольно просторной. Тускло горела лампада, потому Мефодий смог разглядеть лишь женщину, качающую люльку. Она настороженно взглянула на пришедшего и продолжила шепотом напевать колыбельную. Мефодий растерянно поклонился и замер. Затем на печи он увидел спящую девочку лет пяти.

– Сымай мокрые одежи, чего застрял в проходе? – услышал он шепот хозяина и поспешил снять промокшую одежду.

– Давай, давай, раздевайся! Дам тебе свои тряпки, а твои до завтра высохнут!

Хозяин прошел в горницу, и наконец они с Мефодием могли рассмотреть друг друга получше. Хозяином был крепкий, жилистый мужчина с длинными до плеч волосами, с небольшой темной бородкой. Он взглянул на Мефодия и сказал учтиво:

– Прости, отец, не разглядел, что старик! А я с тобою, как с мальчишкой зеленым!

Затем обернулся к жене и сказал строго:

– Белянка, накрывай на стол!

Женщина с трудом поднялась, и тут Мефодий увидел, что она беременна.

– Меня Архипом звать. Кузнецом я тут промышляю, – продолжал хозяин. – А ты садись за стол! В дороге, чай, сыт не будешь…

– Спасибо, люди добрые. – Мефодий поклонился хозяевам в пояс. – Думал, продрогну, не доеду до Новгорода…

– Да ты и не доехал! – усмехнулся Архип. – Кузнечные избы всегда на отшибе стоят! С огнем работаем ведь!

Жена хозяина поставила на стол чан с квашеной капустой, хлеб, горячие щи. Перекрестившись, Мефодий принялся за еду. Хозяин пристально вглядывался в него, молчал некоторое время, затем сказал задумчиво:

– На простолюдина не похож. Да и не купец, больно сухой. Кто ты, путник?

Мефодий выдержал паузу, чтобы дохлебать щи и сказал негромко:

– Это верно, не купец я и не холоп. Верный слуга я Алексея Адашева, советника государева. Вот, выполняю волю его, приехал я говорить с игуменом Корнилием! Более ничего говорить не стану!

– Видели, знаем мы вашего Адашева! Уже средь народа говорят, что он изменник!

Мефодий сверкнул глазами и проговорил, наклонив голову:

– Я Лешку и брата его Данилку с детских лет воспитывал! Они как дети мне! Не потерплю поганых слов об них!

Архип даже бровью не повел. Наступило неловкое молчание.

– Не серчай, хозяин, – сказал вдруг Мефодий, – за ночлег под крышей твоей заплачу тебе как следует…

– Не нужны мне твои деньги, – отмахнулся Архип, – чай, кузнецы – люди небедные. Я тебе по-христиански помог… Ладно, давай, старик, выпьем медовухи с тобой. У меня припрятано. С мороза оно самое то…

Архип сам принес кувшин и две чарки. Перекрестились, выпили.

– Видал я твоего Алексея Адашева и брата его раньше. Видал, – проговорил вдруг Архип и опустил глаза. Мефодий оживился:

– Где же пришлось тебе встречать их, да еще и вместе сразу? Пока братья службу государю несли, бывало, по два года не встречались из-за множества дел…

– Под Казанью, – бросил Архип и уставился перед собой.

– Да ты никак кузнецом был при государевом войске? – спросил Мефодий. – И я был в том походе, а тебя не припомню.

– Да не был я тогда кузнецом. В Большом полку служил, как все, с татарами бился. Молод был, изранен весь, – отмахнулся Архип и достал из-под сермяги какую-то темную монету на черной веревке, поднес к губам и снова спрятал.

– Доброе дело совершил, татарву бил! Вот, сейчас меньше врагов у государя, Казань, Астрахань, земли ногайские его! Осталось крымцев побить, да и все, не будет боле врагов на юге! Эх, собралась бы такая же рать, как тогда, да на Крым. Пошел бы снова татарву бить, а?

– Ну уж нет. – Архип смахнул со стола какие-то крошки. – В новый поход не пойду. Не воин я, не мое это. Хватило одного! Вдоволь нагляделся! Для ратников доспехи, сабли, наконечники копий и стрел ковать могу! Но сам биться – нет-нет!

– Молод еще да крепок! Ну, Бог тебе судья, хотя и кузнецы для войны – дело важное. Я вот стар уже, меч с трудом в руках держу! Но, коли драться, с собою на тот свет точно нескольких заберу!

Долго еще говорили мужчины. Мефодий рассказывал о своей буйной молодости, о походах великого князя Василия, в которых довелось ему участвовать, о службе Адашевым и о горе, что свалилось на их семью. Архип же рассказывал о том, как ушел из Москвы и далее про жизнь новгородскую. Счастлив он с женой, хозяйка она. Благодаря этому и голод недавний смогли пережить. Бог и во время чумы обнес. Страшно было глядеть на все это, но смогли, пережили, выдюжили!

Единственное, что не нравилось Архипу в Новгороде – люди. Привыкли они к сытой и ласковой жизни за триста лет, когда Новгородом правило вече, для формальности позволяющее различным князьям править собой, а при удобном мгновении прогоняло их. И даже присоединение Новгородской республики Иваном Великим к Москве не изменило местных людей – всегда были они себе на уме. Жадные, алчные, корыстные, словно позабывшие о христианской добродетели, новгородцы чаще других подозревались в измене, пугала близость их территориальная к вечному врагу – Литве.

– Так коли тебе так не любо все здесь, уезжай, – пожал плечами Мефодий.

– Да куда уж. И хозяйство, и дом, и семья. Осели мы тут! На веки вечные…

Мефодия уложили спать на лавку, но недолго отдыхал он – покинул дом, пока еще все спали. Метель стихла, а значит, можно ехать. Одевшись в полусухие одежды свои, Мефодий оставил на столе несколько серебряных копеек и тихо вышел. Но Белянка сама проснулась, услышав, как скрипнула дверь.

Конь шарахнулся в темноте, не узнав хозяина.

– Ну-те! Отдохнул, животина? Поехали игумена искать, некогда на лавках почивать! – прошептал Мефодий, погладил коня по морде и начал выводить его во двор. Белянка уже отворила ему ворота. Попрощавшись с хозяйкой и поблагодарив своих спасителей за приют, Мефодий ловко вскочил в седло и отправился в путь.

Ему повезло, он застал Корнилия, когда тот вместе с братией уже покидал Новгород. Вид священнослужителя сразу располагал к нему – кротость, смирение и вместе с тем высокий ум и мудрость. Мефодий упал перед ним на колени, кланялся до земли и передал все то, о чем просил передать Адашев. Выслушав его, Корнилий дал поцеловать свою сухую руку и сказал грустно:

– Слышал я об этом. Слышал, что судили Сильвестра и Адашева безих ведома. Но Сильвестр уже пострижен в Соловецкий монастырь и не покинет его вплоть до своей смерти. И Макарий, наш великий митрополит, уже пытался спасти их, но даже он не смог ничего сделать. Боюсь, сын мой, ты ехал сюда зря…

– Может быть, что-то еще можно совершить? – Мефодий взглянул на него жалобно, глаза его покраснели от выступивших слез. Корнилий тяжело вздохнул и сказал:

– Мы едем в Москву сейчас. Поглядим, может, даст Бог, спасем очерненных. Езжай с нами! Путь неблизкий, да и тебе одному опасно по русским лесам ездить!

Вскоре Мефодий уже ехал рядом с санями игумена, в душе его пуще прежнего теплилась надежда, что еще можно спасти его несчастного Алешку…

* * *

Пока Мефодий ездил среди холодных лесов, в Москве, во тьме дворцовых покоев уже решалась судьба семьи Адашевых. Уже уличен Даниил в измене, пока Алексей томился в заключении, уже отправлены за ним государевы люди, чтобы доставить воеводу в столицу. Захарьины все еще опасаются этого «семейства изменников».

Данила и Василий Захарьины чаще переговаривались в самом дальнем уголке дворца, опасаясь, что их услышат. И с ними был духовник государя Андрей. Имея достаточное влияние на царя, он решил заручиться и поддержкой могущественных Захарьиных, чтоб когда-нибудь прийти к своей мечте – надеть рясу митрополита Московского…

– Государь, чай, уже третью ночь пьянствует, – говорил Василий, – каждую ночь новых девиц к нему привозят! Быстрее бы женить его!

– Уже отправили сватов к кабардинскому князю Темрюку, – отвечал Данила, – дабы не было нам ровни при дворе…

– Как с Адашевыми и Сильвестром поступим? Мыслю, ежели оставить их в живых, не будет нам покоя, – размышлял Василий Михайлович.

– Сильвестр – слабый монах, его постриг не даст ему покинуть монастыря! А вот Лешка Адашев… – загадочно протянул Даниил Захарьин, задумался, пожевал губы. Затем тыкнул пальцем в грудь своего брата и сказал:

– Судьбу Данилки Адашева мы позже определим! Сейчас же прикажи самому верному своему человеку взять самого быстрого коня, да пусть скачет в Дерпт и навестит нашего опального Адашева…

Он вынули из-за пазухи маленький, размером с ноготок, сосуд.

– Достал у ведьмы одной! Пущай человек твой в еду и питье этого накапает! А после возвращается пусть в Москву! Так и нам спокойнее будет, и государь ничего не заподозрит!

Василий Михайлович, опасливо оглядевшись, спрятал яд под кафтаном и вскоре уже побежал исполнять наказ брата. Духовник Андрей же, погладив свою бороду, торопливо направился к государевым покоям. Лишь ему можно было входить в государевы покои в любое время.

В слабо освещенной горнице, за столом, где еще остались яства от пиршества, сидел царь. Опустив голову, он не мигая глядел в пол. На широком ложе его, срамно извиваясь перед Иоанном, сидели две обнаженные девки. Царь схватил цепкими пальцами кубок, запрокинув голову, осушил до дна, и вино разлилось по его бороде и шее. Шатаясь, Иоанн подошел к девкам, проговорив хрипло:

– Иисус говорит им: мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие, ибо пришел к вам Иоанн путем праведности, и вы не поверили ему, а мытари и блудницы поверили ему…

Он ласково погладил одну из них по лицу, другую жарко поцеловал в пухлые губы. Услышав за спиной скрип половиц, Иоанн оглянулся. В дверях стоял духовник Андрей.

– Пошли прочь, – сказал вдруг Иоанн девицам. Игривые улыбки сошли с их уст, они недоуменно переглянулись, но не торопились уходить. Тогда царь схватил со стола плеть, рассыпав по полу посуду и еду.

– Я сказал – пошли прочь, исчадия дьявола! – рявкнул вдруг Иоанн и принялся стегать девиц плетью по голым плечам и спинам. Истошно визжа, они вскочили и, руками прикрывая срам, выскочили за дверь. Духовник, брезгливо поморщившись, отвернулся, отступил в сторону. Иоанн же отбросил плеть и подошел к столу.

– Тошно мне, Андрей, – проговорил он, хватаясь за кувшин с вином. Налив из него в кубок лишь несколько капель, Иоанн, злобно оскалившись, швырнул его в стену.

– Велика твоя скорбь, государь! Недолго осталось душе страдать в одиночестве! Скоро явится невеста – не откажет тебе кабардинский князь в такой чести! – говорил духовник.

– Опротивела душе моей жизнь моя; предамся печали моей, – проговорил Иоанн, – чую, с детства около меня одни изменники! Алчные, корыстные, токмо о себе думают, как бы воспользоваться милостью моей в целях своих!

– Всем изменникам воздастся по заслугам, государь, – отвечал духовник, но царь будто его не слышал.

– Сначала мамку мою отравили. Теперь и Настю в могилу свели…Что ж, думают они, что я прощать их стану? Нет! Кончилось это время! Теперь не будет никому пощады! Всех их захлестнет огонь мести Господа, ибо не оставит он помазанника своего среди гиен голодных! Всех покарает моею рукой! Всех!

И следовало бы духовнику осадить царя после этих неправедных речей, следовало бы призвать его к смирению, добродетели, к мудрости – всему тому, чем должен обладать настоящий великий государь, но промолчал духовник Андрей. Иоанн поднял на него свои страшные глаза, красные от вина и бессонницы. Стало жутко духовнику от этого взгляда, холодный пот заструился по его спине, невольно сделал он шаг назад.

– Уходи, – сказал Иоанн, – молиться буду…

Духовник выскользнул в открытые двери, закрыл их за собой и вскоре услышал голос царя:

– Мудрый ангеле и светлый, просвети ми мрачную мою душу своим светлым пришествием, да во свете теку во след тебе…

* * *

Зима 1561 года. Москва

Когда прибыл в Москву Мефодий, столица была оживлена пуще обычного. Слуга Адашева взглянул в ожидании объяснений на Корнилия, но и сам игумен был в недоумении. Тут же отправил он молодого служку узнать, с чем связано сие оживление.

А на площади тем временем уже достраивался помост – еще слышен был стук топоров и молотков. С неба сыпался мелкий снежок.

– Никак казнить кого-то собрались, – тихо проговорил Мефодий. Прибежавший служка доложил, что казнить будут воеводу-изменника Данилку Адашева и сына его, отрока Тарха. Говорят, мол, воеводу поймали на границе с татарами, уйти хотел, как только узнал об опале брата. Услышав это, Мефодий едва не сполз с седла.

– Смирение, сын мой, смирение! – услышал он голос игумена. – На все воля Божья.

– Не Божья это воля! – злостно проговорил Мефодий. – Государева!

А народ все гуще толпился у помоста. Уже поднялся палач с широким топором в руках. Проверив пальцем его остроту, палач со всей силы вонзил топор в плаху, и народ восторженно закричал. А Мефодий, не сводя взгляда с плахи, казалось, уже не думал ни о чем. Он даже не слышал возгласов, что горланила жаждущая крови чернь, не понимал, явно ли происходящее, или снится ему дурной сон.

– Мефодий! Ты ли это? – услышал он вдруг за спиной и обернулся. Это был Андрей Курбский. Вид воеводы был мрачен. Мефодий бросился к нему, другу Лешки Адашева.

– Андрей! Что же это? – пролепетал растерянно старик, слезая с коня и разведя руки для объятий. – Что они сделали? Неужто Данилку казнить будут?

– Только не все это дурные новости, – проговорил угрюмо Курбский. – Умер Лешка Адашев в Дерпте. Уже предали земле его… Слег в лихорадке… Государь отправил людей узнать о смерти его внезапной…

– Значит… – Мефодий застыл и растерянно глядел перед собой. – Значит, я опоздал…

Седая борода его задрожала, на выцветших старческих глазах выступили слезы. Тем временем по оживлению толпы стало ясно – привезли осужденных. Мефодий, позабыв о Курбском, о коне своем, бросился в толпу, его толкали там, пихали, бранили, но он не слышал всего этого.

На помост взошел Данила Адашев, поросший бородой и волосами, а рядом – отрок, сын его Тарх. Оба были одеты в белые сермяги, морозный ветер развевал их волнистые длинные волосы. Отрок, повесив голову, щурился от ветра и дрожал. Данила же бесстрашно глядел на толпу, высоко вздымалась его могучая грудь. Мефодий смотрел на него, а в горле застыл горький ком. Он не слышал бирюча, зачитывающего приговор, не слышал вопящих голосов:

– Руби! Скорее!

– Ну! Хватит трепаться!

– Казни изменников государя!

Когда бирюч отошел, свернув бумагу, толпа заревела – они, изголодавшиеся по жестокости, ждали крови (знали бы они, что вскоре этой крови им хватит сполна!). И под этот рев палач склонил Данилу к плахе, взял топор и подошел к осужденным. Когда широкое лезвие после сильного взмаха опустилось на шею Данилы, Мефодий закрыл глаза. Теперь вокруг него не было ничего – ни ликующей черни, ни холодного серого неба, ни плахи с палачом; только звенящая тишина…

А перед глазами два маленьких мальчика, Алеша и Данилушка, смотрят на Мефодия, улыбаются искренне и светло, как могут улыбаться лишь дети. Алеша держит младшего брата за руку и внимательно глядит на воспитателя. Мефодий словно спохватывается, чувствуя, что пора спешить.

– Сейчас, Алешенька, сейчас, – приговаривает он и торопится к ним, ускоряя шаг, думая о том, что батюшка мальчиков осудит его, что Мефодий не выполнил того, что было поручено. И он будто бежит, бежит, спотыкается, а мальчики – один сосет палец, а другой чешет светлую голову – не становятся ближе к нему, даже, наоборот, отдаляются. И он кричит, что есть силы, пока просто окликая, как много лет назад, когда они убегали в бор и, хихикая, прятались там от воспитателя в высокой траве, но теперь, когда они все дальше и дальше, растворяются в накрывшей все вокруг белой мгле, ему становится страшно.

– Алешенька, – сдавленно произносит он, – Алешенька, Данилушка…

Когда открыл глаза, то увидел на краю плахи две окровавленные головы с застывшей на лицах маской смерти. Лицо Даниила вытянулось, рот широко открылся, отрок Тарх полузакрытыми глазами глядел в толпу, а из-под голов с помоста, журча, лилась алая кровь.

– Данилушка-а-а! – вырвался из груди и горла хриплый крик. – Данилушка!!

Толпа оборачивалась и с недоумением глядела на кричавшего, всхлипывающего старика, рвущегося вперед. Кто-то толкнул его, кто-то отстранился, как от чумного. А Мефодий уже ничего не слышал, не видел, просто кричал, и слезы катились по его скуластым щекам, пропадая в стариковской седой бороде. Внезапно сильные руки схватили Мефодия и вывели из толпы. Это был Курбский.

Полуживого его посадили на коня и отвезли куда-то, почти бессознательного. Очнулся, когда дали понюхать уксусу. Постепенно приходя в сознание, он узнал слугу Курбского – Ваську Шибанова, и самого Андрея Михайловича. Оказалось, князь привел Мефодия в свой дом. Горница была полутемной, скорый зимний вечер был близок. Горели лучины и лампады у образов.

– Ну, живой? – осведомился Васька, заглядывая в красные от слез глаза старика. Мефодий, не видевший ни смерти Алексея, ни его тела, ни могилы, смутно верил в его гибель, но казнь Данилушки была свежа в памяти и возникла перед глазами сразу, едва он пришел в сознание. Снова к горлу подступил горький ком, и старик, закусив до боли грубый свой кулак, зажмурился, всхлипнул, и снова хлынули слезы. Но смог себя сдержать, чтобы не разрыдаться – негоже было перед Курбским.

Князь торопился.

– Я отправляюсь в Великие Луки. Там государь оставил меня воеводой. Хочешь – поехали со мной, будешь при мне служить, – предложил он старику. Мефодий утер слезы и посмотрел отрешенно на Курбского.

– Никому больше служить не стану, – проговорил он, – нет боле никого из тех, кому я был предан. Искоренено гнездо Адашевых… Отправляйся на войну, Андрей, служи России и государю. Я же отправлюсь… подальше от… всего…

Мрачный Курбский с сочувствием и сожалением поглядел на разбитого старика, затем отвернулся, двинув желваками. Ничего не говоря, Мефодий ушел, пошатываясь. Тихо скрипнула за ним дверь. Курбский стоял некоторое время, глядя Мефодию вслед, повел плечом, подавил в себе тяжелый вздох. Шибанов не дал растянуться тяжелой тишине, бросился за шубой, кою опомнившийся Курбский медленно и с усилием, будто под неведомым бременем, надел на себя.

– В путь, княже?

Город опустел от мороза. Рогатки загораживали узкие улочки, рядом несли караул стрельцы, медленно расхаживая взад-вперед и греясь у разведенных костров. В окнах теремов и слободок горел уютный домашний свет. Во дворах заливисто лаяли собаки. Над притихшей Москвой возвышались башни и стены Кремля, а за ними виднелись массивные, золоченые купола соборов, вечных безмолвных свидетелей всей жизни столицы…

Когда проезжали мимо пустой площади, где сегодня расстались с жизнью Данила Адашев с сыном, увидели, как разбирают эшафот, складывая доски в телеги. Ветер несмело и утробно завывал, гоняя по земле порошу.

– Глядел я на эту казнь сегодня и думал, что ты, Андрей Михайлович, последний, кто был подле Адашева и Сильвестра! – проговорил мрачно Шибанов. – Как бы и на тебя не обрушился гнев государев! Боязно мне за тебя…

Курбский круто развернул коня, взглянул на почти построенный собор Покрова Пресвятой Богородицы[45], все еще стоявший в лесах, и вспомнил невольно о битвах под Казанью, вспомнил Адашевых и всех тех, кто был там с ним плечом к плечу. И государь, улыбающийся, светлый, молодой, не развращен своими коварными советниками, и все свершения великие еще впереди…

Глядя на возвышающийся в сумерках собор, князь ответил, перекрестившись:

– Господь рассудит…

2015–2017 гг.

Примечания

1

Отсюда и далее – все даты по новому стилю.

2

Иван I Калита – родоначальник московской ветви Рюриковичей, великий князь (1328–1340), внук Александра Невского.

3

Кумган – азиатский кувшин с носиком и крышкой.

4

Дети боярские – сословие в России (XIV–XVIII вв.), несшее обязательную службу и получавшее за это земли. Также основная часть русской тяжелой конницы. Могли происходить из семей как бояр, так и дворян.

5

Окольничий – второй думный чин Боярской думы, при получении которого было возможным возглавить полк, приказ.

6

Татары называли его Ор-Капы.

7

Уже после смерти Василия Немого родится его дочь Марфа. По иронии судьбы спустя годы она станет супругой сына Дмитрия Федоровича Бельского – Ивана, видного в будущем воеводы.

8

Источники упоминают трех сыновей Михаила Юрьевича Захарьина: Иван Большой, Василий и Иван Меньшой. Так как об Иванах Михайловичах не осталось какой-либо информации, кроме дат смерти, и оба они скончались достаточно рано, ради упрощенного изложения был умышленно назван один из них.

9

Первые школы на Руси были основаны еще в X веке при монастырях и назывались «училищами».

10

Имеется в виду разгром Москвы ханом Тохтамышем в 1382 году.

11

Пищальники – нерегулярный тип войска, пехота в русском войске (XV–XVI вв.), вооруженная пищалями (огнестрельным оружием).

12

Стряпчий – придворный чин, дворцовый слуга, отвечавший за царскую «стряпню» (платья, подушки, полотенца и т. д.).

13

Охабень – широкий кафтан с откидным воротником и прорезями для рук в широких рукавах.

14

Тут имеется в виду покорение Казанского, Астраханского и Крымского ханств.

15

Спальник – придворный чин в XV–XVII вв., в обязанности которого входило одевание государя и дежурство у его постели.

16

Родителями Настасьи Петровны были Евдокия Иоанновна, дочь Ивана Великого, и татарский царевич Худай-Кул, названный в крещении Петр Ибрагимович.

17

Кравчий – придворный чин, управляющий стольниками, также отвечает за государев стол.

18

Имеется в виду Иван Михайлович Шуйский, младший брат казненного Иоанном Андрея Михайловича Шуйского.

19

После смерти Василия III князь Юрий Васильевич получил от отца княжество Углич, в котором жил с раннего детства. Ф.И. Скопин-Шуйский в итоге стал советником слабоумного князя, но реальная власть в княжестве принадлежала боярину Д.Ф. Палецкому, на дочери которого в 1547 г. женился Юрий Васильевич.

20

Тесло – род топора, у которого лезвие перпендикулярно рукояти, как у мотыги.

21

Рында – оруженосец, телохранитель при государе. Одевались в белые кафтаны, пошитые серебром. В руках были золотые бердыши (или топорики).

22

Упомянутый ранее князь Иван Воротынский, погибший в неволе при Елене Глинской, был женат на Анастасии Ивановне Захарьиной, родной племяннице Романа Юрьевича и Григория Юрьевича Захарьиных. От этого брака родилось три сына – Владимир, Михаил и Александр. Но, нужно отметить, Воротынские никогда не пользовались влиянием родственников, ибо и без того обладали достаточной родовитостью.

23

Сутыря – от глагола «сутырить», что означало «спорить», «вздорить».

24

Нестяжатели – монашеское движение, выступающее за аскетический образ жизни духовенства (XV–XVI вв.). Их главными противниками были иосифляне (последователи Иосифа Волоцкого, доказывающие необходимость богатства Церкви).

25

Многие источники (в том числе иностранные) так называли Черное море, так как в старину оно активно использовалось мореходами из Руси.

26

Бахтерец – доспех, собранный из металлических колец и пластин. Нечто среднее между кольчугой и кирасой.

27

Бармица – кольчужная сетка на шлеме, закрывающая шею, плечи, затылок.

28

Пропаренные, высушенные, толченые ячмень или овес в виде муки.

29

Ростиславль – заброшенный в XVIII веке древнерусский город. Сейчас Московская область.

30

Кул-Шариф – эмир, имам, глава мусульманского духовенства в 30-50-е годы XVI века, почитаемый герой среди мусульман, возглавлял оборону Казани в 1552 году.

31

Альд Мануций (1449–1515) – книгопечатник, издатель, изобретатель курсива. Печатал труды античных авторов и философов.

32

Джироламо Савонарола (1452–1498) – доминиканский священник, монах, позднее – диктатор Флоренции.

33

Отсюда и далее – цитата заимствована из сочинения А.М. Курбского «История о великом князе Московском».

34

Пророк Даниил (VII в. до Р. Х.) описывал образ Бога, явившийся ему в видениях, седовласым старцем в белой одежде.

35

Прежнее название Астрахани.

36

Мария Тюдор – старшая сестра юного короля Эдуарда VI (ум. 1553) и будущей королевы Елизаветы I. Королева Англии в 1553–1558 гг.

37

Официальное наименование – ландмейстер.

38

Ландтаг – выборный представительный орган, дворянское собрание.

39

Русские называли Нарву Ругодив. Для простоты изложения город будет упоминаться под названием Нарва.

40

Комтурство – феодальная единица на территории рыцарских орденов; комтур сопоставим с феодалом.

41

Ландмаршал – должность главнокомандующего в орденских войсках.

42

«Помогать – Защищать – Исцелять» (нем.) – девиз Тевтонского ордена.

43

После гибели царевича Дмитрия, который был по счету третьим ребенком в семье, родились сын Иван (1554), дочь Евдокия (1556) и сын Федор (1557).

44

Волочайка – распущенная дама (стар.).

45

Собор Василия Блаженного.

Content

Виктор Александрович Иутин
Кровавый скипетр

Вступление. О героях романа

Часть первая. Великий князь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая. Казань

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть третья. Накануне

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания