Владислав Бахревский

Царская карусель. Мундир и фрак Жуковского

Часть первая

Быть бессмертным

Белёвские маркитанты

Уездные русские города, как цветы на лугах. Красота их природная, Божья, не напоказ. Цветы цветут, чтобы жить. У людей то же. Красота – хлеб души.

Белёв на горах, как на облаках, но в куполах его, хоть все подняты высоко, нет гордыни человеческой. Белёвские купола, будто огоньки свечей.

На всяком малом русском городе история копной сена на возу. Ни телеги не видно, ни лошади, ни возницы. Был Белёв уделом черниговских князей, был Литвой и даже вотчиною беглого хана ордынского Улу-Ахмета, основателя Казанского царства. Дарили Белёв другому основателю – Запорожской сечи – князю Вишневецкому. А как перестали ходить волны человеческих бурь по русской земле – Божией милостью забыли о Белёве добытчики царств и вечной славы. Тут и установилась жизнь. Уездную мудрую жизнь доморощенные пророки – потатчики русских несчастий – называли и поныне ругают мещанской. Господи, да не исчезнет в России Россия!

Как земля, имеющая в сердце своем великий огонь, хранит о нем непроницаемое молчание, так и народ русский.

Мы – окаменелая гроза. Без кресала искры не высечешь.

И вот она, краткая история одной искры, от которой возжена романтическая русская литература и, пожалуй что, и сам русский литературный язык. Но сначала о кресале, о вековом и главном промысле жителей Белёва.

Один наш современник, почитавший себя громовержцем Парнаса, древний промысел маркитантства представил как племенное занятие иудеев. Народы, дескать, бьются насмерть, а маркитанты, и с той стороны, и с этой, – люди одного помета и одних интересов: нажиться на чужой крови.

Когда страну разоряют на глазах, в любом толке чудится истина. Но быстрых разумом Невтонов русская земля рождала со времен царя Трояна, а должно быть, и ранее того.

Раньше ли, может, и совсем уже поздно, в турецкие войны, белёвские мужики нашли для себя промысел небезопасный, а пожалуй что, и весьма опасный, да ведь прибыльный: войну кормить, поить, табачком баловать. Барабанщики в барабаны – белёвские мужики колеса дегтем мазать. Загрузили фуры и поехали. Дорогу маркитантам вороны указывают.

Наш рассказ о временах, когда на Днестре, на Дунае фельдмаршал Румянцев с генералами Потемкиным да Репниным добывали России Черное море и Тавриду. Далеко до Днестра, до Дуная еще дальше, но белёвские носы учуяли запах пороха.

Вот и пал в ножки господину своему, надворному советнику Афанасию Ивановичу Бунину, крепостной его человек крестьянин Силантий Громов:

– Отпусти, батюшка, раба своего с фурой.

Афанасий Иванович – человек в Белёве именитый, градоначальник, предводитель дворянства. Однако ж величаться перед мужиками почитал унизительным. Да и сердцем был в батюшку, в Ивана Андреевича. Такой же податливый до добрых дел. Людей своих Афанасий Иванович знал и любил.

Силантий мужик расторопный, но невезучий, баба ему одних девок рожает, разбогатеть мужицким горбом надежды нет. Однако ж, слава богу, желает богатства дому своему, стало быть, и барину.

– Оброк, батюшка, уплачу, как ваша милость укажет, – поспешил прибавить Силантий.

Афанасий Иванович бровкою не шевельнул: куда, мол, денешься, но очи-то свои ясные, вельможные, поприщурил вдруг:

– Вот что, Силантий. Далекую дорогу избрал ты счастья своего поискать. Ну так и о барине не забудь. Привези-ка ты мне, Силантий, турчаночку младую. В гаремах ихних пошукай, чтоб всем приятелям моим была на зависть: вот и весь твой оброк.

Маркитантский промысел да барское вожделение отведать страстей и сластей таинственного Востока – таково тесто для пирога русского романтизма.

Рабыни

В пылающих Бендерах сгорела прежняя жизнь турчанки Салихи – все ее шестнадцать весен. Была ли она женою – одной из четырех – бендерского паши, или всего лишь наложницей – о том забыто. Афанасия Ивановича распаляло другое: его рабыня – истинная насельница гарема!

Красавицу-турчанку Силантий Громов выискивал среди одиннадцати тысяч пленных, взятых в Бендерах. Женщины тоже причислялись к пленным. Салиха и сестра ее Фатима достались бывшему сослуживцу Афанасия Ивановича майору Муфелю. Посылая турчанок в Белёв с маркитантом Силантием, Муфель выправил для них бумагу на проезд. В бумаге говорилось: пленные Сальха и Фатьма отданы надворному советнику Бунину, градоначальнику Белёва, на воспитание и, по изучению русского языка, приведение в православную греческую веру.

Эту бумагу Афанасий Иванович положил пред очи супруги Марии Григорьевны.

– Что за блажь нашла на майн херца Муфеля! Совсем обасурманились, на турок глядя! Рабынь в подарок прислал! Ладно бы смокв или вина бочонок – рабынь! – Афанасий Иванович ужасно горячился, сдвигал к переносице брови, пот со лба, о платке позабыв, отирал ладонью. – Завтра же отправлю подарочек обратно!

– Больно дорого станет! – Глаза Марии Григорьевны глядели прямохонько в душу Афанасия Ивановича: лукавит батюшка, ишь распыхался. Вздохнула, перекрестилась. – Знать, Господь так судил: потрудимся во имя Его. Пусть на две православные души станет больше. Ну, как они, бедняжки?

Домоправительница Василиса бегала во флигелек поглядеть тайком на турчанок.

– На полу сидят. Ножки калачиком.

– Вестимо, на полу. Татарского рода. Ты вот что, – распорядилась Мария Григорьевна. – Прикажи ковер постлать да подай им пирогов, каши гречневой с бараниной, – смотри, свинина для них хуже отравы, – и кофию не забудь.

– Дорога у них была дальняя. Не завелись ли вошки, – предположила Василиса.

– Чем гадать – баню истопи.

– Ну, коли без меня все устраивается, – решил Афанасий Иванович, – я пошел к делам.

Шмыгнул в кабинет, облачился в турецкий шелковый халат, запалил кальян и возлег на персидском диване. Все это было батюшкино. Иван Андреевич тоже имел к Востоку душевную тягу.

Старшую из турчанок Афанасий Иванович видел мгновение, но разглядеть успел. Турчанки сидели в фуре, ожидая участи.

Силантий-плут кланялся, состроив виноватую рожу:

– Вместо одной две, батюшка! Сестры. Сестер приказано не разлучать.

На турчанках черные покрывала, Афанасий Иванович поднял паранджу на старшей. Смуглое, нежное! Ласковые губы, брови сросшиеся, но уж такие аккуратные. И глаза! Боже мой, глаза! Черным огнем полыхнули и скрылись за стрелами ресниц.

– Бей-эфенди! – поклонилась, поняла: перед нею господин.

«Бей-эфенди!» – пело в Афанасии Ивановиче тончайшее из наслаждений.

Слышал: турки падают в обморок, когда возлюбленная с балкона показывает избраннику всего лишь – пальчик.

Ах, эта бархатная смуглость, эта беззащитная нежность. И совершенство!

Афанасий Иванович, потягивая кальян, смотрел на портреты панов Буникевских. Самый старший в железной шапке, в латах, трое в жупанах с оселедцами.

– Да, господа! Вы меня понимаете.

И пытался сообразить, как бы наведаться во флигелек – мимо Марьи Григорьевны, мимо Василисы, мимо стоглазой, стоустой дворни…

А за обедом Афанасий Иванович узнал: Марья Григорьевна определила турчанок в няньки Вареньке и Катеньке. Вареньке шел третий годок, а Катенька еще ручки из пеленок не умела вытащить.

Дитя барского греха

Сальха – по-русски. Русский язык ленив правильно выговаривать иноземные слова. Салиха и Фатима превратились в Сальху и Фатьму. Салиха значит «праведная». Православному человеку не понять, как можно быть праведницей – в гареме. Но потому и сказано: не судите! В гаремах жизнь строжайшая. Иная жизнь, нежели в избе, где кучились по три и по пять семейств. Иная жизнь, иные заповеди.

На Востоке есть возлюбленные, но нет мужей. На Востоке муж – господин жизни женщины. Люби, коли любится. Терпи, если господин хуже горя. Главное, помни: талисман благополучия – в послушании.

Аллах не отдал Фатиму русскому Богу, простудилась, проболела неделю и ушла в кущи рая. Не стало и Сальхи. Пленницу крестили. Явилась миру Елизавета Дементьевна Турчанинова. Восприемниками новокрещенной пожелали быть сама Мария Григорьевна и дворянин, православный поляк, Дементий Голембовский, знаток псовой охоты.

Войне с турками пришел конец. Замирились, разменялись пленными, но все турецкие женщины остались в России. Госпожа Турчанинова получила гербовую бумагу с титлой: «К свободному в России жительству».

Салиха, может, и тосковала по сладкому дыму сухой виноградной лозы, по пресным лепешкам, по густому аромату цвету из его лоха, по розовой кипени миндаля, по зовам муэдзинов и необъятной синеве родного неба. Но грех ей было жаловаться на новую жизнь.

Усадьба Буниных стояла на холме над просторами пойменных лугов Большой Выры. С этих лугов усадьба смотрелась крепостью. Две башни со шпилями, деревянная стена забора, высокий дом о восьми окон в ряд. Массивная, на польский лад, крыша – вровень с башнями. На краю холма деревянная церковь. Весною холм пламенеет хладным огнем сирени. И все это – усадьба, зеленый дым ветел, сирень, яблоневые сады, оранжереи – все это поднято над землею любовью соловьиных восторгов.

Усадьба была построена возле родового имения Буниных, село Мишенское, в трех верстах от Белёва по Волоховской дороге. Коли град Белёв был продолжением природы, то усадьба и подавно.

Жила Елизавета Дементьевна во флигеле. Стол имела сытный, вкусный. Русскому языку, чтению, письму ее учили старшие дочери Афанасия Ивановича и Марии Григорьевны – Авдотья и Наталья. Им в год приезда Сальхи было шестнадцать и четырнадцать лет.

Языку Елизавета Дементьевна научилась быстро, говорила чисто, слов не корежила: слух имела отменный, а грамоту не осилила. Иное дело счет: соображала быстро. Русскую меру поняла: пуды, фунты, золотники, сажени, аршины, вершки, ведра, четверти, кринки…

Ключница Василиса хозяйственный дар Сальхи приметила и взяла себе в помощницы. А как стара стала, сама передала ей ключи, и Мария Григорьевна на такую замену была согласна.

Но тут-то и случился грех.

Мария Григорьевна родила Афанасию Ивановичу одиннадцать детей. Выжили пятеро: Авдотья, Наталья, Варвара, Екатерина и сын Иван. Ивану было восемь лет, когда в Мишенское привезли турчанок. Супругу свою Афанасий Иванович звал «барыня» и, должно быть, побаивался. Во флигелек наведывался под покровом ночи, озираючись и затаиваясь. Мария Григорьевна шалости «бея-эфенди» терпела. Лишать девственности юных крестьяночек – привилегия крепостников несокрушимая, а тут гурия из гарема: хоть привяжи – сбежит.

«Барыня» резонно полагала: Кот Котофеевич откушает заморской сметанки и угомонится. Не тут-то было! Пришлось терпением запасаться надолго.

А жизнь шла себе. Выдали замуж Авдотью Афанасьевну. Супруг ее дворянин Алымов служил начальником таможни в Кяхте. Велика матушка Россия, далеко до Кяхты, и, чтобы не тосковать по дому, Авдотья взяла с собою младшенькую Екатерину. Вот и убыль в доме. Красавица Наталья тоже в девках не засиделась. Нашла счастье в Туле, из Буниной стала Вельяминовой. Иван уехал в Лейпциг, в университет.

Тут-то Афанасий Иванович и расхрабрился. Превратил избу турчанки в покои Шахерезады и сам пристроился в жители старой сказки.

Елизавета Дементьевна хоть и носила крест, но в душе оставалась Сальхой. Коли господин избрал тебя женою для любви, – радуйся и будь покорна байбиче: старшая жена – хозяйка дома. Увы! Мария Григорьевна турецким порядкам была не учена. Распорядилась не пускать Сальху на порог барских покоев, а Вареньке указала с любимой ее нянюшкой не токмо не здороваться, но видя – не видеть, слыша – не слышать. Занозистая пошла жизнь в благополучном Мишенском.

Елизавета Дементьевна трижды приносила деток Афанасию Ивановичу, все девочек, и всех в младенчество Бог прибрал.

В 1781 году вернулся в родное гнездо Иван Афанасьевич. В голове – Гегель, в сердце – Вертер. Любовью пылал к девице Лутовиновой, но кто они – Лутовиновы, когда у батюшки давний сговор с графом Григорием Григорьевичем Орловым, с генерал-аншефом, с самой историей Государства Российского, не говоря о многих тысячах душ приданого.

Афанасий Иванович в решении своем был тверд, и влюбленное сердце Ивана, выученика немцев, пыхнуло свечой и погасло. Говорили: «жила лопнула».

От одного горя не очнулись – новая страшная беда. Умерла в родах Наталья, дочку ее, младенца, Аннушку, а с нею старших сестриц Машу и Дуню привезли к бабушке в утешенье.

Два года в Мишенском не замечали, зима ли на дворе, лето ли… Нов 1783 году, 29 января, в день Игнатия Богоносца, а также чтеца Мокия-мученика, Елизавета Дементьевна родила сына.

Афанасий Иванович был в Москве. Сбежал от белёвской провинции, от мишинских несчастий. В Москве он имел на Пречистенке свой дом, богатый даже по московским меркам, с большим садом, с оранжереей. Родить сына в пятьдесят семь лет – геройство не ахти какое, однако ж приятели бокалы поднимали с почтением: молодец! Но тотчас сочувствовали: сын незаконнорожденный, стало быть, без родового имени и даже без отчества.

Афанасий Иванович примчался в Мишенское. Нужно было избавить младенца от подлого звания: сын суки.

В церковно-приходской книге священник записал: «Вотчины надворного советника Афанасия Ивановича Бунина у дворовой вдовы Елизаветы Дементьевны родился незаконнорожденный сын Василий». Новорожденный, однако ж, избавлен был от позорного званья сучонка: в крестные отцы и в усыновители новорожденному был избран Андрей Григорьевич Жуковский, старый друг Афанасия Ивановича, любитель поиграть на скрипке.

Андрей Григорьевич был киевский помещик, но достаток имел самый скудный, жил с супругою, с Ольгой Яковлевной, на харчах друга, во флигеле. Быть восприемником, дать сыну благодетеля фамилию и отчество Жуковский счел за Божию награду.

Нашлась и крестная мать. Варе Буниной шел пятнадцатый год. Заливаясь слезами, упала в ножки маменьке, прося позволения быть восприемницей нового жителя ковровых покоев Шахерезады.

Птахой выпорхнул из груди Марьи Григорьевны многолетний гнев на рабыню свою, выпорхнул и рассыпался в прах. Дочерние слезы смыли пепел обид. Благословила.

Родился 20-го, а 30-го января – Собор Вселенских учителей и святителей Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоустого.

Дали младенцу имя Василий.

Промысел Божий. Незаконнорожденный сын третьестепенного барина и рабыни турчанки, рожденный под малым городишком посреди русской земли, униженный меж людьми с первого вздоха – у Господа стал среди первых: царем поэтов и учителем царей. Один его ученик – император России, будет коронован земным венцом, другой, чья держава – Русское Слово, – незримым нимбом вечной славы.

А покуда в Белёве появился дворянин Василий Андреевич Жуковский.

Первая заповедь новорожденного: не имей сто слуг, имей мудрую мать.

В марте, пока дороги не распустило, Афанасий Иванович укатил в Тулу, и Елизавета Дементьевна, оплакав судьбу, укрепя сердце любовью, явилась вдруг с младенцем пред очи Марии Григорьевны.

Поклонилась, положила драгоценность свою у ног повелительницы и, пятясь, отступила к порогу.

– Ишь, ребятишками раскидались! – сдвинула брови «барыня». – Варвара, подними Васеньку да мне подай.

С булькающими в груди слезами, кинулась Варенька перед младенцем, подняла, поднесла.

– Губастенький – добрая душа. Смугляночка. Очами синими ты нас не проведешь – быть тебе кареглазым. – Глянула на мать: – Знаю, Лисавета, твоей вины нет. Бери ключи, веди дом по-прежнему. А Васенька отныне – мой.

Узнавши, что дома тишь и благодать, Афанасий Иванович прикатил в усадьбу в майское цветение. Возблагодарил Бога за сына и распорядился: церковь разобрать, сложить из бревен часовню на кладбище, а вместо деревянного храма – строить каменный, на века.

И тут выяснилось: хозяин Мишенского ездил в Тулу отнюдь не бездельничать. Нашел жениха Варваре Афанасьевне. Не хотелось Вареньке покидать матушку, Васеньку, родное Мишенское. Но что она, воля дочери, против воли отца. У Петра Николаевича Юшкова каменные дома в Туле, в Москве. Красив, богат, какого рожна слезы лить!

О сыне Афанасий Иванович тоже не забыл: записал в Астраханский полк сержантом.

Белёвские кружева

Собачек тоже ведь любят до безумия, а тут ласковый толстячок с изумленными, со сверкающими от восторга глазками. Васенька на что ни поглядит, то и чудо.

Возьмет веретено и смотрит, смотрит. Палочка и палочка, а пусти – бегает, как живое, нить сотворяет.

– Васенька, – спросит Мария Григорьевна, – что ты усмотрел в этой палочке?

– Победителя зимы.

– Зимы?! – ахнет Мария Григорьевна. – Господи! Так оно и есть. Из шерсти – нить, из нити – варежки.

На Васеньке уморительно милый халат – копия черного бархатного халата Афанасия Ивановича. К Васенькиным черным глазкам. А рубашка к личику – розовая, как утро. Полотна тончайшего.

Запретов в доме для Васеньки не писано. На зависть мастерицам лежит на полу, перекатываясь туда-сюда. Мытый, скребаный спозаранок пол светелки хранит спасительную прохладу.

– Летом на полу токмо и житье! – вздыхает Ефросиньюшка, рассыпая веселый треск коклюшек. Ефросиньюшка бабушка бабушек, но личико у нее без морщин, глазки маленькие, веселые. Её кружево – святая простота, да ведь и красота святая.

Васенька, подкатясь к Ефросиньюшке, смотрит на кружево и шепчет, шепчет. Слов не разобрать, а личико пресерьезное.

Мария Григорьевна, не утерпев, встает, показывает девкам, чтоб передвинули кресло, и тоже принимается разглядывать работу Ефросиньюшки. Белёвские кружева – слава города. В заморских землях по кружевам только и знают: есть, мол, в русских далях Белёв-городок, в том городке у каждой бабы коклюшки от сокровенных мастеров, сами плетут узоры.

– Чудо ты мое, Ефросиньюшка! – качает головою Мария Григорьевна. – Глазки у тебя с копеечку, руки разве что чуток поболе Васенькиных, узор немудрен, нити те же, а кружеву твоему цены нет. Ты-то, Васенька, выглядел Ефросиньюшкину тайну?

Мальчик хмурится.

– Я, бабушка, иное выглядываю.

– Ну-ка, ну-ка!

– Сама говоришь: в нашем кружеве – сердце русское. Вот я и смотрю, где оно, в какой ниточке.

– До чего же ты нежданный, Васенька! – изумляется Мария Григорьевна. – И в седую голову не придет, чего у тебя на уме. Эй, Паранька, изюму принеси! Да кипятком чтоб ошпарили.

Васенька благодарно прикатывается к бабушкиным ногам: изюм да чернослив любимые лакомства.

– Паранька! – кличет вдогонку барыня. – Полотенце не забудь! Да намочи полотенце-то!

Параньки все нет и нет, и Васенька поглядывает на дверь, надув губки. И – расцветает! Явилась! Вскакивает, бежит навстречу.

Паранька принимается отирать барчонку руки, приговаривая:

– Потерпи еще малешко! Я отбирала изюм-то! Чтоб позолотей, покрупней.

От Параньки пахнет сеном, и Васенька рад потерпеть. Но вот глиняная кружка, полнехонькая, у него в руках. Боясь просыпать жданную сладость, он подходит к бабушке и щедро отсыпает ей горсть. Вторая горсть – Ефросиньюшке, а дальше – по порядку. Когда очередь доходит до Параньки, у барчука в глазах сомнение, но он отважно вытряхивает последки в Паранькину пригоршню и недоуменно глядит в кружку. Нижняя губа сама собой прячется под верхнюю, ресницы хлопают, и он поспешно лезет под стол.

Мария Григорьевна перстом указывает Параньке на дверь, та перелетает комнату, и уже через мгновение под стол вползает блюдо с изюмом, с черносливом, с финиками.

Молчание, сопение, но вот скатерть приподнимается, и бабушке, Параньке, мастерицам сияют благодарные, полные непролившихся слез несравненные Васенькины глаза.

Шестилетний прапорщик

В светелке барчонок увалень, а на дворе в него вселялся неугомон. Носится, как ласточка. Выкрикивает что-то непонятное, но уж такое счастливое. Дуня, Машенька, Аннушка Вельяминовы припускаются за братцем – на самом деле он им дядюшка, – и звон тут, и вихрь, прыжки с крыльца, кувырки с горы, взлеты на гору с криками, с визгами.

Одно останавливало Васеньку. Он даже замирал, когда, пусть даже издали, видел турчанку Сальху – Елизавету Дементьевну, ключницу. Она проходила мимо него в доме, она не видела его во дворе, хотя иной раз была совсем рядом. Она не ласкала его, не окликала и никогда не оглядывалась.

Может, поэтому во всей усадьбе была единственная дверь, перед которой он обмирал. Та дверь вела во флигель, где жила ключница. Ему было стыдно и страшно, но он, не умея пересилить терзающую тягу, прибегал к этой двери, стоял, ждал и, наверное, умер бы, если бы она вдруг отворилась.

Но он не умер, когда в летний зной увидел дверь отворенной. Он подкрался и заглянул в комнату. Елизавета Дементьевна сидела на ковре, по-турецки, скрестя ноги. В прекрасной ее руке, в длинных пальцах, как голубой цветок – пиала.

Елизавета Дементьевна повернула голову, увидела его, и глаза ее вскрикнули. Васенька отпрянул от двери и бросился бежать, и долго стоял среди сиреневых кустов, не желая идти к людям.

Однако ж все пошло по-прежнему, да ведь ничего я не случилось, но Мария Григорьевна углядела-таки Васенькино неспокойствие.

Развлекая, принялась читать ему и внучкам поэму немца Христофора Мартина Виланда «Оберон, царь волшебников». Языкам не была научена, читала по-русски, пересказ Василия Лёвшина. С Васеньки тут и сошла задумчивость. Объявил себя рыцарем Гюоном, всем репьям головы поотсекал. Меч ему Андрей Григорьевич из дуба выстругал, а Дементий Голимбиевский подарил старый охотничий рог. Мария Григорьевна тоже в стороне не осталась. Своими руками сшила алый плащ, а из старых сундуков достала треугольную шляпу.

Рыцарские игры Васенька не чаял без Маши Вельяминовой да без Аннушки Юшковой. Обеих внучек Мария Григорьевна держала при себе. Маша сиротка. Аннушка родилась недоношенной, жизни в ней было, как в пузырьке воздуха на луже, врачи помочь не умели, а бабушка не сдалась. В печурке выдержала, выходила, у Бога вымолила. Девочки и были Васиным воинством.

Однажды сгоряча забежали с Машей в заросли крапивы, и хоть на помощь зови.

– Я тебя спасу! – сказал Вася и проломил в крапиве тропу, сам острекался, а сестрицу уберег.

– Хочешь, тайну тебе открою? – страшным шепотом спросила Маша.

У Васи пылали руки и ноги, но страданий он не выказывал.

– Хочу.

– У меня мамы нет и у тебя нет. Когда мы вырастем, ты будешь папа, а я мама.

Маша наклонилась и поцеловала Васеньку в обе щечки.

Васенька снова загрустил.

– Уж такой уродился, – говорила о нем Мария Григорьевна. – То удержу не знает – юла, а то не растормошишь.

И впрямь. Был море-океан, стал озерцо тихое. Игры с девочками оставил, прилепился к Андрею Григорьевичу, к крестному.

Были они, что старый, что малый, – молчальники. Уединятся на пригорке, под зарослями сирени. Сидят, молчат. Перед ними луга, село Фатьяново, Васькова гора. Андрей Григорьевич повздыхает, возьмет из футляра скрипку, и пошел пожикивать смычком по струнам.

Окутает Васино сердечко золотом звуков да и пустит росток в небеса, под облако, и выше, выше, в синеву и до самого, должно быть, солнца. Вася голову подопрет кулачком, смотрит, смотрит. На клубящийся поток серебристых ив вдоль Семьюнки, на древние ветлы по берегам Выры, на изумрудную благодать влажного, теплого травяного царства.

– До слезы? – спросит Андрей Григорьевич.

– До слезы, – признается крестник.

– Ах, Вася, до слезы! Соловьи и скрипка – ничего лучше нет.

– А коростель?! – удивится Вася.

– Скрип-то?

– Се – голос лугов.

– Голос лугов, говоришь? – призадумается Андрей Григорьевич. – Доброе у тебя сердце, Вася. Такое сердце каждого, кого встретишь в жизни, обогреет и посветит каждому. Добро неиссякаемо, как солнце. Добро и есть дитя солнца.

Хорошо жилось барчонку в Мишенском, да ведь всё до поры. Вольная жизнь кончилась в самый разгар летнего счастья.

Сначала пришла бумага от тульского губернатора: сержант Астраханского полка Василий Андреевич Жуковский произведен в прапорщики.

Следом за письмом приехал Афанасий Иванович, привез из Москвы учителя-немца. Прапорщику было шесть лет, а грамоты не знал. Еким Иванович должен был научить барчонка чтению по-немецки и арифметике.

Школу устроили во флигельке, где жил Андрей Григорьевич. Его комнаты были в одной половине, а через сени – жилище педагога и класс.

Первый урок крестника Андрей Григорьевич просидел на крыльце, радуясь за Васю: до наук дело дошло! И что такое? Учитель заорал, затопал ногами, ученик заплакал.

Андрей Григорьевич поспешил уйти подальше от дома: гранит наук – он и есть гранит. Афанасий Иванович потакать Васиным горестям запретил: ученье без розги – пустая трата времени.

На другой день снова слезы, снова немецкий лай.

На третий на учебу Вася шел, будто на казнь, гладя под ноги, почитая всех родных людей предателями.

Не прошло десяти минут с начала урока – бешеная ругань, детский вопль и потом тихое, безнадежное подвыванье.

– Ольга Яковлевна! Что же делать-то нам? – Андрей Григорьевич за голову схватился. – Войти к ним, поглядеть?

– Погляди! – У Ольги Яковлевны глаза тоже были на мокром месте.

Распахнул Андрей Григорьевич запретную дверь – Боже ты мой! Вася в углу, коленями на горохе, а учитель ищет в чане с водой розгу погибче.

Андрей Григорьевич к барыне. Барыня подхватилась и во флигелек. Васю на руки, немца кулаком по роже:

– Высечь мерзавца и пусть катится на все четыре стороны.

Немца, на радость дворне, высекли розгами, приготовленными для милого Васеньки, но деньги заплатили и даже дали лошадей до Тулы.

И вот она – свобода! Корневище древней ветлы удобнее дивана. Зеленый луг до горизонта, но тянет, тянет к себе дубрава на Васьковой горе. Васька разбойник. У него есть еще одно имя – Кудеяр. Смельчаки ищут на Васьковой горе Кудеяров клад. Клад не простой, проклятый, откроется тому, кто знает вещее слово. Васенька не о кладе мечтает, ему бы вещее слово. Ради сей тайны пристрастился книги читать. Русской грамоте научил Андрей Григорьевич. Русских книг у барыни целый шкаф. Васеньку Сумароков очаровал.

Вижу будущие веки,

Дух мой в небо восхищен;

Русских стран играйте реки,

Дальний океан смущен;

В трепет приведен он нами,

В ужас вашими водами.

Сидя на корневище ветлы, Васенька глядел на бочажки Семьюнки, на Выру, а дальше Ока. Ока на себе корабли носит. Васенька пытался представить все русские реки, струящиеся, и напористо текущие, и мчащиеся без удержу. Коли столько вод соединится в одно – впрямь ведь будут ужасны, ужаснее самого океана.

И очень нравилась Васеньке еще одна строфа из «Дитирамба»:

Тщетно буря возвевает

Дерзкий рев из глубины;

Море новы открывает

Нам среди валов страны.

Наступают россы пышно,

Имя их и тамо слышно.

Васенька представлял себе пышно наступающих россов: Афанасия Ивановича, Андрея Григорьевича, – белёвского полицмейстера, белёвскую пожарную команду в медных касках.

– Имя их и тамо слышно! – восклицал Васенька с восторгом, и ему казалось, что слова эти он сам сложил одно к другому.

Отставка перед школой

В ноябре 1790 года тульский наместник Михаил Никитич Кречетников призвал на службу сердечного своего друга Афанасия Ивановича Бунина. Афанасию Ивановичу исполнилось семьдесят пять лет, но старости ни в костях не чувствовал, ни в крови.

Бунины наняли на три года дом на Киевской, на главной улице Тулы, перевезли мебель и все семейство, не забыли Елизавету Дементьевну и Андрея Григорьевича с Ольгой Яковлевной.

Из Мишенского ехали санным путем. Санный путь как сладкий сон.

А в Туле своя сказка. Крепость с башнями, Триумфальные Екатерининские ворота, генеральские дома.

Дом Буниных тоже был генеральский, принадлежал директору ружейных заводов Жукову.

В первое городское утро Афанасий Иванович пригласил Васю в кабинет. Сам в красном мундире, при орденах.

– Примерь-ка, друг мой! – Домашний портной по имени Лука, по прозвищу Выпивоха, держал на плечиках офицерский мундирчик.

Шил на глазок, но ни единого изъяна не сыскал Афанасий Иванович в работе кудесника иглы.

– Отменно, Лука! Скажи Елизавете Дементьевне: отпускаю тебе четверть вина. Но пить по чаре в день.

– По две бы, – поклонился Лука.

– По три! – расщедрился Афанасий Иванович. – Ну а нам, друг мой Васенька, пора на службу. Ты у генерал-поручика, у Михаила Никитича, младший адъютант. Заодно подадим прошение об отставке. В дворянскую тульскую книгу тебя записали, чего еще нужно? Седьмой год, пора браться за учебу.

В тот же день прапорщик в отставке Василий Андреевич Жуковский был принят в пансион Христофора Филипповича Роде.

И опять пошли печали. Новый воспитанник оказался самым младшим в пансионе, к тому же ребята проучились пять месяцев, наверстывать программу надо по всем предметам.

Афанасий Иванович пригласил для Васи в домашние учителя Феофилакта Гавриловича Покровского, преподавателя Главного народного училища, любимца просвещенной Тулы. Покровский слыл за поэта и мыслителя. Статьи в журналах подписывал не иначе как «Философ горы Алаунской».

Первый урок в доме Буниных Феофилакт Гаврилович дал ученику в присутствии Марии Григорьевны и Варвары Афанасьевны, приехавшей к матушке в гости. Начал с декламации стихов Михаила Никитича Муравьева, наставника цесаревича Александра. Прочитал «Избрание стихотворца»:

Природа, склонности различные вселяя,

Одну имеет цель, один в виду успех;

По своенравию таланты разделяя,

Путями разными ведет по счастью всех.

…Я блеском обольщен прославившихся россов,

На лире пробуждать хвалебный глас учусь

И за кормой твоей, отважный Ломоносов,

Как малая ладья, в свирепый понт несусь.

Варвару Афанасьевну Юшкову Покровский тотчас очаровал. Явила к чтецу свою высокую милость и Мария Григорьевна: Михаилом Матвеевичем Херасковым пронял:

Не славь высокую породу,

Коль нет рассудка, нет наук;

Какая польза в том народу,

Что ты мужей великих внук?

От Рюрика и Ярослава

Ты можешь род свой произвесть,

Однако то чужая слава,

Чужие имена и честь.

…Раскличь, раскличь вздремавшу славу,

Свои достоинства трубя;

Когда же то невместно нраву,

Так все равно, что нет тебя.

Славу Васеньке кликать было рановато, и учителю с отроком сделалось скучно, едва они остались один на один. Васенька немножко окаменел, учитель же, погруженный в свои заоблачные материи, принял его за безнадежного тупицу.

Не везло Васеньке с учебой. В пансионе занятия шли с перерывами. В марте 1791 года жестоко простудился Афанасий Иванович и сгорел. Гроб отвезли в родовую усыпальницу. Певчие, руководимые Андреем Григорьевичем Жуковским, пели так, что по барину плакали и мишенские, и фатьяновские, дворяне и чиновники Белёва… Хороший был человек.

Возвращаться в Тулу не стали, сначала дороги развезло, а тут и лето.

Поучился Васенька у Роде только осень и зиму. Весной пансион закрылся. Опять перерыв. В августе поступил было в Тульское Главное народное училище, да угодил под пристальные взоры Покровского.

Ох эти учителя! Чем более талантов у наставника, тем печальнее участь воспитуемого. Быть учителем народа, тем более народов, много проще, чем быть учителем ребенка, а отрока и подавно.

Розанов проглядел Пришвина, оставя по себе ненависть, светочи елецкой гимназия – не нашли даровитости в Бунине, Покровский, достигший чина главного наставника в Тульском Главном народном училище, чуть ли не первым своим приказом исключил из числа учеников Василия Жуковского: «За неспособность».

Слава богу, дома занятия были постоянными. Читали французские романы, немецкие тоже были в чести.

Незатейливо устраивалась Васенькина жизнь. Незатейливая, но счастливая.

Завязи драм

Весной 1792 года, когда закрылся пансион Роде, из Кяхты в Тулу приехала Екатерина Афанасьевна. На первом же балу ее признали первой красавицей губернии, а губернский предводитель дворянства Андрей Иванович Протасов тотчас и посватался.

В Мишенское на лето прибыли четырьмя семействами: Бунины, Вельяминовы, Юшковы, Протасовы.

Протасов был из белёвских, владел деревенькой Сальково. Погостив у тещи, Андрей Иванович увез супругу к себе. Расстаться с милым Мишенским, по которому тосковала в Кяхте, было грустно, и, скрашивая разлуку с родными, Екатерина Афанасьевна увезла с собой Васеньку.

Все просто, естественно. Никаких тебе пророчеств, но судьба сама загадывает наперед, сама стучится в дверь.

Индюк Покровский, выказывая дамам ученость и дар искусного декламатора, читает над шестилетним Жуковским «Избрание стихотворца». Где же знать педагогу – он приветствует славу русского романтизма.

Забирая Васеньку в Сальково, Екатерина Афанасьевна не ведает, чему быть из ее привязанности к сводному братцу.

Утро. Андрей Иванович уехал с управляющим глядеть поля, и Екатерина Афанасьевна завтракает с Васенькой в беседке. Вокруг цветник, из сада посвисты иволги. Екатерина Афанасьевна любуется Васенькой.

Забавный хомячок изросся. Теперь сей мальчик пригоден в пажи хоть для самой Екатерины Великой. Тонок в талии, плечи держит развернуто. Черные кудри по плечам. Глаза карие, в них ум и радость. Ресницы на половину лица. Брови – дамам смерть – черные, шелковые, самим Господом нарисованные. А над бровями – чело. Свет и высота. Лицо смуглое, но кажется белым. Должно быть, из-за нежности румянца.

– Ты прямо ангел утра! – смеется Екатерина Афанасьевна. – Я исскучалась по русскому лету. Своди меня в мир чудес.

Васенька тотчас вскакивает, подает сводной сестре маленькую, но удивительно сильную руку и бежит.

Екатерине Афанасьевне приходится поспевать за проказником. Бегут с пригорка в травы. Травы высокие, влажные. Загадочные цветы липучки истекают багряным медом. От жаркого запаха кашки кружится голова, а в ребристых крошечных чашах манжетки огромные бриллианты, веющие прохладой. Над кашками бирюзовые стрелочки стрекоз, на цветах изумрудные июньские жуки.

– Васенька! Васенька! Я упаду!

Не внемлет. Они вбегают в березовую рощу и запинаются на мгновение перед поляной незабудок.

– Это – чудо! – соглашается Екатерина Афанасьевна, но вожатый еще крепче сжимает ее руку и, не смея ступать по цветам, ведет краем поляны, между берез, между черноголовых, на высоких ножках, подберезовиков и – быстрый взгляд, палец к губам: молчи!

Екатерина Афанасьевна не понимает, крутит головою: ах! Среди колосящейся высокой травы живое сокровище: золотое, алое, иссине-черное.

– Кто это?!

– Фазан.

– Но откуда ты знал о фазанах? Ты в Салькове впервой!

Вася даже не улыбается, и Екатерина Афанасьевна роняет не без испуга:

– Ты – необычный мальчик! Ты сам – чудо. Васенька, милый, оставайся таким же добрым, каков ты у нас теперь.

И замирает, глядит испуганно, загадочно. Она уже поняла, что беременна. Она любит то, что в ней, и, помня Наталью, холодеет от ужаса.

А холодеть-то следовало бы Васеньке.

В то утро он спросил Екатерину Афанасьевну о самом для себя мучительном.

– Моя бабушка – Мария Григорьевна, но кто моя мама?

И Екатерина Афанасьевна не смогла ни солгать, ни промолчать.

– Сальха. Елизавета Дементьевна.

– Я знал! Я знал! – закричал Васенька. Хлынувшие слезы потянули его к земле, поставили на колени. – Я – турок!

Все дороги ведут в Рим

Молились Богу, затепливали перед иконами свечи, строили храмы, вознося над Россией кресты, но в сердцах имели язычество. Их раем была Древняя Греция, их вожделением – Древний Рим. О «благородных» речь, о дворянстве.

Мужики сохранили Христа России, лапотники.

Осенью 1792 года Юшковы, отъезжая в Тулу, Васеньку забрали с собой. Учиться. Жизнь в доме Петра Николаевича Юшкова, советника Тульской Казенной палаты, была поставлена по образцам европейским.

Тетушки Варвары Афанасьевны со стороны Буниных азбуки не знали. Матушка, урожденная Безобразова, любительница чтения, обошлась без французского, без немецкого, а дочки – извините! Варвара Афанасьевна по просьбе дирекции составляла репертуар губернскому театру. И не только находила нужное, волнующее публику, но даже разучивала с актерами роли. Трудами Варвары Афанасьевны Тула приобщалась к высокому искусству: «Цинна» Корнеля, «Британик» Расина, «Магомет» Вольтера… Как же без Вольтера? Масон Петр Николаевич Юшков был другом масонов Новикова, Хераскова, Тургенева… А Вольтер всему тайному заводу то же, что часам стрелки.

Вот и в Туле на сцене римляне, английские королевы, немецкое рыцарство.

Настольная книга у отрока Васеньки «Житие славных в древности мужей, писанное Плутархом».

Семейное чтение вслух? Август Готли Мейснер «Публий Сципион после сражения при Каннах». Такое чтение не токмо полезно – прямая необходимость для дворянского звания. Россия все время распространяется, России нужны неудержимые в стремлениях полководцы, несокрушимого духа воины.

В доме ждали приезда Марии Григорьевны с неразлучной Елизаветой Дементьевной. Девочки готовили подарки: клеили коробочки для секретов, секреты – приданое куклам, кружева, вышивки.

– Я подарю драму! – объявил Васенька. – В драме Мейснера главный герой Сципион. Спаситель Рима Марк Фурий Камилл лишь помянут, а это герой героев. Я напишу о Камилле.

И вот гостиная превращена в театр. Спектакль, как и положено, платный. Кресло стоит десять копеек, но за стоячие места денег не берут.

Сочинитель припал к щели в ширме. В самом центре залы бабушка Мария Григорьевна и рядом Елизавета Дементьевна – мама! Петр Николаевич сидит рядом с мамой. Васенька закрывает глаза: «Боже мой!» Ни единого слова в голове, а ведь трагедия писана его рукою, его сердцем. Васенька бросается к окну. На подоконнике спасительные листы.

Звон колокольчика. Слуга зажигает свечи вдоль рампы. Голос с небес гремит, как гром:

– «Камилл, или Освобожденный Рим». Сочинение Василия Андреевича Жуковского.

Пришлось воспользоваться услугами Феофилакта Покровского: у него голос Зевса. Сенаторы в тогах занимают свои места. Старшая из четырех сестер Юшковых Анна – консул Люций, задыхаясь от страха, – это приняли за бурю актерских чувств – начинает монолог.

Ночью великий Рим захвачен варварами, их привел ужасный Бренн. Но слава, слава богам! Капитолий устоял. Священные гуси храма Юноны разбудили римскую кагорту, и враг остановлен.

Сенаторы вынуждены решать два вопроса: первый – о жизни и смерти, второй – о чести и вечном позоре.

Люций Мнестор призывает заплатить дань Бренну. Се путь позора, но жизни, ибо за честь придется заплатить гибелью. Положение безвыходное. Тут-то и является Камилл. Сверкая золотом картонных доспехов, он объявляет сенаторам, что готов биться с галлами насмерть. Сенаторы в смущении, но Камилл бежит сражаться, сталкиваясь перед ширмой с вестником Лентулом. Лентул – Маша Вельяминова. Она без запиночки объявляет: великий воин и полководец Камилл гонит Бренна вон из Рима. Рим спасен. Снова появляется Камилл и пространно рассказывает о побоище. Закончить монолог ему не дают девицы из прислуги. Они втаскивают на сцену умирающую Олимпию. Олимпия – кровь с молоком, ей семнадцать. Служанки ставят ее на ноги перед Камиллом.

Заломив руки, умирающая вопит на весь дом:

– Зри во мне Олимпию, ардейсную царицу! Жизнь мою я приношу в жертву вечному Риму!

Громадная царица падает на руки героя, и Камилл, будучи меньше убиенной чуть не вдвое, держит ее из последних сил и все-таки роняет.

Зрители рукоплескали, а Васенька смотрел на маму. Мама плакала. Мария Григорьевна утирала ее лицо своим платком и вдруг обняла. Тут они обе расплакались.

Изведавший славы человек пропащий. Васенька в тот же вечер принялся сочинять новую трагедию. Называлась трагедия «Госпожа де ла Тур».

Уже на следующий день пьеса была закончена и представлена на суд. Режиссером вызвалась быть сама Варвара Афанасьевна. Приближая сценическое искусство к жизни, местом постановки она избрала столовую. Первое действие – завтрак. Завтрак так завтрак. Главные герои трагедии сели за стол, и слуги подали им мороженое и огромный торт. Герои-примы начали с мороженого, а труппа, не будь дураком, тоже кинулась к столу. Трагедия обернулась счастливым пиршеством.

В ожидании службы

Судьба, судьба… От солдатчины, пусть и в офицерском звании, Жуковского избавил боготворивший вахтпарады Павел I. На службу Василий Андреевич отправился двенадцати лет от роду. Место службы Нарвский полк, где некогда тянул лямку майор-секунд Афанасий Бунин.

Полк стоял в Кексгольме, повез отрока-офицера друг батюшки майор Дмитрий Гаврилович Постников.

Шел ноябрь 1795 года.

Побывали в осеннем Петербурге, добрались до Кексгольма. Город-крепость стоял на острове. С одной стороны Ладожское озеро, с другой река Вокша.

«Милостивая государыня матушка Елизавета Дементьевна! – писал Василий Андреевич в Мишенское. – Здесь я со многими офицерами свел знакомство и много обязан их ласкам. Всякую субботу я смотрю развод, за которым следую в крепость. В прошедшую субботу, шодши таким образом за разводом, на подъемном мосту ветром сорвало с меня шляпу и снесло прямо в воду, потому что крепость окружена водою, однако по дружбе одного из офицеров ее достали. Еще скажу Вам, что я перевожу с немецкого и учусь ружьем».

В январе прапорщику стукнуло тринадцать, а когда тебе тринадцать, военная жизнь – наслаждение. Чего еще желать? На тебе мундир, треуголка, ты при шпаге! Крепость – сама история. Ворота обиты железными шведскими панцирями. В шлоте за десятью дверьми содержится наитайнейший безымянный государственный преступник.

В городе Василий Андреевич видел двух сестер Емельяна Пугачева, двадцать лет отсидевших в шлоте. Кексгольм – их вечное поселение.

А что торжественнее военных праздников?!

Перед новым, 1796 годом в крепость приезжал граф Суворов. В честь героя многих славных сражений с бастионов прогремел орудийный салют.

Одна печаль томила прапорщика: бумага о зачислении в полк задерживалась.

Ладога замерзла, растаяла, лед унесло в Неву. Мокрое лето сменилось мокрой осенью. И вдруг курьер: 6 ноября скончалась матушка-императрица – Екатерина Алексеевна Великая.

Вступивший на престол Павел Петрович, во всем противореча царственной матери, тотчас издал указ о запрещении приема недорослей на военную службу.

И здравствуй, Мишенское! Василий Андреевичу зело разохотился до пирогов, до белёвских гостиных, до сладостных ученых бесед с такими же неучами, как сам. И тут Мария Григорьевна очнулась.

– Васенька, в службу не взяли, поместий у тебя нет. С твоим ли умом в приживалах век коротать? Сама тобою займусь.

Свет учения

Свой четырнадцатый год Жуковский встретил в московском доме Петра Николаевича Юшкова, на Пречистенке. Приехали из Мишенского как раз 29 января.

Зима всякое место в России наряжает в боярское платье, а Москве рескриптом императора Павла Петровича указано сугубо прибраться и похорошеть до марта: в марте коронация.

Москва прибиралась и хорошела, но города Жуковский не увидел. Мария Григорьевна праздности не терпела. С дороги отоспались, в санки – и мимо Университета в Университетский благородный пансион.

Высоколобый вельможа, в мундире со стоячим шитым золотом воротником, с крестом на ленте, встретил просителей ободряющей улыбкою.

Инспектор Антон Антонович Прокопович-Антонский педагог прирожденный: на будущего воспитанника поглядел с благожелательным удовольствием. Сначала ученик, потом уж и прошение.

– Что вы, друг мой, читали в последнее время? – спросил инспектор. – По-русски или, коль сведущи-та, на иноземных языках?

– Переводил для практики с немецкого «Избранные повести и басни» Мейснера. По-французски перечел на днях роман Бернардена де Сен-Пьера «Поль и Виргиния». По-русски «Анакреонтические оды» Хераскова.

– Утешительно-та! – Антон Антонович взял с полки тоненькую книжицу, что-то отчеркнул красные карандашом. – Это вам-та!

Жуковский прочитал отмеченное: «Главная цель истинного воспитанника есть та, чтоб младые отрасли человечества, возрастая в цветущем здравии и силах телесных, получали необходимое просвещение и приобретали навыки к добродетели, дабы, достигши зрелости, принесть отечеству, родителям и себе драгоценные плоды правды, честности, благотворений и неотъемлемого счастия». На обложке: «Взрослому воспитаннику Благородного при Университете Пансиона для всегдашнего памятования».

Ни сама Мария Григорьевна, ни тем более Василий Андреевич не понимали, с чего такое радушие, о том и позже ни единого слова не будет сказано, даже во времена дружбы воспитателя и воспитанника.

Разгадка глубоко лежала, но была проста: Бунин – такой же «каменщик», как директор Университета Иван Петрович Тургенев, как сам Прокопович-Антонский, как страдалец Новиков.

Инспектор поклонился Марии Григорьевне:

– Плата за год 275 рублей. Особо прислуга, а также надобно приобрести-та серебряный столовый прибор-та. Наши воспитанники едят на серебре-та.

Деньги были внесены тотчас: Мария Григорьевна успела порасспросить, сколько станет ей учение Васеньки. В следующие два дня портной пошил синий форменный фрак, и пансионер, жаждущий святого товарищества, явился на учебу.

Пансион имел три ступени: по два класса на ступень.

Новичка сразу же провели на собеседование. Оно было доброжелательным, но въедливым. Воспитанника Василия Жуковского определили в первый класс средней ступени.

Надзиратель Иван Иванович Леман показал ученику его комнату. У окон и у стены – десять кроватей. Одиннадцатая возле двери.

– Это моя, – сказал Леман по-немецки.

– А где я спать буду? Под иконою? У стены? Но это лучшее место! – Новый воспитанник был несказанно рад, всё ему представлялось лучшим: само вступление в пансион, сама неведомая пока что жизнь.

– Воспитанник Жуковский! Извольте говорить по-французски или по-немецки! Разве вас не ознакомили с правилами? – в голосе надзирателя сталь.

– Это от чувств! – признался Васенька уже на чудесном французском. – Я помню: по-русски изъясняться дозволено только в неучебные дни. Должно быть, в воскресенье и по большим праздникам?

– Так, так! – сказал Леман.

– И еще ведь в каникулы?! Весь июль!

– Так, так! – голос надзирателя потеплел.

Дежурный наставник шел по коридору, звеня серебряным колокольчиком.

Отворились двери классов, ученики, высыпая в коридор, тотчас строились в две шеренги.

Леман подвел Жуковского к былиночке с кудряшками, розовыми щечками, с готовым для смешинки ртом.

– Теперь вы пара, – сказал надзиратель.

Мальчик ростом был на полголовы ниже.

– Вам сколько лет? – спросил мальчик.

– Четырнадцать.

– А мне тринадцать! – просиял и подал руку: – Александр.

– Великий?

– Нет, я не Македонский. Тургенев.

– Василий Жуковский.

– Фамилия незнакомая, однако ж звучит многообещающе.

Они понравились друг другу.

Шествие двинулось в столовую. Перед широко открытыми дверьми, а из дверей потоки света, у темной стены стол без скатерти и удивительная надпись: «Ослиный стол».

Четыре места из шести было занято.

– Большинство предпочитает неизвестность, но такая слава – тоже слава! – сверкнул озорными глазами Тургенев и указал на круглый, торжественно сервированный стол посреди столовой. – Здесь насыщают бренную плоть выдающиеся зубрилы и гении от Бога. Цвет пансионата, благороднейшие из благородных. Впрочем те, у порога, тоже благородные.

Кушанья подавали надзиратели.

– Счастливейшие минуты! – шепнул Тургенев. – Наши тираны, доносящие о каждом вздохе и чохе начальству, – в роли слуг.

Все было вкусно. Среди пансионеров Жуковский приметил ровесников, но добрая половина – дети. В низшие классы принимали с девяти.

– Казармой не попахивает? – наклонясь, спросил Тургенев.

– Мне казарма тоже нравилась.

– Вы – феномен! – признал обретенный друг, и в этом признании подвоха не было.

Первое огорчение пришлось испытать сразу после обеда. Оказалось, Александр – полупансионер. Живет на Моховой, в здании Университета, совсем рядом. Его батюшка Иван Петрович Тургенев – директор Университета, просветитель, отыскавший для России в провинциальном Симбирске светоча Карамзина.

– Не беда, что спать нам в разных дортуарах, – утешил Александр. – В восемь утра мы, которые полу-, уже в Пансионате и только в шесть вечера покидаем его благословенные стены… Записывайся к Баккаревичу на русскую словесность – и мы будем неразлучны.

Пансионат предлагал своим воспитанникам программу пространнейшую: история русская, всемирная, естественная, логика, математика, механика, физика, география, статистика, право, артиллерия, фортификация, архитектура, мифология, русский язык и словесность; языки: латынь, французский, немецкий, английский, итальянский, иностранная словесность, рисование, танцы, верховая езда, фехтование, ружейные приемы, военные построения. Всего осилить было невозможно, и пансионеры имели право избрания основных предметов. Выбор Жуковского: обе истории, словесность, языки французский и немецкий, рисование.

Жизнь определилась.

В два часа пополудни Тургенев привел его в аудиторию, где лекции читал Михаил Никитич Баккаревич.

«Аудитория» – пело в груди дивное и, может быть, самое-самое из всех ученейших слов.

Скамьи и столы – амфитиатром, под потолок. Жуковский зачарованно воззрился на высоты, но Тургенев положил руку на плечо, усаживая на скамью первого ряда.

– Парнас – путь к ослиному столу. Сверху профессор с кузнечика, а для нас он должен быть великаном.

Бессмертные

И вот он – великан.

Среднего роста, среднего лица… Михаил Никитич Баккаревич вошел в аудиторию, словно бы сомневаясь, сюда ли, а если сюда, – нужен ли? Просеменил к столу, уронил из под мышки несколько томиков и, не поднимая глаз на пансионеров, принялся искать среди книг нужную. Все разом отодвинул. Чуть ли не скачком очутился за кафедрой, и нет человека – пламень.

– Уже прекрасное светило

Простерло блеск свой по земли

И Божии дела открыло.

Мой дух, с веселием внемли;

Чудяся ясным толь лучам,

Представь, каков Зиждитель сам!

Вы узнаёте? О нет, вы только начинаете прозревать…

Когда бы смертным толь высоко

Возможно было возлететь,

Чтоб к солнцу бренно наше око

Могло, приблизившись, воззреть,

Тогда б со всех открылся стран

Горящий вечно Океан.

– О-ке-а-аан! – продекламировал Баккаревич, прикрывая глаза веками. – «Горящий вечно Океан». Кто из пиитов российских, из римских, греческих проникал мысленным взором в суть материи, в суть эфира Вселенной?

Там огненны валы стремятся

И не находят берегов;

Там вихри пламенны крутятся,

Борющись множество веков;

Там камни, как вода, кипят,

Горящи там дожди шумят.

Ломоносов! Ломоносов, други! Мы, сирые, отдали нынче сердца свои автору «Вертера», автору «Коварства и любви», Лоренсу, Стерну, Оссиану, Юнгу… Вот вы! – Баккаревич сбежал с кафедры и остановился перед Жуковским. – Вы впервой на моей лекции. Кому из властителей дум принадлежит ваше сердце?

– Оберону, – пролепетал Жуковский.

– Оберону. Стало быть, Христофору Мартину Виланду. Но я говорю вам: Россия забудет Сен-Пьеров, Юнгов и даже Макферсонов. Бессмертно имя Ломоносов!

Баккаревич превратился в истинного великана. Медленно, величаво прошел на кафедру, обвел глазами аудиторию.

– Почему я так уверен? Да потому, что русская прасодия, стало быть, сама ритмика русского стихосложения выявлена из строя русского языка – Ломоносовым. Может быть, окутанные тьмой лжезнания потомки наши века через два, через три не будут знать од Ломоносова, его переложений псалмов, его размышлений по поводу Северного сияния, но пиитам нашего пресветлого будущего придется пользоваться его открытием, его строем речи. Его и Державина! Гавриил Романович, слава богу, жив, здоров. Он наш современник, он творит. Но знайте! Он – бессмертный. Ученые мужи будут помнить Феофана Прокоповича, Тредиаковского, Сумарокова, Петрова, Попова, Струйского, а вот стихи будут читать – через века – Державина.

Цари! Я мнил, вы боги властны,

Никто над вами не судья,

Но вы, как я подобно, страстны

И так же смертны, как и я.

И вы подобно так падете,

Как с древ увядший лист падет!

И вы подобно так умрете,

Как ваш последний раб умрет!

Воскресни, Боже! Боже правых!

И их моления внемли:

Приди, суди, карай лукавых

И будь един царем земли!

Почему это прекрасно? Да потому, что в груди у нас от стихов Державина, от стихов Ломоносова возникает музыка. Музыка неуловимая, ибо является отзвуком гармонии Вселенной. Помните главное: стихотворный язык есть музыка. Вот к чему стремитесь. Берегите музыку в себе, если она зазвучит, запоет в вашей крови. И страшитесь! Страшитесь осквернить музыку. Убить сей дар Всевышнего может одно-единственное слово. Не гоняйтесь за странностями, дабы увлечь читателей измышлением таинственности. Строго соблюдайте, чтобы рифма покорялась рассудку как своему царю. Избави вас бог быть рабами рифмы!

Когда лекция была закончена, Тургенев шепнул Жуковскому:

– Он говорит с нами так, будто все мы пииты! – засмеялся. – Ты чувствуешь в себе Вселенскую гармонию?

– Чувствую! Александр, я ничего еще не знаю, но я чувствую!

– Тебе бы братца моего старшего послушать. Увы! Мы ему не ровня, он уже студент.

Дома

Быть столичным жителем – пусть прежней столицы – все равно, что иметь орден. Во дни коронации император Павел Петрович вдруг посетил Университетский пансион.

Посещение было нежданным. Пансионеров строили в коридоре, когда император уже появился в дверях. Стремительно пробежал перед фронтом онемевших от восторга юношей и мальчиков. Развернулся, пошел к выходу, и тут без команды, без подсказки грянуло: «Ура! Ура! Ура!» Павел повернулся. Строгое лицо озарила улыбка, серые глаза сделались солнечно синими.

«Господи, благодарю Тебя! – молился Васенька Жуковский, ложась вечером в постель. – Я видел императора! Он прошел так близко, что воздух восколебался. Я дышал в тот миг одним воздухом с повелителем России».

Трогал губы и рассматривал руку, словно она могла позолотеть.

«Господи! Повторимо ли такое счастье?»

Распорядок в пансионе был строже, чем в Кексгольмской крепости, но Жуковский исполнял всякий его пункт с наслаждением.

Подъем в пять. Замечательно! Утренние звезды прекрасны. Они трепещут перед рассветом, они, как слезы, готовые сорваться с ресниц… С шести до семи – подготовка домашних заданий. Голова с утра, как родник. В семь в столовой общая молитва, чай. Можно бы и посытней, но учиться легче. Уроки с восьми до двенадцати. И пожалуйста – обед! После обеда свободное время. Пища улеглась в животе, сонливость прошла – снова занятия. С двух до шести. Еще час на повторение пройденного. И вот он – ужин. Вечерняя молитва, глава из Библии. Быть чтецом – награда. Жуковский удостаивался сей чести. Его место за круглым столом – постоянное.

В девять грустный колокольчик зовет ко сну. Васенька даже ждет этого звона. День вмещает в себя необъятное: века, императоры, дивные творения древних, звон шпаги, конь, дерущий гордую голову…

Щека касается подушки. И – мама! Мама сидит по-турецки, скрестя ноги. У нее гибкий стан, у нее удивительные брови, но улыбается она, не поднимая век.

– Мама, расскажи мне о турецкой жизни.

– О турецкой? Ах, Васенька, то был сон… И ты спи. Пусть тебе приснятся звезды.

Он хочет возразить, но перед ним разверзается небо с огромными, как яблоки в мишенских садах, звездами. И ни Большой тебе Медведицы, Лебедя, Орла. Звезды пылающим пунктиром, алмазными гнездами! Красота надмирная.

В субботу вечером за Васенькой приезжала Варвара Афанасьевна, всегда сама. Но весной из пансиона его стал забирать учитель, приглашенный к сестрицам: Варвара Афанасьевна кашляет кровью. Для чахоточных весна – испытание. Пережить бы…

Варвара Афанасьевна московской весны не пережила.

Сразу после похорон Юшковы поднялись семейством и уехали в Мишенское.

Васенькина первая самостоятельная дорога домой началась в день поминовения бессребренников Космы и Дамиана. До Тулы доехал за два дня. В Тулу Мария Григорьевна прислала за ним свой тарантас и своего кучера Егора.

Выехали в Мишенское при звездах, до жары. Дорога белела, как Млечный Путь над головою.

В полночь отгремела гроза. Омытое дождем небо было прозрачное – родник. На донышке звездный песочек.

– Подреми, барин, – посоветовал Егор. – Чуешь, сон-травой пахнет?

Ночь, но земля пахла солнцем. Теплые потоки воздуха перемежались холодными струями. Ехали то к небесам, то на вершины холмов, то в бесконечные сумерки пойменных низин. Светало.

Василий Андреевич задремал, а пробудился от хохота.

Тарантас стоял над рекою. Кучер поил лошадей, а в реке, саженях в десяти, плескались бабы.

– Бесстыжье племя! – крикнул Егор, видя, что барин пробудился.

– Сам бесстыжий! – откликнулись купальщицы. – Не твоя речка, наша.

– Божья! – возразил Егор. – Вот соберу сарафаны – попляшете!

– Мы тебя самого голяшом пустим! – осердилась бабья заводила.

– Не народ – разбойники! – сказал Егор в сердцах. – Пори его не пори!

– Сам небось поротый! Сними портки, поглядим! – пуще прежнего хохотали купальщицы, выпрыгивая по-рыбьи из воды: мы – этакие.

– Поехали, Егор! – попросил Василий Андреевич.

– Девки, чего теряетесь, угостите барчука. Он вас денежкой подарит! – крикнула заводила.

Пятеро или шестеро девок кинулись не за сарафанами, за лукошком. Егор уже садился на козлы, когда они обступили тарантас.

– Земляника-то луговая. Слаще меда! Отдарись, барин!

Василию Андреевичу попался серебряный рубль.

– Ведьмы! – крутил головою Егор, нахлестывая лошадок. – У них барин свихнутый. Сам ходит в чем мать родила, и вся дворня у него разголяшенная. Не бери, Василий Андреевич, в голову. Дурость бесстыдная. Гля-ко! Дрофы! Дрофы! Господи, уже макушка лета.

Василий Андреевич, поворотясь, смотрел на птиц, на плывущую из-под колес землю. Егор запел потихоньку:

Отчего, братцы, зима становилась?

Становилась зима от морозов.

Отчего, братцы, становилась весна-красна?

Весна-красна становилась от зимы-трещуньи.

Отчего, братцы, становилось лето тёпло?

Становилось лето тёпло от весны от красной.

Отчего, братцы, становилась осень богата?

Осень богата становилась от лета от тёпла.

«Господи! – осенило Василия Андреевича. – Вот она, моя тоска. Я ведь по русскому языку исскучался. Господи, награди меня дивом русской речи».

На него снизошел сон, а пробудился, когда на небесах проступали белёвские яроснежные церкви, столп надвратного храма Спасо-Преображенского монастыря, храмы Кресто-Воздвиженской обители.

– Егор! Егор! – окликнул Васенька.

– Что, барин?

– Ока, Егор!

– Она самая.

И вот она, любимейшая из дорог – в Мишенское, две колеи через зелено-золотое море травы и лютиков. Каждая чашечка столь обыкновенного цветка сияет, будто единственная в мире.

– Егор, погляди! Коршун!

– Ястреб, барин. Се – ястреб.

Жуковский смотрит на белые колеи. Над колеями легкое воспарение мельчайшей пыли. Пыль пахнет знакомо сладко: запах родины.

Они въезжают во двор, окруженные дворней. Все радуются барину.

– Пригожий! Пригожий! – слышит он девичьи шептанья.

Успевает отдать поклон, но его тотчас подхватывают под руки, ведут в дом.

У Марии Григорьевны в руках икона Богородицы. Васенька прикладывается. Ищет «бабушкиной» руки для поцелуя, но слышит строгое:

– У матушки напервой целуй.

Матушка выступает из-за спины благодетельницы. Лицо в слезах и в сиянии, так бывает, когда солнце и дождь.

Он целует родную руку, благодарно припадает к руке Марии Григорьевны и снова слышит строгое:

– Что же ты Варвару Афанасьевну не уберег?

Не плакал на похоронах – теперь разрыдался.

Слуги принесли сундук.

– Неужто столько добра накопил?

– Книги.

– Васенька, Господь с тобой! Нашел, на что деньги тратить! – ахнула Елизавета Дементьевна.

– Иные мне в награду дадены, иные Варвара Афанасьевна подарила. Сам я двухтомник купил: «Плач Эдуарда Юнга, или Нощные размышления о жизни, смерти и бессмертии» в переводе Кутузова, да эту же книгу в переводе Пьера Летурнера.

– Не зря, вижу, в ученье отдан! – решила Мария Григорьевна. – Баня готова. Мойся, отдыхай. Час обеда сам знаешь. Жить тебе во флигеле, где у немца-дурака учился.

– Полки бы для книг сделать…

– Будут тебе полки. Лисавета, пошли Прова к Василию Андреевичу. – И улыбнулась наконец: – Скучали мы без тебя.

Стыд и счастье отрочества

Елизавета Дементьевна пришла к Васеньке сразу после бани: с легким паром поздравить, думала застать в постели, а Васенька книги на полки ставит.

– Столяр Пров – волшебник! Пока я мылся – готово!

Елизавета Дементьевна с опаскою дотрагивалась до корешков томов и томиков.

– И все это у тебя в головушке? Васенька! Дураком-то не станешь?

– Ах, матушка! Видела бы ты библиотеку Тургеневых! Все четыре стены – книги. До потолка, а потолок от пола – три сажени с аршинoм.

– Бог с ними, с богатыми людьми! Деньги есть – чуди на здоровье. А нам с тобой, Васенька, о каждом грошике думать надобно. – Матушка набралась храбрости, коснулась ладонью сыновьего темечка. – Наши денежки растут по малу, а убывают по многу.

– Да какие же у нас траты?

– А учеба?

– Но за учебу заплатила Мария Григорьевна!!!

Елизавета Дементьевна вздохнула.

– Она заплатила, да денежки-то мои. Благодетель Афанасий Иванович в завещании тебя не помянул. Просил не оставить. И Мария Григорьевна поклялась ему, отходящему к Богу, – не оставит-де. И не оставила. Имение Афанасий Иванович поделил на четыре части: трем дочерям и семейству покойницы Натальи, но покуда барыня жива – она хозяйка. Слава богу, по совести распорядилась. Со всех четырех долей взяла по две с половиной тысячи. Деньги твои, а беречь их мне указано. Войдешь в возраст, сам станешь распоряжаться капиталом. Об убыли печалуюсь.

Поцеловал Васенька ручку матушке, посмотрел в ее дивные карие глаза…

– А ведь я в тебя.

– Чело батюшкино. Кудри батюшкины. Губы. Ушки-то аккуратненькие, тоже как у Афанасия Ивановича.

Отобедали в тот день по-барски. Трюфеля были поданы. Бекасы.

– Любимые кушанья Афанасия Ивановича! – сказала Мария Григорьевна, крестясь и кланяясь иконам.

– А зимой так тетерева! – напомнил Васенькин крестный и особо посмотрел на барыню.

Барыня одобрительно прикрыла глаза веками, Андрей Григорьевич выскочил из-за стола, распахнул дверь в светелку, взмахнул рукою, и тотчас грянула песня:

Дней прошедших вспоминанье

Стало мукой выше сил.

В первое мишенское утро Васенька поднялся раньше, чем в пансионе, даже птиц раньше. Свежеструганное дерево полок светилось, пахло сосной, солнцем, от простыней – речкою.

Вышел на крыльцо. Тишина необъятная.

И тотчас птичьи муэдзины закричали побудку. Птичий народ ответил воплем восторга.

– Вот оно! Вот оно! – горло сдавило слезами. – Всякое дыхание славит Господа!

Кинулся в комнату, взял перо, бумагу, чернила… Все это оставил. И по траве, по росе, прямиком – в долину, к Васьковой горе. Стихи не придумывают, сами приходят.

Белорумяна

Всходит заря.

И разгоняет

Блеском своим

Мрачную тьму нощи.

Захлебнулся счастьем.

Белорумяна

Восходит заря…

Солнце поднялось огромное, и он стоял перед ним и пел ему, ликуя:

Феб злагозарной,

Лик свой явивши,

Все оживил.

Вся уж природа

Светом оделась

И процвела.

Строфа прикладывалась к строфе, хлынула музыка, заполняя пространство от горы, где стояла усадьба, до Васьковой горы. С головой накрыла.

Однако ж к чувству нужно было ум приложить. Вчера перед сном он начитался Юнговых нощных плачей.

Насупился, опечалился.

Жизнь, мой друг, бездна

Слез и страданий…

Щастлив стократ

Тот, кто достигнув

Мирного брега,

Вечным спит сном.

На Васькову гору не пошел. Потянуло на кладбище. Сорвал два василька, положил на порог часовенки – усыпальницы дворян Буниных. Сей усыпальнице четырнадцать лет. Ровесница. Афанасий Иванович ради его рождения возблагодарил Бога постройкою новой церкви. Бревна прежней – вот они: вечный дуб.

Удивительно хорошо вставать до зари. Первые птичьи песни – твои, сияние рос – тебе, для тебя солнце в небо поднимается.

Женский народ все еще во власти Морфея: две Анюты, две Авдотьи с Марией.

Господи! Пятеро сирот. Наталья Афанасьевна умерла в родах, не дожив до тридцати, Варваре Афанасьевне было двадцать восемь. Четверых осиротила.

Вспомнилось, как давным-давно с Варварой Афанасьевной, закутавшись в меховой полог, сидели под кустами сирени и слушали мишенских соловьев. Ужас! С полуночи до утра! Втайне!

– У нас теперь души соловьиные! – сказала она тогда. То было в мае.

Он поспешил в свой флигелек. Записал стихи и, помедлив, вывел вверху «Майское утро».

В душе что-то совершалось, и это непонятное требовало выхода. Перо само побежало по бумаге, занося на лист торжественную музыку печали. Майская ночь стояла перед глазами и – часовня.

«Как величественно это небо, распростертое над нашим шатром и украшенное мириадами звезд! А луна? – Как приятно на нее смотреть! Бледномерцающий свет ее производит в душе какое-то сладко уныние и настраивает ее к задумчивости… Живо почувствовал я тут ничтожность всего подлунного, и вселенная представилась мне гробом. “Смерть, лютая смерть! – сказал я, прислонившись к иссохшем дубу. – Когда утомится рука твоя, когда притупится лезвие страшной косы твоей и когда, когда перестанешь ты посекать всё живущее, как злаки дубравные?… Ты спешишь далее, смерть грозная, и всё – от хижины до чертогов, от плуга до скипетра – всё гибнет под сокрушительными ударами косы твоей”».

Он услышал самого себя, голос свой, произносящий грозные слова о грозной судьбе человечества. Мешали слезы, он писал почти вслепую, сдерживая рыдания:

«И я, и я буду некогда жертвою ненасытной твоей алчности! И кто знает, как скоро? Завтра взойдет солнце – и, может быть, глаза мои, сомкнутые хладною твоею рукою, не увидят его. Оно взойдет еще – и ветры прах мой развеют».

Перо выпало из руки. Он плакал, и не потому, что было жалко жизни своей. Свершилось! Он – поэт.

– Варвара Афанасьевна!.. Варвара Афанасьевна!..

Он знал, чье это благословение.

Снова взял перо и на оставленном вверху листа свободном месте написал: «Мысли при гробнице».

Поэт – существо надмирное.

Василий Андреевич впал в задумчивость.

Бродил возле мельницы, глядя в омут. Часами сиживал на Васьковой горе. Ладно бы молился али с девицею. Ан, нет. Сидел, глядел, и – вздыхал.

Встревожилась Мария Григорьевна. Коли пошли вздохи – беда! Из-за карамзинской Лизы немало вздыхающих утопилось. Всё от нежного сердца.

Барыня, недолго думая, устроила смотр дворовым девкам. На Агапку пал выбор.

Сводили девку в баню, причесали, в сарафан нарядили, в таких сарафанах барыньки пастушками прикидываются. Шелковый, шитый с хиростями: не мешком, а чтобы и стан, и всю притягательную пышность выказать.

Девка попалась, слава богу, не дура. Грамоте маленько была научена. Вот и посадили ее в тенечке, против флигелька Василия Андреевича книжку читать.

Как Агапку не приметить! Белолица, волосы – золото, глаза – черные алмазы.

Подошел Василий Андреевич, полюбопытствовал, что за книжка. Обрадовался:

– Херасков! Михаил Матвеевич, мой учитель. Не учитель, конечно, но экзамены мы ему сдаем. Нравятся стихи?

– Нравятся, – сказала Агапка, оробев. – Токмо не больно понятные.

Покидает солнце воды

И восходит в высоту,

Ясный день всея природы

Открывает красоту. —

– Что же тут непонятного?

– Стадо Дафнино не понятно! – показала пальчиком Агапка.

Пальчик нежный, ноготок будто греческим ваятелем выточен.

– Дафна – имя, – объяснил Василий Андреевич. – Стихотворение буколическое. Пастушье. Сие есть поэтическая традиция. Она восходит к пиитам Древней Греции… Я книгу тебе дам.

Увел Агапку во флигелек, и надолго.

– Ну? – спросила Мария Григорьевна девку.

Агапка показала барыне книжку.

– Почитать Василий Андреевич наказали.

Барыня подняла брови на лоб.

– Ну?

– Василий Андреевич сочинение мне читал. Про гробницу.

– Про какую гробницу?

– Не знаю! – испугалась Агапка. – Еще «Майское утро».

Мария Григорьевна окинула девку двумя-тремя взорами: Агапка сама была, как майское утро.

– Не в Афанасия Ивановича голубок! А ты тоже дурой-то не будь. Каждый день к нему наведывайся.

Агапка была послушна, наведывалась, и Василий Андреевич, узнавши ее сообразительность, тягу к чтению, стал давать ей уроки словесности.

Мария Григорьевна, однако ж, от своего плана не отступила. Подождала денька три и прислала красавицу в баню, спинку недорослю потереть.

Василий Андреевич при виде растелешенной Агапки побагровел от затылка до пяток.

– Я сам! Я сам! – закричал он, прикрываясь веником, да вот Агапку закрыть было нечем.

Тут она и пала перед ним на колени.

– Барин, не гони меня! Не губи!

Куда им было деваться, сделали то, чего от них ждали. Потом сидели на лавке и плакали.

– Я не барин, – говорил Агапке Василий Андреевич. – Я такой же раб, как и ты… Бежать! Бежать!

Дворянские безумства

Не убежал. Из бани – в постель, и уж так поспал: пробудился ввечеру другого дня.

На столе кушанье, от кушанья парок: с пылу с жару. Ел, как после Великого поста… Насытился и поскучнел.

Пошел к Андрею Григорьевичу. Андрей Григорьевич переписывал ноты в толстую тетрадь.

– Сто сорок пятый псалом в переложении Михаилы Васильевича Ломоносова. – Спел: – «Хвалу Всевышнему Владыке Потщися, дух мой, воссылать; Я буду петь в гремящем лике О Нем, пока могу дыхать».

– Дивно! – оценил Василий Андреевич, а глазами – далеко-далеко.

– Что за печаль, дружочек? – встревожился крестный.

– Ах! – вырвалось у Василия Андреевича, а про себя еще раз ахнул: ничего другого сказать невозможно.

– Пошли рыбку удить! – предложил крестный.

Сели возле мельницы. Поплевали на червячков. У Андрея Григорьевича поплавок сразу же заснул, а у Василия Андреевича – нырь!

– Ерш! – обрадовался крестный.

И пошло. Но преудивительно! У Андрея Григорьевича ни единой поклевочки, а Василий Андреевич уже тридцатого с крючка снимает.

Рыбка развеселила, да не вылечила. Не шло из головы: ну как, как на Агапку теперь посмотрит он? Господи, а как поглядит на него Мария Григорьевна? Стыд! Стыд!

Да вот она, судьба.

На подводе в одну лошадь привезла все свое состояние да Машеньку с Сашенькой, старшей четыре годочка, младшей – два, Екатерина Афанасьевна Протасова.

– Андрей Иванович проиграл в карты всё, что имел! Матушка, мои дочери нищенки.

– Бога не гневи! – крикнула Мария Григорьевна на любимицу свою, на счастливейшую в семействе. – Тебе принадлежит орловское село Бунино, белёвское Муратово. Сам-то что?

– Андрей Иванович поехал места искать.

– Сколько горя женщине от дворянской дурости мужей! Жизни на кон ставят. Тот на дуэли, этот – на карту… Не нами заведено, Господи, да нам терпеть. – Мария Григорьевна глянула на дочь хозяйкою. – Занимай, Екатерина, отцов кабинет… Бог взял, Бог и даст.

Иная неделя тянется, как век, а вместо воскресенья – еще удар. Не перенес Андрей Иванович Протасов своего несчастья.

Было в Мишенском пятеро сироток, стало семеро.

Василий Андреевич, уберегая старшую, Машеньку, от плачей в доме, водил смотреть мельничное колесо. Говорил, как с маленькой, и она вдруг потянулась к нему ручками, а когда он ее взял, приникла всем тельцем и плакала, плакала.

– Машенька, – говорил он ей, потерявшись, – Машенька, все тебя любят! Тебя все любят.

– Ты тоже меня любишь? – спросила сквозь рыдания девочка.

– Очень! Очень!

– Поцелуй меня в глазки. Мне глазки папа целовал, когда я ложилась. Ты будешь приходить к моей постельке?

Пришлось признаться:

– Я завтра уезжаю, Машенька. Каникулы у меня кончились.

– Я буду тебя ждать! – и приникла еще крепче, больнее.

Андрей Тургенев

В Москве, глянув в святцы, Василий Андреевич узнал: Агапия – любовь.

Они простились на заре в день его отъезда. Вышел, как всегда, с птицами поздороваться, а она ждет за углом флигелька. В руках венок из колокольчиков. Подбежала, увенчала, кинулась прочь. Он и сказать ей ничего не успел.

Теперь это жило в нем: зазвенят надзиратели в колокольчик, а у него в глазах – иные звоны, синие.

Да ведь жизнь – река. Как ледяною водою после бани, окатило Жуковского славой. Сначала ужас, а потом – блаженство.

Баккаревич на весь пансион превознес «Майское утро» и особливо «Мысли при гробнице». Оказывается, Михаил Никитич сам сочинил подобное – «Надгробный памятник», но педагог-то истинный! – с воодушевлением признал в творениях ученика достоинства превосходнейшие и неоспоримые.

Стихи и проза пансионера были помещены в журнале «Приятное и полезное препровождение времени». Читаны в пансионе, в Университете.

Ах, как дивно взирать на имя свое, печатно врезанное в анналы времени: «Сочинитель Благородного университетского пансиона воспитанник Василий Жуковский».

Сочинителя одарило вниманием начальство. Инспектор Антон Антонович Прокопович-Антонский пригласил пансионера к себе домой, поднес книгу Христофа-Христиана Штурма «Утренние и вечерние размышления на каждый день года», предложил для весенних Публичных актов, на которых бывает вся именитая Москва, сочинить оду во славу императора Павла Петровича.

Официальное признание дорого, но еще дороже признание просвещенной публики. Со знаменитостями жаждут знакомства.

Сияя толстыми щеками, Саша Тургенев объявил товарищу:

– Мой брат Андрей приглашает тебя для беседы и обсуждения сочинений.

Андрей – студент Университета, ему шестнадцать!

У Тургеневых Жуковский был уже два раза: Саша давал ему книги из библиотеки отца. Главу семейства Ивана Петровича Жуковский видел в пансионе. Знал младшего Тургенева, Николая. Ему восемь лет.

И вот – Андрей.

Малиновый стоячий воротник студенческого мундира подчеркивает белизну лица. О таких лицах принято говорить – утонченное. Кудрявые короткие волосы. Красивые губы ласковы, но сложены строго. Андрей приготовился к беседе значительной. В шестнадцать лет всякая беседа о вечности.

– Здравствуйте, Жуковский! – Рука истинно аристократическая, женственной белизны и склада, а силы мужской. – Я вас читал.

– А я читал ваши философские брошюры. Александр приносил.

– Всего лишь переводы. Научные тексты творчества не терпят. Но я теперь перевожу драму Августа Коцебу, – улыбнулся. – Где поэзия – там воля.

Они прошли в библиотеку, сели в кресла.

– Жуковский, это все сочинено до нас. За десятки, за сотни, за тысячи лет до нашего рождения. – Андрей повел рукою, показывая на стены с книгами. – Жуковский, вам не страшно?

– Если об этом не думать – не страшно.

– Но возможно ли – не думать? Возможно ли не повторить открытого задолго до нас? – На висках Андрея проступали голубые жилочки. Чудилось, можно подсмотреть, как складываются мысли в этой светлой голове.

Весь вчерашний день у Васеньки вспотевали ладони, когда он думал о предстоящей встрече, но Андрей не экзаменовал, Андрей искал ответа на высокие вопросы, не стыдясь собственной беспомощности.

– Мы никого не повторим, Бог дает нам жизни неповторимые.

– Жуковский! Вы – гений! – Андрей вскочил, потряс руку собеседнику, придвинул лицо – глаза в глаза. – Но ведь русская литература – в состоянии зачатия. Нашей учебе – век. Мы еще в первом классе.

– Виршами Симеона Полоцкого начиналась российская пиитика, но теперь у нас Карамзин! – Васенька слышал свой голос, и в сердце у него было жарко: он говорил с Андреем Тургеневым, как ровня.

Андрей усмехнулся.

– Карамзин – Европа. Верно, Жуковский! Карамзин прорубил окно словом, как Петр Великий топором… Да, он научился у французов говорить о чувствах, но, Жуковский, – я этого не смогу толково изъяснить, однако ж представляю с ужасающей четкостью: Карамзин говорит русскими словами, но думает-то он по-французски. И чувствует – по-французски! Разве его Лиза – крестьянка?

– Лиза – поселянка…

– Хорошо, поселянка. Дочь свободного землепашца, не крепостная. С крепостной девкой нежносердый Эраст долго бы не церемонился.

Василий Андреевич холодеет и пламенеет, помня Агапку, но как можно сомневаться в гении Карамзина?

– Ведь все это о русских людях. Через Карамзина Европа и весь мир узнают сердце русского народа. Тургенев, вспомните! – И процитировал на память: – «Утренняя заря, как алое море, разливалась по восточному небу. Эраст стоял под ветвями высокого дуба, держа в объятиях своих бледную, томную, горестную подругу, которая, прощаясь с ним, прощалась с душою своею. Вся Натура пребывала в молчании». Это прекрасно!

– Красиво, Жуковский… Это очень красиво. Но жизнь-то выдуманная, и выдуманная по иноземным образцам. Мне омерзительны пасторальные нежности омерзительных скотов, торгующих русскими людьми… Карамзин превосходно подменяет русскую жизнь – европейской, а сие не что иное, как сокрытие от просвещенного мира ужасающего рабства, цветущего в нашем Отечестве… Слёз в «Бедной Лизе» – море, но великие страсти Карамзину неведомы… Жуковский, вы хорошо знаете Шиллера? Ах, вы только слышали о Шиллере, так внемлите!

И прочитал по-немецки «Оду радости».

– Жуковский, вы чувствуете? Это иное! Это не московские пруды Карамзина. Это – океан. Океан человеческого сознания. И, главное, – стремлений!

В глазах Андрея сверкал восторг.

– А Гёте?! Жуковский, вы читали Гёте? Не смущайтесь! Я завидую вам. В Гёте вы откроете для себя величайшую поэзию, горний мир природного немецкого величия и высокоумия.

Андрей взял с полки книгу, положил перед Жуковским:

ПРИЗВАНИЕ ХУДОЖНИКА

Когда бы клад высоких сил

В груди, звеня, открылся!

И мир, что в сердце зрел и жил,

Из недр к перстам пролился!

Бросает в дрожь, терзает боль,

Но не могу смириться,

Всем одарив меня, изволь,

Природа, покориться!

Это прочитал вошедший в библиотеку высокий молодой человек, крутоплечий, как ямщик, да и с лицом, пожалуй что, ямщицким. Волосы начесаны на лоб, отчего голова кажется приплюснутой.

– Алексей Федорович Мерзляков! Поэт и студент, – представил хозяин. – Василий Андреевич Жуковский. Поэт, прозаик, пансионер. А мы трое – будущее русской литературы. Быть ей великой!

Расхохотался громко и так заразительно, что и Василий Андреевич не удержался, глядя, сколь широко растягиваются губы на простецком лице нового знакомого.

– Ваш братец нынче прямо-таки изумил меня, – сказал Мерзляков. – Ни единой ошибки в диктовке, а слова подобрал я самые мудрёные.

– Алексей Федорович дает Николеньке уроки русского и латыни, – пояснил Андрей. – Представляете, Жуковский, русский и латынь для Мерзлякова совершенно своя стихия. Но то же приходится сказать о древнегреческом, о французском, немецком, итальянском. И это в девятнадцать лет!

– Увы! В девятнадцать! – серьезно сказал Мерзляков. – В Долматове учителей не было. Глухомань-матушка.

– А где это? – спросил Василий Андреевич.

– В Пермской губернии. Мой батюшка купеческого рода, но торговлишка у нас мелкая. Мне о науках и мечтать было невозможно, кабы не стихи.

– Жуковский, а сколько вам лет? – полюбопытствовал Андрей.

Василий Андреевич покраснел:

– Четырнадцать.

– И Мерзлякову было четырнадцать, когда его оду напечатали в «Российском магазине». Не о царях. Оду на мир со Швецией.

– Оставь, Андрей!

– Как же оставить? Я вижу в совпадении нечто пророческое. Пииты Екатерининских времен, Елизаветинских и еще более ранних начинали далеко за двадцать лет. Тредиаковский свое «Прошение любве» напечатал в двадцать семь, Ломоносов первые оды сочинил в тридцать. Сумароковские элегии появились, когда автору было тридцать восемь. А наше поколение являет себя миру – в четырнадцать! Господа, мир помолодел!

– Все от нужды, – сказал Мерзляков. – Явилась нужда в сочинителях, и ради моей оды я был взят в Москву, в университетскую гимназию.

– Жуковский, мы с Мерзляковым собираемся сделать новый перевод Вертера. Перевод, достойный Гёте. – Глаза Андрея сделались требовательными. – А каковы ваши устремления?

– Господин инспектор поручил мне к акту сочинить оду в честь Павла Петровича… Теперь по совету Антона Антоновича я изучаю Штурма.

– Вездесущий Штурм! – Андрей вскочил, снял с полки книгу, прочитал, кривя лицо от возмущения:

– «Рабство есть определение Божие и имеет многие выгоды…» Выгоды! «Оно устраняет от тебя заботы и прискорбия жизни». Устраняет? От попирающего человеческое достоинство?.. «Честь раба есть его верность, отличные добродетели его суть – покорность и послушание». Вот оно, обожествление тирании. Обожествление жизни червя, коему судьбой назначено рыхлить землю и собою унаваживать ее… Для того ли жизнь дана, господа? Разве образ Бога на одних помещиках? На рабах, господа, на несчастных крепостных наших тот же самый Пресветлый. Творцу мира неведомы устремления низшие. Он – Свет, Он – Вселенная. Огонь, рождающий миры. Вот моя религия, господа. Что же до нас… Жуковский, Мерзляков! Если мы избраны быть словом, то наше дело – звать человека к подвигу, нашим миром должен быть мир героев и уж никак не рабов.

Василий Андреевич, вернувшись в пансион, впервые пожалел, что надо ложиться спать, есть, пить, слушать Баккаревича, хотелось к Андрею. В Андрее было больше, чем в книгах, даже в том же Гёте.

И вдруг вспомнил Мерзлякова, его деревенскую улыбку и нежданно обидные слова о Карамзине.

– Что вы с ним носитесь? «Бедная Лиза»! «Письма русского путешественника»! Не спорю, Карамзин блюдо сладкое. Сладко, да не мёд. Патока! Все сочиненное Николаем Михайловичем встречено громким «Ура!». Но хваленый русский язык его, как постель невинной девицы, чистенько, мягонько и всюду кружева.

– Если Карамзин патока, то что же мед? – спросил Андрей.

– «Песнь песней», господа. И крестьянские песни! Возьмите хоть мою пермскую глухомань, хоть вологодскую, нижегородскую… Не с тех цветов, знать, собирает свой нектар наш светоч. Но и то правда – иного у нас нет!

– Будут! – крикнул Андрей.

Это «будут» даже приснилось Жуковскому. Он и сам крикнул и проснулся.

Успехи

Публичный акт перенесли с весны на зиму.

19 декабря 1797 года воспитанник Благородного университетского пансиона Василий Жуковский предстал пред увенчанным государственными сединами и славою российского пиита, пред самим Михаилом Матвеевичем Херасковым, создателем пансиона, бывшим директором, ныне попечителем Московского университета. Лента через плечо, ордена. Лицо открытое, приветливое, а посмотреть страшно – сама история. Но полетела первая строка, и отчаянье, ударившись крылами о бездонную громаду зала, тотчас обернулось восторгом.

Откуда тишина златая

В блаженной северной стране?

Чьей мощною рукой покрыта,

Ликует в радости она?

В ней воздух светел, небо ясно,

Не видно туч, не слышно бурь.

Как реки в долах тихо льются,

Так счастья льются в ней струи.

Жуковский плыл по волнам слов в никуда, не видя лиц, но оды пространны, и, пообвыкнув, он ощутил внимание. Когда же прочитал строки: «Его недремлющее око / Всегда на чад устремлено» – увидел одобрительный кивок великого Хераскова.

– О, россы! О, дражайши россы! – восклицал чтец, уже любя свои стихи.

Не царь – отец, отец вам Павел,

Ко благу, к славе верный вождь.

Ступайте вслед за ним, спешите:

Он в храм бессмертья вас ведет!

……………………………………

Питайте огнь к нему любови,

Питайте с самых юных лет,

Чтоб после быть его сынами,

И жизнью жертвовать ему.

Ода кончилась, и следовало бы умереть. Слава богу, обошлось. И увы! Сей день не стал днем Жуковского. Золотую медаль, а к ней флейту, Херасков вручил Александру Чемезову за стихи «К счастливой юности». Ода Жуковского «Благоденствие России, устрояемое великим ея самодержцем Павлом I» удостоена была серебряной медали.

Минул год, год дружбы с Андреем Тургеневым, и снова Публичный акт и суд не токмо Хераскова, но, пожалуй что, самого XVIII столетия, еще не минувшего, но изжившего себя.

В «Добродетели» юного сочинителя пламенела неприязнь ко времени, стало быть, к тому, кого сам же славил год тому назад:

Иной гордыни чтит законы,

Идет неправды по стезям;

Иной коварству зиждет троны

И дышит лестию к царям.

Смелые стихи пленили Михаила Матвеевича, но более проза. «Слово об Иване Владимировиче Лопухине»:

– «Пускай напыщенный богач ступает по златошвейным коврам персидским! – Лицо оратора пламенело вдохновенным гневом. – Пускай стены чертогов его сияют в злате: злато сие, многоцветные исткания сии – они помрачены вздохом угнетенного, кровию измученного раба!»

Херасков пришел в восторг. Лопухин, старый его товарищ, был подвержен русскому юродству. Половину состояния раздал калекам и прочей московской нищете. Память о верном соратнике Новикова дорога, но дороже направление юношества. Будущая Россия не потерпит тирании, вон как глаза-то горят у питомца Антона Антоновича! Мысль Новикова и масонов обретает плоть.

Жуковскому – золотая медаль. Жуковский – первый ученик Благородного пансиона.

На этом памятном для Пансиона акте 1798 года воспитанникам было предложено сделать свободный выбор лучших в трех возрастах. В большом возрасте избранниками стали Сергей Костомаров и Василий Жуковский, в среднем – Константин Кириченко-Остромов и Степан Порошин, в младшем – Алексей Вельяминов и Степан Вольховский.

Была в Пансионе и Дирекция забав. Директорами избрали лучших большого и среднего возрастов, а им в помощь Павла Собакина, князя Григория Гагарина и Александра Хвостова. Секретарем дирекции был назван Семен Родзянко – товарищ лучших.

Среди вторых оказались Александр Тургенев, Иасон Храповицкий, Петр Лихачев, Николай Небольсин, Сергей Фон Визен, Семен Урусов…

Праздники памятны, да коротки, но огорчения еще памятней.

Для многих жизнь Благородного пансиона, где мнение воспитанников начальством уважалось, попахивала французскими свободами.

В России любить свободомыслие других не менее опасно, чем самому прослыть противником устоев. О Благородном университетском пансионе шла молва, и ладно бы в Москве, но и в Петербурге, что сие заведение – гнездо масонов. На кары у Павла Петровича рука скорая, и Херасков, не щадя имени своего, быстрехонько сочинил и тотчас же издал поэму «Царь».

Низкопоклонное угождение тирану Павлу в порядочных домах посчитали за бесстыдство, коему нет оправдания. Андрей Тургенев молча указывал пальцем то одну, то другую строку в «Царе», и когда Жуковский начал было отмеченное читать вслух, захлопнул книгу.

– Это должно быть предано молчанию. Еще одно такое творенье, и молчанию в веках подвергнется всё, что вышло из-под пера сего пиита.

Жуковский знал: Андрей ненавидит бессмысленную тиранию Павла, но к славильщику тираний ненависть его была мучительной, как болезнь.

Андрей сказал:

– Мне мерещится в воздухе омерзительный запах разложения.

Это был урок. Впервой призадумался Жуковский о сочинительстве

Оказывается, стихи, написанные ладно, с громами, с восторгами, – могут ввергнуть автора в омут позора, утопить в этом ужасном омуте.

Однако ж для самого-то все было как нельзя лучше. Инспектор Антон Антонович, радуясь обилию поэтических талантов в пансионе, учредил Собрание и назначил Жуковского постоянным его председателем.

В журнале «Приятное и полезное препровождения времени» печатались Семен Родзянко, Михаил Костогоров, Григорий Гагарин, Аким Нахимов, Александр Чемезов, Сергей Костомаров, Константин Кириченко-Остромов.

Для заседаний Собрания Антон Антонович выбрал среду и определил время: с шести вечера до десяти. На заседаниях произносились речи о творцах изящной словесности, о древней и новейшей поэзии, а потом читали собственные сочинения. Председатель устанавливал черед ораторам, предлагал на утверждение инспектору темы речей.

Случались и особо торжественные Собрания. Юных гениев слушали Дмитриев, Нелединский-Мелецкий, Кокошкин, Василий Пушкин. Однажды пансион соблаговолил почтить присутствием Николай Михайлович Карамзин. Приветственную речь знаменитому гостю Антон Антонович доверил лучшему из лучших – Жуковскому. Но у лучших тоже случаются худшие минуты.

Василий Андреевич не скупился на слова самые высокие, громокипящие, но боже мой! – сердце отгородилось от ума каменной стеною. Слова мертвели уже на губах оратора и сыпались, сыпались, как сожженные на свече бабочки.

Карамзин был в манишке снежной белизны под самый подбородок, на лице, как припечатанная, – благосклонность. Волосы прибраны с такою тщательностью, что были похожи на парик. Высокое чело такого светоча – это понятно – смертной суеты не ведает, но в черных глазах ни пронзительности, ни огня – не пускают в себя, а печальнее всего – не принимают окружающего.

Жуковский неприятие сие углядел и посчитал речь свою – провалом. Антон Антонович, однако ж, Собранием остался доволен. Карамзин одобрил стихи Родзянко и, прощаясь, поклонился Жуковскому:

– Сказанное Вами о моих дарованиях – десятью томами не отработаешь.

Насмешник Саша Тургенев теперь чуть ли не каждый день спрашивал друга.

– Как думаешь, какой том нынче пишет Карамзин?

А писать тома приходилось самому Жуковскому. Мерзляков, зная сколь горестно для гордой юности безденежье, отвел товарища к Зеленникову, и самый известный в Москве книготорговец, заодно и книгоиздатель, заказал Василию Андреевичу перевод четырехтомного романа Августа Коцебу. Роман назывался «Младенческие мои причуды», но Жуковский дал ему иное, в духе времени, заглавие: «Мальчик у ручья, или Постоянная любовь». У этой книги будут читатели и почитатели. Она, как и повесть «Королева Ильдегерда» – следующая переводческая работа Жуковского, – станет любимым чтением в семейном кругу дворян России.

Но все это будет чуть позже, а в июне 1800 года Василий Жуковский сдал выпускные экзамены, был признан лучшим учеником и удостоен именной серебряной медали. Имя Жуковского выбили на мраморной доске Благородного университетского пансиона.

Александр Тургенев на доску не попал, но был принят юнкером Главного архива коллегии иностранных дел.

Гордость пансиона, медалист Жуковский тоже без места не остался. В звании городового секретаря его определили в бухгалтерский стол Главной Соляной конторы.

На соли ловкачи умели делать состояния, но ведь не в бухгалтерском столе и, уж конечно, не сочинители стихов.

Мария Григорьевна, довольная успехами Васеньки, прислала ему в награду тридцать пять томов Энциклопедии Дидро и подарила для услуг человека. Стал Василий Андреевич Жуковский крепостником, владельцем души. Душа сия Максим Акулов, мужик двадцати лет от роду, был деловит, умел и неразговорчив.

Из пансиона Василий Андреевич, слава богу, вышел не на улицу, поселился у родни, в доме Юшковых.

В Москве встретил XIX столетие. Все было грядущим, грядущим да и грянуло.

Восемнадцатый век

Сокральное имя XVIII столетия в России: Петр и Павел. Петром началось, кончилось Павлом. Петр и Павел – Верховные Апостолы. Петр – камень, Павел – малый. Государь, названный Петром Великим, камень в сердце России, камень и на ее вые.

Началось с великого, кончилось малым.

Чудовищные мерзости и надругательства Гоги и Магоги над Россией выродились в карликовую опеку над правящим сословием и над самой жизнью. Оба императора российских – антиподы Верховным Апостолам. Петр и Павел для истории России – обезьяний хохот над Боговым.

Россия знала рабство и христоотступничество, умывалась собственной кровью и своими же слезами, но не было времени для нее постыднее и гаже XVIII столетия.

Зачин века – детоубийство. Петр, не сумевши развратить сына и страшась осуждения содеянного над Россией, казнил единственного наследника крови Романовых, русской крови, да к тому же и Церковь замарал, заставив благословить детоубийство.

Алексей – защитник. И здесь мистика. Защитника лишили русский народ.

Венчает XVIII век – отцеубийство. Пьяная свора гвардейцев, сподвижников Александра по заговору, задушила Павла. А какова сердцевина столетия?

Мужеубийство. Императрица Екатерина руками Алексея Орлова задушила супруга, императора Петра III. Ну как же ей быть не великой – Великая!

Незабвенно и еще одно цареубийство: Иоанн VI был посажен в крепость шести месяцев от роду. Зубки у него в тюрьме резались, в тюрьме сделал первый шажок. Убит тюремщиком, исполнившим тайную инструкцию царствующего Петербурга.

А сколько было свержений?

Петр скинул с престола сестру Софью. Дочь его Елизавета захватила власть у правительницы Анны Леопольдовны, матери Иоанна VI. Екатерина восстала против Петра III, Александр дал согласие на смещение Павла.

Все это творилось в Петербурге. Сей город – зарок Петра, но кому зарок?

Бездонные болота под городом забиты гатью, возможной в одной только России. Петр соорудил гать из народа русского, из костей мужиков. Фундамент Петербурга – мученики, а сама гать – прообраз подобных гатей в тундре, где через двести пятьдесят лет строили железную дорогу в царство Всемирного Счастья.

Те, что в земле, забываются быстро, а диво-город вот он, венценосное диво, но ведь проклятое!

И стал Петербург химерой, сожравшей русское самодержавие. Химера разинула пасть и на православный народ, жрала его, жрала, силясь покончить и с народом, и с Православием – Бог не попустил.

Ниспровергать величие Петра нелепо, но надо хотя бы знать, какую цену заплатила Россия за это величие.

Вот наследие Петра: население империи сократилось на четверть. Преобразовал армию. Под Нарвой, имея 35 тысяч европейски устроенного войска против 8 у Карла XII, артиллерию, превосходившую шведскую числом и огневой мощью, был разбит наголову. Разбит до сражения. Одно дело рубить головы стрельцам, которые сами себя дали повязать, и другое – сражаться в поле с героем. Герою Карлу под Нарвой было 18 лет, Петру – 28. Юноша и муж, но муж бросил армию и бежал, прятался от шведов под кроватью рожающей чухонки.

Через три года Петр снова спасался от Карла бегством. Имел всего лишь тройное превосходство в солдатах и сто пушек, отлитых из церковных колоколов. А потом был Прут. Перед янычарами великий полководец впал в такое малодушие, что предписал Шафирову вернуть Карлу Прибалтику, исключая один-единственный Петербург, султану возвращал Азов, весь свой флот отдавал и соглашался срыть южные крепости, включая Таганрог. Слава богу, мудрый еврей Шафиров подкупил златолюбивых турецких пашей и, удержав Прибалтику, отдал Азов и не весь флот, а только половину.

Но была и Полтава! Орлы гнезда Петрова разбили оголодавшее, измученное авантюристическим походом войско Карла XII, забравшееся в глубины Русской державы. Вопрос тут один: что дала России эта прославленная в веках победа? Звук торжествующей трубы. Война же после Полтавы длилась еще 12 лет.

Петр почитается создателем отечественной промышленности. Он построил 222 мануфактуры, но умер, и мануфактуры его приказали долго жить.

С бешеной энергией Преобразователь стремился быть всему началом и главою. Прежде всего покусился на образ русского человека, на образ его жизни, хватал за саму душу, лепил из нее угодное себе. Душа России – Православие. Убить душу невозможно, и Петр пленил ее.

Всё делалось с размахом. Первый акт черной мистерии – снятые с церквей колокола. Небо над Россией было отдано духам зла. (Вспомните Хрущева. При нем умолкли колокола даже на последних уцелевших церквях – и через тридцать лет Россия оказалась во власти экстрасенсов.)

Вторым деянием Петра по уничтожению Православия был его Всешутейный Всепьянейший Собор с шутом-патриархом во главе. Шутовство закончилось уничтожением Российского Патриархата. Петр сам стал Церковью, изобрел обер-прокуроров, которых не надо было посвящать, а только назначать. Иные из назначенцев даже и не скрывали своего безбожия.

Петр ненавидел все русское, а потому народ для него был рабочим скотом. Оговоримся, рабство народа Преобразователь видел как государственное. Мужиков гоняли и гноили для нужд Великой Империи Российской (будто народ не империя).

Страшась даже тени казненного сына, Петр, чувствуя близкую смерть, не пожелал назвать наследником Петра Алексеевича, отрока, внука кровного, оставил Блуднице престол. Но если Екатерина I самодержица из блудниц, то Екатерина II Великая была уже блудящая императрица. И рабство при матушке Екатерине стало не государственным, но личным.

Кстати сказать, Петр Великий и супруга его Екатерина Алексеевна нарожали сукиных детей. Именно так официально писались в документах незаконнорожденные дети, появившиеся у супругов невенчанных или же до венчания, как в случае Петра и Екатерины.

Первая дочь их умерла в младенчестве. Вторая, Анна, была любимицей Петра. Её склонялся назвать наследницей престола. Ставши герцогиней голштинской, Анна родила Карла-Петра-Ульриха – будущего императора Петра III. Стало быть, и на нем сие сучье проклятие.

Третья сукина дочь Петра – Елизавета – императрица России.

Восемнадцатый век в Отечестве нашем – век царствующих женщин. Екатерина I, Анна Иоанновна, правительница Анна Леопольдовна, Елизавета, Екатерина Великая – стояли у власти 70 лет из ста.

При Екатерине I государством вертел, как девкою, Александр Данилыч Меншиков. О России ему думать было некогда, искал, как в лихорадке, возможность добыть престол для своего потомства.

Анна Иоанновна – человек русский. Воспитанная в Измайловском дворце шутами матушки своей царицы Прасковьи и немцем Иоганном Остерманом, братом всесильного Генриха Остермана, звавшегося Андреем Ивановичем, Анна Иоанновна двадцать лет жила в Миттаве, именуясь герцогиней курляндской. Вдовою она стала сразу же после свадебных пиров. Супруг ее не перенес петербургского похмелья, умер по дороге домой.

На царство нищую герцогиню на условиях «Кондиций» позвали «верховники». Статьи «Кондиций» уничтожали в России самодержавную власть. Императрица лишалась возможности не только управлять страной, но даже жаловать свое окружение придворными чинами.

Гвардейцы вернули власть новой государыне. Вот почему Анна Иоанновна ненавидела «верховников», а заодно всю русскую аристократию. Опасаясь переворота, она окружила себя немцами. Страной правил Остерман, войны вел фельдмаршал Миних, за порядком в стране наблюдала Канцелярия Тайных дел и Бирон – ужас России. Не доверяя гвардии, Анна Иоанновна учредила Измайловский и Конный полки под командованием остзейских офицеров. Им-то и раздаривала русские земли с русскими мужиками. Символом правления Анны Иоанновны стал Ледяной дом. Из добрых ее дел – семинария на тридцать пять человек при Академии наук, школы в полковых гарнизонах для детей солдат и мелкого дворянства да указ о сбережении лесов.

Елизавета Петровна вернула Россию русскому дворянству. Но вот она, глубина ума ее: президентом Академия наук назначила брата своего любовника, восемнадцатилетнего Кириллу Разумовского. Образования у президента – год вояжа заграничного.

Об ограблении народа говорить не станем. На балах при Елизавете зажигали разом тысячу двести свечей, а балы два раза в неделю. На всякий бал приглашалось четыреста дам в бриллиантах, ибо в хрусталях и дешевых камешках появляться пред очи императрицы воспрещалось государственным указом.

Символ правления Елизаветы: 13 тысяч платьев, сгоревших вместе с Зимним дворцом, и 16 тысяч пошитых заново.

Екатерина Великая приобрела для России Крым, Польшу и, угождая дворянству, превратила крестьянина в вещь. Надругалась над Христом, ибо православные продавали православных, выменивали на собачьи своры, засекали до смерти каприза ради. Что же до нравственности, то в народе рассказывали и до сих пор рассказывают: царица-матушка, не довольная фаворитами и гвардией, – померла под жеребцом.

В наши дни, как и положено в годы государственных переломов, развелось множество извратителей истории. Снова восхваляют Екатерину Великую, годы правления которой даже Пушкин признал позором русской государственности.

Находят положительное в правлении Петра III, пустившегося во все тяжкие насаждать в России неметчину. Кому Петр III по-настоящему дорог, так старообрядцам: единственный из государей, кто уравнял в правах прихожан официальных церквей с исповедниками староотеческого обряда.

Все громче и настойчивей – особенно в драматургии – возносятся хвалы императору Павлу.

Так давайте вспомним, с чего началось его царствование: с приказа надраивать до сияния пуговицы на мундирах. С запрещения русской упряжи и предписания полиции через 15 дней резать постромки. Перечислим только некоторые из реформ Павла Петровича. Указ срывать и резать круглые шляпы. Запретить ставить на окна цветы, если на окнах нет решеток. Запретить выпускать на улицу собак. Запретить ездить быстро. Запретить кареты. Запретить отложные воротники, фраки, жилеты, сапоги с белыми отворотами. Запретить дамам носить синие юбки с белыми блузками. Запретить бакенбарды.

А что Павел дал армии, кроме сияющих пуговиц? Букли и косы. Солдатам караульных полков приходилось всю ночь заплетать друг другу косы, а с косою да с буклями спать уже нельзя: помнёшь. Так и сидели до начала вахтпарада. Первым же указом разогнал император Павел стотысячную армию, воевавшую с Персией, только потому, что ею командовал брат фаворита матушки Екатерины Валериан Зубов. Всем полкам назначены были новые квартиры в разных губерниях России. Особенно «повезло» драгунам, получившим предписание из-под Баку следовать в Иркутск. Что же до военной стратегии, до тактики… Гатчинец Клейнмихель, бывший лакей генерала Апраксина, преподавал порядок строевой и караульной службы – фельдмаршалам Екатерины.

Поклонники Павла могут с полным правом назвать своего кумира еще и реформатором русского языка. Прежде всего в военных командах: вместо русского «ступай» – приказано было говорить «марш», вместо «заряжай» – «шаржируй», «взвод» заменило слово «плутонг», «отряд» – «деташемент», а пехоту при Павле называли инфантерией. Подверглось запрету слово «магазин». Магазины стали лавками.

Цензорам приказано было вычеркивать слово «обозрение», меняя на «осмотрение», врачи стали лекарями, граждане – жителями. «Отечество» – настрого заменялось «государством». У знаменитого драматурга Августа Коцебу в драме «Октавия» убрали слово «республика», в комедии «Эпиграмма» цензура посчитала вредною фразу о том, что «икру получают из России, Россия страна отдаленная». В другой его пьесе влюбленный сапожник вместо слов: «Я уезжаю в Россию, говорят, там холоднее здешнего», после правки цензора произносил несколько иное «Я уезжаю в Россию: там только одни честные люди».

Павел и в дворцовом этикете произвел реформу. Было указано всем целующим руку императора стукать об пол коленом с такою же силой, как солдат ударяет ружейным прикладом. Губами при этом полагалось чмокать, чтоб слышно было! А на балах танцоры обязаны были при всех фигурах лицо свое обращать к государю.

Мелочи? Но из мелочей и состояло правление Павла Петровича. А из немелочного? Ввел наказание плетьми выведенных из дворянства преступников, запретил принимать коллективные жалобы от тех же дворян. Но стесняя вольности высшего сословия, Павел Петрович об угнетенном народе даже не вспомнил. Куда там! В первые же месяцы своего правления раздарил шестьсот тысяч свободных крестьян, умножив рабство.

Таков он, XVIII век в России. Народ, слава богу, выжил. Что же до культуры… Наши хваленые дворяне преобразовались до такой степени – от языка своего природного отреклись, посчитали за неприличие. Литература пошла по долгому пути, подражая античности, французам, англичанам, немцам. А ведь уже в XVII веке у нас был Аввакум, знавший премудрости богословия, но писавший о жизни, и слово его русское было и бичом, и пресветлою хвалою прежде Богу, а потом и красоте русской земли, русской душе.

Таков он, XVIII век на земле нашей. Да Бог милостив. Пушкин родился в восемнадцатом.

Встреча XIX столетия

Со времен Петра Новый год в России – праздник греха. В строгую, в последнюю неделю Рождественского поста – веселие, пляс, скоромная еда, пьяное питье, ёлка.

– Народ барского праздника не признаёт, – сказал Жуковский, целуя ручки сестрицам Соковниным: Катеньке, Аннушке, Вареньке. – В огнях дома знаменитые, а на иных улицах окна сплошь темны.

– Жуковский, ты всегда усматривал такое, мимо чего большинство ходит не задумываясь.

У стены, возле мраморного столика с вазой, стояла незнакомка. Просяное золото густых волос, огромные синие глаза, нежное, белое, ласковое.

Василий Андреевич смутился.

– Фраза моя словно бы заготовленная… Но меня поразили темные окна. Час-другой – и мы все станем обитателями девятнадцатого века. Вы представьте себе. Вместо пяти знаков только три – десять, единица десять. Нам откроется сокровенное, а мы не поймём, о чем нам всем сказано.

– Василий Андреевич, вы меня не узнаете! – Юная дама засмеялась, подошла и расцеловала изумленного мудреца. Тут-то он и прозрел:

– Маша!

Это была дочь Николая Ивановича Вельяминова и его сводной сестры Натальи Афанасьевны. Друг мишенского детства.

– Боже мой! – не мог прийти в себя Василий Андреевич. – Мы не виделись… четыре года… Мария Николаевна!

Красавица улыбалась, затаивая быстрые вздохи.

– У меня сердце – бьется… Ты, Васенька, тоже… не тот. Ах, что я говорю! Тот же самый! Но всё чудесное в тебе стало совершенным.

– Маша, я эти же слова сказал о тебе, не смея произнести вслух.

– А ты произнеси!

– Помнишь, у бабушки! Портрет Натальи Афанасьевны? В тебе все то же, но все ласковее.

– Почему ты не ездишь к нам?

Василий Андреевич вспыхнул, опустил голову. Место в Соляной конторе он получил хлопотами Вельяминова. Николай Иванович – член правления конторы. Но у молодости суд, не знающий пощады. Вельяминова Василий Андреевич почитал за человека бесчестного: его чины и деньги – милости Тульского губернатора Кречетникова, вернее, плата, позорнейшая… Кречетников в открытую жил с Натальей Афанасьевной, Авдотья Николаевна и Марья Николаевна… были его дочерьми. Одна Аннушка истинно Вельяминова. Не потому ли Николай Иванович годами не бывал в Мишенском.

– Васенька, ты такой же, как у бабушки, – шепнула Мария Николаевна. – Ты приезжай ко мне, Гюон к Шеразмину.

– Вы разговариваете тайным языком, как влюбленные. Ничего не поймешь! – Варенька надула розовые губки. – Жуковский! Вы так умно сказали про темные окна, но не потому ли они темны, что народ наш темен. Да, пост, грех! Но ведь Новый год! Новый век!

– Новый год в январе – немецкий праздник. Нас всех превратили в немцев. Новолетие для русского народа – день Симеона Столпника. Это ведь так естественно. Урожай к первому сентября собран. Отдых земле, природа приготовляется к обновлению.

– Жуковский! Жажду ваших стихов, ваших пророчеств на новый век! – старшая из Соковниных, Екатерина Михайловна – насмешница, но насмешница любящая.

– Пророк у нас Андрей… Стихи я, верно, сочинил, но на прошедший век… Последнее время я читал Тибулла. Мои стихи к Тибуллу.

– Подождите, не читайте! Вашими стихами мы попрощаемся с XVIII столетьем, веком наших неподражаемых изумительных бабушек.

– С веком великой огненной бури! – В залу вошли Тургеневы, Андрей я Александр.

Все промолчали: сказано о запретном, о французской революции. На мгновение глаза у Андрея стали злыми.

– У меня лопается терпение, скорее бы минул и этот мерзостный век, и сей год – позора России.

– Андрей Иванович, бог с вами! Какой позор вы напридумывали себе? – Умница Екатерина Михайловна смотрела кротко и уж так была хороша!

Андрей прикрыл глаза веками, длинные ресницы дрожали, как у обиженного мальчика.

– Вы хотя бы историю с Коцебу вспомните! – И снова сверкнул глазами. – Мы живем в эпоху Августа Коцебу, а как с ним обошлись?

Хватающие за душу драмы Августа Коцебу заполонили театры европейские, а коли так, то и петербургские и московские.

Будучи директором Венского театра, Август Коцебу приехал в начале года в Россию. В свои двадцать лет он жил в Петербурге, служил секретарем при генерале Бауэре. Свадьбу сыграл тоже в Петербурге, взял в жены дочь генерала Ф. Эссена. Кстати сказать, помимо тестя Коцебу России служили генерал-лейтенантами еще трое Эссенов: Иван Николаевич был Каменец-Подольским губернатором, Александр Александрович – шефом Черниговского полка, Петр Кириллович – Выборгским военным губернатором… И несмотря на такое родство, по крайней мере, свойство – писатель Коцебу, едва пересек русскую границу, как был схвачен и без суда, без каких-либо объяснений упечен в Тобольск. Расправы с писателями Россия переживает болезненно. Но на престоле восседал Павел. Всё кончилось шутовством. Император пришел в восторг от пьесы Коцебу «Лейб-кучер Петра Великого», и опальный писатель стал желанным. Его примчали в Петербург и пожаловали в директора Немецкого театра.

– Ваш любимец устроен и обласкан, – беря Андрея за руку и усаживая за клавесин, сказала строгая Варенька. – Государь Павел Петрович, слава богу, любит искусства.

– И даже сверх всякой меры! – Смеясь, Андрей вырвал из клавесина нечто бурное и нелепое. – Чего стоит указ от 25 апреля сего – Господи! – уходящего наконец-то года. «Представления в публичном театре не должны продолжаться долее восьми часов вечера». А начало – в пять! Укладывайтесь, господа артисты, но спектакль по-прежнему должны составлять: драма и балет; опера и водевиль; водевиль, трагедия и дивертисмент.

– Между прочим, – сказала Варенька, – Павел Петрович подарил сочинителю Николеву трость с золотым набалдашником в бриллиантах.

Андрей грянул марш «Гром победы раздавайся». Варенька положила руку на руку Андрея.

– Не надо так. Я хочу петь.

Андрей улыбнулся, заиграл иное, спросил глазами: это? Варенька вздохнула, погрустнела, и голосок ее пошел, пошел по сердцам, как птичьи лапки ходят по подоконникам в дождик:

Стонет сизый голубочек,

Стонет он и день и ночь…

Вместе с хозяином дома, с Сережей Соковниным, однокашником Жуковского, приехал Андрей Кайсаров, и почти тотчас Алексей Мерзляков.

Варенька даже заскакала от радости:

– Играть! Играть! Милый Мерзляков, открывайте ваш сундук с народным добром.

– Варенька, Господь с вами! Я знаю детские игры.

– А мы и есть дети! – обняла Вареньку Мария Николаевна. – И даже младенцы.

– Младенцы неведомого, но прекрасного века! Господа! Пусть новый век будет прекрасным! – вопила Варенька.

– Ну, не знаю! – развел руками улыбающийся Мерзляков. – Есть игра «Ох, болит!».

– Давайте! Давайте! – Варенька хватала всех за руки, собирая в круг.

Игра оказалась простой, но со смыслом. Все назвались цветами. Первой охать досталось самой Вареньке – Ромашке.

– Ох, болит! – закатила глазки Варенька.

– Что болит? – спросил Подсолнух – Мерзляков.

– Сердце.

– Да по ком же?

– По Черному Тюльпану.

Андрей Тургенев занял Варенькино место в кругу.

– Ох, болит!

– Что болит? – спросил Подсолнух, ведший игру.

– Вся грудная клетка разрывается.

– Да по ком же?

– А по Жуковскому – ему стихи надобно писать, а он чужую прозу переводит.

– Не дело! Не дело! – рассердилась Екатерина Михайловна. – Цветок назовите!

– Цветок? – вздохнул Андрей. – Жуковский, ты Вишня. Вишня – жизнь моя, но цветок, растущий в моем сердце. – Незабудка.

Незабудкой была Екатерина Михайловна.

Сердце Саши Тургенева – Одуванчика – заняла Кувшинка, розоволикая Аннушка.

Играли в змейку, в Башмачника.

Башмачником сначала был Мерзляков. Огромный, сидел он на крутящемся стульчике посреди круга, изображал, будто шьет сапоги, припевал:

– Хорошенькие ножки, хорошенькие ножки! Примерьте-ка сапожки!

И норовил схватить крутящихся перед ним игроков. Да так и не поймал никого.

Сыграли в ворота. Вратарями были Андрей и Жуковский. Играющие гуськом шли под своды соединенных рук и пели:

Шла, шла тетеря!

Шла, шла, рябая —

Курица слепая:

Она торщилась,

Натугарилась.

Перед последним руки опустились, а последней оказалась Маша Вельяминова.

– К соболю или к горностаю? – спросил Андрей.

Маша уперлась смеющимися глазами в Жуковского, гадала:

– К… горностаю!

– Это ко мне, – и Андрей забрал свое.

Допрос производился шепотом, и получилось, что все, кроме Саши Тургенева, выбрали горностая. Тут-то «ворота» и объявили свои настоящие имена: горностай был адом, а соболь – раем.

– Ужас! Ужас! – ахали Маша и Варенька. – Мы все в аду!

У Аннушки глаза были испуганные.

– Но ведь это и вправду ужасно. Давайте играть в смешное.

Сыграли в почту.

– Динь, динь, динь! – вопил Сережа Соковнин.

– Кто там? – спрашивал его Мерзляков.

– Почта.

– Откель?

– Из города Немирова.

– Как у вас в Немирове блохи скачут?

Всем играющим пришлось скакать по-блошиному, но Екатерина Михайловна блохою быть не захотела. С нее взяли фант. А когда разыгрывали фанты, ей выпало быть зеркалом, и, чтобы вернуть себе чудесный перстенек с ярым огоньком золотистого сапфира, Екатерина Михайловна, сердясь и смеясь, повторяла кривляния Вареньки, поглаживала «ус» за Андреем, покряхтывая, садилась в кресло, отпыхивалась, как это показывал толстяк Мерзляков.

Наконец сели за пиршественный стол. «К Тибуллу» Жуковский читал с бокалом в руке, стихи – проводы века:

Он совершил теченье

И в бездне вечности исчез…

– Слава богу! – крикнул Андрей.

Могилы, пепел, разрушенье,

Пучина бедствий, крови, слез —

Вот путь его и обелиски!

Дамы насопились: уж очень это серьезно и совсем не для праздника.

Тибулл, все под луною тленно!..

Тибулл, нам в мире жить не вечно…

Тибулл, нельзя, чтобы природа

Лишь для червей нас создала, —

вещал Жуковский, и кончил тоже превесело:

Любя добро и мудрость страстно,

Стремясь друзьями миру быть,

Мы живы в самом гробе будем!

– Да, люди смертны, смертны, но при чем тут Тибулл? – капризно кривила губки Екатерина Михайловна.

– Тибулл – поэт не из великих, – объяснил Андрей, – но, живя в эпоху блистательного Августа, сей пиит ни единого раза не обмолвился о государственных делах. Август насаждал римское благочестие – тиранию для всего мира, а у Тибулла благочестие – бедность и все прочие римские мерзости. Его грезы о любви – скорбь, его мечтания и жуть жизни – несовместимы.

– Замрите! – крикнула Варенька.

Стало слышно, как в часах что-то вздохнуло, заскреблось, и пошли звоны, отбивая то ли последние мгновенья XVIII века, то ли первые XIX.

– Ура! – вскочил Андрей. – Мы дожили до нашего времени! Оно – это мы!

Выпили шампанского, перецеловались. Пошли подарки.

Свой перевод гётевского «Вертера» Андрей посвятил… Вареньке. Варенька была охотницей до чтения. Впрочем, без хитрости тут тоже не обошлось: родители Екатерины Михайловны увлечения дочери Тургеневым не одобряли. Сын опального масона, книжный человек – не пара столбовой дворянке.

Александр поднес Анне Михайловне свой перевод комедии Августа Коцебу «Несчастные» – в сафьяновом переплете, – а всем гостям – билеты на представление в театре Медокса.

Дамы целовали удачливого драматурга, Саша раскланивался, а потом указал обеими руками на Жуковского:

– Сегодня на коня взгромоздился Тургенев Александр, а завтра на сем одре ехать Жуковскому. Медокс принял к постановке переведенную нашим другом комедию «Ложный стыд» того же Коцебу. А Мерзляков с Андреем переводят «Коварство и любовь», «Разбойников», «Дон Карлоса»!

– Девицы! Красавицы! – воскликнула Екатерина Михайловна. – Это же чудо! Все наши кавалеры – будущие знаменитости.

– Мы и теперь… немножко, – картинно вскинул голову Андрей.

Пели, танцевали. Жуковский, почитая себя неуклюжим, пытался отсидеться, но Машенька Вельяминова не отступила.

– Васенька, – говорила она, едва раскрывая розовые губы. – Васенька! Я тебя любила все мое детство. Ты завтра же, завтра приедешь к нам.

– Господа! Не пора ли погадать о новом веке? – предложил Сережа Соковнин.

– Стоит ли гадать в сим доме? – возразил Мерзляков. – Предки Саковниных – заступники России у Престола Всевышнего. От мучениц – боярыни Федосья Морозовой да от сестрицы ее княгини Евдокии Урусовой – урожденных Соковниных – наша Церковь отгородилась. Раскольницы! Но праведное стояние за веру отцов до конца – царь Алексей Михайлович сестриц голодом уморил – подвиг. Се подвиг русского духа.

– А откуда они в России, рабы-то, взялись? – вскипел Андрей. – Все оттуда же, господа! Народ наш, может, и русский, но другой, другой… Истинные русские люди – сожгли себя, не принимая царских указов, как им Бога молить о спасении.

Примолкли. Жуковский показал на пирог в середине стола.

– А все-таки мы – русские. Даже я, сын пленной турчанки. Век впереди – не худший. Худшее пережито…

Мундир и фрак

Пять часов утра. На окнах звезды, за окном – тьма. Москва зимой медведем отсыпается за красное летечко. Тишина мишенская.

Василий Андреевич зажигает все три свечи, садится к столу.

Вчера перед сном, сожалея, закончил чтение шестого, последнего тома «Дон Кишота» Михаила Серванта. Как знать, что было у Серванта по-испански, но французская переделка Флориана – впечатляющее творение. В предисловии Флориан о герое Серванта говорит лапидарно и точно: сумасшедший делами, мудрец мыслями. Весь в своего творца. Господи! Простейшая история! Начитавшись книг, искренний сердцем человек впал в детство. Дети, играя, ушибаются. Дон Кишот ушибается в каждой глазе. Страдает его нескладное тело, а больно читателю. Бессмертная книга!

Душа у Василия Андреевича пульсирует, готовая объять Вселенную. Душа-то велика, да человек мал. Где оно лежит, простое и вечное, о коем он, Базиль Жуковский, мог бы поведать всему белому свету? В камне подобное сказание имеется в Москве: храм Василия Блаженного! Написать эпопею о юродивом, а через него о русском юродстве? Пожалуй… Однако ж тут так много церковного, так много низкого… Достижима ли в подобном сюжете величественная высота, коей служит поэзия?

Василий Андреевич обмакивает в чернила перо, но белый лист ослепительно чист. Прикоснуться к бумаге невозможно. Слово без великой мысли, без упоительного чувства – пустоцвет.

Василий Андреевич открывает тетрадь с дневником и на последней странице выводит: Базиль де Жуковский, Базиль де Жуковский…

– Учиться, друг! Учиться!

Придвигает к себе третий том «Принципов литературы». Шарль Баттё. Карамзин признался, что сия книга у него настольная.

Увы! Глаза бегут по строчкам, а душа далеко.

– Измыслить великое творенье невозможно! – Он почти кричит на самого себя. – Великие творения – Божий дар!

Ходит по комнате, водит пальцем по тропическим ледяным цветам на окне.

Андрей Тургенев твердит: русская история – материк, не видавший парусов Колумбовой эскадры. Херасков, Княжнин, Озеров – не история, а вздохи по поводу. «Наталья – боярская дочь» – всего лишь сентиментальная барышня в шубе XVII века.

В Андрее кипит соперничество. Он убежден: Карамзина необходимо затмить! Ради русской литературы затмить. Однако ж Карамзин принялся за эпопею об Илье Муромце. Пока писатель жив, у него все впереди.

Сам Андрей бредит эпопеей о Несторе-летописце. Андрею много дано. Его Нестор может прославить не только Тургеневых, но и всю русскую литературу. Но ты-то что можешь, Жуковский? Бесплодная Соломония Сабурова, якобы родившая в монастыре старшего брата Ивана Грозного? Евпатий Коловрат? Равноапостольная княгиня Ольга?..

На душе тоскливо. Утро не одарило ни единой строкой.

Рука тянется к матушкиному письму. Письмо принесли неделю тому назад, привез Максим Акулов – дар Марии Григорьевны, его единственная собственность. Письмо с укорами, но Василий Андреевич читает матушкины наставления, как молитву. «Посылаю при сём с Максимом денег 50 р., из коих я приказывала купить мне зайчий мех и ножичек, а оставшие тебе. Да при отъезде моем оставила я тебе 15 р., и у тебя было еще столько же, почему и полагаю я достаточно для тебя будет для исправления твоих нужд. А советую и прошу тебя, друг мой, оставить мундир свой делать до приезда нашего. Это прихоть, Васенька, не согласующаяся с твоим состоянием».

Всякий раз, дочитав до слов: «Не мотай, пожалуйста», в сердце у Василия Андреевича вскипает обида, и он откладывает письмо.

Дело не в мундиришке. Тот, что ему положен, – сплошное унижение. Не на всякий порог в таком-то пустят. Для матушки мундир – это фрак. Да так оно и есть. Возможно ли явиться в театр в чиновничьем постыдстве? Или к Соковниным? Что же до Марии Николаевны… Ей, слава богу, не мундир дорог, но ее батюшка Николай Иванович – его высокое начальство. Потому-то и невозможно приезжать к Вельяминовым в мундире подчинения. Фрак – иное дело. Фрак – одежда равного.

Прогоревав обиду, Василий Андреевич дочитывает письмо. «Отъезд твой в Петербург не принес бы мне утешения, – обрезает матушка сыновьи крылья. – Ты, мой друг, уже не маленький. Я желала бы, если бы ты в Москве старался себя основать хорошенько. В нынешнем месте твоем найтить линию к дальнейшему счастию. Мне кажется, зависит больше от искания. Можно, мой друг, в необходимом случае иногда и гибкость употребить: ты видишь, что и знатней тебя не отвергают сего средства».

Благодетель Николай Иванович как раз из тех, кто не только не отвергал гибкости в искании счастья, но саму честь и само счастье променял на чины, на доходы. Дела давно минувших дней, да знать не всякая «гибкость» изживается временем.

Василия Андреевича словно кипятком окатывает: Вельяминов – ладно, подлец из подлецов, дитя века, но Афанасий-то Иванович!.. – Бунин! Бунин! – Не на дуэль вызвал приятеля за позор дочери, должность принял как отступные… Попользовался…

Отворилась дверь. Пахнуло печным теплом. Максим принес барину кофею. Каравай нарезан огромными ломтями, может быть, чересчур толсто, но тесто воздушное. В хлебе живы запахи снопов. Ветчина с салом, но сало отменное, не твердо и не мягко – удовольствие молодым зубам.

На завтрак уходит пять минут, и Максим уже держит мундир.

В мундире человеку надлежит переменяться в соответствии с ранжиром, Василий Андреевич противится сему. В мундире он тот же самый, что размышлял о дон Кишоте, о литературном бессмертии… А это беда!

Николай Ефимович Мясоедов – директор Соляной конторы ждал конторщика возле его стола. Жуковский удивился.

– Здравствуйте, Николай Ефимович!

– Будьте и вы здравы, милейший. Припозднились…

– До начала занятий, – Жуковский показал рукою на стенные часы, – шесть минут.

– То-то и оно! За опоздание я бы спросил с вас… Шесть минут! Милейший, у вас такое постное лицо, будто пожаловали отбывать повинность. Этак можно всю жизнь просидеть в чиновниках тринадцатого разряда.

– Как Бог даст. – Василий Андреевич поглядел на Мясоедова, и так поглядел, будто на нем фрак, а не мундиришко.

– Трудитесь, Жуковский! Или вы будете выжидать? Ведь до начала службы целых три минуты.

– Как прикажете, Николай Ефимович.

Ненависть пучила глаза директору. Безродный, без гроша за душой мальчишка не то чтобы угодить или выказать старание – даже поклониться как следует не желает! Ломать этаких, в дугу гнуть! Ради самой государственной пользы. Все это – французская дурь!

Через час директор прислал забрать на просмотр бумаги, писаные Жуковским.

Оплошности не сыскали, но выговор был неизбежен. Николай Ефимович изрек:

– За столь медлительную работу жалованье надо бы платить половинное.

Соляная контора, Соляная контора! Горы соляные, соль на горбах, соленая земля, соль земли.

День прожит, как убит.

Часы отбивают заветное, умолкает скрип перьев. Свобода.

Свобода создана для счастья. Заскочив домой, Василий Андреевич мчится на Девичье поле, к Александру Воейкову – новому другу Андрея Тургенева, а стало быть, другу Жуковского и Мерзлякова.

Писательская поросль

Руку Воейков пожал ласково, почти вкрадчиво, но глазами смерил, кажется, саму душу – ровня ли?

Экзамен был выдержан, но у Василия Андреевича запылали уши. Он всегда страдал за людей, напускающих на себя как величавую неподступность, так и юродство покладистости, «играющие» и даже «играющие» неосознанно были для него стыдом не за кого-то, а за себя. Ему приходилось мириться с этой унизительной нарочитостью. Провинциальная глазастость в родстве с провинциальной застенчивостью превращали его в беспомощного недоросля.

Воейков открывал перед Жуковским дверь за дверью с усмешечкой: «Мои апартаменты», но перед обитой багряно-темной кожей запнулся, на лице явилась почтительность. Подмигнул, однако ж, запанибратски:

– Святая святых!

Василий Андреевич поймал себя на том, что в «святая святых» он не вошел, а вступил, и было отчего: позлащенные стены, потолок багрово-темный, на багрово-темных диванах, придвинутых с двух сторон к багрово-темному непокрытому столу, восседало будущее российской словесности. На одном диване Тургеневы, Андрей и Александр, на другом Алексей Федорович Мерзляков и Андрей Кайсаров.

Все посмотрели на Жуковского, словно ожидая от него облегчения их общей участи.

– Василий Андреевич! – Мерзляков показал место возле себя.

Перед ним лежали размашисто исписанные листы, суетными руками он всё дотрагивался до бумаг и, видимо, обжегшись, потирал ладонью ладонь. Андрей Тургенев сидел, сдвинув брови, полуприкрыв пушистыми ресницами глаза. Казалось, понял наконец-то важное, обязательное для всех, и теперь сосредоточенно искал нужные слова.

Александр приветствовал однокашника поднявши руку, растопырив пальцы, но оробел и принялся теребить бант на груди.

Они все робели. Человек не может оставаться тем же самым, когда творит историю.

– Однако ж все в сборе! – сказал наконец Воейков. – Сколько понимаю, прежде чем приступим к делу, надобно избрать председателя.

– Наш председатель Мерзляков! – объявил Андрей Тургенев.

– Да почему же Мерзляков? – возразил Алексей Федорович.

– Ты среди нас самый старший.

– С именем! – поддакнул Александр.

– У Жуковского дюжина публикаций.

– Алексей Федорович! – Жуковский отчаянно всплеснул руками.

– Голосуем Мерзлякова! – Воейков поднял руку. – Четверо из пятерых «за».

Председателю – 23, Андрею Тургеневу – 19, Кайсарову – 18, 17 – Жуковскому, 16 – Александру Тургеневу, хозяин дома Александр Федорович Воейков был ровесником Мерзлякова.

Не всякое молодое поколение думает о будущем страны. Поколение Жуковского – и думало, и мечтало. Но важнее другое. Приходит страшный час, и молодые, думающие о вечности и думающие об одном только куске хлеба, идут умирать за землю пращуров.

Мерзляков повздыхал, крякнул в кулак и поднялся.

– Объявляю первое заседание «Дружеского литературного общества» открытым. На рассмотрение выносятся законы общества. Позвольте, господа, предоставить слово самому себе для оглашения оных.

Законы утвердили дружно. Всякое заседание открывается речью, в которой должно преобладать нравственное начало. Сочинения читает секретарь, анонимно. Первенство предоставляется сочинениям философским, далее политическим и, наконец, беллетристике. Прочитываются также в высшей степени полезные и важные работы иностранных и русских авторов. Девиз общества: «Отечество».

– Браво, Мерзляков! – Андрей Тургенев вскочил, подал руку председателю. – Именно – Отечество. Русская литература из служителя самодержцев должна обрести статус служителя Отечества. Отечества, господа! Следующая ее ступень – быть литературой не токмо для народа, а литературой народа.

– Но это – утопия! – Воейков даже ладонями хлопнул о стол. – Красота поэзии, величие высшего ее достижения – эпопеи – предполагают неоспоримое изящество форм и языка. Мужицкое просторечье никогда не сможет подняться до поэтических небес. У мужика что на языке в постылой его жизни, то и в песне. Поэзия иное! Познание истин мира, изысканный отбор слов, тончайшие оттенки смысла и чувства.

Лицо старшего Тургенева стало белым.

– Воейков! Поэты говорят языком, создатель которого – народ. От мужика – язык. Язык – детище мужицкое. Так что без просторечья, а мы его ах как презираем! – не было бы ни Овидия, ни Цицерона и уж тем более Гомера.

– Тургенев! Я на вашей стороне! – пылая щеками, по-птичьи вскрикнул Кайсаров. – Гомер из того же племени, что лирники в Малороссии.

– Производить Гомера в мужики? – Воейков хохотнул. – Опомнитесь, господа! Гомер великолепно разбирался в воинском искусстве. Возможно, он потерял зрение в одной из битв под стенами Трои. Жуковский, а что вы-то помалкиваете?

– Я слушаю. Я думаю….

– Так что же вы надумали?!

Василий Андреевич вздохнул, сдвинул брови.

– Речь не о Гомере… А вот каким языком дóлжно говорить поэту – сама суть поэзии. Русский язык высшего общества – убог.

– Браво, Жуковский! – нежданно для всех обрадовался Воейков.

– Я не закончил мысли! – В черных глазах скромника полыхнула молния. – Не русский язык плох. Общество, предавшее родную речь, извращено продуманностью и замкнутостью жизни. Для нерусской жизни и язык потребен не русский.

– Спасибо, Жуковский! – встал и поклонился другу Андрей Тургенев. – Мы все это знаем. Но это нужно было сказать вслух. И сказано.

Поднялся Мерзляков.

– Господа! Жуковский прав. Выдуманная жизнь, чужой язык, а ежели свой, так тоже выдуманный. Кто нынче кумир просвещенной публики – Карамзин! Язык его чист, но разве это язык нашего народа? Язык Карамзина – еще одна условность жизни аристократов. Язык класса умеющих читать по-немецки, по-французски… Язык Карамзина – такой же знак для своих, как поглаживанье подбородка масонами.

– Жуковский! – осенило младшего Тургенева. – Вы помните, что говорил нам Баккаревич? Он говорил нам: русский язык по своему строю, по своей мелодичности близок к языку как раз Гомера. Он говорил нам: славянские языки, но более всего русский, близкая родня древнегреческому. И еще: русские обычаи проливают свет на темное и непонятное в древнегреческих текстах.

– Братец, милый! – Андрей Тургенев просиял. – Друзья мои, я слушал вас, и мне открылось: самое дорогое в нашем заседании – это восхищение природной нашей речью. Никогда не лишне говорить любимой о любви. Я верю: восхищение родным языком угнездится в глубинах наших сердец, и на эту любовь ответ всем нам станет любовь. Любящих любят. Любовь русского языка ко всем нам был бы дар бесценный…

– Господа! Господа! – У Кайсарова на глазах сверкали слезы. – Господа, я люблю вас всех! Будем живы правдой, господа. Будем живы русским словом.

Поднялся Воейков.

– Я бит, но, однако ж, вопрос о высоком в поэзии не есть праздный. Что до Карамзина, он ведь сам называет свои сочинения «безделками».

– Какие же это безделки? – Глаза Жуковского снова вспыхнули. – «Если я не нахожу для себя хорошей пищи, то с самым прекрасным вкусом могу ли наслаждаться?.. Крестьянин, живущий в темной смрадной избе… не может найти много удовольствия в жизни». Это ведь Карамзин! «Кто из нас не любит тех времен, когда русские были русскими, когда они в собственное платье наряжались, ходили своею походкою, жили по своему обычаю, говорили своим языком и по своему сердцу, то есть говорили, как думали». И это Карамзин.

– У меня есть глава «Писем русского путешественника». Разумеется, запрещенная цензурой, – сказал Воейков.

Главу прочитали. Прозаический перевод стихотворения Рабле, в коем современные читатели усмотрели предсказание о французской революции, прочитали дважды.

«Объявляю всем, кто хочет знать, что не далее, как в следующую зиму увидим во Франции злодеев, которые явно будут развращать людей всякого состояния и поссорят друзей с друзьями, родных с родными. Дерзкий сын не побоится восстать против отца своего, и раб против господина так, что в самой чудесной истории не найдем примеров подобного раздора, волнения и мятежа. Тогда нечестивые, вероломные сравняются властию с добрыми, тогда глупая чернь будет давать законы и бессмысленные сядут на место судей. О страшный, гибельный потоп! Потоп, говорю, ибо земля освободится от сего бедствия не иначе, как упившись кровию».

– Истинная поэзия – вещунья! – сказал Андрей Тургенев.

– Но ведь это страшно! – вырвалось у Жуковского.

– А ты помни об этом. – Мерзляков посмотрел на своего соседа серьезно и, кажется, сочувствуя.

Воейков выскочил из-за стола:

– Свершилось, господа! Сегодня 12 января 1801 года. Наш Союз благословила сама Татиана мученица, а под ее молитвой – всё молодое, все даровитое на сим белом свете! Господа! Стол накрыт, прошу отобедать.

Поднялись.

– Отечество! – негромко сказал Мерзляков.

– Отечество! – ответили ему члены дружеского общества.

Судьбою угнетенные

Василий Андреевич очень даже понимал нелепость поведения своего. Из Соляной конторы он мчался домой, стало быть, к Юшковым, облачался во фрак и – вприпрыжку к другим родственникам, к Вельяминовым. Даже самые дорогие гости, если всякая мера исчерпана, становятся обузой. Но что он мог поделать с собой? Перестал летать – и только. Теперь он волокся в сторону заветного особняка, заманивая себя туда и сюда, решительно поворачивал восвояси, всякий раз оказываясь перед дверьми, за которыми его ждали.

Он знал: его не гонят отсюда не потому только, что он родственник – дядя Марии Николаевне. Ничтожность его положения столь очевидна, что он есть, а все равно будто его нет. Ну где же несуществующему скомпрометировать девицу на выданье. Всем ведь всё известно. Жуковский – сын суки, хуже того, рабыни, и ладно бы немец или француз – полутурок! За Жуковским ни гроша, ни пяди земли. Се – человек без будущего. Разве что до коллежского асессора дослужится. Да и этого много. По слухам, поведения самого неразумного. Такие орлики титулярных советников получают перед самой отставкой.

Но ведь и пастухи бросают сердца к ногам принцесс и королев.

Василий Андреевич любил Марию Николаевну не по-родственному, но уж столь высоко, что слияние на земле с возлюбленной было для него немыслимо. Душа рвалась в просторы вечности, к любви, от которой не дети, а свет.

Кружа по Москве, чтобы не явиться к Вельяминовым слишком рано, очутился он на Кузнецком мосту и как раз перед книжной лавкой Платона Бекетова.

Бекетов – гордость московской аристократии. Свою типографию он завел в пику купеческим, пораженным всеядностью, отсутствием вкуса, но все понимали: пика острием направлена в иное – в тиранию Павла! Ничего предосудительного, упаси Боже – политического – Бекетов не издавал, но вызовом казался сам поиск даровитостей. Вот и Василий Андреевич получил письменное приглашение посетить книжную лавку на Кузнецком. Визит он откладывал со дня на день: робость ела поедом. Со знаменитостями, как с красавицами, – ног под собой не чуешь, а в голове – пробка.

Однако ж время надо было убить, дотронулся рукою до двери, а дверь и распахнись! К изумлению Василия Андреевича, Бекетов опередил служителя, ходившего наверх с докладом:

– Жуковский! Я вас заждался. Читал «Мальчика у ручья», в журналах читал…

Провел в кабинет, открыл тотчас папки с гравюрами.

– Будем издавать «Пантеон российских писателей». В два тома, я это вижу, не уложимся. Николай Михайлович Карамзин обещал сделать подписи под портретами. Вот посмотрите; Иван Иванович Дмитриев. Только что принесли… – Радостью веяло от Бекетова. – Жуковский, ваш портрет тоже будет надобен. А где же рукопись? Мы хоть сегодня готовы издавать ваши сочинения.

С Бекетовым было как с Мерзляковым, с Тургеневыми. Василий Андреевич развел руками:

– Коли собрать в одно мои стихи и прозу – книги не получится. Хочу сделать много, а на бумаге выходит мало.

– Вы отменный переводчик! Я бы сказал даже, толкователь и соавтор того же Коцебу. Выбирайте для перевода по своему вкусу любое сочинение, пусть даже многотомное.

– Флорианов «Дон Кишот», – тотчас назвал Жуковский.

– Великолепно! Для молодого сочинителя такая работа равносильна курсу Сорбонны. «Дон Кишот» достоин издания самого превосходного, с гравюрами, с портретом Серванта. С богом, Жуковский! Вы начинаете с великого!

Веселый сердцем предстал Василий Андреевич перед Марией Николаевной. Она ждала его. Платье голубее незабудок. Его любимое. Голубое к голубым.

Мария Николаевна смутилась под его взглядом.

– Ты истинная Бунина.

Она взяла его за руки, усадила в кресло. Василий Андреевич тотчас поднялся.

– Я принес обещанное: новые стихи Карамзина.

Достал с груди листок.

Страсть нежных кротких душ, судьбою угнетенных,

Несчастных счастие и сладость огорченных…

В нем закипели благодарные слезы, вся его жизнь в этих двух строках.

– Господи! – прошептала Мария Николаевна. – Ты уже знаешь…

– Что я знаю?! – изумился Василий Андреевич.

– Помнишь игры наши в Мишенском… Как же я любила Гюона, хотя он был совсем дитя…

– Гюона?

– Ах, Васенька! Я поныне люблю единственного моего рыцаря… Гюона, Гюона! – Мария Николаевна закрыла лицо ладонями.

Василий Андреевич заметался по комнате.

– Тебе принести воды?

– Какой воды? Какой воды! Васенька, меня просватали. Я – невеста господина Свечина. Человека достойного, не бедного. Сразу после свадьбы мы уезжаем в Петербург.

Будто в люстре одну свечу оставили.

– Васенька, что с тобой?!

Он и сам не мог понять, что с ним, но тут распахнулась дверь в столовую.

– Николай Иванович приглашает, господа!

– Сегодня у нас семушка! – Вельяминов был само радушие и хлебосольство. – А всё наша сольца, любезнейший Василий Андреевич. Печерская семушка, отменнейшая.

Семга розовая, в перламутре. Во рту тает.

– Ты, Василий Андреевич, к начальнику-то, к Николаю Ефимовичу, по-сыновьи бы. Ты к нему по-сыновьи, он – отечески. Для аристократов Мясоедов – хлоп. Знаешь, какое у него прозвище-то?

– Не знаю, Николай Иванович.

– Пресмыкающееся животное! – Вельяминов хохотнул, подвигая Василию Андреевичу судок с икрой. – Каков засол!.. Прозвище подлое, да капиталец знатен. Николай Ефимович дома на золоте кушает… О Копиеве слышали?

Мария Николаевна, трепетавшая за Василия Андреевича – как бы не взорвался от назиданий – нарочито пожала плечами.

– Кто же он таков, Копиев?

– Пример молодым. Как беречь себя надобно, от шалостей-то, от гордынюшки. Алексей Данилович сын пензенского губернатора, в Измайловском полку служил… Острослов, писатель. «Лебедянская ярмарка», «Бабьи сплетни» – это все его. Прыткий был молодец. За шуточки-то снесли бы с него макушку по самое голомя, да он в свите Платона Зубова почитался за шалопая первейшего… Однако ж довеселился. Представил немецкий мундир, введенный Павлом Петровичем, – скоморошьим. Государь-то и повелел ему явиться в сем мундире пред очи свои. Из кабинета – солдатом в Финляндию отправился… Да у государя-то у нашего сердце золотое. Узнал, что бедный солдат влюбился без памяти в дочь помещицы тамошней, а солдату какая любовь? Так вернул Павел-то Петрович офицерский чин беспутному. Поумнеет, чай. Задатку дерет дырку, а задор прореху рвет.

– А что за слово «голомя»? – спросил Жуковский.

– Я ему пример для жизни, а ему слово дорого. Голомя – ну, как сказать, бревно без сучьев.

Суп был с какими-то немыслимыми фрикадельками, бекасов подали, трюфеля.

Николай Иванович кушал с наслаждением.

Жуковский не мог не смотреть на это обожание даров умелой жизни, а на Марию Николаевну уже и глаз не смел поднять: видел только руки ее.

– Екатерина-то Афанасьевна вроде бы воспряла, – сказал Николай Иванович. – Усадьбу собирается строить.

– Она считает, что у девочек её должен быть свой дом.

– Прекрасная женщина… У Буниных все красавицы и красавцы. Протасов был ей пара. Солидный человек. Просвещенный. Впрочем, где просвещение, там и дьявол. Бабка Андрея Ивановича уж больно о здоровье рабов своих пеклась. Обдирала, как липу, а здоровье – подавай. Так ради нее мужиков румянили да белили, чтоб кровь с молоком.

– Я возьму себе в пример Алексея Андреевича Аракчеева, – нежданно ни для Николая Ивановича, ни для Марии Николаевны обронил Жуковский. Разразилась тишина. – Аракчеев из подполковников скакнул в генерал-майоры, получил Анненскую ленту, две тысячи душ. А там уж он комендант Петербурга, генерал-квартирмейстер, командир Преображенского полка.

– Не умничай! – Николай Иванович нахмурился. – Аракчеев в опале, а об опальных говорить – только беду кликать. Мы, Василий Андреевич, люди махонькие – это я про себя, нам на государя издали поглядеть счастье. Не токмо в покоях, в приемных-то царских не бывать. Не артачься, голубчик! Не артачься. Ты хоть Мясоедову-то научись угодить.

– Спину вывихну, но научусь! – весело сказал Жуковский.

Мария Николаевна закрыла лицо руками.

– Ради того, чтоб расстаться с нищенством, вывихнутая спина – не ахти большая плата, – серьезно сказал Вельяминов.

Ночью Жуковский плакал, читая Томаса Грея, его «Элегию, написанную на сельском кладбище».

Утром он сел за перевод «Дон Кишота».

«Разрушение Вавилона»

– Господь сжалился над Россией. Тиран заколочен в гроб! – Андрей Тургенев обнял Жуковского. – Всякий русский человек нынче сорвал с себя немецкий мундирчик, сию тираническую обузу. Мы четыре года – от сенатора до последнего крепостного мужика – были солдатчиной.

Они собрались у Тургеневых не сговариваясь.

– Ночь 11 марта 1801 года стала благословенной для России, но боже мой, смерть человека воспринимается, как счастье! – Андрей летал по библиотеке, лицо его пылало.

– Не от человека мы избавились, – сказал Мерзляков, удобно устроившийся в глубоком кресле. – Мы свободны нынче от безумного самовластья. Император Александр за единый день опустошил Петропавловскую крепость! Это лучший из указов со дня восшествия Романовых на престол. Толпы невинно пострадавших генералов и всякого рода чиновников возвращены в службу. Говорят, претерпевших от Павла более двенадцати тысяч.

– А вы приметили, как переменилась улица? – спросил Жуковский.

– Улица?! – не понял Андрей.

– Покуда я шел к вам, на Моховую, на одной Пречистенке встретил не менее двух дюжин цилиндров, а сапоги так у всех с отворотами.

– Жуковский! – Андрей в ладоши ударил. – Карамзин-то опять платок на шею повязал. Он приходил к нам вчера, но я только теперь понял… Мелочные запреты бедного Павла нарушены. Свобода, господа!

– Вот я и предлагаю во имя нашего общего освобождения. – Мерзляков вытянул ноги, скрестил пальцы на животе…

– Не томи! – воскликнул Андрей.

– Во имя освобождения от уз духовных, – Алексей Федорович улыбнулся во всю ширь лица своего, – собрать и напечатать книгу трех известных вам авторов. «М.Ж.Т.» – имя сей книги: Мерзляков, Жуковский, Тургенев.

– Но, может быть, и другие члены «Дружеского союза» пожелают дать свои стихи? – озадачился Жуковский.

– Это наша старая задумка, – возразил Мерзляков. – Ни у Кайсарова, ни у его братьев, посещающих наши заседания, ни у Воейкова не наберется и трех-четырех достойных творений.

– Поэзия – не проходной двор! – сдвинул брови Тургенев. – Мы сами должны отобрать самое совершенное, что у нас есть. Я начал элегию.

– По Томасу Грею? – спросил Жуковский.

– Ты – провидец. Моя элегия навеяна Руссо и, разумеется, «Сельским кладбищем» Грея, но, господа, смею тешить себя надеждой, – это русская поэзия.

Прочитал:

Угрюмой Осени мертвящая рука

Уныние и мрак повсюду разливает,

Холодный, бурный ветр поля опустошает,

И грозно пенится ревущая река.

Где тени мирные доселе простирались,

Беспечной радости где песни раздавались —

Поблекшие леса в безмолвии стоят,

Туманы стелются над долом, над холмами,

Где сосны древние задумчиво шумят

Усопших поселян над мирными гробами.

Где все вокруг меня глубокий сон тягчит,

Лишь колокол нощной один вдали звучит…

Тургенев читал медлительно, звучно выговаривая слова, подражая колокольному погребальному звону, но вот голос помчался вслед за рифмами, накатывая поэтические волны на внимающих:

Но вы несчастные, гонимые Судьбою,

Вы, кои в мире сем простилися навек…

– Я показывал элегию Карамзину. Его подсказки замечательно точны, все слабости он увидел, но более указывал сильные строки. Жуковский, Николай Михайлович просил привести тебя. Он читал твои стихи… Ведь вы же скоро станете родственниками. Николай Михайлович женится на Протасовой.

– Тут не родство, свойственность. Протасова – моя сводная сестра.

– Приглашение Карамзина – орденок в петличку. Льщу себя надеждой: теперь и мне есть что показать Карамзину. – Мерзляков положил перед собою тетрадь. – Плод бессонных ночей… Однако ж не гордыня ли дерет голову вверх?

– Читай, Алексей. – Тургенев сказал это просто, но от слов его стало уютнее.

– «Ода на разрушение Вавилона». – Мерзляков посмотрел на Андрея, на Василия, отчаянная веселость была в его глазах. – Как в прорубь, господа.

Махнул рукою по-ямщицки:

Свершилось. Нет его. Сей град,

Гроза и трепет для вселенной,

Величья памятник надменный,

Упал!.. Еще вдали горят

Остатки роскоши полмертвой.

Тиран погиб тиранства жертвой,

Замолк торжеств и славы клич,

Ярем позорный прекратился,

Железный скиптр переломился,

И сокрушен народов бич!

– Остановись! – Андрей подбежал к Мерзлякову, обнял. – Прочитай это еще раз. И еще!.. Жуковский, ты смотри, смотри! Пред нами не увалень из пермской берлоги, се – поэт, сумевший списать руны со скрижалей времени.

– Господа, я уж дальше, – смутился Алексей Федорович. – Тут все о том же.

Таков Егова, царь побед!

Таков предвечной правды мститель!

Скончался в муках наш мучитель,

Иссякло море наших бед.

– Слава тебе, слава! – крикнул Андрей.

Воскресла радость, мир блаженный,

Подвигнулся Ливан священный,

Главу подъемлет к небесам;

В восторге кедры встрепетали:

«Ты умер наконец, – вещали, —

Теперь чего страшиться нам?»

Все это было о Павле, умершем скоропостижно, а по страшным, по тайным шептаниям – удушенном в новом замке своем. Говорят, Зимний дворец, ненавидя в нем обилие света и саму память о матери, почивший властелин собирался превратить в солдатскую казарму.

Мерзляков читал пламенную оду покашливая, покряхтывая, со странным недоумением в глазах, будто читал чужое, нежданное:

Ты не взял ничего с собою,

Как тень, исчезло пред тобою

Волшебство льстивых, светлых дней.

Ты в жизнь копил себе мученье,

Твой дом есть ночь, твой одр – гниенье,

Покров – кипящий рой червей!

Когда же Мерзляков прочитал:

Не се ли ужас наших дней?

Не се ли варварской десницей

Соделан целый мир темницей,

Жилищем глада, бед, скорбей? —

Андрей снова вскочил, отобрал тетрадь и сам дочитал оду. Строки: «Своей земли опустошитель, народа своего гонитель» – Андрей скандировал трижды и трижды завершающие строки:

И – кто удержит гром разжженный,

Кто с богом брани в брань пойдет?

Коронация

Москва – праздник русской земли. Со времен Петра сей праздник лебедой забвения порос, одичал, стал домашним, для своих. От матушки Москвы старыми сундуками шибало в припудренные носы петровских и прочих выскочек. Всей этой французистой немчуре не токмо московские хоромы, но даже Кремль казался медвежьей берлогою. А какое оскорбление чувствам? На московских улицах мужики водились: скрип лаптей, вонь тулупов.

Москва вдовствовала, да не больно горевала. Бог миловал от вахтпарада, от иноземного шарканья и монплезира – жила как можется.

И, однако ж, без благословения Москвы – русский царь не царь.

Весь Петербург прикатил, смиря гордыню, в стольный град православного народа.

Коронация – венчанье и величание перемен по обычаю московскому. Пир – горой, без французского жеманства, без немецкого братанья. Русские праздники – на столах. Коли у столов ножки от обилия брашен не подламываются, а пирующий, упаси Господи, на ногах устоял – хозяину стыдоба.

Император Александр прибыл в Москву 5 сентября 1801 года. У заставы, у Петровского подъездного дворца хозяина России встречали многие тысячи верноподданных.

Когда Александр и Елизавета Алексеевна вышли из кареты – чудовищная толпа онемела: Бог послал народу русскому истинных ангелов, уж до того была красивая пара.

– Ни в сказке сказать, ни пером описать! – перешептывались москвичи.

На другой день император один, без свиты, без охраны проехал по Тверской верхом. Царя узнали, и в считанные минуты народ запрудил улицы, переулки, закоулки. Всадника стиснули, но дороги не преградили.

– Солнышко наше красное! – кричали женщины.

– Родимый! – кланялось простонародье. – Батюшка!

Батюшке было двадцать три года, а все равно батюшка.

Смельчаки целовали лошадь, стремена, подошвы государевых сапог.

Встречает народ русский государей своих любя. Провожая в последний путь – плачет горчайше.

Официальный въезд в древнюю столицу император назначил на Рождество Пресвятой Богородицы, 8-го сентября.

Церемониальный поезд был не особенно велик: полсотни дворцовых карет, около сотни частных.

Ради праздника Бог послал погоду дивную: на небесной сини – ни единого облака, сентябрьское солнце и светило и грело. Жарко было! Александр ехал с обнаженной головой. Церквей по дороге множество, возле каждой Крестный ход, иконы, хоругви. Карета останавливалась, Александр выходил, молился, прикладывался к святыням.

Вся Москва была на сих смотринах.

От Тверской заставы до Кремля и от Кремля до Слободского дворца, купленного Павлом у графа Безбородко, воздвигли подмостки, в три, в четыре яруса.

Венчались Александр и Елизавета на Царство Русское 15 сентября. Накануне, вечером, похолодало, небо затянуло серыми облаками, прошел дождь. Но Москва была на ногах и ночь провела бессонно. В Кремле, возле колокольни Ивана Великого, были устроены зрительские места, на которые пускали дам по билетам, а сбор приглашенным назначили на три-четыре часа ночи!

Для чиновника коронация не токмо служба, но памятник. Какое бы место тебе ни отвели, сей труд во имя Божие и во славу государя – запечатляется на скрижалях история Отечества.

Городовой секретарь их благородие тринадцатого, предпоследнего, разряда в табели о рангах, дворянин Василий Андреевич Жуковский назначен был дежурить у Воскресенских ворот: проверять пропуска допущенных на Красную площадь.

Увы! И на этой службе Жуковский был вторым, товарищем коллежского асессора Дмитрия Николаевича Блудова, чиновника Архива коллегии иностранных дел.

Старший по ранжиру (на целых пять ступеней) был моложе подчиненного на два года – шестнадцати лет от роду, но известность Жуковского в кругах пиитических оказалась для Блудова притягательной. Он тоже писал стихи и был в кровном родстве с великим Державиным, со знаменитым Озеровым, автором «Эдипа в Афинах» и «Фингала». Державину – племянник, Озерову – двоюродный брат.

– Отчего же мы не встречались по сю пору? – удивился Жуковский.

– Ах, Господи! Не я ходил в университет, университет во всей своей красе являлся ко мне. Это – грустно, но родительская воля для покладистых чад неоспорима и укоризне не подлежит. Отца я потерял рано, а матушка даже на службу отпускает меня, всякий раз благословляя. – Блудов был курносый, лобастый, губы на широком лице узкие. – Что ты на меня посматриваешь? Нечто знакомое? Мне бы рот поменьше, да брови домиком – копия Павел! – Блудов засмеялся, и никакой красоты не надобно.

От Александра они были в восторге.

– Мы – счастливое поколение! – сиял глазами Блудов. – От Павла веяло погребом, а теперь у нас, знаешь, что есть? Будущее!

Поток стремящихся на Красную площадь иссяк, и они, сойдясь, наперебой исчисляли друг другу радостные законы Александра.

Начали с помилованья на другой уже день царствования невинно томящихся в тюрьмах, в ссылках, с возвращения на службу разжалованных, изгнанных.

– 15 марта вышла амнистия беглецам, скрывшимся от Павловой грозы в заграницах! – победно вскидывал правую руку Блудов. – 14-го Его Величество снял запрет с вывоза русских товаров.

– Тогда же, 14-го, восстановлены дворянские выборы! – Жуковский поднял обе руки.

– 16-го – разрешен привоз в Россию иноземных товаров.

– Указ обер-полицмейстеру графу Палену о строжайшем запрете полицейскому ведомству чинить обиды и притеснения народу.

– Этот указ издан 19 марта, а 17-го Александр ликвидировал ратгаузы – в губернских городах – и ордананс-гаузы – в уездных.

– Блудов! Для меня самою радостною стала отмена запрещений на ввоз из-за границы книг и нот!

– Возвращение исторических наименований полкам, кои при Павле стали вотчиной шефов.

– Мы забыли указ о свободном пропуске едущих за пределы России и въезжающих в Россию! – почти кричал Жуковский и слышал в ответ:

– Манифесты! Манифесты! Манифесты императора Александра – это песня песней Соломоновых: восстановление жалованной грамоты дворянству, восстановление городовых порядков, предоставление казенным поселянам права пользоваться лесами. Облегчение участи преступников! Уничтожение тайной экспедиции!

– Блудов! Уничтожение виселиц на городских площадях!

– Вот именно – уничтожение. Пусть людей не вешали, но прибивая к виселицам дощечки с именами, – казнили нравственно.

– Отмена шлагбаумов! – вспомнил Жуковский. – Россия была полосатой от шлагбаумов.

– Это еще не свобода, но образ свободы. Не правда ли?

– Не знаю, – помрачнел Жуковский, его радость померкла. – Продажа людей не запрещена, но почему-то запрещено печатать объявления о продаже крестьян отдельно от земли.

– Жуковский! Павел Петрович в день восшествия на престол раздарил новоявленным вельможам 82 000 свободных крестьян! Александру напомнили об отцовской щедрости. Ты слышал, что ответил государь разинувшим роток на человеческие души?

– Нет, не слышал.

– Александр воистину Александр – защитник людей. Он сказал: «Большая часть крестьян в России рабы. Считаю лишним распространяться о несчастии подобного состояния. Я дал обет не раздавать крестьян в собственность, дабы не увеличивать числа рабов».

У Жуковского перестали блестеть глаза.

– А сколько у вас душ, Блудов?

– Много. А у вас?

– Я тоже рабовладелец. У меня – Максим. Бабушка одарила. Мы все повязаны рабством. И еще службой. Служба – такое же рабство. Начальник моей конторы готов меня цепью приковать к столу.

– А где вы служите?

– В Главной Соляной конторе. Ненавижу! Ненавижу мою службу до такой степени, что, любя все соленое, не прикасаюсь к солонкам.

Блудов засмеялся.

– Да как же вам любить крепкосоленую контору, коли правит ею Пресмыкающееся животное?

– Вы знаете прозвище господина Мясоедова?

– Москва любят зубоскальство. Но, драгоценный друг мой, выше голову! Наш вождь – Александр. Имя гордое, зовущее за собою. Не берусь предсказывать, благословит ли Бог нашего государя на подвиги, достойные славы Македонского, но наше с вами завтра – пусть не близкое – блистательно! Александр каждого рожденного в России одарит будущим. Я уже говорил вам это.

Жуковский промолчал: коллежского асессора шестнадцати лет от роду в двадцать станут величать «ваше высокородие». А статскому советнику далеко ли до тайного?

– Я вижу сомнение на вашем лице, Жуковский! Быть нам при государях! Быть!

– Друг мой, Дмитрий! Я – прапорщик. Сержант – в два года, в семь – прапорщик, но я и в восемнадцать – прапорщик.

– Вы, Жуковский, поэт, а поэты в России – ближайшие к трону люди. Поэт в России, Жуковский, звание генеральское.

Бармы пиита

Новый друг – праздник. Дружба пьянит. Андрей и Александр Тургеневы, Жуковский, Блудов стали неразлучными. Дружество их было отчаянно сладостным, тем более что разлука уже на пороге: Андрею нашли место в Петербурге, в Иностранной коллегии.

Шатаясь по Москве, по гостям, друзья нагрянули к великому Дмитриеву. Иван Иванович жил в собственном доме у Красных ворот. Дом был с виду вполне обывательский, внутри тоже ничем не поражал: уютно, светло, в кабинете вместо стен книги.

Иван Иванович давно уже приглашал младую поросль на книжный свой пир. На Андрея Тургенева, на Жуковского смотрел с ласковой влюбленностью.

– Ах, славные мои! Как вовремя-то пожаловали. Сижу и плачу! Боже, как хорошо! Теперь вместе поплачем.

– «Слово о полку Игореве»! – узнал Жуковский раскрытую на столе книгу.

– Сколько раз, Василий Андреевич, сие читано тобою?

– Не менее десяти.

– В сотый раз прочтешь, а сердце будет биться, словно впервой чудо сие открыл: «О, Руская земле! Уже за шеломянемъ еси! Длъго ночь мркнетъ. Заря светъ запала, мъгла поля покрыла. Щекотъ славил успе; говор галичь убуди. Русичи великая поля чрьлеными щиты прегородиша, ищучи себе чти, а князю – славы». – Будто на скрижалях писано!

– Жуковский подумывает сделать перевод «Слова», – сказал Андрей.

– Желание весьма похвальное. Всякий русский пиит должен сделать, хотя бы для самого себя, перевод «Слова». Се – профессор, коему равных нет. «Слово» учит видеть, а не скользить очесами вокруг себя. Учит слышать. Нам ведь постоянно долбит свое внутренний голос, а надобно слышать, что в мире делается… «Уже бо беды его пасетъ птицъ по дубию; влъци грозу въсрожатъ по яругамъ; орли клектомъ на кости звери зовутъ; лисици брешутъ на чръленыя щиты».

– Иван Иванович, что до точности слова в стихах, то вы и сами мастер первейший! – сказал Жуковский.

Дмитриев глянул быстро, остро.

– Льстишь старику?

– А вспомнить хотя бы, как у вас о поэтах современных сказано:

Лишь только мысль к нему счастливая придет,

Вдруг било шесть часов! Уже карета ждет;

Пора в театр, а там на бал, а там к Лиону,

А тут и ночь… Когда ж заехать к Аполлону?

Всё в точку.

– С какой, бывало, ты рассказывал размашкой,

В колете вохряном и в длинных сапогах,

За круглым столиком, дрожащим с чайной чашкой, —

прочитал Блудов, сияя глазами, – Ни единого лишнего слова! Колет, длинные сапоги – эпоха! А дрожащая чашка с чаем?!

– Какие же вы молодцы! – возрадовался Дмитриев. – Вы же совсем зеленые отрочата, но проникли в саму суть поэзии!

Кликнул слугу, велел подать вина и кофею. Ходил по кабинету порозовевший, ворот на рубахе расстегнул. Ивану Ивановичу было чуть за сорок, но – он казался гостям самой историей. Головой вдруг тряхнул:

– Должно быть, чародей наш Ломоносов добыл для русской поэзии семимильные сапоги. Позавчера благозвучный Сумароков, вчера громовержец Державин, но ведь Карамзин-то уже не сегодняшний день! Сегодняшний день поэзии нашей – это вы, господа!.. Вы превознесли мою точность в слове. Се дар нашего поколения – вашему. Точное слово, по Божьей милости, внедряется в русский стих. Хотя бы тот же Клушин, слывущий заурядным:

Жил-был старинного покрою

Драгунский храбрый капитан,

Наскучил службой, марш к покою,

В деревню, штурмовать крестьян.

Чтоб дать герою блеску боле,

Скажу об нем, каков он был.

Он век провел на ватном поле,

Купил табак и храбро – пил.

Усы колечком извивались

Вкруг носа римского его…

Безыскусно вроде бы – да капитан как на картине. Вот он, весь! А с ним и большинство дворянства нашего.

Слуга ставил на стол чашки для кофе, бутылки, бокалы и, наконец, поднос с закусками, поднос с калачами.

– Люблю московские калачики! – Иван Иванович поднял бокал. – За нашу любовь и преданность русскому слову.

Выпили здравицу Державину, Карамзину.

– Иван Иванович! – спросил Андрей Тургенев. – Говорят, вы чудом спаслись от гнева императора Павла.

– Придумают – чудо! Божья милость! Да ведь и гнева-то не было. Получивши капитанский чин в последний год царствования матушки Екатерины, я тотчас взял отпуск, с твердым намерением выйти в отставку. И вдруг шестое ноября! Прискакал в Петербург и, зная уже о множестве перемен в гвардии, среди высшего чиновничества, тотчас и подал прошение на высочайшее имя об увольнении от службы. Прождал всего две недели. Получаю жданное, да с благословением! Чин полковника, право ношения нового мундира, стало быть, немецкого. Большинство капитанов капитанами и увольняли или же надворными советниками. От радости решил я представиться императору, благодарить. И на тебе! В самое Рождество является ко мне полицмейстер Чулков с приглашением к Их Величеству, а в сенях часовой: стало быть, арест. Надел я мундир полковничий, впервой, и поскакали. Привели нас к императору вместе с Лихачёвым, другом моим, штабс-капитаном. Вводят прямо в кабинет, а там все высшие вельможи, все генералы. Павел Петрович указал нам место против себя и достает письмо из своей шляпы. На столе. «Сие письмо, – говорит, – оставлено неизвестным человеком будочнику. В письме извещается, будто полковник Дмитриев и штабс-капитан Лихачев умышляют на мою жизнь. Слушайте!» Прочитал письмо и показывает на Архарова: «Отдаю вас в руки военному губернатору, коему поручил отыскать доносителя. Мне приятно думать, что все это клевета, но не могу оставить такого случая без уважения. Государь такой же человек, как и все, он может иметь слабости и пороки, но я так еще мало царствую, что едва ли мог успеть сделать кому-либо какое зло».

Бог не оставил нас. Клеветника, слугу брата Лихачева, сыскали на другой уже день. Павел Петрович к руке допустил и сам нас поцеловал. Меня так и словцом удостоил: «Твое имя, Дмитриев, давно мною затвержено. Кажется, без ошибки могу сказать, сколько раз ты был в Адмиралтействе на карауле. Бывало, когда ни получу рапорт: всё Дмитриев или Лецано». Ну а кончилось тем, что я удостоился места за обер-прокурорским столом в Сенате, а после коронации звания товарища министра в Департаменте удельных имений… Такова она, правда, о моих бедах при Павле Петровиче.

– Ах, как же я сердился на Хераскова за его «Царя», – признался Андрей. – Хвалы Павлу Петровичу казались мне благословением тирании. Все эти жуткие указы, все эти полосатые будки, шлагбаумы, перегородившие город. Все эти вахт-вахтеры с их ором: пробило девять часов, пробило десять! Гасите огонь! Запирайте ворота! Ложитесь спать! А указ – обедать всем в час дня?! Вас я люблю, Иван Иванович! Но тот же Державин! Славил Екатерину, славил Павла, ныне катает оды Александру!

Дмитриев рассмеялся.

– За иную хвальбу пиитов жаловали генеральскими чинами, табакерками с алмазами, деревеньками… Есть у меня стишата «На случай од, сочиненных в Москве в коронацию».

Гордись пред галлами, московский ты Парнас!

Наместо одного Лебреня есть у нас:

Херасков, Карамзин, князь Шаликов, Измайлов,

Тодорский, Дмитриев, Поспелова, Михайлов,

Кутузов, Свиньина, Невзоров, Мерзляков,

Сохацкий, Таушев, Шатров и Салтыков,

Тупицын, Похвиснев и наконец – Хвостов.

– И себя не пощадили! – удивился Блудов.

– Да ведь я такой же!

За кофе гости стали просить Ивана Ивановича почитать новые, еще никому не ведомые стихи.

– Редко ныне Муза меня посещает, – признался поэт. – Видно, от чиновничьей службы никак не отойду. За весь нынешний год сочинил басню «Петух, Кот и Мышонок» да сказку про царя и двух пастухов. Прочту прошлогоднее:

Природу одолеть превыше наших сил:

Смиримся же пред ней, не умствуя нимало.

«Зачем ты льнешь?» – Магнит Железу говорил.

«Зачем влечешь меня?» – Железо отвечало.

Прелестный, милый пол! чем кончу я рассказ,

Легко ты отгадаешь;

Подобно так и ты без умысла прельщаешь;

Подобно так и мы невольно любим вас.

Улыбнулся. Взял со стола «Слово о полку Игореве» и подал Жуковскому:

– С самого начала давай!

А когда уже прощались, вдруг прочитал, положа руки на плечи Василия Андреевича:

На персях тишины, в спокойствии блаженном

Цвети с народами земными примиренный!

Цвети, великий росс! лишь злобу поражай! —

и весело посмотрел на его друзей: – Достоин барм русского пиита сей сочинитель?

Василий Андреевич вспыхнул, как маков цвет, но Андрей сказал:

– Они его по призванию!

Элегия

У Соковниных на свечах не экономят. На дворе октябрь, близится ноябрьская вселенская тьма, а здесь – Дом Света!

Андрей Тургенев наконец-то согласился читать свои стихи. Пылкий ниспровергатель Карамзина, он Карамзину представил свою «Элегию», и Николай Михайлович благословил в Андрее молодую русскую поэзию. Молодую и – главное – новую.

Гостиная у Соковниных – образ чистоты. Белые стены, белые кресла, белые вазы. На белоснежных драпировках проступают едва уловимые узоры. Не цветы, не изморозь, а что-то древнее. Человеколикие птицы, человеколикие крылатые грифоны. От сей древности, от загадочного, едва проступающего мира сердце щемит сладостной надеждой. Все тут влюблены, и все в отчаяньи, все счастливы, а в груди у каждого слезы. Может быть, всё еще детские.

Андрей – рыцарь Екатерины Михайловны. Екатерина Михайловна боготворит гений Андрея. Анна Михайловна, забываясь, смотрит на Александра и вдруг – платок к глазам и – с глаз долой. Тургеневы – не пара для старого московского барства.

Соковнины – через боярина Бориса Ивановича Морозова, женатого на сестре царицы Марии Ильиничны, в свойстве с Романовыми. Свойство сие оскорблено неистовым супротивничаньем царю Алексею Михайловичу мученицы Федосьи Морозовой – вдовы Глеба Ивановича. Однако ж опала родовитости не умаляет. И увы, ни талант, ни ум, ни великая ученость – мостов над пропастью худородства возвести не в силах. Разве что маршальские чины, но Тургеневы стремятся не в службу, в университеты.

Жуковский приехал с Митей Блудовым, припоздал, Андрей уже начал чтение «Элегии», и Василий Андреевич Марии Николаевны Свечиной не увидел. Она сидела за клавесином. Василий Андреевич даже поклонился ей, но не разглядел, кто это. Андрей читал:

Что счастье? Быстрый луч сквозь мрачных туч осенних:

Блеснет – и только лишь несчастный в восхищеньи

К нему объятия и взоры устремит,

Уже сокрылось все, чем бедный веселился;

Отрадный луч исчез, и мрак над ним сгустился,

И он, обманутый, растерзанный стоит

И небо горестной слезою укоряет!

Так! счастья в мире нет; и кто живет – страдает!

Василий Андреевич встрепенулся, поднял глаза. Мария Николаевна кивнула ему: это про нас.

Он больше ничего не слышал: сердце подкатило под самое горло. Опомнился, когда Андрей читал предпоследнюю строфу:

Он кроток сердцем был, чувствителен душою —

Чувствительным Творец награду положил.

Дарил несчастных он – чем только мог – слезою;

В награду от Творца он друга получил.

Все посмотрели на Жуковского.

Чтение было кончено.

– Как грустно! Господи, как грустно! – едва слышно сказала со своего места Мария Николаевна.

Екатерина Михайловна положила ладони на голову Андрея, поцеловала.

– Господа! Мы, слава богу, молоды! Наше отчаянье – это молодость. Нам даровано высшее, что есть у Творца. Наша любовь – святая.

– Позвольте и нам с Жуковским молвить слово о любви! – поклонился девам непроницаемо серьезный Митя Блудов.

– О ты, которая пришила

Меня к себе красы иглой

И страсть любовну закрепила,

Как самый лучший шов двойной.

Се объяснение портного в любви посвящается надменному тевтону, батюшка коего хлеб добывал иглою, что не стыдно, стыдно открещиванье от родства.

– Да кто же это? – не поняла Екатерина Михайловна.

– К сожалению, птица не знаменитая, один наш знакомый, из немцев, надутый спесивец.

– Господа! Да что же мы! О чем говорим? – Голос Вареньки дрожал. – Мы слушали дивного поэта! Тургенев! Боже мой!

Аннушка опять исчезла, потребовался платочек Екатерине Михайловне, Мария Николаевна смотрела перед собой, всем чужая, несчастная. У Жуковского кривились губы, Андрей побледнел, а братец его бессмысленно водил перстом по узорам на вазе.

Надобно было спасать всех сразу. Блудов вышел на середину гостиной.

– Господа! Узнаете ли вы поэта по двум строкам?

Свет утешительный окрест тебя сиял,

Нам обреченный вождь ко счастию и славе.

О ком это? Что за вождь?

– Жуковский об АлексАндре, – сказал Андрей.

– Тургенев, с вас фанта не получишь. Сыграем в фанты, господа?

– Блудов, вы все еще мальчик! – Мария Николаевна щелкнула по клавесину веером. – Блудов… что это за фамилия такая? Блудов, блуд.

– Вот именно, Мария Николаевна! – Митя подошел к клавесину. – Мы ведем свой род от Ивещея Блуда – воеводы князя Ярополка. Ивещей Блудов предал своего сюзерена, заманил в западню, устроенную князем Владимиром, но пращуров, как и родителей, не выбирают… Впрочем, другие Блудовы верой и правдой служили Василию III, Иоанну Грозному…

– Дмитрий Николаевич самый молодой в нашем архиве, – сказал Александр, – однако ж он столь замечательно разбирается в тонкостях древней скорописи, что Домовой архива Бантыш-Каменский – старатель бумажных гор, ценит его более своего сына. Впрочем, сын Николая Николаевича такой же юнкер, как большинство из нас, из братьев.

– Наш архив – братский! – засмеялся Блудов. – Братья Тургеневы, братья Булгаковы, братья Евреиновы!

– «О ты, которая пришила меня к себе красы иглой!» – вдруг повторил стишки Андрей. – А ведь это весело, господа! Легко! Мастерски! Вот – будущее поэзии. Нынче она над жизнью, а станет жизнью.

– Скорее все-таки отражением, – не согласился Блудов.

– Жизнью! Для нас с Жуковским она и нынче есть жизнь. – Андрей обнял друга. – Простите, господа, растрепанность моих чувств, это во мне болит сиротство близкой разлуки. Мой перевод – состоялся. Еду в Петербург 12 ноября.

– А я уезжаю послезавтра, – обронила Мария Николаевна, и сердце у Василия Андреевича провалилось в черную яму.

– Мы собрались не плакать друг о друге, а радоваться каждому из нас! – строго прикрикнула Екатерина Михайловна. – Андрей, читайте стихи!

Сыны Отечества клянутся!

И небо слышит клятву их!

Андрей вскинул руки и тотчас посуровел, ни единого жеста более.

О, как сердца в них сильно бьются!

Не кровь течет, но пламя в них.

Тебя, Отечество святое,

Тебя любить, тебе служить —

Вот наше звание прямое!

Мы жизнию своей купить

Твое готовы благоденство.

Погибель за тебя – блаженство,

И смерть – бессмертие для нас!

Слушали, как один человек.

Когда вздохнем в последний раз,

Сей вздох тебе же посвятится!..

«Он – слава России», – теперь и у Жуковского в глазах стояли слезы. Андрей все понял и заговорил о земном.

– Господа! А ведь поэзия, столь неосязаемая для многих, в недалеком будущем станет кормить поэтов. Купцы уже смекнули: стихи – не худший из товаров. По крайней мере содержатель типографии Московского университета Иван Попов дает Карамзину три тысячи рублей годовых не на издание, а за издание журнала, журнал будет называться «Вестник Европы», кстати, поэзия в нем желанна. Тираж для начала определен в шестьсот книжек, а там как пойдет. Николай Михайлович просил тебя, Жуковский, быть у него. Со стихами.

Медведь одиночества

Земля поседела, измученная ожиданием зимы, солнце светило куда-то мимо.

Когда Василий Андреевич прикатил в коляске Юшкова к Тургеневым, все уже были в шубах, и Кайсаров читал с листа свои стихи, посвященные отъезжающему другу:

О ты, которого так много я любил,

Кого любезнее, всего милее чтил,

Чья дружба кроткая мне счастье доставляла

И в одиноку грудь отраду мне вливала…

Стихи были короткие, но не без надрыва.

И мне назначено суровою судьбой

Далёко от тебя вести в тоске век свой.

Все поднялись, расцеловались, старый слуга подошел к Андрею с иконою Божией Матери Путеводительницы. Андрей приложился, осенил себя крестным знамением. Подмигнул Жуковскому:

– Трепещи, Петербург, Москва на тебя пошла!

Провожать Андрея поехали отец, братья, Жуковский. Проводили до Черной Грязи, на двадцать шестой версте попрощались.

Уже через неделю Василий Андреевич получил от сердечного друга пространное письмо, вернее, три письма в одном. В первом Андрей писал о Марии Николаевне. Писал с восторгом, будто это он влюбленный. Сравнивая супругов, Свечина называл «балалайкой», Марию Николаевну «арфой». «Я смотрел на них вместе и чувствовал, что не так бы должно быть, если бы в этом мире царствовала гармония. Я знаю другой инструмент, который мог бы аккомпанировать, но вздохнем оба от глубины сердца. – И Андрей переходил в атаку. – Ты должен приехать и быть здесь. Между вами святая и невинная связь…» И далее с тем же восторгом, не замечая собственного бессердечия: «Мария Николаевна была в белом. Какая-то томность при свечах делала ее пленящею».

Жуковский тотчас увидел эту томность, это бунинское в глазах, в очертаниях губ, пепельную дымку кудрей, а Тургенев с настойчивой беспощадностью передавал слова Марии Николаевны, сказанные о юном дядюшке своем: «Какой он милый (с чувством и неизъяснимой приятностью)! Боже мой, как мне жаль, что здесь нет Василия Андреевича… Ах, как часто он бывает задумчив».

Сорваться и скакать в Петербург на последние гроши? Соляная контора – хуже кандалов. Неволя, может, и не добровольная, но дающая пропитание.

Второе письмо Андрея – его ответ на письмо Екатерины Соковниной, третье – ее письмо к Андрею, пересланное Жуковскому для прочтения и совета. Письмо возлюбленной Тургенева сочинено было высоким слогом, но писала его женщина, для которой высокие чувства – дразнящая воображение игра, а продуманное, взвешенное замужество – жизнь непререкаемо правильная.

«Но ежели судьба нас определила на другое, – писала Екатерина Михайловна, – то мы заранее к тому приготовимся… Вас еще другая эпоха ожидает: слава! Стремитесь за ней, и она вас утешит… Не огорчайтесь обо мне. Надежда еще не умерла в моем сердце».

Вот и замена найдена: слава. И от отчаянных поступков защита: надежда.

Жуковскому было плохо в Москве. В январе отбыл в Петербург Митя Блудов. За ним Кайсаровы, Паисий и Андрей. В начале февраля всем семейством подались в столицу Тургеневы. Иван Петрович желал учить Александра в Геттенгене, а лучше бы в Париже. Без аудиенции у императора такого вопроса не решить.

Жуковскому было так одиноко, что даже Соляная контора стала терпимой: заглатывала день, пусть бессмысленно, зато о себе некогда раздумывать.

«Дружеское литературное общество» Василий Андреевич перестал посещать. Без Тургеневых, без Кайсаровых Воейков навел своих приятелей, говорунов, особенно красноречивых за бокалом вина.

Жуковскому открылось, что среди толпы одиночество горше, чем в четырех стенах или в лесу.

Ему был сон. Увидел себя медведем, поднявшимся из берлоги посреди зимы, шатуном.

Тогда он вытер ноги о свою деревенскую робость и постучался в дом Карамзина.

Уж если ты Карамзин, то в каждом русском доме, где умеют читать, ты член семейства. Об отечестве беседа, о Слове и Боге, о материях всечеловеческих, тончайших – как же без Карамзина? Карамзин всякому русскому, почитающему себя ответчиком за весь белый свет – первый товарищ. Даже самому заядлому спорщику, любое слово Карамзина подвергающему язвительному исследованию и полному даже отрицанию – все равно свой. В России уж так заведено: я и Карамзин, мы с Николаем Михайловичем. А изречения кумира! «Русский в столице и в путешествиях разоряется, англичанин экономит». «Англичане живут в городе, как в деревне, и в деревне, как в городе».

Василий Андреевич трижды видел Карамзина. В Пансионе, где говорил ему речь, на Никольской – Андрей Тургенев водил знакомиться, встретил однажды в лавке Бекетова, но чтобы один на один, чтобы занижать собою время Карамзина!

Николай Михайлович принял родственника по-домашнему. На нем был халат черного без блеска бархата, белоснежная, с открытым воротом, рубашка, на ногах татарские сапожки, мягкие, козловые и, кажется, без каблуков.

Великий писатель глянул на красные щеки собрата по перу, улыбнулся:

– Зимушка!

– Воздух скрипит, как снег под ногами.

Николай Михайлович рассмеялся:

– За вами хоть записывай. Елизавета Ивановна хочет вас видеть, но сначала побеседуем о делах. Тургенев перед отбытием в столичную службу приезжал проститься и оставил для прочтения ваш пересказ «Элегии, написанной на сельской кладбище». Произведение сие громко – знаменитое, оно – исток нового направления в мировой литературе. Сентименталист поэзию глагола с готических высот приблизил к земле и поместил в человеческом сердце. Поэзия деяний и поэзия чувства пока еще существуют параллельно, но обязательно сольются в единое русло. В вашем пересказе державинский надсад, громогласие, а картина-то хотя и печальная, хоть и касается вечного, жизни и смерти, но ведь деревенская. Обычная. – Николай Михайлович положил руку на руку Жуковского. – Даровитость ваша неоспорима и в этом варианте пересказа, однако от вас нужно требовать не просто лучшего, но в высшей степени превосходного. И вот мой совет: отстранитесь от Грея, от его английской жизни. Говорите о русском. Пусть кладбище будет у вас то же, что в Мишенском – Елизавета Ивановна рассказывала мне об имении Буниных… Когда станете сочинять, держите перед глазами – родное. Но, может быть, вас удовлетворяет пересказ?

– О нет! – Василий Андреевич даже отстранил от себя листы своего же сочинения. – Я видел, насколько эго беспомощнее элегии Андрея, но я не мог разглядеть причины своего поэтического недомогания.

Николай Михайлович снова засмеялся.

– Точнехонько подмечено. Уж когда впадешь в недомогание, никакими переменами слов, строк, строф – неудачи не осилить. Коли не пошло само собою, смирись и отложи до лучших времен, а может, и оставь… Впрочем, стихи – наше потомство. Уродец бывает тоже дорог.

– Иные, не находя в своих сочинениях достойного, сжигают рукописи.

– Избави вас бог от гордыни. Сожженные рукописи – гордыня, сокрытие своей человечности. Слабости наши – самое верное проявление человечности!

– Николай Михайлович! – Жуковский встал, сел, снова встал. – Николай Михайлович, но это ведь вами сказано: гений не может заниматься ничем, кроме важного и великого. Вы предлагаете в пример Франклина, который, ставши ходатаем человечества за свободные его права, не жил уже для себя.

– Верно, сие написано мною. Но, сколь помните, это пересказ лекции Платнера… Нет, я не сжигаю рукописей. Юная наивность, даже молодое наше высокомерие, – а от него бросает в жар и бывает ужасно стыдно, – для сочинителя драгоценность. Разве такое измыслишь, взявшись писать о молодых, а тут вот она, живая молодость, кладезь наших глупостей. В ранних рукописях опытный сочинитель обнаруживает порою удивительное откровение, темы великие. Сил когда-то не хватило объять все это… – Карамзин усадил Василия Андреевича. Наклоняясь, в глаза посмотрел: – Вы сожгли все свое… раннее?

– О нет! – воскликнул Жуковский. – Я мало что написал… Я все не решаюсь…

– Не умничайте, тогда и получится, – просто сказал Карамзин. – Наше перо умнее нас.

– Николай Михайлович! – Жуковский отирал о фалды фрака вспотевшие ладони. – В чем тайна вашего стиля? Я трижды перечитал «Письма путешественника». Наизусть многое помню. «Темнота ночи мало-помалу исчезает. Горы открываются от минуты яснее. Все дымится! Тонкие облака тумана носятся вокруг нашей лодки. Влага проницает сквозь мое платье, и сон смыкает глаза мои». Здесь же ничего… я хочу сказать, где же здесь… то есть высокое, великое? Так все просто. Но ведь хорошо!

Карамзин улыбнулся.

– Тайна стиля, говорите? Язык Карамзина, Жуковский, – не безобразие, как о том пишут мои недоброжелатели, я отнюдь не чудо. Язык Карамзина – холсты. Я готовлю холсты, на этих холстах напишут иные поколения. И прежде всего поколение Андрея Тургенева, Василия Жуковского… Издание «Вестника Европы» дело решенное. Я обязательно напечатаю «Элегию» Андрея Ивановича и очень жду вашу. Дерзайте…

– Я заберу это! – Василий Андреевич потянулся к листам со своим пересказом «Сельского кладбища» Грея.

– С одним условием: новый вариант «Элегии» вы отдадите «Вестнику Европы»! – И Николай Михайлович подбросил и поймал медаль, лежавшую на столе. – Вот видите, пиитов тоже награждают. Медаль в память коронации.

Карамзин положил медаль перед Жуковским.

– Какова надпись! «Залог блаженств всех и каждого». – Правда, колонна почему-то обрезанная. – Перевернул. – Государь молод – стало быть, и государство Российское помолодело. Удачно помолодело. Но мы ведем себя уже бессовестно. Елизавета Ивановна ожидает вас.

Они прошли в светлицу. Елизавета Ивановна сидела за пяльцами.

– Васенька! Я ведь помню вас, когда вы были радостью Мишенского – Васенькой. Не хочу вас называть иначе.

– Я готов убежать в Мишенское хоть сегодня! – признался Василий Андреевич. – У меня от Соляной конторы в мозгах скрипит.

– Всякая служба требует терпения! – улыбнулась Елизавета Ивановна.

– Ах, если бы одного терпения! Пресмыкания она требует. Ползанья на брюхе перед каждым, кто чином выше.

– Чиновничество – неизживаемое зло России. Первейшее! – согласился Карамзин.

– А крепостничество?!

– Тут дело сложное. Тут ведь немало хорошего, патриархального.

И Жуковский поймал себя на том, что маскирует свое недоумение миной заинтересованного слушанья.

Отставка

Апрель исплакался. Шесть часов утра, значит, солнце уже взошло, но за окном серая тоска.

Василий Андреевич разогнул спину – не заметил, как час пролетел. Неделя-другая – и первый том «Дон Кишота» будет кончен. Отложил перо – походить надобно, ноги размять. Шагая, взял с бюро письмо Андрея Тургенева. Андрей болен Москвою, как сам он Мишенским.

«Вспомните этот холодный сумрачный день, – письмо и к нему, и к Мерзлякову, – и нас в развалившемся доме, окруженном садом и прудами… Вспомните себя и, если хотите, и речь мою; шампанское, которое вдвое нас оживило; торжественный, веселый ужин, соединение радостных сердец; вспомните – и вы никогда позабыть этого не захотите. Вы отдадите справедливость нашему Обществу. Его нет, но память о нем вечно будет приятнейшим чувством моего сердца.

Перед глазами стояли темно-багровые с огнем диваны. Дом Воейкова показался просторным, но чтобы развалившимся…

Увы! Общества уже нет. Сборник «М.Ж.Т.» лишь мечта…

Не апрель серый – жизнь.

Передернуло. Что за год?! Смерть императора, зловещие шепотки об этой смерти… Потеря возлюбленной, отъезд друзей, великое горе Карамзина… Елизавета Ивановна родила в марте дочь Софью, но роды были тяжкие, не оправилась. Могила Елизаветы Ивановны на кладбище Донского монастыря.

Василий Андреевич зажег еще три свечи, сел за стол, взял папку с либретто. Издатель Попов заключил договор на перевод оратории Гайдна. Либретто по мотивам англичанина Джеймса Томсона написал немец Ван Свитен. Предстояло англо-немецкое превратить в русское.

В стихах солнце, когда солнце в сердце, а в сердце – мгла. Еще час времени, и явится Максим, с кофе, с мундиром. Выю в рабскую рогатку, и опять тащись среди сутулых московских улиц, страдая за измученную холодом весну. И для чего? Чтобы ухнуть в обморочную тишину Соляной конторы, убить полубездельем еще один великий день. А у Мясоедова подагра взыгрывает – Господи, избавь от высокого внимания их высокородия.

К директору пригласили, едва переступил порог конторы. Мясоедов, зеленый от немочи, потряс перед лицом розовощекого конторщика стопою бумаг.

– Вы смеете этак?

– Что я смею? – не понял Василий Андреевич.

Мясоедов кинул бумаги на стол и тыкал, тыкал в них перстом:

– Так фельдмаршалы пишут на поле брани. Размахался! Мелюзга тринадцатого разряда, но даже в начертании букв – непочтение!

– Вы старый дурак! – тихо сказал Василий Андреевич.

У Мясоедова отпала челюсть, он щелкал ею, но слов не было. Медленно поднял руку, указал на дверь. Жуковский вышел, сел за стол, ни к чему не притрагиваясь.

Минут через десять к нему подошел один из старших чиновников.

– Вам приказано покинуть присутствие.

Василий Андреевич поднялся, поклонился чиновной братии, не смевшей даже глазами его проводить, вышел на воздух.

На черной, в бусинах дождя, ветке старой липы сидела синица и свистела, свистела что-то очень счастливое.

Николай Иванович Вельяминов уже через час прислал записку. Обещал уладить печальное недоразумение, но просил не мешкая поторопиться в Соляную контору, упасть Мясоедову в ножки, моля сыновнего прощения.

Василий Андреевич Николаю Ивановичу не ответил, в контору не пошел, сел переводить либретто.

Явилась полиция: за нарушение присяги по статье «Неуважение начальства» полицмейстер Москвы городового секретаря Жуковского подвергал домашнему аресту.

Арестант сел писать письма: в Петербург – Андрею, в Мишенское – Марии Григорьевне.

Арест – дело громкое.

За своего воспитанника вступился директор Благородного пансиона Антон Антонович Прокопович-Антонский, его прошение поддержал вернувшийся из Петербурга Иван Петрович Тургенев. Волновались друзья – Мерзляков, Воейков.

Андрей прислал ответ уже на третий день: почта в старой России была быстрая. «Я не рад, очень не рад этому, что ты будешь в отставке, – писал огорченный товарищ, – но что же было делать на твоем месте? Если все еще можно поправить, я бы этого очень желал, но если тут оскорбится чувство твое, если будет хоть тень оскорбления для твоей чести, то делать нечего».

В начале мая пришло письмо из Мишенского.

«Нечего, мой друг, сказать, а только скажу, что мне очень грустно, – писала Мария Григорьевна. – Теперь осталось тебе просить отставки хорошей и ко мне приехать. Всякая служба требует терпения, а ты его не имеешь. Теперь осталось тебе ехать ко мне и ранжировать свои дела с господами книжниками».

– Судьба! – Василий Андреевич поцеловал письмо мудрой своей «бабушки».

Сердце билось, замирая. Свобода! Жизнь вольного сочинителя.

Из Москвы укатил в конце мая, на сиреневую благодать поспешал.

Милая родина

Туманы Оки слились с туманами Выры, затопили равнину и, клубясь, потекли в ложок между имением Буниных и Васьковой горою. Беседка свободного сочинителя Жуковского превратилась в корабль, плывущий по облакам.

Писательскую жизнь Василий Андреевич начал не с покупки стада гусей на перья. Он приготовлял себя к созерцанию. Отец и мать поэзии – уединение и созерцание. Погубитель высших устремлений человечества – чиновничья суета, страсти вокруг общественного пирога. Почитая себя другом вечности, Василий Андреевич похерил в Соляной конторе саму возможность роста по табели рангов. Там она, у Мясоедова, жуткая лестница чинов, звезды и кресты. Каждая ступенька Мясоедовой лестницы – призрак полезности и нужности. И верный путь в пустоту забвения.

Оседлавши облака, сошедшие ради поэта с небес на землю, Василий Андреевич не токмо душою, но кожей чувствовал единение с Творцом.

Вот она, его надмирная башня.

Плотник Пров с двумя сыновьями за день поставили беседку, точь-в-точь по его рисунку. Васькова гора вершина не ахти какая – бугор, но с этого бугра он судия столетиям, житель Вселенной. Поэзия вздымалась в нем, как вешняя, вода перед плотиной. Ища в себе поэму, страдая, ибо поэзия, не ставши словом, все равно что вера без храма. Василий Андреевич изводился за каждый потерянный день. И, чтобы чудо не умерло в сомнениях, не иссякло, не сыскав выхода, он принес нынче в беседку элегию Томаса Грея и свой пробный перевод. Стихи перевода блеклые: Карамзин добрый, мягкий человек – не испепелил, но подал даже надежду…

Туман возле сиреневых зарослей имения – сиреневый… Коровы замычали. Стадо спускается с Мишенского холма в белую пучину. Коровы то ли идут, то ли плывут по молочному морю.

Погрезился и запах молока. Когда стадо возвращается вечером в деревню, поднятая пыль, трава, сам воздух – пахнут молоком.

Перо само собой побежало по белому листу:

Уже бледнеет день, скрываясь за горою;

Шумящие стада толпятся над рекой.

Усталый селянин…

(в голове чредою рифмы: рукою, покою, порою)

медлительной стопою

Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.

Утро, но перед взором почему-то поздний вечер.

В туманном сумраке окрестность исчезает…

Повсюду тишина, повсюду мертвый сон…

Со дна молочного моря шумно выпархивают утка с селезнем. Хлопотливо трепеща крыльями, летят навстречу потокам света.

В туманном сумраке окрестность исчезает.

Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;

Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,

Лишь слышится вдали рогов унылый звон.

Все это правда. Вчера они с матушкою, с Елизаветой Дементьевной, засиделись вечером на лавочке, и майские жуки прилетали вдруг из потемневшего сада, а где-то у Фатьянова звенел и звенел колоколец заблудившейся коровы.

…Вспомнилось детство, тяга к полетам полуночниц сов. В имении были две деревянные башни, и в этих башнях жили совы.

Лишь дикая сова, таясь под древним сводом

Той башни, сетует, внимаема луной,

На возмутившего полуночным приходом

Ее безмолвнаго владычества покой.

Под кровом черных сосни и вязов наклоненных,

Которые окрест, развесившись, стоят,

Здесь праотцы села, в гробах уединенных

Навеки затворясь, сном непробудным спят.

Лицо горело, ужасно хотелось хлеба.

Василий Андреевич положил руки на лист, словно написанное могло улететь, как улетели селезень с утицей.

Вдруг сделалось горько. Отца он знал стариком. Раздумался о матушке. У нее были мать, отец, его дедушка, бабушка. Может быть, они живы, не ведают о внуке. А пращуры той солнечной страны? Над их могилами ветры моря, ветры гор. Земля же там – история человечества. Эллины, византийцы, крестоносцы, османы…

Стало жарко. Поглядел на ложок: куда же исчез туман, а небо – ни единого облака.

Опять захотелось хлеба, и он поспешил домой. Думал, что промочит ноги, но луг порос манжеткой. Тяжелые капли росы сияли со дна рифленых чаш.

Он увидел босоногих детей с лукошками – в такую рань за щавелем бегали. Капуста, знать, кончилась, а без щей какая жизнь!

Увидел старика с вязанкою лозы: будет плести корзины.

Уплыл в себя, и вдруг в ноги подкатилась счастливая от встречи собака. Кофейно-крапчатый ливербельтон. Его догонял крестный матушки Дементий Голембевский.

– Узнала своих? – Старик показал ведро, полнехонькое ершами. – Приходи на уху. Кстати, у меня на псарне пополнение. Курухаару в Белёве купил. На осенней высыпке все вальдшнепы будут наши.

– Я не охотник, – повинился Василий Андреевич.

– Куда ты денешься? Бунинская порода.

Василий Андреевич улыбался: ему подумалось, что он тоже возвращается домой с уловом. Четыре строфы прилетели в его тетрадь. Душа их привела, как приводит за собою верный голубь стаю прекрасных птиц.

Завтракали всем семейством, за большим столом.

Во главе «барыня» – Мария Григорьевна, по правую от нее руку Елизавета Дементьевна. Далее дочки покойной Варвары Афанасьевны Юшковой. Анне – шестнадцать, Маше – четырнадцать, Дуне – двенадцать. По левую руку от хозяйки Мишенского – Ольга Яковлевна.

Мария Григорьевна, целуя Васеньку в точеные бровки, показала сесть напротив себя.

– Раннюю птаху Бог золотыми зернами кормит. В пять часов небось вскочил?.. Господи! Никак не привыкну к тебе. Длинный, в бабьих кудрях.

– Бабушка! – Анна даже стулом двинула. – Он – поэт! Парики теперь – вчерашний день.

– Знаю, что – поэт! – И уж так тяжко вздохнула, будто поэт – воз неподъемный.

– Жуковского вся Москва знает! – не сдалась отважная защитница.

Василий Андреевич подошел к матушке, поцеловал ей руку.

– Помолимся. – Мария Григорьевна поднялась с креслица. – Друг мой, молитву читай.

Только теперь Василий Андреевич сообразил: он в царстве женщин единственный мужчина, единственный мужчина в доме.

Дуняша, похорошевшая, умноглазая, спросила, опуская ресницы:

– Василий Андреевич, а вы с московскими поэтами водили знакомство?

– Я дружен со сверстниками: с Андреем Тургеневым – это будет великий поэт, с Воейковым, с Родзянко. В пансионе было немало сочинителей. С Алексеем Федоровичем Мерзляковым, он теперь профессор университета. Встречался в Лавке у Бекетова с Василием Львовичем Пушкиным, был у Ивана Ивановича Дмитриева.

– А Карамзин? Каков он? Это же океан таланта и ума.

– Какие вы дурехи! – ахнула Мария Григорьевна. – Умен тот, кто без роду-племени, а генералы!

– Карамзин – слава России, – поперечила бабушке неугомонная Анна.

– Слава – не масло, на хлеб не намажешь. У Василия Андреевича тоже небось слава.

– Карамзин в обращении ласков. Он совершенно доступный человек, – не давая разразиться грозе, поспешил с рассказом Василий Андреевич. – Мы говорили с ним об элегии Андрея Тургенева, о моей элегии. Николай Михайлович нашел мои наброски – обнадеживающими… И сегодня, кажется, я сыскал ключ к «Сельскому кладбищу». Четыре строфы почти готовы, а может быть, и вполне даже готовы.

– Почитай! Почитай! – потребовала Анна.

– Мне пора наведаться на почту, и я обещал быть у Екатерины Афанасьевны. Вечером – к вашим услугам.

Екатерина Афанасьевна имела дом в Белёве. Не пожелала вести жизнь приживалки возле властной матушки.

Во дворе крестника окликнул старик Жуковский.

– Далеко ли?

– В Белёв.

– Да что же пешком, я еду в Спасо-Преображенский за свечами да в Кресто-Воздвиженский. Моя Ольга Яковлевна матушке Матроне медку просила отвезти.

Неторопко прокатиться на лошадке лугами тоже хорошо.

Заговорили о Екатерине Афанасьевне.

– Гордая женщина! – повздыхал Андрей Григорьевич. – Господи, ей уж за тридцать, но ведь первая красавица в Белёве. Первейшая! Однако ж вдовствует строго. Черного платья так и не сняла. Ради дочерей живет… Про пожар-то тебе, должно быть, матушка отписала?

– Мне о недобром не сообщают.

– Пожар случился – вовек небывалый! Половина города – в прах. Огонь-то на монастырь перекинулся. В Кресто-Воздвиженском – матушки, но отстояли обитель, отмолили, а Спасо-Преображенский два дня полыхал. Колокольня сгорела! Было семь колоколов, стал единый слиток меди. Нарочно взвесили – 298 пудов потянул. Уж такой ветер бушевал – головни в Оку летели. Как змей, шипела река-то!.. Всё – новый герб, Павлом Петровичем дарованный.

– А какой у Белёва герб?

– В голубом поле золотой ячменный сноп, а из сего снопа – пламя! О Господи, прости Ты нас, грешных! Так я тебе скажу, Васенька, что ни делается – к лучшему… Ты небось думаешь – в Белёве черно и трубы торчат… Новехонький Белёв. План из Петербурга доставили. Улицы – как стрелы. Муравейника больше нет. Купчики-то наши, на хлебе, на пеньке, на семени конопляном – великие тысячи огребают. Прежде жили-теснились, а теперь что ни дом – дворец. На широкую ногу пошла жизнь: денюшки напоказ. Да и слава богу, чего ради нищими притворяться!

Дом Екатерины Афанасьевны Протасовой стоял на Крутиковой улице. Улица заканчивалась гусиным лужком и обмиранием сердца. Под ногами разверзалась изумрудная травяная бездна, на дне – Ока лентой, за Окою – простор. Неоглядный. Лопатки чесались – до того хотелось крыльев.

Екатерина Афанасьевна, в пронзительно белом чепце, в черном бархатном платье, при виде Васеньки одолела оцепенение свое, ожила.

– Боже мой! Господи! Свет ты наш! Василий Андреевич! В уединение наше! В затвор белёвский!

– Коли Белёв, стало быть, – бел. – Василий Андреевич, расцелованный в щеки, тронул губами мраморную руку… сестрицы. – Чиновную прозелень мою смывать где, как не в Выре?

– Что прижукнулись?! – подзадорила дочерей Екатерина Афанасьевна. – Встречайте свое счастье.

Семилетняя Саша, раскрыв объятья, налетела с такой прытью, что пришлось ее подхватить, и она очутилась на руках, выставляя губки, чмокала Василия Андреевича в щеки, в глаза, в нос.

– Фу! Александра! – возмутилась Екатерина Афанасьевна.

– Самый! Самый! – Сашенька положила головку на плечо своему другу.

– Немедленно сойди с рук! – приказала матушка.

Маше было девять лет, она подошла к Василию Андреевичу, робея поклонилась.

– Маша, да поцелуй же ты Василия Андреевича! – снова возмутилась Екатерина Афанасьевна.

Щечки у Маши запылали, она крепко зажмурилась, губки у нее были, как огонь.

Василий Андреевич привез девочкам целый зверинец глиняных игрушек: длинношеие полосатые олени, кони, коровы, наседка с цыплятами. Все полосатые, из соседнего Филимонова. Был еще золотоголовый, с зеленой шеей, с красным телом – то ли козел, то ли баран. Был и пастух на трехглавом коне.

– И вот, вот! – Василий Андреевич достал из саквояжа кожаную золоченую папку, а в папке литографии зверей, птиц, рыб – со всего света.

– И вот, вот! – снова сказал Василий Андреевич, выставляя резную шкатулку в виде замка.

Вставил ключ в ворота. Повернул. Тотчас пропела труба, распахнулись двери. В дверях появился принц. Встал на одно колено, протягивая дамам цветок. Цветок – колокольчик, зазвенел раз, другой, а потом ещё, и ещё, но тише, тише.

– Прелесть! – сказала Екатерина Афанасьевна. – А у меня тоже есть подарок.

И принесла из своей спальни серенькую книжицу «Вестника Европы».

– Здесь «Элегия» твоего друга Тургенева.

Жуковский открыл заложенное место.

– Андрей! – поцеловал страницу. – Так вот являются в мир великие поэты!

Посмотрел счастливыми глазами на девочек. Маша, склоня головку, разглядывала литографию прекрасноокой жирафы, а Саша дула в глиняные свистульки. Во все по очереди.

– Васенька, что ты наделал! – зажала уши Екатерина Афанасьевна. – Александра, ты меня оглушила.

Василий Андреевич поднял над головою папку с литографиями.

– Предлагаю состязание! – Девочки радостно воззрились на своего любимца. – Берем по листку, никому не показывая, смотрим, изображаем, что там, на картинке, а все отгадывают, кто сей зверь.

– Чур, первая!

Саша схватила листок, затворилась в спальне.

Ее зверек бегал по комнате и облизывался, бегал и облизывался.

– Угадали?

– Кот, сожравший масло! – сказала Екатерина Афанасьевна.

– Волк, – предположила Маша.

– Лиса!

– Лиса! Лиса! – закричала Саша. – Жуковский, миленький, ты угадал!

– Лиса? – Василий Андреевич поднялся с дивана и так прошел по гостиной, так зыркнул на глиняного петуха, так ему улыбнулся, что Екатерина Афанасьевна захлопала в ладоши.

Маша, не заглядывая в лист, встала на одну ногу, а руки поставила коромыслом.

– Цапля! – сказала Саша. – Но вообще-то чучело.

– Василий Андреевич, изобрази нам цаплю! – попросила Екатерина Афанасьевна. И ахнула: – Копия!

Девочки от восторга чуть было не уронили стоявшую на одной ноге цаплю.

– Наш Жуковский! Наш Жуковский! – кричали они друг перед дружкой, позабывши все уроки французского воспитания.

Мир с Васьковой горы

Матушка Елизавета Дементьевна проснулась раньше своего ненаглядного жаворонка. Ожидая его, собирала букет в цветнике под окнами господского дома.

Взяла сына под руку, повела к часовне, к усыпальнице семейства Буниных.

Часовенка была открыта. Перед иконою Спаса горела лампадка.

– Эта часовенка, когда ты родился, была церковью, – сказала матушка. – В ней тебя крестили.

– Мама! – Он взял ее за руку. – Скажи что-нибудь по-турецки.

– О Аллах! Хер бир чичек бин наз иле овер Хаккы нийяз иле. Каждый цветок хвалит Бога на тысячу ладов. В молитвах.

– Цветы живые, я это знаю… Но, мама, твоя прежняя жизнь… – Он не умел выразить мысли, но Елизавета Дементьевна поняла его.

– Во сне мне чудится, что прежняя моя жизнь была сном. Я родилась сразу взрослой, способной рожать детей… У тебя были три сестрицы.

– У меня были сестры?! Но где они?

– Они – ангелы, умерли младенцами.

Елизавета Дементьевна положила цветы на плиту, под которой упокоился Афанасий Иванович. Встала на колени, помолилась, поцеловала камень.

– Мама? – спросил Василий Андреевич. – Ты была хоть немножечко счастлива?

– Я осталась живой, когда горел мой город. Меня отдали хорошим людям. Я родила тебя, и ты не умер.

– Но мама?! А рабство?! Ты ведь изведала рабство!

– Рабство? Я – женщина. Меня – любили, я люблю моего сына, я – не крепостная.

– Однако ж Мария Григорьевна…

– Васенька, барыня без меня жизни не чает. Мне с ней покойно. Но я – женщина. Я хочу свой дом. Крышу. Пусть соломенную, да свою. Чтоб и тебе было куда привести мою невестку. Я снова хочу детей. Твоих. Много, много!

Он опустился перед матушкой на колени.

– Я построю дом. На самом лучшем месте в Белёве. Сей дом будет домом Сальхи!

– Что Сальха? Моя хранительница чудотворица Елизавета. Даже прах с ее могилы дарует слепым прозрение. – Она перекрестила его. – Ступай на свою гору. Я счастливая, когда ты рядом. Ступай, помолюсь.

Он пошел из часовни, оглянулся в дверях. Она его перекрестила еще раз.

– Отца не суди!

Он смотрел с Васьковой горы на Мишенское, и в сердце его закипали слезы.

Он любил кормильцев имения, он любил степенные, серьезные лица мужиков, искреннюю ласку женских глаз. Он видел в этих глазах: о нем всё знают, его любят за странную судьбу его матушки, им гордятся: из рабов, такой же, как они, но – барин. Он убеждал себя: крестьянский труд единственно вечный и угодный Богу, стало быть, столь же высокий, как поэзия.

Стихи выпорхнули из сердца, будто птицы из клетки:

Как часто их серпы златую ниву жали,

И плуг их побеждал упорные поля!

Как часто их секир дубравы трепетали,

А потом их лица кропилася земля!

Пускай рабы сует их жребий унижают,

Смеясь в слепоте полезным их трудам.

Пускай с холодностью презрения внимают

Таящимся во тьме убогаго делам…

Вернулся с Васьковой горы счастливый. Его встретила Дуняша, просияла:

– Я вижу – получилось?!

– Получилось.

– Почитай! Почитай нам с Аннушкой.

– Я почитаю вам «Элегию» Тургенева.

– И твою!

– Но моя не кончена.

– Если ты нам почитаешь, дальше пойдет ещё прекраснее! – подкатились лисичками сестрицы Юшковы.

Василий Андреевич уж было сдался, но приехал сосед по имению Федор Вендрих. Приехал с «Вестником Европы» № 13, где «Элегия» Андрея Тургенева.

Читать вызвалась Анна. Читала с угрюмой кладбищенской медлительностью. Василий Андреевич знал сочинение друга наизусть, подхватил, страстно вливая жизнь в строки:

Напрасно хочешь ты, о добрый друг людей,

Найти спокойствие внутри души твоей…

Пусть с доброю душой для счастья ты рожден,

Но, быв несчастными отвсюду окружен,

Но бедствий ближнего со всех сторон свидетель —

Не будет для тебя блаженством добродетель!

– Это сказано Карамзину! Дочитаем «Элегию», и я представлю вам совсем новые стихи Андрея Ивановича. Я письмо от него получил.

«Элегия» и стихи были приняты с восторгом, Вендрих восторги разделял, но улыбался покровительственно:

– Лей слезы над самим собою,

Рыдай, рыдай, что ты живешь!

Сей леденящий душу ветр явно с английского погоста. Я – поклонник немцев. И, поверьте, не потому что – немец. Фатерлянд для меня – Белёвский уезд. Дорого мне в сочинениях Шиллера, Бюргера, Гебеля, Шписа, Гёте не философская надутая неприступность, но дух мечты, а мечта – не что иное, как удесятеренная жажда жизни!

Добродушно, буднично прочитал лукавые стихи Иоганна Гебеля.

– Это какие-то крестьянские забавки! – пожала плечами Анна. – Я даже не всё поняла.

– Гебель пишет на аллеманском наречии. Его называют народным писателем, но он не крестьянин. Он сын пастора и сам пастор. Впрочем, у нас в России пока еще не понимают: титул «народный писатель» – для писателя степень высочайшая! – и поклонился Жуковскому: – Приезжайте ко мне. У меня есть несколько романов Вецеля, есть Гебель, есть стихи Готфрида Бюргера и даже рыцарская драма его ужасной третьей жены Элоизы.

– Поэт – троеженец! – пришла в ужас Дуняша.

– Бюргер – великий от Бога, но столь же и великий неудачник, – развел руками Вендрих. – В молодости он был большой гуляка. Увы! Его первая жена умерла от горя, ибо наш романтический пиит страстно влюбился в ее младшую сестру. Фрау Молли стала его второй супругой, да счастье их было короткое. Через полгода Молли умерла. Тогда-то и объявилась Элоиза Ган. Эта смелая женщина, Бюргер называл ее «швабской девушкой», сама предложила ему руку и сердце. Они венчались, но не минуло трех недель, как «швабская девушка» наставила поэту рога. Через год с небольшим она навсегда покинула несчастного Готфрида, и суд их развел.

– Ах, не говорите о несчастных! – воскликнула в сердцах Анна. – Пусть все, кто в этой комнате, будут любимы и знамениты!

– Ты хочешь быть знаменитой? – изумилась Дуняша.

– Не женское дело?! – вскинула бровки Анна. – Но нам с тобой не надо быть фельдмаршалами. Чем знаменита Лаура? Да только тем, что была любима.

– Но Петраркой! – улыбнулся Вендрих.

– У нас есть и другой путь к славе! – не сдавалась Анна. – Родить гения. Вот Елизавета Дементьевна свое бессмертие уже обрела.

– Аннушка, уймись! – замахал руками Жуковский.

– А ты молчи! Ты слова не держишь!

– Но ведь не кончено. У меня только четырнадцать строф… И это тоже кладбищенское, английское, хотя, думаю, вполне по-русски.

Читать все-таки пришлось, а четырнадцатая строфа даже Вендриха тронула, четырнадцатая строфа о крестьянах:

Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,

Угрюмою судьбой для них был затворен,

Их рок обременил убожества цепями,

Их гений строгою нуждою умерщвлен.

– Это надо послать в «Вестник Европы»! – решила Анна.

– Сначала надо бы закончить! – отирая платком вспотевший лоб, улыбался Василий Андреевич.

– Это Карамзин обязан напечатать! – согласилась с сестрицею Дуняша. – Это важно для России.

Свершилось

Снег за окном падал так густо, так медленно, что Василий Андреевич чувствовал тяжесть снегопада на ресницах.

Царству ноябрьской темени пришел конец. А вот «Дон Кишоту» конца не было.

Водрузил на стол очередную страницу. Накинул лисью шубу на плечи и без шапки вышел из флигелька порадоваться зиме.

Постоял под осыпающимся небом, может быть, минуту и увидел, что превращается в сугроб. Поспешил с радостью в барский дом.

– Простудишься! – ахнула Мария Григорьевна, а его пронзила нежность: голова «бабушки» тоже была в снегу, в нетающем.

На завтрак ему подали яйцо. Одна пеструшка все еще неслась.

Из постов Мария Григорьевна, а стало быть, весь дом, блюла Великий. Перед кофием говяжья языки, ветчина, золотисто-прозрачный холодец с хреном. От сытной еды утром тоже дремлется. Мария Григорьевна отправилась в светелку, соснуть под жужжанье веретен и прялок.

Василий же Андреевич коротал дремотный час с матушкою. Комната у Елизаветы Дементьевны угловая, в два окна: на юг и на запад. Свет – радость доброму человеку. Топилась голландка. Василий Андреевич, усевшись на половичок перед печью, подкидывал в огонь поленья. Матушка вышивала. Ее вышивки немудрены, крестиком, но она любит, чтоб руки были заняты: дело делается, дому прибыль.

Разговаривали мало, им и помолчать было сладко. В Мишенском два знатных молчуна: Андрей Григорьевич да Елизавета Дементьевна.

– Для нашего дома вышиваю! – матушка отстранила от себя работу, – пригоже ли?

– Закончу перевод книги, заработаю немножко. Да ведь и капиталец, слава богу, не весь я проучил…

– То на черный день! – строго сказала матушка. – А сколько тебе платят за книжки-то?

– За «Мальчика у ручья» издатель дал семьдесят пять рублей.

– Хорошие денежки! – Матушка вдруг приставила ладонь к уху. – Никак бубенцы?

Колокольчик Василий Андреевич услышал минуты через три.

– Матушка, какая же ты слухменая! – поспешил встречать кого Бог привел.

Прикатила с дочками Екатерина Афанасьевна. Из санок аж выпорхнула, взбежала на крыльцо и ну целовать братца.

– Свершилось! – Достала из-под шубки серенькую книжицу «Вестника Европы». – Семь страниц заняла твоя «Элегия».

Василий Андреевич тотчас принялся листать журнал.

– Триста девятнадцатая страница! – подсказала Машенька.

Открыл триста девятнадцатую. Стихи с половины страницы, под прозой: «Сельское кладбище, Греева Элегия, переведенная с Английского. (Переводчик посвящает А. И. Т.-у.)» Подписано: Жуковский. Крещение от Карамзина. Свои стихи в журнале пансиона и в иных подписывал: Жуковский.

– «Я наречен в российские пииты».

Должно быть, у него лицо светилось, чуткая Сашенька подскочила:

– Наклонись!

Наклонился. Подпрыгнула, чмокнула в щеку.

– Вы со своими поцелуями заморозите Василия Андреевича! Все в дом, в тепло! – Екатерина Афанасьевна была известной командиршей.

Двадцатилетие

Всю ночь великан стены ломал. Пробудившись, как всегда, задолго до свету, Василий Андреевич вышел на крыльцо и ахнул: флигелек со стороны Мишенского занесло по трубу, высокий барский дом – по окна. Вместо деревни – бело, выдуло деревню за ночь, унесло за тридевять земель.

– А дымы-то стоят! – улыбнулся Василий Андреевич: где зимой дымы, там жизнь.

Потрогал рукою воздух: неосязаемо. Неосязаем наступающий день, а ведь 29 января – день рождения, а ныне так день двадцатилетия.

В тепло, к столу, и вот уже перо помчалось по бумаге:

О, лира, друг мой неизменный,

Поверенный души моей!

В часы тоски уединенной,

Утешь меня игрой своей!

Стихи себе и друзьям, без тайн и хитрости иносказаний. В открытую жаловался, но кому – друзья далеко, а иные так и очень далеко, – стало быть, бумаге:

Для одиноких мир сей скучен,

А в нем один скитаюсь я! —

кричал в Геттинген Сашке Тургеневу, счастливому студенту, кричал Кайсаровым, должно быть, в Сербию, а может, и в Черногорию, в Париж – Митьке Блудову, в Петербург – Андрею, в Москву – Воейкову с Мерзляковым:

Не нужны мне венцы вселенной,

Мне дорог ваш, друзья, венок!

Но что чертог мне позлащенный?

В молодости чертогами, коих в помине нет, разбрасываются не задумываясь, а чертог, да уж такой раззолотой – ждал своего постояльца…

Грустными вышли праздничные стихи.

Достал листок со стихами, посвященными Марии Николаевне Свечиной:

Протекших радостей уже не возвратить…

После Греевой элегии написалось всего два стихотворения. Впрочем, прозой начат «Вадим Новгородский», начат перевод Антона Феррана «Дух истории, или Письма отца к сыну о политике и морали». Митя Блудов прислал из Парижа все четыре тома. Андрей согласился взять на себя половину, но у него пока что текста нет. Братец Александр даже в просвещенном Гёттингене не может сыскать книги, к себе зовет, расхваливает профессоров – Шлёцера, Бутервека. История, эстетика. Переслал через Андрея новую драму Шиллера – «Орлеанская дева». Могучее творенье. Тоже надо перевести.

Василий Андреевич поднимает глаза на портреты, присланные Александром. Портреты над столом: Шекспир и Шиллер. В лице Шекспира непроницаемая тайна, ключ к сей тайне сокрыт куда как надежно – во глубине веков. Шиллер – юноша. Его драмы – крик отчаянья, крик в зев тьмы вселенной, а на лице одна мечтательность. Художника вина иль недомыслие современников?

Тут и солнце взошло. Полыхнули окна яхонтами.

– Вот я и родился! – сказал себе Жуковский.

На именинный пирог – творенье счастливой Елизаветы Дементьевны – собрались свои: Мария Григорьевна, Екатерина Афанасьевна, с Машей, с Сашей, Мария, Анна и Авдотья Юшковы, Андрей Григорьевич, Ольга Яковлевна да Голембевский. Ради праздника заядлый охотник облазил соседние леса и добыл дюжину тетеревов. Пиршество вышло самое что ни есть барское.

В своей здравице добрый пан Голембевский пожелал пииту влепить Музе отменную пулю – в яблочко. Екатерина Афанасьевна – творений и славы не меньше, чем у Державина.

– Что вы носитесь с вашей славой! – осерчала Мария Григорьевна. – Желаю тебе, Васенька, разумной жизни без нужды, детишек, радостей семейных.

Матушка Елизавета Дементьевна вовсе ничего не сказала, перекрестила сына и расплакалась.

Завершил здравицы Андрей Григорьевич:

Ах, ласковый ты мой! Слава, разум, книжки, – что сие без Божьего благословения? Прах! Один только прах! Будь жив, Василий Андреевич, Господним водительством да любовью благодатной. Будь у Христа – словом!

Покушали с удовольствием, помянули Афанасия Ивановича, песни спели, Василий Андреевич поиграл в шарады с дочками Екатерины Афанасьевны, а с Машею так даже посекретничал. Девочка призналась: когда ей очень грустно, она плачет, но точно так же из глаз ее катятся слезы, когда ей очень даже хорошо. Маман сердится. Маман слез не терпит.

– Я такой же, как ты! – признался Маше Василий Андреевич. – Чтобы не плакать, когда мне хорошо, и особенно – когда мне тягостно, я пишу стихи… А ты пиши свой журнал. Заведи тетрадку и записывай самые дорогие для тебя мгновения жизни. Записывая, ты сохранишь все эти драгоценные мгновения живыми. Они будут с тобою всегда, ибо запечатлены словом.

– Я буду писать в тетрадь, – сказала Маша.

Она была, как страусенок, длинноногая, длинношеея, большеглазая, Василию Андреевичу до слез захотелось, чтобы вся ее детская некрасота превратилась, когда это будет так нужно, – в прелесть совершенства.

Подошла Екатерина Афанасьевна.

– Нам пора, Мария… Мы завтра отправляемся в Москву. Повидаю твоего Карамзина, он пишет мне очень грустные письма. Не отвезти ли что-нибудь твое для «Вестника Европы»?

– У меня нет готового! – испугался Василий Андреевич, и ему захотелось очутиться в Москве.

– Ах ты наш страдалец совершенства! – рассмеялась Екатерина Афанасьевна. – Не гордыня ли это? Ты хочешь быть ровней гению.

– Стихи, пусть даже самые незатейливые, требуют отделки. Такое уж свойство литературы. А другое свойство – Карамзину быть Карамзиным, Жуковскому – Жуковским.

– Васенька! Да ты сердишься!

– Нет, я просто говорю серьезно, о серьезном. Мне не стыдно признаться – я преклоняюсь перед Николаем Михайловичем. Когда я бываю у него, то физически чувствую – обновление. Карамзин – гений нового.

– Ох, Васенька! – Екатерина Афанасьевна даже головой покачала. – Муза-то, я гляжу, сударынька опасная… Как ты говоришь о Николай Михайловиче? Гений нового? Какие же вы молодые, пииты. Твоему кумиру под сорок, а в письмах – юноша.

Минин сладкой русской речи

Для русских слово «новое» – синоним «весны». Молодая Россия приняла сочинения Карамзина с восторгом. Так радуются подснежникам в проталинах, когда земля задавлена сугробами, а реки закованы льдом.

Прозрачность, легкость языка, интимность стиля, европейское мышление, общечеловеческая значимость в устремлениях и чувства, чувства!

«Старое» Россия почитала сокровищем во времена допетровские.

Нынешние вертопрахи, нахватавшись парижских верхушек, свысока взирают на святоотеческое, на исконное. У нынешних во всем пустота. Не золото копят, но бумажные ассигнации, облигации, акции и векселя, будь они неладны!

Для Александра Семеновича Шишкова, академика с 1796 года, вице-адмирала с 1798-го, томики новых журналов и книг были подобием железных прутьев, коими Карамзин и карамзинчики отгораживали русских людей от корени, из которого пошла Святая Русь, от природного языка, от божественного величия церковнославянского.

Поставив перед собою на столе презренную книжицу «Вестника Европы», адмирал запер кабинет на ключ и, облачившись в мундир со звездою, с Анненскою лентою, увидел себя капитаном фрегата «Николай».

Сражение предстояло не менее грандиозное, нежели со шведами.

Перо выбрал из доброй дюжины, поменял чернила, затеплил лампаду перед иконой святителя Николая.

Чувствуя в сердце львиную силу, львиный гнев, не торопился разразиться рыком. Не гром убивает – молния. Разворошить улей – пустое дело, нужно до царицы-пчелы добраться.

Застегивая пуговицы на мундире, Александр Семенович смотрел на себя в зеркало. Для нынешней, ничтожной по духу своему публики истина не есть довод следовать истине. Для нынешних дороже – от кого слышат. Подавай модника наподобие французистого шута Базиля Пушкина.

Будет ли нынешняя Россия внимать Шишкову?

Автора «Морского словаря» знают на флоте. Переводчика «Слова о полку Игореве» – два десятка любителей древней словесности… Однако ж адмирал Шишков вхож во множество семейств как автор детских книг.

Кто не читал в России колыбельной:

На дворе овечка спит,

Хорошохонько лежит…

Или «Николашиной похвалы зимним утехам»:

Хоть весною

И тепленько.

А зимою

Холодненько,

Но и в стуже

Мне не хуже…

И это не говоря о «Нищенькой»:

Услышьте стон плачевный мой,

Мне только минуло шесть лет.

Ах, сжальтесь, сжальтесь надо мной:

Есть хочется, а хлеба нет!

Я ведаю, хотя мала,

Что в свете надобно терпеть;

Но мало так еще жила!

Не дайте рано умереть.

Александр Семенович быстро прошел к столу. Начертал на белом листе название статьи стремительно и четко, так пишут приказы во время сражений: «Рассуждения о старом и новом слоге Российского языка».

Покосился на томик «Вестника Европы». Адмиралу досадила статья, в коей Карамзин предлагал дело весьма благое и для воспитания юношества зело значительное: создать картины и монументы о важнейших событиях Российской истории. И даже предлагал сюжет картины.

Александр Семенович не утерпел, открыл заложенное место: «Рюрик, опершись на лук свой, задумался, Синеус и Трувор советуются между собой. Некоторые из их товарищей занимаются ловлею, другие, узнав о прибытии славян, спешат к ним. Послы говорят друг с другом, удивляясь величественной красоте варяжских князей».

Заглянул в конец статьи. «В Нижнем Новгороде глаза мои ищут статуи Минина, который, положив одну руку на сердце, указывает другою на Московскую дорогу…»

Великое дело, проповедуемое Карамзиным, укрепит доверие и к его пустым полуфранцузским писаниям – вот в чем беда!

Ломоносова и Державина все эти базили пушкины, шаликовы вкупе с курятником Московского пансионата, готовы придать забвению и, пуще того – пыжатся осмеять.

Перо решительно помчалось по бумаге, будто ветер ударил в паруса.

«Всяк кто любит Российскую словесность и хотя несколько упражняется в оной, не будучи заражен не изцелимою и лишающею всякого разсудка страстии к французскому языку, тот, развернув большую часть нынешних наших книг, с сожалением увидит, какой странный и чуждый понятию и слуху нашему слог господствует в оных».

Подбежал к шкафу, взял прошлогодний номер карамзинского журналишки, прочитал: «Сверх того, в “Вестнике” будут и русские сочинения в стихах и прозе, но издатель желает, чтобы они могли без стыда для нашей литературы мешаться с произведениями иностранных авторов».

– Каково?!

Спазма сжала горло адмиралу. За русскую литературу стыдно этому охотнику проливать потоками слезы, воздыхать над каждым цветочком.

Как можно разлюбить, что нам казалось мило,

Кем мы дышали здесь, кем наше сердце жило?

Однажды чувства истощив,

Где новых взять для новой страсти?

Вот он весь Карамзин! Пустые словеса. Да возможно ли сие равнять с Державиным?

…Как сквозь жилки голубые

Льется розовая кровь,

На ланитах огневые

Ямки врезала любовь?

Как их бровки соболины,

Полный искр соколий взгляд.

Но вот ведь парадокс. Не кто другой – Державин приветствовал первые хилые сочинения нынешнего кумира:

Пой, Карамзин! – И в прозе

Глас слышен соловьин.

Так-то! А Карамзинская орда? Разве способна ценить величие других? Ищут любого повода, дабы явить свое искусное злоречье.

Александр Семенович опахнул себя попавшимся под руку веером. Взял перо.

«Древний Славянский язык, повелитель многих народов, есть корень и начало Российского языка, который сам собою всегда изобилен был и богат, но еще более процвел и обогатился красотами, заимствованными от сродного ему Эллинского языка, на коем витийствовали гремящие Гомеры, Пиндары, Демосфены, а потом Златоусты, Дамаскины и многие другие христианские проповедники… – И припечатал всех отечественных парижан: – Кто бы подумал, что мы, оставя сие многими веками утвержденное основание языка своего, начали вновь созидать оный на скудном основании французского языка?»

Званка

Плыть по лону вод исконно русской реки – наслаждение уму и сердцу. Александр Семенович Шишков, хоть и досадовал на медлительное хода, но в то же самое время благословлял неспешное сие путешествие. И даже находил отрадное преимущество речного судоходства перед морским. Море – очарованная пустыня, у реки – берега. Зелеными клубами дубовые рощи, чудо березняков, золото сосен. Всё родное, и река родная. У рек облик народа, живущего по ее берегам. Вон какие дали-то! Богатырские. Окунись сердцем в сии дали, очами же в могучий поток – и ты сам частица сокровенной тайны Русской земли. Волхов. Волх, волхование.

Отправляясь в путешествие, Александр Семенович изучал карту.

Исток Волхова в озере Ильмень, впадает в Ладогу. А каковы притоки! Оскуя, Пчевжа, Кересть, Тигода! Вот оно, волхование, но о чем? Чей загад? В какие времена сбудется прореченное.

Александр Семенович сидел на корме. Запах чистой, должно быть, напоенной серебром воды пьянил непонятной, невесть о чем – грёзой. Теплые волны воздуха, пахнущего медвяным сеном, накатывали с покосов одна за другой. В груди было молодо. И на тебе – обольщенье!

Отгородясь от берега густыми ветлами, Паранька ли, Манька, а статью да живым мрамором – Венера – отжимала золотой сноп волос, должно быть, не токмо пят, но песка касавшихся. Красавица обмерла, увидевши перед собой ладью. Дивное мгновенье явившейся очам девичьей тайны, и – пассаж! Укрыла наготу власами.

– О, где же ты, Сандро Боттичелли! – воскликнул Александр Семенович и улыбался до самой Званки, думая о Державине: – Есть чего ради быть поселянином!

Званка открылась вдруг, поразив нежданностью. На ласково зеленом холме ослепляющий белизной храм с колоннами гордого бельведера. Столь же безупречная мраморная лестница прямо от воды. Посредине лестницы фонтан, извергающий алмазные струи. И всё это среди волшебного сада!

Царство Муз!

Едва Александр Семенович ступил на лестницу, грянул пушечный залп, и пока он шел по лестнице вверх, пушки палили. Аховый грохот новых залпов сливался с эхом. И небеса дрожали! Слава богу, не страшно, скорее, с бесшабашной радостью.

Пушки палили, но людей не было. Александр Семенович, дивясь затейливости Гаврилы Романовича, вступил на площадку перед фонтаном, выложенную мозаикой: Аполлон со всеми его Музами. Грохот пушек смолк, заиграл пастушеский рожок, и к поэту-адмиралу вышли ботичеллевские грации – недаром на ум пришли, – в прозрачном газе, держа над собою венок из полевых цветов и роз, а с грациями – Весна – несравненная Дарья Алексеевна, хозяйка Званки.

Грации увенчали адмирала венком, ваяли за руки, повели на лужок, и он очутился посреди хоровода, поющего русское, вечно молодое, призывно игривое:

Куманечек, побывай у меня.

Душа-радость, побывай у меня,

Побывай-бывай-бывай у меня.

Душа-радость, побывай у меня!

Хоровод плыл кругом, да всё быстрее, роговая музыка заливалась пуще, жарче! И – тишина. Хоровод растекся, и перед Александром Семеновичем, раскрыв объятья, стоял Державин.

– Экий ты Пан! – восхитился Шишков.

– Здравствуй, драгоценный наш воитель во славу русского слова! Здравствуй!

Сенатор обнял адмирала, и они пошли в беломраморный храм, оказавшийся уютным домом, за столы дубовые.

Скатерть-самобранка в серебре и хрустале, кушанья все русские, настоечки свойские, разве что шампанское из Шампани.

– Какое мистическое, какое вдохновенное место избрали вы, Гаврила Романович, для жизни, а стало быть, и служения русскому слову!

– За встречу! – поднял чашу Державин.

– За Волхов! – добавил растроганный встречей Шишков.

– Река полноводная, рыбная, что ни поворот – красота и восторг! – добродушно согласился Гавриил Романович.

– Мне чудится, Волхов назван Волховом в честь князя Всеслава Полоцкого.

– Оборотня?

– Да почему же оборотня? Грозного князя, воевавшего аж саму Индию. Оборачивался князь птицей и зверем ради военных хитростей: ясным соколом, серым волком, гнедым туром – золотые рога. Мне прислали из Москвы списки с дивных сказаний, возможно, Баяновых. Ключарев – молодец, директор московской почты, собирается издать сей сборник. Я запомнил несколько строк о младенчестве Волха Всеславьевича:

«А и гой еси, сударыня матушка,

Молода Марфа Всеславьевна!

А не пеленай во пелену червчатую,

А не поясай в поесья шелковыя, —

Пеленай меня, матушка,

В крепки латы булатныя,

А на буйну голову клади злат шелом,

По праву руку – палицу,

А и тяжку палицу свинцовую,

А весом та палица в триста пуд».

Сие сказано новорожденным, когда ему исполнилось… полтора часа!

Дарья Алексеевна рассмеялась. Александр Семенович, поднявши брови вопросительно, увидел на лице хозяйки радостное изумление – хохотнул, довольный, и повернулся всем корпусом к Гавриле Романовичу:

– Но ведь сколь сие выразительно! Сколь мощно! Куда нам до Баяновых времен! Особливо всем этим карамзиным, новоиспеченным жуковским. Их поэзия – перелицованное платье с немецкого, с английского, более всего – с французского плеча. Искатели вздохов и слез дурочек-барышень. По мне всё их европейское умничанье сродни куплетам Сандунова:

Чернобровы, белокуры,

Не откажут ни одна:

Денег не клюют лишь куры,

А любовь до них жадна.

– Уж очень вы строги, Александр Семенович! – Дарья Алексеевна засмеялась еще веселее. – Я не поклонница Карамзина, и все же, полагаю, он очень талантлив. Ума пусть насмешливого, но, слава Господу, не злого. Помните его «Илью Муромца»?

– Тут красавица приметила,

Что одежда полотняная

Не темница для красот её,

Что любезный рыцарь-юноша

Догадаться мог легохонько,

Где под нею что таилося…

Державин подхватил:

– Так седой туман, волнуяся

Над долиною зеленою,

Не совсем скрывает холмики,

Посреди её цветущие;

Глаз внимательного странника

Сквозь волнение туманное

Видит их вершинки круглые…

– Ну, так это же и есть Сандунов! Сандунов Николай Николаевич, перевитый шелковой лентою из магазина мадам Обер-Шальме.

– Литература литературой, но, любезный Александр Семенович, мы, однако, ждем от вас новостей! – перевела разговор на светское Дарья Алексеевна.

– Какие ж в Петербурге новости?! Ездят в оперу, кто в городе остался, а в опере – всё тот же Сандунов, хоть сочинители другие:

Замужни и вдовицы —

Все на один покрой:

И муж глаза закрой!

Сие сочинение господина профессора Мерзлякова. Ему в пику Бородулин романс произвел, а может, и не в пику, но позавидовав, – пошлость сию поют даже в трактирах:

– Все женщины – метресы,

Престрашные тигресы.

На них мы тигры сами

С предлинными усами.

Нет новостей. Дарья Алексеевна! Одни на водах за границей, другие на липецких водах. Доктор Альбини приставлен к сим отечественным струям главным врачом, а ведь он лейб-медик государя. Вот все и ринулись в Липецк: Нарышкины, Щербатовы, Голицыны. Директором вод назначен Иван Новосильцев, брат статс-секретаря Николая Новосильцева.

– Александр Семенович! Неужто ничего веселого не происходит на белом свете?! – взмолилась Дарья Алексеевна.

– Веселого? Как же, как же! Тут одно дельце недавно заминали. Сынок симбирского помещика, офицер, разумеется, наделал долгов и продал имение отца, вместе с… отцом! Записал его как бургомистра!

– Господи! – восхитилась Дарья Алексеевна. – Сие смешно до слёз.

Державин поднял перст к потолку:

– Но может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать!

Сколь велик поэт у Бога

После обеда русские люди предают себя Морфею. Поспав часок, переварив телятинку на сливках, индейку, кормленую грецкими орехами, щучью уху, запеченные в тесте стерляди, приятели отправились на пленер. Гавриле Романовичу было что показать, чем погордиться. В имении работали паровая мельница, лесопилка, движимая силою воды, суконная и ткацкая фабрики с красильней.

Посмотрели больницу для крестьян. Прошлись по винограднику, по оранжереям. Всё отменно в высшей степени.

За кофе Гаврила Романович и Дарья Алексеевна просили гостя прочитать его перевод «Слова о полку Игореве».

– Да разве я всё помню! – взмолился Александр Семенович. – Чай, четыре года тому назад издано.

Но у Державиных перевод Шишкова был. Адмирал разволновался, читал стоя:

– «Приятно нам, братцы, начать древним слогом прискорбную поветь о походе Игоря, сына Святославова! Начать же сию песнь по бытиям того времени, а не по вымыслам Бояновым. Ибо когда мудрый Боян хотел прославлять кого, то носился мыслию по деревьям, серым волком по земле, сизым орлом под облаками. Приятно нам по древним преданиям, что поведав о каком-либо сражении, применяли оное к десяти соколам, на стадо лебедей пущенным: чей сокол скорее долетал, тому прежде и песнь начиналася, либо старому Ярославу, либо храброму Мстиславу, поразившему Редедю пред полками косожскими или красному Роману Святославичу. А Боян, братцы! не десять соколов на стадо лебедей пускал: но как скоро прикасался искусными своими перстами к живым струнам, то сии уже сами славу князей гласили».

– Не довольно ли? – спросил адмирал.

Гаврила Романович протестующе пошевелил бровями:

– Лишний раз послушать «Слово» – побыть в семействе всего нашего русского дома, у которого нет ни завтра, ни вчера, а как у Господа Бога – мир в оба конца, единый и вечный.

– А есть ли какие недовольства прочитанным? – спросил автор.

– Твой перевод подкупает величием и простотою, пожалуй что, и простодушием. Верно я говорю, Дарья Алексеевна?

– Мне такое слово по сердцу! – улыбнулась хозяйка Званки, ее большие прекрасные глаза с дивною поволокой всегда волновали поэтов. Чудилось, сей загадочный перламутр рожден созвучиями и чувством стихов. – Ежели вы ждете замечания, ради высшего совершенства, то не жалко ли вам, Александр Семенович, некоторых перемененных в переводе слов? В древней рукописи персты вещие, а у вас всего лишь искусные. Там «рокотаху» – рокотали, а у вас – гласили.

– Бес попутал! – признался автор. – Перевод для честного сочинитиля пусть блаженное, но все-таки рабство. Вот и насочинял.

Сделавши перерыв, выпили еще по чашечке кофе, и Александр Семенович, перекрестясь на икону Спаса, продолжил чтение.

У него несколько раз перехватывало дыхание, когда пошли картины русских бед:

– «На реке Каяле свет в тьму превратился; рассыпались Половцы по Русской земле, как леопарды из логовища вышедши, погрузили в бездну силу русскую и придали хану их великое буйство. Уже хула превзошла хвалу; уже насилие восстало на вольность, уже филин спустился на землю. Раздаются песни готфских красных девиц по берегам моря синяго. Звеня русским золотом, воспевают они времена Бусовы, славят мщенье Шураканово…»

Плач Ярославны был читан ласково и горестно:

– «Ярославна по утру плачет в Путивле на городской стене, приговаривая: “О ветер! ветрило! К чему навеваешь легкими своими крылами Хановские стрелы на милых мне воинов? Или мало тебе гор под облаками? Развевай ты тамо, лелея корабли на синем море. Но за что развеял ты, как траву ковыль, мое веселие?”».

Дарья Алексеевна, с мокрым от слез лицом, выпорхнула из кресел, поцеловала руку поэту.

Гаврила Романович промокал слезы рукавом халата:

– Пронял!

Шишков, весь дрожа от пережитого, хватил рюмку ликеру и, придвинувшись к Державину, заговорил о давно продуманном, о заветном:

– Нам, Гаврила, нельзя уступить русского! Сего русского, – стукнул ладонью по «Слову» – французистому бесовству… Карамзин со всей оргией шаликовых да пушкиных переменяют строй речи. A строй речи я есть – душа. Господи! Языка родного не знают. Мужиковата, видишь ли, русская сладко-звонкая речь, им бы токмо картавить. Картавым кривляться проще. Обезьянье время, Гаврила Романович!

– На армию нужна армия! – согласился Державин.

– Золотое слово! Будто великого князя Святослава слышу! Единение и напор! И надо по-суворовски – в штыки!

– Ах, у вас пошли мужские разговоры! – сказала Дарья Алексеевна. – Позвольте мне удалиться. Нужно дать некоторые распоряжения.

Хозяйка ушла, а они думали, кого можно рекрутировать на бой с русскими французами. Иван Андреевич Крылов, князь Сергей Александрович Шихматов-Ширинский, Хвостовы, граф Дмитрий Иванович и Алексей Семенович, Федор Петрович Львов, флигель-адъютант Петр Андреевич Кикин, Карабанов Петр Матвеевич, сенатор Иван Семенович Захаров, не пишущий, но любящий служителей муз, щедрый меценат. Князь Дмитрий Петрович Горчаков, полковник Александр Александрович Писарев, Александр Федорович Лабзин, Василий Федорович Тимковский, Петр Александрович Корсаков, сочинитель букваря – Николай Иванович Язвицкий, Галинковский Яков Андреевич, Шулепников, как его, Господи…

– Это же сила! – решил Шишков и, прижавши руки к груди, смиренно попросил: – Гаврила Романович, почитайте новое… Что нынче волнует российского Овидия?

– Волнует. Волнует, Александр Семенович… Возьму листы, совсем недавно сочинено.

За окном было синё, зажгли свечи. Державин прочитал:

Необычайным я пареньем

От тлена мира отделюсь,

С душой бессмертною и пеньем,

Как лебедь, в воздух поднимусь.

В двояком образе нетленный,

Не задержусь в вратах мытарств;

Над завистью превознесенный,

Оставлю под собой блеск царств.

Да, так! Хоть родом я не славен,

Но, будучи любимцем муз,

Другим вельможам я не равен

И самой смертью предпочтусь.

Это была песнь поэзии и самому себе. И что-то в ней было лебединое.

С Курильских островов до Буга,

От Белых и Каспийских вод,

Народы, света с полукруга,

Составившие россов род,

Со временем о мне узнают:

Славяне, гунны, скифы, чудь…

Вдруг грохнули пушки, языки огня на свечах припали, но в саду, должно быть, папоротник зацвел.

Оба поднялись. Гаврила Романович дочитал стихотворение, и, омочивши друг друга слезами восторга, они вышли на крыльцо – любоваться сказкой фейерверка.

Розовое утро

Гаврила Романович поднялся на заре, а гость уже в саду.

– Нигде и никогда не видел столько розового! – Александр Семенович повел руками. Розовое небо, розовый Волхов, розовые плёсы противоположного берега, сад, розовый от роз и шиповника. – Ежели в Званке ловят розовых щук и голавлей – не удивлюсь.

– А не погулять ли нам по Волхову?! – предложил Державин.

– Зачем моряка спрашивать о море?

– Тогда я за Тайкой.

Тайка улыбалась хозяину и гостю, уж так была рада путешествию, что у пиитов настроения прибыло вдвое.

Флот Званки насчитывал, кроме дюжины лодок, два корабля. Один, с домиком посредине, носил имя «Гаврила», другой был «Тайкой». Самый настоящий бот, устойчивый на волне, быстроходный.

Выбрали «Тайку».

Гребцов было четверо, но спешить не хотелось.

– К заводи! – распорядился Гаврила Романович. – Покажу тебе царство черных стрекоз и кувшинок.

– Кувшинок, – повторил Александр Семенович. – Я голову ломаю над корнями слов. Откуда что пошло. Какое оно, первое слово, сказанное Адамом Еве?

– Бог!

– Ишь как просто. А я вот вслушиваюсь в слово «кувшинка», и во мне так и звенит буква «ка». Кувшинка – от кувшина. Но кувшин – он ведь для воды. Ре-ка. О-ка. Прото-ка. А рыбы? Шу-ка, о-кунь. Или, скажем, пере-кат, пото-к, ручее-к. Всюду «ка».

– Заниматься такими вещами – голова пойдет кругом! – посочувствовал другу Державин.

– Я последнее время предлоги исследовал. Сила предлогов зело велика. Всякий предлог, приставленный к глаголу, показывающему единократное и неокончательное действие, переменяет оное в окончательное и совершившееся. Возьмем первое, что приходит на язык: жить, пить, просить, золотить… Приставляем предлог и получаем картину завершенного круга, бытия: прожить, выпить, пропить, вызолотить, выпросить.

– М-да! – согласился Гаврила Романович. – Слово – материя высшего порядка. А вот и старица.

Ботик заскользил по лону спящей воды, не тронутой ни единым дуновением.

– Где же кувшинки? – озирался Александр Семенович.

– Подождем.

Гребцы подняли весла, и такая тишина объяла суденышко, будто природа дыхание затаила.

– Вот видишь, – сказал Гаврила Романович, разведя руки. – Моя заводь, моя землица, моя Званка. – А всё ведь – Музы! Я – из нищих казанских дворян. Девятнадцати лет от роду вступил рядовым в Преображенский лейб-гвардии полк. Прапорщика получил через десять лет! Казалось, чего ждать от жизни? Но Музы, Музы! В тридцать семь возвели меня в статские советники. В сорок – «Ода к Фелице». И вот уж губернатор. В пятьдесят – тайный советник, близкий человек великой императрице. При Павле Петровиче, ради моего несребролюбия, – казначей. А там и бескорыстная честность была оценена. Государь Александр поручил мне, нелепому служителю истины, министерство юстиции… Увы! Правда и государям обуза. Да ведь и слава богу! Ныне я – хозяин Званки, и то мне в радость. Шестьдесят лет с годом. А мог ли мечтать вечный солдат о сим великолепии? Такое даже в сладких снах не снилось.

– Я тоже смолоду не скакал с чина на чин. В Морской кадетский корпус хлопотами благодетелей попал. В семнадцатое лето – гардемарин. Служить отправили в Архангельск. Юному человеку побывать в краю, родившем Ломоносова, счастливый жребий. Вот только капитан корабля оказался пьяницей. Сие пьянство аукнулось на мне весьма жестоко. Съехал я на берег с мичманом. Вернулся, а капитан – чуть не с кулаками: «Самовольничать? Ну, тогда не прогневайся. На каждое плечо – по свинцовой гире в пуд с четвертью, и будешь всю ночь на палубе звезды считать». Заматерился громово и ушел проспаться. У нас, гардемаринов, был свой начальник, я к нему. Он и сам знает, что у меня было разрешение, но отменить приказ капитана – нажить беду уже на собственную голову. Сочувствует, и только: «Ничего поделать нельзя, будить капитана – без толку, невменяем». Повели меня к месту казни, тут я и взмолился: «Отсрочьте экзекуцию до утра!» Смилостивились. Отложили мою гибель до восхода солнца. Я хоть и моряк, а здоровья слабого. Утром капитан протрезвел, разобрался в деле и – казнь отменил.

Залаяла на пролетевших уток Тайка. Пустили собаку на берег. Гребцы закинули удочки.

– Много рассказов о трудностях морской службы, верно ли это? – спросил Державин.

– Море – стихия неспокойная, у каждого корабля свой норов, что ни командир – характер, а то и сама дурь. Я в мое первое большое плаванье много бед перенес. Зимовали мы в Двине, а как река открылась, пошли по Белому морю к брегам Лапландии. Плаванье было моим счастьем.

На море я смотрел глазами Ломоносова, а корабельная служба шла с Петром Великим в сердце… Все лето бороздили северные моря, а в октябре бросили якорь в порту Копенгагена. Оттуда пошли к острову Борнгольму. Капитан доверил вести корабль штурману: а тот, устрашась бури, повел судно вдоль шведского берега. И вот она – мель! Сели крепко. Волны огромные, того гляди перевернут корабль. Надели мы белые рубахи, срубили мачты, чтоб облегчить корабль. Принялись палить из пушек, призывая помощь. Но шведам русские хуже злобных медведей-шатунов… Гардемарины кинулись к капитану просить лодок. А капитан спьяну или по природной тверди своей – решил утонуть вместе с кораблем и со всем экипажем. Мы – восстали. Выбрали другого капитана. Слава богу, умного человека. Привел нас к прежнему начальству. Произошло примирение, и капитан позволил послать одну шлюпку на берег. Мой приятель, лифляндец, был назначен за старшего, меня позвал с собой. Я согласился, но вдруг почувствовал такую смертную тоску, что бросился к другу и умолил не называть моего имени среди отбывающих… Сей нечаянный ужас спас мне жизнь. Шлюпку возле берега перевернуло шквалом, мой друг погиб. А плыть среди волн, кипящих не хуже казацкого кулеша, мне пришлось в тот же день, а вернее – в ночь. Наш соотечественник, узнавши о том, что русский военный корабль терпит бедствие, прислал лодку – спросить, что нам нужно. Прибывший говорил по-немецки, а на корабле немецкий язык, после гибели моего друга, знал один я. Меня и посадили в лодку. Восемь верст хаоса, ледяных брызг, и в три утра я был на берегу… Много пришлось хлопотать перед бургомистром и всяческими властями. Сначала перевезли с корабля больных, но оставили на берегу под открытым небом, а погода – упаси Господи! – дождь, пронизывающий ветер… В конце концов – всё обошлось.

Нас устроили в городке Истеде. Жители были очарованы русскими, а я так потерял голову, влюбившись в Христину Белингъери. Но – приказ, перевод и разлука сделали нас несчастнейшими людьми. Признаюсь, до сих пор сердце щемит, когда вспоминаю те давние дни.

Тут Шишков поднялся со скамьи, с восторгом поводя руками:

– Кувшинки! Как золотом посыпано. Откуда же они взялись?

– Всплыли! – улыбался Державин. – Солнце взошло.

Нежданная известность

Весною человек счастлив от весны, а тут всё было чудо. Жуковский ехал не столько в Москву, сколько в Свиблово, на дачу Николая Михайловича Карамзина.

Сам даже на краткий визит храбрости не набрался бы, но сей вояж – по приглашению! Приглашение «быть непременно» привезла еще в феврале Екатерина Афанасьевна. Карамзин к тому же прислал книгу князя Шаликова «Путешествие в Малороссию» с нижайшею просьбою написать отзыв для мартовского номера «Вестника Европы».

Просьба Карамзина – боже мой! Сочинение князя прочитано залпом. На другой день перечитано. На третий – толстое письмо почтари помчали из Белёва в Москву.

И вот Жуковский стоял перед Николаем Михайловичем. Стоял растерявшись, и не от своей глупейшей стеснительности, – вдруг открыл: Карамзин на голову ниже!

В прежние встречи Василий Андреевич этого не заметил, не запомнил… Может, вымахал за год Мишенского сидения?

И еще одно изумило: великий писатель был рад ему. С дороги – за стол, накормил, повел в парк. Показывал усадьбу Нарышкиных, церковь, построенную в Петровскую эпоху.

– А на колокольне-то у нас – пленный швед! Голос – медь с серебром! – погордился Николай Михайлович. – История. Я теперь весь в прошлом. Мой Вергилий по дебрям Российским – преподобный Нестор.

– А литература?! – испуганно вырвалось у Жуковского.

– Литература – суета… При Павле Петровиче – суета опасная, нынче голову за изящную словесноть не рубят, а жилы из сочинителей тянут не хуже, чем в застенке. Ваш кумир Антон Антонович Прокопович-Антонский – он ведь ко всем своим службам еще и цензор – изъял было из «Вестника Европы» мою «Марфу Посадницу». Я потребовал объяснений. Если повесть запретите – уеду из России. Всполошились, скандал-то ведь до государя дойдет, указали карандашиком на слово «вольность». Я тем же карандашиком «вольность» зачеркнул, а поверх начертал «свобода». Делу, к обоюдной радости, – конец, но каково автору! Я – Карамзин, а если повесть принадлежала бы господину Н, только начинающему писательский путь?

Николай Михайлович говорил, как с равным, но ведь господин Н, это он – Жуковский.

– Разве история не опаснее литературы? – сказал, что думалось. – Степан Разин, Пугачев… Великий Петр, казнивший Алексея, наследника? Грозный, своею рукой убивший сына, тоже наследника.

– Петр III, Иоанн VI, – Карамзин быстро глянул на Василия Андреевича, – Павел… Я пока что во глубине веков. Темно, да безопасно. О Баяне нынче думал. Дивный образ пиита древнейших времен. Певец полусказового царя Трояна. Увы, есть только имя! Произносишь сие дивное – Баян, и кажется – воздух всколыхивается от сказаний, но – увы! – ни единого слова не разобрать.

Вечером, покуривая, говорили о журнальных делах.

– Вы написали о князе Шаликове превосходно. Князь объявил себя моим последователем. Это ему ужасно вредит, а он упорствует. Но ведь романсы в народном духе у него не худы.

Нынче был я на почтовом на дворе —

Льстил себе найти от миленькой письмо.

– Я, не укоряя, сказал о книге князя правду.

Карамзин снял с полки мартовский номер «Вестника Европы». Открыл заложенную лентой страницу, прочитал:

– «… Не езда в Малороссию для одних летних вечеров; они и здесь в Москве прекрасны. Выйдешь на пространное Девичье поле; там, где возвышаются гордые стены Девичьего монастыря, сядешь на высоком берегу светлого пруда, в котором, как в чистом зеркале, изображаются и зубчатые монастырские стены с их башнями, и златые главы церквей, озаренные заходящим солнцем, и ясное небо, на котором носятся блестящие облака…» Светло, поэтично, все по-русски… Настоящая проза. Утерли Шаликову нос!

– Но ведь это отблеск ваших «Писем русского путешественника». Подражание.

– О нет! Сие – поток новой литературы, торжество русского языка скинувшего вериги златошубого – старославянского… Прошу вас, не торопитесь. Поработаем. Я – свое, вы – свое. Вечером можно почитать сочиненное за день. Когда читаешь вслух то, что накропал в затворничестве, все промахи – вот они! – и вдруг наклонился, вложил в руки Жуковского свой журнал. – На мне теперь такая гора… Я хочу передать «Вестник Европы» человеку, умеющему любить всё талантливое, что есть в России. Такого человека я знаю… Уж очень молод, да ведь и, слава богу, силы не растрачены, стремления не расшиблены о суету.

И тотчас перевел разговор на иное. Спросил, какое впечатление произвела книга адмирала-академика Шишкова «Разсуждения о старом и новом слоге российского языка». Оказалось, Василий Андреевич в белёвской глуши даже не слышал о таком сочинении.

– Я тоже хочу в Белёв! – воскликнул Николай Михайлович. – Нет в Москве человека, который не пытал бы меня о сим суровом трактате. И сам я, как видите, не устоял, спросил.

Карамзин положил солидный томик перед гостем, указал отчеркнутый абзац.

– «Кто бы подумал, – прочитал Жуковский, – что мы, оставя сие многими веками утвержденное основание языка своего (т. е. церковнославянский язык), начали вновь созидать оный на скудном основании французского языка».

– Догадываетесь, в кого сей камень из пращи?

– Нет. Увлечение французским в России повальное, и не токмо в России. Взять ту же Польшу.

– Вот здесь еще! – И Карамзин сам прочитал вслух: – «Между тем, как мы занимаемся сим юродивым переводом и выдумкою слов и речей, ни мало нам несвойственных, многия коренныя и весьма знаменательные российские слова иные пришли совсем в забвение; другия, не взирая на богатство смысла своего, сделались для непривыкших к ним ушей странны и дики; третьи переменили совсем знаменование и употребляются не в тех смыслах, в каких с начала употреблялись… Итак, с одной стороны, в язык наш вводятся нелепые новости, а с другой – истребляются и забываются издревле принятые и многими веками утвержденные понятия…» Всё это в первую очередь адресовано мне, а также и вам, Василий Андреевич. Уж очень возлюбили вы легкость и прозрачность в языке… Речь, а тем более поэтическая, должна напоминать ворочанье каменных глыб в допотопных карьерах… Вот видите, чужое слово сорвалось с языка – карьер! В каменоломнях, господин Шишков. В каменоломнях!

«Рассуждения» огорчили.

– Привыкайте, друг мой! – утешил Николай Михайлович. – За одни и те же стихи поэта могут увенчать лаврами и забросать каменьями… Я понимаю адмирала, но мне сдается, не наберет он большой толпы побить в литературе литературу.

Пишущая и читающая Москва встрепенулась, гудела, как улей. Приезжали Пушкин, Шаликов, сыпались приглашения от почитателей.

Над Шишковым смеялись, всяк сочиняющий накропал эпиграмму на адмирала, возомнившего себя пророком-языковедом.

Две недели отдал Свиблову Василий Андреевич. Немного переводил «Дон Кишота», наезжал в Москву к издателям. Выслушивал тирады похвал.

– Гримасы славы! – смеялся Карамзин. – В литературе прекрасное нужно растоптать, чтоб все наконец-то признали: это хорошо!

Всё это странно.

– А что вы хотели?! Нелепое «Рассуждение», и наша слава ему под стать.

– Я никогда не жаждал славы! Даже самой благородной.

– Но хотели, чтоб вас читали?

– Хотел.

Карамзин улыбнулся.

– Привыкайте к известности. Известность многое дает, но забирает большее: тебя у тебя.

Утрата

Труженики по рабочим будням скучают, как по родным.

Жуковский примчался в Мишенское, будто Васькова гора могла, обидевшись, уйти за тридевять земель.

Пылая жаждою трудов, чаял замахнуться на великое, но в первый же утренний поход на Васькову гору ощутил странную зыбкость не жизни своей, не положения своего, но зыбкость мира. Будто все это – Мишенское, Ока и Выра, все это могло… перемениться.

Когда ему подали письмо от Ивана Петровича Тургенева, вдруг ощутил на себе мундиришко городового секретаря Главной Соляной конторы. Вскрывал конверт в ознобе…

Избегая первых строк, глянул в середину листа: «Лечил лучший медик государев». Значит, Андрей! Но ведь государев лекарь-то! Глаза беспощадно прочли: «А мой цвет увял в лучшую пору».

Сердце надорвало христианское покорнейшее «Верую». Иван Петрович глаз не выплакивал, но его масонское упование на всемогущество разума перед бедою – пыль словес. «Он жив, жив любезный Андрей! Как ему быть мертву, когда ничто не умирает, а только изменяется. Природа то доказывает, разум утверждает… Что есть смерть? Переход от времени в вечность… Так, мой друг, все живет, ничто не умирает, а только изменяется и другой вид и образ приемлет… Как умереть Андрею? Как погаснуть его искре? Чем долее, тем пламя его будет чище».

Мир с места не сдвинулся, а Андрея нет! Василий Андреевич с ужасом смотрел на стопу листов – перевод «Дон Кишота», на толстенную тетрадь, сшитую из синих листов: «Историческая часть изящных искусств. Археология, литература и изящные художества у греков и римлян», на внушительный альбом с застежками (для записей прозрений и планов). О планы, планы! Сколько их! Исполни – и вот оно, бессмертье. Но мысль – всего лишь зерно. Нужна жизнь, чтобы росток вытянулся, а колос созрел.

Подвинул к себе третью тетрадь, для записи изречений. Сегодня утром занес в нее мысль Джона из Солсбери: «Плоды словесной науки милы нам во многих отношениях, и больше всего в том, что, отменяя всю докучливость пространственных и временных расстояний, они дают нам исключительную возможность насладиться присутствием друзей и не допускают, чтоб вещи, достойные познания, убила забывчивость».

Останется ли в памяти России – Андрей Тургенев? Столько обещал и всё унес с собою… Господи, нужны ли гении Небесам? Гении – для жизни.

– Не отступлю! – Василий Андреевич упал на колени перед иконою Вседержателя. – Господи! Моя жизнь в Твоей Воле, но я не отступлю. Благослови мечтания наши с рабом Твоим Андреем, мы готовили себя для великой службы Слову, Свету.

Плакал, смахивая слезы ладонью, но не кинулся в постель заспатъ врачующим сном скулящую боль. Сел за стол, достал стопу тетрадей, принялся надписывать. «Роспись во всяком роде лучших книг и сочинений, из которых большей части должно сделать экстракты», «Для журнала чтений или экстрактов», «Для выписывания разных пассажей из читаемых авторов», «Для собственных замечаний во время чтения, для записки всего, что встречается достойного примечания, для разных мыслей», «Для отдельных моральных изречений».

Оставил перо, умылся и снова – к столу. Сшил еще две тетради. Надписал: «Примеры (образцы) слога, выбранные из лучших французских прозаических писателей и переведенные на русский язык Василием Жуковским», «Избранные сочинения Жан-Жака Руссо, перевод с французского, том первый».

Чувствовал, как дрожит сердце: отныне надлежит творить в одиночестве, но за двоих. В тетради, куда заносил пришедшие на ум сюжеты и образы, записал, что нужно сочинить в ближайшие годы: 1. «Марьина роща» – что-нибудь из «американской жизни» в подражание «Атала» и «Рене» Шатобриана. 2. Биографии великих людей (Жан-Жак Руссо, Лафонтен, Стерн, Фенеолон). 3. Статьи: «О садоводстве», «О счастье земледельца», «О вкусе и гении».

Перевернул страницу и написал, что нужно перевести из мировой литературы: “Оберон” Виланда, “Освобожденный Иерусалим” Тассо, творения Гомера, Вергилия, Лукиана, Овидия, “Дон Карлос” Шиллера – не исполненное с Андреем дело, произведения Вольтера, Буало, оды Горация и Анакреонта…»

Сверху втиснул: “Эпическая поэзия”: отрывки из “Мессиады” и Мильтона…».

Не зная, куда деть себя, выбежал из флигелька и кинулся в луга, минуя тропинки. Остановила буйная Выра. Смотрел на кипение воды на перекате, пошел к ветлам, сел на корневище. Стихи пошли сами собой, их словно бы листва нашептывала:

О, друг мой! Неужель твой гроб передо мною?

Того ль несчастный я от рока ожидал?

Забывшись, я тебя бессмертным почитал.

Святая благодать Предвечного с тобою!..

Вернувшись домой, записал все три строфы, закончив последняя строку бесшабашно начертанным восклицательным знаком:

С каким веселием я буду умирать!

В нем кипело, как в Выре.

В тетрадь для замыслов вписал сюжет еще одной повести: «Приступ: утро; пришествие весны; Весна всё оживляет, разрушение и жизнь – Андрей Тургенев… Краткость его жизни, гроб его. Надежда пережить себя. Опять обращение к весне: главные черты весенней природы (из Клейста); жизнь поселянина (из Клейста) цена неизвестной и покойной жизни, уединение, обращение к себе, к Карамзину, лес черемуха, ручей; гнезда, конь… озеро, рыбак, первый дождь».

И глазами – иконе:

– Господи, пошли долголетие, ибо задуманное – как молния, на исполнение задуманного – жизнь положить.

Дом

«Вестник Европы» попечатал повесть Василия Жуковского «Вадим Новгородский». Повесть предваряла поэма-плач: «О ты, незабвенный! Ты, увядший в цвете лет, как увядает лилия, прелестная, блаженная! – кричало сердце по Андрею Тургеневу. – Где следы твои в сем мире? Жизнь твоя улетела, как туман утренний, озлащенный сиянием солнца…»

Карамзин тоже не остался безучастен. Слово его было краткое, простое: «Сия трогательная дань горестной дружбы принесена автором памяти Андрея Ивановича Тургенева, недавно умершего молодого человека редких достоинств».

Потерявши сына, таланты коего почитал за сокровище с печатью мирового духа, батюшка его Иван Петрович замкнул сердце от наук, а правдивее сказать, бежал от университетского юношества. Получил отставку, купил дом в Петроверигском переулке на Маросейке, собираясь дожить оставшиеся дни отшельником, без чувств, без желаний. Но жизнь никогда не убывает – заканчивал учебу в Геттингенском университете Александр, младший – Николенька – был светочем Благородного пансиона, ему прочили золотую медаль и место на мраморной доске, пониже Кайсаровых, Воейковых, Жуковского.

А у Василия Андреевича вышел первый том «Дон Кишота». Он принес книгу порадовать матушку, да Мария Григорьевна не без гнева перехватила подношение.

Как ножом по сердцу резанула сия сцена бедного Василия Андреевича, но осерчал на самого себя. Сколько матушке ждать его сыновнего обещания свой дом поставить! Убежал во флигелек, взял большой лист бумаги и нарисовал мечту: двухэтажный просторный дом с итальянским окошком в центре второго этажа. Место для дома ни выбирать не надобно, ни тем более покупать. С 1797 года имел он недвижимость: дар от дочери Афанасия Ивановича Авдотьи Афанасьевны Алымовой – дом в Белёве, над Окою. Одна беда, хоромы сии били столь ветхие, что жить в них нельзя ни зимой, ни летом: стены мороз пропускают, а крыша – дождь.

Со своим планом поспешил к матушке Елизавете Дементьевне. Ей представил не столько рисунок, сколько смету расходов. Матушка призадумалась, а скорее всего биение сердца уняла, дабы не расплакаться, и благословила.

К Марии Григорьевне подступиться Василий Андреевич не посмел. Опасался какой-либо невоздержанности грозной барыни, но та, узнавши о затее от Елизаветы Дементьевны, поцеловала любимца в макушку и решила дело:

– В голове стишки, а ведь хозяин! С богом, Васенька. Пора тебе иметь свой дом. Строку-то о найме плотников зачеркни. Своих пришлю, наши не хуже белёвских.

Зимой Василий Андреевич закупал лес. Летом плотники раскатили по бревнышку старые хоромы, копали яму под фундамент. Дом недалеко от обрыва, строить нужно прочно.

Сам тоже был в трудах, с поспешанием заканчивал перевод «Дон Кишота». Грозились в гости друзья, Мерзляков с Воейковым. Обещали быть в Белёве из рязанского имения Воейкова – не приехали.

Но Господь послал дружбу Василия Ивановича Киреевского, хозяина сельца Долбино. Василий Иванович вышел в отставку в чине секунд-майора. В юношеские годы переводил английских поэтов, ибо любил мудрую жизнь островитян, а посему дом содержал в английском духе, хозяйствовал тоже на аглицкий манер. Сочинительством стихов переболел, и теперь на первом месте у него была химия, на втором – медицина, на третьем – философия.

Владел Киреевский пятью иностранными языками и библиотеку собрал превосходную.

Летом Василий Иванович зачастил в Мишенское и наконец, набравшись духа, посватался к Авдотье Петровне. Батюшка ее Петр Николаевич Юшков да бабушка Марья Григорьевна благословили влюбленных и венчание назначили на январь, через неделю после Крещения.

История государства Российского

Василий Андреевич снова ехал к великому Карамзину. Ладони уже не вспотевали, когда думал о встрече. В сердце ни восторга, ни радости. Все чувства и мысли перебивала маята. Наконец-то признался себе: тяготился сельским своим уединением. Пожалуй, с тою же болью, какая жила в нем… по Агапке. Девка исчезла из Мишенского, и никто из домашних о ней не вспоминал ни разу, а он стыдился спросить, где она. Замуж, должно быть, выдали, с глаз подальше. Случись беда – дворня бы не смолчала.

Дорога к Николаю Михайловичу стала короче верст на сорок. Вот уже третий месяц новоиспеченный историк жил возле Подольска, в Остафьеве, в имении князей Вяземских.

Не без тревоги ехал Василий Андреевич к преображенному Карамзину. Пусть побочная, но родня князьям: летом сыграл свадьбу с Екатериной Андреевной Колывановой – сукиной дочерью сенатора, князя Андрея Ивановича Вяземского. Да и сам уже не вольный сочинитель, а человек двора. Должность получил не ахти какую денежную, однако ж весьма почетную – государственный историограф.

Не слава первого писателя России доставила автору «Бедной Лизы» царскую службу – протекция. Михаил Никитич Муравьев, товарищ министра народного просвещения, – словечко замолвил императору. Михаил Никитич был учителем Александра, преподавал русский язык и русскую историю.

Доходы от «Вестника Европы» были вдвое против царского жалованья, но Николай Михайлович, как и обещал, из журнала ушел. Вместо себя предложил друга молодости, сослуживца по Преображенскому полку Панкратия Сумарокова. Панкратий Платонович тонул в долгах, но издательское дело знал. Два журнала редактировал в Тобольске, переехав в Тулу, затеял еще один: «Приятного, любопытного и занятного чтения». Эпохе Жуковского в журнале время не приспело.

Принял Николай Михайлович Василия Андреевича ласково, но был он и впрямь другой. На лице сосредоточенность. Говорить стал медленнее. Василий Андреевич насторожился: «Должно быть, каждое слово у него теперь, прежде чем с языка слететь, на весах взвешивается».

– До великой беды дожили, – сказал Карамзин, ycaживая гостя в мягкое кресло.

– До беды?! – удивился Жуковский. – В дороге ничего не слышал… Пожар?

– Будет и пожар. – Николай Михайлович потер озабоченно лоб. – Наполеон посла отозвал из Петербурга, генерал Гедувиль уже уехал.

– Гедувиль, должно быть, республиканец, а Наполеона сенат провозгласил императором.

– Ах, если бы так! Речь не о перемене посла. Отзыв – иное. Прекращение дипломатического диалога. Бонапарт посчитал неприличным, даже глупостью со стороны Петербурга объявить траур по герцогу Энженскому.

– Но это же было ужасно! Герцога схватили в Эттенхейме, на территории герцогства Баден. Тотчас и расстреляли возле Венсенского замка.

– Какая дивная у вас память! И замок помните, и город… Боюсь, многие неизвестные деревушки и реки скоро станут достоянием истории. Кровавые битвы, громовые победы, ошеломительные поражения…

– Но Россия, слава богу, далеко от Наполеона.

– Пока далеко. Сардинское королевство новоявленный император уже захватил, на очереди Неаполитанское. Но довольно о политике. Скоро обед. Обедать нужно в добром настроении.

Повел гостя показать парк. Тут, на природе, Василий Андреевич и опростал свои душевные тайники.

– Не казни себя, – утешил Карамзин. – Твои теперешние чувства – усталость и недовольство собою. Задатки могучие, а сделанного мало. Поверь, всему свое время. Душа жаждет мир повидать – так собирай саквояж не мудрствуя. – Вздохнул, показал на старые липы: – Я думаю, мне до конца жизни будет этого достаточно. Дворцы, мундиры, бриллианты, пойманная улыбка государя… Теперь я, слава богу, при деле… Всему свое время… Возвращайся в свет; в кипение страстей, слишком ты молод для затворничества.

– Свет для таких, как я, побочных детишек, завуалированное шутовство. Поэт среди князей и княжен – забавная игрушка. Но я вижу, мне из Мишенского не дотянуться до светочей разума. Книги без профессоров, без среды посвященных – не имеют ни вкуса, ни аромата, ни цвета. Я даю себе три года на завершение образования. Год на Парижскую Сорбонну, год на Геттингенский университет и год на путешествия: Италия, Англия, Испания… Швейцария…

– А Вена? – улыбнулся Карамзин.

– Вена! Да ведь и славянские страны! И Скандинавия!..

– Манит, манит свет Европы жаждущих знаний русаков! Даже если в Европе Наполеон… Друг мой, прекрасные, здравые планы! – Карамзин пожал руку Василию Андреевичу. – А для меня Европа… погасла. Для меня разверзается во всей своей необъятности – судьба России… Год тому назад мы как-то заговорили с тобой о Пугачеве, об Иване VI, Петре III… Хочу почитать тебе самое свежее, то, что вчера писал…

Но их позвали. Приехал Василий Львович Пушкин.

– Ко мне теперь редко наведываются, – улыбнулся Карамзин. – Стихами не бряцаю, не до статеек… А разговоры мои о России для большинства – скука смертная.

Василий Львович был в удивительном однобортном фраке, волосы прилизаны, блестят жирно, благоухают.

– Вот он сам Париж! – Николай Михайлович обнял расцветшего от комплимента Пушкина.

В прошлом году знаменитый московский модник посетил Берлин, Париж, Лондон. Письма Пушкина к Карамзину печатались в «Вестнике Европы». Толковые письма. Василий Львович слушал лекции аббата Сикара, обучавшего грамоте глухонемых, свел знакомство с поэтами Дюсисом, Виже, Мерсье, посетил знаменитую графиню Жанлис, чьими романами зачитывалась Россия, успел стать своим в салоне Жанны Рекамье. В музее Наполеона восхищался «Венерой Медицис», в Сен-Клу «Федрой» придворного художника барона Гереня. Был на приеме Жозефины Багарне и на аудиенции ее супруга Первого консула Франции.

«Физиономия его приятна, – написал наш путешественник о Наполеоне, – глаза полны огня и ума; он говорит складно и вежлив».

– Василий Львович, а Бонапарт перестал быть вежливым, – припомнил Пушкину сей опус Карамзин. – По крайней мере, с Россией.

– Наполеон – генерал! Он просто заскучал без войны!

– Ах, не веселитесь! Великие люди малыми войнами не довольствуются! – Историк не скрывал озабоченности. – Наполеону подавай славу Александра Македонского.

– Значит, ему нужна Индия!

– Боюсь, прежде всего он будет искать славы в победах над сильнейшими противниками, кои близко.

Сели обедать. К обеду вышла Екатерина Андреевна.

Николай Михайлович представил супруге Жуковского. Пушкин на правах старого знакомого позволил себе приятельски восхититься Екатериной Андреевной.

– Ваши домашние наряды – праздник. Ах, мне бы подобное бесподобное искусство!

– Секрет простой. Я доверяю своим дворовым портнихам. – И Екатерина Андреевна потянула ноздрями воздух. – Василий Львович, я теперь понимаю, почему в Москве только и говорят, что о вашей голове. Это же бальзам владык Востока!

– Самый что ни на есть парижский, но редчайший. – Пушкин наклонил голову в сторону Екатерины Андреевны. – Тайна сего бальзама не токмо в аромате. Поверите ли, – как намажусь, так в голове – стихи! Перо само летит по бумаге… Я заказал еще три флакона и обязательно поделюсь с Николаем Михайловичем.

Карамзин всплеснул руками.

– Я уже не сочиняю стихов! Вот разве Василий Андреевич! Он у нас сама поэзия.

– Жуковский, Москва почитает вас своим, а вы, ко всеобщему огорчению, – отшельничаете. – Екатерина Андреевна подала гостю соус. – У Василия Львовича бальзам, а у меня – соус… Вам бы для театра написать. Какое диво – Сандунова, Мочалов, Волков, Баранчеева. Их таланта хватает спасать от провалов фальшивые ничтожные трагедии, комедии. Но чтобы творить божественно, нужна божественная драматургия.

– В Париже я был на спектаклях Жорж! – Пушкин даже немножко подскочил на стуле. – Три грации – в одной. Если бы не Бонапарт, то Франция жила бы в эпоху Жорж. Она прекрасна, но более того, она сама гармония. Париж расколот на два лагеря. Одни поклоняются Дюшенуа, другие Жорж… Консул на стороне Жорж, и я его понимаю. Дюшенуа великая актриса, но она дурнушка! Вы, Василий Андреевич, были в Париже?

– Собираюсь…

– В Париже быть надобно каждому русскому! И – знаете, почему? Да чтобы парижане доподлинно понимали, сколь они необходимы Вселенной. Мы, русские, жить не умеем. Но зато как восхищаемся!

Василий Львович изрек сию тираду, и было видно, сколь он доволен собою. Воскликнул:

– Жуковский! Я покорен вашей мудростью в столь младые лета. Вы не в столицы ринулись шаркать по прихожим. Вы избрали благословенную жизнь поселянина, и, попомните мое вещание, жизнь сия отблагодарит вас твореньями духа высочайшего! Вы станете примером для юношества.

Пушкин расточал похвалы Василию Андреевичу не совсем бескорыстно, ему не терпелось прочитать свое новое сочинение «Сельский житель». И прочитал:

Кто в мире счастия прямого цену знает

И сельской жизни все приятности вкушает,

В кругу своих друзей, от шума удален —

и с ударением в голосе, рукою показывая на Василия Андреевича:

Средь бурь и непогод, он будущим богат.

Судьба труды его успехом награждает:

Здесь кравы тучные млеко ему дают;

Там стадо пестрое пригорок украшает,

Источники шумят, и соловьи поют,

И пчелы перед ним сок роз душистых пьют;

Он под жужжаньем их приятно засыпает.

Последние две строки:

И нежный в ней певец, природой восхищенной,

На лире счастие и радости поёт, —

прочитал стоя и кинулся целовать Жуковского.

Сразу после обеда Василий Львович уехал, его ждали в городе дела малоприятные. Предстояло появиться в суде по затеянному его супругой, красавицей Капиталиной Михайловной, бракоразводному процессу: обвинила в преступном сожительстве с вольноотпущенной девкой Аграфеной.

– Господи, кто без греха?! – махнул рукою Василий Львович и укатил.

– Европа на российский лад, – улыбнулся Карамзин и положил руку на руку Василия Андреевича. – Я обещал тебе почитать… историческое.

Поднялись в кабинет Николая Михайловича. Против свибловского это был воистину – кабинет. Вдоль стен приземистые, будто осевшие под тяжестью книг шкафы. Все – красного дерева. Но словно в пику шкафам – два огромных стола. Один – пюпитром. На нем древние грамоты, летописи. Другой обычный. Но оба из гладко струганной, некрашеной сосны. Окно, чуть не во всю стену, смотрело в парк.

– Отсюда я в такие дали засматриваюсь, самому страшно, – улыбнулся Карамзин.

Стулья в кабинете тоже были простые, жесткие, не для мечтаний.

– Я теперь пишу об Олеге. Олег не был князем, опекун малолетнего Игоря, но властвовал тридцать три года, до смерти. В начале своего правления Олег призвал в свою дружину не только новгородцев, но кривичей, весь, чудь, мери, а с большим войском он и над князьями был князем. Добился союза со Смоленском, но такого союза, что власть в городе вручил своему боярину. Завоевал Любич – это всё днепровские города, и возжелал Киева. В Киеве сидели Аскольд и Дир – воеводы Рюрика, городов, от него не подучившие. Они сами себе и добыли княжество. Да какое! Благословенный климат, тучные черноземы. Я думаю, Олег позарился на Киев и по более весомой причине. Новгород – вотчина Рюрика, продолжительного опекунства новгородцы не потерпели бы. Олегу нужен был свой город. А теперь я лучше почитаю: «Вероятность, что Аскольд и Дир, имея сильную дружину, не захотят ему добровольно поддаться, и неприятная мысль сражаться с единоземцами, равно искусными в деле воинском, принудила его употребить хитрость. Оставив назади войско, он; с юным Игорем и с немногими людьми приплыл к высоким берегам Днепра, где стоял древний Киев; скрыл вооруженных ратников в ладиях и велел объявить Государям Киевским, что Варяжские купцы, отправленные Князем Новгородским в Грецию, хотят видеть их как друзей и соотечественников. Аскольд и Дир, не подозревая обмана, спешили на берег: воины Олеговы в одно мгновение окружили их. Правитель сказал: вы не Князья и не знаменитаго роду, но я Князь – и, показав Игоря, примолвил: вот сын Рюриков! Сим словом, осужденные на казнь, Аскольд и Дир под мечами убийц, пали мертвые к ногам Олеговым…» – Карамзин положил рукопись на стол. – Вот начало Киевской Руси. Через поколение Владимир убьет предательски брата Ярополка. Святополк убьет братьев Бориса и Глеба.

– Такова природа власти?

– Такова природа человека. Каину было тесно на земле с братом Авелем.

– Как же вас полюбил бы Андрей Тургенев за сей гигантский труд! – вырвалось у Жуковского. – Вы один перед морем времен. И вам не страшно.

– Страшно, Василий Андреевич… Да ведь словечко к словечку, событие к событию, царствие к царствию. – И сказал без улыбки: – А литература-то российская теперь на ваших плечах.

Жуковский только вздохнул: всей его литературы – «Сельское кладбище». Правда, обещал Бекетову в декабре представить сразу три тома «Дон Кишота».

Суматошный год

И представил. Рождество отпраздновал в Мишенском, а Новый, 1805 год встретил в Москве. Получил от Бекетова деньги за добрый пуд исписанных листов – и с себя скинул гору. У свободы – крылья. Просил Антона Антоновича благословить на странствия за европейской мудростью.

Учитель согласился с Парижем, с Геттингеном, с посещением Италии, Англии и весьма, весьма советовал вкусить плодов Швейцарии. К советам своим прибавлял три тысячи рублей. В долг, но с отдачею, сроком неоговоренным: когда деньги будут.

Суматошно начинался год для Жуковского. На 13-ое января в Мишенском была назначена свадьба Василия Ивановича Киреевского с Авдотьей Петровной Юшковой.

Забежал попрощаться с Иваном Петровичем Тургеневым, а тот с радостью: 16-го возвращается из Геттингена Александр.

– Непременно буду! – пообещал Василий Андреевич, умчался домой, поздравил молодых, и снова в санки.

И вот они смотрели друг на друга, и губы у них никак не складывались в слова.

Обнялись, разрыдались. Тут в комнату вбежал Николенька, вернувшийся из пансиона, – тоже в слезы.

– Мы снова вместе! Мы – снова вместе!

Слезы были счастливые. Андрей, уйдя из жизни, соединил их всех узами сладчайшего товарищества. Слова Андрея: «Усовершенствование духа всем, что есть высокого и великого» – стали им и девизом и благословением из мира горнего.

С прожектом Жуковского о путешествии по Европе подступили они в тот же час к Ивану Петровичу. Старец разволновался, разрумянился: всю жизнь свою положил на просвещение. Решил просто:

– Поедете втроем! Николенька заканчивает пансион, незачем ему тратить лучшие годы на затхлые келии Бантыш-Каменского. Деньги, слава богу, есть, и вложить их в европейское образование – выгодней, чем прирастить на тысчонку-другую.

Отъезд назначили на май, а покуда – в Санкт-Петербург. Александру надобно было сделать визиты к нужным людям, напомнить о Тургеневых, заручиться поддержкою – сколько ни путешествуй, а служить придется. Жуковский искать места не собирался: идущему стезею книжника драгоценна свобода, однако ж в столице и книжнику побывать не худо.

Вернувшись от Тургеневых к Антону Антоновичу, Жуковский застал гостя – студента пансиона.

– Степан Петрович Жихарев, – назвал себя юноша. – А вас, Василий Андреевич, в пансионе помнят, любят. Вы наш кумир! – И прочитал:

– Скатившись с горной высоты,

Лежал во прахе дуб, перунами разбитый.

А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый…

О Дружба, это ты!

– Откуда вам сие ведомо?! – изумился Василий Андреевич, краснея. – Нигде же не печаталось! Разве что у Дмитриева читал.

– Вот каковы-та у нас студенты-та! – засмеялся Антон Антонович, очень довольный. – Всё-та на лету ловят. А кабы поменее-та по театрам шатались, так бы и в математике-та не отставали.

Тут и у Степана Петровича щечки зардели: с математикой у него беда.

– А я, Васенька, – сказал Антон Антонович, – имел нынче беседу с Михаилом Трофимовичем, с Каченовским. У него-та скоро магистрская защита, а надо бы-та сразу доктора давать. Речь-та, однако ж, про «Вестник Европы». Университет Каченовскому передает редактирование-та. Вот я и говорил о тебе. Лучшего-та сотрудника ему не сыскать.

– А путешествие?!

– Путешествуй-та во благо российской словесности, а стихи-та Каченовскому шли.

– О журнальной работе я думал, – признался Василий Андреевич. – Мы наметили с Тургеневым издавать журнал сразу по возвращении из Европы. На журнал отдаю четыре года. Я посчитал. Проценты со скопленных за четыре года денег, худо ли, бедно, но прокормят. Дорога свобода. Без свободы сочинительство немыслимо.

– Вот и пригодится-та работа с Каченовским! – решил Антон Антонович.

А через неделю все московские дела вылетели у Жуковского из головы. Петербург!

Остановились у Мити Блудова. Митя чиновничал в Иностранной коллегии, квартиру снимал в самом чиновничьем месте, на Владимирской площади, неподалеку от казарм Семеновского полка. Приехали вечером. Обнялись, положили вещи и – в Большой театр. Шла «Лиза, или Следствие гордости и обольщения», драма Василия Михайловича Федорова, переделка «Бедной Лизы». Главную роль исполняла любимица Петербурга Александра Дмитриевна Каратыгина. Играли муж и жена Сахаровы, Алексей Яковлев, знаменитый Шушерин.

С Блудовым в театре здоровался каждый второй, и Митя, как заядлый театрал – пустился рассказывать об артистах. Знал, сколько платят Якову Шушерину – две тысячи пятьсот годовых плюс пятьсот рублей на экипаж, и сколько Сашеньке Каратыгиной и Машеньке Сахаровой: те же две с половиной тысячи, но на экипажи по триста рублей. А вот их мужья, оказалось, ценились много дешевле: Николай Сахаров имел тысячу двести, Андрей же Коротыгин – только семьсот.

– Ах, как здесь было на торжестве в честь столетия Петербурга! – восторгался Митя. – Сцена и ложи в цветах. Праздновали 16-го мая. Давали тоже Федорова, его драму «Любовь и добродетель». А потом балет «Роланд и Моргана» с Огюстом. Ставил, разумеется, Дидло. Кстати, завтра «Ацис и Галатея». Что слова?! Вы сами увидите, какой огонь пылает в крови Огюста. А за всем очарованием балета, – верю, сердца ваши будут похищены с первого же танца-полета, – рябой, лысый, костлявый, как обглоданная рыба, и все-таки несравненный Дидло! Дидло – Петр Великий балета. Это он заказал чулочному мастеру Трико обтягивающие чулки-штаны, то, что мы теперь называем «трико». Это он ввел газовый тюник и создал балетную мимику. Дидло был славен в Париже, в Лондоне, но князь Юсупов не пожалел денег – и Петербург отныне имеет лучший балет Европы!

– Митя! Митя! – нарочито посокрушался Василий Андреевич. – Ты, кажется, готов забыть не токмо Иностранную коллегию, но саму Музу литературы!

– Стихи я почитаю вам на сон грядущий! – успокоил друзей Блудов. – А мое увлечение театром вы тоже прочувствуете сполна.

Загадочную фразу объяснил их поздний ужин.

Митин слуга Гаврила, поставив перед гостями блюдо с половиной булки, объявил:

– Вашего кушанья господского, Дмитрий Николаевич, от обеда вашего не осталось.

– А от твоего?

– От моего – щи да ячменная каша.

– Так подавай! – радостно воскликнул Митя и глянул на приятелей.

– Театр стоит поста! – согласился Жуковский.

Саша Тургенев хохотал:

– А я по щам так даже соскучился!

Уже на другой день, выхлопотав разрешение, Василий Андреевич стоял перед Эрмитажем, за дверьми которого – мир великих – живописцев, собранных со всей Европы для царских глаз. Ему показалось, Атланты, напрягшись, поднимают перед ним своды выше, выше, словно обрадовались его приходу.

У картин он оробел. Вот оно, стремление человечества к божественой красоте! У всякого народа красота своя, и, однако ж, невозможно сказать: это прекраснее того.

Вернулся в Москву в апреле. Привез стихи:

Друзья небесных муз! пленимся ль суетой?

Презрев минутные успехи —

Ничтожный глас похвал,

кимвальный звон пустой, —

Презревши роскоши утехи,

Пойдем великих по следам! —

Стезя к бессмертию судьбой открыта нам!

В Москве Василий Андреевич застал Марию Григорьевну, которая передала ему письмо от матушки, от Елизаветы Дементьевны.

Дом был построен, на «людской избе» за крышу принялись. Матушка просила купить крючки и задвижки для растворчатых окон и благодарила за письмо из Петербурга.

«Желания твои о моем щастии чрезвычайно меня тронули! – радовалась Елизавета Дементьевна. – Конечно, мой друг, я с тобою надеюсь быть щастлива и спокойна. Любовь твоя и почтение право одни могут сделать меня благополучной. А во мне ты напрасно сомневаешься, я очень чувствую, какого имею сына, и если когда с тобою бранюсь, то право, это от лишних хлопот. А когда даст Бог мы будем жить в своем домике, то ты можешь быть уверен в моем снисхождении и доверенности; увидишь, что у тебя есть добрая мать, которая только твоего щастия и желает».

Праздники по-русски

Они смотрели на Оку, Василий Андреевич и его чудесный дом. На втором этаже Итальянское окно в половину центрального сруба, овалом, под ним такое же большое, прямоугольником, по два строгих окна стражами по сторонам. Дом света.

Окна смотрели в необъятные просторы земли и неба. Ока в оправе кудрявых ветел, будто серебряная речь – сказание о богатырских временах.

– Господи! Куда же это я от такой красоты!

Дом был пока что пуст, без печей – без домового, стало быть. Василий Андреевич огорчился. Все затеяно ради материнского тепла, коим его обделили в младые годы. И что же! Дом заполнится жизнью, когда он будет в далеких, нерусских краях, а матушке – пусть хозяйкою, коротать здесь дни, как и в Мишенском, без сыновьего попечения.

Поспешил к Екатерине Афанасьевне. Они теперь соседи, но разлука грядет – боже мой! – на добрых семь лет. Три года на путешествия, четыре на журнал, в Москве ли, в Петербурге…

Машенька и Сашенька кинулись к нему ласточками. Подняли счастливый визг, закружили. Глазки сияют, любят! Душа затосковала, защемила: он вернется сюда, когда милые синицы обернутся барышнями, а Машеньку-то и замуж могут выдать.

И тут вышла из своих комнат Екатерина Афанасьевна.

– Угомонитесь! Да угомонитесь бога ради! – в расстроенных чувствах, под глазами теня. – Ах, Василий Андреевич! Замучилась, считая так и этак. Даже в Белёве жить накладно. Мои деревеньки далеко, приказчик жульничает. Самой приняться за хозяйство невозможно. В Муратове не то что усадьбы, избы приличной нет. Но горшая-то печаль – сии стрекозы. Учить же надобно! А денег моих – разве что дьячка пригласить. Я каждое утро пробуждаюсь с ужасом: еще день ушел! Дикарки мои одикарели более вчерашнего!

– Я буду учить Машу и Сашу, – сказал Василий Андреевич, чувствуя, как радостно дрожит сердце.

– Но ты же едешь в Париж?!

– Потом. Потом съезжу. Ты согласна, чтобы я был учителем Маши и Саши?

– Васенька! Господи! Господи! Я – к себе. Не могу, не могу! Васенька, ты святой! Святой!

Она убежала.

– Ну, вот! – Василий Андреевич развел руками и увидел – плачут. – Ну, вот!

Рассердился, а Сашенька ему платочек подает:

– У тебя тоже слезка!

Так-то с заботами расправляются. И возле мамы, и строительство дома под присмотром. Книги не сироты, Васькова гора сутулилась, сутулилась, да и повеселела.

Василий Андреевич каждое утро шел из Мишенского в Белёв, сначала к своему дому – посмотреть, как идут работы, и – к ученицам.

Екатерина Афанасьевна изволила присутствовать на уроках. На всякую ошибку дочерей – окрик, на испуганную бестолковость – злая насмешка.

И Василий Андреевич однажды объявил:

– Сегодня у нас история. Урок мы проведем, гуляя по нашим горам, под коими кладези древности Белёва.

Лица девочек озаряла счастливая заговорщицкая радость.

– Посмотрите, какое величие в природе от громады сих белых облаков!

Они стояли на самой круче: простор – под ногой.

– Смиренна тихая жизнь Белёва. Но сколько видывала эта прикрытая веселой травкою земля! Когда-то из синевы бесконечного простора, что перед нами, пришли на белёвские кручи – арии. Дивное племя! Прародители множества народов. И мы, русские, от корня их.

– Значит, куда я ни шагну – древность? – спросила Машенька.

– Так оно и есть. Где Спасо-Преображенский монастырь – праотцы наши поклонялись Дажьбогу. Дажьбог – солнце и огонь, дающий жизнь. А на месте храма Иоанна Предтечи тысячу лет тому назад стоял идол Ярилы. Ярило тоже солнце, но молодое, весеннее.

У девочек глаза во все лицо.

– В Ипатьевской летописи, – я у Карамзина в Остафьеве нашел сие место, – Белёв помянут в лето 1147-е. Город был уделом Черниговских князей. Великий князь Великой Литвы Витовт в самом начале XV века присоединил Белёв к своим владениям. У Литвы город отнял золотоордынский хан Улу-Махмет. Его изгнали из Орды, вот он и сыскал себе княжество. Его друг князь Московский Василий Темный, – а хан помог Василию занять Московский стол, – убоясь такого соседства, послал войско на татар. Да Улу-Махмет был великий воин. Побил во много раз превосходящую дружину москвичей и ушел на Волгу. Сначала сел в Нижнем Новгороде, но близкое соседство с Москвой было опасным. Тогда он отступил в пределы древней Булгарии. Построил вблизи сожженной Казани новую Казань и, таким образом, основал Казанское царство.

– Выходят, он белёвский?! – обрадовалась Сашенька.

– В Белёве жил еще один столь же знаменитый человек – князь Дмитрий Вишневецкий. Сей муж – основатель Запорожской Сечи. Рассорившись с Поляками, князь перешел на службу к Ивану Грозному и за многие свои ратные доблести получил от царя в вотчину наш Белёв.

– Жуковский! – Сашенька сложила ладошки. – Жуковский! Давайте всегда заниматься на улице.

Машенька вздохнула, да так глубоко, что плечики до ушей поднялись:

– Скоро осень! Все станет мокрым…

– Так будем радоваться лету, пока оно с нами! – воскликнул Василий Андреевич.

Сашенька даже запрыгала: она умела радоваться.

Если дни счастливые, они такие скорые.

Осень явилась, с дождями, с холодами, с теменью.

Василий Андреевич каждый день приходил в Белёв на занятия, а по утрам составлял антологию российской поэзии. Он назвал ее «Собрание русских стихотворений».

В конце ноября пришло письмо от Ивана Ивановича Дмитриева. Знаменитый поэт сообщал, что получил из Франции десятитомник «Малой поэтической энциклопедии», где собраны лучшие произведения европейского стихотворчества, от поэмы до дистиха. Советовал: «При каждом роде наставление, которое не худо бы вам перевести для вашей хрестоматии». Насмешничал: «Если б я умел рисовать, то представил бы юношу, точь-в-точь Василья Андреевича, лежащим на недоконченном фундаменте дома; он одною рукою оперся на лиру, а другою протирает глаза, смотрит на почтовую карету и, зевая, говорит: “Успею!”… В ногах несколько проектов для будущих сочинений, план цветнику и песочные часы, перевитые розовою гирляндою…» И немножко сплетничал. Саша Тургенев ждет не дождется возвращения друга в Москву. «Лирик наш или протодьякон Хвостов беспрестанно кадит Гомеру и Пиндару и печет оду за одою… Князь Шаликов возлагает на надежный свой нос зеленые очки и объявляет себя “Московским зрителем”.. а любимый наш Карамзин терпеливо сносит жужжание вкруг себя шершней и продолжает свою “Историю”. Он уже дошел до Владимира».

Москва она и есть Москва, а в Белёве – Машенька и Сашенька.

По скрипучим снегам декабря из Мишенского в Белёв доставил обоз пожитки Елизаветы Дементьевны да сундуки с книгами Василия Андреевича.

А вместо радости – горе. Умер Петр Николаевич Юшков. Семейство покойного, ища родного тепла, перебралось к Жуковскому в Белёв, а сам он помчался в Москву устраивать дела по наследству, платить и собирать долги.

Застал Москву в тревоге, в растерянности.

Пришли вести из Моравии о битве с Наполеоном. Разбиты! Разбиты в пух и прах! Старые вояки головами качали:

– Из-за немцев – позор. Да, слава богу, немцев-то и побили. Сие звание – Аустерлиц – на долгую нам память. Живьем слопал француз силушку нашу.

Иные бодрились, особливо купечество:

– Ну и потрепали. Бог глядел-глядел на нашу дружбу с немчурой да и наставил на ум.

Багратиона славили. Если бы не Багратион, не его стойкость – французики всю бы армию пустили под нож. Разговоры о геройстве звучали всё громче. Славили гренадера Фанагорийского полка. На него напали четверо французов. «Пардон!» – кричат – стало быть, руки вверх. А он бах из ружья – один готов, второго прикладом по башке, третьего на штык, и четвертый – давай бог ноги.

Василий Андреевич приехал к Дмитриеву. Иван Иванович за щеку держался.

– Зубы у меня – орехи грызть, а болят. Нервы, братец. Ужасное поражение! Двадцать семь тысяч убитыми с нашей стороны против восьми сотен французов. Это не война – бойня.

– Но, слышал я, потери понесли главным образом союзники.

– Австрияков полегло шесть тысяч, отними от двадцати семи. Да сто восемьдесят пушек! Да весь обоз! Суворовское наследие – до последнего гроша промотано. Геройски умирать умеем, а вот геройски побеждать разучились.

Диво дивное! Через неделю Москва уже ликовала. Говоруны соглашались: потеря аховая, тут уж молчи! Но тотчас грудь колесом – слава богу, велика Россия. Побили нас, побьем и мы. Народу у белого царя на дюжину Бонапартов хватит. Нарожаем!

Хвастали престранно: в Английском-де клубе за один вечер патриоты осушили сотню бутылок шампанского! С гаком! И это при том, что все французские вина вздорожали, а шампанское так на полтинник. Три рубля пятьдесят копеек – бутылка.

У Тургеневых Василий Андреевич услышал: городок Аустерлиц некогда звался Славковым. Горькая слава досталась русскому воинству. В такой-то час хотелось послужить Отечеству, но чем? Как?

Воротившись домой, записал в дневнике: «Итак, цель моей жизни должна быть деятельность, но такая деятельность, которая мне возможна: деятельность в литературе».

Смысл жизни определен, а что до служения, до высокого служения, до счастья?

«Надобно сделаться человеком, – написал он Саше Тургеневу, – надобно прожить недаром, с пользою, как можно лучше. Эта мысль меня оживляет, брат! Я нынче гораздо сильнее чувствую, что я не должен пресмыкаться в этой жизни, что должен возвысить, образовать свою душу и сделать все, что могу, для других. Мы можем быть полезны пером своим, – не для всех, но для некоторых, кто захочет нас понять… Наше счастье в нас самих».

Больше, чем через полгода, стремясь быть полезным и думая о поражении русских под Аустерлицем, сочинил «Песнь барда над гробом славян-победителей»:

– Ударь во звонкий щит! Стекитесь, ополчены!

Умолкла брань – враги утихли расточены!..

И пришла слава. Почти триста строк тяжеловесных, но пламенных, поручики и ротмистры, прошедшие Аустерлиц, и нежные девы, охочие до чтения журналов, заучивали наизусть.

К одинокому имени Карамзин прибавилось еще одно: Жуковский.

У государства своя жизнь

Двадцать одна тысяча русских солдат, убитых под Аустерлицем, не омрачили царствия Александра, не убыло любви у дворян к своему белокурому синеглазому гению самодержавия.

Петербург встретил императора как героя. Кавалерская дума поднеся виновнику жесточайшего поражения – отстранил перед битвою генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова от командованья войсками – высший боевой орден государства. Георгия Первой степени.

Александр награды не принял: орден полководческий, но, признавши за собой разделенную с войском неустрашимость и многие опасности, согласился на Георгия самой низкой, четвертой степени.

В рескрипте же к Петербургу объявил: «Любовь любезного мне народа есть моя лучшая награда и единый предмет всех моих желаний».

Юношество ликовало, почитая себя счастливейшим поколением. Жить под державою Александра, быть сотворцами России – великой, просвещенной, благодатной.

Часть вторая

Сын суки

Граф Разумовский

– Книга судеб шелестит страницами. От сего шелеста громы, стенания, молитвы. Да слышишь ли ты, любезный мой, вселенский оный шелест? – Алексей Кириллович ловил набалдашником трости солнце и пускал длинные синие лучи – граф поместил свой самый великолепный бриллиант на трость, чтоб был всегда в руке. – Книга мира, голубчик, едина на всех, но каждому своя страница. А то и строка! Книга-то одна, да писана розно. Коли золотом, ангелы паче меры в трубы трубят, а коли звездами небесными – тому величание в веках!.. Но есть и такие страницы, кои оглашены будут разве что на Страшном Суде. Самые дивные хоралы Вселенной – бездонная немота. Ах, свет мой! Табель о рангах человеческой значимости можно расписать не на четырнадцать классов, а на все четыреста, но, кроме избранных, – все пыль. Миллионы миллионов, сонмы поколений – пыль. Из допотопных раковин – мелкие горы, а что от человека? Души? Но души у Бога.

Граф Алексей Кириллович угощал беседою старшего сына, графа Петра Алексеевича. В ослепительно-белом парике, в обжигающе-черном платье – выглядел нездешним, неземным.

Вася распластался, будто рысь, на стволе дуба. Что за несчастье! Невольно, но подслушивает, подглядывает.

Уединенный дуб давно уже стал лекарем его обид. Почему этот, внимающий отцу, – сын, а ему, тоже сыну, до скончания века носить клеймо «воспитанника», словно с паперти взяли? А их ведь семеро, сестер и братьев, клейменных фамилией Перовские.

Этот – граф, а вот они – не всякий день допускаемые в дом воспитателя, благодетеля, все семеро, рожденные невенчанной матерью, – никто. Вася слышал истинное свое звание, в спину вонзали, как нож, – сын суки. И ведь это не ругательство. Се – глас Закона Российской империи.

Вот и батюшка – благодетель – сравнил его, Васю, и всех добрых братцев и сестриц – с пылью. Для Разумовских книга судеб вострублена ангелами, а Перовские, кровь и плоть Алексея Кирилловича, – пыль.

Слиться бы с корой дерева, одубеть, омертветь, но коли Бог душу дал – живи, терпи.

Воспитатель изумительно белолиц, брови писаны нежнейшей кистью. Глаза темные, но в них огня не меньше, чем в бриллианте. Хранитель великих тайн, Алексей Кириллович в каждом жесте – вельможа.

А этот – граф с первого своего крика – точнейшее повторение отца, да копия не знает вдохновенья. Белизна графа Петра мертвенная, глаза такие же карие, но смотреть в них нехорошо. Даже высокий рост – в укоризну. Нет стати, нет полета. Этакая водоросль, выброшенная на берег. Но ведь – Разумовский! Петру Алексеевичу, должно быть, лет тридцать – тридцать пять. Его мать Варвара Петровна Шереметева – графиня, наследница богатств и Шереметевых, и бабушки своей княгини Черкасской. Только что из того – графиня, княгиня, а родила такую вот глисту.

Графы наконец удалились, и отрок, обдирая колени о жесткую кору, сполз на землю.

Кинулся бежать, не ведая куда! И – Судость. Река сияла, лилась, дразнила берега: берегам стоять на месте. Вася потрогал воду босою ногой. Холодновата. Но это с первого раза. Решительно подвернул штаны, вошел в воду до колен. Ничего, терпимо. Выскочил на берег и тотчас зашел в третий раз – парное молоко!

– Эй, барчонок! – тезка из дворовых. – Айда за девками подглядывать!

– Зачем?! – испугался Вася.

– Затем, что бабы. Они за ивы пошли, там место тихое и вода теплее. Ты небось и под мостки не заныривал?

– Зачем?!

– Бабы с мостков белье полощут, а в мостках щели – видать, чего под юбками-то у них! – Тезка ухмыльнулся. Убежал.

Нехорошо вскрутнулось в животе. Вася быстро скинул порты, рубашку, нырнул. Ему уже десятое лето, а плавать он умел с четырех годочков. Воспитатель приказал научить, еще в Москве, в Горенках. Сам смотрел, как воспитанник воду под себя гребет по-щенячьи. В ладоши похлопал. Единственная лично выказанная милость.

Вася подплыл к корягам. Здесь было мелко, но он все-таки нырнул с открытыми глазами, высмотрел нору под корнем, отдышался и теперь, уже не погружаясь с головой, полез рукою в нору. Рак цапнул за палец. Вася вытащил добычу, положил на ладонь.

– Попался? – Рак двигал клешнями, ногами, усами: все бы ему в норе сидеть. Вася рассердился: – Больно ты мне нужен!

Бросил на глубину.

Выйдя из реки, попрыгал, освобождая ухо от воды. Оделся. Но сам-то все это время думал о ветлах. Было жарко, стыдно и хотелось заплакать. И тогда он опять побежал. От себя, от стыдного искушения, как от собак.

Заскочил в церковную ограду – затаиться где-нибудь в тенечке. Но его позвали:

– Ваше сиятельство!

На скамье, на самом солнцепеке сидел садовник Диафант. Имя Диафанту дал батюшка графа-воспитателя, великий Кирилл Григорьевич. Диафант брянских корней, но не из местных. Кирилл Григорьевич купил его в Голяжьем у помещиков Алымовых, изумился способности отрока складывать и вычитать в уме любые цифры. Будучи Президентом Академии наук, граф отправил Диафанта в Германию учиться математике, но через год передумал и приставил своего раба к иному мастерству – парки строить.

– Ваше сиятельство, посиди со стариком. – Диафант поклонился босоногому обитателю флигелька на задворках графских палат.

Вася сел, про сиятельство смолчал – старика не переспоришь.

– Сколько бы ни был духом унижен, научись гнать зависть из сердца. – Уж такой он, Диафант, мысли, как книгу, читает. – Зависть радости не терпит. Слава богу – не раб, о куске хлеба заботы нет. А в года будешь входить – граф того не допустит, чтоб семя его пало в мертвую землю. Найдется доброе дело и тебе, и братьям твоим, сестер за хороших мужей выдадут. Покуда же терпи – казак.

– А ведь мы истинно казачьего рода?! – благодарно вспыхнул Вася.

– Из реестровых. Из самых пригодных к службе. – Диафант начертил палочкою солнце. – Никому не светило так ласково, как Розумам. Бывают люди великого ума, великих доблестей воинских, царями родятся, но такие счастливцы, как Розумы, – у Бога на счет. Светлейший князь Меншиков в рубашке родился, но кончил плохо. Орловы да Потемкин? – баловни постыдной страсти. Счастье Алексея Григорьевича никакою подлостью не затмевалось – в законном браке состоял с императрицей Елизавет Петровной. В наитайнейшем, но устроенном ради страха Божьего и любви… Господь всему потомству Розума даровал гений счастья. Терпи, казак! Твой час придет. А уж любить тебя будут бабы-то себя не помня.

– Как Нюшка своего Прошку?

Дворовая девка Нюшка топиться в Судость бегала от любви, три раза кидалась, и все мелко. Диафант смеялся до слез:

– Уморил старика!

Отер белоснежным платком глаза, лоб, достал табакерку с вензелями Кирилла Григорьевича, заправил ноздри.

Оба затаились. Ждали.

Оглушительный чих смел с куста стайку воробьев. Вася глядел на Диафанта с восторгом.

– Изрядно! – согласился Диафант. – Воистину Розумы у Бога, как Адам и Ева до грехопадения.

У Васи сердце перестало биться:

– Диафант, голубчик, расскажи о счастье рода Розумов.

Диафант глянул на отрока – как тетива, все жилочки натянуты. С такой открытою душой – пощады в свете не будет.

– В парк пошли, под сень дерев, – согласился Диафант. – В тот храм, где щастие живет, тебя достоинство ведет.

Дума о счастье

1

– Гей! Що то за голова, що то за розум! – кричал в шинке пьяный казак, хозяин хутора Лемешки. Из реестровых. Реестр – казацкое счастье. Из миллиона тысяч сорок-шестьдесят брали в службу.

Сей присказке, отдающей огненной горилкой, обязан род казака Григория прозвищем – Розумы.

Казацкий дом для дюжих казачьих плеч тяжеловат, на белых ручках держится, белые шеи казачек не ломит, не гнет. Да и велик ли спрос с казака? Всякий из них названый брат гуляй-ветру. Потому-то, знать, в хате Розума на сволоке потолка, на матице – выжжена была такая памятка: «Благословением Бога Отца, поспешанием Сына, содействием Святого Духа создася дом сей рабы Божией Натальи Розумихи. Року 1711 майя 5 дня».

Отец Демёшка, муж Гришка, сама – Наталья Демьяновна.

Шестерых деток родила. Трех сыновей – Данилу, Алексея, Кириллу, и трех дочерей – Агафью, Анну, Веру.

Летела птичка по небу, уронила каплю – Алешке на макушку. Господь пометил.

2

Пастуший рожок – солнцу дружок. Заиграет Алеша в немудреную дуду – тотчас солнце очнется от ночной дремы, и вот оно – румяное, светлоокое. Весь румянец, весь свет – Алеше.

Волы, коровы, овечки с козами траву щиплют, а пастушок стоит, поглядывает окрест – вот и вытянулся, как тополек. Так бы и прошла жизнь в изумрудных поймах, на просторе, но Алеша не токмо солнце выводил по небесам погулять, не токмо с тополями станом соперничал, он еще и жаворонкам не давал покоя. Те петь, и он петь! Те, натужась, – выше да выше, а его верхам – у соловья занимать не надо. Настигнет жаворонка, обдаст серебро золотом и в такие кинется выси – до самого Вырия – рая птичьего – достанет.

Дьячок из Чемер души не чаял в Алеше. Сам приходил за ним – звать на праздники. Алешин голос был лучшим украшением храма.

Где пение, там и чтение. Потянуло Алешу к мудрости книжной. Дьячок буквы показал, научил в слова складывать. Да, знать, Святое Писание лемешкинского черта под ребро поддело. Алеша-то вместо рожка стал книжку брать в луга. И что же там вышло? То ли за недоглядом потравил хлеб, то ли не увидал волка, стащившего ягню, но вернее всего, для матерого Розума генеральный писарь был за сатану, а ученое бурсацкое племя – хуже бесов. Высек батька умника-сына, отучая от пристрастия глаза книжками портить. И еще раз высек. В третий раз застал за чтением – с топором погнался. Обежали хату, а ярость на башке Розума пламенем. Кинулся Алеша под ворота. Слава богу, не застрял. Метнул отец топор, да с такою силой – лезвие по обух ушло в доску. Не вернулся Алексей домой, у дьячка в Чемерах жил.

Вроде бы какое же тут счастье? – изгнанник. Но у судьбы свои резоны.

Ты мне жалок, мой дружочик,

Возьми сахарцу кусочик.

3

Счастье человеческое не сеяно, не сажено, а расцветет – всем видно.

Двадцать лет с годом было Алеше Розуму. Стоял январь на дворе.

Зимой всех дел – пряжу пряди да топи печь теплей. На печи дрема сладкая.

Пустила Розумиха веретено, а оно петь, а кошка мур да мур, и приснилось Наталье Демьяновне в тонком сне преудивительное.

На сволоке, ближе к образам, солнце явилось, а на другом конце, у двери – месяц. Глянула на потолок – Боже Правый – россыпь звездная. Все небо – в гости! Пробудилась Наталья Демьяновна – радости, как в невестах.

Ходит по хате, а сама воздух рукою пробует – счастье в хату пришло. В лицо дышит.

Насмешила сном соседушек. Но то было знамение роду Розумов.

4

На третий день, как сон-то приснился, – Наталья Демьяновна еще не перестала улыбаться, поглядывая на потолок хаты, – через Чемеры проезжал полковник Федор Степанович Вишневский. Возвращался из Венгрии, где покупал вина для погребов императрицы Анны Иоанновны.

На обедне услышал полковник пение молодого Розума, пожелал видеть. А увидевши писаного красавца, смекнул: казаку место в царском дворце.

В тот же день умчал Алешу в Петербург. Счастье, сидя с курями на куче навозной, не высидишь.

Великое счастье без великих слез не про нас. Старый Розум смертушку свою в горилке нашел. Знающими людьми сказано: набежит беда – с ног собьет. Не успела могилка старого казака травой опушиться – вторую копай. Умер Данила Григорьевич, а у Данилы жена, дочь малолеточка… Перешло старшинство в семье к Кирилле, а ему десятый год.

Сиротствовали Розумы, не жалуясь на судьбу. Берегли голь да голод от постороннего погляда. И невмоготу стало. Перехлестнула Наталья Демьяновна казачью гордость двумя нищенскими сумами, пошла побираться в Козелец. Но перед тем как дверь за собой затворить, пала перед иконами с обещанием: ежели добрые люди помогут малой лептой – не проест денежки, молебен закажет в козелецкой церкви.

Дорога Наталье Демьяновне предстояла дальняя, пешая, а в голове туман от голода. Шла, как водится, промеж колей колесных. Пыль в колеях мягонькая, ласковая. Чего в голову вошло? Ступила в колею да и поддала черевиком нечто, а это нечто – золотом просияло. Нагнулась – Господи помилуй! – золото и есть. Нож. Вот уж поплакала!

Искренние слезы у Господа в дорогой цене. Продала Наталья Демьяновна нож в Козельце, заказала молебен о помиловании семейства Розумов, хлебца купила.

А золото было всего лишь задаточком счастью. Вернулась домой – на столе горшок. А в горшке не каша, не кулеш – серебряные рубли с ликом Анны Иоанновны: сын Алексей подал весть о себе.

6

Завела воспрявшая Наталья Демьяновна корчму, но главное – на серебряные рубли дочерей замуж выдала. Агафью за ткача Власа Климовича, Анне достался закройщик Осип Лукьянович Закревский, Вере – реестровый казак Ефим Федотович Драган.

Тут бы и сказке конец. Но счастье до Розумов разохотилось.

7

Сколько слез выплакала Наталья Демьяновна о пропавшем соколе, об Алеше – Ангел знает. Озолотили материнские слезы первоудачника с хутора Лемёшки.

Обер-маршал граф Левенвольд принял дикаря-малоросса в придворный хор. Лицо Алексею Бог дал мужественное, а голос ангельский. Трепетали сердца прожженных царедворцев пред алмазом чистоты. Особливо женские. Цесаревна Елизавета, первая красавица Петербурга, золушка во дворце Анны Иоанновны, взяла пленительного малоросса в свой штат. Сиротой себя чувствовала, и Алексей был одинок в чуждом Петербурге. Из двух сиротств – одно пламя. Алексею шел о ту пору двадцать второй год, все впереди, но пламя-то хлопало и обмирало на дворцовых сквозняках. Камер-пажу цесаревны сержанту Алексею Шубину за неосторожное слово: зря, мол, не избрали в царицы Елизавету – дочь Петра, – язык отрезали под корень и – на Камчатку. Над всеми, кто служил цесаревне, – топор. А тут и своя беда – голос потерял Розум. И опять – к счастью. Был чудом для всех, стал желанным для одной. Назначили Ее Высочество Елизавета Петровна Алексея Григорьевича бандуристом и управляющим имения. В хозяйственных делах Розум показал себя расторопным, рачительным. Года не прошло – гоф-интендант, распорядитель всех имений цесаревны. Должность немалая, но куда больше значил другой титул Алексея, дарованный благодетельницей, – Друг Нелицемерный.

8

Вид на обитание в белокаменных палатах истории дается не по уму, не ради дарований, но исключительно за беззаветную преданность.

Императрица Анна Иоанновна, дочь царя-дурачка Ивана Алексеевича, за десять лет правления половину России раздарила немцам, а власть – так всю: боялась русских.

За день до смерти наследником своим назвала Ивана Антоновича. На престоле великой империи Иван Антонович мог разве что агукнуть. От роду имел два месяца пять дней. Власть умирающая императрица отдала своему фавориту Бирону – от возмездия спасала за казни, за пытки внуков русских бояр, за истребление русского имени.

Матушка императора Анна Леопольдовна, дочь герцога мекленбург-шверинского и Екатерины Ивановны, старшей сестры императрицы, жила в России с четырех лет, но, окруженная немцами, оставалась немкой. Анне Леопольдовне было двадцать два года, когда Россия пала в ее белые ручки. Избранники владеют народами и царствами. Пусть ничтожество, но избранник. Божия наука людям.

Быть при ком-то одно, самому же править – совсем иная стихия. Из-за широкой спины Анны Иоанновны десять лет помыкал Бирон Россией, его же собственная власть уместилась в трех неделях со днем.

В ночь с 8-го на 9-е ноября 1740 года фельдмаршал Миних арестовал, по сговору с Анной Леопольдовной, Бирона, но у власти остались те же немцы.

Русские – власть боготворят. Младенцу поклонились безропотно. Анна Леопольдовна так Анна Леопольдовна: слава богу, Бирона турнула.

Не русским – французам и шведам было не все равно, в чей сундук в очередной раз запихнули Россию.

Маркиз де-ла-Шетарди и граф Левенгаупт принялись подзадоривать венценосную золушку Елизавет Петровну. Для дочери Петра Великого – бесчестье жить в палатах близ Полицейского моста, ждать и не дожидаться приглашений в Зимний, где Анна Леопольдовна воркует с сердечною подругой фрейлиной Юлианной Менгден.

Решиться на государственный переворот – риск смертельный, но именно страх подвигнул Елизавету Петровну к действу.

Анна Леопольдовна намекнула строгому канцлеру Андрею Ивановичу Остерману, что ей известно о встречах цесаревны с послами Швеции и Франции. Остерман не Бирон. При Петре вице-канцлер, воспитатель Петра II, член Верховного Тайного совета, едва ли не один уцелевший правитель во все десять лет царствия Анны Иоанновны, и ныне правитель – сожрав самого Миниха.

Любое промедление – самоубийство. И в день великого праздника Введения Богородицы во храм Елизавета Петровна устроила «малейший консилиум». Собрала кавалеров своего двора, в преданности которых не сомневалась.

На консилиуме Алексей Розум сказал слово, ввергавшее в заговор, но оный заговор был попечением о счастье Отечества.

– Сия вещь, Елизавета Петровна, не требует закоснения, но благополучнейшего действия намерением, – сказанул Розум. – А ежели продолжится до самого злополучного времени, то чувствует дух мой великое смятение не только в России, но и во многих государствах по той претензии, отчего сынове российскии могут прийти в крайнее разорение и в потеряние Отечества своего.

– Подлинно так! – воскликнула Елизавета.

И опять ночью, опять в ноябре – самый ведь темный месяц на земле нашей – с 24-го на 25-е 1741 года цесаревна, дочь Великого Петра, объехала гвардейские казармы, призывая вернуть Россию русским.

На долю Алексея Григорьевича в ту ночь служба была возложена наитайнейшая: охранял императора Ивана Антоновича и правительницу Анну Леопольдовну с ее сестрой.

9

Послужить посягающему на царский престол – дерзость сумасшедшая. Но – виктория! Виктория, и в награду дерзкому – сапоги с золотыми шпорами. Оседланная, послушная узде судьба. Рог изобилия опрокинулся на голову Алешки-счастливца. Был Розум – стал Разумовский. И вот уж камергер, генерал-поручик. И вот уже держит шлейф императрицы во время коронования. Обер-шенк, обер-егермейстер. И, наконец, рейхс-граф – пожалование императора Германии Карла VII.

Титулы – звук. Трубы. Но чтобы трубить было откуда, даются имения. В Можайском уезде Алексей Григорьевич получил села Карачарово, Болычево. Под Звенигородом – Знаменское. В Малороссии из вотчин Миниха земли по реке Вербе, хутора в Адамовке, мельницу на реке Остре. Из имений Меншикова местечки Ропак, Баклан. А чтоб было где жить – палаты Растрелли в Петербурге, бывший дом цесаревны. Много еще чего получил Алексей Григорьевич, но самым заветным имением было для него Перово. Пушкины не пели с придворными дьячками, пел граф Разумовский, но он к тому же был законным супругом императрицы.

Осенью 1742 года в Перове, под Москвой, содеяно тайное венчание раба Божьего Алексея и рабы Божией Елизаветы. А пуговицы на платье графа Алексея Григорьевича были из бриллиантов, каждая – состояние.

Не за что счастье дается. Никаким горбом его не выгорбишь. Счастье – это как кому родиться. Один рыжий, другой сажень в плечах, третий на сажень под землей видит, а о горемыках молчу. Но верю – бывает счастье, намоленное всем родом твоим, всем твоим родом выстраданное. Тут уж нельзя оплошать. Цвети, твори, добывай победы. И помни – за все это плачено жизнями.

10

Самое дорогое в счастье – потребность и возможность быть благодетелем.

Самодурство – родное дитя безмерной власти. Во хмелю Алексей Григорьевич – батюшкина кровь – был неспокоен. Не какой-нибудь дворянишка, граф Петр Иванович Шувалов, ездивший с Елизаветой Петровной по казармам поднимать гвардейцев – великий человек! – не единожды возвращался с охоты в угодьях Разумовского высеченный батожком. То была ровня. А вот добра Алексей Григорьевич не забывал. Дьячка из Чемер, обучившего чтению, давшего кров в несчастной юности, – вызвал в Петербург, подарил дом и должность на выбор. Седоусый хохол пленился пением в театре:

– Алешка! В капельмейстеры ставь!

Алешка подумал и так решил:

– Быть тебе смотрителем сада! Яблони и вишни у тебя отменно росли. Жалованье положу не меньше капельмейстера.

Не забыт был и Федор Степанович Вишневский, привезший Алексея в Петербург. Должно быть, не ахти как позаботился полковник о певце из Чемер. Однако ж генерал-майора получил.

Что же до Натальи Демьяновны, до братьев и сестер, до родственников – тут песнь особая.

Розумиха

– Дитечко! Голубчик! Слезок-то сколько!.. Голубчик, мы же поплывем. – Диафант тихонечко смеялся, отирал белоснежным платком лицо мальчику. – Счастливые твои слезы. Лучше не бывает, когда человек от радости плачет.

– Ведь он… Он как… Прошка-пастух… А вона – фелидмаршал!

Вася одолевал икоту, утирал слезы, смеялся.

– Граф Алексей Григорьевич-то?! Верно, волов за хвосты тягал, как Прошка. Сим примером обретаем в себе стремление к важным размышленьям! – Диафант любил говорить книжно. – Простонародная тщета зрит в счастье высочайших персон не Божий промысел, а сатанинскую прелесть. Се – творящая пагубу душ зависть… У Бога все по-Божески. Его избрание – свято. Не киевский полковник Танский, не пан Подписоцкий, не Божичи, у коих Нежинский полк за пазухой, – Алеша Розум ставил на русское царство русскую царицу. А сколько добра сделал родной Малороссии…

– О прабабушке расскажи! – Вася даже бровки сдвинул.

– Да ведь рассказывал. Многажды!

– Тебе слов жалко?!

Диафант улыбнулся, потрогал вихор на голове отрока.

– Ишь как дыбится. То норов себя являет. По крови, Васенька, ты у нас трижды Розум. Но дай тебе бог прабабушкиного ума. Наталью Демьяновну императрица позвала пред очи свои в год наитайнейшего венчания с Алексеем Григорьевичем. Ты будь нем о той семейной сокровенности. Се мои слова – тебе рацея. Рацея, голубчик. Сердцем помни, но в голове не держи. Секрет сокрушительного свойства, уста же наши первые предатели… Ну, что же… Наталья Демьяновна взяла с собой из Лемешек Кириллу, дедушку твоего, ему в те поры шло четырнадцатое лето, да внучку Авдотью… Эх, всполошилась старшина-то казацкая! Полковники, подскарбии, обозничьи – толпой кинулись в провожатые… Спину гнуть – сословная привилегия, а тут петербургским вельможам сапожки можно лизнуть… Прабабушка твоя казацкой чести и в побирушках не роняла, и в апартаментах твердость явила изумительную для всех позлащенных прихлебаев… Поначалу ну никак не хотела признать Алексея Григорьевича за сына… – Диафант улыбнулся. – Хитрила гарная казачка… То правда, что десять лет, даже одиннадцать, утекло со времен жизни Алексея Григорьевича в Чемерах. И то правда – уезжал парубком, усы уже росли, а тут брит, в парике, кафтан в золоте, со звездами, при ленте, пуговицы по глазам лучами хлещут… Погляди, Вася, каков парк в нашем Почепе! Деревья вершинами по небесам гуляют, в облака окунаются… Это ведь тоже счастье Розумов… Думаю, прабабка твоя смирить пожелала вельможу, царицына милована… Коли сын, так и не пыжься перед матерью. Ишь, рассиялся звездами, перстнями, пуговицами. На своем встала – нет, не сын, не Алешка… Пришлось рейхс-графу, действительному камергеру раздеться до наготы – родимое пятнышко представить. Такова она, казацкая честь. Не пановья, Вася, казацкая.

Диафант замолчал, а у воспитанника, у Перовского, в тайниках души ли, сердца, головы – опять схлестнулись вожжа с вожжой: пусть – Разумовские, пусть – графья, а мы – так казаки!

– Расскажи, как прабабушка Розумиха сама себе кланялась.

– Вася, головушка кудрявая, да ты же наизусть оную историю знаешь.

– Расскажи!

– Ах ты, Господи! Ну, привезли твою прабабушку во дворец…

– Нет, с самого начала. Забыл про царицыны праздники?

– Слушаюсь, ваше сиятельство! У Елизавет Петровны в Зимнем дворце платьев сгорело, вместе со дворцом, пять тыщ, а осталось после нее еще пятнадцать! Вот он, праздник-то! Вся жизнь – маскарад и фейерверк. Таких праздников, какие бывали при Елизавет Петровне, Россия не знала и не увидит более. – Диафант склонил набочок лобастую голову, улыбался, а складки у рта были горькие. – Я, Вася, разумею так: всякий царь вписывает имя свое на скрижалях вечности деяниями, подвигами, а бывает – самой своей жизнью. Царь Федор Иоаннович был блаженно прост. При Алексее Михайловиче Белое царство обрело чертеж границ от Чукотки, Камчатки до Днепра, до Вильны… При Елизавет Петровне пели, ели, плясали. Сердце императрицы, наполненное геройством, умещало и нежность, и веселье. Жизнь русского двора всегда была – порфира златосияющая, а при Елизавет Петровне… Знаешь, какую строгость завела сия государыня: не сметь являться на маскарады в мишуре, хрусталь был под строжайшим запретом – не то сияние. Маскарады устраивались два раза на неделе, на каждый приглашалось четыреста дам. И чтоб все в бриллиантах! Летом дни долгие, так окна обязательно завешивали… В зале для танцев горело тысяча двести свечей – при свечах бриллианты пылают неистово. В столовой императрица указала зажигать девятьсот свечей. На третьем году царствия Елизавет Петровне вообразилось, что она более всего приятна глазам в мужском костюме. С той поры на всех маскарадах дамы должны были являться в мужском платье, а мужчины в фижмах.

– С китовым усом?

– Для распорок. Что ни юбка – копна. При Елизавет Петровне всякой даме полагалось быть красавицей. Вот и к прабабушке твоей, к Наталье Демьяновне, приставили лучших портных и парикмахеров. Прическу ей сделали, как принято было, высокую, ланиты нарумянили, прилепили мушки, пудрой обсыпали. В платье облекли под стать царицыному, в бриллиантах. Наталья Демьяновна была пожалованна в статс-дамы – значит, и ленту повесили, на левом плече медальон с портретом императрицы, тоже сплошь в бриллиантах. Вот так! Преобразивши, стали учить этикету. Наталья Демьяновна при виде императрицы должна была пасть ей в ноги. Ну, приготовили, повели. Идут, а перед царицыной залой, у двери, зеркало до потолка. Увидала Наталья Демьяновна даму, сверкающую драгоценными каменьями, и, забывши про реверанс, бух на колени! А дама-то тоже – бух! Тут только Розумиха и смекнула: сама перед собой на полу разлеглась… Ну а Елизавет Петровна была с нею, с матушкою Алексея Григорьевича, ласкова. Сказала: «Благословенно чрево твое». Объявила милости: Авдотью Даниловну, внучку Розумихи, пожаловала во фрейлины. Родных братьев Демешек: Федора, Герасима, Дениса – произвела в бунчужные товарищи, и зятьев тоже: Закревского, Климовича, Драгана… Дедушку твоего, Кириллу Григорьевича, тоже при дворе оставили. Он в те поры был в отроческих летах. А через год, как пятнадцать исполнилось, учиться послали в Германию – у немцев задницы широкие, от того у них и прилежание к наукам. Ну а прабабушка твоя от царицы вернулась, в бане попарилась и велела подать малороссийское платье. К Наталье Демьяновне, к счастливице, понятное дело, гостьи потянулись. Принимала на коврах княгинь, графинь и поила всех не венгерскими токаями, а варенухой… По Лемешкам заскучала быстро. Да и очень уж ей хотелось поглядеть новые имения Алексея Григорьевича в городе Носовке на Вербе-реке, мельницу на Остре, хутора в селе Адамовке. Хутора эти пришлись ей более других по сердцу. Близ Адамовки и построилась. Усадьбу, церковь. Усадьбу в честь сына Алексеевщиной назвала.

– Скажи, Диафант, – у Васи даже голос осекся. – Я… царя… увижу когда-нибудь?

– Увидишь, – твердо сказал Диафант.

– Вот как тебя?

– Бог даст, будешь еще и другом российскому самодержцу.

Диафант говорил серьезно, но Вася помрачнел.

– Я же – Перовский. Я – воспитанник.

– Богу молишься, и Бог даст по твоей охоте, коли охота будет велика. И по сердцу твоему. Сколько сердца, столько и даст.

– Я помолюсь, – сказал отрок.

Благодетель

Мсье Коланн, гувернер Васи и Льва, явился на церковном дворе уж никак не из-под земли, а будто вброшенный катапультой.

– Что вы со мной делаете, ужасный мальчик! Вы – босы, Боже, Боже! Вас же не отмыть…

Мсье Коланн схватил Васю за руку и помчал, а башмаки у него были семимильные.

– Скорее же, скорее! – в отчаянье взывал гувернер. – Граф хочет видеть ваших братьев и вас.

На крыльце их ждал Алексей.

– Вася, слава богу! Через семь минут мы должны быть в приемной благодетеля нашего.

Васю окунули в кадку с теплой водой. Завернули в полотенце. Одевала же его вся прислуга:

– Граф ожидает! Граф!

Через семь минут Алексей, Лев, Василий стояли перед белыми, с золотыми вензелями, дверьми Большого Кабинета.

В комнате ожидания в четырех углах высокие напольные часы в виде колонн. На колоннах: младенец, юноша, муж, старец. Младенец лежал в раковине, забавляясь жемчужиной с голубиное яйцо. У юноши на ладони сиял алмаз. Муж разглядывал закрытый ларец из бадахшанского лазурита, а золотой ключ к ларцу держал старец.

Заиграли куранты. Часы начали бить, двери раскрылись, и братья мимо замерших лакеев вступили в святая святых графского дворца.

Все шесть окон – на восток. Окна высокие. Подоконники в аршине от пола, круглые арки в аршине от потолка.

Перед окнами массивный, черного дерева стол, углы строгие, без затей. Черное дерево подобно кайме, все поле стола закрыто багряно-красным сукном. В центре стола книга в кожаном переплете – Библия – и золотой семисвечник.

Перед столом ковер. Вместо орнамента – земной шар, окруженный семью планетами. На планетах знаки зодиака. Сверху над земным шаром испускающая лучи звезда, выше звезды – месяц.

В Большом Кабинете Вася был всего-то в третий раз, а ковер с небесными светилами, полыхающий огнем стол видел впервой.

Раздалось сердитое покашливанье, Вася вздрогнул, нашел глазами благодетеля. Граф Алексей Кириллович был в другом конце кабинета, за обычным своим столом из темного малахита. Вместо зияюще черного платья – нежно-розовый кафтан с пуговицами из рубинов. На безымянном пальце правой руки рубиновый перстень. На лице румяна.

– В сей день Церковь поминает Онуфрия Великого. Преподобный шестьдесят лет спасался от греха в пустыне Фиваидской. Для нас, насельников Почепа, 12 июня – день отменно величественный. В 1746 году, на осмнадцатом лете жизни граф Кирилла Григорьевич, царствие ему небесное, произнес историческую речь в Академии наук перед Ломоносовым, Тредиаковским, Шумахером, Блументростом, Корфом, Бревеном и прочими, прочими.

Голос у благодетеля был высокий, но тембра преудивительного, как бы в солнечных зайчиках, в смешинках. Граф взял со стола лист, лорнет.

– «Почтеннейшие господа!» – глянул на сыновей. – Это к ученой братии… «Всепресветлейшая державнейшая государыня и повелительница наша Елизавета Петровна, наша всемилостивейшая Императрица и самодержица с неутомимым материнским попечением старается неустанно споспешествовать благу и чести своих подданных. Ныне она соблагоизволила своим высочайшим повелением назначить меня Президентом Императорского общества столько же ученого, сколько и славного. Такая высочайшая милость нашей всемилостивейшей монархини налагает на вас, государи мои, на всех вообще и на каждого в особенности обязанность направлять свои труды к согласованию их с мыслью высокоблаженной и достославной памяти Петра Великого, первого основателя вашего общества. Меня же эта милость побуждает наблюдать и приводить в исполнение точнейшим образом все то, что из вашего прилежания и усердия может быть извлечено в пользу нашего отечества». – Граф положил лист на стол, посмотрел на сыновей, улыбнулся. – До Кириллы Григорьевича президента не было лет пятнадцать, и посему профессор элоквенции Василий Кириллович Тредиаковский разразился одою: «Академия, чрез ваше графское сиятельство, оживотворивши все свои члены и в здравие пришедши, как с одра тяжкия болезни восстала».

Благодетель вышел из-за стола, поманил к себе Алексея.

– Вырос, вырос! Твой брат Николай третий год Москву покоряет, но нет признаков, чтоб древний стольный град пал к его ногам. Твой черед брать стольный град, да не приступом – терпеливым познанием.

Алексею восемнадцать, но ростом он уже с благодетеля.

– Пригнись, пригнись! В темечко тебя поцелую! – И без смешинки в глазах глянул на Льва и Василия. – Звезды темечку нашептывают тайны Вселенной.

Взял Алексея за плечи, словно проверил на крепость, провел ладонью по высокому лбу сына.

– Французским, английским, немецким владеешь. Сам же, слава богу, – русский! Думаю, докторской степени философских и словесных наук ты и теперь достоин, но учеба в Московском университете уж тем полезна, что войдешь в круг не только премудрых старцев, но своих ровесников, жаждущих для отечества и для себя великих духовных подвигов. Сказать будет кстати, граф Кирилла Григорьевич в свое время поручил Московский университет и гимназии попечительству Ломоносова. Немцы – все эти Мюллеры, Брауны, Фишеры – противились, но увидали перед собой шиш. Кирилла Григорьевич гору своротил ради просвещения России. Батюшка мой многих переупрямил, но добился своего: число гимназистов, взятых на казенный кошт, увеличено было втрое. Теперь забыто, а ведь это Кирилла Григорьевич купил у Строгановых дом для Петербургского университета. Он и в Батурине бился открыть университет. Не позволили.

Благодетель поднял руки, поманил к себе Льва и Василия.

– Настройте флюиды свои на чувства самые нежные, сокровенные. Кирилла Григорьевич ныне с нами. Он здесь. Смотрит на вас и радуется вам. – Прошел к столу, взял еще один лист. – Слушайте со вниманием, господа. «По вступлении в Государственный Совет просьбы графа Разумовского, просившего воспитанников и воспитанниц его Перовских с матерью их утвердить в дворянском достоинстве и обещавшего в знак благодарности для пользы общественной знатные пожертвования (3000 душ), Государственный Совет судил в прошлом году, что по уважении оных прошение графа Разумовского достойно Всемилостивого соизволения, но чтобы в указе о дворянстве Перовских не включать мать их…» – Алексей Кириллович кинул лист на стол. – Далее не интересно. Первое – хорошо: второе – отвратительно. Я не скрыл своего негодования, отрекся от вклада, тотчас и сенаторы изволили прочесть мне нравоучение… Но справедливость, но правда Божия торжествуют! Отечество вас признало, а вы благодарно послужите ему.

Граф поочередно обнял воспитанников и, отпуская, объявил:

– Приглашаю отобедать со мною. Ради праздника будут любимые вашей матерью гречанки. Ах вы милые дворяне мои! – И граф, к изумлению братьев, отер глаза перстами.

– Это какие гречанки? – спросил у младших братьев Алексей, когда двери кабинета затворились за ними.

– Не знаю, – пожал плечами Лев.

– Индюшки! – хмыкнул Вася. – За ними Диафант смотрит.

– Птиц из Греции доставили? – допытывался Алексей.

– Грецкими орехами их кормят – вот что! – Вася о дворовой жизни знал много больше своих братьев.

Матушка

Мария Михайловна Соболевская роду была подлого, мещанского, зато красоты солнечной. Бог дал ей ума доброго, истинно русского, когда в слове – просто, а в жизни все по-божески.

Мария Михайловна хозяйкою в Почепе себя не выставляла, но указы графа без благословения барыни исполнению не подлежали. Граф на расправу был жесток, скор и знал об этом.

Вот и в день великой радости для ее детей, получивших дворянство, Марии Михайловне пришлось с утра прокурорствовать.

Портомоя Глашка, женщина изумительной ядрености и ужасной силы, мужа своего пономаря Вассиана кинула в сердцах в печь и навеки опозорила. Спалила бедняге роскошную бороду и дивные черно-бурые кудри – загляденье почепских и дам, и баб.

Граф, не вникая в дело, осудил разбойницу на тысячу батогов.

– Откуда в тебе злость-то взялась этакая? – зная кротость великанши, печалилась Мария Михайловна. – Ты хоть гора горой, а не выдюжишь такого боя. Откуда, говорю, злость-то взялась? Сколько тебя помню, ты же само смирение.

– Сердце разгорелось, матушка, – сокрушенно вздыхала Глашка. – Вассиан ладно бы ночью, втайне, а то ведь по-кобелиному, выскочил из-за стола в обед – и нет его! Я пошла глянуть, что это ему приспичило, а он за плетнем в лопухах на соседке. Я его сграбастала, в избу, а куда девать? Глаз-то и лег на печь.

– Голубушка, так это иное дело! – просияла Мария Михайловна. – О Вассиане молва – петух!

– Петух, матушка! – согласилась Глашка. – Я терпела… Ладно бы за глаза, а тут вот оне.

– Однако ж всякому человеку – Бог судья. Если все мы возьмемся казнить – Каину уподобимся.

– Каины и есть, матушка. Ты не жалей меня. На роду, знать, мне написано под батогами с душой расстаться.

– Дура!.. Вассиану за блуд урок. Отрастет его краса… Да и ты в ум-то возьми – ему же отбою от баб нет.

– Пригожий, – вздохнула Глашка.

– Лозы отведаешь вместо кнутов да батогов. Мало дать не могу, он ведь у тебя – пономарь.

– Пономарь. – Глашка даже плечами повела. – Колокольного чину человек.

– Две сотни розог! – решила Мария Михайловна.

Глашка пала на колени, чмокнула спасительницу в ручку.

– Ладно. Сто пятьдесят! – Мария Михайловна воззрилась на распорядителя. – Запомнил? Сто пятьдесят. Розог!

Два других дела были печальные. В Красном Роге сгорела изба работящего мужика Тюри. Молнией сожгло. Граф указал доискаться – за какие грехи.

– Ну? – спросила Мария Михайловна. – Надумал?

– Все перебрали, барыня, – Тюря чесал в затылке. – Великим постом с женой согрешили… Раза два, не боле.

– Так уж и не боле?

– Не боле, барыня! Мы Бога боимся… Маланья моя петуха соседского камнем зашибла, так он, злодей, две грядки разорил. Но грех сей не утаенный. Маланья Матрене покаялась, хлебом за петуха заплатили.

– И все твои грехи?

– Грехов, матушка, не перечесть, но чтоб молнию на нас кидать? Разве за мои завидки? На Пасху на батюшку Лазаря завидущими глазами поглядел: больно много яиц насобирал, а у нас куры поздно взялись нестись. На Пасху яиц вволю не покушали.

– Ладно! – сказала Мария Михайловна. – Граф жалует тебя. Лес на избу, на котух получишь безвозмездно. И вот тебе сорок рублей на обзаведение. Бога страшись, а господина люби.

Тюря заплакал от нежданной графской щедрости. Готовился к худшему: горемык могли продать, чтоб с глаз долой.

А Мария Михайловна уже вникала в следующее горюшко.

Мужики двух деревенек не поделили пойменный луг. С косами друг на друга кинулись. От смерти Бог спас, а порезались человек с десяток, кому в ребра угодили, кому в руку, в ногу. Граф назначил всем участникам побоища по тридцати батогов, раненым – по сорока. Не подставляйся! Мария Михайловна приговор утвердила, помиловав двух пострадавших по их немощности. Для искоренения вражды поставила мужикам три ведра водки да бочку пива…

Закончив суд, распорядившись по хозяйству, первая дама Почепа заперлась в своей комнате. Чудилось – сердце дрожит. Приняла успокоительные капли, нашатырь нюхала. Грядет небывалое: граф пригласил на обед своих воспитанников и воспитанниц.

Нужно всех одеть, причесать, а Марию Михайловну силы покинули. Села на диван, и все-то в ней замерло. Одни глаза смотрели. Предстоящий обед мог быть только мимолетной прихотью графа. Алексей Кириллович ни единого раза никого из шестерых не назвал сыном или дочерью – воспитанники.

Тут еще этот краткий, проездом, визит графа Петра Алексеевича. О наследстве изволил ставить вопросы батюшке. О пензенских имениях, о подмосковном селе Горенки. Граф Петр – человек уже солидного возраста, а Перовские – дети. Бог с ними, с богатствами, да ведь Разумовские, Варвара Алексеевна в особенности, без куска хлеба готовы оставить отцову наложницу с ее выводком. Графине Варваре мало несметных богатств Шереметевых, Черкасских. Молилась бы! Кирилл-то Алексеевич, братец, – сумасшедший. Петр Алексеевич в свои тридцать лет – развалина. Екатерина Алексеевна – дурнушка.

Мария Михайловна хмурилась, гоня мысли о прежней, о законной семье сожителя своего, а из зеркала на нее смотрела беспечная на вид молодка. Уж такая синева-то в глазах: весна и весна. И у всех ее детей в глазах – весна. У Васи особенно, у Аннушки… Шестерых родила, а лицо девичье. Такое вот Бог счастье дал!

В ногах все еще усталь, но стыдно тешить зад сидением беспечным. Поднялась, и быстрый взгляд поймал в зеркале фигуру: уксуса не пила, голодом себя на морила, а что такое корсет, покуда не изведала.

Марии Михайловне неспокойно. Графа бесит бессилье. Воспитанники, плоть и кровь его, до имперского указа о дворянстве были ведь рабского достоинства. Ради дворянства выдуман некий Перовский, офицер, убитый в Варшаве. Он-де и есть отец воспитанников. А как быть с младенцем, – Мария Михайловна уже носит его под сердцем? От духа зачат?

Затрепетал огонек в лампаде. Мария Михайловна испуганно смотрит на Богородицу.

– Пречистая, пощади! Меня пусть Господь покарает, ибо я пложу детей аки блудница. Будь водительницей, будь заступницей кровиночкам моим.

И, глянув на часы, ахнула: пора одеваться к графскому застолью.

Цветущая философия и зеленые деликатесы

Блюда подавали титаны: Океан, Кой, Крий, Гиперион, Иакет, Кронос. Лицо в лицо. Братья Трушкины. У них и сестер было шестеро – все златошвеи. Граф назначил «титанам» служить в светло-зеленых сюртуках с красными лацканами и обшлагами. Обшлага шиты золотом, на лацканах искры мелких рубинов. Собственно, это были бригадирские мундиры.

Еда отменная, но почти без французских фокусов: щи с завитками, окорок, белужья тешка, стерлядь, сливочная телятина и обещанные индейки, кормленные грецкими орехами.

Вася ел больше глазами – боялся маху дать, но когда дело дошло до индеек, начал было уписывать за обе щеки. И тут благодетель стал делать вопросы.

– Друг мой! – обратился он к Алексею. – Что острее пилы?

– Иголка! – вырвалось у Васи.

Благодетель нахмурился – отвечать должен тот, кого спрашивают. Алексей поспешил на выручку брату:

– Ваше сиятельство! Сам я, должно быть, ответил точно так же, как Вася, а вот Пиндар-песнопевец считал, что острее пилы – клевета.

Граф вяло ударил в ладоши, но глаза у него просияли. Посмотрел на Льва.

– Ты изучал Пиндара?

– Изучать пока что не пришлось, но стихи я читал.

– И что же у тебя осталось в памяти?

Лев положил салфетку, встал и, вскинув руку, продекламировал:

Добрый успех – первая награда.

Добрая молва – вторая доля.

А кто встретил и принял обе —

Тот стяжал себе высочайший венец.

– А почему Пиндар не поехал в Сиракузы, хотя его приглашал тиран?

– Не знаю! – Лев вспыхнул.

– Все знать невозможно. Садись, садись.

– Позвольте, ваше сиятельство! Пиндар-песнопевец просил передать тирану следующее, – ответил за брата Алексей: – Я хочу жить для себя, а не для другого.

– Похвально. Думаю, дружочек, ты помнишь и о жестоком поражении гордых афинян в Сиракузах? Попавших в плен в те поры клеймили лошадиным клеймом и продавали в рабство. Я, однако ж, про другое… Всякая история драгоценна анекдотами. Исторические анекдоты – не узоры, украшающие скучный перечень имен, памятных или полузабытых, это – сама жизнь. Алкивиад, сколько помню, в походе на Сиракузы не участвовал, но, полагаясь на гадателей, предсказывал победу Афинам. Плутарх мудро сохранил потомкам целый ряд дурных предзнаменований. Ослепленные своим могуществом, афиняне их не увидели. А ведь были изуродованы гермы. – Граф остановил взгляд на Васе: – Что такое гермы?

– Бани!

Благодетель рассмеялся.

– Термы – да, а вот гермы?.. – глянул на Льва.

– Столбы! На столбе, в середине, фал, наверху – голова.

– Так вот, гермы были изуродованы. Первое. Второе: некий человек на алтаре двенадцати богов при всем честном народе отрубил камнем свой половой орган. – Граф перевел глаза на Алексея. – А какое предзнаменование было в Дельфах?

– Вороны набросились на статую Афины Паллады, а с пальмы, сделанной из золота, сорвали золотые орехи.

– Похвально! – снова сказал граф. – Нынче сладкое будет для меня сладким. Я спокоен за нашего студента, ибо, как сказал Вольтер: «Работа избавляет нас от трех великих зол: скуки, порока, нужды». Работать, мой дружок, ты умеешь. К слову сказать, ваш дедушка Кирилла Григорьевич, – граф почувствовал свою промашку – признал воспитанников детьми, – помолчал, но договорил: – Кирилла Григорьевич всячески отклонял Вольтера от посещения Петербурга. И преуспел в этом!.. Вольтер – бес, нечего ему было делать в святой России… Но какого ума человек: «Для глупца старость – бремя, для невежды – зима, а для человека науки – золотая жажда». Вольтером сказано!

Принесли блюдо апельсинов из оранжереи. Граф брал плод, любовался и посылал воспитанникам. Сначала девочкам, но первой – Марии Михайловне, потом мальчикам. И ахнул:

– Алексей! Нам с тобой не досталось.

– Благодетель! Возьмите мой! – вскочил Вася.

Граф улыбнулся.

– Дар принимаю, разделим с тобой пополам.

– А я поделюсь с Алексеем! – Лев, торопясь, резал ножом еще не очищенный плод.

После обеда, одевшись в обычное, Вася побежал в парк: отстрадать свои жестокие провалы. Эта иголка, эти проклятые гермы!

Вечерело. Сладко пахло цветущим лохом.

Диафант называл парк – творение свое – «Стезя вечности».

Парк начинался черемухой вокруг пруда, зарослями сирени, рощей лоха. Все это – детство, отрочество. Прекрасно цветущее, но кратко! А потом – юность, стремление к чуду. Здесь тысяча кустов роз. Оранжерея диковинных деревьев и цветов. Дальше – жизнь: лес. Сначала дикий, но жизнь со временем приобретает осмысленность, и вот – липовая аллея ведет и оставляет перед огромным дубом. Дуб – мудрость. Потом луг и река. За рекою степной простор, небо. Река, степь, небо олицетворяли вечность.

На этот раз вечность была самая развеселая. Дворовая ребятня, нанятая мсье Коланном, ловила удочками лягушек. Были лески, крючки, но вместо червей и мух – кусочки красного сукна. Лягушки кидались на красное с азартом, отталкивая друг друга. Мсье Коланн предпочитал лягушечье мясо – куриному.

«Апельсин-то мы с благодетелем пополам съели!» – решил вдруг Вася, и стало ему полегче.

Мысли – как облака. Тянутся, уплывают. Он спешил за ними, не замечая, куда идет.

И вдруг будто молния сверкнула. Он стоял среди старых, придвинувшихся к реке ветел, а из омутка выходила на белый песок мелководья девка. Золотое лицо, золотая шея, руки по локоть, ноги по колена – тоже золото, а все остальное, как молоко. Белое, нежное, а смотреть – будто в колодец упал. В самое нутро его упирались розовые соски с ягодами посредине, внизу живота – дымок…

Девка не сразу увидела мальчика, а увидевши – замерла, не зная, куда спрятать наготу: в воду ли кинуться, в омут, или к платью на берегу. А Вася в герму обернулся, в столб с ушами.

Девка смотрела, смотрела и засмеялась. И тогда он кинулся бежать. Нашел себя на дубу. Сердце стучало в горле. Слава богу, сук с седловинкой – не свалишься.

Земля приготовлялась к ночи, к тайне. Цветы закрылись, зелень померкла, одно небо светится, но все золото день раздарил, вечеру – серебро осталось.

…День начался худо, завидками, а у Бога вон как! Утром был рабом, вечером – дворянин. За обедом апельсин кушал… Лягушки-то какие дуры, ради красного им жизней не жаль…

Вася вызывал в себе лицо брата Алексея… Теперь его только зимой увидишь, если благодетель пожелает в Москве зимовать или в Горенках. Пытался что-то о парке Диафантовом подумать, но все заслоняло белое, с розовыми сосками, глядящими, будто глаза, в самое, в самое. И… Этот дымок, сжимаемый ногами…

Проводы

Вася пробудился от запаха солнца. Спал, сбросив одеяло. Простыня солнцем пахла.

Братья в плену Морфея, гувернеры тоже. Вася оделся, постоял на крыльце. Столько света просыпают любители свечи жечь. Побежал на конюшню.

Дивно пахло конским навозом, сбруей, гривами…

Конюшня – как дворец. Не хуже графской столовой. Солнце падает на ослепительно белую дорожку между стойлами. Мрамор! И стены мрамором выложены.

Сразу же пошло пофыркивание, кто копытом поскреб, кто головой замотал. Узнали.

– Здравствуйте, кони! – сказал Вася. – Пусть Флор да Лавр помолятся о вас.

Подходил к стойлам, гладил коней по мордам, расправлял челки, гривы и всем говорил ласковое.

Задержался у стойла короля породы.

Конь был серый в яблоках. Черные ресницы огромных черных глаз – девкам на зависть. Черные копыта как новенькие, хотя королю восемнадцатый год, Алексею сверстник.

Король был высокий, Васе не то что до холки, до спины не дотянуться, шея лебединая.

– Свят! – позвал Вася коня. – Свят, я тебя люблю.

Король стоял неподвижно, а глаза все-таки скосил на отрока. И королям восхищение приятно.

Вдруг Вася почувствовал – не один он в конюшне, не один он любуется Святом.

Повернулся: благодетель на складном стульчике сидит. Обмер. Поклонился. Благодетель был в сером халате с драконами. Смотрел на Васю, как Свят, скося глаза. Молчал, но бровями шевельнул-таки. Поздоровался.

Вася бы и провалился на месте, но пол в стойлах дубовый, вечный.

– Я Серого взять! – придумал Вася, отступая в другой конец конюшни, где стоял его добрый конек.

Появился конюх Афонька Чирушек.

– Сичас оседлаем… Застоялся Серый. С Пасхи, барин, не езживали!..

– Экзамены держал, – оправдывался Вася. – По языкам, по истории, по математике.

Чирушек положил на Серого седло. Проверил упряжь, подсадил.

Серый, нарочито звонко постукивая копытами, может, и гордясь перед другими лошадьми, прошел между стойлами мраморной дорожкой на выход.

Они окунулись в утро, как в счастье.

Серый – конек был не больно молодой, лет двенадцати, зато умница.

Парковыми дорожками шел легкой рысью – прогулка, а коли нет публики, то и курбеты ни к чему. Но вот гулким мостом прогарцевали над Судостью – и здравствуй, степь.

Серый повернул морду к седоку, словно бы спросил: «Ну?»

И пошел, пошел – и воздух потрескивал, разрываемый надвое, и земля отскакивала от копыт, обжигаясь, а в глаза катило из просторов набирающей силу синевой.

Вася удивился синеве, но тотчас и сообразил, откуда она берется: цикорий разжимает кулачки цветов.

Конь вымахнул на гряду, в потоки, в круговерти ковыля, и тотчас из-под земли начали подниматься каменные бабы. Вася чувствовал себя скифом, и сам узил глаза на погляды узкоглазых воительниц.

Вдруг что-то оранжево-золотое, да с багрянцем, просияло в пойме.

– Господи! Жар-птица! Перо!

Вася ударил Серого пятками, дернул уздой. Они мчались к пылающему в травах чуду – и прискакали… Ах ты боже мой – лужа, оставшаяся от половодья.

В луже бревном – рыба. Вася спрыгнул на землю. Жерех! Перламутровый, великолепный! Наклонился потрогать, но рыба изогнулась, ударила хвостом, выплескивая последнюю воду.

С собой ни веревки, ни сумы переметной… Пришлось в рубаху упрямца завернуть. Измучился, пока до Судости довез.

Вернулся на конюшню, а там порка. Косарей за драку уму-разуму учат. Отвел Серого в стойло, овса задал досыта.

Лоза не кнут, не батоги, но боль от нее пронзительная, Вася это по себе знал. Мужики не стыдились, орали. А вот один – молчал. Вася постоял, поглядел. Гордый мужик – так и не подал голоса.

Прибежал во флигелек – никого. Ахнул – должно быть, все в церкви, служат молебен. Алеше в дорогу. Кинулся переодеваться. Умыться бы – да ладно уж! Поспел к целованию креста.

Тотчас все потянулись из храма, а тройка вот она. Ожидает седока.

Мама заплакала, Алексей тоже заплакал, и все заплакали: братья, сестры, дворня.

Алексей всех обнимал, лобызал, а пошутил с Аннушкой:

– Тебе и слезки к лицу. Ишь, как глазки сияют. Мамины.

Льву сказал:

– Платона читай. Платоном сказано: люди склонны винить судьбу, богов и все, что угодно, но только не себя самих. Это и о нас. Кем захотим быть, тем и будем.

Васе взъерошил кудри, руку пожал, как взрослому. Все мешкали, ожидая… Но граф не пришел. Алексей поднял руки.

– Я вас люблю!

Вскочил в коляску.

Все стояли, слушали, как грохочут колеса по каменной мостовой.

Вася почувствовал: ему положили руку на плечо – Диафант.

– Твой брат о Платоне, а я поклонник Сократа. Сократ сказал: «Красота – это королева, которая правит очень недолго». Так приятно бывает опровергнуть своего любимца. Посмотри на матушку. Сыновья студенты, а ей будто те же осмнадцать. Красивое ваше племя – Перовские. Умное.

Их высочества

Нева, выпирая из берегов, набита хрусталем. Вот уже несколько дней – ни единой полыньи. Ждешь звона, но прет хрустящий, шепчущий поток вдребезги раздавленного драгоценного стекла – лед Ладоги.

– Да слышите ли вы меня? Учителя, как я вижу, вы слушать не изволите. – Генерал граф Ламздорф, чуть склонясь, смотрит в упор круглыми от бешенства глазами. – Господин Аделунг, повторите фразу.

– Эст виртус нихиль алиуд, квам ад суммум пэрдукта натура.

– Переведите, ваше высочество.

– Николай встает. Молчит.

– По крайней мере, повторите.

– Эст виртус… квам… Пэрдукта…

– Пэрдукта! – рявкает Ламздорф. – Это же домашнее задание. Десять ударов за леность и двадцать ради взбадривания интереса к наукам.

Бьют тростником, но когда тебе девять, и тростником больно. Да ведь и больно. Сечет солдат Митрофан, генерал считает по-немецки: айн, цвай, драй… И вдруг – бьет кулаком в лицо сердобольному палачу.

– Государю служишь?! Государь с нас спросит за его высочество. Чтоб со свистом! Я! Я! Я!

Солдат сечет, генерал считает.

Вместе с ударами на тело падают капли. То ли пот, то ли кровь из разбитого носа.

Генерал Ламздорф уверен: его высочество до конца дней своих останется высочеством.

«Я буду императором! Я буду императором!» – Николай сжимает кулаки.

– По рукам! – тотчас приказывает генерал. – Смирение, ваше высочество! Смирение в вас дорого.

Экзекуция закончена, а урок нет.

– Читайте! – Аделунг бледен, но он не смеет перечить генералу. Мария Федоровна одобряет такую методу обучения сыновей.

Николай читает:

– Эт гау… диум эт соля… циум ин литтэрис. И радость, и утешение в науке.

– В науке, ваше высочество! И радость, и утешение, – вдалбливает Ламздорф.

Генерала в наставники избрал сам Павел Петрович: «Если вы не хотите взяться за это дело для меня, – сказал он Ламздорфу, – то вы обязаны исполнить это для России. Мое требование одно: не сделайте из моих сыновей таких шалопаев, каковы немецкие принцы».

О, проклятая латынь! Куда от нее денешься? Матушка императрица Мария Федоровна для продолжения учебы избрала Лейпцигский университет. Там все предметы на латыни.

Ламздорф уступает место преподавателю, но не уходит. Заложив руки за спину, смотрит на Неву.

Михаил и Николай принимаются писать еще одну латинскую фразу: «Ин хостэм омниа лицита» – по отношению к врагу все дозволяется.

«Подожди, генерал! Подожди!» – Николай видит Ламздорфа, в этих его сияющих сапогах, в лосинах, но голым по пояс и перед строем солдат со шпицрутенами на изготовку.

Картина почему-то тотчас меркнет, и перед глазами крошечный старичок… кажется, Нечаев. Одуванчик Божий, ножки – как соломенные. У него даже щек нет, а говорят, будучи адъютантом графа Чернышёва, этот самый Нечаев ездил в коляске из-за непомерной тучности. Все офицеры верхами, а Нечаев в коляске.

«Ламздорф, я из тебя Нечаева сделаю».

Николай улыбается, и, слава Тебе, Боже! Уроки закончены. Завтра дежурство генерал-адъютанта Ушакова. Единственный добрый человек из шести наставников.

Спина горит, важность в лице Ламздорфа омерзительна, но приходится желать ему здоровья вместо скорейшей смерти.

Николай мчится в спальню, в альков, на диваны. Здесь душно от двух печей, их все еще топят, здесь тесно, но можно быть самим собою. Диван жесткий, под античность, позолоченный, крытый зеленой камкой.

Николай смотрит в себя, но глаза-то все равно не за пазухой. Вот они «Александр Македонский у Апеллеса» и «Александр, отвергающий воду, подаваемую воином в шлеме». «Белая ваза» – рисунок матушки, миниатюра, на которой отец.

Николай смотрит на дверь в уборную, на книжные шкафы, на зеркала… Один. Быстро пересекает комнату, замирает у треугольного стола с иконами. Их две: Архангел Михаил и Святитель Николай. Матушка всем детям в день их появления на свет дарила образа, сделанные в рост новорожденных. Есть икона у Александра, у Константина, у Александры, Елены, Марии, Екатерины, у преставившейся в раннем детстве Ольги, у Анны, у Михаила, но его икона, Никольская, самая большая: аршин без двух вершков. Великанством своим и красотою он даже бабушку удивил – великую императрицу Екатерину.

«В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, – восхищалась бабушка, – то братья окажутся карликами перед этим колоссом… Уже три дня кушает кашку, потому что беспрестанно просит есть. Я полагаю, что никогда осьмидневный ребенок не пользовался таким угощением. Это неслыханное дело».

Николай улыбается про себя. Он слово в слово знает эти бабушкины восторги. И еще он знает: отец собирался объявить наследником его, мимо старших Александра и Константина. Тайна сия веет холодом смерти.

Ему страшно посмотреть в лицо святителю. Святитель все о нем знает: что было, что есть, что будет.

Николай крестится, кланяется, целует образ в нижний угол.

Никого, слава богу, нет. Николай снова садится на диван перед миниатюрой. Лицо у батюшки несколько повернуто, но синие глаза смотрят прямо. Об отце вспоминать в Зимнем неприлично. Его ведь задушили! У Николая всегда сердце дрожит, когда он смотрит на батюшку. Почему, почему он глядит весело? О нем говорят с ненавистью, но в его глазах не токмо ум благородного человека – смешинки. Может быть, никто не видит этих смешинок.

Их водили к батюшке в императорскую опочивальню почти каждый день. Китаев в форме камер-гусара завивал букли батюшке, а они играли на ковре: Анна, Михаил и он – Ни-ко-ла-й. Батюшка любил произносить его имя: Ни-ко-ла-й.

– В твоем имени звоны, дружочек! – говорил он весело.

– Ан-на! – тотчас откликалась сестрица. Она была на год старше, ей шел шестой, а Михаил был совсем еще маленький: трехлеточка.

– Ан-на! – повторял батюшка. – Тоже колокола звучат. Быть тебе царицей!

Николай ложится на диван, закрывает глаза, затаивает дыхание.

Странно. Им было так неуютно в Михайловском дворце, и так весело. Спальни еще не приготовили. Детей поместили в одной из комнат четвертого этажа. Пахло сыростью, на подоконники клали свежеиспеченный хлеб: то ли он сырость в себя вбирал, то ли добрым духом своим пересиливал запах прели.

Все горевали о Зимнем, о теплых, светлых, напоенных воздухом комнатах. Но шепотом, шепотом! Император гневлив, на расправу быстрый. Однако ж и молчать не могли: ужасала судьба Зимнего. Царские палаты император отдавал под казарму: солдат – исполнитель царского дела, вот и живет пусть по-царски.

Шептались, но как же им было весело. Какое дивное катание они изобрели. На санях по залам и даже по лестницам.

С лестницы съезжать – ужас! Сани – опрокинутые кресла. Один Миша на стульчике катался. Придумала катание Анна, зато он первым съехал с лестницы. Их веселие было заразительным. Сестрица Мария – совсем уже барышня, ей шел шестнадцатый год – тоже увлеклась их проказой. Потом и Катя, ей было двенадцать. Но ведь и матушка! Матушка, разогнавшись, пролетала мимо них розовым вихрем. А как она хохотала! Они все хохотали, может быть, последний раз в жизни.

…В тот вечер в большой столовой батюшка и матушка слушали концерт, а младшие – смотрели на музыкантов в замочную скважину. Потом затеяли играть в жмурки с англичанкою мисс Лайон, а Михаил в сторонке сидел. Мисс Лайон спросила его:

– Чем вы так заняты, ваше высочество?

– Я хороню своего отца! – громко, баском ответил Михаил.

Поднялся переполох. Игру запретили, но Михаил упорствовал:

– Я хороню гренадера Семеновского полка! – твердил он свое.

Ночью отца убили. А ведь из его комнаты в детскую, к нему, к Николаю, вела винтовая лестница…

Раздался грохот: Михаил волочил за стволы штуцер, новейшее оружие егерских полков, и гусарский мушкетон.

– Я упросил Китаева! Он добрый! Он позволил взять. Мушкетон тебе, штуцер мне, – и, увидев, что брат сдвинул брови, улыбнулся: – Мы же потом поменяемся.

– К штуцеру кортик полагается, – сказал Николай, поднимая оружие к плечу.

– Китаев говорит: бьет на девятьсот шагов. Только заряжать долго, три минуты на один выстрел.

– У пехотных ружей – минута. Старые солдаты и по шести раз палят не целясь.

Штуцер без кортика был короткий – шестьдесят шесть сантиметров, а весил больше четырех килограммов. Мушкетон выше, тяжелее, приклад железом обит.

Михаилу было всего-то семь лет, но он знал ружейные артикулы не хуже унтер-офицера, да уж больно грохал прикладом об пол – силенок не хватало удержать тяжеленный мушкетон.

Появилась мисс Лайон. Она вышла замуж и приезжала в Зимний разве что в праздники.

– Май лорд! Май лорд! Что вы сделали с паркетом! Рисунок безнадежно обезображен. Это же редчайшие породы: дерево розовое, красное, черное. А это мочало – было пальмой.

– Мы никак не виноваты! – Глаза у Николая оледенели от возмущения. – Так было до нас. Здесь жили наши старшие братья.

– Мисс Лайон! Евгения Васильевна, вы посмотрите! – Михаил взял англичанку за руку. – У нас нет шпаг, штыков, кортиков. А это следы эспантонов.

– Здесь фехтовали старшие братья.

– Да, это наш грех!

Все повернулись на голос: император Александр. Он занимал эти комнаты до женитьбы.

Александр был прекрасен. Лицо его светилось, глаза смотрели ласково.

«Он любит меня!» – пролетела в голове Николая искорка.

«Он любит меня», – подумал Михаил, смущенно поглаживая ствол мушкетона.

Александр подошел, поцеловал братьев.

– Славные мои воины… Увы! В наш век оружию не суждено ржаветь на складах… Бонапарт, смертельно больной гордыней, напялил на себя императорскую корону, и этого ему мало. Собирается стать властелином мира. И стал бы, да вот Россия не по его зубам.

– Будет война?! – вырвалось у Николая счастливое.

– Будет, брат.

– Ты победишь?!

– Я – самодержец России. Я раздавлю его.

Мальчики смотрели на брата с восторгом. Разговор шел по-русски, мисс Лайон когда-то учила Николая русскому, но она стояла далеко, а братья разговаривали, едва разжимая губы. Холод лился между лопаток мисс: сказано между братьями было что-то очень важное и, кажется, жестокое.

Благодеяние

Должно быть, ради императора, навестившего братьев, на прогулке Николая и Михаила сопровождали сама Шарлотта Карловна Ливен, статс-дама, графиня, друг вдовствующей императрицы, Юлия Федоровна Адлерберг, бывшая гувернантка Николая, но уже третий год как генеральша, начальница Воспитательного общества благородных девиц в Смольном монастыре, и няня – няни бывшими не бывают, – милая сердцу Евгения Васильевна Лайон, англичанка, хотя на самом деле родом она из Шотландии.

Коли выезд особый, то и карету подали праздничную, в семь стекол, то есть совершенно прозрачную, кроме спинки.

Перед каретой гарцевали два гвардейских гусара и конюшенный офицер с вестовым, на запятках лакеи. Салон на шесть персон, а седоков пятеро.

– Господи, что делается со временем! Оно, как водопад, обрушивается на нас и уносится… Я расставалась с детьми, а ныне передо мною отроки, а его высочество Николай Павлович смотрится прямо-таки юношей.

Николай улыбался. Он любил Юлию Федоровну и за ласку ее, и за то, что ее сын Владимир – его самый близкий друг после брата.

– Юлия Федоровна, вы поглядели бы, как их высочества танцуют! – В глазах Шарлотты Карловны тонкая улыбка.

– Танцуют?! – Госпожа Адлерберг помнила упрямую ненависть братьев к уроку танцев, а именно с танцев начинаются школьные занятия принцев. Ежедневно.

– Мы растем, взрослеем. Их высочество Михаил Павлович выказывает замечательную чувствительность к русскому слову. – Шарлотта Карловна смотрела на воспитанника с нежной благодарностью.

«Медведь в берлоге сдох», – Николай чуть сдавил руку Михаилу: статс-дама в Зимнем неизменно строга, но матушка говорит о ней: умница. Конечно, умница. Бабушка приставила ее воспитывать сначала старших сестер, потом его. Батюшка не только не прогнал ее, но возвел в графское достоинство. А ведь кто был Екатерине дорог и близок – отправились в ссылку.

Шарлотте Карловне уже за шестьдесят, но морщинки у нее только у глаз, и морщинки эти милые.

– Их высочество Николай Павлович, – продолжала графиня, – наделен даром строителя. Каждая его потешная крепость – чудо фантазии.

– Мои крепости неприступны! – сказал Николай. – Когда я войду в возраст, поставлю мои крепости в Польше.

Он опустил глаза, но все понимали: сказано ради Евгении Васильевны Лайон. Ей, бедной, пришлось пережить ужасы семимесячного плена в Варшаве. Ее Суворов спас.

Проезжали мимо Исаакиевского собора.

– Ваше высочество, вот достойное поле деятельности! – вырвалось у Евгении Васильевны. – Поставьте вместо этой невзрачности – храм, о котором бы говорили в веках. Или, как это по-русски: ни в сказке сказать, ни пером описать.

– Тридцать три года строили, – сокрушенно покачала головой графиня. – И все тридцать три года спешили.

– А на колокольню даже спешки у них не хватило, – сказала генеральша Адлерберг.

Исаакиевская площадь – самая торжественная в Санкт-Петербурге, но кое-как построенный собор ее окарикатурил.

Вышли из кареты у памятника Петру Великому.

Михаил тотчас полез по камню – дернуть коня за хвост.

– Ваше высочество! – тихонько окликнула озорника Евгения Васильевна. – Вам не пристало…

Она чувствовала себя няней.

– Почему же? – сверкнул глазами Николай и устремился за братом.

На нем была детская курточка, а под нею парчовый супервест с серебряным крестом ордена Святого Иоанна.

Подтолкнул брата, и тот, распластавшись, дотянулся до позеленелой меди. Сам не полез.

Шарлотта Карловна словно бы и не заметила «подвига» братьев.

– Вашим высочествам предстоит испытание. Ваши высочества должны посетить дом бедной вдовы. Ее муж, истопник Петропавловской крепости, провалился на Неве в полынью. У вдовы десятеро детей, а старшему нет пятнадцати.

– Тогда едемте, едемте! – от неприятного Николай спешил отделаться всегда как можно скорее.

Дом оказался опрятным, с грядкою цветов под окнами. В доме светло, пол выскоблен добела, видимо, посещения их высочеств ждали. Половик от порога цветной, веселый.

Одно было нехорошо – духота: все десятеро детей сидели за столом. Увидев царевичей, повскакали с лавки, повалились на пол. Малыш лет, должно быть, трех, хитрец, перевернулся на бочок и таращил глазки на их высочества.

Николай положил перед вдовой кошелек с деньгами – кошелек ему вручила графиня, а так как речи заранее не готовили, сказал, что пришло в голову:

– Пусть дети не знают нужды!

И подосадовал: не изволил спросить, сколько в кошельке денег.

Михаил положил свой кошелек рядом с кошельком брата.

– Помолитесь о нас, о нашей матушке, о нашем брате государе императоре, а мы о вас помолимся.

Слова Михаила укололи Николая – вот что нужно было сказать!

Малыш проворно встал на ноги, подошел к Михаилу и пальчиком потрогал светящуюся пуговицу на курточке.

– Я тебе своего коня пришлю! – сказал Михаил. – Коня-качалку. Он с гривой, с подковками на копытах.

Николая снова взяла досада: мог бы и он сделать подарок.

Когда все были уже в карете, спросил графиню:

– Сколько было денег в моем кошельке?

– Восемьдесят рублей, ваше высочество.

– Разве восемьдесят рублей избавят от нужды? А сколько в кошельке брата?

– Еще восемьдесят рублей!

– Это – стыдно! – сказал Николай. – Детей нужно отдать мастерам и обучать ремеслу.

– У вас золотое сердце, ваше высочество! – Графиня поклонилась питомцу. – Все будет сделано так, как вы сказали.

– А коня? – спросил Михаил.

– Отправим завтра.

– И чтоб всем сапоги, туфли, одежду! – отчеканил Николай.

У себя в комнате Михаил кинулся целовать брата.

– Ты так хорошо придумал: сапоги, туфли, одежду! И чтоб всех обучили ремеслу. Ты заботливый, как царь!

Николай улыбался и кивал головой: он согласен быть царем.

На часах

За добрые дела Бог награждает человека радостями. Братья собирались поиграть в войну, в солдатики, но снова явилась Шарлотта Карловна:

– Ее Величество матушка императрица ожидает ваши высочества.

У вдовствующей великой государыни Марии Федоровны свой дворец, свой двор, но младшие сыновья живут в Зимнем. Приглашение матушки редкость и радость.

Марии Федоровне тяжело пришлось в царствие Екатерины, она родила десятерых, испытала ужас убиения монаршего супруга, ей уже сорок шесть лет, но все говорят: красота ее год от года совершеннее. Мало кто понимает – эта красота выстраданная, красота без гордыни, без ухищрений продлить, удержать.

Николай стоит перед матушкой, умирая от любви и горя. Воспитания ради, она не выказывает чувств, ее поцелуй в лоб – как печать. От царственного поцелуя сердце в мальчике оледеневает, и он уже совсем сосулька. Ему страшно сделать хоть какое-нибудь движение, рукой, головой – звук будет, как у шуги на Неве.

Но у матушки весело. Фрейлины затевают танцы. Приглашают их высочеств на вошедшие в моду шотландский экосез, на а ля грек.

Императрица, глядя на счастливое прыганье сыновей, будто пробуждается, сама пускается в пляс. Сначала с Михаилом, потом с Николаем.

Экосез – это козье скакание. Лицо у матушки разрумянилось, и Николаю хочется умереть – лучшего в жизни не будет.

Матушка вдруг наклоняется к нему и говорит быстрым шепотом по-немецки:

– Ах, эта твоя выправка! Запомни, твоего отца погубила любовь к вахтпараду. Не расти из себя солдата, ты же – прекрасен.

Будто струна оборвалась. Звон этой струны Николай слышал в себе по дороге домой и дома, в своих покоях.

Притащил на середину комнаты солдатский барабан, сел на пол и принялся отбивать шагистику. Братец Михаил, в гренадерской шапке, с алебардой на плече, принялся маршировать от двери до окон.

Николай бил без устали. Бил, бил, бил! На висках выступил пот, но он бил и бил, словно стремился наполнить грохотом весь Зимний.

Явился генерал Ламздорф.

– Умываться и спать!

Николай словно бы не видел и не слышал наставника.

– Спать! – рявкнул Ламздорф.

Николай сыпанул дробью. Генерал подошел, вырвал из рук барабанщика палочки.

– Мое дежурство через пять дней, мы начнем утро с того, чем кончились нынешние уроки. Тростник, ваше высочество, растет быстро. И все про вас!

Генерал щелкнул каблуками, повернулся и ушел.

Николай кинулся в угол, где лежало оружие, схватил топорик. Сек барабан яростно, по коже, по каркасу, изрубил палочки.

Обессилел.

– Не забудь помолиться, – сказал брату Михаил, крестясь на свою икону.

Николай бросил топорик на груду кожи и щепы – все, что осталось от барабана, подошел к своей самой большой в семье иконе, прочитал «Отче наш».

Разделся. Пожелать спокойной ночи Их Величествам пришла дежурная дама, полковница Тауберг. Подала ночные колпаки, дождалась, когда наденут, перекрестила, ушла. Николай закрыл глаза и заснул.

К изголовью его постели тотчас подошел отец. Николай попытался вскочить на ноги.

– Лежи! – остановил отец. – Дружочек, я огорчен! Я тоже бывал сердит, но этого нельзя выказывать. Ты понимаешь?

– Да, Ваше Величество!

– Царям опасно выказывать чувства. Однако ж быть искренними опасно вдвойне… Ты помнишь наш разговор. Последний наш разговор. Одиннадцатого марта. Я пришел пожелать доброй ночи, а ты спросил меня: «Почему тебя называют Павлом Первым?»

– Я помню! – Николай так потянулся к отцу, что постель осталась на месте, а он завис в воздухе, но нелепо, лежа. – Я помню. Я помню. Ваше Величество ответили мне: «Потому что не было государя, который носил бы это имя до меня».

– А что ты сам сказал тогда?

– Я сказал: «Тогда меня будут называть Николай Первый».

– Детство памятливо. – Батюшка улыбнулся. – Но я должен повторить мои прежние слова: «Если вступишь на престол».

– Я вступлю! – крикнул Николай и проснулся.

Сердце сжималось от любви и печали: Господи! Зачем умирают люди? Пусть бы батюшка, пусть бы бабушка, пусть Суворов, Петр Великий, все-все – пусть бы жили в каких-то других домах, где-нибудь за Черной речкой, но чтоб к ним можно было прийти…

Затаил дыхание. Он привык просыпаться ночью и слушать тишину. Ах, если бы отец очнулся ото сна в ту ночь! Услышал бы, услышал, как по дворцу крадутся его убийцы. Спастись можно было. По лестнице к нему в спальню и к солдатам.

Николай стянул с головы ненавистный колпак – забыл сбросить, когда полковница Тауберг покинула спальню, поднялся, натянул на голые ноги сапоги – ночная рубашка до голенищ – надел гренадерский кивер, мушкетон на плечо.

За окнами белая ночь. Свет подслеповатый. Николаю чудится: кто-то, щуря глаза, подглядывает за ним. Одолевая страх, не торопясь, подошел к постели брата, погладил ладонью по лицу.

– Что? – спросил Михаил, открывая глаза.

– Смена караула!

Стояли у дверей. В коридоре, перед спальней, часы пробили два раза – два часа ночи. Слушали смену караула. Улыбались друг другу. Никто не знает их тайны.

Стояли молча, не шелохнувшись. Через полчаса поменялись местами… Зато спалось потом хорошо.

Уроки

В половине восьмого утра уже Михаил разбудил Николая. Младший брат был одет, на голове все тот же гренадерский кивер, на плече алебарда. Отсалютовал, отдал рапорт, но Николай никак не мог проснуться. Одеваясь, замирал, впадал в короткую дрему.

За завтраком чай и хлеб с маслом, с сыром. Из сладкого – земляничное варенье.

Николаю нравилось изумлять фрейлин:

– За вашим высочеством следует земляничный дух и сквозняк чистого воздуха! Вы – вихрь!

– Да, я стремителен! – соглашался Николай.

Уроки, как всегда, начались танцами.

Учитель новый, но опять француз. Разумеется, пожелал знать, что умеют ученики.

– Все! – сказал Николай.

– Тогда танцуем мазурку.

С Михаилом в паре фрейлина Елизавета Алексеевна Грибоедова, с Николаем Мария Дмитриевна Гурьева.

Николай окунается в музыку, как в море. Он в этом море веселый дельфинчик.

Мсье бьет в ладоши. Глаза его сияют.

– Вы прирожденный поляк, ваше высочество!

– Поляк? – Глаза у Николая становятся стеклянными. – Поляк?

– Истинный мазур!

– Мсье, я не желаю вас слушать! – Николай стукнул каблуком о каблук, левую руку за спину, правую на грудь. Пальцы бешено крутили пуговицу.

– Ваше высочество! Ваше высочество! – Француз глотал воздух и не мог проглотить.

– Поляки – подлейшее племя. Подлейшее среди самых подлых. Они сами себя продавали: шведам, венграм, французам. Бог наказал их – отнятием государства. Я отрекаюсь танцевать мазурку. Слышите – отрекаюсь!

Фрейлина Мария Дмитриевна промокнула своим платочком капельки пота, выступившие у корней волос надо лбом великого князя.

Николай сердито отшатнулся.

– Ваше высочество, вы правы! – Француз успел прийти в себя. – Ненавидеть так ненавидеть! Но я должен открыть вам: танец, называемый мазуркой и относимый к мазурам, на самом деле – не мазурский и, стало быть, не польский. Имя его «коло», иначе говоря – круг. Коло – танец древних славян. Его и при Аттиле танцевали… Что же до Польши, то среди ее племен есть русские. Шляхетской, а правильнее сказать, французской мазурка стала при королевах-француженках Марии Людовике и Марии Казимире… И еще я должен вам сказать, ваше высочество: в России мазурка – русская. Всякое заимствование, я это вижу, в России преображается, ибо русский народ наделен изумительным чувством творчества.

Николай слушал сосредоточенно, кивнул головой.

– Согласен. Пройдемте фигуру, на которой мы прервались.

Француз всплеснул руками.

– Ваше высочество, увы! Время, отведенное на урок, истекло. Вас ожидает генерал-майор Ахвердов.

– Сегодня история, – радостно согласился Николай и улыбнулся французу. – Моя сестра, великая княжна Анна, однажды сочинила балет, и мы с великим князем Михаилом танцевали в этом балете.

– Балет – моя жизнь, ваше высочество! Любовь учеников к предмету его занятий – счастье учителя.

И откланялся – как станцевал. Уроки генерала Ахвердова были желанными для Николая.

– Сегодня, ваше высочество, мы посетим Достопамятный зал на Литейном проспекте, – генерал начал с подарка, – но прежде повторим пройденное. Итак, торжество уделыцины.

– Это худшие времена Отчизны. – Николай встал, лицо его вспыхнуло румянцем. – Худшие! Мы называем игом разорение русской земли степняками Батыя, но удельные князья были свои по рождению, христиане по вере, но русскую кровь они проливали… – У Николая дернулось правое плечо. – Я не знаю, с чем это сравнить. Говорят, кровь проливают, как воду, но вода не кровь, а кровь – это жизнь. Удельные князья убивали народ, Русь.

– Замечательно, ваше высочество! – Суровое лицо Ахвердова помягчало, он часто смаргивал и пальцами трогал ресницы. Николай знал: генерал вот-вот прослезится. – Однако ж давайте по порядку…

– Пожалуйста, генерал. Князь Владимир Мономах родился в 1053 году, а его великий дедушка князь Ярослав Мудрый умер в 1054 году. Отец Владимира князь Всеволод получил в удел два княжества, Переяславское близ Киева и далекое – Ростовское. Матушка Владимира была дочерью византийского василевса Константина Мономаха. Когда юному князю исполнилось тринадцать лет, отец послал его в Ростов, а Ростовское княжество было отделено от Киевской Руси землями вятичей. Вятичи никогда не признавали власть ни Рюрика, ни Рюриковичей… И в это самое время, когда князь Владимир сел в Ростове, пошла междоусобная рознь. Полоцкий князь Всеслав ограбил Новгород, ярославичи пожгли Полоцк, а Всеслава пленили. Половцы напали на Киевского князя Изяслава, посекли его рать. Народ изгнал великого князя из Киева. Он бежал, навел на Русь поляков и вернул престол. Да только снова пришлось бежать – киевляне не желали ходить под поляками. В Киеве на престол сел другой сын Ярослава Мудрого, князь Святослав. Отец Владимира Мономаха князь Всеволод признал его власть и получил в награду Чернигов, а юный Владимир – Смоленск. Великий князь посылал Мономаха на помощь полякам против чехов и несколько раз на половецких князей.

– Урок усвоен превосходно! – объявил Ахвердов.

– Я люблю Владимира Мономаха. Я еще хочу рассказывать.

– Тогда вопрос, ваше высочество: какое деяние Владимира Мономаха лучшее и какое худшее?

– Худшее – предательское убийство половецкого князя Итларя. Он приехал послом к Мономаху. А лучшее? Вы думаете, разгром половецкого войска на реке Сальнице в страстной понедельник 27 марта? Я же считаю лучшим поступком Владимира Мономаха прощение князя Олега. Олег убил его сына в сече за город Муром. Ах, как я ненавижу князей, отнимавших друг у друга города! Ненавижу истребителей русского народа. Потому и велик Владимир Мономах. Он не стал мстить за убитого сына князю Олегу Святославичу. Простил ради мира на русской земле.

Ахвердову пришлось достать платок.

– Господь одарил ваше высочество сердцем мудреца.

– Нет! – Николай даже рукой взмахнул. – Это князь Владимир Мономах – христолюбив, а я бы убил Олега.

– Все мы гневливы, ваше высочество, но тот, кто поставлен Богом над народами, должен думать о судьбе царства. Давайте прочитаем письмо князя Владимира князю Олегу… Читайте, ваше высочество.

Николай взял книгу в руки. Голос его зазвенел с первой же строки:

– «Отчего, когда убили мое и твое дитя перед тобою…»

– Олег был крестным отцом Изяславу, – напомнил Ахвердов.

– «…Увидавши кровь его и тело его, увянувшее подобно едва распустившемуся цветку, отчего, стоя над ним, не вник ты в помысел души своей и не сказал: зачем я это сделал? Зачем ради кривды этого мечтательнаго света причинил себе грех, а отцу и матери слезы? Тебе было бы тогда покаяться Богу, а ко мне написать утешительное письмо и прислать сноху мою ко мне… Она тебе не сделала ни добра, ни зла. Я бы с нею оплакал мужа ея и свадьбу их вместо свадебных песен. Я не видел прежде их радости, ни их венчания. Отпусти ее как можно скорее, я поплачу с нею заодно и посажу на месте как грустную горлицу на сухом дереве, а сам утешусь о Боге. Так было и при отцах наших. Суд пришел ему от Бога, а не от тебя!»

– Вот она суть Мономаха! Русского Мономаха! – воскликнул Ахвердов. – Вашему высочеству высшая похвала за усвоенный урок. Наивысшая!

Николай быстро открыл альбом. Генерал увидел это. Подошел, посмотрел рисунок крепости, сел рядом с учеником.

На рисунке стена с двумя рядами бойниц, две башни. На башнях бойницы в четыре пояса.

– Я назвал мою крепость «Стена Огня», – объяснил Николай. – В нижнем ряду, видите, пушки самые небольшие. И среди них секретные гаубицы. Они будут палить картечью. Во втором ряду скорострельные – органы и сороки. В третьем – единороги, калибра в 120 миллиметров, а в последнем ряду – единороги 152-миллиметровые, а также мортиры для ударов по вражескому лагерю.

– Воистину стена огня! – согласился генерал.

– Но я о другом думаю! – Глаза Николая сияли. – Как такую крепость взять?

– Что ж, сделаем из картона макет и устроим осаду! – согласился Ахвердов. – А теперь на Литейный. Ваше высочество хорошо знакомо с привинтными прицелами Маркевича, но комиссия графа Аракчеева в нынешнем уже году приняла на вооружение подвесной прицел Кабанова. Весьма надежный прицел. Правда, перед каждым выстрелом его приходится снимать.

– Я хочу повнимательней посмотреть сорокачетырехствольную батарею Нартова.

– Весь «Достопамятный зал» в распоряжении вашего высочества.

– Едемте! Скорее, скорее! – Николай направился к дверям, но вернулся, альбом положил на полку.

– Государственные тайны прежде всего! – улыбнулся Ахвердов.

– Моя крепость – тайна? – Николай смотрел на генерала, тая ликование.

– В вашей крепости – военная мысль.

Неудачная переправа

Свободное время! Свободное время! Их высочества ожидают товарищи игр. Николаю все они нужны, важны, но любит он одного Адлерберга. Следы любви на лбу Владимира.

Адлерберг – первая победа Николая. Над самой маменькой, над Марией Федоровной.

Мисс Лайон вела Николая на половину императрицы. Ему было только три года. В комнате фрейлин он увидел мальчика. Мальчику было уже семь лет, но Николай вдруг взял его за руку и потянул за собой.

Поднялся переполох. Императрица не терпела малейшего нарушения этикета, а тут – непрошеный гость, вольница!

Шарлотта Карловна Ливен, источая улыбки, воркуя голубкою, пыталась освободить руку Адлерберга из руки их высочества.

– Нет! – крикнул Николай и продолжал тащить несчастного за собой.

– Ваше высочество! Вы рассердите Ее Величество. Матушка ожидает вас одного.

Попыталась остановить упрямца, а упрямец щелк зубами. Слава богу, промахнулся.

Фрейлина Адлерберг кинулась на колени.

– Ваше высочество, вы вернетесь от Их Величества, и мой сын Владимир будет в вашем распоряжении.

Николай махнул ножкой, целя фрейлине в грудь. Мисс Лайон успела потянуть драгуна на себя.

– Боже мой! – ахала Шарлотта Карловна.

– Я все объясню государыне, – сказала добрая мисс Лайон. – Вина будет на одной мне.

Мария Федоровна при виде сына с неведомым мальчиком выказала гневное удивление, а Николай принялся играть с первым товарищем в жизни: строить крепость.

По счастию, пришел Павел Петрович и взял Адлерберга под свою защиту. Впрочем, мальчик пришелся по сердцу и самой императрице.

Что же до шрама на лбу, то здесь своя история. Николай боялся пальбы с младенчества, каждый пушечный выстрел – крик испуга и слезы.

Их высочеству было четыре года, жили летом в Гатчине, и Павел Петрович по обыкновению устроил смотр войску. Загромыхали пушки. Николай спрятался за печным экраном. Его искали, а нашел Адлерберг.

– Ты воин! Воину позорно бояться выстрелов. Пушки – сила войска. Посмотри на себя: ты – худший из плакс.

Адлерберг взял царевича за руку, – грохотали пушки, Николай вздрагивал, но играть они шли в войну, в комнату, где хранилось оружие. И когда они пришли к своим крепостям, алебардам и ружьям, Николай схватил мушкетон и прикладом ударил друга в лоб.

Теперь Владимиру было четырнадцать, игры с их высочествами для него стали службой.

Играли во внутреннем саду.

Николай подвел к брату Адлерберга.

– Вы в крепости, я иду приступом. Мои – ты, ты, ты! Вас шестеро, нас четверо.

Не называя имен, отдавал приказания своим:

– Ты – ставишь кавалерию, ты – пушки, я навожу переправу. Адлерберг, прочерти реку. Не черточку – широкую.

У Николая и у Михаила были крошечные понтоны – подарок генерала Корсакова.

– Михаил, твой понтон я тоже возьму. Когда ты будешь атаковать крепость, – оба твои. – Скомандовал: – Пионерные офицеры, вперед! Мост навести!

И принялся соединять звенья понтона, ловко орудуя инструментами.

– Пушки к бою! – тотчас закричал Михаил.

Крепость была сложена из больших деревянных кубиков. Пушки стояли на стенах игрушечные, а у Николая были величиной с сапог, самые настоящие, можно стрелять – тоже подарок Корсакова.

– Ты! – приказал Николай начальнику артиллерии. – Подводи пушки к самому берегу. Огонь вести по башням… Ты, – палец ткнулся в грудь кавалериста. – Забирай второй понтон. Наводи за лесом. Лес будет здесь. Из крепости второго понтона не видят. Переведешь кавалерию… Нет! Не так. Половину пушек на второй понтон, и всю тяжелую кавалерию. Казаки переправятся вплавь… Мой понтон готов. Пехота! Пошла, пошла!

– Огонь! Огонь! – кричал Михаил и камешками кидал в понтон, в солдат, и все мимо.

Адлерберг тоже бросил камень, сшиб с понтона не меньше двадцати солдатиков.

– Пушки на столько не бьют! – Николай загораживал руками свое сооружение. – У вас недолеты.

– А у твоих пушек долет? – съехидничал Михаил.

– И у моих недолет. Мои пушки на берегу ведут огонь отвлекающий.

– А наши поражающий! Володя! – Михаил подал камень Адлербергу.

Тот бросил, попал. Понтон разошелся.

– Я сказал – у вас недолет!

– Долет! Долет! – веселился Михаил. – Володя, бей их, бей!

Николай кинулся к Адлербергу, влепил пощечину.

– Скоты! Полифемы безмозглые!

Уходил медленно, презирая, вот только плечи, вопреки позе гордого равнодушия, напряжены были чутко, ушам на зависть. Ждал в спину обидного слова.

Павловское

Уже у кареты матушка императрица Мария Федоровна сказала Шарлотте Карловне Ливен:

– Господи, как я люблю Павловское. Но сегодня – это головой в прорубь. Что там после пожара? Было все родное, незабвенное, бесценное… Я боюсь, Шарлотта! Чуждого боюсь.

– Но там же Камерон!

– Камерон старец. Он отошел от дел в первые месяцы реставрации. А Воронихин – иное поколение.

– Воронихин – ученик Баженова. Его Казанский собор поражает!

– Да-да. Казанский.

Наконец поехали. Николай стиснул брата, повалил на сиденье.

– В Павловское! В Павловское! Павловское и без дворца – лучшее место на белом свете… «Трех граций» помнишь?

– Помню. – Михаил оправлял курточку. – Ты с ума сходишь от радости.

– Миша! У нас впереди лето! Лето и Павловское! И – тайна.

– Могу поспорить – клад украли!

– Если наш клад найден, я выпью три кружки кипяченого молока! Но если тайна никем не раскрыта, ты съешь три тарелки манной каши!

– Сразу?!

– Сразу не позволят. Ежедневно по одной… Отступаешься?

– Нет!

Шарлотта Карловна ехала в карете матушки. Братьям дана была свобода.

Сначала смотрели в окна, и вскоре Михаил заснул. Николай крепился, и тут стало грезиться: матушка подает ему книгу за книгой, и он строит из книг вокруг себя башню. Книги его ужасают, все это надо прочитать, но он вдруг видит: в книгах закладки. И это – солдатики. Теперь он радуется обилию книг, достает солдатиков, строит из них каре.

– Павловское! – кричит Михаил.

– Да, приехали, – отвечает Николай, делая вид, что он думал, прикрыв глаза.

Когда выходили из кареты, сердце дрогнуло: матушка ведь не зря ехала в Павловское со страхом.

В 1803 году, вот уж почти полтора года тому назад, 10 января во дворце сутки напролет пожар убивал память об отце. Сбежавшиеся солдаты и крестьяне царское имущество спасли, но стен, потолков, полов не вынесешь.

Ехали в дождь. Трава, деревья, дорожки – все мокрое, небо серое, как мужицкий валенок. Вошли в вестибюль, и вот он, дом Солнца.

На стенах золотистый свет, бронзовые фараоны и жены их безмолвны, недвижимы, но не равнодушны. Николай сжал руку Михаилу.

– Они нас ждали!

Комнаты для их высочеств на северной стороне дворца, в покоях Павла Петровича.

Николай, войдя в свои апартаменты, тотчас выскальзывает за дверь и мчится в Греческий зал. Шестнадцать зеленых, облицованных мрамором коринфских колонн, огромная золотая люстра. В простенках каменные вазы темно-красного порфира. Золотые с черным кресла. Он садится в одиноко стоящее, как на трон. Если в этом кресле сидел отец, то оно самый настоящий трон. Зал совершенно прежний, будто и не было пожара.

Белые подсвечники между колонн на золотых цепях. Этого, кажется, не было, но зал огромный, света нужно много.

В настоящем Тронном зале Николай не задерживается. При отце не успели достроить и оставили… Зал, как прежде, сияет белизной, огромное круглое небо на потолке…

В Кавалерском зале – общество мраморных греков: отдыхающий сатир, нимфа, безрукая Афродита и прочие, прочие… Николай сел на стул возле сатира, затаился. Неужели эти мраморные люди такие же окаменелые, когда они одни? Помнят ли они отца? В этом зале он принимал. Перед императором Павлом Первым трепетали. Матушка все о доброте отцовского сердца, о нежной душе, но перед ним трепетали. Если перед царем не трепещут, он для царства ненадежен.

– Передо мной будут трепетать! – голос ударился о низкий потолок, о стены. Николаю показалось, мраморные люди, смотревшие в пространство, теперь смотрят на него.

В Кавалерскую вбежал Михаил.

– Тебя все ищут. Нас матушка ожидает.

Матушка приняла сыновей в новой, построенной Воронихиным комнате, в уютном «Фонарике». Золотистый паркет, стены голубовато-серые, серебристые. Серебристо-серые с голубым шторы, закрывающие три широких окна между белыми колоннами. Все это в круглой нише, свод ниши держат белые безрукие кариатиды. Стол красного дерева, с бронзовой отделкой. Два белых табурета на черных, с бронзой, ножках, два строгих белых кресла, тоже с черными ножками, с черными подлокотниками. На подлокотниках, будто руки, золотисто-серебряные массивные украшения. У окон четыре жардиньерки: черная оправа, синие стеклянные вазы. В вазах по одной гвоздике.

Целуя сыновей, императрица говорила:

– Благодарю за успехи в учебе, ну а то, что не дается теперь, одолеете, повзрослев. – Улыбнулась. – Павловское вы заслужили. Слава богу, оно возвращено к жизни.

Матушка взяла Николая и Михаила за руки, подвела к маленькому столику с иконой и крестом.

– Я хочу, чтобы вы знали, знали всю свою жизнь. Павловское – сама радость, сама ясность, сама чистота. О вашем отце молва хулительная, жестокая. Никого не оспаривайте, ибо это все ложь. Император был слишком честен и правдив для мира, где молитвы – словеса, а дела – служение князю мира сего. Павловское – душа, Павловское – сердце вашего отца. Все наветы на деяния императора, все мрачное и холодное, что говорят о Павле Петровиче, покажется вам смешным, когда перед внутренним взором вашим будет стоять Павловское. А теперь спешите к своим играм. Мы не были здесь два года, и Павловское, я это чувствую, исскучалось по этим мальчикам.

Они тотчас помчались к «Трем грациям». По главной аллее Собственного садика к беломраморному портику. Первой их встретила Минерва, она возлежала среди мраморных цветов на фронтоне.

Постояли, поглазели. Михаил показал на граций:

– Зачем эти бабы вазу держат? Она и без них на колонне!

– Ты лучше спроси, почему их голые задницы белые? – стараясь быть таким же остроумным, как брат, сказал Николай.

– У всех белых людей задницы белые!

– А у этих должны быть синие. Они всю зиму тут простояли. Но пошли, разрешим наш спор о кладе.

Клад – золотая монета, положенная два года назад под пяту грации.

– Ты пьешь кипяченое молоко, я ем манную кашу, – напомнил Михаил. – Ты под какую клал?

– У которой нога криво стоит. Там просвет меньше!

– А я у этой посмотрю, что спиной к озеру.

– Зачем? Я – помню.

Забраться на постамент было непросто, но Михаил опередил брата.

– Есть! – закричал он, доставая из-под ноги грации золотой кругляшок.

– Не может этого быть! – Николай взял монету. Червонец отца. На одной стороне равноконечный латинский крест, в центре креста римская цифра «I», а на другой стороне надпись: «Не намъ, не вамъ, а имяни Твоему». – Я клал монету не под эту грацию. Завел руку под пятку своей.

– Вот!

И под третьей грацией нашлась монета. Михаил захлопал в ладоши:

– Клад утроился, а посему мне не грозит есть кашу. Вышло не по-моему, но и не по-твоему.

– Кто-то видел, как мы клали монету! – Николай щурил глаза, он не мог понять, кто – шутник.

– Если бы видели, взяли… Произошло чудо!

Сидели, смотрели на огромный пруд.

– Мариентальский, – сказал Николай, и осенило: – Мариентальский – это же пруд Марии, пруд нашей матушки.

Басом одиноко вскурлыкивала лягушка.

– Лягушечий царь, – сказал Михаил.

– Ты хочешь послужить России? – спросил Николай.

– Хочу. Но что должно делать? Быть генералом?

– Должно победить зло!

– Зло?.. – Михаил тихонечко вздохнул.

– Зло, которое губит Россию.

Слушали лягушку.

– Зло – зло, а злоба зла похожа на козла! – засмеялся Михаил и спрыгнул с пьедестала голеньких граций.

Солдат и птаха

Птица разбудила Николая. Счастливые, ликующие посвисты. Открыл глаза – свет. Сердце наполнилось любовью, и он знал, что теперь важнее всего. Быстро умылся, оделся, поспешил в домовую церковь.

Завтра Вознесение, хор пел «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…».

Николай, боясь заглушить шагами пение, замер перед дверьми храма. Церковь невелика, на клиросах певчих помещалось немного, но голоса у всех – чудо.

– «Воскресый из мертвых», – пел хор, и в пении этом были слезы и счастье. Сердце у Николая дрожало. Дрожало, дрожало, и посыпалась капель из глаз, весенняя, любящая.

«Господи, – сказала душа. – Господи! Если ты подашь мне сил, я сделаю так, что вся Россия, весь народ станут горлом, поющим славу Тебе».

Переступил порог храма, а в храме священник, певчие и ни единого молящегося. И столько света!

Белый мрамор стен, алтаря не то чтобы пропускают лучи, но впитывают их в себя. Царские Врата – золотые, с золотым голубем Духа Святого. От голубя лучи. Дух Святой – само солнце. Солнце правды!

– «…Смертию смерть поправ», – пели оба клироса, и правда, правда наполняла храм. Слезы бежали дорожками, за ушами было мокро. Он не замечал этого. Он пел, и голос его, сливаясь с голосами певчих, был полон ликования, как у птицы, что пробудила его.

«Господи! Мой народ будет поющим!» – сказал Николай, умом утверждая сладкие призывы души, и в это самое мгновение над головою благословляющего Христа просияли ослепительные лучи, заходили, живые, подавая молящемуся сокровенную весть.

Когда сердце переполнено, хочется под небо.

Он вышел через внутренний Египетский вестибюль. Душа летела, и он побежал. Не куда-то, не к чему-то, а так… И очутился у одного из Старосильвийских прудов.

Цвела сирень.

Он снова ощутил себя в храме, в ином, в храме Бога. Небо, земля, вода. И опять один?

– Ах, ты, Господи! Ах, ты, Господи! – услышал Николай ласковый голос совсем от себя близко.

За кустами сирени стоял на коленях солдат. Большой, усатый, на широченной его ладони лежал птенец. Солдат подносил птенца к губам и пытался напоить слюной.

– Ну, что же ты, голубчик! Сердечко-то! Сердечко! Не бойся ты меня… Господи! – Солдат смотрел на дерево. – Где же гнездышко твое? А-а-а! Вижу, вижу!

Достал платок, положил на платок птенца, стянул сапоги.

– С богом! – Птенца за пазуху и полез по стволу не хуже крестьянского мальчишки.

Нехорошо подсматривать чужую жизнь, но Николай стоял не двигаясь, ожидая чего-то очень важного.

– Семейство-то! Семейство! – радовался солдат, заглядывая в гнездо. – Посажу тебя в серединочку, пусть братцы-сестры погреют. Смотри, роток пошире разевай, когда матушка с батюшкой корм принесут. А вот и они! Ухожу! Ухожу!

Проворно спустился наземь, осенил себя крестным знамением.

– Слава богу, птахе малой послужил. России-матушке ружьем да штыком, а птахе добром. Господи! Вот и вся польза от раба Твоего Николашки!

«Он тоже Николай», – обрадовался мальчик.

Солдат опустился на колени и стал молиться.

– Господи, ничего для себя не прошу! Сдюжил я, Твоим заступлением, полторы тысячи палок. Лекаря подлечили. Полтыщи осталось. Будет Твоя милость – не забьют до смерти. Выдюжу. О матушке моей молюсь, о рабе Ксении. До матушки верст небось тысячи две али все три. Ты, Господи, знаешь: мы оренбургские. Пятнадцатый год меня не видела. Старуха теперь. Сладчайший Ты мой, Милостивый, пошли ей легкую смерть, когда час ее придет. Свидеться – не прошу… Где ж там! Десять лет еще служить. – Солдат бил поклоны, касаясь лбом земли, и, прочитав «Отче наш», снова просил: – Господи, царя императора не оставь. Война грядет с французом. А француз никому еще не уступил, всех разит… Вместо палок-то послал бы Ты меня, Господи, на лиходея. От чужой пули помереть – слава, от своих палок – маета.

Снова принялся за поклоны.

Николай отступил к пруду, кинулся бежать. И очутился перед батареей.

Пушки стояли в ряд. Все на четырехколесных дрогах; для учения, знать, вывезли. Совсем новые, образца нынешнего, 1805 года: мортиры пятипудовые, двухпудовые. Знал, эти осадные пушки стреляют бомбами да брандкугелями – пожары возжигать.

Николай глядел на зияющие жерла смертоносных орудий, и в паху щемило. Помнил свой гатчинский позор. Тогда ему было шесть лет, уже на лошади ездил, а вот пройти вдоль дворца не смел. Боялся пушек, этих вот черных бездн.

Не уговаривая себя, не приказывая, взял и пошел перед фронтом, задерживаясь у каждого ствола, заглядывая в мрак смертоносных пропастей.

Вернулся во дворец счастливый: превозмог застарелый страх.

К нему подбежал Михаил:

– После завтрака нас ожидает, – он примолк и выговорил слово по складкам: – ки-не-зо-гра-фия. Кинезография!

Кинезография оказалась игрушечным театром, ящиком в бархате, с открытою сценой.

Показали Зимний дворец со стороны Невы, потом с площади. По площади мчались экипажи, скакали верхами офицеры, шли горожане. Купцы в шубах, медлительные, пройдут-пройдут – постоят, чиновники в мундиришках бежали вприскокочку, размашисто шагали крестьяне. Опять появилась набережная Невы. По набережной гуляли дамы с кавалерами, кавалеры при встрече друг с другом снимали шляпы, раскланивались, дамы делали ручкой. Проплыл по Неве боевой корабль с пушками… И вот уже леса, озеро, на озере лебеди. Стало темнеть, и вдруг на небо взошла полная луна, посеребрила дорожку на воде.

– Это как сон! – сказала матушка Мария Федоровна.

– Поэзия! – согласился Николай. – Хорошо бы сражение показать. С атаками пехоты, с бросками кавалерии, с огнем батарей.

– Упаси Господи! – всплеснула руками императрица. – Хоть бы в снах обойтись без войны, без военных.

А у Николая перед глазами встал как раз солдат Николашка с птенцом на ладони.

История вживе

На последних занятиях перед экзаменами Николай с учителем своим Ахвердовым изучали сражение, данное фельдмаршалом Румянцевым при реке Кагул. Николай нарисовал схему расстановки сил, русских и турецких. Турками командовал визирь Галил-бей.

Действия Румянцева приводили в восторг ученика и учителя. Армия Галил-бея насчитывала сто пятьдесят тысяч воинов при ста тридцати орудиях. Для удара с тыла, стремясь к полному уничтожению русского войска, спешило восемьдесят тысяч татарской конницы. Положение, казалось бы, безвыходное. Но Румянцев выделил десять тысяч солдат для прикрытия тыла, а сам очутился перед Галил-беем, имея всего двадцать семь тысяч бойцов и сто восемнадцать пушек.

Теперь, в Павловске, собрав крестьянских детей из окрестных сел и деревень, Николай решил разыграть Кагульскую битву.

Он – Румянцев, Михаил – генерал Олиц, а вот Адлербергу пришлось быть визирем Галил-беем. Ради исторической правды числом «туркы» в пять раз превосходили русских, но зато Николай отобрал в свое войско великовозрастных, почти уже мужиков. Вооружение – деревянные ружья, деревянные сабли и просто палки.

По сигналу трубы Румянцев приказал наступать. Пошли авангард Бауэра, дивизия Племянникова, дивизия Брюса и Репнина, конница Салтыкова и, наконец, Олиц вместе со штабом Румянцева. Турки должны были сидеть в окопах, но они высыпали навстречу, как горох. Окружили отряды русских генералов, бросались в схватки с дурацкой отвагою. Малым всегда лестно побить больших. Сражение превратилось в дикую деревенскую потасовку. Николай схватил за руку Михаила. Бежать – стыдно, оставаться среди дерущихся опасно.

И тут на лошади прискакали Мария Федоровна с офицерами охраны. Битва была немедленно прекращена, окровавленных повели к докторам.

На войну, даже в солдатики, последовал запрет. Товарищей по играм отправили в их семьи. Николая и Михаила матушка усадила за чтение книг.

Николаю предложено было осилить пятитомную историю сеньора Дон Кишота.

Погибло лето.

Вернулись в Петербург в разгар войны с Наполеоном. Впрочем, война была далеко, где-то в Пруссии, в Австрии.

Народ жаждал укрощения выскочки Бонапарта. От Александра, столь прекрасного лицом, столь мудрого на государственном поприще, ждали победы. Сокрушительной, очистительной. Французская революция, уничтожая вековые устои, развращала не только свой французский народ – народы.

В те дни перед решительными сражениями Россия боготворила своего государя. Александру не исполнилось еще двадцати восьми лет, но его провозгласили отцом народа.

Николай с бьющимся сердцем читал рескрипт царственного брата санкт-петербургскому главнокомандующему генералу Вязмитинову:

«Сергей Кузьмич! Со всех сторон доходят до меня известия о неоднократном изъявлении привязанности ко мне публики петербургской и вообще всех жителей сего любезного мне города. Не могу довольно изобразить, сколь лестно для меня сие чувство. Изъявите им от имени моего искреннюю и чувствительную мою привязанность. Никогда более не наслаждался я честью быть начальником столь почтенной и отличной нации. Изъявите равномерно всем, что единое мое желание есть заслужить то звание, которое я на себе ношу, и что все мои старания к сему одному предмету обращены».

В Петербурге у матушки Марии Федоровны был свой дворец, и Михаил с Николаем, жившие в Зимнем, снова играли в солдатики. Воевали с Наполеоном и всегда били француза, но всего через две недели после чудесного рескрипта Александра пришло сообщение об Аустерлицком сражении. Фельдмаршал Кутузов из-за разногласий с императором о том, где выгоднее встретить неприятиля, от командования был отстранен, а генерал Вейротер, австрияк, сторонник устаревших понятий о военном искусстве, угодил со всею армией в ловушки Наполеона.

Французов было меньше на тридцать тысяч, но разгром они устроили императору Александру и его генералам сокрушительный. Русские и австрийцы потеряли убитыми двадцать семь тысяч солдат, французы двенадцать.

– Почему мы разбиты? – спросил Николай Ахвердова, глядя генералу в глаза.

– Такова звезда Наполеона. Аустерлиц, ваше высочество, уже история. Бог даст, будет и на нашей улице праздник.

– Надо было слушать Кутузова!

– Кутузов старый лис. Не дал бы себя провести. На все воля Божия! В петербургских лавках что купцы-то говорят: «Биты, но не до смерти. В России народу на дюжину Бунапартов хватит».

– Багратион спас армию от полного уничтожения?

– Князь Петр Иванович храбрец отменный. Суворовский орел. Героев у нас, ваше высочество, много. Рассказывают теперь о солдате, одолевшем четверых французов. Те ему «Пардон!» – бросай ружье, значит, в плен пошли. Он одного хлоп из ружья, в упор, другого прикладом, третьего на штык, четвертый ноги унес.

Охота играть в солдатиков прошла. Всю зиму были в забвении. Война хороша победами. Славой.

Братья видели: Александр вернулся из похода померкший. Так-то вот историю вершить.

Экзамен с трюфелями

– Боже, не оставь! – Даже пятки дрожали от священного ужаса.

В креслах, взирая на «племя, жаждущее прославить Отечество дивными творениями и подвигами, достойными героев Эллады и Древнего Рима», сидела вся премудрая Москва, все ее величие и благополучие. Их светлости, высокопревосходительства, высокопреосвященство. Но торжеством правил граф Алексей Кириллович Разумовский, Попечитель Университета, Его Сиятельство, Господин Действительный Тайный Советник, Действительный Камергер и Кавалер Ордена Святого Александра Невского.

Старшие Перовские, Николай и Алексей, кончили курс и уже служат. Алексей, выпущенный из Университета полгода тому назад, в чине коллежского асессора взят в Петербург, в Сенат. Теперь очередь младших братьев изведать студенческих трудов. Льву весь этот страх Божий нипочем! Он слушает речи, он улыбается. Льву в сентябре шестнадцать – мужчина, а вот когда тебе целый год тринадцатый, а потом еще год тринадцать…

Василий косится на своих будущих товарищей по учебе. Он стоит рядом с братьями Чаадаевыми. Михаил, должно быть, одногодок Льва, Петр помоложе. Но лицо-то – на козе не подъедешь. Смотрит на зал, будто одаривает собой. Гордец из гордецов, а сердце почему-то тянется к нему. Что-то в его глазах: будто он, не учась, знает все сокровенное, все высшее.

Ужас на Василия обрушила ученость университетских преподавателей. Профессор права Стельцер речь произнес на латыни. Латынью дома занимались, но в речи профессора все слова были неизвестными. Немножко воспрянул, когда говорил профессор красноречия Алексей Федорович Мерзляков. Кто не знает песен Мерзлякова! А ведь молодой, речь русская, простая, да почему-то душа воспаряет. Лекция называлась «О духе, отличительных свойствах Поэзии первобытной и о влиянии, какое имела она на нравы, на благосостояние народов».

И снова трепетала душа, когда хор студентов пел латинские кантаты. В этом пении было что-то огромное, непостижимое бедным умом.

Великая музыка подготовила кульминацию торжественного собрания. Профессор эстетики Сахацкий вручил лучшим студентам Дипломы на ученые достоинства.

Первым был назван Дмитрий Облеухов – университетский Совет произвел студента в магистры.

Еще двое, Владимир Лыкошин и Александр Грибоедов, получили Дипломы кандидатов. Грибоедов, к изумлению Василия, был его одногодком, но успел уже закончить словесный факультет и теперь грыз науки права и юриспруденции.

Награды розданы, началось представление новых студентов МГУ. Все уже в синих мундирах с малиновыми воротниками, все готовы к своему счастью. Звучат имена: Иван Щербатов, Михаил Чаадаев, Петр Чаадаев, Иван Якушкин, Лев Перовский, Василий Перовский, граф Михаил Николаевич Муравьев, Артамон Захарович Муравьев, Муравьев Никита Михайлович… И каждому – шпага из рук профессора философии Рейнгарда.

Торжественное собрание продолжается. Ректор университета профессор римского права Баузе по уставу сложил с себя ректорские полномочия и передал Большую печать университета профессору статистики Гейму, избранному в ректоры на следующий академический год. Баузе сказал речь на латинском языке, Гейм на русском:

– Да будет свят в вашей памяти день 30 июня 1808 года, день, когда мировое знание открыло перед вами свою первую дверь.

Возрокотал орган, подаренный университету благотворителем Павлом Григорьевичем Демидовым.

Опять пошли награждения.

Павел Григорьевич, семидесятилетний старец, вручил лучшим ученикам университетской гимназии увесистые книги и пригласил сиятельную публику, профессоров, студентов, гимназистов на открытие университетского музея. И это тоже было диво: шесть залов, и каждый экспонат – чудо Творения.

Павел Григорьевич был известным путешественником, переписывался с Карлом Линнеем. Он дарил студентам свои коллекции, свою библиотеку, жизнь свою.

Осмотревши музей, Алексей Кириллович Разумовский сказал:

– Таких собраний и в лучших университетах Европы разве что единицы.

Василий глядел на экспонаты с восторгом, но мало что видел. Рука нет-нет да и ляжет на эфес. Шпаги, сабли были и в Почепе, и в Москве, но эта – иное. Эта шпага – звание. И мундир первый заслуженный.

Из университета, в разных каретах, разумеется, братья Перовские и благодетель их граф Алексей Кириллович вернулись в Горенки.

И тут выяснилось: в подготовительной суматохе торжественного акта профессора забыли принять вступительный экзамен у Перовских.

– Готовьтесь, – сказал благодетель, – профессора приедут завтра.

Как объять необъятное? Профессоров много, и всякий может задать вопрос.

Василий схватился почему-то за «Риторику» Аристотеля. Прочитал первый абзац: «Риторика – искусство, соответствующее диалектике, так как обе они касаются таких предметов, знакомство с которыми может некоторым образом считаться общим достоянием всех и каждого и которые не относятся к области какой-либо отдельной науки. – Вроде бы ничего сложного, но столько слов. – Вследствие этого все люди некоторым образом причастны обоим искусствам, так как всем в известной мере приходится как разбирать, так и поддерживать какое-нибудь мнение, как оправдываться, так и обвинять». Перелистнул несколько страниц. Прочитал о трех родах риторических речей. Тоска взяла, захлопнул книгу.

Профессора на следующий день прибыли к обеду. Поэт Мерзляков, Черепанов, читавший в университете всеобщую историю, Маттеи – профессор истории римской, философы Буле, Рейнгард, Каченовский, в те поры риторик.

Гостям показали дивный ботанический сад Горенок – великую гордость графа Алексея Кирилловича.

Растения для живой горенской коллекции в Сибири, на Урале, на Кавказе собирали известные европейские ботаники: Лангсдорф, Таушер, Гельм, Ландес. Две тысячи родов! Сад – вдохновенный труд профессора Стефани, ученых докторов Редовского, Фишера. В теплицах семи огромных корпусов росли, цвели, плодоносили редчайшие растения со всех континентов планеты. В оранжерее изумляли померанцы. Полтысячи деревьев.

Грунтовые сараи с растениями тянулись на целую версту, а в трехэтажном доме, где всякая комната отдельная сказка, помещались редчайшие гербарии, и среди них часть коллекций великого Палласа, автора двухтомной «Флоры России», путешественника, именем которого назван вулкан на Курильских островах, риф у Новой Гвинеи. В коллекции растения, открытые и описанные ученым, ископаемые останки буйвола, мамонта, волосатого носорога.

Осмотр чудес затянулся, и профессоров поспешили пригласить к столу. Обед был с шампанским, с трюфелями… За столом и вспомнили об экзамене.

Граф представил своих воспитанников.

Тотчас и вопросы были заданы. Профессор Черепанов экзаменовал старшего брата.

– Кто таков Аттила?

– Вождь гуннов, прозванный Бичом Вселенной, – ответил Лев. – В 451 году в Каталаунской битве народов Аттила потерпел поражение.

– Поражение? – поднял брови профессор.

– Так писано в истории. Поле битвы осталось за Аттилой.

– Ответ дипломата! – вынесли вердикт профессора. – Отменно!

Поднялся Василий.

– Вам приходилось держать в руках «Риторику» Аристотеля? – задал свой вопрос профессор Михаил Трофимович Каченовский.

Василий даже вздрогнул.

– Приходилось, профессор.

– Тогда, может быть, помните, из каких элементов слагается речь?

– Оратор, предмет речи, слушатель. Три элемента.

– Похвально. А что вы можете сказать о Наполеоне?

– О Наполеоне?! – опешил Василий. – Наполеон… угроза. Наполеон посадил одного брата в короли Неаполя, другого в короли Голландии. Самому ему будет мало Франции.

Каченовский поднял бокал.

– За младое поколение государства Российского!

Часть третья

Царь молод и всё молодо

Философия или молитва

– Не трясись, – шепнул Лев брату Василию, когда они, занявши места в аудитории, ожидали профессора Рейнгарда. – Что-нибудь да поймем.

К их изумлению, понять было просто: профессор одну за другой пересказывал притчи Диогена.

Афинский философ Антисфен, всех от себя прогонявший, не смог избавиться от Диогена. Антисфен замахнулся на упрямца палкой, но тот только голову склонил: «Бей. Но у тебя не найдется такой дубины, чтобы прогнать меня, пока у тебя будет что сказать». Так Диоген обрел учителя.

Что непонятного, если Диоген хвалил тех, кто затевал жениться и не женился, кто хотел отправиться в путешествие и не отправлялся, кто собирался посвятить себя государственной жизни и не посвящал, кто намеревался воспитывать детей и не делал этого, а также тех, кто был готов пойти в услужение к вельможам, но избегал даже общения в ними.

Больше всего Василию понравилась история про мальчишку, с которого Диоген брал пример. Мальчишка пил воду с ладони, и Диоген тотчас выбросил из своей котомки кружку: «Он превзошел меня в скромности жизни». Потом выбросил и тарелку, когда увидел, как мальчик, разбивши по неловкости миску, стал есть чечевичный суп, наливая его в углубление хлебного мякиша.

Рейнгард сыпал притчами, и все их хотелось запомнить.

Увидев у мегарцев овец, покрытых кожаными накидками, и голых детишек, Диоген сказал: «У мегарца выгоднее быть бараном, нежели сыном».

А ввернуть этакое в умном разговоре: «Диогена спросили, в какое время лучше завтракать. “Если ты богат, когда хочешь, – ответил мудрец, – если беден, когда можешь”».

Увы, притчи иссякли, и профессор стал говорить о кинизме, о кинизме гедонизирующем, о гигантской битве за понятие бытия, об эгалитарной этике киников.

В перерыве между лекциями к Василию подошел Петр Чаадаев.

– Какое детство – эта университетская философия! Разве мы дойдем за два года до мыслителей, чьи идеи необходимы сегодня: до Штиллинга, Эккартсгаузена, Бема, Сен-Мартена. Я уж не говорю о Фесслере. С Антисфеном, Диогеном навряд ли мы сможем стать сподвижниками Астреи! Для возвращения на землю сказочно-вдохновенных времен надобны не сказочки, но знания, созидающая мысль времен. Нам, нашему поколению внедрять новую гражданственность – иначе зачем жить! А сколько нужно сил для преобразования духовенства! Оно ведь в России и поныне лапотное.

«Зачем он меня избрал для такого разговора? – ужаснулся Василий. – Вон Лев. Лев читал и Бема, и Сен-Мартена».

Чаадаев смотрел вопрошающе, не отмолчишься.

– Я думаю, цель университета заложить в нас систему, – сказал Василий не очень уверенно. – На прочной основе можно возводить и дворец, и хоть саму башню Вавилонскую.

Чаадаев улыбнулся без высокомерия, скрестил руки на груди, задумался.

– В России все затеи высокого разума упираются – в избу. Изба, топящаяся по-черному – это в девятнадцатом-то веке! – вот наш камень преткновения. – Посмотрел серьезно, просто. – Вы понимаете, я понимаю, вся думающая Россия понимает – дело не в самой избе, а в причинах ее столь несокрушимого существования.

Василий снова перепугался: о чем он, этот умник? И, слава богу, перерыв кончился.

По дороге домой Василий спросил брата:

– Ты не помнишь, кто это – Астрея?

– Звездная Дева. Правила миром в золотой век человечества. Ей давно уже нет места на земле.

От университета до дома не близко, но шли пешком.

Переждать осенние хляби граф Алексей Кириллович переехал в свой роскошный московский дом неподалеку от Немецкой слободы.

На самом-то деле расстался с ненаглядными Горенками ради воспитанников, чтоб им было удобнее добираться до университета.

Дома Василия ждала и дождаться не могла сестрица Аннушка. Ей нужно было поделиться радостью. Приближалась Казанская, а на Казанскую Анны – именинницы. Приезжавший к воспитателю брат его Лев Кириллович подарил своей любимице сережки с синими камешками.

– Вася, ты уже отучился? – Глаза у Аннушки сияли, словно ей хотелось сказать что-то удивительное.

– Как отучился? Я только начинаю учиться!

– Я про сегодняшний день! – надула губки, но тотчас тряхнула головкой, и Василий увидел:

– У тебя серьги новые!

Аннушка запрыгала, захлопала в ладоши:

– Сапфировые!

– Можно? – подставил ладонь под сережку. – А я смотрю и не понимаю: глаз, что ли, у тебя прибавилось?

– Прибавилось! – Аннушка благодарно чмокнула брата в щеку и убежала.

Сестрице было девять лет, а уже красавица.

Перед обедом воспитатель позвал студентов к себе в кабинет. Встретил вопросом:

– Что познали за сей день в стенах храма науки?

Отвечал Лев:

– Читали и переводили латинские тексты с профессором Стельцером, Мерзляков разобрал первые песни «Слова о полку Игореве», а у Рейнгарда слушали лекцию о философах киниках.

Алексей Кириллович перевел глаза на Василия.

– Философия не затрудняет?

– Философия – понятна, термины трудные.

Алексей Кириллович засмеялся:

– До терминов у философской братии охота превеликая. Из трех сосен такую дебрю возведут – не продерешься.

– Студенты говорят, было бы интереснее слушать философию Штиллинга, Экка… – Василий смутился. – Экка…

– Эккартсгаузена…

– Еще Фесслера! – вспомнил Василий.

– Кто же у вас такой знаток европейской новейшей мысли?

– Чаадаев.

Граф сидел, поджав губы, прикрыв веками глаза.

– Это все о том, что Дева Астрея вернется… Рай на земле, сплошь охваченной просвещением, возможен. – Граф посмотрел на сыновей прямо и строго. – Се – чаянья масонов… Вашему брату Алексею я запретил вступать в какие-либо ложи. Этот мой запрет и на вас налагаю.

Вышел из-за стола, открыл книжный шкаф.

– Спасительней для души и для жизни полезнее, – вручил книгу Льву.

Василий потянулся посмотреть.

– Это, мой друг, «Сокровище духовное, от мира собираемое». Святитель Тихон Задонский! – Граф прошел за стол, сел. Сердито сложил «Санкт-Петербургские ведомости». – Императоры встречаются в Эрфурте. Великий князь Константин, фельдмаршал граф Толстой, обер-прокурор Синода князь Голицын, Трубецкой, Гагарин, Шувалов, Ожаровский… Сперанский, разумеется, – весь цвет начальствующей России, а вокруг Наполеона – короли, короли! Баварский, Саксонский, Вюртембергский, Вестфалийский. Маршалы, маршалы, маршалы!.. Очередная комедия, устрояемая ради мира, и, стало быть, война уже на пороге! – снова посмотрел на Льва, на Василия. – Я желаю, чтобы вы явились на службу государю и Отечеству – русскими кровью и головой. В церкви давно были?

– В воскресенье, – сказал Василий.

– Будьте милостивы, уделите Господу еще денек-другой на неделе.

Отпустил от себя сурово, но когда они уже отворили дверь кабинета, крикнул:

– Я вами доволен!

Бал

Страшный неприступностью наук университет становился счастьем. Книги, книги, заумные лекции профессоров, мудрования студенческих споров. Все чувствовали себя избранными, кастой. А молодая жизнь брала в свой счастливый оборот надутых дуралеев: будила чувства, желания.

И вот он, первый бал! Ты уже не подсматривающий мальчик, ты – частица дивного действа. Конечно, не из первых, не фаворит, зато сам по себе.

Бал в Дворянском собрании. Целую неделю на Кузнецком мосту возле магазина мадам Обер-Шальме, Москва мадам по-своему зовет – Обер-Шельма, толпы господ, переулки заставлены каретами. Всякая дама желает быть метеором, ослепить хоть на одну ночь, но так, чтоб и внуки помнили… Деньги тратятся сумасшедшие, для кого-то разорение, но и надежда.

Братья Перовские фраки и панталоны пошили у самого Занфтлебена.

Подкатили на графской карете – сам распорядился. Когда поднимались по лестнице, Василий чувствовал: все жилочки в нем щемят и трепещут. Но когда вдвоем, о себе думаешь меньше. И другое чувствовал: как легко ногам, как невесома одежда, глаза, однако ж, смотрели плохо.

Дамы в кружевах, как в пене, но пены этой – половодье. Не лица – сияние улыбок, не господа, не сударыни, – мундиры, фраки, голубое, розовое, ослепительные просверки бриллиантов. И вдруг из водоворота – живой мрамор женских плеч, алый ротик…

«Как же я это переживу!» – ужасался Василий.

Они стояли со Львом у колонны. Лев он и есть Лев – осматривался, как бывалый человек.

– А поджилетники у многих из турецких шалей.

– Что?! – не понял Василий.

– Так, чепуха! Ты посмотри, это же лавка драгоценностей. Направо, направо! А годков-то даме под восемьдесят… А кто же это? Бывает же такое! Шахеризада!

Василий переводил глаза вправо, влево, но видел пену, просверки.

– Козлов! Это же Козлов – лучший танцор Москвы! Легенда!

– Был лучший! – Возле братьев Перовских, смеясь, остановился Артамон Муравьев, сокурсник. – Посмотрите-ка сюда, да не через залу. Поближе, поближе! Узнаете?

– Чаадаев!

– Вот именно! Петр Яковлевич! Нас ждет захватывающий поединок ног и поз. Козлов повержен, возможно, не будет, но двоевластие я вам обещаю твердо.

Чаадаев, как бог Аполлон, спустившийся с Олимпа, только телом был здесь. Высокое чело излучало свет, в глазах – бездна. Чудилось, среди кудрей прекрасных, но и очень строгих, вот-вот просияют звезды.

– Уж такой умный, а ведь дурак, – шепнул Лев Василию на ухо.

Артамон потащил Льва знакомить с кем-то нужным, и Василий остался посреди человеческого моря в полном одиночестве.

– Кадриль! Кадриль!

Танец был из самых новых, очень забористый, но Василий не то чтобы пригласить даму – с места боялся сойти. Ему казалось: он на острове, а кругом вихрь погибели.

– Батюшка, да слышишь ли ты меня?

Перед ним стояла дама, должно быть, из благополучных, но совсем уже бабушка. Бабушка очень хорошо улыбнулась и, чуть придвинувшись, сказала:

– Не откажи, голубчик! Поди потанцуй с моей Прасковьюшкой… Головой-то не крути, упаси Господи, увидит, что я способствую, осердится. В розовом, молоденькая. Мы брянские. В Москве в гостях, мало кого знаем.

Василий поклонился.

– Ты, голубчик, не сразу лети-то! В обход! – напутствовала брянская барыня.

Послушно прошел за креслами сидящих, и вот оно – розовое.

Черные глаза устремились на него с отчаяньем. Бездна испуга, океан благодарности. Розовые персты, розовое личико…

Как они плясали! Он любил ее, все еще очень плохо видя, он любил ее бабушку, весь этот зал, захваченный ликующим танцем, все человечество!

Когда они сближались, улавливал ноздрями изумительный запах ее тела, ее дыхания. И уже потом, уже лежа в постели, под утро догадался наконец – так пахнет на лугу сено, дождь…

Танец кончился. Она одарила его радостным взглядом, а бабушка – движением бровей.

Открытие чуда состоялось. Кавалеры углядели очаровательное создание и – в очередь. Впрочем, партнера брянской сударыньки тоже приметили.

– Красавец!

– Уж очень молод!

– Через год-другой дамы возьмут в оборот добра молодца. Перовский?.. Сын графа… Незаконный, разумеется.

Василий, не зная, куда деть себя после радости кадрили, не видя брата, знакомых, побрел по залам. И вот они, столы зеленого сукна. Игра!

Боже мой, сколько у людей золота! На одном столе – грудой. Будто искуситель зачерпнул шапку-другую да и высыпал на середину сукна для задора, для погибели.

На соседнем столе и золото, и ассигнации. Мимо Василия прошел молодой человек, беспечно разглядывая ногти на руке. Кто-то сказал: «Проиграл двадцать тысяч, а доходы его – тысчонки две-три… годовых».

Василий чуть было не расплакался. Этот, разглядывающий ногти, эти – разорившие человеческую жизнь, да что жизнь – семейство.

Выбежал в залу и наткнулся на Артамона.

– Еле нашел тебя, хочу познакомить с одним чудесным семейством. – И вдруг спросил: – А ты знаешь, почему на афишах перед фамилиями иных актеров стоит буква «г» – господин, а перед другими букв нет?

– И вправду, где есть, где нет, – вспомнил Василий. – Я не задумывался.

– Отсутствие «г», милый друг, означает только одно – раб. Актеры без «г» – крепостные люди.

– Господа, позвольте озадачить вас нижайшею просьбою! – К ним подошла строгая, должно быть, в чувствах расстроенных, очень красивая дама.

– Молодые люди, одолжитесь пригласить на мазурку моих племянниц.

Девица, доставшаяся Василию, плосколицая, плоскогрудая, и среди дурнушек-то дурнушка, в танце была – чудо. Держалась царицей, выступала – только держись, превращалась в вихрь, в огонь, когда музыка пламенела. Такой даме хоть каблучок отстреливай, как заведено бывало у шляхтичей Речи Посполитой.

«К Анюте под юбку нынче залезу!» – решил Василий, думая о кухаркиной дочери, о глазастой, с ямочками на матовых щечках, с двумя налитыми колобками за пазухой.

После Эрфурта

В ноябрьскую непогодь в России гром не гремит, молнии не блещут. Но в 1808 году в Павловске электрические искры проскакивали меж людьми, тучи громоздились в умах. Сии грозы для Отечества нашего наихудшие. От таких гроз Русская земля волнами ходит.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна смотрела из окна на сыновей. Ехали конь-о-конь, Николай что-то показывал Михаилу, тот смеялся, запрокидывая голову, а дождь, должно быть, омерзительный, вперемежку со снегом, поливал их и посыпал. Оба без верхнего платья, в мундирах. Мария Федоровна смотрела на младших сыновей с удовольствием: ее дар – растить императоров и солдат. Ни Александр, ни Константин детей иметь не могут. Александр старше Николая на девятнадцать лет. К Николаю перейдет престол.

Мария Федоровна поднялась из своих покоев на первом этаже дворца – поговорить с дочерью, да засмотрелась на сыновей, а думала о старшем. С огнем Александр играет, с огнем!

Екатерина Павловна вышла из своих покоев, увидела мать.

– Вам не холодно от окна?

Мария Федоровна показала на Николая и Михаила:

– Им же не холодно.

– Я, глядя на братцев, покрываюсь мурашками…

– А старший ваш брат? Вы помните прошлогодний декабрьский смотр? Шестнадцать градусов мороза, а Его Величество два часа в одном мундире, почти не двигаясь!

– Я умирала от ужаса!

– Сердце мое, вам же самой быть государыней. И это, – показала глазами на сыновей, – моя материнская гордость. Я ращу моих сыновей – царствовать. Мы живем в железный век, сердце мое. Царствовать без войн – невозможно.

– Матушка, позвольте быть у вас, ибо я обдумала данное мне предложение, – поклонилась Екатерина Павловна.

– Через час.

Марии Федоровне не захотелось признаться, что она сама шла к дочери для этого самого разговора.

Для объяснения им хватило бы двух слов. Одно слово сказала бы дочь, другое – мать. Но Мария Федоровна не терпела ничего «свойского».

Меньше месяца тому назад император Наполеон, прощаясь, обнимал императора Александра почти родственно. Встреча в Эрфурте могла стать судьбоносной для мира. Это была трудная встреча. Наполеон треуголку свою бросал оземь, не сумевши уговорить Александра идти войной на Австрию, но он же со всею искренностью поверял «другу» боли и тайны своего сердца.

– Я нуждаюсь в покое и стремлюсь лишь дожить до того момента, когда можно будет безмятежно отдаться прелестям семейной жизни, – изливал сокровенное Наполеон. – Увы! Обычное для всех счастье – не для меня. Без детей нет семьи, а разве я могу их иметь! Жена старше на десять лет. Я прошу простить меня! Все, что я говорю, может быть, и смешно, но я следую движению своего сердца, а оно радо излиться вам.

То был зачин. Затаенное Наполеон высказал Талейрану:

– Судьба предписывает мне ради спокойствия Франции дать развод Жозефине, ибо я должен основать династию. Принцессу надобно избрать среди старых монархий Европы. У Александра две сестры, старшей двадцать лет. Это мне подходит.

Двадцать лет было Екатерине Павловне.

Готовясь к разговору с матерью, она добрых полчаса простояла перед зеркалом.

Бонапарт, без сомнения, адское исчадье, и вот она – великая княжна – очередной его приз, еще одна его победа над обросшей мхом «старой» монархией.

Она смотрела на себя веселыми глазами и не могла изобразить «жертвенности». Во взоре, в осанке. Перед матушкой нельзя допустить даже намека на отчаянье, тем более выказать притворство покорности. Синие глаза блистали со стекла торжествуя. Быть дочерью императора, ее высочеством – Божья милость, но быть повелительницей мира – разделить судьбу человека, чья жизнь запечатлена на скрижалях Вечности, – выбор.

Она прикрывала веками глаза и видела Александра и Бонапарта на конях, впереди солдатских колонн, уходящих за горизонт. Индия, Китай… Что там еще? Персия, Аравия, черная Африка. И над всем медальон с двумя профилями: Бонапарта и Александра. Франция и Россия. Ее потомство, ее сын – это возможно, ибо Александр бездетен – соединит две империи в единую, и наступит царство Вечного мира.

Она все еще стояла перед зеркалом, не смея посмотреть в свои же глаза: на сумасшедшую свою радость.

До аудиенции четыре минуты – матушка не терпит неточности. Екатерина Павловна взяла было флакончик духов, любимых матерью, – и отставила. Сняла колье – подарок Александра. Потянулась к томику Жанлис… Тоже лишнее. Господи! Еще целых три минуты. Сойти на первый этаж – десять секунд.

Помолиться надо!

Перекрестилась на икону.

Села на краешек стула. Поднялась. Пошла.

Глаза матери и дочери одного цвета: два синих океана потекли друг к другу и замерли, стена перед стеной.

– Государыня! – голос Екатерины Павловны дрогнул. – Ради благоденствия династии нашей, ради спокойствия России и мира я охотно жертвую собою. Я не Юдифь, пришедшая в шатер Олоферна для веселия, но запомнившая, где у господина положен его меч. Я исполню свой долг верно и честно.

Мария Федоровна молчала. Она все поняла. Нежные губы, обезоруживающие доверчивостью, вытянулись в жгуты.

– Вы, слава богу, не Андромеда, дочь моя. Наш Александр тоже, слава богу, не безвольный Цефей, а посему не будет жертв и всеобщего нашего унижения. Да, мезальянс блистательный, но вашей руки просит не один Бонапарт. Вашей руки просит принц Гольштейн-Ольденбургский.

Екатерина Павловна опустилась в глубоком поклоне.

– Я счастлива, матушка.

Принц заикался, был несколько прыщав, по молодости, должно быть.

– Государь ставит принца генерал-губернатором Твери. Я полагаю, со свадьбой откладывать нельзя.

– Венчаться можно сразу после Крещения.

– Да, сразу после Крещения! – согласилась Мария Федоровна.

Прощай, Париж, здравствуй, Тверь. – Екатерина Павловна улыбнулась. Матушка подошла к дочери, поцеловала. И вздохнула: гора с плеч.

Объятия с Наполеоном в Эрфурте Александру в Петербурге не простили. Слишком много пролито русской крови. На Государственном совете граф Строганов высказал протест политике сближения с Францией. И был поддержан.

Мария Федоровна, узнавши о речи Строганова, пришла в ужас. «Вы потеряете Вашу империю и Вашу семью, – тотчас написала она Александру. – Остановитесь! Еще есть время. Послушайтесь голоса чести, просьб и молений Вашей матери!»

Прямосердый фельдмаршал граф Петр Толстой тоже предупредил Александра: «Берегитесь, Государь! Вы кончите, как Ваш отец».

Но ведь и французы были против эрфуртских «братских» переговоров Наполеона и Александра.

На тайной встрече Талейран высказал русскому императору неодобрение от имени скрытых противников Наполеона: «Государь, зачем вы сюда приехали? – Талейран делал вид, что даже слов не выбирает. – На вас пала задача спасти Европу, и вы можете достичь этого, лишь возражая во всем Наполеону. Французский народ цивилизован, а его властелин – нет. Властитель России цивилизован, а народ его – нет. Поэтому властитель России должен стать союзником французского народа».

Спасти Европу – обрести лавры еще более значимые, нежели лавры захватчика и узурпатора. Однако ж победы Бонапарта – аргумент во всяком соглашении весомейший.

У Александра не было мужества говорить «да» и «нет». Матушке он писал, объясняя «дружбу» с Наполеоном: «Сохранить свое единение с Францией… иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства, наши силы». Сомневался, что империя Наполеона может рухнуть внезапно, по воле Провидения, а посему избирал тактику выжидания.

Талейрану, на предложение выдать замуж за Наполеона вошедшую в возраст сестру, Александр ответил почти искренно:

– Моя мать сохранила над своими дочерьми власть, которую я не вправе оспаривать. Я могу попытаться на нее воздействовать. Возможно, она согласится, но я все же не решаюсь за это отвечать.

Александр знал, сколь яростна и непримирима ненависть его матушки к безродному Наполеону, с которым он подписал тайный союз о нерушимой дружбе.

Господь этой дружбы не желал. В Эрфурте Наполеон страшно закричал во сне и проснулся в поту: медведь разорвал ему грудь и жрал его сердце.

Китайские розы

Матушка Мария Михайловна встретила своих студентов радостью.

– У нашего Алеши – новая книга! Напечатали его лекции, кои он прочитал в университете. Благодетель Алексей Кириллович превесьма доволен. И книгою, и тем, что посвящение писано братцу его, Льву Кирилловичу. Приказывал, как приедете, чтоб в розарий поспешали. Китайские розы зацвели.

Алексей Кириллович, увидевши спешащих к нему сыновей-воспитанников, поднял руку с книгою.

– Ваш брат приветствует вас. И мы тоже! – поклонился, указывая на стену, оплетенную розами. Цветы на темной зелени белоснежные. Может, и простоватые – на цветущий шиповник похоже.

– Запах! – предупреждая недоумение, поднял перст благодетель. – Вы запах слышите?

– Грушами пахнет! – Василий даже покраснел.

– Грушами, милый дружочек! Именно грушами… Сказывают, на обеде у нового посла Бонапарта маркиза Коленкура – пардон, пардон! – он уже ведь в герцоги скакнул, герцог Виченцский! – императору Александру Павловичу поднесли семь груш, по триста франков каждая дуля! А у нас в Почепе таких-то груш – десять десятин, да вот и розы – грушами пахнут.

Рассмеялся, взял Василия за руку, повел в другой конец розария, к белопенному от цветов кусту.

– Потрогай! Смелее, дружочек, смелее! Ах, поколоться страшно? Ну, как? Изумлен? Красавица, и без шипов! Тоже китаяночка. Дитя Кантона. Директор королевского парка Кью Джозеф Банек только в прошлом году добыл сию диву, а у нас уже и прижилась, и цветет со всею беззаботностью.

Алексей Кириллович был в восторге от своих китайских роз, смотрел на воспитанников с ласковой насмешкою.

– Ну, ваши товарищи все навострились в Бонапарты?

Лев поклонился благодетелю учтиво, но сказал с непреклонностью в голосе:

– Среди тех, кого мы знаем, немало здравомыслящих, для коих само имя Бонапарт – ненавистно.

– Но каков, однако ж, пример! Из капитанишек – в императоры! А каков аппетит! Скушал Парму с Тосканией, Ватикан с Римом, а теперь уж Испанию жует! И какая щедрость! Нам Швецию по дружбе предлагает. Забирайте, чужого не жалко. – Алексей Кириллович сердился, а у Василия сердце подрагивало от радости: благодетель говорит с ними, как со взрослыми. – Передали мне нынче слова нашего государя, кои он сказал мсье Коленкуру. В Индию, мол, так в Индию. Россия сама Восток. Но поход для нас немыслим без Константинополя и проливов. Сама география хочет, чтобы я владел сим провинциальным городишком на краю моей империи, ибо если он будет принадлежать другому, то я уже не буду чувствовать себя дома в своей же стране. А ведь то, что у меня есть ключ от своего дома, не доставляет неприятностей другим. Император это подтвердит.

Замолчал, смотрел на сыновей заблестевшими глазами.

– Бонапарты за славу свою платят жизнями юношества. Ваш брат Алексей меня радует. Не прельстился на эполеты, ищет в службе не чинов себе, но пользы Отечеству… У Алексея изумительное свойство: все, что приобрел для себя, обернуть на пользу общественную. Ну, выучил немецкий язык, и читай Гёте, Канта, Гегеля, а он «Бедную Лизу» перевел. Во-первых, высшая штудия, а во-вторых, пусть немцы нашего блюда отведают. Лиза-то Вертеру чем не пара? Ну, с богом! – поцеловал обоих в головы, легонечко оттолкнул от себя. – К делам, господа!

И когда они пошли, окликнул:

– Я что хотел сказать-то! Не войною жив человек. Трудами! – подбежал, смотрел в глаза то Льву, то Василию. – Впитывайте в себя достойное! Да профессоров-то не держите за дурней. Молодые горазды дурить. Помните ли, как отблагодарил царь Филипп Аристотеля за учение Александра?

– Разрушенный город Стагиру заново построил, – быстро сказал Лев. – Аристотель был родом из Стагиры.

– Ах, как бы я хотел сыскать Аристотелей для вас, для юношества. Но ваш Мерзляков – тоже голова. Ступайте, ступайте! Девятая книжка «Вестника Европы» сегодня пришла. Там дивный подарок от Жуковского. Сами увидите.

В журнале нашли «Людмилу». Подзаголовок – «Русская баллада».

Прочитали вслух. Поэма про жениха-мертвеца, но стихи легкие, ритм завораживающий – журчащий ручеек. Поразила картина природы:

Вот и месяц величавый

Встал над тихою дубравой;

То из облака блеснет,

То за облако зайдет…

Пение сердца. Господи, как просто!

– А Жуковский-то нашего поля ягода, – сказал Лев. – Незаконнорожденный. Я вчера у Загряжских был. Наталья Кирилловна сказывала: матушка Василия Андреевича – самая настоящая турчанка. В гареме жила.

– Так-то вот! И турок, и сукин сын, а стихотворцев лучше, чем он, в Москве нет! – возликовал Василий.

– Вот и я говорю, – улыбнулся Лев. – Какие лета у Жуковского? Двадцать пять! А «Вестник Европы» ведет не хуже, чем Карамзин.

– А в каком он чине?

– Ты лучше спроси, в какой он славе!

Василий резко захлопнул журнал.

– Жуковский – книжная душа, а нам с тобой каких чинов ожидать?

– Бог даст – и будут! Чины, звезды! – Льва словно бы и не волновало, что отец их, дворянин Перовский, – плохо придуманный миф.

Любовь и слово

Сколько нежных сердец приворожил автор «Людмилы»! История мрачная, загробная, однако ж рассказанная ко времени. Во многих домах не дождались суженых и после Аустерлица, и резни под Эйлау, где полегло двадцать шесть тысяч русских воинов, под Фридландом – пятнадцать тысяч убитыми. Жуковский учил любви, неведомой в России. Быть верною встающему из гроба – ужас! Кровь стынет, но какова любовь!

Василий Андреевич и сам в ту пору летал под небесами от любви. Его любовь была трепетная и недоступная. Тайна двух сердец.

Он любил Машу Протасову, свою племянницу, свою ученицу. Журнал принял ради любви – бежал из Белёва.

Просить Машиной руки у Екатерины Афанасьевны? Глянет – и окаменеешь.

Екатерине Афанасьевне не чепец бы носить, а шелом. Прирожденная поленица-богатырша. Прошлым летом весь Белёв изумила силою духа своего.

Случился пожар в церкви, а в погребе – сорок бочонков с порохом! Все оцепенели, а Екатерина Афанасьевна взяла полицмейстера за грудки да и встряхнула:

– Отворяй тюрьму. Сорок арестантов сюда!

Тюрьма, слава богу, поблизости, скоком на телегах туда-сюда. Доставили братву.

– Всем будет снисхождение! – объявила Екатерина Афанасьевна. – Выноси бочки!

Пламя из окон языки показывает, алтарь запылал: у героев ноги к земле приросли.

– Не робей! Я, баба, и то не боюсь! – И в погреб, арестанты за ней.

Повыкатывали бочата, да с горы, в Оку. Тут и пыхнула церковь огненным столбом.

Екатерину Афанасьевну губернатор приезжал благодарить, а в Белёве Протасову бояться стали. Экая ведь силища-то! В огонь пошла да ведь и вышла.

Не смея подступиться к матушке Машиной, Василий Андреевич стихами лелеял свою любовь:

Беру перо – им начертать

Могу лишь имя незабвенной;

Одну тебя лишь прославлять

Могу на лире восхищенной:

С тобой, один, вблизи, вдали.

Тебя любить – одна мне радость;

Ты мне все блага на земли;

Ты сердцу жизнь, ты жизни сладость.

Пьяному море по колено, а влюбленному так по щиколотку.

И Василий Андреевич кинулся защищать… народ. Напечатал в журнале статью «Печальное происшествие». Укорял крепостников в похищении свободы у крестьян и дворовых людей. «Просвещение должно возвышать человека в собственных его глазах, – а что унизительнее рабства?» – округлостью фразы скрашивал свой праведный гнев.

Помещики по прихоти иным слугам дают образование, приучают к господской жизни, а потом указывают несчастным на их место – в людской.

Приводил надрывающие сердце примеры. Живописец из крепостных после смерти друга-господина достался в наследство крепостнику иных понятий на право распоряжаться человеческими судьбами.

«Теперь этот человек, – сокрушался Жуковский, – который прежде принимаем был с отличием и в лучшем обществе, потому что вместе со своим талантом имел и наружность весьма благородную, – ездит в ливрее за каретою, разлучен с женою, которая отдана в приданое за дочерью господина его…»

Любовь в разлуке удесятеряет духовные силы. Василию Андреевичу мало было его журнала. Он принялся изучать «Слово о полку Игореве». Уже и зачин был написан:

Не прилично ли будет нам, братия,

Начать древним складом

Печальную повесть о битвах Игоря,

Игоря Святославовича.

Начаться же сей песне

По былинам сего времени,

А не по вымыслам Бояновым —

Вещий Боян,

Если песнь кому сотворить хотел,

Растекался мыслию по древу,

Серым волком по земле,

Сизым орлом под облаками.

В синий вечер, когда земля покрывалась первым снегом, встало перед ним Мишенское, матушка, еще молодая, огнеглазая, суроволюбящая Мария Григорьевна, девицы дворовые… И что-то такое родное было в тех давних запахах, в той деревенской жизни…

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали:

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали.

Написал и задохнулся от любви. К России, должно быть.

Снег пололи; под окном

Слушали; кормили

Счетным курицу зерном;

Ярый воск топили…

Вскочил, встал возле окна, вспоминая, как еще гадают. Побежал в комнату к Максиму, к рабу своему.

– Что перед Крещением у девиц бывает?.. Воск топят, снег полют, башмачок кидают… Что еще?

Супруга Максима смотрела на барина, как на дитя.

– Перстеньки в воду кладут.

– Верно! А что еще?

– Кладут вещицы под блюда, а то и в чашу с водой, тянут наугад и поют:

Плывет чашечка из-за морья.

Куда приплывет, тут и расцветет.

Кому вынется, тому сбудется,

Не минуется! Слава!

– Как же я забыл?! Тому сбудется, не минуется… Благодарю.

Убежал счастливый. Тотчас и закончил строфу:

В чашу с чистою водой

Клали перстень золотой,

Серьги изумрудны;

Расстилали белый плат

И над чашей пели в лад

Песенки подблюдны.

Ликовал. Как просто! Как удивительно хорошо! По-русски, Господи!

И как же грустно стало. Строил дом ради какой-то новой, своей жизни, ради матушки. А матушка недели в доме не усидела. Умчалась Марию Григорьевну навестить… И пошло: денек-другой в собственных хоромах, неделю-другую у Марии Григорьевны.

Уже и покупатель на дом есть. Вывезет матушка не прижившееся барахлишко в конуру свою – и страница домовладения перевернута. Матушку можно понять. Всю жизнь при Марии Григорьевне. А Марии-то Григорьевне за восемьдесят. Грех ее оставить. Крутой человек, да ведь добрейший.

Отвлекая себя от горестей своих, взял только что вышедшую из печати книжицу Дмитриева «Путешествие N.N. в Париж и Лондон, писанное за три дня до путешествия». Василий Львович Пушкин попал на язычок Ивану Ивановичу.

Друзья! Сестрицы! Я в Париже!

Я начал жить, а не дышать!

Садитесь вы друг к другу ближе

Мой маленький журнал читать;

Я был в Лицее, в Пантеоне,

У Бонапарта на поклоне;

Стоял близехонько к нему,

Не веря счастью моему…

Весело, легко. Не обижая, но весь Василий Львович – вот он.

В каких явлюсь к вам сапогах!

Какие фраки! Панталоны!

Всему новейшие фасоны!

Какой прекрасный выбор книг!..

Читал, улыбался и… – взял свой лист:

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали…

Та же естественность речи, та же безыскусная простота – новая поэзия в самом воздухе России. Должно быть, грядет опрощение жизни сословия, почитающего себя за высшее. Спрятаны в чуланы парики, царь на пирах сидит не за отдельным столом, нет прежних выездов, когда за боярином следовало до тысячи слуг. Царь прогуливается по Петербургу без свиты, пеший, с одним-двумя офицерами. Каждый петербуржец может увидеть гуляющего императора.

Но что есть движитель опрощения? Идеи просветителей, того же Руссо, революция, заставившая признать гражданина ровнею перед Отечеством их сиятельствам и даже Их Величествам? Или же все-таки микроб опрощения, вернее сказать, естественности – в слове? Если мир создан Словом, Слово движет жизнь. Так, может быть, употребление французского тормозит мистическое преобразование жизни в России. Этакая плотина, перегородившая естественное русло.

Василий Андреевич поискал силу, какая могла бы перебороть порок пренебрежения языком своего народа. Такой силы не было. Разве что – поэзия!

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали… —

прочтете, господа, и повторите, и дети ваши прочтут.

Острослов

Весь январь 1809 года для Петербурга был сплошным праздником. Император Александр с небывалой для его двора пышностью принимал королевскую чету поверженной Наполеоном Пруссии. Для короля Фридриха-Вильгельма сей широкий жест России обещал непоколебимое заступничество. Для королевы Луизы визит в Петербург был последнею надеждой разбудить в АлексАндре ответную любовь. Она умирала от любви.

В своих петербургских покоях королева нашла туалетный прибор из червонного золота, дюжину роскошных платьев, каждое – состояние, и корзину с турецкими шалями. Что ни шаль – поэма красок, сказка о чудесах таинственного Востока. От великолепия подарков на Луизу дохнуло холодом недоброго предчувствия. Увы! Увы! Александр на всех балах танцевал с нею, был удивительно ласков и внимателен, да ей-то нужна не слава избранной, а всего лишь одна, тайная, безумная ночь с ним, с белокудрым ангелом! Без этой победы ее красота могла повянуть в считанные дни. А вот разделенная любовь и для Пруссии стала бы полезной. Александр выторговал у чудовища Наполеона двадцать миллионов из ста сорока. Такова была контрибуция. Бонапарт свои аустерлицы оценивал не одною только славой, но и франками.

Прусская королева на петербургских балах блистала подобно Венере – красавице небес, но ведь и Елизавета Алексеевна – императрица России – почиталась первой красавицей Европы. Александр же ночи свои отдал Марии Антоновне Нарышкиной. Нарышкина родила Александру дочь, а ведь его считали бесплодным.

Так-то вот! Женатые на изумительно прекрасных немецких принцессах русские цари, полунемцы, а потом уж и совсем немцы, – сердца свои, привязанность свою отдавали русским. У Павла – Нелидова, у Александра – Нарышкина, у Александра II – Дашкова.

Прощальный бал для королевы Луизы оборачивался очаровательным несчастьем. Глаза у нее блистали от невыплаканных слез. Слезы эти казались уместными: прием оскорбленным монархам оказан высочайший.

Луиза откровенно и не без страдания любовалась Александром. Но восхищение императором – всеобщее. Ах, как расцветали княгини, графини, герцогини, когда Александр картинно поднимал руку с лорнеткой и лорнировал очаровательных подданных.

Да что женщины! Что генералы, сенаторы! Даже брат государя, его высочество Константин, тоже ведь красавец и – боже мой! – преужасный солдафон! – как мальчишка копировал своего кумира. Вышагивал точь-в-точь, мерно, твердо. Походка Александра завораживала. Человек переставал думать о своем, прерывалась беседа – все смотрели, слушали: крак-крак-крак! Да что походка! Александр, сутуловатый от природы, держал плечи вперед, словно бы наклоняясь. Он плохо слышал, и подобная поза выработалась от желания быть ближе к говорящему. Но и Константин сутулился и держал плечи вперед. А молодежь – куда ни посмотри, те же александрики! Правая нога отставлена картинно, нелепо, но именно так отставляет ногу обожаемый император.

Николай посмотрел на Михаила, и этот: нога в сторону, голову, как жираф, тянет.

– Не обезьянничай!

Михаил испуганно вздрогнул, виновато опустил голову, но тотчас выпрямился, развернул плечи.

– Ты на этих посмотри! – Николай повел рукою по зале, тыча пальцем на сияющих бриллиантами красавиц. – Они все готовы дать ему.

К Николаю чуть придвинулся Адлерберг.

– На вас смотрит Ламздорф.

– А эта прусская стерва готова всех растолкать, чтобы первой подставить свою мохнатую лепешку! – Николай пропустил мимо ушей предупреждение товарища. – Адлерберг! А для кого Пасифая надевала самые дорогие платья, отправляясь в луга?

– Ваше высочество, кто она такая?

– Михаил, а ты?

– Какая-нибудь нимфа.

– Пасифая – родная матушка Минотавра, человекобыка. Смекаете? – Николай рассмеялся.

– Нет, – сказал Михаил. – Не смекаю.

– Пасифая предпочла царю Миносу – быка! Чтобы добиться ответной бычьей любви, ей пришлось заказать плотникам деревянную корову. О господа! Берегитесь, берегитесь женщин!

Николай сиял: сразил и братца, и всезнайку Адлерберга. К ним подошел Ламздорф.

– Вы говорите нечто, к чему прислушиваются, ваше высочество. Время сна, но, прежде чем пожелать вашим высочествам спокойной ночи, хочу порадовать. С завтрашнего дня занятия будут вестись по усложненной программе, по университетской. Для прохождения военных наук приглашены полковники Джанотти и Маркевич, а также инженерный генерал Опперман.

Николай расцвел.

– За все годы учения это первая улыбка, какую вы мне подарили, ваше высочество.

– Продолжит ли занятия Аделунг?

– Продолжит.

– Ах, генерал! Ведь я бы мог и второй улыбкой вас одарить. Это же такая мертвячина – мертвые языки!

– Греческий, латынь, мифология – придают блеск просвещенному человеку. В утешение вам, новый курс предполагает занятия еще одним языком, весьма современным и живым. Ваша матушка Мария Федоровна пригласила в учителя господина Седжера.

– Английский? Что ж, я охотно посетил бы Англию, страну кораблей и моряков. А кто будет преподавать математику? Надеюсь, наконец высшую.

Генерал глянул в глаза Николаю: воспитанник пустился в разговоры с явным намерением быть на балу как можно дольше.

– Высшую математику вам преподаст – Крафт. Энциклопедию права – Балугьянский, физику – Вольгемут… А теперь – спокойной ночи, ваше высочество.

– Спокойной ночи, генерал! – Николай взял брата под руку, но тотчас вернулся. – Вы не помянули о естественных науках.

– Преподавание естественных наук программа не предусматривает. А вот курс морали вам преподаст господин Аделунг.

– А Шторх? Останется ли Шторх?

– Спать!

Николай повернулся, щелкнул каблуками. Пошел летящей походкой, заставляя Михаила и Адлерберга почти бежать.

– Как я его разговорил! – хохотал Николай, когда они поднимались к себе.

– Он доложит матушке, – уныло сказал Михаил.

– Что доложит? Я интересовался на-у-ка-ми!

– А если он слышал твой рассказ о Пасифае?

– Так это же мифология! – Николай снова захохотал, да так заразительно, что Адлерберг взвизгнул, хватаясь за живот, тут и Михаил не утерпел, рассыпал свои круглые звонкие смешинки.

Урок генералу

Утром, перед занятием, Николай и Михаил были среди провожающих короля и королеву.

Ее Величество Луиза расцеловала их высочества. Она и на морозе была бледна. Приезжала в Петербург за жизнью, увезла же любовную немочь.

Любовь – болезнь серьезная, через два года королевы не стало.

Поднимаясь в классы, Николай спросил брата:

– А ты знаешь о тайной клятве Их Величеств Александра, Фридриха-Вильгельма и Луизы?

– Не знаю.

– Перед Аустерлицем они втроем: наш августейший брат, король и королева в полночь вошли в склеп и над могилой короля Фридриха Великого дали клятву вечной дружбы.

Университетский курс по просьбе императрицы Марии Федоровны начался для великих князей сочинением, в котором предлагалось доказать, что для дворян военная служба не есть единственная. Гражданские и всякого рода творческие и хозяйственные занятия столь же почтенны и полезны.

Михаил принялся писать, а Николай вертел перо так и этак и положил, ни разу не обмакнувши в чернила. Тогда генерал Ахвердов, проводивший урок, продиктовал Николаю сочинение. В журнале, однако ж, запись сделал правдивую. Журнал этот Мария Федоровна прочитывала со вниманием.

Генерал Ламздорф, разделяя тревогу императрицы, провел с Николаем «сердечную» беседу. Они были с глазу на глаз. Питомцу предложено было чувствовать себя свободно.

– Ваше высочество, – говорил генерал непривычно теплым голосом, – вы ныне в отроческих летах, почти в юношеских. Вам в июне исполнится тринадцать. Сверстники ваши из дворянского сословия увлекаются охотой, ездою на лошадях. Обожание оружия, мечты о воинских подвигах. Всё так! Но вы не только дворянин, вы – представитель царствующей династии. Его Величество Александр Павлович любим народом, его правление – блистательно и поучительно. Но увы! Господь не даровал нашему преславному самодержцу только одного – иметь наследника. Его высочество Константин Павлович старше вашего высочества на семнадцать лет и тоже бездетен. У нас очень серьезный разговор, ваше высочество. Положение ваше, нераздельное с ним достоинство предполагают обязанность приготовлять себя к делам государственным, к делам, влияющим на благополучие народа и на сам ход истории. Чем более получите вы в отрочестве, в юности знаний и полезных навыков, тем тверже уверенность воспитывающих вас в осуществлении великих надежд на процветание России… Ваше высочество! Время летит неумолимо быстро! Каждый пусто прожитый день откликнется пробелами и пустотами в будущем. Вам не только дней не позволительно проживать бесцельно, но даже минут. Вы сами – будущее благо Отечества нашего.

Генерал разволновался. Умолк, ожидая от воспитанника ответной признательности.

Николай показал головою в окно:

– Как прямо идет дым из трубы. Я уже добрых полчаса стою, смотрю – ни малейшего движения в стороны.

У Ламздорфа в горле пискнуло:

«Боже мой! Какое непробиваемое бесчувствие. А ведь се – грядущий царь сердечной России».

Николай повернулся к генералу лицом и, глядя немигаючи в лицо, стал читать наизусть:

Блажен, кто, богами еще до рожденья любимый,

На сладостном лоне Киприды взлелеян младенцем;

Кто очи от Феба, от Гермеса дар убеждения принял,

А силы печать на чело – от руки громовержца.

Великий, божественный жребий счастливца постигнул;

Еще до начала сраженья победой увенчан;

Любимец Хариты, пленяет, труда не приемля.

Великим да будет, кто собственной силы созданье, —

сочинение господина Жуковского. Новейшее! – и снова читал и читал сии пространные стихи о счастье и закончил, взмахнув рукой, будто победил кого-то:

Как древле Минерва, в бессмертный эгид и шелом ополченна,

Так каждая светлая мысль из главы громовержца родится.

– А что есть эгид? – спросил генерал.

– Эгида – выкованный Гефестом для Зевса щит, коим громовержец наводил ужас на врагов! – В глазах Николая сверкнул гнев: его экзаменуют.

– Я рад, что вы любите поэзию, – сказал Ламздорф после долгой паузы. И, пожевав губами, добавил: – Чтение журнала «Вестник Европы», издаваемого господином Жуковским, полезно для познания поэзии, для воспитания чувства. Однако ж политический отдел его издания весьма легковесен, а в статьях много молодечества, прыти. Нет понимания, сколь драгоценна незыблемость устоев жизни для покоя державы.

Перемены в жизни

Прыть статей «Вестника Европы», легковесность политического отдела раздражали цензоров. Сие озаботило ректорат Московского университета и попечителя графа Алексея Кирилловича Разумовского. Но журнал в обществе почитали за лучший в России. «Вестник» приносил солидный доход. Потому и решение было принято мягкое, мудрое. Политический отдел из журнала изъять, а в помощь Жуковскому – ему ведь двадцать шесть лет всего! – приставить профессора Каченовского.

Михаил Трофимович издательское дело знает, бывший редактор «Вестника», а главное – не вольная пиитическая птица. На государственной службе.

Незрелость рассуждений Жуковского об устройстве современного российского общества была усмотрена в его проекте просвещения крестьян.

Мыслил лучший российский поэт на удивление просто.

«Мы имеем Академии наук и художеств, почему же не можем иметь Академию для просвещения простолюдинов?» – вопрошал Жуковский, и все свои упования по улучшению качества жизни крестьян и простолюдья связывал с могуществом книги. По этой его вере – книга есть самое надежное оружие для избавления русского народа от рабства.

В проекте Василия Андреевича было шесть пунктов. Первое. «Катехизис морали». Сей «катехизис», адресованный крестьянам и простолюдью, написать следовало доступным языком, все статьи объяснить примерами, взятыми из жизни.

Второе. «Общие понятия о натуре, о главных ее законах, о некоторых явлениях небесных, ибо совершенное невежество в этом отношении бывает причиною многих смешных и даже вредных предрассудков».

Третье. Напечатать «Энциклопедию ремесленников и земледельцев». В этой книге ясно и кратко изложить теорию земледелия и всех ремесел.

Четвертое. «Повести и сказки», которых герои были бы необходимым дополнением к «Катехизису морали».

Пятое. «Общие правила, как сохранить свое здоровье».

Шестое. «Народные стихотворения, в которых воображение поэта украсило бы природу, привлекательную для грубых очей простолюдина».

Жуковский первым в России призвал дворян, сочувствующих народу, идти в народ. Через свой «Вестник Европы» он заранее восхвалял «человека с дарованием, который захочет посвятить несколько лет жизни своей единственно тому, чтоб языком простым и понятным проповедовать счастье в хижинах земледельца, в обителях нищеты и невежества, чтоб разбудить в простых и грубых сердцах благородные чувства».

Василий Андреевич, должно быть, не понимал, что разбуженный крестьянин не песенки птичкам споет, песни крестьяне сочиняли совершеннее, нежели сам Жуковский, не с немецкого, по крайней мере, голоса. Разбуженный крестьянин прежде всего за дубину возьмется ради этого самого благородства. Оно ведь прежде всего предполагает уничтожение выдуманной жизни высшего сословия, уничтожение паразитизма.

Возвращение в журнал Каченовского предполагало для Василия Андреевича перемену жизни. Тянуло в Мишенское, а по полной правде – к Маше. И все, кажется, устраивалось.

Михаил Трофимович принимал на себя издательские и редакторские заботы, а Жуковский обещал поставлять в каждый номер «Вестника» два печатных листа: статей, переводов, поэтических и прозаических, собственных стихов.

Каченовский статей не больно-то и хотел. В статьях – «незрелости». Иное дело стихи. Россия жаждала пленительных стихов Жуковского.

Дом в Белёве, построенный с такою любовью и надеждой, матушка продала. На пиры весны Василий Андреевич в Мишенское ехал.

Природа и впрямь пиры задавала. Над необъятной зеленой равниной в бездны неба летели из березовой рощи, из белопенных яблоневых садов, а сады на белёвской земле верстами, – соловьиные безумства.

Птаха ранняя – стоял Василий Андреевич в сем невидимом храме, где стены – трели, а купол – восторг души, и слезами умывался. Боже мой! Как хорошо!

Весь вчерашний вечер он провел с матушкой Елизаветой Дементьевной да с Марией Григорьевной. Мария Григорьевна была много старше матушки, а Елизавета Дементьевна старела вместе с нею, как согласно стареют старые деревья.

Барыне «бабушке» восемьдесят один, но глаза у нее молодые, и голос молодой. Ей интересно, что говорят об АлексАндре Павловиче и что там в мире, чем люди нынешние живы.

– Бабушка, чем всегда жили, тем и нынче живут, – улыбался Василий Андреевич. – Государь всех женщин в себя влюбил. Сказывают, когда был в Берлине, местные дамы придумали украшать себя александровскими букетами. Каждый цветок такого букета начинался буквой, пригодной для составления имени. Анемон, лилия и так далее. Главная дворцовая нынешняя новость: о ее высочестве Екатерине Павловне. Она слывет за умнейшую из детей Павла Петровича и Марии Федоровны. Вот ее-то руки и попросил гроза Наполеон. А Мария Федоровна шиш ему показала: выдала дочь чуть ли не в одночасье за прыщавого заику герцога Ольденбургского. Жил при русском дворе приживалой, а ныне государственный человек, генерал-губернатор Твери.

– Ты, Васенька, что-нибудь веселое расскажи! – попросила матушка Елизавета Дементьевна: не любила, когда сын о царях заводил разговоры.

– Все согласны, что нынче самый большой весельчак Дмитрий Михайлович Кологривов. Нарядится старухой чухонкой и выходит улицу мести. Увидит знакомого, так и кинется денег просить. Не дают – ругается по-чухонски, метлой замахивается. Благородный человек разгневается не на шутку, а перед ним уж не чухонка – Кологривов. В Казанском соборе милостыню ходил просить. Опять-таки баба бабой. И подавали. Одного приятеля из прижимистых на весь собор застыдил: «Что ж так мало-то? Меньше лепты!»

– Самым большим шутником был Павел Петрович, царство ему небесное! – сказала Мария Григорьевна. – От одной его шалости очнешься, другая вот она. То извозчиков в немецкое платье ряди, то косу к стриженой голове прилаживай. До портных дело доходило: не шить мундиров с высокими воротниками, и точка! Через неделю еще извольте радоваться. Гражданским чинам ботфортов не носить, носить лакированные сапоги. Быстро не ездить, в запрещенные игры не играть. Дамам воспрещается надевать ленты через плечо.

– Все уже забылось, – примирительно сказала Елизавета Дементьевна.

– Нам с тобой быть забывчивыми не грех, да не ему. – Мария Григорьевна даже перст уперла в Василия Андреевича. – Он – писатель. Оно уж так заведено в России-матушке! Царь дурак, и все должны быть дурнями. Да токмо не писатели!

С уважением поглядывал Василий Андреевич на бабушку.

Ах, хорошо дома!

Вот только Маша снова далеко, и одиночество в Мишенском еще пронзительнее.

Екатерина Афанасьевна с дочерьми перебралась на лето в орловское свое имение, в Муратово.

Три дня усидел Василий Андреевич во флигельке своем. И стены родные, и в окна свет ласковый… Потомился, потыкался слепым кутенком по пустыне комнат. И в коляску. За счастьем покатил, а счастье такое уж зыбкое, вслух сказать – Боже упаси!

Далеко ли жданные поцелуи

Сто верст двумя трактами, проселочными колеями до Голдаева, до Бунина… Ехал, ехал и словно бы обратно, в Мишенское, прикатил! Такие же косогоры, на косогорах деревушки, церкви, в равнинах зеленые хлеба, река ужом. Разве что рощи иные – дубравы, да у речки имя не Выра, а Орлик.

Максим остановил лошадок перед крестьянской избой, с новехонькими прирубами, с просторною террасой, но крыша, как у всех в Муратове, соломенная.

С грохотом скатилась со ступенек Саша, прыгнула в объятья. Екатерина Афанасьевна, в неизменно черном платье, качала головою на выходку дочери, но улыбалась, давая волю радости.

Глаза у Василия Андреевича метнулись… Ах, Маша стояла в дверях. Губы сжаты, глаза опущены, белая рука под горлом.

Он поднялся на крыльцо, Екатерина Афанасьевна расцеловала его в обе щеки и с насмешкою глянула на Машу:

– Толстенькую тетрадь насочиняла на твою голову.

– Здравствуй, Базиль. – Маша не побледнела, не порозовела, даже глаза не выдали ее, разве что нижняя губка покривилась измученно.

Их тайна – все равно что цветущая во все окно герань. Мария Григорьевна, обеспокоенная бледностью Маши, потаенными вздохами Елизаветы Дементьевны, завела было разговор с неподступной дочерью своей. Околицей, не называя имен, но Екатерина Афанасьевна положила на стол свою точеную, да уж больно тяжкую ручку и сказала:

– Не допущу.

Вот и теперь было очень весело, а глаза у всех – настороже.

Маша и Саша, позволив Василию Андреевичу смыть с лица дорожную пыль, переодеться, повели показывать цветник.

– Все посажено нашими руками! – Саша даже ладошки свои показала.

– Вижу! Что у Маши, что у тебя на руках позолота.

Цветник опоясывал дом. Под окнами Маши белые пионы.

– Пахнет летом и снегом, – сказал Василий Андреевич.

– Мало нам снега зимой! – Саша потянула под окна своей комнаты. – Я маки люблю. Весной – красиво, осенью – польза.

От «барского» дома к реке Орлику – дорожка, посыпанная белым песком.

– Мама приказала, и крестьяне послушались. – Саша носик вздернула. – А вот приказчик наш – ужасный грубиян и вор.

– Избы крестьян… смотреть больно, – согласился Василий Андреевич.

Хозяйству нужен мужчина. Приехал Василий Андреевич, и жизнь в Муратове преобразилась.

На другой уже день Екатерина Афанасьевна прогнала приказчика, а Василий Андреевич, вставши, как всегда, вместе с птицами, сыскал место для усадьбы. Опорою – богатырская дубрава, се – тыл усадьбы, окнами – на простор, на реку. Место высокое, перед домом террасами разбить цветники, высадить парк. Речушку перегородить плотиной: большая вода – зеркало небесное. Карпов можно будет запустить, крестьяне гусей заведут.

Екатерина Афанасьевна выбор места одобрила, но тотчас пошли вздохи.

– Без архитектора не обойтись, за строительством присмотр нужен особливый, а новый приказчик расторопен, да очень уж молод.

– Тебе мой дом в Белёве нравился? – спросил Василий Андреевич. – Все беру на себя.

– А литература?!

– Немножко подождет. А коли осенит – сел и записал. Летом дни долгие, на все времени хватит.

– Когда же начнем? – спросила Екатерина Афанасьевна.

– День нынче не праздничный, рабочий. Сегодня и начнем.

И уже в августе, на радость Муратова и заречного Холха, сиял под солнцем великолепный пруд. Крестьян изумляла плотина со шлюзами, изумлял красавец дом.

– Теперь и у нас, как у людей! – говорили муратовские. – Настоящий барский терем.

Маша и Саша все лето провели в садовнических трудах.

Однажды Василий Андреевич привез кусты роз. Саша сажала колючие красавицы вместе с приехавшим из Большой Черни двоюродным братцем Александром Алексеевичем Плещеевым, а Маша с Жуковским. Маша уколола палец о шипы. И Василий Андреевич взял ее за руку и целовал, целовал. И она говорила быстро, торопливо:

– Боже мой! Боже мой! Как же я люблю тебя! Как же я люблю тебя! Как же я люблю тебя!

– Все будет у нас хорошо! – в счастливой горячке отвечал он ей. – Мы заработали наше счастье. Мы столько трудились. Здесь ничего же не было, кроме нищеты! А теперь усадьба, пруд, сад, парк… Екатерина Афанасьевна из одной только благодарности – не посмеет нас обездолить.

Успение встретили в Муратове, и Екатерина Афанасьевна стала собираться на зимние квартиры – в Белёв.

Новый приказчик Ларион Афанасьев, из своих же мужиков, усмотренный Василием Андреевичем, хозяином показал себя сметливым, рачительным. На него оставляли строительство амбаров, конюшни, погребов, флигелей для прислуги.

Перед отъездом Жуковский был в гостях у соседа, у хозяина Холха полковника Ладыженского.

– Хорошо строитесь, – похвалил он Василия Андреевича. – Покупайте Холх, и пруд не надо будет делить. Мне хозяйство в тягость.

Предложение было неожиданным и заманчивым. Василий Андреевич обещал подумать, а говоря проще – деньги собрать.

Тут и лету пришел конец. Сентябрь, Мишенское. Стихи!

Жуковский взвалил на себя всю книжную гору русской поэзии, от Кантемира до Шаликова. А время течет, являются новые имена, хотя бы Батюшков. Из офицеров, совсем юный, но в поэзии уже мастер.

По утрам, час-полтора, Василий Андреевич разрешал себе писать свое, но день отдавал трудам на благо русской лиры. Выбирал из книг и журналов – лучшее, что есть у поэта, и лучшее сие переписывал. В Мишенском писаря не найти, а надо спешить: с университетской типографией заключен договор об издании первого тома «Собрания русских стихов» уже в будущем году.

В те сентябрьские дни Василий Андреевич сообщал Саше Тургеневу о своих творческих делах: «Пишу стихи… Планов и предметов в голове пропасть, и пишется как-то скорее и удачнее прежнего». Рассказывал о своей хрестоматии. Уже понятно, это будет пятитомник или шеститомник. Два-три тома на лирику, далее басни, сказки, элегии и даже дистихи. Хрестоматия должна быть монументом достижений русского поэтического слова. Столпом, от которого потекут во все стороны тропинки, дороги, прямоезжие тракты новых устремлений.

Отобедав с матушкой, с Марией Григорьевной, Василий Андреевич отправлялся в Белёв. Дождь ли на дворе, буря ли – изредка на лошадке, а больше пешком. Он продолжал давать уроки Маше и Саше. Сестры сбросили свои отрочьи перышки, обернулись красавицами. На Сашеньку даже Екатерина Афанасьевна взглядывала с изумлением. Сама была из первых, даже в Москве, а в Сашеньке все было ярче, счастливее.

Дожди нудили, нудили, и вдруг грянуло бабье лето. В природе – золотая роскошь, в сердце – восторг и грусть.

Однажды Василий Андреевич явился к Протасовым поутру. Стихи сочинились, а главное – хотелось Машиных глаз.

Екатерина Афанасьевна уехала в город, чтение устроили без нее. – «Моя богиня», – объявил Василий Андреевич.

Какую бессмертную

Венчать предпочтительно

Пред всеми богинями

Олимпа надзвездного?

– Да уж знаем какую! – хохотнула Саша.

– Это о Фантазии.

– Еще и о фантазии?!

Стихи были длинные, но легкие, золотистые, как день за окном.

– Если бы ты позволил, я поцеловала бы твои руки! – вырвалось у Маши.

– Боже мой! Ты вся в слезах! – ахнула сестричка. – Нет, Жуковский! Так дело не пойдет. Все твои стихи о Маше. А я?

– Смотри! – Василий Андреевич положил перед нею лист.

– «Светлана», АлексАндре Андреевне Протасовой, – прочитала Саша. – «Раз в крещенский вечерок / Девушки гадали…» Как хорошо!

Но Василий Андреевич отобрал стихи.

– Это еще не кончено.

– Раз мне, значит, я-то должна знать?

– Ах, Сашенька! Уже который раз принимаюсь за «Светлану». Сначала так легко пошло, да и стоп… Сегодня о гаданье написалось. Что ж, гаданье прочту.

Темно в зеркале; кругом

Мертвое молчанье;

Свечка трепетным огнем

Чуть лиет сиянье…

Робость в ней волнует грудь,

Страшно ей назад взглянуть,

Страх туманит очи…

С треском пыхнул огонек,

Крикнул жалобно сверчок,

Вестник полуночи.

Василий Андреевич посмотрел на Машу, повернулся к веселой ее сестрице. Сашенька во все глаза глядит.

– Что же дальше?

– Пока что ничего…

– Жуковский! Ты – наше чудо!

Сашенька кинулась целоваться. Ей это было так просто.

А Маша глаза долу. Ее поцелуи за тридевять земель в семибашенном замке.

Жорж

Москва исходила нетерпением, ожидая чуда. Озарив собою Петербург, на покорение древней русской столицы явилась несравненная мадам Жорж.

О Жорж судили и рядили у Василия Львовича Пушкина и у Льва Кирилловича Разумовского. У Карамзина философствовали – не есть ли искусство, поразившее самого Бонапарта, апогей театрального искусства.

В доме Петра Андреевича Вяземского, богатейшего юноши Москвы, где то пиры, то кутежи, во славу Жорж опрокидывались бокалы и сочинялись оды.

Наперед! О, московское благожелательство – простота святая!

Старец Иван Петрович Тургенев лежал в параличе, но и он просил Жуковского быть на представлениях «Федры», «Семирамиды» и подробнейшим образом описать спектакли, вникнув в суть Жоржевой игры, иначе говоря, углядеть секрет столь поразительного по единодушию успеха. Василий Андреевич обрадовался: коли поверженному старцу интересен театр, знамо и жизнь дорога. Есть надежда на выздоровление.

– К театру я прикован на всю нынешнюю зиму, – отвечал он Ивану Петровичу. – Каченовский купил для меня кресло, обязавши писать театральные рецензии.

О Жорж говорили даже в серьезном доме Муравьевых. Главою дома был Николай Николаевич. Моряк, сражавшийся со шведами. Его галера, разбитая ядрами, ушла на дно, а сам он, раненный в ногу, плыл к своим, да попал ко шведам. Сей боевой моряк, закончивши Страсбургский университет, имел замечательные познания в математике. Трое сыновей его, Александр, Николай и Михаил – студенты Московского университета – были увлечены военными науками и опять-таки математикой. Самый младший из братьев – ему шел четырнадцатый год – основал математическое общество. Цель – подготовка к управлению войсками, познание через число механизмов Вселенной.

В общество вошли братья и родственники. Муравьевых: Артамон и Александр Захаровичи, Никита Михайлович, братья Перовские, Лев и Василий… Лекции членам общества читал сам Николай Николаевич, он же преподавал своим слушателям азбуку вождения боевых колонн.

Но вот явилась Жорж, и вместо математики в головы будущих фельдмаршалов вселился театр.

Актрису в Москве еще не видели, но знали о ней столько же, сколько она о себе знала. На сцене французская знаменитость звалась именем отца Жоржа Веймера, капельмейстера оркестра при театре города Байе. Настоящее имя театральной дивы – Маргарит Жозефина. Ее матушка актриса Вертейль играла субреток – веселых служанок, умеющих устроить всякое дельце и в особенности любовное свидание. На сцене Маргарит с пяти лет. В четырнадцать ее увидела знаменитая Дюгазон, пришла в восторг и разучила с милой девочкой роль Адольфа в драме «Камилла, или Подземелье». В те же четырнадцать Жорж участвовала в гастролях блистательной Рокур, играя Элоизу в «Дидоне». Рокур взяла юную актрису в свою школу. Восемнадцать месяцев учебы, и 29 ноября 1802 года новое чудо явилось перед парижанами Клитемнестрою в драме Расина «Ифигения в Авлиде». Жорж стала любимицей не только публики, но и Бонапарта. О ней говорили в Тильзите императоры двух самых могущественных держав планеты. Причем сразу же после братских объятий Бонапарта и Александра посол России во Франции граф Петр Толстой получил приказ сманить Жорж в Петербург. Уже 7 мая 1808 года расторопный гвардейский офицер Александр Христофорович Бенкендорф тайно вывез Жорж из Парижа. Вместе с нею в Россию отбыли ее младшая сестра, танцовщик Дюпор, танцовщица Бебель и актер Флорио.

В тот вечер 7 мая парижане заполнили «Комеди Франсез», чтобы аплодировать Жорж в «Артоксерксе», и не дождались своего божества.

И вот Москва. Математики, собравшиеся у Муравьевых, имели билеты на «Федру», назначенную на 4 ноября.

Знали, великая актриса остановилась в доме Салтыкова на Тверской. В доме богатом, но далеко не первейшем в Москве.

– Господа, Жорж – истинное дитя республиканской Франции! – Глаза Александра Муравьева, старшего из трех братьев, сияли. – Она враг золоту. Все ее украшения, мне это известно доподлинно, взяты у Лухманова на прокат.

– Я был вчера у Льва Кирилловича Разумовского и слышал иное, – сказал Василий Перовский. – У Жорж бриллиантов на сто пятьдесят тысяч франков. По приезде в Петербург ей тотчас выдали шестнадцать тысяч серебром, правда, взаимообразно, с удержанием из жалованья в течение трех лет, но вычеты по милости государя не производятся.

– И все-таки она – наша! – не сдавался Александр. – Да, она принимала главнокомандующего графа Гудовича, князя Гагарина, графа Мамонова, но у нее играют в лото! Она сама убирает комнаты, сама готовит салаты.

Лев Перовский поддержал брата:

– Салаты она готовит, в лото играет, но в ее будуаре цветы стоят в безумно дорогих фарфоровых вазах.

– Она любит птиц! – вскричал Муравьев. – Канарейки порхают по ее комнате! Садятся ей на плечи!

– И на померанцевые деревья, – прибавил Василий Перовский. – Эти померанцы привезены из Горенок, где мы живем.

– На правах председателя нашего общества, – улыбаясь, вступил в разговор Николай Николаевич – хозяин дома, – я хочу напомнить. Сегодня мы собирались рассмотреть улитку Паскаля. Кривые – конек Этьена Паскаля, но нам пора бы приступить к работам и его сына Блеза. Блез Паскаль первым из математиков подошел к вычислению вероятности событий. Нам предстоит изучить Паскалевы биномиальные коэффициенты, кои он образовывал способом полной математической индукции. А Жорж надо смотреть не в будуаре, но на сцене. По вашим глазам я вижу, что вы все со мною в этом согласны. Давайте доживем до завтрашнего вечера!

Скачка на стульях

Москва езживала и хаживала в театр с восторгом!

В театре публика сама театр. На дешевых местах простота разве что в одежде. Златошвеи, портомои, горничные в такой теснотище сидят, одинокие, нездешние. Ждут – сладкой грезы наяву. Молодые купчики, мещане, наоборот, все в чувствах, все влюблены. Кто в сестер Ламираль, кто в девицу Фюзи или в мадам Вертейль… Да ведь и свои актрисочки дива на диве. Сандунова! Храм величия, славы, красоты! Бесподобная Черникова. Милая до слез Насова. А Воробьева-то, Воробьева! Здесь, на дешевых местах, столько сердец пылало любовью к ее пленительным героиням и к ней самой, разумеется. Есть и немецкий театр. Премилая крошечка Шредер, мамзель Гунниус, мадам Штейнсберг, Соломони!

Но с этих же, с копеечных мест посверкивают взоры совсем иные. Перед каждым ведь пример Наполеона. Из человеческого ничтожества явлен миру. Всего дарования – счастлив. А счастье – у Бога.

Братья Перовские, Лев и совсем юный Василий, сидели в третьем ряду партера. Льва столь удачное место не радовало.

– Мы на глазах, а сами мало кого видим… Да не крути же ты головой!

– Я не кручу! Я лорнирую!

– А ты лучше своими глазами смотри! Справа, в нашем ряду… Через два места всего!

Василий, одернутый братом, обидевшись, вперился глазами в безучастный занавес.

– Песнь барда над гробом славян победителей! – шептал восторженно Лев. – Какое у него умное лицо!

– В зеркало смотрится реже нашего.

– Дурак ты, Васька!.. «Федра». Жорж. Жуковский. А над нами в ложе… Ты не узнал, что ли? Карамзин! – И больно толкнул брата локтем в бок. – Главнокомандующий приехал! Сам Гудович!

И тут пошел занавес.

Федра – жена Тесея. Тесей – аргонавт, добывший золотое руно, убийца Прокруста, победитель Минотавра, брата Федры по матери. Мать Пасифая, отец царь Минос. Сестра Ариадна. Нить Ариадны вывела Тесея из лабиринта. Пасынок Федры – Ипполит, сын Тесея и амазонки Антиопы.

Ради служения богине Артемиде Ипполит отверг любовь Федры. Месть. Клевета. Тесей устраивает сыну смертельную ловушку. Федра, не имея сил подняться над своею страстью, убивает себя…

Молва не обманула москвичей. Красота Жорж погрезилась совершенством. Жаждавшие вкусить французского шарма признали в актрисе – богиню Федровых времен.

Но от Жорж не мрамором веяло. Ее голос, ее французская речь пленили даже тех, кто по-французски знал «бонжур» да «мусью» с пардоном.

Прожженных театралов изумляла непосредственность гастролерши. В сценах громовых, пронзительных она оставалась слабою женщиной. Ее героине прощали ужасные грехи, ибо Федра, это все понимали, сама была жертвою женского естества своего. Во взлетевшей ручке Жорж, в ее розовых перстах таилось что-то весеннее, а нежности сего земного, но недоступного существа не дано было превозмочь ни старому, ни тем более молодому.

Жуковский в «Вестнике Европы» о Жорж и о Расине написал высоким слогом. Роль Федры он назвал «оселком трагического таланта». Сим талантом девица Жорж, по его мнению, наделена была в превосходных степенях. «Страсть Федры, – утверждал новоиспеченный театральный критик, – единственная по своей силе – изображена Расином с таким совершенством, какого, может быть, не найдем ни в одном произведении стихотворцев, и древних, и новых. Автор имел искусство (но искусство, известное одним только гениям первой степени) основать всю трагедию свою не на происшествиях, необычайных, возбуждающих любопытство, изумление, ужас, но просто на одной сильной страсти, которой раскрытие, оттенки и изменения составляют единственно сущность его трагедии». Жорж как раз и «торжествует в тех сценах, которые требуют величия и силы; в внезапных переходах из одного чувства в другое, в противное, например, из спокойствия в ужас, от радости к сильной печали».

Любовь критика не была слепой. Уже о следующем спектакле, о «Дидоне» Помпиньяна, Василий Андреевич отзыв дал вполне критический. Он писал, что актриса декламировала «слишком нараспев и голосом однообразным. Мы видели не Дидону, а девицу Жорж, которая читала выученное наизусть, без всякого отношения к тому, что сказано за минуту Ярболи…»

Если бы только Василий Андреевич знал, какова Жорж с товарищами на сцене, сколь заучены ее роли. Изображая сильные волнения, она, «слушая» ответные речи, шипела по-змеиному на партнеров, путавших реплики, отчитывала служанку за непорядок в костюме.

Не имея понятия о подобных актерских уловках, Василий Андреевич чутьем художника уловил безвдохновенность Жоржовой Дидоны и не принял профессиональную сделанность игры. «Девица Жорж, – писал он, – может производить удивление, поражать, а не трогать». Это «трогает», «не трогает» в актрисе для Жуковского было самым важным.

После представления Вольтеровой «Семирамиды», где Жорж снова пленила доброязыкую Москву, братья Перовские оказались в гостях у Вяземского.

Петру Андреевичу шел семнадцатый год, а он слыл первым кутилою старой столицы. Владетель многих тысяч душ и – сирота, сам себе хозяин.

Среди гостей набралась добрая дюжина военных. Иные розовощекие полковники были куда моложе ротмистров, но в этом доме ни чинов, ни возраста не признавали.

Перовский-младший нашел себе уголок у кадки с пальмой. Среди мундиров с эполетами, среди фраков, шитых в самом Париже, их с братом Львом студенческие мундиришки выглядели жалкими. Пуще огня Василий страшился прочесть в глазах бравых воинов – насмешку.

Говорили об одной Жорж.

– Господи! Она – царица! – кричал полковник, князь, имени которого Василий не расслышал. – Император Александр, встречая на Царицыном лугу орловских рысаков девицы Жорж, непременно сходит со своих дрожек и здоровается… А перед самым ее приездом в Москву – слышали о происшествии? Господа! О господа! Это так… по-человечески. Ах, простите! Простите мне сию слезу… Император и девица Жорж встретились в переулке. Государев кучер подал в сторону и боже ты мой! – опрокинул своего венценосного седока. В ров, господа! Девица Жорж пришла в ужас, но благороднейший из благороднейших подошел к ее экипажу и, снявши треуголку, сказал: «Что же это такое! Прекрасная женщина! Вы хотели убить меня? Это заговор? Но успокойтесь, я этого царю не скажу!»

Василий Львович Пушкин – во всю грудь жабо, как пена морская, – принялся восхвалять глаза и розовоперстые ручки девицы Жорж.

– А голос! Голос! – говорили ему.

Василий же краснел, слушая все это. Весь спектакль он завороженно ждал, когда из-под юбок прекрасной парижанки мелькнет… ножка.

– Господа! – признался Вяземский. – Я вчера был у Жорж… Вы говорите – царица. Она и есть царица, но какая! У нее повадки Петра Великого. Приезжаю к ней в полдень и, думаете, застаю в постели? За туалетом? Или в неге?.. Я нашел нашу Семирамиду, Федру и Дидону… на кухне, господа! В ее ручках был огромный нож, и она отскребала сим ножом жирные пятна на столе!

Приехал Жуковский. Его обступили офицеры. Говорил розовощекий полковник.

– Василий Андреевич! Только на вас и надежда! Сочините ради воинства гимн-грозу наподобие песни барда. Война идет на широком Дунае, а мы завязли, как в болоте.

– В сей Дунайской кампании, – сказал другой полковник, такой же юный и бравый, – нет суворовского огня. Где они, победы? А коли нет побед – турок дерзеет. Фельдмаршал князь Прозоровский не взял Журжу, отступился от Браилова. Ладно, Прозоровский старец семидесяти семи лет. От огорчения, знать, и помер. Но Багратион! Измаил взял лихо, а под Браиловым опять-таки заминка.

Василий Перовский глаз не сводил со своего знаменитого тезки. Из угла под пальмою он видел, кажется, больше, чем те, кто окружал поэта. Жуковский, должно быть, стеснялся своей известности. Смотрел перед собою, а если вскидывал глаза на говорящего – так беспомощно, и пальцами левой руки трогал себя за ухо или прикрывал рот, словно боялся, что слово нечаянно сорвется.

И другое видел юный наблюдатель: хозяин дома, этот великий мот и затейник, перед робеющим Жуковским держит себя, как ученик. И вдруг сей ученик, вскинув руку, прочитал:

Еще великий прах… Неизбежимый Рок!

Твоя, твоя рука себя нам здесь явила;

О сколь разительный смирения урок

Сия Каменского могила!

– Василий Андреевич и здесь опередил всех нас! – воскликнул Пушкин. – Не прошел мимо сего ужаса. Ужас, господа! Ужас! Вы только подумайте, где Россия теряет своих полководцев.

– Полководец, отказавшийся сражаться с Наполеоном? – усмехнулся мрачный ротмистр.

– Господа! – Пушкин даже подпрыгнул. – Старый Каменский, царство ему небесное, меня так даже восхищает. Он сложил с себя звание главнокомандующего, зная свои возможности. Не убоялся ни гнева государя, ни всеобщего осуждения. А ведь мог бы, как иные, устлать десятками тысяч русских солдат немецкую землю… Но каково! Смерть от мужика, под топором!

– Кажется, засек кого-то, – обронил Вяземский, и в него словно бес вселился: – По коням! На Браилов, господа!

Верхом на стул – и поскакал по зале. За ним ротмистры, полковники, и Василий, не видя брата, кинулся скакать вдогонку за Жуковским. Поравнялся, и они, поглядывая друг на друга, хохотали, будто старые знакомые.

Обскакавши залу, кавалерия выстроилась перед высокими дверьми, и Вяземский скомандовал:

– Пади, Браилов!

Двери распахнулись, и грохочущее стульями воинство ворвалось в зал пиршества.

Горело полтысячи свечей, на столе сияло серебро, сияли улыбками юные особы, все в розовом.

Воинство расселось. И Лев оказался соседом Василия, через даму, разумеется. Слуги наполнили бокалы. Пир пошел чередом.

Василий, освоившись, увидел, что его соседка белокура, голубоглаза, что розовое платье на ней почти прозрачное. Глаза студента так и обмерли на темных кругах на груди без лифа… У Василия запылали уши, и тут к столу подошли слуги, встали за креслами дам. Одно движение – платья вспорхнули вверх, и дамы ослепили белизною и совершенством тел.

Пили за красоту. Но Василий оглох, у него дрожали лодыжки, дрожала спина под лопатками.

Тут кто-то из полковников решил поменяться дамою. Поднял, передал через стол. Заиграла музыка. И Василий почувствовал на руке своей руку.

– Пошли, – сказал Лев. – Батюшка не любит, когда мы возвращаемся за полночь.

В раздевалке они столкнулись с Жуковским.

– Я очень рано встаю, – зачем-то объяснил Василий Андреевич.

Потухшая улыбка лисицы

Три дня младший Перовский держал строгий пост: жил на черных сухарях да на чае. Пришел на исповедь, готовый покаяться в ужасных своих падениях. Федра, Дидона, Семирамида – трагедии, потрясшие мир, пролетели не токмо мимо его сердца, но и мимо ушей. Ловил, где что оголится у французской дивы. И сатана тут как тут. «Наградил» двумя дюжинами совершенно, ну, совершенно голых девиц. Может, их и больше было, да наверняка больше!

Василий склонил перед священником голову, но рассказать об участии в срамном ужине, о своих исканиях в театре под юбками, нет, не посмел.

После неудавшегося покаяния томился, мучился. И тут его пригласил на охоту Лев Кириллович, родной брат «воспитателя».

Охота устраивалась для узкого круга, ради супруги Льва Кирилловича – знаменитой на всю Москву Марии Григорьевны. Мария Григорьевна любила зиму, ружья, стреляла мужчинам на зависть. Славу, ужасную славу, доставила ей, однако ж, не меткость, не воистину русская красота (она была урожденная Вяземская) – скандал, разбирать который пришлось императору Александру в первый год его правления.

Князь Голицын Александр Николаевич, в считанные годы промотавший свое огромное состояние – одна из его забав: кидать золотые монеты в окошко, – проиграл Марию Григорьевну Льву Кирилловичу в карты. Безобразие кончилось разводом и венцом. Выскочки Разумовские торжествовали над древним московским боярством.

В устроенной охоте тоже было некое состязание. Александр Николаевич Голицын в эти же самые дни устраивал охоту на специально доставленных воронежских русаков. Знаменитая садка зайцев помещалась за Тверской заставой на Ходынском поле. Травили длинноухих собаками, разумеется, со ставками: чья лучше.

Егерь указал Василию место перед поляною, в березняке. Солнце было где-то близко за облаками. Снег не слепил – пышел жаром. Елочки среди берез казались новехонькими, будто подгадали вырасти к охоте.

Охотились на лису-огневку.

Березы вокруг тоже были молодые. Обманываясь светом, они приготовлялись встречать весну – это в первые-то дни декабря! – и сияли во всю мочь своей святой белизны.

Лиса была не дура, чтоб выскакивать на поляну, на открытое место, и Василий не думал об охотничьей славе – пускай Марии Григорьевне достанется. От света, от затаенно весеннего безумства березовых вершинок он чувствовал в груди ласковое распаление. Душа готова была объять и этот дивный свет, и снег, и лес. Василий вдруг перестал чувствовать себя мерзким от того, что искал запретное под юбками девицы Жорж и что там, где скакали на стульях, – девица, взявши его за руку, указала, где надо ее держать. Он и теперь чувствовал на ладони живой шелк обнаженного женского тела. Господи! Не им были званы девицы, не он их раздевал!

Встряхнул головой, гоня прочь все это постыдное, и увидел, какая грудастая береза на другой стороне поляны. Похваляясь статью, береза словно бы выступала из хоровода подруг. Василий перепугался своих глаз, видящих бог знает что, зажмурился, и перед ним явилась родная Судость, девка в реке, белая, как молоко. И дымок сей! Дымок!

И тут он увидел – лису. Лиса вышла из-за елочки, жаркая, жданная. Мордочка прехорошенькая. Лиса смотрела себе за спину и скалилась веселой улыбкой: провела охотников.

И на него посмотрела. Заговорщицки, дружески…

Грянул выстрел, лису бросило на елку. Передние лапы кинулись бежать, но ведь по воздуху…

Василий с ужасом смотрел на ружье. Он не помнил, что поднял его, целился, нажимал на спусковой крючок.

Звенели голоса, вокруг лисы собирались охотники. Василия хлопали по плечам, ему жали руку. А он хоть и не умер, как красавица лиса, но обмер. Ему не чудилось, это так ведь и было: друга убил.

Появился Лев Кириллович.

– Ай да Васька! В глаз хлопнул. Так у нас одна Мария Григорьевна стреляет.

– Все трофеи Марии Григорьевны впереди! – сказали охотники.

– Увы, господа! – развел руками Лев Кириллович. – Только что прискакал человек брата моего. Посланники наши, граф Иван Андреевич Остерман и князь Петр Александрович Голицын сообщили из Твери о высочайшей милости. Государь Александр Павлович обещал быть в Москве в Николин день. Два дня осталось приготовиться.

– Ура государю! – вскинула руку с ружьем Мария Григорьевна.

– Ура! – грянули охотники и, не сговариваясь, дали залп недружно, зато эху было долгое веселие.

Александр в Москве

Братья Перовские, Лев и Василий, въезд царя в Москву смотрели на Тверской.

– Ишь Николай-то как раздобрился! – хвалили святителя в толпе. – За уши маленько щиплет, а не холодно. В прошлом годе, помните, как завернуло? Вздохнешь – будто водки дурной хватил. Не воздух – пламень!

– Царский день! – соглашались с сударями сударыни. – С солнышком.

– Ахти, Господи! Вон солнце-то наше!

– Едут! Едут!

– Студент, а студент! – толкали Василия в спину. – Пусти вперед себя! Ишь, какая жердь! Не видать за тобой ничего.

Голос был веселый, девичий. Василий повернулся боком, и, стрельнув карими глазками, перед ним стала молодица из мещаночек.

Государь ехал верхом, и с ним еще всадник.

– Гудович, что ли? – гадали в толпе: далеко еще было.

Знаток объяснил:

– Принц Ольденбургский! Государь-то из Твери, чай, пожаловал. У сестрицы гостил, у их высочества Екатерины Павловны. У первейшей умницы. От Наполеона, злодея, спасали. Вот принц-то и подвернулся.

Чем ближе был царь, тем сильнее напирали. Василий пытался противостоять давке, но его стиснули, понесли. И увидел он, ткнувшись грудью в стремя, пресветлое лицо, синие, ласковые, умоляющие глаза.

– Ах, поберегитесь! Поберегитесь! Лошадь как бы кого не замяла.

– Батюшка! – возопил голос беззаветно счастливого. – Да мы на плечах понесем! И тебя, и лошадь твою!

– Нам под тобою легко! – крикнули в толпе, а кареглазая мещаночка ручкою в алой варежке дотянулась-таки до царского сапога. И гладила, гладила!

Их Величество с их высочеством проследовали. Толпа, улыбчивая, подобревшая, перестала давить, отшатнулась, освобождая проезд золотой карете. В карете сидела Екатерина Павловна.

– Господи! Бывают же красавицы! – поделилась мещаночка своим восторгом с Василием. И ойкнула: – Глазки-то у тебя, как у царя-батюшки!

Мещаночка глядела на студента с предобрейшим удовольствием. Василию было не по себе.

– Как зовут тебя? – спросил он, полыхая щеками и оттого грубо.

– Фелицата.

– Счастье?

– Не похожа, что ли?! – Девица глянула вдруг со строгостью, повернулась, пошла, и он невольно сделал шаг следом. А та обернулась, сложила розовые губки для поцелуя. И вдруг испуганно заморгала глазками: – Как же я не разглядела-то? Ты же совсем птенчик. Совсем вьюноша.

– Ты скажи, где сыскать тебя! – яростным баском крикнул Василий, с ужасом ожидая хохота в ответ.

– Коли такой ранний, приходи на Никольскую, в «Магазин парчей». Там и спросишь.

Сверкнула изумленно смеющимися глазами, нырнула в толпу.

В это самое время Василий Андреевич Жуковский ждал императора в Успенском соборе, среди самых, самых… И Господи! О Мясоедове, о начальнике Соляной конторы вспомнил: не видно, не удостоился приглашения…

Гордыня перепугала Василия Андреевича. Принялся молиться пред образом Богородицы и упустил царское пришествие. Увидел Александра уже на амвоне.

«Такого пресветло-печального лица не забудешь вовек». – Сердце у Василия Андреевича стучало.

Высокопреосвященный митрополит Платон говорил приветственную речь, но Василий Андреевич мало что слышал. Он стоял у левой стены. Вся сановная Москва была перед ним в профиль, и Василий Андреевич видел: даже на генеральских, на суровейших лицах – собственный детский восторг.

Митрополита сменил военный министр Алексей Андреевич Аракчеев. Зачитал реляцию о взятии Молдавской армией под командованием генерала от инфантерии князя Багратиона Браилова – твердыни турецкой.

Молились, потом был обед. Московский обед.

Государь подарил старой столице целую неделю.

Праздник следовал за праздником, но Александр показал-таки себя человеком деловым. Имел беседы с главнокомандующим, с полицмейстером, с представителями купечества. Пригласил в Кремль Ивана Ивановича Дмитриева, посетил Университет, был гостем Алексея Кирилловича Разумовского. От горенских оранжерей, от зимнего сада пришел в восторг. Осмотрел коллекции окаменелостей, библиотеку.

В библиотеке, за кофе, государь заговорил о воспитании юношества.

– Я окружен людьми замечательной учености, но и в Петербурге, и в Москве – что же тогда говорить о провинции – среди чиновничества, даже высшего чиновничества, высокообразованные люди – редкость…

Государь, поднявши голову, смотрел на огромные фолианты под потолком.

Алексей Кириллович развел руками:

– Алмазы и золото – в толщах земной коры, а сии алмазы и золото мысли – на виду, и однако ж…

– И однако ж, – согласился государь. – Мне советуют учредить лицей… Воспитание юношества – дело отнюдь не частное. Интересы государства все более и более заявляют о себе. Мы никогда не избавимся от мерзостей всяческого лихоимства без притока в чиновничью корпорацию людей, для коих нравственность – норма. Именно норма, как умывание по утрам. А это дается одним только воспитанием, воспитанием с отроческих лет.

Александр говорил горячо, но без жестов, без мимики.

– Ваше Величество, когда Рим трибунов стал Римом цесарей, народ, покоривший мир, претерпел эволюцию, переродившись из граждан в подданных. Эволюция сия пошла на пользу римскому могуществу. Полибий видел совершенство государственного строя в смешенности основ. Три силы Рима: монархия, аристократия и народ, имея свои привилегии и свои обязанности перед государством и друг перед другом, создавали монолит. Самым первейшим свойством сего монолита была способность завоевывать народы и править ими.

– Я понимаю вас! – Александр, захваченный мыслью собеседника, забыл об осанке и вовсю сутулился.

– Мне кажется, в лицее надобно создать такие условия, чтобы отроки, не теряя в индивидуальности, выходили после полного курса, ощущая себя семьей. Я прибегну к авторитету еще одного древнего философа. Платон писал: «Наш мир множествен, части его удалены друг от друга и не соединены истинной дружбой». Более того, он говорил о враждебности этих частей. Но на человеческое общество взирал с оптимизмом, предполагал стремление отдельных существ к единству. Выпускники вынесут из стен лицея – множественность своих дарований, но и свое единство. Древним можно доверять. Франсуа Фенелон очень хорошо подметил: «У людей всех веков были одни и те же таланты, как у растений были одни и те же свойства».

– У меня еще одна забота, – сказал государь, – братья… Их надо учить. О европейских университетах и думать нечего, всюду Наполеон, война… Воспитание в лицее, среди сверстников, было бы им полезно… Но дело это отнюдь не решенное. Что же до лицея, значение его нам покажет будущее. Я согласен с Анной Досье. «Юношество (помните ее трактат “О причинах испорченного вкуса”)… юношество – это самое священное в государстве, это его опора и основа; оно должно прийти нам на смену и составить новый народ».

Александр поднялся, подал руку Алексею Кирилловичу.

– Я приглашаю вас, граф, занять пост министра просвещения. Я знаю о ваших отказах от государственной службы, но вы нужны мне и России.

– Я с вами, Ваше Величество! – Алексей Кириллович поклонился императору в пояс.

– Славу богу! – Ласка и радость озарили лицо великого гостя.

Граф не представил царю своих воспитанников, но, проходя по комнатам, Александр увидел Льва и Василия, пожал им руки. Руку Василия задержал:

– Я с вами встречался…

– Да, Ваше Величество! – выпалил Василий. – Мы приветствовали Ваше Величество на Тверской.

– Да, да… Это когда моего коня собирались на руках нести… Ах, москвичи! – Государь улыбнулся отдельно Льву, отдельно Василию.

И оба они теперь знали, какая улыбка у счастья.

Царь отпраздновал в Москве свой день рождения 12 декабря и отбыл в Петербург, удивив народ открытой каретой.

В Зимнем Александр был уже 14-го в 10 часов утра. Шестьсот верст промчал за 43 часа.

Крепостник

Жуковский жил у Соковниных. Спасался от одиночества в кругу жалеющих его женщин. Участие не обижало. Оно было дорого ему со светелки Марии Григорьевны, где кружевницы сообща радовались и сообща жалели кого-то.

Его тоска по Маше не знала убыли. Что может быть горше, когда два сердца, как два цветка, раскрылись для счастья, и на тебе – мороз.

Василию Андреевичу временами чудилось: его глаза и глаза Маши сливаются в одно. Смотреть на мир слившимися глазами – мука мученическая. Вот он, белый свет, вот она, жизнь, и все это Божие богатство – врозь. Души едины, а жить одной жизнью предосудительно, ибо того не желает Машина родительница, друг юности Василия Андреевича, заступница в детстве, сестра… О, эти капли родной крови, какие же они жгучие!

Пробудившись в привычную рань, зажегши свечу, не одеваясь, писал он очередную «Жалобу» на свою жизнь, такую счастливую… со стороны.

Боясь искренностью сделать больно Маше, он всякий раз находил для своего чувства очередную маску. Теперь в шиллеровском романсе «Юноша у ручья». Боль вырывалась из сердца строчками ясными, простыми до ужаса:

Для души осиротелой

Нет цветущия весны…

И кричал, взывал!..

Есть одна во всей вселенной,

К ней душа и мысль об ней…

Когда вечером, у камина, он вынес на суд сестер Соковниных, Екатерины Михайловны, Аннушки, Вари, – это новое свое, Аннушка сняла с книжной полки номер «Вестника Европы» и срывающимся от слез голосом прочитала:

Для души моей плененной

Здесь один и был цветок,

Ароматный, несравненный,

Я – сорвать… Но что же рок?

«Не тебе им насладиться,

Не твоим ему доцвесть».

Господи, Василий Андреевич! Как страшно, как горько слышать это! За всякого человека больно, когда ему плохо. Но страдаете вы – воплощенная доброта.

– Анна Михайловна! – Василий Андреевич вскочил, смешно, по-медвежьи, подбежал, потянул из ее рук журнал, тотчас вернул. – Что же тут скрывать… Это все о Маше… Впрочем, ничего еще не ясно… Екатерина Афанасьевна человек – трудный. Однажды она уже сказала свое слово. И все-таки откровенного разговора пока что между нами не было.

– Так наберитесь мужества! – вспыхнула, как огонек, Варя.

– А что оно даст, мужество? – Екатерина Михайловна с треском сложила веер. – Василию Андреевичу решительный разговор – все равно что в колодец головой.

– Но промедление – это же казнь. Это когда рубят не голову, а по суставчикам.

Жуковский не умел бледнеть, смуглость скрывала отливающую от сердца кровь, но у него глаза погасали.

– Верно, Варя. Я цепляюсь за призрак надежды… Но ведь сама наша жизнь – надежда… Давайте о другом… Я нуждаюсь в вашем совете. Очень! Очень! – Василий Андреевич живо нагнулся за кочергой, пошевелил поленья. – Попов, издатель журнала, покупает на мое имя крестьян. Он из купеческого сословия, купцам покупать крепостных не дозволяется… Отказать ему не смею… Я ведь тоже… крепостник. У меня Максим с семейством. У меня, по завещанию, еще двое, Васька и Ефимка. Впрочем, я их даже не видел ни разу, где-то в бегах. У меня три брата Казимировых, туляков. Но эти тоже – бумажная собственность. Оброка они не платят, почитают себя людьми свободными. И очень хорошо! Но как быть теперь?.. Попов – человек не мягкий. Уж такой командир – наборщики у него по струнке ходят.

– Васенька! Подойди к зеркалу, посмотри на себя хорошенько!

Екатерина Михайловна правды никогда не укорачивала.

– Что ты от меня хочешь? Я… знаю! Я… несмелый.

– Ты подойди и посмотрись, а мы тебе скажем, чему быть.

Василий Андреевич послушно подошел к трюмо.

– Вот он я.

– Твой Попов, сколь поняла, крестьян не покупает, а уже купил.

– Купил, – согласился тот, в зеркале. – Он человек быстрый, деловой.

– Так вот, Васенька! Собирай денежки и выкупай у себя, дорогой мой, у себя – они же твои – сих несчастных. Иначе изведешься.

Жуковский повернулся от хмурого в зеркале сияющий.

– А я так и думал! Выкупить – и делу конец.

– Сколь в наших возможностях, мы поможем тебе, – тихо сказала Аннушка.

Ах, как кинулся Василий Андреевич денежки зарабатывать! Чем еще, как не писаниями. Переводил статьи Энгеля, Лагарпа, повести Жанлис, Эджворта, стихи Гёте, Маттисона, Горация, Парни, Мильвуа. Вольно переложил две баллады Шиллера: «Кассандру», «Ивиковы журавли».

И тут пришло письмо от матушки, от Елизаветы Дементьевны. Преудивительное! Мария Григорьевна покупает у полковника Ладыженского половину деревушки на Муратовском пруду. Деньги взяты частью из сбережений Елизаветы Дементьевны, частью бунинские. Купчую Мария Григорьевна составила на свое имя, но одновременно приготовила дарственную.

«В деревеньке той – Холх, – сообщала матушка, – коей ты владетель, семнадцать мужиков».

– Вот и награда тебе за твое доброе! – радовались сестры Соковнины.

– Наград не достоин, но жить в Муратове для меня счастье. Господи, пошли светлых дней бабушке с матушкой! – ликовал Василий Андреевич. – Я буду жить в Муратове!

С кем поделиться радостью? Помчался на Дмитровку к Николаю Михайловичу.

А у Карамзина гость! Невысокий, ладный. Лицо худое, на лбу кудри, за ушами локоны, на щеках бакенбарды.

– Константин Николаевич Батюшков! – представил гостя Карамзин.

Они Пожарского поют

И тянут старца Гермогена;

Их мысль на небеса вперенна,

Слова ж из Библии берут, —

радостно прочитал Жуковский, подавая руку, но они вдруг обнялись, как давние, любящие приятели.

Батюшков напечатал стихов совсем немного, но его «Видение на брегах Леты» ходило по рукам, кого-то гневая, кого-то восхищая. Досталось многим, но особливо русофилам. Стало быть, Александру Семеновичу Шишкову и его воинствующей дружине, – неприятелям Карамзина, Жуковского и прочих «европейцев».

Жуковский смотрел на Батюшкова, не умея скрыть удивления. Этот жизнелюб в стихах – воин, имевший за плечами два тяжелейших похода, прусский и знаменитый финляндский, оказался отнюдь не богатырем. Карамзин смотрел на обоих ласково:

– Сошлись Белёв с Вологдой, а Москва тотчас и сказала Петербургу: вот я какая!

– Ежели Москва кем и погордилась, – Батюшков был на слово быстр, – так это жителем Симбирска.

– Вот мы и похвалили друг друга, – улыбнулся Карамзин. – Вы поделом упекли нашего адмирала в свою «Лету», однако ж не все в Шишкове смешно. Его тревогу о языке русском разделяю.

– Константин Николаевич! – Жуковский даже привскочил с кресла. – Как же сурово обошлись вы с Мерзляковым!

– А вы читали сноску? Я к стихам о Мерзлякове сделал сноску. Семьдесят страниц – слез! Амур у него плачет и плачет. Семьдесят страниц!

Карамзин рассмеялся:

– Потоп. О Крылове у вас чудесно.

Жуковский согласно закивал головой:

– Мне Тургенев писал: Иван Андреевич, слушая «Видение на брегах», хохотал до изнеможения.

– Добрейшая душа! Но для русской поэзии другое важно: талант. Мой друг Гнедич Крылова почитает, как своего Гомера! – У Батюшкова лицо вдруг озаботилось. – Николай Михайлович, я весьма встревожен. Гнедич, взявшийся закончить перевод «Илиады», начатый Костровым, разочаровался в александрийском стихе. Собирается начинать все заново гекзаметрами! Столько труда было положено, и на тебе! Внушили бы вы ему – Карамзина послушает.

– Я в прозе Карамзин! – Николай Михайлович даже порозовел от смущения. – В стихах есть Державин, есть Дмитриев. Но речь – не о том. Иной художник поверх законченного портрета пишет новый. Тут воля высшая! А то, что ваш друг так круто обошелся со своими опытами… Время такое. Вы посмотрите, как государь нежданно для своего окружения поменял в единочасье курс государственного корабля. Отставлен Аракчеев – призван Сперанский. Что такое Аракчеев – держись за старое, зажмуривши глаза на зеленую новь жизни, а Сперанский – это Европа. И вы посмотрите! Тотчас понадобились люди самостоятельного мнения, замечательной образованности. Петербургу – москвичи! Иван Иванович Дмитриев призван вернуть суду – совесть. Граф Алексей Кириллович Разумовский поехал устраивать лицей. Я льщу себя надеждой, Александр желает быть государем просвещенного народа. У нас ведь на всю Россию три университета. Дерптскому семь лет всего, а школ – скорее их нет, чем они есть.

– У нас в Вологде старообрядцы своих детей сами учат, – сказал Батюшков.

– Я о государственном образовании. Василию Андреевичу посчастливилось учиться в университетском пансионате, но таких учебных заведений – единицы.

– Я – выпускник даже двух пансионатов, правда, не государственных. Француза Жакино да итальянца Триполи. – Батюшков покрутил головой. – Все мое образование – знание французского, итальянского и незнание русского. Мой университет – Михаил Николаевич Муравьев. С отроческих лет видел в его доме Державина, Капниста, Львова, Пнина, Радищева.

– Живое слово писателя много полезнее иных ученых лекций, – согласился Карамзин.

Батюшков повернулся к Василию Андреевичу.

– Читал ваши статьи об актрисе Жорж. Статьи умные, справедливые. Чары Жорж и впрямь сильны, но я поклонник Семеновой. В последний раз видел ее в Ярославле: Антигону, Моину, Ксению. Даже стихи написал.

– Прочтите, – попросил Жуковский.

Я видел и хвалить не смел в восторге страстном;

Но ныне, истиной священной вдохновлен,

Скажу: красот собор в ней явно съединен —

Душа небесная во образе прекрасном.

И сердца доброго все редкие черты,

Без коих ничего и прелесть красоты.

– Это же только концовка!

– Но в концовке смысл всего стихотворения. – Батюшков вдруг побледнел. – Нам весело, а наша дивная Психея – в гробу, в холодной земле, под снегом.

– Психея? – не понял Жуковский.

– Данилова! Юная Данилова! – И посмотрел в глаза Жуковского синими своими, сияющими. – Мой век тоже будет недолгим. Я сойду с ума, как моя матушка. Я ведь не знал моей матушки. У меня даже эпитафия заготовлена для моей могилы: «Не нужны надписи для камня моего. Пишите просто здесь: он был, и нет его!»

– Рифма не очень-то: моего – его, – сердито сказал Жуковский. – Коль живы, надо жить.

– Так едемте к Вяземскому! – воскликнул Батюшков с прежней беззаботностью.

Карамзин развел руками:

– Вы поезжайте, а у меня нынче длительная беседа с Ярославом Мудрым.

Батюшков кинулся жать руку Николаю Михайловичу.

– Господи! Неужто у нас будет своя история!

Овечка не про волка

Вдовствующая императрица Мария Федоровна ради младших сыновей Николая и Михаила зиму жила в Гатчинском дворце. Спасала от вахтпарада, от солдафонства.

Каждый день их высочеств был расписан по часам и даже по минутам. Пичкали латынью. На личную жизнь отводили единственный час в сутки. И в этот свой час они играли – в солдатики.

– Наполеона побить можно и нужно! – вещал Николай Михаилу. Огромный низкий стол в Арсенальном флигеле был уставлен оловянными армиями. – При Эсслинге, при Асперне австрийцы одержали верх. Под Ваграмом Бонапарт потерял многие тысячи солдат. Такая победа опаснее поражения.

– Я жду приказания главнокомандующего. – Михаил стоял по-солдатски, во фрунт.

Николай показал на кирасиров.

– Ударить во фланг. И не только кирасирами. Всею конницей: полками драгунским, казачьим, уланским. Часть кирасир пустить на расчленение фланга, другую часть – нанося сокрушительное поражение, когда перелом будет вполне явственный… Что ты тянешься? Ты тоже полководец. Какие твои предложения?

Михаил повел руками над пехотой французов.

– Что будет, если во время нашего удара они пойдут в лобовую атаку? Что будет, если мы всею силой насядем на правый фланг, а они своим правым на наш левый? А если случится столкновение двух ударов?

Николай насупился.

– У вас армия больше, чем у меня! Полководцы обернулись – император. Александр расцеловал братьев. Осмотрел расстановку войск.

– С Наполеоном сошлись?

– Ищем уязвимое место, – признался Николай.

– Противопоставить Наполеону мы можем одну только стойкость. Разменивая армию на армию, можно посеять у Наполеона не только сомнение, но и растерянность, и страх.

– Положить сто тысяч русских! – вырвалось у Николая.

– У нас пятьсот тысяч, и у французов пятьсот! – возразил Михаил.

– Вы хорошие командиры! – Лицо Александра было серьезным. – Не в том дело, сколько положить. Дело в том, сколько останется в резерве.

– Но резервы у Наполеона тоже будут! – Михаил сказал и смутился.

– Будут! Наполеон никогда не рискнет оставить на поле брани свою гвардию. Без армии он – пыль. – Улыбнулся. Ласково, устало. – Ступайте к матушке. Я привез познакомить с вами графа Разумовского, Алексея Кирилловича.

Императрица приняла графа в Малиновой гостиной. Она сама сотворила это чудо. Три малиновых, с синим, гобелена закрывали стены. Пурпур и золото кресел, дивана. Золотистая роспись потолка, фризов. Золотая люстра на длинной бархатной красной подвеске. Круглый золоченый легкий столик, два кресла.

Мария Федоровна повела глазами по стенам:

– Гобелены вытканы по картонам Куапеля: память о нашем удивительном путешествии во Францию с Павлом Петровичем. Видите – Дон Кихот. Павел Петрович был истинным рыцарем, но он был честен и прямодушен, как этот счастливейший из людей.

– Вы о Дон Кихоте, Ваше Величество?

– И о Павле Петровиче.

«У нее же нежность в голосе!» – изумился Алексей Кириллович. Он знал: Павел собирался упрятать красавицу жену в монастырь, а то и в тюрьму. Обезьянка Нелидова была ему милее.

Мария Федоровна показала на кресло за столом, села напротив.

– Я рада, что вы нашли возможным расстаться с вашим изумительным садом, государь в восторге от вашего чуда. А я счастлива за моего сына. Ах, эти добрые дела, коих столь нетерпеливо ждут от царя! Только где они, добрые делатели? Людей, алчущих работы во благо государства, днем с огнем не сыщешь…

– Ваше Величество! Соответствовать понятиям Вашего Величества о нравственной, о духовной высоте государственных чиновников – быть близким к идеалу слуги государя.

– Просто радуйтесь, что вы родились в России. Быть просветителем просвещенной Англии – острова величиной с Тверскую губернию – это чиновничество. В России – подвиг. – Непостижимая синева глаз Марии Федоровны потеплела. – В России – необходимо быть великим, и вы знаете это, Алексей Кириллович.

– Ваше Величество! Я хлопочу по делам лицея: перестраиваю дворец под школу, ищу педагогов, вырабатываю устав… В моей голове за все это время ни единой мысли не промелькнуло о великом.

– Ваш сад в Горенках – для диковинных растений мира, а лицей пусть будет садом, где процветает слава России.

– О государыня! Тут умереть, но сделать.

– Сделать и жить. России надобно много славы.

В гостиную вошли великие князья.

– Граф Алексей Кириллович Разумовский. А это – мои сыновья, – представила Мария Федоровна. – Николай!

Словно бы сияющий столп льда, оторвавшийся от айсберга.

– Михаил!

Мальчик, столь же красивый, как брат, пожалуй даже робеющий, но законченно официальный, потупил голову вместо поклона, а графа как током прошибло от затылка до пят: «Неужто это и есть первые насельники лицея?»

– Я привез подарок вашим высочествам. – Граф подал Николаю папку с литографиями царственных особ Европы, а Михаилу литографии знаменитых боевых кораблей.

– Меняемся! – тотчас воскликнул Николай: айсберг растаял.

– Здесь корабли адмирала Нельсона, корабли пиратов.

– Я вижу! – Николай быстро проглядывал листы.

Мария Федоровна отпустила сыновей. Она уже не села за стол, и граф, понимая, что аудиенция закончена, был в растерянности: о воспитании их высочеств в лицее не сказано ни слова.

И вдруг он увидел на прекрасном лице Марии Федоровны напряженную и, должно быть, злую мысль. Государыня отсутствовала лишь мгновение.

– Такое время нынче трудное! – Она словно бы искала сочувствия. Провела в Тронный зал императора Павла.

Красный бархат помоста в две ступени, золотой с красным трон, спинка резко откинута назад. На спинке герб. Герб на красном на стене. Красный навес. Но зал уютный, светлый. Напротив трона камин с красным круглым экраном. Синий гобелен в золоченой раме. «Азия»: птицы, звери…

– Наполеон просит руки Анны Павловны, – сказала нежданно для графа Мария Федоровна. – А решать мне. Я – мать…

Алексей Кириллович видел вопрошающие глаза и понимал: в его ответе – его будущее, будущее Разумовских, Перовских…

Сказал, чуть пожав плечами:

– Наполеон возвел себя в императоры, но он – порождение революции.

– Он – порождение революции, – Мария Федоровна поблагодарила графа взглядом, коротким, но вечным, как алмаз. И объявила: – Было бы неправильным учить и воспитывать их высочеств в лицее. Стезя иная.

Товарищество опасно не только монархам, но и тем, кто рядом с монархами. Государи обречены на одиночество пожизненное.

Величия будущего лицея убыло, но – гора с плеч.

Алексей Кириллович отбыл из Гатчины в веселом расположении духа.

А вот Марию Федоровну ожидал трудный разговор с Александром: предстояло дважды сказать царствующему сыну «нет».

Они беседовали в Овальном кабинете. Здесь все было синее: шторы, кресла, вазы, столы, картины.

– Граф уехал… не разочарованным. – Александр улыбкою скрасил свою осторожность.

– Алексей Кириллович – человек воспитания отменного. Он естественно искренен и очаровательно прост. – Мария Федоровна тоже улыбнулась. – Ты умеешь окружать себя полезными сотрудниками.

Она смотрела на Александра ласково, но мысли у нее были ужасные: «Неужели в этом совсем еще молодом мудреце, в высшей степени одаренном талантами царственности: красотой, безупречной статью, органичностью величия и гением доступности, щедростью сердца и холодной расчетливостью, непреклонностью, ласкою взоров, мягкостью жеста, проникновением слова, кажущейся податливостью – находит себе место мужлан, скотина солдатская, да еще и порочная! Как он мог перед «другом сердца» Чарторыйским, перед дежурными офицерами вдруг расстегнуть корсет и, раздвинувши сорочку, демонстрировать груди не просто супруги, но императрицы! А похотливость? Его батюшка свою Нелидову почитал за само изящество, зрил в ней Дульсинею Тобосскую. А сей искатель ласк? Жестоко отказал королеве Луизе, но с какою резвостью скакнул в объятия этой самой Жорж. А ведь был еще ужас постыднейшей связи с сестрою… Екатерина и теперь, будучи в замужестве, ищет предлогов залучать его в Тверь, не позволяя забывать себя».

– Что же мы ответим? – спросил Александр. – Несчастный Коленкур чуть не упал в обморок, передавая волю своего господина, что ответ следует получить через два дня… Две недели минуло.

– Я тебе все написала, могу и повторить. Принять предложение сего корсиканца – все равно что втолкнуть Анну в клетку зверя. Каюсь, в письме я сего зверя величала человеком, но человеком, для которого святого в жизни нет. Он же в Бога не верует! И о войне я тебе писала. Анной от войны не откупиться. Наше участие в блокаде Англии не Англию, но Россию превращает в нищенку. До твоих объятий с корсиканцем в Тильзите рубль ассигнациями стоил 67 копеек, а что нынче? Какова цена твоего рубля нынче? Тридцать копеек или уже двадцать пять?

Александр смотрел, как ангел.

– Войны с Наполеоном не избежать. Ему надобен весь мир. Но нам нужно время, дабы подготовиться к отражению нашествия.

– Обменять Анну на полгода призрачного благополучия?

– Я сообщил Коленкуру: решающим будет твое слово. Я указал ему: великой княжне нет шестнадцати… Екатерина мне советует разыгрывать именно эту карту. Обещать брак через три года.

– Играйте в ваши игры. Год, годы… Наша овечка не по зубам корсиканскому волку! – Лицо Марии Федоровны сделалось озабоченным. – Александр, есть ли на Корсике волки?

Александр плотно сжал губы, в глазах государственная тревога.

– Коленкура я о том спрашивать не стану, а вот Талейрану сей вопрос можно будет поставить.

– Да, да, – согласилась Мария Федоровна. – Впрочем, надежнее положиться на графа Чернышёва.

Они разыграли сцену, не улыбнувшись. С тем и разошлись. С тем Александр и отбыл из Гатчины.

Первое мая

Зима копила-копила алмазы: боярские шубы, скатерти в жемчугах, а Весне сестрины богатства не надобны. Ручьями, дождями, половодьем – смыла царственную красоту ради зеленых деревенских обнов, ради немудреных одуванчиков. Простоват цветок, да живой.

Первое мая Москва готовилась встречать с распахнутой душою и с широко открытым кошельком.

Первомай никак не отмечен ни в церковном календаре, ни в перечне царских торжеств, праздником его тоже не величают – это всего лишь полупраздник, но какой же русский человек откажется от застолья, от чаши заздравной, попеть-поплясать, хороводы поводить. Тепло само на порог просится. От запаха травяного, от зеленого кружева листвы в головах круженье. Первомай – Божий дар. У Бога после зимы весна: жизни воскрешение. У человека по весне – любовь! Гуляй, душа, не то согрешишь.

Братья Перовские собирались ехать в Сокольники спозаранок, но Лев долго брился, а Василий сменил три наряда. Сначала надел рубашку с жабо, как у Пушкина, – слугу насмешил. Облекся в свой новый выходной сюртук, в ослепительной белизны сорочку – брат укорил:

– Мы же не на бал: в Сокольниках – народное гулянье.

Тогда Василий переоделся в студенческий мундирчик, и Льву тоже пришлось последовать за братом.

С конца декабря они оказались хозяевами себе и московского дома. Алексей Кириллович с Марией Михайловной отбыли в Петербург. Дочерей матушка взяла с собой, а Льву с Василием университет заканчивать.

Экипаж братья оставили в полверсте от Сокольников. Привлекли петушатники. На открытом месте был устроен просторный круглый навес. Толпились праздные люди. Петушиные бои устраивают вечерами, а это были скорее смотрины геройских птиц.

Впрочем, арена, обитая и устланная войлоком, не пустовала. Хозяева пускали своих птиц на погляд. Могучих старых, коим за три года, третьяков, переярков, одевшихся вторым пером, и молодых – драчунов до года.

С Василием оказался рядом старичок с сияющими радостью глазками.

– Наплодила Москва бойцов! Прежде птицы-то были у графа Алексея Григорьевича Орлова – аглицкие, красного огневитого пера, да у генерала Всеволожского. Генерал серых петухов держал. У серой птицы – стать тоже отменная. Ну а теперь и черные, и белые. Прежние-то – королевских кровей, а это уж – гладиаторщина. Алексей Григорьевич родословную своих петухов вел строжайше. Каждое снесенное яйцо в книгу записывалось… Про заклады и говорить нечего. Сраженья шли за большие тыщи!

Лев тянул брата за собой, а Василию и старик нравился, и как раз молодых петушков пустили на пробу.

Петухи тотчас скакнули друг на друга, стараясь бить когтями в грудь. Захлопали крылья, полетели перья.

– Экое пустое любопытство! – Лев оттащил брата от арены. – Нашел на что глазеть.

– Да страсти-то какие!

– Нас Лев Кириллович приглашал…

Пахло тополем. На березах сияли крошечные, с грошик, листочки, но лес гудел огромным ульем.

Москва к полупразднику приготовлялась добрых две недели.

На полянах шатры, палатки. В лесу – шалаши. Иные слеплены, будто сорочьи гнезда, неопрятные, с торчащими во все стороны ветками, но и они были украшены лентами, цветными тряпицами и обязательно самоваром.

Весна – праздник птиц, но и соловью было бы невмочь перекрыть гам человеческого столпотворения. Перед одним шатром военный оркестр, барабаны, флейты, трубы, жар литавр. На другом конце лужайки под турецкими пологами – скрипки, виолончели, деревянная музыка. Цыганы толпами. Пляс! А в лесу, где шалашики да самовары, – рожки заливаются, дудки взгудывают. И все поют!

Одинокий молодец, прислонясь к березе, выстанывал мерзляковскую грусть: «Среди долины ровныя, на гладкой высоте, цветет, растет высокий дуб в могучей красоте… Один, один, бедняжечка, как рекрут на часах…»

В китайской шелковой палатке купеческих шестеро девиц вели со всею сердечностью опять же мерзляковское:

Что не девица во тереме своем

Заплетает русы кудри серебром, —

Месяц на небе, без ровни, сам-большой,

Убирается своею красотой…

Ах, всмотрись в мои заплаканны глаза,

Отгадай, что говорит моя слеза:

Травка на поле лишь дожжичком цветет,

А в разлуке сердце весточкой живет!

– Вот что такое быть душой народа! – Лев, смеясь, отирал платком лицо. – Каков Алексей Федорович! До слезы пробрало. Господь послал нам с тобою доброго учителя.

Глазели на приезды.

– Ростопчин! Ростопчин! – Из шатров, палаток, шалашей сбегались смотреть на любимца императора Павла.

Шустрые господа из чиновничьей мелюзги закричали, изображая восторг:

– Графу Федору Васильевичу – ура!

– Ура! – грянула Москва, немножко озоруя, но любя.

Граф был на черном, казавшемся огненным, жеребце, сбруя в серебре, позлащенная. Мундштук золотой, по синему чепраку серебряные лилии с искрами алмазов.

Возле Перовских стоял бородатый рыжий богатырь, должно быть, купец.

– Важно! Ахти как важно! – одобрил Ростопчина. – Однако ж далеко до графа Алексея Григорьевича Орлова. У того все было в золоте, драгоценных камней на сбруе, как звезд на небе. А на коня так глядеть было страшно. Свирепым кликали. Сунешься – разорвет. Лев! Сущий лев! Но под победителем Чесмы сей сатана шел смирнехонько.

Смотрели на приезд главнокомандующего Москвы фельдмаршала графа Ивана Васильевича Гудовича. Старику было семьдесят, но в седле держался молодцом. Взгляды орлии – екатерининский герой. Бил турок под Хотином, под Кагулом, брал Хаджибей – нынешнюю Одессу, Анапу, Килию. Покорил три ханства: Бакинское, Дербентское, Шепинское. В Москве с девятого года.

Пробираясь к шатру Льва Кирилловича, купили лубяной лукошек клюквы. В клюкву был положен лед. Торговец – владимирский мужик. Его клюква была истинно владимирская – крупная, как картечь на медведя. У Льва Кирилловича стол ломится от яств, а клюковка вряд ли есть.

Пришлось задержаться возле солидного вида, но странно одетых «господ». С утра приятели успели трижды наведаться в шалаш «закладчицы». Сменяли свои сапоги на которые похуже, а потом те, что похуже, на худшие. Сюртуки менять, однако же, не желали, дабы вида не потерять, а праздник требовал денег.

Господа просили господ студентов войти в их положение, обещали взятое вернуть, называли дом, где снимают комнаты.

Лев собирался рассердиться, но Василий в положение просящих вошел, дал полтину.

– Без отдачи.

– Ты вырастешь мотом! – в сердцах сказал Лев.

– Беднее не станем. У них глаза честные.

– У них глаза пьяные!

Размолвка была короткой.

Лев Кириллович обрадовался братьям. Незаконнорожденных отпрысков Алексея он принимал за родню. Столов в шатре было несколько, но Перовских дядюшка усадил за свой.

Гости люди все известные, знаменитые. Вина подавались французские, а кушанья московские. Выпито, видимо, было уже немало, – Бонапарту холку намыливали.

– Бонапарт – он и есть война! – философствовал Лев Кириллович. – У этого гения за душой ничего святого. Безбожник – хуже Вольтера и якобинцев. Помните, как обошелся с папами? Пия VI заключил в крепость Баланса, а Пия VII держал два года в Савоне в доме префекта, теперь же, говорят, в Фонтебло переместил. При Пие VI было сто восемнадцать духовных княжеств, и сколько осталось? Майнц да благодаря Павлу Петровичу Мальтийский орден. Где они, иезуиты?

Льву Кирилловичу возразили:

– Иезуитов разогнал не Бонапарт, но папа Климент XIV, еще в 1773 году. В Европе и по всему миру. Иезуиты даже в Перу гнездились, в Мексике, на Антильских островах.

– О том и сказать хочу! Матушка Екатерина не соизволила допустить разгона ордена в Российской империи, да в Пруссии Фридрих II устоял. – Гонения на иезуитов и расправа Наполеона с папами ничего общего не имели, но Лев Кириллович любил блеснуть познаниями и нежданностью своих размышлений. – Мы, грешные, со времен Великого Петра кого только ни берем себе в учителя. Беглых солдат, цирюльников, акробатов… Иезуиты же иное дело! Их ученость чистым золотом отливает. Под нашим носом, в Польше, иезуиты с имений выручали дохода – три миллиона русских рублей, в Испании – три миллиона франков, в землях австрийской короны – пятнадцать миллионов гульденов, в Баварии – три миллиона флоринов, а всего по миру, как посчитал один ученый муж, доходы сих мудрейших исчислялись миллиардом золотых марок! Я двумя руками за таких учителей.

Петр Алексеевич Плавильщиков, великий Эдип, лучший Скотинин и лучший Правдин, сказал, тараща детские глаза свои:

– И не только вы, Лев Кириллович, обеими руками-то! Католичество успели принять Голицыны, Головины, Протасовы. А какие дамы! Ростопчина, Куракина, Свечина!.. Ваш брат, Алексей Кириллович, получивши пост министра, способствует возведению Полоцкой иезуитской коллегии в степень Академии.

– Иезуитский учебный округ обнимает уже всю Россию, друг мой!

– Учиться можно у кого угодно! – согласился Василий Львович Пушкин и поднял бокал. – У Гомера, у Цицерона, у Вергилия, у Платона с Аристотелем учились и учимся, но, однако, же не Зевсу поклоняемся – Иисусу Христу.

– Афродите ты поклоняешься! – сказал Лев Кириллович под общий хохот.

– Не отпираюсь, господа! Венера и Бахус мне близки. – Пушкин полюбовался рубиновым огнем отменного вина. – Повторюсь! Учиться можно у кого угодно, однако ж себя не забывая. Моего племянника Александра Пушкина собираются поместить как раз в пансионат к иезуитам. Русской крови, что ли, убудет в Сашке от латинских наук? Верую: никакая наука русского ума не переделает! Хотел я было сказать тост за учителей, а пожалуй – хватим чашу за русский ум!

Хватили.

– Стихи, Василий Львович! Читай стихи! – потребовал Лев Кириллович.

Поэт замахал руками, требуя тишины.

– Есть, есть новехонькое!

Муж умирающий так говорил жене:

«Скажи чистосердечно мне.

Вот с лишком десять лет, как я живу с тобою.

Была ль ты мне верна? Я от тебя не скрою:

Казалось мне, сосед Фома

Любил тебя, дружочек, без ума.

Скажи всю истину; чего тебе бояться?

Я через час умру, впросак не попадешь!»

«Нет, муженек, не смею я признаться:

Ну, как обманешь – не умрешь!»

Посмеялись.

– Державин в нынешнем году «Аристипповой баней» разразился, – вспомнил Лев Кириллович. —

Жизнь мудрого – жизнь наслажденья

Всем тем, природа что дает.

Не спать в свой век и с попеченья

Не чахнуть, коль богатства нет!

«Не спать в свой век» – чуете? Пронзил старик! Многих пронзил! – И вдруг обратился к племянникам: – А молодежь читает нынче стихи? В памяти что-нибудь остается у вашего брата-студента?

– Остается, – сказал Лев.

Пускай иной, потея годы,

С надсадой трубит страшны оды

Ручьям, озерам и морям!

Не море – лужу воспеваю:

Грязь в жемчуг я преобращаю,

Ударив лиры по струнам.

– Трунят, трунят над стариками! – сдвинул брови хозяин пиршества, но в голосе звучало одобрение.

– Лев Кириллович, а лицей, затеянный вашим братом, что это будет? – спросил Пушкин. – Разве мало университетов?

– Мария Федоровна, императрица-мать, озабочена продолжением образования великих князей. Думали о европейском университете, но в Европе Бонапарт.

Молчаливый князь Гундарев, толстяк, но лучший в Москве наездник, сказал со вздохами:

– Мария Федоровна две последние зимы держала их высочества Николая Павловича да Михаила Павловича при себе, в Гатчине. Причем удалив всех товарищей. Пытается отвадить великих князей от пристрастия к вахтпараду.

– Потому и лицей! – воскликнул Лев Кириллович. – Лицей – сад наук! Хотят собрать в сей сад самые светлые головы – будущую славу России… Государь, впрочем, противник воспитания братьев среди пусть избранного, но множества.

Послышались удары бубна, цыганский хор грянул песню.

– Гуляет Москва.

– Да уж так распелись, расплясались, как перед концом света.

– Господа! Господа! А какие пожары полыхают! Ладно бы там да сям – Киев выгорел, половина Казани, от Воронежа черная пустыня.

– Уфа полыхала! Бердичев!

– Знамения! – сказал Пушкин. – Но чего?

– Всем известно, чего! Бунапарта надо ждать в гости, а мы турок одолеть не можем. Князя Багратиона от командования отставили. Зачем отвел войско за Дунай на зимние квартиры. Теперь Николенька Каменский, сын убиенного фельдмаршала, опять Силистрию штурмует, Туртукай. Год минул, а мы все там же. – Лев Кириллович поднялся, обвел глазами пирующих, остановил взор на племянниках. – За русский меч, господа! До дна!

Вино у Разумовского было сладкое, а пили за горчайшее – за войну.

Черед великому

Весна, довольная москвичами за дружную, за веселую хмельную встречу первого майского дня, одарила теплом, золотом одуванчиков, соловьями.

Поднявшись с зорькою, Жуковский шел встречать солнце на Пречистенскую набережную Москва-реки. В садах Зачатьевского монастыря уж такое соловьиное половодье – душу, сердце, само дыхание подхватывает и несет неведомо в какие дали. От трелей у черниц, должно быть, глазки на мокром месте. Соловьи – любовь.

Василий Андреевич, наглядевшись на воду, тоже в слезах в комнатенку свою прибежал. Чудилось – соловьи мишенские, Машей ему посланные.

Он писал, не отирая слез со щек:

Имя где для тебя?

Не сильно смертных искусство

Выразить прелесть твою!

Лиры нет для тебя!

Что песни? Отзыв неверный

Поздней молвы о тебе!

Если бы сердце могло быть

Им слышно, каждое чувство

Было бы гимном тебе!

Выскочил из-за стола, умылся, наливая воду из кувшина в ладонь. Дописал стихи, ощущая каждой клеточкой свежесть утра, непорочную чистоту начинающегося дня:

Прелесть жизни твоей,

Сей образ чистый, священный,

В сердце – как тайну ношу.

Я могу лишь любить,

Сказать же, как ты любима,

Может лишь вечность одна!

Завтракал радостно: весь день еще впереди, а уже не зря прожит. Пусть в сотый, в тысячный раз, но и нынче восславлено Машино имя.

Силою любви вращается колесо судеб. Да сбудется! Да сбудется!

В одиннадцатом часу приехал Батюшков. И не один.

Вошедший вслед за Костенькой, за кузнечиком, был статен, солиден, показался красавцем. И боже мой! Свет упал на лицо – оспа. И глаза нет.

«Гнедич», – догадался Жуковский.

– Познакомьтесь! – Батюшков принял церемонную позу. – Василий Андреевич Жуковский – краса русской поэзии. Николай Иванович Гнедич – Гомер девятнадцатого столетия, ахеец, данаец и одновременно сын Приама.

– В Москве без году неделя, а уже полный пустомеля! – Гнедич улыбался, пожимая руку Жуковскому, но сказал шутку сердито.

– Он убежден – в России жизнь течет токмо в Санкт-Петербурге под строгим оком самодержца. Вся прочая российская необъятность – болото.

– Так я не говорил, но коли собираешься служить – Министерства в Петербурге.

– А Карамзин и Жуковский – в Москве! – отпарировал Костенька. – Что же до моего пустомельства, – не отпираюсь. Вот мои последние стишата:

«Теперь, сего же дня,

Прощай, мой экипаж и рыжих четверня!

Лизета! ужины!.. Я с вами распрощался

Навек для мудрости святой!» —

«Что сделалось с тобой?» —

«Безделка!.. Проигрался!»

Жуковский кликнул Максима, приказал подать вина, кофию.

– Он ведь приехал в Москву только затем, чтоб увезти меня в Петербург! – сияя веселыми глазами, говорил Батюшков.

– Именно так. Боюсь дурного влияния. Москва – дама престарелая, слезливая. Нужен ли вместо Батюшкова второй Шаликов?

– В Москве и Шаликов, и Пушкин, а в Петербурге Шишков с Шихматовым! Василий Андреевич, скажите ему, куда мы едем на добрых три недели ради озарения наших сердец и деревянных голов.

– Нас пригласили в Остафьево.

– Он же не знает, что это такое – Остафьево!

– Не знаю!

– Святилище, друг мой! В Остафьеве Николай Михайлович Карамзин взбадривает память россов о России! – выхватил у Максима поднос. – Умираю с голода. Я ведь вправду проигрался, а Гнедич – а Гнедич! – всего лишь ярыжка в нищенском Департаменте народного просвещения.

Николай Иванович нахмурился, и Василий Андреевич поспешил заняться запонкою на рукаве. Непроизвольно задержался взглядом на обшлагах Гнедичева сюртука. Кучерявятся.

– Мне, слава богу, великая княгиня Екатерина Павловна, поощряя перевод «Илиады», пенсион ежегодный положила.

Батюшков картинно закатил глаза, но ничего не сказал.

Пенсион ее высочества – тысяча рублей годовых. Приличная квартира стоит много дороже. А Николай Иванович на сию тысячу и жилье снимал, и жил, отсылая жалованье сестре в Полтавскую губернию. Их имение – сельцо Бригадировка Богодуховского уезда – самое жалкое. Барский дом – хата под соломенной крышей, а всего состояния – пяток нищих крестьянских семейств.

– Почитай гекзаметры! – Батюшков обнял Гнедича. – Костров кончил шесть песен, а Николай Иванович переложил шестистопным ямбом с парной рифмой еще пять. И – бросил. Гекзаметров ради!

Гнедич покачал головой.

– Ну, что вы все! Гекзаметры, гекзаметры! Скажешь – гекзаметр, тотчас и услышишь: «Телемахида», Тредиаковский.

– Ты – прочитай!

– Прочитаю, – поднялся, ушел в себя. И стал иным.

Голова запрокинулась, живой глаз закрылся. Голос, едва зашелестевший, крепнул, наполнялся соками, светом, жаром:

Есть перед градом троянским великий курган и высокий,

В поле особенный, круглый равно и отсель и оттоле.

Смертные, с древних времен, нарицают его Ватиеей,

Но бессмертные боги – могилою быстрой Мирины.

Там и троян и союзников их разделилися рати.

Словно попав в могучий поток самой Леты, Гнедич пел строку за строкой, и все слова его гекзаметров были зримыми:

Храбрый троян Приамид, шлемоблещущий Гектор великий

Всех предводил; превосходные множеством, мужеством духа,

С ним ополчилися мужи, копейщики, бурные в битве.

Василий Андреевич «видел» и холм Ватию, где похоронена амазонка Мирина, и Гектора, слепящего золотом шлема, копейщиков, в коротком платье, с круглыми щитами, в поножах.

Вслед их дарданцам предшествовал сын знаменитый Анхизов,

Мощный Эней; от Анхиза его родила Афродита,

В рощах на холмах Идейских, богиня, почившая с смертным.

Он предводил не один, но при нем Акамас и Архелох;

Оба сыны Антенора, искусные в битвах различных.

Голос Гнедича рокотал торжественно, будто громы ходили по небесам, будто молнии проскакивали между тучами и землей. Страшное напряжение лица, тела, сердца – передавалось. Пахло озоном.

В Зелии живших мужей, при подошве холмистыя Иды,

Граждан богатых, пиющих Эзеповы черные воды,

Племя троянское лучник отличнейшей вел Ликаонид,

Пандар, которого Феб одарил сокрушительным луком.

Гнедич замолчал, отер лоб ослепительно белым платком, сел к столу, осушил бокал вина.

– Вот она, разгадка наитайнейшей тайны поэзии! – Жуковский откинул голову на высокую спинку стула, закрыл глаза. – «В Зелии живших мужей, при подошве холмистыя Иды»… Суть поэзии в точности. Горы Иды, поросшие лесом, Троя у подножия, рядом город Зелия – владение Пандара, сына ликийского царя Ликаона. Все с биографиями, с судьбой. Афродита, возлегшая с царственным пастухом Анхизом по велению богов. Антенор – отец одиннадцати сыновей.

– Жуковский, вы знаете «Илиаду» не менее моего! – изумился Гнедич.

– Когда-то в пансионате было много споров – мужичий поэт Гомер или все же аристократ высокого духа.

– Гомер – океан. Корабль аристократа можно украсить причудливой резьбою, поставить для скорости лишнюю мачту, но при всем великолепии судно останется – скорлупкой в сей необъятности.

– Гнедич, ветчинки откушай! – Батюшков наполнил бокалы. – Таких расстегаев в Петербурге не сыщешь… Ах, Господи! В пух и в прах проигрался. От проклятой «турки» одурел.

– Что за турка? – нахмурился Гнедич.

– Наливают в бокал ликеру, в ликер – желток, и до краев доливается коньяком.

– В Петербург! – грянул Гнедич.

– С чем? Деньги сначала надобно из дому получить.

– Кстати, о деньгах! – сказал Жуковский. Снял с полки свежий номер «Вестника Европы». – Николай Иванович, получите у Попова гонорар за стихи.

– Думаешь, он рад?! – всплеснул руками Батюшков. – Отчитал меня, зачем «Гнедичем» подписали.

– Но стихи превосходные.

– Забыть не может, как его разнес «Московский Меркурий» за «Дон Коррадо де Геррера…»

– «Или Дух мщения и варварства гишпанцев». – Гнедич назвал полно свой несчастный роман. – Мне было восемнадцать, когда писал, и девятнадцать, когда книга вышла в свет. 1803-й год, я как раз закончил университет.

– Мы с вами погодки. В 1803-м мне исполнилось двадцать, и я уже бежал из Москвы в Мишенское, куда и нынче стремлюсь… Довольно с меня «Вестника Европы», Каченовского, цензоров, ректоров!.. А подписывать произведения, я в этом убежден, нужно своим именем. Перед кем мы ответчики, когда пускаем перо на невинную белизну бумаги?

– Перед потомками! – отсалютовал бокалом Батюшков.

– Перед своею душой, – тихо сказал Василий Андреевич. – Мы ответчики перед своею душой, когда сочиняем неведанное ни миру, ни себе и когда строчим в журналы ради денег.

– Да кто же платит-то?! – Горькая складка легла у рта Гнедича. – Разве что «Вестник Европы»! Я ради хоть каких-то сносных денег добивался места советника при посольстве в Вашингтоне. За океан готов был махнуть, в Америку, – но увы! рылом не вышел. Зачем американцев пугать?

– Москву, я вижу, вы не любите, – Жуковскому хотелось переменить тему, – а что Петербург? Неужто вам уютно в сим холодном, затянутом в мундир городе?

– Зато нет барства напоказ! – Гнедич сверкнул глазом, как циклоп. – Константин давеча говорил, что я почитаю провинцию болотом. А дело хуже, господа! В России время не то что застыло, оно умерло. Одна столица вживе.

– Чем же? Очередной интригою Бонапартова сватовства? – Жуковский за Москву обиделся.

– А мне Бонапарт нравится! – Батюшков отсалютовал очередным бокалом. – Как нос-то натянул чванливой Марии Федоровне! Этикет! Этикет! Бонапарт – фу! Ни капли крови багрянородных! Фу! А император от Бога Наполеон Первый и Единственный, не дожидаясь ответа Александра, ибо знал, что откажут непородному просителю, нашел сговорчивую принцессу в мудрой Австрии. Не Анна Павловна, а Мария-Луиза – императрица Европы.

– Что ты так переживаешь за наших царей? – Глаз Гнедича снова сверкнул, но озорно, весело. – Найдут и Анне Павловне немецкого князька, чьи владенья с поросячий пятачок. Чем живет Петербург, Василий Андреевич? Отвечу. Семеновой и Жорж. Ваша Москва до сих пор от Жорж без ума, хотя видела в трех спектаклях, а Петербург, отдавши должное европейской диве, от своего не отвернулся. И сама Катенька Семенова, слава богу, не сломалась. Я когда-то переводил для нее «Леара» ради Корделии, а теперь перевел и поставил вольтеровского «Танкреда». Ее Аменаида вернула ей любовь театралов. Семенова – первая. Шаховской Вальберхову на шею себе посадил, чтоб повыше была, но до Семеновой ей, как до Ангела на Петропавловской игле. И Жорж повержена.

– Николай Иванович полгода учил Катеньку Семенову стихи распевать, – сказал Батюшков, и непонятно было, одобрил или усмехнулся. – А что до первенства, оно для Семеновой естественно. Катенька старше Жорж.

– На три месяца! – Гнедич даже захохотал.

Жуковский знал сказанное об игре Семеновой в «Танкреде» знаменитым актером Шушериным: «Ну, дело кончено! – воскликнул Яков Емельянович не без горести. – Семенова погибла невозвратно: то есть она дальше не пойдет. Она не получила никакого образования и не так умна, чтобы могла сама выбиться на прямую дорогу. Да и зачем, когда все в восторге. А что могло бы выйти из нее!»

Но Василию Андреевичу было так хорошо с Батюшковым, проигравшим свою четверку лошадей, с Гнедичем, жившим «Илиадой» и театральными страстями. Хотелось что-то сделать доброе, ощутимое для друзей.

– Пришлите Воейкову вашего «Танкреда», – попросил он Николая Ивановича. – Мы издадим его в одном из томов «Образцовых сочинений». И, разумеется, заплатим.

– Вопрос только в том, годен ли мой «Танкред» для образца! – развел руками Гнедич.

– Мне присылали несколько монологов, – и не удержался. – Как же хорошо, что мы с вами есть. Со стороны, должно быть, смешные. Живем ради слова. Ради пения души. Как соловьи.

Расцеловались.

При расставанье Василий Андреевич подарил Батюшкову тетрадь.

– Для стихов. Для великих стихов!

– Напиши что-нибудь!

Василий Андреевич начертал: «Дано в Москве 1810-го года мая 12 дня Ж – м Б – ву».

– Про мое «великое» не знаю! – Батюшков, смеясь, пожал плечами. – А вот от тебя, Василий Андреевич, Россия ждет поэмы на века!

– Для великих сочинений нужны великие времена.

– Избави бог! – покрутил головою Гнедич. – Избави бог! Однако ж секира при корене. Великих времен нам не избежать.

– Жуковский, Россия ждет! – Батюшков улыбался, но в глазах его стояло небо.

Василий Андреевич испугался: Господи, впрямь ведь ждут! За стол – и сочиняй. Но что? В каких оно зеркалах – великое…

В дедовском Батурине

Воспитатель пожелал Льва и Василия отправить на лето – в Батурин, в стольный град казачьих гетманов, в гнездовье Кириллы Григорьевича Разумовского.

Впереди последние семестры университета, а далее военная служба. Слава предков – не звук, но святое небесное поле, где наперед жизни человека растут его деяния, его подвиги, коли сам он не сорняк.

Казачьей столицей Батурин был сорок лет без года при старых гетманах. При Демьяне Многогрешном, при Иване Самойловиче, при Мазепе. При Мазепе и скончалась казачья воля. Батурин пал в 1708 году, взятый штурмом Алексашкой Меншиковым, искоренявшим гетманскую измену.

Сорок два года пребывал в запустении, но в лето 1750-е императрица Елизавета Петровна вручила свой царский указ новоиспеченному гетману Малороссии двадцатидвухлетнему Кирилле Григорьевичу Разумовскому: «Повелели мы вам, нашему хетману, резиденцию свою иметь в Батурине, так как и прежние хетманы оную там же имели и бывший там город возобновить».

В батуринском своем доме граф Кирилла Григорьевич и доживал свой век: Великая Екатерина забрала у гетмана булаву, поменяв на чин фельдмаршала. Сей фельдмаршал никогда не воевал. Да и слава богу! Уж такая судьба дивная. Не сделавши ни единого научного открытия, Кирилла Григорьевич президентствовал в Академии наук аж с восемнадцати лет, и ничего, не опростоволосился.

Скончался граф семидесяти пяти лет от роду, упокоился в Батурине в Воскресенской церкви, им самим построенной. Церковь была с одним куполом, на колокольне адмиралтейский шпиль. Высоченное крыльцо с колоннадою.

На пророка Малахию умер граф, в третий день января 1803 года.

Дом достался его сыну Андрею Кирилловичу. Сей моряк, сойдя с корабля еще в 1777 году, служил Екатерине, Павлу, Александру при иноземных дворах. В Неаполитанском королевстве, в Копенгагене, в Стокгольме и долго в Вене, в Австрии. Суворов, совершавший свой бессмертный итальянский поход, уличил посла в действиях, наносящих ущерб России. Граф был отозван в Петербург, но Павла задушили, и Андрей Кириллович снова отправился в Вену.

Получивши отставку в год смерти отца, в 1803 году, граф Андрей из Вены не вернулся. До музыки был великий охотник. Знал Моцарта и Гайдна, с Бетховеном был в дружбе. Увлек маэстро украинскими и русскими песнями, герр Людвиг посвятил графу три квартета, где звучат напевы Малороссии.

В Батурине братья Перовские нашли уснувшее сказочное королевство. В малолетстве их привозили на показ Кирилле Григорьевичу. Лев хорошо помнил великого старца. Василий тоже стоял пред его очьми, да сам-то не посмел посмотреть.

Он и теперь, коснувшись ногами дедовой земли, оробел, хоть снова в коляску. Величав был дворец графа-фельдмаршала. Глянул на Льва – брату тоже не по себе. Они приехали сюда гостями, но хозяев-то нет.

Дом был похож на театр. В нижнем этаже семь арок, над арками высоченная колоннада, портик. За колоннадою два этажа. Первый с огромными окнами. Вторая половина дома круглая, увенчанная куполом. По сторонам шесть павильонов – каждый ровня кичливым московским хоромам.

Их встретил приказчик имения. Немец.

Сразу же предложил на выбор: жить во дворце – там, правду сказать, безлюдно (стало быть, зимой если и топили, то изредка) или в жилом флигеле.

– Во дворце! – решил Василий, и братец Лев сделал вид, что не удивился.

– Во флигелях мы с пеленок живали! – сказал Василий, когда их оставили наедине.

Старший брат снова промолчал.

Жить во дворцах, как по небу гулять. Одна зала краше другой, а радоваться красоте некому. На кровать поглядеть страшно, потеряешься, аки в пустыне. Обедали за столом на сорок персон. Василию прибор ставили на одном конце, Льву на другом.

Василий понял: насмешничает немец. Спросил, словно бы удивясь:

– А где же музыканты?

– Музыканты распущены еще в третьем годе! Можно кобзаря прислать.

На другой день кобзарь объявился. Старик, должно быть, застал царствие Петра Великого. Кобза струнами дребезжит, и в голове – дребезга:

Ой по горах снигы лэжать,

По долынах воды стоять,

А по шляхах макы цвитуть,

То не макы, а чумакы —

3 Крыму йдуть, рыбу вэзуть.

У песни краю нет, и у кобзаря пошло не пенье, а сипенье. Поднесли горилки – голос вернулся, но не надолго. Пришлось диду подкрепляться.

– Довольно твоих песен! – рассердился наконец Лев. – Расскажи сказку.

Кобзарь – кобзу за спину, подсел к столу, поближе к горилке, нос хохляцкий, за хитрость Бог на нос пальцем нажал, в глазах плутовство.

– Прыходэ мужык до пана. Ввийшов у горныцю тай став, а у пана був попугай, котрый тилькы и умив казати: дурак мужык! Мужык стоить у порога, а попугай усэ кажэ: дурак мужык! А мужык усэ йому кланяеться, а дали и кажэ: «Звините, вашэ благородие! Я думав, що вы птыця».

Сказка кончилась, кобзарь подлечил голос. И снова сказывать:

– Прыходэ баба до шинка: «Чи був отут мий п’яныця?» – «Був». – «Ах, розбийник! Ах, пидлый! На скилькы вин выпыв?» – «На п'ятак». – «Ну, так давай мени на грывну».

Когда братья отобедали, лакею вместе с тарелками да с прибором пришлось и кобзаря выносить.

Соснув с дороги часок, братья отправились поклониться могиле Кириллы Григорьевича. Церковь Воскресения стояла на берегу Сейма. Место высокое, церковь видна, должно быть, верст за десять. Портик, четыре белоснежные колонны. В церкви было прохладно. Помолились над могильной плитой, охраняемой белым ангелом Мартоса.

И к солнцу!

– Я в библиотеку! – сказал Лев. – Там такое богатство.

– А я на лодке покатаюсь! – нежданно для себя решил Василий.

Ему давали гребца, но он поплыл один. Сейм – река хрустальная. Вода пахла детством, Судостью.

Василий греб на течение, и это было непросто. Промахнулся раз мимо воды, другой. И почувствовал – руки горят. Поглядел – мозоли.

Засмеялся.

Кинулся взглядом по реке, по берегу. И обмер! На раките, свеся ноги в реку, сидела если не русалка, так мавка. Толстенная коса, черным-черна, по плечу чуть ли не до воды. Лицо снега белей, глаза черные, но сияют.

Утром братья съездили в Ягодин, где граф Кирилла Григорьевич поставил совершенно круглую церковь, обведенную ионическою колоннадою. Изумил каменный иконостас, облицованный мрамором.

В парке росли чудовищно огромные деревья – должно быть, привезенные из страны великанов. Олени – промельком, косули.

Лев пришел в восторг:

– Такие парки были у Потоцких, у Радзивиллов. И – пожалуйста!

Василию же одного хотелось: в Батурин, на реку.

Когда вернулись, до позднего вечера проторчал на Сейме. Лазил по валам времен гетмана Самойловича. Подходил раз десять к раките.

На другой день истомился, едва с постели вставши. Пошел на конюшню. Черная, с атласною кожею, кобыла глянула на него бешеным глазом, всхрапнула. Ее и выбрал.

Скакал по зарастающей дороге среди пирамидальных тополей. Тополя были огромные. Живая колоннада во славу дедову. Пирамидальные тополя завел в Малороссии граф Кирилла Разумовский, а словно бы от веку здесь росли.

Кобылица вынесла в луга. Овцы. Тонкорунные. Шпанские. Сия порода тоже завод графа. Вывез овечек из Лихтенштейна.

Встретились дети. Губы черные, мордашки перемазанные.

– Что вы едите? – удивился Василий.

– Шелковицу!

Подали лукошко. Ягоды большие, черные. Попробовал: вроде пресно, но вкусно.

– Где растет?

– Везде! Возле домов, в имении. А мы из графского гая. Там вся земля черная от ягод.

Василий поскакал к дедовым насаждениям. Да узду на себя, кобылицу на дыбы.

Она! Ягоды рвет, нагнувши ветку.

На голове, как из паутины плетенная, красная намитка[1], на шее коралловые бусы.

– Нагнул бы мне ветку, где ягоды погуще, – сказала мавка.

Василий удивился простоте просьбы. Подъехал к дереву.

– Они же неспелые!

– Сам ты неспелый! – засмеялась. – Это белая шелковица. Сладко, и не мажет.

Василий наклонил ветку. Ветка была упругая, рвалась из рук.

– До чего ж ты недогадливый! – Красавица стрельнула медузьими глазами. – На лошадь подсадил бы.

Василий тотчас и наклонился, подхватил больно смелую, посадил перед собой и – в галоп.

Она же – ничего. Боже – канава! И не осадить, не повернуть. Дал шпоры, ухвативши девицу, чтоб не вылетела через голову лошади.

Канаву перелетели, лошадь, приходя в себя, пошла рысцою. И Василий наконец догадался, что рука его сжимает девичью грудь. Как кипятком обдало, отдернул.

– Такому казаку не грех девку тискать! – сказала девица и, повернувши к Василию лицо, поцеловала в губы. – Пусти лошадь погулять. Травка-то клеверок, мягонькая.

Пожар полыхнул, а вместо пепла – стыд. И деваться некуда.

– Да посмотри же ты на меня! – сказала молодица. – Кожа-то у меня белая. Погладь, я не крапива. Чуешь – шелк!

Она села, положила его голову на свои пахнущие матерью лядвы.

– Поспи, я вошек поищу.

Василий было дернулся, но руки ласкали, и он сдался. Вошки так вошки!

И, должно быть, уснул. На час ли, на мгновение. Очнулся от переполнявшей страсти.

– Чудо ты мое! – ободряла его благодарно мавка ли, колдунья. – Ах, глаза-то у тебя какие! Краше неба! – И спохватилась: – Милый ты мой! Ты погляди – месяц! Новорожденный. Нам на счастье.

Поднялась, оправила одежды.

– Я отвезу тебя!

Она засмеялась, повела руками:

– Вот мой дом.

Он похолодел.

– Я же имени твоего не знаю!

– Зови Параськой.

– Но ты говоришь по-русски, – соображал, что бы ей подарить. Взялся за крестик – золотой все-таки, на золотой цепочке.

– Успеешь, отдаришься, – сказала она, не позволяя ему снять креста.

– Когда мы увидимся?

– Завтра, как месяц взойдет.

– Но где?

– Где меня увидел.

– Возле ракиты?

– На коне покатал, покатай на лодке.

Ах, как он скакал под ее взорами. Совсем одурел.

Чаровница

Лев затащил-таки братца в библиотеку.

– Посмотри, какой удивительный документ я нашел. Роспись слугам. У Кириллы Григорьевича были: один дворецкий, один камердинер, один подлекарь, два карлика, четыре парикмахера, два их ученика, два кондитера, один их помощник, два их ученика, один кофишенк, один его помощник, один мундшенк…

– Ты что же, всех мне собираешься прочитать? – Василий картинно поднял брови. – Скажи тогда, сколько их.

– Двести шестьдесят один… Василий! Это же безумно интересно! Картина старого барства. Один келлер-мейстер, три квасника, один тафельдекарь, три женщины для чистки серебра…

– Лев! Лев! Лев!

– Нет, ты послушай. Два геодезиста, маркер, два скорохода! Понимаешь, даже скороходы были!.. Капельмейстер, четырнадцать музыкантов. Вот сколько графу игрывало! Восемнадцать певчих…

Они не заметили вошедшего управляющего.

– Граф Кирилла Григорьевич платил слугам ежемесячно более двух тысяч рублей ассигнациями! – Хранитель батуринского поместья взял из рук Льва хартию графа и… поцеловал. – Ежедневно для стола господина и для его прислуги забивали одного быка, десять баранов, сто кур… Графиня Софья Осиповна, ведшая хозяйство своего дядюшки, составила аж два реестра о лишних служителях. И знаете, что сказал ей граф: «Я совершенно согласен с тобой. Все эти люди мне не нужны. Но прежде чем их отставить от дел, от службы, спроси: не имеют ли они надобности во мне? Если они откажутся от меня, тогда и я смело откажусь от них». Остановите любого человека в нашем краю: крестьянина, казака, чиновника, помещика. За сто, за двести верст в округе, и задайте всем один вопрос: кем был граф Кирилла Григорьевич для всех и каждого? Ответят единым дыханием: ангелом-заступником.

Управляющий пришел пригласить братьев отобедать в кругу его семейства.

Супруга из казачек, сын – вылитый немец, белые реснички, глаза – синие пуговицы, две дочери – вылитые хохлушки. На щеках ямочки, глаза газельи. Бровки темные, коромыслицами, карие глазки глядели кротко, ласково и не без лукавства.

Подали на закуску сало и плотно свернутую, жирную, дразнящую аппетитным запахом колбасу. К закускам горилки. На смену – рубиново-рдяный борщ, гусь с гречневой кашей, пампушки. Для питья компот из чернослива, свекольный квас, квас с анисом.

– Мне попался среди книг графа рукописный трактат о запорожских колдунах, – тяготясь дружным молчанием, Лев завел светскую беседу. – Неужто люди, ходившие искать славы и, разумеется, жалованья во Францию, в Голландию, даже в Персию, в Египет, верили в заговоры от пули, от сабли?

– Про запорожцев мало чего знаем, – сказала хозяйка. – А что до колдуний, всякая казачка чего-нибудь да умеет. Потому и живем друг к другу со всем уважением. Сделаешь кому плохо, сам не обрадуешься.

На том пустые разговоры кончились, и слышалось только одно: «Отведайте! Откушайте! Сей кусочек сам в рот просится! Наливочка-то какова! По второй! По второй!»

После обеда Лев пошел в парк голову проветрить, Василий же завалился спать: время скорей бежит.

Параська ждала его, сидя на ветле, купая белые ножки.

Подкрался бесшумно, шепнул в самое ухо:

– Скажи имя свое!

Даже не вздрогнула, головы не повернула.

– Я вчера знала, как ты ко мне подойдешь нынче, что спросишь.

– Но ведь ты не Параська.

– Зачем тебе имя, когда я сама перед тобою.

– Без имени любить, как на звезды смотреть.

– Пошли в лодку! – сказала она. И уже когда плыли, обдала печалью черных глаз свои огромных. – Имя в сердце камешком ляжет. Ты такой молодой.

– Я – Василий! Василий! Василий! – Он греб остервенело, и бросил весла. – А ты?

Она села на его скамью, принялась расстегивать кунтуш.

– Кинь-ка его на дно лодчонки – вот и ложе нам.

– Еще не темно.

– От неба не спрячешься, а до людей мне дела нет.

– Как же зовут-то тебя?!

Она засмеялась, счастливая, зовущая.

– Любовь имя мое! Любовь!

В борта лодки били волны. Покачивало. Они лежали голова к голове, смотрели на серпик месяца.

– У нас еще так много времени.

– Все лето наше, – сказал он, – а как быть потом?..

Она прикрыла ему губы ладонью:

– Что лето?! Что года?! Полнолунье наше! А вот ущерб – не по нам.

– Ты все загадками говоришь. Слышал я, каждая казачка знает какое-нибудь колдовство. – Он приподнялся, посмотрел в ее лицо. – А что умеешь ты?

– Вот это.

Он не понял. Она смеялась, тихонько, но изнемогая.

– Ты чего?

Крутил головой, ощупывал себя и – обмер: лодка не двигалась. Быстрый Сейм обтекал лодку, будто остров.

– Не пугайся! – сказала она. – Я добрая.

Рывком снял с себя крест, протянул ей. Она улыбнулась, приняла, надела крест.

– Чаровница! – сказал он ей. – С крестом, а все равно чаровница.

Часть четвёртая

Островная республика

Откровения Луны

Дней Василий не замечал, его жизнью стали ночи. Лев поглядывал на брата с тревогою, но до увещеваний не опускался. Впрочем, время они проводили с пользою.

Осмотрели дом генерального судьи Василия Кочубея, верного сторонника царя и Москвы, оклеветанного Мазепой. Когда-то такой дом казался казакам вельми большим, богатым, а ведь даже перед флигелями дома Разумовского, как холоп перед паном.

Съездили и на хутор Поросючку, поглядеть развалины загородной дачи Мазепы.

Осторожен был хитроумный гетман. Дом его стоял посреди искусственного озера, на острове. Кругом лес. Развалины тоже лесом поросли.

– Слово долголетнее камня! – сказал брату Лев, указывая на каменную розу среди синих барвинков. – Кто такой Мазепа, знаем: измены забывать опасно. Но вот оно, его достояние, купленное народной кровью.

– Лучше бы дворец остался, а имя исчезло! – сказал Василий. – Мазепа. Знаешь, мне это имя, как голова коня князя Олега. Со змеей.

Съездили братья на другой, на заливной берег Сейма, в Крутицко-Батуринский монастырь. Тут было на что посмотреть. Обитель обнесена бревенчатой стеною, в стене деревянные боевые башни. Над вратами красовались монашеские покои, построенные в виде хаты зажиточного казака, с чердаками, с высокими крышами.

Братьев встретили в монастыре, как знатных гостей. После обедни приглашены были к трапезе у игумена.

Запозднились.

Василий, не утерпев, погонял кучера.

Пришло время жданного полнолунья. Опоздать к ней нельзя.

Успел. С последней зорькой явился к раките.

Она завязала ему глаза черным платком. Ехали не быстро и не долго.

Пахло рекой, травой.

– Вот мы и дома, – сказала она.

Он разминал ноги, осматривался.

Видимо, это был хутор. Белая хата под тростниковой крышей. Сад. Кажется, какая-то большая вода. Пруд или озеро.

Она отвела коня в стойло, взяла его за руку:

– Пошли!

Повела садом, вдоль озера.

– Ну, слава богу, вот и луна.

Луна вставала из-за рощи. Огромная, отлитая из самого лучшего красного золота. Он не спрашивал, куда они, но впереди был луг, кудрявый кустарник.

Подвела его к молоденькой раките.

– Ты хотел знать имя мое? Я – Млада. Обведи меня вокруг ракитова куста. Луна повенчает нас.

Он струсил, но поднял ее на руки, понес.

– Нет! – сказала она. – Нам надо вместе. Трижды.

Они исполнили древний казачий обряд и вернулись к хате.

– Вот теперь ты меня можешь внести! – разрешила она.

Их встретило нежное благоухание. Млада зажгла от уголька в печи свечу, от свечи три старых канделябра.

Пол был устлан лепестками роз, на столе пироги, зелень, огромный гусь.

– Лебедь! – сказала она.

Выпили сладкого вина. Преломили хлеб.

– Жалко, нет музыки!

Млада вышла на середину хаты и танцевала перед ним. На голове венок с лентами. На ногах красные сапожки. Белая сорочка расшита цветами.

Она оборвала танец. Подошла к нему.

– Дай твою ногу, сапоги сниму.

– Помилуй! Что за странности?

– Я твоя жена! – сказала она со строгостью. – Свечей гасить не станем. Запомни меня. Очень хочу, чтоб ты меня запомнил.

Утоливши друг друга, они снова оделись, вышли под луну.

Луна стояла в самом зените, безупречно прекрасная. Всего лишь одну звезду не погасила.

– Хочешь, я тебе погадаю?

– Погадай.

Привела его к кринице. Здесь же, в саду. Журчал ручеек, но сама криница была, как зеркало.

– Луну видишь?

– Вижу.

– Себя видишь?

– Вижу.

– Теперь я посмотрю… – И ахнула. – Э, дружочек, миленький! Ох, какое испытаньице тебя ожидает. Да ведь совсем уж скоро. Много над тобою будет хозяев… Смерть что за одним плечом, что за другим… Не кручинься, сэрдэнько! Обойдется. Шестьдесят лет проживешь не тужа, а дальше как Господь даст. Ишь ты! Ишь ты!

– Что такое?

– С царями будешь хлеб-соль делить.

Василий только чубом тряхнул:

– Зачем сказку придумываешь? С царями… Я даже не дворянин. Отец граф, а я… никто. Сын суки!

– Велика беда! Верь – не верь, а генералом будешь. Много народу тебе поклонятся. Ай-я-яй!.. А ведь маленько тебя убудет.

– Как убудет?

Она долго молчала.

– Ладно, еще скажу тебе. Уж не знаю… Последнее, что ты увидишь на белом свете, будет ящерка с голубым хвостом.

Она нагнулась и подула на воду.

Запустила руку в его кудри. Засмотрелась на луну. Плечами зябко передернула.

– Тумана натягивает. Расставаться пора.

Быстро пошла к хате, ему пришлось поспешать.

Потянулся остановить ее, обнять.

– Подожди.

Ушла на скотный двор и вернулась, ведя на поводу двух лошадей.

– Так вот… и уезжать?.. – Его сердце налилось обидой, болью и отвагой. – Млада! Млада, а ежели ты… Ежели у тебя… Я под венец с тобой хоть завтра, в настоящей церкви… Коли… случится-то, что отец твой скажет… Матушка твоя… Ты же мне ничего о себе не рассказала.

Она поднялась на цыпочки, поцеловала его в глаза.

– Ты – хороший человек. Мне радостно. Ты – хороший.

– Млада!

– За меня не тревожься. Меня послал к тебе мой отец…

– Ко мне? Да кто я?

– Отпрыск Розумихи. Правнучек. Такого счастья, как у Розумихи, во всей Малороссии вовек не бывало. Отец меня за счастьем к тебе послал… На себя гадать нельзя. Я не знаю, кого рожу, чи хлопчика, чи дивчинку, но и нашему роду будет счастье.

Василий моргал глазами и не знал, что сказать. Она припала к нему.

– Знай! Так, как я тебя люблю, никто, никогда… гарней моего, жарче моего – ни одна… Их у тебя будет пруд пруди. Я видела. Но ни одна… Ни одна… – Сорвала с плеч платок, завязала ему глаза. – Ох, да поехали же!

Они скакали, и теперь ему показалось: долго скакали. Конь-о-конь.

– Всё! – Млада сорвала с его глаз платок.

Он увидел дворец деда.

– Я завтра приду к раките!

Она засмеялась, как всегда, тихонько, но без своей радости.

– Завтра?! Завтра, сэрденько, тебе пыль дорожную глотать… Все, сэрденько. Завтра луна пойдет на убыль. Ни, ни! Что теперь обниматься… Езжай, не оборачиваясь. Я не шучу! Все, что с нами было, – это как цветок папоротника сорвать. Богом молю – не оборачивайся! Цветок у тебя в сердце.

Она вдруг огрела его кобылу плетью. Чуть было из седла не выпал, где ж там – назад посмотреть.

Хата Розумихи

За завтраком Лев, не поднимая глаз от тарелки, сказал брату-гуляке:

– Вчера поздно вечером приехал посыльный от воспитателя. Привез письмо, деньги, благословение матушки… Через час мы уезжаем. Сначала в Лемеши.

Будто ледяная увесистая капля шлепнула в затылок. Прожигая голову, прошла по всему позвоночнику.

«Так окаменевали греки, посмотревшие на горгону Медузу».

Василий сказал себе это, но сам-то серебряной ложечкой добывал из яйца вкусный желток.

Ни о чем уже не думая, собирал он вещи, прощался с гостеприимным немцем и его семейством. Скользил глазами по дому и ни разу не посмотрел на Сейм, где ракита, лодка…

В коляске Василий сразу же задремал, тем более что небо затянуло серым и, видимо, долгим ненастьем. Сыпал мелкий, не летний дождь.

– Всё это она! – сказал Василий, думая о дожде, и проснулся.

– Что ты говоришь? – не понял Лев.

– Приснилось! – И встрепенулся. – А ведь дождь! Значит, и пыли нет!

– Дождь кончился. Солнце за тучками, но впереди чисто! – Лев обнял брата за плечи. – Васенька, ты понимаешь, сколь радостно для нас письмо воспитателя?

Василий отирал ладонями заспанное лицо.

– Чем же?

– Нам велено пожить с неделю в Лемешах, в доме самой Натальи Демьяновны! Нашей прабабушки. Это же не что иное, как признание!

– Чего признание! – не понимал Василий.

– Господи! Ты совсем обалдел, гуляючи ночами! – Голос брата был ласковый, любящий. – У нас нет больше воспитателя, мы обрели отца.

– В письме об этом не сказано.

– Де-факто!

Коляска плюхнулась колесами в дорожную ямку. Седоков обдало пылью.

– Ничего себе! – Василий глаза даже вытаращил. – Как сказала, так и есть! – покосился на брата. – Не обращай на меня внимания. Я все еще не проснулся.

В Лемешах они жили в хате Розумихи. Почитывали за трапезами надпись на матице: «Благословением Бога Отца, поспешанием Сына, содействием Святаго Духа создася дом сей рабы Божией Натальи Розумихи. Року 1711 майя 5 дня».

Лев наслаждался сей надписью.

– Она гордилась своею хатою. Здесь и сон свой видела: солнце, луну и звезды, пришедшие под ее крышу! – В его разумных глазах сияла сумасшедшинка. – Васенька, мыслимо ли сие? Казачка, возведенная в статс-дамы?

Василий тоже все время думал о счастье Розумихи. Замирая сердцем, дотрагивался до побеленных стен, а когда оставался в хате один, ложился на пол, лицом вниз, раскидывая руки и ноги, дабы поболе ухватить. Однажды умудрился-таки достать рукою матицу. Скамью пришлось на стол взгромоздить.

Не одному себе счастье искал…

Они съездили со Львом в Адамовку, отстояли вечерню в церкви Алексеевщины, в усадьбе Розумихи.

Ходили на службу в Трехсвятительскую церковь в Лемешах: тоже прабабушкина молитва.

За день до расставания с родиной удивительной своей прабабушки наведались в Козелец.

И пожалели, что раньше сюда не приехали.

Великое счастье даровано было Розумихе. За обещание Господу и Богородице поделиться собранной под чужими окнами милостыней Бог дал не суму с кусками хлеба, но золото.

Большее из посланного отдала Розумиха Пославшему. Господь не оставил горькую вдову.

Увы! В Михайловской церкви, известной в народе как Юрьевская божница, двери были заколочены. Названа в память князя Юрия Долгорукого, а поставлена еще раньше, во времена правления Святополка Изяславича в 1098 году.

Братья вышли из коляски, поклонились храму, обошли, потрогали древнюю дивную кладку. Здесь била поклоны искренняя сердцем прабабушка Наталья Демьяновна. И вот ведь какая странность! Козелецкий собор Рождества Богородицы Наталья Демьяновна начала строить в 1752 году, а через год молния ударила в Юрьевскую божницу, так ударила, что пришлось закрыть: купол стал ненадежен.

Собор, возведенный попечением прабабушки, – самое сердце Козельца. Колокольня о четыре яруса, храм двухэтажный, с тремя куполами.

Вошли братья в собор – и вот они, палаты Господа Бога. Под куполом само солнце, сыплет золотом лучей. Окна огромные, ибо се – Дом Света. Над окнами, в простенках лепнина рокайля. Да токмо таких раковин не сыскать ни в морях, ни в океанах, и цветов таких на земле со дня Творения не бывало, покуда их в Козельце на стенах храма не взрастил Грицко Стеценко – домашний зодчий Натальи Демьяновны, а также и живописных дел мастер.

Иконостас рос навстречу диковинным украшениям и вырос аж в пять ярусов. Рассмотреть кружево из цветов, вензелей, загогулин, куда-то ведущих и не имеющих конца, – жизни не хватит. А мастерам сработать этакое диво хватило несколько лет.

Братья слышали: основанием Рождественского собора послужил иконостас, подаренный императрицей Елизаветой Петровной Наталье Демьяновне. Его доставили из Италии для Санкт-Петербурга, но удивлял он и удивляет Козелец да редких заезжих в сии малороссийские долы.

На Литургию братья опоздали, но священники отслужили молебен над плитою Натальи Демьяновны, похороненной в соборе.

Обед был устроен в селе Покорщине, в усадьбе прабабушкиной. На обед пожаловали все местные старшины, благочинный, протоиерей, чиновники. Прислуживали лакеи самого Кириллы Григорьевича.

Со стены на правнуков смотрела Наталья Демьяновна. Лицо светлое, в глазах ум и украинская особая печаль. Наряд дорогой, но не петербургский, в своем прабабушка, малоросском. Разве что на груди усыпанный бриллиантами портрет Елизаветы Петровны – награда поболе Андрея Первозванного.

Был на пиру и полковник Драган, муж Веры Григорьевны, младшей дочери Розумихи. Этаким паном смотрел с картины все того же Грицко Стеценко.

Как близкую родню проводили жители Козельца братьев Перовских.

От Розумов было столько доброго местному народу, что беспамятство в большой грех вменили бы себе. О Господи! Сказка – ласка, да с концом…

Уже через неделю Василий купался в Судости. Родной до слез Почеп. Сладко пахнущая степь. Пустынное великолепие дворца. Парк, населенный верными приятелями.

Василий забирался на дуб, лежал на его сучьях, как в детстве… И сердце у него трепетало от обиды: детства уже не было в Почепе… Он все же его искал и потому подолгу сиживал с Диафантом.

Диафант все мудрствовал, и многое бы можно почерпнуть из его рассказов, но Василию запала в душу только одна, совсем коротенькая история.

– Было дело, граф Алексей Кириллович посылал меня в восточные страны, – вспоминал свою минувшую жизнь Диафант. – На реки Тигр, Евфрат. Поискать райских деревьев. Там ведь у Творца рай был. И привели меня дороги в город Ларанду. У них, у арабов-то, все города древнее Киева на тыщу и на две тыщи лет. А эта самая Ларанда знаменита святым мучеником Папой. Жил сей Папа при царе Максимиане. Максимиан истуканам поклонялся, а Папа веровал во Христа. Вот его и обули – супротивника языческой веры – в сапоги. А в сапогах гвозди, и все вовнутрь. В тех сапогах мученика для повторного суда гнали из Ларанды в город Диокесарию, а оттуда в Селевкию Исаврийскую. Я ту дороженьку прошел в сапогах без гвоздей с превеликим трудом. Дюже страна-то знойная. В этой вот Селевкии Исаврийской привязали страдальца к бесплодному дереву и оставили без еды, без воды. Папа помучился да и помер. Но он и самой смертью своей посрамил язычников: то бесплодное дерево расцвело, урожай явило обильнейший! Я то дерево искал… Да ведь полторы тыщи лет с той поры минуло. Не привел Господь, людей знающих не встретил. Там теперь Магомету поклоняются… Но зерен я оттуда привез всяческих. – Диафант глянул на Василия зорко, испытующе. – Притчу про сапоги Папины накрепко себе в голову возьми. Никакие гвозди человеку не помеха Богу послужить. Наградою за многотерпение – плоды сладчайшие.

Быстротечно время.

Ночами, слушая неумолчный стрекот кузнечиков, Василий думал: вот и лето вызрело. И замирал: неужто во чреве Млады созревает его дитя?.. Незаконнорожденных в мире прибудет, но, может быть, и счастья?

Матушкино вышиванье

И в Мишенском всю-то ночь кузнечики травы косят.

Василий Андреевич слышал эту счастливую косьбу, но сон его был только слаще и здоровее.

Он нашел матушку Елизавету Дементьевну погрузневшей, пообмякшей, но красоты в ее строгом лице пожалуй что и прибыло.

Сама напекла ему турецких сладостей, сама сварила кофе.

– Баклава! – слоеные пирожки в меду были приторно сладкие, но Василию Андреевичу они понравились.

– Ашуре! – матушка подвигала ему другое блюдо с другими пирожками. Тоже сладкие, начиненные горохом, фасолью.

Василия Андреевича изумили и стряпня, и кофе. За всю жизнь ни единого раза Елизавета Дементьевна не готовила турецкой еды.

– У твоего кофе даже дымок сладкий и крепкий!

Матушка сидела призадумавшись.

– Чашку кофе помнят сорок лет. Так у нас говорили.

И это было в новость. О прежней жизни Салихи Елизавета Дементьевна тоже никогда не заговаривала, разве что спросят. Вздохнула, налила сыну вторую чашечку.

– Матушка, что ты на меня так смотришь?

– Радуюсь. У кого голова большая – бей, у кого ноги большие – чабан. Ты у меня – бей. И печалуюсь. В нашей деревне старики так говорят: у кого есть дочь, тот быстро состарится. А у меня сын. Но ведь неженатый! Увижу ли деток-то твоих?.. Зачем хмуришься? Мать плохого не скажет. Язык – один, уха – два, вот и скажи раз, а послушай два раза.

У Василия Андреевича слезы на глаза навернулись, припал к материнской руке.

– Родная ты моя! Сама знаешь: я хоть завтра под венец! Ты же все знаешь… Попроси бабушку вступиться за меня, несчастного.

Елизавета Дементьевна головой поникла.

– Барыня за тебя горой. Токмо горы-то наши, знать, не больно высоки для Екатерины Афанасьевны. Поди к Марии Григорьевне. Ей нынче получше. В светелке тебя ждет.

Мария Григорьевна прибаливала и показаться своему любимцу в немочи никак не желала.

Василий Андреевич, прежде чем дверь отворить, постоял, слушая веселую трескотню коклюшек.

Открыть бы дверь – и в детстве! Вошел в светелку, как в речку нырнул.

А бабушка в креслах спит, на коленях – кружево. На лице улыбка. Знать, понравилась работа. Кружевницы заговорщически улыбались барину. Он им поклонился, осторожно отступил за порог.

Утром проснулся, как всегда, ровно в пять. Заканчивал перевод писем двух швейцарских историков. Книгу, еще в Москву, прислал Саша Тургенев. Работа называлась «Несколько писем Иоанна Миллера к Карлу Бонстеттену».

Над переводом писем Василий Андреевич трудился с наслаждением. Два историка, как два кремня: мысль о мысль и – сноп озарений. И, однако ж, знал: Каченовского не обрадует даже сей фейерверк мнений о судьбах Европы. Михаилу Трофимовичу подавай сочинения самого Жуковского. А сочинитель Жуковский, положа душу на порог муратовского дома Маши, к творчеству был не способен. Одно дело – чужое перевести с языка на язык, но чтоб самому, свое…

Как без сердца невозможно жить, так без души невозможно сочинять. Сердце Творца – Его Слово. Человеческое слово без сердца – звук без эха, неплодоносная смоковница.

Собираясь отвезти почту в Белёв, Василий Андреевич, придя от бабушки в свой флигелек, сел за письмо к Тургеневу. Саша изумлялся, почему «Вестник Европы»! – отверг стихотворное послание Василия Львовича Пушкина «К В.А. Жуковскому».

Василий Андреевич уже и перо в чернила обмакнул, но отложил и, в который раз, – перечитал весь этот бурный скандал в стихах.

Василий Львович в союзники себе взял Монтеня: «Вот плоды моего воображения. Я совсем не хотел с их помощью дать понятие о вещах, а только о себе самом» и Горация: «Всегда было и будет впредь позволено использовать слова, освященные употреблением. Как леса на склоне года меняют листья и опадают те, что появились прежде, так проходит пора старых слов и в употреблении цветут и крепнут вновь появившиеся».

Второй эпиграф, как копье, Пушкин вонзал в Александра Семеновича Шишкова.

Война в русской литературе. Потешная, но война! С обидами, с ненавистью.

Стихомарателей здесь скопище упрямо.

Не ставлю я нигде ни семо ни овамо;

Я, признаюсь, люблю Карамзина читать,

И в слоге Дмитриву стараюсь подражать.

Кто мыслит правильно, тот мыслит благородно,

Тот изъясняется приятно и свободно.

Славянские слова таланта не дают,

И на Парнас они Поэта не ведут.

Василий Андреевич приметил за собой: читая сей пассаж, непременно головой покачаешь: где же они – приятность, свобода, талант? Корявенько сказано. И по сути неправильно. Молитвы на славянском языке – само великолепие. Вместе со словом душа воспаряет… А дальше у Василия Львовича прозрачные намеки. И все злые.

«Кто Русской грамоте, как должно, не учился, / Напрасно тот писать трагедии пустился». О Шаховском, лягнул трагедию «Дебора, или Торжество веры». «Поэма громкая, в которой плана нет, / Не песнопение, но сущий только бред». Это уже не насмешка, а прямая ругань. Всем понятно: речь о «Петре Великом» князя Ширинского-Шихматова.

Я вижу весь собор безграмотных Славян,

Которыми здесь вкус к изящному попран,

Против меня теперь рыкающий ужасно.

К дружине вопиет наш Балдус велегласно:

………………………………………………..

«И аще смеет кто Карамзина хвалить,

Наш долг, о людие, злодея истребить».

Назвать Балдусом Шишкова, ополчившегося на Карамзина, на Жуковского, – услуга медвежья. На брань последует брань. И это ради благородства, ради высших устремлений?

В душе своей ношу к изящному любовь; / Творенье без идей мою волнует кровь.

Еще одна сомнительная похвала Карамзину с Жуковским. Далеко ли отстоят творенья без идей от творений без смысла?

Василий Андреевич придвинул лист бумаги. Писал быстро. Сетовал на гусарские наскоки Пушкина, на брань в стихах, «которая есть бесполезная вещь в литературе», и признавался: «Поместить их более не хотел Каченовский, не желая заводить ссоры, с чем я и согласился. Шишкова почитаю суеверным, но умным раскольником в литературе, мнение его о языке то же, что религия раскольников, которые почитают священные книги более за то, что они старые, и старые ошибки предпочитают новым истинам, а тех, которые молятся не по старым книгам, называют богоотступниками. Таких раскольников надо побеждать не оружием Василия Львовича, слишком слабым и нечувствительным».

Закончил письмо и тотчас отправился в Белёв, по старой привычке пешком.

Потом даже спохватился, но полдороги уже позади. Обходя Фатьяново огородами, услышал, как пожилая крестьянка заговаривала лук от червей. Остановился, слушал затая дыханье.

Ты татарин-басурман, —

торопким напевом причитала крестьянка, —

Выведи червей

Из белого лука,

Из зеленого пера.

Не выведешь червей

Из белого лука,

Из зеленого пера,

Изовью твои ветки,

Подсушу твои корни.

Если выведешь,

Не изовью ветки,

Не засушу корни.

Василий Андреевич, любопытствуя, подошел ближе. Крестьянка втыкала в грядки с луком осиновые веточки. Вот оно, наше русское православие: на сатану с Богом, на червей – с лешим.

Отправивши письма, Василий Андреевич не смог миновать Машиного дома. Екатерина Афанасьевна, проживши зиму в Белёве, последним санным путем перебралась в Муратово. На весну, на лето.

Без Маши в Мишенском – пусто, и Белёв – чужое место. Экая пустынная даль за Окою. Такая вот и жизнь впереди…

Отправился в Мишенское, досадуя, что не взял лошадь.

Затарахтели дрожки. Могучий молодец, поравнявшись, натянул вожжи.

– Барин! Подвезу.

Голубоглазый, кудри пшеничные, борода – руно золотое.

– Я в Мишенское.

– Знаю. Это ведь мой старик привез барину Афанасию Ивановичу твою родную матушку.

Простецкие слова царапнули Василия Андреевича по сердцу, но в дрожки сел.

– Я сам-то третий день как вернулся. На Дунайскую войну ездил. Деньжат привез, жаловаться нечего, а барахлишка самую малость. Соседа доставил. Ногу ему ядром оттяпало. Такая уж наша доля.

– Как там? Бьют наши турка? – спросил Василий Андреевич, чувствуя нелепость вопроса: сам ведь турок. Господи, турок же!

– Бестолковая война! – вздохнул маркитант. – Целый год были при войске. То за Дунай, то обратно. С командующими прямо беда. Прозоровский помер, ну, этот был старец, ладно. Багратиона отставили, а Каменский совсем молодой.

– Что же в Белёве не живется? – спросил, изумивши самого себя, Василий Андреевич.

– Когда пушки-то палят, ядра скачут, думаешь: Господи, лучше бы мешки на горбу таскать на баржи. Наскрести деньжат, корабль свой завести. – Молодец остановил лошадь, посвистывал, пока мочилась. – Привычка, барин. Кровь у нас, у белёвских, птичья. Ничего не скажу, город наш – место на земле и для погляду хорошее, и для жизни… Привычка. Живешь – не тужишь. И на тебе! Вскрутнется в груди чего-то. Одно спасенье – запрягай ретивых, в торбу хлебца, и поехали в те края, где погромыхивает-то.

Лошадь, не дожидаясь окрика, пошла неторопкой рысью, понимая по голосу хозяина, что тому душу излить приспичило.

– Неужто не страшно на войне? – поддержал разговор Василий Андреевич.

– Ну, какое не страшно! Страшно! Еще как страшно. В ином сражении – едешь по полю, а они, сердешные, будто снопы поваленные. Едешь-едешь, а они лежат. Бывает, что по крови едешь. Земля чавкает, от крови мокра… А живым мы как раз в радость. Кому табачку, кому винца. Да ведь ту же пуговицу – ее не прислюнишь. Нитки нужны, иголки. Для солдатской жизни много чего надобно…

– Теперь-то надолго домой?

– Надолго, барин, не получится… Правду сказать, в дальние-то края ехать, пожалуй что, и не придется. Война сама в гости к нам пожалует.

– Не всуе ли сказано? У Бонапарта с императором Александром дружба! – подзадорил маркитанта Василий Андреевич.

– Всуе… Ох, барин! Маркитанты – люди простые, но на кровь – нюх у нас вороний. В нашу сторону тянет погребом.

– Бонапарт человек, конечно, коварный, – сказал Василий Андреевич, чтоб что-то сказать, – ужаснулся пророчеству.

Ехали уже по Мишенскому, маркитант остановил лошадь у церкви. Снял картуз.

– Доброго тебе здоровья, барин. – И вдруг улыбнулся. – Закручинился, гляжу. Побьем мы француза. Сила у него агромадная, а против России долго-то не устоит. Они ведь, что немцы, что французы, – по науке воюют. Наука – хитра, да у нас против одного козыря аж три: смекалка, напор, терпенье. Отобьемся.

Маркинант хлестнул лошадь вожжою, уехал. Одиночеством дохнуло на Василия Андреевича. Еще не вечер, а такой неуют давит на плечи. Поспешил в дом, к матушке.

– Васенька, дружочек! Смотри, что я для тебя вышила. – Расстелила перед ним три полотнища. – Для спаленки твоей.

На поперечном – плети из роз, окаймленные сверху и снизу вышитыми чертами и точно такими же плетениями, но очень мелкими. На боковых полотнищах узоры, похожие на цветущий кипрей, и совсем простые крестики, кружочки… Черными нитками надпись: «В ком честь, в том…», на другом полотнище – «и правда».

– Матушка, что ж вы глаз-то своих не жалеете? Тут столько труда!..

– Глаза у меня, слава богу, видят. А труда здесь нету, одно ожидание, скоро ли сынок приедет, – вырвалось у Елизаветы Дементьевны.

Веселие до слёз

Не было сил взять и уехать в Холх. Видел: он и есть матушкина жизнь. Его же собственная – на другом берегу холхинского пруда, в Муратове.

Глушил сердечную боль работой. На неделе по два раза приходили из Москвы корректуры пятитомника «Собрания русских стихотворений». Сей поэтический свод они составляли теперь вместе с Воейковым. Большую часть дня убивал чтением. Не давал себе роздыха, чтоб про свое даже подумать было бы некогда. Штудировал «Илиаду» и «Одиссею», причем сразу на двух языках: английском и немецком, сравнивал переводы. Предобеденный час отводил учебнику древнегреческого языка Якобса. «Илиада» и «Одиссея» того достойны, чтобы читать их на языке Гомера. Принялся за латинскую грамматику – великих римлян тоже нужно воспринимать на языке Рима. Образ иной. В слове воскресает канувший в вечность мир.

Вспомнил о своих попытках перевести «Слово о полку Игореве». Вчитывался в древний текст, но перед глазами-то Маша стояла. Пробовал перелагать со старославянского на русский плач Ярославны. Пошло легко.

Голос Ярославны слышится,

На заре одинокой чечеткой кличет:

«Полечу, – говорит, – кукушкою по Дунаю,

Омочу бобровый рукав в Каяле-реке,

Оботру князю кровавые раны на

Отвердевшем теле его».

Ярославна поутру плачет в Путивле на стене,

Приговаривая:

«О ветер, ты ветер!

К чему же так сильно веешь?

На что же наносишь ты стрелы ханския

Своими легковейными крыльями

На воинов лади моей?

Мало ль подоблачных гор твоему веянью?

Мало ль кораблей на синем море

Твоему лелеянью? На что ж, как ковыль-траву,

Ты развеял мое веселие?»

И снова оставил перевод. Двоится в душе, не понять, кто это – Ярославна или Маша. Да и беды бы не наплакать на свою же голову.

Запирая сердце на замки, гася всполохи мечтаний, от самой жизни отгораживаясь, укрывался в неприступной крепости, где вместо стен Ариосто, Тассо, Виланд, Камоэнс. «Неистовый Ролланд», «Освобожденный Иерусалим», «Оберон», «Лузиада»…

Приспела пора создавать свое, великое. Двадцать семь лет. Бессмертия приятельством да умными беседами не обретешь. Но великое пишется о великом же! А что в российской истории? От Батыева ига освободились через две с половиной сотни лет, и без битвы! Писать о Петре – с Ширинским-Шихматовым соревноваться. Разве что князь Владимир… Мерзости обыденности, кровь и ужас – суть Средневековья – изгладились из народной памяти, перетекли в легенды. Крестил Русь. Прозван Красным Солнышком. В молодости – ярый язычник. Убил брата Ярополка. Но сам же искал для русского народа подходящей религии. И нашел. В Христа уверовал.

Однако Саша Тургенев советует писать князя Святослава. Резоны приводит убедительные. Полководец, не знавший поражений. Погиб в бою с изменниками печенегами. Князь печенежский сделал себе чашу из его черепа. Памятником на века – уничтожение хазарского каганата, самого имени – хазары.

Вполне согласившись с Тургеневым, Василий Андреевич написал ему: «Владимир есть наш Карл Великий, а богатыри его – те рыцари, которые были при дворе Карла; сказки и предания приучили нас окружать Владимира каким-то баснословным блеском, который может заменить самое историческое вероятие. Читатель легче верит вымыслам о Владимире, нежели вымыслам о Святославе, хотя последний по героическому характеру своему и более принадлежит поэзии, нежели первый. Благодаря древним романам ни Ариосту, ни Виланду никто не поставил в вину, что они окружили Карла Великого рыцарями, хотя в его время рыцарства еще не существовало. Я позволю себе смесь всякого рода вымыслов, но наряду с баснею постараюсь вести истину историческую, а с вымыслами постараюсь соединить и верное изображение нравов, характера времени, мнений…»

По утрам Василий Андреевич садился за стол перед чистым листом бумаги. Ждал… И всякий раз накатывало тоскливое отвращение. Причина творческого бессилья проста и беспощадна: жизнь без любви. Жизнь, отдельная от любви.

Махнул в Холх, заранее не собираясь. За завтраком вдруг сказал матушке:

– Съезжу-ка в наш Тускул. Не чаю, когда же мы заживем своею жизнью, под одной крышей. Под своей крышей!

Елизавета Дементьевна смотрела на сына с тревогой.

– Куда ты собрался, говоришь?

Василий Андреевич засмеялся.

– В Тускул, а по-нашему в Холх. В Тускуле жили великие мыслители Древнего Рима: Цицерон, Лукулл, Меценат. Виллы у них там были.

– Не кивай, Васенька, на чужую жизнь, своей живи… – А поехать – поезжай. Проведай Екатерину Афанасьевну, Машеньку, Сашеньку. Ангела тебе в дорогу.

Мамы, мамы! Знать, видела, как ему лихо в Мишенском.

Солнце стояло в зените, когда Василий Андреевич мимо своего Холха подкатил к барскому дому Екатерины Афанасьевны Протасовой, им самим придуманному и построенному.

Над кухонным флигелем веяли ароматы самые призывные, но хозяев не было. К гостю вышла горничная, красавица Дарья.

– Василий Андреевич, радость наша! Екатерина Афанасьевна со всем табором поехали к Боборыкиным змею глядеть. У них еще и птицы золотые… А молодые барышни со своей Шарлоттой в рощу пошли. Там нонче незабудок – ковер!

– Максим! – распорядился Василий Андреевич. – Выгрузи гостинцы и поезжай в Холх. Погляди, можно ли в доме-то остановиться?

Сам поспешил в рощу. И хотя рощ в Муратове было несколько: две дубовые, березовая, – поспешил в светлую. Незабудки березки любят.

Он шел сначала степенно, а потом полетел, словно мог опоздать куда-то. Спохватился, искал глазами среди берез, не находил. И ужаснулся: по незабудкам шагает. Обмер, но ступить-то мимо невозможно – ковер.

Раздался счастливый вопль, и на Василии Андреевиче повисла, должно быть, сама буря.

– Сашенька!

– Что же так долго?! Что же так долго?! – Сашенька даже постучала ладошками по его груди.

– Да вот он я, вот он! – А глазами на лужайку, на рощу.

– Не туда смотришь! – Сашенька повернула Василия Андреевича.

Возле цветущих зарослей шиповника Машенька и кто-то еще.

– Мадемуазель! – Сашенька обеими руками все еще висела на плече Василия Андреевича.

Он поклонился гувернантке, Сашенька тотчас их представила:

– Василий Андреевич Жуковский – слава российской поэзии! – Обе ладошки к нему. – Шарлотта Моро де ла Мельтьер – эталон терпения и труда, ибо перевела на французский эти не ведающие конца и края «Песни о Нибелунгах» – ладошки-лодочки в сторону мадемуазель.

У француженки почему-то типично английское лицо, и сама она сухопарая, твердоглазая, как истая островитянка.

– Я читала ваши стихи и ваши переводы в «Вестнике Европы». – Мадемуазель Шарлотт подошла, подала руку коллеге.

– А я о «Нибелунгах» знаю лишь то, что сие есть один из величайших эпосов мира.

– Величайший! – Мадемуазель даже голову склонила, показывая, сколь несомненно великолепие скандинавского поэтического предания.

– Я как раз перечитываю «Илиаду», «Одиссею», и, убежден, мне было бы весьма полезно познакомиться и с «Нибелунгами».

– Я успела сделать только часть огромной работы… Признаюсь, жизнь Севера мне ближе и роднее Греции, Рима… К тому же увлеклась мифологией Ирландии. У меня такое чувство, что все древние герои исландцев, ирландцев, скандинавов были великанами и волшебниками. Взять, к примеру, названия чудесных мест в Бруге: могила Дагда, ложе Дагда. Два Сосца Морриган. Гребень и Ларец жены Дагда. Глен ин Мата – это место, по преданию, было черепахой. Камень Буйде – здесь сокрыта его голова. Или, скажем, камень Бенна, – место, где убили Мата, у которого было семь раз по двадцати ног и семь голов. Зрачок глаза Мидира…

Василий Андреевич хлопал ресничками, будто на него опрокинули ведро воды.

Мадемуазель Шарлотта улыбнулась.

– Признаюсь вам, все эти имена для меня такое же ошеломление, но одновременно печаль. За каждым именем – легенда. Увы! Неведомая.

Спасла Сашенька.

– Василий Андреевич! Вам же умыться с дороги надобно! Я сама вам полью.

Но когда пришли в дом, глянула на сестричку и отдала ей кувшин с водою:

– Принесу полотенце.

У Маши дрожали руки. Поливая воду, клонила головку, он слышал запах ее волос, ее кожи.

– Машенька, я так скучал! – Он держал воду в ладонях, забывши, что с нею надо делать.

– Теперь мы вместе! – прошептала Маша.

Он погрузил лицо в воду, как в любовь. Не дышал и боялся пролить драгоценную влагу.

Пришла Саша с полотенцем, удивилась.

– Для того, чтобы человек умылся, воду льют на руки, а человек этот плещет себе на лицо, – и рассмеялась, указывая полотенцем на Василия Андреевича: – Зеркало ему! Зеркало! В разводах, как индеец.

Он утирался, когда к дому прикатила веселая компания Екатерины Афанасьевны.

– Васенька! – подбежала, расцеловала, поставила перед своими друзьями. – Наш несравненный Орфей – Жуковский, господа! Сам Жуковский!

– Хорошо хоть полы совершенно новые! – Василий Андреевич даже ногой пристукнул.

– Не провалишься! Не допустим!

Гости подходили, знакомились:

– Боборыкины!

– Апухтины!

– Павловы!

– Пушкаревы!

И, наконец, близкая родня, двоюродный брат Маши и Саши:

– Александр Алексеевич Плещеев! Анна Ивановна, супруга моя.

– Урожденная графиня Чернышёва, – шепнула Екатерина Афанасьевна, ей нравилось именитое родство. И громко, для всех: – Пока накрывают стол, послушаем обещанную оперу Александра Алексеевича. Васенька! Какие птицы у Боборыкиных!

– Каков змей! – Александр Алексеевич, изображая ужас, дрожал, икал. Под хохот, разумеется. – Да что же тут смешного? Сей аспид на наших глазах проглотил кролика.

– Не пользуясь ни ножом, ни вилкою, – вставил Боборыкин.

Екатерина Афанасьевна коснулась пальцами висков:

– Саша прав. Это было ужасно.

– Отчего же мы не ужасаемся, когда столы наши ломятся от поросят, от гусей, от телятинки! – хохотнул Боборыкин.

Пошли охи, ахи. А Жуковский радовался гостиной. Екатерина Афанасьевна с трауром не рассталась, но жизнь в ней била ключом. Драпировка гостиной отнюдь не монашеская. Золотая ткань с черными гвоздиками, кресла с вызолоченными спинками. В углу на треножнике «Три грации».

Александр Алексеевич сидел уже за фортепьяно. Не дождался тишины. Бросил руки на клавиши, извлекая каскады звуков самых причудливых и очень громких. И сам себе скомандовал:

– Пьяно! Пьяно!

Звуки пошли тихие, этакая капель.

– Опера! – объявила Анна Ивановна, становясь у фортепьяно.

– Русская опера! – поправил Александр Алексеевич. – Простите за название – «Роза и навоз».

Сашенька хохотнула, но музыка пошла нежная, сладостная.

– Не расцветает роза, – пропела Анна Ивановна изумительным сопрано, а супруг ее грянул хрипловатым баском: – Без навоза!

– Хотите роз? – ноту за нотой выше и выше брала певица. – Увы-ы-ы…

– Зажмите нос! – рявкнул Плещеев и вопросил, оглядывая строгими взорами слушателей. – Зажали нос? Везут, везут навоз.

– И море – роз! – ликовала Анна Ивановна. – Для алых губ, для милых глаз, для чувства.

– И точно таковы ж все тонкие искусства! – прорычал композитор.

Анна же Ивановна не сдавалась:

– И море – роз! Для алых губ, для милых глаз, для чувства…

Композитор и певица раскланивались. Все хохотали, а Екатерина Афанасьевна, крепко взявши за руку Василия Андреевича, подвела его к фортепьяно.

– Мое любимое.

Деваться было некуда. Спел арию из оперы Бортнянского «Квинт Фабий». У Василия Андреевича был бас, мягкий, бархатный. Пел, глядя на одну только Машу, а она сидела, закрывши глаза.

Во время обеда Александр Алексеевич в шутках был неистощим, а после трапезы увлек всех на лужайку:

– Променаж по-русски. – И предупредил: – За любое французское слово – удаление из игры на один кон.

Играли сначала в «Оленя». Взявшись за руки, ходили по кругу. Олень стоял в центре. Александр Алексеевич запел:

Ах, тепло ли те, олень,

Холодно ли те, олень?

Анна Ивановна ответила во все свое серебро:

Мне не так тепло,

Мне не так холодно.

Приоденьте меня,

Приокутайте!

С молодца кушачок.

С красной девушки платок,

С старой бабы повойничек.

Тут все разбежались, но олень оказался резвым, и поймал он тоже резвого, самого Александра Алексеевича.

Сыграли в «Заиньку». «Заиньку» знали все, пели дружно и радостно:

Заинька, ускачи, серенький, ускачи,

Кружком, бочком повернись,

Кружком, бочком повернись!

Быть зайчиком вызвалась Сашенька. Но она скорее походила на лисичку, чем на зайчишку. Скакала с улыбочками, а сама выглядывала, где у хоровода слабинка, где прорваться легче. Кружилась медленно, завораживая.

Заинька, в ладоши,

Серенький, в ладоши…

Сашенька поднимала руки, ударяла в ладоши, будто цыганочку танцевала.

Здесь города все немецкие,

Закрепочки все железные, —

нахваливали певцы свою крепость.

Сашенька притворно металась по кругу. Вдруг личико у нее исказило болью, вскрикнула, и Василий Андреевич тотчас выдернул руку из руки переводчицы «Нибелунгов», готовый прийти на помощь. А Сашенька – притворщица! – мимо него, под общий хохот и восторг.

После «Зайчика» в «Ручеек» сыграли. Василий Андреевич попал в пару Анне Ивановне. Успел сказать:

– Какое диво ваш голос!

И тут его взяли за руку – Маша. Они уплыли на край потока. И он чувствовал – рука у Маши дрожит. Она смотрела перед собой, но он видел, какие ласковые у нее губы, какие длинные ресницы.

Ах! Машу забрал Александр Алексеевич, и пришлось ринуться под свод рук. Понимая, как это глупо, даже опасно, он промчался в самый конец и отобрал у Плещеева свое. Ручеек бежал, бежал. Василий Андреевич попадал в пару к Екатерине Афанасьевне, к мадемуазель Шарлотте, к госпоже Павловой. И вот они, счастливые синие глаза. Вместе! На единую минуту, но вместе.

Гости разъезжались после захода солнца. Екатерина Афанасьевна сказалась усталой, и Василию Андреевичу пришлось отправиться домой.

У Максима для барина были приготовлены каравай хлеба, кринка молока, а вместо постели – здоровенный мешок, набитый сеном.

От хлеба пахло печкой, детством, от молока – лугами. Сено в мешке шелестело, пришептывало, Василию Андреевичу хотелось подумать о чем-то важном… И тотчас приснилась чаша, он окунает в эту чашу свое сердце. И кто-то ласково сказал ему:

– Возможно! Возможно! В сей хрустальной чаше – любовь.

Клятва

После дороги, шумного, превращенного в праздник дня Василий Андреевич все равно не заспался.

Пробудился раньше ласточек. Решил идти на Васькову гору. Оделся. И сообразил – далековато до Васьковой горы.

Обошел своим берегом свою часть пруда.

У крайней избы крестьянка доставала воду из колодца. Увидела барина, поставила ведро на край сруба, поклонилась. Ответил поклоном:

– Доброе утро!

А у самого ужас в груди: это была его рабыня. Смутно стало на сердце. Максима он за раба не считал, не он над Максимом, Максим над ним командир: и то ему не так, и это. Прогуливаться больше не захотелось. Скорее домой.

Стол и стул в его покоях, слава богу, были. Принялся извлекать из баула книги. Тома «Истории Российской» Щербатова, «Русскую Правду», «Историю Российского государства» Штриттера. Том Болховитинова, том древних стихов «Кирши Данилова».

Тотчас сел перечитать сказ про Гостя Терентишшу. Уж очень вкусно описан двор богатого новгородца:

У нево двор на целой версте,

А кругом двора железной тын,

На тынинки по маковке,

А и есть по земчуженке;

Ворота были вальящетыя,

Вереи хрустальныя,

Подворотина рыбей зуб,

Середи двора гридня стоит,

Покрыта седых бобров,

Потолок черных соболей,

А и матица-та валженая…

Все великолепие золотого века Великого Новгорода! Походы встречь солнцу по Святому морю, а Святое море для русских – Ледовитый океан. «Рыбей зуб» – не что иное, как бивни моржей, черные соболи – из Мангазеи. Впрочем, Мангазея – крепость на Енисее – это XVII век. Новгородцы добывали соболей в Сибири аж в XII веке, а статься, и того ранее.

Но что соболя – богатство в слове!

Ворота «вальящетыя» – резные, стало быть, точеные. Вереи – столбы. А вот что такое «валженая» матица? Если от «вологи»? «Волога» – запас солений на зиму. Василий Андреевич полез в «Словарь церковнославянского русского языка».

Но занятия пришлось отложить. На поклон барину явился староста Холха Ларион Афанасьев. И не один. С ним была белолицая, лебединой стати молодая женщина.

– Это Вевеюшка, – объявил Ларион. – Будет вашей милости стряпать и за домом смотреть.

Василий Андреевич почувствовал, что краснеет: уж очень пригожа стряпуха. Ах, заботливый староста! Знать, отблагодарил за то, что указан был Екатерине Афанасьевне в управляющие. Больно кольнуло подозреньем: не Екатерина ли Афанасьевна позаботилась об удобствах своего соседа и брата – лишь бы от Маши отвадить.

– Что ж, – согласился Василий Андреевич покорно и опустошенно, – надо устраиваться всерьез. Спасибо, Ларион… Пусть Вевея у Максима узнает, что да как.

Ларион видел: понравилась барину баба.

– Спросить тебя хочу! – вдруг спохватился Василий Андреевич. – Не знаешь ли ты, Ларион, слова «валженая»? Матица валженая.

Староста вопросу изумился, но лицом в грязь перед барином не ударил.

– Матица, говорите? Валженая? – хлопнул ладонью о коленку. – А, должно быть, то же, что таволжаная! Из таволги. Мой дед в сии края с Волги был продан. А у них на Волге так и говорят: волжаное кнутовище.

– Возможно. – Василий Андреевич поглядел на Лариона просительно: – О делах нельзя ли вечером поговорить. Я свои занятия кончу, погляжу деревню… С крестьянами познакомлюсь…

Пока Вевея входила в дела, протапливала печь, возвращая к жизни, Василий Андреевич обедал у Екатерины Афанасьевны.

Мадемуазель Шарлотта завела беседу о поэзии, о поэтическом в жизни, в природе. Ей хотелось вовлечь в разговор Василия Андреевича.

– Если Господь меня одарил бы словом и, главное, чувством, достаточным для поэтических озарений, – пустилась мадемуазель в рассуждения, – я написала бы прежде всего о замке Шильон на озере Леман. Я была в замке, который есть место заточения благородного Франсуа де Бонивара. Стены Шильона словно бы поднимаются из вод, ибо гранитной скалы, на коей он возведен, почти не видно. А вот сама темница более чем наполовину вырублена в скале. В темнице семь колонн, и на одной кольцо от цепи Бонивара, а под колонною углубления, вытертые ногами великого гражданина. Бонивар провел в заточении около шести лет.

В тюрьму его заключил герцог савойский Карл III за то, что Бонивар не пожелал отказаться от приората в аббатстве Сен-Виктории. Не от звания приора – от своего рода республики.

Мадемуазель Шарлотта увлеклась, раскраснелась.

– Из окон Шильона – величественный вид на устье Роны, на долину, на снежные вершины Вализских гор, на потрясающие утесы Мельери. А с другой стороны замка – лоно воды с голубыми берегами, где Лозанна, Морж, Ролл. Глубина озера впечатляющая, до 800 французских футов!

– Вас трогают человеческие страсти, замки, тюрьмы, – Жуковский виновато пожал плечами, – а я, сделавши утром перерыв в занятиях, с добрых полчаса следил за трудами маленькой пчелы. Она всякий раз срезала с листов клена этакую зеленую крохотульку и приносила в свое гнездо в сухом сучке липы.

– Пчелы живут семьями, ульями! – подняла брови Екатерина Афанасьевна. – Это какое-то другое существо.

– Совершенная пчела! Небольшая, но пчела.

– Ты, Жуковский, известный упрямец.

– Одиноких пчел очень много! – поддержала Василия Андреевича мадемуазель Шарлотта. – Есть пчелы земляные, семейства Галиктус, а рода Андрена насчитывается не менее трех тысяч видов!

– Жуковский всегда и во всем прав! – захлопала в ладоши Сашенька.

– Сколько защитников! Твоя взяла! – шутливо склонила голову перед братцем Екатерина Афанасьевна, но в глазах ее трепетали огоньки раздражения.

«Я сегодня же с ней поговорю», – решил он.

Работать в тот день не смог, промучился до вечера. Одевался со всею тщательностью, и за минуту, как идти, все парадное: рубашку с жабо, новые панталоны, сюртук а ля Пушкин – все сбросил и облачился в летнее, каждодневное.

Когда подходил к муратовской усадьбе, его окликнула Сашенька:

– Василий Андреевич! Мы с мадемуазель собираем гербарий местных трав, идите к нам.

– Я на одну минуточку к Екатерине Афанасьевне, и весь ваш!

Ему показалось, Маша все поняла: смотрела на него, сложив ладони перед лицом.

– Девочки гербарий собирают, – сказала Екатерина Афанасьевна, не поднимая глаз от книги приходов-расходов.

– Я к вам, – покраснел. – К тебе.

Глаза подняла медленно. В глазах – суд.

– Я прошу… Я совершенно официально прошу руки… вашей дочери Марии Андреевны! – Он закончил фразу, закрыв глаза, и услышал:

– Опомнись! Это, в конце концов, безбожно! Она тебе племянница – кровь родная!

Ему стало холодно. Смотрел на Екатерину Афанасьевну, готовый пасть перед ней на колени. Голоса в нем не осталось.

– Пощади.

– Дурак! Я – твоя сестра. Маша – твоя племянница.

– Но я – Жуковский. Меня никогда не причисляли к Буниным. У нас с тобой разные матери… Я больше жизни люблю ее!

Конторская книга пролетела по комнате, шмякнувшись об пол за спиной у Василия Андреевича. Екатерина Афанасьевна подошла к нему, как к коню необъезженному.

– Успокойся! Васенька! Ты же мой Васенька… А теперь смотри мне в глаза… Поклянись! Поклянись перед Богом – Маша не узнает ни о твоем предложении, ни о твоей любви.

– Тебе не страшно обречь человека на вечную… скорбь?

– Глупости! Поклянись! Если тебе дороги все мы… Если ты хочешь бывать в моем доме.

В голове было тупо, в сердце – тупо, но он желал видеть Машу. Пусть только видеть.

– Клянусь.

– Ну и слава богу! – Екатерина Афанасьевна подняла книгу, села за стол, сдвинула в одну сторону костяшки на счетах. – Куда ты? Тебе сейчас не надо выходить.

Он притулился на стуле у стены.

Екатерина Афанасьевна повернула голову к иконам, встала, перекрестилась:

– Боже, какая быстрая жизнь!

Надежда

Он знал, что не сумеет выйти из дома, не умерев от лжи, а ложь эта будет на лице, в глазах, в слове… Сидел, смотрел на руки и не понимал, что дальше-то…

Екатерина Афанасьевна окатила его взглядом столь презрительным, столь уничтожающим – разбабился, но, однако ж, ни этого самого «разбабился» не сказала, и ничего не сказала.

Спасли приехавшие Плещеевы, возвращавшиеся из гостей в свою Чернь. А еще через час пожаловали из Долбилина Киреевские Василий Иванович и Авдотья Петровна.

– Что же ты не привезла сыновей? – выговаривала Екатерина Афанасьевна гостье.

– Для того и не привезла, чтоб залучить вас всех к нам в Долбино. – И взяла в оборот Василия Андреевича: – Спасибо, что напечатал мои переводы, но все мы исскучались по твоим стихам. Василий Иванович подтвердит.

– Верно! Верно! «Вестник Европы» без стихов Жуковского – щи без мяса, без соли. Так, водица с капусткой!

Василий Андреевич улыбался растерянно:

– Пишу… Законченного, однако, ничего нет.

– А незаконченное можно почитать? Ну, хотя бы одним глазком?

Авдотья Петровна ценитель стихов тонкий, строгий. Господь вкусом одарил.

– Тебе можно. «Светлану» свою совсем замучил. «Ивиковы журавли» – тоже. Сначала показалось – готовая вещь. Потом глянул – ужасно! Слава богу, хватило ума не спешить с печатаньем… Каченовский меня совсем заел: ему тоже стихи подавай.

– Жуковский, подавай стихи! – весело согласилась с профессором Авдотья Петровна и шепнула: – Пока у них тут концерт затевается, пошли, почитаешь мне!

Василий Андреевич согласился с превеликою радостью: у Маши глаза вопрошающие, а он свои прятать от нее не смел, и смотреть не смел. Господи, до клятвы дело дошло! До отречения от счастья, от самого себя.

Авдотья Петровна, должно быть, и не приметила неустроенности жилья своего дядюшки, а Жуковский забыл, что у него одно кресло в доме.

Усадил гостью, достал листы со «Светланой», с «Ивиковыми журавлями».

– Сама читай, я распоряжусь чаю приготовить.

Вышел на крыльцо, прислонился спиною к стене. Когда-то сводный его брат Иван умер от любви. Но у того надежды не было… На Екатерину Афанасьевну управы не сыскать, да ведь есть же люди, коих она уважает и слушает… Надо потерпеть, не сдаваться. Терпеть и не сдаваться.

Прибежала Вевея, с соседками заговорилась.

– Барин Василий Андреевич, откушать изволите? Я пирог с черникой испекла.

– Вот и слава богу! У нас Авдотья Петровна в гостях. Приготовь чаю.

– А сидеть-то на лавке придется!.. – сокрушение нарисовалось на лице домоуправительницы, кухарки, убиральщицы…

– Ничего. Лавка у нас, как шелк.

Василий Андреевич на свою лавку в столовой комнате нарадоваться не мог: из волнистой березы. Гладкая, а словно бы в золотых волнах.

Он вернулся к Авдотье Петровне, когда и пирог был на столе, и чай поспел.

– Василий Андреевич, посмотри на мои точки.

В «Ивиковых журавлях» точек было с полдюжины. В «Светлане» – одна.

В «Светлане» поменял слово.

– Ах, как хорошо стало! – обрадовалась Авдотья Петровна.

Согласился Василий Андреевич и с прочими замечаниями.

– Все это наспех сделано – леность мысли, леность сердца. Спасибо тебе, голубушка! С таким вкусом самой надо писать.

– Пусть уж я останусь хорошей читательницей! – улыбнулась Авдотья Петровна.

От чая она не отказалась, лавке Василия Андреевича обрадовалась. Он собирался рассказать ей о своей беде, но увидел, что гостья смущена чем-то.

– Видишь ли, Василий Андреевич, – решилась-таки она на разговор, – «Светлана» твоя, слов нет, – чудо. «Раз в Крещенский вечерок девушки гадали». Вся Россия вслед за тобой будет повторять это… Но дальше-то! Такая радостная картина, такой легкий стих и – на тебе! – опять гроб, мертвец. Прощай, русская поэзия, здравствуй, немец Бюргер… Я даже не о самой балладе, не о тебе хочу сказать… В правительстве появились светлые головы: Сперанский, Разумовский… Русские ведь люди! Но разве ты не чувствуешь, каким духом повеяло на наше Белое царство? Вместо Христа – мудреного Канта навязывают… Хочу поделиться с тобой неприятным секретом. Сперанский – свой человек в доме барона Розенкампфа, а правит в доме духовною-то жизнью профессор Фесслер. Знаешь, над чем головы ломают сии просвещенные умы? Как преобразовать русского батюшку. У Сперанского замахи самые широкие. Вот и в этом деле так же. Собираются свою «ложу» – а у них «ложа», свои масонские игры – распространить по всей Российской империи, дабы преподать нашим батюшкам немецкую науку.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать!.. Я «Русскую Правду» теперь штудирую, «Духовную Владимира Мономаха». – Горестно всплеснул руками. – Мы же вырастали на Вольтере, на Лессинге, на Цицероне. Почему? Да потому, что своего нет ничего! А быть русскому поэту русским в поэзии – это все равно что Америку открыть. Сейчас я… ничего не могу… Ну, совсем ничего…

Рассказал о своей беде. Авдотья Петровна расстроилась.

– Екатерина Афанасьевна упрямица известная. Надо сто раз подумать, прежде чем идти к ней с душевным разговором. И хорошо бы, чтоб разговор такой был один. Нужно человека искать, коему Екатерина Афанасьевна возразить не посмеет.

Ну, что нового сказала, а Василий вдруг ожил. Надежда воссияла: человека, уважаемого Екатериной Афанасьевной, нужно раздобыть. Покуда – живи, солнцу радуйся!

Проводил племянницу за пруд.

А потом еще и с управляющим о делах говорил.

Веселая жизнь

Плещеевы уговорили и Киреевских, и Екатерину Афанасьевну ехать к ним в Чернь. А куда Маша, туда и Жуковский.

Екатерина Афанасьевна не отпускала старшую дочь ни на единый шаг от себя. И все-таки Василий Андреевич передал Маше письмо. Вевея отнесла розовый конвертик родне, девке Палашке, убиравшей в комнатах барышень, Палашка – Маше.

В письме были не только надежды: «наша любовь одолеет все препятствия», но и неведомый миру, придуманный Жуковским язык для двоих. Язык взглядов.

В Черни всем было ужасно весело.

Во-первых, Александр Алексеевич и Анна Ивановна построили в парке потешный лужок. Лужок как лужок, вполне английский, но с затеями. То вдруг из-под ноги ударит фонтан мельчайших брызг, а то рык львиный потрясет небеса. Венчала тот лужок беседка «Сплетница». На третий день гостевания Александр Алексеевич завел всю компанию в «Сплетницу» угостить на воздухе отменным квасом и удивительным сбитнем. Для желающих к тому же – кофе, коньяк, ликеры.

Разговор пошел политический и, конечно, о Сперанском.

– Михаил Михайлович – великий человек! – объявила Екатерина Афанасьевна. – Перевод ассигнаций в разряд государственного долга не на словах, а на деле обеспечивает надежность бумажных денег.

– А налоги! – не согласилась Анна Ивановна.

– Налоги необременительны, мы выиграли гораздо больше от прекращения выпуска новых билетов. Падение стоимости рубля остановлено.

– Господи! Какие умные у нас дамы! – пришел в ужас Плещеев. – Жуковский! Нам ведь тоже нельзя ударить лицом в грязь. Поговорим о Румянцеве. Все-таки канцлер. И опять же Финляндией нас одарил. Даже пройдоха Талейран в восторге от румянцевского Фридрихсгамского мира.

– Почему вы так добродушны к Талейрану?! – возмутилась мадемуазель Шарлотта. – Это – оборотень, это тот самый искуситель с райского дерева. И он совершенно безграмотный. Французу, не умеющему правильно писать по-французски, доверено управлять всею дипломатией государства.

– Талейран не совсем француз! – сказал Плещеев.

– А кто же?

– Вы сами утверждаете, что он змей.

Все засмеялись, а мадемуазель Шарлотта ужаснулась.

– Почему темно? Господа! Господа!

Только теперь все увидели, что беседка на добрые две трети погрузилась в землю.

– Мы что же, гибнем? – без страха, с одним только изумлением задала вопрос Сашенька, лицо у нее оставалось счастливым.

– Нет, мы не гибнем! – определил положение Александр Алексеевич. – Мы погружаемся.

– В трясину?! – Саша даже прыснула от смеха.

– Господи! Какой чудовищный ребенок! – возмутилась Екатерина Афанасьевна. – Мы чуть не по крышу в земле, а ей смешно.

– Да, темнеет, – согласился Александр Алексеевич. – Анна, пожалуй, надо свечи зажечь.

Но свеча в ящике стола нашлась одна-единственная. Свечу зажгли.

Пахло свечой, землей. На Плещеевых смотрели с недоумением.

– А кто-нибудь знает, что мы пошли в беседку? – спросила Саша.

Ей не ответили.

Вдруг грянула музыка, земля, там, где вход в беседку, раздвинулась, и явилась вереница людей в красных и черных плащах. Принесли столики с вином, с фруктами. Подали жаркое из дичи.

– С угольками! – грянул жуткий голос.

Заиграла арфа, невидимый певец исполнил песнь подземного мира. Исчадья в красном и черном пустились в пляс, и тут в центре беседки из подполья ударил фонтан бенгальского огня.

И опять все не заметили, как беседка начала всплытие. Исчезли столики, еда, питье и сами исчадья подземелья.

Беседка стояла на месте: свет, зелень парка, роскошь цветущей клумбы.

– Ах! – сказала Сашенька. – Это было чудо!

Все кинулись целовать Анну Ивановну, Александра Алексеевича.

Один Жуковский был в ужасе. Во время погружения он едва не кинулся к Маше, спасать.

Вечером в гостиной Плещеевы устроили концерт, пригласивши музыкантов из Орла.

Музыка должна была звучать старинная, и Анна Ивановна с Александром Алексеевичем вырядились и гостей вырядили в древние кружева, пустив на это всю свою редкостную коллекцию.

Александр Алексеевич и Жуковский удостоились древнего итальянского кружева. У первого по вороту и чуть не до плеч. На рисунке королевский шатер, король, королева. У Жуковского лебеди на высоких ногах и множество дам-прелестниц. Анна Ивановна выбрала себе венецианский гипюр из лилий и тюльпанов, рисунка строгого, ритмичного – истинное Возрождение. Екатерина Афанасьевна, не задумываясь, возложила на себя фламандское кружево. XVII столетие, плетенье из льна брабантских полей.

Это тоже был гипюр – великолепие узоров из нитей почти невидимых, работа человеческая, но превосходящая паучью.

И все-таки она была грубее брюссельского англетера. Брюссельским кружевом украсила свое строгое платье бледненькая, но со счастливыми глазами Маша. Веселая ее сестрица остановилась на шитом алансонском тюле. Легкий узор из мелких цветов и завитков рокайля. Французский. XVIII век!

Василию Ивановичу Киреевскому игра не очень нравилась, он украсил свой кунтуш барселонским черным плетеным кружевом, а Авдотья Петровна от иноземной красоты и вовсе отвернулась, накинув на плечи дивную пелену родного белёвского плетенья.

Музыканты играли Генделя, Монтеверди, Кайзера, Глюка и, разумеется, Моцарта, Гофмана.

Под сию сладостную музыку торжествовал безмолвный, но счастливейший дуэт.

Маша нашла глаза Василия Андреевича, обняла его, ждавшего сей восторженной беседы, – взором, взором! – и медленно, медленно прикрыла глаза: ты и я, ты – мой. Вот что означала эта короткая, но чудесная речь.

Василий Андреевич, отвечая, устремил взгляд к потолку, обвел гостиную и остановил на Маше: мир, вселенная, жизнь – принадлежат нашей любви.

Маша улыбнулась, повела глазами вправо, влево, вправо-влево – и к нему: я хочу играть с тобой, как в детстве играла. Ах, как я хочу в детство!

Он чуть приподнял голову, полуприкрыл сияющие глаза и смотрел на нее, на одну только Машеньку, на голубушку. И она его понимала: люблю, люблю, люблю – вот что говорили эти сияющие глаза, полуприкрытые веками, но видящие даже сердце.

И тут Маша опустила головку: устала. Музыканты играли Гофмана, а она кашляла. Тихонечко, почти беззвучно, страдая за причиненное неудобство, – слушать мешает.

Екатерина Афанасьевна смотрела на дочь искоса, и вокруг ее красивого рта появлялись тени недовольства. Что еще за новость? И длинный, быстрый взгляд на Жуковского, судящий – ты виноват.

Веселье с воскресенья по воскресенье.

Вернулись из Черни – Апухтины приехали. Жуковский, забавляй.

Забавлял.

Потом всем семейством посетили ярмарку в Бунино. Наведались к Боборыкиным. Лето! Зимой не больно наездишь: метели, морозы. Осенью грязь непролазная. Весной – разливы рек.

Василий Андреевич бежал в Мишенское. А в Мишенском – старость. Мария Григорьевна весь день дремлет, матушка Елизавета Дементьевна из почтения к барыне подремывает. В доме все делается неслышно, все слова шепотом, как тут и самому не задремать.

Вдруг Каченовский письмо прислал.

«Я от вас несколько раз слышал, что вы предоставляете мне издание “Вестника” на 1811 год… Ректор мне сказал, что университет находит пользу свою в том, чтобы я был издателем. – И упрек: – Писать критику и выбирать мелкие статьи гораздо труднее, нежели переводить толстую книгу. – И панибратское прощенье: – Вы немножко хитры, но бог с вами, любезный кум! Я все-таки желаю вам добра и никак не хочу потерять вашу дружбу, хоть мне и кажется, будто бы вы хотели оттереть меня».

Жуковского взорвало. Что за чушь! Как можно оттереть проворного Михаила Трофимовича от журнала, сидя в Холхе?

Весь этот лжеприятельский, свойский тон письма – подлость. За профессорскими словесами – коммерческий интерес: убрать Жуковского из редакторов, доходами-то приходится делиться.

Гадко! Гадко!

Василий Андреевич помчался в Холх. К Маше! К Маше!

А Маша кашляет. Личико белое, и уже не дивной здоровой белизной, а словно бы впотьмах живет, в подполье.

Единственно радостный день того лета – 20 августа, день рождения Саши.

Саша, принимая подарки от Василия Андреевича, тотчас и отдарилась, прочитала целых семь строф из его «Светланы». Читала, а глазами то на сочинителя, то на Машу.

– Пусть баллада будет твоею! – Василий Андреевич стал перед Сашей на колено, и она, принимая игру, подала ему руку для поцелуя.

– Сашка! – вспыхнула Екатерина Афанасьевна.

– Надеюсь, ты не забыла, что я Гюон? – сказал ей Жуковский. – Рыцари служат дамам подвигами. А у меня вместо меча рифмы… Я посвящаю «Светлану» тебе, Саша. Вот только закончить бы.

Екатерина Афанасьевна глядела на братца, сдвинув брови. Что за новость? В Сашку, что ли, теперь влюбился? И очень обрадовалась, когда узнала, что Василий Андреевич на зиму едет в Москву.

Братья

Алексей Перовский, старший брат Льва и Василия, приехал в Москву, в дом на Знаменке в день Архистратига Михаила. Время было еще не позднее, да на дворе ноябрь: смеркается сразу после обеда. Окна огромного дома – весь квартал занял – темны, и от множества сей тьмы – жутко.

– Барин! Алексей Алексеевич! – обрадовался старик слуга и повел, светя свечою, в жилые комнаты.

Алексей не мог припомнить имени старика, а спросить не хотел, потому шли молча.

Тьма навила гнезд по углам, на высоченных потолках, и только из кабинета благодетеля растекался по паркету желанный свет.

Его встретила тишина изумления и два слившихся вопля:

– Алеша!

Братья снимали с него шубу, шапку, стягивали перчатки, а он блаженно улыбался и, не сказавши еще ни слова, искал губами щеку Льва, щеку Василия. Когда же немножко пришел в себя, изумился столу. Кресла поставлены с двух торцов, с каждого края по три канделябра. И книги стопами.

– Что у вас тут?

– Экзамены, – ответил Лев. – Выпускные.

– Ну вот, у вас впереди – Петербург, я в Москву и, дай-то бог, надолго.

– Я знаю, тебя Вяземский приманил! – сказал Василий.

– Да чем же?

– Карамзиным!

Алексей обнял догадливого брата, сел перед камином.

– Благодать! – да так и передернул плечами. – Терпеть не могу ноябрь. Темень – глаз поколи. В Москву въехали, как в яму ухнули. Сенька-то мой на всяком повороте с козел слазил. Я его спрашиваю: чего ты? А он в ответ: лошадь щупаю, тута ли? Забыл Москву.

– Как здоровье графа? Как матушка себя чувствует? – задал положенные вопросы Лев.

– Господь милостив! Помните, как год начинался? Матушка в подагре. Боли, обмороки. Граф простужен, сестрицы – в лежку. А ныне, в мокром Петербурге, все здоровы, граф то к царю зван, то со Сперанским. Великие деяния грядут в Отечестве нашем… Под Лицей графу отдали в Царском Селе дворец их высочеств, царских сестер. Работы уже начаты.

Василий слушал брата, но смотрел уж так пристально: Алексей даже лицо свое потрогал пальцами.

– В тебе что-то… иное…

– Да как же ему не быть иным! – засмеялся Алексей. – Чиновника зришь, Вася! Я ведь полгода за большого начальника слыл. В Петербурге и генералы-то – мелкая сошка, а я у Обрескова, хоть и не первый человек, но ведь ревизор! А ревизовали мы губернии отдаленные. Пермскую, Нижегородскую, Владимирскую… Казанскую, наконец! От ужаса губернские чиновники и даже городничие в каждой петербургской штучке подозревают коли не генерала, так статского советника.

– Ты с дороги, а мы разговоры разговаривать! – спохватился Лев. – Переодевайся, поужинаем.

– С превеликою охотой.

Василий пошел проводить брата в его комнату, а Лев распорядился об ужине.

Стол накрыли в каминной. От березовых дров сладко пахло дегтем.

Ради гостя у эконома нашлись французские паштеты, стерлядь, рыжики величиною с грош, кулебяка и прочее, прочее по московскому обычаю. Открыли шампанское, а потом еще бутылку, еще… Алексей встревожился:

– Как же вы учиться завтра будете? Или живем по присловью: в понедельник – похмелье, вторник – потворник, среда – пост, четверг— перевал, пятница – не работница, суббота – уборка, воскресенье – гулянье.

– Расскажи, что видел в своих странствиях, – попросил Лев.

– В губерниях все то же, что в Москве. О Петре Великом занятную байку в Перми слышал. Ведь он у нас все умел и за все брался. В Перми же о нем так говорят: «А лаптя-то все-таки не мог сплести! Заплести-то заплел, а свершить – ума не хватило. Носка не сумел заворотить. И теперь еще лапоть-то Петровский в царском дворце висит, нынешнему царю в утешенье».

– Почему же в утешенье? – не понял Василий.

– Коли сам Петр лаптя не сплел, так нынешним государям не грех иное дело до ума не довести.

– За такие байки кнутом говорунов не наказывал? – спросил Василий.

– А разве тут мало правды?

– Что она, правда, без почтения?! Я б мерзавца высек! – Глаза Василия будто в стену какую уперлись.

– Не горячись, Вася! – улыбнулся Алексей. – Русских людей секут с таким постоянством, что ученья от битья никакого, одна боль, а боль – злопамятна.

Поговорили о Карамзине, о Жуковском, о Пушкине. Посмеялись, как теперь было принято у молодых, над мудреными мудростями адмирала-языковеда, но Алексей за Шишкова заступился:

– Почитать родную речь достоянием кучеров и кухарок, как принято в так называемом обществе, по крайней мере, не умно. Адмирал очень уж смахивает на Дон Кихота, но ведь у него правда! Я, может быть, уехал из Петербурга, заскучав по московскому говору. Ты, Вася, в точку сказал: в Москве стоит жить, ибо здесь Карамзин, «Слово о полку Игореве». И вы, любезные мои братья. В братстве хочу пожить.

Василий просиял:

– В Москве не заскучаешь. У нас теперь турниры заводят.

– У нас Джон Фильд! – воскликнул Лев.

– О Фильде слышал, но не слушал, – скаламбурил Алеша. – Скажу честно, я по роговой музыке соскучился.

– Будет тебе и роговая музыка.

Они вышли из-за стола, сели на уютный диван перед камином.

– Ты, Алеша, обязательно съезди в Козелец, – сказал Лев. – Вот где наш родовой щит.

– Я об этом тоже много думал, – признался Василий. – Счастливая звезда Разумовских воссияла молитвами прабабушки, но мы-то ведь Перовские.

Алексей резко встал. Положил руки на плечи братьев:

– Наша ветвь на древе Разумовских – дичок. Разумовские знамениты в Европе и всесильны в России. Но от нас зависит, сколь славно будет наше родовое имя! Наше! Мы ведь из Перовских – первые. Родоначальники. – Улыбнулся. – Давно ли вы были хлопчиками, а уже университет за плечами. Где, вы говорите, роговую музыку можно послушать?

– Да хоть у нас дома. Объявление было: полковник Майков продает шестьдесят человек, обученных роговой музыке. Покупай!

– Работорговля православными людьми… – Алексей поднял глаза на икону.

– Что заведено испокон веку – не переделаешь! – сказал Василий: ему не нравилось, когда лицо Алексея мрачнело, будто в тучу погружалось.

– Невелик твой «испокон век». Сия прискорбная мерзость идет с Петровских времен. Всего лишь сотня лет с небольшим.

– Горевать, что ли, больше не о чем?

– Вася, милый! Да ведь нас с тобой, весь выводок Перовских, могли бы продать скопом и поодиночке. Слава богу – благодетель наш человек независимый и очень богатый… Мало, что ли, в России помещиков, кои плодят детишек от крестьянок и дворовых девок, и все эти имеющие в жилах голубую кровь пребывают в рабстве… Я от ревизий еще долго буду отходить. Уж такие дела пришлось разбирать – мороз по коже. В Ярославле один отставной ротмистр всех своих крестьян превратил в нищих, причем побирались по ночам. Сек мужиков, баб, детишек. Ополовинил две деревеньки, а у него было сто пятьдесят душ мужского полу, причем каждый год он переселял в эти две деревеньки крестьян из других своих вотчин. Судить зверя судили, но отсидел неделю-другую на гауптвахте и отпущен – продолжать злое дело свое.

А помещицы?! Одна прапорщица засекла насмерть девчонку тринадцати лет. Другая, жена канцеляриста, привязала к столбу дворовую бабу и продержала голой шесть суток. До смерти довела. Тиранство суд признал, умышленное убийство – нет… Один мелкий чиновник, выбившийся в люди из солдатских детей, уморил в чуланах четырех девочек. На телах всех четверых нашли ожоги, пытал жертвы. И такое во всех губерниях. Не господа, но изверги какие-то… А многие из подобных извергов – люди весьма набожные. Такова Россия-матушка. Не знать бы всего этого.

Алексей сел, пил остывший кофе.

– Может, и хорошо, что мы не помещики, – сказал Лев.

Молчали.

– А о Николке что-нибудь слышно? Он хоть матушке пишет? – спросил Василий.

Николай Иванович был их сводным братом, родная кровь по матери. Благодетель и его записал Перовским, выучил, помог со службой. Начал Николай антариусом и переводчиком в Константинопольской миссии в 1799 году, через год был перемещен в Венскую миссию. Через два – в Дрезден с чином коллежского асессора. В 1805-м был при посольстве в Китае, а еще через год – определен в Сумский гусарский полк в звании корнета. Отличился в сражениях, но с воинской службы уволился и был причислен в ведомство Коллегии иностранных дел.

– У Николая все благополучно. На Новый год, думаю, получит надворного советника, – сказал Алексей.

– Шесть лет в коллежских асессорах протомили, – усмехнулся Лев.

– Ну, так ведь сначала в Китай занесло, потом в гусары. Чинов желал, но что-то не пошло.

– Анну 3-й степени отхватил-таки! – потер руки Василий.

Алеша глянул на него со вниманием.

– Наш благодетель военных подвигов не одобряет.

Под солнце Карамзина

– Перовский! Алеша! – Вяземский расцеловал нежданного гостя. – В славное время угодил. Москва уж до того развеселилась, что и будней нет. Какими судьбами? Обресков новую комиссию затевает?

Они оба служили в межевой канцелярии сенатора Петра Алексеевича Обрескова, оба были в ревизионной комиссии, правда, Вяземский ездил только в Нижегородскую губернию.

Перовский смотрел на милую рожицу товарища, улыбался.

– Без вас тошно. Я, Петруша, служить приехал.

– В Москве? Служить? Скажи уж, побарствовать.

– И побарствовать! – радостно согласился Алексей.

– Москва – барыня. Все сыты, все ленивы. Алешка, а я ведь женюсь!

Вяземский был моложе Перовского на пять лет, но от его «Алешка» не коробило. Уж такой он, Петруша Вяземский – товарищ всех товарищей, друг друзей, коих вся Москва, разве что кроме Каченовского.

– Кто же избранница?

– Вера Федоровна Гагарина. Я счастлив, Алеша.

– Между прочим, стихи князя Ивана Михайловича Долгорукова в «Аглае» напечатали.

– Какие стихи?

– Какие ты из Владимира присылал. Посвященные Елизавете Семеновне Обресковой.

Быть чувствительной, любезной,

Всех пленять, во всех странах…

Меня Иван Михайлович тоже в стихах увековечил: «Что ты, Перовский, мил, тебе то каждый скажет…»

– Стишки пишем, веселимся напропалую, а по всему горизонту вздымается Наполеонова гроза, с турками четвертый год воюем. Родные помирают. – Уходящий год для Вяземского начинался потерями. Умерла двадцати лет от роду сестра его, княгиня Екатерина Андреевна Щербатова, умер дядя, князь Иван Сергеевич Гагарин, умер князь Иван Григорьевич Вяземский – он был и с Перовскими в родстве, родной брат супруги Льва Кирилловича Разумовского. – Ну, что о грустном!.. Как министерствуют твой батюшка, Дмитриев?

– Батюшка взялся школы устраивать, лицей. А Иван Иванович занял дом князя Лопухина, жалованья ему положили двадцать семь тысяч в год… Я был у него. Правит слог в старом переводе Дитовского статута. Весь год проект гражданского уложения обсуждали, теперь у Сперанского еще затея: учредить вместо одного сената – два, Правительствующий и Судебный. – Улыбнулся невесело. – Ты как в воду глядел. Помнишь напутствие, коим благословил меня, провожая в град Петров?

Вяземский прищурил один глаз, прищурил другой: забыл. Перовский прочитал:

Не замышляй идиллий,

Мой юный пастушок,

Ни Чеснер, ни Вергилий

Теперь тебе не впрок.

Я всею шкурой понял: чиновнику не до поэзии. Правду сказать, бывал я у Шишкова, бывал у Державина.

– Преуморительное старичье, должно быть.

– Зачем же так? Отцы они наши, болеющие за слово русское. Им литература – не забава. Они стремятся уберечь новые поколения от соблазна. Слово – Бог. Вот и страдают.

– Но они воинственны. Они затеяли свою «Беседу» и, сколь мне известно, на первое заседание ждали государя. Слава богу, Александр Павлович стихов на дух не переносит.

– Но парадокс: поэтов обожает. Державин, сколь бы молодые ни подтрунивали над его стиховеличием, воистину могуч. Да и Шишков!

Вяземский всплеснул руками:

– Ты заразился словесной оспою. Долой прыщи, братец! Долой! Москва – иордань с живою водицею. Окунись – и очистишься.

И тут приехал Жуковский.

Алексей Алексеевич был ему приятелем и все же робел.

Сели обедать. А у Вяземского от прежних безумств – один лишь гарднеровский орденский сервиз. Самый дорогой, «Владимирский». Во время оно плачено за сей сервиз пятнадцать тысяч екатерининских зело весомых рублей. А на сервизе не французское изощренное, а баранинка с московского базара. Вместо изысканных вин – московские настойки, наливки.

Подавал им пьянехонький старик – дядька Вяземского, из крепостных.

– А он у меня вельми отменный сочинитель! – Петр Андреевич налил старику рюмку. – Почитай нам, будь милостив!

Старичок выпил, взбодрился, читал стихи громко, со внушением:

Люблю, любезные бояре, крепко вас.

О, не одни вы вдарились в науки!

За вами вслед пролез я на Парнас,

И рифму ухватил, и мне не стало боле скуки.

Увы! Стихи сии, оказалось, не шутливая писулька, но лишь зачин поэтической эпопеи. Пришлось наградить старика полным бокалом крепчайшей рябиновки и кое-как спровадить.

– В Москве ли Василий Львович? – спросил Перовский.

Вяземский даже головой покачал.

– Дорога в Париж для русского человека ныне опасна, так где же еще быть Пушкину? Вестимо, в Москве. Василий Львович ныне сама таинственность. Стряпает на поэтической своей кухне, должно быть, отменно перченое. С месяц как фонтаны свои прикрутил – он же в азарте слюной брызжет на сажень, а тут молчит. Глянет этак – и молчит.

– Соскучился по Басманной.

– К Василию Львовичу и в полночь не поздно. Едемте к Петьке Валуеву. Он Фильда к себе залучил.

Пьяница Фильд затмил виртуоза Штейбельта и столь ангажированный в обеих столицах дуэт братьев Бауеров. Братья играли один на виолончели, другой на скрипке.

Примчались, а маэстро почивает. Валуев только руками развел:

– Вчера вечером сыграл нам свой кончерто гроссо. Фантастическое произведение! Все были в восторге. Сашка Кутайсов отвалил ему пятьсот рублей! Сварил грог. Отменнейший. Джон от сего грога воспламенился и сочинял музыку часов до пяти утра.

Посовещавшись, решили ехать все-таки к Василию Львовичу, но тут объявилась перед ними зыбкая тень. Правый чулок пяткой вперед и наизнанку, камзолишка – будто по нему эскадрон проскакал. Тень поклонилась, показала Валуеву на горло.

Маэстро подали коньяку. Выпил, задумался, подошел к фортепьяно. Ударил пальцем по клавише. Опять призадумался. Ударил всею пятерней. Рухнул на крутящийся стульчик. Трогал клавиатуру то правою рукою, то левою, звуки извлекались едва слышимые. И вдруг стон, звенящая пустота…

Фильд с минуту сидел недвижимо, и казалось, что и фортепьяно затаилось.

И пошел, пошел хрусталями сыпать…

Домой Алексей Алексеевич воротился далеко за полночь. Сны ему приснились разные: на коне скакал, на балу танцевал с царицыными фрейлинами, ни одной не пропуская. Потом его несло водою и принесло в море. Море обернулось болотом, и он лежал в теплой тине, среди кувшинок, и над ним летали журавли… И все это под Фильдову музыку.

Проснувшись, догадался: его не вода несла в море, а звуки.

Лев с Василием в университете, в департамент показываться после валуевского грога – неразумно.

Кофе пил в библиотеке. Книжные утесы, фолианты в аршин. И, Боже! Его книжица. Его первенец. Лицом, заслоняя книжные полчища. Университетские лекции на соискание диплома магистра. Пролистал: «О цели и пользе Линнеевой системы растений», «Как различаются животные от растений и какое их отношение к минералам», «О растениях, которые бы полезно было размножать в России».

Неглупые все вещи, и – увы! – вместо науки – сочинитель чиновничьих бумаг.

Алексей вышел в сад. Если благодетель и оставит по себе память, так это садами: Горенки, Почеп, Яготин, Бутурлин, Баклань, – где у графа Алексея Кирилловича дом, там и сад.

На Знаменке, здесь, в Москве, сад занимал сорок три десятины. Рассечен надвое ласковой речкой Яузой. На одном берегу русское, на другом – заморские чуда. Алексей постоял на мосту.

Вода – краса земли. Графу было мало реки, приказал выкопать четыре пруда. Четыре пруда – четыре зеркала.

Ноябрьские воды и при солнце – строгие. Солнце грело, но в свету и в тепле – смущение. Летом меры не знало, а растраченного не вернешь. Разве что с воскресением весною.

В ушах звучала музыка Фильда, думалось, однако ж, о житейском.

Начальник, милейший Обресков, его любил, и князь Долгорукий любит, но, Господи! – сколько же мелочных дрязг, сколько постыдного воровства, всеобщего, освященного чиновничьим бытием… И в этом жить весь отпущенный тебе век. Кого-то приструнивать, кого-то судить, зная, что зло неискоренимо.

– В армию нужно идти, – сказал себе Алексей и подумал о брате Николае, самом старшем из Перовских. Николай ненадолго в армии задержался… Обида? Был в сражениях, получил орден, а в чинах не рос: из сукиных сынов. Но ведь трех лет, должно быть, не выслужил.

И засмеялся. И тотчас осудил себя за злорадство. О Карамзине подумал: тоже ведь нарожает сукиных детей. Екатерина Андреевна, сводная сестра Вяземского, прижитая…

Покаялся, и сердце забилось. Не сказал: знал душою. Знал: его место в мире Карамзина, в мире литературы. Ничего еще своего не сделано, переводы, наброски, замыслы, но ведь свой – Жуковскому, Пушкину, Вяземскому. И у Шишкова принимали, как надежду.

Москва.

Москва могла решить судьбу его, воздух московский.

В Москве сочиняют, думая о России.

Выпускники 1811 года

Выпускники Московского университета, кандидаты, а уже через месяц-другой – юнкера Петербургского училища колонновожатых Лев и Василий Перовские начали прощание с Москвою.

Перво-наперво посетили салон Екатерины Александровны Муромцевой. Музыкальные вечера Муромцевой и Москву красили, и тех, кто бывал принят здесь. Престижа ради вечера посещали иные смельчаки, понимавшие толк в манках, в роговых зовах псовой охоты и даже умевшие насчитать с дюжину коленец в соловьиных трелях, но фуги, но сонаты… Квартет кое-как протаращишь глаза, а на сюите нос, подлец, сам собою возьмет и выведет фистулу. Под сюиты спится сладчайше.

Музыканты народ обидчивый и очень уж слухменый: им эти фистулы да избави бог, храп – все равно, что молотком по пальцам.

Юнкера Перовские, воспитанные в Почепе на Гайдне, на Глюке, на Моцарте, трио для смычкового баритона, альта, виолончели слушали, прикрыв глаза, наслаждаясь. Франц Гайдн! После трио был исполнен квартет, сороковой опус, из самых великолепных, зрелых. Музыканты венские – сама родина гайдновская пожаловала в Москву.

В перерыве к Перовским подошел Чаадаев:

– Я слышал, в квартирмейстеры собрались. Вот она, стезя русского дворянина!

Василий не понял, обидеть ли его хотят, посочувствовать?

– Колонновожатые не только квартирмейстеры.

– Да, я знаю, воспитанники Муравьева-старшего – люди, пригодные к службе в Генеральном штабе, а Генеральный штаб – мозг армии. – Насмешки в голосе Чаадаева Василий не слышал. – Я о другом. Мы закончили университет, но стремимся не в философы, не в профессуру – в солдаты.

– Таков, господа, век! – Старик Ираклий Иванович Марков, со звездой Георгия, генерал екатерининских времен, смотрел на молодых людей одобрительно. – Бонапарт Европу сожрал, теперь его клешня намеревается в Россию вцепиться. Война, господа, не-то-что-не-за-горами – на пороге. Государь, слава богу, послал на турка Михаила Илларионовича. У меня брат в Молдавской армии. Пишет, турки шебуршат, как тараканы. У них тоже новый командующий, сам верховный визирь Ахмет-паша. Визири с малыми силами на войну не ходят – восемьдесят тысяч собрано. А в Молдавской армии всего четыре дивизии. С флотилией Дунайской, с казаками, может, и наберешь тысяч сорок, но растянуто войско на тысячу верст! В штабах буквоеды-немцы. А их наука известная – Аустерлиц. Кутузов побить себя не даст, но уничтожить турка четырьмя дивизиями – мудрено. И выжидать нельзя, войну с басурманами надо кончить до войны с Бонапартом… Ваш выбор, господа, само призвание Божье.

Юноши поклонились генералу, прошли в буфет.

– Я тоже в армию! – сказал Чаадаев. – Меня и Михаила хлопочут записать в Семеновский лейб-гвардии. Двоюродный братец князь Иван, должно быть, уже примерил мундир.

– Щербатов?

– Он уже с неделю как в Петербурге.

– Господа! Господа! Наш спор разрешат молодые люди! – Окруженная дамами, к ним обратилась сама Екатерина Александровна. – Господа! «Вестник Европы» утверждает: в самом недалеком будущем Московский университет приготовит кандидатов по всем частям учености. Стало быть, иссякнет наконец необходимость приглашать ученых немцев, французов, англичан. Преподавание будет вестись, к радости патриотов, на русском языке.

– А вопрос каков? – улыбнулся Чаадаев.

– А вопрос, Петр Яковлевич, о том, хорошо ли это? Не понизит ли русский язык уровень наук? Возможно ли проникнуть в тонкости премудрых материй нашей природной речью?

Русский язык, по утверждению Ломоносова, богат, но, полагаю, совершенно неискусен в метафизике. Русская речь такая ведь простодушная!

Чаадаев повернулся к Василию.

– Перовский! Дамы ждут, а ты у нас кандидат.

Василий похолодел. Слушая хозяйку дома, он поглядывал на графиню Шереметеву, уверенный, что Чаадаев ответ приготовит достойный. Горло пересохло.

– За всю учебу мне ни разу не пришлось говорить русским языком!

– Вы слышите?! – воскликнул Чаадаев. – А теперь посмотрите на нас очами ближайшего будущего. На моем сокурснике скоро будет мундир юнкера-квартирмейстера. Такие же мундиры вы увидите на братьях Муравьевых. Облачатся в мундиры Семеновского лейб-гвардии полка князь Иван Щербатов, Иван Якушкин, надеюсь, сей мундир будет на мне и на моем брате Михаиле. Все это – не худшая часть нашего выпуска.

– Дело дворянина служить царю оружием! – сказала, как отрезала, барыня Офросимова. – У меня четверо молодцов, и все в гвардии. И все уже схватывались с Бунапартом… Языком тарахтеть – Виссеншафт! Виссеншафт – немцам пристойно. А то, что пристойно немцу, русскому дворянину – не в честь.

Барыне Офросимовой не возражали, но Шереметева головкою покачала:

– Мундир всякому мужчине к лицу, тем более – мундир лейб-гвардии. Москва, слава богу, никогда не станет завидовать Петербургу, но о Чаадаеве, о его друзьях сокрушенных вздохов, чаю, не избежать.

Петру Яковлевичу улыбались, во взорах дам обожание.

Всего-то в свете две зимы, но молодая Москва и зрелая тоже бьются над загадкой Чаадаева: каждое платье героя балов и салонов – совершенство. Неповторяющееся, недостижимое!

Уже после концерта, ожидая карету, Чаадаев шепнул Василию:

– Перовский, а знаешь девичью фамилию графини Шереметевой?

– Не знаю.

– Алмазова. Соответствует?

– Соответствует.

И всю-то ночь Василию снились алмазы. Возникали из тьмы светлячками. Он осторожно заводил ладонь и ловил их.

Сердце переполнялось счастьем, но радости убыло, когда увидел: от пойманных алмазов, таких ощутимых в руке, даже праха не остается – исчезают. Последний, самый крупный, самый сияющий камешек он покатал в ладони ради уверенности и открыл глаза.

Увидел зажатый кулак, не засмеялся. Ладонь раскрывал, затая сердце, – пусто.

Обед с царем

Как в детстве корь, так в России мечтания о лучшем государственном устройстве. Всякого русского время от времени одолевает забота, как избыть вечную нашу беду. Все ведь у России есть для жизни счастливейшего государства планеты, и на тебе – вечная нищета.

Отсюда оно: что ни русский – то наставник царям.

У властей за мечтания о добром царе, о лучших временах – разоренье, каторга, казнь, а сами тоже всем недовольны.

Не было в России и государей, довольных Россией.

Николай Михайлович Карамзин, шесть лет кряду корпевший над русскими летописями, царскими грамотами, разрядными и таможенными книгами, столбцами приказов, челобитными, доносами и оговорами, посчитал себя за человека, облеченного Божьим Промыслом сказать всю правду о царствиях и о самом народе русском.

Писатель – на бумаге воин и пророк. Но Карамзин, приставленный к летописанию Богом, Богом послан был и с царем говорить.

В ту зиму первый раз москвичи сели в санки на Зиновия-синичника, но снег полежал-полежал и растаял. Зимнюю дорогу Ераст стелил. Ераст – он ведь на все горазд.

Морозы на Рождество стояли веселые, зима уродилась солнечная. Царскими нарядами величалась.

В эту царскую зиму Николай Михайлович Карамзин пригодился ее высочеству Екатерине Павловне.

Несостоявшаяся повелительница Европы, низвергнутая судьбою в губернаторши забытой Богом Твери, со злорадным торжеством торила стези, по коим должен был катиться сей венценосный державный мир.

Минувшее благословляет будущее, а коли такого благословения нет – грядет ужас переворотов.

Карамзина избрала Екатерина Павловна орудием своего сокровенного хозяйничанья в государственных делах России. В Карамзине великую княгиню поразила двойственность. Создатель нового литературного стиля – ниспровергатель традиций и запретов, в государственных пристрастиях оказался противником реформаторства, монархистом не только по воспитанию, но по убеждению ума, и не какого-нибудь византийского – а ля Шишков, но европейски просвещенного.

Тверская губернаторша пригласила Карамзина почитать ей главы его «Истории». Где история, там и политика, а в беседах Николай Михайлович был искренен и бесстрашен. Совершенно не принимал реформаторских устремлений императора Александра, видел в них зародыши будущих потрясений. И это на просторах-то России!

– Мой брат должен слышать все это! – воскликнула Екатерина Павловна. – Все это вы должны записать.

И Карамзин, поддавшись патриотическому чувству, уже в феврале нового 1811 года привез в Тверь «Записку о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях».

«Записку» Екатерина Павловна оставила у себя.

Недели через две всего, в марте, Александр, пасуя перед ужасом грядущего, в очередной раз бежал из Петербурга к сестре, и тверская губернаторша тотчас отправила в Остафьево курьера: «Император желает выслушать главы вашей истории».

К царям зовут за славой – наказывают и низвергают цари за глаза.

Дорога до Твери неблизкая. Было время подумать… Думалось о «Записке».

«Настоящее бывает следствием прошедшего», – колом стояла в голове первая фраза. Зачин… Зачин серьезного разговора, но и в этой мысли, вполне заурядной, можно сыскать зерно крамолы.

Всплывало сказанное о Петре, об ужасах самовластья… Александр окружает себя людьми просвещенными, его указы – отражение благонамеренных устремлений общества. И, однако ж, правда о Петровских преобразованиях может… огорчить венценосного читателя. Преобразования в пыточных добыты и утверждены.

А разве не дерзость – толкование о мире Тильзитском, о содействии Наполеону господствовать в Европе? Или хотя бы это: «Государству для его безопасности нужно не только физическое, но и нравственное могущество; жертвуя честью, справедливостью, вредим последнему». Поученье… Какой-то Карамзин указывает на порок царствия – царю! Деяния, объявленные великими, великопетровскими, осуждаются. Вместо радости по поводу присоединения Финляндии – нотация. Внушительная победа объявлена сговором. Наполеону – Германия, Австрия, нам – беднющая Финляндия…

За санками – снежный вихрь. Куда ни погляди – бело. Белое царство, белая Россия. Глазам больно от света.

Николай Михайлович понимал: великую княгиню тревожит померкший образ государя-ангела. Карамзин для нее – лекарство. Александр ослеп от постоянных восхвалений, не видит: народная к нему любовь дала побеги ненависти.

Столько добрых надежд подавал юный государь всем сословиям Российской империи.

В двадцать три года всенародною молвою наречен «мудрым»! Но в тридцать четыре, при всей своей природной красоте и царственной величавости, – обрел иную славу: человека лживого в улыбках, в стремлениях – ничтожного.

Природа двоедушия Александра – Карамзин хоть и гнал такую мысль от себя – была самая несчастная: в России император ненавидел русское.

Про это молчали. Говорили о чрезмерном самообожании. Отсюда она – ложь улыбок. Маска ласкающего величия коробила даже придворных. Углядели: сердце Александра мертво для искреннего сочувствия.

Царям многое прощают. Велика ли беда – фальшивая улыбка! Но император в делах выказывал трусость. Его извращенный интригами мозг не позволял быть твердым.

Сестру от ужасного брака с Наполеоном избавил, но ведь опять-таки двоедушно. Сам бы не устоял под чарами злого гения, слава богу, матушка Мария Федоровна – человек-крепость.

Войне с турками нет конца. Слушает советников, стоящих за войну оборонительную, стало быть, за кровоточащую рану на теле государства.

Все обещания перемен внутреннего устройства, осознанное расположение к свободным учреждениям – обернулись конфузом. Совет, работавший над конституцией, распущен, указ о свободных хлебопашцах, о разрешении освобождать крестьян из рабства по обоюдному согласию закулисно обставлен столь гнетущими формальностями, что дело умерло, не родившись.

Земля, отходя за спину, покруживалась. И мысли у Николая Михайловича шли по кругу. Опять думалось о Екатерине Павловне. Вот у кого деловой, воистину государственный ум. Из Твери видит больше, чем живущие в Зимнем, но так по-женски страдает за брата.

Располагая к себе, говорила о материях наитайнейших: о зависти Александра к чудовищной славе Наполеона. Разумеется, государственный расчет, но прежде всего зависть обрекли Александра на лжедружбу с Аттилою нынешних времен. А сия дружба оборачивается бедой для России. За четыре года после державных объятий в Тильзите русский рубль ассигнациями упал в цене.

Екатерина Павлова умница, понимает главное: экономика хлещет государей по щекам. Дама беспощадная.

…Когда въезжал в Тверь, сердце колотилось, будто все эти версты бежал. Голова беспомощна перед сердцем, а в сердце мальчишеский восторг: «Господи! Удостоен беседы с государем!»

В губернаторском доме званого гостя встретили ласково, но ни хозяев, ни Александра не было. Вместе с архиепископом Мефодием Зерновым Александр, Георг и Екатерина совершали паломничество в Успенский Отрочь монастырь, здесь же, в Твери. Монастырь был древний, основанный во времена золотоордынской неволи. Место заточения Митрополита Филиппа, задушенного Малютой Скуратовым за правду Божию, но супротивную воле Иоанна Грозного.

Николай Михайлович хорошо отдохнул с дороги, когда его позвали к обеду.

Служить царю для дворянина – в обычай, а вот трапезничать с царями – тут хоть и сам знаменит, и европейскому этикету с пеленок обучен, однако ж руки-ноги, уму не подчиняясь, одеревенели.

Слава богу, роста одного с императором, ни снизу вверх смотреть, ни тем более сверху вниз.

Синий взор, улыбка… Голова Аполлона, разве что с бакенбардами. Бакенбарды золотые, голова золотая, лицо озарено – печать высших государственных интересов. А что до фальши – злые разговоры. На мундире лента ордена Андрея Первозванного, Георгиевский крестик. Всего украшения – эполеты да высокий, шитый золотом воротник, скрывающий природную сутулость.

Александр поклонился, а Карамзин с поклоном припоздал.

– Я, как и все в России, – сказал государь, – читал ваши «Письма русского путешественника», «Бедную Лизу», «Марфу-посадницу» и, как вся Россия, с нетерпением ожидаю «Истории».

– Государь, я закончил первую главу пятого тома: княжение Дмитрия Донского.

– Это мне очень нужно теперь. Очень! – Улыбнулся, не одаривая собою, а радуясь встрече. Хозяин дома, Георг, принц Гольштейн-Ольденбургский, генерал-губернатор Твери, Нижнего Новгорода и Ярославля, подал руку Николаю Михайловичу на правах старого знакомого, усадил напротив государя.

У Екатерины Павловны и на лице праздник, и, что много дороже, – в глазах.

Разговор пошел на немецком, и весьма неожиданный для историка.

– Встречаются ли вам, Николай Михайлович, в древних пергаментах сказания о волхвах, о волхвовании? – спросил принц.

– Летописи писаны людьми православными…

– А что вы скажете о фантомах, кои сотворял на глазах многих людей некий Симон Волхв? И, позвольте, разве чудо не достойно летописания? По мановению руки сего Волхва безжизненные пустыри покрывались травами, у юношей с пушком над верхней губой вдруг отрастала борода.

– Я ничего не читал о Симоне Волхве, – признался Карамзин. – По всей видимости, подобное чудотворение – гипнотическое.

– Отнюдь! Возьмите хотя бы опыты медика Агриколы. В 1715 году в Ратисбоне сей маг в считанные минуты вырастил из одного лимона двенадцать деревьев! С развитой корневой системой, с плодами. Вратислав, хозяин этого графства, наблюдавший сеанс, предложил Агриколе яблоко, персик и абрикос. Маг принял вызов и тотчас вырастил деревца до пяти футов высотою! – Принц торжествующе обвел глазами слушателей. – Карамзин, займитесь поисками чудесного, сколько я знаю, древние славяне – племя мистическое.

– В летописях много об ужасных неурожаях, о голодных трехлетиях и даже семилетиях. Я согласен, в магических чудесах – поэзия! – Николай Михайлович краем глаза видел, как напряженно слушает его ответ Екатерина Павловна. – Мгновенно выросшие деревья поражают, но чудеса магов несопоставимы с чудом России. К примеру, князь Рюрик пришел княжить в Ладогу, а последний Рюрикович – великий государь Иоанн Васильевич – простер свою руку до Ледовитого океана, до Сибири. Тишайший Алексей Михайлович Романов всего через сорок лет после Смуты, когда была утрачена Российская государственность, правил державой, раздавшейся до Чукотки, Камчатки, Амура. Россия вернула Киев, Белую Русь, земли, населенные карелами.

Принц всплеснул руками:

– Чудо! Чудо! И все-таки представьте себе: отрок, а у него – борода. Зернышко, а из него – дерево.

– История России, думаю, чтение горькое, – быстро сказал Александр. – Тем радостнее сердцу, когда из горестей вырастало и выросло древо величайшей мощи.

И снова синий взор, и скорбь в лице, и совершенно мальчишеское торжество.

– Вы правы, Ваше Величество, – согласился Карамзин. – История – кнут. Сей кнут не токмо хлопает над головами потомков, но и стегает до кровавых рубцов. Господи! Каких только бедствий ни выпадало на долю русского народа, а мы на Балтике, на Черном море, на Тихом океане и на своем извечном, Святом. Ледовитый океан русские люди исстари называли Святым морем.

Глянул на Екатерину Павловну, а она завороженно ждет, что он еще скажет.

С царем наедине

После обеда Александр пригласил Карамзина на прогулку.

Март, как и зима, выдался солнечным. Солнце стояло у самого горизонта, и Волга пламенела.

– Какие насты! – удивился Николай Михайлович.

– Жить надо только на брегах рек! – откликнулся государь. – Но, знаете, Волга и под снегом не похожа на Неву. Если Волга – великая, то Нева – державная. Глядя из Зимнего на ток воды, я излечиваюсь от мелочных забот. Но скажите, Карамзин, ощущает ли река время? Точно так ли катились воды мимо сих берегов в Батыево нашествие, в Смуту?..

Будто к мозжечку приставили нечто палящее. От своего историка царь ожидает крылатой фразы, да такой, чтоб в веках запечатлила нынешнее царствие.

– Ваше Величество, если бы люди умели видеть, как плачут реки, если бы, хоть в самые страшные для себя мгновения, слышали стоны земли, – была бы нравственность иная, сердца бились бы иначе.

– Вы думаете, все это… живое? – Синева глаз монарших уступила вдруг треть пространства тьме зрачков.

– В детстве, государь, мне каждая травинка представлялась живою. Я разговаривал с цветами, я ждал ответов на мои вопросы от деревьев, от каменных глыб.

– Боже мой! Я так далек… от всего этого… Чем ближе к Богу возрастом, тем дальше от него помыслами и самой жизнью. Простолюдины счастливее нас.

– Крепостные?

– Карамзин, время такое! Такое выпало нам время… Дворяне, крепостные, генералы, солдаты… Вот только возможен ли мир без этого? Возможен?

– Возможен, государь. В будущем.

– Ах, будущее! В нем столько от магических садов, о коих с таким восторгом говорил Георг… А посему идемте в прошлое… Мне важно знать, что было в Батыево нашествие.

В комнате с двумя окнами стол, стул, два кресла у стены. На стене над бюро парадный портрет императрицы Екатерины Великой. Шкаф с фарфором, еще один стол, круглый, с мозаикой из малахита, с каменною розой в малахитовом кувшине.

Александр показал Николаю Михайловичу на стул у стола:

– Где вам удобнее?

Сел у стола.

– Читать о нашествии?

– О нашествии.

– «…В 1237 году, осенью [Батый] обратил в пепел… Болгарскую столицу и велел умертвить жителей». – Карамзин поднял глаза на царя: – Речь о волжской Болгарии. – «Россияне едва имели время узнать о том, когда Моголы, сквозь густые леса, вступили в южную часть Рязанской области, послав к нашим князьям какую-то жену чародейку и двух чиновников».

– Чародейку? – Александр поднял брови.

– Чародейку, Ваше Величество. Таковы сведения Новгородской летописи… Я полагаю, историк не имеет права на вымысел. Обелить безобразное, избавить читателя от постыдного, от унизительного… Татищев в своем труде приводит речи татарских послов, ответы князей, но – это уже не история. Это роман.

– Согласен с вами. Чародейка так чародейка. – Александр улыбнулся.

– Я привожу ниже рассказы позднейших летописцев о князе Федоре, коего отец князь Юрий Рязанский послал к Батыю с дарами, и о супруге Федоровой, красавице Евпраксии. Оная, узнав, что Батый убил ее мужа, а ее пожелал взять в наложницы, бросилась с младенцем со стены.

– Читайте, Карамзин, читайте! – Государь чуть подался к столу, и Николай Михайлович вспомнил о частичной глухоте Александра.

– «Батый двинул ужасную рать свою к столице Юрьевой, где сей князь затворился. Татары на пути разорили Пронск, Белгород, Ижеславец, убивая всех людей без милосердия, и, приступив к Рязани, оградили ее тыном или острогом, чтобы тем удобнее биться с осажденными. Кровь лилась пять дней: воины Батыевы переменялись, а граждане, не выпуская оружия из рук, едва могли стоять на стенах от усталости. В шестый день, Декабря 21, по утру, изготовив лестницы, татары начали действовать стенобитными орудиями и зажгли крепость; сквозь дым и пламя вломились на улицы, истребляя все огнем и мечом. Князь, супруга, мать его, бояре, народ были жертвою их свирепости. Веселяся отчаянием и муками людей, варвары Батыевы распинали пленников, или, связав им руки, стреляли в них как в цель для забавы; оскверняли святыню храмов насилием юных монахинь, знаменитых жен и девиц в присутствии издыхающих супругов и матерей; жгли иереев или кровию их обагряли алтари. Весь город с окрестными монастырями обратился в пепел. Несколько дней продолжались убийства. Наконец исчез вопль отчаяния: ибо уже некому было стенать и плакать…»

– Остановитесь, Карамзин! – Александр порывисто поднялся, подошел к окну, от окна – к портрету великой бабки. – Трудами государей российских повторение оных бедствий немыслимо со времен царя Михаила Федоровича. Однако ж на пороге царства нашего новоявленные гунны. Чувство прочности, чувство силы стали в нас природными, и они кажутся мне опасными перед стихией времен. Наполеон – стихия, ее надо пережить.

Государь, даже моголы растеклись по лону Русской земли и потерялись. Пространство – для врагов России неодолимый витязь.

– А могла ли Русь остановить Батыя?

– Побил же князь Дмитрий Мамая.

Карамзин продолжил чтение. Евпатий Коловрат. Пленение Москвы. Падение Владимира. Подвиг Козельска – Батый назвал его «Злым городом»: народ козельский резался с татарами ножами до последнего. О князе козельском, младенце Василии, выжившие говорили: утонул в крови.

– Карамзин, прочтите мне о князе Дмитрии Донском. Я напитался болью России… Утешьте!

Александр ожидал панегирика герою, но честный Карамзин разворачивал перед самодержавным слушателем картины беспощадные: землю разоряли татарские мурзы, бесконечные междоусобицы удельных князей, беды, посланные за грехи. Язва, завезенная купцами в Нижний Новгород, выкосила половину населения страны. В Смоленске выжило пятеро, кои вышли из города, как из могилы, затворивши за собою ворота, думая, что навеки.

– Жизнь как трава! – прошептал Александр, пораженный бедствием. – Жизнь как трава. Все выгорит, все черно, но потом – дождь, и уже зеленеет.

А у Карамзина за язвою – пожар, уже на следующий год. Всесвятский, ибо первой загорелась церковь Всех Святых. Пожар случился в бурю, буря обернулась огневой бурей. Беда, но к добру. Юный князь Дмитрий, ему было семнадцать, начал строить каменный Кремль.

Растрогали Александра краткие строки о поездке Дмитрия в Орду, где вся власть была у грозного Мамая.

Ехать в логово зверя было смертельно опасно, Москва не раз и не два выказывала неповиновение золотоордынцам. В природе творилось недоброе. На солнце появились черные пятна, будто в него вбили гвозди. Страшная засуха породила туманы – в двух саженях нельзя было разглядеть лица человека, птицы не летали, ходили по земле. Два месяца стояла сия тьма на Русской земле, покуда князь Дмитрий не воротился в Москву с радостью: темник Мамай обласкал князя-юношу.

Чтение началось еще при свете дня, потом пришлось свечи зажечь. Александр слушал с таким напряжением, что на висках его проступила синева жилок.

– Ах, нет у меня Сергия! – воскликнул он, откидываясь на спинку кресла.

Карамзин отложил рукопись, давая себе передышку. Спросил:

– Положение столь сурово?

– В Марселе стоимость хлеба с пятнадцати сантимов взвинчена до восьмидесяти. Десять тысяч семейств подали прошение о вспомоществовании, и правительство для голодающих выделило как раз десять тысяч франков. По франку – на семейство! Имущих обязали выдавать несостоятельным по фунту на день… Увы! Нынешняя Франция все проблемы решает войной. – Александр встал, прошел к столу, положил руку на листы. – Ничто не забывается… А скажите, Карамзин, о пьянстве летописи поминают? О русском пьянстве?

– Как о всенародном пороке? Нет, государь… В поздние времена, в хмельничину, малороссы проклинали иудеев-корчмарей. Корчмари спаивали народ…

– Я помню, какое пьянство развилось в царствие моей великой бабки… Отец стремился покончить со злом разом. Не помните дела о трактире, куда гвардейцы хаживали?

– Нет, государь.

– Мой батюшка, царствие ему небесное, вина не пил, пьяных на дух не терпел, узнаёт, что молодые унтер-офицеры пропиваются в трактире до разорения. Вот и явился. Все в ужасе, но Павел Петрович сказал гулякам без гнева: праздное время препровождать можно полезнейше. И трактирщика не пугал, спросил, какие вина имеет, за сколько продает. Цены были безбожные, и государь послал к этому трактирщику своих людей. Все вино они купили у него, но бутылки тотчас расколотили и предъявили указ об уничтожении сего трактира за бессовестное ограбление государевых гвардейцев. Тоже ведь история.

– История, – согласился Карамзин.

– Это нам передых от российских бед. Читайте же дальше.

Николай Михайлович пожалел, что о Куликовской победе у него написано так коротко. Ему было больно, когда пошли страницы о еще одном сожжении Москвы, о Тохтамыше… Будто это он, Карамзин, взялся огорчать венценосного слушателя. Наконец была прочитана последняя строка.

Александр молчал. Долгим взглядом посмотрел на Карамзина.

– Князь Дмитрий собирал дружины князей для решительного сражения. У нас расквартировано по стране не менее двухсот двадцати пяти тысяч. Для противостояния нам надобно по крайней мере еще сто тысяч. Наполеон двинет на нас всю Европу. – Лицо у государя стало серым. – Вот оно, самодержавие, Николай Михайлович. Царь за мир в ответе и за войну. Перед Дмитрием стоял вопрос: быть ли России, а ныне – все то же.

– Самодержавие – власть нравственная. Сила державы в нравственности.

У государя поднялись брови, положил руку на Георгиевский крестик.

– Сколь ни велика сила нашествия, она рассеется, ибо Господь – на стороне Правды, и Сам – Правда Высшая.

– Ах, Карамзин! Наполеон одержал столько побед, что генералы, даже весьма искусные, совершают, встречаясь с ним на поле, ошибки невообразимые. Военная слава – магия.

– А мы – святая Русь!

– Спасибо, Карамзин. – Александр открыл ящик бюро, достал рукопись. Николай Михайлович увидел, что это его трактат «О древней и новой России». – Екатерина Павловна самого высокого мнения о вашей любви к государю, к Отечеству. Спасибо за чтение, за беседу. Это я прочитаю нынче и, надеюсь, с большою для себя пользою.

«О древней и новой России»

Полночь, но заснуть невозможно. У Николая Михайловича был с собою один из списков трактата. Сидел у свечи, вчитывался в строки, кои в сию минуту, возможно, прочитывал император.

«В XI веке Государство Российское могло, как бодрый, пылкий юноша, обещать себе долголетие и славную деятельность. Монархи его в твердой руке своей держали судьбы миллионов, озаренные блеском побед, окруженные воинственною благородною дружиной (это ведь и о нынешнем дне!), – казались народу полубогами…»

Карамзин не царедворец, тем дороже искреннее восхищение государем. Александр, конечно, привык к восторгу подданных, но жажда восхищать собою утоления не знает.

Кольнуло сказанное о княжеской междоусобице: «…и Россия в течение двух веков терзала собственные недра, пила слезы и кровь собственную… Народ утратил почтение к князьям». Как такое может понравиться? Но ведь правда! С удовольствием прочитал им самим написанное о самодержавии: «Сие великое творение Князей Московских было произведено не личным их геройством, ибо, кроме Донского, никто из них не славился оным, но единственно умною политическою системою, согласно с обстоятельствами времени. Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спасалась мудрым Самодержавием».

И – как в пропасть. «Политическая система Государей Московских заслуживала удивление своею мудростию: они воевали только по необходимости, всегда готовые к миру; уклоняясь от всякого участия в делах Европы, более приятного для суетности Монархов, нежели полезного для Государства».

Это не камешек, это каменные глыбы, летящие со скалы на головы Александра, Павла и самого Петра Великого!

О Петре сказано невоздержанно. «Ограничил свое преобразование дворянством. Дотоле, от сохи до престола, россияне сходствовали между собою некоторыми общими признаками наружности и в обыкновениях, – со времен Петровых высшие степени отделились от нижних: русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний». Карамзин вздохнул, оправил пальцами свечу. Петр II полунемец, Елизавета полунемка, Петр III полунемец, Екатерина немка, в Павле русской крови – четверть, в АлексАндре – одна восьмая…

Каково ему будет читать хотя бы это: «Петр уничтожил достоинство бояр: ему надобны были министры, канцлеры, президенты! Вместо древней славной Думы явился Сенат, вместо приказов – коллегии, вместо дьяков – секретари… Та же бессмысленная для россиян перемена в воинском чиноначалии: генералы, капитаны, лейтенанты изгнали из нашей рати воевод, сотников, пятидесятников… Честью и достоинством россиян сделалось подражание».

А дальше – хлеще. «Ужасы самовластия… Со времен Петровых упало духовенство России. Первосвятители наши уже только были угодниками царей… Церковь подчиняется мирской власти и теряет свой характер священный…»

А сказанное о гордом Петербурге: «Мысль утвердить там пребывание государей была, есть и будет вредною».

А о бабке? «Любострастный двор»… «Двор забыл язык русский…» Или это: «Хваля усердно Екатерину за превосходные качества души, невольно вспоминаем ее слабости и краснеем за человечество».

Холодел, перечитывая написанное о Павле: «Россияне смотрели на сего монарха, как на грозный метеор, считая минуты и с нетерпением ожидая последней… Зло вредного царствования пресечено способом вредным…»

И наконец о самом АлексАндре: «Едва ли кто-нибудь из государей превосходил Александра в любви, в ревности к общему благу; едва ли кто-нибудь столь мало ослеплялся блеском венца и столь умел быть человеком на троне, как он! – Прекрасно, но точка-то не поставлена. – Россия наполнена недовольными: жалуются в палатах и в хижинах, не имеют ни доверенности, ни усердия к правлению, строго осуждают его цели и меры!»

Николай Михайлович откладывал трактат, вставал, ходил по комнате, смотрел на икону и не осенял себя крестным знамением: пусть будет так, как будет.

Вполне расстроенный, ткнул пальцем в рукопись наугад, прочитал: «Россия же существует около 1000 лет и не в образе дикой Орды, но в виде государства великого, а нам все твердят о новых образованиях, о новых уставах, как будто бы мы недавно вышли из темных лесов американских!..»

Ничего себе. А это, это! «Новости ведут к новостям и благоприятствуют необузданностям произвола».

Осмеяна милиция, придуманная Александром. Народом осмеяна, но сказал-то об этом Карамзин.

А разве не насмешка над царствованием пассаж о том, что в Москве с величайшим трудом можно найти учителя русского языка, что в государстве не сыщешь ста человек, знающих русское правописание!

Захотелось пить. Не пошел за водою.

Разве это не тычок государя носом в постыдное рабство: «Слыхали мы о дворянах-извергах, которые торговали людьми бесчеловечно: купив деревню, выбирали крестьян, годных в солдаты, и продавали их в рознь… Надлежало бы грозным Указом запретить сей промысел и сказать, что имение дворян, столь недостойных, будет отдаваемо в опеку… Вместо сего запрещают продажу и куплю рекрут».

И вот еще. «Занимайте, но не утомляйте воинов игрушками, или вахтпарадами… Герои вахтпарада оказываются трусами на поле битвы». Александр души не чает в вахтпарадах. И на труса прямо указано – на любимца Аракчеева. Сей генерал, как война, сидит дома. В обморок падает от грома пушек, стреляющих в его сторону. Это будучи-то великим знатоком артиллерии…

Дочитывать сил не осталось. Лег и заснул тотчас.

Пробудился перед самым отъездом Александра. Вышел провожать.

Александр, прослезясь, расцеловал Екатерину Павловну, обнял принца Георга… Карамзину кивнул, глядя поверх…

Когда императорский поезд умчался, Екатерина Павловна подошла к Николаю Михайловичу, взяла под руку.

– Это естественно. Вы сказали правду… Но я за вас не беспокоюсь. Мой брат – незлопамятен. Жалко, что он не взял рукопись с собою.

Карусель

Москва веселилась, как перед концом света. Против Нескучного сада, подгоняя строителей, возвели карусель: огромный амфитеатр с ложами на пять тысяч мест для дворян и тридцать тысяч стоячих – купцам, мещанам и прочему народу. Аренища – в триста пятьдесят саженей!

Французская карусель для французской кадрили. Слава богу, кадрильщики свои.

Московскую потеху затеяли генерал от кавалерии граф Степан Степанович Апраксин, главнокомандующий Москвы генерал-фельдмаршал Иван Васильевич Гудович да Московский гражданский губернатор Николай Васильевич Обресков. Однако ж душой сего дивного воспоминания о рыцарских временах была супруга Апраксина, статс-дама, графиня Екатерина Владимировна, урожденная Голицына. Ее матушка на первой русской карусели, устроенной в Петербурге императрицей Екатериной сорок пять лет тому назад, получила среди дам-наездниц Первый Приз, обойдя Бутурлину и Лопухину.

Деньги на карусель собирали по подписке. Щедрее всех были графиня Орлова-Чесменская и сама Екатерина Владимировна. Не поскупились князь Долгоруков, сенатор поэт Нелединский-Мелецкий, генерал-майор Бахметьев, камер-юнкер Вяземский и, разумеется, великий любитель пожертвовать Петр Григорьевич Демидов.

Все московское рыцарство готовило костюмы, доспехи, лошадей. Распределялись почетные места карусели. Апраксин, участник славных Потемкинских походов, удостоился чести быть главным берейтором, Гудович – главным судьей, судьями – посланник в Париже князь Барятинский, губернатор Обресков, герой Аустерлица генерал Уваров. Главным церемониймейстером объявили князя Хованского, главным герольдом графа Илью Андреевича Толстого, знаменитого московского мота – рубашки и белье отправлял на стирку в Голландию!

Братья Перовские Лев и Василий, жившие в московском доме хозяевами, помчались в Горенки на конюшни благодетеля.

Постояли возле валашских жеребцов – масть чистое золото.

Постояли перед вороными скакунами, вывезенными из Польши, перед арабскими красавцами, а подошли к туркменским ахалтекинцам.

Василий сказал:

– Выбор сделан.

Лев глянул на брата, но согласился.

Спохватились на другой день, на тренировке. Кадриль – это четыре лошади в масть. Берейторы не могли места братьям найти. Кадрили составлялись из вороных, карих, караковых, буланых, изабеловых, калюных, чалых, из арабских белых, из мухортовых…

У Алексея Кирилловича Разумовского тяга к необыкновенному – кровная, и у сыновей тоже. Их скакунов фарфоровой масти в мышастых яблоках поставить было не с кем. Слава богу, догадались взять такую же запасную. Мишель Муравьев согласился пересесть со своей серой в горчице, в мелких крапинах – признаке старости лошадиной. Четвертым стал Петр Валуев. Его серая в крап тоже оказалась одинокой. Знаменитый на всю Москву берейтор Шульц махнул рукой и поставил серую с фарфоровыми.

Распорядители карусели Всеволод Андреевич Всеволожский и Алексей Михайлович Пушкин придумали четыре колонны: военную, галльскую, венгерскую и рыцарскую русскую. Перовских определили в русскую.

Первое представление назначили на 20 июня, второе на 25-е.

У Василия в канун решающего дня все валилось из рук, не завтракал, не обедал. Зато накинулся на еду в ужин, лег спать с полным животом. Покрутился в постели с минуту-другую, страшась бессонницы, и очнулся утром.

Вот тут-то и началось.

Ему что-то говорили, он одевался, стоял перед зеркалом, ласкал лошадь, ехал по городу, даже о чем-то говорил со Львом, с Мишелем Муравьевым – и все это как во сне.

Очнулся на арене, когда пришла очередь скакать и поражать мишени.

В центре арены была устроена картонная карусель с фигурами «врагов» и диких зверей. Василий поразил пулей мчащегося по кругу волка, проткнул саблей дикаря с томагавком, и теперь оставалось попасть копьем в кольцо. Копье тяжеленное, кольцо висит высоко. И Василий схитрил. Встал ногами на круп коня и не промахнулся. Со стоячих мест неслось веселое: «Ахти!» Дамы смеялись и аплодировали, но как шаловливому ребенку.

Василий чуть было не ускакал прочь, но берейтор Шульц не дал ему разрушить кадриль. Все четверо – Лев, Мишель, Петр и он, Василий, подъехали к трибуне и стали перед судьями, ценившими красоту лошадей, костюмов, посадку и, разумеется, набранные очки в состязаниях.

Впрочем, под забралом можно было бы и не беспокоиться. И, однако ж, когда тебе наградой смех…

Ужасно, но Василия позвали к самой Апраксиной. Забрало пришлось поднять.

– Да вы же мальчик! – ахнула графиня радостно.

– Я – дворянин! – краснея, выкрикнул Василий.

– Имя-то ваше извольте назвать!

– Василий Перовский.

Апраксина сдвинула брови, не умея сразу сообразить, кто же это такие – Перовские, и у нее вырвалось простодушно:

– А-а! Сынок Алексея Кирилловича?! Примите от московских дам! – И, расцветая, подала розу из Горенских зимних садов, серебряные шпоры и золотой образок Георгия Победоносца. – Вы словно казак Илья Муромец, только юный.

Нечаянное «А-а!» укололо больно, но «Илья Муромец» утешил, да еще шпоры, да еще Святой Георгий.

Призов от дам удостоилось несколько человек, а главный приз от судей достался камер-юнкеру Александру Апраксину.

Вечером того же дня в танцевальном клубе Василий гремел обновою в мазурке столь беззаветно, что дамы из соседних пар на него поглядывали. Увы! Перетанцевать двух Петек – Чаадаева и Валуева – было немыслимо.

Чаадаев был в сером, кроме ослепительно белой сорочки и черного галстука. На совершенное смотреть страшновато, но Чаадаев двигался так непринужденно, так по-домашнему, только вот дом, из которого явился, не иначе как замок на неприступной скале суровой Шотландии.

Валуев – иное. В его лице, в его танце – продуманное, приготовленное заранее было бы оскорблением его азарту и вдохновению.

Роговая музыка

Вечером другого дня братья Перовские снова были в большом зале Клуба танцев.

В зал внесли кресла, и вчерашние танцоры превратились в слушателей. Хор и оркестр из двухсот рогов исполняли ораторию русского композитора Дегтярева «Минин и Пожарский, или Освобождение Москвы».

– Дегтярев превзошел самого Гайдна! – объявил в антракте Чаадаев. Разумеется, Петр Чаадаев. Его брат Михаил, как всегда, помалкивал, слегка опустив голову и улыбаясь чуть виновато, но взглядывал на старшего с обожанием. – Однако ж все это скорее кантата. Но каковы басовые рокоты рогов под птичьи голоса хора! Великолепие! А ведь Степан Аникеевич – бывший крепостной графа Шереметева. Крестьянином восхищаемся.

– Талантом! – сказал Лев.

И оба поджали губы.

Во втором и в третьем отделениях оркестр исполнил множество небольших пиес. Что ни номер – чудо и восторг!

Каждый рог – одна нота, рога от двух метров с четвертью до девяти сантиметров.

Какое там орган! Это был глас Вселенной! Глас бездны океана, но и тростинки. Только тростинки с душой.

Ликование звуков, безудержных, безумных, сменялось вибрирующим, мягким шепотом, в коем угадывалась материнская ласка, что-то колыбельное, забытое…

Музыканты вставляли рога в деревянный ящик, и начинался приглушенный сказ о неких древностях, о тайне, постигнуть которую невозможно, а вот сердцем объять и постижимо, и просто.

Дамы прикладывали к глазам платочки, мужчины смахивали нечто невидимое с усов.

Домой братья Перовские ехали молча. Все еще очарованные, кинулись на диваны в диванной, и Лев сказал:

– Истинно русская музыка.

– Почему же русская? – возразил Василий. – Играли того же Гайдна.

– Я имею в виду сам оркестр… Роговая музыка в России изобретена. Наш двоюродный дедушка Алексей Григорьевич к этому делу тоже руку приложил, вернее сказать – душу.

– Надо спросить Диафанта!

Диафант приехал из Почепа устраивать сад на другом берегу Яузы.

Братья приказали подать кофе с ликером для себя, а старику кофе и любимой его вишневки.

Диафант смотрел на Льва, на Василия с нежностью: давно ли были отроки? Лев так уж совсем молодец, Василий, хоть с пушком вместо усов, но ведь университет закончил! Через три дня оба отправляются в Петербург, в службу.

– Откуда взялась роговая музыка? – пустился в воспоминания почитатель старых времен. – Сие – порождение страсти, и отнюдь не к музам. Обер-егермейстер Семен Кириллович Нарышкин был великий охотник до псовой потехи. А где гончие, там и охотничьи рога. Императрица Елизавета Петровна на какой-то охоте от рева рогов ушко пальчиком прикрыла. Граф Алексей Григорьевич приметил конфуз и строго поглядел на Семена Кирилловича. А тот ведь преотлично знал: граф и отдубасить может под пьяную руку. Вот и приказал охотникам согласовать все роги ловчей братии в стройность.

Иные рога вовсе побросали, а у которых в звуке приятность, сложили в аккорды. Один рог хоть и хорош, но один. Соединили в терцу, в квинту, в октаву. В те поры как раз в оркестре государыни камер-музыкантом служил богемских земель человек Иван Антоныч Мареш. А смотрителем оркестра был Семен Кириллович, он-то и задал Марешу задачу: нельзя ли, де, рогами аккомпанировать?

Среди валторнистов равных Марешу, по крайней мере в Петербурге, не было. Он-то и устроил оркестр в две полные октавы из дюжины валторн, двух труб и двух почтовых рожков.

– Так ведь не охотничьих рогов, из валторн? – приметил Василий.

– Лиха беда начало, дружочек. К рогам Иван Антоныч в те поры доверия пока что не имел, но все же пробовал, как их согласовать, чтоб приятность звука была. И вот однажды собрались к Семену Кирилловичу гости, и кто-то посмеялся над Марешем. Дескать, слух по Петербургу идет, будто камер-музыкант Ее Императорского Величества выдумывает музыку для зверей. Так ли сие или обычное пустобрешество?

Господин Мареш обиделся, но отвечал с приличною для высокого собрания вежливостью: «А что вы скажете, – уж не помню, к кому обращался, к сиятельству ли, к светлости, – что вы скажете, – говорит, – ежели музыка сия не имеет нимало такой грубости, какую вы себе воображаете?»

Семена-то Кирилловича насмешка тоже задела за живое, кивнул Марешу: «Пригласи своих!» «Звериная» музыка зело всех утешила, но сам Нарышкин остался недоволен: «У валторн твоих, Иван Антоныч, звук для сердца приятный, но для уха слабоват». Вот тогда Мареш и заменил валторны на рога. Сия история случилась в десятый год царствия Елизаветы Петровны, стало быть, в лето 1751-е. Потеха поначалу прижилась в доме самого Нарышкина, но государыне очень даже нравилась музыка Мареша. И года эдак через три-четыре императрица, будучи в Москве, устроила большую охоту в Измайлове. Тогда и услышала старая столица, каковы рога, сколько в них мощи и сколько сердца… Между прочим, ради этих самых рогов Семен Кириллович получил гофмаршала, а Мареша государыня повеличала капельмейстером. В екатерининскую уже пору на Масленице Дианина гора была устроена. Потеха потех. При матушке государыне всякое дело вершилось с тройным старанием. На той Дианиной горе рога-то и свершили чудо сие. Музыка живая. У рогов дисканты, альты, тенора, басы, а контрбасам на похвалу слов у самого Державина не хватит.

Опасный сосед

Накануне отъезда в Петербург вернулся из инспекции Московской губернии старший брат Алексей. Пропустил триумф Василия!

Отправились в оперу. Давали «Лесту, или Днепровскую русалку». Три части либретто были написаны Краснопольским, четвертая Шаховским, музыку сочинили Кауэр, Давыдов, Кавос, но популярнее сей оперы, пожалуй что, и не было в те поры.

– «Приди в чертог ко мне златой», – пели в Москве и в Петербурге, а на молодецких пирушках с дамами кто-нибудь обязательно горланил куплет:

«Мужчины на свете, / Как мухи, к нам льнут. / Имея в предмете, / Чтоб нас обмануть».

В антрактах театралы говорили о предстоящих дебютах двух юных драматических актрис, Пановой и Борисовой. Судили-рядили о Болиной. Перл петербургской сцены, красавица с дивным голосом, к негодованию управляющего императорскими театрами Нарышкина, к неодобрению царя, скоропалительно венчалась с Марковым.

Марков, имевший сорок тысяч годового дохода, предлагал дирекции откуп, но актрисы императорских театров подписывали договор на десять лет, обязуясь не оставлять службы. Маркова посадили на гауптвахту, тем дело и кончилось.

В буфете у чайного стола Алексей Алексеевич увидел Жуковского. Братья подошли поздороваться. Жуковский был печален и рассеян.

– После представления мы приглашены к Пушкину, вы будете? – спросил Алексей Алексеевич.

– Слышал, слышал! Василий Львович поэму сочинил, но у меня – траур: умерла моя… – Жуковский несколько смешался, – бабушка… Мария Григорьевна, царство ей небесное.

Когда братья заняли свои места в зале, Алексей шепнул братьям о Жуковском:

– Бесконечно талантливый человек, но, Господи, какой же невезучий! Мне Воейков говорил: влюблен в племянницу, причем сестра Василия Андреевича сводная – у них разные матери. Увы! Эта самая сестра не позволяет не токмо сделать предложение, но даже высказать чувство, ибо как ни крути – родная кровь.

Лев усмехнулся:

– Был бы Жуковский Разумовским, Потемкиным, Шереметевым – никакой бы трагедии. Кто он, наш знаменитый пиит? Нищий сукин сын.

Не досидев последнего акта, братья уехали на Басманную.

У Василия Львовича народа было уже обильно. Иных Алексей называл братьям:

– Князь Шаликов, Глинка, Нелединский-Мелецкий.

Оказывается, ждали Вяземского.

Петр Андреевич наконец приехал, и тотчас Василий Львович приказал садиться и объявил:

– «Опасный сосед». Поэма.

С кудрями, начесанными на лысину, утопая подбородком в пене жабо, Пушкин был строг, даже с некоторою сухостью во взорах.

– Должно быть, разнесешь сейчас в пух и прах! И, должно быть, «беседников»! – предсказал Шаликов. – Ну, не томи. Заждались твоей поэмы.

Василий Львович, взявши со стола хрустальный стакан, отпил глоток, оправил ладонью локон надо лбом и просиял:

Ох! дайте отдохнуть и с силами собраться!

Все так и покатились со смеху.

Что прибыли, друзья, пред вами запираться? —

продолжал пиит.

Я все перескажу: Буянов, мой сосед,

Имение проживший в восемь лет

С цыганами, с блядьми, в трактирах с плясунами,

Пришел ко мне вчера с небритыми усами,

Растрепанный, в пуху, в картузе с козырьком,

Пришел, – и понесло повсюду кабаком.

Слушатели настраивались на игривое, и получили жданное.

«Сосед, – он мне сказал, – что делаешь ты дома?

Я славных рысаков подтибрил у Пахома;

На Масленой тебя я лихо прокачу».

Потом, с улыбкою ударив по плечу,

«Мой друг, – прибавил он, – послушай, есть находка,

Не девка – золото; из всей Москвы красотка.

Шестнадцать только лет, бровь черная дугой,

И в ремесло пошла лишь нынешней зимой…»

Поэма о веселом доме, да с дракою, оказалась легкой, жизненной, но Шаликов угадал: Шишкову, Ширинскому-Шихматову, Шаховскому досталось на орехи.

Две гостьи дюжие смеялись, рассуждали,

И Стерна Нового как диво величали.

Прямой талант везде защитников найдет!

«Новый Стерн» – комедия Шаховского, главного неприятеля Карамзина и московских сочинителей.

– «Прямой талант везде защитников найдет!» – закричал солидный Нелединский-Мелецкий, и назавтра вся Москва повторяла, похохатывая: «Прямой талант везде защитников найдет!» Ай да Пушкин!

Определение судьбы

Не хотелось братьям Перовским покидать Москву в такие счастливые дни. Они тряслись в возке, а Москва обмирала, потрясенная богатством и великолепием очередной карусели. Карусель 25 июня 1811 года оказалась последней в России.

Уже в Петербурге братьям стало известно: золотой медали во второй карусели удостоился еще один граф Апраксин, среди победителей называли князя Волконского, Шепелева, молодого Демидова. Главный Приз от дам – красный шарф, по которому вышито «Отважность в юности – залог доблести зрелых лет» достался Александру Всеволодовичу Всеволожскому.

В Петербурге жизнь, такая размеренная в старой столице, ухнула в водопад, понесла.

Уже на другой день по приезде братья представлялись генерал-лейтенанту князю Петру Михайловичу Волконскому, управляющему квартирмейстерской частью Свиты Его Императорского Величества. Столь большой начальник принял Перовских ласково.

– Я рад вашему выбору, – сказал генерал, улыбнувшись отдельно Льву и Василию. – Квартирмейстерская служба, особенно в юные годы, – это верный способ развить все даровитое, что есть в человеке. Колонновожатые – мозг армии. Вы, я знаю, ученики Николая Николаевича Муравьева, и у меня нет беспокойства за экзамен. С богом, господа!

Экзамен держали в тот же день, а уже на следующий были у портного. Им полагалась форма рядовых гвардейской артиллерии без петлиц. Мундир и панталоны темно-зеленые, черные погоны с красной опушкой, краги с золотистыми пуговицами. Кивер пешей артиллерии, орла заменяла гренада о трех огнях. Серые шинели, драгунские чепраки на лошадь, тоже темно-зеленые, с черной плисовой обкладкой и красной выпушкой.

В мундирах представились матушке и сестрам, а потом их пожелал видеть благодетель.

Граф прибаливал, но скорее всего ему не понравилось, как говорил с ним, обсуждая программу будущего лицея, статс-секретарь императора Михаил Михайлович Сперанский. Разногласий по делу у них, масонов, не было. Граф оскорбился требовательными нотками в голосе всемогущего чиновника: Сперанский год тому назад добился создания Государственного Совета. Царь царствовал его умом.

Сыновья стояли перед Алексеем Кирилловичем, а тот, просияв – такие красавцы! – нарочито поскучнел, пожевал губами и наконец сказал голосом ворчливым и почти раздраженно:

– Велика радость быть рядовыми в двадцать-то лет!

– Колонновожатые – мозг армии! – по-солдатски грянул Василий, и граф, медленно подняв руку, прикрыл ухо.

– В русской армии мозги к эполетам не приложимы. Впрочем, и в других армиях – то же самое, разве что у Наполеона иначе. А ваш-то старший братец – туда же! Умом своим собирается облагодетельствовать вооруженные силы, не сообразив, что командиры вооруженных сил – выученики Аракчеева… – Махнул ручкою: – Переоблачайтесь, и к столу.

Стол, однако, был праздничный, и Алексей Кириллович позабыл о своей хАндре. Разговор зашел о московской карусели. Рассказывать взялся Лев, говорил волнуясь, но подробно.

– Наши туркменские кони, я в этом убежден, стали украшением кадрили! А Василий своей казацкой сноровкой привел в восторг всех дам Москвы.

– Призы, говорите, вручала Апраксина, Екатерина Владимировна? Супруга Степана Степановича? Грехи тяжкие! Генералы, губернаторы, а как дети. В победителях те же Апраксины, те же Демидовы. Кто много заплатил, тот и получил. – Граф прикрыл глаза. – Какая потрясающая воображение карусель была в лето 1766-е! Четыре колонны: славянская, индийская, римская, турецкая. Ваша-то, московская, разве что изощреннее. А тогда: турки – в чалмах, в красном, римляне – короткие золоченые доспехи, орлы, шлемы, славяне – в кольчугах, индийцы – пестрота и россыпи драгоценных каменьев. Славянская и Римская кадрили двигались от Летнего сада по Миллионной, а сам амфитеатр был против Зимнего дворца. Индийская и Турецкая строились на Малой Морской и вступали на площадь через ворота Старого Зимнего дворца. Римской, помню, командовал Алексей Орлов, Турецкой – Григорий. А начинал действие фельдмаршал Миних. Так вот, первый приз достался унтер-штальмейстеру Ребиндеру – не Орловым, слава богу! – второй – князю Шаховскому, третий – графу Штейнбоку, а среди дам огненною кометою пронеслась графиня Чернышёва, урожденная Голицына. В честь той великой карусели – я не преувеличиваю – медали отлили из чистого золота. На одной стороне императрица Екатерина Алексеевна, на другой – орел с венком… У меня медаль сия есть, ибо имел счастье быть в кадрили, ведомой самим Григорием Григорьевичем… В Горенках, должно быть, медаль… И выходит, я, стать, участник первой карусели, а вы – последней.

– Ваше сиятельство, почему же последней?! – удивился Лев.

– Господи, пронеси! Не пророчествую, но боюсь. Боюсь! Через месяц ли, через год – такая пойдет карусель, что не очутиться бы всем нам за горами Уральскими… Из Парижа пришло сообщение: на приеме в Тюильри Наполеон изволил два часа кричать на князя Куракина, будто перед ним нашкодивший мальчишка. А какими глупыми словами бросался: «У меня восемьсот тысяч солдат! Будь вы на высотах Монмартра со своей дикарской армией, я не уступлю вам ни пяди варшавской земли!.. Вы – подобие зайца, получившего заряд дроби в голову. Крутится на одном месте и не знает, куда ему бежать!.. Где ваши союзники? Где они? Против вас целый континент!» И это истинная правда: Европа под пятой у Наполеона… Что же до Англии, государь посылал в Лондон Казимира Любомирского добиться если не союза, так финансовой помощи. Отказ! Секретные переговоры со Швецией и Австрией столь же безрезультатны. Так что ваша учеба по квартирмейстерской части у Петра Михайловича Волконского пришлась ко времени, но лучше бы вам служить при какой-либо канцелярии во глубине России, как служит у Обрескова в Москве брат ваш Алексей… Кто его друзья-то? Кто голову ему дурит?! В армию рвется. Он, видите ли, – сын Отечества… – Поглядел на Василия, хмыкнул. – Ну ладно, у вас-то кто в товарищах?

– Иван Деллинсгаузен, Иван Рамбург, братья князья Голицыны, Александр и Михаил, граф Владимир Апраксин, – перечислял Лев.

– Апраксин? А по отчеству?

– Владимир Степанович.

– Сын Степана Степановича?.. Ну, хоть трое русских.

– Есть и другие! – встрял в разговор Василий. – Граф Александр Строганов, Василий Цветков. Он старший у нас. Ему двадцать шесть лет. Глазов, наши московские – братья Муравьевы, еще Артамон Муравьев.

– Зинковский Алексей, – подхватил Лев. – Правда, и немцы: Дитмарх, два брата Мейендорфы, Фаленберг, два брата Даненнберги…

– Николай Дурново! – вспомнил Василий.

– Ну, Дурново, слава богу, русские! – улыбнулся благодетель. – Дед вашего товарища – генерал-аншеф, отец гофмаршал, а прапрадедушка у царя Алексея Михайловича Оружейной палатой заведовал… Вас благословлю, а братец ваш – от добра ищет приключения на свою голову… – И снова помрачнел.

Учения в школе колонновожатых начались с шагистики, но Василий был в восторге.

– Наконец-то наша жизнь обрела смысл!

– Тянуть носок и печатать шаг?! – Лев смотрел на брата, как на маленького.

– А я тебе скажу – наша жизнь только теперь и начинается!

Аракчеевщина

Учеба день ото дня становилась интереснее. Все получили задание сделать модели: кому устья реки, кому острова, горы…

Братьям Перовским на двоих предложено было вылепить в масштабе Уральский хребет.

Учили читать и составлять карты. Показали, как обращаться с новейшим геодезическим инструментом Рейсига. Инструмент удивительный: определяет расстояние без измерения, но очень капризный. При ветре отказывает настройка.

Вскоре юнкеров отправили в Гатчину. Знакомились с артиллерией, приобретали навыки наводки, стрельбы и, разумеется, постигали тонкости вахтпарада.

Вдруг с инспекцией прибыл Председатель Департамента военных дел Государственного совета, генерал от артиллерии граф Алексей Андреевич Аракчеев.

Их подняли на заре. Сначала амуницию каждого дотошно осмотрели унтер-офицеры, потом командиры: поручик Згуромали, капитан Тарасов, подполковник Чуйкевич. Наконец повели на плац.

У Василия Перовского сердце рвалось из груди, когда он, шагая в строю, в шеренге первый с левого фланга, увидел великих князей Николая и Михаила, Аракчеева, своих больших командиров – управляющего квартирмейстерской частью князя Петра Михайловича Волконского, начальника чертежного топографического отдела подполковника Платона Ивановича Пенского, подполковников Эйхена, Толя, Черкасова.

Шагал юнкер Перовский с такою страстью, что ему казалось, земля искрит под сапогом. И вдруг Аракчеев сделал несколько быстрых шагов к строю и, примерившись, ударил тростью по носку левой ноги Василия и пошел рядом, и, поотстав, отвесил короткий злой удар по коленке Михаила Муравьева. Отбежал и тотчас снова кинулся к строю, наградив ударом трости Глазова.

«Какой позор!» – Василий чувствовал, что еще немного, и он превратится в пылающий факел. Но надо было шагать, и он шагал, а спустя час слушал Аракчеева. Тот был краток:

– Благодарю! Всех благодарю.

Никаких замечаний от командиров не последовало, но уже на следующий день юнкеров отправили в Петербург. Начались занятия в манеже: посадка, скачки, конкур и фехтование.

О шагистике забыли. Должно быть, нарочито забыли.

Василий был на коне среди первых. Ему высказал похвалу перед строем капитан Тарасов, а подполковник Пенский поставил им с братом высший балл за макет Уральского хребта. И все-таки однажды Василий сказал Льву:

– Буду генералом – дам Аракчееву пощечину и вызову на дуэль.

– Чтоб Аракчеев рисковал своей шкурой?! – изумился Лев. – Он зальет слезами сапоги государю, и государь отправит тебя в Петропавловскую крепость. Пожизненно.

Боль оскорбления затихала – носок-то был и впрямь не в линию! – и тут судьба преподнесла еще одну встречу с Аракчеевым.

На учениях на Черной речке провинились трое солдат. Им назначили каждому по тысяче шпицрутенов. Аракчеев был на тех учениях. Увидевши, что юнкера колонновожатые не участвуют в наказании, пришел в ярость и приказал командирам-квартирмейстерам поставить юнкеров в общий строй, а строю объявил: за недобросовестный удар жалельщик получит триста палок.

И братья Перовские, и товарищи их били со всего маха длинными прутьями виновных неизвестно в чем.

– Теперь мы с Аракчеевым – единое целое, – сказал брату Лев.

– Как только получу первый офицерский чин, подам в отставку, – утешил самого себя Василий.

Островная республика

Тайна в юности драгоценнее самой любви. Даже ответной любви. Тайна – осязаемое торжество Духа. Прикосновение к сокровенному в жизни человечества, пусть только в стремлениях, а все-таки участие в божественном сотворчестве. Тайна предполагает доброе начало. У зла и дьяволиады, у всяческого разбоя и козней, даже планетарного размаха – в основе не тайна, но сокрытие, добровольное рабство сатане за корысть.

Юнкера петербургского училища колонновожатых, очарованные своим замечательным военным будущим – быть мозгом армии – пылали патриотизмом.

Учиться на колонновожатых для братьев Перовских было все равно что исполнение самого несбыточного желания. Генеральный штаб именовался свитой Его Величества. Генерал-квартирмейстер князь Петр Михайлович Волковский был в адъютантах Александра, когда тот именовался великим князем, теперь его воинское звание – генерал-адъютант. Князю тридцать пять лет, он на год старше Его Величества, и Александр доверил ему святая святых империи – генеральный штаб.

Будучи человеком новых воззрений, как и сам государь, Волконский реформировал штабную работу, искал и находил генеральные цели, пригодные для России, достойные России.

Когда у подчиненных даже начальники люди творческие, то готовящим себя к службе учеба – состояние вдохновенности, а вдохновение, коли его не взнуздывать, стремится к воспарениям.

Однажды, августовским днем, к Перовским подошел их товарищ по занятиям в Москве и здесь, в школе колонновожатых, Николай Муравьев.

– Нас замечательно готовят к службе, но для офицеров, тем более отвечающих за судьбу вооруженных сил, полезно знать об идеалах, кои внедряются в жизнь силою мысли. Мы собираемся прочесть и обсудить «Общественный договор» Руссо. Теперь мы ищем, у кого собраться всего удобнее для сохранения тайны.

– Можно у нас. – Лев посмотрел на брата.

– У нас будет удобно, – согласился Василий. – Во флигеле, где мы обитаем, даже слуги с уборкою бывают редко.

Собрались уже на следующий день узким кругом своих: затеявший все дело Николай Муравьев, дальние его родственники Артамон и Александр Муравьевы, еще один Муравьев – Никита, два брата Перовские, Лев и Василий, – все из школы колонновожатых.

Читали по-французски знаменитую работу Руссо «Об общественном договоре», а на случай какой-либо тревоги держали на столе открытым «Трактат о больших военных операциях» генерала Жомини.

На следующих читках начали знакомиться с книгою аббата Августина Баррюэля «История якобинизма», но восстал Александр Муравьев – идеалы масонства были для него высшим достижением общественной мысли, аббат же на мир смотрел из Ватиканского окна.

Общество прирастало. К Муравьевым и Перовским присоединился сначала юнкер Конногвардейского полка Николай Сенявин, потом – Матвей Муравьев-Апостол, юнкер Семеновского полка.

Появление в кружке Сенявина было встречено радостно. Все уже пришли к мысли, что идеал государства – свободная республика. Вопрос, где ее устроить. Без свержения правительств, без насилия. Пролитая кровь идеалы перечеркивает.

Счастливая мысль пришла Льву Перовскому: остров Чока! Иначе говоря – Сахалин. От цивилизаций отгорожен морями, океанами. Население имеет самое ничтожное потому пригоден для колонизации людьми, стремящимися к равенству и свободному труду. Прокормиться на Чоке можно рыбой, лесом и даже пашнею в южной части. Островное государство, однако ж, не может обойтись без флота. Вот и карты в руки юнкеру Сенявину. Его прадед – герой Северной войны, пленил три шведских корабля, командовал галерным флотом. Дед – участник Семилетней войны и войны за Крым во времена Екатерины II. Его трудами создавался Черноморский флот.

Батюшка Николая Дмитриевича в царствие Павла взял у французов в Средиземном море остров Святой Мавры с крепостью. Победы адмирала Сенявина над турками в Адриатическом море, в Эгейском, в Дарданелльском проливе покрыли род русских флотоводцев славою немеркнущей.

Итак, создание флота республики Чока возложили на юнкера Николая.

К этому времени трактат Руссо был прочитан, обсужден, пришла пора действовать.

«Собратство единомыслия и радения о благе Отечества» для окончательной организации заседание провело в доме Сенявина.

Первое слово получил Николай Муравьев, ибо он стоял у истоков движения, коему предстоит показать миру путь к общему благосостоянию, к труду свободному, к жизни – в счастье.

Они все были в своих юнкерских мундирах, все серьезны и озабоченно-торжественны.

– Бог дает жизнь, а уж как ее прожить – в нашей воле, – начал свою историческую речь Николай Муравьев. – Быть ли в истории или не быть, потомки решают по деяниям. Вольтер, Дидро, Руссо привили нам вкус к свободе мысли, но мы сами на опыте историческом и на опыте своей жизни пришли к пониманию истины: монархия не может существовать без рабства, а посему наш выбор – республика. Мы не пустые мечтатели, мы понимаем: перевернуть весь мир силами избранных – задача неисполнимая. Так что же, смирение? Принятие неприемлемого? Нет! Отказываясь от революции, мы предлагаем путь всемирных преобразований. А именно: создать на планете государство-пример. Республику, на которую засматривалось бы все человечество. Народы, понявши рано или поздно преимущества республиканского строя, избавят себя от постыдной привязанности к рабству ради благословенной жизни свободных граждан. Такова цель нашего святого собратства.

Сказано замечательно, все невольно поднялись, подходили к Николаю, обнимали.

– К делу, господа! К делу! – Предводитель был суров.

Вторым говорил Сенявин. Он взял ножницы, разрезал ленточку, и перед собратством развернулась карта острова.

– Лев Перовский предложил основать республику на сим острове. Его называют Чока, а также Сахалин. Остров достаточно велик и совершенно замечателен климатическими поясами. Суровый север. Девственные леса. В центре острова равнины, пригодные для пастбищ. Здесь климат более мягкий, сказывается влияние теплых течений океана. На юге – субтропики, господа! Растет бамбук! В растениях – гигантомания. Но самое бесценное в ином. Остров пока еще – белое пятно. Он никому не принадлежит. Сие важно! Важно начать историю не военным захватом, но мирной миграцией единомышленников. – Сенявин провел ладонью по острову, как погладил. – Без армии, однако ж, в современном мире, где торжествуют захватчики, не обойтись. А коли так, предлагаю распределить – нет, господа, не портфели министров – обязанности по занятиям, без коих современная жизнь невозможна.

Николая Муравьева обязали учредить военную дружину для защиты республики извне. Николая Сенявина – создать флот. Артамону Муравьеву поручили изучить медицину.

Артамон согласился:

– Думаю, без высокого уровня медицины в столь суровом краю, как Тихий океан, Дальний Восток, нечего и мечтать о заселении Чока. Я готов возложить на себя заботы Главного лекаря республики.

– А я – столяра! – заявил Муравьев-Апостол. – Чтобы жить, нужно иметь дома. Министров плотников и столяров не бывает, но мы ведь республика народного блага.

– Верно! Верно! – одобрили семеновца жители будущей республики.

Все посмотрели на Перовских.

– Позвольте нам быть гражданами, – сказал Лев. – Я думаю, дел на всех хватит, административных, хозяйственных… Остров, видимо, будет жив рыбной ловлей?

– Продукты моря для островитян имеют первостепенное значение! – согласился Сенявин. – Однако ж, коль возражений против республики Чока не высказано, мы можем утвердить наш план.

– Без обоснования прежде всего философского, не обойтись, – высказал свое мнение Лев Перовский. – Понятное нам может быть подвергнуто скепсису приверженцами и монархии, и революции.

– Необходимо создать миф наподобие мифов Фрэнсиса Бэкона! – воскликнул легкий на слово Артамон Муравьев. – Помните его миф о Пане? У мистиков и Бэкона Пан – образ Вселенной. Рога бога природы касаются неба и олицетворяют высшие категории науки и метафизики. Тело Пана, покрытое волосами, – символ излучения вещей. Бэкон считал, что в природе всякая ее часть испускает лучи. Посох и свирель козлоподобного – олицетворение гармонии и власти… Вы понимаете меня?.. Необходимо создать миф о Сахалине! Пусть не наши усилия – миф вербует сторонников республики.

– Создавая республику, тем более островную, изолированную, надо помнить наставления Томаса Мора, – напомнил Лев Перовский. – Сей великий государственник почитал общественный труд обязательным и желал видеть в нем потребность и даже удовольствие. Но рабство? Как быть с рабством? В «Утопии» Мора в рабы попадали граждане, приговоренные к смертной казни. «Рабы, – писал создатель города Солнца, – закованы в цепи и постоянно пребывают в труде». Я добавлю от себя: в труде низком, отвратительном. Но вот вопрос: а что, если в обществе нашего острова не найдется достаточного числа людей, достойных казни и, стало быть, рабства? Кому чистить нужники?

Молчали.

– В республике рабство невозможно, – сказал Сенявин.

– Но кто будет чистить нужники? – повторил вопрос Муравьев-Апостол.

Заговорили все сразу, а Василия Перовского съедало отчаянье: ни единого вопроса не поставил, ничего не сказал.

«И ведь не знаю, что бы сказать такое!»

Осенило дома: сады! Он, как благодетель, как их дед Кирилла Григорьевич, будет создавать на Чоке сады! При наличии нескольких климатических поясов можно устроить сады, кои изумят человечество, весь мир! Голландцы богатели на тюльпанах. Почему бы не последовать столь замечательному примеру.

Василий ехал на следующее заседание отдельно от брата, обдумывая речь, но когда ему дали слово, только и сказал:

– Я полагаю, на Сахалине можно взрастить сады. Я берусь за устроение садов.

И сел. И ужаснулся: ничего не сказал о возможности садоводством превратить остров в Эльдорадо.

Но все уже занимались делом важнейшим и тайнейшим. Для опознания собрата вводились условные знаки. Их предложил помешанный на масонстве Александр Муравьев.

Нужно было взять правою рукой за шею и топнуть. Подавая товарищу руку для пожатия, выставить средний палец и произнести на ухо пароль. Пароль устанавливали один навсегда: «Чока».

Решено было обустроить комнату заседаний. Как – продумать, а сначала собрать наличность, сколько у кого есть. И тут произошла заминка: денег у юнкеров на серьезную затею пока не было. Посему обмундирование республиканцев избрали самое простое. Синие шаровары, куртка, пояс с кинжалом. На груди две параллельные линии из меди: знак равенства.

Впрочем, денег на экипировку тоже ни у кого не было. Собирались до поры в своих мундиришках.

Обсуждение устава заняло несколько заседаний. Пунктов набралось на добрых три страницы, но утверждать написанное не торопились. Ждали пополнения.

В собратство вскоре были приняты младший брат Николая Муравьева – Михаил и уже закончивший школу колонновожатых прапорщик Михаил Калошин.

Предложили вступить в Чоку товарищам по учебе Ивану Рамбургу и Николаю Дурново. Дурново отказался без объяснений, Рамбург был милостивее:

– Я уже состою в тайном обществе. В обществе «Рыцарство». Обещаю поговорить со своими собратьями. Правильнее всего было бы объединиться.

Чока далеко, но разговаривать о Чоке сладко. Николай Муравьев предложил завести печати-перстни. На перстнях вырезать звание и ремесло каждого республиканца. Увы! На перстни тоже денег не было. Одно утвердилось: на собраниях выступающий произносил свое имя с конца: Йалокин, Вел, Йилисав, Лиахим…

Утрата

А в Москве шла московская жизнь: из гостей в гости, из церкви в театр.

Василий Андреевич Жуковский чувствовал, что выбалтывает себя до донышка. Вкусно за барскими столами, умно в гостиных Льва Кирилловича Разумовского, Вяземского. Что ни день – праздник, а впереди, как громада ненастья по горизонту, отчетливо вырисовывалась полоса в жизни не лучшая.

Михаил Трофимович Каченовский, коему пришлось уступить редакторство «Вестника Европы» на весь 1811 год, с благословения властей и ректора Московского университета, теперь и вовсе выпирал «друга» из журнала.

После очередного выяснения обстоятельств на будущее Василий Андреевич воротился домой совсем поникший. Профессор в деловых ухватках превзошел самых бесстыдных купчиков. Журнал был потерян, переводной прозы – кормилицы – сказано это твердо, от Жуковского не надобно.

– Вы меня добрым словом не раз вспомните! – дружески улыбался Михаил Трофимович. – Сердечный друг мой, ваш дар – стихи писать. Для стихов Жуковского самое почетное место. Я понимаю, переводы – заработок, но ведь и пустая трата бесценного времени. Времени Жуковского! Сколько нам отпущено – один Господь знает. Не хмурьтесь! Россия ждет от своего пиита – эпоса. Творите!

Высокопарность, столь нежданная в Каченовском, задела более всего.

Примчался домой найти утешение у матушки – и обомлел. Елизавета Дементьевна сидела на ковре – ковер со стены сняла, ноги калачиком, по-турецки. В руках тонкогорлый восточный кувшин. К сему кувшину прижалась она щекою и бессловесно, беззвучно стонала. Стон сей Василий Андреевич лопатками услышал. Отпрянул было, но матушка его увидела.

– Пора мне, сынок.

– Да ты только что приехала, матушка. Завершу дела, вместе поедем. Слава богу, у тебя есть дом. Тебе в Холхе будет покойно. Наконец-то вместе заживем.

– Ах, Васенька! – только и сказала.

Напуганный, повез Елизавету Дементьевну в Кремль, развлечь. Обошли соборы, заказавши в каждом панихиду по Марии Григорьевне да по Афанасию Ивановичу.

Матушка повеселела. Пожелала на следующий день помолиться в Новодевичьем монастыре. Василий Андреевич, радуясь ее бодрости, успокоился, поехал к Карамзину. Повидаться, поговорить о «Вестнике Европы», показать стихи Батюшкова – прислал из Череповца.

Николай Михайлович Жуковского принял как ближайшего человека. Признался:

– Устал от горестной нашей истории. Каждый век славный, но – боже мой! – сколько бед и несчастий выпадало в любое из столетий на долю народу русскому… Все теперь отложил, читаю древнегреческие схолии. Тоже ведь имеют отношение к нашему вчера. Скифы, абии, амазонки. Я читаю Евстафия, архиепископа Фессалоник, его объяснения к «Илиаде». Иные замечания весьма поучительны, а бывает, что и пикантны. Пишет: философа скифского Анахарсиса однажды спросили, почему у его народа нет флейтистов. Ответ был изумительный: потому что нет виноградной лозы. Евстафий пускается в рассуждения и поясняет – значит, нет и пьянства. Об амазонках комментарий тоже весьма занятный. Сии воительницы своих детей мужского пола калечили, ломая им правую ногу или правую руку. Но когда скифы предлагали им себя в любовники, хвастаясь совершенством своего тела, Антионира, одна из цариц мужененавистниц, ответила: «Прекрасно действует и хромой». Поныне фраза живет.

Прочитали вслух присланное Батюшковым, пересказ Лафонтеновой басни «Филомела и Прогна». В примечании Константин Николаевич снисходил к невеждам и пересказывал древнегреческий миф: «Филомела и Прогна – дочери Пандиона. Терей, супруг последней, влюбился в Филомелу, заключил ее в замок, во Фракии находящийся, обесчестил, отрезал язык. Боги, сжалившись над участью несчастных сестер, превратили Филомелу в соловья, а Прогну – в ласточку».

– Сам покинул Петербург, потом Москву, но уединением вологодским тоже недоволен, – улыбнулся Карамзин. – «Кому ж ты здесь поешь, – касатка возразила— в такой дали от жила…» Чего только не выдумаешь ради рифмы: «жила» вместо жилища, дома, селения… Словотворец.

Выслушав жалобы на Каченовского, Николай Михайлович вдруг заступился за профессора:

– Михаила Трофимовича можно упрекнуть за гибкость в спине, но это не он оттирает вас от журнала… Правительство приструнивает литературу, и особенно переводную, ибо опасается влияния – положительного! – все той же Франции. Екатерина и Павел страшились революции, но обаяние гения Наполеона, не знающего поражений, тоже велико. Бонапартизм – соблазн молодых. Манок… Бог с ней, с журналистикой. Пока душа молода, покуда мир нов – сочиняйте!

Сказанное Каченовским казалось насмешкой, сказанное Карамзиным – призывом к служению высшему.

Жуковский повеселел, а тут приехала Екатерина Андреевна. Возбужденная, но гостю обрадовалась.

– Свадьба назначена на октябрь, на день апостола и евангелиста Луки. – Екатерина Андреевна подошла к Жуковскому, смотрела в глаза, ища сочувствия. – Петя так молод. Ему только восемнадцать, но он, я это вижу, любит Веру Федоровну какою-то даже… – Екатерина Андреевна засмеялась удивительно хорошо, ласково, – да, да! – стариковскою любовью! Вера Федоровна старше Петра на два года, а то и на все три, но она – прелесть. Вот уж о ком сказать и не солгать – голубка. Голубка во всем совершенная, даже в самой кротости.

– Вполне княжеский брак, – сказал Карамзин. – Батюшка невесты князь Гагарин, матушка – урожденная княжна Трубецкая. Дети Петра Андреевича будут князья в кубе.

– Василий Андреевич, а вы слышали, какой ужас пережил князь Куракин? – спросила Екатерина Андреевна, переводя разговор. – Наполеон, выказывая свое могущество, устроил свадебные торжества еще и в Польше. Для сего в имении князя Щварценберга соорудили огромный деревянный павильон, и в самый разгар танцев, неведомо отчего, начался пожар. Есть сгоревшие, жестоко пострадавшие. Князь Александр Борисович тоже был на краю гибели. Шелка, кружева – все это вспыхивало, поражая тела, а князь был в парадном камзоле. Сплошь золото, золотая парча, золотое шитье, камни драгоценные, ордена. Огонь всего этого не одолел. Правда, и освободить князя от раскаленной одежды не сразу удалось. Впрочем, обгорели уши, ресницы, волосы, а кожа с левой руки снялась, как перчатка.

– По-человечески сочувствуем, – сказал Карамзин. – И, однако ж, каково! Даже огонь не взял Куракина! Вот это посол! Посольское племя живучее. Иным ужасно доставалось от турецких султанов, от крымских ханов. Терпели России ради, выживали.

– У Салтыковых нынче спектакль. Пушкин главную роль играет.

Василий Андреевич так и подскочил:

– Я обещал Василию Львовичу быть непременно.

Помчался в Марфино.

Пушкин на этот раз был Оросмоном в «Заире». Тела чрезмерно, а ноги жиденькие. Брюхо косо сваливается на одну сторону, нос кривой, на голове что-то еще пушится, рот беззубый, слюна брызжет. Но движения актера царственные, львиные, и порывы страсти тоже как у льва.

Спектакль закончен. Пушкин счастлив. И все счастливы. День прожит в искусствах и в любви к ближнему.

Василий Андреевич вернулся домой, развеявшись. Дрязги с Каченовским казались теперь ничтожными. Господи, жить хорошо! Друзей иметь хорошо! Вяземский женится, Алексей Перовский поменял Петербург на Москву, Дмитриев – министр, Карамзин один на один с царем беседует.

Входил в дом радостный – матушку обнять, а навстречу белый как мел Максим.

– Василий Андреевич!

– Где мама?! – крикнул Жуковский.

– В опочивальне.

– Больна? Врача звал?

– Звал. Померла Елизавета Дементьевна.

Оглушило. Стоял посреди передней, не зная, что же теперь делать.

– Мама в Девичий поехала, – сказал он, поднимая глаза на Максима.

– Воротилась. Свечу на киот положила. Вот она, свеча-то. Просфору мне привезла… Я, говорит, к себе… Дохтур и теперь в комнатах.

– Боже мой… Тринадцатого Мария Григорьевна, а нынче двадцать третье. Девяти дней разлуки не пережила.

Максим кивал головою:

– Большая барыня на мученицу Гликерию, а ваша матушка на Ефросинью Полоцкую преставились.

Алексей Перовский

Похоронил Василий Андреевич матушку на Новодевичьем кладбище. Ходил каждый день на могилу. Памятник поставил по денежной своей немощи скромный. Камень, на камне две буквы: «Е. Д.»

Пусто стало в Москве. Но ведь и в Мишенском – прежняя жизнь кончилась. И в Холхе!

Он сидел на лавке у могильного камня, никому не нужный теперь.

Сирота. В двадцать восемь лет человек тоже может быть сиротой.

– Здравствуйте, Василий Андреевич!

Поднял глаза: Перовский.

– Позвольте побыть с вами.

– Садитесь, Алексей Алексеевич… Под сим камнем матушка моя. Я на турка очень похож?

– На турка? Почему же на турка?! – удивился Перовский.

– Матушка моя была турчанкой. А вы-то что на кладбище?

– Подумать… Рвался в Москву. А в Москве чиновничество, пожалуй что, подлее петербургского… Без службы нельзя. Дворянство у нас с братьями липовое… Хочу в армейскую службу – не дозволяют.

– Кто вам может не дозволять?!

– Отец… Вернее сказать, благодетель наш. Граф… Попытался объясниться, а в ответ – гнев, угрозы… Ах, Василий Андреевич! Хорошо, что вы поэт, ваша жизнь – слово и в слове.

– Муза – дама капризная. Стихи то рекою, а то месяцами – ни строки. Прозу сочиняйте, Перовский. В истинно художественной прозе поэзии куда больше, чем в иных стихах. Особливо заданных, даже самим собою заданных.

Алексей Алексеевич порывисто поднялся, поклонился:

– Как же я вам благодарен! Я ничего не написал своего, по-настоящему своего, что можно было бы именовать – Перовский. Но чувствую, во мне слово живо. Формы не обрело, но живо. Однако ж, коли въяви-то – нуль, надо служить. Тем более теперь. Война с Наполеоном неизбежна. Да ведь и в Турции – война, хотя об этой войне у публики нашей так мало беспокойства. А ведь государь Кутузова в командующие определил, стало быть, дело весьма горячее.

– Как же не горячее! Воевать на два фронта и для России накладно. А там еще Швеция, столь близкая к Петербургу. Страна, имеющая флот.

– Вот я и написал графу Алексею Кирилловичу: мне все равно, лишите вы меня имения, без копейки по свету пустите – я определяюсь в армию долга ради! Мы сыны не только отцам, но и России. Ах, извольте, Василий Андреевич, потерпеть, послушайте сию мою исповедь. – Перовский достал из нагрудного кармана лист бумаги. – Я самое существенное… «Неужели изъявлением желания переменить род службы заслужил я от вас столь несправедливую и для меня уничижительную угрозу, что вы меня выкинете из дому и лишите навсегда помощи, которую я мог ожидать. Можете ли вы думать, граф, что сердце мое столь низко, чувства столь подлы, что я решусь оставить свое намерение не от опасения потерять вашу любовь, а от боязни лишиться имения?» Ах, Жуковский! Я искренне люблю моего… отца. Его истинное призвание – превращать землю в сад. В холодной России его трудами ныне произрастают и дают плоды самые диковинные растения мира. Дальше я, возможно, резок… «Никогда слова сии (о лишении меня всех благ родительских) не изгладятся из моей мысли. Я думаю, что, вступая в военную службу в то время, когда Отечество может иметь во мне нужду, я исполняю долг верного сына оного, долг тем не менее священный, что он некоторым кажется смешным и презрительным… Я не прошу у вас ни денег…»

Перовский осекся. Этого он читать не собирался.

– Писатели такая же семья, – сказал ему Жуковский. – А мы с вами родня самая ближайшая – сукины дети.

Алексей Алексеевич согласно кивнул и продолжил чтение:

«…Ни какой-нибудь другой помощи, пускай нужда и нищета меня настигнут, я буду уметь их переносить, одно лишение вашего благословения может меня погубить невозвратно…»

– Если проза ваша, Перовский, будет такая же искренняя, полная самого горячего чувства, вы станете первейшим писателем России…

– Да хоть тысячным в сей табели о рангах! Я ведь понимаю: служить Слову в России – подвиг.

– Зачем так высоко? Вы давеча сказали куда вернее: писать – жить словом и в слове. Стезя одна из многих. А ежели и о прибытке, то да – ни чинов, ни наград, тем более имений.

– А Ломоносов, Державин, Херасков…

– Сие иное. Придворная поэзия – иное.

– Да, иное, – согласился Перовский.

Василий Андреевич поднялся, поцеловал камень.

– Я – в деревню.

– А я, видимо, в Петербург. И, бог даст, – к Кутузову.

Примечания

1

Намитка – легкая ткань.

Content

Владислав Бахревский
Царская карусель. Мундир и фрак Жуковского

Часть первая Быть бессмертным

Белёвские маркитанты

Рабыни

Дитя барского греха

Белёвские кружева

Шестилетний прапорщик

Отставка перед школой

Завязи драм

Все дороги ведут в Рим

В ожидании службы

Свет учения

Бессмертные

Дома

Стыд и счастье отрочества

Дворянские безумства

Андрей Тургенев

Успехи

Восемнадцатый век

Встреча XIX столетия

Мундир и фрак

Писательская поросль

Судьбою угнетенные

«Разрушение Вавилона»

Коронация

Бармы пиита

Элегия

Медведь одиночества

Отставка

Милая родина

Мир с Васьковой горы

Свершилось

Двадцатилетие

Минин сладкой русской речи

Званка

Сколь велик поэт у Бога

Розовое утро

Нежданная известность

Утрата

Дом

История государства Российского

Суматошный год

Праздники по-русски

У государства своя жизнь

Часть вторая Сын суки

Граф Разумовский

Дума о счастье

Розумиха

Благодетель

Матушка

Цветущая философия и зеленые деликатесы

Проводы

Их высочества

Благодеяние

На часах

Уроки

Неудачная переправа

Павловское

Солдат и птаха

История вживе

Экзамен с трюфелями

Часть третья Царь молод и всё молодо

Философия или молитва

Бал

После Эрфурта

Китайские розы

Любовь и слово

Острослов

Урок генералу

Перемены в жизни

Далеко ли жданные поцелуи

Жорж

Скачка на стульях

Потухшая улыбка лисицы

Александр в Москве

Крепостник

Овечка не про волка

Первое мая

Черед великому

В дедовском Батурине

Чаровница

Часть четвёртая Островная республика

Откровения Луны

Хата Розумихи

Матушкино вышиванье

Веселие до слёз

Клятва

Надежда

Веселая жизнь

Братья

Под солнце Карамзина

Выпускники 1811 года

Обед с царем

С царем наедине

«О древней и новой России»

Карусель

Роговая музыка

Опасный сосед

Определение судьбы

Аракчеевщина

Островная республика

Утрата

Алексей Перовский

Примечания