Владислав Бахревский

Царская карусель. Война с Кутузовым

Часть первая

Турецкая война

Конец покойной жизни

– Застоялся груздь, да сгодился. Не зачервивел.

Камердинер, принесший на вешале мундир, смотрел хмуро.

– Грузди не червивят. Во всем губернаторстве Вашего высокопревосходительства такого мундира не сыщешь.

Слуги за господ – горой, подмывало съехидничать: «А в Петербурге?» Не стал дразнить доброго старика.

Сидя на деревянном легоньком креслице, Михаил Илларионович смотрел на своего величавого двойника, будто из самого детства.

Шестьдесят шестой! Что заслужено, вот оно: ордена, ленты, эполеты. Впрочем, немилости тоже напоказ. Генерал от инфантерии – высоко, но тринадцатый год без повышения.

Бога неча гневить: двадцать семь лет в генералах. Ступенек у лестницы, по коей лез наверх, сразу и не сосчитаешь. Капрал, каптенармус, кондуктор, прапорщик… Первый бой – в девятнадцать, под Варшавой. Это сколько же? 1811 минус 1764… Сорок седьмой год! 28 июня – сорок семь.

Ордена, как судьба. Вот Владимир II степени. Представил матушке Екатерине, когда возвращалась из Крыма, Полтавскую битву на Полтавском поле. А вот Владимир I степени. За рану под Аустерлицем. Подслащенная отставка. Иное дело Святая Анна. Тоже за рану. Пуля ударила в щеку, вышла в затылок. Се было под Очаковом. Тогда и Суворов получил ранение, в шею. Орден даден за то, что жив остался.

А се – славные кресты Георгия Победоносца. Первый за бой у Шумны, близ Алушты, в Крыму. За чудо. Пуля ударила в висок и вышла под глазом. Рана смертельная, но Богу нужен на земле. Императрица Екатерина, дорожа своим Кутузовым, поправлять здоровье отправила за границу. Повидал Европу: Германия, Италия, Франция, Голландия, Англия…

Второй Георгий за Измаил. За дело.

Что прожито, то прожито.

Сердце было покойно. Не осталось в нем вожделения новых эполет, наивысших орденов, вельможных титулов. Слава богу, не иссякло стремление служить русскому оружию.

Гонец везет рескрипт о назначении командующим Молдавской армией. Корпусным начальником не сгодился, а вот командующим – милости просим. Приспичило!

– Одеваться? – спросил застоявшийся в сторонке камердинер.

– В чемодан! Тяжелехонек. Поеду как есть. Неприятеля генеральскими звездами не испугаешь.

– А для проводов?

– Проводы… – Михаил Илларионович даже сопнул. – Да ведь чай не Петербург! Вильне я и этакий сгодился. Для дороги, для войны – в сюртуке удобнее. Столь ладно пошитого сюртука ни у единого губернатора нет.

Что верно, то верно: Кутузов носил отменное белье и рубашки, сюртуки шиты были мастерами из превосходнейших тканей. Даже чрезмерная тучность не шла в ущерб костюмам Кутузова. Но была еще одна причина, не позволявшая носить на войне парадные мундиры. Всю кампанию, сколь бы долгой ни была, Михаил Илларионович спал не раздеваясь.

– Ну, что ж, голубчик, поглядели, подивились на звезды – и ладно! – Кутузов поднялся с кресла, подошел к мундиру, дотронулся до эполет, до орденов. – Всё за труды… А время-то вон как скачет – обедать пора.

Обед был приготовлен самый изысканный, но ели с губернатором всего пятеро офицеров, коих он брал с собою в Молдавию.

– В весну, господа, отправляемся, – сказал Михаил Илларионович, ласково поглядев на каждого. – Молдавия страна зеленая. В том краю даже церкви строят, глядя на ели. Почти все двуглавые. Подняты шатры высоко. В Молдавии Бога любят… А в Литве – поесть. Каковы повара!

Польские изощренные подливы на литовский лад умиляли Михаила Илларионовича. Болезненная государственная неполноценность оборачивается превосходнями достоинствами в сферах самых неожиданных.

Парки литовских магнатов переняты у ясновельможной Речи Посполитой, но, почти всюду, великолепнее. Ежели у Потоцкого в его парке сотня оленей, то у Радзивилла их будет тысяча. Польки одарены красотою и щедры на любовь, литовки же охочи до ласк вдвое, любой иноземец для них желанен.

Михаил Илларионович и одним глазом видел: все его три горничные, ревнуя господина друг к другу, прислуживают с особою интимностью. Интимность сия свойства тончайшего, распаляет скрытной страстностью, охотою первенствовать среди соперниц.

Все это ужасно трогало. Старый сатир, так называл Кутузова император Александр, испытывал самую нежную благодарность к своим красавицам – превосходнейшим в Литве. Увы! Долгая дорога из Киева, а в дороге он дважды болел, и болел тяжело – поубавила былой прыти. В Киев ездил в отпуск, распорядился с недвижимой собственностью.

Военным губернатором Киева Кутузов служил год четыре месяца, и еще год четыре месяца числился на оной должности, будучи командующим главного корпуса Молдавской армии. Интригами фельдмаршала Прозоровского и особливо жены его, статс-дамы Анны Михайловны, Михаил Илларионович и оказался в военных губернаторах Вильны.

Ехал в сии края, как в изгнание. После Киева губернаторство в Литве – утрата первостепенных государственных: высот, явная немилость. Но в тоску вгоняло иное: до воровства и взяточничества во всю свою жизнь не опускался, а жить предстояло на жалованье весьма скудное. И что же! За год и восемь месяцев Михаил Илларионович не токмо смирился с новым своим положением, но обрел столько привязанностей, что уж и не желал снова влезать в шкуру вершителя истории.

Исхитрился жить на скромные деньги, не отказывая себе в излишествах стола и содержания прислуги.

– Ваше превосходительство всю жизнь на турецкой войне, – сказал полковник Паисий Кайсаров и словно бы что-то не договорил.

– Главнокомандующим впервой, – сказал Кутузов, словно угадав недоговоренное. – Войск мало, растянуты, страшно подумать, – на тыщу верст, войну вести предписано оборонительную, а победу – подавай…

– Болгары готовы всем народом противостоять туркам, – сказал один из офицеров.

– На Балканах жизнь сложная. Единства там во веки веков не бывало. – Михаил Илларионович вкушал подливы, и удовольствие светилось на его весьма полных, а посему отнюдь не старческих щеках. – Венгры, страстно боровшиеся против Габсбургов, за помощью бегали к исконным своим поработителям. Мудрец-визирь Ахмед Кепрелю заговорщиков не жаловал, некий феодал Заринья предлагал Кепрелю двенадцать тысяч талеров ежегодной дани за тридцатитысячный турецкий корпус. Переплетение интересов на Балканах самое невероятное… Турецкое иго, для крестьян, кстати, было не обременительнее поборов собственных господ. Султанский налог, налоги пашей были разумны, и это при отсутствии барщины. Часто на село накладывали общую подать, и крестьянская община получала значительную самостоятельность.

– Почему наша война с Турцией получается какая-то бесконечная? – спросил Кайсаров.

– Как воюем, то и получаем. – Кутузов поднял лицо к образам в красном углу: – Дал бы Господь здоровья!

– Здоровье и свежесть армии – залог всякой победы, – согласились с генералом.

– Я о своем здоровье. Помните болезь, приключившуюся с Александром Македонским? Искупался, распаренный, в реке и слег, а Дарий наступает, причем распустив слухи, что врачей за умерщвление Александра наградит тысячью талантов. И помните, что сказал Александр своим лекарам: «Для меня лучше умереть сразу, нежели поправиться слишком поздно… Мне нужно от врачей средство не для спасения жизни, а для продолжения войны». Помните, что было дальше?

Офицеры молчали.

– Хранитель здоровья царя Филипп предложил дать сильное лекарство, которое действует не быстро, но верно, и ослабит болезнь. В тот же день Александру подали письмо от его полководца Пармениона. Предупредил: Дарий обещал Филиппу за смерть Александра не только награду, но и свою сестру. Александр подумал и решил: лучше умереть от преступления другого, чем от собственного страха. Когда пришел Филипп с чашей, великий македонец выпил лекарство, а потом дал врачу страшное письмо. Всё кончилось тем, что Александр через три дня предстал перед войском и Дарий был повержен.

Разговор за столом пошел самый ничтожный, о гордыне литовской знати, о нелюбви поляков ко всему русскому. Паисий Кайсаров не выдержал:

– Михаил Илларионович, пока есть время: что нам надобно взять в дорогу? О чем озаботиться ради успеха в предстоящей кампании?

– Сыщите мне второго Милона! – улыбнулся простецки, видя смущение своих офицеров. – Простите, что умничаю. Милон – шестикратный олимпийский чемпион из города Пифагора Кротона. Когда сибариты, имея тридцать мириад, что соответствует нашим тремстам тысячам, напали на десять мириад кротонцев, Милон, в своих олимпийских венках, в львиной шкуре Геракла, обратил своею палицей сибаритов в бегство. В Молдавской армии нам непременно надобно иметь своего Милона, дабы принудить турок искать мир.

– Господи, вы так много знаете и помните! – вырвалось у Паисия Кайсарова.

– Не из рода, а в род. Моего батюшку Иллариона Матвеевича некогда наградили прозвищем «Разумная книга». Надобно не только читать, но и помнить читанное.

– А каков ваш идеал человека? – с бесшабашной отважностью спросил Кайсаров.

– Пожалуй, Пифагор, житель Кротона. Гиппобот и Неанф, поведавшие миру о Пифагоре, говорят о его реинкарнациях. Пифагор помнил события Троянской войны и время основания фокейцами Массилии. Он называл себя Эталидом, сыном Гермеса, потом его душа переселилась в Эфроба, и во время Троянской войны он был ранен Менелаем. Далее Пифагор звался Гермотимом Пирром, делосским рыбаком, и только потом Пифагором, жизнь коего исчисляется 82-мя годами.

Глаза Кутузова смеялись, но Паисий Кайсаров знал: любовь генерала к Пифагору не пустая шутка: Михаил Илларионович – каменщик ложи во Франкфурте и Берлине, состоит в шведском союзе «Духовных рыцарей», отмечен орденским знаком «Зеленеющий лавр».

– Да, господа! – улыбнулся генерал своим офицерам. – Как сказал Менекрат: «Старость желанна, пока ее нет, а придет – порицают. Каждому лучше всего то, что еще не пришло».

Обед был кончен. Офицеры откланялись. Горничные стояли, как серны, подняв головки – в глазах, ожидание. Михаил Илларионович всех расцеловал и отправился, по русскому обычаю, к Морфею. На сей раз в одиночестве.

Сон вышел воробьиный. Смотрел на огонек лампадки под иконою Богородицы.

Тучность представлялась Михаилу Илларионовичу бременем грехов. В Киеве, когда губернаторствовал, по часу в день хаживал пешком. Не растряс пуды.

С детства во грехе. За его жизнь матушка заплатила собственной… Тут бы Господа молить, но обитание в доме Ивана Логиновича, коему богом был Вольтер, одарило и детством безбожным. Просвещались!.. А вырос – впал в модную дурь: на тайны потянуло, возжелал повелевать судьбою мира. Вот и повязал себя масонскими клятвами. Слава Господу, душа птица вольная, душою от православия не отпал.

Защипало в глазах, молодо закипели горячие молитвы в сердце. Сердце всегда молодо.

«И на колени-то стать – сначала думай, кости поломаешь». – Михаил Илларионович согнул спину, отставил назад правую ногу и, опершись обеими руками в левое колено, медленно опустился на пол.

Был день преподобных отцов Прокопия Десятиградского, Стефана – подвижника странноприимства, пресвитера Печерского Тита…

Будучи послом в Стамбуле, Михаил Илларионович ездил в Арматию – предместье Стамбула, где преподобный Стефан строил больницы для престарелых. Прокопий Десятиградский тоже малоазиец. Прияв в сердце Духа Святого, не устрашился гнева василевса, не отрекся от святых икон, отсидел в тюрьме до смерти иконоборца Льва Исоврянина. Житие же Тита Печерского – поучение о страхе Божием. Преподобный отец со смертного одра послал просить о прощении у друга своего диакона Авагрия, ибо их дружба обернулась ненавистью. Авагрий пришел к одру, но вместо раскаянья обещал Титу хранить в себе распрю не токмо на земле, но и в будущей жизни. Тотчас и упал замертво, а Тит – исцелился. Обрел дар чудотворенья.

«Господа! – мысленно молился старый генерал. – Царь посылает меня воевать с турками. Прошу милости Твоей одолеть неприятеля, сохраня сколь можно больше жизней православных и мусульман, ибо нет во мне ненависти к иноверцам, но есть попечение о благе России. Умудри устроить мир скорейший. Не кровью залью землю, но убелю милосердием Твой Белый свет, коли не оставишь меня».

Прочитавши «канон молебный ко Пресвятой Богородице», просил и своими словами:

«Стар я и немочен, Благодатная, а меня – в главнокомандующие. Все беды, приносимые войной, на мои лягут плечи, за все грехи – мне отвечать перед Богом. Богородица! Под Твой Покров, под омофор Твой прошусь. Нет во мне не токмо жажды, но и малого мечтания о наградах, о славе – слава генеральская на крови взрастает. Но избавь меня, Пречистая, и от позора на седины мои, на мундир мой. Благослови послужить Государю и Отечеству под водительством Святых сил Небесных».

Помолясь, сел написать письмо Елизавете Михайловне Тизенгаузен, третьей дочери своей, вдове. Супруг ее Фердинанд убит под Аустерлицем, в несчастнейшем сражении для русского оружия.

«Лизинька, мой друг, и с детьми, здравствуй! Я получил из Петербурга известие, благодаря которому могу оказаться по соседству с тобою. Это значит, что я, вероятно, буду назначен командующим армией в Турции. Уверяю тебя, что это меня вовсе не радует, наоборот, сильно огорчает, клянусь тебе. Министр подготавливает меня к этому…»

Пост военного министра занимал Михаил Богданович Барклай де Толли. Тоже генерал от инфантерии. В министрах всего год, а труды явственные. В армии небывалая прежде новость – Главный штаб, начальник штаба. Сама структура армии перелопачена. Барклай свёл разбросанные по стране полки в дивизии, в корпуса, причем корпуса, ради их подвижности и боеспособности, устраивает из трех родов войск: пехота, кавалерия, артиллерия. Похвально, что озаботился резервами. Формирует пехотные и кавалерийские дивизии, уже стали явью четыре артиллерийские бригады…

Михаилу Илларионовичу пришелся по сердцу один из первых же циркуляров министра: «Армию отличает неумеренность в наказаниях, изнурение в учениях сил человеческих и непопечение о сытной пище». Так вот прямо и объявил главную беду вооруженных сил государства Российского. Мало того, указал причину, откуда сие проистекает: «Закоренелое в войсках наших обыкновение всю науку, дисциплину и воинский порядок основывать на телесном и жестоком наказании; были даже примеры, что офицеры обращались с солдатами бесчеловечно, не полагая в них ни чувства, ни рассудка. Хотя с давнего времени мало-помалу такое зверское обхождение переменилось, но и поныне еще часто за малые ошибки весьма строго наказывают».

Сей циркуляр не что иное, как указание сверху об отмене аракчеевщины, службы под палками. Забота же о солдатском желудке у Барклая отнюдь не на словах, принялся устраивать склады с продовольствием. «Оборонительные базы» – на случай войны с Наполеоном – устраиваются во Пскове, в Кременчуге, в Смоленске, в Москве.

Министр соответствует месту.

– А вот будет ли соответствовать Кутузов в свои шестьдесят шесть назначению в главнокомандующие? – Михаил Илларионович отложил письмо к дочери и принялся набрасывать черновик ответа министру.

«Получа отношение Вашего высокопревосходительства о предназначения меня главнокомандующим к Дунайской армии, я тотчас приготовился к исполнению высочайшей воли».

Перо столь быстро пролетело по бумаге, что Михаил Илларионович даже придвинулся к листу, изумленный написанным его же рукою. Еще мгновение назад собирался донести министру о недомоганиях своих. Ведь всего две недели тому назад, по дороге из Киева, несколько раз останавливался не ради насморка. Не жил, а плавал.

– Солдат ты, братец! – сказал себе, покачав головою. – И царедворец!

Перо уже снова бежало по бумаге, выводя мысль округлую и нужную до обязательности: «Доверенность государя в толь важном случае заключает в себе всё, что только льстить может человека, хотя бы наименее честолюбивого».

Единственный абзац на листе смотрелся не вполне вежливо, и посему написал еще один: «В летах менее престарелых был бы я более полезным; случаи дали мне познания той земля и неприятеля; желаю, чтобы мои силы телесные при исполнении обязанностей моих достаточно соответствовали главнейшему моему чувствованию, то есть приверженности к лицу государя, ныне над нами царствующего».

Перечел, поставил подпись:

«Генерал от инфантерии Голенищев-Кутузов».

Теперь можно было и дочери письмо дописать.

В дороге

Сколько ни проживи на белом свете, невозможно на землю наглядеться.

Михаил Илларионович смотрел, не отрываясь, в окошко кареты.

Земля освободилась от снега, но тепла нет – слежалая прошлогодняя трава мертва. А все равно от мира Божьего глаз не отвести.

Впереди война. Сто тысяч забот на бедную голову. Однако ж думать наперед степенные лета не позволяли. Молодость раскидывает умишком так и этак, планы строит, ловким выдумкам радуется: раз-два – и звезда на грудь!

Мудрость мудрому силы бережет.

В голове лишь то, что глаза увидели: нерасцветшая весна, птицы, деревеньки.

Покидал Вильно по-солдатски. Город хороший, пригожий, но приказ есть приказ. Михаил Илларионович и теперь не пускал в сердце сожаления, хотя перед глазами вставали то барокко церковки Казимеро, то готические храмы Миколояус, веер древних улиц с горы Гедимина, а более всего – Нярис, не больно великая река среди зеленых берегов. Литва – страна зеленая…

Государь, мстившей за Аустерлиц, за то, что воевал не по Кутузову, а по Фулю, по планам австрияков, очаровавших Его Величество, засунул ненавистного старика подальше от себя, в литовскую глушь, это после губернаторств в Петербурге, в Киеве. А Михаил-то Илларионович был терпелив и даже рад своей удаленности от Зимнего. Разве что с семьей в разлуке. Но вся его жизнь – разлука на разлуке. Если душою-то не кривить, он полюбил свою жизнь в сей скромнице стране. Всех хлопот на губернаторстве – пришлось границу обустраивать. Всего один казачий полк – четыре сотни сабель – смотрел за дистанцией в двести с лишним верст… Добился присылки еще двух полков, обязал «полицию употребить за чужестранцами тайный надзор»… Наладил поставку с чугунных заводов снарядов к тяжелым орудиям.

Встряхнулся, отер лицо руками. Прощай, Литва! Прощай!

– Господи! Все перемены к лучшему! – вслух сказал.

Да как же не к лучшему – знать, ахти как приспичило, коли в главнокомандующие ставят… Кутузова!

Земля всё бежала, бежала от ездока и замерла. Смена лошадей.

Михаил Илларионович прошел в горницу постоялого двора. Чисто. Рушники на иконах.

Хозяин, увидевши перед собой генерала, перепугался:

– У нас на обед галушки да тюря!

– Из чего тюря-то?

– Квасок, сухарики аржаные, лучок.

– Перьевой?

– Перьевой. Пока тепла нет, в горшках рощу.

Михаил Илларионович умылся под рукомойником, сел за стол.

Сопровождающие засуетились, спрашивая, есть ли где приготовить из своего, но Кутузов остановил их:

– Поторапливаться нужно. Тюрька тоже еда.

Еще кто-то приехал. Дверь отворилась, и в горницу, как горох, посыпались ребятишки. Вслед за детьми явилась их мать. Замерла у порога – генерал за столом.

– Что остолбенела? Ты у меня, как жена праотца Лота! – весело сказал священник, заходя в дом, и тоже увидел генерала.

Михаил Илларионович поднялся, поклонился, приглашая матушку занять его место. Подошел к священнику, сложил руки:

– Благослови, отче!

Батюшка благословил.

– Тут у них одна тюрька.

– Да мы токмо водицы испить, ваше высокопреосвяще… прео… прео… – спуталась матушка, пылая щеками. – Штанишки еще одному поменять. Да уж ладно, поедем! Нам до дому всего десять верст.

– Вот и делайте свое дело, – сказал Кутузов, глянувши на Кайсарова.

Тот исчез, явился с конфетами.

Детки ужасно стеснялись, но, получив конфеты, просияли глазками, глядели на генерала одобрительно. Михаил Илларионович усадил батюшку на лавку, сел рядом.

– На войну еду, отче. Помолись о рабе Божьем Михаиле. – Батюшка сидел ни жив ни мертв. – Как изволите называть ваше благочестие?

– Отец Владимир.

– Отче Владимир, подам вам записочку поминать нас, грешных, о здравии.

Кайсаров принес бумагу, чернила. Михаил Илларионович написал.

– Прочитайте. Понятно ли?

– Екатерину, Прасковью, Анну, Елизавету, Екатерину, Дарью… Михаила… Воинство Молдавской армии.

– Ближайшие… Супруга, дочери, внучки… И воинство. Знать бы всех солдат по именам!

Дал деньги.

– Господи! Я же сельский батюшка! – вырвалось у священника.

– И слава Богу! Скорее молитва дойдет до Престола Всевышнего.

Дети напились воды, накушались генеральских сладостей. Мокрые штанишки были заменены.

Матушка кланялась генералу, кланялся батюшка, детки гурьбой повалили наружу.

Михаил Илларионович сел покушать поданной тюрьки, и тут заявилась дама весьма могучего вида.

– Лошадей!

– Госпожа, лошади генералу запряжены! – поклонился приезжей хозяин. – У генерала подорожная.

– А я Васса Демидовна, али не признал?

– Генералу на войну.

– Знаем, как они воюют! В моей деревне рота стояла разъединую ночку. И все бабы мои теперь брюхаты.

– Вестимое дело, – согласился Кутузов. – Где солдат ни пожил, там и расплодился.

– Ворьё твои солдаты! – вконец осерчала Васса Демидовна.

Кутузов снова согласился:

– Солдат – багор. Что зацепил, то и потащил.

– Бесстыжье племя!

– Что поделаешь? Солдат краснеет токмо на морозе да на огне.

Михаил Илларионович доедал тюрю уже с поспешностью. Доел, перекрестился на иконы, барыне поклон отвесил, да так ловко.

Когда генерал отбыл, спросила:

– Кто таков?

– Кутузов.

– Не слыхала. Суворов, Потемкин, Румянцев, а этот хоть и стар, да не знаменит.

– Генеральская слава всегда впереди.

В Бухаресте

Земля Молдавии пахла детством.

Михаил Илларионович, оглядывая из каретки изумрудную травяную молодь, понимал: травою пахнет, но сердце билось, как бьется у пятилеточек. Затая радость, ибо для детства всякий день – чудо.

Весной и миром дышала молдавская земля.

Михаил Илларионович, всю дорогу страшившийся болезней, воспрял духом: он прибыл принести покой сей доброй земле.

Через войну, разумеется.

До Бухареста добрался вечером 31 марта.

Голова от долгой езды покруживалась, и Михаил Илларионович, занявши отведенный ему дом, никого не принял, но дежурному штаб-офицеру приказал занести в журнал: генерал от инфантерии Голенищев-Кутузов в командование Молдавской армией вступил.

Спал, как истинный барин, до полудня.

Встал ото сна здрав, бодр к тотчас написал рапорт о прибытии в Бухарест императору Александру и письмо министру, в котором сообщал, что «о положении дел и обстоятельств до армии мне вверенной и неприятеля касающихся, ничего покуда не знаю».

После позднего завтрака Кутузов соизволил познакомиться со своими штаб-офицерами, перечитал бумаги и донесения и только после этого слушал доклады: сначала интендантов, потом разведки. Начинал же деловые, военные разговоры, к изумлению боевых орлов, по-домашнему. Спрашивал о здоровье, о содержании – есть ли какие трудности, просил кланяться батюшке и матушке. Задавал множество дотошных вопросов, для войны малозначащих. Те, кто только слышал о Кутузове, удивлялись его телесной рыхлости, стариковской, нетерпимой для военного человека неспешности и, как показалось, заискивающей игре в доброго отца. Сей знаменитый полководец даже на карту ни разу не посмотрел, выспрашивая о диспозиции корпусов и отрядов.

Не ведали: над картою Михаил Илларионович сидел заполночь.

Затянувшаяся весна встрепенулась, грянуло тепло, зацвели сады.

Главнокомандующий сам себе порадовался: и одним своим глазом углядел, прислуга – сплошь красавицы, и все с кроткими взорами.

«Старого воробья не проведешь, – посмеивался над собою Михаил Илларионович. – Корень местного лукавства – в кротости».

После бледных, белых, скучных лиц литовок – там женское лукавство в этой самой скуке напоказ – южная смуглость волновала…

Первое распоряжение птенца гнезда Суворова привело штаб-офицеров в недоуменное негодование. Слышали впрочем: Кутузова недоброжелатели честят «старым развратником». Распоряжение командующего как раз и соответствовало мерзкому прозвищу. Генерал распорядился доставить ему местных красавиц разных сословий: хорошо бы дюжины три, а то и все пять, и притом желающих заработать «в свое удовольствие».

Женщин сыскивали, представляли Кутузову, но у старца они не задерживались, передавались в штаб, и одних тотчас отпускали с миром, других, нужных, приготовляли для засылки в города, где стояли турецкие гарнизоны.

– Старец бабами собирается турок побить, – посмеивались штаб-офицеры, но брезгливость с них сошла, теперь с командующим встречались глаза в глаза, провожали с добродушным изумлением: истинный лис. Кто-то из старых соратников Михаила Илларионовича обронил:

– Когда Кутузов сидел послом в Стамбуле, его воинством был султанский гарем. Обольстительные насельницы оного славные победы доставили Михаилу Илларионовичу.

Не сразу поняли господа офицеры – неспешностью новый главнокомандующий маскировал огромную, кропотливейшую военную работу.

Ровно через неделю, 7-го апреля, к Барклаю де Толли пошел подробный план военных действий, соответствующий возможностям Молдавской армия.

Предшественнику Кутузова, Каменскому 2-му, Александр и его советники предписывали вести войну оборонительную, действовать наступательно – только от Рущука к Плевне. Но Каменский заболел, а генерал-лейтенант Ланжерон, имея пятьдесят батальонов, опустошать территорию ради лишения турецкой армии продовольствия – с походом затянул. Тут как раз Петербург забрал из Молдавской армии пять дивизий. Их отправили на Западную границу встречать Наполеона. Кутузову Александр оставил 8-ю, 9-ю, 16-ю и 22-ю дивизии.

Генерал Ланжерон, ожидая приезда нового главнокомандующего, собирался в марте ударить на Тырнов, но разведка доложила о сосредоточении, именно под Тырновом, больших турецких сил.

Так что турецкая война оставлена была тлеть и могла длиться многие годы. Кутузов, изучив обстановку, понимал: удачами в боевых действиях мира не добьешься – токмо уничтожением султанской армии. Петербург победы, вестимо, желал, но – обороняясь, словно такое возможно.

Главнокомандующий нашел свои войска растянутыми в линию на тысячу верст! Корпус в Белграде. Помогали сербам. В корпусе шесть батальонов, уланский и Донской кавалерийские полки. Огневая мощь – восемнадцать пушек.

В Малой Валахии, у Крайнова, правый фланг оборонял корпус генерал-лейтенанта Засса. Девять батальонов пехоты, три драгунских полка и достаточно артиллерии.

Корпус генерала-лейтенанта Воинова стоял при Слободзее, держа под контролем нижнее течение Дуная. Переправа в районе Исакче под наблюдением небольшого, но сильного отряда генерал-майора Денисьева. Отряд занимал позиции при Табаке в одном форсированном марше от Браилова и от Слободзеи.

Еще один отряд, под командою генерал-майора Инзова, располагался на берегах реки Ольты. Отряд этот входил в корпус Засса, но у Кутузова на него были свои виды. Соединив корпус Ланжерона, гарнизон Рущука и отряд Инзова, можно было получить ударную силу мощностью в тридцать пять батальонов.

Михаил Илларионович учитывал и четыре сотни торговых турецких судов при Видине. Турки могли вооружить их пушками и действовать по Дунаю. Но комендант Видина Мулла-паша, имевший доходы от торговли с русскими, всячески берег сей флот от участия в боевых действиях. Другое дело, корабли обязательно используют для переброски войск на левый берег, занятый русскими.

Кутузов, разрешая сию угрозу, отправил Мулле-паше подарки и купцов, коим паша продал лучшие корабли.

Итак, под своею рукою новый главнокомандующий нашел 27 тысяч пехоты, 14 тысяч кавалерии, 4 с половиной тысячи артиллеристов. Плюс Дунайская флотилия.

О турках знал пока немного, но главное: султан поставил в визири умного и решительного Ахмед-пашу – старого знакомого по Стамбулу. Немощный Юсуф-паша от армии отставлен, а воинственный Ахмед уже прибыл в Тырново. Войск при нем мало, но собираются. По самому свежему донесению – уже явилась азиатская конница, три тысячи сабель.

Только через неделю «неспешных» трудов, от зари до часа ночи, сумел Михаил Илларионович посетить семейство дочери. В десятом часу вечера за ним приехал посольский человек Николай Федорович Хитрово, второй супруг любимой Лизоньки.

Младшие внучки уже спали, а Катенька, дочка убитого под Аустерлицем Тизенгаузена, ждала дедушку.

– Лизенька! Катенька! – Генерал обнял дочь и с церемонной учтивостью поцеловал крошечную руку внучки.

Катенька просияла. Обе были в простонародном румынском платье. Ослепительно белые рубахи, с вышивкою вертикальными полосами по груди, по широким рукавам. Узоры на юбках, на передниках. Ноги в красных сапожках с высокими каблуками. По плечам богатые шали, мониста цыганские, из серебряных монет.

– Да вы у меня молдаванки!

– Это кэмеше, – объяснила Катенька, – это катринцэ, это згардэ, это пасапожь.

Показывала на рубашку, юбку, мониста, сапожки.

– Мы теперь увлечены дочерью господаря Василия Лупу, красавицей Роксандой. – У Лизеньки в глазах озорство.

– Дедушка! Роксанда отвергла любовь князя Вишневецкого, не дала положительного ответа Потоцкому, и, представь себе, согласилась на судьбу казачки! – Катенька говорила всё это по-немецки, личико строгое, а глаза, как у мамы. – Она влюбилась в рябого Тимоша Хмельницкого. Он был великий воин. В шестнадцать лет командовал казачьими полками и всегда побеждал!

– Казак-то казак, да сын Хмельницкого! – улыбнулась Елизавета Михайловна.

– Мама! Что из того, что сын?! – Катенька даже рассердилась. – Он сам был грозою.

Михаил Илларионович слушал внучку, и на его душу веяло семейным, почти уже забытым уютом.

Лизеньку он нашел расцветшей, ей двадцать восемь, Катенька в свои десять выглядела дивным диким цветком. Эта «дикость» – она вся в сияющих темных глазках – обещала в будущем обернуться магнитом.

Улыбнулся самому себе: «Бабий генерал».

Господь послал ему отцовство, для солдата самое несносное – пять дочерей. Был и сын, Николенька, первенец. Да Бог взял в младенчестве: кормилица заспала, задавила попросту…

Дочерей своих генерал любил нежно, отдавая каждой всё свое сердце, так же, как и супруге, черноокой Екатерине Ильиничне. Молодость Екатерина Ильинична, дочь генерал-поручика Бибикова, – провела в походах, бок о бок со своим подполковником, полковником, бригадиром, генерал-майором. Лишь когда был послом в Стамбуле, жила в Елизаветграде. Потащил бы и к туркам, но быть послом при султане – служба против даже войны опаснейшая.

А потом для Михаила Илларионовича началась жизнь одинокая. Возлюбила Екатерина Ильинична дворцовые палаты. К ней даже император Павел благоволил, пожаловал орден Св. Екатерины. При Александре Михаил Илларионович в Петербурге губернаторствовал, впрочем, всего только два месяца, и был уволен «за болезнью, в отпуск на год». Вместо года прожил бобылем в своей деревне Горошки Волынской губернии более трех лет… Потом взлёт, назначение командующим двумя армиями. И Аустерлиц…

Дочери выросли, повыходили замуж, кроме младшей, Дарьюшки, но и у той служба – фрейлина императрицы.

Катенька, получавшая от дедушки письма или хотя бы приписочки к письмам матушке, ластилась к удивительному старцу. Она знала о его сражениях с турками, о его двух смертельных ранах. Ее приводил в восхищение генеральский мундир с лентою, с Георгиевскими крестами.

Елизавета Михайловна, глядя на дочь, головою покачала:

– У Катеньки в героинях не одна Роксанда, но и Жанна д’Арк.

– Военный народ, милая, красив на вахт-параде. – Михаил Илларионович погладил Катеньку по головке. – Война – грязь по колено, походы под дождем, а то и по льдам, как было в последней шведской кампании. Кровь, покалеченные люди…

Катенька сверкнула глазками.

– Я выйду замуж за генерала! Как моя бабушка, как моя мама.

– Наше семейство и впрямь генеральское! – Михаил Илларионович руками развел.

– Генерал-майорское! – засмеялась Лизенька. – Папа! Это ведь именно так. Мой Николай Федорович – хоть и дипломат теперь, но генерал-майор… У Анны – генерал-майор, у Екатерины – генерал-майор, да ведь и у Прасковьи – генерал-майор. Только статским. Матвей Федорович – тайный советник. Дело за Дарьей Михайловной.

– Ах, генеральши вы мои, генеральши! – Михаил Илларионович поднялся, подал руку Катеньке: Николай Федорович, распоряжавшийся ужином, пригласил к столу.

– Папа! – вспомнила Елизавета Михайловна. – От матушки письмо. Просит тебя за племянника, Пауля Бибикова. Не возьмешь ли ты его в адъютанты?

– Приказы Екатерины Ильиничны исполняю не токмо беспрекословно, но и опережая оные. Я еще с дороги послал нашему молодцу вызов. Павел Гаврилович уже в майорах. Мне свои люди здесь весьма надобны. Через недельку, надеюсь, будет.

Сели за стол и услышали соловья.

– Это вместо музыкантов! – обрадовался Николай Федорович.

Кутузов отбил пальцами дробь.

– Вот она, моя музыка.

– А матушка, должно быть, каждый день в опере! – у Лизоньки в голосе прозвучала обидчивая зависть.

– Екатерина Ильинична нынче увлечена трагедиями. Покровительствует блистательной госпоже Жорж. Эта Жорж даже государю вскружила голову.

– Папа! Жорж действительно – одно из чудес нашего времени. Я была только на двух ее спектаклях. Это незабываемо. Я знаю, Жорж у мама в ближайших подругах, но не забыты и Боргондио, и танцор Дююр.

– Не из рода, а в род. Братец Василий Ильич у государыни Екатерины Алексеевны был дважды директор, театра и театрального училища…

– И у Гаврилы Ильича театр, свой собственный. Да нет, даже два театра – на Пречистенке и в Гребневе. А какой у него оркестр! Какой хор! Между прочим, Московским сводным хором руководит дядюшкин человек Данилка Кашин. Композитор.

– Ну а я разве не театрал? – поднял брови Михаил Илларионович. – Мой театр, правда, иного свойства.

– Да ведь так и говорят: театр военных действий, – поддержал тестя Хитрово. – Позвольте, кстати, полюбопытствовать, какие отношения у вас, Михаил Илларионович, складываются с новым визирем Ахмед-пашой?

– Ахмед-паша мне очень помогал в Стамбуле. У нас с ним были отношения самые приятельские. На сие приятельство я денег не жалел.

– Полагаете, визирь пойдет на мирные переговоры?

– Придется в этом убедить моего друга. – Михаил Илларионович усмехнулся. – Я жду двух купцов из Тырнова, а друг мой тоже прислал своего тезку Ахмед-агу. Просит допустить к Пехлеван-паше, в Рущук. Я дал разрешение, сейчас это возможно. Перемещениями войск займусь по сухим дорогам. Самого же Ахмед-пашу я поздравил с возвышением в ранг первых особ Оттоманской империи. Помянул, разумеется, о нашем давнем знакомстве… Господи! Девятнадцать лет с той поры минуло! Сетую в письме на несчастные обстоятельства, разделяющие наши государства, и весьма налегаю на испытанную временем дружбу. Она-де находится в противоречии с тем усердием и той верностью, которые мы оба должны чувствовать к нашим августейшим монархам.

– Прекрасный ход! – оценил Николай Федорович.

– Я вот о чем прошу озаботиться дипломатический корпус. Если переговоры начнутся, а я думаю, Ахмед-паша не решится на немедленное нападение, – вести их нужно будет здесь, в Бухаресте, подальше от расположения наших войск.

Говорили на французском языке, переходя на немецкий. Катенька с детства привыкла к немецкому, но она вдруг попросила:

– Дедушка, скажи мне что-нибудь русское. Я учу с мамой русский. Нам ведь скоро придется ехать в Петербург.

– Изволь! Вот тебе русская загадка, – сказал Михаил Илларионович по-немецки, а саму загадку по-русски: – Летит – молчит, лежит – молчит. Когда умрет, тогда заревет.

Катенька сдвинула бровки, видимо, не поняла. Перевел загадку на немецкий.

– Дедушка, это что-то сказочное. Это – мистика.

– Это – снег! – улыбнулся Михаил Илларионович. – Сегодня по русскому календарю Родион-ледолом и еще Руф. На Руфа дорога рушится. В России-матушке ручьи бегут, льды по рекам несет, а здесь – теплынь, соловьи.

– Дедушка! Как ты думаешь? Если жить в Зимнем дворце, зимы можно даже не увидеть? Этого ужасного русского холода? – Личико у Катеньки стало озабоченным.

– В Зимнем можно зиму переждать, – согласился Михаил Илларионович. – А если не подходить к окнам, то и не увидеть. В Зимнем к тому же есть внутренний сад, где цветы круглый год. Но зима, Катенька, чудо. Русское чудо. Зиму русские люди любят, и особенно, думаю, крестьяне. Зима дает мужику передых от работы. Все сказки, все песни русские зимой придуманы, на теплой печке.

– Зима румянит, – сказала дочери Елизавета Михайловна.

– Ах, вон как! – И Катенька дотронулась пальчиками до своих щек.

Заботы

Кутузов за первую неделю командования составил о себе в штаб-офицерах, сторонниках Ланжерона, представление как о начальнике бумажном, сторонящемся непосредственных армейских дел. Уже порхали с губ на губы иронические тонкие улыбки. Уже окрестили «миротворцем» и «турколюбом», а тут как раз прибыл из Петербурга юный Бибиков, коего генерал тотчас взял в адъютанты. Родственника поближе к себе, подальше от войны, от солдат.

Только на второй неделе командования Кутузов появился на учениях. Полк, стоявший в Бухаресте, построили для показа маршировки.

– Отставить! – Михаил Илларионович обошел солдат, здоровался негромким голосом, не по-военному, спрашивал: – Учат ли вас, братцы, стрелять? Мне нужны солдаты меткие. Турок вон сколько на наши головы.

Взял из рук солдата ружье, осмотрел:

– Жену так не люби, как ружье. Хочешь долго жить, ружье лелей нежнее крали сердца.

Приказал тотчас устроить стрельбище. Стреляли плохо, генерал никого не укорил, но сказал твердо:

– На погляд солдатушек приготовляем, а им воевать.

И по всем частям Молдавской армии в тот же день был разослан приказ – ради пользы службы привести в надлежащее состояние оружие, солдат занимать стрельбою в цель, без промедления искоренить «те излишества, которые, озабочивая неприятным образом солдата и отягощая его, отклоняются от существа самого дела». Сказано витиевато и не прямо, но Кутузов своею волей отменял вахт-парады и возлюбленную последними двумя царями шагистику.

Солдаты, заставшие времена государыни Екатерины, учили молодых:

– Благо, когда в Русском царстве баба правит. Что Павел Петрович, что Александр Палыч – по рождению воины, а по воспитанию – немцы, им любезны фрунт, растяжка, твердость шага. Михаил Илларионович – русский человек, закала суворовского. Ему подавай – победу. Матушка Екатерина в солдатскую учебу не входила, а вот за победы у неё – тот князь, этот граф, и слава на все времена.

Михаил Илларионович и штаб-офицеров не обошел вниманием. Появился на обеде.

– Винцо славное! Но отчего не жалуете цуйки?

– Бр-р-р! – передернул плечами приглашенный из Слабодзеи для доклада генерал-лейтенант Евгений Иванович Марков.

– Крестьянская чаще всего – бррр! – согласился Михаил Илларионович. – Но горячая, особо приготовленная… Господа, рекомендую! Повезло нам, господа! Прекрасная земля. Соловьи даже днем трелями балуют. Знать, и у них южная кровь… Обронил – южная кровь, а перед глазами храм Трех Святителей в Яссах. Какая соразмерность! Какой вкус в орнаментах! Римская церковь готикой превращает человека в муравьишку. Здесь иное. Здесь зовут в храм не на суд, на праздник.

Один из офицеров вдруг сказал, не скрывая раздражения:

– Ваше высокопревосходительство! Нынешняя весна действительно хороша, и нам известно, её благодатью турки пользуются с бешеной поспешностью. Не нагрянет ли новый их визирь на наши разбросанные дивизии уже недели через две? А ведь он соберет тысяч сто!

– Через две недели не успеет… В середине июня надо ждать в гости моего старого друга. – Кутузов улыбнулся. – Весна и нам в радость. Волы, подвозившие провиант, едва ноги таскали, теперь кормятся на травке, и вместо трех с половиной тысяч фур мы будем иметь не менее пяти тысяч.

Отведал кушанье, завернутое в виноградные листья.

– Вкусно! – И устремил свой здоровый глаз на смелого офицера. – Что до нашего положения и общего состояния… Против турок воевать нужно не многолюдством, но расторопностью.

Все так и посмотрели на главнокомандующего: это Кутузов-то расторопен! А у Михаила Илларионовича настроение, должно быть, поднялось. Пригубил вина:

– Турок надобно на войне изумлять, господа. Военные новости и неожиданности приводят их в такое смятение, что тотчас забывают о своем численном превосходстве и совершают ошибки поразительные. Вот тогда и примемся громить, рассеивать, да так, чтобы и собрать им было нечего, когда опомнятся.

Прикрыл здоровый глаз, но из-под ресниц видел: напускная государственная скорбь и раздражительность молодости спорхнули с лиц.

– Я приказал уничтожить крепость Никополь, – произнес фразу негромко, но вышло жестко, прибавил: – Жители оттуда переселятся в Турно. На очереди уничтожение крепости Силистрия… Есть и до вас дело безотлагательное. Прошу, господа, заняться им сразу же после прекрасного сего обеда… Булгары большою массою переселяются из-за Дуная в Турно. Многие из них изъявляют желание вооружаться и действовать с нами заодно. Я поручил генерал-майору Турчанинову переписать добровольцев, разбить на сотни и всю эту силу именовать булгарской командой. Чиновников над собою пусть они выберут по своему желанию, из своих же. Что же до вооружения? В Турно хранится много турецких боевых трофеев. Сие оружие и передадим новой команде. Вам, господа офицеры, надобно побывать также и в Журжи и в Калараше, где много булгар – сыщите среди них добровольцев, готовых войти в булгарскую команду для охраны левого берега Дуная.

– А кому содержать эти отряды? – спросили Кутузова.

– Я просил генерал-майора Белуху-Кохановского посчитать. Содержание одной сотни будет нам стоить 28 червонцами плюс серебром по два с половиною рубля на солдата. Деньги пойдут на крупу, соль, мясо… Платить будем летом, на зиму команды получат отпуск ради занятий домашними работами. Когда Турчанинов доложит о сформировании сотен и батальонов, нам нужно иметь наготове командный состав. Прошу сим делом озаботиться.

Когда Кутузов, отобедав, ушел, кто-то из офицеров пошутил:

– Глаз один, но глядит на все четыре стороны.

Михаил Илларионович в это время как раз доктору себя предоставил.

В тот же день он писал супруге:

«Я имею только время, мой друг, тебе сказать, что я здоров, кроме глаза, который отдыху не имеет и теперь в шпанских мухах. Детям писать, ей-богу, некогда. Боже их благослови…»

Рущук

Заботы Кутузова всегда были двух степеней: явные и скрытные.

Скрывать было от кого. Во-первых, от Петербурга: боялся вмешательства в военные дела императора Александра. И только во-вторых – от глаз противника.

За два месяца управления армией Михаил Илларионович похерил предписанное Петербургом кардонное расположение войск. Создал три крупные группировки. На правом фланге генерал-лейтенант Засс у Крайнова, на левом, в низовьях Дуная, генерал-майор Тучков 2-й. Тучков защищал Измаил, Браилов и преграждал отрядом флотилии вход в Дунай турецким кораблям. Центр армии был усилен гарнизонами Никополя и Силистрии. Крепость Силистрия, как и Никополь, была взорвана.

Маневрируя войсками, Кутузов перенес переговоры с визирем Ахмед-пашою из Рущука в Бухарест. Льстя туркам, в заседаниях участвовал сам, выигрывая время.

Никому не открывая замыслов, ни Барклаю де Толли, ни своему штабу, Главнокомандующий Молдавской армии построил в считанные дни два моста, через Дунай и через Ольту.

Прав был штаб-офицер, понявший, что единственный глаз Кутузова смотрит сразу на все четыре стороны. Уже первого апреля, только-только вступив в командование, Михаил Илларионович отправил письмо в Париж послу Куракину, уведомляя о своем назначении и с просьбой сообщать «известия обо всем, происходящем в Европе». Подобные письма полетели в Вену к графу Штакельбергу и в Петербург к канцлеру Румянцеву.

Визирь Ахмед-паша, собравший в Шумле под своим знаменем шестьдесят тысяч пехоты и конницы и сосредоточивший в Софии двадцатитысячный корпус Исмаил-бея, все еще не решался начать военные действия, а Кутузов уже знал: турок нужно ждать под Рущуком, и весьма скоро.

По донесениям послов, по письмам канцлера Румянцева Михаил Илларионович имел перед собою карту политических вожделений Европы и Турции.

От Швеции, где Наполеон посадил на престол своего маршала, веяло покоем. Король – не маршал, у короля иные заботы. Надежды Австрии на самостоятельность зависят от России. Вена – друг ненадежный, а всё – не враг. Наполеон о дружбе распинается в каждом своем послании к Александру, но, как сообщал канцлер, дружба Наполеона не от его расположения к государю, а от худых успехов французской армии в Гишпании и Португалии.

Что же до турок, Михаил Илларионович имел донесения из самой ставки визиря: советники Бонапарта представили Ахмед-паше план уничтожения русских дивизий за Дунаем, дабы вторгнуться в пределы Александровой империи и не только оттеснить северного соседа от Дуная, но при счастии вернуть Крым.

Приготовляя армию к отпору туркам, Кутузов отправил Барклаю де Толли свои наметки будущей кампании. Концепция этих наметок отвечала законам оборонительной войны.

«Может быть, что скромным поведением моим, – писал Кутузов, – ободрю я самого визиря выйти или выслать по возможности знатный корпус к Разграду или далее к Рущуку, и, если таковое событие пощастливится, тогда, взяв весь корпус графа Ланжерона и весь корпус Эссена 3-го, кроме малого числа, который в Рущуке остаться должен, поведу я их на неприятеля; на выгодном для войск наших местоположении… разобью я его и преследовать могу… верст до 25-ти без всякого риску».

Свой стратегический замысел главнокомандующий скрывал завесой тактических действий под Рущуком, еще только предполагаемых. Боялся, помешают. У царя в советниках Фуль, знаток военной истории, мыслитель-генерал, всю жизнь провоевавший в кабинете.

Ради России, русского ради солдата и здравого смысла, Кутузову нужно было перехитрить визиря, его советников французов, стало быть, Наполеона, и своих военных гениев: Фуля, Барклая де Толли, Александра, великого князя Константина, всю немецкую военную науку, всю неметчину, заслонявшую русское от России.

2-го июня турецкая армия двинулась из Шумлы к Разграду.

– Наконец-то! – порадовался Кутузов и 4-го выехал из Бухареста к армии в Журжу.

Ради ободрения турок и своего друга Ахмед-паши главнокомандующий Молдавской армии ни единым выстрелом не обеспокоил марша отборной султанской кавалерии, артиллерии, пехоты.

Покуда турки осваивались с ролью победителей, занимая территории, бывшие под опекой русских, Михаил Илларионович собирал вокруг себя все свои силы. Сосредоточил 29 батальонов пехоты, 40 эскадронов конницы, 114 орудий. Пятнадцать тысяч против шестидесяти. Пушек у визиря было поменьше – 78.

Дав армии передышку после долгого перехода, Ахмед-паша двинулся из Разграда на Рущук. Лагерь разбил в двадцати верстах, возле местечка Кадикиой.

– Ну, слава богу! – Кутузов, выслушав донесения, перекрестился, подозвал Бибикова. – Друг мой, я покуда допишу письмо Николаю Петровичу, а ты позови ко мне трех адъютантов и скажи писарю, пусть заготовит приказы Ланжерону, Эссену, Воинову – в сию же ночь перейти на другой берег Дуная. Всей нашей Главной квартире тоже изготовиться для похода. Устал от бумаг, пора и повоевать.

Графа Николая Петровича Румянцева, канцлера, благодарил в письме за депешу о дипломатических сношениях России с Францией, Австрией, Швецией. «Сведения сии будут не токмо для меня важны по неограниченной моей любви к отечеству, – писал Михаил Илларионович, – но и нужны для соображений моих по всемилостивейше вверенному мне главному начальствованию над войсками Его Императорского Величества в здешнем крае.

Михайла Голенищев-Кутузов».

Отдавши приказы о переправе войск для соприкосновения с противником, пошел в церковь.

В тот день поминали князей-воинов блаженного Игоря Черниговского и Киевского благоверного Феодора Ярославича, брата Александра Невского.

Отстоял вечерню, помолился князьям:

– Благословите послужить оружием России, матушке нашей.

Армия перешла по мосту и расположилась близ Рущука.

Утром стало ясно: позиция для большого сражения малопригодная. Кутузов отправил квартирьеров искать нечто лучшее, сам же объехал все три корпуса: корпус Ланжерона, кавалеристов Воинова, отряд Эссена 3-го. У Эссена под командою было всего два полка, Архангелогородский и Шлиссельбургский.

– Ну вот, солдатушки, – говорил Кутузов своему воинству, – стрелять вы, постаравшись в учениях, стали получше, а храбрости нам занимать ни от кого не надобно, своя, слава богу, природная. Потерпеть придется, а перетерпевши, будем гнать супротивников наших в хвост и в гриву и по шеям.

Квартирьеры указали главнокомандующему новую позицию, верстах в пяти, в сторону деревни Писанцы, где стояла конница Ахмед-паши.

Кутузов сначала выдвинул вперед корпус Воинова. А уже на рассвете следующего дня казаки аванпостов – полторы тысячи сабель – были атакованы пятью тысячами конных турков. Воинов подкрепил казаков пятнадцатью эскадронами. С левого фланга послал чугуевских улан – десять эскадронов, с правого – ольвиопольских гусар.

Сшибка была короткой, кровопролитной. Турки отхлынули, не сумевши взять пленных.

– Теперь они будут собираться с духом! – сказал Кутузов своим командирам.

Армия перешла на новую позицию.

Главнокомандующий щурил глаз на открытую местность, морщился. Оба фланга упирались, правда, в овраги, в виноградники, но сие тоже на руку Ахмед-паше.

– Скверновато, – поделился впечатлениями с Бибиковым и Кайсаровым.

Распорядился построить корпуса Ланжерона и Эссена в девять каре двумя линиями ан-эшикье, кавалерия Воинова составила третью.

Объехал все три линии, проверил, хорошо ли кормлены солдаты. Помолился с егерями.

– На ваши пули у меня большая надежда.

В Шлиссельбургском полку встретил солдата, с коим брал Измаил.

– Помнишь вал? – спросил Кутузов старослужащего.

– Как не помнить, ваше превосходительство! От свинца темно было над головой.

– Уцелели мы с тобой, браток! – Кутузов обнял сослуживца. – Побьем Ахмед-пашу, приходи ко мне, вспомним былое. Скажешь, коли что, по приказу генерала от инфантерии.

– За Измаил-то вашу милость, помню, в генерал-поручики произвели, Георгием наградили.

– Бог нас жизнью наградил… Жду тебя, солдат Петухов.

Обомлел старослужащий.

Когда Кутузов уехал, офицеры к Петухову:

– Неужто с Измаила тебя помнит?

– Ну, как же не помнить! На том валу нам – ого! – как досталось. Он же Кутузов.

– Кутузов, – соглашались с Петуховым его товарищи и сурово советовали: – Смотри, не подведи.

– Как это? – не понял Петухов.

– Да так – уцелей. Турок-то против нас вчетверо.

Весь день двадцать первого июня турки готовились к сражению. Ахмед-паша вывел армию из лагеря и подтянул к русским позициям. Теперь только две версты разделяли противников.

Кутузов прикинул и нашел изъяны в своей позиции: у конницы Воинова мало простора. Посему выдвинул пехотные каре, а потом и пушки на добрые полверсты. В Рущуке оставил шесть батальонов.

– Завтра, Пашенька, – сказал Бибикову.

Пробудился Михаил Илларионович в пять утра. Затылок, слава богу, не ломит, даже боли в спине оставили. Выпил кофе, съел пару бутербродов с сыром.

В шесть блеснули с земли молнии: все семьдесят восемь турецких пушек начали обстрел русских позиций.

– Помолчим, – приказал Кутузов своей артиллерии.

Не добившись ответа и, может быть, переоценив подавляющую силу огневой мощи, турки прекратили обстрел.

Мгновение, другое – и вот она, лавина конницы.

– Ахмед-паша решил смести нас единым взмахом своей сабли. – Кутузов покачал головой. – Всё то же: пестрит в глазах от халатов, от знамен. Безумная отвага!..

Турки густою массой шли в лоб, в центр, на батареи и на оба фланга. Михаил Илларионович отвернулся от поля боя, глянул на Бибикова:

– Принеси мне, голубчик, стул. Дело будет долгое.

Воздух качнулся от единого, в сто жерл, рёва русских пушек, и тотчас ружейный залп, второй, третий. И снова пушки, теперь не столь слитно, но как бы поспешая друг за другом. Вопли искалеченных людей, и вся красота напора, ярости, счастья близкой победа – в считанные минуты превратилась в россыпь бегущих.

– Наступают едино, спасаются всяк по себе! – Кутузов привскочил со стула, смотрел в зрительную трубу.

Турки прикрывали отступление огнем. По правому флангу било не менее полусотни пушек. И вот оно, чего опасался Михаил Илларионович: снова густо и стремительно пошли во фланг пехота, а потом и конница.

– Что значит – много войска! – Кутузов подозвал двух адъютантов. – Ты, Кайсаров, дружочек, скачи в третью линию. Веди к Эссену драгун Лифляндского полка. А ты, Пашенька, кликни егерей тридцать седьмого. Видишь сады? Пусть по садам сим россыпью, и чтоб каждая их пуля – в цель.

Архангелогородский и Шлиссельбургский полки встретили турок пушками и ружейными залпами. Подоспели егеря, залегли между яблонями, пошли снимать конников одного за другим. Но турецкая пехота лощинами подобралась к позициям, и тогда Эссен ударил в штыки.

Каждый турок в душе герой, но когда прет неумолимая, смертоносная стена, велика ли доблесть быть заколотым?

Турки бежали. И оба русских полка из лощины в лощину шли у них на плечах, убивая штыками тех, кто был внизу, и доставая пулями бегущих в гору. До Кадикиой гнали русские солдаты уничтоженного страхом неприятеля. Из турецкого лагеря грянули пушки, и генерал Эссен приказал отступать.

– Однако ж до победы далеко! – Кутузов послал Бибикова к Воинову. – Пусть подтянет конницу к левому флангу.

Штабники поглядывали на старого воителя с высока своей молодости: в провидца играет. И было по их. Турки, перестроившись, снова шли на правый фланг, укрываясь от пушек в лощинах.

Атака за атакой. Третья, четвертая, пятая.

И тут заговорили их пушки на левом фланге. Воистину тьма – десять тысяч конников обрушили удар на корпус Ланжерона. Прорвавшись между каре первой и второй линии, турки смели гусар Белорусского полка, посекли и отбросили со своей дороги кинбургских драгун. Оказавшись в тылу, разделились на две колонны: одна устремилась к Рущуку взять город, отрезать русские войска от моста, другая попыталась уничтожить конницу Воинова.

Но хорошие замыслы нужно уметь воплощать. Успех притупляет осторожность.

Навстречу турецкой коннице из Рущука выступили все шесть батальонов. Не защищались, атаковали.

На другую колонну турок, теснившую генерала Воинова, напали пришедшие в себя кинбургские драгуны. Их вел в спину туркам полковник Бенкендорф. Первым из своих рубанул саблей турка.

Вражеская конница в панике брызнула по сторонам, и генерал Воинов не упустил счастливого мгновения. Ударил.

Натиск казачьих, уланских, драгунских эскадронов смешал турецкие ряды. Общая рубка распалась на эпизоды, и в каждом турки уступали.

Первая турецкая колонна не выдержала натиска, началось бегство. А бегство и храбрых увлекает в свой водоворот.

Потерявши несколько сотен, турки укрылись за высотою, разбираясь на сотни и строясь.

– Павлуша! Скорее, дружок!

Кутузов приказал нескольким полкам из второй линии правого фланга и всему левому флангу вместе с кавалерией пасть сверху на головы туркам.

Вместо атаки аскерам Ахмед-паши пришлось искать спасения. Таявшая на глазах конница – лучшее, что было у султана – мчалась укрыться за редутами Писанцев. Бежала пехота. Бежать с ружьями, с саблями тяжело: бросали, лишь бы живу быть.

Кутузов позволил преследовать противника до десяти верст и, дабы не потерять людей под пушками укреплений, приказал отступить. Сидя на складном стуле, Михаил Илларионович обедал. Ему подали курицу, хлеб и вино.

Спросил штаб-офицеров:

– Где Бибиков?

– Его видели в Ольвиопольском полку. Убило командира эскадрона, и господин майор повел их в бой.

– Коли жив, так и слава богу!

Съевши всю курицу, Михаил Илларионович в отличном настроении приказал подать перо, бумагу и начертал приказ по случаю победы. Поблагодарив армию за твердость, в коей «не уступили нигде ничем неприятелю, – командующий заключал: – 22 число июня пребудет навсегда памятником того, что возможно малому числу, оживленному послушанием и геройством противу бесчисленных толп, прогнать неприятеля».

Уже поздно вечером Михаил Илларионович, не откладывая доброго дела на завтра, принялся за работу приятнейшую: представлял к наградам особо отличившихся. Среди первых помянул Бенкендорфа, представил к Георгию 4-й степени.

Ночью прибыли генералы на совет.

– Не понимаю, какие могут быть иные рассуждения? – изумился Ланжерон. – Нужно завтра же, если не сегодня, напасть на турок и добить их.

Эссен поддержал Ланжерона:

– Турки напуганы и серьезного сопротивления не окажут в сии первые дни своего позора, смятения. Мы можем загнать их в Шумлу.

– Не отступать же, коль победили?! – весело сверкал глазами герой дня Воинов.

– Свои потери не посчитали, – сказал Кутузов, когда все посмотрели на него, ожидая приказа. – Убитыми, ранеными убыль наша превышает полтысячи.

– В таком-то сражения! – воскликнул Ланжерон.

– Сражение было жаркое, – согласился Михаил Илларионович и долго смотрел на юное лицо одного из своих адъютантов. – Потери Ахмед-паши, то, что успели посчитать, около четырех тысяч. Пусть все четыре и даже пять. Но четырехкратное численное превосходство противника над нами сохраняется. Да не в том беда. Если пойдем за турками, то, вероятно, Шумлы достигнем, вы правы, генерал Эссен. Вот потом что станем делать? Холодное время года не за горами. Придется возвратиться на зимние квартиры, как и в прошлые годы, и визирь объявит себя победителем. Иное нам пристало. Моего друга Ахмед-пашу следует всячески ободрить, и он снова к нам пожалует. Приказываю отступать.

Ошеломление отобразилось на лицах генералов и офицеров.

– Впрочем, – сказал Кутузов, – позволяю собрать трофеи, похоронить убитых. Лагерь у нас хороший, сады кругом.

Молодым офицерам одноглазый старец в генеральском мундире, еще днем бывший за отца родного, казался теперь зловещим. Отступать победив?! Может, еще и Рущук оставить?

Как в воду глядели.

Через три дня несколько башен в крепостной стене Рущука были взорваны, и армия, обрастая многими тысячами беженцев болгар, переправилась на левый берег Дуная.

Военному министру Кутузов объяснял свой странный для всех поступок: «С моими 29 батальонами я не мог идти атаковать визиря во всех его укреплениях – у него несколько укрепленных лагерей до Шумлы – ибо я жертвовал бы тогда остатками моей армия, рисковал погубить их и быть отрезанным от Рущука».

Странный полководец

– Каков, однако, этот Кутузов, почитающий себя за лучшего ученика нашего генералиссимуса! – Николай смотрел на брата Михаила, выгнув правую бровь, и так смотрел, будто это он, Михаил, был ужасным Кутузовым. – Разбить врага наголову и бежать от него?! Император показывал письмо графа Ланжерона нашему Опперману. Граф пишет, что мог бы одним своим корпусом добить визиря.

– Пятью – семью тысячами? – Михаил устремил взгляд мимо брата.

– Но Кутузов-то побил пятнадцатью – шестьдесят!

– А крепости? Возможно ли осаждать крепости столь малыми силами?

– Ах! Ах! Ах! – взъярился Николай. Неправым себя он еще ни разу не посмел признать. Ни в большом, ни тем более в малом. – Крепости! При чем тут крепости? Турецкую армию была возможность разбить, рассеять. Впрочем, я об этом даже говорить не хочу. Твой Кутузов – осёл. Старый осёл!

Михаил со старшим братом не спорил. Они, как всегда в свободные часы, играли в солдатики.

Ненавистная латынь, может быть, впервой доставила братьям радость. Им задали перевести извлечения из римских историков. Тексты о древней Ассирии. Михаил перевел письмо Белушезиба царю Асархаддону, Николай – царя Ашшурбанипала. Эти цари воевали друг с другом три тысячи лет тому назад. Перевод Михаила гласил: «Когда звезда засияет во время восхода солнца подобно факелу, а на закате побледнеет, вражеская армия совершит жестокое нападение. Когда ложный ветер подымется внезапно и будет продолжать подыматься, превратится в сильный ветер и из сильного ветра вырастет в бурю, настанет день разрушения. Властитель, в какой бы поход ни отправился, обретет богатство. Хотя царь послал своим войскам приказ: “вступайте в глубь страны Манна”, все войска да не вступят. Пусть конница и дакку совершат нападение на киммерийцев…»

Войсками Асархаддона командовал Михаил.

– Да будет тебе известно, царь царей, слово «дакку» означает «вспомогательные войска», но у меня они ударные и поставлены впереди.

Николай прочитал свой текст:

– «Когда Шанамма окажется впереди, приблизится к Белу, сердце страны должно быть довольно. Шанамма – это Марс. Это благоприятно для царя, моего господина. Когда Марс, достигая свое в точки, потускнеет и его сияние станет бледным, в этот год царь Элама должен быть твоим слугой. Когда Марс станет при своем появлении маленьким и бледным и подобно вечерней звезде особенно тусклым, он окажет милость Аккаду. Силы моего войска устоят и истребят врага».

– Выходит, астрологи халдеи нам обоим предсказали победу! – воскликнул Михаил. – Где же истина?

– У истинного Бога, у Христа! – Николай, довольный своим высказыванием, смотрел на брата с насмешливой жалостью. Николай в восторге от своих высказываний.

– Начнем, – Михаил строил дакку перед авангардным полком Ашшурбанипала. – Моя конница всею массой устремляется на правый фланг твоих войск. Мы уже в тылу у тебя. Моя конница истребляет твою пехоту.

– Чепуха! Полная чепуха! – Николай был красным, глаза распахнуты, будто съесть хотели. – Здесь у меня сил немного, но мои солдаты выстраиваются в черепаху. Твоя конница бессильна нанести мне даже самый малый урон.

– Но ассирийцы не знали «черепахи». «Черепаха» – римское изобретение.

– Хорошо! – Николай, хватая своих солдат в центре и смахивая солдат Михаила, расчленил его войско надвое. – Удар Наполеона! В центр и в обхват!

– Но почему ты снимаешь моих солдат? Они могут отразить нападение. Выстоять!

– Перед Наполеоном?

– Я уничтожу твои фланги.

Николай захохотал:

– Сколько угодно! Моя армия поразит твою армию в сердце. Всё! Я его – вырезал из твоей груди! Твоей коннице, смявшей мои фланги, остается искать спасения. Пехоты у тебя не осталось. Царь пленен! Он же был в центре.

Николай всё ронял и ронял воинов Асархаддона.

– Довольно! – рассердился Михаил. – Пусть я разбит, но ты солдатиков не ломай.

– Великодушие великих властителей мира беспредельно. Я оставляю тебя, Асархаддон, на троне. Возьму себе твое золото, зодчих, строителей и еще всех лошадей.

И тотчас принялся объяснять, сколь мудро и прозорливо поступает:

– Без золота войска не купишь и не соберешь. Без коней сообщение между городами и провинциями станет долгим. А без зодчих, без строителей – не возвести тебе новых крепостей и старых не поправить. Мудро?

– Мудро, – согласился Михаил.

Пришел Ахвердов.

– Слышу, вы о мудрости беседуете? Похвально. Императрица-матушка приглашает ваши высочества к себе.

Николай медленно поднял глаза на воспитателя, медленно опустил, шепнул брату:

– Она узнала!

Мария Федоровна встретила сыновей молча, стоя. Ее рука лежала на толстой книге. Это была Библия, переведенная на немецкий язык Лютером.

Братья пожелали матушке здоровья, а в ответ только взгляд, огорченный, но твердый.

Михаил опустил голову, Николай голову вскинул.

– Я вижу, вы, сын мой, не чувствуете ни раскаянья, ни угрызений совести.

– Меня мужик оскорбил! – тонко, на взрыде, выкрикнул Николай.

– Оскорбил тем, что указал на непорядок в вашем мундире? О вас же заботясь, предупреждая ваше появление перед фронтом в виде неподобающем?!

– Я пропустил одну пуговицу. На непорядок мне должны были указать мои воспитатели, но не мужик!

– Какой мужик?! – Мария Федоровна, неслыханное дело, подняла голос. – Это был солдат. Вы понимаете значение солдата для трона вашего брата, для любого трона?! Особенно в наши дни, когда ужасная война неминуема. Вы должны знать, ваше высочество, что сказал Его Величество Александр, отпуская посла Франции Коленкура, герцога Виченцского. Его Величество сказал: «Французские солдаты храбры, но менее выносливы, чем наши: они легче падают духом. Я первым не обнажу меча, но я вложу его в ножны последним. Я скорее удалюсь на Камчатку, чем уступлю мои губернии, подписавши в моей завоеванной столице мир, который был бы только перемирием». Мне эти слова не нравятся. Я желаю иного императору России. Но сообразите, о чем он говорил. О солдате! Это солдаты, в случае страшного несчастья, должны с многотерпением отступать хоть до Камчатки, чтобы потом пройти сей путь длиною в тысячи и тысячи верст, уничтожая измученного насмерть врага. Солдат, затаивший на царя обиду, столь невероятного подвига не сможет совершить.

– Но я не ударял солдата, я его за ус дернул! – промямлил Николай, потухая, опускал глаза перед глазами Марии Федоровны.

– Я ожидаю, что вы принесете извинения оскорбленному вами.

– Извинения?! – вскрикнул Николай.

– Вот именно… В далеком будущем я вижу вас во главе вашего Отечества. Вы обязаны воспитать в себе дух смирения. Смирение в России почитается за первую добродетель.

Николай щелкнул каблуками:

– Я – готов. Я смирился.

– Смирение не то же самое, что держать спину прямо. Смирение – состояние души. Потом вы это поймете… – Матушка открыла Библию, прочла: – «Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрел разум, – потому что приобретение ее лучше приобретения серебра, и прибыли от нее больше, нежели от золота… Господь премудростью основал землю, небеса утвердил разумом».

Только на третий день после беседы с императрицей-матерью Николай искал и нашел обиженного солдата. Сказал, глядя солдату в лоб:

– Прости меня, братец.

– И! Ваше высочество! – улыбнулся солдат. – Я ведь в счастии, что ваше высочество до меня своею ручкой дотронулись.

– Ну тогда, братец, позволь поцелую тебя! – Поцеловал в обе щеки и дал несколько ассигнаций, не поглядев, какого достоинства. – Водки с товарищами выпейте, и, бога ради, прости.

До слезы сам себя прошиб.

Расплакался же посреди ночи, пробудившись. В смирении была, оказывается, сладость, до сей поры неведомая.

Царствование на деле

В шесть часов утра император Александр был уже в своем кабинете. Просмотревши гору бумаг, назавтра он находил на столе такую же. Работа казалась ему Сизифовым трудом, но царь прикован был к ней своей монаршей цепью на груди, придавлен бармами и самою шапкой Мономаха.

В марте Александр снова ездил в Тверь к Екатерине Павловне обсудить самые неотложные вопросы государственного устройства, надвигающуюся неотвратимую войну с Наполеоном.

Екатерина Павловна в советах хватала чересчур далеко. Она согласилась: нужно в ближайшее время объявить рекрутский набор, норма – одного с сотни, и тотчас прибавила:

– Чтобы поставить Наполеона на место, брать надобно десять человек со ста. Тебе нужно усилить армию не ста тысячами – у Наполеона под ружьем 700 или 800 тысяч солдат – а миллионом.

– Но ведь миллион нужно обмундировать, обучить, вооружить. Его кормить ведь надобно, миллион! Губернии, где встанут войска, оголодают за неделю… Тогда жди бунта.

Теперь, просматривая донесения своего единственного надежного разведчика, полковника и флигель-адъютанта Александра Ивановича Чернышёва, Александр понимал: сестра права. Нужно увеличить армию на миллион.

Год тому назад Чернышёв сообщал: Наполеон заявил генералу Врангелю, прибывшему от прусского короля с известием о смерти королевы Луизы: «В 1814 году, имея четыреста тысяч солдат, я возобновлю войну». Вопроса с кем – не существовало. Европа, с Пруссией, с Австрией, – под его властью. С Испанией война не утихает, с Англией тоже не кончалась. Остается Россия. И четыреста тысяч у него уже наготове.

Известия достоверные. Чернышёв завербовал в корреспонденты некоего Мишеля, офицера генерального штаба французской армии. Два раза в месяц военный министр подносит Наполеону «Отчет о состоянии французской армии». В отчете фиксируются все изменения в численности отдельных частей, во всех их перемещениях, обо всем офицерском корпусе, с назначениями и отставками. Сей «Отчет» проходил через стол Мишеля, и его копия тотчас оказывалась в руках Чернышёва.

Просмотрев последнюю сводку о войсках Наполеона, присланную из Парижа, Александр открыл другую папку и прочитал пересказ письма Наполеона королю Вюртембергскому: «Войне быть. Война начнется против личной воли императора Александра и его, императора Наполеона. Современный мир – это оперная сцена, которой управляют машинисты-англичане».

В этой же папке был доклад генерал-адъютанта графа Шувалова Павла Андреевича о переговорах с Наполеоном в Сен-Клу. «Я не хочу воевать с Россией, – сообщал Шувалов сказанное французским императором. – Это было бы преступлением, потому что не имело бы цели, а я, слава богу, не потерял еще головы и еще не сумасшедший, что пожертвую, быть может, 200 тысячами французов, чтобы восстановить Польшу».

Александр отложил лист, встал, подошел к окну. Нева. Державная Нева. Наполеон сражений не проигрывает. Но власть-то над миром у Бога! Бонапарт свою волю почитает за верховную. Аттила, Чингисхан, хазары, половцы, поляки… За грехи послан? За чьи? За грехи народа или же за грехи царя?

Тень птицы скользнула по стеклу, и, поспевая за тенью глазами, Александр увидел… Напряг виски, напряг глаза – разумеется, ничего. Но душа была правдивее его глаз, его ума. Букли изобразились. Букли парика и смутно, вернее, слишком быстро и как бы издалека – лицо.

– Я устал, – сказал себе Александр, садясь, однако ж, за стол. – Каждый день – Прометеевы испытания… Итак, господин Бонапарт, вы не сумасшедший.

«Я не могу воевать: у меня 300 тысяч человек в Испании, – читал Александр пламенную исповедь своего друга. – Я воюю в Испании, чтобы овладеть берегами. Я забрал Голландию, потому что ее король не мог воспрепятствовать ввозу английских товаров, я присоединил ганзейские города по той же причине, но я не коснусь ни герцогства Дармштадского, ни других, у которых нет морских берегов. Я не буду воевать с Россией, пока она не нарушит Тильзитский договор».

Своим исповедям Наполеон, должно быть, верит, когда их произносит. Вот только дела его всегда иные.

Далее шло о выгодах дружбы с Францией, с ним, с Наполеоном, бичом Европы.

«Сравните войну, которая была при императоре Павле…» – У Александра застонало сердце, ум обволокло видением в окне.

– Отец! Я не желал! Я не желал!

На лбу бисером выступил пот. Александр словно бы видел сей бисер. «Не желал» – это было в его сердце. А скорее, даже не в нем. Там, во тьме галактики…

Александр достал платок, протер лицо. Поднес бумагу к глазам.

«Сравните войну, которая была при императоре Павле, с теми, которые были потом. Государь, войска которого были победоносны в Италии, обзавелся после этого только долгами. А император Александр, проиграв две войны, которые вел против меня, приобрел Финляндию, Молдавию, Валахию и несколько округов в Польше».

Разумеется, и без угроз не обошлось.

«Русские войска храбры, – Наполеон подслащивал пилюлю, – но я быстрее собираю свои силы».

Следующая тирада относилась к Шувалову:

«Проезжая, вы увидите двойное против вашего количество войск. Я знаю военное дело, я давно им занимаюсь, я знаю, как выигрываются и как проигрываются сражения, поэтому меня не запугать, угрозы на меня не действуют».

Вот она, змеиная изворотливость корсиканца. Его не запугать, но кто ж тогда грозит двойным превосходством в солдатах?!

Вошел адъютант: приехал генерал Густав Мориц Армфельд. Враг Наполеона, он бежал из Швеции и вступил в русскую службу.

– Ваше Величество, я с хорошей вестью.

Армфельд был громадный, как викинг, белокурый, голубоглазым и такой же суровый – до первой улыбки. Улыбаясь, он терял воинственность и становился похожим на солнце.

– Мне передали из ближайшего окружения наследного принца Карла Юхона, что он просит Ваше Величество о личной встрече, но так, чтобы она была достоянием самого узкого круга.

– Карл Юхон уже стал совершенным шведом? – улыбнулся Александр.

– Жан Батист Жюль Бернадот из рук Наполеона получил жезл маршала, титул князя Понто-Корве, титул наследника короля, но он был соперником Бонапарта во время директории. Бернадот, ставший Карлом Юхоном, почитает Наполеона за грозовое облако, прибавляя, что грозы недолговечны.

– Гроза, однако ж, накрыла всю Европу и движется теперь на Восток.

– Маршал одержал для Наполеона победы самые внушительные, но он не даст бывшему своему главнокомандующему ни единого солдата. Более того, Карл Юхон, в случае нашествия Наполеона на Россию, выступит на стороне Вашего Величества.

– Что ж, это шаг вперед. В декабре прошлого года мой представитель встречался с принцем и услышал от него твердое обещание никогда не выступать против нас… А ныне уже и помощь обещана. Принц чувствует неуверенность в своем завтрашнем дне?

– Кто может чувствовать себя уверенным, если в Старом Свете хозяйничает, и так, как ему только вздумается, Наполеон?

– Да, это верно, – согласился Александр. – И, однако ж, маршал не робеет перед кумиром войны.

– Как точно сказано! Именно кумир войны, а Франция – страна любви и самых прекрасных устремлений – стала ее кумирней.

– Что в Финляндии? – спросил Александр. Несколько рассеянно, будто они вели светский, ни к чему не обязывающий разговор.

– Финны всегда желали самостоятельности, но быть под великою Россией более льстит их самолюбию, нежели зависимость от равной по территории Швеции.

– Моя власть в Финляндии лишена какой-либо обременительности, – твердо сказал Александр. – Нам не столько нужна сама Финляндия, сколько удаление от границы Санкт-Петербурга. Тем более что, не владея северными берегами Ладоги, город оказывался в окружения.

– Бернадот не собирается поднимать вопроса о Финляндии. Ему достаточно быть королем такого древнего государства, как Швеция,

– Я помогу маршалу присоединить Норвегию, – быстро сказал Александр. – Думаю, это хорошая компенсация за утрату Финляндии.

Оба поспешили перевести беседу на пустое.

– Третьего дня, как у вас принято говорить, я обедал у обер-гофмаршала Александра Львовича Нарышкина, – сказал Армфельд. – Этот гурман достойно возглавил бы первую десятку самых изощренных европейских обжор.

– Но у него и в театре объеденье! – подхватил Александр. – Вы бывали на спектаклях мадемуазель Жорж?

– Как раз вчера! Нежное по виду существо, но какая сила!

– Да, она прекрасна! Во всех своих обликах прекрасна. В облике тигрицы и в облике горлицы. Жорж бесконечна, как Млечный Путь, и вдруг оборачивается скалою, которую обтекает со всех сторон океан, разбиваясь о нее вдребезги и лилея сию неприступность.

– Ваше Величество, знали бы ваши поэты, кто в России среди них первейший!

– Ах, дорогой Густав! Лавры Нерона не по мне. Я благодарю моих учителей, ибо способен, кажется, отличить глубинно прекрасное от фальши пустоты в красивой драпировке.

Беседа была закончена. Армфельд откланялся и вдруг вспомнил:

– Я еще о Сперанском собирался поговорить… Но это в следующую аудиенцию, коли на то будет милость Вашего Величества.

– А что Сперанский? – не отпуская с лица улыбку, спросил Александр.

– Он столь верный поклонник Наполеона…

– Это у него есть, – согласился Александр. – Впрочем, как и у Румянцева, канцлера нашего.

Швед ушел, и работать далее сил уже не было. Александр решил посетить покои императрицы.

Елизавета Алексеевна была за столом, записывала в дневник вчерашний день. Вечером императрица посетила мадемуазель Жорж. У актрисы были самые близкие ценители ее таланта. Генерал Хитрово, князь Гагарин. Играли в лото, а потом Жорж читала.

«Я очень рада, что видела ее в комнате, – записывала Елизавета Алексеевна. – Однако я бесконечно предпочитаю видеть ее на сцене, там полнее иллюзия. В комнате же приходится заставлять свое воображение ставить себя рядом с нею на сцену, и едва только успеешь достичь этого, – как тирада, и ея очарование оканчивается. Эта комнатная декламация, по-моему, является областью тех, кому приятно видеть как можно ближе красивую женщину».

Елизавета Алексеевна перелистнула несколько страниц дневника и перечитала запись начала года: «Жорж заставила меня в конце концов предпочитать всяким иным представлениям трагедию, которая мне до сих пор казалась скучной».

Это было правдой, императрица не пропустила ни единого спектакля, где играла Жорж.

«А что же мне еще остается?» – закрыла дневник, подошла к зеркалу.

Александр ужасен. Он заставил ее лечь в постель к своему другу Чарторыйскому, он поощрял сию интрижку. Он ею наслаждался.

И вот – полное неприятие. Ты была с Чарторыйским, я живу с Нарышкиной. Об этом знают все. Она, императрица, изгнана из постели венчанного супруга.

И вдруг увидела Александра. Он смотрел на нее, отраженную зеркалом. Он оценивал её.

И это так и была. Он оценивал.

Стан словно бы только-только расцветающей женщины, но округлости совершенные, невинность в синеве глаз.

Она чуть вспыхнула, и он увидел главное: страдание на дне этого синего, любящего.

Александр хотел посмешить Елизавету – и забыл приготовленную остроту. Стоял беспомощный, словно его окунули в вину, от которой стыдно, но не тем стыдом, когда жарко вспыхивают щеки, уши. Стыдом причиненной другому боли, ни в чем не повинному.

Сказал ненужное, совсем ненужное в этой комнате:

– Наш Коленкур был принят Наполеоном и, представьте себе, отчитан за уважение к России. Ко мне и к вам.

Скифы и сарматы

Война была далеко. Россия войны не ощущала.

В Москве летала карусель, в Москве проедали состояния… И в Муратове шло веселье без роздыху.

Жуковский ехал через Мишенское – взять нужные книги для работы, но о работе в Холхе и думать было нечего. У Екатерины Афанасьевны гостили Плещеевы, а где Александр Алексеевич, там театр. Певунья Анна Ивановна, родившая супругу шестерых детей, была такая же затейница и выдумщица и, разумеется, прима во всех спектаклях.

Приезду Василия Андреевича обрадовались, но как своему, обычному.

Екатерина Афанасьевна, обнимая брата, ни словом не обмолвилась о «проблеме». Она даже делала вид, что не следит за Машей и Жуковским: коли договорились, будь любезен исполнять обещанное, не то…

Саша в свои шестнадцать красотою затмила и матушку, и легенду семейства Наталью Афанасьевну. Маша, наоборот, будто бы подвяла.

Она охотно включалась в разговоры, она взглядывала на Василия Андреевича, но так, словно тайны между ними не было. Покашливала реже, из ее бледности ушла серая голубизна болезни. Бледность высвечивала глаза.

– Базиль! – потребовал за первым же обедом Плещеев. – Мне нужна пиеса в народном русском духе, и такая, чтоб зритель вместе с занавесом открыл рот, а когда занавес опустится – все равно бы сидел рот разиня…

Василий Андреевич на целый день затворился в Холхе.

Он не мог ни писать, ни читать, не мог ходить, сидеть, жевать.

Повиснуть бы между землей и небом. В столпники бы!

Долго просиживал над материнской вышивкой, читал и перечитывал заповедь:

«В ком честь, в том»… «и правда».

Читал раздельно, первую часть надписи на одной занавеске, и после долгой паузы – вторую, на другой.

Он расплакался уже перед сном.

– Матушка, ну какая же правда в чести? Правда в Машиной груди, правда в моей груди, а сия самая честь – не позволяет нам быть вместе.

Проснулся не как Жуковский – вестник зари, а как истый барин – к обеду. Такое с ним случилось впервой. Сразу сел к столу, и галиматья лилась из него обильно с восторгом, и все же ужасая: такое тоже в тебе уживается, друг ты мой маковый.

К нему пришли на третий день, обеспокоенные. Четверо Плещеевых, Александр Алексеевич, Анна Ивановна и оба старших сына, Алеша и Саша. Пришли Маша и Сашенька, а Екатерину Афанасьевну представлял милейший Григорий Дементьевич, сын крестного Елизаветы Дементьевны – ныне управляющий имениями Екатерины Афанасьевны.

На стук в дверь отворилась форточка, к ногам пришедших пал запечатанный сургучом бумажный пакет. Саша подала пакет Александру Алексеевичу. Тот вскрыл бумагу – цветной сафьян. Развернули сафьян – черный шелк. Развернули шелк – рукопись. На первом листе надпись: «Скачет груздочек по ельничку».

Пьесу разучили за день. Пришли звать автора.

Спектакль. Авации. Ужин во славу драматургического дебюта.

Успех кружит голову. Через неделю артисты слушали читку нового сочинения – «Коловратно-курьезная сцена между господином Леандром, Пальясом и важным господином доктором».

Уморительная пьеса, веселие для всех, вот только у Леандра несчастная любовь.

Блажен, в кого амур – так, как горохом в стену,

Без пользы разбросал из тула тучи стрел!

О, счастья баловень! коль сладок твой удел!

Проснулся – ешь за двух! поел – и засыпаешь.

И, сонный, сладкою мечтой себя пленяешь.

А в первой пьесе, где сюжет взят из народной песенки: «Скачет груздочек по ельничку».

Ищет груздочек беляночки.

Не груздочек то скачет – дворянский сын,

Не беляночки ищет – боярышни.

На спектакль коловратно-курьезный были приглашены все соседи. Смех, радость, острословье друг перед дружкою, хвалы автору, но из всех самая, самая, самая – счастливые глаза Маши и взгляд, означавший на их языке безмолвия: «Я люблю тебя».

Слушать, что ты – первый поэт нашего времени, первый поэт России, поэт на все времена – стыдно. А тут еще равняли с Бомарше.

Василий Андреевич тихонечко сбежал и укрылся от веселящихся за плотиной, где река, отдавши воды барскому пруду, была воробью по колено, зато золотая, пескариная.

Смотрел на стайки рыбок. Диво-дивное! Переступишь с ноги на ногу, и косячок единым существом стрельнет в сторону и снова через минуту-другую вернется на вкусное для пескариков место. Василий Андреевич пытался посчитать рыбок, но быстро сбивался. Пескари и поодиночке плавали. Значит, понятие «индивидума» у них есть. Почему же в косяке все индивидумы становятся стадом? Солдаты, да и только! Любому вахт-параду на зависть.

Непонятно только, кто команды подает. Как эти команды слышат разом все, и ни единого сбившегося.

Чтоб не пугать рыбок, Василий Андреевич отступил от берега, сел на камень. И тут его спросили:

– Вы наблюдаете жизнь рыб?

Алеша с Сашей.

– Смотрю на реку. Как река бежит, видно, а вот как время течет, никак не углядишь.

– Надо глаза покрепче зажмурить, а потом – рраз!

– Ну и что – р-раз! – передразнил Алеша. – Сашка у нас выдумщик.

– Пожалуй, надо попробовать! – Василий Андреевич посмотрел на Сашу. – И все-таки следы времен нам дано и видеть, и ощущать.

Поманил за собою мальчиков под обрыв. Смотрел под ноги и вдруг нагнулся.

– Закаменелость! – сказал Алеша.

– Отпечаток коралла. Мы живем на дне океана.

Саша встал на колени, перебирал камешек за камешком.

– Вот!

– Отпечаток аммонита. Даже перламутр сохранился. Хорошая находка.

Алеша полез вверх по обрыву.

– Только землю на нас сыплешь! – сердился Саша. Он отыскал осколок окаменевшей гигантской устрицы и два камня с отпечатками кораллов.

Алеша вернулся с нарочито-печальным лицом.

– Ты здесь ищи! – посоветовал Саша.

– А я и там нашел! – На Алешиной ладони лежала каменная пластина, на ней отпечаток какого-то растения.

– Пожалуй, это допотопная лилия! – определил Жуковский. Они сели на траву в тени черемушника. – Наши находки – следы времен несказанно далеких. Все сии печати поставлены природой миллионы лет назад. А вот каких-нибудь десять-двенадцать тысяч в минувшее – наша земля до Дона, до Азовского и Черного моря была заселена ариями. Арии испытали страшное бедствие, оледенение Земли. Отсюда они ушли в Индию.

– А следы найти можно?! – загорелся Саша.

Василий Андреевич улыбнулся:

– Можно. Но не в земле, а в нашей русской речи.

– В словах? – не понял Алеша.

– Язык самый надежный хранитель древностей. Слово «вече».

– Новгородское вече! – обрадовался Алеша. – Я знаю. У новгородцев была воля. У них не было крепостных. Весь народ приходил на вече и решал дела. Все были царями.

– Наш разговор о другом. – Жуковский смотрел на мальчиков с любопытством: Плещеевы воспитывают республиканцев. – Вяч – был богом ариев, богом слова. Значит, не все арии ушли в далекие теплые края. Вече – слово русское. Значит, мы родня ариям.

– Я – арий! – вскочил на ноги Саша.

– А я – скиф! – объявил Алеша.

– Тоже великий и загадочный народ. Народ млекоядец. Скифы питались молоком. Стало быть, не могли быть кровожадными. Скифия простиралась от Сибири и даже от Китая до Черноморского побережья, до Палестины. В Палестине был город Скифополь. Греки очень ценили философа Анахарсиса. А он был скиф.

– А чем были вооружены арии? – спросил Саша.

– Арии владели самым грозным оружием древности: колесницами. У них были копья, луки, топоры, сабли.

– А у скифов? – спросил Алеша.

– Скифы жили в седле. Их главное оружие – небольшой лук, поражавший цель на пятьдесят саженей, и еще акинак. Короткий меч… Сарматы удлиняли свои мечи и после долгого соперничества победили скифов.

– Тогда я буду сарматом! – сказал Алеша.

– Не торопись. Скифы сотни лет владели великими пространствами, а у сарматов история короткая.

– Все равно: я скиф и сармат! – решил Алеша.

– Пошли сражаться? – спросил брата Саша.

– Пошли луки сделаем.

– Только чур! Стрелять не друг в друга, – предупредил Василий Андреевич, – в цель. Я тоже сделаю себе лук. Я буду эфиопом.

Ненавистник Вольтера

Василий Андреевич остался один и в Холхе, и в Муратове. Екатерина Афанасьевна увезла дочерей в Орел. От веселья не было роздыха, теперь от самого себя.

Усаживался за писание «Владимира – Красное Солнышко», но пересказывать стихами былины, летописи Нестора – рука не поднималась. Однако ж привык чувствовать себя тружеником, рабом слова, бес славы подгонял его с пяти утра и до полуночи.

Увы! Вместо великого сочинялась галиматья. Теперь Василий Андреевич писал истинную галиматью, которая должна была затмить «коловратно-курьезное» и скачки груздочка по ельничку. Название новому сочинению дал вполне средневековое: «Елена Ивановна Протасова, или Дружба, нетерпение и капуста. Греческая баллада, переложенная на русские нравы Маремьяном Даниловичем Жуковятниковым, председателем комиссии о построении Муратовского дома, автором тесной конюшни, огнедышащим экс-президентом старого огорода, кавалером ордена Трех печенок и командиром Галиматьи. Второе издание с критическими примечаниями издателя Александра Плещепуновича Чернобрысова, действительного мамелюка и богдыхана, капельмейстера коровьей оспы, привилегированного ральваниста собачьей комедии, издателя типографического описания париков и нежного компониста различных музыкальных чревобесий, между прочим и приложенного здесь нотного завывания. Муратово. 1811 г.».

Писание галиматьи – смех на бумаге – вернул Жуковскому охоту к серьезным занятиям. Переводил «Оберона», коего ждал «Вестник Европы», и еще «Федона». О деньги, деньги!

Обедал Василий Андреевич в доме Григория Дементьевича Голембиевского, сына страстного охотника Дементия, крестного матушки Елизаветы Дементьевны.

Говорили о хлебах, о верности крестьянина народному календарю.

– Наши поселяне мистики, – посмеивался Григорий Дементьевич. – Коли до Флора не отсеешься, флоры родятся. Над барами так даже и смеются, «флоры» для них барское слово. У них закон: сей озимь от Преображенья до Флора, чтобы не было фроловых цветиков. Кто сеет на Фрола, у того фролки и будут.

– «Флор-Лавёр до рабочей лошади добёр», – вспомнил Жуковский присловье.

В крестьянстве была суть жизни, но Василий Андреевич никак не мог найти ту таинственную грань, за которой начиналась жизнь духа народного. Русская жизнь.

Как-то возвращаясь с обеда у Муратовского управляющего, сел под ивами на пруду и услышал песню. Женщина пела. На мостках. Замочила белье, никого вокруг нет, вот и запела:

Как на тихием, теплом заводе

Не белая лебедь воскликнула —

Расплакалась Авдотья-душа

Перед своей же сестрицею…

«Господи! – вспомнил вдруг Василий Андреевич. – А ведь Авдотье Петровне Киреевской рожать, наверное, приспело». И дыхание затаил, слушая бабу.

– «Ты, сестрица моя родимая,

Выдь-ка ты на ново крыльцо, —

звала певунья голосом негромким, но от воды звук отражался и стоял над прудом куполом:

– Посмотри-ко ты во чисто поле.

Во чисто поле, в темны леса,

Куда моя красота пошла?»

У Василия Андреевича от таких слов слезы закипели в груди.

– «Красота пошла в темны леса,

В темны леса, в чисто поле,

В темным лесу заплутается,

В чистом поле загуляется…»

Оборвался голос. И Василий Андреевич заплакал. Он не хотел выдать своего присутствия, сидел под ивою не двигаясь, но к бабе подошли с бельем еще бабы, я у них пошла веселая работа вальками.

Кинулся Василий Андреевич домой, достал листы своих планов.

Песнь первая. «Владимир и его двор. Недостает лишь Добрыни и Алеши Поповича. Добрыня послан за мечом-самосеком, златокопытом, водою юности. Алеша прежде отправился на подвиги. Богатыри Чурила, Илия, Рогдай, Громобой, Боян-певец, Святой Антоний…»

Что ж, картины можно нарисовать изумительные! Простор фантазии, богатырской мощи в слове. Все это связать со святыми подвигами основателя Киево-Печерской Лавры, подвигами смирения.

«…Радегаст Новгородский, убийца своей любовницы, мучимый привидениями, и Ярослав, сын Владимиров, печальный, мучимый неизвестною тоскою. Милолика, княжна новгородская, невеста Владимирова, привезенная в Киев Радегастом и Ярославом. Приготовление к празднеству брачному».

Песнь вторая. «Осада Киева Полканом Невредимым. Его стан и его богатыри Змиулан, Тугарин, Зилант. Требование, чтоб Владимир уступил Милолику. Владимир идет советоваться к св. Антонию. Антоний велит отложить празднество брака и говорит, что один только Добрыня может умертвить Полкана. Советы, как укрепить город; жизненного запаса есть на год».

Антоний жил в иную, более позднюю эпоху, но у поэзии свои законы, своя воля.

Третья песнь. «Процессия вокруг Киева; окропляют его святой водой. Он неприступен для войска. Добрыня едет путем-дорогою. История волшебницы Добрады и Черномора. Сон Добрыни. Он въезжает в очарованный лес».

Песнь четвертая. «Очарованное жилище Лицины. Звук арфы спасает его. Он разрушает очарование. Между очарованными находит Илью и его любовницу Зилену».

Песнь пятая. «История Ильи с великаном Карачуном…»

Жуковский отложил листки. В ушах стояла песня полоскальщицы:

«Красота пошла в темны леса…

В темным лесу заплутается,

В чистом поле загуляется…»

Вот она, былина. В десяти словах – былина. И вся-то правда жизни.

«Боже мой, я не то делаю!»

Спрятал планы подальше, открыл папку с Еленою Протасовой, с Жуковятниковым.

Писалось удивительно легко. Еще день – и готово.

Придвинул чистый лист, сочинил на едином вдохе:

Скорей, скорей в дорогу,

В Муратово-село.

Там счастье завело

Колонию веселья;

Там дни быстрей бегут

Меж дела и безделья!

Пора домой, Екатерина Афанасьевна. Нам без Машиных глаз – жить скучно. Невозможно, Екатерина Афанасьевна!

Отправил письмо, а сам в Долбино.

У Авдотьи Петровны в глазах затаенное счастье. Роды могут начаться, может, через неделю, а может, и через часок всего. Тревожилась! Как не тревожиться! Ласкала пятилетнего Ваню и Петеньку-трехлеточку.

Василий Иванович держался молодцом, был занят делами, но чуть ли не каждые полчаса оказывался возле супруги.

У Авдотьи Петровны в ее двадцать-то два года – это были четвертые роды. Дочь Дарью они потеряли в младенчестве.

Жуковскому Василий Иванович обрадовался. В трудную минуту хорошо иметь возле себя родного человека.

– Съездим к одному поклоннику века просвещения, – предложил Киреевский. – Я у него десять книжек купил. Заодно поглядим овсы.

Овсы – золото с серебром. Сильные.

– Как море, – сказал Жуковский.

– Через недельку надо косить.

У соседа забрали книги – всё это были сочинения Вольтера – но не задержались. Дабы не обидеть хозяина, отведали настоек и наливок да поговорили о турецкой войне.

Поклонник Франции и Наполеона негодовал:

– Выиграть битву и бежать за Дунай – в этом весь Кутузов!

– Я думаю, старому генералу видней, – сказал, помрачнев, Киреевский. – Как всегда снабжают армию кое-как. Театр военных действий огромный, а оставлено Кутузову четыре дивизии из девяти.

– Суворов бил врага малым числом.

– Так ведь и Кутузов надавал визирю тумаков силами вчетверо меньшими.

Сосед ссориться не желал, хватил рюмку за патриотов, с тем и расстались.

В Долбино приехали в самую жару, но, к изумлению Жуковского, Василий Иванович велел затопить печь. И когда дрова разгорелись, бросил в огненную утробу недешево купленные книги. Жуковскому сказал:

– Вольтер – хвост антихриста. У меня для его сочинений – одна дорога.

Поэт никак прийти в себя не мог, и Василий Иванович усадил его на диван, сам поместился напротив, на табуретке.

– Попомни мое слово! В этом году уже поздно. Последний месяц лета. А на следующий год ранехонько по весне Наполеона надо ждать в гости. Наполеон – страшен, а Вольтер – трикратно. Это он родил Франции Робеспьера и Наполеона, России этаких героев не надобно. Я тебе скажу, почему Вольтер опаснее воина: монстры из слова рождаются. Из насмешки над сущим. Сатана-то ведь хохотун. И среди народов так же. Бойся не сурового, бойся – гогочущего.

Поживши денек-другой среди уюта семейного, зажавши в сердце горчайшую обиду на судьбу, покатил Жуковский в Чернь, к Плещеевым. Разучивать новую свою пьесу. Ставить решили в Муратове на день рождения Сашеньки.

Александр Алексеевич сел писать музыку, а Василию Андреевичу пришла мысль: издать газету во славу Сашиного праздника. Придумок было множество, но вывесить газету он решил утром 21 августа, на следующий день после главного праздника, оставивши место для репортажа о торжествах.

Прикатил в Холх, а к нему вестник из Долбина: Авдотья Петровна разрешилась девочкой, имя ей избрано – Мария.

День рождения

Сашенька Протасова родилась 20 августа, в день памяти пророка Самуила, о коем сказано: «И был Самуил судьею Израиля во все дни жизни своей». Сашенька, слава богу, никого не судила и в каждый день жизни ждала счастья и была счастлива. Теперь ей исполнялись шестнадцать.

На праздник приехали Плещеевы, приехали Алябьевы, была тетушка Маши и Саши Елена Ивановна Протасова, в честь коей и сочинена новая драма Жуковского.

Плещеевы исполнили оперу собственного сочинения, разумеется, пелось по-французски. Василий Андреевич тоже пел, прочитал «Светлану». Был фейерверк, неудачный, впрочем.

А перед ужином Жуковский представил хозяйке торжества и ее гостям газету «Муратовская вошь».

«Ввечеру сегодня, – сообщал корреспондент, – т. е. 20-е число августа, была иллюминация. Комета прохаживалась по зале и по хорам и светила безденежно! Денежные свечки сияли как рублевые! Огненные фонтаны собирались бить высоко, да раздумали; ракеты ползли окарячь, а учредитель фейерверка плюнул да и прочь пошел».

Мало того, был подробнейшим образом описан обед в тени плодовых деревьев. Печатались здравицы комете Александре, матушке Екатерине Афанасьевне и просто Маше.

За ужином Маша оказалась рядом с Василием Андреевичем. Они несколько раз соединяли руки. Нечаянно, подавая друг другу кушанья или ради того, чтобы обратить внимание на кого-то, на нечто смешное, смеялись.

Во время танцев Екатерина Афанасьевна увела Жуковского на крыльцо.

– Где твои обещания? Ты забываешься.

– Но в чем?

– Не притворяйся!

В нем полыхнула вдруг вся его туретчина:

– Ах ты, боже мой! Как смел ты, раб, ручки коснуться под взорами блюстителей нравственности и целомудреннейшей чистоты! Природной, семейной чистоты и нравственности. Бунинской, Вельяминовской, Юшковской, Протасовской, наконец!

Екатерина Афанасьевна воззрилась на братца с недоумением.

– Ты о чем?

– О чистоте и нравственности твоего семейства и твоей ближайшей родни.

– Ты о чем?! – прикрикнула Екатерина Афанасьевна.

– О сукиных детях. У твоего батюшки, слава богу, я один. Три моих сестрицы померли в младенчестве. Николай Иванович Вельяминов сучьими детишками не обзавелся, а вот сестрица наша Наталья Афанасьевна при живом супруге расстаралась. У нее и Мария Николаевна, и Авдотья Николаевна – сучьи дочки губернатора Кречетникова. И твой Андрей Иванович Протасов своего не упустил. Василия Андреевича да Наталью Андреевну Азбукиных – сукиных детей, сестрицу и брата, не забыла? А Петр Николаевич Юшков? Машенька законная, Аннушка законная, а Сашка – прижитой, сукин сын.

– Ишь как разошелся! – Красивый рот Екатерины Афанасьевны превратился в щель. – Дочери моей тебе не видать, покуда я жива. Дьявол распекает? Кровосмешения жаждешь?

– Господи! Зачем же так? Мы с Машей друг для друга созданы! – Слёзы дрожали в голосе Василия Андреевича, и тут он увидел перед лицом своим, у носа – ослепительно-белый дамский шиш.

Однако ж ему даже оскорбиться не позволили. Екатерина Афанасьевна подхватила несчастного под руку, и уже через мгновение он был в гостиной. Плещеев в костюме факира собирался заглатывать огонь, а супруга его Анна Ивановна заламывала руки и взрыдывала:

– Не губи себя! У тебя же шестеро детей!

Факир был неумолим. Пожрал два огромных факела и, не переставая трещать по-французски и по-латыни, вытряс из своих сапог по золотой монете, а из Сашиных башмачков золото высыпалось по целой горсти. Плещеев и с Жуковского снял башмак, но на пол брякнулся медный грош, в другом башмаке факир даже смотреть не стал. Хохотали до слез, и Василий Андреевич, пользуясь весельем, оказался возле Маши и прошептал:

– Завтра. В пять утра. У пруда.

Праздник кончился за полночь.

Жуковский домой не пошел, сидел, прислонясь спиною к ветле. Августовское небо, как пропасть. Полная луна не в силах высветить его даже около себя. Весь лунный свет стекал на землю. Но земля горчила. Горчила ветла, листвою, корой, горчили высокие бурьяны – лебеда поспела. Горчило поле конопли из низины за запрудою…

– И никакой тайны! – Василий Андреевич смотрел на тень от листьев ветлы. Похоже на большой косяк рыбы.

Луна на воде белым колобом. Ни лунной дорожки, ни серебряной ряби на волнах. Земля устала от чудес за весну, за лето…

– И я устал, – сказал себе Василий Андреевич.

Спохватился. Август: в пять утра темно. Маша, должно быть, не спит, боится проспать. А что он ей скажет – в пять утра? Что?!

На часах три. Поспешил домой. Разделся. Лег. Заснул.

Открыл глаза. Три часа пятнадцать минут. Провалялся в сон. Вскочил. Без двадцати четыре. Оделся. Сел в кресло. Перешел на диван. Заснул. Пробудился в страхе, но боже мой! – стрелка никак не могла одолеть одного круга.

Они встретились в половине пятого.

Он расцеловал Машины ручки.

– Добрая! Милая! Милая! Нельзя нас мучить. Чем мы это заслужили?

– Такая у нас судьба. – Голос у Маши не дрожал, не звенел, и он слышал в сим голосе Екатерину Афанасьевну.

– Маша, нам остается одно – бежать. Или… или терпеть по-прежнему. Жить бок о бок и навсегда остаться несчастными.

– Такая у нас судьба, – сказала Маша, ее лицо покривила безнадежно усталая зевота.

– Маша! Неужели Екатерина Афанасьевна не пощадит?..

– Не пощадит, – сказала Маша. – Я не могу сделать маме больно.

– А мне, а себе?

– Такая у нас судьба. – Она положила руки на плечи ему и подняла лицо. Он коснулся губами ее губ. Губы были теплые, но не живые.

– Наш первый поцелуй! – вырвалось у Василия Андреевича.

Она чуть отступила от него, еще отступила и, повернувшись, пошла к дому.

– Всё, – сказал себе Василии Андреевич.

Уже через день он был в Муратове, рассказывал сестрицам, Маше и Саше, о гностиках. Пришла пора прочитать ученицам курс философии.

В те горькие дни, отвечая Мите Блудову, который манил друга в Петербург, Жуковский писал: «Ты спрашиваешь, чем я занимаюсь? Мое время разделено на две половины: одна посвящена ученью, другая авторству… Ученье: философия и история, и языки. Сочинения и переводы: начал перевод из «Оберона» (он будет посвящен тебе)… Имею в голове русскую поэму…»

Несчастная любовь – поэзии подруга.

Золотой дворец в золотом лесу

Война – любовь почитает за награду. Порождение умыслов, жажды власти и высокого стремленья обновить мир и навести порядок в жизни людей – неопытна, как подросток.

Михаил Илларионович хоть и являлся на час-другой в свою штабную избу, к военным тайнам, ко множеству бумаг армейского хозяйства, но важнейшими делами занимался в горнице своего цветочка Гуниани. Девице месяц тому назад исполнилось четырнадцать лет, но, может быть, именно юность раскрыла в ней столь сокровенную притаенную красоту. Даже прислуга, а у прислуги вместо языков точеные ножи, признавала в крестьянке-молдаванке несомненную фею.

Генерал и девочка и днями не расставались. Гуниани садилась под окошко с пяльцами, а Михаил Илларионович устраивался возле другого, с бумагами.

Вышивала Гуниани Фэт-Фрумоса и пляшущую фею. Фея дивным танцем выпрашивает у жениха свои крылья. Она их получит, улетит, и Фэт-Фрумос отправится по белу свету искать сказочный золотой дворец в золотом лесу.

Михаилу Илларионовичу приходилось как раз писать во дворец не выдуманный.

«Милостивый государь граф Николай Петрович! Я имел честь получить почтеннейшее отношение Вашего сиятельства от 2 сентября…»

Девочка потихоньку пела. Голосок вибрировал. Так вода перекатывается по камешкам.

Лист ореха, лист зеленый,

Соком жизни напоенный,

Ты ль не ведаешь, что мне

Горько в дальней стороне.

Я тоскую не по дому,

А по страннику чужому.

Он пришел в волшебный лес.

Сделай так, чтоб не исчез.

И взглядывала на генерала. Генералу песенка нравится, но о чем она – не понимает. Ошибалась. Генерал, с детства говоривший по-французски, одолевший латынь, понимал язык феи. Впрочем, не обнаруживая своего знания.

Письмо же предстояло написать так, чтоб овцы были целы, а волки сыты. Император Александр и канцлер граф Румянцев уверены: турок можно принудить к заключению мира дипломатически. Возражать Петербургу бессмысленно.

Михаил Илларионович перечитал отмеченное в письме канцлера: «Холодность наша теперь и молчание вызовут скорее Порту соделать нам новые предложения и, вероятно, с большею податливостью к уступке, а потому, кажется лутче выждать с твердостию такового с её стороны шага, который, чаятельно, не замедлит последовать».

– Мудрецы! – Михаил Илларионович даже заскучал, думая сразу об Ахмед-паше и петербургских вельможах. Твердостью решили устрашить султана. Это когда султан почитает победой отступление русских за Дунай. Это когда французы обещают Порте возвратить Крым и всю Тавриду.

– Господи, благодарю Тебя за милость Твою! – Михаил Илларионович был доволен, ибо в Петербурге довольны его переговорами: вынудил покинуть Бухарест посла Абдул-Хамид-эфенди. Посол в который раз отправился в Стамбул за инструкциями…

– Красный лепесток пиона,

Ты, что из цветов рожденный… —

пела Гуниани.

Глаза у девочки черные, но ведь и впрямь алмазы. Личико совершенное, розовоперстая, до пяточек – совершенство. Нечаянное подобие Евы – Божьего Творенья. И это детство! В улыбках, в искренней радости. И эта невообразимая для столь юной особы женская мудрость.

Для нее, для отроковицы, русский генерал: не мерзкий искалеченный старец, но великий чужеземец, пришедший сразиться с драконом, дабы освободить ее народ из плена. Невероятно! Она любит шрамы своего героя!

Михаил Илларионович быстро написал: «Принося Вам, милостивый государь, искреннейшую мою благодарность за все доверенные сообщения Ваши и рассуждения относительно до положения дел наших с Портою, в депеше той заключающиеся, с истинным удовольствием представляю Вам в другом отношении моем по предмету свидания моего с турецким чиновником, от визиря ко мне присланным, извещение о событии предположения Вашего сиятельства на счет: предложений Порты, скорое воспоследование коих не могло скрыться от проницательного ума Вашего. С отличным высокопочитанием и таковою же преданностию имею честь пребыть Вашего сиятельства, милостивого государя всепокорнейший слуга Михайло Го-Кутузов».

Прочитал, подавляя смешок. Ишь как! Льстительно, да без фальши, о деле туманно, ибо это большой секрет: Россия мира желает. А средство к его достижению одно-единственное. Приготовления, невидимые не токмо туркам, но и своим, идут постоянно. Уже приспела пора изготовить для переправы суда и лодки. Тут скрытность особливо драгоценна.

Победа, когда она будто снег на голову, даже для своих – искусство величайшее. Строительство подобной победы, а сие именно строительство – дело воистину полководческое. Ее надобно представить миру в таком обличьи, словно обязана она одной отваге.

Подобное заблуждение солдату не в укор. Солдат идет под картечь, под пули, сабли, победы на его плечах выношены. Он и должен быть горд самим собою, а народ, родивший солдата, пусть почитает себя счастливцем и богатырем. Все сие – истина. Видимая часть истины.

Сердцу биться, биться, биться,

Обернуться быстрой птицей,

Чтоб лететь, а ты зови

В море счастья и любви, —

пела Гуниани, и огонь в ее глазах был, как со звезды. Зовущий.

Столичная жизнь

Гражданин острова Чока юнкер Василий Перовский летел по Фонтанке к дому возле Измайловского моста. К Державину. Упаси боже – не по стихи. Орган послушать. Арфу госпожи Державиной. Лучших певцов Петербурга. Главное, в сей дом вход юнкерам не заказан.

Каблуки сапог постукивали легко, весело.

Всё замечательно! Петербург, училище, принадлежащее Главной квартире Свиты Его Императорского Величества… Их макет Уральского хребта получил высший балл. Причем Льву досталась все-таки более простая работа – строил северную часть хребта, иное дело – юг, где горы переходят в плоскогорье. Высоты малоприметные. Тут нужны терпение и кропотливейшая точность в расчетах.

Василий помахал чайке, пролетевшей вровень с гранитными берегами. Обомлел. Навстречу по Фонтанке, с офицером чуть позади, шел… император Александр. Василий сморгнул, но император не исчез. Убежать! Но как это возможно? Господи! Не оставь!

Василий замер, потом все-таки пошел… Дрожали ноги, в груди дрожало.

Государь в мундире с Георгием 4-й степени. Серебряные эполеты, треуголка с султаном.

Промелькнуло спасительное: Его Величество – офицер!

Пошел, отбивая шаг, сдал вправо, кинул руку к виску.

– Здравствуйте, юнкер! – Государь улыбнулся. Лицо, напоенное светом, глаза небесной голубизны, в глазах любовь и любопытство.

– Здравия желаю, Ваше Величество! – негромко, подчиняясь негромкому голосу государя, выдохнул из себя свой ужас и восторг будущий квартирмейстер.

– Какие молодцы у Волконского! – сказал государь сопровождавшему его офицеру. – Учиться трудно?

– Учиться водить войска – счастье, – опять-таки негромко, но звенящим голосом ответил Василий.

– Знаю, вам преподают науки умные, – согласился государь.

Улыбнулся. Пошел…

А юнкер стоял. Стоял, будто здесь-то он и вырос из земли.

Опамятовался. Побежал. Господи, это же неприлично. Пошел нарочито размеренно, а ноги не чуяли земли.

Трепета не убыло, когда уже в доме Державина осматривался.

Зала в два света. Золотистый мрамор колонн. Кресла. Стол, длинный, очень серьезный, крыт зеленым сукном. Народа немного, но юнкер почти не различал лиц.

Его вернули на землю небесные звуки органа. Орган был на хорах, звуки нисходили, заполняя собою зал, как заполнял его свет.

Пошло пение. Сначала пела Воробьева, потом Менвиль – заезжая сирена Петербурга, коей, однако, в повышении жалованья отказано. (Уже через полгода Менвиль будет в Европе, и на нее прольется золотой дождь.)

Музыкальная часть закончилась. За столом появились члены «Беседы». Перовский узнавал: адмирал Шишков, седой, чернобровый, остроглазый. Нижняя губа чуть находит на верхнюю, но лицо, при всей его строгости, добрейшее. У Державина тоже хорошее лицо, но озабочен, смотрят в листки, лежащие перед ним. Крошечный толстенький человечек, с благообразной круглой физиономией – князь Ширинский-Шихматов. Добродушно приветливый Крылов.

Среди занявших кресла за столом Василий углядел одно-единственное молодое лицо. Это был Жихарев.

Первым читал величавый граф Хвостов. Долго читал, гремел возвышенными словесами. Потом Гаврила Романович. Отнюдь не стихи. Трактат «Рассуждение о лирической поэзии или об оде».

Ширинский-Шихматов предложил на суд товарищам и публике новую свою драму, но что она такое, юнкер Перовский в тот раз не узнал.

Проснулся, когда соседи поднимались с мест: очередное заседание «Беседы любителей российского слова» закончилось.

Василий не поделился ни с братом, ни с товарищами своей великой удачей – с государем говорил!

Чудо встречи хранил в себе, как талисман, хотя узнал, что Александра можно видеть чуть ли не всякий день.

Маршрут царской прогулки: по Дворцовой набережной, от Прачешного моста по Фонтанке до Аничкова и по Невскому проспекту.

Забылся и конфуз на чтениях в державинском доме. Петербург жил двумя событиями. Одно произошло 15 сентября, другое ожидалось октября в 30-й день.

В Казанский собор граждане республики Чока попали назавтра после его освящения. Перовские 1-й и 2-й, Лев с Василием, и Муравьевы 1-й и 5-й, Александр с Михаилом. Лев и Александр были ровесниками, а Василий с Михаилом – почти погодки.

Собор строился десять лет, к его величавой колоннаде уже привыкли. Но теперь, когда это был храм, в котором можно помолиться, всё смотрелось иначе.

Как заправские квартирмейстеры-разведчики, посчитали колонны – восемьдесят две.

– Камень из Пудожа, карельский, – явил осведомленность Александр. – Вес круглых колонн по 1750 пудов, а квадратных так по 2600 пудов.

Осмотрели на гранитных пьедесталах Архангелов Гавриила и Михаила.

– Гранит сердобольский, по 7808 пудов каждый, Архангелы из алебастра, – объяснил Александр.

Постояли перед бронзовыми дверьми – копией дверей Флорентийского собора.

Перекрестясь, вошли в храм. Здесь тоже колонны и простор.

– Полумрак, как в пирамиде, – сказал Михаил.

Василия резанула «пирамида», но в сердце была молитва. Пошел к алтарю.

– Колонны в иконостасе – яшма. Это доставлено из Сибири, – блистал знаниями Александр.

Василий смотрел на слово «Бог» над Царскими Вратами. От Слова шел свет, летели лучи. Буквы набраны из драгоценных каменьев, но для Василия это был свет вышний.

«Господи! – Он чувствовал в душе неведомое ранее ликование и не словами молился – самою сутью души. – Господа! Россия возвела Тебе столь великий и прекрасный дом. Не оставляй России и пошли мне послужить Тебе и Царю великой службой. Сколь есть во мне хорошего, Твоего, Господи, столько и пошли вместить в службу мою».

Михаил Муравьев вдруг сказал:

– Сделал бы Господь так, чтоб мы, стоящие здесь, перед Ним, – в войне ли, в ужасных бедах, но остались живы. В этом храме так хочется послужить Отечеству.

– До последнего вздоха служить! – быстрым шепотом согласился с Михаилом Лев. – Не знать отставок, старческой пенсии…

– Аминь! – Александр Муравьев засмеялся, прикрывая ладонью рот. – Какие вы все мистики. Посмотрите, пока открыты Царские Врата, на дарохранительницу в виде храма. Она тоже из сибирских камешков, топазы, агаты. А в кресте – десять бриллиантов… Мне нравится лаконичность Главного иконостаса. Две иконы: Спаситель и чудотворная Казанская Божия Матерь, забранная у Москвы Петром Великим.

Василию мешали умности Муравьева, пожалел, что пришел ко Господу в «толпе».

В училище их ждала радость: всем присвоен первый чин – унтер-офицеры.

Но унтер-офицер – еще не офицер. Чтобы попасть 30-го октября в театр на всеми ожидаемый триумф Семеновой – к роли Меропы ее приготовляет русский Гомер Гнедич – нужно быть хотя бы прапорщиком.

Нет слов, Жорж – боготворили, но Семенова – тоже красавица. И, слава богу, своя, русская, наполовину из благородных. Ее батюшка – учитель кадетского корпуса Прохор Иванович Жданов, а матушка – девка крепостная. Стало быть, блистательная Семенова – дочь суки. На сцене же – сама величавость, о страстях не кричит, но все понимают, каков вулкан перед ними, какова буря в недрах…

Изысканная публика стала примечать: Жорж – неглубока, Жорж – играет в трагедию. А у Семеновой – всё через сердце, Семенова живет на сцене.

Стояние стоянию рознь

В Петербурге жаркие сражения шли в императорском театре, а вот на Дунае война затаилась, как таится до времени в глубинах земли огонь на торфяных болотах.

Падишах Великой Порты Махмуд II прислал визирю Ахмед-паше щедрые награды. Битва под Рущуком, не вполне счастливая для турецкой армии, обернулась несомненным успехом. Русские бежали за Дунай.

В Париже, на приеме в Тюильри, Наполеон подошел к флигель-адъютанту Александра I полковнику Чернышёву и спросил, не понижая голоса:

– У вас, кажется, была резня с турками под Рущуком?

Не пощечина, но щелчок, и весьма звонкий, по престижу русского царя.

Французский посол в Константинополе Латур-Мобур подвигал султана идти через Дунай и если не добить Кутузова окончательно, так обескровить Молдавскую армию. Это позволит вернуть под османские знамена Бухарест и Яссы, вновь обрести благословенный Крым.

Султан отправлял своих чаушей к Ахмед-паше, требуя не упустить погожих летних дней для войны. Однако ж визирь опасался побед, подобных победе под Рущуком. Армию к переходу через Дунай готовил, но превосходство в силах не считал своим главным козырем.

Усыпляя бдительность Кутузова, отправил к нему парламентеров, опять-таки и для разведки, предлагал начать мирные переговоры, правда, условия этого мира были условиями победившего.

«Блистательный и благороднейший друг! – писал Михаил Илларионович Ахмед-паше. – Хотя я твердо убежден, что основа для переговоров, предложенная Хамид-эфенди, никогда не будет принята российским двором, однако, чтобы ни в чем не упрекнуть себя, я счел себя обязанным отдать ему (двору) отчет о первых конференциях, которые имели место между Хамид-эфенди и тайным советником Италийским».

Тем временем пятнадцатитысячная армия под водительством Сересского паши Исмаил-бея переправилась у Калафата вблизи Видина на левый русский берег, имея целью прорваться к Бухаресту.

Корпус генерала Засса был невелик, но пушки! Русские пушки! Артиллеристы и егеря быстро охладили огненную кровь Сересского паши. Положив тысячу воинов, Исмаил-бей откатился к Дунаю, но испытывать судьбу не стал, воротился под защиту пушек могучего Видина.

Визирь собирался использовать натиск своей второй армии для отвлечения, чтобы самому переправиться на левый берег. План провалился.

Но у Кутузова тоже появились свои трудности. Пришел приказ отправить казачьи полки в армию Багратиона, к западной границе. И это перед неминуемым переходом армии визиря через Дунай.

Михаил Илларионович исполнить приказ не поторопился. Более того, придвинул к себе девятую и пятнадцатую дивизии и наскребал, что мог. Усилил позицию отрядом генерал-майора Палена, имевшего два слабых батальона и две сотни драгун. Два батальона забрал из города Обилеши.

Собирал в кулак на правом берегу отрады сербов. Надеялся иметь до трех тысяч. Затеял хитрое дельце против Исмаил-бея. Посылая Бибикова к Зассу, объяснил задачу:

– Переправиться через Дунай генералу не удалось, баркасы не дошли до берега из-за мелей саженей тридцать всего, что ж… Пусть, отрядив сколько возможно пехоты и конницы, идет к Груе, где у нас стоят суда, купленные у видинского паши. Соединясь с сербами, произведет атаку на правый фланг Исмаил-бея. К видинскому Мулле-паше мною посланы люди, дабы нашей атаке его крепостная артиллерия не препятствовала. У меня один глаз, а воевать приходится с двумя армиями. Уравнять надобно.

Передышка в боевых действиях Кутузова радовала. Укреплял редутами свой лагерь, дабы не волновать визиря, – смотри: никуда не идем, стоим. Солдат занимал стрельбами, отработкой действий в каре.

Война требует сил и достатка в солдатском обиходе. Запасал продовольствие, пополнял склады боеприпасов, заботился об исправности оружия.

Только 9-го сентября Ахмед-паша набрался духу перейти Дунай. Его ждали против Рущука, но основные силы турок хлынули через Дунай в четырех верстах выше по течению, против местечка Слобозея.

– Молю Господа, перешло бы их на наш берег поболе! – осенял себя крестным знамением Кутузов.

Господь внял мольбе.

Плацдарм напротив Рущука обживала тридцатитысячная отборная армия – цвет Османской империи.

Ахмед-паша, почитая захват плацдарма за легко доставшуюся новую победу, приказал огораживаться валами. Но французские советники разработали операцию двойного удара: Исмаил-бей рассеивает отряд генерала Засса, Ахмед-паша, поглотив массою войска Молдавскую армию, движется в глубь страны, никем, ничем не защищенной.

Русское бездействие Ахмед-паша принимал за слабость. Старец Кутузов, видимо, радовался каждому дню, прожитому покойно. Русские, правда, все время копали землю, как кроты. И Ахмед-паша не сразу понял, что не он осаждает малочисленную армию русских, это его, великана, обложили редутами аж до берегов Дуная, справа и слева.

Происки слабейшего противника первое время мало беспокоили великого полководца империи Османов. Ждал известия о победах Исмаил-бея. Однако генерал Засс тоже времени зря не терял. Исполняя приказ Кутузова, собрал все свои силы и закрыл редутами проходы через болото, а их было три.

Исмаил-бей не долго заставил себя ждать, обрушился всею силой на русские редуты. Его конница прорвалась в тыл, пехота пробилась между каре. Но все прорвавшиеся попали в огненный мешок и были уничтожены. С пяти часов утра до пяти часов вечера ломили турки силой силу. И снова тысяча убитых, а русские стоят, где стояли.

Исмаил-бей отошел к древнему городку Калафату, и здесь его осадили.

И у Ахмед-паши связь с Рущуком была только по воде.

«Я окружил турок редутами, – доносил Кутузов Барклаю де Толли. – Объехать наш правый фланг и наделать каких-либо шалостей позади нас Ахмед-паша не может».

Письма отправлялись через Бухарест. И на этот раз их повез майор Бибиков.

– Михаил Илларионович! – взмолился племянник. – Отпустите меня в армию. Я в дело хочу.

– Будет тебе дело, – пообещал главнокомандующий. – Из Бухареста не торопись. Мне для моего дела важно получить ответ видинского Муллы-паши. С ним вернешься – и как раз дело-то и приспеет. В Ольвиопольский полк получишь перевод.

Воротился Бибиков в последний день сентября, а тишины на берегах Дуная не убыло.

В тот день на обед к главнокомандующему собрались генералы Ланжерон, Эссен, Булатов, штабные обер-офицеры.

– Что ж, господа, – говорил Михаил Илларионович, – не пора ли нам подумать о зимних квартирах? Мой старый друг Ахмед-паша, видимо, совершенно доволен своими успехами. Правобережье от нашего присутствия избавлено, плацдарм на левом берегу для обороны обустроен.

– Вопрос, устраивает ли нас подобное положение? – поднял брови во всё своё высокомерие граф Ланжерон. – Мы становимся посмешищем не только для Наполеона, но для всей Европы.

За летнее сражение под Рущуком граф получил генерала от инфантерии, догнал в чинах старика Кутузова.

– Нас устроит, Александр Федорович, положение, при котором турецкая армия перестанет существовать. – Старец трогал вилкою поставленное перед ним кушанье и, должно быть, никак не мог решиться, с чего начать. Ланжерон глянул на Эссена, и они друг друга поняли.

– Бог попустил России воевать с турками, – сказал Ланжерон, – а так как турки с древнейших времен в янычарские войска набирали славян, то все эти воины – междоусобица. Потому и конца нет противостоянию, хотя империя Османов пережила самою себя и угрозу представляет разве что для дикарских орд арабов и всякого рода азиатов.

– Говорить о дикарстве армии, где учителями и советниками генералы и полковники Наполеона, рискованно! – возразил Михаил Илларионович. – Можно было бы и к русской армии прилагать мерку дикарей, но не получается. Военным министром у нас генерал из Шотландии, главный советник государя мудрый генерал Фуль, да и у нас с вами картина обнадеживающая: генерал Ланжерон, генерал Эссен, генералы Гартинг, Засс… Нет, господа! Я за мою армию спокоен.

Михаил Илларионович принялся-таки за рыбу. Ланжерон улыбнулся.

– А насчет славян в турецкой армии. – Кутузов посмотрел своим единственным оком на графа-француза покойно и отменно светски. – Вам ли не знать, как сражаются янычары. Умерев, идут вперёд. А ежели глядеть в корень турецкой проблемы, она выпестована Византией. Регент малолетнего василевса Иоанна V Иоанн Кантакузин для войны с сербами нанимал войско султана Орхана. Даже дочь свою отдал Орхану в жены. Ради императорской короны было предано будущее Византии. Но ведь турки воевали не только мечом, но и умом. Город, оказавший сопротивление османам, терял все свои права. Пятую часть населения завоеватели обращали в рабов, а всех мальчиков отсылали в школы янычаров. В то же самое время христианским городам, принявшим турок без боя, не возобранялось иметь храмы и обряды. Ну да бог с ними, с турками! – Михаил Илларионович вдруг стал очень веселым. – Мне Прасковья Михайловна, дочь моя, пишет о предстоящих сражениях в Санкт-Петербурге. Наполеон токмо всё погромыхивает громами в нашу сторону, а вот у актрисы Жорж и у нашей Семеновой сражение в разгаре. Не представляю себе, какими чарами собирается пленить сердца публики эта самая Семенова.

– Насколько мне известно, – сказал Ланжерон, – Жорж скоро отбывает в Париж, а это сигнал тревоги: война неизбежна… Вот почему нам нельзя ждать, медлить, соглашаться на покойное течение событий.

– Да, да! – согласился Кутузов. – Но война знает свой час…

Докушал отварного осетра и поискал глазами Бибикова:

– Господин майор, Марков Евгений Иванович денно и нощно сторожит турка. Отвези ему осетрины. Отменно приготовлено. И вот что, голубчик! Я ему записку, пожалуй, напишу. Простите старика, господа!

Проворно поднялся, посеменил торопливо в кабинет, поманивши за собою адъютанта.

Писал быстро, не поднимая головы от бумаги. Это был приказ о немедленном выступлении в ночь. «Назначаю Вас в важнейшую експедицию за Дунай, в поиск на неприятеля, под командою верховного визиря состоящего. Уделяя Вам до семи тысяч войска из главного корпуса, делаю всё то, что могу только уделить, не ослабивая совершенно моей позиции. Суда перевозные завтрашнего числа находиться будут на назначенном месте…. Поручаю Вашему превосходительству важнейшую експедицию, успех которой… может иметь влияние на блистательное окончание нынешней кампании».

Пока главнокомандующий отсутствовал, за столом разразилась напряженная пауза. Ланжерон не скрывал своей неприязни к главнокомандующему:

– Должно быть, старческое нетерпенье. К пассии побежал. Хватить сладкого перед десертом.

Паисий Кайсаров вспыхнул, но вступиться за начальника значило признать навет за истину. Дабы поубавить языкатой прыти Ланжерона, сказал:

– Михаил Илларионович единственный, кто говорил с двумя царствующими особами в последние часы их жизни. В Михаиле Илларионовиче была нужда и у великой императрицы Екатерины, и у Его Величества Павла Петровича.

– Особливо наш генерал понадобился императору Павлу, – резко отпарировал Ланжерон.

Вошедший в столовую Кутузов слышал сказанное. Сел на свое место, похвалил пирожное.

– Слухи, господа, – подобие колдовских напусков по ветрам, – поглядел на Ланжерона, словно бы утешая. – Я не токмо был на последнем обеде императора Павла, но и ужинал с ним. Нас собралось двадцать персон. Против государя сидела моя старшая дочь Прасковья, и Павел Петрович разговаривал с нею весело и беззаботно… Слухи, господа, причисляют меня к участникам заговора. Более того, рассказывают, будто я после ужина играл в картишки с Андреем Семеновичем Кологривовым. Посреди партии открыл часы, убедился, что время приспело и арестовал генерал-лейтенанта. Все это так и было! Голенищев-Кутузов арестовал Кологривова, но не Михаил Илларионович, а Павел Васильевич. О господа! Испытание – быть участником исторических событий. Император все время говорил пророческое, и никто из нас, бывших с ним, этого не понимал. После ужина Павел Петрович, глядя в зеркало, сказал мне: «Посмотрите, какое смешное! Моя шея на сторону». И через несколько минут, прощаясь, почему-то вспомнил пословицу: «На тот свет иттить – не котомки шить». Все сие за полтора часа до трагедии.

Разговор за столом получился опасно откровенным. Впрочем, Михаил Илларионович умолчал еще об одном пророчестве. Великий князь Александр чихнул во время обеда, и Павел тотчас поздравил сына: «За исполнение Ваших желаний».

Столь удивительная доверчивость расположила к главнокомандующему штабных офицеров – это само собою – но и Ланжерона! Ретивый генерал даже в мыслях не мог себе представить, какое нежданное известие получит он завтра из ставки Кутузова.

Удар льва

Кутузов и Марков – орлы суворовского гнезда. Куда только подевались старческая медлительность, изнуряющая быстрых осторожность?!

Суда и паромы, тайно неделями доставлявшиеся с Ольты, корабли Дунайской флотилии, стоявшие на реке Лом, в ночь с первого на втрое октября переправили корпус генерала Маркова в двадцати верстах от Рущука, выше по течению. Причем конница одолела многоводный Дунай вплавь.

Утром, когда турки собирались встретить солнце намазом, среди ясного неба полыхнули молнии, лопнули гранаты, завизжала, как бешеная, картечь, и уже в следующее мгновение пораженное карой небесной воинство ислама увидело лес штыков и лавину конницы, обтекшую редуты боевого лагеря.

Какое там сражение! Было безумное бегство от смерти и жестокая резня.

На плечах отступающих пехота Евгения Иванович Маркова захватила лагерь со всем его богатством.

Из-за реки Ахмед-паша с ужасом взирал на разгром, помешать коему было невозможно.

Уже в полдень Кутузов слушал доклад адъютанта генерала Маркова:

– Приказ исполнен. Потери противника – три с половиной тысячи убитыми, четыреста солдат взяты в плен. Захвачено восемь пушек, двадцать два знамени и весь обоз с продовольствием, с порохом, со свинцом, с казной. А главное, взят берег и все турецкие суда. Сношение лагеря визиря с Рущуком прервано. Убитых и раненых с нашей стороны сорок девять человек. Ольвиопольского гусарского полка майор Бибиков из-за его храбрости ранен и попал в плен.

Главнокомандующий Молдавской армии тотчас отправил сообщение о взятии турецкого лагеря на правом берегу Дуная министру Барклаю де Толли: «Благоразумие и быстрота генерала Маркова превосходят все похвалы».

Нападавший, выжидавший наивыгоднейшего момента для уничтожения противника – за одно несчастное утро оказался в окружении и на краю неотвратимой погибели.

– Вот он вам, старичок Кутузов! – Солдаты веселыми глазами поглядывали на хулителей командующего: на Ланжерона, на штабную немецкую спесь.

Михаил Илларионович радости не скрывал – победа редкостная, а в сердце покалывало: за успех плачено пленением родного человека.

Однако ж вечером Марков прислал парламентера из Рушука. Вели-паша и целое министерство, кое визирь привез на войну, просили пропустить своего посланца к Ахмед-паше, с требованием начать немедленно переговоры о заключении мира, предварив сей шаг перемирием.

Вели-паша предлагал также разменять пленного майора.

Кутузов посланца пашей к Ахмед-паше не пропустил, но обязался передавать письма туда и обратно.

Впрочем, визирь сам прислал своего человека: предлагал перемирие.

– Попался воитель, – посмеивался Кутузов. – Сам в мышеловку припрыгал.

Ночью на Дунае поднялась буря, дождь лил, будто лошадей нахлестывал.

Утром Кутузову сообщили: Ахмед-паша, рискуя утонуть, на лодчонке с двумя гребцами бежал в Рущук. Но и Рущук был в осаде.

Через неделю после победного рейда Маркова Михаил Илларионович отчитывался супруге Екатерине Ильиничне:

«Я, мой друг, слава богу, здоров, только так устал, что насилу хожу – несколько месяцев на аванпостах. С визирем зачал и о мире говорить. Турки, которые заперты восемь дней, уже едят лошадиное мясо, без хлеба и без соли, и не сдаются. Вот письмо к Катерине Александровне Бибиковой. Отправьте от себя и поручите кому сказать ей осторожно. Впрочем, ему очень хорошо и он здоров. Визирь мне приказал сказать, что он хочет опробовать, где ему лучше будет жить, у дяди или у отца, то есть отец он. Вчерась к визирю привезли десять лимонов, из которых он отдал ему пять. Детей всех благодарю за письмы, с вчерашнем курьером получил. Боже их благослови. Федора Петровича благодарю за табак».

Еще через неделю Ахмед-паша отпустил майора Бибикова без размена и без каких-либо просьб. Пашенька был ранен в руку. Рана опасности не вызывала, но Михаил Илларионович отправил храбреца гусара в отпуск, на домашнее излечение.

А между тем турецкий лагерь на левом берегу постоянно обстреливался и с редутов, и с реки. Пушки на кораблях стояли небольшие, 24-фунтовые, да ведь каждое ядро – чья-то смерть или увечье.

Наконец перемирие было заключено. Сначала предварительное. Кутузов взял на себя продовольственное обеспечение турецкого лагеря, но выдавал сухарей по фунту на человека, мяса позволял купить три тысячи фунтов на день, а едоков осталось тысяч двенадцать…

Только через месяц, в конце ноября 1811 года остатки армии Ахмед-паши были выведены из лагеря. Турки не были пленными, их разместили по деревням ждать заключения мира.

Русские корпуса, по соглашению с визирем, вернулись на левый берег Дуная. Война закончилась.

26 ноября Михаил Илларионович сообщил Екатерине Ильинична радость: «Я, слава богу, здоров, мой друг, всё у меня хорошо и всё по желанию… Забыл тебя поздравить графиней».

16 сентября генералу от инфантерии Кутузову исполнилось шестьдесят шесть лет, а 18 октября царь пожаловал главнокомандующему Молдавской армии титул графа.

– По желанию у него! – заливалась счастливым смехом графиня Екатерина Ильинична. Ей сообщили о Гуниани. – Вот старик! – восхищалась своим генералом сподвижница его походов, мать его дочерей. – Он всегда обожал наш пол. Боготворит его и по сей день.

Часть вторая

Государственный секретарь и другие

Открытие лицея

Граф Алексей Кириллович, величавый, державный в своем доме, вдруг выказал себя суетливым и даже трусящим: предстояло открытие Лицея.

Экзамены в святая-святых, где будут растить мужей судьбоносных, предназначенных для служб государю и государству, прошли еще в августе. Отобрано тридцать отроков, умноглазых, отрадноликих, все из хороших семейств, но не оконфузятся ли перед государем и царствующим семейством? Покажутся ли достойными предлагаемые условия жизни воспитанников, приглянутся ли учителя?

Алексей Кириллович ежедневно мчался в Царское Село, сам осматривал воспитанников, сам проводил репетиции. Учеников строили, вводили в залу. Указывали, как надобно стоять, как выходить из строя. Учили кланяться креслам, в коих будут сидеть их величества, их высочества. С поклонами пришлось помучиться. У одних – недопустимая развязность в движениях, у других ничем неодолимая скованность, а иные с их поклонами хуже скоморохов – нелепы!

Алексей Кириллович всякий приезд поднимался на четвертый этаж, и, вместе с Василием Федоровичем Малиновским – директором, с инспектором Пилецким-Урбановичем, осматривали дортуар воспитанников.

Множество дверей – у каждого воспитанника своя комната. На двери номер, имя, фамилия.

Комната-келия. Кровать железная. Государь любит строгое воспитание. Ничего лишнего. Конторка с чернильницей, подсвечник, щипцы для свечей, стул. Небольшой комод, зеркало. Умывальный столик. Прохладно. Государь одобряет закаливание. Зимой, в морозы, принимает парады в одном мундире.

Богато в зале. Зеркала во всю стену, паркетный пол, мебель штофная.

Алексея Кирилловича беспокоила форма воспитанников. Мундиры синего сукна с красными воротниками, петлицы шиты серебром – отличие первокурсников. В старших классах получат золотые. Белые панталоны – Господи! – какого цвета они будут через неделю? Белые жилеты, белые галстуки. Красиво, но не надолго. Ботфорты, треуголка! Это государю нравится.

Министр в последний раз всё взвешивал, просчитывал варианты возможного высочайшего неудовольствия.

Естественные науки, историю, археологию граф Жозеф де Местр, фактический генерал ордена иезуитов в России, назвал вредными и не рекомендовал вводить в программу Лицея. Де Местр – посланник королевства Сардинии, но его не столько занимает дипломатия, сколько внедрение в умы вельможной России ценностей католического Запада. Генерал ордена иезуитов ненавидит православие, но в петербургских салонах слывет гением мысли. Мнение де Местра о программе Лицея граф Алексей Кириллович передал Александру. Император, как всегда, поступил половинчато. Естественные науки из программы исключил, но историю оставил.

Директор Лицея Василий Федорович Малиновский из дипломатов, сын священника. Алексей Кириллович прочитал несколько его статей. В «Рассуждении о мире и войне» Малиновский изничтожал завоевательную политику, проповедовал общий справедливый мир. Это современно, позиция вполне антинаполеоновская, отвечает стремлениям государя. В журнальных статьях Василий Федорович ратовал за равенство народов и людей, желал России промышленного развития и в особенности культурного. Сие не расходится с политикой Михаила Михайловича Сперанского, а Сперанский Александру покуда угоден.

Некоторые сомнения у министра возникали по поводу адъюнкт-профессора нравственных и политических наук Александра Петровича Куницына. Уж больно свободен в слове, мыслит не пером по бумаге, а в речах. Мимолетное, только что пришедшее на ум, может объявить неоспоримой истиной. Впрочем, страстный последователь Руссо, свой, масон.

И вот – 19 октября, день пророка Иоиля, прозревшего о дне Пятидесятницы: «Излию от Духа Моего на всякую плоть».

Всё прошло замечательно.

Были скучные нотации, кинувшие высочайшую публику в сон, и была пламенная речь Куницына, всех окрылившая. Государь за сию речь наградил молодого профессора орденом. Удостоился звезды и главный устроитель лицея – министр просвещения граф Алексей Кириллович Разумовский.

Покончив с лицейскими делами, хотя они только теперь и начинались, граф обрел покой и ни на кого в доме своем уже не сердился, был приветлив, доступен.

За столом так даже делился наблюдениями об участниках церемонии. Граф был зорок, когда нервы напряжены.

– Я приметил, Мария Михайловна, – говорил граф своей сожительнице, – сколь тяжкую ношу влачит на своих плечах наш государь. Какое утомленное у него лицо! Глаза воспалены. Он работает с утра до полуночи. Слава богу, мой Лицей ему в отраду. И вот что замечательно. Воспитанники, я это видел, понимали: сама история пришла к ним. Лица пылали любовью к государю. Когда отроки серьезны – взрослые улыбаются, но сколь счастливо расцветали все эти мордашки после своего представления государю и высочайшему семейству… Меня немножко напугал арапчонок Пушкин. Истинный арапчонок, хоть и синеглаз, как государь. Волосы кучерявые, в глазах огонь, и носик у него этакий… африканский, одним словом.

– А напугал-то чем? – спросила Мария Михайловна.

– Господи! Уж так воззрился на государыню Елизавету Алексеевну. Как на божество!

– Плохо ли сие? Они же у вашего сиятельства – дети. Им лет по десяти?

– В основном тринадцать. Пушкину – двенадцать…

– Выходит, обошлось, – сказала добродушная Мария Михайловна.

– Обошлось! – засмеялся граф. – Я голубчикам воли не дам. Уже написал распоряжение: запретить отпуски и посещения. Видеться с родными можно будет только по праздникам.

– Для столь юных особ не жестоко ли испытание? – осторожно спросила Мария Михайловна.

– Жестоко, – согласился граф. – Их у меня тридцать, и все они будут за шесть лет учебы и жизни в одних стенах – роднёй. Будущее им загадано самое блистательное. Занявши высокие посты в государстве, они палок в колеса не станут совать друг другу, как делается у нынешних чиновников. Это будет семья. Все народят детей – и вот она каста. Каста высоких духом государственников. Мы, дорогая, далеко заглядываем.

– А что Мартынов, не огорчает ли ваше сиятельство?

– Эко вспомнила! Я ненавидел сего наискучнейшего чиновника, будучи попечителем Московского университета, подлейше меня донимал мелочными придирками. Ныне иное. Я испытываю истинное наслаждение, когда сей бывший враг докладывает мне стоя и потом, согнув спину, засыпает песком им составленную, но мною подписанную бумагу… Он мне полезен, и бог с ним.

Мария Михайловна радовалась доброму настроению графа и раздумывала, уместно ли напомнить об Алексее… Алексей вступил-таки в армию, и граф о нем забыл накрепко. А в армии без протекции далеко не пойдешь.

Но господин министр был поглощен заботами об одном только любезном ему Лицее.

– Я много думаю о судьбе моих отроков, – признался Алексей Кириллович. – Они достигнут служебной зрелости лет через тридцать, а государственной так и через все сорок. Суждено ли кому-то из них быть водителем государственного корабля, прославить себя и нас, их попечителей, саму Россию?.. Все умненькие, все по-своему милы. Быть ли Ломоносову Ломоносовым, а князю Горчакову князем в делах, к коим будет определен предназначением свыше? Самый даровитый из воспитанников Вольховский, но в учении. Явит ли даровитость в службе? Пушкин, я сие приметил, бесенок. Такому потолок – чин надворного советника. Матюшкин мне нравится. Серьезность во взгляде, в жестах, в ответах. Чучелом среди тридцати смотрится один Кюхельбекер, но память у него потрясающая! Корнилов, Юдин, Маслов – этим быть генералами. Кстати, сынок моего Мартынова среди лицеистов. Не думаю, чтоб дальше отца пошел. Породы нет. – И потряс головой: – Пора освободиться от лицейского сего наваждения.

Мария Михайловна встрепенулась об Алексее напомнить, и духа не хватило.

– Лев и Василий макет в училище лепили. Сам князь Волконский их похвалил.

– Слава богу, хоть младшие растут не дураками! – сказал граф, и Мария Михайловна мысленно перекрестилась: об Алексее невпопад бы пришлось.

Сказала, чтоб унять забившееся сердце:

– Из Москвы пишут: князь Петр Вяземский 18-го октября венчался с дочерью князя Федора Сергеевичей Гагарина. Вера Федоровна старше мужа на два года. Князь-то Петр молод, восемнадцать всего. Промотал, пишут, богатейшее состояние.

– Зато поумнел. В службу просится, – сказал граф и глянул на портрет отца: Кирилла Григорьевич такое оставил состояние – на пятерых сыновей, на четырех дочерей хватило, и все богаты. Но то счастье Розумов.

У художника

По Неве над полыньями стояли кущи тумана. Кудрявые, цветущие поверху розами – солнце наконец-то пробилось.

Мороз за двадцать градусов, великий князь Константин отменил парад. Вот они и мчались в санках с Невского на Васильевский.

Солнце словно бы взмахивало ресницами, и морозная густая взвесь то вспыхивала сияющими искорками, то мрачно меркла.

– Степан! Степан! Ожги лошадей! – кричал кучеру хозяин санок прапорщик Николай Дурново.

Школу колонновожатых Николай Дмитриевич закончил еще в апреле, с апреля имеет офицерский чин и должность адъютанта управляющего квартирмейстерскою частью Свиты Его Императорского Величества генерал-лейтенанта Волконского.

Дурново вез своих приятелей братьев Перовских к художнику, коему заказал портрет в рост и миниатюру.

Впереди ехали санки с семёновцами. Как же не обогнать лейб-гвардейцев?

Степан постарался, его гнедая пара обошла пару серых возле Академии художеств. И тут Василий закричал:

– Стойте! Стойте! Чаадаевы! Это же Чаадаевы!

– Перовские! – радостно откликнулся Петр.

Остановились, выскочили из санок, обнялись.

– Ба! Вы уже в чинах! – простецки радовался Петр. – С нашим вызовом дело затянулось. Мы только седьмого декабря из Москвы. Да еще в Твери задержались. Профессор Буль теперь служит библиотекарем у великой княгини Екатерины Павловны. Господи! Сколько же люди могут знать! Буль уговаривал нас не идти в военную службу. Но, как видите, мы с Михаилом юнкера. Господин прапорщик! Господа унтер-офицеры!

Перовские представили Чаадаевым Дурново, обменялись адресами, разъехались.

Художник жил на третьем этаже, над деревьями. Они ввалились в прихожую, сбросили шубы.

– У меня сегодня натоплено, – улыбался художник, приглашая молодых людей в мастерскую.

Василий побежал глазами по стенам, по картинам. И будто огнем в лицо! На помосте, задрапированном розовым шелком, стояла, облокотясь рукою на мраморную колонну, совершенно… ну, просто совершенно… обнаженная…

– Моя Афродита! – засмеялся художник, с удовольствием глядя на женщину. Глаза у него блестели. – Вот ведь какие водятся в Обжорном ряду на Васильевском. Поздоровайся с господами, назовись!

Женщина поклонилась:

– Кланей зовут!

И снова приняла прежнюю позу богини.

У Василия пылало лицо, Лев тоже был как пряник розовый. А Дурново хоть бы что! Постоял с художником, любуясь на Кланю, будто она картина. С серьезным, с озабоченным видом принялся рассматривать свой портрет, всё еще недописанный.

– Что скажете? – спросил у братьев.

– Сходство замечательное! – одобрил Лев.

– Рука вроде бы коротка! – обрадовался Василий возможности смотреть на что-то иное.

– А ведь коротка! – удивился Дурново.

– Да… локоть надобно отвести. – Художник картонкою прикрыл руку, лежащую на эфесе палаша. – Отвести локоть и чуть-чуть тронуть запястье. Я поправлю, Николай Дмитриевич. Не выпить ли вина, господа?

– Нам еще в штабе надо быть, – сказал Дурново.

– Тогда кофе. Кланя, подай господам кофе.

Богиня сошла с помоста, облачилась в пушистый белых халат, в мягкие туфли. Василий снова глядел на стены: какие-то парки с развалинами, пруды, на прудах розовые голенькие нимфы. Нева. Зимний дворец. Портреты вельмож…

– Я всё умею! – улыбнулся художник. – В Петербурге надобно всё уметь… Ну что, господа, мы можем поздравить себя с очередной победой над турками? Старец Кутузов на сей раз не подвел.

– Государь недоволен главнокомандующим, – сказал Дурново. – Турки мира не подписывают, а Кутузов, как всегда, чего-то ждет. Государь приказал разорвать перемирие… И вообще Кутузова давно бы заменили, но наш государь не охотник делать людям больно.

– Ах, все-таки надо было подать вина! – посокрушался художник. – Мы подняли бы тост за доброе сердце нашего императора.

Натурщица принесла кофе. Она так близко наклонилась над Василием, что он уловил ноздрями запах ее тела. Так, кажется, само солнце пахнет.

– Я вчера был у Гнедича, – сказал художник. – Он, слава богу, имеет теперь квартиру в библиотеке, на этаж выше Крылова. Светло, просторно и, главное, для голоса хорошо. В иных домах голос глохнет, а в квартире Гнедича вещей немного. Он ведь Семёнову декламации учит. У Семеновой каждое словечко – хрусталь. Поющий хрусталь, господа!

– Не все-то одобряют, что Семенова поет слова, как Жорж, – возразил Дурново. – Говорят, это Гнедич сбил ее с толку. Он ведь распевает свою «Илиаду».

– Госпожа Жорж опять в Париже! – Художник повздыхал. – Бриллиант! Чистой воды бриллиант! Рассказывают: будучи любовницей Наполеона, мадемуазель просила у него портрет. А он кинул ей горсть бриллиантов и среди них несколько золотых монет со своим профилем.

Натурщица снова наклонилась над Василием, забирая пустую чашечку. Он чувствовал ее грудь на плече и не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Такое с ним уже бывало, на кутеже у князя Вяземского, но там кутили, там было много бесстыдниц, а здесь – искусство.

«Господи! Когда же кончится эта мука?»

– Я потерял всякую надежду видеть Семенову, – сказал Лев.

– Перовские – терпение! Ещё немножко терпения. Вы получите офицерский чин если не к Рождеству, так ко дню рождения государя. Между прочим, Державин десять лет тянул солдатскую лямку. Разумеется, лишенный театра и общества.

Пора было в штаб. Завтрашние колонновожатые везли представить начальнику топографического отделения полковнику Пенскому чертежи карт.

С Невы тянуло ветром, мороз обжигал щеки.

– А знаете, – повернулся к братьям Дурново, – мы, конечно, все мечтаем схватиться с Наполеоном, только как же нам хорошо теперь…

Знамение

Год, измотавший нервы, забравший столько сил, наконец-то кончался. Александр, снимая напряжение, писал Екатерине Павловне, жаловался. Отношения с Францией превратились в натянутые до предела струны. Война может грянуть не завтра, не послезавтра, но – в любую минуту. Жизнь собачья. С кровати и за письменный стол. Давно уже нет возможности отобедать – перекусывает наедине, глядя в бумаги.

Отложив перо, Александр прокручивал в голове последние донесения.

Дела у Наполеона прескверные.

Нехватка хлеба во Франции вынудила установить максимум твердых цен и на хлеб, и на прочие продукты питания.

Война в Испании для французов идет несчастливо. Сульт разбит под Кадиксом, Сюше под Арагоном, Массена под Фуенте. В Италии процветает бандитизм. Наполеон был вынужден послать несколько французских полков, чтоб покончить с разбоем хотя бы вокруг Рима. Король Вестфалии Жером прислал брату отчаянное письмо: «Брожение достигло высшей точки; возникают и с воодушевлением обсуждаются самые безумные мечты. Ссылаются на пример Испании, и если война разразится, то все земли между Рейном и Одером станут очагом широкого и мощного восстания…» Жерому вторил генерал Раки: «При первой военной неудаче от Рейна до Сибири все поднимутся против нас». Даже старый лис Фуше осмелился предупредить великого Наполеона: «Государь, я вас умоляю, во имя Франции, во имя Вашей славы, во имя Вашей и нашей безопасности, вложите меч в ножны. Вспомните о Карле XII».

Все говорят умно, говорят правду, но ведь это только подогревает Наполеона. Он не тот, кто забывается в вине, его вино – победы. Победами будет лечить больную свою империю.

Александр вспомнил «откровенный» разговор с иезуитом Жозефом де Местром. Сказал ему главное, надеясь, что именно эти слова дойдут до ушей Наполеона: «Император открыл мне в Эрфурте секрет своих необычайных успехов. Он сказал: “На войне все решает упрямство”. И будьте уверены, я запомнил сей урок».

Невольно подумалось, а кого он, самодержец России, сможет выставить против гения войны… Багратион, Беннигсен, Витгенштейн, Барклай де Толли… Выплывало имя Кутузова, но Александр только морщился.

Барклай де Толли… Умница. Стратег…

Александр помнил свою давнюю встречу с генерал-майором Барклаем. Барклай был ранен под Эйлау, лечился в Мемеле. Александр посетил генерала в госпитале и был очарован откровенностью и глубиною мыслей военного человека. Александр спросил: есть ли надежда победить Наполеона? И услышал правду. Генерал усомнился в возможности разгрома французской армии в одном сражении, если при ней Наполеон. Устоять ценою ужасных потерь можно, но победить, гнать, вынуждать сдаваться в плен…

«Единственное оружие, смертельное для Наполеона, – сказал тогда Барклай, – есть терпеливое, изнуряющее отступление в глубь страны. Чем дальше склады с продовольствием, фуражом и вооружениями, тем уязвимее армия. Вторую Полтаву Наполеону можно устроить где-нибудь на берегах Волги. Ни счастье, ни искусство не помогут полководцу, когда его войска начнут истреблять голод, мороз и болезни».

Александр, расставаясь с Барклаем, наградил его Владимиром II степени, произвел в генерал-лейтенанты.

Однако ж у Барклая среди русских генералов есть противники. Багратион, Кутузов, разумеется, Голицын и этот жуткий правдолюб Остерман-Толстой.

Остерман-Толстой, «переименованный Павлом» из генерал-майоров в статские советники, получил обратно свое генерал-майорство от Александра. Казалось бы… В войнах с Наполеоном являл чудеса храбрости, полководческой интуиции. И оказался главой военной оппозиции после Тильзита.

О, эти русские! В тот самый день, когда Барклай де Толли получил за финский поход генерала от инфантерии и был назначен военным министром, Остерман-Толстой подал в отставку, а свет вспомнил слова Ермолова. В сражении под Черновым, где дивизия Остермана противостояла самому Наполеону и отбила две атаки маршала Даву, Остерман потерял обоз. Но только потому, что арьергард Барклая почти бежал от французов. Тогда Ермолов и сказал: «Бой при Гофе не делает чести генералу Барклаю де Толли». Слова запомнили и повторили.

Итак, Барклай де Толли нехорош для русских, ибо не русский, шотландец, но сами-то чего стоят? Кутузов омерзителен угодливостью. В бытность генерал-губернатором Петербурга, он ни единого раза не возразил. Даже в том случае, когда возражение было весьма необходимо. А несчастье под Аустерлицем? Все говорят: Кутузова не слушали, Кутузова отстранили от командования. Но разве сей главнокомандующий поперечил хоть в чем-то? Возражал, но как? Потом уж выяснилось: гофмаршала графа Толстого подсылал: «Уговорите государя не давать сражения!» На что граф резонно ответил: «Мое дело соусы да жаркое. Война ваше дело».

У Александра разболелась голова, и тут появился флигель-адъютант:

– Ваше Величество, горит театр!

– Это что, подарок к Новому году?! Вот каковы последние часы 1811-го!..

Флигель-адъютант щелкнул каблуками, но сказать что-либо не решился.

Царь поехал на пожар. В театре шел французский спектакль. Директор Александр Львович Нарышкин в театре не был. Празднуя новолетие, давал, как всегда, роскошный бал.

Публика и актеры остались, слава богу, невредимы, но где-то на верхних этажах кричала женщина. Несчастную спас пожарник, спустил по веревочной лестнице.

Александр наградил смельчака рублем.

Народ царя узнавал, те, кто посмелее, поздравляли с Новым годом.

Пожар людям нравился, горело замечательно, пламя облака облизывало.

Царь слышал смешки:

– Французики погорели. Таким манером и Бунапарте ихний сгорит.

– Знамение!

– Знамение, – согласился Александр, отправляясь к себе: старый театр пропал, новый придется строить.

Царю было холодно: как знать, не в эти ли самые минуты посол князь Куракин поднимает в Париже тост «За нерушимую дружбу двух императоров».

Комета

Первого января 1812 года унтер-офицеры Перовский 1-й и Перовский 2-й несли дежурство в Зимнем дворце. Император Александр, императрица Елизавета давали новогодний маскарад. Почти всенародный. На маскарад получали приглашения не только князья, графья и бароны, но также чиновники средней руки, купечество.

Восторг исполнения столь важной службы уже через полчаса – а маскарад начинался в девять часов вечера – потускнел. Дежурство превратилось в испытание. Людей – толпы, жара, духота, но ворота на мундире не распахнешь.

– У меня от пота в сапогах хлюпает! – признался Василий Льву.

– Вот она какая, дворцовая служба! – шепнул братьям Дурново.

Он, счастливец, был среди приглашенных, поотирался в толпе, мелькнул перед глазами начальства – и домой!

– Говорят, как проведешь новогоднюю ночь, таким и весь год будет, – мрачно буркнул брату умеющий быть терпеливым Лев.

– Жарко, но ведь в Зимнем! – не согласился Василий. – Царя видели, царицу. А сколько генералов!

– Интересно, где теперь Алексей? – вспомнил о старшем брате Лев.

– Горилку с казаками пьет.

Первый день Нового года провели среди толп – значит, и самим весь год придется быть толпою. Смешные приметы! Уже назавтра жизнь пошла заурядная. Над составлением карт корпели – такая она, квартирмейстерская служба. Зато спалось хорошо, а на дворе-то святки.

Василий сквозь сон почувствовал: трогают за плечо, будят. Открыл глаза – никого. На окнах бельма мороза. В комнате тепло и не темно.

Испуга не было. Но кто-то ведь будил. Быстро оделся, на голову треух, ноги в валенки, набросил на плечи шубу.

Открыл дверь – обожгло! Щеки, ноздри. Запахнул полы шубы, руки спрятал в рукава.

Луна в облаке, небо яростно перечеркивает комета. О комете уже говорили, но Василий видел ее первый раз. Содрогнулся от озноба: комета будто ради него, унтер-офицера Перовского 2-го, пожаловала.

Показалась луна, от деревьев поползли по снегу тени, и Василий, испугавшись как в детстве, заскочил в дом, хлопнув за собою дверью.

Скидывал одежду так, будто она горела на нем, юркнул под одеяло, подогнул колени к груди. Тепло, тихо, покойно…

Осенило: кометы для царств страшны, для царей.

Вытянул ноги, положил ладонь под голову, теперь только сна подождать.

И вот уже Лев торопит, негодуя:

– Скорее! Скорее! Парад с утра!

Государь парад отменил. Колонновожатых построили на замерзшей Неве перед Зимним дворцом только в одиннадцать. Высокопреосвященный, священство, золотые митры, золотые саккосы, сияющие драгоценными каменьями ризы икон, сияющие кресты, аромат ладана.

Торжественное освящение гвардейских знамен.

Император Александр и великий князь Константин обнажили головы. Церемония длилась час, а мороз не жаловал.

Вернувшись в училище, Василий поглядел на термометр: двенадцать градусов ниже нуля.

Курсантов отпустили готовиться к экзаменам. Экзамены через десять дней и, к ужасу будущих колонновожатых, – публичные.

Лев удумал пригласить истопника. Перед ним, заменявшим публику, и гоняли друг друга по всем предметам.

Истопник ростом великан, осанкою вельможа, но глядел на братьев подслеповато, понимающе головой кивал. За терпение решили дать ему на водку. Лев спросил:

– Сколько тебе? На чару, на две?

– На два штофа, – сказал правду истопник. – Иначе и пить не стоит, не разберёт.

Вечером читали по очереди, вслух «Трактат о больших военных операциях» Наполеоновского генерала Антона Генриха Жомини.

Кто-то из дворни сунул голову в их флигелек:

– Аничков дворец горит!

Дворец принадлежал в ту пору Екатерине Павловне. В толпе изумлялись: император со свитою до шести вечера был во дворце, как не учуяли пожара? Хорошо хоть дверей много, в окна не пришлось прыгать.

Кто-то, стоявший к братьям спиною, сказал:

– Вон звезда хвостатая! Хвост с западу, а рылом на восток, в нашу сторону. Дворец горит – страх божий, а коли земля запылает? Господи, пощади нас, грешных!

Пропал для военной науки вечер, но ведь и дни пропадали.

Двенадцатого хоронили генерала Бауэра. Он в Швейцарском походе Суворова кавалерийской бригадой командовал.

Тринадцатого день рождения императрицы Елизаветы Алексеевна. Будущие колонновожатые участвовали в параде. Шли повзводно. В третьем часу отмаршировались.

И – слава Тебе, Господи! Семнадцатого, в первый день экзаменов, управляющий квартирмейстерской частью князь Волконский объявил: публичных смотрин не будет, всем облачиться в военную форму.

То была ласточка счастья. А само счастье прилетело на золотых крыльях 27 января 1812 года.

Адъютант князя Волконского прапорщик Николай Дурново зачитал перед строем приказ о производстве в офицерский чин прапорщика: Муравьева 5-го, Голицына 2-го, Зинковского, Апраксина, Перовского 2-го, Дитмарха, Мейендорфа 2-го, Цветкова, графа Строганова, Мейендорфа 1-го, Глазова, Фаленберга, Лукаша, Данненберга 2-го, Рамбурга, Перовского 1-го, Муравьева 3-го, Мейендорфа 2-го, Голицына 1-го.

В тот же вечер, в новехоньких офицерских мундирах, Лев и Василий Перовские были в театре. Французская труппа давала «Ричарда Львиное Сердце».

Старый, сгоревший театр обнесли забором, чтоб не бросались в глаза черные руины, а театр устроили на Дворцовой площади, в доме Молчанова.

Французская речь, живой мрамор оголенного по грудь женского тела, бриллианты, аромат духов, эполеты, звезды – жизнь!

Спектакль пролетал мимо глаз, мимо ушей. Василий если и слышал чего, так собственное сердце: «Господи! Как хорошо быть своим в этом дивном мире избранных. Я – офицер. Я – офицер! Господи, слава Тебе!»

А уже назавтра ждало счастье почти немыслимое.

Счастье быть офицером

Утром все восемнадцать прапорщиков, выпускников школы колонновожатых, были представлены императору Александру в Знаменном зале Зимнего дворца.

Император в парадном мундире, за его спиной военный министр Барклай де Толли, генерал-квартирмейстер Сухтелен, два года возглавлявший особую миссию в Швеции, генерал-лейтенант Волконский, управляющий квартирмейстерской частью русской армии, генерал-лейтенант, инспектор инженерного корпуса Опперман, военный советник императора генерал-майор Фуль и ближние люди Александра: великий князь Константин Павлович, председатель Департамента военных дел Государственного Совета, генерал от артиллерии граф Аракчеев.

Василия вызвали пятым. Пожатие сильной доброй руки. Ласковая, одному тебе улыбка, тебе – серьезный, обещающий заботу взгляд и царское напутствие:

– Служите, Перовский, столь же усердно, сколько явили усердия и дарований во время обучения.

То ли Александр решил, что мало пожимать молодым офицерам руку и ободрять взглядом, но сказано было Перовскому. А может быть, государь вспомнил, глядя на золотые кудри прапорщика, самого себя, столь же юного… Чистое восторженное лицо, безупречная синева глаз…

В середине дня дюжина прапорщиков с вестником их счастья Николаем Дурново покатили за город в «Красный кабак».

Шампанское! Мерзость устриц. Сумасшедшее катанье с гор.

А уже назавтра – офицерская служба, когда никому были не нужны и никто ничем не занял жаждущих исполнять приказы.

Зато приглашение в желанный для молодого Петербурга дом на Английской набережной. К самому Лавалю.

Иммигрант Лаваль, получивший имя Иван Степанович, был камергером, управляющим Третьей экспедиции – особой канцелярии Министерства иностранных дел. Его приемы посещала столичная знать, дипломатический корпус и самые блистательные гении мира искусств.

Для новоиспеченных колонновожатых – первый самостоятельный выход в свет.

Часы били одиннадцать, когда гостей позвали в зал для спектаклей. В «Любовном обмане» играли знаменитый Дюран – единственный профессиональный актер, а с ним гофмейстер Григорий Александрович Демидов, директор департамента полиции камергер Николай Петрович Свистунов, маркиз Мезонфор, Михаил Михайлович Пушкин, Луи Полиньяк. Потом сыграли еще одну пьеску – «Замысел развода». И начался бал. На бал приехал великий князь Константин.

Василий, танцуя, не верил своему счастью. Он – житель флигелей, воспитанник, не смеющий назвать отца отцом, отныне – свой! Свой всем этим генералам, княгиням, графиням, великому князю Константину, да что там, самому императору – свой!

После бала у Лаваля, устроив трехдневный пост, Василий пошел на исповедь. Покаялся смятенно:

– Батюшка! Мне лезет в голову, что я буду другом царя. Сто раз творил Иисусову молитву, плевал на сатану перед собой и через плечо, а наваждение не оставляет.

Батюшка расцвел добрейшею улыбкой.

– Дивное желание, сын мой! Быть другом царю – Господа радовать. Пусть и далеко придется служить от царских глаз, но держи государя в сердце, как самого ближнего человека. Господь наградит за любовь.

В эти самые дни из Парижа в Петербург мчался «ямщик». Такого прозвища у обоих императоров удостоился полковник Чернышёв за бесконечную гоньбу между столицами. Наполеон передал «ямщику» грозное послание, в коем перечислял свои претензии к России за нарушение блокады Англии. И на словах добавил:

– «Я посылаю Вас к царю как моего полномочного представителя в надежде, что ещё можно будет договориться и не проливать кровь сотни тысяч храбрецов из-за того, что мы, видите ли, не пришли к согласию о цвете лент!»

В кругу своей семьи Наполеон объяснял неминучесть войны мистической необходимостью:

– Я не родился на троне и должен удерживаться на нем тою же силой, что и возведен – славой.

Гора войны

Братья Перовские до назначения в полки служили в топографическом отделении полковника Пенского. Чертить карты дело кропотливое, требующее терпения, аккуратности. Но в чертежной три-четыре часа, а дальше – праздник жизни.

Вечером 20 февраля Василий и Лев были на спектакле «Оракул из Ирато, или Похищение», назавтра танцевальный вечер в доме князя Николая Григорьевича Репнина и княгини Варвары Алексеевны, их сводной сестры.

Варвара Алексеевна – дочь Алексея Кирилловича Разумовского и Варвары Петровны Шереметевой – проявляла к братьям почти материнскую заботу. Она была старше Василия на семнадцать лет, Льва на четырнадцать. Ее заступничество помогло и Алексею поступить в армию: Репнин – генерал от кавалерии.

Во время ужина братья оказались в соседстве с Сергеем Волконским, ротмистром, кавалергардом. Волконский знал Алексея и спросил, где он теперь.

– В казачьем полку, – отвечал Василий. – Ротмистр. Граф Алексей Кириллович не благословил идти в армию, но князь Репнин дал рекомендации…

– Репнин! Репнин! – Кавалергард даже за ус себя дернул. – Николай Григорьевич такой же Волконский, как и я. Брат принял фамилию матушки, ибо род Репниных угас… Как вам в северной столице? Я знаю от Варвары Алексеевны – вы коренные москвичи.

– Моя родина Почеп, – нежданно для себя разоткровенничался Василий. – Манежи в Петербурге такие же, как в Москве, я по степи скучаю. Скакать, вспугивая жаворонков, по ковылям…

– Как по морю! – подхватил Волконский. – Мой батюшка – оренбургский генерал-губернатор. Вот где степи! А какая охота! Сайгаки, волки! Киргизы волков загоняют до изнеможения и голыми руками вяжут. А тетеревей! Сколько там тетеревей! И все ведь красавцы. Господа, приглашаю вас на охоту в Оренбург; ежели, разумеется, нас не позовет на кровавое пиршество коронованный корсиканец. Мой брат испытал его плен и даже надерзил гению войны.

– Наполеону?! – изумился Василий.

– Брат был ранен под Аустерлицем. Наполеон предложил ему свободу под честное слово два года не воевать с французами. Брат предпочел плен.

Перовские были в восторге от вечера, а отчет о том, как их встретили в доме Варвары Алексеевны, пришлось давать самому благодетелю.

– Князь Григорий Семенович Волконский человек добрейший и губернатор отменный. – Приглашение сыновьям посетить Оренбург графу пришлось по сердцу. – Мы избрали князя Почетным членом Императорского общества испытателей природы, где я до сих пор еще президентствую… Князь человек незаурядный, о его странностях много анекдотов. Турки саблей по голове угостили. Рассказывают, будто князь по своему Оренбургу хаживает в халате, на коем все его ордена. Дети бегают за ним, как за блаженным, а он сей свите радуется.

Граф ощутимо потеплел к своим воспитанникам, отцовская тревога была в его глазах: война надвигалась на Россию.

Еще как надвигалась. Наутро после танцев у Репниных братья были в манеже Михайловского замка. Император Александр устроил инспекцию гранадерскому полку, коему надлежало выступить в поход на западную границу.

Через день-другой однокашник Перовских Голицын 1-й отбыл в Стокгольм, прикомандированный к свите генерал-квартирмейстера Сухтелена. Ехали заключать тайный договор с Бернадотом против Наполеона. Если Швеция ударит с севера – воевать придется на два фронта.

28 февраля отбыл в армию полковник Пенский, их начальник. А 29-го, в Касьянов день, Василий, сопровождавший во дворец, вместе с Дурново, их начальника князя Волконского, видели флигель-адъютанта Чернышёва.

– Чернышёв привез войну, – сказал Дурново Василию. – Ужасную войну. Воевать с Наполеоном – воевать с Европой.

Барабанный бой оглашал Петербург. 2-го марта император Александр на Семеновском плацу инспектировал лейб-гвардии Егерский и Финляндский полки, Гвардейский экипаж. Все эти части отправлялись в Польшу.

5-го марта проводили в Польшу гвардейскую артиллерию. 7-го – Измайловский и Литовский полки.

А днем раньше, 6-го марта, Наполеон произнес речь в Государственном совете. Крылатый человек и говорит крылато:

– Всякий, кто протягивает руку Англии – объявляет себя врагом императора Франция.

Сказано было на весь мир, но для ушей Александра и России.

Министры Франции, обеспокоенные ультиматумом – граф Мольен, герцог Гаэте, генерал Дюрок, князь Талейран – являлись к Наполеону с расчетами ужасных затрат на столь обременительную войну, предупреждали о русском бездорожье, о суровости русской зимы.

– Кампания будет короткой, – отвечал Наполеон.

Словно бы в ответ на безумство живущего разбоем повелителя Европы, 12-го марта Петербург спокойно и величаво отпраздновал день восшествия на престол императора Александра. Миром величалась Россия. О мире молилась. Но куда денешься от забот.

Война на пороге, а место государственного секретаря занято обожателем Наполеона Сперанским. Нужна перемена. Сердце лепилось к блистательному Карамзину. Однако ж выученик бабушки, убийца горьколюбимого отца, к своим душевным привязанностям доверия не имел. Желание распирает грудь, распаляет голову – вот тебе ушат ледяной воды!

Сомнения развеял министр полиции Балашов, человек ума практического. Карамзин хорош, да французист. А более русского – кость русским! – чем Шишков, не найти.

Александр внутренне взвился: министр указал на не терпящего благих государственных перемен чудовищно старомодного писаку. Ископаемое! Ненавистник просвещения, блеска талантов, игры фантазии – всего того, чем одарила Франция задавленный серостью католичества мир, не говоря уж о России, этого улья Божьих пчелок, промолившего поколение за поколением.

За день до коронационного праздника государь пригласил вице-адмирала Александра Семеновича Шишкова для наитайнейшей беседы.

Тяжко подавляя в себе неприязнь, поднял небесно синие глаза свои – спасительная синева! – на Александра Семеновича.

Лицо адмирала энергичное, в глазах острый непримиримый ум, седина благородная.

Александр вздохнул, вычеркивая из сердца Карамзина, и сказал просто, твердо, по-царски:

– Я прочитал ваше пламенное и мудрое «Рассуждение о любви к Отечеству». – Показал на отчеркнутые места в журнале, процитировал: – «Воспитание должно быть отечественное, а не чужеземное. Ученый чужестранец может преподать нам, когда нужно, некоторые знания свои о науках, но не может вложить в душу нашу огня народной гордости, огня любви к Отечеству, точно так же, как я не могу вложить в него чувствований моих к моей матери». Сказано сильно и весьма выразительно. Останавливает внимание и сия ваша мысль: «Народное воспитание есть весьма важное дело, требующее великой прозорливости и предусмотрения. Оно не действует в настоящее время, но приготовляет счастье и несчастье предбудущих времен и призывает на главу нашу или благословие или клятву потомков».

Александр встал, прошел взад-вперед по кабинету.

– Имея таковые мысли, вы можете быть полезны Отечеству. Кажется, у нас не обойдется без войны с французами, нужно сделать рекрутский набор. Я бы желал, чтобы вы написали о том манифест.

– Государь! – Александр Семенович не пытался скрыть испуга. – Государь! Я никогда не писывал подобных бумаг. Это будет первый опыт, а потому не знаю, могу ли достойным образом исполнить сие поручение. Как скоро это надобно?

– Сегодня или завтра. – Александр смотрел синими очами прямо в душу: понравилась искренность адмирала.

– Сегодня?! Завтра?! Ваше Величество, доношу: я страдаю головными болями.

– Коли что приключится, сроку тебе три дня.

Осталось поклониться, бегом за стол… В кабинет влетел бурей. Положил лист бумаги на стол – и впал в безнадежный штиль.

Господи! Тут не стишки с надеждой на вечное признание потомков, тут подавай бумагу, по слову коей страна должна воспрять и вооружиться духом противу неприятеля.

Отыскал на полке свое «Рассуждение о любви к Отечеству», читанное в 1812 году в «Беседе Любителей Русского Слова».

«Некогда рассуждали мы о преимуществе, какое род человеческий получил тем единым, что благость Божия, даровав нам душу, даровала и слово».

– О Господи! Пошли мне слов во исполнение государева повеления.

Понимал, зажечь нужно себя. Без пламени в сердце из-под пера выйдет мертвячина казенная.

«Человек, почитающий себя гражданином света, то есть не принадлежащий никакому народу, делает то же, как бы он не признавал у себя ни отца, ни матери, ни роду, ни племени. Он, исторгаясь из рода людей, причисляет сам себя к роду животных».

– Вот и послужи роду, племени, государю и России!

Глаза бежали по строчкам.

«Что такое Отечество? Страна, где мы родились; колыбель, в которой мы возлелеяны; гнездо, в котором согреты и воспитаны; воздух, которым дышали, земля, где лежат кости отцов наших и куда мы сами ляжем. Какая душа дерзнет расторгнуть сии крепкие узы? Самые звери и птицы любят место рождения своего».

Теплело в груди: славно сказано! Костер для домашних иезуитов, перебежчиков из веры пращуров в европейский мир прямых углов, не ведающий любви.

– Где у меня тут? Вот оно!

– «Сила любви к Отечеству препобеждает силу любви ко всему, что нам драгоценно и мило, к женам, к детям нашим и к самим себе».

Порадовался точности приведенных примеров, подтверждающих мысль.

Спартанка спрашивает о детях. Ей отвечают: все трое убиты.

– Так гибнет Отечество наше?

– Нет, оно спасено, торжествует над врагами.

– Иду благодарить богов.

И Регул к месту упомянут. Дивный римский консул, пленник Карфагена, отправленный в Рим добиваться мира и выказавший в сенате громогласно все слабости вражеского войска. Но, дав слово вернуться, Регул поехал-таки к своим врагам и был брошен в бочку, утыканную гвоздями.

– «Гермоген, Патриарх Московский, был наш Регул, – прочитал с удовольствием Александр Семенович. – Люби Царя, Отечество делами твоими, а не словами».

Далее скандировал уже во весь голос, гремя и ликуя:

– «Язык есть душа народа, зеркало нравов, верный показатель просвещения, неумолчный проповедник дел. Возвышается народ, возвышается язык. Никогда безбожник не может говорить языком Давида. Слава небес не открывается ползающему по земле червю. Никогда развратный не может говорить языком Соломона: свет мудрости не озаряет утопающего в страстях и пороках. Писания зловредных умов не проникнут никогда в храм славы: дар красноречия не спасет от презрения глаголы злочестивых. Где нет в сердцах веры, там нет в языке благочестия».

Господи, благослови!

И уже 13-го марта Петербург читал, а там и вся Россия: «Настоящее состояние дел в Европе требует решительных и твердых мер, неусыпнаго бодрствования и сильнаго ополчения, которое могло бы верным и надежным образом оградить Великую Империю Нашу от всех могущих против неё быть неприязненных покушений.

1. Собрать во всем Государстве с пятисот душ шестой ревизии по два рекрута.

2. Набор начать во всех губерниях со дня получения о сем указов через две недели и кончить в течение одного месяца».

В этот день Лев и Василий Перовские купили пистолеты и наточили сабли.

Однако ж столичная жизнь текла всё столь же беззаботно: в театре нет свободных мест, гремят мазурки на балах, умничают в салонах.

Взволновало известие из Парижа: 24 февраля 1812 года императорские актеры Франции представили «Цинну», трагедию Корнеля. В заглавной роли явилась Жорж.

По Жорж вздыхали, но вскоре стало не до знаменитостей.

19 марта в единочасье был сослан в Нижний Новгород государственный секретарь Михаил Михайлович Сперанский. С изумлением говорили: накануне царь работал с ним за полночь.

В Вологду отправился ближайший сотрудник Сперанского Михаил Леонтьевич Магницкий. А полковника, флигель-адъютанта Алексея Васильевича Воейкова, правителя канцелярии военного министра, ближайшего помощника Барклая де Толли, арестовали за переписку с Францией. Однако ж в шпионаже не обвинили, и вскоре полковник отправился в 27-ю дивизию Неверовского, командовать бригадой егерей.

Пошли назначения и среди колонновожатых. В Главную квартиру в Вильно отправились братья Муравьевы, Дурново, Зинковский, Голицын-2-й.

Прошло несколько томительных дней, и определилась судьба братьев Перовских. Ехали квартирмейстерами в казачьи полки, во 2-ю Западную армию. Главная квартира князя Багратиона то ли в Луцке, то ли в Житомире.

Гора войны всё дыбилась, дыбилась, но покуда стояла недвижно.

Граф Огиньский

В Петербург из Парижа, хотя из Парижа отбыл в январе, а теперь апрель, прибыл граф Михал Клеофас Огиньский. В Берлине подзадержался, в Варшаве. Доложил о себе обер-гофмаршалу Николаю Александровичу Толстому и уже через три дня был приглашен отобедать с императорской четою.

Столь высокая милость оказывалась графу не первый раз. Аристократ, смутьян, сочинитель возвышенно-трагических полонезов, безупречно, до блажной нелепости честный, Михал Клеофас с первой встречи поразил государя. Царская любовь на дрожжах выгоды, но Александра влекло к Огиньскому, как влечет запретными чудесами книга тайноведенья.

Познакомился с графом два года тому назад в Вильне, дважды приглашал норовистого поляка к своему столу, когда тот посетил Петербург. Обеды заканчивались многочасовыми беседами один на один.

Огиньский был безупречен естественностью. Прекрасная голова, густые вьющиеся волосы, в лице что-то детское, и улыбка детская, но глаза, разучившиеся смеяться.

В двадцать четыре года граф был уже чрезвычайным полномочным послом Польши при Голландской республике, а чуть позже в Англии. Противостояние политике Екатерины в делах Польского королевства кончилось для него утратой имений в Литве и Белоруссии, и чем дальше в лес… Участник восстания Костюшки (на свои деньги сформировал егерский полк), беглец – скрывался под именем слуги соседки-помещицы в Галиции, мыкал жизнь эмигранта в Вене, в Венеции. Не сломался. Продолжая борьбу за восстановление польской государственности, граф вел тайную работу в Стамбуле, искал сторонников среди турецких пашей. Да, слава богу, скоро понял тщетность всех этих тайн. В тайны охотно играли и турки, и важные персоны европейских дворов, но – играли. Огиньский впал в отчаянье, отправился в Европу и уже в Будапеште узнал: умерла Екатерина Великая. Ее наследник Павел, во всем противореча матери, польских эмигрантов помиловал. Помилования русской тирании граф не признал и остался без поместий.

Помилования все-таки просил. О, нет! Не потому что обнищал – гордость дама заносчивая – а потому что отринул путь конфронтации с Россией. Граф возлагал надежду на прозорливость сумасбродного монарха. Павел ответил. Письмо пришло за подписью Ростопчина: «Господин граф! Его Величество император, получив Ваше письмо от 12 марта, признал соответственным отказать в Вашей просьбе».

Имения вернул Огиньскому Александр. Ангел на престоле звал графа на службу, но тот предпочел уединение.

Осел в Залесье, близ Вильны. Самоуничтожительный затвор вдали от мировых бурь длился семь лет. И вот, не стремясь к чинам, к почету, – сенатор Российской империи, тайный советник, впрочем, без места. Но весьма нужный человек. Знакомство с Талейраном, с Лагарпом, с Наполеоном и, прежде всего, авторитет среди ясновельможного панства.

Перед обедом граф передал императору объемистый пакет от Лагарпа, а Елизавете Алексеевне ноты оперы композитора Пэра.

– О мой учитель! О мое детство! – Александр трогательно коснулся лбом еще не открытого послания из Франции. – Граф, подумайте, какая это несуразность! Мой любимый язык – французский, человек, сотворивший меня таким, каков я есть, именно такого я люблю в себе – француз. Вольтер, Дидро, Руссо – восторг мысли, остроумия, человеколюбия. Этим живет просвещенная Россия. – И что же? По злой воле возжелавшего быть господином мира – всё, на чем образ Франции, может в любой день, в любой час превратиться во враждебное, в отвергнутое, ибо несет на себе клеймо войны. Войны, на земном шаре невиданной от века.

Александр высоко поднял плечи, резко опустил, улыбнулся виновато.

– Не к обеду…

– С какою радостью развеял бы я беспокойство Вашего Величества! – Огиньский говорил, покачивая головой, словно не хотел верить тому, что скажет. – Увы! На дорогах Европы обозы, обозы… Перед Варшавой я с трудом обогнал транспорт. Везли ружья, мне сказали: сорок тысяч, а пушки я сам посчитал: их было двести… Говорят, чему быть – не миновать! Но, Господи, миновало бы!

Александр, соглашаясь, прикрыл глаза веками и посмотрел на императрицу.

Огиньский прочел огорчение во взгляде государя. Поспешил обратиться к Елизавете Алексеевне:

– Ваше Величество, мне довелось перед отъездом из Парижа разговаривать с актрисой Жорж. Она, вспоминая встречи с Вашим Величеством, роняла слезы. Именно роняла. Я никогда не видел таких крупных, таких необычайных слез. Лицо Жорж светилось, глаза блестели удивительно хорошо и – слезы! Кап! Кап! Кап!

– Привезли бы этих дорогих для меня слез! – молвила Елизавета Алексеевна, ноздри очень правильного, очень красивого ее носика трепетали.

– Ваше Величество! Ведь именно это и пришло мне в голову! – воскликнул граф. – Я глядел на слезы, падающие с дивных ресниц вежливой актрисы, и чуть было не подставил ладонь.

– Как мило! Как трогательно! – Елизавета Алексеевна вместо глаз тронула платком уголки губ. – Я рада, что Жорж у себя… Здесь по-французски и говорить скоро станет невозможным.

Беседа снова скатывалась к войне, и Александр, противясь этому, улыбнулся полной своей улыбкой.

– Мне рассказали сегодня об одном москвиче… Граф, вы по-русски понимаете?

– Я – славянин.

– Так вот этот Офросимов любит говорить о себе: я человек бесчасный, безвинный, но не бездушный… Понимаете, граф? Без-часный, то есть лишенный счастья, без-винный – иначе невиноватый, но не бездушный. Имеющий, стало быть, душу. Понимаете? – Александр сделал паузу, и Елизавета Алексеевна попалась на уловку, спросила, и тоже по-русски:

– В чем же соль?

– А в том! – рассмеялся довольный рассказчик. – Офросимов, как и я только что, дожидается вопроса и разъясняет: часов не ношу – вот и бесчасный, вина не пью – вот и безвинный, но духи употребляю, потому и не бездушный.

Разговор поправился, стал ни о чем, как и подобает в свете, и наконец перешел на музыку. Императрицу интересовали свежие музыкальные события Европы.

– Из самого замечательного – Бетховен сочинил седьмую симфонию. Музыка нарядная, в ее основе – мелодии народных танцев, – рассказывал Огиньский. – В Берлине мне довелось слышать 59-й опус – три квартета, некогда сочиненные маэстро по заказу графа Разумовского. Два из этих квартетов созданы на темы русских песен. Граф отменный музыкант, владеет скрипкой, как виртуоз. Он, должно быть, и познакомил Бетховена с русскими мелодиями.

– Я слышала, у маэстро трагическая для его дара немочь. Почему не лечится? Почему он оставлен баз помощи? – У Елизаветы Алексеевны глаза от сострадания замирали.

– Врачи бессильны, Бетховен глохнет.

Огиньский говорил все это, наслаждаясь красотою императора, императрицы и тоскуя, до щемления в паху, о невысказанном, но ради чего он здесь и, может быть, именно ради сего, не высказанного, но непременного, он и востребован Господом к жизни.

Всего-то и надо было ахнуть, как саблей, чтоб до седла: ваши величества, верните Польше Польшу. Зачем сия земля необъятной России? Какой прок русскому мужику, что он – владетель Варшавы и Кракова? Зачем Польша просвещенному обществу, вашей империи, когда у русских тяга к французам, к немцам, а у польской элиты тяги к русскому не было от века и не будет до Страшного суда.

Государь – ты же немец! Государыня Луиза Мария Августа, тебе дороже всей России уютным Баден Дурлахский. А я поляк. Давайте договоримся.

Русские и не заметят, что лишились Польши, как не замечают, что она у них есть.

Ужаснулся. Поймал себя: умоляет собеседников взорами.

Его волнение увидели, но приняли за сочувствие престранному, удивительному композитору. Елизавете Алексеевне хотелось пригласить графа помузицировать, однако Александр выказывал явное нетерпение залучить гостя в свой кабинет. Пришлось уступить.

В кабинете государь подвел Огиньского к окну.

– Когда приходится думать о судьбе империи, меня тянет сюда. Смотрю на могучий ток Невы, и в эти мгновения голова моя свободна от каких-либо расчетов, раскладов. Разве что само собою скажется: Петр Великий.

– Река – образ времени, – согласился Огиньский.

– Граф, вы проехали через несколько государств. – Александр смотрел на воду, и на висках его проступала под кожею грибница тонких жилок. – Чем живет Европа? Не показно – изнутри.

– Страхом, Ваше Величество, – сказал Огиньский не задумываясь. – Страх как раз нутряной, но его и не пытаются скрывать.

Александр быстро глянул на графа.

– Наполеон непобедим… Но неужели…

Не договорил.

– Наполеон – ничтожество, – тихо, но не терпя прекословия, сказал граф.

– Ничтожество?! – Александр удивился искренне, не понимая, как такое возможно.

– Слава Наполеона – помешательство. В Средние века целые города изнемогали и даже гибли от пляски святого Витта, от чумы психоза…

Александр закрыл, сжал веками глаза, сжал губы, но Огиньский летел, оседлав само пламя.

– Наполеон – клещ, раздувшийся от крови! Будучи полным ничтожеством, он сотворен обстоятельствами. Удачей, наконец! Неоправданным, никак не заслуженным везением. Наполеон приготовился к величайшему безумству: он нападет на Россию, как только просохнут дороги. Война для него – все равно что живая кровь для встающих из гробов омерзительных вампиров. Ему мало Европы, он нападет на Россию не потому и не поэтому, но ради одной только славы. Полки собраны, мощь требует выхода. Что ему Испания? Что ему Англия? Надобен великан… Наполеон придет в Россию и погибнет, ибо верит, что для победы необходимо всего одно сражение. Он погибнет в России.

Александр побледнел.

– Я согласен с вами, – дотронулся рукою до руки Огиньского. – Согласен со всем, что вы говорите, но я не разделяю вашего мнения насчет того, будто Наполеон думает разгромить Россию. Полагаю, у него достаточно рассудка, чтобы предвидеть невозможность этого.

Александр прошел к столу, сел, приглашая жестом Огиньского занять место в кресле. Граф сел.

– Я получил из Парижа известия о военных приготовлениях, хотя и без положительного указания, против кого именно. Верю вам, Наполеон действительно желает объявить войну России, но я, быть может, единственный здесь человек, думающий именно так. В Петербурге едва ли кто допускает это. Граф, прошу вас ни с кем более не быть откровенным. Говорите о Париже уклончиво.

Огиньского изумила наивность Александра. Впрочем, он чувствовал, что здесь иное. Наивность – мистический заслон неотвратимому. Граф быстро, резко называл сражения, в которых Наполеона выручало чудо, а чаще всего нелепости, совершенные генералами противной стороны. Александр сидел погасший.

– Военные ошибки Наполеона у всех на виду, но, совершая страшные промахи, он побеждал. – Огиньский приметил, как император совершенно невольно положил руку на белый крестик своего Георгия – память об Аустерлице. – В Наполеоне, что бы мы ни говорили, нельзя не признать великого полководца. Было бы неблагоразумно вызвать его на войну. Война с Францией причинила бы России только бедствия. И где нашли бы мы полководца, способного противостоять ему? Господи! Нелепо отвергать преобладающих дарований французских генералов и офицеров над нашими. Преобладания в совершенстве французской артиллерии над нашей. Преобладания храбрости французских солдат, привыкших к постоянным победам, ведомых столь же искусным, как и счастливым полководцем.

– Наполеона нужно лишать выгод, кои суть половина в его победах. Государь, когда я говорил с Вашим Величеством первый раз, я не скрыл своего участия в войне против России. И теперь буду честен. Не осуждаю своих соотечественников, а они будут в армии Наполеона – в этом я убежден – внушительной силой. Я всем сердцем разделяю их стремление к восстановлению Польши. Но в средствах, в способах достижения этой цели мы не сходимся. Государь, со всею горечью предвижу, как мои соотечественники обманутся в своих чаяньях получить от Наполеона желаемое. Я знаю, сколь ничтожно мало пожнут они плодов от своих великодушных усилий, от своих кровавых жертв… И вот мой план, вот мое страстное желание: станьте королем Польши! Лишишь Наполеона польской конницы, польской пехоты, и не только лишить, но поставить на свою сторону – значило бы принудить Наполеона отказаться от своих безумных затей… Государь, если вы со своим войском вступите в Польшу, а потом в Пруссию: ни Польша, ни Пруссия не достанутся Наполеону. Не достанутся ему и солдаты польские и прусские. Осмелюсь предложить Вашему Величеству, ежели вы примите корону Польши, создать еще и великое герцогство Литовское. В герцогство могли бы войти литовские губернии: Гродненская, Виленская, Подольская, Волынская, Минская, Витебская, Могилевская, Киевская с включением Белостокского и Тернопольского округов. – Огиньский говорил, говорил, боясь, что его остановят. Перевел дух, но глаз не поднимал на государя. – Ваше Величество, на престол герцогства было бы разумным венчать великую княгиню Екатерину Павловну.

И услышал радостное:

– Мне приятно, что мысли наши сходятся. Уже шесть месяцев занимаюсь я делом в духе ваших предложений.

Прощальный обед

9 апреля Александр пригласил к себе Шишкова и объявил свою волю:

– Я бы желал, чтобы ты, Александр Семенович, поехал со мною в Вильно, к армии. Может быть, для тебя это и тяжело (адмирал месяц тому назад встретил пятьдесят девятый год), но для Отечества нужно.

Сие было назначением Государственным секретарем. Из полного забвения в ближайшие сотрудники. Государственный секретарь – уста высшей власти.

От царя – в церковь, помолился и скорее домой, обрадовать Дарью Алексеевну нежданным возвышением и опечалить разлукой.

История позвала – страшись и радуйся. Посожалел Александр Семенович о минувших молодых годах, но такова, знать, воля Божия.

– Вот оно, мое оружие! – Александр Семенович отбирал и складывал в ларец гусиные перья.

Замирал, глядя, как хлопочет над чемоданами любезная Дарья Алексеевна. Всё-то у нее неспешно, да любо-дорого! Отменное белье, отменно стираное, отменно выглаженное. Лишнего не положит, нужного не забудет. Солдатского корня и солдатского воспитания. Внука адмирала Шельтинга, вдова морского офицера, голландка.

Почуяла взгляд, улыбнулась лучезарно.

– Я так рада за нас. Может, без войны обойдется. Дружочек мой, сие не токмо милость, но забота, коли государь тебе свою карету предоставил.

– Мне монаршее внимание зело лестно. Не адмиралу Шишкову почёт, но слову Шишкова! Одно тревожит. Апрель, матушка! Карета хороша, но дороги! Уж такие, должно быть, грязи, ни словом сказать, ни пером описать.

Рассмеялись. В груди потеплело, подошел, поцеловал в височек.

– Воррркуют! Воррркуют! – заревновал попугай хозяина к хозяйке. – Го-луппп-ки!

Голубей попугай не любил, слетаются к окнам стаями, приваженное адмиралом племя.

– Как же нам не поворковать, милостивый сударь! – укорил любимца Александр Семенович. – Разлука у порога. Ты и сам еще наскучаешься…

– Раз-злука! Раз-злука! – завопил попугай, но уж очень весело. Дурашка.

– Одевайся, родная! – Александр Семенович тронул губами румяную щечку Дарьи Алексеевны. – Хвостовым званы на прощальный обед.

Хвостов был самым близким другом Шишкова, двойной тезка – оба Александры Семеновичи.

На проводы приехали Крылов, Державин, сенатор Захаров, князь Шихматов, Жихарев.

В разгар пиршества принесли пакет. В пакете стихи. Хвостов их зачитал:

– Шишков! Оставя днесь «Беседы» светлый дом,

Ты едешь в дальний путь в карете под орлом.

Наш добрый царь, тебе вручая важно дело,

Старается твое беречь, покоить тело.

Лишь это надобно, о теле только речь.

Неколебимый дух умеешь сам сберечь.

Иван Крылов

Крылов подскочил на месте, но Хвостов остановил его решительным жестом:

– Не диво то, что наш Крылов умно сказал,

Но диво, что он сам стихи переписал.

– Господа! Стихи отменные, но – в них я не повинен! – запротестовал Иван Андреевич.

Державин поднял бокал:

– За удачную шутку!

Вино выпили, но Шишков, перечитав про себя послание, оглядел присутствующих.

– Однако ж кто шутник? Уж не граф ли Дмитрий Иванович?

– Мой однофамилец?! – усомнился хозяин. – «Комар жил у татар иль казар; вдруг волк к ним в двери – толк. Давай кричать и комара кусать…» Уж больно ладно для Дмитрия Ивановича.

– Это стихи графа! – развеял туман тайны всезнающий юноша Степан Петрович Жихарев.

– «Комар жил у татар иль казар…» – покрутил в удивлении головою Гаврила Романович.

От стихов графа Хвостова спасения не было, приносил стопами для публикаций в «Чтениях».

– А у меня басня недавно сочинялась, – сказал Крылов.

– Иван Андреевич, порадуйте!

Баснописец чуть отодвинулся от стола и читал не вставая:

– «Соседушка, мой свет!

Пожалуйста, покушай!..»

То была «Демьянова уха». Басне еще предстояло стать знаменитой, поэты же пришли в восторг от заключительных строк:

– Писатель, счастлив ты, коль дар прямой имеешь;

Но если помолчать во время не умеешь

И ближнего ушей ты не жалеешь, —

Так ведай, что твои и проза и стихи

Тошнее будут всем Демьяновой ухи».

Тут уж никому не надо было объяснять, чьи сочинения тошнее тошного.

В литературных забавах забыли о войне, а война – это прежде всего дорога.

Государственный секретарь Шишков выехал из Петербурга тремя днями позднее императора Александра.

Царская коляска была удобной на тракте, но тракт скоро кончился, и пришлось из коляски под орлом пересесть в крестьянскую телегу, ехать на перекладных.

В селении Видзы грязи были такие, что телегу не смогли вытащить. Ночевал к крестьянской избе. Утром узнал, что здесь, в Видзах, пережидает бездорожье цесаревич Константин.

От Свинциян до Вильны – лошади были не в силах везти даже одного человека – Александр Семенович большую часть дороги шел рядом с телегою, а это ни много ни мало двадцать пять верст.

В Страстную неделю и тяготы радуют – Пасха заслуженней. Авось трудов и молитв ради помилует Господь.

Проводы лейб-гвардии

Оттепель сжевала красоту снежного покрова, деревья потемнели, но среди ветвей, замерших в безветрии, таилась весна. Само счастье.

– Пушкин!

Дима Маслов – «наш Карамзин» – и Саша Бакунин – брат несравненной Бакуниной – махали ему, торопя.

– Уходят!

Пушкин успел увидеть снежинки, замеревшие в воздухе, и кинулся в Лицей, к заветным окнам. Здесь были сразу все: лицеисты, учителя, дядьки.

Под окнами побатальонно шли лейб-гренадёры. Чёрные кивера с высоченными чёрными султанами. Гренадёры они и есть гренадёры. Огромные ружья на плечах будто игрушечные.

Среди провожающих государь, его высочество Константин, Аракчеев, старец фельдмаршал Салтыков и многие, узнаваемые и неизвестные, всё генералы, всё камергеры.

Государь со свитою были далеко, а близко от Лицея стоял одинокий генерал. Молодой, но почему-то в очках. Стоял возле кареты, заложив руку за спину.

– Это Остерман! Остерман! – Серж Ломоносов проталкивался через товарищей, чтоб сообщить всем услышанное среди учителей.

– Крот! А кто он, твой Остерман? – спросил Гревениц, барон-ботаник.

– Ты, кроме своих гербариев, знать ничего не знаешь! – возмутился Крот. – Остерман – герой сражения у Чарнова! Герой Пултуска, Прейсиш-Эйлау!

Горчаков, стоявший рядом с Пушкиным, шепнул:

– Природная фамилия Остермана – Толстой. Он из бедных Толстых, но Фортуна посмотрела в его сторону. Бездетные братья Остерманы передали ему, дальнему родственнику, свой графский титул, фамилию и несметные богатства… Сей генерал из строптивых. Он подал в отставку в тот самый день, когда Барклая де Толли пожаловали чином генерала от инфантерии. Не стерпел умаления заслуг Голицына. Голицын произвёл разведку и решил провести войска по льду пролива Кваркен. Но командующим назначили Барклая. Уже три года, как в отставке.

Правдолюб Вольховский сказал громко:

– Станет горячо, и Остерман будет не среди зрителей, а впереди солдат в гуще врага!

– Я слышал, граф тоже едет в Западную армию! – сообщил Крот-всезнайка.

– Да кем же?! – удивился Вольховский.

– Волонтёром! Лишь бы в трудный час с армией быть!

Пушкин тронул Горчакова, Вольховского, Пущина:

– Смотрите! Смотрите!

Впереди тяжёлых орудий, среди обер-офицеров, ехал прапорщик. Лицом, как девочка.

– Он старше нас года на два! Не больше! – Пушкин даже подпрыгнул от несправедливости. – Ну, что бы нам не родиться позавчера! Ему быть участником – великой истории, а нам – зубрилами латыни.

– История и на нашу долю что-нибудь оставит, – сказал невозмутимый Горчаков.

Перед сном, уже в дортуаре, Пушкин разговаривал через перегородку с Пущиным.

– Я нынче читал историю Квинта Руфа, о битве Дария с Александром Македонским. Ты помнишь великолепие, коим окружал себя Дарий? В походе за ним шли маги, певшие гимны, триста шестьдесят пять юношей в пурпуре – по числу дней. Вели коня Солнца, в золоте. У самого Дария плащ был расшит золотыми соколами, а его акинак покоился в ножнах из огромного драгоценного камня. Пущин! Ты меня слушаешь?

– Как же тебя не слушать? Интересно…

– Смехотворно, Пущин! Великолепие идущих на войну – смехотворно. Десять тысяч копьеносцев Дария имели стрелы с золотыми наконечниками! Сами копья у них были в серебре. Шестьсот мулов и триста верблюдов везли царскую казну! Ты только представь себе всё это! Полное пренебрежение к противнику. Среди войска находились царица-мать, царица-жена… А что сказано о войске Александра? Люди и кони его отрядов не блистали золотом, но медью и железом!

– Наполеон носит шинель солдата.

– Наполеон – воин. Нам будет трудно, – согласился Пушкин. – Но мы – русские. Ты видел, какие у нас гренадёры?!

– В штыки победим! Но теперешняя война любит пушки. Наполеон – артиллерист.

– Ах ты господи! Хоть бы присниться самому себе в бою… Тебе что снится?

Пущин вдруг засмеялся тихонько.

– Наша горничья.

– Пущин! Она совершенство! Ты видел, какая у неё грудь! – И страшно рассердился. – Скоро война, а мы о прелестях. Пущин, давай помолимся. Сегодня не будем больше говорить. Слышишь, как бухают сапоги нашего стража… Помолимся! Я помолюсь о мальчике-прапорщике. Пусть будет жив! Пусть вернётся с Георгием на груди.

И тишина. И шопот молитвы. Шаги дядьки.

Нырнув в постель, Пушкин слушал шаги, и в полусне ему чудилось: война шагает. Это война… По долам, по горам. И прапорщик на коне, с личиком девицы.

Приключения братьев Перовских

Все, кто ехали в армию, словно подрядились вымерить, сколь глубоки грязи на дорогах Российской империи.

Благодетель Алексей Кириллович войну ненавидел, военную братию презирал, но коли желаешь для собственных отпрысков достойной жизни, службу в армии не обойдешь, не объедешь. В России, коли эполет не нашивал, путей к высоким чинам нет, сгинешь, задавленный ворохами бумаг, в какой-нибудь соляной конторе.

Лев и Василий отправились на войну с благословения благодетеля. Посему имели двух возниц, дядьку Терёшку, по две верховые лошади, по два крытых возка и фуру, запряженную парой.

С таким обозом не поскачешь, хотя Василий и уговаривал старшего брата гнать на перекладных. Постоялые дворы быстро охладили молодые порывы. Станционные смотрители лошадей давали с разбором. Ездоков по дорогам снует множество, все с чинами, а пуще того с гонором.

Долгая дорога без приключений не обходится. Однажды ночевали в монастыре, в деревянном, в бедном. Заказали молебен во здравие на полгода, дали сто рублей братии на пропитанье, угостили игумена семушкой, икрой.

В ответ: суровость и никакого тепла. Но часа в четыре, в самую темень, монашек поднял братьев и привел в пещерку. В пещерке икона, лампада и черная дыра в замурованной двери.

– Здесь наш затворник. Иеромонах Савва. Покличьте, может, сподобитесь, благословит.

Постояли братья перед черным оконцем, не смея окликнуть затворника. Знали – Иисусову молитву надобно прочитать, но каково с прозорливцем говорить, коли на войну идешь. Лучше не знать, чёт тебя ждет или нечет. И услышали:

– Мордарий! Мордарий!

– Вот он я! – откликнулся монашек.

– Большая война у мирян-то приключилась?

– Слава богу – покойно.

– Нет, Мордарий! Какой теперь мир! Сам видишь, генералов ко мне привел.

– Святой отец, мы – прапорщики! – Василий обиделся, а в ответ ласково:

– Генералы! Поплачу о тебе, и о брате твоем поплачу. Омою слезами беды, раны… Вы уж друга-то своего, пресветлого царя, не оставляйте!.. Ваш род пуповиною с русской землей сросся.

– Помолись о нас, старче! – Лев, напуганный престранными речами затворника, пятился вон из пещерки, но Василий на колени встал, коснулся чубом земли.

– Поплачу! Поплачу, милые! По-пла-чу-у!

«Поплачу!» – эхом гукало по подземелью, но из пещеры выскочили – лес им покричал: «Поплачу!»

В смятении уезжали из монастыря. Целый день друг другу ни слова. Молились про себя. А искушение тут как тут.

С очередной станции сбежали спозаранок, клопы не дали уснуть. Грязь на дороге по втулки колес, а потом ничего: пошли пески, лошади рысили в свое удовольствие.

Солнце поднялось сверкающее. И вдруг – буран! В единую минуту сделалось темно, снег крутило, ветер силился повалить кибитки.

Возницы остановили лошадей.

– Господи! Лучше переждать на твердой дороге. Не дай бог, сверзимся в овраг или в топь заедем.

Терёшка принес из фуры водку и ром. Ром господам.

– Погрейтесь!

Волки на поживу, гости на вино. В дверцу кибитки вдруг застучали. Убежища просили человек с ружьем и мужик, увешанный трофеями охотника – гусями, утками.

– Подвезите до имения, господа! Всего версты три, и дорога не самая худая.

Предложение было тотчас принято. Ради знакомства выпили.

Пан Кассовский, ротмистр в отставке, получил наследство, три тысячи душ. Однако пожаловался:

– Работать приходится, как волу, но, слава богу, хозяйство налаживается. Не ошибаюсь? – спросил Кассовский мужика.

– Богу молим за вашу милость! – Мужик схватил господина за руку, поцеловал.

Барский дом был похож на солдатскую одноэтажную казарму, примыкавшую к великолепной, кубической формы, палате.

Пан Кассовский сам провел гостей в отведенную им комнату. От потолка до пола и на полу ковры. Низкие турецкие диваны, кальян.

– У вас была долгая дорога, и впереди хляби. Отдохните. У меня тепло и уютно.

Поднялись в тот день рано, да еще рому выпили.

– Я, пожалуй, подремлю! – согласился Лев.

– Диафант уверен: сон перед обедом золотой. – Василий расстегнул мундир и сел снять сапоги. Тут в комнату впорхнуло пять или шесть юных дев. Одни стелили на диванах простыни, взбивали подушки, другие кинулись стягивать с братьев сапоги, подали пушистые халаты.

– Как дома! – блаженно улыбался Василий. – Простыни инеем пахнут.

Их разбудил ласково-вкрадчивый колокольчик. Поднялись полные сил, ужасно голодные и с чувством предвкушения чудес: пан Кассовский, наверняка, великий затейник.

Обедали в зале. Стол во всю стену, под окнами. Стулья у стены. Окон множество, свет падает на покрытый зеркалом пол. Столько света, что чудится: ты внутри самого солнца.

У колонн, в глубине залы, официанты. Все семеро в ослепительно белом, гренадерского роста, на лицо будто один человек.

– Это тоже дядюшкино наследство, – улыбнулся Кассовский. – Одна из многих причуд. Но дядюшка был земным человеком. Несмотря на природное дворянство, удачно торговал. В основном совестью. Вот, господа, товарец! Дядюшка имел такие деньги, что давал ссуды банкирам Германии и Франции. Это всё еврейские дома. Дядюшка боготворил евреев, ибо евреи народ благодарный.

На обед были поданы охотничьи трофеи пана Кассовского. Какие-то удивительные соусы, миноги, угри. Все это официанты выставляли с таким видом, будто каждое блюдо – драгоценность. Грянул полонез, и все семеро внесли на чудовищной величины серебряном подносе зажаренного на вертеле быка.

– Можно полк накормить! – вырвалось у Василия.

– Для нас с вами важно то, что в быке, – сказал хозяин.

И верно! Из чрева быка официанты извлекли кабана, из чрева кабана – лебедя, из чрева лебедя – дюжину крошечных птиц.

– Для бекасов малы, – озадачился Лев. – Что это за дичь?

– Горобцы![1] – сказал пан Кассовский. – Отведайте, и вы будете с сего часа смотреть на горобцов иными глазами.

Еды в птичках на один зуб, но аромата, но вкуса!

Тишина разразилась в зале, когда шло отведыванье дивной дичи.

– Сосредоточье для полного наслаждения – одно из первых условий! – одобрил пан Кассовский молчаливых братьев.

Воробьиные косточки были наконец обглоданы, приступили к лебедю, к гусям, к уткам. Заиграл невидимый оркестр, и в залу чредой вошли красавицы, сначала юные, потом вполне расцветшие. Зала превратилась в цветущий луг, удвоенный зеркалом. Девицы пели что-то очень негромкое, завораживающее. Шли, кружась, бесконечным хороводом. И вскоре Лев и Василий приметили, что наряды постоянно обновляются, но одежды убывает.

Выпили всего три-четыре здравицы: за императора, за Россию, за гостей, во славу оружия, а девицы уже остались в чем мать родила. Все они теперь двигались не мимо стола, а к столу, быстро отведывали вино. И уж так смотрели, хоть сквозь землю провались.

– Они у меня не бесстыдницы! – сказал пан Кассовский. – Они просто знают: та, что завлечет гостя, получит мою благодарность и подарок. Так что извольте осчастливить какую угодно и сколько угодно.

«Господи!» – тосковала душа у Василия. – Мы же в армию и, должно быть, на войну, а ведь все сие – оргия, прелюбодеяние…»

Здравицы следовали одна за другой, девицы пустились в танцы, это были особые танцы. Пан Кассовский посоветовал:

– В пол смотрите! – И не удержался от вопроса: – Есть ли избранницы?

– Да разве тут выберешь! – Василий мотнул в отчаянья отяжелевшей головой.

Пан Кассовский поднялся, выпил чашу за дев и крикнул хороводу:

– Мы – сдаемся!

Пирующих тотчас обступили, подхватили, понесли. И была сладкая жуть, а потом яма сна, пробужденье за полдень.

Стыдясь самих себя, братья принялись сбираться в дорогу, но пан Кассовский со всем цветником усадил гостей за обед. Пир снова кончился стыдным безумьем, провалом в сон.

– Нам же в полк! – втолковывали братья пану Кассовскому, и тот соглашался, но имел свой довод:

– Весна! Дороги немыслимые! На таких дорогах задержки в обычай. На станциях и лошадей-то не дадут. Все измучены: лошади, ямщики. Смотрители доведены до отчаянья постоянными угрозами, а то и побоями.

Братья стояли на своем, требовали изготовить их собственные кибитки в дорогу, и пан Кассовский сдался:

– Будь по-вашему, но будьте милостивы, не отпущу, покуда не познаете моей сокровенной коллекции.

Повел гостей в «казарму». В казарме сорок дверей. Пан Кассовский снял с пояса связку миниатюрных ключиков. Открыл первую дверь. Ковры, тонкогорлые кувшины, кадки с цветущими деревьями.

– Здесь обитель персиянки.

Дева пощипывала струны какого-то восточного инструмента. Огромные глаза. Изумительно белое лицо, брови дугами.

– Да ведь это гарем! – осенило простодушного Василия.

Пан Кассовский рассмеялся:

– Се, господа, рай!

Кого только не было за дверьми этого странного «рая»: широколицая, похожая на идола калмычка, утонченно развратная француженка, пламенная итальянка, сдобная, как пышка, немка, непроницаемая, недоступно прекрасная черкешенка… Женщины Скандинавии, женщины гор, пустынь и, наконец, в руках пана Кассовского сверкнул золотой ключик:

– Мой черный алмаз.

Негритянку словно из эбенового дерева вырезали. Совершенное до щемящей тоски тело, изумительно правильное лицо – кто сравнится с Господом в даре ваяния?!

Лев и Василий стояли перед негритянкой, не смея желать, восхищаться, не смея думать ни о чем.

– Да! – сказал пан Кассовский. – Да! У меня все живут, как заповедано в их землях. Негритянка не любит стеснять себя платьями…

Пора было уходить, но братья сами уже ничего не решали. И пан Кассовский сказал:

– Чтоб потом не пожалели, оставайтесь… Пройдя все сорок комнат, вы откроете для себя землю, какой она устроена Богом. Через любовь! Сладкое сладко, но оно сладко всякий раз по-своему. Начните познание высшего разума с черного алмаза. Можно и так.

Василий выскочил за дверь.

– Мы же превращаемся в дезертиров! Велите закладывать!

– На ночь глядя ехать нехорошо. Во-первых, опасно. Переночуйте, и вольному воля.

У Василия даже пятки вспотели – ни за что не остался бы с негритянкой, а уж так хотелось остаться, хоть вой.

Лев, не доверяя пану Кассовскому, дал пять рублей одному из слуг: пусть скажет казакам, чтоб изготовились к немедленному отъезду.

Уже через минуту слуги пана Кассовского вытолкали братьев из дому. Их шубы побросали в кибитки. На возниц кричали:

– Пошли вон! Прочь! Прочь!

– Прочь! Прочь отсюда! – яростно взревел Василий Терешке.

Покатили не оглядываясь. Хозяин и не подумал проводить гостей.

Колеса гремели по безупречной каменной дороге. В этом грохоте чудилась досада – ишь как задержались! Чего ради?

– Нахлестывай! – шумнул Лев вознице, невольно оглядываясь на стремительно отлетавший в сторону темный липовый парк невероятного и все же похожего на все прочие – имения.

– Чем это пахнет?! – Василий крутил головой, не находя источника.

– Женщиной, – сказал Лев.

Василий дотронулся ладонью до лица, до губ, понюхал пальцы.

– Уразумел?

– Уразумел, – согласился со старшим братом младший.

Дивная дорога оборвалась у столба, указавшего границу имения. Из благодати и разумной обустроенности плюхнулись в такое несусветное месиво чернозема, что лошади подергались-подергались и стали.

– Опанас! Опанас! – окликнул Лев казака. – Сделай чего-нибудь!

– Потерпите, господа. Постоим. Пусть лошади привыкнут… А там с богом, помаленьку, полегоньку…

Помаленьку, полегоньку добрались до большого озера. Зимняя дорога шла по льду, весенняя в объезд. Зимняя накатанная, весенняя – топь и мука.

Призадумались.

Мимо проезжал мелкий чиновник на дрожках.

– Через озеро ездят, но с опаской. Зато скоро. А коли вдоль озера, крюк в тридцать верст. До жилья нынче не доберетесь.

Рискнули. Друг от друга дистанцию держали саженей на сорок. Лед потрескивал, но держал. Василий поехал верхом, впереди обоза. До берега оставалось всего ничего.

Оглянулся, рукою показывая, что ехать можно, и в этот самый миг лед ухнул, расступился. Казаки закричали, побежали помогать. Но конь стоял в воде по бабки. Василий, не понявши, что здесь так мелко, дал коню шпоры, понукая выносить из полыньи. Конь сделал два скачка и очутился на берегу: беды не приключилось.

О вечной нежданности

Кто бы ни стоял у руля Россия – одно и то же! Война будто оползень среди ночи. Величался дом на горе, над просторами, и – по бревнышку раскатило. О том, что гора ненадежная, ведали, но кому придет в голову, что нынче ухнет?

Как было поверить в войну, коли в Европе шли невиданные в веках праздники.

Наполеон с супругою выехал из Парижа в Дрезден 9 мая. Сие путешествие – вершина земной славы счастливца времен.

Десять вечеров кряду шли торжества, сразившие противников и завистников императора Франции чудовищной расточительностью средств, пущенных на церемонии, балы, банкеты. Ели только на золоте. Наполеон демонстрировал миру и прежде всего союзникам, сколь щедро обогащает победоносная война.

В этом безумстве промотанных в считанные дни миллионов, однако ж, была не только здравая, холодно рассчитанная мысль, но и действо, равное великому сражению, в коем судьба не выбирает победителя. Победитель вот он, и един на весь мир.

Десять праздников, уничтожительных для всех коронованных особ Европы, – были виртуальным троном, воздвигнутым корсиканцем на головах поклонившихся ему.

Императорская чета Австрии, король Пруссии, король и королева Саксонии, королева Вестфалии, герцоги и герцогини немецких карликовых государств: Веймара, Кобурга, Мекленбурга, Вюрцбурга. Знать, министры, и среди министров бывший враг Наполеона, а ныне верный союзник Меттерних – вот оно, величие и заодно предупреждение: всем непокорившимся.

29 мая хозяин Европы был уже в Торне, и стало наконец ясно: Наполеон останавливался в Дрездене по дороге в армию. Армия тремя колоннами маршировала к Неману.

Но разве для русских всё это было нежданностью?

Военный министр Барклай де Толли прибыл в Вильну еще 28 марта! В командование 1-й Западной армией вступил 31-го.

Император Александр, опередив Наполеона на полтора месяца, к войскам на Западной границе явился 14 апреля. И тоже пошли балы. Не имперские, не показные, однако ж наполеоновским не чета. Это были балы признательности – государь почтил! Балы любви. Ну какая же из подданных Его Величества не влюблена в белокурого ангела с венцом на прекрасной главе? И куда денешься от соревновательности принимающих? Принимали-то гордецы поляки, литва тоже из кожи вылезла – лишь бы затмить основательностью богатства шляхетскую показуху, всех этих Потоцких, Чарнецких, Чарторыйских…

Так для кого же тогда война стала неожиданностью?

Для России.

Через полгода после вторжения Наполеона Александр выскажет претензии своему военному министру, обвинив в мягкотелости: «Сколько раз я напоминал вам о постройке необходимых мостов: множество инженеров путей сообщения было прикомандировано к армии, а между тем большинство мостов оказалось в негодном состоянии. Решив отходить назад, необходимо было организовать госпитали соответственным образом; между тем, прибыв в Вильну, я нашел там госпиталь с несколькими тысячами больных, эвакуации которых я не переставал требовать в течение нескольких дней. Вот, генерал, говоря откровенно, те ошибки, в которых я могу вас упрекнуть. Они сводятся к тому, что вы не были достаточно уверены в том, что отдать приказание и добиться его выполнения – это вещи совершенно различные».

Упрекал Александр министра и за невыполнение еще одного замечания. Высочайше было указано на громоздкий обоз. Обоз требовалось отправить в тыл до начала войны, а в результате пришлось отступать по дорогам, забитым тысячами телег.

Вавилон

Заходя во дворец, Александр Семенович бросил сухую сосновую палку, свой посох дорожный, и очутился не в Вильне, а в самом Вавилоне. Весь военный чиновный Петербург был при армии и кипел в трудах. Планы будущей кампании росли, как грибы: вести войну на территории Польши и Пруссии – идея старая, предлагавшаяся год тому назад военным министром Барклаем де Толли, в те поры возможная, а ныне бессмысленная, ибо Пруссия и Польша были заняты французскими войсками; закрыть мощной группировкой дорогу на Петербург; оставить без боя Литву и превратить строящийся Дрисский лагерь в крепость, в коей отсиживаясь, перемолоть Великую армию Наполеона.

Первое, что бросилось в глаза Александру Семеновичу, – несообразность действий главного интенданта Канкрина и командующего армией Барклая де Толли.

Ежели строился Дрисский лагерь – денег тут не считали, государственная необходимость превыше всего! – стало быть, оставление Литвы – дело решенное, но зачем тогда Вильну наводняли обозами с продовольствием, с оружием? Ведь, надо полагать, «легкомысленная» жизнь в Вильне задумана Александром напоказ Европе: Русская империя не желает войны, не начнет войну первой, ведь по берегам Немана, столь замечательной природной крепости, не строится ни единого оборонительного сооружения!

Ладно генерал Фуль – советник царя по стратегическим вопросам – полный дурак, да где же он, умница Барклай?

Ответ на свой вопрос Александр Семенович получил на первом же обеде за государевым столом.

– Я доволен моими генералами, – сказал царь, даря просветленною улыбкой мундиры тяжелых эполет. – России суждено охладить южную кровь любителя войны. Прежде всего мои упования на тебя, Михаил Богданович, на главного распорядителя моих войск.

Барклай де Толли поднял свою высоко посаженную голову еще выше и медленно склонил:

– Я только исполнитель Вашего Величества повелений.

У Шишкова сердце похолодело: у 1-й армии и, стало быть, у всех других армий, нет вождя. Поразило: придворная ловкость главнокомандующего принята с благожелательным удовольствием.

И еще пришлось удивиться: подали дичь, поставили блюдо с огромным осетром, и сие в среду Страстной недели. Конечно, поход… Но во дворце уж как-нибудь смогли бы сыскать постной пищи.

Тарелку не отодвинешь, коли царь кушает то же, что и тебе дадено.

Александр, похвалив какое-то литовское блюдо, нашел глазами генерала Мухина и сказал:

– Благодарю тебя за молодых квартирьеров. Сегодня встретил Дурново, братьев Муравьевых – делали съемку Вильны с самой высокой точки, с птичьего полета. Хорошие офицеры растут.

Спор о Троице

Молодые квартирмейстеры, помянутые Александром, жили товариществом. Три брата Муравьевых, Александр, Николай, Михаил, их друг Михаил Колошин, однокашник по учебе Николай Дурново – сын гофмаршала двора, по матери Демидов, потомок знаменитого уральского промышленника Акинфия, потому и сам богач. В товариществе был еще Иван Вешняков. Все прапорщики. И капитан свиты по квартирмейстерской части Павел Брозин, двадцати пяти лет от роду, но офицер опытный, умный, который уже через год получит полковника, флигель-адъютанта и должность начальника секретной канцелярии Главного штаба Главной армии.

Товарищество постилось. Ужинали пирогом с капустой, гречневой кашей, кофием с булкой.

– Нынешний день – вопрошение совести нашей, – сказал припоздавший к столу Александр Муравьев, он был у Мухина, знакомился с проблемами вагенбурга, водить обоз еще сложнее, чем войска.

– Великая среда – поминание раскаявшейся грешницы, – откликнулся Дурново. – Ты о совести – в смысле раскаянья?

– Я о разнице поцелуев, – опять же загадкой ответил Муравьев 1-й.

Все примолкли, не чувствуя себя знатоками Писания.

– А-а! – воскликнул Муравьев 5-й. – Ты о поцелуе грешницы и о поцелуе Иуды. Грешница поцеловала Христу ноги, а Иуда в лицо.

– Высокомерная подлость предательства и униженная красота истинной веры! Да, всем нам есть о чем спросить нашу совесть, – согласился Брозин. – Однако ж предательство предательству тоже рознь. Я уверен, поляки шпионят в пользу Наполеона, но можно ли назвать такую измену подлой? Они чают от Наполеона – возрождения Речи Посполитой.

Разговор получил опасное направление, и Дурново сказал:

– Я – верую, но не понимаю, почему человеку, тем более христианину, не дано умом охватить Сокровенную тайну Пресвятой Троицы? Почему нам внушают, что невозможно уразуметь Бытие Бога Отца, Бога Сына, Бога Духа Святого в Триипостасном Существе Божием?

– Пощади! – засмеялся Брозин. – Я не могу тобою сказанное уразуметь. Что же тогда говорить о догмате троичности Лиц в Едином Боге?

– Но ты – человек! – вскипел Александр Муравьев. – Человек и познание – синонимы.

– А я всё понимаю! – объявил Михаил Муравьев. – Вот Бог Отец, вот Бог Сын, вот Бог Дух Святый. Все Трое между Собою равны по Своему Божественному естеству. А то, что Они различны, тоже понятно. Их Пресвятое различие по бытию. Бог Сын – рожден, Бог Дух Святый – исходит от Бога Отца.

– Миша, ты что же, равен своему отцу? – спросил Брозин. – Или всё же почитаешь его старшинство?

– Почитаю. Тут тоже всё ясно. Наше неравенство – человеческое, жизненное, а у Троицы – бесконечная вечность. Ни начала не ведомо, ни конца не будет.

– Вот, вот! Охвати-ка, друг мой, умом бесконечность. Что оно такое? – напал на Михаила Брозин. – Как можно представить бесконечность, если все мы конечны! У Земли, границы – Небо. У чудовищно огромного Солнца – Космос. Но как себе представить, когда вокруг нас всё конечно, ограничено, имеет формы. Как себе представить мир, сотворенный Богом, но всегда существовавший… Э, нет, не хочу сломать голову, уж лучше шею, свалившись с коня.

– Я вот что придумал. Пятидесятница есть день эсхатологический, – подхватил угаснувший разговор Дурново, – иначе говоря: день полного конца, день последнего откровения.

– Конца мира сего, – сказал Александр Муравьев. – Господа, мне надо заниматься, иначе не успею закончить карту. Беннигсен просил уточнить западные границы нашей империи.

– «Символ веры» вспомните! – Младший Муравьев тотчас поднялся из-за стола. – Сказано: «Его же Царствию не будет конца». И нечего мудрить.

– Я с Мишей согласен! – напомнил о себе молчавший Николай Муравьев. – Бог един, но в Трех Лицах. Всё просто. Главное – един!

– Как раз не главное! – возразил Дурново. – Единобожие признают иудеи, магометане и даже язычники. Догмат о троичности Бога – это и есть православие.

Колошин, тоже всё время молчавший, зардел, как девица:

– Господа! Надобно же нам признать, что признано Русской Церковью: догмат о Пресвятой Троице непостижим. «Никто же знает Сына, токмо Отец, ни Отца кто знает, токмо Сын». Это в Евангелии от Матфея.

– Ах, вы авторитеты выставляете, защищая непостижимость! – развеселился Дурново. – Так я кое-что тоже читывал. Святой Августин дал нам аналогию образа Троицы. У него Троица – Любовь. Любовь в трех ипостасях: субъекта любви, ея объекта и самой Любви. Одно проникает в другое, потому-то и едино. Впрочем, это уже учение Иоанна Дамаскина.

– Всё, господа! – Муравьев 1-й грозно сдвинул брови. – Через три дня Пасха. Иисус Христос простит нам наши мудрования. А теперь мне надобно работать.

– А навещу-ка я моих ротмистров! – решил Дурново. – Волконский с Лопухиным чудесную квартирку сняли.

Утехи и святые праздники

– Господа заняты! – объявил важный, как генерал, слуга Волконского Василий.

– Скажи князьям – Дурново.

– Видим, что это вы, Николай Дмитриевич! – промямлил, впадая в задумчивость, Василий. – Ну, Господи, благослови!

Постучал.

Настороженная тишина, и наконец дверь приоткрылась.

– Николай Дмитриевич пожаловали!

– Свои! – Князь Сергей, обняв Дурново, ввел в комнату. – Ротмистр Лопухин, отставить одевание.

Лопухин застегивал пуговицы на кавалергардском мундире.

– Колька, Господа! – рассмеялся Лопухин. – Явись, Марыся! Ещё один огурец на твою кудрявую!

Занавеска, скрывавшая постель, отдернулась, и перед гостем предстало возлежащее на княжеских простынях беломраморное, златокудрое, с розами на высокой, изумительной формы груди.

– Леда! – оценил Дурново.

– Я есть Ржечь Посполята, взявшая в плен русскую армию! – хохоча крикнула Марыся и подняла, прижимая к груди, ноги.

– Братцы, терпежу никакого! – Ротмистр стряхнул сапоги, штаны, мундир снимать было уже некогда.

– Выпьем! – Князь Сергей тоже был ротмистр, кавалергард. Разлил шампанское в четыре бокала, поднес Марысе, хотя она была занята, подал занятому Лопухину, потом уж Дурново и себе. – За сражения! Нынешнее и грядущие! – Указал глазами на Лопухина. – Как идет ему мундир в сем замечательном занятии.

Кавалергардские мундиры отменно белые, обшлага и ворот радостного красного цвета, гвардейские петлицы из серебряной тесьмы, такою же тесьмою расшит по груди и рукавам колет.

– Купил ли ты лошадь? – спросил князь Сергей.

– Мне помогает Орлов, но из десяти предложенных были только две сносные. От взгляда на лошадь сердце должно вздрагивать, как от взгляда на женщину.

– Мудрец. От сей лошадки вздрагивает? – кивнул на Марысю. – Истая полька! – И поспешил к Марысе.

Забавляясь с красавицей, он, как и Лопухин, надел мундир и читал стихи из трагедии Озерова «Дмитрий Донской»:

– Вы видели, князья, татарскую гордыню.

России миру нет, доколь её в пустыню

Свирепостью своей враги не превратят.

Иль, к рабству приучив, сердец не развратят.

И, вполне распалившись, прокричал:

Прославь и утверди, и возвеличь Россию!

Как прах земной, сотри врагов кичливых выю!

– Зинкович продает кобылу, – продолжил Дурново разговор, когда князь облегчился. – Видом и норовом – огонь. Но цена!

– Не торопись. Мы не торопились и – видишь? – снова повернулся к постели.

– Изволь!

Марыся улыбнулась гостю.

– Господа! Я только что участвовал в споре о Троице. Великий пост, господа.

– Так оскоромься.

– Попозже, господа! Я соскучился по вам.

Марыся спрыгнула с постели, завернулась в халатик и стала еще краше. Личико у нее было совершенно детское, в глазах любопытство и наивность.

«Боже! – ужаснулся про себя Дурново. – Ведь я, встретив ее в свете, влюбился бы без памяти. Столько святости в ее детскости».

– Спой нам! – попросил князь Сергей.

Марыся запела, и Дурново опять ужаснулся. Это был святой голос. Родник. Чувство исторгалось кристальное. После такого пения – рыдать счастливыми слезами, броситься на колени…

Марыся, выпивши шампанского, скушав бекаса, снова отправилась в постель.

– Ну, как знаешь! – сказал князь Сергей Дурново.

Во время очередной передышки кавалергардов Марыся еще и станцевала. В сапожках, в расшитой своей кофте, а потом в одних только сапожках и монистах…

Покидал своих друзей Дурново, не притронувшись к дивной польке. Со стыдно мокрым нижним бельем, со сладостно-отвратительным ужасом в груди.

Спал ночью мучительно и день промучился – в глазах стояло всё это. Слава богу, отвлекли смотрины изумительной лошади графа Платера.

Еще через день ездил в Доминиканский монастырь, беседовал за обедом с Колошиным – вот чистое сердце! Гулял по городу с Орловым. Отстоял службу.

В субботу в Вильну прибыл князь Петр Михайлович Волконский, управляющий квартирмейстерской частью всей русской армии. Генерал Мухин отдал ему рапорт. Квартирмейстеры чредой представились своему шефу. Князь взял Дурново с собою во дворец.

Вечер провел опять с Орловым. Михаил Федорович, поручик Кавалергардского полка, старше Дурново на три с половиной года, двадцать четыре стукнуло.

В дворцовую церковь к заутрене отправились вместе.

А вот Сергей Волконский и Павел Лопухин, то ли занятые своей полькой, то ли по беспечности, опоздали к назначенному часу.

Опасаясь прогневить Александра, хитрецы решили пробраться в собор через церковь домашнюю и напоролись на охрану.

– Сюда нельзя!

– Но почему же?

– Его Величество делает репетицию церковного служения, – отвечал простодушно государев лакей.

Александру не удавалось пасхальное лицо. Обычно скрытое ширмой, перед Их Величеством стояло тройное зеркало в рост. Он видел себя в фас и в анфас. Все три отражения – сплошная досада. В анфас, особенно справа – прямо-таки выпирает сутуловатость, не в плечах, плечи развернуты прекрасно – в загривке. Лицо само собой изображает скорбь. Для другого случая такая скорбь была бы отменна, в ней столько величавости, искренней величавости, природной… Но Александру желалось простодушия. Перед Господом все равны, и он, император, должен выглядеть умиленным простолюдином. Мальчик должен являться в его лице, в его глазах, в улыбках.

Осенило! Любопытства недостает во взгляде. Изобразил – и очаровал сам себя. Вот оно!

И поморщился, видя отражения боковые. Разве это загривок? Это скрытый горб. Горб жутких грехов и падений.

Спохватился. Службу задерживает. В глазах духовника тревога, а поторопить не смеет…

Пасхальная служба долгая, но радостная. И награда какая!

Юные квартирмейстеры, принадлежа свите Его Величества, удостоились похристосоваться с императором. Такая ласковая доступность. И не отеческая, будто брат тебя расцеловал.

– Господи! Как же я его люблю! – признался Миша Муравьев.

– Счастливое ты существо, – сказал ему старший брат, пожалуй что, и завидуя чувствам младшего.

Будни

Во славу Пасхи солнце играло на небесах, и люди играли в свои красивые, нелепые игры. На равнине, в нескольких верстах от Вильны, состоялся грандиозный парад. Государь сиял под стать солнцу. Порядок движущихся масс трогал его до слез.

Русский праздник, а Пасха так в особенности, – должен быть изобильным, хоть завтра на сухари садись.

Братья Муравьевы купили цимлянского вина, гуся, угрей, огромный кулич, слуги сумели сделать творожную пасху, накрасить яиц. Дурново, не ведающий в деньгах затруднений, разжился французским паштетом, французским сыром, миногами.

Отобедали после успешного парада, счастливые и благодушные, радуясь радости государя, великолепию стола.

Но вот насытились, Дурново тотчас отправился в гости к Орлову, от Орлова к Михаилу Голицыну, от Голицына к Алексею Зинковскому.

Брозин с парада уехал к Сергею Волконскому и Павлу Лопухину.

Старший Муравьев, влюбленный в мадемуазель Вейс, дочь виленского полицмейстера, помчался в дом какого-то поляка, где обещалась быть Вейс.

– А бедняки сидят и в праздники дома! – сказал Михаил брату Николаю и тезке своему Колошину.

С деньгами и впрямь было худо. Деньги берегли на покупку лошадей, офицерам полагалось иметь не менее двух, одна вьючная, другая верховая…

Вильна царя ради жила празднично, но уж очень дорого.

– Я с цыганами договорился. Обещали добрую вьючную лошадь, и всего за три сотни! – вспомнил Михаил о главной своей заботе.

Калошин кивнул:

– Скоро лошади станут спасением нашим. Французы за Неманом. А полки по кантонир-квартирам[2] и весьма раскидисто! Ежели Наполеон всею массой форсирует реку, он перебьет полки поодиночке.

– Доложи Барклаю свои соображения! – усмехнулся Николай и сам себя поправил: – Чего мелочиться, лучше государю.

– У государя в советниках Фуль, Паулуччи, Армфельд, герцоги Ольденбургские, Анстенд.

– Беннигсен, – подсказал Михаил.

– Беннигсен – генерал опытный, – не согласился Колошин. – Это его настойчивостью 2-я армия поменяла дислокацию: Волынь на Гродненскую губернию. Теперь командная квартира Багратиона в Пружанах.

– Колошин, а скажи, что бы ты пожелал себе за войну с Наполеоном?

– Это в наших-то чинах? Ну, куда можно скакнуть из прапорщиков? В подпоручики? В поручики? Впрочем, смотря сколь долгой будет сия кампания.

– Война с Наполеоном быстрой не получится, – твердо сказал Николай. – Бонапарте, конечно, много сильнее нас, но будем отступать, войска его растянутся, поредеют. И даже не из-за потерь. В городах французам придется оставлять гарнизоны.

– А если мы его побьем в Дриссе? – Глаза у Миши Муравьева сияли.

– Если побьем в Дриссе – останемся прапорщиками! – засмеялся Колошин. – Барклай получит сто тысяч, Андрея Первозванного, фельдмаршала, а то и генералиссимуса. Не одному же Суворову быть в таких чинах!..

– Ты говоришь, чего ждать на самом деле, а я тебя спрашиваю о мечте! – требовал Николай.

– Согласен на подполковника, на Георгия четвертой степени. Само собой, золотую шпагу подавай. Имение с доходом хотя бы тысяч на сорок…

Посмотрели на Михаила.

– Я буду генералом. Не в эту кампанию, но буду!

– Генерал-майором? Генерал-лейтенантом? – поддразнил Колошин.

– Генералом от инфантерии.

– А я был бы весьма доволен Владимирским крестом в петлицу, – сказал Николай.

Беседа иссякла, принялись читать вслух «Историю якобинизма» аббата Августина Баррэля. Ее читали время от времени в отсутствие Муравьева 1-го. Высказывания аббата приводили Александра в ярость. Масон по убеждениям, он жаждал перемен, время, доставшееся им, называл «Эпохой рабства, с румянами вместо совести».

Почитали, поспорили и отправились гулять на гору Бекешина, праздничный день, слава богу, к концу пришел.

Служба – спасенье от грустных дум, от самой бедности.

В понедельник работали над картой Готтхольда. Еще через день Михаилу Муравьеву и Николаю Дурново поручили испытать новый инструмент Рейсига. Инструмент определял расстояние, но оказался весьма капризным. Дунул ветер – и в показаниях ошибки.

В Святой Четверг в квартиру товарищества в доме пана Стаховского, где стояли квартирьеры, явился генерал Мухин и забрал с собою всех троих Муравьевых. Их назначили на дежурство во дворце.

Это было им в радость: вечером польская знать давала бал в честь императора, а чтобы ходить на балы, нужен туго набитый кошелек.

Удручающие открытия

Александру Семеновичу Шишкову на бал пришлось явиться по службе – Государственный секретарь лицо значительное. Стоял рядом с великим князем Константином, с обоими монархами Ольденбургскими. Герцог Петр-Фридрих-Людвиг, после того как Наполеон присоединил его владения к своим, жил изгнанником в России. Его сын Георг, принц Ольденбургский, муж великой княгини Екатерины Павловны.

Великолепная зала, украшенная гирляндами цветов, имела притягивающий взоры центр. На стене висел блистательно написанный портрет Александра. Под этим портретом, истомив публику ожиданьями, появилась наконец златокудрая, изумительной красоты женщина с короной на голове и с короною в руках. Это была сама Польша.

Государь вошел в зал с супругою Беннигсена. Для старца Леонтия Леонтьевича сия дама была непоправимо юная, а вот с императором они смотрелись как вполне совместное чудо.

Александр подошел к Польше, был увенчан короною, и музыка загремела. На танцы поляки щедры, а вот ужин, данный в два часа ночи, оказался весьма скромным. Даже за тем столом, где сидел Шишков с великим князем, с герцогом, с принцем.

Константин Павлович, уже прощаясь, пригласил Александра Семеновича назавтра к себе.

По странной прихоти великий князь занимал скромный домишко в одну комнату. Наприглашал он к себе генералов, полковников и, как это ни странно, солдат с ружьями.

Приглашенные ждали во дворе, когда их позовут, а к великому князю по одному заводили солдат. Минули полчаса, час, а Константин Павлович все еще занимался с солдатами.

У Александра Семеновича, хоть и нелепо было торчать во дворе, в груди потеплело. Великий князь, должно быть, приготовляет солдат к особому заданию, возможно, ружья какие-то особые им дадены.

И тут дежурный офицер пригласил Государственного секретаря войти.

Константин Павлович показывал солдату, как надобно держать голову, чтоб был вид. Прошагал от стены к стене, творя ногами безупречно прямой угол, замер, повернулся кругом, указал на свою грудь:

– Видишь, как держу? Повтори!

Солдат вскинул ружье на плечо, и великий князь почти подбежал к нему:

– Руку! Смотри! Рука должна быть этак! – и сам проделал артикул.

«Господи! – обомлел Шишков. – Нашествия жди хоть завтра, а великий князь, начальник штаба корпуса, занимается муштрой».

Константин прочел взгляд адмирала.

– Ты, верно, смотришь на это, как на дурачество?

Александр Семенович вспыхнул, поклонился: что же тут сказать?

Константин, не помня, зачем ему понадобился Государственный секретарь, изволил спросить:

– Ты в Закрете, у Беннигсена был?

– Не был, ваше высочество.

– А ты съезди, погляди! – и, ничего более не объясняя, отпустил.

Обедал в тот день Александр Семенович у Николая Петровича Румянцева, министра иностранных дел. На обеде были министр полиции Балашов и шведский генерал. Генерал ехал из Бухареста, но завернул в Вильну: между Россией и Швецией, трудами генерала Сухтелена, был заключен тайный договор.

Наследник шведского престола, бывший маршал Наполеона Жан-Батист Бернадот, за обещание русских добыть для шведской короны Норвегию, брал обязательство занять своими войсками побережье Германии. Разумеется, в том случае, если французы осмелятся напасть на Российскую империю.

Более того, Сухтелен переслал царю советы Бернадота о ведении войны с Наполеоном: избегать крупных сражений, наносить удары по флангам, дробить силы и, главное, изнурять французскую армию маршами и контрмаршами. Самое уязвимое место французского солдата – изнурение постоянной опасностью. Казаки должны быть повсюду!

За шведом министры царя благодарно ухаживали, и выражалось это в доверительности беседы.

Балашов выказал беспокойство о странном положении в армии. Барклай де Толли, занимая пост военного министра, командует одной армией из четырех. Государь, разумеется, гарант единения всех сил, но полномочий главнокомандующего он на себя не возлагает. Получается, каждая из четырех армий де факто самостоятельна, а посему будет действовать в случае войны на свой страх и риск или вовсе бездействовать, ожидая приказов.

Александр Семенович поддержал Балашова:

– Барклай де Толли чувствует себя всего лишь исполнителем повелений. Но от кого они последуют, если придется сражаться? Кстати сказать, Наполеон в требованиях к своим полководцам весьма красноречив и точен: «Главнокомандующий, – говорит он, – обязан быть при армии. Он глава, он душа армии. Не римские легионы овладели Галлиею, но Цезарь, не карфагенские войска заставили Рим содрогаться, но Ганнибал, не македонская фаланга покорила мир до Индии – Александр. Фридриха Великого Наполеон тоже не забыл помянуть.

Шведский генерал, слушая, кивал головою согласно и вдруг воскликнул:

– О Россия! Какая необычайность во всем! Морскому адмиралу поручают начальство над сухопутными войсками.

– Какому адмиралу?! – изумился Румянцев. – Где?!

– Чичагову. В Молдавии.

– Кутузов отставлен?!

– Не знаю. Когда я покидал Бухарест, переговоры с турками вел Михаил Илларионович…

Министр иностранных дел глянул на министра полиция, и оба – на Государственного секретаря.

Шишков пожал плечами:

– Слышу впервой.

– Действительно – необычайность, – согласился Румянцев.

Выходило: государь действовал тайно от ближайшего окружения. В чем причина? Давняя неприязнь к Кутузову? Досада, что переговоры о заключении мира затянулись?

Мирный договор с Турцией

Павел Васильевич Чичагов, полгода тому назад еще бывший министром морских сил, был назначен Александром, для всех нежданно, командующим Дунайской армии, главным начальником Черноморского флота, генерал-губернатором Молдавии и Валахии.

Кутузову адмирал вез два варианта рескрипта императора. В первом говорилось: «Михаил Ларионович! Заключение мира с Оттоманской Портою прерывает действия Молдавской армии. Нахожу приличным, чтобы вы прибыли в Петербург, где ожидают вас награждения за все знаменитые заслуги, кои вы оказали мне и отечеству. Армию, вам вверенную, сдайте адмиралу Чичагову. Пребываю к вам всегда благосклонным. Александр».

Второй рескрипт нужно было вручить Кутузову, если тот все еще не сумел заключить мира.

«Михаил Ларионович! Опытность ваша в государственных делах, доказанная с великою пользою для службы отечества, заставляет меня желать в важнейших, ныне предстоящих обстоятельствах видеть вас заседающим в Государственном Совете, коего округ деяния я нашел приличным расширять. Поспешите прибыть в столицу, сдав вверенную вам армию адмиралу Чичагову».

Положение дипломата Кутузова было наитруднейшее. Кутузов знал, что делается в Константинополе. Французский поверенный в делах Латур-Мобур передал через реис-эфенди письмо Наполеона султану Махмуду II. Наполеон предлагал Турции союзный договор, по которому Франция брала на себя обязательство вернуть Османской империи все земли, завоеванные Россией за последние шестьдесят лет. Посланник Австрии Штермер, приветствуя договор Франции и Турции, обещал султану хранить в неприкосновенности границы империи Османов.

Сторону России держал, не выказывая, впрочем, большой заинтересованности, шведский посол Пален. Он приветствовал сближение России и Турции.

Но уж больно хитры дипломаты: одним говорят – одно, другим предлагают – прямо противоположное.

В середине марта Кутузов в Бухаресте пригласил для тайной беседы Галиба-эфенди и показал ему депешу канцлера Румянцева о сверхсекретных переговорах с Францией. Речь шла о разделе Османской империи между Наполеоном и Александром. Такую цену назначала Франция во избежание разрыва между двумя вершителями судеб мира.

Турки, ошеломленные двуличностью Наполеона, стали сговорчивее. Предварительное, секретное подписание статей мирного договора было совершено 5 мая 1812 года.

В окончательном, гласном подписании договора о мире между Россией и Турцией опять-таки поспособствовали сами французы.

6-го мая в Вильну прибыл с личным посланием Наполеона Александру граф Лара Луи-Мари-Жак Нарбонн. Сын Короля Людовика XV и его родной дочери, брат Людовика XVI служил узурпатору короны Франции.

В послании Наполеон требовал от России прекращения торговли с Англией. Это была вполне бездарная дипломатическая уловка, прикрытие разведки. Генерала Нарбонна сопровождали два глазастых офицера.

Наполеон еще только собирался в триумфальный поход из Парижа в Дрезден, но главные распоряжения вождя Великой армии уже исполнялись. В продовольственные магазины, созданные в Варшаве, Модлине, Торне, Кенигсберге, свозилось продовольствие. Одна Пруссия должна была поставить 20 000 тонн ржи, вдвое пшеницы и 40 000 голов рогатого скота. Главный интендантский склад в Данциге уже имел пятидесятидневный запас продовольствия на четыреста тысяч человек. Здесь же были собраны пятьдесят тысяч лошадей. В Модлине, Торне, Пилау разместились артиллерийские склады. Всё это создавалось трудами и гением главного интенданта генерала Матью Думаси. Для перевозки продовольствия, снарядов, оружия генерал-интендант сформировал двадцать шесть транспортных батальонов. Позаботился и о повозках. Шестьсот имели грузоподъемность в 600 килограммов, еще 600 – в тысячу. Две с половиной сотни – для четверки лошадей – тянули полторы тонны.

Позаботился Наполеон и о раненых. Огромные госпитали готовились к принятию раненых в Варшаве, в Мариенбурге, в Эльбинге и Данциге.

– Никогда до сих пор я не делал столь обширных приготовлений! – изумлялся Наполеон сам себе.

Война выпекалась, как хлеба в печи. Но хлеба только еще ставили, и Нарбонн должен был углядеть: не собираются ли русские ударить первыми, не помешают ли выпечке?

Александр тревоги развеял в первой же встрече. Подвел графа к столу и развернул перед ним карту России:

– Вы это видите? За меня пространство и время.

Нарбонн смотрел на чудовищную безграничность империи Александра и не только видом своим, но и молчанием выказывал подавленность. Говорить пришлось Александру, и говорил он вдохновенно:

– Вот уже восемнадцать месяцев мне угрожают, но Европа не дождется желаемого. Не на мою голову падет кровь, пролитая в грядущей войне. Французские войска на моих границах, в трехстах лье от своей страны. Я же нахожусь пока у себя. Наводнены оружием крепости вдоль границ моей империи, колонны войск притекают и притекают к берегам Немана. Идет бесстыдное подстрекательство поляков.

– И всё же мой государь превыше всего ценит мир и желает мира с Вашим Величеством!

Нарбонн говорил неправду и голосом подчеркивал, что всё это неправда. Александр вздохнул.

– Граф, я приглашаю вас на маневры моих войск. А другу моему – вашему господину – передайте следующее: «Я не обнажу шпагу первым, но вложу ее в ножны последним. Мой народ изведал многие нашествия, не оробеет он и перед завтрашним. Ежели Наполеон решится на войну, пусть знает: он не получит мира ни под Петербургом, ни под Москвою. Ему придется идти до Сибири, до Камчатки, но на мир я уже с ним не пойду.

Через несколько дней в Дрездене, выслушав доклад Нарбонна, Наполеон в сердцах шлепнул ладонью по столу.

– Россия запросит у меня мира через два месяца! Да нет же, меньше!

А покуда 8 мая в Вильне, возле Маршальской горы, Александр угостил Нарбонна блистательными маневрами шести гренадерских полков при тридцати двух пушках.

Еще через день маневры в честь адъютанта Наполеона и, стало быть, самого Наполеона устроили на речке Погулянке.

Государственный секретарь адмирал Шишков негодовал.

Демонстрировать готовность войск завтрашнему врагу? Что сие? Пустая похвальба? Но время ли удивлять или устрашать через разведчиков Наполеона самого Наполеона? Устроено ли сие, дабы сделать почесть? Но согласно ли с величием российского двора подобное уважение подданному императора Франции, идущего на нас с оружием? Может быть, сие расположение служит, хотя бы малейше, к отвращению войны?

Выходило, Александр напускал розовую пыль на грядущие события, самого себя обволакивая обманом. И не ведал, как придворную сию вежливость и, пожалуй что, и легкомыслие в полной мере использует на благо России мудрейший Кутузов.

В Бухаресте о миссии генерала Нарбонна стало известно дней через десять.

Собравшиеся вместе армии Наполеона и Александра, договорившись между собой, могли двинуться не друг на друга, а в Болгарию и на Стамбул…

Несговорчивые муфтий Ибрагим и Селим-эфенди – полномочные представители султана Махмуда – испугались и вместе с Талибом-эфенди подписали мирный договор.

Сие совершено было 16 мая.

Кутузов сделал свое дело не быстро, но прочно и ко времени. Да еще и по-своему. Александр одним из условий мира ставил заключение военного союза с Турцией. Требование фантастическое и даже нелепое. Султан не согласился бы вооружить подданных ему славян для борьбы с Францией. Оружие было бы повернуто в сторону турок. С другой стороны, славянские народы тотчас бы отшатнулись от России и стали бы искать опоры и само будущее свое у Наполеона.

Впрочем, в постскриптуме рапорта о мирном договоре канцлеру Румянцеву Кутузов писал: «Нет сумнения, что мир, ныне заключенный с Портою, обратит на нее неудовольствие и ненависть Франции, а потому также неоспоримо, что чем более император Наполеон будет делать Порте угроз, тем скорее решится султан на все наши предложения, почитая тогда союз с нами для собственной своей безопасности необходимым».

И Наполеон не сдержался: «Турки дорого заплатят за свою ошибку! Она так велика, что я и предвидеть ее не мог».

Угроза сия была на пользу России.

Ненужный

Подписывал столь важный для государства договор человек царю уже не недобный, отставленный от армии и от иных государственных дел.

Уже 14 мая Михаил Илларионович отправил письмо Петербургскому военному губернатору Милорадовичу.

«Милостивый государь мой, Михаил Андреевич! – писал Кутузов. – Призываясь по всемилостивейшему его императорского величества рескрипту в С.-Петербург, я имею вслед за сим предпринять мое туда путешествие по тракту к столице ведущему, с несколькими чиновниками со мною следующими по сему случаю. Мне будет нужно брать под экипажи по 30 почтовых лошадей. Но как таковое число на станциях не всегда можно найти в готовности, я же знаю, что никто не вправе требовать лишняго числа лошадей, в таком случае для отвращения остановки, каковая нередко за недостатком лошадей на почтах встречается, я нужным почел предуведомить об оном Ваше высокопревосходительство, покорнейше прося, милостивый государь мой, в личное мне одолжение принять нужные меры, дабы я в проезд мой не подвергнулся таковой остановке».

Кто же радуется, когда, обещая награды и милости, отстраняют тебя от дела? Да еще в такое время! Великая, жаждущая обогатиться грабежом армия у границ… Стар? В сентябре исполнится шестьдесят семь… Так Прозоровского держали в командующих в семьдесят семь, покуда не помер…

– В Горошки! – приказал вознице Кутузов, а поехал все-таки в Петербург.

Свое именьице в Волынской губернии Михайло Илларионович любил. Отгородиться от суеты мира Горошаками – не худший жребий. Однако ж не без горечи…

Дорога длинная, но коли будущего нет, думы разбегаются, как зайчишки. О дочерях думал, о внучках… Нежданно являлось пресветлое лицо государя, а на сердце глухое раздражение. Наполеон бьет своих противников массою, царь же растянул обе действующие армии в ниточки, порвать их – все равно, что паутину. Для Александра военный светоч его учитель фон Фуль. А у сего в голове трактаты пруссака Бюлова да австрияка Ласси. Потому и две армии. Одна будет отступать, уводя за собой главные силы противника, а другая, нарочито отстав, ударит по коммуникациям и в тыл. Но Наполеон-то может привести с собой миллионную армию. Окружит и одну, и другую… Мерзко было думать!

И, чтобы отвлечь себя, отставной генерал воскрешал в себе прошлое.

Прежде всего – крещение огнем под Варшавой. 28 июня 1764 года. В отряде Радзивилла ротой командовал. Девятнадцать лет. Капитан. А через год уже самостоятельно уничтожил отряд конфедератов. Потом уж у Румянцева. За дело у Рябой Могилы – майорство, командир батальона – при Ларге. У Румянцева было семнадцать тысяч, а одолели все восемьдесят. Жуткий Кагул, когда Румянцев, спасая положение, приказал стрелять по смешавшимся в одно – туркам и русским. Подполковник за Попешты… Здесь и пришлось расстаться с Румянцевым. Воин великий, а человек ничтожный. Завистник. Ладно Суворову завидовал, но ведь и подполковнику Кутузову…

Михаил Илларионович, обрывая цепочку своего формуляра, вызывал в себе образ Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова, у коего годами дома жил. Адмирал, составитель первого Толкового словаря русского языка, вольтерьянец, безбожник…

Перед глазами плыли стены с книгами, в груди теплело от дальнего того тепла…

Господи, слёзы! Михаил Илларионович крестился, целовал образок Богородицы, доставши с груди, читал Иисусову молитву.

В Петербурге героя турецкой войны не ждали. Власти возле царя, в Вильне…

Екатерина Ильинична при императрице. Елизавета Алексеевна в нервическом ожидании ужасной войны. Всё выбирает место, куда бежать из Петербурга.

Не надобен, ну и слава богу! Из-за всех сих войн хозяйство совсем запущено. Порядок пора навести. Птичек послушать, а то всё – пушки, пушки! «Алла!» «Ура!»

«Барином заживу!» – объявил себе Кутузов, отмахнувшись разом от всех забот государственных. Войны, слава богу, пока что нет.

Недоброе предзнаменование

Цыган вложил в руку покупателя узду с таким отчаянием, будто от себя отрывал. Миша Муравьев видел: старый цыган любит его, завидует его молодости, его счастью. Потому и коня отдает почти задаром, за три сотня. Деньги принял недоуменно – зачем цыгану деньги?

Стыдясь, что берет лошадь несправедливо дешево, выложил последние двадцать пять рублей, на которые собирался купить вина и еды – обмыть с товарищами покупку.

Цыгане, радостно галдя, завалились в телегу, запряженную парой меринов, и укатили с гиканьем.

А через полчаса вокруг Мишиной лошади ходили, охая, Брозин, Дурново, братья Александр и Николай.

Миша стоял в стороне, убитый обманом. Оказалось, у лошади сбиты ноги. Какое там вьючить, ее тотчас нужно сдать на лечение полковым коновалам, ежели не забракуют совершенно.

А уже через день предстояла весьма дальняя поездка, и Муравьев 5-й отправился покупать верховую лошадь. Дабы не рисковать, обратился к шталмейстеру принца Георга Ольденбургского.

Шталмейстер – хозяин придворной конюшни, человек знающий толк в лошадях, и, главное, немец. Немцы, может, и туповаты, но народ честный.

Шестьсот рублей вылетели из кошелька, показав его пустое дно. Увы, шталмейстер превзошел цыгана. Обман обнаружили вечером, когда все собрались. Честный немец продал прапорщику лошадь, красивую с виду, но опять-таки годную только для лошадиного лазарета.

В отчаянья Муравьев 5-й явился к принцу с жалобой, но принц, друг императора, муж великой княгини Екатерины Павловны, только руками развел.

– Возвращать лошадей не водится между порядочными людьми, – объявил он свой монарший вердикт. – Ежели лошадь немощна, где были глаза покупателя?

Миша Муравьев сгорел со стыда за принца и по дороге на квартиру горько расплакался, забившись в кусты. Ни лошадей, ни денег.

Брат Николай был удачливее. Под вьюк купил доброго мерина у казаков, под верх – у местного пана. Пан продавал сразу двух лошадей, и никак иначе.

Николай позвал Колошина, и сделка совершилась. Первому досталась гнедая за 650 рублей, второму серая, но за 600. Колошин, однако, претендовал на гнедую. Пошли споры, да всё горячее. Дружбу уберегла тайна Республики Чоку. Ради примирения назвали лошадей Кастором и Поллуксом.

Жизнь кипела. Весна стояла на дворе.

Вот майский дневник 1812 года прапорщика Николая Дурново.

«15. Всё утро прошло за работой в канцелярии князя (П.М. Волконского. – В. Б.). Это становится необычайно скучно. Днем делали различные глупости у друга С… Пришел туда надменный еврей, который развлекался вместе с четырьмя людьми из общества. Я не был в их числе, так как испытываю отвращение к развратным женщинам.

17. После работы в канцелярии мы с Вешняковым отправились в трактир «Литовец», где получили хороший обед… Николай и Михаил Муравьевы отправились в Видзы, мы их сопровождали шесть верст от города, а затем вернулись.

18. Провел все утро в работе в канцелярии, после чего мы с Вешняковым отправились обедать в трактир “Четырех наций”, но я предпочитаю ему трактир “Литовец”. После отдыха мы все собрались у Щербинина (прапорщик, квартирмейстер. – В. Б.) играть в бостон.

19. В пять часов утра я сопровождаю князя Волконского на место, где должны проводиться маневры третьей пехотной дивизии. Вскоре прибыл император и поручил командование второй линии князю. Последний отправил нас с приказом к бригадным генералам. Его Величество был в такой степени удовлетворен учением, что поставил генерала Коновницына в пример всей армии и выдал каждому солдату по пять рублей.

20. Утром нанес визиты графу Кутайсову и князю Трубецкому. Обед в “Четырех нациях”. Сегодня воскресенье, и мы отправились прогуляться в сад. Там весь высший свет. Можно увидеть много красивых женщин.

21. Утро в невыносимой работе в Главном штабе, где теряется время и зрение. Днем Александр Муравьев отправился в Гродно с полковником Мишо (граф, флигель-адъютант. – В. Б.), им предстоит делать съемку.

24. Обед с графом Кутайсовым. Он любит поесть. Вернувшись к себе, я застал многих офицеров нашего корпуса, которые пришли выпить чаю и покурить.

27. Обед у князя Платона Зубова (светлейший князь, генерал от инфантерии, последний фаворит Екатерины II. – В. Б.). Он дал нам великолепный обед с превосходным вином.

28. После обеда князь Иван Голицын (поручик в отставке, волонтер, адъютант великого князя Константина. – В. Б.)… представил меня пану хорунжему Удинцу. Его семнадцатилетняя внучка Александра – самая очаровательная особа, которую я когда-либо видел, грациозная и наивная для своего возраста. Решительно я влюблен. В течение двух часов находился в настоящем экстазе.

29. Был вынужден встать в шесть часов утра из-за смотра пехотных гвардейских полков, который был проведен у городских ворот. Император остался доволен. Это продолжалось до девяти с половиной часов. Работал в канцелярии до обеда, который состоялся в “четырех нациях”. После прогулки верхом в саду я отправился на чашку чая к Зубову. Мне показалось, что он также ухаживает за очаровательной Удинец. На его стороне миллион дохода и большой опыт с женщинами. На моей – мои восемнадцать лет и красивая фигура. Посмотрим, кто одержит победу. Остаток вечера – у Лопухина.

31. В пять часов утра я сопровождал князя Волконского на Погулянку. Расположив там войска, мы отправились встречать императора. Маневры начались в семь часов и продолжались до полудня…»

Парады, обеды, красавицы…

Не ударила в грязь лицом и свита императора Александра. Затеяли дать государю празднество. Сбор по сто червонцев с человека. Деньги давали генералы, флигель-адъютанты, а также прапорщики-квартирьеры и Государственный секретарь Шишков, для коего взнос был весьма разорителен… Капитал набрался столь солидный, что решено было построить в Закрете павильон для бала и обеда.

Закрет выбрали не случайно. Беннигсену грядущее нашествие грозило нищетой. Имение великолепное, но хозяйничать не сегодня завтра здесь будут французы и поляки. Жалованья Беннигсен не получал. Он хоть и в свите царя, но без места. И тогда Леонтий Леонтьевич с отчаянной решимостью предложил Его Величеству купить имение. Александру Закрет нравился, но он тоже понимал: подобная купля – потеря больших денег. Однако ж сам предложил старому генералу, ровеснику Кутузова, двенадцать тысяч рублей золотом. Тем более что Беннигсен именно здесь, в Закрете, одержал когда-то победу над пруссаками. Выходило, свита собиралась отпраздновать приобретение императора. Указ министру финансов был отправлен 5 июня. Но торжество откладывали до возведения залы в саду замка. Строил профессор Шульц, знаменитый в Вильне архитектор.

Император Александр роль беспечного шалопая играл отменно. Ничего не было предпринято для защиты границы вдоль Немана. Попытались ослабить Наполеона изнутри.

4-го июня начальник второго отделения генерал-квартирмейстерской канцелярии, полковник Карл Федорович Толь в партикулярном платье отправился на другой берег Немана для тайной встречи с князем Иосифом Понятовским, командиром пятого корпуса в армия гения войны. Толь вез предложение, для поляков заветное. Александр обещал Понятовскому восстановить Речь Посполитую. Сам Понятовский будет провозглашен королем. Для сего надобно оставить Наполеона и увлечь за собою польскую армию – она доверяет Понятовскому. Это будет не изменой императору Франции, а содействием высокой цели возрождения Отечества.

Понятовский ответил Толю отказом, но благодарил Александра за доброе для поляков намерение. Честь не позволяла князю принять столь выгодное предложение, однако ж, признательности ради, он обещал сохранить в тайне визит парламентера русских.

В тот же самый день, что и полковник Толь, для исполнения секретной миссии отбыл из Вильно прапорщик Александр Муравьев.

А 5-го июня на стол Барклая де Толли легло письмо из Дерпта. Его авторы, профессор российского языка и словесности Андрей Кайсаров и профессор политической экономии Федор Рамбах, представили военному министру прошение об учреждении при армиях походной типографии.

Это был столь важный проект, что уже на следующий день в Дерпт из Вильно был отправлен фельдегерь. Барклай де Толли, адресуясь к Правлению Дерптского университета, ставил в известность, что он отзывает в свое распоряжение двух профессоров, и просил, чтобы «они постарались как можно скорее поспешить отправлением в Гаупт-Квартиру».

Причину вызова военный министр не раскрывал ради сугубой секретности: «Для препоручений по известному им предложению». И всё.

Какие же государственные секреты завелись у Андрея Кайсарова, друга поэтов Жуковского, Мерзлякова, Воейкова?

Кайсаров и Рамбах открыли глаза не токмо военному министру, но и самому императору на такую сторону войны, о которой в России задумались впервой.

«Мы живем не в тех временах, когда мнение основывалось на успехах оружия, – писали Кайсаров и Рамбах. – Вещи переменились, ныне успех зависит от мнения. Где ныне хотят побеждать, там стараются прежде разделять мнение народа».

Дабы достучаться до сердца генерала и военного министра, профессора выставляли несколько доводов. Один из них гласил: «Русские побеждают не множеством, но тем духом, который их одушевляет».

И далее шли с козыря:

«Управлять мнением народа, склонять его к желаемой правительству цели всегда почиталось одним из важнейших правил политики. Склонять мнение народное к доброй цели есть обязанность всякого доброго правительства».

Понимая, что проект в конце концов ляжет на стол Александра, Кайсаров и Рамбах выставляли самый жестокий для русского императора аргумент:

«Правительство должно сделать книгопечатание своим орудием. Типография послужит ему иногда больше, нежели несколько батарей. Наполеон употребляет свои пушки, но не пренебрегает также и типографией. При его войсках есть всегда подвижные типографии, которые служат ему вместо телеграфов. Нет ни мало сомнения, что такое заведение при нашей армии, особенно в нынешнее время, принесло бы большую пользу… Часто один печатный листок со стороны неприятеля наносит больше вреда, нежели сколько блистательная победа может принести нам пользы. Часто он действует больше, нежели несколько полков».

Батареи и полки приравнивались к печатному станку. И это не было пустомельством, ибо вскрывало одну из загадок Наполеоновых побед.

Профессора еще и подливали масла в огонь: «Умнейший, то есть тот, который управляет мнением, наверно, останется победителем…»

Прожектеры заботились и о действенности своей печатной продукции. Во-первых, предлагали завести три стана. Один для издания ведомостей на русском языке, Андрей Кайсаров предлагал себя в редакторы. Другой для издания немецкой газеты – ее брался редактировать Федор Рамбах. Третий – польский. Редактора должно найти командование армии.

Был ещё пункт, где Кайсаров и Рамбах настаивали: «Редакторам позволить распространять их ведомости не только между войском и в отечестве, но и в землях, занятых неприятелем, к чему они сами изыщут способы». Для этой цели предполагалось иметь при типографии особый казачий отряд.

Проект военной пропаганды в условиях боевых действий Барклай де Толли имел уже в апреле. В проекте офицеров генерального штаба говорилось об издании военных ведомостей ради «воспламенения в войсках наших рвения к защите и славе своего Отечества» и для того, чтобы «смешивать все расчеты неприятеля».

Барклай де Толли проект одобрил, но ничего не сделал для его осуществления. Проект был чересчур общий, заниматься военному министру еще и типографскими делами, а для армии сие в новость, – обременительно.

И вот точные предложения и, главное, люди, готовые взять на себя печатанье, редактирование и, что очень важно, писание. Профессора предлагали «перо свое».

Император Александр принял проект дерптских ученых без замечаний. Издание своих ведомостей лишало Наполеона монополии в этой тонкой игре, когда слово превращает в победы поражения, а поражения в победы.

Государь сам взялся сыскать достойного редактора ведомостей на Польшу и поляков.

Удобнее всего таковые предложения делать невзначай и как бы между прочим.

Александр попросил Балашова проследить за тем, чтобы на празднике в Закрете обязательно был Михал Клеофас Огиньский.

Праздник назначили на 12-е, на среду, а во вторник готовая к приему императора и его гостей новая зала, украшенная изумительно тонко и в то же время великолепно – рухнула.

Строитель, архитектор Шульц, не пережил позора. Кинулся, снявши прекрасную профессорскую шляпу, в хладные воды реки Вилии. Впрочем, в июне вода уже не очень холодна, и почему надобно топиться, обнажив голову?

Но каково предзнаменование! Царское сооружение рассыпалось, как домик из карт.

Однако ж подобная зала, построенная для Наполеона, хуже того – сгорела.

Выходило что-то несуразное. Империя Александра рассыпется по бревнышку, а империя Наполеона сгорит в пожаре.

Праздник не отменили. Зала в замке не столь великолепна, не столь просторна, но потолки и полы в нем вечные.

Начало

Лев оглядел меньшого, Василий большака. Темно-зеленые мундиры квартирмейстеров в безупречном порядке, от пунцовых щек деться некуда. На генералов в Петербурге нагляделись, а вот командующий армией был для них впервой.

– С богом, Вася!

Лев решительно потянул дверь на себя.

Светлая горница, на полу карта. Над картой четверо обер-офицеров и генерал. В черных волосах генерала паутина седины, но волосы густые и даже на вид жесткие – настоящая львиная грива. Лоб прорезан двумя глубокими складками, брови взмывают от переносицы высокими дугами.

– Прогалы зияют! – показывал генерал на карте, но уже смотрел на вошедших. – Между нами и Барклаем сто верст. Между нами и Тормасовым – все сто пятьдесят.

– Прибыли в распоряжение Вашего высокопревосходительства! – отрапортовали братья, как один человек, и представились:

– Прапорщик Перовский 1-й.

– Прапорщик Перовский 2-й.

– Рад пополнению, – сказал Багратион и улыбнулся. – Я получил письмо графа Алексея Кирилловича. Рад за вас, господа. Начинаете службу не на плац-параде, а в действующей армии. Рода вы казацкого, будете служить при генерале Карпове, в казачьих полках.

– Петр Иванович! – досадливо тыкал в карту один из офицеров. – У нас же совершенно нет резервов.

– Серьезных подкреплений ждать не приходится, – согласился Багратион. – Запасные батальоны, эскадроны – вот и весь наш тыл. В Риге – десяти тысяч нет, в Динабурге – семь, в Бобруйске – пять, столько же в Мозыре. В Киеве тысчонка-другая. А противу нас – вся Европа. Полмиллиона штыков и сабель, – Снова посмотрел на квартирьеров. Младший совсем еще мальчик. – Вас, господа, проводят к Карпову. Входите в дела уже нынче, что будет завтра, один Господь ведает.

Провожатого ожидали на крыльце.

– У него и Владимирская лента, и Андреевская! – порадовался за командующего Василий.

– А крестик? Георгий 2-й степени! Представлен за сражение под Голлабрунном. С шестью тысячами пошел в штыки на тридцать тысяч французов и пробился!.. – Лев был счастлив. – Багратион с нами говорил. Багратионы – царского рода. Сам Петр Иванович – потомок Давида Строителя, правнук царя Вахтанга VI.

– Ты всегда все знаешь! – удивился Василий.

– Если бы к Тормасову нас послали, о Тормасове все бы вызнал. К таким встречам готовиться надо.

Василий вдруг звонко чихнул.

– Правду говоришь.

День прошел в представлениях, в поиске жилья. Все устроилось замечательно. Генерал Карпов оставил колонновожатых при штабе. Квартиру они нашли в доме крестьянина, но зажиточного и, должно быть, корыстолюбивого. Прислал стелить господам офицерам постельки красавицу дочь. Показала на пальцах, сколько будет стоить им ночь, проведенная с нею.

Простыни чистые, хата чистая, в переднем углу икона. Чистоты хотелось после пережитого в дороге. Перед войной…

Спалось им сладко. Не мешала веселая скрипка на сельском гулянье, топот танцующих ног. Не мешал соловей. Уже не больно ярый: ранняя весна миновала, но все равно сладкоголосый. На заре щелкал кнут пастуха, рожок взгудывал и, будто из огромного мешка в прореху, высыпалось птичье пенье. Никто не будил братьев, казаки умеют ценить молодой сон. Придет война – не понежишься, не до сна станем.

Колонновожатые вскоре понадобились казачьему генералу: штаб 2-й армии собирал в кулак небольшие части, стоявшие вдоль границы без надежды оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление дивизиям противника.

Лето радовало теплом, умеренностью. Перемещения войск совершались без спешки. Самое чудесное – сразу оказались нужными. Служили. И ждали. Войну. Все ее ждали.

Война стояла на другом берегу Немана. Так полые воды вздымаются день ото дня у запруды. Но что себя пугать? Да, собственно, чем? За подвигами приехали. Другое дело, вместо сражений красный, как огонь, борщ. Вареники, сдобы… От девки-бесстыдницы не убереглись. Её батько, пройдоха и ловкач, копил денежки шинок завести.

Казаки колонновожатых опекали дружески. Прапорщики офицерством не хвалились, взяли казаков себе в учителя. Учиться было чему. Казачья наука проста, но жизнь хранит.

Сердцем и Лев, и Василий прилепились к огромному Харлампию, к Силуяну Парпаре, мудрецу, не тратившему на мудрости слова. Кормилицын тоже был люб. Он всем люб, веселый, легкий человек.

В самый долгий день, когда солнце заходит в одиннадцатом часу, с полусотней отправились братья Перовские дозором вдоль границы, стало быть, по-над рекою. Сам генерал Карпов приказал колонновожатым послушать, как француз себя ведет.

Со стана выехали по последней заре, дождавшись звезд.

Кормилицын понес несусветицу. В большом-де ковше, на донышке, питье желанное: вечная жизнь. В Малом, опрокинутом, счастье. Кому суждено попасть под тот звездный дождь, ни о чем уж заботиться не надобно. Что пожелает, то и – на тебе! Хоть красавицу жену, денег несчитанно. В графы – будешь граф, в генералы – изволь.

К реке вплотную не жались, таились, слушали тишину. Небо так и не померкло, занялось зарею нового дня. Реку затянуло туманом. Туман все розовел, розовел. Василию даже подумалось после сказок Кормилицына: этак на солнце наедем.

Но вместо солнца в прореху между косяками парной наволочи сверкнули штыки и полоснуло по глазам синим.

– Французы! На нашем берегу!

Французы увидели казаков, но казаки первыми, хоть и вразнобой, пальнули по нарушителям границы и помчались прочь.

Должно быть, напоролись на целый полк. Ответный залп ахнул едино и жутко. Сей залп тишину мира наповал положил. Так подумалось Василию.

Обошлось. Никого не задело.

Вот только ожидание войны кончилось, а сама война обернулась поспешным бегством.

Последние крохи мира

В тридцать пять лет ничто не обременительно и необъятный мир объятен.

Император Александр, без охраны, с кучером на козлах и с обер-гофмаршалом Толстым в экипаже, прикатили в Товяны, в имение графини Морикони. Это был визит для души – согреться в кругу очаровательных женщин от летних морозов жесточайшей политики, от грубости солдатчины.

Графиня, вдова генерала, была на год-полтора моложе гостя, ее дочь, Доротея, роза не распустившаяся, но уже чудо. Что же до графини Софьи Шуазель-Гуфье, урожденной Тизенгаузен – тут у государя объявилась сердечная немочь.

Говорили о совершенстве Божьего мира. Юная Доротея собирала мудрую коллекцию малого, но прекрасного. В этой коллекции были крошечные жучки, сияющие, как драгоценные камешки, мотыльки, изумительных форм раковины, зерна.

– Вы у Господа должны быть в любимицах! – Александр поцеловал розовые пальчики Доротеи. – Ваши очи видят прекрасное, безупречное даже в обыкновенных зернах! И это воистину прекрасно! Это совершенно!

За обедом подавали блюда самые изысканные. Куропатки, приготовленные в драгоценных винах, нашпигованные сорока снадобьями, бобровые хвосты, улитки по-французски…

Но изумляться пришлось женщинам. Император кушаньями восторгался, но насытился ничтожно малым.

– Вот кто исправный едок! – показал государь на Толстого.

И граф даже осерчал:

– Его Величество считает человека пообедавшим, если он съел в одиннадцать часов утра кусочек курицы и одно яйцо!

После обеда графиня Доротея пела. У Александра сверкнули слезы в глазах. Эта алмазная синева вызвала ответные затаиваемые слезы графини Софьи. Александр воскликнул:

– Какая жалость! Я не учен музыке, и, должно быть, многое проходит мимо моего сознания. Великая бабушка моя не позволяла внукам тратить время на музыку, почитая занятнее сие пустой шалостью. Я слушал вас, графиня, одним сердцем. И сердце мое благодарно вашему чувству. Оно достигает таких глубин души, о которых я, прожив тридцать пять лет, не знал в себе.

Столь пылкие слова в похвалу графини Доротеи произнесены были ради графини Софьи.

Прощаясь, Александр сказал дамам:

– С нетерпением буду ждать завтрашнего вечера, чтобы видеть вас в Закрете.

Царские праздники – на земле и на небе.

Восемь часов вечера, июль. Бал открыли в парке.

Старые деревья величественны. Свет с неба, от ласковой ряби облачков, свет от Вилии – река скорее небесная, чем земная.

Рухнувшую галерею убрали, но паркет посреди лужайки был манящ и совершенно к месту.

Дамы расселись на легких стульях по кругу площадки. Глаза красавиц туманили мечты, предчувствие волшебного. Юные личики розовели от ожиданья, и облака, увидавши, как это мило, тоже порозовели.

Появились генералы, офицеры. Градус ожидания поднимался выше и выше.

Прапорщики-квартирьеры, как синички, замелькали среди гостей.

Братья Муравьевы в Большой бальный парад облачились первый раз в жизни: слепящие белизною штаны, чулки, башмаки. Зеленые мундиры от соседства с белизною, в удивительном природном освещении, казались изумрудными.

– Одного недостает! – состроив озабоченную мину, тяжко вздохнул 5-й.

Братья смотрели на Мишу, не понимая.

– Орденов, господа!

Николай засмеялся, но старший, Александр, не принял шутки:

– Всему свой срок!

– Ах, этот срок! – 5-й указал глазами на генералов. – Видите, что приложимо к орденам?

– Да что же?! – Теперь уже и Николай осерчал умничанью меньшого.

– Пузцо!

Как было не раскатиться дружным, притаенным, приличия ради, хохотом.

– Да где же государь?! – потерял терпенье Дурново.

И тут все увидели Александра.

В мундире Семеновского полка с небесно-голубыми отворотами, он вел под руку графиню Беннигсен, хозяйку Закрета.

– Такого женского великолепия не знали ни греки, ни римляне! – Муравьев 1-й почитал себя знатоком красоты.

– Обладателю сего сокровища под семьдесят, но его счастье выстраданное! – шепнул братьям всеведающий Дурново. – Леонтий Леонтьевич наследовал в юности огромное состояние. Увы! Вследствие чрезмерной страсти к прекрасному полу в 28 лет он уже был нищим. А где искать немцу кладезь рублей и славы? Угадали, господа! Определился в русскую службу, от природного ганноверского подданства, впрочем, не отказываясь. У нас это возможно.

Беннигсен даже рядом с императором выглядел неподступным монументом. Серые, ледяные и все-таки влекущие к себе глаза. Голова лошадиная, но породы отменной. Лоб – светоча! Стреловидный нос, пересекая лицо, нависал над тонкими, вроде бы и безжизненными губами, но – взмах ресницами, губы растягивает полуулыбка – сфинкс ожил, и всё пред ним ничтожно.

– Это мы – прапорщики! Немцы – сразу генералы! – Миша невинно помаргивал глазами.

Муравьев 1-й глянул на брата укоряюще:

– Леонтий Леонтьевич начал с премьер-майора. Отнюдь не в гвардии, а в самом что ни на есть провинциальном полку, а мушкетерском Вятском. Генеральский чин получил через двадцать лет. Кстати, от самого Суворова.

– Беннигсен – командующий в деле у Прейсиш-Эйлау! – Дурново вроде бы взял сторону Муравьева 1-го.

– И при Фриндланде! – тотчас напомнил Миша.

– Представляя Беннигсена к чину генерал-майора за пыл, отвагу и быстроту, Суворов посчитал непременным указать, что это предел для ганноверца, ибо сей муж не выявил более высокого призвания, необходимого для командующего армией! – В глазах Дурново вспыхнули искорки. – Александр Васильевич не учел, что Леонтий Леонтьевич на самом-то деле Левин Август Теофил. Немецкое рыцарство! В какие-нибудь полтора месяца после получения генерала Екатерина наградила ганноверца Георгием 3-й степени, Владимиром 2-й, золотой, в бриллиантах, шпагой «За храбрость» и впридачу пожаловала 1080 душ в Минской губернии.

– Под Прейсиш-Эйлау Беннигсен победил Наполеона, стало быть, императрица была прозорливее Суворова. – Александру Муравьеву нравился генерал.

– Победил, положивши двадцать тысяч русских солдат, – прибавил младший братец.

– В Тильзите, – тонко улыбнулся Дурново, – Наполеон воздал должное графу Беннигсену: «Вы были злы под Эйлау, – сказал он. – Я всегда любовался вашим дарованием, еще более вашею осторожностью».

– Осторожность – не худшее качество для генерала! – Было видно, Муравьев 1-й уже сердится. – Уберечь от неоправданной смерти одного солдата – дело Божеское, а если роту, полк, армию?!

– И все-таки граф более всего похож на байроновского командора! – Миша был серьезен.

– Кто же дон Жуан? – громко спросил средний, Николай, и прикусил язык.

Император Александр, оставивши хозяев дворца, шел по кругу, приветствуя дам, не позволяя им подниматься с места.

Официанты обносили гостей бокалами с прохладительными напитками.

– Нам всем надо радоваться, что от взглядов человека не убывает! – не унимался Муравьев 5-й.

– Дорогой братец! – Александр до боли сдавил локоть говоруну.

– Нет, ты посмотри, как все эти ясновельможные пани пожирают очами предмет своего обожания!

– Самки! – согласился с младшим прямодушный Николай. – Они же все ненавидят русское до скрежета зубов и – без памяти от императора русских.

Возле Беннигсена пошло какое-то движение, и у Дурново в глазах снова запрыгали искорки:

– Мозги русской армии! – К Беннигсену подошли, жали ему руку Нессельроде, Анстед, Фуль, Анфельд и… – Кто этот партикулярный?

Дурново исчез и появился:

– Граф Огиньский прибыл из Петербурга. Видимо, весьма надобен императору.

– Ну, разумеется! – многозначительно сдвинул брови Муравьев 1-й.

Они были в восторге от самих себя. Пусть прапорщики, но при Главной квартире, при государственной тайне. При самом счастье.

И тут опять, совершенно рядом, ведя графиню Шуазель-Гуфье под руку, прошел император. Он был в прекрасном настроении. Прапорщики слышали, как Александр говорил графине по-французски:

– Я теперь вправе носить мундир виленского дворянина. Завтра на обеде, который я даю в Вильне, вы увидите меня в обнове.

– Свершилось! – Дурново смотрел на Муравьевых такими глазами, словно бы сам продал Закрет императору.

Есть тайны двора, а есть тайны для Двора. Побежали шепотки, вот уже и прапорщики знали: графу Беннигсену государственный казначей только что отсчитал двенадцать тысяч червонцами! Граф спасен от безденежья. Да что от безденежья, от полного разора… О, благородный Александр! Ведь если Наполеон перейдет Неман, а он его перейдет, Закрет достанется французам. Много через месяц, скорее всего – через неделю.

Об этом молчали. Чего нельзя – нельзя, а что можно – можно. Получивший волю язык остановиться не умеет. Прапорщики взяли в оборот стоявших троицею Аракчеева, Балашова, Шишкова.

– Два столпа государственности – вполне столпы! – Дурново показывал глазами на Аракчеева и Шишкова. – А сие какой же столп – столбушок. И, Господи! – есть ли еще в России более некрасивый человек, нежели…

Разумеется, не договаривал. Тирада относилась к Балашову.

– Александр Дмитриевич один стоит Государственного Совета, – сказал Муравьев 1-й. – Главному полицмейстеру России достало бы и дюжего кулака, но государь поручил сию должность не просто умному, но стремящемуся к знанию.

И тут грянул полонез.

Александр открыл бал, танцуя с графиней Беннигсен. Второй танец – с супругой Барклая де Толли. Третий был за Софьей Шуазель-Гуфье.

Далее бал перебрался в залу второго этажа, и тотчас стало невыносимо жарко. После кадрили Александр увлек графиню Софью в путешествие по залам своего Закрета.

Им встретился человек в парике, надетом несколько набекрень.

– Ведь это вашего сочинения кадриль, господин Мерлине? – спросил государь.

Композитор был чудовищно близорук и не разглядел, кто это с ним разговаривает.

– Никуда не денешься, друг мой, – моя кадрилька!

Графиня сделала страшные глаза, но сочинитель не разглядел и предупрежденья. Государь придвинул к ее лицу свое, быстрым поцелуем прикрыл уста. Тотчас радостно пожал руку автору кадрили:

– Вы замечательный музыкант, маэстро!

– Нынче мои кадрили пляшут! – согласился Мерлине. – Завтра придут другие, со смычками и литаврами. Но сегодня мой день.

– Что нам до завтра, когда сегодня сердце замирает от восторга! – Государь и графиня оббежали чудака, очутились на балконе.

– Господи! Какая луна!

– Фонарь, – сказал Александр, не больно-то жалуя светило.

Два огромных стола в парке были накрыты для ужина, и на государя, на его даму смотрело множество глаз.

Александр вздохнул, и очень огорченно.

– Вы хорошо и грациозно танцуете, – сказал он графине.

– Но вздох ваш был такой тяжкий. Вы устали?

– Графиня! Неужто вам не известна причина моего огорчения! Что же до вашего танца – это полет.

– Я сделаюсь от похвал гордою.

– Упаси вас бог! Грацией тщеславиться нельзя! Грация – природный дар. Приобрести его невозможно.

Графиня молчала. И государю пришлось самому вести разговор.

– Остаетесь ли вы при отце?

– Если Ваше Величество покинет Вильну, ее покинут многие, я буду среди тех, кто последует за вами.

– На месте вашего батюшки я никогда бы не расставался с вами. – Александр, видимо, не вслушивался в слова, ему сказанные. Он приготовлял эту самую важную фразу.

Раздались сильные хлопки, в небо взлетели звезды фейерверка, и надо было идти к ожидающим его царского восхищения.

А бал гремел.

Прапорщики соколами налетали на лебединую стаю красавиц. Царица музыка позволяла прилюдно взять любую диву за руку и пуститься с нею по волнам восторга.

После очередной карусели танцев, прапорщики, сойдясь на краткий миг, искали, кого еще подвергнуть озорному обсуждению. И, конечно, всех опередил глазастый Муравьев 5-й:

– Уморительно! Куда вы смотрите?

Увидели. Высоченный господин, в платье отнюдь не для бала, изогнувшись знаком вопроса, прилюдно шептал Балашову в ухо.

– Доносы при честном народе! – хохотнул Дурново.

– Это Бистром, ковенский городничий! – узнал Муравьев 1-й. – Я с ним знакомился во время поездки в Гродно.

Раздались звуки мазурки, прапорщики готовы были лететь к дамам.

– Посмотрите! Посмотрите! – показывал Муравьев-младший на удаляющихся высоченного Бистрома и крошечного Балашова. Это было очень смешно.

Рескрипт за полночь

Государственный секретарь Александр Семенович Шишков, оставшись на мгновение в одиночестве – Аракчеев завладел вниманием канцлера Румянцева – поторопился исчезнуть.

Поехал к ученым друзьям, пригласившим поэта-адмирала на ужин, на беседу, на карты…

Где Шишков, там все другие темы разговоров заслоняет спор о языке. Именно спор! Не спорить невозможно, когда высшее, стало быть, просвещенное сословие предпочитает родному языку язык не только потенциального врага, но врага, изготовившегося к нападению.

– Французы не имеют возможности черпать из духовных своих книг столько, сколько могут русские из своих церковных сочинений! – кинулся в бой Александр Семенович, хотя никто ему ни в чем еще и возразить не успел. – Слог церковно-славянских сочинений величественен, краток, силен, богат. Сравните наши духовные книги с духовными писаниями французов. Сказанное мною обнаруживается тотчас!

Проблемы русского языка нисколько не интересовали ученых поляков и литовцев. Для тех и других животрепещущим был вопрос государственного переустройства.

Поляки, обещавшие Наполеону поголовное участие в войне с Россией, наградой для себя полагали провозглашение Речи Посполитой самостоятельным государством, Сейм, предвосхищая грядущие события, уже успел объявить эту самую независимость. Однако Наполеон решения сейма не утвердил.

– Депутат Вербицкий, – рассказывал Шишкову магистр философии с огнем в глазах, – умолял императора: «Скажите «да» – и будет Польша! Ваше слово для целого мира равносильно действительному восстановлению Польши». И что же ответил Наполеон на сей пламень любви и надежды? «Я награжу преданность вашу всем, что может по обстоятельствам от меня зависеть».

– Наполеону дороги союзные отношения с Австрией и Пруссией, – развел руками Шишков. – Австрия и Пруссия участницы раздела Польши. Восстановить Речь Посполитую для них – лишиться территорий.

– Но что приносит огромной России обладание Польшей, Литвой? Разве не выгоднее русским перед угрозою войны с Наполеоном иметь в своих рядах благодарные армии Польши и Литвы?

Александр Семенович поразился напряженной тишине, с какою ждали его ответа.

– Господа! Вспомните Ярослава Мудрого. Он дал сыновьям веник и предложил сломать. Сломать веник сил не хватило, хотя сломать веточки, составляющие веник, оказалось просто… Россия обезопасила себя от такого слома. Наша империя – слагаемое многих царств, земель, а Германия не озаботилась о венике и стала легкой добычей Наполеона.

– Ужасное сравнение! – вскипел магистр. – Веник! Метла! Кто-то ведь должен думать о счастье народов?! Ныне, слава богу, на дворе век просвещения. Стало быть, тяга к национальному самосознанию.

– Ах, вы о счастье! Первейшее счастье народа – мир. Россия дала мир своим народам. Это не все ценят. Для многих, господа, – увы! – для очень многих гордыня и престиж дороже мира, дороже благополучной жизни! – Шишков смотрел на пылкого националиста твердо и открыто. – Есть ведь и такое обстоятельство, господа: история. Римская империя, хаос истребительных войн между племенами и снова – империя. Теперь уже священная… Ничто не вечно, господа! Империя французов самоистребится, как только не станет Наполеона. Рухнет Британская империя. Согрешим перед Богом – и Россию обкорнают… Вот только какую цену придется заплатить народам за так называемую свободу? По мне, цена ей – исчезновение с лица земли. Сколько их, живых языков, ставших мертвыми?

Рассуждения Шишкова не понравились. Разговор пошел пустой, хозяин предложил игру. Но игра шла мелкая, и вечер быстро завершился.

Впрочем, Александр Семенович домой вернулся вполне довольным.

Он, как всегда, выиграл. Покрыл взнос на бал в Закрете. И, главное, в час ночи был уже в постели. За день утомился до изнеможения.

Приснились стихи Анны Петровны Буниной. Она и впрямь когда-то читала у Державина заупокойную оду о своей подруге, умершей в шестнадцать лет, и наглец Жихарев, коему было чуть поболе шестнадцати, раскритиковал оду за холодность, чопорность, но расхвалил две строки эпиграфа. Саму оду Александр Семенович не запомнил, а вот эпиграф он как раз и перечитывал в своем сне: «Бог дал нам ее не для того, чтоб оставить ее здесь, но чтобы показать на земле свое творение».

Сон уплывал, возвращался.

Потом вместе с Олениным, директором Публичной библиотеки, Александр Семенович очутился в антикварной сокровищнице Секалдзева. Сей авантюрист показывал своим гостям уродливую дубину – посох Иоанна Грозного, серый камень, на коем отдыхал на Куликовом поле князь Дмитрий Донской.

И вдруг сказали:

– Адмирал, проснитесь!

Открыл глаза: фельдегерь.

– Вас ждет император.

Во дворце тьма. Лампы и свечи горят, но не светят. Огромные тени на стенах наваливаются друг на друга.

Кто-то сказал адмиралу:

– Скорее, пожалуйста!

Александр Семенович шел сколь мог быстро, а заторопясь, засеменил, и ему было досадно, словно взяли за шиворот и окунули в суету.

Александр сидел за малым столиком. Мундир, ленты, звезды. Не раздевался после бала.

Не поднимая головы, не отрывая пера от бумаги, распорядился:

– Надобно теперь же написать приказ нашим армиям и другой – к фельдмаршалу графу Салтыкову о вступлении неприятеля в пределы России.

«Я от государя услышал о войне». С этой застрявшей в голове мыслью Александр Семенович побежал к себе в кабинет.

На столе сиротою уже горела свеча. Других не стал зажигать. Обмакнул перо в чернила, одновременно садясь и придвигая лист бумаги. Глаза на икону, и рука побежала, оставляя на безупречно белом поле черные борозды.

«Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки Французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные…»

Перечитал. Государь выглядит за сими словами благородно. Есть и горчинка… Разве что мягко по отношению к столь коварному врагу, напавшему без объявления войны?

Наливаясь энергией, закончил приказ армиям молодецки:

«Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь Славян. Воины! Вы защищаете Веру, Отечество, свободу. Я с вами».

Перо зависло в воздухе и, забывши окунуться в чернила, приписало: «На зачинающего Бог».

Буквы бледные, но слова зияли.

Александр Семенович выпростался из стула, пал на колени перед иконою.

– Господи, благодарю!

Рескрипт Председателю Госсовета, Председателю Совета Министров, фельдмаршалу Николаю Ивановичу Салтыкову в Петербург написал, не отрывая пера от бумаги.

Но здесь тоже нужна была концовка, разящая воображение. В памяти встала картина учения войск, устроенная Александром Нарбонну – глазам и ушам Наполеона.

Перо написало:

«Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве Моем».

Держа листы в обеих руках – пусть чернила просохнут – поспешил к царю.

Государь все писал и писал, и, должно быть, сердитое. Поднял голову на вошедшего.

– Я прочитаю? – спросил Александр Семенович и, не дожидаясь разрешения, огласил обе бумаги.

Император показал глазами на стол, ему, должно быть, не хотелось слышать своего голоса. Подписал, не перечитывая, приказ и рескрипт.

Так началась война для адмирала Шишкова и для всей необъятной Россия.

Через два ли часа, через три – летом ночи короткие – Александра Семеновича снова позвали к царю.

Та же выправка, безупречность в мундире, в лице. Протянул бумагу:

– Скажите ваше мнение.

Бросилось в глаза число: «Вильно. 25 июня 1812 г.». – Александр пометил письмо по европейскому стилю.

– Читать вслух?

– Да, вслух. Впрочем… Впрочем…

Александр Семенович помешкал, но прочитал послание про себя.

«Государь брат мой! Вчера дошло до меня, что, несмотря на честность, с которой наблюдал я мои обязательства в отношении к Вашему Императорскому Величеству, войска Ваши перешли русские границы, и только лишь теперь получил из Петербурга ноту, которою граф Лористон извещает меня по поводу сего вторжения, что Ваше Величество считает себя в неприязненных отношениях со мною с того времени, как князь Куракин потребовал свои паспорты… Он не имел на то от меня повеления… и как только я узнал о сем, то немедленно выразил мое неудовольствие князю Куракину, повелев ему исполнять по-прежнему порученные ему обязанности. Ежели Ваше Величество не расположены проливать кровь наших подданных из-за подобного недоразумения и ежели Вы согласны вывести свои войска из русских владений, то я оставлю без внимания все происшедшее, и соглашение между нами будет возможно. В противном случае я буду принужден отражать нападение, которое ничем не было возбуждено с моей стороны. Ваше Величество ещё имеете возможность избавить человечество от бедствий оной войны. Вашего Величества добрый брат Александр».

– Письмо Вашего Величества – сама кротость и детская безупречная чистота! – сказал, не лукавя, Александр Семенович. – Однако ж, думаю, письмо приведет в ярость совершившего бесчестие.

Александр кивнул головою.

– Рад, что вы сие почувствовали. Почувствует и он. Я пошлю к нему Балашова. Балашову надобно придать умного офицера. Пусть выяснит, с каким настроением вершат нашествие те, кто исполняют приказы бесчестия.

– Настроение неприятеля зависеть будет от оказанного ему приема.

Александр снова кивнул, но губы у него вытянулись в тугие струны:

– Армия Барклая де Толли отходит ввиду численного превосходства противника. Необходимо соединиться со 2-й армией, но мы не знаем, где Багратион, что у него.

Александр Семенович поклонился, отступил к двери.

– Приготовьтесь к отъезду, адмирал! Наступают весьма быстро. Местопребывание моей квартиры – Свенцияны.

Слёзы неба

На улице не то что быть, на нее смотреть холодно. Александр Семенович остаток ночи досыпал, не раздеваясь… И пожалуйста! Час, явно, поздний, на дворе война, и никому, кажется, не нужен.

Только подумал о ненужности, и вот он, мальчик-фельдегерь, Муравьев 5-й. Не на сражение позвали, на обед у государя.

В голове не укладывалось: бал, карты, полуночные рескрипты…

– Приснилось, что ли?

Александр выглядел счастливцем. Легок, весел. За столом цвет русской государственности. Великий князь Константин, канцлер Румянцев, ближайшие, приятнейшие императору люди: Аракчеев, Кочубей, Винцегероде, Амфельд, Фуль, граф Петр Толстой, принц Ольденбургский, граф Ожеровский, граф Огиньский, граф Беннигсен с супругою, первые красавицы Литвы.

Александр Семенович сидел озираючись: как же так? Или Наполеон с пятьюстами тысяч великих воинов разбит у Немана? Это при том, что Неман, ради демонстрации мирных устремлений Александра, не защищен?

Обед затянулся, все расходились в полном удовольствии. Император, взявши под руку графа Огиньского, удалился в кабинет для приватной беседы.

«Я с ума сошел», – сказал себе Александр Семенович, и ему впрямь уже казалось, что два полуночных рескрипта – сон. И не дай бог, сон в руку.

К нему подошел Аракчеев.

– Едемте вместе. Надобно разместить Главную квартиру со всеми удобствами.

– Где? – тупо спросил Александр Семенович.

– В Свенциянах, разумеется! – Алексей Андреевич передернул плечами. – Вы только посмотрите, облака летят, как сумасшедшие! Такой жуткий хлад, того гляди снег повалит.

Сверкнула молния, два гигантских быка треснулись лоб в лоб, окна задребезжали.

– Уж не пушки ли? – простодушно вырвалось у Александра Семеновича.

– Нет, не пушки, – серьезно сказал Аракчеев. – Я в пушках толк знаю… – Глянул просительно. – Часок переждем. Не люблю грозы.

У государя и Огиньского разговор тоже шел о дожде, о грозе. В стекла сыпануло угрожающе, но Александра тянуло к окну.

– Вы посмотрите, земля белая.

– И у природы недоумение, – сказал граф, – гроза, мерзостно холодный дождь, градины с хорошую фасоль.

– Будто кости трещат! – Государь смотрел на Огиньского с надеждой: пожалел бы.

Граф молчал.

– Бедные мои солдаты! Каково теперь в поле… – сказал император. – Барклай предпочел всем другим возможностям – отступление.

– Мудро! – Лицо графа озарило розовым светом молнии.

– Это единственное не ведущее к разгрому решение, – согласился царь, в глазах его была жуткая, безупречная синева.

– Наполеону что надобно? Генеральное сражение, победы, слава… Отступление вымотает и его, и его солдат.

– Но идти-то он будет по моей земле! – Александр вздрогнул от оглушительного, от очень близкого удара. Виновато улыбнулся. – Огиньский, у меня к тебе дело. Наполеон не сегодня завтра обрушит на головы литовцев, поляков потоки газетной лжи. Думаю, армию тоже попытается окунуть в помои своих выдумок… Мы тоже будем издавать газеты, листки, развенчивая ложь… С русским, с немецким редакторами, кажется, дело решено, а вот своего человека среди поляков – не вижу. Не возьмешься ли?

– Ваше Величество, со рвением взялся бы за столь нужное дело, но врачи отпустили меня под честное слово. А мне надобно посетить имения в Белоруссии.

Александр снова вздрогнул от сокрушающего небеса удара, и тут вошел адъютант, сообщил, видимо, что-то очень важное: на лице императора появилась улыбка, обезоруживающая, но мимо всего. Голос, однако, звучал по-прежнему мягко, доверительно:

– Порекомендуйте мне человека неравнодушного.

– Разумеется, граф Платер.

– Людовик Платер? Я был бы признателен, если бы моя просьба была передана графу вами, Огиньский. Я приглашаю Платера прибыть в Дрисский лагерь. И тебя, граф, прошу о том же: поезжай в Белоруссию, но по дороге в Петербург будь в Дриссе. Твои советы для меня бесценны.

Подошел, поцеловал.

Вельможные беглецы

Государственный секретарь адмирал Шишков и генерал от артиллерии инспектор артиллерии Аракчеев выехали из Вильно, имея каждый свой экипаж, но в одной карете. Обоз из дюжины телег Аракчеев отправил в Свенцияны спозаранок, а у Шишкова все его пожитки и харчи поместились в одной каретке.

– Вы слышали, какое затруднение испытал наш Балашов, отправляясь к Наполеону?

Шишков удивился вопросу.

– Я всю ночь рескрипты писал.

– Александр Дмитриевич поторопился отправить обоз, и ему было не в чем ехать. Ни генеральского мундира, ни звезд, ни лент!

– В партикулярном платье отправился в пасть ко льву?

– Как можно?! Мундиром ссудил Евграф Федотыч Комаровский, а лентою граф Петр Александрович Толстой. – Аракчеев рассмеялся. – Мундир-то налез, но дышал в нем Александр Дмитриевич как рыба, выброшенная на берег. Боялся, пуговицы поотлетают. Приказал себе голодать, авось убудет телес.

– Трагическое и комическое об руку. – Шишков был не очень рад нежданной близости с Аракчеевым. Да и с кем бы то ни было. Хотелось сосредоточиться, обдумать происшедшее, свершающееся, но сотрудничать придется больше с Аракчеевым, нежели с императором.

Алексей Андреевич словно бы прочитал мысли адмирала.

– Служим одну службу, а так мало бываем вместе, – дотронулся до руки адмирала. – Меня, Александр Семенович, иные баловнем судьбы выставляют. Господи! Сколько же пришлось претерпеть.

«Беседа по душам!» – Шишков раздраженно насторожился: чего от него желает сия, принявшая облик плоти, тень государя.

– Я из дворян, гордых, но уж больно нищих, Александр Семенович.

«Поспать бы! – затосковал адмирал, чувствуя, как тепло в груди накатывает на голову, веки тяжелеют. – Этак и всхрапнешь. Склонный к приятельству Аракчеев в единую секунду может превратиться во мстительного ненавистника. Вельможные выскочки мелочных обид не прощают».

Спасаясь от приступа сонливости, адмирал вздохнул, и вздох сей был принят за искреннее расположение.

– Да-с! Жестоко Петербург с моим батюшкой обошелся. О себе не говорю. Было моего звания – желторотый птенец. Но, Александр Семенович, птенец-то птенец, но влюбленный. В кого бы вы думали? – В пушки! К Гавриле Иванычу Корсакову, к соседу нашему, приехали на каникулы сыновья: кадеты артиллерийского инженерного шляхетского корпуса Никифор и Андрей. Рассказали о пушках, задали мне задачи, какие в корпусе решают. И пал я в ноженьки батюшке: хочу в кадеты. Батюшка меня в Москву возил, родственник брался определить в гражданскую службу. Было всё договорено, а как глянули на мою каллиграфию – в изумление пришли. Худшего писаря и придумать себе было невозможно. С Москвой не вышло. Поехали в Петербург. Легко сказать: поехали! – Алексей Андреевич улыбался и что-то жевал, жевал, должно быть, слезы. – Да-с! Продали две коровы, продали годовой запас хлеба. Наскребли: сто рублев. Жили на Ямской, на постоялом дворе. И не в комнатах! Сняли угол за перегородкой. Писец, солдат Архангелогородского полку Мохов написал прошение. Отнесли в канцелярию графа Мордвинова. Знающие люди рекомендовали писца. Встретил радушно, но увидел, что у нас прошение готово: уж таким сделался скушным – зазевал. Насилу добились ответа. Ответ вроде бы благожелательный: завтра приходите.

Карету качнуло в сторону, трясануло, дернуло – стали. Мимо на рысях прошел эскадрон кавалергардов. Снова дернуло, качнуло, тронулись.

Аракчеев молчал.

– И что же удумали писаря? – спросил Шишков.

– Своего не получили… Сплоховал батюшка! Честность наказуема. Чуть ли не полгода слышали от писарей всего два слова: «Приходите завтра». Тут на наше несчастье Мордвинов помер. Безначалье. Потом генерала Мелиссино поставили. Дело вроде бы сдвинулось: прошение у нас приняли. 28 января – день для меня незабвенный. Из дому в сентябре отбыли. Ходили каждый день в присутствие. Каждый день, стоя на лестнице, кланялись генералу. Пришлось зимнее платье продавать, а резолюции нет как нет. Узнали: митрополит Гавриил раздает помощь. Прибрели в Лавру. Принял, выслушал, распорядился. Оказал помощь: казначей его высокопреосвященства выдал – рубль. У батюшки слезы так и брызнули. Но рубль взял. Мы к тому временя с неделю постились: по сухарю на день. Спозаранок снова на лестницу. С семи часов. Генерал приехал, мы поклон, он мимо. Все как положено. За полдень вышел из кабинета, и тут я, ради батюшкиных горьких слез, кинулся в ноги великому человеку. Кричу, себя не помня, на всю парадную:

– Ваше превосходительство! Примите меня в кадеты. Нам придется умереть с голоду. Мы ждать больше не можем. Вечно буду вам благодарен! Бога буду за вас молить!

Рыдаю, уж так рыдаю – все полгода унижений выплакал за единый миг.

Аракчеев снова положил руку на руку Шишкова – сокровенным поделился:

– Генерал-то, Александр Семенович, представьте себе, повернулся и пошел обратно. Выносит бумагу, подает мне.

– В канцелярию!

В горле Алексея Андреевича что-то взурчало.

– Простите, Александр Семенович! – Аракчеев искал карман достать платок. Лицо, вещающее всему белому свету о безупречной честности, о безупречном служении, сморщила счастливая улыбка пополам со страданием. И было понятно: сего счастья, сего страдания Аракчееву не изжить за век, отпущенный ему Богом.

«А ведь он искренен!» – ужаснулся Шишков: такая искренность требует искренности ответной и Бог знает еще чего.

Каретка ехала как бы набекрень. Догнали обозы. Бесконечные обозы. Самому Аракчееву приходилось колдыбать по обочинам. Но Алексей Андреевич неудобств или не чувствовал, или смирялся.

– Я про 28 января говорил, – продолжал он свою эпопею. – В сей день прошение у нас приняли, а резолюцию слезами моими получили мы с батюшкой – 18 июля! На Иоанна Многострадального. Рубль за угол пришлось отдать. Не емши пошли мы с батюшкой в церковь. Даже на свечку денег не было. Не оставил Господь, не ввел в конечное отчаянье. На Невском родственник навстречу. Дал денег, чтоб домой батюшке воротиться, ну, а я с 20 числа июля 1788-го – кадет.

«Мне-то в чем ему исповедаться?» – смятенно соображал Александр Семенович, но, видно, слушал столь искренне, что Аракчеев остановиться не мог.

– Думаю, Мелиссино не пожалел о своей милости. Учился я превосходно. В математике первее учителей был. Полдня учился, полдня – учил, подтягивал плохосоображающую команду. И, слава богу, даже отменно тупых – вытягивал из болота… Господь меня вел. Через семь месяцев, а мне исполнилось о ту пору двенадцать лет, переведен в высшие классы. И – первые чины заодно получил. 9 февраля – капрал, 21-го – фурьер, 27 сентября – сержант… Вышел с серебряной вызолоченной медалью в петлицу, причем на золотой цепочке. А в шестнадцать лет – поручик. Оставлен репетитором, но вскоре, перевели в учителя арифметики и геометрии, еще чуть позже – артиллерия. А знаете, Александр Семенович, в чем батюшка родной меня экзаменовал? Приехал домой в отпуск, он и подступил: «Скажи, Алешка, без утайки, не воруешь ли?» – «Никак нет!» – отвечаю. – «Не берешь ли взяток?» – «Никак нет». Доволен остался.

– Лучшая доля, когда человека движут его таланты! – сказал Шишков.

– Без талантов не обошлось, – согласился Аракчеев, – а все же удача в скаканье по чинам – первее ума, первее учености… Надо быть честным перед собой, перед судьбой. Графу Никите Ивановичу Салтыкову понадобился учитель для сына, обратился к Мелиссино: «Аракчеев». Учить вельможных отпрысков – наказанье Божие. Но когда Мелиссино понадобился адъютант, а желал он себе, для пущего успеха, человека знатного, богатого, граф Никита Иванович – меня к нему определил. Генерал аж в восхищение пришел: «Вот пострел!» И через год передал меня его высочеству Павлу Петровичу. Избавился от небогатого, от неродовитого. А Павлу-то Петровичу я как раз и пригодился. Мой талант: исполнить приказание, каким бы оно ни было – буква в букву! – И вдруг заглянул в глаза слушателю: – Не одобряете?

– Отсебятина в службе недопустима, – выдерживая взгляд, сказал Шишков.

– Се – истина! – воскликнул Аракчеев. – Коли ты артиллерист, твоя любовь – содержать орудие в холе и в готовности. Твое дело – заряжать и поражать. А кого, в каком месте – командир укажет.

И нежданно, наливаясь неистовым гневом, заорал на возницу, на охрану:

– Да секите вы их, секите! Понимать должно, кому дорогу обязаны уступать без мешканья!

Возница и охрана Аракчеева заорали, заматерились, щелкнул по-пастушьи кнут. Но к вельможной коляске тотчас прискакал, в зеленом своем мундирчике, колонновожатый.

– Сей вагенбург – государя императора! За помеху движению прикажу перевернуть вашу карету!

Возница оглядывался на повелителя, Шишков сжался в уголке, ожидая безобразной сцены, но Аракчеев молчал, а чтобы его не узнали, надвинул треуголку на глаза.

Колонновожатый был всего лишь прапорщик, юноша, но коли вел обоз императора, значит, стоил того.

Александр Семенович узнал храбреца: Муравьев. Кажется, Александр. Муравьевых в армии пятеро – этот первый. Аракчееву не сказал, что знает мальчика. Но Алексей Андреевич, проехавши с версту в молчании, разразился похвалами прапорщику:

– Истинный служака! Дай бог ему – генеральских погон.

Ненаписанный манифест

В Свенцияны приехали поздно вечером. Государственному секретарю, по недостатку жилищ, квартирьеры указали корчму. Въевшийся в стены винный запах, полы земляные, вонючие от грязи.

Вежливый иудей провел адмирала в комнату отдыха. Кровать, возле кровати крошечный стол, окно и шуршащие стены.

– Что это?

– Ясновельможное ваше превосходительство – обычное дело! Ничуть не вредное. Жители жилищ.

На стол смачно шмякнулся один из жителей.

– Тараканы?

– Тараканы! – согласно закивал пейсами премудрый иудей. – Это лучше, чем клопы.

– Лучше! – согласился адмирал, валясь на кровать, вымученный дорогой.

И тотчас явился флигель-адъютант с бумагами от государя.

Глянул Александр Семенович – написано по-немецки.

Бумагу нужно было тотчас перевести на русский язык и отправить с курьером в Петербург для напечатанья в ведомостях.

Хозяин корчмы принес еще одну свечу, а чернильницу пришлось свою доставать.

Писано с перечеркиваниями, с надписаниями, буквы на концах слов скорее волнистые линии, чем буквы.

Из прочитанного явствовало: Наполеон – непобедим, силы он привел – неодолимые, воспрепятствовать вторжению французов в пределы империи Российской – невозможно…

«Похвалы неприятелю и великим его силам, – намахал на листе государев секретарь, – особливо при начале с ним войны и для первого известия с полей сражения несовместимы с истиной и могут породить в народе самые худые толки».

Треуголку на голову – бегом. Император стоял от корчмы в семидесяти саженях, но темень, грязь, моросящий дождь…

Александра застал у добротного дубового стола, при одной свече. В мундире, в сапогах. Придвинул свечу, прочитал записку.

– Курьер готов. Как видишь сам – полночь. Однако ж я не лягу спать, покуда не отправлю донесения.

– Это писал Фуль? – спросил Шишков.

– Генерал Фуль, – ответил император.

Возвращаться пришлось еще быстрее, великан-фельдегерь, освещая дорогу фонарем, шагал с такой стремительностью, что пришлось не идти, а поскакивать, целя мимо луж и как раз попадая в лужи.

Сердце в груди перевертывалось, но Шишков корпел над переводом.

– Пруссак! – негодовал над всею этой неметчиной, и, словно насмехаясь то ли над государственным секретарем, то ли над самой Россией, с потолка брякались рыжие прусаки.

Что-то все-таки адмирал написал от себя, защищая царя от Фулевой тупости, что-то сокращал.

Пока писал первую страницу, солдаты трижды колотили в окошко, требуя ночлега.

– Поди прочь! – ярился Шишков. – Поди прочь! Тут генерал стоит.

И опять за перо. Все это было невыносимо. Однако ж вынес.

Поспешил к государю.

Александр сидел все так же, не переменя позы.

– Я сделал сокращения. Иное переписал! – доложил Шишков.

Александр молчал, и Шишков начал читать послание немчуры российской державе.

– Оставь бумагу дежурному, – сказал Александр. Ни укора, ни согласия, ни тем более одобрения.

Адмирал откланялся, но государь шевельнул рукою.

– Подожди… Надобно написать манифест о причинах войны с французами. Обстоятельно, подробно. Собери материалы, но все это нужно сделать быстро.

Александр Семенович ахнул про себя. Канцлер Румянцев стоит километрах в десяти от Свенциян. Кочубей еще дальше… Материалы у Румянцева, у Кочубея.

Только вошел в корчму, в окошко загрохотали, заматерились.

– Здесь – генерал! – рявкнул Шишков, задувая свечи.

Лег не раздеваясь, но соображая, не закрыть ли треуголкой лицо. От тараканов.

Стены шуршали, за окном лил дождь, но сон перемог и Фуля, и солдатскую брань, и тараканов с корчмарем.

Пробудившись поутру, послал флигель-адъютантов к Румянцеву и Кочубею. Позавтракать не успел: позвали к государю.

Возле государевой канцелярии встретил беззаботно веселого князя Сергея Волконского:

– Послали к Платову, в Гродно, а Вильна уже у французов.

– Отчего же так весел?

– А поглядите, какое у меня войско! – показал на унтера и на солдата Оренбургского драгунского полка. – Богатыри. Вода – пронырнем, огонь – проскочим.

Шишков только головою покачал.

Вместо государя провели к Аракчееву.

– Рассылаю корпусным начальникам предписания императора, куда им идти и для какой надобности. А надобность единая на всех: соединение сил.

– Меня к государю звали, – сказал Шишков.

– Его Величество уехал. И вы только представьте себе, Александр Семенович, один!

– Почему не послать прикрытие?

– Не велено: дождь. Государь о солдатах печется. Поехал недалеко – встретить вагенбург, который мы с вами обогнали.

Шишков про себя удивился. Коли Аракчеев поминает вагенбург, то, стало быть, не затаил зла на колонновожатого.

– Вот как обстоят дела на нынешний день. – Алексей Андреевич подвел адмирала к другому столу.

На столе карта, на карте синими и красными стрелами обозначено движение французских и русских корпусов.

– Се – наша армия. Первому и второму корпусам приказано идти на Колтыняны, третьему и пятому – на Видзы. Четвертый и второй – кавалерийские – движутся на Михалишки. Шестой корпус – в Вилейку. И только что получено донесение: отряд гусар, стоявший в Гродно, соединился с шестым корпусом. Марш гусар сродни чуду, за три дня отмахали более двухсот верст. Но у них в командирах генерал-майор Пален. Этот все может. А вот Дохтуров, который умеет больше других, вынужден соединиться с корпусами армия Багратиона. У Дохтурова полк гусар, два полка егерей. Отряд был частью войска Донского. Платов с казаками приписан к Первой армии, но тоже отступил под крыло Багратиона. Из всего этого следует – у Барклая де Толли нет легких войск. Слава богу, стычки с противником пока что не были сколько-нибудь решающими.

Аракчеев махнул рукою по карте, словно бы оттолкнул.

– Адмирал, я второй день занимаюсь глупостями! Предписывать корпусам направления, почти ничего не зная о противнике, это всего лишь деланье вида – что-то якобы предпринимается.

– А Барклай де Толли, разумеется, ждет указаний Главной квартиры! – Шишков ничем не смягчил резкости. – Помню, он назвал себя исполнителем повелений.

– Барклай – командующий армией, но не главнокомандующий.

– Он – военный министр.

– Всего лишь министр, когда при войсках император.

Посмотрели друг на друга.

– О Балашове что-нибудь известно? – спросил Шишков.

Аракчеев пожал плечами.

– Надо без Балашова придумать стоящее, но вы правы, два хорошо – а три лучше..

– Возле государя Фуль, Нессельроде, Анстед…

– Но мы-то русские!

– Мы-то русские, – не сумел скрыть безнадежности. – Скажите, Алексей Андреевич, где взять документы для составления манифеста о причинах случившегося?

– У Румянцева.

– К Румянцеву я послал, но о его местонахождении известно нечто приблизительное. Был там, переехал туда, и, возможно, он уже в Петербурге.

– Сочините манифест, как бог на душу положит, – предложил Аракчеев.

– Сие невозможно. Документ. Исторический. Обоснование фактам должно опираться не на чувства, а на абзацы договоров.

Аракчеев снова развел руками.

Немецкое засилье

Дождь шел третий день, не усиливаясь, не слабея, словно так и положено на земле.

Муравьев 1-й, голодный, с оголодавшим, с вымокшим вагенбургом подходил наконец к Свенциянам. Вагенбург и впрямь принадлежал Главной квартире, но состоял из множества слуг, денщиков, всякого рода канцеляристов, и прочих, прочих, кормившихся из рук государя. Здесь были экипажи жителей Вильно, бегущих от Наполеона, отставшие от полков солдаты… Вагенбург во время пути не раз и не два претерпел взрывы паники – французская конница маячила впереди, позади. Муравьеву приходилось быть железным. Порядок он восстанавливал, вот только от усталости едва теперь держался в седле. Обогнав вагенбург, он подъезжал к Свенциянам один, чтобы узнать от квартирьеров, где должно разместиться вновь прибывшим.

Солдаты подарили ему рогожевый куль. Он и ехал в этом куле, спасаясь от дождя. А навстречу всадник. Муравьев глазам не поверил – Александр.

Сбросив рогожу, прапорщик приветствовал императора, ужасаясь своего вида. Дорожная пыль под потоками дождя превратилась в грязь.

Но Александр узнал колонновожатого.

– Муравьев! Вы – один? Где же вагенбург?

Прапорщик повернулся в седле, показал на появившиеся на дороге повозки.

– Никаких потерь, Ваше Величество.

– Благодарю. А у нас здесь уже полная во всем недостача: всё у слуг, у камердинеров, у денщиков.

– Моя повозка тоже где-то в этом потоке, – признался прапорщик. – У кого бы опросить, где стать вагенбургу?

– Тебе, Муравьев, предстоят переход с вагенбургом до Видзы. Ты у меня молодец!

И колонновожатый дождя уже не чувствовал, забыл, что хотелось есть, хотелось спать, хотелось поменять белье.

В это самое время из Свенциян отбывал обоз на Видзы. Среди этого обоза ехал в своей видавшей виды каретке Государственный секретарь адмирал Шишков.

Александр, показывая себе, генералам и войску, что отступление не есть его малодушие перед Наполеоном, что оно противно его устремлениям, его сердцу, – всячески оттягивал свой отъезд.

Уже карету подали, когда вдруг пригласил он к себе для важного разговора Аракчеева.

Алексей Андреевич вошел в совершенно пустой кабинет царя в таком восторженном внутреннем трепете, с такою хрустальной чистотою в глазах, с таким самоистребительным обожанием в лице, что Александр поднялся, готовый обнять самого верного ему человека во всей русской земле. Обнять, заплакать. Но не обнял, не заплакал.

– Аракчеев, прошу тебя вновь вступить в управление военными делами.

Сказал и прикрыл прекрасные глаза свои веками в длинных ресницах. Алексей Андреевич тотчас сообразил: государю тяжело, государь никого не желает видеть, а посему, оберегая от ненужной тревоги даже верноподданническим согласием в этакую минуту, поклонился и, не сказавши ни слова, бесшумно вышел из кабинета.

Назавтра, в Видзах, указа о назначении Аракчеева военным министром не последовало. Алексею Андреевичу сие было в великую радость: государь назначал его руководить армиями негласно, доверительно: преданнейшему – преданность.

В Видзах Гаупт-квартира расположилась с удобствами. Александру Семеновичу Шишкову был указан приличный дом, вот только работать над манифестом опять-таки не получилось. Ни Румянцева, ни его канцелярии.

Приметил, однако ж, для себя неприятное: Нессельроде и Анстед ежедневно, таинственные и неподступные, проводят у государя по часу, по два.

Наконец тайна сия стала явной. Нессельроде принес Государственному секретарю тетрадь, исписанную с первой до последней страницы. Писано по-французски, приказано – это уже императором – перевести и представить.

Сердце простецки ёкнуло. Адмирал не нашел сил прочитать сочинение двух немцев тотчас.

Вышел из дому: освежить голову, биение сердца унять. Но где она, свежесть: на дороге хаос телег, быстро просохшая земля пылила. Сталкивая в придорожные канавы экипажи и возы беженцев, артиллеристы везли тяжелые орудия. Женские вопли, плач детей, какая-то нелепая матерщина, полунемецкая-полутатарская.

Александр Семенович вернулся в дом, постоял перед книжным шкафом. И вдруг нашел свою книжицу для отроков.

Ребята нам в поле

От солнца сгореть,

Дня жарка мне боле

Нет можно терпеть.

Мы можем собраться

В другой раз сюда;

Купаться, купаться

Теперь череда.

Расстегнул мундир, закрыл шкаф, положил перед собою тетрадь.

Кровь толчками пошла в голову после первых же абзацев. Авторы для начала оправдывали унизительный позор Тильзитского мира, а нынешнее бегство армии – выставляли военной хитростью: заманиваем врага ради огромной победы.

Пробежав глазами статью, вернулся к началу.

«Его Величество император решил придерживаться тактики наблюдения и соответственно расположил свои войска, – писала немчура французским языком. – Этот план действий был вызван стремлением Его Величества избежать войны во что бы то ни стало – ни один шаг не должен был дать даже формального повода к войне…»

– Лизоблюды! – вырвалось у Шишкова.

Намерение Александра уклоняться от войны, от сего лютого зла – одарило русского царя благодарностью народов и, как миром, помазало его голову благословением небес. Но речь-то о Наполеоне. Наполеон и завоеватель – одно и то же слово. Самозванный император Франции признает единственно возможный союз с собою – повиновение. Противостоять завоевателю кротостью? Искать добровольного рабства? Или у русских не было Суворова? Нужно по-суворовски идти на тирана скоро, прямо, возвращая свободу малодушным народам. На все хитрости, на все козни чудовища хватило бы простого мужества русских солдат.

Александр Семенович скорописью набросал на листе бумаги сию тираду.

И, понимая, что медлить нельзя, побежал к государю.

Александр сидел у камина, лицо цвета пергамента, белки глаз, обычно голубые от обилия в них света, в красных прожилках, губы сомкнуты, в них что-то черепашье, безобразно старческое.

– Ты прочитал, Шишков, – вопроса в голосе государя не было. – Слушаю тебя.

– Ваше Величество, в бумаге Нессельроде то же, что у Фуля. Логика сего документа достойна изумления. – Процитировал на память: – «К концу апреля во Франции была проведена мобилизация и все силы французов были стянуты к границам России. И все же вторжение началось только 12 июня. Не позволительно будет предположить, что предпринятые нами меры вызвали опасения у врага».

Но в чем они, сии меры? В том, что беспрепятственно впустили зверя в нашу землю? В том, что бежим от него, предоставив возможность разделить два наших войска? Или меры эти – в сдаче городов, селений, в том, что нас гонят, а гонители собирают в захваченных областях припасы, вооружают людей и выставляют против нас? В этом прекрасные меры?

Наполеон для Фуля величайший полководец всех времен и народов. Это действительно так, если судить по Германии и Пруссии, а вот ежели вспомнить Испанию, то гений войны устлал ее костьми своих солдат, а сам даже не смеет туда показаться.

В бумаге перечисляются корпуса, перешедшие Неман у Ковно, Юрбурга, Олиты, Мережа. Но, читая это, всяк русский человек спросит, что же смотрели войска нашего императора? Генерал Фуль пишет: «Как только Его Величеству доложили о передвижении французских, войск, он отдал приказ о соединении армий».

И коли сие именно так, нам обязательно скажут: почему так поздно? Если бы армии были соединены, может, у неприятеля смелости бы поубавилось переправляться через столь широкую реку.

Александр молчал.

– Простите, Ваше Величество. – Шишков поклонился. – Я – горячусь. Бумага немцев написана не с таким достоинством, с каким ей должно быть.

– Мы переезжаем, – сказал Александр. – Подготовьтесь к переезду. – Под утро Балашов воротился. Отсыпается.

Смурные чувства

Главная квартира разместилась в Бельмонте.

Шишков, Аракчеев, принц Петр Ольденбургский, начальник штаба генерал-адъютант маркиз Паулуччи, поутру сменивший на сим посту генерал-лейтенанта Лаврова, были позваны к императору послушать Балашова о его встрече с Наполеоном.

Александр Дмитриевич с глазу на глаз с государем уже говорил. Теперь собраны были самые ближние люди, облеченные высшим доверием.

– Встречали нас с Орловым по-французски. – Балашов сказал это без улыбки, жестко. – Мой трубач трижды просигналил. Офицер, встретивший нас, послал адъютанта за приказаниями. Час томлений. Наконец приказ был получен. Нам завязали глаза и доставили в штаб маршала Даву. К маршалу допустили одного меня. Я сказал ему, что имею приказ вручить письмо Его Величества в собственные руки императора Франции. Даву отвечал, что не знает, где находится Наполеон. Четыре дня держали нас в неведении, то ли унижая, то ли показывая, сколь недоступен их вождь. Мне пришлось требовать разъяснений, не считает ли нас маршал пленниками, но ответ был вполне благожелательный, по крайней мере, искренний. «Генерал! – сказал мне Даву. – Я человек военный, и посему парламентер для меня особа священная. Видимо, адъютант мой не может нагнать Его Величество. Император объезжает корпуса, расположенные на большом пространстве». Пришлось смириться. На четвертые сутки посланец маршала вернулся и нас препроводили в Вильно. Наполеон принял меня, случайно или же с особым смыслом, в той самой комнате, где Его Величество, – Балашов поклонился Александру, – вручил мне письмо, кое Наполеон прочитал в моем присутствии и сказал: «Англичане повинны в ссоре двух государей, правящих величайшими империями этого мира».

И пустился в поучающие рассуждения. Сказано было:

– Я удивляюсь! Ваш император сам находится при армии. Он природный государь, ему должно царствовать, а не воевать. Война – это мое дело. Я солдат. Письмо вашего государя меня тронуло, но я не могу согласиться с доводами, содержащимися в сем послании. Что я занял – считаю своим. Вам мудрено защитить вашу границу, столь пространную, таким малым числом войск.

– Мне, Ваше Величество, – Балашов снова склонил голову перед Александром, – приходилось только глазами водить. Наполеон произносил свои поучения, расхаживая по комнате взад-вперед. Потом вдруг как бы остолбенел. Минуты, думаю, на две, на три. И не мне, себе сказал:

– Увидим, чем всё это кончится.

Я был приглашен отобедать. За столом были Наполеон и его герцоги-маршалы: Бертье, Дюрок, Бесиер, Коленкур.

– Генерал, – сказал мне император, указывая на сидящих с ним, – не подумайте, что сии господа хоть что-либо значат сами по себе. Все они – исполнители моих, приказаний. И только.

Я удивился, но маршалы ничем не выказали несогласия с их повелителем. Все молчали. Говорил один Наполеон. Он вдруг спросил меня:

– Вы были, кажется, начальником московской полиции? – И, не давши ответить, набросился с вопросами на Коленкура: – Вы знаете Москву? Большая деревня, застроенная сплошь церквями? К чему столько? Зачем они? В нашем веке люди растеряли набожность.

Тут-то мне и удалось наконец вставить словечко:

– Я не знаю, Ваше Величество, набожных людей во Франции, но в Гишпании и в России много набожных. Пожалуй, что и большинство.

Наполеон на сие ничего не сказал, но смотрел на меня долго. У него тяжелый взгляд. Необычайно тяжелый.

Балашов сел, молчание воцарилось в кабинете.

Вошел дежурный генерал Адам Ожаровский:

– Донесение командира 1-го корпуса генерала Витгенштейна.

– Зачитайте! – разрешил Александр.

– «Шестнадцатого июня при Вилькомире произошло сражение с корпусом маршала Франция Удино. – Писано было по-немецки. – Против арьергарда, коим командует генерал Кульнев, действовало в начале дела треть корпуса, но бой длился восемь часов, и к Вилькомиру подошли основные силы маршала Удино. Корпусу французов противостояли два пехотных полка, четыре кавалерийских и несколько орудий. Однако арьергард задержал противника, позволяя 1-му корпусу перейти бродами реку Свенту. В сражении принял участие волонтер, генерал-лейтенант, кавалер ордена Георгия III степени граф Остерман-Толстой».

Ожаровский щелкнул каблуками, положил донесение на стол императора Александра.

– Кульневу хвала! – сказал Александр, поднимаясь. – Задача для всей 1-й армии на сегодня одна: мы не знаем, где французы. Мы должны это выяснить без промедления.

Всех отпустил, оставив при себе Паулуччи.

Шишков и Балашов от государя вышли вместе. Их резиденцией был сенной сарай.

– Еще один русский пригодился армии! – буркнул Шишков.

– О Лаврове говорите? – спросил Балашов.

– О Лаврове.

– Николай Иванович – отменный командир. Ему в войсках привычнее, чем в кабинете.

Лаврова отправили в гвардейский 5-й пехотный корпус. Заместителем командира. Гвардией командовал великий князь Константин.

– Александр Дмитриевич, позвольте быть откровенным? – Шишков даже остановился. – Я – человек морской, не больно много понимаю в управлении войсками на суше. И все-таки! Кто у нас командующий? Мы так резво мчимся, что не знаем, где наш враг! Мы желаем соединиться с армией Багратиона, но движемся не на юг, где эта встреча была бы неминуемой, – в прямо противоположную сторону. Мы что, собираемся привести Наполеона в Петербург?

– Я вот о чем думаю, Александр Семенович! Успехом Кульнева мы теперь, как щитом, прикроем нашу растерянность, наше бегство.

– Благодарю вас за неумолчание сказанного Наполеоном о государе. – Шишков склонил голову. – Наполеон – злодей, враг, но ведь прав: место нашего государя – быть во главе царства, и отнюдь не армии.

Маленький ростом Балашов снизу глянул в глаза Шишкову. Александр Семенович даже почувствовал покалыванье в затылке от такого взгляда.

– Ежели Бонапарт вдруг явится перед нашей армией, возглавляемой царем, ежели сражение склонится к пользе завоевателя, то – заключение мира, позорного для России, станет неизбежностью.

– Александр Дмитриевич! Я именно об этом! Господи! Злодей разгрохает Барклая, это будет громадное несчастье, но для Барклая, для солдат его армии! У России найдутся другие генералы, другие солдаты… Надобно…

– Надобно, – согласился Балашов.

И Александр Семенович с тоскою в сердце подумал об охлаждении к нему Аракчеева. Утерял предложенную близость, а уж по какой причине? Должно быть, Алексей Андреевич подосадовал на себя за душевную расслабленность в грозный час…

– Без графа Алексея Андреевича к сему делу и подступиться невозможно, – вслух сказал адмирал.

– Бог даст, и будет! – Суровый Балашов верил в высшую правду.

В это самое время Александр решил для себя и для армии еще один кадровый вопрос.

Флигель-адъютант вместе с донесением Витгенштейна привез письмо, предостерегающее, но прямодушное.

«При корпусе графа Витгенштейна, – сообщал Уваров, – видел я графа Остермана, который с тем приехал, чтобы ожидать начала, а как оное уже объяснилось переходом неприятеля границы и даже пушками и ружьем под Вилькомиром, то и полагает явиться граф Остерман в Главную квартиру с тем, чтобы быть готову на всякое употребление как заблагорассудите, ежели не иначе, то хотя на ординарцы к Вашему Величеству. Сие похоже на графа Остермана и на настоящего русского».

Расспрошенный о деле под Вилькомиром адъютант Витгенштейна рассказал: во время сражения генерал Остерман, в очках, в мундирном сюртуке, с орденом Святого Георгия на груди, был при артиллеристах, направлял огонь и весьма помог при отражении конных атак, при переходе реки. Был спокоен сам и суеты среди солдат не допустил. Однако ж в командование не вмешивался.

– Филипп Осипович! – сказал государь своему новому начальнику штаба. – У нас ведь 4-й корпус практически без командира. Павел Андреевич Шувалов болен, и, кажется, серьезно. Пошли за Остерманом. Человек строптивый, да командир отменный. Пусть приезжает в Дрисский лагерь. Надеюсь, отступление наше закончено, и весьма успешно. Надобно быстро освоить укрепления, подождать врага и хорошо сделать предстоящее дело.

Веселящиеся немцы

Балашов и Шишков, соединя харчи, собирались пообедать, когда из Главной квартиры приехал флигель-адъютант Кикин.

– Приказано продолжить наше бегство! – объявил он министру и Государственному секретарю. – Приказы у нас уже отдает не командующий, а его начальник штаба. Вот еду к Барклаю сообщить ему, где он должен стать армией и как скоро.

– А где нам надлежит стать? – спросил Шишков.

– Разумеется, в Дрисском лагере. Простите, господа. Я совершенно болен.

Отдал честь, ускакал.

– У нас уже и местничество пошло! – сказал вослед Кикину Балашов: Кикин не терпел Паулуччи и вот не желал исполнять службу.

– Кикин болен притворно, а я, кажется, всерьез заболеваю, – признался Шишков. – Такое смурное чувство.

– Жизнь смурная, вот и чувства наши смурные, – согласился Балашов.

Однако ж приказ есть приказ. Поели наспех, поехали.

Дрисский лагерь был возведен на правом берегу Двины.

К реке Главная квартира прибыла в сумерках, и Александр отложил переправу на утро. Сам он занял крошечный домик, а его окружению пришлось довольствоваться амбарами, ригами, стогами сена.

Бездорожье, а если дороги попадались, так разбитые, утомили даже государя. Но спать ему не дали. Граф Мишо, полковник, состоявший в свите, подал через адъютанта Его Величества Сергея Волконского записку о бедственном положении армии. Граф был сардинец, но служил в русской армии с 1805 года. Прочитавши разбор тактических ляпов, совершённых командованием, Александр тоскующими глазами поглядел на Государственного секретаря. Шишков присутствовал при чтении.

– Александр Семенович! – У государя даже обида звенела в голосе. – Вы бы трое сходились иногда и что-нибудь между собой рассуждали.

Не надо было объяснять, кто сии трое и, тем более, о предмете рассуждений. Среди толпы генералов и полковников – Шишков это чувствовал остро и больно – государь был одинок. Понятна была и подспудная мысль Александра: Аракчеев, Балашов, Шишков – трое русских, понимающих войну по-русски, могли бы – пусть только именами своими – снять неприязнь к генералам из немцев, особливо к Барклаю де Толли.

Ночевать Александру Семеновичу пришлось в амбаре, на соломе, в соседстве с Фулем и Ожаровским. Голова покруживалась. Адмирал чувствовал, что болезнь одолевает, но сон не шел. Не давали покоя проклятые немцы. То французистый Ожаровский нашептывал нечто Фулю, и творец Дрисского лагеря давился икающим хохотом, то Фуль полаивал по-немецки – и сам же икал, опережая заливистое веселие поляка.

«Какая низость! Какое к нам презрение! Какое безразличье к судьбе России!» – Александр Семенович слушал хохотки сначала обидчиво, недоумевая, а потом уж и ненавидел, через Фуля и Ожаровского, иноземщину, сидящую на шее Россия. Уснул, а проснулся: кулаки сжаты.

Майор-профессор

Утром плавучим мостом Главная Квартира перебралась на другой берег реки, где громоздились укрепления, готовые и недостроенные.

Государственного секретаря поместили в господском доме в двух верстах от резиденции Александра. Добравшись до постели, Шишков слег, с ужасом думая о предстоящей скорой битве, в которой столь резво бегущая армия будет сломлена и снова примется убегать.

Тело немощно, в голове шумы, но куда денешься от самого себя! А что такое – сам – для русского человека? Россией себя разве царь один почитает, но ежели все-таки почитает, то – возносится, даже при высшем своем титуле – противу совести, противу истины, гордыни ради. Россия – Богова. А царь ли с царицею, крестьянин ли с крестьянскою, ученый муж семи пядей во лбу или младенец – все сыновья, все дочери, и едино – ответчики за Матушку свою.

Вот и ворочал мозгами Александр Семенович, не давая голове покоя и всякою жилкой страдая за творящееся за стеною покуда еще надежного, хотя и чужого дома.

Не шли из головы Фулъ с Ожаровским – весельчаки! Как не похохотать: Россия над бездной.

Мысли кидались к государю, к Барклаю, искали среди генералов Пожарского с Мининым, и сходилось к одному – безначалие губительно. Александр предводителем войск считает Барклая. На все свершающееся смотрит, как свидетель. Но роль-то свою Его Величество то и дело забывает. Назначил Паулуччи, отставив Лаврова, дня два тому назад спрашивал совета, кого поставить в генерал-квартирмейстеры. Мухин, стало быть, потерял доверие. О полковнике Толе спрашивал. Балашов не сдержался:

– Маркиз Паулуччи, может быть, и на своем месте, но дежурный генерал армии Кикин в таких отношениях с ним, что совершенно отстранился от дел. А Ставраков, его заместитель, – презираем всеми прочими генералами, кроме одного Барклая. Что же до полконика Толя? Дарования оному от Бога превосходных степеней. Его ум быстрый, решительный, но вот беда – раб собственного мнения. Никаких здравых соображений Толь не примет, даже понимая, что его решение хуже некуда. Справедливости ради и того нельзя не сказать: трудолюбив, изобретателен, расторопен.

– Всё-то вы мне задачи задаёте! – вспылил на сию тираду Александр.

Никого не тронул пока. А ведь поправлять худые дела, меняя командиров – ничего не достигнешь, кроме конечного развала войск.

Выпроваживать надобно императора! Как можно скорее! Выпроваживать! В Москву, в Петербург… Балашов сие понимает.

Спас Александра Семеновича от беспросветных дум нежданный посетитель.

Пришлось подняться, облачиться в мундир, вот только нездоровья нельзя было скрыть.

Визитом почтил начальник походной типографии майор Андрей Кайсаров, профессор русской словесности Дерптского Университета, доктор, защитивший диссертацию в Геттингене.

– Я читал вашу книгу «Мифология славянская и российская»! – встретил ученого-майора адмирал, Государственный секретарь, пиит, член Российской академии. – Ваша книга, Кайсаров, тот же Дантов Виргилий, ибо защита богатств русского и славянского языков, стремление представить во всем великолепии народную фантазию и народные древнейшие верования – обществу, почитающему за просвещение греческую и римскую мифологию – есть адов труд. Но, будьте уверены – труд благодарный и даже бессмертный, покуда ходит под Богом наш русский народ по своей русской земле. Напомните ваше отчество.

– Андрей Сергеевич! – поклонился Кайсаров. – Если моя книга сколько-нибудь полезна, то что говорить о ваших сочинениях. «Те, которых слабый слух, приучась к иностранным языкам, не смеет возвышаться до согласного громозвучания старославянского языка…» Как сказано! Я и далее помню: «Мне кажется, буквы ч, ш, щ возвели славянскую азбуку и язык до такой силы и звучности, до которых все новейшие языки, не имеющие сих букв, тщетно покушаются вознестись». Само ваше слово, Александр Семенович, – громокипящее, но я потревожил вас ради служебных дел.

– Мне доложили: вы директор типографии…

– Директор и редактор. Вместе с профессором Рамбахом мы прибыли из Риги с двумя типографскими станами. Рамбах – редактор немецких «Вестей», я – русских. С нами четверо наборщиков, четверо печатников. Разрешите представить вам листовку, адресованную итальянским солдатам. Мне важно ваше мнение, ваши замечания. – И виновато улыбнулся. – Александр Семенович, я вижу, что пришел не в лучший день и час…

– Прочитайте! Прочитайте!.. Слава богу, не битва подняла меня… Отлежусь, ежели враг позволит… Листовка, говорите, к итальянским солдатам? Направление весьма перспективное: у Наполеона нет единой армии, а посему беды его впереди, и беды неминуемые.

– Текст написан мною. По-русски. У нас два переводчика, один знает немецкий, другой – итальянский и польский. Я прочитаю быстро.

– О нет! Читайте так, чтоб можно было объять фразу и подумать.

Кайсаров выглядел весьма юным господином. Бровки, как нарисованные. Очень маленький рот и большие глаза. Кроткие, печальные – уж никак не майорские.

– «Итальянские солдаты! – Кайсаров начал странную, замедленную декламацию. – Вас заставляют сражаться с нами. Вас заставляют думать, что русские не отдают должной справедливости вашему мужеству».

– Хорошо!

– «Нет, товарищи! Они ценят его, и вы в час битвы убедитесь в этом».

– Очень хорошо! Уважительно и в то же время совершенно просто. При великолепной величавости обещано сражение жестокое, достойное истории.

– «Вспомните, что вы находитесь за четыреста миль от своих подкреплений. Не обманывайте себя относительно первых движений. Вы слишком хорошо знаете русских, чтобы предположить, что они бегут от вас!»

– Остановитесь, Кайсаров! Тут надо подумать. – Шишков разволновался, разрумянился. – Вы сумели предостеречь итальянских солдат и внушить мне, Государственному секретарю, что не всё так безнадёжно при сей полной безнадёжности. Вот что замечательно. Продолжайте! Продолжайте! Я буду молчать.

– «Они, – я говорю это о русских, Александр Семенович, – они примут сражение, и ваше отступление будет затруднительно. Как добрые товарищи советуем вам возвратиться к себе. Не верьте уверениям тех, которые говорят вам, что вы сражаетесь во имя мира. Нет, вы сражаетесь во имя ненасытного честолюбия государя, не желающего мира».

– Это правильно, что вы не называете имя сего государя. Простите, не сдержался.

– «Иначе он давно заключил бы его. Он играет кровью своих храбрых солдат. Возвращайтесь к себе или, если предпочитаете это, найдите на время убежище в ваших южных провинциях».

– Вы закончили? – Адмирал сидел склоня голову, словно ожидал-таки продолжения. – Солдаты, разумеется, не имеют выбора: бежать из России через Европу в Сицилию – далековато. И все равно ход вашей мысли точный. Когда завоевателям станет тошно, всеми чувствами своими они пожелают быть у себя, подальше от русских. У вас пойдет дело.

Прощаясь, смотрел на молодое лицо замечательного профессора до того огорченно, что носом хлюпнул.

– Нам с вами бы о мифологии, о славянстве… Господи! Пошли перетерпеть войну, Наполеона, безумство человеческое.

– Благодарю вас! Благодарю за добрые слово ваше! – Профессор в эполетах поклонился не по-военному, прижимая руки к груди.

– Без доброго слова, Андрей Сергеевич, без доброго слова нынче русскому человеку невозможно, как солдату без ружья. – Шишков отвел со лба седой вихор, отирая пот, и вдруг, сощурил глаза: – Господин Жуковский ваш друг?

– Самый близкий. Жуковский, Мерзляков, Воейков, Андрей и Александр Тургеневы… Это – моя поэтическая юность.

Шишков кивнул. Седой, огромный, он стал похож на льва.

– Кайсаров, вы познали мифологию, своего народа!.. – И улыбнулся: – Я не в обиде – за насмешки, за бунт молодости… Но попомните мое слово: путь, предлагаемый отечественной литературе Карамзиным, Жуковским, князем Шаликовым – одежка с чужого плеча… Разве не урок всем падким на французское, причем без разбора, без малейшего самоуважения – нынешняя кровавая эпопея? А крови будет пролито много, русской крови прежде всего. Ну, с богом! С богом! Не отвечайте, это не к чему. Однако ж запомните.

Кайсаров летел на крыльях от дремучего, но ведь замечательного старца. Сдал экзамен!

Дрисский лагерь

В эти утренние часы июня 26-го дня, никем не означенный, шел еще один экзамен. Нужно было найти ответ на единственный вопрос: быть ли живу России.

Дрисский лагерь, где поместились пока что кирасирская дивизия лейб-гвардии, Гаупт-Квартира командующего 1-й Западной армии и ставка царя, объезжали шестеро всадников: император Александр, начальник штаба маркиз Паулуччи, принц Петр Ольденбургский, генерал-адъютант граф Ожаровский и два адъютанта: Его Величества – Волконский, его высочества – Воронин.

Люнеты, редуты, окопы окружали лагерь причудливо и, пожалуй что, чрезмерно причудливо – связи не проглядывалось. Но Александр сиял: враг погрязнет, взламывая этакую оборону, погубит дивизии, целые корпуса! Тут ведь столько ловушек!

Государь поглядывал на Паулуччи, и тот, зная о глухоте императора, прокричал, не сдерживая голоса и не выбирая слов:

– Ваше Величество! Вы сами теперь видите бестолковость всех этих редутов, ям, валов, воздвигнутых полковником Вольцогеном на погибель армии. Смею сказать, Вашему Величеству, Вольцоген или пошлый дурак, или откровенный изменник. В том и в другом случае вы не должны доверять сему горе-инженеру.

Александр сглотнул, горло у него дернулось, а принц Петр, выждав удобной минуты, поскакал к Барклаю де Толли сообщить о ненавистном для командующего хулителе Фуля и Вольцогена.

Барклай выслушал принца и тотчас написал государю краткое письмо. Сам он стоял в двух верстах от Главной квартиры.

Письмо было отнюдь не в защиту строителей Дрисской твердыни.

«Я не понимаю, что мы будем делать с целой нашей армией в Дрисском укрепленном лагере, – написал царю командующий и военный министр. – После столь торопливого отступления мы потеряли неприятеля совершенно из виду и, будучи заключены в этом лагере, будем принуждены ожидать его со всех сторон».

Александр прочитал письмо Барклая в хорошем расположении духа. Пришли подкрепления: двадцать эскадронов кавалерии и девятнадцать батальонов пехоты.

Неприятное письмо положил к бумагам важным, но оставляемым без ответа.

Выходка Паулуччи была оскорбительна и для генерала Фуля, и для полковника Вольцогена, но нетерпящие друг друга маркиз и Барклай – заодно.

Странным образом повел себя и генерал-квартирмейстер Мухин. Прочитавши записку Мишо, объявил государю:

– Я не понимаю, кто у нас командует армиями. По всей видимости, Фуль и Вольцоген, коли мы взялись ожидать своей погибели в сей западне. Граф Мишо прав: ради скорейшего соединения с армией Багратиона надобно левым берегом Десны отойти к Полоцку. Ваше Величество, я готов тотчас с моими колонновожатыми вести войска от неминуемого позора, но мне никто не приказывает.

Александр на горячность Мухина ответил вежливым молчанием: гнев генерала был обращен не столько на устроителей дрисских укреплений, сколько против командования. А привел сюда армию не Барклай, не смененный с поста начальника штаба Лавров и не Паулуччи…

Александр отправился осматривать прибывшие эскадроны и батальоны, но попросил своего генерал-адъютанта Комаровского объехать укрепления с полковником Толем, по возможности полно выспросив о сильных и слабых сторонах Дрисских укреплений.

Толь взял с собой квартирьеров, юных прапорщиков Муравьева 2-го и Муравьева 5-го.

Укрепления над Двиной, а здесь она была и широка, и полноводна, занимали площадь протяженностью в четыре километра и до трех в глубину.

– Корпус можно поставить, но восемь корпусов?! – Толь повернулся к Николаю Муравьеву. – Какие здесь населенные пункты?

– Слева, где лес, – село Бредзново, справа – слобода Путри.

– Ты – в Брездново, – приказал Толь Николаю и Михаилу: – Ты – к Путри. Обследуйте береговые спуски.

Пока братья исполняли приказ, Толь медленно-медленно ехал поперек лагеря.

– Видите, это – овраг, – указывал он Комаровскому на овраг. – Это – будущий овраг, но ложбина сплошь заросла шиповником, не продерешься. И это овраг! Как можно тут взаимодействовать дивизиям, полкам, батальонам?

Выехали к реке.

– Посмотрите, генерал.

– Высоко! Я полагаю: удобно для отражения атак.

– Но посмотрите, какая замечательная, какая широкая отмель под сим утесом. Не только Наполеон, но любой из его маршалов пошлет на отмель дивизию, а то и целый корпус, дабы отсечь нам ретираду из сего добровольного капкана. Мостов собирались поставить целых семь. Они все начаты, и ни единый из них не завершен. Теперь мы имеем три моста, понтонных. Разрушить такие мосты можно и артиллерией, а можно их просто взять у нас, отбить, прикрываясь от дрисских батарей утесом.

Прискакал Муравьев 5-й. Прапорщик-мальчик.

– Господин генерал! Господин полковник! Сходы против слободы Путри весьма крутые.

– Своз к мосту для орудий имеется?

– Никак нет! На руках придется спускать.

– Подождем другого моего квартирьера, – сказал Толь Комаровскому.

Стояли, смотрели, как скачет, ныряя в овраги, лошадь Муравьева 2-го.

– Что у Брезднова? – спросил Толь прапорщика.

– Спуски до двадцати метров, но плохо другое.

– Что же? – Толь поглядел на генерал-адъютанта: доложите-де мнение прапорщика Его Величеству.

– Лес вплотную подходит к лагерю. Лес очень густой.

– Вот отменно. А скажите нам, прапорщик, чем нехороша позиция сего лагеря прежде всего…

Николай побледнел от волнения, повел глазами по фронту.

– Да вон.

– Что под сим надобно понимать? – улыбнулся Толь вполне одобрительно.

– Вон высота. Вон другая.

– Мы будем перед неприятелем, как раскрытая ладонь! – решительно сказал Муравьев 5-й.

– Пушки поставят – и картечью, – добавил Николай. – Тут ведь по прямой – близко.

– Наше счастье, что Наполеон не знает, где мы его ждем. – Толь отдал честь генералу.

– Объяснения ваши, господа квартирьеры, убедительнейшие! – Комаровский смотрел на прапорщиков благодарно и ласково.

Вернулись в Главную квартиру, а возле крыльца счастливый Муравьев 1-й: привел в Дрисский лагерь опостылевший ему вагенбург и, слава богу, получил новое назначение.

– Адъютант его высочества Константина Павловича! – объявил он братьям.

– Значит, будем рядом! – возликовал Миша.

Письмо отчаяния

Шишкову совсем было худо. Ночные петухи кричали, а в голове ворочилось тяжелое, беспросветное, и такое, что и мыслями не назовешь.

Вконец измучившись, Александр Семенович встал, зажег свечи, сел писать.

И вспомнил оброненное Балашовым: государь кому-то сказал, что почтет предателем всякого, кто вознамерится разъединить государя и его армию.

Перекрестился на икону Спаса.

– Господи! Ты ведаешь: усердие мое к государеву делу чистое и необходимое.

Писал быстро. Слова вызрели в сердце, как вызревают зерна в колосе.

«Государь и отечество есть глава и тело. Едино без другого не может быть ни здраво, ни цело, ни благополучно. А по сему сколько во всякое время, а наипаче военное нужен отечеству царь, столько же царю нужно отечество».

Сердце торопило приступить к главному, но зануда-ум требовал обоснований. Александр Семенович обливался потом от нетерпения и все-таки смирялся, писал пространно. Однако ж и пространное было горячо, горячее, чем принято в делах государственных.

«При всей уверенности и надежде на храбрость войск наших, на воспрепятствование неприятелю простирать далее стремление свое, нужно и должно подумать о том, что может и противное тому последовать. Счастье у судьбы в руках. Нынешние обстоятельства таковы, что неприятель стремится быстро внутрь царства и мнит потрясением оного как бы отделить войски наши от связи со внутренностью империи. Самое опаснейшее для нас намерение!»

Наконец, и ключевой вопрос явился на бумаге. «Всего важнее зрелое исследование, – написал Александр Семенович и поглядел на огонь свечи – не сожгут ли, как протопопа Аввакума, за сию правду, – где наиболее нужно присутствие государя, при войсках ли, или внутри России?»

Далее необходимо было рассмотреть ситуации.

«1-е, – начертал Александр Семенович на новом чистом листе. – Государь император, находясь при войсках, не предводительствует ими, но предоставляет начальство над оными военному министру, который хотя и называется главнокомандующим, но в присутствии Его Величества не берет на себя в полной силе быть таковым с полною ответственностью».

Все равно, что в ледяную воду кинулся. Теперь нужно выгрести к берегу.

«2-е. Присутствие императора при войсках хотя и служит к некоторому ободрению оных, но оне защищают веру, свободу, честь, государя, отечество, семейства и домы свои: довольно для них причин к ободрению; при том же имя его всегда с ними».

– Вот и поезжай с богом! – сердито крикнул адмирал. И снова рука побежала по бумаге, будто гончая за зайцем.

«3-е. Примеры государей, предводительствовавших войсками своими, не могут служить образцами для царствующего ныне государя императора: ибо не те были побудительные причины. Петр Великий, Фридрих Второй и нынешний наш неприятель Наполеон должны были делать то: первый – потому что заводил регулярные войска; второй – потому что всё королевство его было, так сказать, обращено в воинские силы; третий – потому что не рождением, но случаем и счастием взошел на престол. Все сии причины не существуют для Александра Первого».

В четвертом пункте адмирал принялся рассуждать о храбрости. Многими словесами прикрыл важную и очень нужную для такого послания мысль. Поставив храбрость в похвалу простому воину, назвав предосудительной для полководца, написал: «Храбрость в царе тем предосудительнее может быть, чем целое царство больше войск; ибо ежели он будет убит или взят в плен, то государство, сделавшись в смутное время без главы, дорого заплатит за привязанность его к личной славе».

Перечитал, переписал набело, лег спать и выспался.

Утром к Шишкову явился полковник Чернышёв, знаменитый разведчик, приведший в ярость самого Наполеона.

– Государь приказал спросить у вас, не найдете ли чего поправить, – и положил перед Государственным секретарем уже напечатанный рескрипт.

Александр Семенович так и ахнул, хотя и без звука. Писано было черным по белому, но сам он теперь красный: лицо горит, шея в огне.

Царь извещал армию о скором сражении, ободрял, и более всего тем, что он, монарх, будет с солдатами и не отлучится от них, как бы ни повернулось дело.

Шишков яростно вымарал абзац. Глянул на изумленного Чернышёва:

– Донесите государю, господин полковник, что сие зависеть будет от обстоятельств и что Его Величество не может сего обещать, не подвергаясь опасности не сдержать слово, данное солдатам и всей армии.

Болезнь еще не оставила адмирала, но на хворобу Бог времени не дал.

Оделся, поехал к Балашову. Министр полиции занимал богатейший дом бежавшего к Наполеону поляка.

– Александр Дмитриевич – прочитай и скажи, что думаешь. Скажи правду. Пусть она будет для меня самой горькой.

Шишков положил перед министром свое письмо, сел возле окна, смотрел на пруд. Правильный овал, зеленая подстриженная трава. Красиво и неестественно. По-европейски.

Балашов письмо читал долго. Александру Семеновичу стало не по себе, но тут он услышал:

– Мы обо всем этом говорили, сомнение в одном: будет ли прок от письма?

– Александр Дмитриевич! – резво вскочил на подгибающиеся от слабости ноги Государственный секретарь. – Богом тебя прошу! Съезди к Аракчееву, выведай его мнение о сем предмете. Он ведь без наименования, но военный министр.

– А военный министр с именованием – всего лишь зритель происходящего. Тотчас и поеду.

– Бог наградит вас! – У Шишкова слезы дрожали в голосе. – Александр Дмитриевич, коли уж вы там будете, привезите печатный листок приказа войскам. Мне его поутру представил флигель-адъютант Чернышёв.

– Мой слуга напоит вас чаем. Ожидайте меня здесь.

Балашов уехал. Пришлось пить чай. Чай лечит болезнь ожидания. Александр Дмитриевич обернулся необыкновенно скоро. К четвертой чашке поспел.

– Докладываю! – У порога вытянулся не хуже служаки унтера. – Граф мнения вашего, господин Государственный секретарь, не отвергает.

– Господи! – перекрестился Шишков, тоже стоя и тоже чуть ли не навытяжку.

– Однако ж… – Балашов подошел к столу, сел, Александр Семенович тоже сел. – Однако ж граф не знает, каким средством достигнуть предлагаемого.

– Приказ по войскам привезли? – быстро спросил Шишков.

Взял листок, глянул в него и блаженно откинулся на спинку стула: вычеркнутых слов в приказе не было.

– Я кое-что все-таки значу! – придвинулся через стол к Балашову. – Письмо надобно подписать тремя подписями. Обоснованием тому: просьба государя собираться нам троим и обсуждать важнейшие дела.

Чашки были отодвинуты. Александр Семенович принялся за очередной вариант послания.

«Его императорскому величеству угодно было изъявить волю свою, чтоб мы трое (нижеподписавшиеся) имели между собою сношение и рассуждали обо всем, что может быть к пользе государя и отечества.

Во исполнение сего высочайшего нам поручения, входя обстоятельно во все подробности настоящего временя и состояния дел, мы по долгу присяги и по чувствам горячего усердия и любви к государю и отечеству, рассуждаем следующее…» Далее следовал прежний текст.

Закончив переписывать письмо, Шишков на последней странице сделал большой отступ, для подписей Аракчеева и Балашова, и подмахнул весьма опасную сию бумагу.

– Александр Дмитриевич, дело не терпит отсрочек и промедлений. Отвезите письмо Аракчееву. Подпишет – оставьте, не подпишет – привезите: я его отправлю с припискою: «В собственные Его Величества руки».

– Еду, – только и сказал министр-курьер.

Шишков снова принялся пить чай, хотя давно уж пришла пора обеду. Балашова не было час, другой… Воротился и, увидевши адмирала, даже руками всплеснул:

– Александр Семенович! Я из ставки послал на вашу квартиру человека уведомить вас в положительном решении нашего дела. Граф письмо подписал, взялся отдать оное в собственные руки, но не тотчас, а когда будет пристойно и с благополучными видами.

– Пойду доболею. – Шишков улыбался, рубашка на нем была мокрая от пота: то ли чаю много выпил, то ли болезнь выходила порами.

Падение дрисского лагеря

В Гаупт-квартиру прибыл генерал-лейтенант Остерман-Толстой. После сообщения об участии столь славного волонтера в сражении под Вилькомиром император Александр разрешил строптивцу вернуться в действительную службу. А на другой уже день, выслушав мнение Аракчеева, издал указ: граф Александр Иванович Остерман назначался командиром 4-го пехотного корпуса.

Новоиспеченный начальник сразу после представления государю попал в комиссию, решавшую судьбу Дрисского лагеря.

Укрепления в который раз объезжали: сам Александр, его учитель генерал-майор фон Фуль, генералы Паулуччи, Армфельд, Беннигсен. В свите были Толь, Мишо, Нессельроде, Анстед, Багговут. Из русских – Аракчеев, граф Остерман, Тучков 1-й, Дохтуров, Ермолов.

На голову Фуля сыпался град насмешек, вспыхивал гнев. Кто-то резонно говорил: для такого лагеря войск надобно вдвое, втрое больше; слышались столь же резонные возражения – здесь корпусу тесно.

– Сия городьба, стоившая многих тысяч серебром, есть полное забвение оборонительного искусства! Сия городьба – не что иное, как насмешка над военной наукой! – Маркиз Паулуччи был красноречив. Его изречения так ему нравились, что он пустился давать оценку всему происшедшему. – Прискорбно, господа! Стотысячная наша армия позволила французам переправиться через Неман, не удостоив не только столкновениями хотя бы арьергардного порядка, но ни единым выстрелом! Войска Багратиона, назначенные громить тылы неприятеля, действуют на удивление робко. Багратион мог бы уничтожить передовые отряды маршала Даву под Минском, и соединение двух наших армий было бы состоявшимся фактом. Но Багратион пошел из Несвижа к Бобруйску, бросился прочь от нас и увлек за собою два корпуса, Понятовского и вестфальцев. Где они теперь, надежды на соединение? Так нельзя воевать, господа! В современной войне предосудительно быть неграмотным. А коли мы неграмотны, придется отступать и отступать. Не знаю, как вам, а мне, господа, стыдновато за мой мундир генерала.

– Мой мундир! Для вас и Россия – мундир. Вы его надели, вы его снимите. Для меня Россия – моя кожа.

Все повернулись на голос – Остерман-Толстой.

Разговоры тотчас иссякли. До Гаупт-квартиры ехали молча. Перед началом совета Александр увлек за собою Вольцогена:

– Вы предложите отход, и немедленный! Причина – огромное численное превосходство противника.

Обсуждение Дрисского лагеря, однако, состоялось. Было сказано о недостаточной связи между укреплениями, об удобных для неприятеля подходах к люнетам и редутам, о слабости профилей укреплений, о чрезмерной тесноте трех мостовых бастионов.

Заодно досталось немцу Гекелю, строившему крепость в Динабурге. За два года работ сей военный зодчий положил в гробы пять тысяч мужиков, израсходовал огромные суммы, а построенного – каменный пороховой погреб, каменная караульня да один мост. Что же до крепостной линии, она даже не обозначена.

Стали говорить о крепостях в Риге, в Киеве, в Бобруйске. И всё более о воровстве… Тут и поднялся строитель Дрисских укреплений, правая рука Фуля, полковник Вольцоген:

– Господа генералы! Господа обер-офицеры! Ввиду нависающей опасности над 1-й армией – численное превосходство вторгшихся войск подавляюще велико – предлагаю покинуть Дрисский лагерь, и немедленно.

Тотчас встал вопрос: куда отходить. Государь молчал. И наконец-то Барклай де Толли вспомнил, что командующий здесь – он.

Назвал Витебск. Витебск – самое удобное место для соединения армий.

Решивши снова бежать, послали командира арьергарда барона Корфа сделать рекогносцировку и, главное, найти неприятеля.

Увы! Поиск французской армии результатов не дал.

Юные квартирмейстеры ужасно веселились. Выходило: армия так удачно спряталась от Наполеона, что всю войну, до ее окончания, может просидеть в Дрисском лагере, никем не потревоженная.

– Господи! Вот она у нас Россия какая! – У Миши Муравьева от чувств слезы на глазах посверкивали. – Два армии потерялись, хотя в прятки не играли! Полумиллионная и стотысячная!

От Дрисского лагеря прямая дорога вела к Полоцку. Отправились обозы, артиллерия.

Государь оставался на месте. Надо было здесь, в этом охаянном лагере, покончить со всеми немецкими просчетами, со всею русской бестолочью. И посему 1-го июля были сделаны назначения, перемещения.

Александр отправил маршала Паулуччи – комендантом Риги, а начальником штаба назначил генерал-майора Ермолова. Аракчеев предлагал Титова 1-го, но согласился: лишить корпус умного, блистательного командира – не ко времени.

Ермолов пришел в ужас от своего возвышения. Он командовал гвардейской дивизией и почитал сию должность свою за счастье. Кинулся к Аракчееву, просил заступиться. Аракчеев отправил генерала к государю.

Жарко говорил Алексей Петрович Его Величеству о многотрудности новой для себя должности, о неподготовленности к ней, о том, что начальником штаба должен быть человек проницательный и уж, по крайней мере, более известный армии.

– Известность наживается быстро, – сказал Александр, не отступая от своего решения.

– Ваше Величество! – взмолился напоследок Ермолов. – Коли, испытав меня, обнаружат несчастную непригодность мою к должности, прошу вернуть на прежнее место – командира дивизии, ибо ничего более лестного для себя желать не могу.

Государь быт милостив:

– Вы будете числиться в откомандировании.

Отставили от должности Мухина, генерал-квартирьером был назначен Толь.

Имел беседу Александр и со своим генерал-адъютантом Комаровским. Пока не отпускал от себя, но попросил подумать о наиболее безболезненном рекрутировании мужиков и лошадей для армии. В юго-западные губернии Комаровский отправится для сей миссии уже из Петербурга.

2 июля Главная Квартира поднялась с места. Государь умчался в Полоцк не хуже курьера – армия сей путь совершила в три дня.

Александра Семеновича Шишкова дороги не растрясли – от своего дела не отступал. Уже в Полоцке взял в оборот Балашова: выведай, отдал ли Аракчеев письмо Его Величеству. Ответ не утешил: удобного случая не было. Но государев наперсник впервой дал твердое обещание: письмо ляжет на стол императора завтра.

Маленькие беды прапорщика

Русская армия отступала.

Перед Полоцком корпус лейб-гвардии, ведомый великим князем Константином, остановился в придорожной деревеньке. В домах поместились великий князь, генералы, обер-офицеры.

Прапорщики Муравьевы ночевали возле костра. За три надели походной жизни, когда все ночи спали под открытым небом, даже в дождь, стало быть, не снимая одежды, в сапогах – оборвались. Разумеется, обходились без бани, постоянно впроголодь. Не прибавила такая жизнь квартирьерам ни здоровья, ни воинственности. Спать тоже ведь не давали. Нужно было скакать среди ночи с приказом, не зная дороги, не видя огней.

В тот вечер, перед Полоцком, братьям повезло. Слуга Муравьева 1-го лентяй Владимир добыл мослы и ребра то ли козы, то ли барана.

Сварили бульон, заправили солдатскими сухарями… Хлебали хуже оголодавших мужиков, соскребали зубами остатки мяса с костей, грызли луковицы – горько, а все ж еда. Заодно лекарство. Миша кашлял, у Николая, у 2-го, завелась цинга, но не на деснах, слава богу, – на ногах. И это было не слава богу. Ноги зудели, расчесанные во сне, покрылись язвами. Язвы мокли, нарывали. Один Александр держался молодцом.

Пир прапорщиков увидел проходивший мимо великий князь.

– Тептеря! Истинные тептеря! – хохотал он, глядя на оборванцев.

Лето, а в шинелях, – впрочем, то и дело дождь накрапывает, – сапоги потертые, на сгибах дыры. Физиономии чумазы от дыма, от головешек.

– Я узнал, что такое тептеря! – сказал братьям Миша. – Это какое-то племя, из беглых финнов и чувашей.

– Темнеет, ребята. Все угомонились, – сказал Александр.

Стянули мундиры, рубахи, стряхивали в огонь вшей.

– Обильно! – морщился Николай.

– Из грязи, что ли, рождается вся сия пропасть? – Миша, брезгливо отстраняясь, держал ворот мундира над огнем. – Потрескивают!

– Сожжешь! – Александр сердито выдернул у него мундир.

От великого князя вышел адъютант. Приказал старшим братьям:

– Езжайте немедля в Полоцк, в Гаупт-Квартиру. Доложите государю, его высочество будет к нему завтра в девять часов поутру.

Братья уехали. Миша остался один у костра. Вкатил в огонь березовый пень, он заменял им стол. И вовремя. Потянуло сырым сквозняком с реки, резко похолодало, а из неказистого серого облака посыпался, как горох, крупный дождь.

Миша поглядел на шалаш своего командира Куруты. Для Куруты солдаты соорудили скорое, но здоровое жилище. Курута, должно быть, ужинал с великим князем, шалаш пустовал, но укрыться от непогоды в чужом жилище, хоть это всего шалаш, – казалось неприличным.

Муравьев 5-й побродил по двору, собрал палки, щепки, нашел пару досок – костер подношению обрадовался, но дождь не унимался, головешки стали шипеть, дымить и гаснуть. Шинель отяжелела, и Мишу вдруг прошибло жестоким ознобом.

Трясущийся, перепуганный, он забрался в шалаш, лег с краю. Сжался, скрючился и заснул.

Его разбудил чуть ли не пинок.

– Кто здесь?! Почему?!

Прапорщик вскочил, ничего не понимая.

– Муравьев?! Да ты забылся, дружок! Как посмел занять жилище своего командира? Ты забылся!

Прапорщик молчал. Очутившись на дожде, на ветру, снова дрожал. Курута вошел в свой шалаш и успокоился:

– Вы дурно сделали, Муравьев, занявши мое место, а я сделал еще более худшее, ибо прогнал вас вон.

Стянул сапоги, лег и заснул, не пригласив прапорщика укрыться от непогоды.

Миша остался мокнуть. Обошел дом, где стоял великий князь, лег на землю, спиной к бревну.

Не размок за ночь.

Историческое деяние адмирала Шишкова

Император Александр сидел за письмом Председателю Комитета министров фельдмаршалу Салтыкову: «Решиться на генеральное сражение столь же щекотливо, как и от оного отказаться. – Приходилось признать свою нерешительность. – В том и другом случае можно легко открыть дорогу на Петербург, но, потеряв сражение, трудно будет исправиться для продолжения кампании…»

Письмо было не кончено, когда приехал брат Константин.

Спросил с порога:

– До каких пределов намечено наше отступление? Кто у тебя в советчиках?

Видя раздражение его высочества, Александр огородил себя от резкостей самою ласковой, самой понимающей – улыбкой.

– Советуют наперебой, а хранит Господь.

– Уж так хранит, что все цивилизованные губернии утрачены без боя. Ежели Наполеон будет желанен не только полякам и литовцам, но и твоим мужикам, мы потеряем Россию и собственные головы.

– Что так расстроило тебя?! – В лице государя не убыло ни ласковости, ни желания понять. – Мы же ничего не проиграли. Отступаем, но побед за Наполеоном пока что нет.

– Пока их нет, надобно заключить мир, и без промедления, не доводя дела до битвы, до краха – армии, государства, династии.

– Тебе матушка написала? – спросил Александр.

– Наша мать – воплощение государственной мудрости. Не видя, как мы воюем, она спрашивает, где надежнее укрыться, в Архангельске, в Вологде, или же сразу ехать за Урал.

Александр поблек, осунулся, сгорбился. Поднявши глаза на брата, собрал на чистом лбу своем нежданные морщины.

– Я – человек мягкий. До поры. Но это мною сказано: буду отступать до камчатских вулканов, а мира Наполеону – не дам!

Константин Павлович хлестнул перчатками по сияющему голенищу сапога и вышел вон от царствующего упрямца.

Александр Семенович Шишков ждал обеда, как «Андрея Первозванного». К обеду Балашов обещал привезти известия от Аракчеева. Задержался. Отобедал с графом. Шишков-то есть не мог. До еды ли!

Увы! Балашов не обрадовал.

Аракчеев не посмел подать письма в собственные Его Величества руки, ибо, после утренней беседы с великим князем, государь был грустен и рассеян.

– А завтра государь чрезмерно развеселится! – вспыхнул Шишков.

– Не горячитесь, Александр Семенович! – успокоил адмирала министр полиции. – Граф решил дождаться вечера. Когда государь пойдет спать, Алексей Андреевич положит наше письмо на столик, дабы Его Величество прочитал оное поутру, со свежей головой.

Всякая минута следующего дня была пыткой, ибо длилась шестьдесят секунд. Балашов, щадя старика, поехал к Аракчееву. Вернулся заскучавший. Сказал:

– Бумага положена вчера на столик. Граф был поутру у государя, и Его Величество изволил сказать: «Я читал ваше послание».

– Но отразилась ли что в лице у государя?

– А что у нашего монарха может быть в лице? Благожелание.

Призадумались.

– Александр Дмитриевич! – осенило адмирала. – Найдите причину попроситься к государю с докладом. Что-то ведь должен сказать.

Министра полиции Александр принял, доклад выслушал, но о письме ни слова, будто его не было.

– Пусть я болен, но дело-то безотлагательное! – Александр Семенович, взявши самые важные бумаги, отправился в Главную квартиру.

Доложили о Государственном секретаре. Александр тотчас позвал, доклад выслушал. А на лице – покой, величавость, государственная печаль.

Отпуская, спросил:

– Александр Семенович! Как чувствуешь себя?

– Гораздо лучше, Ваше Величество. С постели поднялся.

– В пище имей воздержание. Самое верное из лекарств! Я свои немочи – голодом лечу.

В голосе доброе участие, стало быть, не гневается, но молчит. Молчит о письме.

Выходит – не согласен с троицей ближнего круга. Впрочем, другого столь скрытного человека в словах, в проявлении чувств – Шишков за свою жизнь не знал.

Бесконечный день наконец-то закончился. Ночь показалась короткой, как мигунья-зарница. Наступило 6 июля.

Поднявшись ни свет ни заря, Александр Семенович помолился преподобному Сисою Великому. Сей отшельник, подвязавшийся в Египетской пустыни, думал не о подвигах, но о смирении, о покаянии. На смертном одре, увидевши Ангелов, явившихся принять душу, просил Их дать ему краткое время опять-таки для покаяния. Ученики были в изумлении: «Авва, тебе ли думать о покаянии, когда вся жизнь твоя – смирение смиреннейшего?» Отвечал им преподобный Сисой: «Братия! Поистине не ведаю, сотворил ли я хотя бы начало покаяния». И увидел Господа Бога.

Молитва настроила Шишкова на терпеливое принятие всего, что должно быть.

Приехал к государю, а тот уже на коне: к Барклаю де Толли отправился.

«Неужто о сражении будут говорить!» – похолодел адмирал, но обер-гофмаршал граф Петр Александрович Толстой отвел его в сторону и шепнул:

– Велено приготовить коляски к ночи. Идем в Москву.

Возликовала душа Государственного секретаря. Крестился, плакал:

– Благодарю тебя, великий во смирении авва Сисой! Воскресил меня, грешного, нетерпеливого, для трудов во благо царю и Отечеству.

Александр Павлович вернулся от Барклая весьма скоро, тотчас пригласил в кабинет Государственного секретаря.

– Приготовь воззвание к Москве.

«Бегу без ума от восхищения, – напишет в мемуарах об этом повелении государя, – беру перо, излагаю сию бумагу. Государь отъезжает, на пути подписывает ее и посылает в Москву с генерал-адъютантом Трубецким».

В поезде Его Величества, состоявшем из доброй сотни экипажей, в древнюю столицу отбыли: Аракчеев, Балашов, Шишков.

Веселая служба

Дожди иссякли, грянула жара. Клубящиеся вихри пыли ползли по дорогам, словно разбегался от рожающей гадюки выводок змеенышей. Таяла, уступаемая врагу, русская земля.

2-я армия Багратиона, на треть меньшая 1-й, отступала с боями… Великий стратег Фуль, а император Александр следовал его науке, самой лучшей, немецкой, полагал войну игрой маневров. Убегавшая от противника 1-я армиям по плану немецкого синклита Александра должна была увлечь главные силы Наполеона за собою и дать в Дрисском лагере генеральное сражение. 2-й армии отводилась роль засадной. Ей предписывалось бить французов с тыла. И – конец игре. Самый лучший исход для попавших в окружение – положить оружие и сдаться.

Покуда Александр воевал русскими войсками по-немецки – на деле это обернулось бессмысленным пятидневным проеданием скудных запасов продовольствия в Дрисском лагере, вдали от противника – Наполеон воевал по-наполеоновски. Без мудростей.

Александр сам расчленил свою армию – половина забот долой. Остается уничтожить сначала меньшую числом, а потом, опять-таки расчленяя, основную силу.

Багратиона преследовал брат Наполеона Жером.

Приказы от царя Багратион получал истинно немецкие: действовать в тылу правого фланга противника, но отходить к Борисову. Как говорится – хоть разорвись.

Повезло 2-й армии. Жером Бонапарт, король Вестфалии, был Бонапартом, а всё – не Наполеоном.

Александр бессмысленно пять дней простоял в Дрисском лагере, Жером с вестфальцами пять дней – в Гродно.

2-я армия вывернулась из смыкавшихся клещей, ушла к Новогрудкам – приказ Александра и Барклая де Толли.

Наполеон дал брату нагоняй и подчинил маршалу Даву. Жером, оскорбленный, сложил с себя командование и отбыл в собственное королевство.

Но Багратион и Даву обманул – лучшего маршала Наполеона.

2-я армия была на марше от Бобруйска к Могилеву. От Могилева до Витебска, где стояла 1-я армия, прямая дорога.

Даву занял Могилев и приготовился к встрече русских. Русские двигались с юга. Для сражения Даву выбрал деревню Салтановку. Отгорожена от наступающих ручьем, ручей впадает в Днепр. Не сбежишь. Вокруг Салтановки болота, дороги и тропы по плотинам. Плотины французы разрушили, мосты взяли под прицел мощных батарей.

А у русских разведка подкачала. Казаки Платова доложили Багратиону: в Могилеве гарнизонишка. Громада обозов, с продовольствием, со снарядами, с ранеными, резво пошла в приготовленную ловушку.

Слава богу, через день казаки покаялись в оплошности: Могилев занят Даву.

Армии сблизились, кинуться к переправам через Днепр – на мостах перемолотят.

Остается одно: переправляться и бить. Бить так, чтоб опытные генералы Наполеона поверили – наступает армия.

7-й пехотный корпус Раевского атаковал французов как раз под Салтановкой. Даву в расчетах не ошибся.

Но нужно было придать наступлению масштабности. Ахтырский гусарский полк и подоспевшая за конницей пехотная дивизия генерала Паскевича ударили во фланг корпуса вестфальцев.

Первый натиск был для русских победным. Ворвались в самый центр укреплений, обратили в бегство пехоту. Но вскоре пришлось отступить: Даву прислал подкрепления.

Французы могли через час-другой разгадать: удар отвлекающий. И для полноты впечатлений вокруг Могилева по всем дорогам мчались казачьи разъезды. Схватывались со сторожевыми отрядами, маячили на высоких холмах.

– Слава богу! Слава богу! – кричал в восторге Парпара, показывая Василию Перовскому на столб пыли, поднятый полусотней.

– Чему радуешься?! – Харлампий стряхивал пыль с груди, с рукавов. – Задохнемся.

– Прочихаешься! А радуюсь, медведь ты наш длинношерстый, другу ветру. Клубищи-то не хуже облаков. Французы в штаны небось напустили, чают на головы свои дивизии несметные.

Тут-то и ахнула пушка. За ней другая, третья. Французы хоть и не видели, какая сила на них прет, но бежать не собирались.

Казакам приказано было не воевать – пылить. Стали откатываться.

Перовский вдруг воспротивился:

– Пусть кто-то постреляет отсюда, а мы по балочке да за спину к ним.

Прапорщик зелен в боевых делах, но предлагал дело.

Балка поросла кустарником, скрыла движение.

Наскочили, артиллеристов посекли. Пушки хотели взорвать, но Перовский и тут воспротивился:

– Лошади-то ихние! Увезем.

Пушки взяли, но ящики с зарядами оставили. Отъехали, пальнули. Рвануло замечательно!

– Ваше благородие! Заработал орденок! Магарыч с тебя! – хвалили Перовского 2-го казаки.

Веселая служба выпала казакам генерала Карпова.

А вот Перовскому 1-му было не до веселия. Следил за переправой через плавучий мост в Новом Быхове.

Переправа дело мучительно долгое, а посему – нервное. Держать порядок, пресекая суету, тесноту – служба тяжкая, а вместо награды – ярость спешащих на берег жизни, недовольство начальников, проклятия оставленных ждать очереди беженцев.

Вот чем пришлось заниматься два дня и две ночи прапорщику Перовскому 1-му.

Сражение у деревни Салтановки произошло 11 июля, а еще через одиннадцать дней – 22-го – армия, ведомая Багратионом, вошла в Смоленск.

Армии соединились, и тотчас встал вопрос, кому командовать. Багратион и Барклай де Толли – получили звания генералов от инфантерии в одно время. Но Багратион в указе поставлен первым. Стало быть, старшинство за ним.

И – горестная весть: Петр Иванович добровольно уступил место главнокомандующего «Болтаю да и только». (У русского солдата язык – второй штык.) Верх – опять за немцами.

Генералы негодовали открыто: Ермолов, Раевский, Дохтуров, Коновницын, атаман Платов.

Братья Тучковы, Васильчиков, Кутайсов были приглашены великим князем Константином Павловичем обсудить несчастье русского войска.

Речи были горячие. Ермолов, как начальник штаба, имел право писать к государю. Отправился составить доклад Его Величеству о состоянии армии, высказать свои и общие опасения.

Великий князь кипел-кипел и вскипел.

– Курута! – закричал он своему помощнику. – Езжай за мной!

Поскакал с адъютантами в ставку Барклая де Толли. Александр Муравьев, получивший чин подпоручика, был в тот день дежурным офицером при Константине.

Вошли к главнокомандующему без доклада, втроем: Константин, Курута, Муравьев. Великий князь шляпу не снял, хотя у Барклая голова была обнажена.

Закричал на министра, на первое лицо армии, как на слугу:

– Немец! Шмерц! Изменник! Ты продаешь Россию! Я не хочу состоять у тебя в команде. Курута! Напиши от меня рапорт к Багратиону. Я с корпусом перехожу в его армию.

А далее грянул мат-перемат, солдатам на зависть.

Ставка Барклая помещалась в сарае. Великий князь орал, а Барклай, весь в себе, ходил взад-вперед.

Услышав брань, остановился, посмотрел на красное, кривящееся лицо его высочества и пошел себе, туда-сюда, туда-сюда.

– Каково я этого немца отделал! – хохотал Константин на обратной дороге.

Минул час, минул другой… И – вот он ответ.

Явился адъютант главнокомандующего с приказом:

– Корпус сдать генералу Лаврову. Немедленно выехать из армии.

Константин тотчас сел в коляску. Заорал на кучера:

– В Петербург! Курьерски!

Помещик

Тарантас покойный, земля ласковая, вместо возницы управляющий имением.

Михаил Илларионович, пустившийся спозаранок обозреть свои владения, блаженно вздремывал от самых ворот – потревожить господина было бы управляющему начетисто. Остановил тарантас в тени огромной, знаменитой на всю округу липы. Ветерки с лугов травяные. Благодать.

Как только лошади стали, Михаил Илларионович пробудился, но не тревожил управляющего. Славно, когда о твоем покое доброе попечение.

В лесу скрипело дерево, но казалось, это гуляет на липовой ноге мудрый медведь. Себя Михаил Илларионович тоже ощущал медведем: охотники выгоняют несчастных из берлог, здесь, наоборот, – водворили в берлогу. Обиду в сердце не пускал; обижайся, кипи, а отпуск предстоял бессрочный. Вместо великого служения царю и Отечеству поглядывай, хороша ли трава в пойме, быть ли по осени с хлебом.

– Пан Спиридон! – окликнул Михаил Илларионович управляющего. – А не завести ли пасеку в сей роще?

– Отчего же не завести? Липовый мед отменнейший, да цветенье-то короткое.

– Так надобно гречей пустошь засеять.

– Земля бедная, подзол.

– Нам не зерно дорого – мед. Клевером засей пустошь.

– Разве что клевером, – согласился управляющий, трогая лошадей.

Михаил Илларионович молчал. Долго молчал. Пан Спиридон даже оглянулся.

– Я на болотце гляжу, – сказал ему Михаил Илларионович. – Лягушек разводим… Пруд здесь нужно устроить. Найми в монастыре умельцев, монастырям рыбные пруды великую прибыль дают. Денег на мастеров не жалей. Кое-как сделаешь, кое-что получишь.

Тоской окатило: у командира полка хозяйственных забот куда больше, чем у помещика средней руки.

Обедал Михаил Илларионович в одиночестве, но осеняемый предками. На стенах портреты и парсуны: отца Иллариона Матвеевича, генерал-майора инженерных войск, строителя Екатерининского канала в Петербурге, фельдмаршала Ивана Логиновича, директора морского корпуса, президента адмиралтейств-коллегии. (У Ивана Логиновича жил с младенческих лет, у него в доме и жену нашел.) На парсунах Гаврила Федорович Кутуз, Новгородский Посадник Василий Ананьевич, прозванный Голенищевым, Дмитрий Михайлович Пожарский, Ефросинья Федоровна Беклемишева – родительница спасителя России. Как так вышло: нет ни единого портрета матушки. И Михаил Илларионович смотрел на парсуну Ефросиньи, ища драгоценные черты. Никогда им не виданные: матушка дала ему жизнь и отошла к Богу. Матушка – Беклемишева[3]. Вот и он, пусть не Пожарский, а все же генерал от инфантерии, победитель турок!

Михаил Илларионович поднял бокал.

– Поздравьте графом. Всё, чего достиг. – Улыбнулся Ивану Логиновичу. – В фельдмаршалы не вышел, так что ты у нас, дядюшка, флагман. – Отпил глоток вина и снова поднял бокал. – Благословите, отцы и матеря, новоявленного помещика. Авось прокормлюсь.

Поспать после обеда дело святое. А вот куда девать долгий вечер? И до чего же свободна голова! Не надобно думать, какую паутину навешивает на турецкого султана… Как же его?.. Михаил Илларионович даже брови поднял – имя французского посла забыл, какое там забыл, будто не знал!

Господи! Вот оно, отдохновенье бедной головушке. Пусть Барклай думает, как отзовется на России союз Австрии и Наполеона. Сколь боеспособна армия поляков, готовая служить Франции, что ждать от солдат Пруссии? Будут ли сражаться против русских с тем же упорством, с каким противостояли маршалам Наполеона? И, в конце концов, чего ждать от Швеции? Рискнет ли Бернадот выставить армию против своего благодетеля, своих товарищей по оружию.

Михаил Илларионович, сидя в креслах на террасе, смотрел, как опускается солнце. Уходит день, прожитый не ради славы, а ради… чего же ради-то?..

– Все еще дитя! – сказал себе о себе генерал от инфантерии и не улыбнулся.

Экипаж! К имению! Кого Бог послал?!

И уже через несколько минут, обливаясь слезами, Михаил Илларионович целовал солнышко Катеньку, внучку, и прекрасную, как денница, дочь Екатерину.

Грустное сумерничанье большого дома сменилось праздником. Гостиная сияла огнями, сияло серебро на столе, светился помолодевший Михаил Илларионович.

– Драгоценные мои Екатерины! Вы есмь первая награда новой моей мирной жизни. Такая нежданная и такая скорая!

Маленькая Катенька, отпивая шоколад маленькими глоточками, щурила глазки на дедушку, голосок у нее был мурлыкающий:

– А ты теперь вправду граф? – спросила она вдруг.

– Разве я не похож на графа?! – удивился Михаил Илларионович.

Девочка пощурила глазки, пощурила и покачала головой:

– Не похож.

– А на генерала?

– На генерала похож, на графа – нисколечки. Ты похож на герцога.

– На герцога?!

– Мой папа князь. А ты ведь вон какой…

– Да какой же?

– Папа подполковник, а ты главнокомандующий!

– Княжна Кудашева! Твой батюшка Николай Данилович такой храбрец, такой умница, что ему со временем должно быть фельдмаршалом, генерал-губернатором, членом Государственного Совета.

– Граф-дедушка, – мурлыкнула Катенька, – ты назвал меня и маму в честь великой императрицы Екатерины? Самой-самой Екатерины?!

– Матушке императрице я всем счастьем своим, всею службою обязан. Великая государыня приметила меня в мои девятнадцать лет. Приезжала в Ревель, а я был при генерал-губернаторе и генерал-фельдмаршале принце Голштейн-Бекском. Подойдя ко мне, когда мы ей представлялись в очередь, спросила: желаю ли я отличиться на поле чести? От нечаянности я смешался, ответил неловко, но искренне: «С большим удовольствием, Великая Государыня!» В ту пору я был капитаном и управлял всею канцелярией Ревельского губернаторства. Теперь и подумать страшно, как это в девятнадцать лет брал я на себя столько дел, от которых зависела жизнь целого края!

Что до императрицы? Будучи всем подданным своим матерью, государыня, должно быть, пожалела меня и позвала на поле брани. А уж заботлива она, свет наш, была истинно по-матерински. Под Полтавою мне довелось показывать битву русских со шведами. Государыня, приметив, что лошадь подо мною чрезмерно норовиста, приказала поменять.

– Я каждый день поминаю рабу Божию Екатерину – царственную благодетельницу нашего семейства! – призналась Екатерина Михайловна.

– Граф Голенищев-Кутузов! – Катенька состроила умную рожицу. – Открой нам с мамой: наш православный государь победит безбожного Наполеона, если тот пойдет войной на русскую землю? Или… произойдет ужасное…

– Ты у нас истинная Кутузова! – серьезно сказал дедушка. – Если с нами Бог, то и победа будет за нами.

– Генерал Голенищев-Кутузов, а ты пойдешь воевать с Наполеоном? – не сдавалась Катенька.

– Война – удел молодых… Меня государь на покойную жизнь благословил. Но все ходим под Богом. Коли позовет – ноги в сапоги, и солдат готов.

– Я тебя люблю, дедушка! – Катенька положила головку на ручку и заснула.

– В дороге умаялась, – сказала Екатерина Михайловна. – Такая щебетунья растет!

– В головке-то вон какие заботы – Кутузова. Кутузова!

Катеньку слуги отнесли в спальню, а граф и дочь-княгиня вышли на террасу.

Соловьи свистали. День угас, но облака розовели.

– Как пионы! – порадовалась княгиня и спросила: – Отчего царь не любит тебя?

– Русского барина во мне видит. Он у нас немец! До кончиков ногтей немец.

– Я слышала неприятное, – осторожно сказала княгиня, – будто бы Александр… порицает тебя за лукавство.

Михаил Илларионович встрепенулся:

– Так и есть! С лукавыми лукавый. Я этих самых лукавых, что толпою вокруг царя, перелукавлю и перевылукавлю. Ибо пред чистыми чист! Перед солдатами, поручиками, майорами… Бог меня будет судить, а суд ищущих царских милостей – прах и пыль. Впрочем, всё позади. Я теперь никому не надобен, со всем моим лукавством и со всею правдой.

– Батюшка, а ты на войне когда-нибудь рисковал?

– И про это в свете говорят? А две пули в голове? Да ведь и в дипломатах одна история с султанским садом чего стоит.

– Я про сад ничего не знаю.

– Когда я был послом в Стамбуле, приметил заносчивость в турках. И однажды на коне въехал в султанский сад. А в сей сад запрещено было заходить под страхом смерти. Султанские чауши изумились моему явлению: «Кто таков?» А я их словом, как саблей по башкам: «Я есть имя той монархини, пред которою ничего не вянет, а всё цветет – имя Екатерины Великой, императрицы Всероссийской, которая ныне милует вас миром!»

Переполох был ужасный, но смирились. Посол ведь действительно представляет монарха.

– А зачем ты так? – У Екатерины Михайловны дрогнул голос.

– Ради славы и могущества России! – Вздохнул. – Был твой отец кем-то, чем-то и вот до помещика дослужился.

Святая вода на дорогу

На другой день ездили к игуменье Мастридии. Дивная матушка привадила доброе и лютое зверье.

Высокие гости смогли наблюдать, как из одного корыта насыщались грозный кабан и волчица с тремя молодыми волчатами. Дикие козы брали хлеб из рук инокини и не испугались маленькой Катеньки.

– У них губы, как бархат! – изумлялась княжна. – Немножко, правда, шершавый бархат.

Матушка Мастридия сама водила гостей на поляну, сплошь заросшую синими барвинками. Там из расколовшегося надвое камня бежала вода.

– Святая! – Игуменья подала ковш Михаилу Илларионовичу. – Выпейте перед дальней дорогой.

– Это у них дорога! – показал генерал на дочь и внучку. – Я отныне человек местный.

Матушка Мастридия улыбнулась, но в глазах у нее стояли слезы. Поклонилась Екатерине Михайловне:

– Простите, княгиня! Наши слезки близкие. Со слезами молимся. Без слезы молитва сухая.

За обедом матушка угостила паломников пирогом, постным, но удивительным. Тесто пахло малиной, можжевеловыми ягодами, черемухой. Чем-то еще, многим, многим…

– Черникою! – узнавала Катенька. – Изюмом! Черевишней!

Матушка игуменья, соглашаясь, радостно кивала головою.

Вклад гости сделали совсем небольшой, но граф обещал прислать воз хлеба и пару свиней на прокорм лесным хищникам.

Из обители поехали смотреть, как мужики гонят деготь.

– И вправду дорогой пахнет! – вспомнила Екатерина Михайловна слова матушки игуменьи.

Михаил Илларионович плечами пожал:

– Без дегтя не езда, один скрип!

Возвращались в имение колеёю, идущей по краю поля.

– Какая красота! – изумилась Катенька василькам.

– Сколько сорняков! – сдвинул брови дедушка-помещик. – За такие семена приказчика пороть надобно.

Однако остановились. Катенька собрала цветы на венок, Екатерина Михайловна венок сплела.

– Похожа я на русалку? – спросила внучка дедушку. – Ну, правда, похожа? Ну, хоть столечко!

Она изобразила пальчиками щепоть.

– Русалка с хвостом, в воде! – не согласилась с дочерью Екатерина Михайловна.

– Граф! Граф! – искала поддержки Катенька. – Личиком-то! Личиком – похожа?

– Дружочек мой! Ты вылитая мавка! – определил Михаил Илларионович.

– А кто это?

– Лесная фея. По-здешнему – мавка.

– Я – мавка! Я – мавка! – весь вечер звенел по дому голосок Катеньки.

Утром они отбыли из Горошек, а через час после их отъезда в имение прикатил исправник.

– Война! Бонапарт прет на Русь.

Первое, что сделал Михаил Илларионович: отправил игуменье Мастридии обещанное.

– Водичку-то и впрямь попил на дорогу.

Никто его не звал: ни в армию, ни в Петербург… Но генерал-то он действующий…

Исправник мало что мог сообщить. Наполеон перешел Неман ночью 12 июня. 1-я Западная армия Барклая де Толли оставила Вильну. 2-я армия князя Багратиона отходит другой дорогой. Император Александр, слава богу, при войсках.

Нашествию две недели, а государство живет в неведеньи!

Уже в коляске Михаил Илларионович развернул карту. Путь к Дрисскому лагерю через Свенцияны. Александр, коли он при войсках, поведет армию в сей капкан.

Ответный удар можно было нанести и под Свенциянами, но сумеет ли Багратион подоспеть? Одной армией Наполеона не одолеешь.

И знал: двумя тоже не одолеешь. Победить гения войны в открытом бою возможно – надобен резерв, вдвое превосходящий армию победоносных маршалов. Доигрался Александр в великодушие, в показное миротворчество. Коли на переправе через Неман не побили Бонапартовых зверей, отступать придется аж до Смоленска. До Смоленска ли?..

Не позволил себе развивать мысль. На другое направил. Петербург может сделаться легкой добычей. Защищай одними молитвами.

Испугался:

– Господи! Нынче же праздник Тихвинской иконы Богоматери. В суете проводов не помолился.

Странный хозяин Петербурга

Сквозь сон показалось, лошади постукивают копытами по каменной мостовой, постукивают радостно ибо дороге конец, но звонкость подков гасят бережной осторожностью, храня покой ездока.

Михаил Илларионович улыбнулся, поднял веки – Нева. Французская набережная.

– Вернулся воин с войны.

Сон отлетел, утренней свежестью повеяло. И так ясно стало в мире, в голове, в сердце. Само собою спросилось:

– Или как раз пожаловал на войну?

Дом, пропуская хозяина в двери, даже и не подумал пробудиться.

– Графиня Екатерина Ильинична почивают! – доложил старец камердинер, произнося слово «графиня» с такою настойчивой важностью, будто ему могли возразить.

В графинях Екатерина Ильинична ходила девятый месяц.

– Коли спится, слава богу. Подай, добрая душа, графу кофию с дороги, – распорядился Михаил Илларионович, валясь на диван, в благодать своего детства. Диван хранил запахи отцовского дома и самого отца, был единственно своим в этом доме.

Михаил Илларионович для петербургского житья не сгодился еще в 1802 году, когда получил отставку с поста военного губернатора Санкт-Петербурга. Жизнь в Горошках, война с Наполеоном в Австрии, служба в Молдавской армии, губернаторства в Киеве, в Вильне, снова Молдавская армия, жизнь в Бухаресте… Старый диван один во всем доме и признавал генерала за хозяина.

Ласкал, покоил измученное дорожной тряской тело, навевал сон, освобождая голову от пустомыслия, от жестокой тревоги, навеянной неизвестностью. Беспрестанно думать о войне, не имея иных сведений, кроме слухов, все равно, что самого себя поджаривать на вертеле.

Кофе принесла горничия Ариадна, любимица Екатерины Ильиничны, величавая, роскошная телом, но взятая в услужение за имя. Ариадна с греческого языка переводится как «строго сохраняющая супружескую верность». Поднос с закусками графу падал Аника-воин, старый солдат, заставший своего хозяина в румяной юности капитаном.

– Мы ведь с Риги вместе?

– Так точно, ваше высокопревосходительство. Покушайте индейки. Грецкими орехами кормлена.

– Гречанка, – согласился Михаил Илларионович. – Что праздновали?

– Со страху приготовлена. Госпожа говорит, как бы береженое французу не досталось. Мы уж и сундуки приготовили.

– В какие края собираетесь?

– Покуда не решено. Императрица Мария Федоровна тоже на сундуках.

– Сплетни! Аника, ты – солдат, а веришь сплетням. Побойся Бога!

– Ваше высокопревосходительство! Мое дело исполнять, что приказано. Сами увидите: пусто на улицах. Нынче по Невскому один страх гуляет.

Михаил Илларионович большим глотком опустошил чашечку.

– Друг мой бесценный, скажи там моим, пусть мундир несут.

Через полчаса генерал от инфантерии, вчерашний главнокомандующий Молдавской армией, был при полном параде. Екатерина Ильинична все еще почивала.

Поехал к Вязмитинову. Государь, отправляясь к армии, назначил Сергея Кузьмича главнокомандующим Петербургом.

В чинах они одинаковых, а летами главнокомандующий моложе года на четыре, на пять. Воевал в Крыму, в уральских степях усмирял киргиз-кайсаков, был губернатором Оренбурга, служил комендантом Петропавловской крепости.

Кутузову Вязмитинов обрадовался:

– Слава богу, что ты в столице! Вести из армии худые. Отступаем, а Петербург – я это обязан тебе сказать – совершенно беззащитен. Несколько батальонов, несколько эскадронов. Двор собирается в бега, вот только императрица Мария Федоровна никак не выберет места, куда ей отправиться.

– Хотел бы просмотреть донесения из армий.

– Изволь!

Кутузов тяжко втиснулся в кресло. Листы донесений брал медленно, держал далеко от здорового глаза.

– Через Неман французы по трем мостам перешли? У Понемуня? Где же был Барклай? Какова численность нашей 1-й Западной?

– 127 тысяч при 558 орудиях. Армия во время нападения была чрезмерно растянута. От Россиен до Лиды.

– У Багратиона тысяч пятьдесят?

Вязмитинов, прежде чем ответить, покряхтывал.

– 39500 человек и 180 пушек. У Тормасова 44 тысячи, пушек 168.

– А у Наполеона тысяча тысяч?

– С полмиллиона.

– Итак, оставили Ковно, корпус Дохтурова попал в окружение. Пробился к Багратиону. Вильна пала через четыре дня?! – И обрадовался: – Это уже кое-что: маршалы Наполеона умудрились потерять 1-ю армию! Барклаю низкий поклон. А зачем стояли в Дриссе? Семь мостов и ни одного, чтоб достроен?! Государь покинул армию? В Москве? Кульнев-то каков! Побил самого Себастьяна… В плен взят генерал Сен-Дени, три офицера, 139 солдат…

– В Петербурге нынче все знают Якова Петровича Кульнева. Командир гродненских гусар, генерал-майор. Других героев пока что не слышно.

– Воевать надобно мозгами. – Кутузов вернул Вязмитинову листы донесений. – Вижу, французы не чаяли от русских этакой прыти. По-заячьи скачем. Им еще много чего придется изведать от нашего брата.

Вязмитинов глядел на гостя и не мог понять: смеется или одобряет заячью прыть двух армий.

Вечером чета Кутузовых появилась в театре. Давали «Дмитрия Донского». Екатерина Ильинична втайне рассчитывала показаться Петербургу с графом. Одолел турок, добыл столь нужный мир, и ведь перед нашествием!

Графине пришлось сидеть рядом с дочерью Прасковьей, с родственником, с тайным советником Александром Александровичем Бибиковым. Михаил Илларионович укрылся в глубине ложи. Без приветственных кликов обошлось…

Славно подремать в театре. О Господи! Театр – пир глазам, смерть ушам. Кого только не увидишь, каких крылатых слов не услышишь! Каждая завитушка балконов и лож празднична, от иных актерских реплик – грудь надвое, вот оно, мое сердце! Впрочем, обходится без крови, разве что слезами изойдут нежные души.

Бескровный храм славы Михаил Илларионович видел сквозь полумрак. Глаза его Катеньки сияют, будто драгоценные черные алмазы. Бюстом всё ещё хороша, стан, как у девы на выданье. Не то что он, разъехавшийся, увенчанный подбородками.

Понимал желание Катеньки – пусть помрут от зависти все эти Волконские, Демидовы, Салтыковы со Строгановыми. Потерпи, потерпи, графинюшка, и дай сроку. Теперешняя авация Кутузову, да публичная, да в то самое время, когда царь, покинув бегущую от Наполеона армию, помчался в Москву – Россия, спасай Романовых! – будет воспринята как вызов, как неодобрение начальствующим над войсками.

Дмитрия Донского играл Яковлев. Всякое слово князя публика, прекрасно знавшая пьесу Озерова, ждала и принимала с восторгом.

– «Ах, лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный!» – говорил князь Дмитрий послу Мамая, и зал тотчас вскакивал на ноги, неистово приветствуя актера, но скорее всего – нынешнее воинство, противостоящее Наполеону – исчадью ада, демону войны.

Зал трепетал, выслушав молитву князя Дмитрия, произнесенную Яковлевым в немотной тишине, голосом покойным и так просто, что слезы блистали в глазах, мужчин и женщин:

– Но первый сердца долг к Тебе, Царю Царей!

Все царства держатся десницею Твоей:

Прославь и утверди, и возвеличь Россию.

Когда же Семенова – Ксения, – узнавши, что князь Дмитрий не убит, произнесла свое драгоценное: «Оживаю – и слезы радости я первы проливаю», фрейлины, княгини и княжны, не говоря уже о подлой публике балконов, плакали, не сдерживая слез.

Старейшего актера Сахарова чуть было со сцены не сняли, готовые носить на руках за рассказ о победе над татарами:

– «Им степь широкая, как узкая дорога, —

И русский в поле стал, хваля и славя Бога!»

Михаил Илларионович с удовольствием смотрел из своего укрытия на публику. И вдруг произошел скандал. В перерыве между актами вышедший на авансцену актер объявил анонс завтрашнего спектакля. Французского.

Зал загудел, гуд тотчас стал грозным, и бедный актер бежал за кулису. Негодование, однако, ж не унималось.

Михаил Илларионович под сей шум сбежал из театра. Был узнан в фойе кем-то из молодежи. Крикнули: «Кутузов!» Крикнули: «Слава!» Но он уже катил по Петербургу, опустевшему, примолкшему. Уж на Невском-то проспекте летом – всегда гулянье! Не гулялось стольному граду. Верно сказал Аника: страх в столице хозяйничает.

Командир корпуса

Уже на другой день по прибытии в Петербург, утром 12 июля Кутузова пригласили на секретное заседание Комитета Министров.

– Господь Бог послал нам тебя! – признал от лица министров фельдмаршал Николай Иванович Салтыков, он же Председатель Государственного Совета и Комитета Министров.

Было видно, радуется искренне, но в глазах тревога.

– Петербург совершенно не защищен. Михаил Илларионович, дали бы тебе армию, но где взять ее? Прими под команду Нарвский корпус. Все силы, какие есть в Петербурге, под Петергофом – твоё.

Министры смотрели на Кутузова, ожидая ответа. Поклонился в пояс:

– Служить всегда рад. Для старого солдата служить и жить – одно. Пиши приказ, Николай Иванович, мое дело – исполнять.

В апартаментах Комитета Министров словно бы потеплело. Министры ожили. Ждали капризов от старика, запросов. A он, как ученый вол, – голову в ярмо, и безнадежно недвижимый воз уже одним его согласием сдвинулся с места.

Причина неловкости, сквозившей в предложении Салтыкова Кутузову, обнаружилась уже через полчаса. Северную столицу предстояло загородить от Наполеоновских полчищ пятью батальонами драгун, девятью – пехоты и тремя артиллерийскими ротами. Со всякими вспомогательными службами набралось восемь тысяч человек.

Сделав распоряжения о смотре личного состава корпуса, Михаил Илларионович поехал в Казанский собор.

Обедню служил протоиерей Иоанн. Вместо проповеди прочитал Манифест Священного Синода. Слова сего Манифеста дышали Небесною грозой.

– «С того времени, как ослепленный мечтою вольности народ французский испровергнул Престол единодержавия и алтари Христианские, мстящая рука Господня видимым образом отяготела сперва над ним, а потом, через него и вместе с ним, над теми народами, которые наиболее отступлению его последовали».

О России в манифесте сказано было сурово, но достойно:

– «Богом спасаемая Церковь и Держава Российская доселе была по большой части сострадающею зрительницею чужих бедствий… Ныне сия година искушения касается нас, Россияне! Властолюбивый, ненасытимый, не хранящий клятв, не уважающий алтарей враг, дыша столь же ядовитою лестию, сколько лютою злобою, покушается на нашу свободу, угрожает домам нашим и на благолепие храмов Божиих еще издалеча простирает хищную руку. Сего ради взываем к вам, чада Церкви и Отечества!»

– Господи, дай сил послужить России! Пошли воинству православному остановить зверя! – Слова молитвы заслонили всё и вся.

Народ пошел к Кресту, и Михаил Илларионович встал в очередь. По знаку протоиерея церковные служки взяли генерала под руки, поставили первым.

– Да достигнут молитвы наши Престола Господня о воинстве русском. Михаил Илларионович, на мышцу твою уповаем, на мудрость твою. Ты есть щит Господень от супостата.

Кутузов поцеловал Крест, поцеловал руку пастыря, пошел из храма, чувствуя на спине, на затылке глаза, смотрящие на него.

Сердце ужаснулось: с восьмью тысячами чудо-богатырей, как говаривал Суворов, только погибнуть со славою. Побить зверя, в клетку загнать – вся Россия надобна.

Граф Кутузов от коляски своей двигался с великою осторожностью, будто ноги у него были не свои, не привычные.

Однако, завидя генерала, унтер-офицеры прибавили голоса и строгости. Шла учеба людей, к оружию непривычных.

– Дубину, что ли, на плечо завалил?! – кричал унтер на благообразного, далеко не молодого человека. Выхватил у неумехи ружье, проделал виртуозный каскад приемов.

– Молодец, братец! – похвалил Кутузов унтера.

Подождав, пока подойдут офицеры, сказал, не напрягая голоса, но так, чтоб рядовые ополченцы и командиры слышали:

– Прошу вас, господа, обучить воинов из всех артикулов ружейных двум обязательным: заряду и способности действовать штыком. Не к параду приготовляемся.

Пошел вдоль фронта, ласковою улыбкой ободряя каждого ополченца:

– Время пришло трудное, братцы! А то хорошо, что вот стоят плечом к плечу крестьянин и чиновник, приказчик и грузчик с баржи. Отечество одно на всех.

Повернулся к офицерам:

– Господа! О ружье сказал. Теперь о премудростях строя. Учите волонтеров маршировать фронтом, взводами, отделениями, но искать в сих маршах красоту – запрещаю. Будут ступать в одну ногу – значит, учены главному. Фронт не должен иметь волнования, кое приводит к расстройству линий.

Еще раз обошел строй, и все чувствовали – отец.

– Спасибо, братцы! – И Кутузов вдруг поклонился фронту. – Это я вам говорю, генерал, всю жизнь проведший на войнах. Великое дело свершили, ставши в строй. Моими устами благодарность вам монаршья и всей земли Русской. Коли вы здесь, в строю, – стало быть, храбрые люди. А храбрость – запомните сие – оружие, такое же, как пушки, как штыки. И мой совет вам: примите сердцем нашу военную науку. Строй – залог победы, но строй и – спасение. А посему каждый из вас должен знать свое место в шеренге. Вот и вся наука: место свое знать! Место знаешь – хорошо. А другое хорошо – тебе пусть милее родни станет солдат, который перед тобою в ряду и который позади тебя. Особливо же кто в твоей шеренге по правую да по левую руку. Без этой науки – все мы толпа, а коли место свое знаем – регулярное войско. – И так улыбнулся – вся шеренга просияла в ответ.

– Дел у меня много, братцы. Поеду. Но из всех дел моих вы – самое главное. Не подведите старика.

Обаял граф Михаил Илларионович и рядовых, и унтеров, и офицеров. А дел у него и впрямь было много. Корпус предстояло вооружить, обмундировать, обеспечить довольствием.

Ежедневно приходилось ездить к Вязмитинову, к Салтыкову: генерала тревожила малочисленность корпуса, но еще более – резервы для отступающей армии.

Фельдмаршал Салтыков почитал своим долгом выказывать государственное спокойствие. Потому и Кутузову рисовал картину самую утешительную.

– Не на бумаге, на конях, – показывал он доклады губернаторов, – у нас уже сидят девятнадцать полков башкирских, уральских пять, пять оренбургских, два мещерякских – иначе говоря, татарских. Сие на востоке. На юге – сведены и уже выступили двадцать шесть донских казачьих полков! В Полтавской, в Черниговской, в Киевской, Подольской губерниях вооружено и грядет на неприятеля шестьдесят тысяч ополченцев! Неделю тому назад мы усилили третью армию Тормасова четырьмя казачьими полками. Весьма вовремя. Австрияки и саксонцы Шварценберга и Ренье в глубь Малороссии не отваживаются наступать. Даже за Стырь не идут.

Кутузов одобрительно кивал поникшей головою.

– Что с тобою, Михал Илларионович?! – удивился фельдмаршал.

– Слух по Петербургу идет… Невероятный, но для нынешнего состояния дел весьма нездоровый, даже опасный.

– О Константине? – прямо спросил Салтыков.

– Я ушам своим, разумеется, не верю. – Кутузов смотрел на ладонь, будто на ладони записал сие сомнительное известие.

– Его высочество посчитал нашу армию разгромленной, нынешнее русское воинство не способно-де противостоять гению императора Наполеона. Его высочество якобы даже торопил государя, покуда есть видимость сопротивления, начать переговоры о мире. – Кутузов слушал фельдмаршала бесстрастно. И молчал бесстрастно. Бесстрастность сия была неприятная, брезгливая, но Салтыкову в радость. – Императрица Мария Федоровна тоже весьма желает мира.

– Ничего не остается, – все так же бесстрастно и брезгливо сказал Кутузов. – Ничего не остается, как побить Бонапарта.

– Бонапарт невероятно силен! – вырвалось у Салтыкова потаенное.

– А для чего переть силой на силу? – Кутузов прикрыл веком здоровый глаз. – На сильного есть хитрость, на хитрого – простота. Вот наши козыри.

Салтыков порывисто поднялся, встал и Кутузов. Обнялись.

Избранник

16-го июля в воскресенье графиня Екатерина Ильинична обедала дома с мужем, с дочерьми. За столом сидели Прасковья, ее супруг, Матвей Федорович Толстой – камергер, тайный советник. Екатерина, жена полковника Кудашева. Племянник графини Александр Александрович Бибиков. Чуть припоздав, примчалась красавица Дарья, фрейлина государыни, привезла своего Опочинина.

– Как давно я не был с вами! – порадовался Михаил Илларионович. – А что за праздник у нас сегодня?

Слуги разливали по бокалам шампанское.

Тут-то и грянули пушки. Залп. Залп.

Графиня Екатерина Ильинична поднялась с бокалом, черные глаза сверкают, головка поднята задорно. Крикнула, как когда-то полковнику крикивала:

– Ура! Ура нашему герою миротворцу! – Хватила бокал единым духом. – Ура!

Дочери, их мужья, их дети кричали «ура», пушки палили залп за залпом.

Матвей Федорович объяснил вопросительно улыбающемуся Михаилу Илларионовичу:

– Простите, что скрыли от вас, батюшка! Петербург празднует мир с турками. Выходит, салют в честь и славу вашего сиятельства.

Именинник торжества поднялся, показал на грудь, где сверкал алмазами портрет императора Александра.

– Сие – за Рущук. За взятие лагеря визиря – графское достоинство, за устроение мирного договора – громы победы. Хорошо, да все это для отечества – прошлое, пережитое. Мне бы корпус собрать, обучить. Град Петров нынче можно голыми руками взять, а у француза полмиллиона ружей. – Поклонился Бибикову. – Зову тебя, друг мой, себе в помощники. Без денег войска не соберешь. Деньги тоже воюют, да еще как воюют. Нужно организовать сбор средств, нужно уговорить петербургское дворянство – пусть дадут людей, хотя бы по мужику со ста человек.

– Танцевать! Танцевать! – потребовала графиня Екатерина Ильинична.

И все пошли в залу.

Наутро, спозаранок, Кутузов занимался писаниною. В двенадцатом часу графиня отбыла на службу во дворец – и вдруг назад прикатила.

Застала своего генерала среди доброй дюжины священников.

– Похлопочу! Похлопочу! – обещал Михаил Илларионович батюшкам. – Уж больно радостные хлопоты сии. Благословите раба Божьего Михайлу и рабу Божью Катерину.

Пошел целовать благословляющие руки. Пришлось и графине благословиться.

Батюшки наконец ушли, и Екатерина Ильинична тотчас приказала командирским голосом:

– Мундир вели подавать! Да тотчас! Тотчас!

– Что за спешность?! – удивился Михаил Илларионович. – У меня бумаг целая гора.

– К тебе делегация вот-вот будет. От дворянства.

И верно. Пожаловали. Повезли в дом графа Безбородки. А там вся слава, весь цвет Петербурга и Петербургской губернии.

Граф Илья Андреевич – генерал-поручик, действительный тайный советник, а с ним Алексей Алексеевич Жеребцов, Предводитель Петербургского губернского дворянства, – встретили Кутузова во дворе. Повели в залу, и всё собрание встало и тотчас поклонилось призванному спасти от нашествия Наполеона – Петербург, жен и детей, само имя русское.

За всех сказал Жеребцов:

– Ваше сиятельство! Михаил Илларионович! Позвольте объявить вам общую просьбу дворянского собрания: примите начальство над всеобщим ополчением Санкт-Петербургской губернии.

Воцарилась тишина.

Кутузов приложил руку к груди, но голову не склонил, а поднял.

– Вот лучшая для меня награда в моей жизни.

Крикнули: «Слава».

Но Михаил Илларионович поклонился, коснувшись пола.

– В нынешней войне думать надобно не о славе, о жизни. Дабы не замедлить отказом ревностных действий ваших, я принимаю и возлагаю на себя командование Ополчением. Но я, господа, на службе Его Величества. Ежели император призовет меня к иной комиссии, должность сию принужден буду оставить и передать избранному вами человеку. И сразу спрошу, почитая себя приступившим к исполнению новых моих занятий: какою силой предстоит мне командовать?

Михаилу Илларионовичу тотчас показали решение собрания: «Положили со ста человек брать четверых. Вооружить, одеть, но оставить при бородах. Провиантом снабдить на три месяца. Собрать деньги. С домов пятитысячных по два процента».

У купечества было свое собрание: дали два миллиона. От дворян пожертвования ожидаются добровольные. Александро-Невская Лавра обещает серебряный сервиз, Митрополит Амвросий приносит в общую казну все драгоценные жалованные вещи.

– Есть у меня еще один вопрос, – сказал Кутузов собранию. – Где будет и когда начнет действовать Устроительный комитет Ополчения?

– Здесь, в моем доме, – объявил граф Безбородко. – Запись в Ополчение начнется тотчас.

– Пусть мои помощники приступают к делам! – объявил Кутузов. – А я пойду помолюсь. За царя, за Отечество готов пролить кровь до последней капли.

Крикнули «ура», а Кутузов слезы с глаз остер:

– Кровь придется проливать въявь. Свою, горячую… Нешумное сие дело. Господи, не оставь.

Дела командирские

Дел на командующего корпусом обороны Петербурга, начальника Петербургского ополчения навалилось множество.

Просил генерал-лейтенанта Горчакова, управляющего военным министерством, отпустить из арсенала двадцать четыре трехфунтовых единорога для формирования двух конных артиллерийских рот.

Рапортовал императору Александру о знаменах. Предлагал завести по два на батальон, «под коими бы новопоступившие воины приводились к присяге». Знамена были белые, с красными крестами, с надписью «Сим знамением победиши».

Требовал выделить из Петербургского гарнизона и войск, находящихся в Финляндии, восемьдесят унтер-офицеров, которые стали бы основанием Земского войска.

Не забыл и о батюшках, коих Екатерина Ильинична застала у себя дома. Приходили проситься в ополчение. 22-го июля Кутузов писал Митрополиту Петербургскому и Новгородскому Амвросию:

«Благословением Правительствующего Синода разрешено вступать в военную службу всем духовного звания людям, в служение церковное непостриженным, а потому я прошу покорнейше Ваше Высокопреосвященство приказать объявить желающим вступить в С.-Петербургское ополчение, чтобы они являлись в Устроительный комитет ополчения всякий день с 10 часов утра, в доме барона Раля, что на Мойке».

Ополчение Михаил Илларионович разбил на восемь пеших дружин, каждая из людей одного уезда. В дружине четыре сотни, в сотне – двести воинов.

Разрешено быть одетыми в крестьянское платье, но не длинное – за вершок ниже колена.

Дружиннику полагались ружье со штыком, а ежели штыка не было, то пика, ранец и сума. Для белья, для запасных сапог, для сухарей на три дня.

Пришлось испрашивать у государя ружья. Из арсенала выделили десять тысяч, патроны – по шестьдесят штук на ружье.

Через посредство Экономического комитета приобрел пятьдесят четыре барабана.

Обращался к Предводителю дворянства Жеребцову, чтобы тот предложил С.-Петербургскому дворянству и другим сословиям пожертвовать 1200 лошадей.

Были и чисто воинские заботы.

Для прикрытия Петербурга Кутузов советовал Александру учредить один лагерь возле Нарвы, другой между Лугой и Пороховым – на дороге к Новгороду.

Видный столичный сановник Иван Антонович Пуколов писал в эти дни в Москву Аракчееву: «От Риги и Дриссы тревожат часто слухами. Никто ничего не знает. В людях большой у нас недостаток, но герой Кутузов с нами… Пламенная во всех русских любовь к отечеству произвести может чудеса!»

Большинство народа из чиновников, купечества, из мещан были в обиде за Кутузова. Расщедрились, командиром над мужиками поставили.

Большой чиновник Петербургского почтамта Оденталь писал личному секретарю Ростопчина Булгакову:

«Граф Гол. – Кутузов здесь. Опять повторяю мольбу: продли токмо Бог жизнь его и здравие! Его выбрало сдешнее дворянское сословие начальником вновь набираемых защитников отечества… Но ежели не последует по высочайшей воле полезнейшего для него, а следовательно, и для России, назначения, то накажет праведный и всемощный Судия тех, которые отъемлют у нас избавителя. Вчерась на сего почтенного, заслугами покрытого мужа не мог я взирать без слез!.. Исторгли у него меч, а дают вместо того кортик. А вить у него меч в руках так же действует, как у Михаила Архангела».

О Кутузове говорили, писали. Всем стал нужен.

От вдовствующей императрицы Марии Федоровны явился в Устроительный комитет курьер, привез пятьдесят тысяч серебром на Ополчение и письмо Ее Величества:

«Граф Михаил Ларионович! Основываясь на Манифесте от 6 числа сего месяца, я предполагала из моих вотчин поставить соответственно оным число ратников, их одеть, вооружить и во все продолжение войны содержать собственным моим иждивением».

– Так-то лучше! – сказал Кутузов Бибикову.

В свете ходили слухи: вдовствующая императрица требует от царствующего сына заключить мир с Наполеоном.

Знамение

Стыдно, когда тысячные толпы взирают на тебя с восторгом, когда тебе кричат «ура», а ты – беглец, без боя уступивший врагу – целые страны.

Император Александр прибыл в Москву ночью 11 июля, отбыл тоже ночью, с 18-го на 19-е.

Езда государя уж и не курьерская – бешеная. Что ни прогон – заморенная насмерть лошадь. Лошадей царственный ездок жалел, но куда деться от высших, от скорейших обязанностей.

Александр Семенович Шишков принужден был гнаться столь же резво, дабы не отстать от Его Величества. Ночью, слава богу, не отстал, но утром царский поезд прыти прибавил, и вознице Государственного секретаря пришлось нахлестывать изумительную четверку коней без жалости, без стыда, без рассудка.

– Угомонись! Лошадь сдохнет! – закричал адмирал извергу на козлах. Коренная драла голову, ее шатало.

У изверга, хозяина четверки, лицо было мокрым от слез, жалко родимых, но не смел ослушаться, не велено отставать от царя.

– Да я тебя самого кнутом! – рассвирепел Александр Семенович, и возница покорился. В коляске тоже ведь большой человек.

В Твери государь остановился на два дня.

Великая княгиня Екатерина Павловна представила брату батальон егерей, собранный из мужиков собственных имений, вооруженный, одетый, обутый и, главное, обученный. Её супруг, принц Георг Ольденбургский, образовал Комитет тверской военной силы и, как главный его попечитель, докладывал государю о делах с полной серьезностью:

– В губернии, по последним сказкам, числится 174 тысячи душ. Рекрутов из мужиков набрано – 3480. Дворян в ополчении, на нынешний день, 634 человека.

Александр благодарил шурина, но ему иное было нужно. Он приехал посмотреть в глаза Екатерине Павловне. И только.

Уединиться удалось за час до обеда. На обед приглашены Председатель Комитета тверской военной силы Кологривов, начальник ополчения генерал-лейтенант Тыртов. Люди нужные, но не близкие.

В первые же мгновения, как остались одни, Екатерина Павловна, в порыве тревоги, счастья, нежности целовала и целовала руки брата.

– Александр, твое мужество прекрасно!

Ее склоненная головка, родная, единственно родная, показалась ему беззащитной.

– Ты помнишь? Ты помнишь? – спрашивал он.

– Помню! Помню каждое дыхание наше.

Они знали, о чем говорят. О первой, о тайной их встрече в Павловске, на острове, когда им открылось… Когда им открылось…

Он затаил саму жизнь в себе. Ждал – глаз. Она подняла голову, и о беззащитности – речи не могло быть. Он смотрел в синеву глаз ее, в синеву бездонную, в синеву, в которой Бог, но как в зеркало. В этом зеркале его собственная синева не отражалась, сливалась с ее синевой.

– Я верю в тебя, – сказала Екатерина Павловна. – Только – ты! Я знаю о письмах нашей матери, она и мне писала. Я знаю о Константине. Ты не примешь послов того, кто желает быть властелином земли. Он – супротивник Богу и разуму. Мир признает над собою не власть, но любовь.

– Я слушаю, я слушаю! – прошептал Александр.

– Что бы ни произошло, о тебе будут молиться, тебе принесут сердца, полные благодарности.

– Барклая армия ненавидит, – сказал Александр.

– Ненавидят немцев. Русские всегда спешат умереть, а твои немцы не дают им быть такими скорыми.

– Но кого поставить? Генералов-героев? Багратиона? Он не уступит поле боя, покуда у него останется хоть один солдат. Раевского? Ты слышала – сей герой попер на пушки с обоими сыновьями, а младшему – одиннадцать! Остермана?! Точно такой же. Его любимая команда: «Стоять». Это когда по каре бьют картечью.

Оба подумали о Кутузове и промолчали.

– Ты поступил мудро, покинув армию.

Александр улыбнулся виновато, горькая складка обозначилась под нижнею губою:

– Мудрец – мой ритор. Мой дубоватый Шишков.

Екатерина Павловна вдруг рассмеялась.

– Твой дар оценят черев века. Когда-нибудь из миллиона возможностей единственную будут высчитывать машины – оракулы времен грядущих. Но ты, имея перед собой наилучшее, выбираешь изумительной интуицией своей вернейшее. Всем понятно: Государственным секретарем должен быть Блистательный Карамзин. Ты тоже в этом убежден! И отдаешь должность – смешному, глупому Шишкову. И что же! Всякий манифест, сочиненный этой ходячей древностью, – возбуждает в твоих подданных чувство любви к тебе, стремление идти и победить.

– То, что нынче я с тобою, – старания, и весьма отважные, нашего адмирала. Он написал письмо, где обосновал: государь в грозный час для отечества должен быть опорой всему народу. Настойчивый старик. Подсылал ко мне Аракчеева, подсылал Балашова. Три подписи под его пространным посланием.

Екатерина Павловна смотрела на Александра чуть покровительственно, и были в ее взгляде недоумение и вопрос.

Он положил руку себе на грудь. И вдруг поцеловал ее высочество в височек.

– Адмирал думает, его взяла! А мое смирение вот где, – и, не отрывая глаза от глаз Екатерины, продекламировал: – «Ради бога, не поддавайтесь желанию командовать самому!.. Не теряя времени, надо назначить командующего, в которого бы верило войско, а в этом отношении Вы не внушаете никакого доверия!»

Память у него была потрясающая.

Он достал из потайного нагрудного кармана ее письмо, Екатерина Павловна побледнела, порозовела, реснички у нее захлопали:

– Ваше Величество! Любовь, одна любовь – движитель моей дерзости.

Он опустился на колени перед нею.

– Господи! Не карай Россию за грех любви моей.

Она ласкала его волосы, дотрагивалась пальчиком до бровей, до губ.

– Ты была жестока, но права. В Москве, когда я сходил с Кремлевской лестницы, полы моего мундира были зацелованы до мокроты. И не то дорого, что мне кричали: «Ангел ты наш!» Катенька, это надо было пережить: они обнимались, совершенно чужие друг другу. Они целовали друг друга. Они любили друг друга – меня ради.

Екатерина Павловна отерла платком испарину на его божественно прекрасном челе.

– Катенька! Этой любви нужно быть достойным. А у нас – Боже Ты мой… Наполеон идет на Москву, потому что до Москвы пятнадцать переходов. И не идет на Петербург, ибо переходов двадцать девять…

– Ты победишь его! – Екатерина Павловна поднялась.

– Подожди! – Он смотрел и смотрел в ее глаза. – Ты веришь в мою победу?

Её лицо просияло. И он вдруг спросил, краснея:

– Нет ли у тебя какого старца?..

Екатерина Павловна нахмурилась. Поняла и не приняла. Заглядывать в будущее царям пристало, но это – малодушие.

– Есть баба.

У бабы были за час до полуночи. Не монастырь, не скит. Справный крестьянский дом. Пахнущие чистотою полы, половик через горницу. В углу иконы, освещенные лампадой. Под иконами – баба. О таких русские говорят: яблочко наливное.

– Генерала привела? – спросила баба Екатерину Павловну.

– Царя.

– Ишь ты!

Взяла с угла свечу, зажгла от лампады, поднесла к лицу Александра и всё поднимала, поднимала, вытянувши руки, привставши наконец на цыпочки. Вдруг попросила:

– Ты опустись чуток. Уж больно подняло-то тебя! – И головой покачала. – Глаз моих не хватает лица твоего углядеть. Ну, да ладно! Чему быть – не миновать.

Поставила свечу к иконе Спаса, села, опустила голову.

Екатерина Павловна нашла руку брата, пожала, повела за собой.

– Сумасшедшая? – спросил уже в коляске.

– О нет! – И быстро поцеловала брату руку.

Александр Семенович Шишков выехал из Твери в одно время с государем. Однако ж в гонках участия не принял, приехал на сутки позже, 23 июля.

Тише едешь – больше видишь. Дни стояли жаркие, ясные. И два облака, одинокие на огромном небе, привлекли внимание путника.

Одно облако на удивленье было похоже на рака. Усатая голова, членистое тело, раздвоенный хвост, лапы и разверстые клешни. Другое облако, наплывавшее на небесного рака, было еще более причудливое, прямо-таки дракон. Дракон догнал рака, изогнулся – напасть, поглотить. Но рачья клешня отхватила вдруг драчуну голову. Облако-дракон побледнело, расползлось, растаяло.

Тут Александра Семеновича осенило радостно: рак не иначе как символ России. И там, и там – «р». К тому же рак пятится, и войско русское пятится.

С легкою душой катил Государственный секретарь в стольный Петербург: знамение о схватке с драконом было ему утешительно.

Светлость

Чиновный Петербург встретил Александра с легким сердцем. Истинное дело чиновника, и особливо царедворца, – радовать государя.

Было чем! Под Клястицами граф Витгенштейн разбил корпус маршала Удино. Опасность немедленного нападения французов на Петербург стала призрачной. Наполеон, спасая Удино от полного разгрома, прислал на помощь корпус баварцев под командой маршала Сен-Сира. Оторвал от своей армии, шедшей к Смоленску, тринадцать тысяч солдат!

Удивил Александра и старец Кутузов. Назначенный командовать после армии гарнизоном – не оскорбился умалением в должности, но действовал с таким рвением, что из разрозненных частей создал боеспособный корпус; а избранный начальником ополчения не токмо удивил числом, призвав под ружье 29 420 человек, но обучил вчерашних мужиков азам военной науки, вооружил, обеспечил провиантом, лошадьми, построил в батальоны, названные дружинами.

Александр был на учениях ратников и, видя достаточную готовность оных, приказал направить корпус на усиление Витгенштейна.

Уже через несколько недель ратники от сохи выказали в сражениях под Полоцком природную русскую храбрость и крепко побили солдат, французов и баварцев, закаленных в походах, знавших победы во многих сражениях.

Вернувшись после инспекции ополчения на Каменный остров, Александр повелел Государственному секретарю подготовить две бумаги. Первая – благоволение императорского величества Кутузову и его сотрудникам по Устроительному комитету. Вторая – указ Сенату о возведении генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова за добытый мир с Оттоманской империей, с потомством, в княжеское Всероссийской империи достоинство, с присовокуплением титула светлости, с правом присутствовать в Государственном Совете.

Александра Семенович с радостью повез указ в Сенат и нашел там Кутузова заседающим в гражданской палате.

Михаил Илларионович поставил перед властями вопрос о сохранении казенных запасов хлеба. В случае военной угрозы предлагал сплавить хлеб по Волге в губернии, далекие от театра войны.

Шишков огласил указ и первым приветствовал Михаила Илларионовича князем.

Все присутствующие в палате приняли высочайшую милость полководцу и дипломату со счастливым воодушевлением, ибо правда все-таки есть на земле.

Вместе с поздравлениями посыпались вопросы. Спрашивали, какую оценку его светлость дает победе Витгенштейна под Клястицами.

– Се, господа, есть – полная победа! – ответил Кутузов. – Граф Витгенштейн сделал хорошо! Очень хорошо! Едва ли бы кто другой сделал лучше.

Коли генерал радуется удаче другого генерала, это большой генерал. Отрадно было слышать похвалы Кутузова.

Спрашивали, как избавиться от Наполеона.

– Да как иначе – побить! – Михаил Илларионович уж этак просто сказал сие, что иные задохнулись от благодарности душевной.

– Возможно ли?! – спрашивали люди реалистические. – Наполеон навел на Россию всю Европу. Гений войны.

– По-русски с ним надо, – сказал Кутузов без тени сомнения. – Коли победить злодея невозможно, его надобно перехитрить.

Александру Семеновичу после встречи с Кутузовым захотелось говорить с Державиным. Пора знатному пииту громыхнуть словом, аки грозою.

Примчался к сердечному другу, а Гавриил Романович в отъезде. Будучи новгородским дворянином, призван в Новгород.

Уже на другой день, 29 июля, когда указ о Кутузове вошел в силу, Шишков составлял рескрипт Новгородскому ополчению, кое передавалось в ведение командующего корпусом Петербургской обороны.

Просматривая бумаги, относящиеся к Новгородскому дворянскому собранию, Александр Семенович с удовольствием обнаружил следы участия Державина в делах ополчения.

Новгородцы поставили в Торопец за свой счет сто пятьдесят тысяч четвертей муки, овса, круп. Набрали десять тысяч ратников, одели, накормили. Оставалось получить от правительства ружья и пушки.

Но Державин – он Державин. Через принца Георга Ольденбургского прислал государю письмо. Поминал о своем плане, представленном государю в 1806 году, в коем просил заблаговременно изготовиться к большой войне с Наполеоном, уверял, что сей завоеватель Россию в покое не оставит. План состоял из необходимых мер по защите Отечества. Неуемный искатель правды с горечью напоминал государю, что его обещали призвать и выслушать, но пренебрегли, сочли пламенные предупреждения о грядущих бедах – стихотворческой горячкою.

Укоризны Его Величеству в столь опасное для России время вряд ли были полезны. Попридержал письмо друга Александр Семенович. Поберег.

Дела текущие

Узнавши об указе государя ещё 28-го, Михаил Илларионович дома о радости не сказал.

Но 29-го, когда указ был объявлен всенародно, взяв с собой дежурного полковника штаба Паисия Кайсарова, поехал доложить Екатерине Ильиничне, что отныне она, их дочери, внуки и внучки – князья, княгини, княжны, светлости. История Российской державы.

По дороге Михаил Илларионович был весел.

– Как славно, друг ты мой, Кайсаров, что сыскал я тебя, получил твое согласие служить в ополчении, мужиками командовать.

– А кто народ? – улыбался Паисий. – Разве не мужики, ваша светлость?

– Ты про светлость почаще мне говори. С непривычки подумаю, к кому другому обращаешься.

– Быть нужным Кутузову – то же, что быть нужным России! – чуть посмеиваясь, но глаза-то серьезные, сказал Паисий.

– Уж не знаю, кого ты похвалил больше, меня али себя? – засмеялся Михаил Илларионович и ворчливо, но ласково прибавил: – О чем хочу сказать-то… Паисий Кайсаров всего третий день на службе, а я уже отхватил благоволение Его Величества, титул князя, чин командующего Новгородским ополчением!

Оба хохотали, тихонько, но уж этак товарищески: всю Молдавскую кампанию были бок о бок.

Заехали в церковь, пригласили священника – молебен благодарственный отслужить в доме их светлости.

Александр Семенович Шишков видел – государю не по себе. Уж больно дружной радостью встретили в свете, не говоря о базарных площадях, царские милости Кутузову.

Какой-нибудь Тыртов – начальник ополчения, и Кутузов – начальник ополчения. А еще надобно поспешить с ответом Московскому дворянству. Москва избрала своим вождем опять-таки Кутузова. Кутузова в народе видят командующим ополчения всея России.

О таких предметах искать решений у советников – неприлично.

И 31-го июля Александр подписал сочиненный Шишковым рескрипт Кутузову о поручении ему командования всеми сухопутными и морскими силами Петербурга, Кронштадта и Финляндии.

Устраняя возможные трения между сухопутным генералом и адмиралами, в рескрипт Шишков вставил важную для дела оговорку, с коей государь согласился. О морских силах было сказано: «…Дабы Вы, имея оные в единственной своей команде, могли в случае надобности употреблять и соединять оные, имея в то же время наблюдение, дабы распоряжения Ваши о морских войсках деланные, были не иначе как по сношению с морским министром, дабы предписания Ваши не были вопреки делаемым им распоряжений».

Свет принял указ и рескрипт с насмешкой. Один сановник писал другому: «Кутузова сделали светлейшим, да могли ли его сделать лучезарнее его деяний? Публика лучше бы желала видеть его с титулом генералиссимуса. Все уверены, что когда он примет главное начальство над армиями, так всякая позиция очутится для русского солдата превосходною. Продлят козни – так и Бог от нас отступится».

Сам Михаил Илларионович титулом светлости ничуть не обольстился, новое назначение принял спокойно. Не до чувств! Дела большие и малые в очередь.

У Горчакова запрашивал тысячу пар пистолетов.

Искал и находил казармы и конюшни…

Благодарил духовенство: внесли в армейскую казну семьсот пятьдесят тысяч рублей.

Собирал данные о запасах продовольствия. Торопил сборщиков. Армию прежде всего кормить надобно. В Вышнем Волочке сделали хлебный запас в 138 470 четвертей, в Твери вдвое меньше – 72 092 четверти.

Посылал курьера в Нарву с приказом собрать под команду коменданта крепости все частные обывательские суда на реке Нарве, на Чудском озере, «дабы неприятель при случае ими не воспользовался».

Представил государю прошение: все штаб- и обер-офицеры Ополчения должны получать награды за храбрость и мужество противу неприятеля точно такие же, какие определены в армиях действующих. Увечные офицеры получают от государя чин или орден и приличную по смерть пенсию.

Шишков обрадовал. Прислал копию письма Шведского принца, коим был отправленный на пенсию Наполеоном маршал князь Понте-Корво Бернадот. Принц-маршал утешал императора Александра в неудачном ведении войны с Наполеоном. «Возможно, что он выиграет первое сражение, потом второе и даже третье, – предрекал человек, знающий силу и слабости гения войны. – Исход четвертого будет неопределенным. Однако если Ваше Величество проявит стойкость, то оно, несомненно, выиграет пятое!»

– Ну что, Паисий? – Михаил Илларионович прищурил здоровый глаз. – Есть ли нам резон проигрывать три битвы кряду?

– Согласен на неопределенную, а потом разметать его – по косточкам, по кусочкам! – Полковник озорно щелкнул каблуками.

– Я вот о чем думаю. Бернадот нам не враг. А коли сие истинно, мы можем взять корпус, стоящий в Финляндии, и отправить на подкрепление Витгенштейну. Это надолго успокоит Удино и Сен-Сира. Садись, Кайсаров, пиши письмо государю.

Письмо передали через Шишкова, и Александр совет принял. Корпус – одиннадцать тысяч солдат – пошел к Дриссе, где стоял, заперев французов в Полоцке, граф Витгенштейн.

Их величества, их высочества

Александр приехал в Павловский дворец по настоятельному приглашению вдовствующей императрицы.

Зеленое царство, недвижимые зеркала прудов, ослепительно синее небо – повеяло юностью. И пришлось перебороть в себе омерзительную досаду на происходящее в России. На проклятый Тильзит, на собственные глупости – демонстрировал Европе свою миролюбивость, когда Европа – Наполеон.

Он направился в кабинет матушки, но его провели в Старую гостиную.

Императрица сидела в легком кресле у шахматного столика. Во всю стену гобелен «Азия» с леопардом, напавшим на прекрасного коня. Великолепное зеркало в раме светлого золота, золотистые полы, потолок голубой, с белым, прочерченным золотом орнаментом.

Мария Федоровна, не поднимаясь с кресла, подставила щеку для поцелуя, указала на тронный стул.

– Матушка! – улыбнулся Александр. – Я помню, кто я.

Сел напротив, на свету, как ей хотелось, но на стул попроще.

Она видела на его лице утомление, но не пощадила:

– Не пора ли Вам назначить мне и Вашим юным братьям место, вполне безопасное для укрытия?

Вопрос уколол, но Александр улыбнулся обезоруживающе.

– Петербургу ничто не угрожает. Маршал Удино о наступлении даже мечтать не смеет. Наш славный Витгенштейн отогнал французов к Полоцку. Тормасов в Кобрине пленил две тысячи солдат Саксонии. Австрийцы под водительством Шварценберга после нескольких стычек отошли к Стыри, это река, – и бездействуют.

– Но Барклай де Толли? Ты всё ещё доверяешь этому умельцу убегать от врага?

Александр положил перед матушкой листовку, напечатанную Андреем Кайсаровым. Это было открытое письмо командующего двумя армиями губернатору Смоленска.

– Прочитайте отчеркнутое.

Мария Федоровна поднесла листок к глазам, прочитала вслух:

– «Уверяю Вас, что городу Смоленску не предстоит ещё ни малейшей опасности, и невероятно, чтоб оный ею угрожаем был… Вы видите из сего, что Вы имеете совершенное право успокоить жителей Смоленска, ибо кто защищаем двумя столь храбрыми войсками, тот может быть уверен в победе их!» – Глянула на сына: – Обывателей сия афишка, написанная дурным русским языком, возможно, успокоит, верите ли Вы двум армиям, столь беззаботно утратившим завоевания великих государей Российской империи?

– Я убежден в конечной победе! – Александр выдержал материнский взгляд.

– В конечной? Уповаете на русского Бога?.. Святейший Патриарх Гермоген, я думаю, молился истово, сидя в Кремлевской тюрьме, а его уморили голодом.

Александр молчал. Четверть часа этакой беседы ввергли его в изнеможение.

– Вас очень ждут ваши братья, – сказала Мария Федоровна, отпуская сына.

Их высочества Николай и Михаил были в комнате военных игр.

Николай изросся, подурнел. Ноги и руки, как у соломенного человечка. Михаил тоже подрос, но именно подрос. Само очарование.

«Керубино», – улыбнулся про себя Александр.

Комната, с рельефом из папье-маше, была заставлена солдатиками.

– Каталаунская битва, – объяснил Николай. – Мы читали об Аттиле.

– Сегодня дежурит наш дивный Ушаков. Он дал нам полдня, – сказал Михаил.

– Каталаунская? Очень жестокая, сколь помню.

– Величайшая в истории! Полмиллиона на полмиллиона. – У Николая глаза блестели, но смотрел на государя с недоумением. Не знать Каталаунскую битву? Возле Орлеана сошлись гунны Аттилы и римляне Аэция Флавия.

– Всё это великолепие, – Александр показал на солдатиков, – подарил вашему дедушке граф Ростопчин.

– Ростопчин? Мы читали его Корнюшку Чихрина! – вспомнил Михаил. – Смешно.

– Кто у вас кто?

– Аттила – он, конечно! – Михаил кивнул на брата. – Вот мои римские когорты. Это вестготы короля Теодорика. Здесь галльские аланы Сангибана. Отряды бургундцев, франков, в засаде венеды Поморья.

– Посмотрим гуннов. – Александр взял Николая за локоть.

Тот показывал кавалерийским хлыстом:

– Это всё остготы. Отряды Велемира, Тотмира, Видймира. Король Ардарик с гепидами. Дружины герулов, свевов. Это руги, хазары…

– Славяне! – узнал Александр. – Я смотрю, Теодорик уже повержен?

– Сражен стрелой Андакса! – поднял одного из воинов Николай. – Андакс – остгот.

– Расстройства в войсках вестготов не было! – Михаил тоже поднял солдатика с короной на голове. – Это Торисмунд, сын Теодорика. Его провозгласили королем на поле боя.

– Ему тоже досталось! – усмехнулся Николай. – Получил рану, бродил ночью среди мертвых тел.

– А твой Аттила?! – крикнул Михаил. – Вестготы загнали Аттилу в табор, и он собирался заколоть себя мечом.

– В истории написано: победил Аэций. Но, Ваше Величество! – У Николая ноздри гневно раздулись. – Что же это за победа? Сам Аэций с остатками когорт бежал с поля боя! Бежал Торисмунд. Причем отправил Аттиле в заложники своего племянника. Франки дали в заложники Хагена, князя Троцкого…

Александр вздохнул, тяжело, устало:

– Писания историков такая же неправда, как и сама политика.

– Карамзин пишет неправду?! – Николай глаза вытаращил.

– Карамзин – человек чести. Но он – русский. Он – любит русских, любит Россию…

– Как жалко Кульнева! – Николай даже рукой взмахнул. – Его сразила пуля?!

– Он повел свой гусарский полк на конницу французов. Сражался и получил саблей по горлу. Спасти его было невозможно.

– Ваше Величество! Вы наградили генерала от кавалерии Тормасова Георгием II степени… – Михаил замялся, не зная, как спросить, так ли велика заслуга командующего 3-й армией.

– К ордену мною дадено пятьдесят тысяч, – сказал Александр. – Тормасов уничтожил отряд генерала Клингеля. Две тысячи из четырех сдались в плен. Для столь чудовищной войны победа небольшая, но враг не только потерял дивизию. Генерал Шварценберг, а он принужден политикою служить Наполеону, прекратил наступление. Австрия, таким образом, хотя и участвует в войне на стороне Наполеона, но не воюет!.. – Вдруг зевнул, еще раз зевнул, виновато улыбнулся. – Родные мои, мне пора на галеру. Я на этой галере и кормщик, и гребец, прикованный цепью.

Засмеялся своей невеселой шутке. Николай шагнул к брату.

– Ваше Величество! – задохнулся от волнения.

Александр покачал головой.

– Вам только шестнадцать. Вы оба матушкины. Обещаю, через год вы будете мои.

Николай даже зажмурился, чтобы смолчать, и все-таки сказал:

– Ваше Величество, я из пушки на двести саженей поражаю четыре мишени из пяти.

– Через год вы будете мои, – повторил государь.

И быстро вышел.

– Война будет долгой, – сказал Михаил.

– Мы могли бы сражаться за Смоленск. За твердыню русской земли.

В голосе Николая дрожали слезы.

Пловец

Когда божески прекрасное, любовью рожденное невозможно, Бога отстраняют.

Время молитв для Василия Андреевича осталось в прошлом. Он молился, заранее благодарный, молился с неумирающей надеждой, с верой, что всё, что есть в нем и в Маше бесхитростного, беспомощно детского – защитит, спасет.

«Господи! Сделай по-нашему! – молился Василий Андреевич. – Мы просим о соединении сердец».

Были молитвы отчаянья, когда душа вскрикивала от боли: «Господи! Господи!»

Были молитвы в никуда. С глазами сухими, с пустой грудью.

Время текло, да не лечило. Приходили стихи. Стихи во славу любви – это ведь тоже молитвы.

Теперь они остались один на один: Екатерина Афанасьевна и Василий Андреевич. О милосердии все сказано, о жестокости говорить не надобно. Екатерина Афанасьевна знает, сколь она жестока, но права. Дивный пастырь митрополит Московский Филарет принял сторону любви: разрешил брак, но на стороне Екатерины Афанасьевны тысячелетний закон предания. Машенька – племянница Васеньке. Пусть только по одной линии, отцовской, но родня самая близкая. Несчастный пытался загораживаться от правды щитом канцелярщины, но что они, человеческие ухищрения? Правда крови для Бога – правда.

Третьего августа Василий Андреевич был в Черни. Приехал на день рождения Александра Алексеевича Плещеева. Как вставал рано, так и гостем был ранним. Не обременяя хозяев, едва только пробудившихся, занятых последними приготовлениями праздника, отправился на речку Нугрь. На воду поглядеть.

С Александром Алексеевичем обнялся, вручил ему подарок – часы с фигурой русского витязя, циферблат был ему щитом, – и перекинулся словечком о положении русских армий.

– Ундино побили, но Кульнев сражался, как лев.

– Кульнев – первая ласточка наших грядущих побед. – Плещеев посмотрел в глаза другу. – Ты все-таки едешь.

– Хочу поспеть в Москву раньше Наполеона. Пойду погуляю.

В Москве о вторжения Наполеона узнали 24 июня, через двенадцать дней.

В Муратове еще дней через пять, когда 1-я Западная армия и царь уже стояли в Дрисском лагере, в капкане, для самих себя устроенном. Теперь сведения приходили куда быстрее, и не потому, что курьеры скакали прытче: расстояния сокращались.

На террасе, на столе лежали срезанные ради праздника розы. Анна Ивановна расцеловала Василия Андреевича. Одарила самым прекрасным цветком и прочитала:

– Раз в Крещенский вечерок

Девушки гадали:

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали.

На дороге снежный прах;

Мчит, как будто на крылах,

Санки, кони рьяны;

Ближе; вот уж у ворот;

Статный гость к крыльцу идет…

Кто?.. Жених Светланы.

Васенька! Драгоценный ты наш! Чудес на Белом свете люди насчитали семь. В русской литературе твоя «Светлана» чудо пока что – первое.

– Побойся Бога!

– Друг мой! Идет война, а все помещики, соседи наши – кто грамотен – читают наизусть твою поэму.

– Спасибо за розу. Поставь ее отдельно.

– Пошли завтракать.

– Я на реку. На Нугре так хорошо всегда.

Беседка была пуста, но Василий Андреевич прошел мимо и сел на крестьянскую лавку – два столбушка и доска.

Всё изящное, изощренное – раздражало. Пришла пора быть русским. По жизни – русским, по слову – русским. Господи! Дай сыскать в себе и взлелеять русский дух! Все это пронеслось в голове, и Василий Андреевич поморщился – лжеумничанье. Идёшь на войну – будь народом. Народ жив правдой. Народ живет, баре – жизнь свою выдумывают. Выдумывать – мозги нужны, а посему – обезьянничают.

Василий Андреевич опустил лицо в ладони; Господи, опять то же. Словеса. Господи! Мы, просвещенные и просвещающие – жить не умеем. Молиться не умеем.

Ему стало горько и стыдно. Решив идти в ополчение, на войну, он молился… Но каждую молитву приходилось повторять и повторять, ибо всякий раз уплывал мыслями: то Маша вставала перед глазами, то Екатерина Афанасьевна. Или же Сашка Тургенев, приславший письмо… Карамзин, благодушно тучный Пушкин… Даже Шишков! Старец теперь в армии, при государе.

И Василий Андреевич покраснел, вспомнив, что написал Пете Вяземскому: «Хочу окурить свою лиру порохом». Господи! Как стыдно!

Перед отъездом в Чернь открыл Библию, где открылось. Прочитал неутешительное. Пророк Исайя рассказывал о Божьем повелении сбросить вретище с чресл, сандалии с ног. И, сделавши так, ходил три года нагой, босой, и всё это было пророчеством: царь Ассирийский поведет пленников из Египта, посрамляя Египет, молодых и старых, нагими и босыми.

Василий Андреевич испугался, перевернул страницу и прочитал о Дамаске: «Вот, Дамаск, исключается из числа городов и будет грудою развалин».

Гадать Василий Андреевич не собирался. Хотел прочитать на дорогу библейскую мудрость, чтоб о высоком думалось.

Смотрел за Нугрь. Русская земля. Быть ли ей Францией? Немыслимо! Точно так же и Франция вовеки не станет Россией… Вот ежели духом?.. Господи, зачем России быть Францией, Третьим Римом? Зачем Господу Третий Рим, когда Он назначил Россия быть Россией!

Так и подскочил с лавки. Боже мой! Никуда не уйдешь от себя. Опять в голове история, сравнения, сдвижения… Как же мужики-то ходят на войну? Оторвут от себя воющую бабу, разгребут выводок детишек – и пошли. За землю Русскую.

Возле господского дома к нему кинулась, расцеловала солнцевласая Сашенька. Ей это было позволено… Екатерина Афанасьевна с Машей… за руку стояли возле крыльца и смотрели на Василия Андреевича. Машенька совершенно погасшая, Екатерина Афанасьевна – непроницаемая, как судьба.

Затрубили трубы, из парка, на дивных рысаках выехали гарольды, явился рыцарь. В кирасирской каске, но одетый в рыбачью сеть. Праздник начался.

Война ахала орудийными залпами, но от Петербурга, от Москвы, тем более от Черни, Муратова, Белёва – была невообразимо далеко. Всё равно, что турецкая.

Говорить говорили: Наполеон, нашествие Европы. Армии разделены. А все же, пусть отступая, побеждаем. Витгенштейн побил Удино. Блистательно сражались и победили Платов, Пален.

Началось представление. Народное.

Плещеев исполнил с крестьянами «Бой с врагом Божьим Наполеоном». Наполеону надавали пинков и подзатыльников на радость дворне и гостям.

Алёша и Саша Плещеевы, как всегда, были при Жуковском, объявив себя его адъютантами.

– Ах, какое это несчастье, что я мал! – воскликнул Алёша, ему было двенадцать. – Ещё бы три годика, или даже два, и я бы сражался подле вас… В великом сражении мы бы спасли жизни друг другу.

Саша был моложе, но суровее:

– Василий Андреевич, надо так устроить, чтобы вы пробрались к Наполеону и кончили бы его. Я уверен, вопреки правилу, государь пожаловал бы вам орден Георгия Победоносца первой степени и чин капитана.

Отец возразил:

– Георгий Первой степени – орден главнокомандующих. Что же ты расщедрился на капитана? За уничтожение Наполеона не жалко и фельдмаршала.

Праздник продолжился в парадной зале. Чествование Александра Алексеевича начали концертом. Пела, как Ангел, Анна Ивановна. Урожденная Чернышёва, она была в ореоле дипломатических подвигов флигель-адъютанта государя, родного своего брата Александра Чернышёва. Пел виновник торжества.

Василий Андреевич, когда входили в гостиную, увидел в вазе подаренную ему розу. Взял и, смалодушничав в последнее мгновенье, вручил Саше. Но пришел черед его номера.

Александр Алексеевич написал к его «Пловцу» музыку. Композитор за рояль, автор слов к роялю. Бурный каскад звуков, изобразивших бушующее море. Пауза. Ласковое пришлепыванье волн и бархат баритона пловца:

– Вдруг – всё тихо! мрак исчез;

Вижу райскую обитель…

В ней трех ангелов небес.

Василий Андреевич смотрел, сияя карими, молящими глазами на Екатерину Афанасьевну и на ее дочерей.

И уже только Саше и… с бесконечной мукою к Машеньке:

Неиспытанная радость —

Ими жить, для них дышать,

Их речей, их взоров сладость

В душу, в сердце принимать…

И заплакал. Безмолвно, но слезы катились по его лицу. Гости встрепенулись, быстрые взгляды на белую, как полотно, Машу, на величавый столп – Екатерину Афанасьевну.

Властная дура – все властные в конечном-то счёте дураки – поднялась с места, дочерей за руки и, швыряя ногами длинное, ставшее помехою платье, вышла из залы. Тотчас в экипаж, укатила. Все окружили Жуковского. Знали его трагедию.

– Спасибо, господа! – сказал он, не стыдясь сочувствия. – Спасибо, господа! Война – лучший лекарь от сердечных ран.

Через вой

Рыцарь Гюон отправился на войну с оруженосцами. Оруженосцы пребывали в счастливом волнении: наконец-то обыденная жизнь сорвана со своих вечных цепей и, будто корабль, плывет в неведомое, в великое, в славное.

С Василием Андреевичем Жуковским в Москву отправились его верные товарищи по играм в Мишенском Авдотья Петровна Киреевская с сестрами Анной и Екатериной.

Не могли наглядеться на Васеньку. К тому же героя красила его печаль.

– Рыцари, слава богу, не перевелись! – вырвалось у Авдотьи Петровны.

– Дуня! Какие рыцари, когда в мир пришел Наполеон! – Жуковского огорчало высокословье.

– Но давно ли молодое дворянство, сам государь были в восторге от Наполеона? Корсика для Франции ещё меньше значит, чем Тула для Петербурга, но корсиканец – император. Даже не Франции – Европы.

– И весь мир внимает слову тирана, – продолжил Василий Андреевич и посмотрел Авдотье Петровне в глаза. – Ради чего пожирает корсиканец государство за государством? Ради свободы, равенства, братства, как учила его революция? Только ради себя. А что это такое – «ради себя»?.. Пруссию не съешь, в Италию не оденешься, не напялишь на голову Австрию… Ради славы!.. Будут писать истории, поставят памятники, напечатают тысячи портретов. Неужели это и есть высшее в предназначении человека? А подумай об оружии Наполеона? Шпага, пушки, дивизии?.. Прежде всего ложь. Он наводняет страны, на которые нацелился, шпионами. У него множество газет, созданных только для того, чтобы лгать.

– Тебе надо в штабе служить! – решила Авдотья Петровна.

Остановились в большом селе напоить, накормить лошадей, отдохнуть от дорожной тряски.

Вдруг – вой. Невыносимо страшный, невыносимо нескончаемый.

– Кого-то убили?! – ужаснулась Анна, а Екатерина схватила Василия Андреевича за руки: – Надо что-то сделать, только не ходи в одиночку!

Быть спасителем не пришлось.

С крестьянского двора вышла странная толпа. Мужик, одетый в армяк – уезжает, стало быть, жена, дети, домочадцы. Выла жена. Перебивая вой, выхватывала то одного дитятю, то другого. Поднимала, тыкала личиком в лицо их батюшки:

– Цалуй! Ца-а-алуй! Бог помилует цалованного младенцем.

Хозяин постоялого двора сказал:

– На войну мужиков гонят.

Поспешили отбыть, но дорога шла посреди села, и ехали через бабий вой, от которого каждая клеточка в теле дрожала.

– А ты говоришь – рыцарство, – сказал Авдотье Василий Андреевич. – На смерть отправляют. Будет Господь милостив, воротятся кто без ноги, кто без руки… Современная война убивает и калечит издали: гранаты, ядра, пули… Вот только было ли гуманнее, когда резали друг друга. До победы.

Совместный поход был недолгим. Сестры задержались в Туле, а Жуковский покатил навстречу судьбе, имея в поводу добрую верховую лошадь.

Сестрицы отправлялись в Москву тоже отнюдь не праздности ради. Василий Иванович Киреевский поручал супруге вникнуть в положение и привезти прогноз, что ждать, как будут развиваться события, каким образом разумнее приготовиться к неминуемому нашествию Наполеона на Москву.

Москва под водительством Ростопчина выглядела ужасно героической и бестолковой.

Жуковского удивило: едва он въехал в город, мужики в армяках – должно быть, извозчики – окружили как бы ненароком его коляску, а предводитель их, положа руку на вожжи, спросил:

– Откель, ваше благородие?

– Из Белёва.

– В ополчение?

– В ополчение.

– С богом, барин!

Расступились, но кто-то из мужиков сунул Василию Андреевичу напечатанную крупными буквами афишку:

– Почитай нам.

Пришлось встать в коляске.

– «Слава богу, всё у нас в Москве хорошо и спокойно! Хлеб не дорожает и мясо дешевеет…»

– Без обману! – согласились мужики.

– Главнокомандующий! Сам Ростопчин! – уважительно сказал заводила.

– «Одного всем хочется, чтоб злодея побить, и то будет. Станем Богу молиться, да воинов снаряжать, да в армию их отправлять. А за нас перед Богом заступники Божия Матерь, и московские чудотворцы; перед светом – милосердный государь наш Александр Павлович, а перед супостаты – христолюбивое войско, а чтоб скорее дело решить, государю угодить и Наполеону насолить, то должно иметь послушание, усердие и веру к словам начальников, и они рады с вами жить и умереть». – Василий Андреевич дочитал наконец до точки и перехватил грудью воздуха.

– Дело говорит?! – спросил заводила поручика, он, мужик, знал: всё правильно сказано.

– А ещё-то есть чего читать?! – кричали те, что были дальше.

Василий Андреевич снова поднёс афишку к глазам:

– «Когда дело делать, я с вами, на войну идти – перед вами, а отдыхать – за вами».

– Московской земли человек! – восхитился Ростопчиным один из армяков.

– Чти, ваше благородие! Чти!

– «Не бойтесь ничего: нашла туча, да мы её отдуем; всё перемелется – мука будет!»

– Перемелем! В муку сотрём ихнего Бонапарте! – восторженно провозгласил заводила.

– Чти! Чти! – кричали Василию Андреевичу.

– «А берегись одного: пьяниц да дураков; они распустя уши, шатаются да и другим в уши врасплох надувают. Иной вздумает, что Наполеон за добром идёт, а его дела кожу драть; обещает все, а выйдет – ничего. Солдатам сулит фельдмаршальство, нищим – золотые горы, народу – свободу; а всех ловит за виски да в тиски и пошлёт на смерть: убьют либо там, либо тут. И для сего прошу: если кто из наших или из чужих станет его выхвалять и сулить, и то, и другое, то какой бы он ни был, за хохол, да на съезжую».

Тут Василий Андреевич удивился:

– Неужто есть такие, кто Наполеона хвалит?

– Барин, а шпионы на что? Как крысы рыщут! Чти, коли есть чего.

– «Тот, кто возьмёт – тому честь, слава и награда, а кого возьмут, с тем я разделаюсь, хоть пяти пядей будет во лбу; мне на это власть дана; и государь изволил приказать беречь Матушку Москву, а кому же беречь мать, как не деткам! Ей-богу, братцы, государь на вас, как на Кремль, надеется, а я за вас присягнуть готов. Не введите в слово. А я верный слуга царский, русский барин и православный христианин. Вот моя и молитва: «Господи, Царю Небесный! Продли дни благочестивого земного царя нашего. Продли благодать Твою на православную Россию, продли мужество христолюбивого воинства, продли верность и любовь к Отечеству православного русского народа! Направь стопы воинов на гибель врагов, просвети и укрепи их силою Животворящего Креста, чело их сохраняюща и сим знамением победиша!»

Молитву слушали, скинув шапки. Дослушав, расступились. Как свой въехал в Москву поручик Жуковский.

Московские толки

Николай Михайлович Карамзин был зван отобедать у Ростопчина. Трапезу с главнокомандующим Москвы и с государевым историком разделили князь Юсупов и Сергей Глинка, хозяин и редактор журнала «Русский вестник», поэт, сочинитель патриотических пьес, голова, пламенеющая от государственных забот, и великий выдумщик.

Майор в отставке, Глинка с 1807 года был в Московском ополчении и теперь явился к Ростопчину с запискою «О лесном вооружении». Создать сие «вооружение», по мысли прожектёра, надобно прежде всего в смоленских лесах и во всех прочих до самой Москвы. В лесные дружины предлагал набирать помещичьих псарей, ловчих, стрелков. Днём они должны были отсиживаться в лесах, а по ночам стремглав набегать на тылы и фланги Наполеоновской армии.

Ростопчин решал дела с лёту. По великой занятости прочитал записку уже за столом.

– Жду завтра. Явитесь за подорожной. – И признался гостям: – Боюсь повального бегства дворян из Москвы. Народное возмущение страшнее Наполеона. Умудрись Наполеон освобождать крестьян от крепостной зависимости – вся Россия зашатается. Мое главное теперь дело: обеспечить удаление дворян из уездов. Удалить причину и, так сказать, образ ненависти.

– Но наш народ не приемлет нашествия! – воскликнул Глинка.

– Сергей Николаевич! Фуражиров Наполеона крестьяне лупят, потому что это враги, грабители, но, отведав крови, добрые молодцы обращают взоры и на своих господ. Не токмо смотрят насупясь, но убивают…

– Граф, не пугайте! – твёрдо сказал Юсупов. – Если злое случается, то подобное всегда было и будет. Злом наказывают зло… Давайте о чём-нибудь не столь близком, ибо близкое – война, а война – это война. Я ведь на сию чуму поспел из благословенной Италии. И знаете, что мне довелось видеть во Флоренции перед самым отъездом? Доверительную грамоту епископу Исидору на Флорентийском соборе!

– Документ измены! – воскликнул горячий Глинка.

– Ну, почему же измены? Попытки примирения православия с католичеством.

– Примирение предполагает равенство сторон! – Глинка вызывал недоумение своей независимостью, своей показной свободой: быть равным в кругу особ сиятельных. Разил Юсупова без зазрения совести. – Князь! Беда в том, что Исидор принял верховенство папы, подставил шею под хомут догматов, противных православию. Рассуждая о смуте, не должно забывать о раскрытой щучьей пасти католического Рима. Сия щука так бы и проглотила русский народ.

– Ваша пламенность замечательна, но она же доводит вас, милейший Сергей Николаевич, до казусов, – сказал Ростопчин, защищая Юсупова.

– Вы имеете в виду, Федор Васильевич, происшедшее в Дворянском собрании?

– Вот именно! Мне передавали, и подробнейше: ваша речь была сам огонь, покуда с вашего потерявшего контроль языка, не сорвалось предсказанье о том, что Москва будет сдана злодею.

– Я сказал: «Мы не должны ужасаться: Москва будет сдана». И я привёл причины: отсутствие природной, а также инженерной преграды сильному неприятелю. Обратимся, господа, к историку. Николай Михайлович! Разве я не прав, утверждая: из отечественных летописей явствует – Москва вечная страдалица за Россию. И вот третий мой довод: сдача Москвы будет спасением России и Европы. Мою речь прервал ваш приход, граф. Именно после моей речи было решено выставить в ратники десятого.

– Но кто вам сказал, что Москву сдадут? Я, главнокомандующий, генерал-губернатор древней столицы России, этого не говорил! Может быть, вы списывались с Барклаем де Толли? Господи! Не государь ли присылал вам нарочного с предложением объявить сие перед самым своим приездом в наш дивный град? – Глаза Ростопчина потемнели. – Пока что я выслал из Москвы Ключарёва и Дружинина – обожателей Сперанского и, стало быть, кумирню Наполеонову.

Сказано было жёстко и откровенно. За столом воцарилась тишина.

– Будет Наполеон в Москве, или его побьют, но я отправил семейство и один список «Истории государства Российского» в Ярославль, – объявил Карамзин.

– Если бы не отправили, я о том просил бы вас уже сегодня! – весело откликнулся Ростопчин. – Сокровища Оружейной палаты, Государственный архив непозволительно подвергать опасности утраты, ежели подобная угроза возможна даже в десятой доле. И, скажите, кому Ростопчин запретил покинуть Москву? Но, господа! Бережёного Бог бережёт… Мною запрещается одно: производить панику.

Поднял бокал с вином, чокнулся прежде всего с Глинкой:

– За твое предприятие, партизан! Но полезная сия мысль не должна стать главенствующей в сражениях с Наполеоном… В партизанстве есть нечто от русского юродства. Пусть нас завоюют, а мы, притворно покорясь, будем убивать французов в тёмных улицах, резать сонными, грабить их обозы, уничтожать фуражиров. Николай Михайлович! Что же вы молчите? Один я нынче говорун. Что сказали бы пращуры, окажись в нашем положении?

На лице Карамзина печать нездоровья, но говорил горячо:

– Евпатий Коловрат слов по себе не оставил, но хан Батый горевал, что сей русич – не монгол. Святой князь Александр Невский, бивший шведов и немцев, героическому истреблению собственного народа предпочёл братание с предводителями нашествия. Увы! Чтобы перетерпеть Батыев плен, потребовалось две с половиной сотни лет. Сегодня другое. На нас пришли не тьмы неведомого народа, но сотни тысяч солдат. Они не ведают, зачем здесь. Это неведенье станет одной из основных причин их гибели.

– Николай Михайлович, а вы знаете, что Жуковский в Москве? – спросил Ростопчин.

– Первый раз слышу!

– Истинный патриот. Сначала о Родине, потом о друзьях. Прибыл и сразу – в Комитет Ополчения. Зачислен в Первый полк к Мамонову.

– Я запишусь в последний, – сказал Карамзин. – Буду среди тех, кто хоть на что-то сгодится.

По гостям

Москва, встретив и проводив царя, то ли по инерции, то ли наперекор несчастию закатывала сумасшедше щедрые обеды и ужины.

По дороге в Петровское, куда была звана «вся Москва», Вяземский и Жуковский заехали к Николаю Михайловичу. Он был им рад.

– Вот – моя кручина! – повел рукою по стеллажам с книгами. – Чтобы это вывезти – нужен обоз. С Виельгорских за девять подвод взяли чуть ли не пятьсот рублей. И это от Москвы до имения – не более тридцати верст. Переправить библиотеку в Ярославль или в Арзамас, где у меня деревенька, – просто денег таких нет.

– Может, обойдётся? Витгенштейн прямо-таки разгромил французов! – утешил Вяземский. – Платов имел успех…

– А Наполеон идёт себе, и никто точно не скажет, где он нынче. В Витебске, в Могилёве, в Орше? Скорее всего, и в Витебске, и в Орше с Могилевым.

– Необходимо соединить армии. – Князь Петр Андреевич повторял сие общее желание.

– Принесёт ли пользу соединение? – Карамзин поглядывал на Жуковского. – Платов по службе самый старший, а над ним и Барклай, и Багратион. Вся Москва об этом судачит, перебирая армейское начальство. Не токмо Платова и Багратиона, военный министр младше по старшинству ещё двенадцати генерал-лейтенантов. И каждому обидно… Надежда на Смоленск… Исконная крепость.

– Дюжина командующих в одной армии – это дюжина армий, – сказал Жуковский.

– Двоевластие губительно, – согласился Карамзин. – Государю надобно на что-то решиться. Фельдмаршалы – старики. Беннигсен? Багратион? Багратион чрезмерно горяч. Кутузов победил турок… Но ведь турок! И ему, и Беннигсену – под семьдесят. Тогда кто?

– Кого Бог даст, – сказал Жуковский и спросил о тревожащем: – Николай Михайлович, а где рукопись вашей истории? Об этом нельзя не думать.

– Нельзя, – согласился Карамзин. – Один экземпляр я сдал в Иностранную коллегию Московского архива. Тут уж пусть государство позаботится. Другой в Остафьеве спрятал. Третий экземпляр уехал в Ярославль вместе с нашими супругами, – поклонился в сторону Вяземского. – Сколь будут хранимы наши семейства, столь и тома писаний. В свою очередь позвольте спросить, а где ваша «Светлана»? У Ломоносова случались столь лёгкие стихи, но как редкость. Прелесть «Светланы» в том, что с первого до последнего слова – это русская речь, русская плавность. Где вы, друг мой, храните ваше чудо?

– В голове.

– Но это же скверно! Вы собрались подставлять свою голову под ядра, под пули.

– Рукопись у сестёр. – Жуковский с восторгом смотрел на высоченные стены, покрытые фолиантами. – Меня изумляет всеобщее лёгкое спокойствие дворянства. Неделю тому назад получил два письма. Одно от Батюшкова: на погоду гневается. Послание сие из Вологды, из глубины России. Другое из Петербурга от Тургенева: влюблён и, кроме своих чувств, ни о чём знать не хочет. В Москве – сегодня зовут пировать к Разумовскому, завтра мы едем на холостяцкий ужин, послезавтра обед у друга Петра Андреевича… Один Мамонов озабочен военными приготовлениями.

– И Ростопчин! – засмеялся Вяземским. – Вот уж народный вития. В своих афишках мужик мужиком, хотя и зовёт себя русским барином. Между прочим, в Тюфелевой роще, на даче Бекетова, сотворяет нечто невероятно таинственное и весьма губительное для Наполеона.

– Что же это?! – разом спросили Карамзин и Жуковский.

– Тайна за семью печатями. Но все знают – клеют воздухоплавательный шар. В шар сядут пятьдесят воинов, и воины эти полетят и изничтожат французские дивизии. Может, самого Наполеона прибьют.

– А почему так называемые афишки сочиняет Ростопчин? – удивился Жуковский. – Николай Михайлович, это ведь ваше дело.

Карамзин улыбнулся:

– Услуги были предложены и отвергнуты. Впрочем, граф благодарил, сожалел, что ещё не пристало время воспользоваться словом, достойным римских Цицеронов. Так и сказано было: «С подлым сословием надобно говорить подлым языком. До печёнок пробирать». А мы-то всё о сердцах печёмся. Впрочем, Фёдор Васильевич заботливейший человек. Пригласил меня на житьё в свой дом. Я ведь даже без слуг. Предложение принято.

Расстались не без горечи. Главное, как всегда, не было сказано… очень важного, очень нужного, возможно, что и сокровенного.

– А почему бы нам не отправиться к графу Льву Кирилловичу вместе? – обрадовался Жуковский столь очевидной мысли.

– О нет! – вырвалось у Карамзина. – Не хочу участвовать в поспешном проедании Москвы.

А Москву и впрямь проедали. О князе, друге Вяземского – имя у Жуковского выпало из головы, а напрячь мозги, тем более спросить сил не было. Так вот об этом князе говорили, что за последнюю неделю он хлопнул на ужины сто двадцать тысяч! Мамонов вооружал, одевал-обувал, снабжал лошадьми и провиантом полк, а все эти Сологубы, Гагарины, Голицыны, Валуевы – развратничали, играли в карты и что называется бесились.

В Петровском Василия Андреевича поразило умиротворённое барство.

Князь Пётр повёл друга на третий этаж дома показать кабинет графа Льва Кирилловича.

Античные мраморные статуи, чудовищно огромные картины в чудовищно массивных рамах. Монеты Рима, гривны времён Киевской Руси. Должно быть, бесценные книги и манускрипты.

– Счастлив ли счастливец, обладающий такими сокровищами человеческого гения? – Пётр Андреевич погладил мраморную головку.

– Вот жизнь во всех временах сразу. – Жуковский показал на мрамор. – Эта улыбка вызвана для нас неведомой радостью. Этого, отчего вспыхнула улыбка, не существует, вот уже две тысячи лет. Самого чувства не существует. Но улыбка не только сохранилась, она отраженьем на наших лицах.

Глаза у Петра Андреевича потемнели, взял за руку Жуковского.

– Как хорошо, что ты не женат. Мне невозможно не быть там, где будешь ты, где будут все… Я боюсь за Веру. Беременность даётся ей трудно, а тут ещё это… Жизнь беженки… Не понимаю князя Андрея! Для него война, поход – избавление от тягот быть возле жены, когда ей придёт время родить. Он болтает об этом с беззаботностью. И, разумеется, до его очаровательной жены бравые высказывания супруга доносят беспощадно.

– Кто этот Андрей?

– Князь Гагарин.

Вяземский – добрая душа, но круг его знакомых – высокородные шалопаи. В ушах Василия Андреевича явственно звенели вопли баб, провожавших на войну своих мужей, кормильцев. Для народа война – не поле чести. Несчастье. Сиротство. Смерть от голода детишек, смерть юных вдов от тоски.

На ужин была дичь, подливы с трюфелями. Вина благоуханные. Десерт изысканнейший, фрукты из оранжерей…

Вяземский показал Василию Андреевичу сестрицу графа Льва, знаменитую Наталью Кирилловну Загряжскую. Наталья Кирилловна была любимицей императора Петра III… При матушке Екатерине избежала немилости дружбою с Потёмкиным. Любой каприз красавицы властелин исполнял беспрекословно и даже наслаждаясь причудливостью желаний. Император Павел пожаловал Наталью Кирилловну в кавалерственные дамы и собирался вытурить из Петербурга за чрезмерные вольности. Было за что. Свою племянницу Марью Васильчикову Загряжская посмела обвенчать с вице-канцлером графом Кочубеем, Виктором Павловичем. На Кочубея у императора были свои виды. Взъярясь, Павел послал сказать Загряжской, что боле не намерен терпеть невежества у себя дома. (Наталья Кирилловна не кланялась статс-даме Лопухиной.) И вот на балу, при всём дипломатическом корпусе, гроза петербургских салонов отвесила Лопухиной нижайший земной поклон и объявила:

– «По именному Его Величества приказанию, мною сегодня полученному, честь имею поклониться вашей светлости».

Приказ покинуть Петербург последовал без промедления, но князь Волконский, посланный проверить, как исполняется монаршья воля, нашёл в доме Загряжской многолюдный беззаботный праздник. Волконский перепугался, но его подвели к окошку на задний двор и показали карету с кучером на козлах.

Павел, боявшийся неисполнения его государевой воли, обрадовался докладу и послал Волконского сообщить Наталье Кирилловне, что она получает отсрочку высылки.

Уехать всё же пришлось, в Батурин, в Киев, в Париж. А в Париже Наталья Кирилловна имела беседы с Наполеоном, с Талейраном. Её принимали монархи немецких княжеств, император Австрии.

Теперь дама-легенда сидела за карточным столом и по обычаю выигрывала. Играли в бостон, ставки были несерьёзные, а в партнёрах сам граф Лев, Апраксина, юная Волкова, родственница Валуевых, Виельгорских, Кошелевых.

Брат Волковой Николай поделился своей радостью с Вяземским: начальник штаба в армии Багратиона генерал Сен-При согласился взять его в адъютанты. Вяземский тоже ожидал адъютантства от Милорадовича.

– А мне нужен слуга. Да такой, чтоб не дрейфил на войне, – сказал Жуковский.

– Слуга будет, – пообещал Вяземский.

В уютной гостиной с гобеленами дамы, собравшиеся вокруг графини Ростопчиной, сокрушались о несчастье Мухановой. Её муж отличился в жесточайшем сражении под Салтановкой. Пять дивизий наполеоновских маршалов Даву и Мартье нападали на корпус Раевского. Думали, перед ними Багратион с армией. Николай Николаевич десять часов сдерживал французов, позволяя Багратиону переправляться через Днепр. Раевского и раньше любили, теперь же о нём и его сыновьях говорили со слезами благоговения. В момент полного изнеможения одного из полков генерал повёл на французов своих сыновей. Они шли, взявшись за руки. Младшему, Николеньке, то ли десять, то ли одиннадцать. И полк смёл французскую атаку.

Супруг несчастной Мухановой был представлен за этот бой к ордену. Тем же вечером на рекогносцировке, переодетый в мундир французского офицера, он был смертельно ранен казаком.

– Я сегодня была в лазарете! – У Ростопчиной слёзы заблистали в глазах. – Боже мой! Боже мой!

Раненых привозили теперь каждый день. Офицеры-гусары, офицеры егерских полков, лейб-гвардии, офицеры-артиллеристы. Иные изуродованы жесточайше.

Дамы высшего света, принося в жертву своё время, целыми днями трепали корпию – ветошь для перевязок.

Была ещё одна животрепещущая тема: обнищание богатейших. Прасковья Кутузова, выданная за Толстого, нарожала ему восьмерых датой, но все имения его в Белоруссии, у Наполеона. Оставшегося состояния – три сотни душ в рязанских, очень бедных деревнях.

– Ужас! Ужас! – сочувствовали вполне искренне.

– Дамы-то наши даже по-человечески, то есть по-русски, и о насущном могут разговаривать, – горько посмеялся Вяземский.

А Василий Андреевич никак не мог отойти от чудовищно дорогого ужина, от изрядно вырядившихся дам, от юных офицеров, ожидавших адъютантских мест при самых видных генералах.

– Я бы очень хотел проснуться лет на пять назад, в Белёве. А коль надобно идти на войну, так поскорее бы, но Ополчение, по-моему, больше на языке, чем на деле.

Война, пришедшая в театр

Вяземский, не получая ответа от Милорадовича, поехал вместе с Жуковским к графу Матвею Александровичу Дмитриеву-Мамонову. Вяземский и Мамонов женаты на сестрах, свояки. За князем Петром Вера Гагарина, за графом Матвеем Надежда.

Граф был в свойстве и с Жуковским, по Музе. Родственник Ивана Ивановича Дмитриева, граф с юношеских лет писал стихи, публиковал в московских журналах.

Встретил Матвей Александрович гостей дружески и даже восторженно.

– Василий Андреевич! Я счастлив! Сама русская литература в моих пенатах.

– Уж больно ты красиво говоришь! – засмеялся Петр Андреевич. – Жуковский – казак твоего полка. Стало быть, твой подчинённый.

– Отнюдь! Я дал на полк деньги, но полк – не собственность. Буду в нём такой же поручик.

– Ты обер-прокурор департамента! По крайней мере – полковника отвалят.

Граф был красив и, к удивлению Жуковского, застенчив.

Батюшка графа – имя историческое для России. Вот только при всей честности, при доброй памяти – смущающее. Предмет позора Российской монархии.

В конце уже царствия Екатерины Великой всесильный Потёмкин привёз к матушке государыне своего адъютанта. Мамонов был красавец и удостоился чести читать государыне на сон грядущий. Наутро – сто тысяч на карманные расходы и высшая государственная должность. Фаворит. Оказалось, предпоследний.

– Что Вера? – спросил князь Вяземского.

– В Ярославле, с семейством Карамзина… Я к тебе по делу. Записывай в полк, в команду.

– Ты поручик?

– Поручик.

– Поручик в очках.

– Остерман-Толстой тоже в очках, но генерал!

– Что ж, иди на первый этаж. Там тебя запишут, и, пожалуйста, получи форму полка… А вам форму выдали? – обратился граф к Жуковскому.

Тот улыбнулся виновато:

– Я думал, обмундирование за личный счёт.

– О нет! У нас форма! Идите с Вяземским. И возвращайтесь.

Через полчаса оба стояли перед Мамоновым в синих чекменях, с голубыми обшлагами, в косматых киверах, обтянутых медвежьим мехом, с высокими султанами, в руках по баулу. В баулах полукафтаны, две смены нижнего белья, по две рубахи, запасные штаны, сменная пара сапог.

– Витязи! – оценил друзей граф. – Однако ж извольте переоблачиться. Отобедаем и в Большой театр, покуда война всё ещё далеко от Москвы. У меня – ложа.

Давали оперу «Старинные святки».

– Я был бы счастлив присутствовать на премьере оперы «Светлана», – сказал Мамонов. – У вас в поэме столько прелестного, Жуковский.

– С треском пыхнул огонёк,

Крикнул жалобно сверчок,

Вестник полуночи.

Или это:

– Сели… Кони с места в раз,

Пышут дым ноздрями,

От копыт их поднялась

Вьюга над санями.

Картины! Картины русской жизни.

– Мамонов! А кто будет командовать полком?.. Не прошибись! – Вяземскому не нравились разговоры о стихах.

– Думаю, не прошибся! – ответил граф. – Князь Святополк-Четвертинский устраивает?

– А какой Четвертинский? Ежели брат Марии Нарышкиной, то – весьма.

– Именно Борис Антонович.

Жуковский не знал князя Святополка-Четвертинского, не знал Нарышкиной.

– Саша плюс Маша, – шепнул Вяземский непонимающей деревне.

– Саша плюс Маша? – переспросил Василий Андреевич, и – осенило: речь об Александре. – А-а!

– Именна-а! – засмеялся Петр Андреевич. – Вы посмотрите, сколько бриллиантов! Пора бы в землю закапывать, а тут – напоказ. Последний день Помпеи.

– Но сколько мундиров! – мягко возразил граф.

– Мундиров, как всегда.

– Не зловредничай! – улыбнулся Мамонов. – Сегодня поёт Сандунова. Голос редкостный. Одна беда – русская. Была бы француженка – тоже бы вся сверкала.

Началась опера. Оркестр звучал прекрасно. Голоса доставляли удовольствие. И вдруг на сцене пошло пугливое движение, будто актёры смешались.

Торжествующий хор умолк. Через сцену к рампе, в странной тишине поражённого, ничего не понимающего театра прошла Сандунова. Запела, без оркестра…

– Слава! Слава! – Голос у неё дрожал, прерывался. – Слава генералу Кульневу, положившему живот свой за Отечество…

Уронила руки, заплакала.

И зал тоже заплакал.

Жданный рескрипт

Перед Александром лежала очередная листовка походной типографии майора Кайсарова, подписанная Барклаем де Толли. Обращение к обывателям Пскова, Смоленска и Калуги. Опять про две храбрые армии, кои грудью противостоят врагу на древних рубежах. О зверствах и неистовствах французов, об осквернении Божьих храмов. И похвала смолянам. Пробудились-де от страха, «вооружась в домах своих, с мужеством, достойным имени русского, карают злодеев без всякой пощады». Заканчивалась листовка призывом:

– «Подражайте смолянам все любящие себя, Отечество и государя!»

Александр поморщился. Он посылал Барклаю рескрипт, требуя решительных действий. И главнокомандующий обещал остановить неприятеля, разгромить, перейти в наступление. Досадливо захлопнул папку с бодрой афишкой.

Оба командующих, Багратион и Барклай, устроили театральное действо перед солдатами. В орденах, в лентах, а Багратион, кроме сюртука, другой одежды не признаёт, – перед фронтом выказывали радость соединения армий, на виду у всех обменялись рукопожатием. Единодушные соратники! На совете Барклай отдал столь жданный всеми приказ о подготовке к генеральному сражению. Согласился наступать. Правда, помянул о данном ему наказе: «Покидая армию, Его Величество изволили предупредить: “Не забывайте, у меня нет другой армии. Пусть эта мысль никогда вас не покидает”.

Наступали обе армии на следующий день несколько часов. Потом трое суток стояли в бездействии и – занялись более привычным делом – отступили.

Тогда-то и взорвался Константин.

Его высочество был лёгок на помине: вошёл без доклада, спросил от двери:

– Когда же Ваше Величество изволит сменить главнокомандующего?

– На кого? – спросил Александр.

– У тебя много достойных многоопытных: Беннигсен, Багратион, Тормасов, коего ты увенчал Георгием II степени.

– Вопрос о назначении главнокомандующего поставлен мною перед Чрезвычайным комитетом. – Александр смотрел, как ангел, не замечая грубости. – Как решат, когда решат – спрашивай с них.

Чрезвычайный комитет собрался 5 августа.

Фельдмаршал, Председатель Комитета министров Салтыков (76 лет), генерал от инфантерии, главнокомандующий Петербурга, министр полиции Вязмитинов (68 лет), председатель департамента военных дел Государственного совета, генерал от артиллерии, граф Аракчеев (43 года), генерал-адъютант Балашов (42 года), князь Лопухин (59 лет), реформатор, член Негласного совета, ближайший друг царя граф Кочубей (44 года).

Все шестеро знали, кто будет рекомендован ими на пост главнокомандующего всеми армиями Российской империи. Однако ж начали обсуждение с кандидатуры графа Беннигсена, следующими в их списке были Багратион, Тормасов, граф Пален. Последним назвали Кутузова. И без оговорок согласились: Кутузов.

Александр посмотрел присланную из Чрезвычайного Комитета бумагу. Никаких чувств не отразилось на его лице. Против Кутузова сестра, ее высочество Екатерина, против Кутузова императрица-мать, против Кутузова брат, его высочество Константин. Сам он, Его Величество, Кутузова ненавидел.

Утром 6 июля, в великий праздник Преображения Господа Бога и Спаса Иисуса Христа, император Александр пригласил князя Михаила Илларионовича к себе, на Каменный остров.

Кутузов поцеловал икону Преображения Господня, приложился к образу благоверного князя Александра Невского – икону прислал ему в подарок митрополит Петербургский и Новгородский Амвросий – и поехал, куда повезли, заперев голову от всяческих предположений, а сердце от предчувствий.

Александр выглядел естественным, принял просто.

– Чрезвычайный комитет избрал вашу светлость главнокомандующим всеми нашими армиями. Я разделяю мнение комитета. – Лицо строгое, но благожелательное. – Вы показали себя полководцем и дипломатом в турецкой войне. Вы устроили в две недели Петербургское ополчение. Да не оставит вашу светлость Господь в сражениях с неприятелем.

– Где теперь армия? – спросил Кутузов.

– В Смоленске.

– Ежели Смоленск удержим…

– А ежели не удержим?

– Ключи от Москвы в Смоленске… – Князь поклонился с такою учтивостью – статс-даму Ливен перещеголял. – Ваше Величество! Я вхожу в командование, понимая, с каким неприятелем предстоит дело иметь. Не могу обещать Вашему Величеству немедленных побед, но, будучи в ответе перед Богом, перед престолом Вашего Величества, перед Отечеством, намерен уничтожить армии нашествия.

– Мне предстоит вскоре встреча с принцем Швеции, рескрипт ещё не готов… – солгал Александр.

Кутузов откланялся, вышел из кабинета и тотчас вернулся:

– Ваше Величество! У меня нет ни копейки денег на подъём.

Император благожелательно склонил голову:

– С рескриптом вы получите десять тысяч серебром.

Молитвы

Единственную месть за Аустерлиц, какую мог себе позволить Александр в отношении Кутузова, – тянуть с официальным назначением.

Рескрипт Государственный секретарь Шишков составил в тот же час, как пришла бумага Чрезвычайного комитета: «Нашему генералу от инфантерии князю Кутузову Всемилостивейше повелеваем быть Главнокомандующим над всеми армиями Нашими с присвоенными к сему званию преимуществами последними узаконениями».

Стихи не писывал с этаким восторгом. Оставалось число поставить и получить подпись.

Только 8-го июля Александр изволил совершить росчерк на рескрипте. Опять-таки в день для России знаменательнейший, в день явления иконы Пресвятой Богородицы во граде Казани.

С рескриптом государь вручил Кутузову письмо, переписанное с текста Государственного секретаря монаршею рукою:

«Я нахожу нужным назначение над всеми действующими армиями одного общего Главнокомандующего, которого избрание, сверх воинских дарований, основывалось бы и на самом старшинстве… Избирая Вас для сего важного дела, Я прошу Всемогущего Бога да благословит деяния Ваши к славе Российского оружия и да оправдает тем счастливые надежды, которые Отечество на Вас возлагает!»

Александр оправдывался перед Барклаем де Толли, перед Багратионом, Беннигсеном, Платовым и прочими генералами – Кутузов назначен верховным начальником по причине старшинства, и только.

– С праздником, ваша светлость! – поздравил Шишков, выходя вместе с Кутузовым из кабинета царя. – Казанская – день благословения русского оружия.

– С праздником, Александр Семенович! – поклонился главнокомандующий. – Где мой Кайсаров?

– Я здесь, ваша светлость! – Паисий показал мешок с деньгами.

Михаила Илларионовича обступили придворные.

– Ваша светлость, вы от государя сразу к армии? Это правильно! Пора повести дивных наших воинов на разбойника!

– Нет! – покачал головою главнокомандующий. – Нет, господа! Пока не воздам Божиего Боговию, до тех пор не думаю аз, грешный, о Кесаревом. Мне предлежит многотрудный подвиг спасти Отечество: могу ли я совершить сие дело без благословения Божиего!

Исполняя свой обет, Михаил Илларионович от царя помчался в Казанский собор, успеть на службу.

Желанную весть о новом вожде русских войск, должно быть, скорые ласточки разнесли по Петербургу.

Народу было о чём Бога молить, было за что образ Богородицы, обретённый в Казани, почитать спасительным для России. Петербуржцев в собор притекло великое множество, но перед Кутузовым – а к государю он ездил при всех орденах – широко расступались.

– Господи! – радостно ужаснулось сердце воителя. – Что за бармы на плечи мои стариковские возложил Ты, Святый?

Расступившийся народ указал своему вождю место перед алтарём, против соборной иконы. Михаил Илларионович снял мундир, отдал Паисию и опустился на колени.

– «Всех нас заступи, о Госпоже, Царице и Владычице, иже в напастех и в скорбех и в болезнех, обремененных грехи многими, предстоящих и молящихся Тебе», – пели хоры, пели прихожане. А он вспомнил вдруг приговор разбойнику в Молдавии. Подписывая, плакал, да ведь подписал.

– Господи! Богородица! Простите мне все мерзости мои, ибо, не имея в душе чистоты, не снести бремени, возложенного на меня царём, Твоею Волей, Господи, Твоей Молитвой, Благодатная!

Пели:

– «Воскресение Христово видевше, поклонимся Святому Господу Иисусу, единому безгрешному…»

– Христос, Бог мой! – рвалось из сердца молящегося. – Богородице Дево! Одного прошу – наградите здоровьем на все страшные дни сражений и воинских дел. А как будет Россия спасена, так пусть станется, как писано в книге судьбы моей.

– «Величаем Тя, Пресвятая Дево, Богоизбранная Отроковице и чтим образ Твой святый, имже точиши исцеления всем с верою притекающим». – Величание заполняло весь огромный собор. Кутузов пел со всеми и, крестясь, молил Богородицу:

– Пошли мне, зело грешному, не пролить крови русских солдат, солдат неприятельских, коя не востребована будет за грехи мира. Господи! Богородица! Пошлите мне, недостойному, сберечь землю народа православного от посягательств! Пошлите мне, недостойному, сберечь матерей, чад, стариков. Юность румянощёкую! Сколько их в армии, бесстрашных мальчиков!

Священники окропили Михаила Илларионовича святою водой, благословили.

И, провожаемый тысячами любящих глаз, прошёл Кутузов в коляску, покатил в военный департамент за генеральскими картами, за самыми свежими известиями от командующих.

На другой день в старенькой каретке, дабы не бросаться в глаза, вместе с Екатериною Ильиничной, Михаил Илларионович ездил в придворные слободы. В храме иконы Владимирской Божией Матери молились. Плакал, как ребёнок несчастный, слезами тихими, неудержимыми.

Уже в коляске, по дороге домой, сказал Екатерине Ильиничне:

– Меня посылают на Зверя, а может, на самого Аввадона! У лжеимператора все маршалы в венцах королевских, как у саранчи из Апокалипсиса. «И вышел… конь рыжий. И сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга».

Екатерина Ильинична припала головою к плечу генеральскому.

– Мне бы опять в полковницы. В Луганск, в Мариуполь. Бригадирству твоему радоваться, ехать за тобою в Бугский егерский корпус.

Улыбались. Радовались свету, наполнившему их в церкви, а приехали в свет, в суету. Подходила знаменитая писательница де Сталь говорить с русским полководцем. Подходили Надежда Никитична Голенищева-Кутузова и Федор Петрович Толстой, знаменитый медальер:

– Ты уж побей Изверга. Этак прямо и побей! – посоветовала тётушка. – Фёдор Петрович твою победу в медалях отольёт.

– Я собираюсь увековечить великие деяния нашего воинства в бронзе. Заветная моя мечта! – признался медальер.

– Уж больно много хотите от меня! Уж больно много! – вздохнул Кутузов, без игры, без светского жеманничанья. – Я бы ничего так не желал, как обмануть Наполеона. Не победить, а дай бог – обмануть.

Подходила очень милая дама, застенчивая, непривычно искренняя.

– У меня сыновья в казаках. Три сына – и все в казаках. Младшему, Васеньке, – семнадцать.

Утешил:

– Казаки воюют умеючи. Казаков я люблю. Дуром головы под пули не подставляют.

И, приблизя лицо, шепнул доверчиво:

– Мне живые нужны. Бога молю – поберечь солдатушек, а молодых-то офицериков – сугубо… Как фамилия-то сыновей?

– Перовские.

– Перовские… – Было видно, не вспомнил.

– Дети графа Алексея Кирилловича Разумовского.

– Разумовских знаю, – улыбнулся Кутузов. – О сыновьях молиться будете, и меня помяните. На молитвы более всего уповаю.

Отъезд

Война для полководцев с бумаг начинается.

10 августа, назначив отъезд на 11-е, Кутузов диктовал Кайсарову письма.

Губернскому предводителю дворянства в Петербурге Жеребцову. Благодарил за выбор, которым почтили его дворяне, и выражал надежду, «что тяжкий путь, мне предлежащий, будет сопровождён молитвами их обо мне Богу, который Один может устроить его».

Предписывал командиру 2-го резервного корпуса Эртелю сообщать «о всем, могущем с вами произойти, равномерно и о том, что может случиться с генералом Тормасовым, недалеко от вас находящимся».

Отправил копии рескрипта Тормасову и Горчакову о «всемилостивейшем назначении главнокомандующим действующими армиями» и просил извещать «о всём, до армии касающемся».

У Горчакова в другом письме спрашивал:

«1-е. О всех рекрутских депо, ныне в наличности находящихся, о числе и вооружении оных.

2-е. О регулярных войсках, которые внутри империи формируются; где и какой успех сего формирования происходит».

Написал письмо к Барклаю де Толли, но попросил Кайсарова тотчас уничтожить.

– Покуда доедем, много воды утечет. Пусть действует без вмешательства. Тем более что нам мало чего известно и об армии нашей, и о противнике.

В день памяти равноапостальной великой княгини Ольги, в воскресенье 11 августа Кутузов вышел из дому и сел в карету.

Ехать пришлось шагом. От Гагаринской пристани до Прачешного моста стоял народ.

Михаил Илларионович время от времени выходил из кареты, кланялся и, осеняя себя крестным знамением, командирским голосом просил провожающих:

– Молитесь обо мне, православные! Меня посылают на великое дело.

Наконец карета добралась до Казанского собора.

Михаил Илларионович приложился к чудотворному образу. Священники окропили его святою водой, поднесли медальон с иконою Казанской Божией Матери в золотой ризе.

– Клянусь! – провозгласил Михаил Илларионович, чтоб все слышали. – Клянусь! Первая отнятая у врага добыча будет украшением сего храма.

Встал перед Царскими Вратами, отдал земной поклон святому престолу:

– Господи! Донеси меня здоровым до места моего назначения.

Заплакал и, не отирая слёз, пошёл к экипажу.

К нему тянулись руки. Его трогали, он кланялся и просил:

– Молитесь обо мне! Молитесь обо мне!

Девочка, крошечка, дала ему цветы:

– Дедушка, возьми! Освящённые.

– Голубушка! – Цветы принял, нёс перед собою и, когда карета наконец тронулась, всё держал цветы перед собой. Три-четыре василька, три-четыре колокольчика и ромашки.

Причастие

Двенадцатого августа на ночь глядя в Москву приехали Авдотья Петровна Киреевская, с сестрами, с Анной, с Екатериной. Василий Андреевич спал… Пробудившись в монашеский свой час, встретил всех трёх одетыми скромнейше, в платках.

У Авдотьи Петровны на донышке глаз алмазики.

– Василий Андреевич! Нам твой новый слуга – какой он у тебя страшный, калмык, что ли? – сказал: вы отправляетесь с армией чуть ли не завтра.

– Завтра нет! Но, видимо, на днях.

– Вася, мы в церковь. Пошли с нами, тебе надобно причаститься. Без этого нельзя, Вася, без этого нехорошо!

Василий Андреевич развёл руками.

– Как можно без приготовления? Я по гостям ездил. Чуть было в оргию не угодил. Без поста?

– Вася! Всё это скажешь батюшке. Он твои грехи на себя примет… Ты же на войну идёшь.

В приходской их церкви, всегда просторной, было тесно.

Мужики, бабы, прислуга всяческая чуть ли не плечо в плечо с барышнями, со старушками помещицами. Разве что купцы. Стояли особью, едино у левого клироса.

Перед Царскими Вратами место занимали два-три семейства из аристократов.

Василий Андреевич уловил необыкновенность службы. Впрочем, всё шло своим чередом. Священник, старичок за семьдесят, возгласы подавал негромко, и молитва или только призыв к молитве звучали одиноко и словно бы повисали в хрустальном воздухе, хотя надышано, и от обилия свечей тепло над язычками пламени покачивалось густою волной.

Василий Андреевич смотрел на семисвечник в алтаре и страшился: как бы какая из лампад не погасла вдруг. Нет, он не видел голубя над алтарём, не ощущал в себе какой-либо благодати, чуда, тяги к божеству, но он был как все здесь. И все были не ради забот своих, коим нет конца, не обид ради, амбиций, желаний, просьб, чаяний. Никому не было дела, как служит нынче причт, как поют на клиросах. Люди были с Богом. Перед Богом. Единственное жило теперь в их душах: как Господу угодно, то и претерпим.

Будущее – отлетело прочь за ненадобностью. Что мужику об урожае молиться, когда быть ли завтру? Что дворянину о чинах, об имениях, о наследствах мечтать, коли быть ли завтру? Придёт негаданное, и проживи его, претерпи – как Бог даст.

Священник причастил воина Василия. И, может быть, впервой Жуковский принял – кровь жизни и хлеб жизни.

Авдотья Петровна, блистая глазами, слёзы у неё не проливались, но и не просыхали, благодарно взяла его за руку, подвела к иконе Матери Божией «Умягчение злых сердец».

– Вася! Дай мне слово, что не будешь искать геройства. Вася, не гневи Господа, ибо тебе иное дано. Не шпага, не пушка… Слово-то, Вася, – Бог!

Священник начал молебен, заказанный супругами: они стояли, держась за руки, капитан с седеющими висками и юная женщина с явственно обозначившимся животам.

Авдотья Петровна подала дядюшке свечу. Поставил перед иконою.

На улице к Жуковскому подошли молодые люди.

– Василий Андреевич, нас недавно посетила мадам де Сталь. Как вы относитесь к её сочинениям?

– Господа, что судить нам знаменитостей? Для знаменитостей, как и для всех прочих, судья – Время.

– Мы считаем, что восторги, щедро даримые ее безбожным, безнравственным романам, – искусственны, – сказала красавица. – Слава богу, писательша явилась в Россию в такое время, когда нам нет дела до иностранных сочинений, нам Наполеона достаточно.

Василий Андреевич стоял в растерянности: затевался разговор серьёзный и непростой.

Авдотья Петровна взяла дядю под руку.

– Господа, Василий Андреевич после причастия.

– Простите нас, Жуковский! – поклонилась поэту юная особа серьёзно и почтительно. – Мы любим вашу «Светлану» и вас.

– Василий Андреевич! – быстро сказал один из молодых людей. – Вы слышали, главнокомандующим назначен Кутузов!

– Слава богу! Спасибо за доброе известие! – Жуковский поклонился.

– Война идёт на русской земле, значит, и война русская! – В голосе юной особы звенели, должно быть, слёзы. – Русских солдат русским командирам вести на бой.

Замахи быть в Париже

14 августа Москва читала очередную афишку Ростопчина.

«4-го числа император Наполеон, собрав все свои войска, в числе 100 000 человек, пришёл к Смоленску, где был встречен в шести верстах от города корпусом генерал-лейтенанта Раевского. Сражение началось в 6 часов утра и с полудня сделалось кровопролитнейшим… С нашей стороны урон убитыми и ранеными до 4000 человек, в числе первых два храбрых генерала Скалон и Балла».

Ростопчин извещал о начале сражения, а всё уже было кончено более недели тому назад.

Москва паниковала. Заставы запрудили обозы с беженцами. Уже 15-го августа великосветская львица Мария Волкова писала петербургской великосветской львице Варваре Ланской. Военные неудачи требовали хоть какого-то объяснения.

«Если так легко было нашему доброму царю уничтожить порядок, существовавший испокон веку, с другой стороны, не легко будет нашим генералам свыкнуться с порядком, по которому вчерашний начальник сегодня поступает под команду к своему подчинённому. Такие правила невыносимы для нас, русских, тем более что они взяты у французов. – Автор письма как-то не приметила, что при всеобщей ненависти к французам, к французскому, письмо она пишет на французском языке. – …Так как отдельные корпуса действовали несогласно и каждый хотел делать по-своему, то мы и потерпели страшное поражение под Смоленском. Французы провели наших, как простаков. Была бы возможность поправить дело, если бы друг другу помогали или бы нашёлся человек, который, заботясь обо всех, никого не обрекал бы на неизбежную жертву. Но дело повели таким образом, что город, который в состоянии был сопротивляться шесть месяцев, взят в три дня, и вот теперь наше войско в 300 верстах от Москвы, и оба войска на расстоянии 7 верст друг от друга. Теперь тебе должно быть ясно, почему мы так радуемся назначению Кутузова».

Письмо Волковой писано в праздник Успения Пресвятой Богородицы, но в нём ни слова о празднике, о богослужениях, о Боге некогда помянуть.

Волковой известно: Главная квартира Кутузова в Дорогобуже, а это всего лишь в двадцати верстах от имения ее дяди Кошелева. Власть обрекает крестьян на полное разорение, а то и на гибель, но крестьяне верят царю и покорны его царским повелениям. А велено сидеть на месте, не бросать изб, покуда французы не придут. Волкова негодует: «Посуди, до чего больно видеть, что злодеи, вроде Балашова и Аракчеева, продают такой прекрасный народ. Но уверяю тебя, что ежели сих последних ненавидят в Петербурге так же, как в Москве, то им несдобровать впоследствии».

Впрочем, оптимисты не перевелись. Почтарь Оденталь писал Булгакову, секретарю Ростопчина: «С тем числом регулярного ополчения, каковое мы теперь имеем, должны мы через год быть в Париже».

Улицы Москвы стали тесными от повозок. Жуковский пришёл попрощаться с Карамзиным пешком, но уже в форме ополченца. Медвежий кивер с крестом, серый полукафтан поверх чекменя, на поясе сабля.

Николай Михайлович исхудал, лихорадка замучила. Нервными стали прекрасные его руки, всё чего-то искали, трогали.

– Собрался писать Дмитриеву – не могу! – признался Николай Михайлович. – Сесть на своего серого конька и – вместе с вами… Так ведь сляжешь, не добравшись до французов. Вывозить библиотеку? Но далеко ли уедешь по таким запруженным толпами дорогам? Будь как будет! Конь у меня, слава богу, в холе, резв, здоров. В случае чего – унесёт… А вы-то когда?..

– Позавчера назначили на 17-е, вчера – на 19-е…

– Всё-таки определенность…. А я не знаю, куда себя деть, чем себя занять. Кинулся просматривать Светония. Открыл нынче «Божественного Тита». И обнаружил в нём множество черт, сходных с чертами характера и даже внешности – нашего государя. Телесными и духовными достоинствами блистал с отроческих лет… Правда, был невысок ростом и писал стихи. Будучи человеком редкостной доброты, просителей не отпускал, не обнадёжив. И когда его упрекали, что он обещает больше, чем может выполнить, говорил: «Никто не должен уходить печальным после разговора с императором». И ещё одно. Правление Божественного Тита не миновали бедствия: извергался Везувий, поражала народ моровая язва, три дня, три ночи пылал Рим. Но всем обездоленным в пожаре Тит сказал: «Все убытки мои!»

Николай Михайлович всплеснул руками:

– Да что это я! Всё говорю, говорю! Идёмте, у меня есть сёмга и прекрасное вино. Господи! Прочитайте стихи. Вы теперь пишете?

– Николай Михайлович, мне чудится, что тот невидимый, неощущаемый орган, творящий стихи, засох в моей душе.

– Жуковский! Побойтесь Бога.

– Не война мой тиран. Близкие мне люди. Убили, в который раз, даже не само счастье, а надежду на счастье. Слава богу, отправляюсь в поход… Желанное всем нам «завтра» совершенно безболезненно, не пугая, перестало существовать.

– Всё переменится! К лучшему! К лучшему! – Карамзин выставил блюдо перед гостем. – Сёмушка серебряно-розовая, со слезою, и мы её съедим.

20-го, заканчивая письмо Ивану Ивановичу Дмитриеву, Карамзин напишет: «Я благословил Жуковского на брань: он вчера выступил отсюда, навстречу неприятелю».

Проводы

Все три племянницы наседками сидели перед своим ненаглядным дядюшкой – и от их жалости, от их любви и впрямь чувствовал себя цыплёнком. Вот только цыплёнку предстояло идти с мечом и защитить наседок от супостата.

Слуга Василия Андреевича, нанятый по совету Вяземского, не показывая ревности, служил верно, а главное, исправно. Калмык по крови, он был крещён в Андрея, прошёл Аустерлиц, был на турецкой войне. Снарядил он своего хозяина в поход прилежно и быстро. Лишнего ничего не взял, нужного не забыл. Все пожитки и пропитанье в телегу, боевую лошадь к телеге – поручик Жуковский принял решение идти в пешем строю.

Авдотья Петровна, Аннушка, Катенька сидели с Василием Андреевичем на диване перед обычною голландкою, смотрели на огонёк. Топили не ради тепла, ради уюта. Впрочем, вечера были холодные. Июльская жара осталась за порогом августа. Принесло дожди. Свежесть обернулась холодными сквозняками.

Авдотья Петровна ездила поутру с визитами и вместе с новостями доставила очередную афишку, самолично писаную Ростопчиным. Дали Василию Андреевичу огласить.

– «Здесь есть слух и есть люди, – голос у чтеца был бархатный, бунинский, – кои ему верют и повторяют, что я запретил выезд из города».

– Мне Алымовы говорили – выезжать не велено! – вставила словечко Аннушка.

– Не слушай Алымовых, слушай Ростопчина! – назидательно сказал Василий Андреевич. – Черным по белому: «Если бы это было так, тогда на заставах были бы караулы и по несколько тысяч карет, колясок и повозок, во все стороны не выезжали бы».

– Вся Москва поехала! – согласилась Авдотья Петровна. – Я смотрела на сие движение, и мне чудилось: дома тоже движутся. Выходит, мы боимся Наполеона. Не верим Кутузову, а он обещает не пустить французов в Москву! Не верим Ростопчину, у которого сто тысяч наготове. Не верим нашим офицерам, солдатам, государю, наконец.

– Верить надобно Богу! – Василий Андреевич разгладил замятый листок. – Ну, что ещё скажет нам градоначальник? «А я рад, что барыни и купеческие жёны едут из Москвы для своего спокойствия. Меньше страха, меньше новостей, но нельзя похвалить и мужей, и братьев, и родню, которые при женщинах… отправились без возврату. Если по их – есть опасность, то непристойно, а если нет ея, то стыдно. Я жизнию отвечаю, что злодей в Москве не будет!..» Слышите, дорогие мои, – не будет! Генерал, убежден, а вот историк на свою библиотеку, оставшуюся в Москве, смотрит как на пропащую.

Катенька вдруг обняла чтеца.

– Василий Андреевич! Вас-то куда ведут? Множество из ваших не были на войне, не обучены… Такое войско годно разве что на растерзанье.

– Господь милостив! Я, узнавши о вторжении, по огурцам в Мишине стрелял. Без единого промаха!

– Французы не огурцы. Вся Европа им покорилась, – по-совиному глянула Авдотья Петровна на дядюшку. – Я молюсь за испанцев и за нас. Испания и Россия одни во всём мире Богу молятся с верою, потому и не сдались на милость антихриста.

– Господин Ростопчин не на Бога, на силу уповает. – Василий Андреевич снова расправил афишку. – Вот его расклад и ответ, почему Наполеону в Москве не быть… «В армиях 130 000 войска славного, 1800 пушек и светлый князь Кутузов истинно государев избранный воевода русских сил и надо всеми начальник. У него, сзади неприятеля, генералы Тормасов и Чичагов, вместе 85 000 славного войска; генерал Милорадович из Калуги пришёл в Можайск с 36 000 пехоты, 3000 кавалерии и 84 пушками пешей и конной артиллерии. Граф Марков через три дня придёт в Можайск с 24 000 нашей военной силы, а остальные 7000 – вслед за ними. В Москве, в Клину, в Завидове, в Подольске – 14 000 пехоты. А если мало этого для погибели злодея, тогда уж я скажу: «Ну, дружина Московская, пойдём и мы!» И выйдем 100 000 молодцов, возьмём Иверскую Божию Матерь да 150 пушек и кончим дело все вместе. У неприятеля же воих и сволочи 150 000 человек, кормятся пареною рожью и лошадиным мясом. Вот что я думаю и вам объявляю, чтоб иные радовались, а другие успокоились, а больше тем, что и Государь Император на днях изволил прибыть в верную свою столицу. Прочитайте! Понять можно всё, а толковать нечего».

– И толковать нечего! – улыбнулся Жуковский, взял в руки кивер.

И всякая кровинка в нём затосковала. Великий воин Гюон отправляется поразить, врага. Только гюонов-то – сто тысяч. И ни магии, ни волшебства… Наполеон, разумеется, мистик, ему служит его невероятное счастье. За Кутузовым великих побед не числится, за Кутузовым – одно: русский человек.

Авдотья, Аннушка, Катенька окружили дядюшку, прижимались, и он чувствовал, какие они все тёплые, какие они – женщины.

Зарницей пыхнуло в голове: вот что будет меня хранить. Тепло женщины, а сие не что иное, как материнство. Любовь – Ангел Хранитель.

– С богом, Вася! С богом! – Он чувствовал на щеках, на руках их слезы.

– Ну что вы, право! – Пошёл, и они пошли следом.

Обернулся, засмеялся:

– Мы – Скуфь! Наполеон-то не знает сей тайны.

– Вася! – загородила дорогу Авдотья Петровна. – Надо же посидеть. С молитвой!

Они были уже в прихожей. Чтобы не возвращаться, сели на лавки. Он прочитал про себя «Богородицу». Трикратно поцеловал каждую и пошел из дому.

Калмык Андрей подсадил барина в коляску – к сборному пункту подвезти.

Женщины кинулись к лошадям, но калмык взмахнул плеткой:

– Но! Но! Кутузов дожидается!

Несостоявшиеся генеральные сражения

Михаил Илларионович Кутузов ехал к армии, не отпуская с колен карту.

На коротких остановках диктовал Паисию Кайсарову срочные письма.

13 августа известил наконец Барклая де Толли и Багратиона о своём назначении главнокомандующим. Просил выслать фельдегеря в Торжок, «через которого мог бы я получить сведение о том, где ныне армии находятся, и которой указал бы мне тракт из Торжка к оным».

Стояла жара. В поезде Кутузова было двадцать карет и несколько возов. Пыль до небес.

Заворачивали по дороге к храмам Божиим. Михаил Илларионович ставил свечи, прикладывался к мощам, но молитва у него была единственная:

«Господи! Сохрани Русскую армию до приезда моего в целости, а меня донеси до войск в здравии. Об одном только молю Тебя, благоволи мне застать ещё Смоленск в руках наших – и врагу Россия не бывать тогда в первопрестольном граде ея!»

Кайсарову не казалось, как иным, не любившим Кутузова, что в его поезде столько лишних людей. Ехали какие-то горничьи. Ехали – в карете! – казаки. Целая канцелярия. И никто пока что не был востребован.

Переночевав в малой деревеньке, Кутузов дал себе роздыху, выспался, завтракал не в каретке, кое-как. Мужицкая изба была просторная, полы скребаны ножом. Обошлось без клопов, без тараканов. Одного было много – детишек. Сидели на печи, как в гнезде. Таращили глазки на генерала, но помалкивали.

– Паисий, дай конфеток детишкам, – распорядился Михаил Илларионович, сам же баловал себя хорошо сваренным, душистым, крепким кофием. Кайсаров и варил.

Воротился дежурный по всем вопросам со двора не только с коробкою сладостей, но и со справно одетым молодцом.

– Расскажи генералу, где ты был и что слышал, – попросил Кайсаров.

– За товаром ездил, я торгового сословия. – Купчик поклонился Кутузову. – Был в Вязьме. В Вязьме великая суета. Смоленск французу отдали.

Михаил Илларионович даже встал.

– Смоленск, говоришь?

– Ваше высокопревосходительство! – перепугался купчик. – Я сам не знаю. Но, кто побогаче, из Вязьмы бегут.

– Где же армия наша?! – закричал Кутузов в сердцах.

– Люди бают – в Дорогобуже. Собираются бой французам задать.

– Поехали! – Кутузов чуть не бегом кинулся из дому.

Обедали в тот день наскоро, далеко за полдень, на постоялом дворе. Михаил Илларионович всю дорогу опять-таки не расставался с картой, будто ждал от неё неких важных указаний и, должно быть, сии указания углядел.

Обедая, продиктовал письмо в Дунайскую армию адмиралу Чичагову, в бывшую свою: «Я по воле его императорского величества еду командовать армиями и думаю, что сие моё отношение застанет Ваше высокопревосходительство ещё у Днестра. Должен теперь сказать положение дел: неприятель, соединивши почти все свои силы, находится уже между Смоленском и Москвой; наши две армии, 1-я и 2-я, по последним известиям, около Дорогобужа. О точном положении армии генерала Тормасова я ещё не сведал. Из сих обстоятельств Вы усмотреть изволите, что невозможно ныне думать об отдалённых каких-либо диверсиях, но всё то, что мы имеем, кроме 1-й и 2-й армий, должно бы действовать на правый фланг неприятеля, дабы тем единственно остановить его стремление. Чем долее будут переменяться обстоятельства в таком роде, как они были поныне, тем сближение Дунайской армии с главными силами делается нужнее».

Письмо более краткое по неопределённости местонахождения 3-й Западной армии было отправлено и к Тормасову.

– Во всю прыть надобно сии послания доставить! – попросил Кутузов, и даже взял Паисия за руку. – Неужто и впрямь Смоленск отдали? Что за дивное положение! Пятый день в дороге, и не ведаем, где ходят-бродят сто тысяч наших солдат, с конницей, с пушками!

15 августа добрались до Вышнего Волочка.

Михаил Илларионович, показывая на лоно водохранилища, сказал Кайсарову:

– Труды матушки императрицы. Император Пётр собирался канал копать. Здесь близко сходятся три полноводных реки: Тверца, Мста, Цна. Великий Пётр мечтал соединить Волгу с Балтийским морем, но сделать успел запруду. Великая государыня обошлась водохранилищем. Коли Бог даст России третьего великого государя – тогда и каналу быть.

Из Вышнего Волочка Михаил Илларионович решил ехать в Вязьму, но местный исправник не посоветовал:

– Возле Вязьмы отряды французов шастают!

То ли в отчаянье, то ли не желая доверять слухам, главнокомандующий приказал везти себя – в Смоленск! Домчались до Торжка, а в Торжке Беннигсен.

Вконец рассорившись с Барклаем де Толли, граф бросил армию и ехал к царю.

– Леонтий Леонтьевич, у кого Смоленск? – спросил Кутузов чуть ли не со слезами на глазах. – Положение нелепейшее! Главнокомандующий посреди Россия ищет две армии. О неприятеле смутные известия имеются, о своих – ничего!

Леонтий Леонтьевич на откровенность ответил откровенностью.

– Барклай де Толли – посредственность, способная погубить русскую армию. Под Смоленском сей полководец умудрился потерять Наполеона! Позволил обмануть себя ложными показаниями пленных французских офицеров. Двинул армию к Поречью. Три дня ждал. Приказал и Багратиону идти за собой, но князь – не промах, не поверил французам, а чтобы избежать прямого неповиновения главнокомандующему, отошёл от деревни Приказ-Выдра под предлогом, что там для армии большой недостаток воды. Отошёл к Смоленску. Барклай из Поречья, скрытно, по ночам, бросился к Рудне. И опять ошибся. Ждал от Наполеона удара по дороге Витебск – Рудня – Смоленск, а Наполеон имел при нашем командовании шпионов. Сосредоточил войска в Орше. Это направление Багратион как раз и предвидел!

Беннигсен был искренен в негодовании.

– Дальше – хуже. Началась истерика генеральных сражений. Сначала избрали Усвяту на реке Уже. Слава богу, позиция, указанная полковником Толем, была отвергнута и Багратионом, и Барклаем. Толь ещё и нагрубил командующим. Самонадеянный господин: «Лучшей позиции быть не может. Извольте объяснить, что вы требуете от меня». Вот как нынче полковники с полными генералами смеют разговаривать! Багратион не сдержался, пообещал разжаловать нашего главного колонновожатого в солдаты… И чуть было не исполнил обещание. В Дорогобуже Барклай приказал Толю поставить войска для генерального сражения. И тот поставил 1-ю армию лицом к Москве, спиной к Наполеону! Багратион потребовал уже не разжалованья, а расстрела. Этого я не выдержал. Знаю одно: очередным местом генерального сражения названа Вязьма.

На уговоры Беннигсена вернуться к армии Михаил Илларионович потратил две-три минуты. Граф в должности и.о. начальника Главного штаба ехал с главнокомандующим в одной карете.

На следующей станции наконец-то явился адъютант от Барклая де Толли. Сообщил неутешительное.

Армия сдала Вязьму и направляется в Царёво-Займище, где будет дано генеральное сражение.

– Знает ли армия о моём назначении главнокомандующим? – спросил Кутузов адъютанта.

– О сем объявлено 15 августа.

– Леонтий Леонтьевич! Нынче 16-е. Завтра – генеральное сражение. Без корпуса Милорадовича. Без московской силы Ростопчина!

– Спешит Михаил Богданович! Ему же доказать надобно – смещение с должности – ошибка государя! – Беннигсен был беспощаден.

– Карту! – приказал Кутузов.

Беннигсен презрительно кривил губы:

– Леса, кустарники. Батальона в каре не поставишь, не то что полка… В тылу армии река!

– И болота! – подсказал адъютант.

– Кто выбирал позицию? – спросил Кутузов.

– Главнокомандующий, ваше высокопревосходительство. Полковник Толь умолял главнокомандующего переменить позицию.

– А его расстрелять хотели! – буркнул Кутузов и подошёл к адъютанту Барклая де Толли – чуть ли не грудь в грудь. – Друг мой! Получите у дежурного офицера приказ. Мой приказ – немедленно отвести армию к Можайску для соединения с корпусом генерала Милорадовича и с Московским ополчением. С вами поедет мой адъютант. Возлагаю на обоих ответственность крайнюю: войска Его Императорского Величества в опасности.

Изнемог, сел на лавку.

– Боже мой! Ты оставляешь меня под конец дней моих. Вот ведь, Леонтий Леонтьевич! Первую ошибку сделал я за долгую мою жизнь! Никогда сей ошибки не прощу себе. Но, Господи! Она будет последней. Надобно было ехать прямо на Москву, а я дорожил Смоленском, дорожил временем. Куда нам теперь, Леонтий Леонтьевич?

И в отчаянья не забыл польстить Беннигсену.

– Видимо, в Гжатск?

– В Гжатск! – приказал Кутузов.

Найденная армия

На следующий день, 17-го августа, подъезжая к Гжатску, Михаил Илларионович и Леонтий Леонтьевич встретили обоз какого-то генерала и полк солдат, обходивший обоз по обочинам.

Кутузов вышел из кареты. Приказал:

– Обоз убрать с дороги! Солдату в походе каждый шаг дорог. Скорее придёт, больше отдыхать будет.

– Кутузов! – ахнули солдаты, наливаясь силой и бодростью, будто заново родились. – Приехал наш батюшка!

Обоз убрали, солдаты построились на дороге. Михаил Илларионович обошёл строй.

– Боже мой! Кто бы мог меня уверить, что враг наш устоит перед штыками таких молодцов!

Молодцы исхудали, оборвались, но Кутузову поверили: на штыках? С ними? Будет карачун!

В Гжатске стоял 4-й пехотный корпус Остермана-Толстого. Весть о прибытии Кутузова озаряла лица солдат и генералов.

Кинулись чиститься, поправлять амуницию. А главнокомандующий уже вот он.

Сказал солдатам:

– Не надо ничего этого! Я приехал посмотреть, здоровы ли вы, дети мои. Солдату в походе надобно не о щегольстве думать. Ему надобно отдыхать после трудов и готовиться к победе.

Узнавши, где стоит командир корпуса, сам приехал к графу Александру Ивановичу. Расцеловал по-родственному. Остерман-Толстой приходился Михаилу Илларионовичу племянником. Его батюшка Иван Матвеевич был женат на Аграфене Ильиничне Бибиковой, сестре Екатерины Ильиничны.

– Ну, что, как? – спросил дядюшка.

– Бежим!

– Сколь я наслышан, под Островно мой племянник не бежал, а стоял.

– Солдаты стояли. На нас шёл Мюрат с двумя корпусами конницы, пехотный корпус вице-короля Богарне. Пришлось скомандовать: «Стоять и умереть». Господь был милостив, не всех нас взял к Себе.

– Умирать мы умеем, – согласился Кутузов. – Надо научиться оставаться живыми.

– Под Островно мы были 13 июля, а 17 августа – в Гжатске. Багратион к Витебску не пробился, пришлось отступить к Смоленску. В Смоленске мы имели два недели и, премудростью Барклая де Толли, потратили драгоценное время на ночные марши. Солдат вымучили, и только.

Михаил Илларионович рассказал графу, как его назначали главнокомандующим.

– Против меня, по секрету тебе скажу, императрица-мать, её высочество сестрица и ещё некоторые. За меня – Ляксандр Семёныч Шишков и весь народ. Вот я и на оробел. С помощью Божией надеюсь успеть в нашем деле.

– Отступаем, однако? – глянул Остерман на дядюшку не без удивления.

– Гжатск для сражения не пригоден. Солдаты утомлены. Милорадовича с корпусом всё ещё нет. Марков с Ополчением даже к Можайску не пришёл. Корпусу Остермана требуется значительное пополнение, корпусу Раевского и того боле.

Взявши графа с собой осмотреть ещё раз позицию у Гжатска, Михаил Илларионович заехал в Главный штаб справиться о важных и срочных новостях.

В штабе главнокомандующего ждали двое: адъютант Его Императорского Высочества полковник Шульгин и наблюдатель союзнического правительства Великобритании генерал Роберт Вильсон.

– Мало у меня забот! – шепнул Михаил Илларионович Остерману. – Прислали в одном лице английского шпиона и государева соглядатая.

Шульгин порадовал. Привёз поздравительное письмо от Константина: ненавистный ему Барклай де Толли хотя бы от Главной квартиры отставлен. Это раз, а два – Шульгин выказал мужество и привёл в Гжатск собранных на дорогах две тысячи мародёров. Судить разбойников перед неминуемым генеральным сражением – недосуг. Да ведь и в людях нехватка.

Кутузов пополнил сим сборищем корпус Остермана. В амуниции, в строю человек всякого сословия – дворянского, духовного, купеческого – солдат. И разбойник – солдат.

Вильсон пустился в разговоры, делясь с главнокомандующим встревожившим его наблюдением.

– Я проезжал селом, в котором французские разведчики собирались пополнить запасы продовольствия и фуража. И что бы вы думали, ваша светлость? Я видел десять трупов и видел десять мужиков с карабинами, с саблями и на французских конях! – Лицо у Вильсона было истинно британское, весь в себе, а ум все же напоказ. – Не кажется ли вашей светлости, что перед Российским государством возникает более серьёзная опасность, нежели Наполеон? Многочисленное крестьянское сословие, познав свою воинскую силу, может стать необычайно опасным для России, ибо народ пребывает в оной в рабском состоянии.

– Господин Вильсон! – взмолился Кутузов. – Моей головы хватает токмо на одного Наполеона. А то, что крестьяне бьют французов, так и слава богу! Враг, пришедший в Россию, должен бы знать, чего у него здесь не будет. А не будет у него – тыла.

Спровадив англичанина, Михаил Илларионович наконец-то выслушал донесения разведки. Французы сожгли Вязьму. В Царёво-Займище Коновницын, назначенный Барклаем де Толли командующим арьергардом – атаман Платов был отставлен, – сумел остановить конные корпуса Мюрата и Понятовского, пехоту Даву. Отличились три пионера[4] 1-го полка – Никифор Поносов, Онуфрий Тимошенко, Никита Яковлев. Под ружейным огнём опередили французов, забежали на мост, зажгли. Кинулись к плотине и умеючи спустили воду. Хлынул мощный поток, смёл с реки деревенские лавы, затопил и без того болотистые берега.

– Всем троим кресты! – распорядился Кутузов.

Война будничная

Наконец-то возле главнокомандующего объявилась свита. Два казака, прибывшие с Михаилом Илларионовичем из Петербурга, они были с ним и в Молдавской армии, подали белого коня, поставили скамеечку, и с этой скамеечки светлейший тяжко ухнул в седло.

В седле же держался воистину главнокомандующим. Даже тучность не портила картины: русский богатырь на заставе, на месте взорном.

Возле Кутузова были Беннигсен и Остерман. За чертой города встретили полковника Толя с юными квартирьерами.

– Кутузов! – первым увидел главнокомандующего Муравьев 5-й. – Конец побегушкам!

Толь строго глянул на дерзкого мальчишку, но промолчал. Поехал навстречу, доложил:

– Квартирьеры присланы командующим 1-й армии для обозрения местности и возведения оборонительных позиций, прикроющих Московскую дорогу.

– Никаких позиций позади армии нам не нужно, – сказал Кутузов негромко начальнику квартирьеров и во весь голос юным прапорщикам: – Мы и без того уж слишком долго отступали.

И опять Толю и Беннигсену:

– Место для сражения надобно искать возле Можайска. Обратите внимание, полковник, на Колоцкий монастырь.

Очередной отход, но уже по его приказу, Михаил Илларионович за отступление, должно быть, не считал.

Возвращаясь в Гжатск, встретили на крайней улочке баб. Поймали двух мародёров.

– Большой начальник! Нажарь злодеев! – Дорогу загородили. – Нажарь, чтоб ни сесть, ни лечь не могли!

– Кутузову мужик нужен в здравии, – сказал для всех нежданное главнокомандующий и повернулся к Остерману: – Генерал, прими оных в свою команду. Ходатайствую! Нажарят Наполеона – вот им прощенье.

– Кутузов! – ахнули бабы, расставаясь со своею добычей. – Самый важнецкий енерал!

– Паисий! – подозвал Кутузов своего дежурного полковника. – Надо послать лёгкую кавалерию по окрестностям. Мародёры – угроза престижу и армии, и солдатскому званию.

– Ваша светлость! В Гжатске и по дороге к Гжатску 1-я армия. А в 1-й армии лёгкой кавалерии нет.

– Как нет?! – Главнокомандующий смотрел на генералов и обер-офицеров, не умея взять в толк, что ему сказано.

Начальник канцелярии полковник Скобелев ответил за всех:

– Казаков Платова ещё на границе отсекли. 1-й кавалерийский корпус генерала Уварова тоже принуждён был отступить ко 2-й армии.

Михаил Илларионович поднял руку, заслоняя здоровый глаз от солнца.

– Вот они, казаки.

К Гжатску подходил один из шести полков генерала Карпова.

Команды были отданы. И три эскадрона развернулись и пошли вспять.

– Сам Кутузов приказ дал! – сказал казак Парпара Василию Перовскому.

– Ах, посмотреть бы!

– Дело исполним, он тебе ещё и крестик на грудь прицепит! – пообещал добрейший Харлампий.

А Кутузову пришлось выслушать в тот день первый укор.

Прощаясь, Остерман сказал, опустив глаза:

– Выходит, опять отступаем.

– Друг мой! – Кутузов пожал племяннику руку сильно, до боли – могучий старец. – Ты знаешь, над кем поставлен командовать? У тебя две дивизии. 11-я и 23-я. Командуют Николай Николаевич Бахметьев и Александр Николаевич Бахметьев… А вот я, главнокомандующий, ведать не ведаю не токмо, где у меня 3-я армия, но где Багратион и сколько у него людей, где Барклай де Толли. Не знаю, сколько ведут к нам воинства Милорадович и Марков и как скоро пришлёт резервные корпуса князь Лобанов-Ростовский. Я только сегодня армию сыскал, а из армии одного тебя.

И поцеловал Остермана.

Поздно вечером, при свечах Михаил Илларионович продиктовал Паисию Кайсарову письмо главнокомандующему Москвы графу Ростопчину:

«Не видевшись еще с командовавшим доселе армиями господином военным министром и не будучи ещё достаточно известен о всех средствах, в них имеющихся, не могу еще ничего сказать положительного о будущих предположениях насчёт действий армий. Не решён ещё вопрос, что важнее – потерять ли армию или потерять Москву. По моему мнению, с потерею Москвы соединена потеря России…»

Кайсаров ужаснулся, но даже пера от бумаги не оторвал.

Кутузов глянул на железного своего полковника и сказал:

– Тебе писать сие невмоготу, а мне надобно выбор делать.

И продолжил диктовку.

Покончив с письмом к Ростопчину, попросил взять ещё один лист.

– Коновницыну приходится весьма туго. Отпиши Багратиону. Пусть князь Петр Иванович прикажет послать в помощь арьергарду 1-й армии пятнадцать эскадронов. Солдатам необходим отдых, а главное, надобно время для устроения войск перед сражением.

Жизнь на колёсах сменилась на жизнь бивачную. Но стряпухи и горничьи Михаила Илларионовича умудрились подать отменный ужин и постель приготовили чистоты ослепительной.

Михаил Илларионович в изысканной еде себе не отказал, а вот спать улёгся без сапог, но в одежде. Уж так у него было заведено.

Казаки, посланные ловить мародёров, напоролись на отряд французов.

Конные французы обступили малую рощицу, спешились, дали залп и пошли приступом. Тут на них и бросилась визжащая по-бабьи ватага с косами. Схватка вышла короткой, французы отхлынули. Снова дали залп. И опять пошли.

– Вот мужичьё! По-бабьи визжат! – изумился Василий Перовский.

– Да это ж бабы и есть! – У Парпары заходили желваки на скулах, выхватил саблю со свистом, глянул на хорунжего.

Французов было сотни полторы – на полусотню многовато.

– Не побьём, так напугаем!

И казаки помчались на врага.

Верно. Напугали. Французы бросились к лошадям, бабы за ними. Ушли наполеончики, на отставших не оглядываясь.

Казаки подъехали к месту боя. Бабы, окружив нескольких французиков, неистово размахивали косами, увеча и убивая.

– Остановитесь! – приказал хорунжий.

Остановились, да не сразу. Один уцелел.

– Отдайте этого нам! – сказал бабам хорунжий. – Где ваши мужики?

– Пошли обоз громить! – ответила молодка с серпом в руке, вся забрызганная кровью. – Нашу деревню два раза грабили. Мы в лес, а эти и в лесу нас нашли.

– Пленный – офицер. Он весьма сгодится командованию, – сказал бабам Василий. – Узнаем, какие войска на нас идут.

– Придут, так и узнаете! – Лицо молодки перекосило злобою, и она всадила вдруг серп в живот несчастного.

– Сука проклятая! – закричали казаки.

Но бабы, щетинясь косами и серпами, заслонили молодку.

– Матушку у нее из ружья порешили.

Показали на лежащую в траве убитую богатыршу:

– Евдокиюшка-душа! Если б не она, не отбились.

Василию горячие сумерки кинулись в голову, пустил коня прочь.

– Поделом лягушатникам! С бабами не сладили! – крутил огромной своей башкой Харлампий.

– А ты бы сладил? – спросил его Парпара.

– Медведицы!

– Чего же им не быть медведицами-то? В лесу, чай, детишки у них.

Василий на три дня разговаривать разучился. Поглядела на него война. Уж так поглядела. Во всю жизнь не забыть.

Часть третья

Бородино

Старший младший

Палатка стояла превосходно: на пригорке, но за стеной рябин и терновника.

Земля песчаная, сухая, прогретая солнцем, поросшая низкорослым хвощом с разводами темно-коричневых умерших лишайников.

– Что за косоглазие?! – Перовский 2-й не только кричал, но и матерился. Уже и кулак наготове.

– Василий, побойся Бога! – Перовский 1-й взял брата за руку.

– Так ведь косо! Косо!

– Уклон еле различимый.

– Спать головой вниз – себе дороже. В бою придется быть с утра до вечера, а то и двое-трое суток кряду. – И снова гневные взоры, матерные слова.

Палатка была перенесена на сажень в сторону. Гнев испарился, и душу обдало стыдом. Василий видел, как огорчен, как напуган Лев. Вспышка дикой грубости перед неотвратимым сражением – грех. В такой-то день всё мистически значимо и непоправимо.

Устроились за пять минут. Обжились за минуту. Василий, опять-таки изумляя старшего брата, принялся давить угри, глядя в походное зеркальце.

«Господа!! Что же это? Что за бесчувственность? – думал в ужасе Лев, глядя на брата. – А может, таков он, страх?»

– Ты знаешь, кого я встретил? – окликнул 1-го 2-й, занимаясь престранным на войне делом.

Лев лежал на тюфяке, изнывая: нужно как-то перетерпеть выпавшие свободные от службы часы.

О квартирьерах покуда забыли. Дело они свое сделали, поставили полк. Василий сыскал место лазарету.

– Спишь? – спросил Василий, не услыша отклика.

– Кого же ты встретил?

– Мишу Муравьева. Они стоят возле Главной квартиры. – Василий сделал паузу, хохотнул. – В сарае. Но вот что удивительно. Пятый вместе с братьями пережил то же самое, что и мы, когда ехали в армию. Даже худшее: Николай с лошадью чуть под лед не ушел. Александр его спас.

– Мы с тобой от гарема спасались.

– Но ведь тоже проваливались. – Василий налил в ладонь одеколону, умылся. Вдруг обнял Льва, прижался головой к его груди. – Знаешь, что сказал 5-й? Он сам возил приказ в Можайск: Кутузов приказал доставить сюда одиннадцать тысяч пустых подвод.

– Для чего?! – удивился Лев и побледнел. – Понимаю. Раненых вывозить.

– Да уж не убитых! – Василий стянул сапоги, упал на тюфяк и, в который раз изумив Льва, заснул.

«А ведь он матерился скорее всего, смущение подавляя!» – осенило Льва.

Спозаранок из Главной квартиры привезли приказ о производстве прапорщика Перовского 2-го в подпоручики.

Младший, никак того не желая, обошел в чинах старшего брата. Василия наградили за дело под Могилевым. За отбитые у французов пушки.

Лицо у спящего Василия было нежное, детское.

– Господи! – все свои невыговоренные, запретно не выговоренные чаянья вложил 1-й в «Господи» и заснул.

А Василий пробудился. Не понимая, какой теперь час, день и где это он.

Синица роняла с рябины тоненькие свисты. Синица птаха веселая, но зимняя. От ее свистов – сквозняком по сердцу. Через откинутый полог было видно: грозди уже позолотели, а красными они, должно быть, станут – хотел сказать, себе: «В октябре», а сказал: «Завтра».

Лев спал, положив кулак под голову. Василий глянул на его мундир, глянул на свой. Чиновное нежданное старшинство перед братом переживал, как неприятность. Привык: брат больше знает, больше умеет, главное, на глупости его не тянет.

Василий, подхватя мундир и сапоги, вышел из палатки. Обулся, оделся.

Что-то было не так. Мундир сидел ладно, пуговицы застегнуты, фуражка надета без фокусов. На руки посмотрел. Руки зябли.

День Грузинской иконы Божией Матери. Солнце с утра сияет, а земля уже не живая, вернее, уставшая жить. До ночи еще далеко: позавидовал брату – спит себе.

Лицом на восток, подальше от глаз, среди кустарника молился казак Игнат Пушечник. Василий расслышал: «Величаем Тя, Пренепорочная Мати Христа Бога нашего и всеславное славим Успение Твое». Проходя по лагерю, спросил Харлампия:

– Какой нынче день?

– Завтра отдание праздника Успения. Сегодня, стало быть, двадцать второе, ваше благородие.

Харлампию всё нипочем: уплетает калачи. Калачи отменные, пекари московские прислали.

А вот Силуян Парпара чистую рубаху достал. Поглядел – и в сумку. Есть еще время в пропотелом ходить.

Сивобородый Кормилицын в кругу хохотунов. Про бабские хитрые затеи гуторит. Всем весело, а у Василия по спине волна мурашек прокатила, глаза поднять на хохочущих и то страшно. Многие, многие не увидят, как в этом году раскраснеются рябины.

«Зачем я думаю… об этом? – Василию хотелось подышать на иззябшие руки. – Не так ли думают те, кого завтра не будет?»

Ужасало: жизнь, куда ни поворотись, обычнейшая. Все чем-то заняты, все чего-то говорят, а до завтрашнего дня – часы.

Надежда затеплилась: всё ли у Бога записано? Возможно ли – молитвой, смирением, любовью к людям, к птицам, к травам, к Небу! – переменить записанное? Ведь кому-то завтра, послезавтра, через год, через два ложиться спать, просыпаться. Быть.

Вдруг увидел брата верхом. Окликнул:

– Лев!

– Послали к Ополчению. Привести генералу Фостеру четыреста человек. Кутузов приказал ставить флеши возле Семеновской.

– С богом! – Василий перекрестил брата. – А я покуда без дела.

И тут по казакам прошелестело скороговорочкой:

– Саменерал! Саменерал!

Казаки приосанились, построжали глазами.

Генерал Карпов объезжал свои полки. Смотрел, как стоят. Позиция перед Утицким курганом удобная атаки отражать. Фронт обороны прикрывает молодой лесок. Для контратаки – сверху на головы французов сверзаться лавой – одно великолепие. Для обходов можно использовать овраги. Добрая позиция.

В полку, где служили колонновожатыми Лев и Василий Перовские, бивуак за бугром: укрытие от пуль и ядер. Будет где раненых положить, перестроиться.

– Славное место! – порадовался генерал.

– Колонновожатые молодцы! – Полковник показал на подпоручика.

– Благодарю, Перовский! – Карпов знал офицеров всех шести полков. – Лазарет поставил – лучше не бывает.

Генерал улыбнулся колонновожатому и отцовскими глазами обвел казаков.

– Стоим крепко, но под боком у нас Старая Смоленская дорога. Дороги для войны слаще рек медовых. Точите сабли вострей, ребята, будет о кого затупить.

Забравши с собой Перовского, дабы подпоручик видел дальше полковой кочки, Карпов отправился к соседям, к егерям генерала князя Шаховского.

Василию пришлось за лошадью сбегать.

Егеря стояли в лесу, перед деревней Утицей, прикрывали прогал между скрытно возводимыми флешами и казачьими полками. Обсудили позицию.

– Справа у нас надежно, – говорил Шаховской. – У Бороздина в корпусе 2-я гвардейская и 27-я пехотная дивизии. Сам Неверовский! Да еще сводные гренадерские батальоны Воронцова… На Курганной высоте Раевский. В резерве две кирасирские дивизии князя Голицына.

– Не слабовато ли, генерал, собственное наше положение? Ложный удар отразим, а ежели всерьез навалятся? Наполеон великий охотник бить по флангам.

– Рассечь противника надвое и окружить – вот и вся премудрость гения! – покривил губы Шаховской.

– Но ведь у него получается.

– С Кутузовым не дрался.

Карпов нашел глазами Перовского. Василий подъехал к генералу.

– Отвезешь главнокомандующему карту диспозиции наших полков. Возьми с собой казака. Карта важная. Заодно разведайте дороги и к Главной квартире, и к Главному лазарету.

Приготовления

Пять казачьих полков генерала Карпова были поставлены за селом Утицей, тянувшимся вдоль Старой Смоленской дороги. Опорой казакам – батарея Утицкого кургана. Сначала с двенадцатью пушками пришла 6-я легкая рота, чуть позже, вместе с Первой гренадерской дивизией – Первая батарейная рота с шестью пушками. Смысл обороны: предупредить обход противника с фланга. Большим силам казаки противостоять не могли, но от внезапности избавят армию.

Подпоручик Перовский с казаком Харлампием поехали сначала по Старой Смоленской дороге. Встретили колонну Московского ополчения. С холма колонна в две-три тысячи человек казалась жуткой мохнатой гусеницей. Вблизи воинство скорее было театральным, чем устрашающим. Светло-коричневые кафтаны – нечто допетровское, косматые, обшитые медвежьим мехом кивера. Подобные шапки Василий видел у французов. Семь тысяч ополченцев по приказу главнокомандующего вставали лагерем по обеим сторонам тракта.

Василий и Харлампий свернули к лесу и малоезжим проселком выехали к Псарёву. Здесь главнокомандующий спрятал до времени свою резервную артиллерию. Конные батарейные роты, легкие роты… Полупудовые и четвертьпудовые единороги. Двух- и пятипудовые мортиры, пушки 120-миллиметрового калибра и 95-миллиметрового…

– Силища! – возликовал Василий. – Сотни две, а то и больше.

– Все три. – У Харлампия глаз был наметанной в разведках.

Проехали Васильково. Сюда и сходились из Можайска отряды Московского ополчения.

Вскоре показалось Татариново – ставка Главной квартиры. Василий заранее тяготился предстоящими докладами множеству чинов, но всё получилось быстро и просто. Так просто, что Василий, сдавши лошадь Харлампию, через минуту был в горнице перед самим Кутузовым. От такой нежданности подпоручик совершенно забыл, зачем он здесь.

Старик генерал, отменно причесанный, с лицом ухоженным, располагающе простым, смотрел на юного офицера не вопрошающе, поторапливая, но и без терпеливого снисхождения. Смотрел, словно подпоручик был ему интересен.

– От кого изволите? – спросил наконец Кутузов, закрывая папку с бумагами: выходило, что Перовский 2-й был важнее донесений командующих армиями, корпусами, а может быть, и самого царя.

– От генерала Карпова подпоручик Перовский 2-й! – Василий сделал шаг к столу, подал конверт с картой.

– Казаки сыты? Кони сыты? – спросил Кутузов.

– Фуража на три дня. Казаки калачи едят. Московские пекари калачи привезли.

– С охотою едят? – чуть придвинулся к подпоручику Кутузов.

– Уплетают.

– Слава богу! – У главнокомандующего словно груз спал с плеч. – Побьем француза-то!

– Так точно! – гаркнул Василий и невольно прикрыл рот ладонью.

Кутузов развернул карту. И вдруг стрельнул на колонновожатого здоровым глазом:

– Не маловато ли войск на Старой Смоленской?

– Маловато, ваше высокопревосходительство.

– А дивизию поставить?

– Маловато! – И повторил сказанное Карповым Шаховскому, сам так же думал: – Ложную атаку отобьем, а если ударят всей силой…

– Ну, коли всей силой… – Кутузов смотрел серьезно и ласково. – Тогда и мы всей силой.

Василий улыбнулся, вытянулся, щелкнул каблуками.

– С богом, поручик! – И отечески перекрестил.

Конь взял резво, и всаднику, изумленному разговором с самим Кутузовым, было, пожалуй, что и сладко.

Харлампий, радуясь молодой радости начальника, обронил:

– Вижу, с голубем за пазухой от князя-то.

– С орлом! – благодарно расцвел Василий и чуть прижал коню бока шпорами. С самим собой надо побыть хоть самое малое время.

И тут в груди ворохнулась тревога. Сражение – не сегодня, так завтра. Отчего же у главнокомандующего есть время на разговоры с подпоручиками? Ведь ему надо делать что-то весьма огромное, тайное.

Василий кинулся мыслью по простору родной, не знающей края земли и ничего не придумал. Место избрано, войска поставлены, но для победы сего мало. Наполеон тоже поставит войска, а место то же самое для одних, для других…

– Мы теперь куда?! – окликнул Харлампий подпоручика.

Василий попридержал лошадь. Пришел в себя.

– Нужно узнать, где будет лазарет.

Через Князьково, здесь стоял 5-й гвардейский корпус генерала Лаврова, они поехали к Семеновской, и совершенно случайно им встретился овраг с зелеными пологими скатами, и в то же время глубокий. На дне оврага солдаты вырубали лозиновый кустарник. И уже строилась широченная кишка походного лазарета.

Василий невольно придвинул коня к коню Харлампия, и Харлампий, всё видевший и всё понимающий, перекрестился.

– Быть бы тебе пусту, благословенное место, но коли того не бывает, стань спасением для солдатушек.

Переехавши овраг, Харлампий осмотрелся.

– Картечь сюда не достанет. Разве что мортирками, гранатами?

Лозу из оврага везли на телегах. Куда-то мимо Семеновской. В четверти километра от деревни ставили укрепление. Одни солдаты копали ров, добывая землю. Другие из этой земли поднимали насыпь. Третьи, их было больше всего, вязали из лозы и всякого рода кустарника фашины. Этакие прямо поставленные охапки для укрепления бруствера.

– Люнет строят и фланки для пушек, – щегольнул военными знаниями подпоручик.

– Да тут их три, копанки-то! – углядел Харлампий.

В трехстах пятидесяти метрах от правого люнета строили еще одно укрепление, а третье было позади обоих, тупым углом.

– Флешь, – определил Василий. – Харлампий, хочешь, на глаз скажу, сколько метров в правом люнете? Шестьдесят пять метров в фасе, а во фланке двадцать.

– Шестьдесят пять! – не поверил Харлампий. – А ежели шестьдесят шесть?

Василий промолчал, но когда проезжали мимо левого, поставленного возле леса, сказал:

– А в этом фасе – шестьдесят восемь метров. Мы в Вильне по одному иноземному прибору измеряли расстояние, не меряя. Прибор, как ветер, так врал, а я – никогда.

– Потому и подпоручик! – улыбнулся Харлампий, хорошо улыбнулся, и, остановя лошадь, глядел на работы. – Вот где народу-то поляжет. Француза не корми, дай сбить противника с его места.

– Можно отойти! – Василию не понравилось умничанье Харлампия.

– Для солдата то место гоже, где башку есть за что спрятать.

– А если Наполеон на наш курган ударит?

– Всяко может быть. Но Кутузов здесь ждет зверя в гости. Бонапарте старого не любит, попрет по Новой Смоленской дороге. Новая ухоженней. Что ему наша Старая!

– Так дорога-то не здесь, в Горках, где Барклай стоит.

– Бонапарте – матерый волк. Он знает: у Барклая войска вдвое, чем у нашего Багратиона. Место ровное. Коли сшибет князя, в разворот – и погонит всех нас в Колычу топить.

Василий озлился:

– Харлампий, не каркай вороной! Не сшибет!

– Вот Кутузов и спешит земляные горы насыпать, чтоб не сшиб ворог-то. Как их ты называешь?

– Справа и слева – люнеты, в середине флешь.

– В плешь бы твоя флешь сатане Бонапарту! Господи, прости, что князя тьмы помянул! – И Харлампий широко перекрестился.

Увидели – всадники. Вроде бы поджидают. Старшим гусар, подполковник.

– Вы, господа, к Багратиону?

– Мы к себе, – ответил Василий.

– Езжайте к Багратиону. Проситесь к Денису Давыдову. Это я и есть, господа. Кутузов, вместо просимых шести тысяч сабель, отвалил нам полторы сотни. Нам каждый офицер, каждый казак дорог. Хотели насмерть бить, а теперь щипать француза придется. От щипка взвизгивают, но – увы! – не умирают.

– Мы, господин подполковник, исполняем службу! – Василий отдал честь.

– Я сутки здесь буду, – сказал Давыдов. – Проситесь в партизаны, господа. Не дай бог, но будущая война с антихристом может превратиться как раз в партизанскую.

Разъехались.

Генерала Карпова нашли в Утице.

Доложив о дороге в Татариново, о лазарете в овраге, Василий помянул про Московское ополчение.

– На дороге, в нашем тылу полк поставлен. А все ополчение в Василькове.

– Слава богу! – обрадовался Карпов. – Где нынче полк, там завтра дивизия будет. Господь нас услышал, а Кутузов подкрепил.

Карпов и Шаховской все еще были вместе. Генералы глядели в карту, будто она могла показать им что-то еще, кроме уже начертанного. Василий приметил Льва среди штабных. Лев подошел, шепнул:

– Я видел Жуковского. Он меня узнал, обрадовался. У него эполеты поручика. Пять дней шел в пешем строю.

– Что рассказывает?

– Смеется: у себя в деревне из пистолета по огурцам стрелял, так что во француза, может быть, и попадет. А вот шпагу, говорит, последний раз брал в руки в пансионате.

– Ополчение, оно и есть ополчение! – сказал Василий, и снисходительность брата не рассердила Льва. Они и впрямь люди обстреленные, кое-что повидавшие за два месяца войны.

– Кивера у них мне не понравились, – сказал Лев. – Медвежьи. В свалке свои же могут за французов принять.

Где-то глухо, сразу сорвавшись в неумолчный волкодавий брех, взрокотали пушки.

Рука у Василия сама собой нашла саблю. Юные квартирмейстеры смотрели на генералов.

– У Коновницына! – определил Карпов.

– Это в Гридневе, – показал Шаховской место на карте. – Король неаполитанский прет на Петра Петровича. Вот уж кому достается! С Вязьмы в боях. В былые времена каждый такой бой записывали в историю для вечной памяти потомков.

– Арьергард у нас выдающийся, – согласился Карпов и отпустил братьев Перовских в полк.

По дороге Лев рассказывал:

– В ополчении я еще Николая Муравьева встретил. Муравьев 1-й, Сашка, третий день у Коновницына.

– Николай в ополчении?! – удивился Василий.

– Что ему там делать?! При генерал-квартирмейстере Вистицком. В ополчении отца искал, нашего учителя Николая Николаевича-старшего. 5-го, Мишу, назначили с Щербининым к Беннигсену в Генеральный штаб. Между прочим у Коновницына начальником штаба полковник Гавердовский… Сашка в Полянинове был в деле. Кутузов послал его просить Коновницына продержаться на месте хотя бы четыре часа. Вот и остался в арьергарде.

Пушки не умолкали. По горизонту клубились облака порохового дыма. Облака то и дело вспыхивали.

– От такой пальбы стволы пушек небось красные! – сказал Лев.

Василий смотрел и молчал.

Они вернулись к полку, когда казаки ужинали. И оба получили приказ: поесть и – спать. Ночью обоим назначено француза слушать.

Письмо царю

Гревшая спину милая радость бесшумно упорхнула из постели, и, не желая расставаться с теплом, Михаил Илларионович передвинулся на ее место, дорожа не улетучившейся, сбереженной одеялом благодатью.

– Ну, здравствуй, Кутузов! – сказал он генералу, обретая в себе это чудовищно огромное, существующее помимо него – «Кутузов».

Тепло, оно ведь теплое. Усмехнулся. Придет время, станут гадать о хитростях старика-генерала. А всей хитрости – тепло. Бабье тепло – дивная память об утробе материнской, сладкое отдохновение от мира сего.

Вчера, перед тем как лечь в постель, Михаил Илларионович устроил возле печи купанье в деревянном крестьянском корыте. Смыл дорожную грязь, обновил себя перед грядущим, перед неотвратимым. Потому и возлег в нижнем белье.

– Кутузов так Кутузов!

Сел на постели. С постели – на скамеечку. Не покряхтывая, не испытывая неудобства от своего старческого брюха, натянул штаны, сапоги.

Посмотрел на иконы, на мундир – облачился. Вот теперь и впрямь не раб Божий Михайла перед Господом – Кутузов.

Прочитал «Отче наш», «Богородицу». Умылся и еще раз прочитал обе молитвы.

За дверью спальни, как в засаде, тысяча дел. Послал дежурного адъютанта к колонновожатым за полковником Нейгартом.

Пайсия Кайсарова звать не надо: явился бритый, свежий, сказал по-домашнему:

– Доброго здоровья, Михаил Илларионович.

– Здравствуй, друг мой. Скобелев будет нужен. Письмо государю отписать. Но сперва прикажи подавать завтрак. Позавтракаешь со мной? – то ли спросил, то ли пригласил.

На завтрак рисовая каша с черносливом, семга, масло, кофе.

– А правду говорят, что у вас в Москве фельдмаршал Гудович запрещал на тройках ездить?

Кайсаров не уловил, что за таким вопросом.

– На заставах одну лошадь непременно выпрягали.

– А как ты думаешь, отчего солдат строем водят воевать?

Опять нежданность. Кайсаров напрягся, скрывая волнение. Что это с Михаилом Илларионовичем?

– Чтоб тысяча была, как один человек.

– Чтоб тысяча-то?.. Придет время, когда один человек будет равен тысяче. Нынче что нам подавай? Каре, шеренги, полки…

Пустомельствуя, давая себе, как роздых, обывательскую минутку, Михаил Илларионович вспомнил вдруг сон. Давно ничего не снилось – и пожалуйста, с Наполеоном всю ночь говорили. Наполеон погордился: «Я знаю в лицо каждого солдата моей Старой Гвардии». – «А я знаю в лицо всякого русского человека». Так ответил императору «Кутузов», и от столь патриотического пырха даже есть расхотелось. Горестная морщина легла под мертвым глазом. Наяву иная правда: «Кутузов» – не ведает, кто у него под командою. Барклай де Толли, Багратион, Милорадович, герцоги и принцы… Дохтуров, Раевский, Платов… Солдаты – молодцы… Но для всех генералов – он, как снег на голову. Кому-то, может, и желанный, а для большинства скорее всего – дурость властей. Старец, поставленный царем в главнокомандующие против его, государевой, воли. Это же всем известно. Приперло. Наполеоновы маршалы – другое дело. Его вены, его мысли, его чаянья. Со Старой Гвардией и с маршалами Наполеон, пусть мистическая, но единая плоть. А вот Кутузов – для его генералов – не единственно возможный, непререкаемый, он один из, а самое прискорбное – рак на безрыбье. Утешение в солдатах. Для солдат «Кутузов» – от Бога, для солдат «Кутузов» – Россия. Промыслом призванный.

– Ваше высокопревосходительство! – Михаил Илларионович очнулся – эко уплыл! – Полковник Нейгард прибыл.

Застегнул мундир, глянул на себя в зеркало. Тронул волосы. Вышел в горницу.

Полковник Нейгард и видом умница. Потому, знать, и засиделся в полковниках.

Кутузов подал руку.

– Павел Иванович! Меня весьма заботит левый фланг. Беннигсен и штаб предложили – Шевардино. Однако ж Шевардино поддается обходу, я уже указал ставить люнет между речками Стонцем и Семеновкой, еще один восточнее Шевардино за рекой Каменкой. А вас, Павел Иванович, прошу избавить меня от головной боли за правый фланг. Наш берег Колочи, слава богу, высокий, лесистый. Поезжайте, устройте там батареи, люнеты. Рубите засеки. Пусть французы воюют в свое удовольствие, не смея помышлять об охвате. А коли в лоб – милости просим. – Кутузов говорил охотно, многословно: ему нужен был Нейгард, обласканный доверием главнокомандующего.

Нейгард отправился исполнять приказ, взявши с собой молодых офицеров, выпускников школы колонновожатых: Муравьевых 2-го и 5-го, Щербинина, Глазова.

Служить при Главном штабе – честь высокая, но прибежище для прапорщиков в Татарках, где разместилось столько генералов, нашлось в сенном сарае. Мало того, что холодно, еще и голодали. Офицеры кормились сами, но купить съестного было негде. Отправили самого расторопного из своих, Мейндорфа, с фуражирами по деревням. За хлебом, маслом, мясом… Впрочем, на голодный желудок, дело известное, голова работает лучше, а квартирмейстеры головой воюют.

Николая Муравьева Нейгард отправил к егерям полковника Федорова. Показывал, где рубить засеки. Привел и поставил артиллерийскую роту, взятую из 2-го пехотного корпуса Багговута. Жирную точку в обороне правого фланга.

Пока голодные квартирмейстеры, забывая о себе, трудились во благо России, Михаил Илларионович Кутузов был занят письмом императору Александру. Диктовал полковнику Скобелеву.

Хорошо писать короткие доклады, когда дело сделано: пришел, увидел, победил. Сие послание давалось трудно.

Вместо объяснения причин, кои вынудили к дальнейшему отступлению, Кутузов напомнил государю, что прибыл к армии, покинувшей Смоленск, к полкам, весьма некомплектным после кровопролитных дел. Почему избрал направление к Можайску, растолковал деликатнейше: «…дабы приблизить к пособиям», и столь же мягко, скрывая гнев, сетовал на слабость резервов, коими пополнили его армию.

Военное министерство давало сведения о ста – ста двадцати тысячах регулярного войска, собранного в Калуге. Однако ж генерал от инфантерии Милорадович привел всего лишь 17 000 пехоты и кавалерии. Полки, вооруженные и одетые, но необученные, имели к тому же в большом недостатке штаб-, обер- и унтер-офицеров. Рекруты без командиров – сила ненадежная. Посему всех новоприбывших штаб-, обер- и унтер-офицеров, прибавя к ним барабанщиков, пришлось отправить обратно в Калугу для формирования новых полков. Рекруты Милорадовича пополнили старые, обезлюдевшие при отступлении полки.

– «Завтрешнего числа поутру получу тысяч до 15-ти из Можайска Московского ополчения», – продиктовал Михаил Илларионович и замолчал, занялся своим шарфом, прикрывая горло, устраивая концы на груди. Давал себе успокоиться.

Расторопный Ростопчин грозился выставить сто шестнадцать тысяч, но прислал впятеро меньше.

Снова Россия-матушка вынуждена уповать на одну только двужильность солдата русака. Дай Господи умения не подвести родненького.

– «Позиция, в которой я остановился при деревне Бородине, в 12-ти верстах от Можайска, – продолжил диктовку Михаил Илларионович, – одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно…»

…Барклай, осыпанный проклятиями солдат и командиров, в отчаяньи хотел дать генеральное сражение под Царевым-Займищем. Его главный квартирмейстер полковник Толь на коленях просил отказаться от столь пагубной позиции. За спиною армии болотистая река, для Наполеона самое милое дело: расчленить, загнать в трясину и кончить дело без долгих хлопот.

Бородино – не Займище, Беннигсен и Толь приискали сию позицию. Не ахти какая совершенная, но Михаил Илларионович порадовался центру: атакуя, не разбежишься – река, холмы. Вполне одобрил природные крепости правого крыла, но надежды свои возлагал на уязвимое левое.

У пророков – слово, у полководцев – глаза. Бонапарт здесь будет искать счастья. Вот и надобно увлечь, вымотать, малыми силами истребить большие.

– Пиши! – тяжко вздохнул Михаил Илларионович и смотрел, как Скобелев аккуратно опускает перо в чернильницу, замерев, ждет. – «Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством. Желательно, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду в победе».

И снова вздыхал. Строить мощную оборону времени нет. В запасе день-другой. Но ведь разве француза неприступностью напугаешь?

Продолжил диктовку.

– «Но ежели он (противник. – В. Б.), найдя мою позицию крепкою, маневрировать станет по другим дорогам, ведущим к Москве, тогда не ручаюсь, что может быть должен идти и стать позади Можайска, где все сии дороги сходятся, и как бы то ни было, Москву защищать должно».

Немножко порадовал царя:

– «Неприятель стал чрезвычайно осторожен. Две сотни полковника Кудашева, посланных на разведку, заставили конницу двух корпусов, в том числе и самого Мюрата, короля неаполитанского, несколько часов провести в седле, ожидая русских».

Закончил письмо главной своей заботой: о резервах. Стоял на своем, хотя царь уже выразил недовольство сим требованием. Новобранцы не обучены, «посему и нахожу необходимым, дабы вы формируемых полков под ведением генерала князя Лобанова и генерал-лейтенанта Клейнмихеля в армию не требовали».

Продиктовал:

– «Неизбежно, что от имеющих впредь быть сражений и самой осенней погоды последует убыль…»

И опять чуть-чуть погордился:

– «Неприятель удерживается в большом к нам почтении».

Сообщил: взято в плен в стычках шестьдесят рядовых и несколько офицеров. По принадлежности ко многим корпусам понятно, что неприятель концентрирован.

Письмо тотчас было отправлено, и Михаил Илларионович принялся выслушивать доклады о передвижениях в армии. Арьергард Сиверса отошел к деревне Гриднево, Коновницына – ж Колоцкому монастырю, где теперь идет сражение, Крейца – к Поповке. Стычки, и порою весьма упорные, идут и в Гридневе, и в Поповке, у деревень Твердики, Мышкино, Ерохово.

Тайное оружие

Удивительно! Оба вождя страшились не за исход сражения, их тяготила столь долгая неизвестность.

Это были совершенно разные нетерпения.

Наполеона вымучивала невозможность уже сегодня в очередной раз явить миру свой гений. Гений – разновидность голода. Певец может и дома петь, но без сцены жизнь для него несостоявшаяся. Полководец тоже мог бы водить солдат туда и сюда, но ему нужны победы. Генерал, не нырявший с головою в омуты пролитой крови, – имени не имеет.

Михаил Илларионович Кутузов был отягчен не собственным нетерпением – в XIX столетии это самый терпеливый полководец. Но над ним три воли: армии, царя, народа. Эти три воли были как три слона перед мышью здравого смысла. Здравый смысл диктовал отступление. До осени неделя, до зимы два месяца. Болезни косой пройдутся по европейской орде. Далее Москвы Наполеон идти не решится. Броситься к Петербургу – поздно, в снегах утонешь. Сидеть в Москве – своей волей вляпаться в капкан.

Но Москва – это Москва. Слава народа. Слава требует жертвы.

Уничтожить Наполеона, не проливая большой крови, – пощечина самому имени воинскому. Воевать – умирать. Много ли славы – извести неприятеля голодом-холодом, а вот грудь в грудь, штык в штык, да в сабли, да картечью!.. Знамена, не выкупанные в крови, в своей и во вражеской, – красивые тряпицы. И только.

Вся эта невообразимая махина ответственности, навалясь, должна была обернуться для Кутузова его собственным желанием дать сражение. Ополовинить вражескую силу – укоротить сроки войны. Дело стоящее.

Но, охлаждая жар желания, Кутузов наводил себя на неприятную мысль: пойти на поводу жаждущего генеральной ошибки, не ведающего поражений, – опасно. С другой стороны, есть шанс победить, используя нетерпение врага… Победить продуманностью, расчетом – и по Божьему благословению!

Михаил Илларионович знал себе цену, но, человек православный – свою волю, без всякого затаенного самовольства, самохвальства, подчинял Промыслу.

Всё искусство – грядущему делу, все силы – армии, всю любовь – солдату, но смиренно уповая на высшую милость. Как Бог даст.

Михаил Илларионович, приняв доклады, пошел в спаленку. Две горничьи, одна лет пятнадцати, другая за двадцать, красавица ночь и красавица утро, принялись хлопотать над своим «дедушкой».

Разоблачили и облачили. Поменяли походный мундир, не сниманный во время военных компаний даже для сна, на парадный, в орденах. Приладили ленты и оставили.

Михаил Илларионовичич приложился к образу Казанской Божией Матери, висевшему в изголовье постели, снял, поднес к здоровому глазу. Икона с ладонь. Серебряная, потемневшая от времени риза – не позволял чистить, потемневшие Лики Благодатной и Богомладенца.

Не его ли грехи вытемнили Пресветлое? Сам-то щеками розовый, а душа, как погреб.

Всё тут: царедворство, сластолюбие, чревоугодие, безверье и безбожье детство.

Сирота со второго ли, с третьего ли дня жизни, отроком поселен был отцом в доме Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова.

Масон, вольтерьянец… Роман «Задиг или Судьба», где Вольтер смеялся нал Церковью, над религиозным чувством, – Иван Логинович перевел и переиздавал трижды. Вольтер подменил Бога в доме русского просветителя.

Войны привели Михаила Илларионовича к Иисусу Христу. Два смертельных ранения.

«Не для того ли Господь оставил в живых, – осенило Михаила Илларионовича перед потемневшею иконой, – не для того ли, Господи, чтобы здесь, на Бородинском поле, свершить Свою Волю – покарать Европу, утопленную в безверии безбожным Аттилою новых времен».

Объятый безмерною тоскою, закрыл глаза. И едва закрыл глаза, особым неосязаемым чувством понял: с ним его мама, его непорочное детство, не оскорбленная сомнениями любовь к Иисусу Христу, к Благодатной Богородице, к маме. Въяве не знал оной любви, ибо совсем не знал матери.

Глаза сжимались сильней и сильней, а больно в сердце стало.

– Господи! Какую плату возьмешь за спасение России? За грехи благородного сословия, предающего Тебя, Православие и все русское? За все наши тайны, кои есть игрища и непотребная гордыня? О всемирном умничают и не на что-либо – на мир роток разевают. Господи! Прощение кровью вымаливают. Но будет та кровь на мне, ибо мне вести силу на силу. Мои седины станут багровыми. Господи! О каждом солдате молю Тебя, Господи!

Проворно рухнул на колени и столь же быстро поднялся. Вышел в горницу. Позвал братьев Кайсаровых. Подошел к Паисию вплотную и, не позволяя себе переходить на шепот, приказал чуть не в ухо:

– Проверь, как исполнено поручение мое доставить в лагерь подводы. Я требовал двенадцать тысяч, в крайнем случае, одиннадцать. Ни единой меньше! Пришлют больше – поклонимся.

Паисий щелкнул каблуками, но прежде, чем исполнить приказ, положил перед Михаилом Илларионовичем очередную афишку Ростопчина.

– У тебя дело, коего нынче важнее быть не может! – предупредил Кутузов и показал глазами на афишку младшему Кайсарову, Андрею: – Будь любезен, голубчик, прочти.

Кайсаров 2-й, майор, директор походной типографии и летучей газеты «Россиянин», прочитал:

– От главнокомандующего в Москве. Здесь мне поручено от государя было сделать большой шар, на котором 50 человек полетят, куда захотят, и по ветру, и против ветра, и что от него будет, узнаете и порадуетесь. Если погода будет хороша, то завтра или послезавтра ко мне будет маленький шар для пробы. Я вам заявляю, чтоб вы, увидя его, не подумали, что это от злодея, а он сделан к его вреду и погибели. Генерал Платов, по приказанию государя и думая, что Его Императорское Величество уже в Москве, приехал сюда прямо ко мне и едет после обеда обратно в армию и поспеет к баталии, чтобы там петь благодарный молебен и «Тебя, Бога, хвалим!».

– Важное ведь дело-то! – сказал Михаил Илларионович, и нельзя было понять, всерьез или в насмешку.

– Сей господин Леппих, – доложил Скобелев, – предлагал свой шар в прошлом году Наполеону. Наполеон повелел выкинуть шарлатана из Парижа.

– Ну, какой он шарлатан? – возразил Кутузов. – Изобретатель тайного оружия. Ростопчин отвалил на сие изобретение двенадцать тысяч. Значит, есть смысл. Да и государь мне писал о шаре.

Тотчас продиктовал краткую записку Ростопчину: «Государь император говорил мне об аэростате, который тайно готовится близ Москвы. Можно ли им будет воспользоваться, прошу мне сказать, и как его употребить удобнее. Надеюсь дать баталию в теперешней позиции, разве неприятель пойдет меня обходить, тогда должен буду я отступить, чтобы ему ход к Москве воспрепятствовать… И ежели буду побежден, то пойду к Москве и там буду оборонять столицу.

Всепокорный слуга князь Голенищев-Кутузов».

Знамение

– А теперича пора поглядеть, как справа-то у нас! – сказал Михаил Илларионович самому себе, своим адъютантам и тотчас пошел из дому.

Казаки, вполне приученные к медлительному главнокомандующему, который все делает мгновенно, – держали лошадь у крыльца.

Человек становится похожим на любимую кошку, собаку, лошадь. И норовом, и чертами облика.

Лошадь у Кутузова была генеральская, белая, ни резвости, ни игривости. Несла седока неторопко, величаво, но голову не драла, вот только глаза прикрывала веками точно так же, как седок. Больные глаза седока, вернее, глаз, утомлялся от света, а света в здешнем краю было много – просторы. Вершины Кутузов себе забрал, пусть Бонапарт снизу вверх смотрит. И тотчас приходила мысль: гений войны ростом – замухрышка, снизу вверх для него – привычно.

Солдаты сначала узнали лошадь.

– Благодетель наш! Сам Михайла Архистратиг!

Прапорщик Николай Муравьев был при полковнике Нейгарте, полковник Нейгарт был при генерал-лейтенанте Багговуте.

– Стоим весьма удовлетворительно, – доложил корпусной начальник главнокомандующему.

– Здесь не пройдут, – согласился Кутузов.

Муравьев видел «Надежду России» уже не раз и не два, но теперь стоял близко, за спинами своих начальников.

Кутузов был стар. Однако ж могучие плечи его не обветшали. В них стать и покой. Само небо русское держат. А тело рыхлое, живот на бока ползет. Щеки дряблые, утопившие черты лица, впрочем, бритые как-то особо, само это бритье – выдавало в старичке генерала, сановника, волю самую беспощадную, надмирную. И противу признаков старости – высокое чело, со следами туземного южного загара. Совершенно молодое чело. На глазу повязка. В зрячем – покойная веселость, что-то отцовское и никакой лжи: да, ребятушки, кому-то придется помереть раньше времени, кому-то слава грядет, кресты на грудь…

Солдаты, деревенщина, понимали, что им говорил Кутузов ласкою взора, грузным богатырским сидением на лошадке, спокойствием голоса, простотою слова.

– Дождались, братцы, дождались! – сказал он солдатам-батарейцам. – Придется пострелять.

– Придется, вашевысопревосхсотво! – расплылся в улыбке крепыш-батареец. – От пороха черней арапов будем!

Совсем юный офицер посмотрел на весельчака обидчиво и сокрушенно.

– Ваше высокопревосходительство! Солдаты обучены и науку знают. По наступающим колоннам на дистанции 500 саженей стрелять для расстройства в боевых порядках надобно редко, не тратя впустую зарядов, за триста саженей вести огонь прицельно и скоро, дабы остановить атаку. За двести саженей – палить со всевозможной скоростью, поражая насмерть. И до полного истребления!

– Главное, не горячиться, – посоветовал главнокомандующий. – Сердце не уймешь, когда враг вот он, но чем страшней, тем нужнее холодная ясность в голове. Француз к победам привык, на пушки прёт лихо. Да ведь из такого же мяса! И кости те же – белые. И кровь та же – красная. Он идет, а ты его бей. Ему бежать придется, коли сам ты пушку свою, защиту жизни твоей и матушки России, не оставишь сиротой.

Отъехавши от солдат на приметную высотку, Михаил Илларионович выслушивал советы штабного начальства, как сподручнее будет отразить натиск и, ежели бог даст, нанести поражающий ответный удар.

Муравьев видел: солдаты стали поглядывать куда-то вверх и в сторону. Вдруг Багговут снял фуражку и, показывая в небо, закричал по-мальчишески звонко и радостно:

– Айн адлер! Ах, айн адлер!

К холму, на котором стояли полководцы России, летел орел. Над головою Кутузова птица распластала крылья, замерла, будто для того и летела.

Кутузов снял свою белую фуражку, перекрестился и крикнул столь же молодо, как и его генерал:

– Победа Российскому воинству! Сам Бог нам ее предвещает!

– Ура! – грянули в единый дых солдаты, гроза поселилась в их сердцах.

– Карл Федорович! – сказал Кутузов Багговуту. – Вашими войсками доволен. Поеду теперь к Раевскому. Вот где будет жарко.

– А левый фланг?

– Левый фланг – моя надежда! – глянул остро и чуть нахмурился, недовольный своей откровенностью.

Участь корпуса Багговута Кутузовым была уже решена. Пусть пока стоит здесь, уповая на защиту высоких берегов Колочи. Но воевать тебе, Карл Федорович, придется под рукой Багратиона. Старую Смоленскую дорогу Московское ополчение не удержит. Да и нельзя допустить, чтоб десять тысяч патриотических голов, необученных, полегли под ударами Даву или того же Понятовского. Полякам бить Москву – великое наслаждение. Исторический жар утрояет силы.

Будущие полководцы

Созерцанием главнокомандующего сыт не будешь. Братья Муравьевы вконец изголодались. У Миши лицо стало серым. Глаза погасли, само терпение было на последнем издыхании: выпасть из седла под копыта лошадей – и пусть всему конец.

Даже генеральное сражение, всех будоражущее, Муравьева 5-го не трогало. Сколько бы ни поубавило – война не кончится. А если останешься жив, всё это будет тянуться: грязное тело, чудовищно грязное белье, вши… Вши за ушами ползают, их приходятся стряхивать с воротника, с рукавов.

У Николая открылись язвы на ногах. Александр тяготы перебарывает, но изможден до крайности.

Но – счастье полководца все же не пустой звук. Георгий Мейндорф, посланный прапорщиками-колонновожатыми с фуражирами, привез для общего котла здоровенного гуся, три каравая хлеба и мешок моркови.

Гуся в котел – похлебка и второе.

За трапезой судили-рядили о положении армии. Колонновожатый – мозг военной силы. К тому же молодым всегда видней.

– Да, господа, участь армии решена! – объявил Глазов, коему досталась гусиная нога. – Позиция наша – упование на русский штык. Коль в штыки – мы сильнее.

– Дурее! – буркнул Мейндорф.

– Пуля – дура, а штык – молодец! – напомнил товарищу Муравьев 5-й. – Утолив голод, он чувствовал себя именинником: пятнадцать лет и – какая удача – участник великого сражения. Предстоящего, но предстоящее – неминуемо.

Николай Муравьев, смакуя живительный жир огузка, разразился тирадою. Его мундир выбелила пыль, он поспел к обеду, исполнив важное дело: привел четыреста ратников Московского ополчения на строительство флешей.

– Я понимаю Кутузова и весьма ему сочувствую, – говорил Муравьев 2-й, проглатывая крошечные кусочки своей доли. – Главнокомандующий принужден дать сражение. Но имея за плечами сорокалетний опыт войны, он, разумеется, совершенно ясно представляет печальное положение армии. Мы много слабее Наполеона.

– Много – это насколько?

Все оглянулись.

– Александр! – бросился к брату Николай, но младший, 5-й, был проворней: целовал Александра в чумазое от пороховой копоти, от праха земного родное лицо.

– Мы своё исполнили, – сказал Муравьев 1-й, садясь на сноп соломы. – Коновницын дал армии передых. Меня воротили к вам… А что до твоего штабного умничанья, брат, это всё немецкая «фулия», сидящая в нас. Ты бы видел, как дерутся наши солдаты. У Наполеона – Амаргедон, сила адская. Корпус – на дивизию, дивизия – на полк, полк – на батальон, а солдат наш стоит, не пятится. Коли приказ – отходить, не радуются, что прочь из огня, оставляют политое кровью место с обидою.

Все смотрели, как жадно, как радостно насыщается их товарищ, уцелевший в сражениях кровопролитных, неравных. Задача арьергарда – умереть, но сдержать вражескую силу, избавить армию от преждевременной схватки. Не всё еще приготовлено для великого побоища, не всё уяснено, главное, помолиться еще не успели. Александр сказал:

– На Курганной высоте батарею поставили, а надо бы и редут возвести. Если французы возьмут курган, армия будет разорвана надвое. Ставь орудия и поливай огнем: в одну сторону – Багратиона, в другую – Барклая де Толли.

– Мы победим Наполеона. – Мейндорф даже встал, говоря это.

– Чем?! – вспылил Николай. – Мы ведь и впрямь слабее Наполеона. Хотя и я знаю, и все, кто на этом поле, знают: нашу армию Наполеону не уничтожить. Будет размен. Многие тысячи смертей с одной и с другой стороны. Но отходить – нам придется. Мы и Москву оставим. У Наполеона огромные резервы, а у нас завиральные афишки Ростопчина.

– Не сто тысяч прислал, дай бог, десять. – Муравьев 2-й вытащил из нагрудного кармана печатный листок. – Москвичи ополченцы дали. Послушайте сего златоуста: «17 августа. От главнокомандующего в Москве. Здесь есть слух и есть люди, кои ему верят и повторяют, что я запретил выезд из города. Если бы это было так, тогда на заставах были бы караулы и по несколько тысяч карет, колясок и повозок во все стороны не выезжали бы. А я рад, что барыни и купеческие жены едут из Москвы для своего спокойствия. Меньше страха, меньше новостей, но нельзя похвалить и мужей, и братьев, и родню, которые при женщинах в будущих отправились без возврату. Если по их есть опасность, то непристойно, а если нет ея, то стыдно. Я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет…» – Муравьев глянул на товарищей. – Вы в этом уверены?

– Наполеон будет бит! – сверкнул глазами Мейндорф.

Все посмотрели на Александра.

– Одно знаю, коли пройдет, то по телам нашим… Читай дальше, Николай.

– Дальше – сказка… «что злодей в Москве не будет и вот почему: в армиях 130 000 войска славного, 1800 пушек…».

– Пушек и половины нет! – Глазов пустил костью в ворону.

– «…1800 пушек и светлый князь Кутузов истинно государев избранный воевода русских сил и надо всеми начальник; у него, сзади неприятеля, генерал Тормасов и Чичагов, вместе 85 тысяч славного войска; генерал Милорадович из Калуги пришел в Можайск с 36 000 пехоты, 3800 кавалерии и 84 пушками пешей и конной артиллерии…»

– Больше, чем вдвое приврал! – Глазов искал, чем бы еще бросить в наглую ворону.

– «Граф Марков, – читал Муравьев 2-й, – через три дня придет в Можайск с 24 000 нашей военной силы, а остальные 7000 – вслед за ним».

– Выходит, из 31 тысячи 21 – в бегах? – Муравьев 5-й метнул в нелюбимую птицу ивовый прут и попал: сорвалась с места, улетела каркая.

– «В Москве, в Клину, в Завидове, в Подольске 14 000 пехоты. А если мало этого для погибели злодея, тогда уж я скажу: «Ну, дружина Московская, пойдем и мы!» И выйдем 100 000 молодцов, возьмем Иверскую Божию Матерь с 150 пушками и кончим дело все вместе»…

– Зачем же он откладывает?! – Глазов головой вскрутнул. – Приходил бы теперь. 100 000 весьма пригодились бы.

– Я заканчиваю… «У неприятеля же своих и сволочи 150 000 человек, кормятся пареною рожью и лошадиным мясом. Вот что я думаю и вам объявляю, чтоб иные радовались, а другие успокоились, а больше тем, что и Государь Император на днях изволил прибыть в верную свою столицу. Прочитайте! Понять можно всё, а толковать нечего».

Молчали.

– Написано весьма! – сказал Александр. – А понять, однако ж, сложно, в какую столицу прибыл государь. В Москву? В Петербург? И откуда прибыл?

– Болтовня, но война без святой лжи – не война! – Муравьев 2-й бросил афишку в подернутый пеплом костер.

Все смотрели, ждали. Афишка потемнела в середине, а вспыхнула с краю.

– Воистину святая ложь! – согласился Муравьев 1-й. – Светло бумага сгорела.

Глазов ткнул сапогом в умерший костерок.

– Николай прав. Грядет размен. Нас разменяют, чтобы показать Наполеону бессмысленность его затеи.

– Всякая война – размен, – сказал Муравьев 1-й. – Быть убитым ради жизни России – это ведь и есть наша истинная служба.

– Быть вечностью?! – усмехнулся Глазов. – У вечности есть цезари и ганнибалы. И только.

– Все остальное – Рим и Карфаген! – возразил Муравьев 1-й. – Мы будем – Россия.

Слухачи

Ночи августа бархатные, но черного бархата.

Братья Перовские шли следом за Кормилицыным, Парпарой, Харлампием. Казаки днем путь разведали, вели быстро, уверенно. Перед Василием Лев, замыкали отряд присланный из Главного штаба поручик и двое казаков. Поручика даже не представили. Едва сошел с лошади, как тотчас в путь. А в разведке молчание – золото.

Василий шел, не позволяя себе думать о чем бы то ни было. Иди, не спотыкайся – в этом боевая задача и бережение. В березняк попали, березовые ветки хрусткие, а шуметь не надо. Днем юные деревца сияли белизной, они и теперь светились. Из рощицы ухнули в овраг. Овраг вывел в поле. Перебрели через ручей. Снова вверх и – замерли.

– Пся крев! – выругался кто-то шагах в двадцати всего. Должно быть, человек роста немалого, уж очень густой голос.

Пришлось залечь. Поляк попал в заросли крапивы и клял Россию и русских.

Отползли, выбрались из ложбины – костры. В сотне шагов.

– Каминского поминают, – шепнул поручик Василию. – Стало быть, здесь кавалерийская дивизия.

Василий промолчал.

Разделились, поползли к кострам. Отдельно Лев, отдельно Василий, присланный офицер с казаками.

Василий увидел куст, но вдруг решил: сюда не надо. Укрылся за травяной кочкой. Возле костра уланы. До костра так близко, что тени встававших в рост накрывали кочку.

– Ну что, загнали русского медведя в угол? – спросил офицер, подошедший к костру.

– Для русских Москва дороже собственной жизни, – откликнулся один из рядовых. – У медведя лапы тяжелые, с когтями. Начнет отмахиваться, только держись.

– Дураки под лапу попадают. Императора страшит не грядущее дело – его пугает, как бы русские снова не ушли. Одно – гнать поверженного врага, и совсем другое – искать по силам если не равного, так наверняка упрямого.

– Так точно, пан поручик, упрямого. Наполеон не раз убивал у русских тысяч по двадцать, но дело приходилось миром кончать.

– То было в неметчине. Посреди своей земли русские мира просить не станут, тем более пощады.

– Мы здесь тоже ради свободы. Да воскреснет Ржечь Посполитая!

– Император собирался кончить войну еще в Витебске. Сам провозгласил уничтожить Россию за три года: кампания 1812-го – завоевание Литвы и Белоруссии, 1813-го – Москвы, 1814-го – Петербурга. Усидчивости Наполеона хватило на пять дней. Но теперь до Москвы сотня верст. Три перехода.

– И завтрашний день.

Василий понимал каждое слово. В Почепе у благодетеля было два хутора, заселенных поляками. В имении поляков тоже было немало.

«“Завтрашний день!” – ухватился за мысль Василий. – Надо возвращаться. Генеральное сражение, видимо, назначено на завтра». – И услышал:

– Никто, кроме императора, не знает, когда начинаем…

– Пан поручик, вы лучше скажите: быть ли нашему Понятовскому – Маршалом Франции?

– Отчего же не быть? Возьмем Москву, добудем «шапку Мономаха»…

– Ну, если добудем – нас всех в поручики произведут, поручиков – в генералы. Если сие будет завтра – хорошо, а если в свой срок… – У костра засмеялись.

– Генералы завидуют поручикам. У поручиков все впереди, а что у генерала? Ломота в спине, жалкая пенсия и вздохи по уплывшей жизни.

– Да будем вечными поручиками! – Чарки зазвенели.

Вернулись слухачи за полночь.

Перовского 2-го послали с поручиком в штаб армии. Разведчики установили, где стоят пехотные дивизии Красинского и Княжевича, конница Каминского, отряд Рожнецкого.

После доклада Беннигсену поручик отвел казачьего квартирмейстера в овин.

– Здесь вся штабная молодежь. До утра есть время поспать, – и, прощаясь, вдруг обнял товарища по разведке: – Я знаю, вы из того странного сословия, к коему сам принадлежу. Мы на совесть потрудились ночью, но нам с вами нужны битва и подвиг. Мы обязаны, ради потомков наших, а коли суждено иное, ради наших странных фамилий, совершить подвиг! Будет дело, пойду в самое пекло.

Расцеловал, стиснул руку и растворился во тьме. Василий так и не успел спросить имени боевого товарища.

В лагере ополчения

Под утро шел дождь.

Поручика Жуковского пробудила его привычка вставать, едва день занимается.

24 августа – перенесение мощей митрополита Петра, основателя великого Московского княжества. И, словно в честь и славу святителя, ухнули пушки. Гремело и сверкало не ахти как далеко, но лагерь Московского ополчения пробуждался неторпко. Успокаивало благочестивое спокойствие на лицах начальства. Если здесь и была война, то какая-то древняя, основательная. Словно не драться пришли, а жить, долго и удобно. Под открытым небом, на юру, под пулями.

Нарекшисъ воинскими званиями, московское барство блюло величие родового достоинства, добытое службами предков князьям и государям всея России.

Ополчение, выряженное в серые кафтаны, пошитые отнюдь не по петровской моде, на медвежьих шапках – кресты. Среди ополченцев множество бородатых. Воистину древняя русская дружина. Ратники вида могучего, грозного, но военную науку знали по рассказам дедов своих. Впрочем, во главе ополчения стоял знаменитый Ираклий Иванович Марков, генерал-лейтенант.

Жуковский, по своему обыкновению, вышел побыть на природе.

Странное это было зрелище – лагерь ополчения. И барство напоказ, и рабство – вот оно. Вельможные патриоты привели с собою вооруженную дворню. Вечером закатили пиры. И всё сие друг перед дружкой. У князя Голицына дворня форсит заморскими ружьями, у купца Филимонова прадедовские протазаны и рожны, но новехенькая, тяжелого калибра, пушка.

Пропущенный часовыми, Жуковский поднялся на лысую макушку холма, где почему-то не поставили если не батарею, так хотя бы людей для прикрытия стрелков.

Бой шел возле Колоцкого монастыря. Беннигсен избрал монастырь – местом генерального сражения, но Кутузову позиция показалась уязвимой. Отошли. Арьергард Коновницына снова жертвовал собою ради времени, столь драгоценного для русской армии, строившей люнеты, флеши, окопы.

Пространство между войной и ожидающей Наполеона русью ничтожно мало. Должно быть, к полудню облака порохового дыма потекут через Колочу – последнюю преграду нашествию. Река сверху – даже не лента, веревочка.

Василий Андреевич вручил себя Богу и не чувствовал даже намека на ожидание. Мечты, замыслы не попадали под табу. Просто жизнь пошла воистину такая, какой дана. Ты есть, и есть всё, что тебя окружает. Сие ведь и называется жизнью.

Война всё сверкала, всё гремела. Облака, рожденные на земле, сливалась в багрово-черную полосу. Для неба – ничтожно малую. Василий Андреевич даже вздрогнул: вот ведь мистика! Река Колоча впадает в Москву. Колоча – неведомое слово, но вбирает в себя речушки с прозваниями провидческими: Война, Огник, Стонец… Война, Огник, Стонец… Коли такие армии схлестнутся – сама земля зарыдает. Да и Колоча – тоже, пожалуй, говорящее имечко. Колотьба предстоит безумная.

Пришли слова: «Лети ко прадедам орел, пророком славной мести!»

То был отклик на вчерашнее знамение, молва о коем облетела армию: орел осенил крылами вождя русских.

Лети ко прадедам орел,

Пророком славной мести! —

вслух повторил Жуковский, чтобы строки остались в памяти.

Подумалось: на Куликовом поле перед битвою было иначе. Ни пушек, ни ружей. Нынче время убивать на расстоянии. По масштабам такое же. А ведь была Каталаунская битва. Полмиллиона диких гуннов и полмиллиона просвещенных профессиональных убийц Рима. Меч в человека по рукоять, копьем – насквозь, булавами – по головам. По колено в крови стояли. Здесь тоже не обойдется без штыков, сабель. Хищная Европа, просвещенная, и рабская Россия – щитом своему рабству.

– Господи! – вырвалось у Василия Андреевича.

Вдруг у самых ног вырос из земли, загораживая небо, его калмык…

– Ай, барин! Не сторожишься. Не слыхал, как я подполз.

– Тут все свои.

– Ай, барин! Ты – офицер. Сладкая добыча для ловцов.

– Спасибо за науку, Андрей! – Жуковский со стыда сгорел. – Понимаю. Понимаю… Война.

– Война, барин! Пошли, мяса тебе нажарил. Нужно быть сытым. Начнется дело, не до еды станет. Силы надо. Много силы. Война – силу любит.

Поруганное священство

– Перовский 2-й! Это же Перовский!

Василий открыл глаза – счастливое лицо Миши Муравьева.

– Здравствуй, 5-й! – Кубарем выкатились из сена. – Боже, все наши!

Муравьевы, Глазов, Мейндорф, Щербинин обнимали Василия в очередь.

– Подпоручик! Он уже подпоручик! Откуда ты, прекрасное дитя? – радовался Николай.

– Вы ведь с братом Львом у Багратиона? – спрашивал Мейндорф.

– В казаках! – улыбался Перовский. – Ночью в штаб присылали.

– Лев тоже подпоручик? – Миша поглаживал эполет на плече Василия.

– Лев прапорщик. Мне за Могилев дали. Был в деле.

Мейндорф с Глазовым спешили приготовить завтрак, но поели уже в седлах. Главнокомандующий отправился осматривать позиции. Весь штаб следом.

Для Перовского Кутузов – близкий человек! Радовался за Михаила Илларионовича! Лицо бодрое. Плечи могучие. Походный мундир без лент, без звезд. Даже без эполет. Сидит на старике так, будто в нем родился. Разве что фуражка, хоть и белая, но не венчает драгоценную голову, а так – нашлепкой.

Шарф на шее – причуда старческая.

И тут Василий углядел: штабные обер-офицеры, да ведь и прапорщики, тоже все в шарфах! У всех вокруг шеи, через плечо, по-кутузовски.

Сначала побывали в 4-м пехотном корпусе генерал-лейтенанта Остермана-Толстого. Александр Иванович – герой, истинная слава России.

В лице твердость, глубокие складки вокруг рта – озабоченный человек.

Конь-о-конь с главнокомандующим оглядывали позиции 11-й и 23-й пехотных дивизий. Артиллерию граф поставил на крутых берегах Колочи. Орудия спрятаны за вкопанными в землю кустами и молодыми березками.

– Хитро! – одобрил Кутузов. – Хитрость в сражении на одну минуту, но сия минута врагу обходится дорого.

Прискакал Милорадович. Под его команду Кутузов отдал правый фланг Барклая де Толли, корпуса Багговута и Остермана.

– Жалко, Наполеон задерживается, господа! Погода для сражения – лучше не надо: не холодно и не жарко и светло.

Весел, на вид беспечен, но воин знаменитый. И замечательно приветлив! Михаил Илларионович, однако, знал, что говаривал о нем дежурный генерал Суворова в Итальянском и Швейцарском походах: «Кутузов – человек подлого нрава».

– Михаил Андреевич, а у меня к вам будет нижайшая просьба, – склонил голову перед графом. – Знаю, солдат вы бережете. Но сами-то, бога ради, не подставляйтесь хотя бы под пушки.

– Умом-то я сторожусь, Михаил Илларионович! А как дело закипит: глядь, в самом пекле. Но здесь вроде бы иное. В обороне. Стоим крепко, и за спиной надежно: 2-й конный корпус Корфа. Шесть полков. Еще глубже затаилась 1-я кирасирская дивизия.

– С богом, Михаил Андреевич! С богом, Александр Иванович! – попрощался Кутузов.

От Остермана двинулись к Горкам. Перовского 2-го грызло беспокойство: не самочинство ли быть среди офицеров штаба, но приказа о немедленном возвращении в полк он не имел, а теперь, при стольких начальниках, озабоченных высшими интересами, до подпоручика никому дела нет.

На два крыла армию Барклая де Толли делила Новая Смоленская дорога – стрела к сердцу Москвы. Командующий квартиру свою разместил в Горках. Всюду кипела работа, издали муравьиная и вблизи – муравьиная. Солдаты разбирали заборы и даже избы на устройство биваков, на костры для варения каши. Из созидательного, но опять-таки для разрушения – на краю села рыли окопы и устанавливали тяжелые дальнобойные орудия.

Горки и впрямь были горками. Смоленская дорога взмывала здесь из поймы рек и ручьев на высоту главенствующую, величавую. Дорога шла через село и, должно быть, давала немалые доходы жителям.

Война тоже ухватилась за Горки – командирам видно далеко, пушкарям цели, как на ладони.

У подошвы холма тоже ставили пушки. Скорострельные, для обороны. Иные орудия были направлены на Бородино. Бородино – для противника все равно что красная тряпка для быка. На острие позиции Барклай де Толли разместил в Бородине лейб-гвардии егерский полк.

Завидев командующего, Кутузов спешился. А сие дело было непростое. Подскочили два казака: один взял лошадь под уздцы, другой поставил на землю скамейку, помог Михаилу Илларионовичу не ступить мимо.

У Василия сжалось сердце: ноги вождя нездорово полные, потому и скамеечка.

«Дай Господи здоровья Михаилу!» – помолился про себя Перовский и почувствовал слезы на глазах. Протер вроде бы от пыли, но большой пыли не было. Пыль и жарища остались в Дорогобуже, в Вязьме, в Гжатске. Вот где жуткие вихри вздымали дорожную взвесь в зенит, солнце застили.

Нынче ночью было ветрено и холодно. Слава богу, в сене ночевал.

У верховного начальства беседа получилась весьма краткой, было видно, как закаменело лицо бывшего главнокомандующего. Кутузов приказал 3-й пехотный корпус генерал-лейтенанта Тучкова 1-го, скрытно, в обход, перевести на левый фланг, на Старую Смоленскую дорогу. Иначе говоря, передать Багратиону.

Корпус имел в своем составе 1-ю гренадерскую дивизию и 3-ю пехотную Коновницына. Однако Коновницын командовал теперь арьергардом, и 3-я дивизия не выходила из сражений с Гжатска. Многочасовые бои в Полянинове, у Гриднева, у деревни Валуево…

Кутузов, готовясь перехитрить Наполеона, приказал Тучкову спрятаться за Утицким курганом в кустарниковом лесу. Для Наполеона слабый левый фланг русских должен стать губительной приманкой. Михаилу Илларионовичу с Тучковым переговорить не пришлось, но, отдавая приказ, он тотчас отправил адъютанта в Московское ополчение к генералу Маркову: пусть поставит на Старой Смоленской дороге в поддержку Тучкова семь тысяч ратников.

Из Горок штаб направился в 6-й пехотный корпус генерала от инфантерии Дохтурова.

На броде через речку Стонец главнокомандующего разыскал майор Андрей Кайсаров. Сообщил о прибытии чудотворной иконы Сергия Радонежского, присланной Московским митрополитом Платоном.

Поехали молиться.

Возле шатра с крестом несколько священников исповедовали и причащали солдат и офицеров.

Василия удивили заплаканные лица. Резануло по сердцу: «Помирать, что ли, все собрались!»

– Боже мой! Боже мой! – вырвалось у Миши Муравьева, и Василий увидел престранное, преотвратительное. Солдаты особенно длинными очередями стояли к четырем священникам. У рыжего исполина голова наполовину… обрита, и тоже с бородой. Другой батюшка, крошечный, должно быть, ласковый, имел на голове нелепый оселедец времен Запорожской Сечи. У третьего на голове и в бороде волосы кустиками, будто ощипан, четвертый стрижен ножницами: лесенкой.

Солдат сказал солдату:

– Француз-то перед боем князю тьмы угождение делает. Батюшек издурачили хуже некуда.

– Над Христом смеялись! – согласился его товарищ.

Сердце сжала ненависть.

– За такое поношение! – Василий притянул к себе Мишу, голову к голове. – За такое поношение…

– В бой надо идти с холодными чувствами. – Муравьев 5-й был мудрец. – Надо всё видеть. Увидишь – успеешь выстрелить первым.

Кутузов, приложившись к иконе преподобного Сергия, подозвал Кайсарова 2-го.

– Батюшек, поруганных неприятелем, надобно провести по полкам. Пусть солдаты и особенно офицеры увидят, каков Наполеон.

Хитрый старик

Дорога к Дохтурову шла через расположение 3-го конного корпуса генерал-лейтенанта Крейца. Корпус явил изумительную стойкость в арьергардных боях.

– За вас я спокоен, Киприан Антонович! – сказал генералу главнокомандующий. – С вашим знанием польского войска было бы полезно иметь ваш корпус перед корпусом Понятовского, но здесь, в центре, будет весьма горячо.

Крейц начинал свою службу в польских войсках. Но вот уже одиннадцатый год на службе русскому императору. Похвалами начальства генерал дорожил. О мудром лукавстве Кутузова много чего наговорено, только хорошему слову Крейц верил, ибо знал: безупречностью службы он достоин благодарности.

Командир 6-го пехотного корпуса встретил главнокомандующего на высотке, облюбованной для руководства грядущим сражением.

Кутузов был доволен, что у него есть Дохтуров. А вот сам Дмитрий Сергеевич «кофейника Кутузова» ни любить, ни уважать не мог. Всякое интриганство и царедворство самому стойкому в русской армии генералу было отвратительно… Кутузову не простили подносы с кофе, кои подавал в постель фавориту Зубову. До презрения все-таки не доходило. Павел, будучи наследником, уж конечно, знал об этом низкопоклонстве, но когда пришлось защищать честь, избрал секундантами Палена и Кутузова.

– Дожили, Дмитрий Сергеевич, до генерального… – сказал главнокомандующий, щуря здоровый глаз на равнину за Колочей.

– Остается пережить.

– Как бог даст. Однако ж маршала Даву генерал Дохтуров бивал, с Мюратом, с Мортье, с Ожеро – насмерть схватывался… Ничего нового от них ждать не приходится. Будут ломить, а нам не грех гнуться, и, заманивши, стоять и бить.

В чинах они были равны – генералы от инфантерии, но Кутузов службою старше на четырнадцать лет.

– Сколько у тебя народу? – спросил главнокомандующий.

– Двадцать восемь батальонов, двадцать четыре орудия. Девять тысяч девятьсот человек.

Смотрели на Курганную высоту.

– Тяжкая для французов батарея! – Но не французов жалел Дохтуров. – Всею силой навалятся.

– Навалятся, – согласился Кутузов. – Да ведь справа у Раевского – Дмитрий Сергеевич, слева – Багратион. А вот укрепить высоту надобно.

Тотчас был отдан приказ, и прапорщик Николай Муравьев поскакал привести из Московского ополчения восемьсот ратников для земляных работ и для вязки фашин.

У штабных офицеров пошла суета, Кутузова и Дохтурова окружили. Генерал Беннигсен, указывая на курган, одобрил главнокомандующего:

– Укрепление, пусть поставленное наскоро, здесь необходимо. Надобно возвести редут. Именно редут. Если французы возьмут курган в окружение, их можно будет расстреливать картечью.

– А если французы не окружат, а возьмут батарею, то смогут анфилировать оба фланга. Наш редут превратится в нашего палача! – резко возразил своему начальнику полковник Толь. – Следует люнетом оградить батарею. Это разумнее.

– Разумнее не сдавать редута! – Лицо Беннигсена от возмущения налилось кровью. – Михаил Илларионович, полагаю к восьмистам землекопам надобно еще восемьсот.

– А чем работать? – сказал в сердцах Кутузов. – Я послал к Ростопчину доставить тысячу топоров, четверть тысячи буравов, тысячу лопаток. Всё это везут, но не привезли.

И тотчас продиктовал письмо Московскому главнокомандующему, испрашивая сверх прежнего запроса две тысячи лопат и полторы тысячи кирок.

А вот что ставить – редут или открытый с тыла люнет – не спешил приказывать.

От Дохтурова Кутузов поехал к Раевскому. О Николае Николаевиче Наполеон сказал: «Этот русский генерал сделан из материала, из которого делаются маршалы». Багратион, во время отступления, требуя отставки, вместо себя предлагал в командующие Раевского или Горчакова. Отношение Кутузова к начальствующему 7-м пехотным корпусом тоже было яснее ясного: поставил в самом центре армии, помня, что Наполеон любитель рассекать силы противника надвое.

Что же до Раевского, генерал не был в восторге от присланного из Петербурга старца. Вот что можно прочитать в письме генерал-лейтенанта, отправленном перед Бородинским сражением: «Переметив Барклая, мы и тут потеряли». Это о Кутузове.

С кургана обзор был великолепный.

«И всё это земля, уступленная неприятелю. – Михаил Илларионович всматривался в ложбины, в овраги. Морщился, глядя на холмы, столь удобные для обстрела и для обороны. – Ежели придется наступать…»

Он смотрел, смотрел… Уже не о позиции думая, какая будет у французов, а нарочито играя в полководца перед Раевским.

Вдруг озаботился:

– А это что такое?

Штабные обер-офицеры принялись наводить на всадников, мелькавших между далекими холмами, подзорные трубы. Прильнул к окуляру и Раевский.

– Казаки! – добродушно махнул рукою Кутузов. – Это – казаки.

Через минуту-другую обер-офицеры подтвердили: отряд оренбургских казаков.

И все ахнули про себя: ай да старик! Одноглазый, но видит лучше, чем молодые в трубу. Только один Паисий Кайсаров знал: сюрприз для офицеров и, главное, для генералов, для Беннигсена, для Раевского, Михаил Илларионович сам приготовил. Слух пошел: у Кутузова глаза больные. Подслеповатый полководец заведет неведомо куда.

Железная змея

И тотчас явилось зрелище, коего Кутузов не приготовлял, хотя и ждал оного.

Три облака шли с запада. Солнце, клонившееся к земле, пронзило все три лучами. И тогда из-под облаков, как из коконов, выползли три железные змеи. Чешуя посверкивала пронзительно, будто посыпана алмазной пылью. Зловещий был этот блеск. Блистало оружие. Три змеи текли к холмам, на коих стояла русская армия. Неотвратимо, мерно, всё быстрее, быстрее.

– Будто кровь почуяли! – шепнул Миша Муравьев Василию.

А Василий глаз не мог отвести от вражеских пушек. Их везли туда и сюда, на высотки, на холмы. И всё это невозбранно, хотя в их жерлах – смерть.

Миша Муравьев шевельнул поводьями, чтоб сдать в сторону – хотелось видеть лицо Кутузова.

Главнокомандующий, едва показались французы, спешился и сидел теперь на своей скамеечке, с короткохвостой нагайкою в руке. Черенком чертил на песочке что-то вполне случайное, даже бессмысленное.

Французы шли, а Кутузов смотрел на сие движение бесстрастно, словно зрелище это было для него скучным и ненужным.

Муравьеву 5-му ужас сжимал сердце. Стальная трехтелая громада – то самое чудовище, кое смело со своего пути все лучшие армии Европы, и царства заодно, явилась по русские косточки.

Об эту сверкающую сталь, об эту громаду только и расшибиться, дабы чести не уронить. Ничего более не остается, кроме чести. Муравьев 5-й знал: он умрет, умрут его братья, казак Перовский, умрет Кутузов.

Все смотрели теперь не змею, ползшую к левому флангу.

– Поляки! Пятый корпус Понятовского! Они же в обхват идут! – вырвалось у Муравьева-младшего.

Мальчишеский голос звонок, и, должно быть, Кутузов услышал юного колонновожатого. Нагайка хлестнула по земле, и главнокомандующий, повернувшись спиной к полякам, воззрился на правый фланг. На правом фланге пошла превеселая ружейная трескотня: егеря, рассыпанные по лесам и кустарникам, били француза без промашек: уж очень зверь крупный.

Вдруг у Паисия Кайсарова, обозревавшего колонны противника в подзорную трубу, соскочило с языка то, что видели все, но молча:

– А ведь это он!

На холме против кургана тесная группа всадников, и впереди группы, спешившись, человек в серой шинели, со зрительной трубой.

Кутузов протянул руку, ему тотчас подали трубу, и он увидел для себя наиважнейшее.

Радость, еще не вполне уверенная, еще с вопросом в жестоких глазах, бродила по серому лицу гения войны: догнал!

– Ужо у меня! – себе и ему сказал Кутузов.

Жестокий зачин

«Господи!» – Муравьев 5-й чувствовал, как его душа, обнимавшая доселе весь мир, сжимается в комочек. Он видел их. Одного далеко, другого близко, но единым взглядом. Эти двое прикажут, и многие тысячи, пришедшие сюда, со всеми своими чаяньями, с вековыми родословными, и те, кто едва помнит деда и бабушку, примутся лишать друг друга жизни. И ведь оба – не смерти служат. Кутузов – православный человек, а тот, что на холме, более всего ценит величие, стало быть, жизнь. Да вот сказано: «Война!» – и все воюют, все – убийцы. Война – не истуканы, не ангелы преисподни, просто слово такое. Обозначает то, что обозначает. Войне отдадут самых лучших из нынешнего поколения, живущего на земле. Самых лучших, потому что они – здесь. Им жертвовать самым драгоценным, что имеют.

В это же мгновение, когда штаб русской армии взирал на императора Европы, Наполеону доложили о редуте на левом фланге неприятеля. Подтверждая донесение, земля будто легкие выхаркнула. Кутузов поставил на редуте самые грозные свои пушки.

Наполеон – серый мешок в треуголке – взлетел в седло, как юноша перед красавицей. Поскакал, и замершая после марша армия снова ожила.

У Перовского 2-го в ямочке под горлом – он это чувствовал – образовалась пустота, тяжелая, как гирька. Она держалась, должно быть, на жилке, на волоске… Зрелище развертывалось чудовищно прекрасное. Так смотрят на грозу, полыхающую в облаках, где-нибудь за большим озерцом, за лесом, на краю равнины – великолепно и не страшно: молнии пронзают землю за три версты от тебя.

Здесь было то же самое. Кавалерия вздыбившейся волной пошла, пошла и – растеклась по земле, синяя, как цветы, с искрами по всему пространству.

– Да это же сабли! – догадался Василий.

Синее, сверкающее, веселое обступило широкую темно-серую кочку деревни.

Обер-офицер, приблизившись к главнокомандующему, доложил:

– Кавалерийская дивизия Орнано 4-го пехотного корпуса вице-короля Евгения Боларне заняла Беззубово.

– Вижу, голубчик! – сказал Кутузов, не глядя направо от себя.

Под барабанный мерный бой, не позволяя беспорядочной пальбе и залпам сбить с ритма, к высоте, где расположился штаб, всеми своими тысячами солдат шли две пехотные дивизии.

– Брусье и Дельсон! – позволил себе пояснить обер-офицер.

– Сейчас пошумим! – извинился перед начальством артиллерийский полковник.

Восемнадцать пушек батареи Раевского, как и предписано уставом, неторопким, но жестоким огнем выламывали живую силу итальянского воинства.

Кутузов, этакое обмершее существо, вдруг резко повернулся к генералам и приказал:

– Пустите вторую кирасирскую дивизию. Истреблять, гнать!

«Вот кто на такие картины насмотрелся всласть!» – подумал Перовский о Кутузове. Душа вострепетала: когда-нибудь он тоже с холма будет приказывать корпусам, дивизиям, батареям…

И не успел даже испугаться: мечтания в сраженьях наказуемы.

Дивизии неприятеля притекли под Курганную высоту, и батарея завизжала, как в истерике. То была картечь. Ровные ряды солдат, ужасающие неотвратимостью напора, стали ложиться, будто по ним шаркали не очень умелою косой, с пропусками. Но барабаны все еще гремели, дивизии шли… под неумолимую косу. И всё рассыпалось, как наважденье. Ни строя, ни грозы, всё бежало, и за бегущими мчались с молниями в руках железные кирасиры.

Кутузов, сидя на скамеечке, опять рисовал рукоятью нагайки вензеля на песке, словно бы забыл об атаке Брусье и Дельсона. Вице-король присмирел, страница перевернута.

Склонивши голову, главнокомандующий вслушивался в рев Шевардинского недостроенного редута. Пушки отсюда предполагалось перевести на новую позицию, занимаемую армией Багратиона. Не успели. Да ведь и сомневались. Редут с фланга нависал над дивизиями Наполеона, в случае атаки на Бородино…

Защищать редут осталось двенадцать крупнокалиберных орудий, еще восемнадцать прикрывали правый фланг 27-й пехотной дивизии генерал-майора Неверовского и бригады драгун полковника Эммануэля – Киевский и Новороссийский полки. Новороссийским командовал зять Кутузова полковник князь Кудашев.

Всего, с кирасирами резерва, с егерями в лесах перед Шевардино и перед самим редутом, было восемь тысяч пехоты, четыре тысячи кавалерии и тридцать шесть орудий.

Наполеон привык подавлять. Принявши редут за левый фланг русской армии, а сей фланг манил доступностью, гений войны отдал приказ овладеть редутом маршалу Мюрату, королю неаполитанскому, и маршалу Даву. Корпус Понятовского должен был только обеспечивать наступление: лишить русских возможности ударить по дивизии Компана с фланга. Компана шел на редут в лоб. С севера еще две дивизии – Морава и Фриана, а дабы сжечь огонь огнем, Наполеон выставил против тридцати шести русских пушек сто восемьдесят шесть.

По смыслу Шевардинский сей бой был всего лишь разведкой. Но в «разведку» бросили чуть ли не сорок тысяч пехоты и конницы. Это была разведка русского духа, русского солдата – много ли он стоит?

Но главное, Наполеон показывал дикарскому воинству москалей, сколь он страшен, сколь велика воля его.

Командующие командуют, но война сама знает, какой ей быть.

Корпус Понятовского быстро занял село Ельню, пустил пехоту по лесам и перелескам, гоня прочь русских егерей. Поляки опередили французские дивизии и первыми ударили на Шевардинский редут.

Кутузов со своим штабом был уже на левом фланге. Дабы кончить дело резво и убедительно, он послал в бой спрятанную до времени тяжелую кавалерию генерала Дуки. В это же время ударили драгуны Эммануэля и Кудашева, подоспевшие кирасиры Малороссийского полка. На виду всей французской армии русская кавалерия окружила польскую батарею. Взяли в плен шесть орудий, с прислугой, с лошадьми.

Плененные пушки Кутузов тотчас отправил провезти по своим позициям, показать, чего стоят наступающие, и – в Москву: порадовать Ростопчина и весь стольный град.

Бой среди тьмы

А бой за Шевардинский редут только теперь и начинался. Дивизия Компана вошла в Доронино, просочилась лесом, построилась и кинулась на пушки.

Все тридцать шесть орудий перемалывали французов, а Тернопольский и Фанагарийский гренадерские полки дивизии Неверовского отбросили корпус Понятовского, шедшего в обход.

Юные колонновожатые, стоя за спиною Кутузова, видели, сколь бессилен смертоносный огонь против человеческой воли. Французы прорвались-таки к пушкам. Гренадеры Неверовского ударили в штыки. Живая разноцветная каша вскипела в котле редута, вздулась, потекла через земляной вал, хлынула прочь.

Передышка – увы! – получилась короткой. Было видно, как для новой атаки выстраиваются две густые колонны – пехота маршала Даву и присланные на подкрепление дивизии маршала Нея.

Кутузов отвернулся от поля сражения. Подзывал генералов, обер-офицеров квартирмейстеров.

И вот уже Василий Перовский и Георгий Мейндорф скакали в тыл армии Багратиона. Они не видели, как драгуны и кирасиры спасли на добрых полчаса редут и дивизию Неверовского. Ударили, врубились, отхлынули. Снова ударили, попали под французские пушки, залпы. И отступая, привели за собою дивизию Компана. Артиллеристы могли бы спастись бегством, но заслонили, сколь хватило сил, свои орудия и были заколоты. Не хочешь в плен – ступай к Господу Богу в кущи райские!

Братья Муравьевы оставались при генерале-квартирмейстере Вистицком. Французы обстреливали русские позиции, но брали высоко. Ядра летели над головами штаба. Кутузов словно бы и не замечал, что под огнем.

Сказал генералам:

– Нам надобно переупрямить императора. Непременно переупрямить.

Кто-то из молодых офицеров разразился бранной тирадою:

– Император, но кого? Самозванец-коротышка! Карлик – без шеи, без Бога…

– Молодой человек! – До сих пор в армии не знали, что у Кутузова столь сильный, внятный голос. – Кто дал тебе право издеваться над одним из величайших людей? Уничтожь в себе неуместную брань. Гордыня – сомнительное украшение офицера.

А колонновожатые делали свое дело.

Перовский 2-й привез Московскому ополчению приказ приблизиться к Утицкому холму. У Георгия Мейндорфа задача была оперативная: расставить цепью стрелков на дальнем краю левого фланга. Стрелков нужно было взять в корпусе Тучкова 1-го, который медленно перемещался по тылам, имея ту же цель, что ополчение: загородить дорогу на Москву, а главное, подкрепить 2-ю армию.

Сумерки густели, и по всему горизонту запылали огни.

Армия Наполеона отдыхала на биваках.

А вот на редуте Шевардина снова заплескались смертоносные огни. Багратион повел в штыки 2-ю гренадерскую дивизию. Одесский полк первым был на редуте, батальон 61-го полка дивизии Компана был истреблен до единого солдата.

Французы поспешили ответить натиском, но уже и тьма была против них. Отступили.

В эти сумеречные часы Василий Перовский исполнял свое квартирмейстерское дело. Будучи при генерал-лейтенанте Маркове, вел колонны ополчения, указывая дорогу и место, где москвичам надлежало встать лагерем.

К себе в полк Василий возвращался часов около восьми. И встретил Георгия Мейндорфа.

Мейндорфа в телеге везли в лазарет. Телегу охраняли два кирасира.

– Егор! – подскакал к повозке Перовский.

Мейндорф через силу улыбнулся:

– В ляжку лягушатник ткнул.

– Да как же?!

– Я хотел проверить, что у нас за оврагом. На меня – трое: «Сдавайся!» И штык в бок. Саблю, слава богу, я на всякий случай заранее обнажил. Хватил по штыку, но другой успел пырнуть. Я с коня грохнулся и, видно, заорал от боли. Вот мои спасители… Малороссийского полка ребята. Заплутали в перелесках, когда гнали французов…

– Обидчики его благородия гнить остались! – сказал унтер-офицер.

– Изрубили! Всех троих! Французов было трое! – Мейндорф промокнул платком пот со лба. – Обоим дам деньги, какие есть… Надеюсь унтер-офицеру Георгия добыть. Если бы не он…

– Что могу сделать для тебя?! – Перовский чувствовал: трясет.

– Дай платок! Мой уже совсем мокрый.

На том и расстались.

Ночь полководцев и поэтов

Умолкло.

Кутузов смотрел на великолепие костров во всю ширь пространства: французы варили лошадей.

Костры пожарищам не родственники. Весело горит дерево, даря человеку пищу и тепло.

На Шевардинском редуте тьму разорвали плески орудийного огня. Французы ответили усталым ружейным треском.

И тишина немочи.

Михаил Илларионович подозвал обер-офицеров:

– Передайте Багратиону: пусть отходит. Шевардино дело свое исполнило.

Главнокомандующему подали лошадь.

Ехали теперь лицом к своей армия. Костры горели кучно и цепочкою, но великого вблизи не видно. Русские костры французов ужасали. Черный амфитеатр вздымался над их войском. Словно бы накатывала чудовищная волна, не фосфорицируя, как в море, но грозя обрушить на головы горячий живой огонь.

Звезд на небе не было, коль столько на грешной тверди.

И самое странное для французов, для итальянцев: ветер обжигал не огнем бесчисленных костров – холодом. Холодом русской осенней ночи.

Александр Муравьев был отправлен с поручениями, а Николай, Михаил, Глазов и Щербинин, вернувшись в Татарки, нашли свой овин занятым. Сюда свезли раненых на Шевардинском редуте, на Курганной высоте…

Сыскали крестьянский сенной сарай, двери да засовах. Пришлось лезть в оконце.

Кулак под голову – и здравствуй, завтра.

Молодые спали. Сна не было в доме главнокомандующего.

Вернувшись со смотрин сражения за Шевардинский редут, Михаил Илларионович поцеловал Казанскую икону Божией Матери, припал к ней и читал, читал: «Взбранной Воеводе победительная…» Устояли.

Снять мундир своих сил не осталось. Ему прислуживали сразу две его горничьи, бесшумно, бестелесно.

Помогли стянуть сапоги, снять мундир. Принесли воды. Умылся и воспрял.

Ужинал в одиночестве. Ел котлетки. Его женщины знали, что нужно приготовить для позднего ужина. Котлетки были мясные, но удивительно легкие для желудка.

Михаил Илларионович ел медленно, вкусно и ни о чем не думал. Не позволял себе. Не позволял занять голову образами дочерей и внучек. Не позволял думать о царе, даже о Беннигсене: начинает вмешиваться в дела. Наполеона тоже изгнал прочь. Будет завтра, вот тогда – работай, голова. Всё помни, знай наперед, упреждай.

Главнокомандующему для решительного дела надо уметь сберечь резервы и самого себя.

Когда ужин был закончен, явился Паисий Кайсаров, доложил:

– Перемещений в войсках противника не обнаружено. Ведут земляные работы.

– А у нас как? Что на Курганной высоте?

– Работают. Ростопчин прислал полтысячи лопат.

– Вместо трех тысяч… А французы, говоришь, копают. Стало быть, побаиваются. О Наполеоне составилось превратное мнение, будто он берет атакой. Его атаки всегда опираются на оборону.

Отпустивши Кайсарова, Михаил Илларионович надел мундир, но погасил свечи. Сидел во тьме. Наконец лег. В мундире и, слава богу, без сапог. Больные ноги требовали отдыха.

Ночью поднялся по стариковской надобности. Вымыл руки. Встал на колени перед иконами.

Ничего не просил. Молитв не читал.

Он был перед Господом со всеми своими грехами, со всеми своими страхами, зная, чего ждать от оного поля. Отдавал себя Господу.

Снова лег, смежил веки. Лежал без сна, без воли, без какого бы то ни было желания. Все-таки заснул.

А вот у Наполеона ночь выдалась обморочная. Драло горло, текло из носа. После дикой жары – дикий холод. Но спать не давала тревога. Впадал в дрему, и через полчаса, через четверть часа вскакивал, выходил из шатра. Здесь ли русские? Не сбежал ля старая развалина Кутузов? Нашли полководца! Бедный, бедный Александр! Воевать не умеют, но как бегают, шкуры спасая, будто они у них, у дрянных зайчишек, – собольи!

Русские стояли. Наполеон шел спать. На очередные полчаса.

Что же до поэтов…

Василий Андреевич Жуковский за полночь сидел, как заправский командир, на барабане.

Земля, усеянная звездами костров, – зрелище ужасающее. Вот они, тьмы и тьмы чудовищного нашествия. Огонь ночи утром преобразится в потоки крови. Кровь подпалит землю, и земля от края и до края полыхнет пожарищами, черный дым отгородит оставшихся в живых от неба.

Вспомнил свою ненаписанную поэму о Святой Руси. Богатыри, орды степи. Святой Владимир этакое видел со стен Киева.

Поэмы не написал, а вот быть строкой в эпопее истории придется. Не строкой – буковкой. И ничего уже не изменишь. Ни желанием полководца, ни страстью поэта, даже молитвой… Все, кто пришли сюда, станут Бородинским полем.

Тоска поползла по телу, из-под мозжечка, сжимая до боли кишки. Господи! Господи. Сегодня оное поле – поле живых. Все думают, все о чем-то говорят, спят. Но завтра это же самое поле станет полем мертвых.

Перед глазами явилась Маша, но думал о Екатерине Афанасьевне. Ежели завтра с ним случится непоправимое, она же первая будет казниться: послала любимого Васеньку на смерть, лишь бы по ее было. Лишь бы Маша и Васенька не стали единым целым…

И головою покачал. Екатерина Афанасьевна только вздохнет с облегчением и свечку поставит в помин его души. Откупится свечой.

Прознобило. Поднялся. Прошел перед палаткою. Туда-сюда, туда-сюда. И снова смотрел на огни Наполеонова полчища. А есть ли в этом огромном войске поэты? Наполеоны живут для славы. Непременно кто-то готовит рифмы – воспеть очередную победу непобедимого.

Василий Андреевич обвел глазами ту часть земной тьмы, где горели костры русских. Тоже ведь много.

Тихий день

Утро 25 августа выдалось пасмурное и громкое. Палили пушки, но, видимо, ради побудки и только.

Братья Перовские с первыми громами оказались в седлах, но казаки воевать не спешили. Кашевары варили кулеш, воинство молилось Богу, проверяло оружие, ласкало лошадей.

Громы скоро умолкли.

Потянулся долгий тихий день приготовления великого пиршества, праздника незабвенного.

Праотцы наши все свои кровавые битвы превращали в праздник. Вот только зрителей было мало: командующий с одной стороны, командующий с другой… Да Ангелы сонмом плакали. Но кто же их слышит, кто видит скорбь неба, неосязаемую человеком?

О квартирмейстерах Главного штаба забыли, и Муравьев 2-й снова поехал поискать среди ополченцев отца. На Большой Смоленской дороге встретил идущее вольным строем московское воинство. Вчера на новое место перешло только несколько батальонов, к тому же подоспели отставшие по дороге, задержавшиеся в Москве. Всего набралось восемнадцать тысяч. Офицеры из студентов, солдаты, кто из мещан, кто из дворни. Обступили прапорщика, спрашивали про вчерашнее сражение.

– За Шевардинский редут дрались! – отвечал Муравьев 2-й. – Из рук в руки переходил, но в десятом часу ночи снова был наш.

– Эх, народа небось положили! – перекрестился солдат, страдальчески заглядывая в лицо молодому, да бывалому.

– Французов пало шесть тысяч! – назвал штабную цифру Николай.

– А солдатушек?

– Не знаю… 27-я дивизия понесла весьма серьезные потери.

– Коли француза положили шесть тыщ, так и от нашей дивизии рожки да ножки… Выходит, француз не хуже нашего в штыки-то ходит?!

– Все дрались насмерть, но победа за нами.

– А редут, говорят, у них.

– Кутузов приказал отступить. К Семеновской, на лучшую позицию.

– Злодей Бонапарт о вчерашнем, должно быть, призадумался.

– Как не призадуматься? – судили-рядили солдаты. – Спозаранок, чай, не попер.

Рыжий, круглолицый, как солнышко, ополченец тронул прапорщика за рукав.

– Ваше благородие, столько пальбы, а живых много.

– Бог милостив, – ответил за прапорщика ополченец в летах.

Постояли, подхватились догонять товарищей своих.

Николай пытался расспрашивать офицеров об отце, но никто о Муравьеве не слыхал.

А французы и впрямь призадумались о вчерашнем.

Когда сражение за редут, совершенно не нужный русским, выдохлось и к Наполеону явился герцог Коленкур с офицерами, побывавшими в огне Шевардино, гений войны спросил:

– Кто нам противостоит на правом фланге?

Вопрос повис в воздухе. Пришлось отвечать Коленкуру:

– Сир, нам не удалось взять пленных.

– Не удалось?! – изумился Наполеон.

– Ни единого солдата, сир! – И подсластил столь странное сообщение: – Русские привыкли воевать с турками, а турки с пленниками обходятся невероятно жестоко. Вот почему солдаты Александра предпочитают быть убитыми.

Наполеон глянул на герцога. И только.

В шестом часу Наполеон был уже в седле, объезжал войска. Солдаты встречали императора таким «ура», будто собирались расколоть русское небо.

Всё это было в радость, ибо армия устала от постоянных маршей, а пожирание лошадей без хлеба, без соли – не лучший провиант.

Император подозвал Коленкура, пожелал видеть Шевардинский редут, занятый 61-м полком дивизии Компана.

Полк выстроился приветствовать императора. Вождь глянул, и сердце сжалось.

Это были его лучшие солдаты, но батальоны превратились в роты.

– Где у вас первый батальон? – сердясь, спросил император полковника,

– Сир! Он в редуте.

– Сколько вчера взято в плен русских?

– Они в плен не сдаются, сир!

– Не сдаются… – Наполеон провалился в свою странную задумчивость. – Хорошо! Будем их убивать.

Отъехавши от солдат, спросил маршала Даву:

– Сколько русских защищали редут?

– Более десяти тысяч, сир! Все одиннадцать.

– Сколько у них было пушек?

– Тридцать шесть.

– А у нас сто восемьдесят шесть. И я послал на этот редут тридцать тысяч солдат и десять тысяч моей лучшей кавалерии.

– Редут взят, сир!

– Оставлен. – Наполеон знал правду.

С позиции русских доносилось мерное, скорбное пение и вроде бы даже звоны. Наполеон повернулся к дежурному генералу Раппу:

– Что у них?

– Русские молятся Богу. Носят икону, сир!

– Страна дикарей! – пояснил императору кто-то из просвещенных штаб-офицеров.

Молитва

Молить Бога на миру перед битвой солдату русскому, стыдящемуся помнить о себе, о своих невзгодах, – сладко и просто. Теперь всё у Бога! Кому жить, кому лечь в землю, но участь общая, ибо завтра твоя кровь сольется с кровью товарища и напитает родную землю. Оттого и родную.

Смоленскую икону Божией Матери, выхваченную из пожара смоленского, носили от полка к полку, и не было перед святыней ни старшего, ни младшего, ни господина, ни раба. Кутузов целовал икону, опустившись перед нею на колени. Солдаты, пережившие Аустерлиц, Эйлау, Смоленск, приложившись к чудотворному образу, отирали слезы, трикратно ликовались с товарищами своими и столь же братски с ополченцами, получившими ружья пять дней тому назад.

Муравьев 2-й ехал чуть в отдалении, чуть в стороне – за священниками, несшими икону. Не решился помолиться сразу, вслед за самим Кутузовым, а потом были слишком большие очереди. Солдаты, как дети, всё им легко, жить и умирать. Приник к Богородице – и счастлив.

Николаю стало вдруг страшно. Молился издали на икону. Об отце, возможно, он где-то здесь, среда холмов, оврагов, разобранных по бревнышку деревенек, об Александре, Мише, о всех Муравьевых. Помянул обоих Перовских, Щербинина, Глазова, помолился о Мейндорфе, хотя Георгий избавлен вчерашнею раной от всего того, чему быть сегодня или завтра.

– Благодатная! Только оставь вживе! – просил Николай. – Пусть будут раны, пусть будет больно, очень больно – это можно перетерпеть. Лишь бы остались вживе батюшка Николай, братья мои Александр, Михаил и еще Николай… Се – я. Господа! Богородица!

Снова следовал за иконою и, наконец, чая спасения отцу, себе, родным и всем, всем, кто на оном поле, покуда безымянном, – влился в очередь и стал частицею России.

Господи! Как же полегчало! Возможно ли человеку быть самим собою среди тысяч и тысяч, пришедших убивать другие тысячи и тысячи.

«Соборность» – пришло на ум дивное русское слово. Не пытался осмыслить, как оно может быть связано с деяниями войны, просто твердил: «Соборность».

Перед ним, загораживая белый свет, двигалась широченная спина громадного унтера. Сам Николай – впереди корнета, коему, как Мише, должно быть, лет пятнадцать. Шаги приходилось делать в полступни, но всё уже стало неосязаемым, а Вселенная умещалась в Лике Богородицы. Ближе, ближе. Она ждала его.

В это самое время Василий Перовский с другими колонновожатыми докладывал главнокомандующему, как поставлены корпуса Тучкова 1-го, егеря, казаки, Московское ополчение,

Кутузов уточнил, какими силами прикрыт кустарниковый лес между корпусом Тучкова и флешами – опорой левого фланга армии Багратиона. Обер-офицер доложил: флеши заняты гренадерскими сводными батальонами генерал-майора графа Воронцова. На пространстве с версту затаились четыре егерских полка: 20-й, 21-й, 11-й и 41-й.

Перовский 2-й только присутствовал на докладе, но «благодарю» главнокомандующего было и в его адрес.

Возвращался в полк через Псарево. Накрапывал дождь. Стволы пушек тускло блестели, и погода не казалась плоховатой. Спасительная мощь. Причем прибереженная. Резерв.

Где-то между расположением 2-й кирасирской дивизии и Московского ополчения встретил Валуева – первого танцора Москвы, счастливца, красавца. Батюшка у него сенатор, главноначальствующий экспедиции строений Московского Кремля. Стало быть, хранитель сердца Русской державы.

Поручик Валуев, разумеется, не заметил Перовского. Окруженный офицерами, он хохотал – должно быть, смешное сказали. И вдруг Василий услышал в себе: с тобою-то ничего страшного не случится завтра.

В полк пошел к обеду. Лев ждал его, не садился за чемодан, заменивший им стол.

Каждый Божий день братья поминали добрым словом благодетеля графа Алексея Кирилловича. За своим Терешкой заботы о пище они не знали во все дни отступления и теперь, на Бородинском поле.

Армию кормили не досыта, с подвозом трудности. Многие офицеры голодали. Купить еду было очень даже не просто. Братья Перовские кормились кулешом и хлебом с ломтями сала. Простовато, но сытно, а в походной жизни так и вкусно.

– Кутузова видел? – спросил Лев.

– Веселый, с румянцем! Валуева встретил! Танцора, помнишь?

– Кто же не знает Валуева!

– Говорят, братья Чаадаевы тоже здесь.

– Где же им быть? Семеновцы.

Поели. Хотели полежать. Но явился Терешка. Прочитал благодарственную молитву, подал братьям белые нательные рубахи.

– Переоденьтесь. Икону к нам несут.

…И вот стоял раб Божий Василий перед Благодатною, перед Хранительницей, Заступницей, подошел его черед целовать святыню, а где-то в низу живота мыслишка подлейшая: все целовали, только завтра – головы полетят, и головы, и руки, и ноги… И – увидел глаза Богородицы. Слезы брызнули – вовек такого с ним не бывало: пал на колени, поцеловал самый краешек ризы… И когда шел от иконы, от казаков, увидел в серой наволочи неба – голубую прореху и не губами – сердцем сложил слова: «Матерь Божия, сохрани мя под кровом Твоим». Стоял – один посреди мира – не нынешний подпоручик семнадцати лет от роду – ребенок. Тот, что в Почепе остался. И Господь посмотрел на него.

Огненная река

Дождь капал так редко, будто кто-то в небе сдерживал слезы, но они срывались сами собой. Потом это кончилось.

В шестом часу вечера прапорщика Льва Перовского послали поставить прибывшие на подкрепление пушки. Небольшие, всего четыре, но казакам сама забота Кутузова была дорога. Помнит.

Терешка принес ужин, но Василий наедаться в одиночестве не хотел. В палатке на серебряной цепочке висела икона Богородицы, материнская. В серебряном окладе. Лики темного золота – эта икона была самая старая в Почепе. Потому и в Петербург ее взяли. Теперь была здесь, возле Утицкого кургана, на котором генерал Тучков поставил батарею.

Терешка долил в лампаду масла.

Огонек горел ровно, высвечивая Лик Младенца, но с Василием делалось то же, что со стариком Кутузовым – лба не мог перекрестить.

Все молитвы были сказаны, поцелуи отданы, поклоны отбиты. Нельзя теперь было желать, стремиться, думать. Что будет – тому и быть.

Василий вышел из палатки.

Чудовищный исполин бросил зажженную метлу на русскую землю. Огни французов горели беспорядочно, густо и редкими цепочками, круговертью и вытянутыми расширяющимися к русским позициям полосами. За сумеречной стеной воздуха творился безумный праздник. Клики, клики! Слов не различить, но не по-русски. Гортанно, картаво, скрежещуще: итальянцы, французы, немцы, а под боком, где гремит полонез, счастливые поляки. Полонез у них танец войны. Снова под Москвой. Мечтают о воскрешении Речи Посполитой – страны от моря до моря, где сама земля благоуханна, как хлеб. И хохот! Хохот! Взрывами! Сатанинское было в этом хохоте. Василий нырнул в палатку, зарылся лицом в подушку.

Враг почитал за великую радость завтрашний день. Наконец-то сражение, победа, поверженная Россия – и всем победителям несметная добыча: земли, дворянство, ордена, барство, превосходящая полнотою и обилием жизнь патрициев великого Рима.

В палатку заглянул хорунжий:

– Перовский! Приехал генерал Беннигсен, проводи к Тучкову.

Начальник Главного штаба генерал от кавалерии Леонтий Леонтьевич Беннигсен сам выбрал Бородинское поле для всеми ожидаемого сражения, но Кутузовым был весьма недоволен.

С генералом Робертом Вильсоном, английским комиссаром при русской армии, они сошлись в оценке схватки за Шевардинский редут. Нелепая стойкость, проявленная Кутузовым, а сию нелепость подкрепляли солдатское безмозглое упрямство плюс упрямство Багратиона – оставили в редуте дивизию Неверовского – лучшую в русской армии.

Для Вильсона сражение сие – безуспешное и ненужное. Беннигсен мнение английского генерала, может быть, и не разделял, но соглашался горячо, откровенно презирая старческую ограниченность Кутузова. Это нравилось Вильсону, а Вильсон – глаза и уши Александра. Русский император русского человека не нашел для ненавязчивого и беспристрастного наблюдения за Кутузовым. Не в бабку. Немец Александр не доверял русским – разве что умереть на поле брани.

Генерал Вильсон был великий знаток военного дела, но истину он сообщал своему послу лорду Каркэрту. Кутузов самою кровью русской был неугоден и, хуже того, – ненавистен британцу Вильсону и Королевству.

Немец, ганноверец Беннигсен не терпел Кутузова уже потому только, что он, побеждавший Наполеона, – второй. Позволено быть мозгом войны, но не вождем. А вождь – бестия. Кутузов принимает мысль подчиненного с благодарностью и даже с восторгом, чуть ли не как откровение, и делает все по-своему, а если принимает совет, так это уже Кутузовское.

Беннигсен объезжал войска, контролируя, соответствует ли расстановка дивизий и полков планам штаба, и подправлял «ошибки» Кутузова.

Третий корпус Тучкова, взятый из 1-й армии и переданный 2-й, стоял неправильно.

Михаил Муравьев, прикомандированный к Главному штабу, слышал, как Беннигсен, презрительно кривя губы, сказал своим обер-офицерам:

– Наш старец всё хитрит! Спрятал корпус, а ведь это как раз и наведет гения войны на мысль обрушить на наш левый фланг всю мощь своих лучших корпусов.

Приказал Тучкову корпус выдвинуть, занять позиции перед Утицким курганом, чтоб французы видели русскую силу, страшились атаковать.

Колонновожатые принялись переводить полки на новое место, и Перовский 2-й встретился с Муравьевым 5-м.

– Миша! Тебя определили к Тучкову?

– К Беннигсену! – обидчиво поджал губы. – Меня за недоросля почитают. Отправили в штаб, в тихое место.

– А братья у кого?

– При Кутузове, но Кутузов в деле за Шевардинский редут был среди огня!

– Побереги голову, Миша, пригодится!

– Я не хочу, чтоб меня берегли. Это несправедливо! Ты будешь скакать с казаками, братья Чаадаевы с гусарами, а я – сидеть в Татарках?

– Никому сидеть не придется. Ты видишь это?

Зрелище французского лагеря невероятное, магически-вселенское. Огни, как пылающие души в преисподне, безумный, завораживающе бесконечный, мерный бой барабанов, срывающиеся огненные лавины. Войска врага перемещались. Ветер доносил обрывки медных оркестров.

– Они словно на парад сюда пришли! – Муравьев вдруг обнял Перовского. – Пусть Бог тебя бережет!

И Василий чуть было не сказал: «До встречи!»

И не сказал.

Ужин у Льва и Василия получился поздний. Терешка добыл для господ курицу. Съели и – спать.

Спать! Спать! Покуда есть время для сна. И, видимо, потому, что торопился, Василий увидел себя на коне. Конь скакал к огням французского лагеря. Французы обступили со всех сторон, и грозный Мюрат приказал подпоручику спешиться. Василий видел – бежать некуда. В руках ни пистолета, ни сабли. Подчинился, Но, покидая седло, углядел совсем близко огненную реку. Дать бы шпоры коню, но Мюрат держал коня за узду. Тогда Василий подпрыгнул, перелетел черев головы французов. В него целились, да река вот она, только ведь впрямь огненная.

– Пли! – скомандовал Мюрат.

А Василий уже плыл, и это было самое удивительное. Он плыл по огненной реке, одежда, кажется, дымилась, но не горела. Увидел всех своих: Льва, Муравьевых, Щербинина, Глазова… Кутузова!

Огненная река бурлила, несла. Нащупал дно ногою, но напор огненных струй тащил, и, когда стало уж очень страшно, – его вдруг выбросило на берег.

Василий тотчас проснулся и, видимо, отбегая от огненной реки, выскочил из палатки.

Всё была серое. Никаких огней и – тишина. Ватная, безвольная. Земля словно в обмороке. Какая там огненная река! Василия передернуло от промозглого холода, нырнул в палатку, в тепло, прижался ко Льву. К родному. Зажмурился и – опять заснул.

Гений и сомнения

Великий Наполеон в ночь перед великой битвой снова спал по-куриному: дрема, провал и бешеный бросок к яви из пропасти сна. Грудь забита мокротой, облегчающего отхаркиванья не получается. Течет из глаз, под носом раздражение.

Вскочил мгновением раньше, чем появился дежурный генерал Рапп:

– Аванпост вице-короля докладывает: русские не ушли. Ожидают атаки. То же в центре и у Понятовского.

– Пусть хотя бы насладятся сном рабы Александра, утром их ждет смерть. – Наполеон сел за стол, придвинул свечу. – Подайте распоряжения.

Вчитывался в свой же приказ, отправленный поздним вечером в войска: «Генеральные распоряжения для сражения, имеющего быть завтра, 7 сентября. На рассвете две новые батареи, в ночи построенные на равнине, занимаемой герцогом Экмюльским (Даву. – В. Б.), откроют огонь по противостоящим двум неприятельским батареям. В то же время генерал Пернетти, командующий артиллерии 1-го корпуса, с 30 пушками дивизии Компана и всеми гаубицами дивизии Дессе и Фриана двигается вперед, открывает огонь и выстрелами из гаубиц сбивает неприятельскую батарею, против которой, таким образом, будут находиться: 24 орудия гвардии, 30 орудий дивизии Компана, 8 орудий дивизии Фриана и Дессе, итого 62 орудия. Генерал Фуше, командующий артиллерией 3-го, корпуса (маршала Нея. – В. Б.), имеет поставить все гаубицы 3-го и 8-го корпусов (вестфальский, и маршала Жюно. – В. Б.), всего 16 орудий, по флангам батареи, производящей огонь по левому укреплению, что составит против него 40 орудий. Генерал Сорбье будет в готовности, при первом приказе, выступить со всеми гаубицами гвардии против того или другого укрепления. Во время сей стрельбы князь Понятовский направится на деревню в лесу и обойдет неприятельскую позицию. Генерал Компана двигается вдоль леса для овладения первым укреплением. Начав сим образом сражение, приказания будут даны согласно неприятельским действиям. Канонада на левом фланге начнется, как только будет услышана канонада правого крыла. Стрелки дивизии Морана и дивизий вице-короля откроют сильный огонь, увидя начало атаки нашего правого крыла. Вице-король овладеет деревней и пойдет к своим трем мостам, следуя на одной высоте с дивизиями Морана и Жерара, которые, под его водительством, направятся к редуту и войдут в линию прочих войск армии. Всё это должно быть исполнено в порядке и методично, сохраняя по возможности войска в резерве.

В Императорском лагере близ Можайска. 6 сентября 1812 г.».

Прочитал. Коснулся левою рукою лба: температура, если есть, небольшая.

Нужны ли изменения, добавления? Необходим ли совершенно иной план сражения? Ни одной загадки для Кутузова. Ни обходов, ни заманиваний… Но в этом диком по простоте напоре всеми войсками, назначенными сражаться и победить, и загадки, и заманивания. Старец Кутузов, бесхвостый лис, хвост ему выдрали под Аустерлицем, припрятал свои войска за холмами, по оврагам, по лесам. Вот и пусть стоят до лучших времен, коих у русских не бывает. А всё, что выставлено напоказ, – будет бито. Сохраненным войскам, может, даже замечательным, придется бежать. О, русская хитрость! Половину страны прохитрили. Пусть же изведают, коли спохватились, имея за спиной Москву – свою мистическую святыню – как сражается армия, за плечами которой двадцать лет победоносных войн.

Император положил на приказ руку, еще раз утверждая, всею волей своей – генеральную, последнюю для русских битву.

Это был план артиллериста, верующего в могущество смертоносного огня, как в высшую силу на земном шаре. Кутузов-то и пушки свои попрячет, думая о страшном часе, а страшного часа надобно не попускатъ.

Наполеон улыбнулся: военное скопидомство русских – залог его успеха. Войско у них в десятую часть от имеющихся в государстве сил, и волю уму дают они вдесятеро меньшую… У него же на Бородинском поле всё, что есть на сегодня, – и потому завтра победит он. Ему незачем думать о множестве мелочей, коими занят Кутузов перед главною битвой в жизни. Мелочи пожирают ум полководца, его страсть, волю. Мелочи – глухая стена для прозрений, замок – на вдохновенье.

Ушел за полог в святая святых, где его кровать да ночное судно… Через пятнадцать минут снова был на ногах. Выбежал из шатра, с ужасом глядя на амфитеатр русской, более удобной, как они надеются, позиции. Приснилось: он перед армией, а вместо армии – пустота…

Даже глаза прикрыл, умеряя биение сердца. Русские стояли. Вернулся в шатер, глянул на Коленкура:

– Хочу посмотреть воззвание.

– Воззвание, написанное вчера, уже оглашено в полках.

– Прочитайте, Коленкур!

Слушал наклоня голову, прикрыв глаза.

– «Солдаты, вот битва, которой вы так желали! Впредь победа зависит от вас! Она нам необходима, она нам даст изобилие, хорошие зимние квартиры, быстрое возвращение на родину. Поведите себя так, как под Аустерлицем, под Фридландом, под Витебском, под Смоленском, и пусть самое отдаленное потомство говорит о вашем поведении в этот день. Пусть о вас скажут: он был в великой битве под стенами Москвы!»

– Для истории хорошо, но важнее сказать о нынешнем и ближайшем. – Тотчас продиктовал: – «Солдаты! День, которого вы так желали, настал. Неприятельская армия, которая бежала перед вами, теперь стоит перед вами фронтом. Вспомните, что вы – французские солдаты! Выигрыш этого сражения открывает перед вами ворота древней русской столицы и дает нам хорошие зимние квартиры. Враг обязан будет своим спасением только поспешному миру, который будет славным для нас и наших верных союзников! Дано в Главной квартире перед Можайском 7 сентября 1812 года. Наполеон». – Взял у Коленкура лист, просмотрел. – Размножить, прочесть перед сражением.

И – стремительно, будто опоздал – спать. Но спал не более получаса. Снова смотрел на гаснущие русские костры.

– Они, говорите, не сдаются? – спросил Коленкура.

– Если судить по Шевардино.

– Что ж! Вот она, их могила… Жаль, Фавье привез нам вместо благоуханного испанского вина…

Не договорил. Адъютант маршала Мармона поздно вечером прискакал с известием огорчительным: в сражении под Аропилем союзные войска нанесли жесточайшее поражение французам. А ведь у Мармона солдат было вдвое, чем здесь.

– Уксус! – Наполеон почти вскрикнул, кидаясь в постель: фразу закончил.

Показалось: спал мгновение. Открылись поры в корнях волос, пот залил лицо. Утерся простыней. Тишина стояла жуткая. На пологе замершие, ждущие тени.

– Двадцать три года счастья.

И даже застонал. Ничего не поделаешь, если вырвалась из-под спуда. Обычное для обычных, для него счет счастливых лет – сомнение. Ставится вопрос о следующем годе. Где вопрос, там – чет-не-чет.

«Наполеон» – не что иное, как победа, исполнение призыва завершить творение, ибо царства стоят на пути единства человечества. Земля должна быть во власти абсолютной воли. Для осуществления Промысла оказались не годными ни Александр Македонский, ни Рим, ни Священная империя Карла V. Теперь его черед.

Наполеон полотенцем вытер насухо лоб, шею, грудь. Впадая в очередное забытье, вспомнил о предложении Даву пятью дивизиями пройти лесами к Утице, ударить во фланг и в тыл армии Багратиона, загнать в устье Колочи, превратить в хаос боевые порядки русских, уничтожить. Пришлось пошутить: «Вы всегда хотите всё окружать».

План Даву был хорош, но войск у старца Кутузова столько же, сколько у него. Русские солдаты, привыкшие, что командиры у них бездарные, платят жизнями, исправляя полководческие и офицерские дурости.

– Русские солдаты не сдаются, – сказал себе Наполеон, – но мои убивать умеют превосходнее.

Заснул, а уже в три часа сидел с Раппом и пил горячий пунш.

– Итак, сегодня придется иметь дело с этим пресловутым Кутузовым! – Наполеон отхлебывал целительный напиток маленькими глотками, прогревал горло. – Вы, конечно, помните, что это он командовал под Браунау. За три недели стояния сей полководец ни разу не покинул своих апартаментов, ни разу не сел на лошадь осмотреть укрепления… Генерал Беннигсен тоже старец, но куда бойчее и подвижнее. Почему Александр не послал сего ганноверца заместить Барклая?

Принесли доклады корпусных командиров. Наполеон замечаний никому не сделал и вдруг посмотрел на своего дежурного генерала:

– Рапп, как ты думаешь, хорошо у нас пойдут с сегодня дела?

– Без сомнения, Ваше Величество! Мы исчерпали все свои ресурсы и должны победить по необходимости.

Император снова читал, и лицо ему стягивала забота. Сказал, не поднимая глаз от донесений:

– Счастье, Рапп, самая настоящая куртизанка. Я часто говорил это, а теперь начинаю испытывать на себе.

– Ваше Величество! Помните, вы сделали мне честь, сказав под Смоленском: дело начато – надо довести его до конца. Именно теперь это справедливо более чем когда-либо. Теперь уже некогда отступать. Армия знает свое положение: каждому солдату известно, припасы можно найти только в Москве, а до Москвы всего лишь 120 русских верст.

– Бедная армия! Она сильно поубавилась! – Наполеон почти приласкал ладонью бумаги. – Рапп, но ведь и это к лучшему. Остались только хорошие солдаты. Кроме того, гвардия моя за два с половиной месяца боев неприкосновенна.

Голодный генерал и дыра в крыше

Для каждого, кто был на Бородинском поле, ночь перед сражением незабвенная.

Но ежели Наполеон после Шевардинской схлестки и перед Генеральным сражением обе ночи вымучивал, то Михаил Илларионович постарался устроиться почти обывательски. Упаси боже от выдающегося. Ночь перед Бородином была для русского полководца еще одной ночью из данного Богом срока жизни.

Главнокомандующий лег спать нарочито пораньше. И спал. Ясная голова предводителя войск – оберег от ненужных смертей: третья доля успеха.

Вторая доля – солдат. Русский солдат в битву на смерть идет, потому и жив.

О третьей трети Михаил Илларионович не токмо перед сном, но и пробудившись, думать себе не позволял. Оная доля – число полков, пушек, выдающихся генералов, офицеров не дураков, а также что у солдата в котелке и есть ли милому резон умирать за жизнь, коли жизнь – рабство, солдатское, крестьянское. Ни подвигом, ни самой смертью – волю не купишь.

Спал Кутузов перед Бородином, силы на сие хватило.

А вот подчиненным главнокомандующего не больно спалось.

Начальник штаба и начальник артиллерии 1-й армии, два Алексея, два генерал-майора, Ермолов и Кутайсов, засиделись после позднего ужина. Кутайсов принялся читать Фингала, но вдруг оборвал стихи на полуслове, и – глаза в глаза:

– Меня завтра убьют.

– Перекрестись, друг мой! – Ермолов взял у Кутайсова книгу, дочитал строфу. – Остальное на завтра, коли переживем Генеральное.

Не ложился до полуночи и генерал от инфантерии граф Милорадович. Насыщался.

Его адъютант поручик князь Петр Вяземский прибыл на Бородинское поле поздним вечером 25 августа. Начальника своего нашел возле костра близ Горок. Михаил Андреевич был весел, легок и ужасно голоден.

– Вяземский! Ты поспел к великому празднику. Завтра нас всех накормят и упоят, но не прихватил ли ты с собою хоть что-нибудь на ужин?

– Я смотрю – тихо, а оказывается, поесть некогда, – посочувствовал адъютант командующему правым флангом 1-й Западной армии.

– Вяземский! Второй день голодаю. Провизии взять не догадался, а здесь купить не у кого. Маркитанты чуют не хуже воронов, какому побоищу быть. Токмо вороны сюда, а маркитанты отсюда, врассыпную.

Поручик Петр Андреевич Вяземский приехал воевать в коляске. В синем казачьем чекмене с голубыми обшлагами, в медвежьем кивере с высоким султаном – форма полка, набранного на деньги Мамонова. Сабля, два пистолета, но верховой лошади не имел. Великолепного скакуна должен был доставить из Москвы главный его конюх. А вот корзины с жареными курами, с доброй сотней сваренных вкрутую яиц, с окороком, с грибным пирогом, с полсотнею пирожков, с дюжиной калачей пришлось взять. Жалеющая барина прислуга нагружала корзины. Шампанское тоже было. Правда, у камердинера. Полдюжины бутылок на случай победы. Была и водка – раны залить.

Михаил Андреевич пришел в восторг от хозяйственной мудрости своего юного, восемнадцати лет от роду, адъютанта.

Отужинали под музыку, долетавшую из лагеря французов.

– Знать, у вице-короля веселые ребята! – сказал Милорадович, указывая куриною ножкой за Колочу. – Что с них возьмешь? Итальянцы!

Генерал ел, как едят оголодавшие люди. Вяземский, глядя на начальство, тоже поел с охотою. На пирожки налегал.

– Что Ростопчин? Как Москва?! – спрашивал Милорадович весело.

– Федор Васильевич, как всегда, с огнем в очах. Оповестил Москву о таинственном шаре, на котором полетят пять сотен героев, и злодею Наполеону будет от сего шара вред и погибель.

– Да, без шара нам придется лихо! – Генерал смеялся от души, а вопросы задавал так, будто у него – бесстрашного воителя – душа замирала: – Но Москва? Что Москва?

– Федор Васильевич так говорит: древняя столица спокойна, тверда, но пуста, ибо дамы и мужчины женского пола – уехали.

Милорадович хохотал, а смотрел на юного князя ласково и отечески.

– Княгиня Вера здорова?

– Рожать ей скоро. Она с Карамзиной, в Ярославле. Трудно расставались, но без слёз. Это, говорят, так вредно – оставлять слезы в сердце.

– У вас, князь, прекрасный русский язык! – похвалил по-французски Милорадович. – Опять же о Ростопчине. Его афишки – война пером. И перо сие принадлежит по праву воюющей армии. А как ловко! Как всё по-русски: «государю угодить», «Россию одолжить», «Наполеону насолить». «Меньше страха – меньше новостей». «Понять можно всё, а толковать нечего!» Я, честно говоря, завидую графу. Солдаты любят круглое словечко. Скажи позабористей – и враг на штыке!

– Сказано не хуже, чем у Ростопчина.

– Ах, князь! Поговорить бы всласть – да пора на боковую. Перед сражением – лучшего не надо! – И спохватился: – Петр Андреевич, ступайте спать в мою избу. Я ночую в палатке. Ночь. Может всякое быть. А вы, князь, без всякого, – генерал хохотнул, – идите и сразу спать. Завтра сил много понадобится.

И опять всё по-французски. Генерал от инфантерии, командир двадцати тысяч русских солдат – по-русски изъяснялся неважно. Впрочем, его французский был хуже некуда.

На крыльце дома Вяземский задержался. Тучи унесло, и звезды сияли и меркли, будто их раздувал великан в шапке-невидимке. Дунет – вспыхнут, дунет – вспыхнут.

Уже под простынею князь Петр вызвал личико Веры, но увидел ее благословенный живот и ее заблестевшие влагою глаза. Он заснул, чувствуя, что и на его глазах – влага.

Война знает цену сна, но сама – дева бессонная.

Рано легши спать, Кутузов и пробудился едва ли не первым в армии.

Умылся, помолился и с мыслью: быть тому, чего народ нажил и чего белая кость не прожила, – сел завтракать.

От еды душу не воротило. Откушал с удовольствием. Сердце было покойно, Михаил Илларионович встал из-за стола, перекрестился, благодаря Господа за хлеб. Тут и жахнуло молотом по крыше. Изба вздрогнула, с потолка посыпалось.

Адъютанты подскочили к главнокомандующему, вывели в сени. В крыше зияла синяя прореха.

– Спокойно, друзья мои! Угодили, но без вреда. Сие нам в прибыль.

Казаки уже подали лошадь, поставили скамеечку, но Кутузов сказал:

– День будет долгий. Заложите пару в дрожки.

– Надо бы уйти отсюда, – настойчиво сказал Паисий Кайсаров.

– Ядро шальное! А место меняем. Не страха ради. По надобности.

И всею квартирою направился в Горки.

Начало

Небо простерло над французами и русскими ликующую бездну синевы. На востоке румянилась, как щечки младенца, заря. Но кто же видел из пришедших сюда Божию просьбу – опамятоваться, ради совершенства и красоты Творения.

Война до того торопилась, что Жуковского – птицу самую раннюю – подняла барабанным боем.

Ополчение строилось в боевые порядки, опередив регулярные полки. А казаков подняли квартирьёры, привезли лекарство от страха.

– Ребята, к стопке! – весело звали, сами-то уж взбодрились.

И диво-дивное! Никто к дармовой водке не шел.

– Не такой нынче день, не к тому изготовились! – оказал за всех Парпара.

Мудрое слово в строку пришлось.

Из окопа длиною в полверсты, отрытого французами за ночь – знать, не одним весельем были заняты солдаты Наполеона – медленно, неотвратимо выползли на приготовленные места сто два орудия генерала Сорбье.

– Лёвушка, что это у них? Змея, что ли, железная? – удивился Василий, не сразу взяв в толк, чего углядели зоркие глаза его.

Лев ответить не успел. «Адская батарея» Сорбье, названная этак самим Наполеоном, метнула молнии на флеши деревни Семеновской. Земля затрепетала под ногами, и вслед за огненными шарами ядер покатился рев, какого и в преисподне не слыхивали.

Наполеон начал битву. Он появился перед войсками за четверть часа до им же назначенного времени – идти и убить.

Туман, закрывавший позиции русских, тотчас расступился перед императором. Огромное солнце собственного Его Величества счастья поднималась над миром. Над его миром. Для него и ради него – всходило солнце Бородинского поля.

Солдатам читали воззвание, и они, видя перед собой императора, кликами единодушия и жажды сражения оглушили своего вождя.

– Энтузиазм Аустерлица! – Коленкур умел польстить Наполеону.

Прискакал адъютант Нея.

– Маршал спрашивает, не пора ли начинать? Русские стоят на месте.

Наполеон рассмеялся:

– Наконец мы их держим! Вперед! Ключи у нас, откроем же ворота Москвы.

И уже через несколько минут, почти одновременно с батареями Даву, с гаубицами генералов Пернетти и Фуше, генерал Сорбье подал вестовой знак, и его Адская батарея изумила русских чудовищной плотностью огня.

Сдача Бородина

Пушки Наполеона разбудили камердинера, а уж камердинер князя Петра Андреевича.

Спал с удобствами, но одевался как в горячке, и ему казалось, по-солдатски быстро.

Вышел на крыльцо, а Милорадович и свита в седлах. Поскакали, и Вяземский остался один, вспотев от ужаса и комичности своего положения. Лошади нет! Бегом за Милорадовичем не угонишься. Нелепо! Стыдно!

Рука невольно цапнула за пистолет. Однако ж застрелиться – еще худшая низость и комедия.

– Князь, возьмите мою, запасную! – Перед поручиком Вяземским остановился юнкер, мальчик-воин.

– Как я вам благодарен! – воскликнул Петр Андреевич, но юнкер, подаривший коня, умчался догонять штаб Милорадовича.

Вяземскому не пришлось узнать ни имени благодетеля, ни где его найти потом.

Потом… Скакал в одиночестве. Что-то посвистывало. Но не птицы. Будто хлыстом стегали по воздуху. Раз повернулся, другой – никого. И вдруг увидел – войну.

Горе-поручик догадался: синие, рвущиеся к деревне – французы. Он не знал, что это и есть – Бородино.

Удар по Бородину в планах Наполеона был отвлекающим. Но отвлекать неприятеля от своих тайных задумок, ведущих к победе, приходится жизнями.

106-й полк, явившись перед русскими егерями из-под завесы последних косм утреннего тумана, ударил в штыки. Полк вел командир пехотной бригады генерал Луи Плозен. Плозен был с Наполеоном во всех его битвах. Схватка за Бородино стала для него последней. Смертью Плозена начался счет убитым в тот день генералам.

Французы стремились к мосту через Колочу. Мост и переправы на реке Войне охраняли матросы гвардейского экипажа. Русские моряки тоже были на поле Бородина.

Еще чего! Французики в штыки! А русского не желаете? И лейб-гвардейцы, егеря, гвардейцы матросы бросались на 106-й полк, кололи и умирали.

Вяземский, осадив коня, смотрел, как зеленые ряды егерей и моряков мешаются с синими рядами французов. Достал и надел очки.

– Потом – слово здесь неуместное, – сказал себе князь.

Чудовищный клубок, крутящийся, катящийся к реке, к деревне, и вновь от реки, от деревни, всё время таял.

Вдруг взрывом – разлёт, но земля осталась в сине-зеленом, как в цветах. Цветы ведь недвижимы.

Вяземский вскрикнул. Не от страха, не от ужаса, но вскрикнул, дал коню шпоры и полетел навстречу тому, что ждало его. А там было не по-нашему.

Зеленые волны егерей, собираясь в ручеек, перекатили мост и ушли за Колочу. По мосту хлынула синяя река, растекаясь по берегам и уже затопляя улицы Бородина.

Генерал Остерман-Толстой пустил французам во фланг бригаду полковника Вуича, героя суворовских походов, 19-й и 40-й егерские и сверх того Петровский полк Манахтина.

– Ребята! – кричал Манахтин. – Бородино – это Россия. Это – вся Россия! Не отдадим!

Удар русских егерей был смертельный для 106-го полка. Однако ж Наполеон потому и гений, что генералы его были обучены воевать превосходящими силами. Натиск 82-го французского полка, подкрепленного плотным истребительным огнем батарей, остановил русских. Полковнику Манахтину разворотило живот картечью.

Русские отступили, оставив кропить кровью землю бородинскую: 700 солдат, 27 офицеров.

Кому вечный покой, а кому жизнь с крестом на геройской груди. Егерь привел и сдал самому Кутузову французского офицера. Лицо егеря сияло счастьем. Усы-то еще не растут, но богатырь.

Офицер был ошеломлен, однако ж благороден:

– Ваш солдат, генерал, отнял у меня шпагу, но не потребовал кошелька.

– Нынче русскому солдату не деньги дороги, – сказал Кутузов и вручил солдату Георгиевский крест.

– Ну, я побежал! – глядя на Кутузова во всю свою молодость, весело сказал егерь. – Там до того жарко. Куда бане!

Михаил Илларионович видел, как было утеряно Бородино. Понимал: французы приобрели позиции, с которых удобно атаковать центр армии и, самое неприятное, Курганную батарею Раевского. И французы не мешкали. Подтянув орудия, принялись обстреливать и батарею, и Горки. Генерала Плозена заменил его помощник Буассерфей. Распоряжения нового командира были по обстановке.

Русские скоро примирились с потерей Бородина. Битва Бородинская, а Бородино стало добычей французов в первый час сражения. Но, как и предвидел Кутузов, главное дело разворачивалось на левом фланге.

Наполеону было из чего собирать ударные кулаки, подавляющие противника прежде всего числом. При стойкости, равной стойкости русских, при умении сражаться и побеждать. В этом солдаты Наполеона не знали равных себе.

Смертельное стояние

Генералы Компана и Дессэ – шестнадцать тысяч солдат – прокрались к Багратионовым флешам (французы называли их ретраншементами) и атаку начали огнем пятидесяти одного орудия. Не пехота – пушки были впереди. Наполеон, веруя в мощь огня, атаковал позицию русских, назначенную им к уничтожению.

Пятьдесят одно орудие к 102-м орудиям Адской батареи – стена раскаленного железа. Флеши и впрямь были защитою малонадежной, но земля родимая, поднятая валом, на себя принимала ядра, картечь, пули, и когда Компана, приблизившись к флешам на 250 шагов, повел дивизию в атаку, русская картечь, русские пули остудили горячую кровь генерала.

Генерал был убит, его дивизия рассеяна, но один редант из трех был у французов. Не давая им развернуть пушки, сводные гренадерские батальоны графа Воронцова, дивизия Неверовского навалились, и первый бой за флеши кончился нашею победой.

Тяжело ранило генерал-майора Воронцова и генерал-лейтенанта Горчакова.

Часы показывали половину седьмого. Дивизия Компана, потеряв командира, скорее бежала, чем отступила, и Наполеон, пресекая беспорядок, послал в дивизию дежурного генерала Раппа.

Всё это по-наполеоновски стремительно. Окружению императора казалось, что их предводитель остановил время.

Семи еще не было. Бой притих, но скрытно, лесом, Рапп и Дессэ вели дивизии ретраншементам в тыл. Впереди опять-таки пушки.

Битва кишела в центре. Евгений Богарне изгнал из леса стрелков 2-й и 26-й дивизий и напал на люнет Раевского.

Серьезного укрепления сделать не успели. Левый фас был высотой в метр с четвертью, правый всего в метр, к тому же короче на десять метров. В левом сделали десять амбразур, в правом только две. Вот и поставили двенадцать орудий полковника Шульмана. Ящики со снарядами укрыли за люнетом.

Схватка вышла короткая. Дивизия Брукле, иссеченная картечью, кинулась назад, укрылась во рву между Бородино и люнетом.

Кутузов, не дышавший, кажется, все эти полтора часа, перевел дух. Бородино у французов, но устояли. Устояли братушки. Стало быть, претерпятся.

Послали воевать – воюй. Иное дело стоять.

Московское ополчение стояло. В строю, в несколько рядов. Стояло скрытно, за кудрявыми густыми кустарниками.

Поручик Жуковский был со своею ротою. Никогда никем не командовал – и вот ответчик за жизни стольких людей.

Сияло солнце, словно для того, чтоб и слепые видели, сколь беспощадны люди друг к другу. Пришли на дивное поле не возрадоваться красоте Божией, но убивать. Вырядились, как на великий праздник, построились красоты ради: в колонны, в каре, в цепи, поэскадронно и полками. Жуковский с другими командирами ездил к генералу Маркову получить боевую задачу.

С холма ему открылось всё великолепие театра войны. Так ведь и называется сие – театр военных действий. Вот только убитые в этом театре – уже не поднимаются с земли, а раненые, выказав по роли боль и муку, не хохочут в антракте с приятелями…

Теперь, в строю, Жуковский, как и его солдаты, видел перед собой зеленые клубы орешника и другие клубы, вздымающиеся в небе, черные, пороховые. И сатанински красные проблески на сих клубах – выстрелы пушек. Уши в первые же полчаса устали от жуткого рева канонады, но громов только прибывало. Знать, кто-то дал приказ – убить тишину.

Ничего не видеть, стоять и ждать, может, и не худшая доля в столь чудовищной битве, но вымучивающая.

Гул, сноп огня, жуткий крик боли…

Ополченцы, резерв и засада, войны не видели – она их видела.

Ядром убило солдата, еще троих ранило. Убитого в сторонке отпели священники, раненых унесли в лазарет. На земле осталось черное с багровым пятно: сожженная трава и кровь.

Раздалась команда, ряды сомкнулись. Стояли, ожидая приказа: идти и умереть. Но приказа всё не было…

Повалился навзничь прапорщик, вчерашний студент. Шальная пуля – в сердце.

«Господи, помилуй! – взмолился Василий Андреевич: прапорщик стоял через человека. Как тут было не спросить: – Почему – он?»

В это же самое время Василий и Лев Перовские сидели на конях. Казачьи полки готовились встретить заходивший во фланг второй армии корпус Понятовского.

Здесь, в Утице, надо было кричать, чтоб тебя слышали. Пальба двухсот двадцати пушек французских, русских – это только под Семеновской, рёв гаубиц Курганной батареи и еще более густой со стороны французов, выстрелы сотни тысяч ружей превратили небо над головою в сплошную рану, хлюпающую, воющую, визжащую.

– Вася! – крикнул, склоняясь с седла Лев.

– Лёвушка!

Лавина коней сорвалась с места. Братья скакали бок о бок, но уже не видя друг друга. Перед казаками, вырастая, как из-под земли, накатывала голубая польская конница.

Василий выстрелил из пистолета в своего, в голубое, заслонившее путь – и место очистилось. Саблей, неведомо откуда взявшейся в правой руке – ведь только что был пистолет – рубанул слева направо над головой коня, и лицо залило горячим. Они скакали, но уже назад. На свое место.

– Ваше благородие! – Харлампий тряпицей вытер Василию лицо. – Эко обделал. Слава богу, не твоя кровушка.

– Льва не видел?

– Генерал его к себе кликнул.

Василий приходил в себя туго, застило в голове, в сердце.

– Вроде все целы? – спросил у Харлампия.

– Так точно, ваше благородие.

– Выходит, отбились?

– Еще какого жару задали! Да они ж поляки… Упрямцы не хуже нашего. Опять пойдут.

А в Московском ополчении, у Жуковского, было все то же. Ядром снесло голову лошади командира полка. В дальнем конце строя снова крики боли, смерти: ядро выломало брешь в строю. Убитых и раненых унесли, ряды снова сомкнулись.

Стояли.

Выбило еще троих ополченцев: одному пуля оторвала ухо, другому сломала ребро, третьему угодила в руку.

– Левая! Левая! – радовался ополченец.

Прискакал адъютант генерала Маркова:

– Отойти на триста саженей.

Отошли. Небо наполовину было черным от пороховых туч, мгла гасила блеск солнца.

Муравьев 5-й в деле

Жуковский был на Бородинском поле, но Бородинское сражение катилось стороной.

Братья Муравьевы, 1-й и 2-й, были при Кутузове, но и для них Бородино оборачивалось всего лишь смотринами. Для Муравьева 5-го, для Миши, оказаться в деле тем более немыслимо. Какое дело, ежели ты при Главном штабе, при Беннигсене.

Но на всё воля Божия!

Начальник штаба 1-й армии генерал-майор Алексей Петрович Ермолов собирал силы для атаки на Бородино. Французы подвозили пушки – позиция для обстрела батареи Раевского с фланга весьма удобная. Мосты через Колочу в целости, разрушить не успели. Правда, за успех французы заплатили дорогую цену. Лейб-гвардии егерский полк под командой Карла Бистрема поработал огнем и штыком. От дивизии Дельзона осталось знамя да порядковый номер.

Ермолов атаку готовил основательную, но тут в руководство войсками вмешался начальник Главного штаба генерал от кавалерии Беннигсен. Старец сразу понял: группировку французов, занявшую Бородино, можно уничтожить и по мостам, через Колочу вернуть утерянные позиции. Выровнять линию обороны; все равно, что победить. Не имея успеха, итальянцы, составляющие корпус вице-короля Богарне, увянут: народ пылкий, народ настроений.

С приказом к 1-му егерскому полку полковника Корпенкова сменить лейб-егерей прискакал Муравьев 5-й.

Гусь, добытый Мейндорфом, силы подкрепил, но день прошел, и есть снова хочется. В животе сосет, от слабости голова покруживается, но вот оно, счастье: служба! Настоящая служба!

Примчавшись к артиллерийской роте, прапорщик Муравьев передал приказ полковнику.

– Я – Никитенко, – козырнул артиллерист, дружески глядя на юного квартирьера. – Тебе нужен Корпенков. Поехали, покажу дорогу – добрый приказ.

Моисей Иванович Корпенков, командир 1-го егерского полка, тотчас повел солдат на исходную для атаки позицию.

Миша Муравьев, жаждавший побывать в деле, следовал за командиром. Полк, скрытый высоким гребнем ровно поднимающегося поля, построился во фрунт.

В это самое время французская колонна переходила мосты, большой и плавучий. На большом – теснота и скопление. Лейб-егеря успели снять десяток досок, и прореха получилась внушительная.

Егеря изготовились. Ударил барабан. Первый батальон взбежал на гребень над почтовою дорогой, дал залп и кинулся на французов сверху, в штыки. Третий батальон был развернут на плавучий мост – в сорока шагах от большого. Тут было то же: залп, рывок и работа штыками.

На большом мосту закололи генерала. Корпенкову принесли эполеты. Корпенков передал эполеты юному колонновожатому:

– Отвезите командующему.

Полк, развивая успех, атаковал французов, занявших Бородино, полсела было уже в наших руках, но Муравьеву 5-му пришлось скакать к Барклаю де Толли.

– Девять утра. Второй генерал на нашем фланге! – На лице командующего радости не было. – Прошу вас, прапорщик, передайте Моисею Ивановичу пятьдесят крестов, пусть раздаст особо отличившимся.

Миша Муравьев снова скакал к егерям. Но еще раньше туда примчался генерал-майор Ермолов, а с ним капитан Сеславин, адъютант Барклая де Толли.

Егеря задачу исполнили в высшей степени превосходно, однако ж приказ Беннигсена ослаблял пружину обороны, сжимавшуюся для истребления атакующих, для решительного ответного удара. Ермолов приказал сжечь мосты и, оставив Бородино, отойти за Колочу.

Юному адъютанту Беннигсена пришлось передать кресты командиру полка в самую неподходящую минуту: полковник собирал и переправлял солдат за спасительный гребень взгорья.

– Голубчик! – ахнул Карпенков, принимая награды. – Солдатушкам радость. А мне ведь ахти такая забота. Кого отичить, когда все разили француза, все шли под пули, под штыки!

И вдруг обнял квартирьера.

Дело для Муравьева было исполнено, давно пора вернуться к своему начальству, но увидел Ермолова, стоявшего на самой круче над рекой.

Свистели пули. Но Ермолов стоял неподвижно, будто пули были не для него.

«И не для меня!» – Миша ужаснулся дерзости мысли.

Под обрывом солдаты и командир первого батальона Петров вместе со своими офицерами, бывшими здесь же, чтоб работа была исполнена, рубили тесаками, а офицеры так шпагами – веревки и форостяные прикрепы плавучего моста. Солдаты по грудь в воде, в тине и под убийственным огнем.

С холмов Бородина героев осыпали гранатами и ядрами восемь пушек. Из окон изб Бородина, из-за оград вели ружейный огонь солдаты Наполеона.

Понесли штабс-капитана Юшковича, понесли поручика Коневцова, пали, не успевши подхватить один другого, подпоручики братья Сиверские, 1-й и 2-й.

Мост поплыл. Солдаты кинулись за спасительный бугор.

Ермолов повернулся к врагу спиною, ушел, не прибавляя шага, под защиту земли. Сказал, глянув на Муравьева 5-го:

– Прапорщик! Вы-то по какой надобности подставляетесь пулям?

И Миша покраснел. Открылось: генерал стоял под огнем ради дела. А он, никому не нужный прапорщик, ловил пули, глядя на генерала.

Подъехал, провожая начальника штаба, Корпенков.

– Штабс-капитан Юшкович и подпоручики братья Сиверские раны получили смертельные. Троих прапорщиков у меня выбило: Готовцева, Атаманского и Кобенко. Эти жить будут, слава богу.

«Никакой грани! – думал Миша, торопя коня. – Нет никакой временной грани между жизнью и смертью. Вот что наделали люди, изобретя порох, пушки, ружья… Главное, за что? Сиверские – ровесники Николаю, Александру. Их уже не будет».

Остановил коня. И, может быть, на свое счастье: тараня пространство, пролетело большое ядро.

Надо было бы перекреститься, но лошадь рванулась в галоп, и пришлось крепче ухватить поводья.

Каша войны

Тревожась за левый, накрытый мраком фланг, Михаил Илларионович со всею Квартирой перебрался из Горок к Дохтурову, в самый центр сражения.

Наполеон тоже был для русских на левом, для него – на правом фланге. Мистика, благосклонная к любимцу крылатой Ники: правая рука сильнее левой. Для большинства.

Наполеон, покинув ставку в Валуеве, следил за сражением со взгорья Шевардинского редута.

Серый от недомогания, от бессонных ночей, он ходил взад-вперед, имея за спиной своих маршалов-герцогов, мрачный от недоумения, от едва уловимых, но тупящих голову предчувствий.

Разящая батарея русских в центре не взята, левый слабый их фланг атаку отбил. Великолепный Компана – убит, убит не знавший страха Плозен. Артиллерия Багратиона, защищенная редантом, выламывает в полках бреши. Умирают его солдаты. Они, обученные битвами, могли бы пройти по материкам, давши планете Земля единого повелителя.

Доволен был Наполеон одним Кутузовым. Старец понимает: его левый фланг – овечка для волка. Во время атаки подкрепил Багратиона, но это всего лишь подкрепление, латание прорех.

Так оно и было. Кутузов прислал из резерва три гвардейских пехотных полка, три кирасирских с восьмью пушками гвардейской артиллерии Аракчеева и еще тридцать шесть орудий трех артиллерийских рот.

Вот и всё, на что способен Кутузов: умение стоять, стало быть, получать и сносить оплеухи. Слывет лисом, но не чувствует беды. Воевать с Наполеоном, заменяя убитых пока еще живыми, – дело пропащее.

На шестьдесят орудий русских император тотчас обрушил огонь ста пятидесяти.

Пушки кромсали оборону русских, ядра, шипя по-змеиному, летели над Кутузовым, над его генералами, обер-офицерами, над юной порослью колонновожатых.

– Нас раздавят, как тараканов! – ужаснулся Николай Муравьев, и Муравьев 1-й грозно урезонил брата:

– Страшись молча. Кутузов приказал прислать из резерва сто орудий. Устоим.

Наполеон и впрямь собирался раздавить русских. Верный себе, приготовлял атаку грандиозную. Ее правая рука – маршал Даву с дивизиями Морана, Фриана, Раппа. Левая рука – маршал Ней. На острие этой колонны – дивизия Ледрю, во втором эшелоне дивизии Моршана и Разу. В затылок им третья волна: 8-й корпус маршала Жюно – две пехотные дивизии вестфальцев, Окса, Тарро. И для полного истребления армии Багратиона кавалерия маршала Мюрата: 1-й корпус Нансути, 2-й Монбрена, 4-й – Латур-Мобура. Шестьдесят тысяч лучшего в мире войска против двадцати шести тысяч русских беглецов, наконец-то настигнутых, припертых к Москве – фетишу их – все равно, что к стене.

Войска стягивались для броска скрытно, за стеной леса, а для того чтобы русским немочно было понять, что их ждет, сражение продолжалось жесточайшее. Дивизии Дессэ и Раппа ломили русскую силу – левый редант снова был у французов. И тут погиб Рапп – пуля угодила генералу в лоб.

А в бой, посланная главнокомандующим русских, уже шла железная стена.

– 2-я кирасирская дивизия! – обрадовался Лев, но легкая кавалерия была быстрее.

Во французскую пехоту врубились Новороссийский драгунский полк, Ахтырский гусарский, Литовский уланский. Трофеи – двенадцать пушек! Даву пустил конницу, но кирасирская дивизия вот она. Полетели французские головы, ударили фонтаны крови, но, не щадя отставших своих, по кирасирам картечью ударила сотня орудий.

Теперь скакали прочь, бежали, подставляя спины, – русские. Сам Даву вел дивизии убитых Компана и Раппа.

С Утицкого холма братья Перовские видели, какую громаду войск собирают французы для атаки на флеши.

– Сейчас они пойдут. – Лев положил руку на руку Василия, и рука старшего брата дрожала.

Полчаса тому назад они вернулись уже из второго за утро боя с Понятовским. Их полк прокрался в тыл польскому эскадрону гусар, и все гусары были зарублены. В плен не брали.

Сабли братьев не нашли врага, уж очень ретиво навалились казаки на ненавистное племя, уж очень скоры были их сабли и пики. Да что он такое, уничтоженный эскадрон, когда на Бородинском поле сошлись 164 эскадрона русских со 130-ю иноземными. Тридцать тысяч лошадей носили на себе жаждущих убивать и сами убивали и убиты были.

«Восемь часов, а мы живы», – подумал Василий, и у него вдруг сказалось это вслух:

– Восемь часов, а мы живы.

– О Господи! Помилуй нас! – Лев испуганно глянул на брата и глазами – на небо. – Вася, зачем такие слова? Ты разве не видишь?

– Важнее, что это видит Багратион.

Василий указал на колонну пехоты, почти бегущую к флешам. Это Коновницын вел свою 3-ю дивизию, дивизию, пять раз пережившую в арьергардных сражениях смертоверть и все-таки уцелевшую.

Багратион, не дожидаясь, когда распорядится Кутузов, послал адъютанта к Тучкову, и Тучков без промедления отправил к флешам половину корпуса. У него осталось три тысячи гренадеров, но Понятовский был не так страшен, как Даву, Ней и Мюрат.

Подмога вовремя не успела.

Французы, ведомые Даву, ударили в штыки. Левый редант был взят с ходу. Дивизия Разу вломилась в центральный редут. Все пушки оказались у французов.

Ничего не успели победители. Не стреляли русские пушки по русским. Разорвавшимся под лошадью ядром выбило из седла маршала Даву. Контузию получил тяжелую. Погиб генерал Дюппелен. Унесли тяжело раненых генералов Дессэ и Тести. Все, кто преуспел в атаке, наколоты на штыки 3-й дивизии Коновницына.

Михаил Илларионович смотрел на левый фланг Багратионовский без трубы и, поднявшись со стульчика, в трубу на правый, где Барклай.

Правый сиял солнцем, левый – тонул в клубах порохового дыма и небесной тьмы. Фронт французов был совершенно закрыт, но главнокомандующий, торопясь, подбежал к Паисию Кайсарову, спросил с нетерпеливостью в голосе:

– Где Толь?

Толь появился минут через пять и увидел Кутузова покрасневшим от гневливости:

– Скорее, дружочек! Скорее! Никому, избави боже, не перепоручая, езжайте к Багговуту! Весь корпус на левый фланг. Бегом, друг мой, ведите! Однако ж по возможности скрытно.

Человек на поле брани

Вяземский, будучи близоруким, скакал в поисках своего генерала, надев очки. Углядел летящую по ветру амарантовую шаль: Милорадович. Влился в свиту, уже без очков, постарался быть на виду, ожидая приказания. Но Милорадович не командовал. Объезжая солдатские ряды – примером собственный неустрашимости – укреплял боевой дух.

– Стой, ребята! – кричал суворовский орел. – Француз прет – не шевелись. Бей недруга, где стоишь!

– Ядер больно густо сыпет! – пожаловался солдатик.

– От ядер Бог бережет. Я далеко в тыл заезжал: от ядер нигде нет приюта. Везде бьет! Бородино, ребята! Здесь трусу нет места.

Вяземский не знал, что это за полк, а может быть, дивизия. Почему все стоят, почему не идут в бой. Почему он, поручик, никому не нужен.

Скакал за генералом, а Милорадович выехал перед фронтом, дразня французов, и французы палили по генералу и по его свите. Вяземский уже сообразил: не хлыст режет воздух – пули.

Вдруг лошадь Милорадовича кинуло в сторону. Села на задние ноги, скакнула, но подняться сил не осталось. Генерал успел выпрыгнуть из седла.

– Коня!

Ему подвели другую лошадь.

Разгоралось сражение за Курганную высоту.

По четырем мостам, наведенным французами ночью возле деревни Алексенки, через Колочу перешли дивизии Жерара и Брусье, а дивизия Морана была уже совсем близко.

Огонь батареи Раевского обратил бы в бегство любую армию Европы, но в атаку шли – солдаты Наполеона.

– Да здравствует император! – гремело со стороны Колочи, и дивизии, дивизии, дивизии…

Вяземский взглядывал на генерала, но его, кажется, не волновали густые колонны в синих мундирах.

Прилетело ядро, крутясь и шипя, сверлило землю у самых ног лошади Милорадовича, а он и тут явил свою отвагу:

– Бог мой! Неприятель отдает нам честь! Вы видите, Вяземский?

Вяземский видел, как озираются на командующего солдаты батареи: граф, забывшись, говорил все это по-французски.

Подъехал озабоченный обер-офицер. Не к Милорадовичу, к поручику:

– Князь, снимите свой кивер. Я только что остановил мчавшегося на вас казака. Спасибо он крикнул мне: «Ваше благородие! Смотрите, куда, врезался проклятый француз!»

– Что же мне делать? – растерялся Вяземский. – Без головного убора разъезжать нехорошо.

– Сбрось ты эту приманку для своих и чужих! – рассмеялся Петр Валуев. – У меня есть лишняя фуражка. Примерь.

Фуражка пришлась впору. Тут как раз Милорадович помчался из одного пекла в другое, и адъютанты следом.

Встретили командующего 1-й армии. Барклай де Толли, обозревая картину сражения, закипавшего вокруг Курганной высоты, выехал на слишком открытое, на простреливаемое поле, и было видно, как ядра, всплескивая землю, будто воду, падают совсем близко от полководца, все гуще, гуще.

– Ах, он удивить меня хочет! – прокричал то ли солдатам, то ли свите своей балагур Милорадович и помчался на французов.

Нашел приют на пригорке, ужаснее которого сыскать было невозможно. Здесь скрещивался огонь из Бородина и с позиций возле Курганной высоты.

Ординарцы поставили складной стул, развернули складной стол, и Милорадович сел погреться у огонька французских батарей, приказавши адъютантам:

– Я голоден. Подайте завтрак.

Нашелся всего лишь бутерброд: булка с сыром. И генерал съел бутерброд, осыпаемый ядрами и пулями, будто это было важнейшее дело для командира двух корпусов.

Наконец-то завтрак закончился. Поехали прочь, и тут лошадь у Вяземского споткнулась, заскакала. И он увидел кровь на земле.

Идиотская радостная улыбка озарила лицо поручика. Под ним ранило лошадь!

– Le baptéme de feu! – вырвалось у него.

– Крещен! Крещен! Огнем крещен! – сказал ему Дима Бибиков, тоже адъютант Милорадовича.

Вяземский был все еще в восторге, жаль, разумеется, что не его ранило, но опасность пережита, отмечен войной.

Пришлось, однако, спешиться. Милорадович со свитой мчались к Курганной высоте. И Вяземский наконец понял, что он снова в том же нелепом положении, как было утром. Он без лошади.

– Возьми мою запасную! – предложил Бибиков.

И беда миновала.

Но то была малая беда. Большая, покрыв все пространство Бородинского поля истошным надрывным ревом французских и русских пушек, накатывала на Щульманову батарею, ее потом назовут батареей Раевского, по имени командира корпуса.

Вяземский и Бибиков нагнали Милорадовича, и тот, глядя на атаку Курганной высоты, подозвал Бибикова:

– Скачи к принцу Вюртембергскому. Где – не знаю. Разыщи. Пусть едет ко мне.

Принца Бибиков нашел, но рев пушек был столь чудовищный, что приказ пришлось кричать чуть ли не в ухо.

– Где Милорадович?! – тоже кричал принц.

Объяснять словами было невозможно, Бибиков показал, в какую сторону ехать, и в то же мгновение ядро срезало руку адъютанту.

Падая с лошади, Бибиков успел поймать оторванную руку и показал принцу, куда тому следует поспешать.

Четвертая атака флешей

Наполеон привел в Россию армию, которая ничего другого не умела – только побеждать.

Почти двести орудий били по флешам и по деревеньке Семеновской. Ней повел пехоту, Мюрат конницу. И словно бы у русских никакого урона от смертоносного шквала, ответили огнем истребляющим. Но дивизии-то вели маршалы. Атака, безумная, в лоб, и в просветы между редантами хлынули не батальоны, не полки – нечто сомкнутое, неотвратимое. И вот уже французы в тылу. Все пушкари заколоты.

К Наполеону помчались гонцы Нея и Мюрата.

– Реданты взяты!

– Дело сделано! – Наполеон впервые за сражение улыбнулся. – Русская армия обречена.

Но обреченных уже вел в атаку сам Багратион. Остатки сводно-гренадерских батальонов графа Воронцова, остатки 27-й дивизии Неверовского, поредевшая 2-я кирасирская дивизия, шесть полков 4-го кавалерийского корпуса Сиверса. Жидковат герой-француз против русского кирасира.

Вырубили в коннице неаполитанского короля просеки, и Мюрат увидел себя в окружении. Спешился, бросил коня, спрятался в середине каре отступающей пехоты.

К Наполеону, перешедшему из Шевардинского редута в овраг, прискакал его же ординарец, посланный с похвалою к маршалу Нею. Ошеломил: русские отбили укрепления, Мюрат едва избежал плена.

И тотчас появился адъютант неаполитанского короля:

– Наступать без подкреплений невозможно.

Наполеон подошел к Бертье, взял под руку. Теперь они вместе ходили туда-сюда. Наполеон говорил коротко и слушал, слушал.

Луи Александр Бертье – князь невшательский, князь ваграмский, герцог валанженский, маршал Франции и вечный начальник штаба – хранил спокойствие. Это был воин, может быть, самый мудрейший в своем столетии. Воевал за независимость США и уже там был начальником штаба. Начальник штаба национальной гвардии Версаля, начальник штаба при подавлении мятежа в Вандее, военный министр и снова начальник штаба армии Наполеона.

– Бертье, мы должны продолжать, как начали… – В голосе покорителя Европы нет приказа, нет даже убеждения в своей правоте, но это пока что не вопрос.

– Лобовые атаки кровопролитны, сир. Мы начали, и мы должны сломить их именно ударами в лоб. Сломить русских сегодня – сломить навсегда. Еще только девять утра, сир. Мы заставим Кутузова стянуть на левый фланг все, что у него есть, и ударим в центре.

– Бертье! Но даже Мюрат просит помощи.

– Гвардию не следует пускать в дело. Ни молодую, ни тем более старую. Мюрат чересчур впечатлителен. У него и у Нея превосходство в числе и пока что превосходство в пушках, но русские уравнивают огневую мощь.

– У нас двести орудий? Бертье! Соберите четыреста. Четыреста!

Прискакал адъютант маршала Нея.

– Сир! Русские наступают!

Наполеон стоял перед офицером и молчал. Молчание становилось чудовищным, но молчал.

Вскинул голову, взглядом позвал Бертье и, постоявши перед ними, так ничего и не сказал.

Только через четверть часа, будто очнувшись, послал ординарца за молодой гвардией. Еще через четверть часа послал другого: вернул молодую гвардию на место.

Бертье напомнил о дивизии Фриана – резерве корпуса Даву.

– Совершенно справедливо, Бертье! Фриан и 4-й кавалерийский корпус Латур-Мобура – достаточно!

Французы снова шли в атаку, но двумстам их орудиям отвечали двести орудий Кутузова.

На Бородинском поле в который раз было доказано: люди сильнее пушек. Пушки палили, а люди делали свое дело.

Генералы Дюфур и Фриан, прокравшись оврагами, явились перед Семеновской.

Сумские и Мариупольские гусары, Курляндские и Оренбургские драгуны отбивали атаку за атакой, но Фриан взял Семеновскую.

В это же самое время дивизия Раву во второй раз захватила центральный редант. Ударила кавалерия Латур-Мобура – и флеши у французов.

Флеши пали, Семеновская взята, едва-едва держится Раевский.

– Мы их рассекли! – воскликнул Наполеон, все еще полулежа на медвежьей шкуре на склоне оврага. – Осталось загнать зверя на правый фланг и утопить в Колоче.

Подтверждая победу, Ней прислал императору пленных офицеров, взятых на редантах. Их построили по ранжиру. Рота гренадеров, бывшая в сражении, тоже построилась.

Наполеон обошел пленных, спросил:

– Как с вами обошлись?

– Нас не обижали, – сказал старший по званию.

Из строя вышел старый гренадер, указал на отвечавшего:

– Сир, это я его взял.

– Как твое имя? Что сделал твой капитан?

– Мой капитан первым вошел на третий редант.

Капитан стоял во главе роты.

– Назначаю тебя командиром батальона! – сказал Наполеон капитану. – Всем офицерам роты – кресты. Крест гренадеру, пленившему русского офицера. Умеют русские сдаваться. Умеют! Капитан, веди роту на поле чести.

– Да здравствует император! – грянула рота.

Наполеон-то победил, но русские об этом не догадывались.

Гренадерские полки Киевский, Астраханский, Сибирский, с генералом Бороздиным 1-м впереди пошли в штыковую, выметая французов со всех трех редутов. Никто не подбирал, какому полку идти умереть, но своё вернуть. А ведь это были: Киевский – символ древней Руси и единства Москвы и Киева, Астраханский – символ татарских царств, ставших навеки единой державой с русскими, Сибирский – величайшая на земле земля, и Московский – символ России.

Командир Астраханского полка генерал Буксгевден получил три ранения, но вел солдат и успел подняться на батарею. Здесь и умер.

Ранили генерал-майора принца Карла Макленбургского, командира Московского полка, любимца солдат, ранили полковника Шатилова…

Умер на руках солдат тяжело раненный полковник Кантакузен.

Гренадеры, мстя за командиров, били и гнали французов без пощады даже к раненым. В синюю пехоту врубилась подоспевшая конница Сиверса: Новороссийский драгунский полк, Ахтырский гусарский, Литовский уланский.

Было девять часов тридцать минут.

– Пошли! И к Семеновской пошли! – радостно закричал Паисий, показывая на редуты.

– Слава! Слава! – тихонько сказал Кутузов адъютанту.

За это «пошли» заплатил жизнью генерал-майор Тучков 4-й. Бригада Александра Алексеевича была остановлена перед ручьем Огником, против второго редута.

– Ребята, вперед! – Генералу было тридцать пять, ровесник государя.

Воздух от ядер и лопающихся гранат стал чугунным.

– Ребята, что же вы?! Вперед!

Солдаты не шли.

– Стоите? Стойте! Я один пойду! – Тучков выхватил у знаменосца стяг, перешел ручей, шагал, как на параде.

Картечью пересекло грудь. Ядра тучей взрыли землю под ногами генерала. Упал. И земля, кипящая от ядер – французы стреляли прицельно, – погребла предводителя. Не нашли.

Бригада очнулась, рванулась.

Александр Муравьев, намучившись бесполезным стоянием за спиною главнокомандующего, выехал чуть вперед, да не загораживая обзора: может быть, увидит, может быть, пошлет с приказом.

Когда волна бегущей пехоты покатилась от флешей, Кутузов метнулся взглядом по обер-офицерам и послал полковника с приказом Милорадовичу отправить на помощь Багратиону 23-ю дивизию генерал-лейтенанта Алексея Николаевича Бахметьева.

Муравьев видел, что Кутузов, перед тем как послать полковника, скользнул и по нему взглядом. Пока у главнокомандующего есть полковники, подпоручику нечего ждать приказаний.

Но приказание вдруг последовало:

– Господа! Что же вы стоите толпой. Эти ядра вам предназначены.

Ядра и впрямь были уже не одиночные, пролетали над головами, катились по земле, не долетев.

Муравьев 1-й нашел Николая, и они отъехали от Кутузова саженей на двадцать, встали за куст бузины. Защита хлипкая, но катящееся ядро остановит.

Николай был бледен.

– Французы разорвали армию надвое.

– Не умничай! – прикрикнул на младшего старший. – Мы – русские!

Гнев брата выглядел нелепо, но зато всё стало по его. Флеши были возвращены.

А ядра летели гуще, но миловали и Кутузова, и его Главную квартиру.

На взмыленной лошади с левого фланга примчался полковник князь Кудашев – зять Кутузова. Доложил: Наполеон собрал против Багратиона огромное число пушек, огонь нестерпимый. Войска вынуждены отойти. Начальник штаба граф Сен-При ранен.

Кутузов вот уже целый час держал при себе, запретив отлучаться, начальника артиллерии 1-й армии Кутайсова и начальников штаба 1-й армии Ермолова. Ермолов наконец-то понадобился.

– Алексей Петрович! – Кутузов словно бы просил об одолжении. – Примете командование штабом 2-й армии. Распорядитесь артиллерией, надобно лишить французов превосходства.

Отправляясь исполнить приказание, Ермолов объявил Кутайсову, чтобы тот передал из резерва на левый фланг три конных артиллерийских роты.

– Я сам поведу эти роты! – обрадовался граф. Он жаждал дела.

– Кутайсов, друг! Ты – командующий артиллерии.

– Посылать пушки туда и сюда без меня есть кому. А на левом фланге Кутузов требует привести артиллерию в надлежащее устройство.

– Ну, что с тобой поделаешь, милый мой Фингал! – улыбнулся Ермолов товарищу. – С богом!

За крестами

Для солдата, для офицера и даже для генерала к десяти часам утра Бородинское сражение перестало быть осмысленным: иди туда, куда послали, отбей, убей, умри.

Багратион видел флеши и Семеновскую, Раевский свое поле и Курганскую высоту, Дохтуров неприятеля, идущего из-за Стонца. Даже Барклай де Толли навряд ли представлял себе общую картину сражения.

Но нет! Не высшая воля вела дивизии и собирала батареи в чудовищные тучи. Наполеон искал на русском поле свою победу, насылая рои пчел-убийц. Вместо Микулы Селяниновича на страже поля и самой земли русской стоял Кутузов. Дымокур в его руках трудился прилежно, стало быть, разительно.

Две человеческие воли не только олицетворяли два мира, они сотворяли битву: профессиональное убийство, называемое войной, немыслимо без науки, чудовищно извращенного ума, опыта и мощи духа. Вот и свершали то, что должно было свершиться.

Что же до Барклая де Толли, сей генерал – в обидах, как в коконе – искал смерти. Белая лошадь, посадка, будто на выездке, гордая голова, на лице – полководческая непроницаемость.

До Бородина в сражениях Михаил Богданович наловил своим генеральским телом шестнадцать пуль. На Бородине – Господь хранил его.

Судьба в тот понедельник, после тишины воскресного светлого дня, была к генералам немилостива. Ядром с редута выбило из седла славного Монбрена. Тяжелое ранение получил Моран. Его сменил Ланаберт и был убит. На место Ланаберта Наполеон отправил Коленкура – брата герцога. Коленкура хватило на час. Пуля попала в лоб.

Барклай де Толли был на Курганной высоте, когда французы бросили на русские пушки пехотную дивизию и тяжелую конницу.

Командующий армии вспомнил наконец, что он не смертник, не поручик, отвечающий за две пушки. Поскакал со своим поредевшим штабом в Горки. Оценить происходящее, отправить подкрепления.

И тут как раз пришлось бежать другому славному генералу – самому Раевскому. Командир 7-го корпуса встретил Бородино на трех ногах, с палкой: то ли вывих, то ли сильный ушиб – было не до врачей. Его командный пункт располагался в небольшом редуте за Курганной батареей. Когда французы навалились сокрушительной массою пехоты и конницы, пушки батареи вдруг начали умолкать одна за другой. О, вечная русская болезнь – снаряды кончились!

Раевский послал ординарцев к Паскевичу и к Васильчикову, чтоб ударили по своей же павшей высоте с флангов. И тут услышал отчаянный крик своего адъютанта:

– Ваше превосходительство! Спасайтесь!

На командный редут со штыками наперевес бежали французы-гренадеры.

Забывши о больной ноге, Раевский скачками сиганул в овражек, где стояла лошадь. В седло, вскачь!

О мгновениях войны – легенды на века.

Пока адъютант Кутузова, полковник, искал Милорадовича, пока с поручиком Вяземским этот полковник добрался до Бахметьева и 23-я дивизия двинулась на помощь Багратиону, французский генерал Бонами, командир кирасирской бригады, со шпагою в руках вскочил на бруствер люнета – всего-то метр с гаком. Победа!

Французское знамя на Курганной высоте – это разорванная оборона Кутузова. Это попадающие под обстрел восемнадцати русских пушек дивизии Барклая и корпус Дохтурова. А к восемнадцати, будьте уверены, прикатят еще сто восемнадцать! И флеши опять у французов.

Бородинское солнце, не сумевшее в тот день осветить армии Багратиона – над Россиею оно ведь русское, – должно быть, и впрямь стало солнцем Бонапарта.

Ермолов, спешивший на левый фланг, оказался – Промыслом Господа – как раз напротив Курганной высоты. Солдаты, как горох, катились прочь от своей твердыни, ибо французы разворачивали пушки, а кавалерия секла, будто капусту, потерявшиеся от страха головушки.

Алексей Петрович, озираясь, увидел поручика-артиллериста. Голова перевязана, но торопился на батарею, а теперь встал в недоумении.

– Поручик! Хватай тех, кто справа от тебя! – крикнул генерал. И сам же кинулся к солдатам: – Ребята, какого полка?

– Перновского! – отвечали солдаты, грудясь возле генерала.

– Поручик, фамилия?

– Глухов, господин генерал!

– Поручик Глухов, строй полк – и вперед. За мной! – Сам уже мчался налево, в расположение корпуса Дохтурова. – Ребята, какого полка?

– Уфимского батальона!

– В штыки, ребята! В штыки! Пленных не брать.

Генерал-майор Кутайсов, артиллерист, командующий артиллерии, оставив пушки, летал по полю, собирая бегущих егерей. Остатки 18-го, 19-го, 40-го егерских полков, при виде генерала на коне, опамятовались, строились. И снова бежали, но уже не прочь от смерти, а со смертью на штыках.

Французы стреляли залпами. Пушки завертывались в клубы дыма – этакое ведь позорище – по своим!

Полковник Никитенко развернул все три артиллерийские роты, посланные на помощь Багратиону, ахнул по люнету – слава богу, что не редут поставили.

И пошло!

Падали солдатушки, падали! А стена штыков к земле не гнулась. Ермолов выхватил у своего адъютанта сумку с солдатскими крестами.

– Ребята! Это – ваше! – поднявшись на стременах, метал кресты горстью: – Вперед! За славой!

За славой, как за жизнью.

Развеселясь, хохоча, солдаты бежали под свинцовым дождем, поднимая кресты. Кто поднял, тот герой.

Через стену огня, и где уж тут пленных брать – кололи.

Генерал Бонами, раненный при взятии люнета, отступить не успел. Солдаты, с крестами за щекою, вознесли генерала на штыки. И добили бы, не окажись поблизости адъютанта Ермолова.

Четверо егерей кинули француза на носилки, потащили к Кутузову.

Михаил Илларионович к тому времени перебрался опять в Горки. У Дохтурова было чересчур жарко.

Смотреть уже приходилось не только за левым флангом, но центр спасать.

Отчаянное положение Курганной высоты зело озаботило Михаила Илларионовича. Не дожидаясь утраты ключевой для обороны батареи, отправил ординарцев к Уварову и к Платову.

Командир 1-го конного корпуса Федор Петрович Уваров имел шесть полков – две с половиной тысячи сабель плюс двенадцать орудий. Под рукою Матвея Ивановича Платова было девять казачьих полков, еще шесть под командой полковника Балабина пришлось поставить на Московской дороге на случай обхода и удара в тыл.

Платов подождал, когда подойдет корпус Уварова, и с тремя тысячами казаков перешел речку Колочу, потом Войну.

Полководцы Бородина

Не поднимаясь со стульчика, Кутузов тянул голову, силясь усмотреть нечто в той стороне, где ютилась деревенька Беззубово. Рушился левый фланг, кипела кровавая каша возле Курганной батареи, а старец с мальчишеским нетерпением смотрел на покойные поля и леса, будто там было всё, чем мог наградить его нынешний день.

Наконец пушчонки ахнули на правом фланге дивизии Ориано: Уваров подавил итальянскую батарею, притаившуюся в лесу.

Кутузов благодарно вздохнул и снял фуражку.

У него не было собственного солнца – не император, но он знал: его место от Бога. Во взгляде его единственного глаза был Бог.

Казаки Платова тоже не сплоховали, в первой же стычке пленили двести пятьдесят человек разных чинов.

Четыре полка донцов устремились по дальней дуге через реку Войну в тыл корпуса вице-короля Евгения Богарне, другие пять короткою дорогой, мимо деревенек Новой, Захарьино, целили на Бородино, ударить по войскам, катившимся для закрепления успеха на Курганную высоту. Уланы Уварова атаковали кавалерийскую дивизию Орнано, напали на 84-й пехотный полк в Беззубове и с тыла на французские части, занимавшие Захарьино.

Наполеон знал, много ли стоят его командиры.

Филипп Антуан Орнано, дивизионный генерал с маршальским жезлом в ранце, двоюродный брат императора, – был отважен, но молод. Двадцать семь лет от роду. Орнано посчитал свое участие в битве исполненным: замкнул на себе несколько русских дивизий, затаившихся, ожидающих нападения. И когда казаки и уланы объявились перед фронтом, в тылу и на флангах, предпочел бегство. Бегство вполне разумно, если непонятно, какие силы тебе противостоят.

Наполеон тоже пока не понимал, какую задачу задает ему старец Кутузов. Исхитрился-таки! Вот только чем он располагает. Дивизии, шедшие оседлать только что занятую Курганную высоту, повернули навстречу Платову и Уварову.

Через тридцать лет после Бородина Николай Николаевич Муравьев 2-й напишет в своих «3аписках»: «Платов был в тот день пьян и ничего не сделал, как и принявший после него команду Уваров ничего не предпринял. Внезапный удар этот мог бы решить участь сражения в нашу пользу».

Увы! Одной легкой кавалерией с дюжиной пушечек дела решить было нельзя, но ведь правый фланг так и не двинулся на французов. Никаких задач, кроме кавалерийского рейда, Кутузов Наполеону не задал.

Да можно ли сравнивать этих вершителей Бородинского сражения?

Кутузов, принявший армию под командование десять дней тому назад, и Наполеон, проживший жизнь со своими солдатами.

У Наполеона генералы, проверенные в походах, лично преданные, получившие из рук предводителя – царства, герцогства, маршальские жезлы. А что у Кутузова?

Багратион презирал главнокомандующего – царедворец. Барклаю де Толли было только до себя: обижен несправедливейше – Александром, ограниченным Багратионом, всем корпусом русского офицерства, всем дворянством. Чем занимался Барклай де Толли на поле Бородина? Искал места погорячей, подставляя под пули, под ядра своею неустрашимостью, неуязвимостью – солдат. Не был он в тот день командующим армии, в лучшем случае – командир полка, а то и батальона. А Милорадович? Получил в командование два корпуса. Но вместо генеральских забот устроил соревнование с Барклаем де Толли в безрассудности. Помните завтрак под перекрестным огнем французских батарей? Позавтракать Милорадовичу было нечем. Зато в истории запечатлен. Дуростью. А что Милорадович говаривал о Кутузове? Человек подлого нрава.

Впрочем, восхищаемся героями. Как осудишь?

Что в вину поставишь? Разве самую малость – пятьдесят восемь тысяч убитыми, кровавую дорогу до Можайска и кропленую кровью до Москвы.

На поле Бородина у русских был всего лишь один командир – Кутузов. Все остальные – герои.

Нелепость! В лоб на батарею Раевского, захваченную французами, развернувшую русские пушки на русских, солдат вели начальник штаба 1-й армии Ермолов и начальник артиллерии Кутайсов. Оба верхами.

К месту сказать об отношении к главнокомандующему командира 7-го корпуса Раевского: перемену Барклая де Толли на Кутузова он посчитал потерей для армии.

А Багратион так был подавлен назначением Михаила Илларионовича. «Хорош и сей гусь, который назван и князем и вождем, – писал он друзьям. – Если особенного он повеления не имеет, чтобы наступать, я вас уверяю, что тоже приведет к вам, как и Барклай. Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги». А Ростопчину даже пожаловаться успел: «Руки связаны как прежде, так и теперь… По обыкновению у нас еще не решено, где и когда дать баталию – всё выбираем места и всё хуже находим…»

Таковы генералы Кутузова на Бородинском поле. Других у него не было.

Принесли Бонами. Михаил Илларионович, оставя на мгновение свой стульчик, подошел к раненому.

Кирасир Бонами был огромный. Носилки в крови, лицо – красное месиво.

– Спасите его! – приказал докторам.

Генерала тотчас отправили в Татариново.

Доктора постарались. Заткнули на теле могучего француза двадцать одну дырку.

Прискакал адъютант Ермолова с Курганной батареи.

Батарея возвращена, но требуется немедленная замена корпуса Раевского. Из десяти тысяч солдат в строю не более тысячи. Генерал-майор Ермолов, отбивший батарею, ранен в шею, уехал в лазарет. Генерала-майора Кутайсова ищут. Его лошадь залита кровью, обрызгана мозгами. Генералу, должно быть, ядром оторвало голову.

На Курганной батарее было тихо.

– Остановились, – сказал за спиной Кутузова Паисий Кайсаров.

– Корпус Раевского отвести! – приказал Кутузов. – Позицию занять 24-й дивизии Лихачева.

Дивизия эта была половиною корпуса Дохтурова, но она стояла неподалеку от Курганной батареи.

– Не стреляют! – снова изумился Паисий Кайсаров.

– Помчались воевать с Платовым, – сказал Кутузов и подозвал адъютантов, не стыдясь утереть слезу при всех: передышка радовала.

Пришла пора генералам поспешатъ.

Наполеон, впрочем, тоже поспешал. Получив донесение об атаке русской конницы на тылы корпуса Евгения Богарне, прямо-таки кубарем помчался на свой левый фланг. Спасать сражение.

Вице-король Евгений, не ведая, каким силами смята дивизия Орнано, забрал от Бородина, развернул на казаков Платова, на уланов Уварова всю итальянскую гвардию – свой резерв, 6-ю кирасирскую дивизию, три егерских полка.

Наполеон, паникуя, двинул-таки в бой молодую гвардию – пехотную дивизию Клапареда – и направил к Колоче дивизию Роге.

И здесь налицо чудовищный численный и огневой перевес, созданный гением войны всего за час.

Без пехоты, с малым числом пушек, с бездарным в делах войны Уваровым, с пьяным – в такой день! – Платовым, можно было только пугнуть. Пугнули.

Но два часа передышки стали для Кутузова, для всей русской армии, может быть, и спасительными.

Ядра

Мчаться на врага, чтобы убить или быть убитым – одно. Другое дело – гоняться за своим же генералом, боясь отстать, и смотреть, смотреть на творящееся в трехстах саженях от тебя. Ядра расшибают людей, и это уже не люди – помидоры, шмякнутые о стену смерти.

На Курганной батарее Вяземский видел, как ядром оторвало голову поручику. Видел, как земля перед курганом шевелилась, кровоточила, слышал, как выла.

Слава богу, теперь он был при спокойном, степенном генерале Алексее Николаевиче Бахметьеве. Дивизия шла на помощь Багратиону.

Ядра, как падающие звезды, проносились над головами, выше, ниже, но неизменно куда-то мимо.

Французы в шестой раз и опять-таки в лоб атаковали флеши. Дивизии Даву и Нея, загораживаясь огнем двухсот орудий, ломили в штыки. Но на этот раз предпринималась еще и хитрая атака, в обход.

Корпус маршала Жюно просочился по лесам и кинулся на флеши с тыла.

Вестфальцев 8-го корпуса остановил капитан Захаров. Имея всего два орудия, выкатил их перед фронтом наступавших и – картечью, картечью! Да так скоро, кроваво – солдаты легли на землю, немцы, – и командиры не смогли их поднять. А тут подоспел полковник Козен, уже с восьмью пушками. Расстреливал подкатывающую артиллерию Жюно – тридцать орудий. Ударили три полка русских кирасиров, 4-я пехотная дивизия из корпуса Багговута.

Маршал Жюно, спасая солдат и пушки, бежал со своими немцами в леса, подальше от заговоренных, ничтожных с виду флешей.

Шестая атака захлебнулась.

В это время 23-я дивизия Бахметьева была уже на подходе.

К полковнику, адъютанту Кутузова, и к Вяземскому со стороны флешей подъехал гусар.

– Куда ты его ведешь? – спросил он полковника, нагайкой указав на князя.

– Это адъютант Милорадовича! – изумился полковник. – Князь Вяземский.

– А я думал – француз!.. Простите, поручик. У вас плащ непривычный! – Капитан смутился и, словно исправляя оплошность, сказал, морщась, как от боли: – Князь, вашего приятеля сильно ранило. Скорее всего – смертельно.

– Кого?!

– Петра Валуева. Кирасира.

Когда разъехались, Вяземский снял фуражку, поцеловал.

– Эта фуражка Валуева, – сказал он полковнику. – У меня кивер был с медвежьим верхом… За француза принимали. Видно, и плащ нужно выбросить.

Догнали Бахметьева, и вдруг генерал рухнул наземь. Подскочили. Бледен, но улыбается:

– Лошадь, господа!

Генералу дали запасную.

И тотчас – тотчас! – ядро раздробило Бахметьеву ногу.

Вяземский смотрел на кровавые ошметки, бывшие мгновение назад ногой, и потом на ядро, шипящее, крутящееся на земле, совсем близко. Ядро подскочило, воздух лопнул.

И все кончилось. Вяземский стоял на земле, не чувствуя боли и вообще ничего не чувствуя.

– Поручик! Поручик! – Князя вывели из лужи крови: ядром разорвало брюхо его лошади.

Скакать было некуда. Доктор с помощью адъютантов пилил ногу раненому Бахметьеву. У Вяземского кружилась голова, но он стоял, не зная, что ему надо делать.

– Поручик, дайте ваш плащ! – попросил обер-офицер.

Генерала положили на плащ, понесли. Вяземский шел следом, менял уставших, хотя его шатало от немочи. И от голода! В Татаринове, передав генерала хирургам, он с ужасом обнаружил в себе этот нестерпимый голод.

Вдруг увидел Диму Бибикова. Вместо руки бинты. Сидел на земле, прислонясь спиной к палатке, и… улыбался.

– Вяземский, как ты со своими глазами здесь, а не в Колоцком монастыре, где лазарет Наполеона?

– Дима! – обрадовался Петр Андреевич, и тут его осенило. – Дима! Это я приношу несчастье,

– Кому? Где? На сим поле чести?! – Бибиков засмеялся.

– Ах, это не смешно. Валуев дал мне фуражку – и его ранило…

– Убило, – сказал Бибиков.

– А ты мне дал лошадь. И пожалуйста…

– Не смеши меня, князь! – Бибиков принялся нянчить свою искалеченную руку. – Мне больно смеяться.

Вяземский постоял, постоял и сел. Лошади не было. Найти Милорадовича невозможно. И Бибиков прав: не видя у себя под носом, не больно повоюешь, а очки исчезли. Должно быть, взрывом унесло, а может быть, и раньше потерялись.

– Скорее бы ночь!

– Вяземский! Полдень. Мы прожили на сем поле огромную жизнь, а солнце до зенита еще не добралось.

Они долго смотрели на белый шар солнца. На него можно было смотреть – через облако порохового дыма.

Сражение на Утицком кургане

Маршал Ней снова просил подкреплений. Наполеон сказал присланному:

– Передайте маршалу. Я всё вижу. Я знаю: когда, кому, сколько.

К императору подошел Бертье.

– Сир! Русские мало того что отбили очередное наступление – они атакуют. Маршал Ней не в состоянии более удерживаться. Обход Жюно провалился. Теперь он послан на помощь Понятовскому. Сир! Настало время подкрепить Нея, если вы не хотите, чтобы его корпус был раздавлен и отброшен до сего места.

Наполеон кивнул и, приложась к зрительной трубе, смотрел на Курганную высоту. За Нея он был спокоен.

Сражение в очередной раз глохло, бешеное кипение угомонялось.

Гроза сверкала далеко слева, на Утицком кургане.

Кутузов тоже смотрел в трубу. Сердито передернул плечами.

– Насколько я понимаю, Понятовскому противостоит Тучков?

– Так точно! – подтвердил Паисий Кайсаров.

– Но Тучков определен мною быть в засаде. Ему не время… – Губы сжал презрительно, капризно, на лице удивительная детская обида. – Что за самовольство. Нерадивость непозволительнейшая.

Снова смотрел в зрительную трубу.

– Кайсаров, ты видишь? Наполеон разменял Понятовского на Тучкова. Здесь у неприятеля козырей не осталось.

Восемнадцать орудий Утицкого кургана щедро прореживали польские эскадроны. Тогда Наполеон выстроил атаку четырьмя уступами: Понятовский, пехота вестфальцев 8-го корпуса Жюно, полки из дивизии Нея и Даву и конные массы корпусов Нансути, Монбрёна, Латур-Мобура.

Вестфальцы выбили из леса егерей князя Шаховского.

Тучков, очутившись перед силами, чудовищно превосходящими – в его корпусе была всего одна дивизия, – поднял солдат на курган, занятый дивизией графа Строганова.

Утицкий холм превратился в огнедышащий вулкан, но Кутузов видел: еще натиск, и спасительная высота превратится в ловушку.

И вот уже Паисий Кайсаров опрометью скакал к Багговуту: часть корпуса без промедления необходимо повернуть и спасти Тучкова.

В бой введена дивизия генерал-лейтенанта Захара Олсуфьева. Флигель-адъютант, генерал от кавалерии Дмитрий Голицын бросил на две дивизии вестфальцев дивизию кирасир. Пехотные полки принца, генерал-лейтенанта Евгения Вюртембергского – Брестский, Рязанский, Минский, Кременчугский – насаживая вестфальцев на штыки, вернули лес. Восстановили линию обороны.

Кутузов дело поправил, Наполеон не согласился.

Утицкий курган атаковал конный корпус дивизионного генерала Себастиани, генерал заменил убитого Монбрёна, две пехотные дивизий Заиончика и Княжича, сорок орудий. Смертоносный огонь, штурм, и высота – опора русской позиции, закрывающая путь в тыл армии Багратиона – у поляков и французов.

Только трупы остаются недвижимыми. Успех неприятеля был минутный.

Тучков с гренадерами Павлоградского полка – в лоб, Строганов с гренадерскими полками Санкт-Петербургским, Екатеринославским, графа Аракчеева и лейб-гренадерами – справа, Олсуфьев с пехотными полками Белозерским и Вильманстрандским – в тыл. Курган взят, но Тучков ранен.

Доктор посмотрел – и безнадежное равнодушие было на лице его:

– Не выживет.

Командование взял на себя Олсуфьев, старший по званию. До прихода Багговута.

Багговут поднялся на холм, дюжий, тучный, веселый.

– Жарко у вас, ребята!

– Было холодно. Греемся около неприятеля! – радовались генеральскому настроению солдаты.

Прилетело ядро, попало в пушку, но отскочило.

– Не по калибру пришлось! – поддали смеху солдатушки.

Седьмая атака, перешедшая в восьмую

– Утицкий курган наш! – доложили Кутузову. – Генерал Багговут поставил еще двенадцать орудий. Теперь на кургане тридцать.

– Полдень, – посмотрел на часы Кайсаров.

Сказал негромко, но все слышали.

– Передышка иссякает. – Главнокомандующий снял фуражку. Подозвал адъютантов. – Езжайте в Псарево. Все конные артиллерийские роты к флешам и к Семеновской. Скрытно!

Прискакал адъютант с Курганной высоты:

– Генерал-майора Кутайсова не нашли.

Кутузов перекрестился, приказал Милорадовичу перевести в центр корпус Остермана и 2-й кавалерийский. Послал за гвардейской артиллерией – пополнить Курганную батарею.

И вдруг спросил:

– А что ополчение?

– Стоит, – сказали адъютанты.

– Стоит и гибнет помалу! – Кутузов кивнул Щербинину: – Скачи, голубчик, к генерал-лейтенанту Маркову. Пусть пошлет команды собирать раненых.

Тотчас велел подать дрожки. Поехал на Большую Московскую дорогу. Вся Главная квартира за ним следом. Главнокомандующий провожал солдат, снятых с правого фланга для усиления левого центра.

– Солдатушки, с богом! – кричал Кутузов молодым, сильным голосом. – На ваших штыках избавление России.

– Побейте француза, богатыри!

– Богатыри! Имя ваше – Русь.

Богатыря кричали «Ура!». И были Русью, имея Бога в душе и Русскую землю в сердце.

Генерал Беннигсен лично повел одну из колонн, и с ним был штаб его. Братья Муравьевы видели среди всадников Мишу, а он их – нет. Весь в себе. Брови сдвинуты, рука на сабле. Личико заострившееся от затянувшегося голодного поста, от предстоящей схватки.

Кутузов представлял себе, какая непомерная тяжесть заключена в воле гения войны.

Решил раздавить неприятеля в лоб и, если не расшибется сам, – раздавит. В сей бесхитростности чудовищный замысел – сломать хребет России. Теперь и на все времена.

Кутузов сидел на своем стульчике, смотрел в себя. И заснул.

– Что, старче? Перехитрили мы с тобой Гогу и Магогу.

Михаил Илларионович сказал себе этакое в тонком сне, длившемся мгновение. Отдохнул от громады, лежащей на плечах без эполет.

Вокруг Курганной батарей, названной русскими батареей Раевского, французами – Большим люнетом, затевалось новое дело.

Пехота в лоб, кавалерия справа и слева. Целая конная бригада устремилась между пехотными каре и оказалась перед беззащитным с тыла люнетом. Тут бы и делу конец, но задние фасы пехотной дивизии развернулись, подпустили атакующих на расстояние убийственное и – залпами! Довершили разгром русские кирасиры.

Ничем кончилась и для Нея седьмая атака на флеши.

Но император уже собрал на сей пятачок земли четыреста орудий.

Пришел черед уговорить русских невиданной плотностью огня.

Четырехсотгорлый зверь, к изумлению Наполеона, не удивил русских. 236 орудий подтянул Кутузов к флешам, сто орудий – к Семеновской.

Маршал Ней приказал солдатам ложиться, столь губителен был ответный огонь.

А на холмы возле Семеновской и на уязвимый в обороне левый фланг подкатывали и подкатывали роты конной артиллерии: 4-я, 5-я, 7-я, 9-я, 10-я, 22-я! Гвардейские батарейные роты штабс-капитанов Таубе и Базилевича, капитана Гогелева, полковника Вельяминова!

Гранаты и ядра находили друг друга в полете, взрывались над головами, ибо тесно было даже в небе.

К Кутузову прискакал с докладом с левого фланга адъютант Беннигсена, князь Голицын по прозвищу Рыжий:

– Французы начали восьмую атаку. Князь Багратион строит армию для контр-удара. Для сокрушения неприятеля.

Сделавши донесение, Голицын разыскал братьев Муравьевых:

– Вашего Михайлу ядром выбило из седла. – Бурка Голицына в левой стороне темно-багровая. – Это его кровь.

– Так много. Он жив?! – вырвалось у Александра.

– Не знаю. У меня был приказ.

Хлюпающая дорога

Ни о чем уже не думая, никого не спрашиваясь, Александр и Николай скакали на левый фланг. Александр по дуге к флешам, Николай к батарее Раевского.

Шипенье ядер глушило посвисты пуль. Ядра пролетали над головой, ядра катились по земле, а туча, сыпавшая железо, не выдержав своей тяжести, ползла по земле – непроницаемая тьма в багровых подтеках.

Николай Муравьев, 2-й, может, и поймал бы ядро, гранату, пулю, но ему не было дела до всей этой смерти. Спрыгнул с коня перед грудою тел. Все в синем – французы, но под синим коричневое, белые кирасы, зеленое… Наши. Скопом.

Ведя лошадь под уздцы, пошел к высоте, обшаривая глазами землю. Будто кто нарочно накидал оторванные руки с саблями, с ружьями, в офицерских перчатках, мужицкие – солдатни… И нога… Ноги, ноги. В русских сапогах, в итальянских, легоньких, в немецкой грубятине.

«Кирасиры, – догадался Николай. – Здесь была рубка».

Чувств в нем не было. Он только искал… У Миши сапог порыжел… Правый или все-таки левый?

Никак не мог, поставя ногу в стремя, вскочить в седло… Конь не стоял…

– Ну, подожди ты!

Конь покорился: казачьей выучки. Удачная была покупка.

Поскакал. Драгуны в строю. С полсотни. Впереди унтер-офицер. В командирах – поручик.

Муравьев 2-й подъехал.

– Я из штаба главнокомандующего. Не видели прапорщика, раненого в ногу? Он был у Беннигсена…

– Раненых тьма, – сказал поручик. – Видите, сколько нас?

– А кто вы?

– Иркутский полк. Я – за командира.

– Но почему стоите??

– Ждем приказа атаковать.

– А где полк?

– Здесь. Все что осталось.

Николай тронул было лошадь ехать ближе к Кургану, но со стороны французов катило облако пыли.

– Полк, изготовиться! – скомандовал поручик.

Муравьев изумился безумству драгун и тотчас увидел летящую навстречу неприятелю кирасирскую дивизию.

Французы успели выкатить пушки. Завизжала картечь, забились смертельно раненые лошади, покатились по земле срезанные кирасиры. Но расстояние между тяжелой конницей французской и нашей растаяло. Словно время половецкое, с витязями, вернулось из небытия.

Появились московские ополченцы с телегами, собирали раненых. Николай поехал за ними в надежде найти Мишу среди вывезенных с поля боя.

Чем ближе к оврагу, где укрывали от пуль и ядер несчастных, тем жирнее проступали на земле багрово-черные тропинки. С телег текло.

Овраг был глубокий. Раненые лежали по обоим склонам.

Муравьев 2-й услышал хрип и стон.

Привязал лошадь к рябинке.

Пошел поверху, но понял – пропустит. Пробрался на дно оврага.

«Господи! Кровь».

Голова закружилась, а тут еще взвыл раненый, по-кошачьи, по-звериному, с детскими, жалостными слезами в клокочущей от крови глотке. Но в воздухе лопнули сразу две гранаты, и воющий замолчал.

Овраг не был местом покоя. Земля здесь корчилась в агонии, скребли пятерни по траве, егозили ноги.

Николай чуть не столкнулся с кем-то знакомым, но с кем?

– Не видел Валуева? Ноги ему то ли оторвало, то ли посекло.

– А ты моего брата… Меньшого… Муравьева 5-го?

– Кто-то говорил, в Татаринове видели, сидел саженях в тридцати от Большака.

– Сидел?

– Говорили, сидел.

Николай поскакал в Татариново. Здесь был исток обоза, вот только где его голова. Бесконечная вереница телег двигалась в сторону Можайска. Раненые лежали на соломе, свежей, пахнущей хлебом, по двое, по трое, даже по четверо – валетом. Дорога почему-то была мокрая, грязь чавкала, хлюпала под колесами.

Николай, занятый только одним – поглядеть в лицо страдальца, – ничего иного, кроме стонов, не слышал, ничего другого не видел, кроме чреды лиц.

Белые как снег, кровавый шмоток вместо человеческого образа, слезы по усатым, уже таким бывалым физиономиям. Лица, собранные болью в гармошку. Треснувшие до крови губы…

Проехал версту, проехал другую – и вдруг понял, почему дорога под колесами чавкает и хлюпает, почему телеги вязнут, хотя дождя нет: тучи, висевшие над армией Багратиона, так и не пролились.

Николай видел: иные телеги останавливаются. Солдаты из раненых, роют могилы, кладут в них умерших товарищей своих и, ломая кусты, ставят над бугорками кресты из двух палок.

Бедный колонновожатый кинулся прочь, назад, на войну, оставленную без спросу. Но осадил коня, вернулся к… обозу. Ведь мог пропустить, И снова лица, лица, лица… Сердцем подумал о Боге. Эти лица в телегах еще здесь. Будет им Милость, останутся здесь. Но перед Богом идет теперь многотысячная чреда душ, покинувших землю.

– Господи, помилуй Михаила, помилуй Александра! Помилуй меня, грешного Николая.

Скакал обратно, будто что-то мог поправить на оставленном без приказа поле. И это было безумие – ехать… туда. Под огонь семисот пушек, под пули сотен тысяч ружей.

Полководцы сотворили-таки ад на земле. Собрали все, что у них есть убивающего, и убивают. В этом оно, искусство полководцев, счастье полководцев.

Воля вождя

А солдаты и офицеры стояли. По другому воевать не умели в те поры.

Стояли в резерве лейб-гвардии Преображенский и Семеновский полки. Хорошо стояли. Четыре сотни выбили у героев французские пули и ядра.

Уставши ждать, когда их пошлют в дело, офицеры шалили. Сыновья директора Публичной библиотеки Алексея Николаевича Оленина взялись катать ядро, прилетевшее от французов. К игре пристал Матвей Муравьев-Апостол. Тут еще ядро в гости. У младшего Оленина пролетело между плечом и головою, а старшего разорвало надвое. Младшего сначала тоже сочли убитым, но оказалась контузия. Несколько лет потом был, как сумасшедший.

Отстояли свое в рядах семеновцев и братья Чаадаевы. Бог миловал их от пули-дуры, от залетного ядра.

Наполеон тоже забавлялся игрой братьев Олениных. Русские ядра будто смирялись перед Его Величеством. Подкатывались к императору кутятами. Наполеон легонько отталкивал ядра правою ногой.

Лицо его снова было серое, в глазах стояла тьма.

Собрано две трети орудий, половина армии, а победы нет! Реданты у русских. Маршалы требуют подкреплений, советуют для завершения дела ввести в бой Старую Гвардию.

Слушал орудийный тайфун, а в голове скакали цифры. Мало кто догадывается: он всего достиг – умением считать. По русским выпущено не менее пятидесяти тысяч орудийных зарядов. Пуль под миллион. Стоят.

Но русские не стояли. Они пошли. Вся вторая армия, соединенная волей Багратиона в единый организм, пошла в сокрушительное наступление.

Это было второе, после наскока казаков и уланов в тылы, атакующее действие русских.

Русские шли. Но это был день славы оружия Франции. Еще ни разу не оборонявшиеся за день, французы на атаку ответили атакой, русские остановились, дали залпы, но гренадеры 57-го полка французов, не теряя времени для ответной пальбы, ударили в штыки.

– Браво! Браво! – кричал Багратион в восторге. Он знал цену храбрости. Он знал – французы идут насмерть и найдут смерть на русских штыках.

Какому батарейцу-французу положен был высший крест наполеоновской Франции? Багратион, белый от боли, от ужаса, что начатое им дело, великое, суворовское, остановлено, силился усидеть на лошади, чтоб его видели, чтобы шли, чтобы переломили, переупрямили, чтобы погнали… И, обмякнув, стал валиться, поливая кровью коня, землю, офицеров, кинувшихся поддержать своего вождя.

Осколком ядра Багратиону раздробило берцовую кость.

Атака армией кончилась поражением. Картечь доказала в полной мере: штык перед нею – полный дурак. Люди упрямились, и еще долго. Особливо русские люди. Но время чести отлетело в прошлое. Какая честь, если на тебя не человек, а стена железа?

Александр Муравьев 1-й в поисках раненого брата прискакал на левый фланг, когда атака Багратиона набирала мощи и ярости. Это была последняя в истории рукопашная, где сошлись три десятка тысяч на все пятьдесят. Русские пришли за своей смертью, французы за победой.

Рев человеческий – звериному не чета. И громады грома. Пушки французов и русских били теперь по тылам друг друга, по батареям.

Александр, привязав лошадь к березке, поднялся на холм, где стояла батарея капитана Ладыгина, заменившего раненого полковника Вельяминова.

– Вам кого, подпоручик? – спросил колонновожатого тоже подпоручик, командир двух орудий.

– Брата ранило. Ищу.

– От нас далеко видно, да место уж больно горячее. Поберегитесь! – И показал на взрывы у французов: – В ящики с гранатами угодили. Вот он, наш единорог-молодец.

И крикнул солдату:

– Курочкин, не мешкай! Опередим – живы будем.

Зашипело, ослепило, оглушило. И солдат Курочкин замахал брызжущей кровью рукою без кисти.

– Рученька! Рученька моя!

Батареец с банником поднял выпавшее из рук товарища ядро, отер с него кровь рукавом, послал в дуло единорога, приговаривая:

– Жаль твою рученьку, чего только выть? Усова-то совсем повалило, а он помалкивает.

Александр посмотрел на Усова, убитого тем же ядром, но услышал… смех. Шутка понравилась.

Оба единорога ахнули. И у французов снова взметнулся столб огня.

– За ручку твою! – крикнул Курочкину подпоручик.

Снова шипенье, взрыв, и прапорщик, наводивший единорог, сидел на земле и держал в руках оторванную ногу.

– Ребята! Меняем позицию! – приказал подпоручик. – Рюля отнесите. А мы – вперед. Бугорком прикроемся, чтоб ноги-то хоть были целы.

Александр сбежал с пригорка, нашел коня, поехал и увидел офицеров и генерала, сидящего на земле. Бледного, залитого кровью.

«Багратион!» – ужаснулся Муравьев.

Что он такое, генерал, в московской и, тем более, в Петербургской гостиной?

Пожилой человек, у которого все в прошлом. А ежели молодой, так счастливец.

На поле чести генерал – иное.

Багратионовы дивизии, батареи, флеши – были одушевлены его духом, его волей. И какая малость нужна на все это невероятно живучее, несгибаемое – кусок железа. И нет Багратиона. Есть мужественный, страдающий военный человек. Воля, ведшая к победе тысячи героев, распалась на атомы. И в тот же миг перестала существовать знаменитая 2-я армия.

Переселение душ для православных – чужие, чуждые сказки. Душа Богова. Другое дело – полководческий дух. На поле брани воля полководца – мистический животворящий фантом.

Командир 3-й дивизии Коновницын был в середине каре Измайловского полка. Всего лишь командир дивизии, но на его голову сел рой Багратионовых полководческих атомов.

Не генеральскими эполетами остановил Коновницын погасших сердцем, растерянных, пятящихся от воспрявших французов солдат.

На коне, под ядрами, под пулями. Властная рука. Грозное вдохновенное лицо вождя. И все поняли: воля убитого Багратиона поднята, как упавшее на мгновение знамя. Армия стала управляемой.

Воле Коновницына недостало мощи вести вперед, на уничтожение врага, а скорее всего – на самоуничтожение.

Коновницын отвел дивизии за Семеновский овраг и, сам не ведая, какою силой, с необъяснимою расторопностью, спас, перевел, поставил на холмах батареи и встретил кинувшихся за победой французов таким огнем, что те и стрелять прекратили.

Маршалам и Наполеону предстояло уяснить самим себе, что произошло, чего добились, как воевать дальше.

Реданты взяты. Император тотчас приказал повернуть орудия на Большой люнет. Но батареи русских не умолкали. Ядра продолжали падать к ногам повелителя Европы, сносить головы офицерам свиты.

Наполеон на поле Бородина со смертью не брался играть в чет-нечет. Даже на лошадь без крайней нужды не садился. Мишень.

Когда реданты пали, улыбнулся во второй и в последний раз за Бородино:

– Удалось!

Удалось…

Два пехотных полка дивизии генерала Жерара подобрались к подошве Курганной высоты. Жерара поддерживали дивизии Брусье, Мюрата и почти свежая Фриана. Маршал Мюрат четырьмя кирасирскими полками при двух стрелковых наносил удар слева и в тыл, словно бы готовясь атаковать русскую кавалерию. Но это было обманом. Пехота кинулась в лоб на амбразуры, покрыла трупами подступы к батарее, но кирасиры и пехота, прорвавшиеся в тыл русских, напали не на кавалерию – на люнет.

Командир 4-го кавалерийского корпуса граф Сиверс, стремясь ослабить атаку французов, сам повел оставшиеся от Литовского полка уланские эскадроны.

Пехота Брусъе встретила уланов залпами.

Бегство, погоня.

Сиверс прискакал к своим пушкарям:

– Огонь, ребята! Картечью!

– Снаряды на исходе! – пожаловался артиллерийский командир.

– Подпустить! Залп и на передки! – скомандовал Сиверс.

Картечью из восьми пушек по шеренгам, идущим в рост. Теперь уже бежали французы, а отход наших артиллеристов прикрыли ружейным огнем егеря.

Для французов Бородино – бой за господство над миром, за императора Вселенной.

Толпа с ружьями за считанные мгновения обрела строй, обрела дух. Залп, еще залп. Пошли.

Рязанский и Брестский полки гренадеров кинулись навстречу:

– Ура!

То был последний резерв защитников батареи Раевского, Курганной высоты, Большого люнета.

Три дивизии, пришедшие властвовать, на два полка, отдающие жизни за Россию.

С четверть часа шла колотьба. Стена на стену. Побежали французы, но у рязанцев и белорусов от полков остались роты.

А батарея была у кирасиров Огюста Коленкура. Тридцать пушек – его последний приз. Пулею, в лоб, наповал.

В плен французы русских солдат Курганной батареи не брали. Охота шла на офицеров. Добыча – несколько полковников и генерал.

Петр Гаврилович Лихачев, человек пожилой, кинулся было на штыки. Но французы разглядели эполеты.

Сграбастали, на коня, к императору.

Наполеон, счастливый взятием флешей и люнета, явил монаршье милосердие.

– Принесите мне шпагу генерала.

Русскую шпагу принесли, но Петр Гаврилович свою оставил на батарее. На французов он кинулся с голыми руками, разорвав рубаху на груди.

– Возвращаю вам ваше оружие! – сказал Наполеон почти ласково.

А Петр Гаврилыч руки за спину.

– Не моя! Не надобно мне этакой чести! Какая честь, коли в плен угодил!

Наполеон глянул на своих.

– Уведите этого глупца.

Забывая о неприятном, приник к трубе. Подозвал адъютанта:

– Лежен, отыщите Сорбье. Пусть поставит всю артиллерию моей гвардии на позицию, занятую генералом Трианом. Пусть развернет шестьдесят орудий, под прямым углом над неприятельской линией. Раздавим их с фланга, Мюрат его поддержит.

Михаил Илларионович Кутузов, забыв о дрожках, верхом поднялся на самый высокий холм возле столбовой дороги перед Горками. Здесь расположилась дальнобойная батарея. Французы осыпали батарею гранатами, но главнокомандующий был занят. Не до смерти.

Видел, сколь опасным становится положение. Армии разрезаны: Наполеон своего добился.

– А Кутузов? – спрашивал себя главнокомандующий.

Кутузов тоже не мог смириться с утратой Курганной батареи, с Утратой флешей. Не больно-то нужных. Господи! Не нужных! Нужно было одно: атаки французов и трупы французов… Другое дело, что нельзя эту ясную мысль сделать достоянием Багратиона, Барклая де Толли, Дохтурова, Милорадовича… У Кутузова не было его солдат, как у Наполеона, не было его маршалов, как у Наполеона.

Стало, быть, тайну Кутузова и знать никому не надо.

Разумеется, жаль флешей, жаль Курганной батареи, такие две мельницы.

Сто девяносто семь орудий противостояло Наполеоновым солдатам в битве за Центр. Силен француз! Великолепен!

К Михаилу Илларионовичу подъехал Паисий Кайсаров.

– Ваше превосходительство, опасно! Осколки гранат так и брызжут.

– Я слеповат, – сказал Кутузов, забыв, что совсем недавно демонстрировал офицерам свою «сверхзоркость». – Кайсаров, друг мой, надобно огня прибавить. Что у нас есть?

– 29-я и 30-я батарейные роты.

– Пошли за ними, и у Лаврова надобно взять конную батарею. Сто орудий против Курганной высоты будет достаточно.

Кайсаров распорядился. Его самого главнокомандующий отправил к Дохтурову с приказом принять командование 2-й армии. 6-й пехотный корпус Дмитрия Сергеевича Дохтурова, раздерганный для помощи войскам Багратиона и Раевского, практически перестал существовать. Коновницына, хоть он-то и спас армию, нельзя было оставить командующим. Контужен и не в тех чинах.

Гранаты лопались по всему холму. Паисий Кайсаров перед тем, как ехать, сказал Скобелеву:

– Уведем силой.

Взяли лошадь Кутузова под уздцы.

Михаил Илларионович не противился, но был ворчлив:

– Не делайте из меня героя.

Срезанная пулей пуговица

На флешах, на люнете французы, осваиваясь, примолкли. Гроза во второй раз гремела на самом краю левого фланга 2-й армии.

Понятовский снова шел на Утицкий курган. Две колонны пехоты – сила серьезная. С поляками схватились переведенные сюда Брестский, Рязанский, Минский, Вильманстрандский полки. Их подкрепила полутысячная дружина Московского ополчения.

Бой затягивался, и Понятовский, убедив москалей в своем упорстве, ударил всею мощью корпуса в прореху между Утицким курганом и флешами. Задача – сбить русские дивизии с высоток, гнать к Колоче.

Кавалерийскую дивизию Каминского, пять тысяч сабель, – встретили 17-я пехотная дивизия, 1-й гренадерский полк, и шесть конных казачьих генерала Карпова.

Василий и Лев Перовские в строю были конь-о-конь.

– Три часа! – не ведая зачем, будто наперекор кому-то, сказал Василий.

И не услышал ответа: из оврага вываливалась белая лавина поляков. У них и кони были белые. Генерал Карпов закричал:

– Ребята! На вас надежда!

Двинулись. Замелькали перед глазами небо и земля. Накрыло волной конского пота – конского страха. И – всё.

Василий нашел себя в седле, среди казаков, когда лошади, расшибавшие копытами само пространство и время, перешли на однообразный, тягучий галоп. С галопа на рысцу, и вот уже шли, уронив головы пожалуй что и пошатываясь из стороны в сторону.

Повод был отпущен, а без воли воина – воин-лошадь впадала в изнеможение.

Куда прискакали? Где теперь надо быть? Никто не отдает приказов, остановиться же никому в голову не приходит. Лошади стали сами.

– Что у тебя с саблей? – спросил Василия Парпара, забывши про благородие, про господина подпоручика.

Перовский 2-й глянул и не мог понять ни о себе, ни о том, что остался живой, и даже о сабле. Рукоять, намертво схваченная пальцами, десять дюймов клинка и полоска лезвия, гнущаяся, как хлыст.

– Крепко ты кого-то угостил.

– Не помню, – мотнул головой Василий, и вдруг ему открылось, что он ничего не помнит. Второй за день провал памяти.

– Сабельку-то надо бы поменять! – посоветовал Харлампий, указывая глазами на мальчика-улана, спящего среди бела дня на земле, положа голову на спину казаку-оренбуржцу. Оренбуржцы в коричневом.

Василий послушно спешился, передал повод Парпаре и, не выпуская обломка сабли, подошел к улану.

– Прости! – сказал ему Василий… – Я возьму твою? У меня, видишь?

– Возьми! – сказал улан.

Василий оглянулся на своих:

– Он жив.

Харлампий соскочил с лошади. Приложил ухо к груди улана.

– Никак нет, ваше благородие. Ну а коли ждал – оружие отдать своему, – святой солдат.

Новая, но не чужая сабля прошибла искрою ладонь Перовскому 2-му.

– Придавило! Придавило! – захрипел, пополз из-под мальчика-улана дюжий оренбуржец.

Василий шарахнулся в сторону, но Харлампий обнял его.

– Нехай, Алексеич! Этот и впрямь живой.

Оренбуржца взвалили на лошадь Василия, и все они – а их было пятеро – повезли раненого сначала неведомо куда, но потом им указали овраг, куда свозили не убитых. Оренбуржец, должно быть, в рубашке родился: встретили обоз, шедший то ли в Можайск, то ли прямо в Москву. Раненых везли. Оренбуржца приняли.

Казачки наконец пришли в себя. Отправились к Старой Смоленской дороге, искать полк.

Не стреляли, но тьма над левою стороной Бородинского поля не редела.

Они ехали по полю, где полчаса ли тому назад, час ли – была сеча, и они были в той сече.

Василий ехал последним.

– Пан офицер! Пан офицер! – услышал пришептывающую польскую речь.

Простирая руку, приподнялся с земли поляк, тоже подпоручик:

– О, Матка Бозка! Пристрели!

Саблей поляку рассекли спину возле позвоночника.

– Не могу! – Василий мотнул головой. – Ты, может, выживешь.

– Пристрели, не держи зла. Матка Бозка! Не дай ему бросить меня!

Василий достал пистолет из кобуры в седле, бросил несчастному и поехал: холодея, ожидая выстрела себе в спину.

Выстрел так и не грянул.

Василий остановил лошадь, собирался посмотреть на поляка.

И увидел гранату, волчком крутящуюся у задних копыт своей лошади.

«Сколько времени?» – успел подумать Василий.

Скачок был чудовищно высоким, долгим – и лошадь с маху грохнулась наземь.

Граната лопнула, просвистели над головой осколки. Лошадь медленно, постанывая, поднялась. Он охлопал себя руками. Выскочил из седла. Осмотрел свою спасительницу. Ни единой царапины.

Рыдая, не стыдясь рыданий, целовал лошадь в морду. Увидел грызло. Отстегнул, выбросил.

Лошадь сама, без узды, спаслась и спасла.

– Клянусь! Не оскорблю более железом ни единую лошадь!

Вытер ладонями лицо, глаза. Вскочил в седло.

Его окружили казаки, ласкали дружескими лапами всех удивившую коняжку.

– Ваша бродь! – улыбнулся Парпара. – Быть тебе генералом.

Вдруг прискакали Лев с Терешкой.

– Слава Господу! Жив! Мы тебя ищем в поле. Многие не вернулись.

И показал на свой мундир:

– У меня пуговицу пулей срезало.

Победа французов

В четыре часа пополудни Наполеон наконец-то сел на коня. Он ехал на Курганную высоту к Мюрату обозреть плоды победы.

Весь левый фланг русских, утраченный Кутузовым, был похож на взорвавшийся Везувий. Но это был вулкан Бородина. Клубы черного дыма, мгла черной завеси закрывали горизонт, реданты и саму равнину. Вулканы пышут в небо. Здесь дым, пропитанный парами крови, не мог подняться с земли.

Склонившееся солнце было как желток, в котором все пространство было занято кровавым пятном зародыша.

Наполеон, отъехавши на два десятка метров от маршалов – ему необходимо было ощущение одиночества, – долго смотрел на тьму левого фланга русских и, развернув коня, на тылы своей армии. Гора трупов и, косицами, то ли дым, то ли тени отлетающих душ. Чуть дальше пылало Бородино. А в Бородине передовой лазарет. Еще дальше вправо – кровавое солнце, больная желтизна пространства, так и не отобранного у русских.

Наполеон, чуть шевеля поводьями, повернул коня на противника.

Над новою, вынужденною позицией Кутузова – теперь это никак не устроенные для боя холмы, овраги, кустарники – во всю высоту, во всю бесконечность синее до пронзительности небо и день.

– Победа, – сказал себе Наполеон.

Но такой победы за все двадцать лет сражений он не знал.

Отвоевал бездарно устроенные реданты, покорил страшную батарею, обрел несколько верст пространства. И это всё.

Русские стоят, ждут.

В это время маршал Ней в зрительную трубу, со своего холма, глядел в спину императора: серая шинель и треуголка без шеи. Обронил:

– Он забыл свое ремесло.

Позже Ней повторит эту фразу Мюрату. И Мюрат согласится:

– Я весь день не узнавал его.

Воевать легко и счастливо можно только тогда, когда позволяют полководцу быть удачливым.

До Москвы сотня верст. И грядущая вторая половина нынешнего дня.

Победа налицо. Русские потеряли свои укрепления. Александр без армии, без Москвы – орел без обоих крыльев. Полмира у ног.

Но глаза императора никогда не перебарывали в нем глаза капитана артиллериста.

Впереди еще курган. Горецкий. На кургане батарея, кажется, генерала Дохтурова. И эта будет столь же ужасной, как реданты, как сия Курганная высота. Обход Горецкой батареи невозможен. Глубокий овраг. За оврагом у русских корпус. Справа – дивизия.

Это была 7-я дивизия генерала-лейтенанта Канцевича.

Если бы начинать с этого! Но завершать?..

Ядро прошипело над головой, ядро подкатилось под ноги его арабской лошадки.

К Наполеону подъехал Мюрат, пламенно жестикулируя, увлек за собою, подальше от ядер.

– Сир! Введите в дело вашу Гвардию, вместо армии у русских останутся только трупы, а мы получим тысячи пленных и величайшую победу.

Свита, припоздавшая, окружила вождя. Начальник штаба маршал Луи Бертье, герцог Виченцский Арман Коленкур, бывший посол в России, герцог Фреульский маршал Жерар Дюрок, герцог Истрийский маршал Жан Батист Бесиер.

– Скорблю. Утрата для Франции невосполнимая. – Наполеон склонил голову перед Коленкуром, потерявшим брата на этой вот батарее. – Маршалы! Для того чтобы завершить рассечение русской армии, надобно взять батарею у ручья Стонца и этот Горецкий курган. Добивать неприятеля мы умеем.

– Браво, сир! – воскликнул Мюрат. – Приказывайте!

– Ваше Величество! – Бертье даже побледнел. – Войска утомлены до изнеможения. Мы в шестистах милях от Франции. Убито тридцать генералов. А что нам дадут захваченные батареи? Еще шаг по русской земле. Потери будут, мы все это понимаем, большие. Наша цель – Москва. Надо беречь Гвардию.

– Недобитый враг возродится в считанные недели! – чуть ли не кричал Мюрат. – От поражения русские не оправятся. Потеряют веру в себя, в своего Бога.

– Ваше Величество! – сказал Дюрок. – Полчаса тому назад здесь кипела схватка. Генерал Груши с дивизией кавалерии Шастеля атаковал дивизию, что направо от нас. Русская пехота разомкнула ряды, и на Шастеля обрушилась лучшая конница императора Александра – кавалергарды. Генералы Тюрень, Груши, Грамох ранены. А тут еще сумасшедший Милорадович подвел батареи, ударил картечью по люнету, и наш девятый полк потерял 1068 рядовых и 42 офицера!

Ядро шмякнулось в гору трупов. Ядро ударило в пушку.

Бертье взял лошадь императора под уздцы.

– Не здесь, государь, ваше место. Русские нас заметили, на нас наводят орудие.

Наполеон не возражал.

Его маршальская свита двинулась на левый фланг, к Семеновской.

– Стойте! – приказал Наполеон.

Нацеливаясь на Курганную высоту, стекались, строились толпы русских солдат.

– Вы говорите, наша армия изнемогла, Бертье? Но я не вижу, чтобы изнемогли русские. Они готовы атаковать.

Сражение пыхнуло, как взрыв гранаты.

Артиллерия Сорбье остановила атаку русских, но с войсками маршала Нея несколько полков успели сойтись.

У Наполеона дрожали губы. Что, если у Кутузова припасены свежие дивизии? Кутузов – лис. Старый лис с ободранной шкурой.

Наполеон смотрел на Бертье не мигая. Полуспросил, полуприказал:

– Выдвинуть Молодую гвардию.

Переборол внезапный страх.

– Дивизию Мортье к Фриану!

Дивизия Мортье принадлежала Молодой гвардии.

Сосредоточившись за люнетом, на русских вышла свежая дивизия Клаперда.

– Пять часов, – сказал Бертье, и в его глазах стояла тоска.

Через час Наполеону доложили: лейб-кирасиры русских дорвались до батареи Фриана, вырубили несколько рот волтижеров. А волтижеры были войсками атаки. У них облегченные ружья, короткие сабли в кожанах ножнах.

В семь часов вечера, уповая на счастье Наполеона, маршал Мюрат, собрав двадцать тысяч сабель, бросился в последний, в сокрушающий бой. И откатился, оставляя трупы всадников, трупы лошадей, лошадей, без всадников безумно мчащихся неведомо куда. И множество искалеченных картечью – рядовых, унтер-офицеров, офицеров…

Начальник штаба французской армии маршал Бертье объехал несколько корпусов.

Мюрат все еще не угомонился.

– Если бы Его Величество был здоров – проклятая простуда! – он сам бы повел Старую гвардию, и мы были бы теперь в Можайске!

– Сколько человек осталось в ваших дивизиях? – спросил Бертье.

– Мы – победили! – взъярился Мюрат.

– Да, мы победили. – Ледяным был голос Бертье. – Но я спрашиваю о потерях конницы.

– Большие.

– Сколь большие?

– Половина.

– Я полагаю, потери превосходят пятьдесят процентов.

– В иных дивизиях – превосходят. Целый день в атаках.

Приехавши к Нею, Бертье не узнал маршала. Рыжая, как пламя, голова Нея была черной.

– Что с вами?!

– Я здоров.

– Но ваши волосы…

– От пороха, маршал.

– Ваш корпус в силах драться?

– В обороне.

– Но мы победили неприятеля. Это окрылит солдат.

– Их окрылит подкрепление. – Ней был мрачен.

Евгений Богарне потребовал от начальника штаба разрешить отход. Русская артиллерия не утратила мощи.

– Мы не сражаемся, но несем потери. Надобно прекратить эту жуткую артиллерийскую дуэль. Если наши орудия умолкнут, русские тоже успокоятся.

– Наш отход русские примут за отступление. Они тотчас себя объявят победителями.

– Мне все равно кто! – вспыхнул вице-король. – Я теряю солдат, которые будут нужны завтра, и послезавтра, и в Москве.

Бертье впал в задумчивость, но согласился с командующим левого фланга.

Пушки умолкли. Даже на Курганной высоте.

В семь часов вечера Наполеон вернулся в ставку, в Валуево. Пригласил на обед князя Невшательского маршала Луи Александра Бертье и герцога Ауэрштедтского, князя Экмюльского маршала Луи Никола Даву.

– Мы победили, – сказал Наполеон гостям. – Однако пировать будем в Москве, когда царь Александр положит к моим стопам свой венец. У них даже венец называют шапкой. Крестьянская империя.

Ужин был короткий и деловой.

– Сир! Оставаться на позициях, отбитых у русских, рискованно. – Даву сказал это, понимая, что важно Наполеону услышать от них. – Земля устлана трупами, сир! К тому же любимое занятие казаков – резать ножами спящих.

– Мы потеряли более половины конницы, – озвучил Бертье правду о минувшем сражении. – Наши атаки не могут быть полноценными. Надобно отойти в укрепления, построенные нами. Нам надобно выманить русских и добить.

– Есть ли у них силы для атак?! – усмехнулся Наполеон. – Мой Ларибосьер доложил мне: расход орудийных снарядов составил шестьдесят тысяч, ружейных – миллион четыреста тысяч. Я сочувствую Кутузову. Его шкура пригодна для решета.

Отужинали, пожелали друг другу спокойной ночи. И тут Наполеон сказал:

– Нынешнее сражение для меня пятидесятое. Я победил, но успех, одержанный при Бородине, – наименьший из всех пятидесяти. Они умеют стоять.

– Да, сир! – вырвалось у Даву. – Их батальон встречает дивизию, будто это он – дивизия.

– Я теряю терпение от желания быть в Москве! – признался Наполеон.

– В Москву стремится вся армия Вашего Величества, – поклонился императору Бертье. – Без Москвы мы все умрем с голоду.

Победа русских

Атаки иссякли. Пушки французов постреливали, но с безнадежной усталостью. Огрызаясь. Русские, батарея, словно радуясь, что слышат свой глас, рокотали во всю свою оставшуюся мощь. А кое-что осталось.

4-й пехотный корпус Остермана-Толстого – сам он был ранен в первые часы сражения – растворился: дивизиями и полками пополнял армию Багратиона, корпуса Раевского, Дохтурова, но в целости была его артиллерия.

Теперь сорок два орудия уничтожали французские батареи на Курганной высоте.

Покидая Бородинское поле, Наполеон видел: русские стоят на холмах. И по всем этим холмам уже идет работа войны – роют окопы, поднимают валы.

Ободрили присмиревшие французы Михаила Илларионовича. Послал полковника Эйлера в Можайск – укомплектовать зарядами на завтра пятьсот пятьдесят орудий. Столько уцелело из 624.

Вместе с Эйлером был отправлен курьер к Ростопчину. «Милостивый государь мой граф Федор Васильевич! – продиктовал Кутузов. – Прошу Вас, ради Бога, граф Федор Васильевич, прикажите к нам немедленно из арсенала прислать на 500 орудиев комплектных зарядов, более батарейных».

И своею рукою приписал:

«Сражение самое кровопролитное, будем удерживать; по сю пору идет порядочно».

Уже смеркалось, но в Горках – в ставке своей – Барклай де Толли не объявлялся.

Посчитал, что два командующих на одну деревню – многовато.

– Что командующий 1-й армии? – спросил Кутузов Паисия Кайсарова.

– Жив. Ранен не был. Объезжает армию.

– Скобелев! Друг мой, пишите! – Михаил Илларионович, стариковски постанывая, поохивая, сел на лавку, вытянул пылающие от усталости ноги. – Пришло время писанине.

Продиктовал письмо к Барклаю.

«Я из всех движений неприятельских вижу, что он не менее нас ослабел в сие сражение, и потому, завязавши уже дело с ним, решил я сегодняшнюю ночь устроить все войско в порядок, снабдить артиллерию новыми зарядами и завтра возобновить сражение с неприятелем. Ибо всякое отступление при теперешнем беспорядке повлечет за собою потерю всей артиллерии».

Почти такое же отправил и во 2-ю армию Дохтурову.

Сказал Кайсарову:

– О Петре Петровиче Коновницыне давно ничего не слышал.

Кайсаров понимал, о чем беспокоится главнокомандующий. Коновницын спас армию от разгрома, построил, поставил, отразил атаки, а его в благодарность отправили опять в дивизию. Знай свой шесток, генерал-лейтенант.

– Кайсаров, будь любезен, напиши приказ о назначении Петра Петровича командующим арьергардом. Дивный генерал! Истинная слава России. За всё, им сделанное в арьергардных делах, я представил его к Георгию 2-й степени, а за само Бородино, будь моя воля, к шпаге в алмазах присовокупил бы тысчонку душ.

Следующее письмо курьер повез снова Ростопчину.

«Сего дня было весьма жаркое и кровопролитное сражение. С помощию Божиею русское войско не уступило в нем ни шагу, хотя неприятель в весьма превосходных силах действовал против него. Завтра, надеюсь я, возлагаемое упование на Бога и на московскую святыню, с новыми силами с ним сразиться.

От Вашего сиятельства зависит доставить мне из войск, под началом Вашим состоящих, столько, сколько можно, будет».

Принесли кофе. Михаил Илларионович выпил чашечку неторопливо, то ли наслаждаясь ароматом, то ли вздремывая.

Поднялся, вышел из избы. Сел в дрожки, приказал везти себя на батарею.

Синева чистого неба быстро густела, над русскими батареями кудрявыми столбами дыбились дымы. Вспышки рвущихся ядер и гранат по всему фронту французов.

– Семь часов, – сказал главнокомандующему Паисий Кайсаров.

– Васильчиков мне надобен.

Не приказал, но Паисий знал: нужда первейшая, не терпящая никакой заминки.

Генерал-адъютант обер-егермейстера Васильчиков прибыл через четверть часа.

– На вас, Дмитрий Васильевич, у меня большая надежда, – сказал генералу Кутузов. – Потери в дивизии велики?

– 12-я прикрывала батарею Раевского. Пятисот человек не соберу.

– Возьмите егерей у Милорадовича. Дивизия ваша должна быть полноценной. Без промедления, пожалуйста, скорейшим образом, выдвинетесь в темноте перед Курганной высотой и смотрите за неприятелем, пресекая всяческие наступательные действия.

Михаил Илларионович обозревал поля битвы, сидя в дрожках. Смотрел и смотрел на громаду земли и ночи. Кашлянув, подошел Кайсаров.

– Ваше высокопревосходительство! Неприятель скрытно снимает войска с позиций, отходит.

– Страшно среди трупов! Страшно! – кивнул головою Михаил Илларионович и то ли вздохнул, то ли охнул. Тотчас распорядился, твердо, ясно: – Всею квартирой возвращаемся в Татариново. Брат мне ваш очень надобен. Начинается иная война.

– Семь часов. – Василий Перовский поднес часы к глазам Льва.

– Ты – упрямец, – в голосе старшего брата угадывалась улыбка.

Терешка умудрился сварить господам котелок кулеша – со шкварками! Вместо хлеба нашлась всего пара солдатских сухарей, но у кого, где? – добыл добытчик – самогонки.

Братья смотрели друг другу в глаза. Не улыбались. Без слезы, без чувства. Просто смотрели, видели – и это было чудо. Молча подняли кружки, ахнули.

Огнем опалило груди, но пламена тотчас превратились в тепло, тепло пошло в ноги, в руки.

Хлебали так, будто ничего слаще не было в их жизни. Да ведь он и был, кулеш тот, – жизнью выживших.

– Как в Почепе! – сказал Василий, отирая пот над верхнею губой.

Михаил Илларионович тоже наконец-то утолял голод. Его горничьи приготовили курицу. Но курица, подогреваемая несколько раз за день, подсохла.

Во время ужина от Барклая де Толли прибыл Вольцоген. Командующий 1-й армии сообщил свое мнение о невозможности продолжать битву, ибо войска левого фланга находятся – in grösster Erschöpfung und Zerüttung – в невероятно большом изнеможении и расстройстве.

Не посмел Барклай де Толли объявить Бородинское сражение проигранным. За Барклая постарались историки. Но сказана была истинная правда.

Ласковый, влюбляющий в себя собеседника, Кутузов взорвался:

– Мне известно, что произошло на поле Бородина. Я вижу ход событий как нельзя лучше: неприятель отражен по всем пунктам! – Встал и щелкнул каблуками: стало быть, свободны, стало быть, убирайтесь к самому черту!

Всё, что накопилось в душе больного и горького из-за проклятого немецкого педантизма, из-за немцев, облепивших царя, вырвалось наружу. Не спасло бесстрастие, привитое этикетом царского двора.

Разве не затея немцев – Дрисский лагерь! А кто изобрел теорию заманивания неприятеля в глубь страны?! У себя в неметчине проверять сию мудрость военной науки негде, что ни государство – карлик, а вот Россия – благодатная страна для экспериментов. Кто как не Барклай прошляпил Смоленск и, стало быть, – Москву.

Слезы кипели в сердце Кутузова, ибо это он даже себе не высказывал со дня беседы с государем…

– Я сыт, – сказал горничъим. Стол тотчас убрали. – Составим, господа, диспозицию войск для завтрашнего сражения.

Паисий Кайсаров положил перед собою лист бумаги и взялся за перо. План был прост: 2-й, 3-й, 4-й, 7-й, 8-й корпуса под командованием генерала от инфантерии Милорадовича ночью скрытно должны сблизиться с противником, заняв все опорные пункты Бородинского поля, и прежде всего – Курганную высоту.

От деревни Горки на Бородино наносит удар 6-й корпус, 1-я и 2-я кирасирские дивизии, Московское ополчение.

Четырнадцать казачьих полков Платова, усиленные полками уланов корпуса Уварова и конной артиллерией, обойдя левый фланг французов, в районе Колоцкого монастыря громят тылы Наполеоновской армии.

Адъютанта Граббе Кутузов тотчас отправил объехать войска, чтоб все приготовились к сражению.

Паисий Кайсаров записал самый краткий приказ главнокомандующего по армии: «Завтра атакуем».

Генерал-квартирмейстер Толь со своими квартирьерами отбыл обследовать позиции, уяснить состояние корпусов и дивизий.

А Михаил Илларионович с глазу на глаз побеседовал с начальником типографии майором Андреем Кайсаровым. Уже утром военная типография распространила известия Главного штаба. Листовка получилась скупой на слова, но духом пространна:

«Отбитый по всем пунктам противник отступил в начале ночи, и мы остались хозяевами поля боя. На следующий день генерал Платов был послан для его преследования и нагнал его арьергард в 11 верстах от деревни Бородино».

Замысел нечаянно, но с намерением был выдан за осуществленное действие. Нечаянно потому, что опередил событие. Несостоявшееся, зато необычайно важное для поддержания духа армии и народа.

Работа, приготовляющая завтрашний ужасный для французов и для русских день, не замирала ни на мгновение. Солдаты, оставшиеся в живых, перемещались по Бородинскому полю и тотчас ложились спать, торопились даже в снах своих. Офицеры, посчитав, что у них осталось: солдат, зарядов, пуль, пороха, – догоняли во снах своих солдат.

Генералам было не до отдыха.

В одиннадцатом часу ночи в Главную квартиру прибыл адъютант командира 3-й дивизии Коновницына.

Петр Петрович не смог принять назначения командующим арьергарда. Пластом лежал, дважды за день контуженный. Его мундир был разодран на спине на две половины: ядро пролетело уж так близко, что сам мундир стал «странностью», и то, что жив остался, тоже было «странностью». Левая рука онемела, поясницу свело.

На следующий день, улуча часок, Петр Петрович отправил письмо жене: «Обо мне ты нимало не беспокойся, я жив и здоров, а счастлив тем, что мог оказать услуги моему родному отечеству… Дивизии моей почти нет, она служила более всех, я её водил несколько раз на батареи. Едва ли тысячу человек сочтут (из четырех. – В. Б.). Множество добрых людей погибло. Но все враг еще не сокрушен, досталось ему вдвое, но все еще близ Москвы. Боже, помоги, избави Россию от врага мира… Не хочу чинов, не хочу крестов, а единого истинного щастия быть в одном Квярове неразлучно с тобою. Пишу сие на дворе при народе, утомлен от службы: весь день сражался, а ночь шел на лошади, которые у меня все почти не ходят… Я нередко командую и гвардиею, и конницею по 100 ескадронов, и во всем до сего часа Бог помогал. Помолись Заступнице нашей, отслужи молебен. Богоматерь Смоленскую я все при дивизии имею. Она меня спасает. Что Лиза, её кашель? Петруша, Ваня, Гриша? Напиши особенно о каждом. Что пятый, стучит ли? Перекрести их, благослови, прижми их к сердцу и скажи, что я постараюсь оставить им имя честного отца и патриота. Целую тебя, крещу».

Бородинская правда

В половине одиннадцатого ночи Михаил Илларионович прилёг отдохнуть. Всё необъятное поле Бородина было в нём, вся Россия взбранная, его волею движимая, его счастьем устоявшая перед неприятелем, не убитая.

Заснуть он боялся. Можно силу, данную Господом, заспать, ибо на его плечах всё, что нынче было и чему быть. Нельзя утерять сей божественной избранности Кутузова.

Раба Божьего Михайлу, старца шестидесяти семи лет от роду, взятая на себя чудовищная плата за стояние противу зверя раздавила бы насмерть. Плачено тысячами убитых, искалеченных людей.

Дабы исполнить обет – спасти Отечество, – мало быть генералом. Должно оставаться Кутузовым.

Кровать была короткой, но, упираясь сапогами в деревянную спинку, Кутузов радовался опоре – сапоги не снял, ноги разнесёт опухоль усталости, потом не обуешься.

Забылся коротким, тонким сном. Ничего в этом сне не было вещего. Лежал во всё Бородинское поле, и хоть тесно было в кровати, но неведомым образом распространялся и по полю, и по всему пространству Русской земли. Чудилось престранно, противу здравого ума: сие распространение не бредовый сон. Быть ему и после жизни, в иных временах, в самой вечности.

– Господи! Не лихорадка ли? – спросил себя Михаил Илларионович.

Но ни жара, ни озноба – покой. Сердцем вздохнул: не болезнь. Иное.

В одиннадцать часов приехал в Татариново командующий 2-й армии генерал от инфантерии Дохтуров.

Михаил Илларионович радостно поднялся навстречу.

– Поди ко мне, мой герой! Обними меня. Чем государь может вознаградить труды твои, на сим поле произведённые?

– Лучшая награда, Михаил Илларионович, – победа. Я своими глазами видел отступление неприятеля и полагаю Бородинское сражение совершенно выигранным.

Их оставили с глазу на глаз.

– Я получил приказ вашей светлости атаковать, – сказал Дохтуров. – Собрал всё, что имею.

– Дела плохи?

У Дмитрия Сергеевича брови поставлены высоко, с рождения удивился всему белому свету, и ни в чём никогда не покривил душой.

– От корпуса Раевского осталось полторы тысячи штыков. Было десять тысяч восемьсот. От корпуса Бороздина из тринадцати тысяч в строю меньше семи. У Сиверса из трёх тысяч восьмисот – полторы тысячи. У князя Голицына убыль – две тысячи сабель. Казаки Карпова потеряли менее всего – три-четыре сотни.

– Сколько всего имеешь, Дмитрий Сергеевич?! – Кутузов даже ладонь к уху приложил, будто слышал плохо.

Было отчего слух потерять.

– Меньше четырнадцати тысяч.

– Корпус.

– Корпус, – согласился Дохтуров.

Кутузов долго молчал.

– Где же твоя сотня тысяч, Ростопчин ты Ростопчин?! Депешу прислал. Четырьмя тысячами штыков подкрепляет нас.

Поднялся. Поднялся Дохтуров.

Михаил Илларионович склонил голову перед генералом.

– Низкий тебе поклон от России. Устоял.

– Пусть они теперь устоят.

Кутузов горестно крутнул головою.

– Ты же видел, как Наполеон закапывался в землю… Нельзя нам атаковать. Последнее, что есть, положим. А дело теперь идёт не о славе. Дело идёт об истреблении зверя. О полном истреблении. – Чуть пригнувшись, вглядывался в лицо Дохтурова. Распрямился. – Дай солдатам поспать. В три часа поднимай. Отойдём за Можайск. Бог даст, подкрепимся и решим дело.

Братья Муравьевы сопровождали в это полуночное время генерал-квартирмейстера Толя в его объезде позиций.

Пороховой дым, дым смерти, всё дыбившийся, дыбившийся, не был принят небом и теперь стлался по земле, затекая в ложбины, озерами стоял перед холмами и высотками.

Кони то и дело шарахались туда и сюда, и всадники понимали, отчего – убитые.

Попадались телеги. Московские ополченцы везли собранных в поле раненых.

Николай не смел говорить с Александром о Мише, но, Господи! – всякое шараханье лошадей могло быть перед ним. Перед ним! А без него жизнь превратится в укор, для забвения непозволительный.

Когда они все останавливались – определиться, осмотреться – тотчас обволакивало их всех безмолвье. Не тишина, а безмолвье, жуткое, ибо из этого безмолвья смотрел на каждого из них безглазый, бестелый вопрос: почему они избегли сего безмолвья?

Где-то у Курганной высоты, остановившись в очередной раз, услышали странные стоны.

Николай схватил Александра за руку. Кто-то из офицеров, из охотников сказал:

– Это кричит сова.

Откуда взялась сова после всего, что было здесь?

– Это – волк! – снова сказал офицер.

И все слушали очень далёкий, долгий, показавшийся нехорошим вопль зверя.

Должно быть, разбуженный волчьим воем, застонал человек. Всполошились, поискали, нашли. Мудрый Толь взял с собою доктора. Раненый оказался унтер-офицером, артиллеристом. Мундир обожжён, вместо руки месиво.

– Антонов огонь тут как тут! – определил доктор, осматривая рану при зажжённом факеле.

Раненого отнесли в ложбину, отпилили руку.

Объехали корпуса 1-й армии, собрали сведенья о потерях. На обратной дороге Александр Муравьев обратился к Толю за участием.

– Ранило брата. Ему пятнадцать. Разрешите отлучиться в Москву. Боюсь, сгорит от антонова огня.

– Езжайте, подпоручик! – разрешил Толь. – Нам всем скоро быть в Москве.

В Татаринове Александр обнял Николая и ускакал.

Муравьева 5-го Александр нашёл в доме отца. Слава Тебе, Богородица! Слава Тебе, Милующая!

Братец был в жару, в бреду. Послал за хирургом, за французом Жомаром.

Антонов огонь уже тронул кожу и мышцы ноги, но искусный хирург операцию сделал чудодейственную. Боли Миша испытывал жесточайшие, жар пожирал его. Тогда Муравьев 1-й пригласил профессора университета Матвея Яковлевича Myдрова и отправил с ним больного в Нижний Новгород, к отцу. Мишу, Муравьева 5-го, спасли. Хромоты не избежал.

Часы показывали половину второго ночи, когда Толь явился на доклад к Кутузову.

– По предварительному подсчёту, ваша светлость, 1-я армия потеряла более тридцати восьми тысяч. Убитыми – более девяти тысяч.

Сия была тайнейшая тайна русских войск.

– У нас остаётся шестьдесят тысяч. – Кутузов усадил Толя за свой стол. – Шестьдесят тысяч. Однако ж у неприятеля потери не меньше. Пусть у них убыль та же, что у нас. Значит, имеют те же шестьдесят, может быть, семьдесят тысяч. Но каков тыл у Наполеона?

Толь доложил:

– Корпус маршала Виктора стоит в Смоленске. Корпус в немалой части рассеян по занятым городам. Всего в корпусе до пятидесяти тысяч. В корпусе Ожеро не менее сорока тысяч. Ожеро оккупирует территорию между Вислой и Неманом. В Бобруйске дивизия Домбровского. В Вязьме или даже теперь в Гжатске – две дивизии, Луазона и Дюрютта. К сражению не успели. Но завтра-послезавтра будут. В обеих дивизиях около тридцати тысяч.

– А нас подкрепляют четырьмя тысячами.

– Французы потеряли более тридцати генералов, – сообщил Толь. – Казаки выкрали у французов офицера.

– Что у нас?

– Убито шесть генералов. Выбыло из строя по ранениям – двадцать три.

В счёте французских генералов, убитых, раненых, взятых в плен, Толь ошибался. Наполеон лишился сорока семи высших командиров. Среди них десятеро убиты, двое попали в плен.

Что же до потерь французской армии – Наполеон насчитал 6567 человек убитыми и 28 086 ранеными. Всего двадцать тысяч выбывших из французской армии насчитывают нынешние российские историки, из тех, что ненавидят Россию.

Считали потери и будут считать.

Ростопчин приводил цифру: 52 482 человека. Историки называют цифру 44 тысячи и 60 тысяч.

Счёт потерянной Наполеоном кавалерии более всего точен: шестнадцать тысяч. В чисто кавалерийских корпусах Мюрата, Монбрена, Груши, Латур-Мобура было двадцать три тысячи сабель. Были ещё кавалерийские дивизии в пехотных корпусах. У Даву – Жирардена, у Нея – Вельварта, у Евгения Богарне – Орнана, у Понятовского – Каминского. В дивизиях до полторы тысячи сабель. Историки приводят цифру – 57–58 процентов убыли.

Кутузов уже знал, чему быть завтра. И потом. Однако ж и он, цепляясь за чудо, подсчитывал, что осталось в резерве: 2-я конная рота донской артиллерии, 8-я и 44-я лёгкие роты. Малые потери понесли 1-я, 2-я, 3-я, 4-я и 32-я лёгкие роты, 7-я и 23-я батарейные артиллерийские, роты.

Михаил Илларионович долго держал в резерве гвардейский корпус Лаврова. Но пришлось и гвардейцам потрудиться на Бородинском поле. Из тринадцати тысяч три тысячи полегло.

Казаки Платова да уланы Уварова имели убыль совсем небольшую. Важно было знать, что у Наполеона в резерве. Из допросов пленных явствовало: в сражении не участвовала только Старая гвардия: дивизия генерала Кюриаля – 6120 человек при 32 орудиях – и гвардейская кавалерия маршала Бессьера – 4361 человек и 12 орудий.

Молодая гвардия – дивизии Клапареда и Роге в деле были, вестимо – потери имеют. В обеих этих дивизиях насчитывалось перед боями 6914 человек.

Так или иначе выходило: свежих войск у Наполеона тысяч десять.

Для разгрома и подавления русской армии – недостаточно, но ведь Луазон и Дюрютт где-то близко. Могут объявиться в решающий дело момент.

Ночь Бородина

Господь хранил близорукого Вяземского в ужасный день Бородина. Его увидел в Татаринове, не ведающего, куда приткнуться, князь Фёдор Гагарин, шурин.

Князь служил адъютантом при Багратионе. Петра Андреевича накормили, напоили, положили спать. И очутился поручик Вяземский в комнате, где лежал раненый Багратион.

Ни стонов, ни просьб. Одно было доложено командующему легшей костьми и уже бессмертной 2-й армии.

– Бородинское дело – не проиграно.

С тем оба князя и заснули.

Поручик Василий Андреевич Жуковский, простоявши весь день в строю, уцелевший от ядер и пуль, в полночь наступал неведомо куда и почему.

Ополченцев поставили над оврагом. Овраг до краёв был заполнен севшим на землю пороховым дымом.

Далёкие огни французских биваков горели раскалёнными ядрами.

Разрешили спать. Легли. От земли шёл запах крови.

Забылись от усталости. Но – приказ, подъём, и пошли прочь от оврага, назад, и шли всю ночь. К Можайску.

Утром поручик Жуковский получил уведомление Главного штаба, что он командируется к губернатору Петру Ивановичу Яковлеву с приказом о скорейшем устроении в Орле лазаретов и мест для содержания пленных французов.

Езда у курьера получилась не курьерская. Василий Андреевич ехал со своим калмыком в повозке. Продирались сквозь невообразимую толчею по дороге к Москве. Шла армия, везли раненых, потом дорогу заняли идущие на помощь Кутузову подкреплении от Ростопчина. Сначала пришлось пропустить два полка. 4600 штыков – вот та сила, коей подкрепила Кутузова Москва. Впрочем, уже поблизости от Москвы встретили ещё полк – 2300 штыков. Пушками Ростопчин помог совсем никуда: послал батарею с понтонной ротой и ещё три конных артиллерийских роты. Шли обозы с продовольствием. Везли двадцать шесть тысяч снарядов, гнали полтысячи лошадей с хомутами, подменить насмерть выдохшихся.

Простои были томительны. На одном постоялом дворе попалась афишка Ростопчина:

«Слава тебе, российское победоносное христианское воинство! Честь государю нашему и матушке России. Слава вам, герои российские Толстой, Кожин, Голицын, Докторов, Волконский, Долгорукий. Вечная память, юноша храбрый, Голицын!»

Старая афишка. После Бородина – ужасно старая.

Василий Андреевич прикрывал глаза и тотчас распахивал, ибо являлись картины их стояния. Развороченные ядрами животы. Только что живые богатыри, и вот уже без обеих ног, жизнь, уходящая в землю, вместе с хлещущей из ран кровью.

Отныне Жуковский знал, сколько стоят честь и слава. Что они такое на самом деле. Что они такое – величие и терпенье народа. Ядра бьют, пули бьют – а ты стой. О, это стояние!

Утро Бородина

Пробудившись в третьем часу ночи, Наполеон продиктовал письмо супруге-императрице Марии-Луизе: «Мой добрый друг! Я пишу тебе на поле Бородинской битвы, я вчера разбил русских. Вся их армия в 120 тысяч человек была тут. Сражение было жаркое, в два часа пополудни победа была наша. Я взял у них несколько тысяч пленных и 60 пушек. Их потеря может быть исчислена в 30 тысяч человек. У меня много убитых и раненых».

Наполеон и в письме к жене оставался пропагандистом своей исключительности, своих побед. В плен он и одной тысячи не взял: семьсот человек. Впрочем, крепко ошибался в потерях русских и в своих.

Тишиною начинался новый день. Немыслимой. Невероятной после вчерашнего.

Наконец доложили: русские ушли. Начиналась новая погоня, но до Москвы всего сто вёрст.

Наполеон с Бертъе объехали поле боя. Слышали, и не раз, вопли и стоны. Неприятно удивило: все эти голоса принадлежали его солдатам.

Раненых русских было множество, и все, все! – при виде французов – молчали. Последнее, что могли.

Наполеон указал на батарее русских на офицера с оторванными ногами:

– Он жив. Отправьте в госпиталь.

Отправили в Колоцкий монастырь.

Умереть.

На многие тысячи – несколько сотен врачей. У русских их было ещё меньше. Даже офицеров отправляли в Москву, не перевязав. Бородино отгремело.

Французская армия ушла за победою в Москву.

Великое поле великого сражения жило само по себе, своею обморочною жизнью.

Последнее

И пришла ещё одна ночь.

Покойники на поле брани покоя не ведают. Сумерки серые и волки серые. Собирались на пиршество из лесов, из оврагов, за десятки вёрст, будто званы были.

– Ребята! – То ли кто очнулся, то ли кто укорил ушедших, бросивших.

И тишина. И звезда в прорехе облаков. В самом зените.

– О Матка Бозка!

И тишина. И те, кто были живы, слушали тишину.

– Где ты, император?! Где ты, мешок с треуголкой?! Где же ты?! – кричал француз, а в ответ ему короткий вой нетерпеливого молодого волка. Тотчас смолкший. Вожак у горла зубами ляцкнул.

Тьма и крик:

– Ре-бя-та!

Ребята откликнулись – волчий вой покатился волною по холмам, по оврагам, и тот, кто слышал вой, понял: в окружении.

Грохнул выстрел.

И тишина. Волки тихо ходят.

– Камераде!

– Чего тебе, мусью проклятый?

– Ком! Ком! Ком цу мир! – кричал, кашляя, немец, должно быть, кровью кашляя.

– Не дрейфь! Здесь ружей много!

Сползались. Ощетинились штыками.

– Чавкают.

– Лошадей жрут.

– Майн Готт! Ван тойфель вирт неймен унс фон хир? (Когда же чёрт возьмёт нас отсюда?)

– Эй, немчура! Лягушатники! Богу молитесь! Господи! Иисусе Христе!

Сверкнуло, грохнуло.

– На батарее Раевского. Сколько же нас тут?..

И снова немота, дурная, непереносимая.

– Панове! Панове!

– Кто ещё?!

– Пистолет… Я родом из Витебска. Мне оставил пистолет ваш офицер… Не могу дотянуться.

– Живи, покуда Бог жизни даёт.

– Я – гнию. Я рассечён надвое.

– Вот видишь, Бог милостив.

Поляк застонал, дико, жутко. Метнулись прочь тени тьмы.

– Волков напугал. Господи! Светает.

Когда в октябре наполеоновская армия вновь прокатывалась через Бородинское поле, был обнаружен француз, единственный из выживших.

Потом пришла русская армия, увидели десяток наших солдат… Умирающих, но не умерших. О них ничего не известно.

Жизнь – живым.

Павшим – вечная безымянная слава. Но павшие становятся Русью, Россией, Отечеством.

Самое последнее

Мне, грешному, пришлось говорить с человеком, который в рюкзаке носил кости Багратиона. Спасал от истребления, от чудовища, пожравшего нутро народа русского.

Господи! Падать нам дальше некуда. Но ведь мы это, ведь мы – потомки гренадеров Бородина.

Михаил Илларионович! Ваша светлость! Мы ждём вас. На самый последний край загнаны. Командуйте. До Генерального дело дошло.

Юноши, ставшие мужами

Муравьев (Карский) Николай Николаевич. 14.07.1794. Генерал от инфантерии. Наместник на Кавказе.

Муравьев Александр Николаевич. 10.10.1792. Декабрист. Генерал-лейтенант, сенатор, военный губернатор Нижнего Новгорода.

Муравьев Михаил Николаевич. 1.10.1796. Граф, генерал от инфантерии, генерал-губернатор Северо-Западного края.

Перовский Лев Алексеевич. 9.11.1792. Граф, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, министр внутренних дел. В его честь мыс Перовского в Охотском море, минерал «Перовскит». Организовал археологические раскопки под Новгородом, в Суздале, в Крыму. Его коллекция античных древностей и монет в Эрмитаже.

Перовский Василий Алексеевич. 9.02.1795. Граф, генерал от кавалерии, генерал-губернатор Оренбургский и Самарский.

Вяземский Петр Андреевич. 12.07.1792. Поэт. Князь.

Примечания

1

Горобцы – воробьи (укр.).

2

Кантонир-квартиры – постоянные.

3

Это преудивительно, но до сих пор неизвестно даже имя матери полководца Кутузова.

4

Пионер – солдат инженерных войск.

Content

Владислав Бахревский
Царская карусель. Война с Кутузовым

Часть первая Турецкая война

Конец покойной жизни

В дороге

В Бухаресте

Заботы

Рущук

Странный полководец

Царствование на деле

Скифы и сарматы

Ненавистник Вольтера

День рождения

Золотой дворец в золотом лесу

Столичная жизнь

Стояние стоянию рознь

Удар льва

Часть вторая Государственный секретарь и другие

Открытие лицея

У художника

Знамение

Комета

Счастье быть офицером

Гора войны

Граф Огиньский

Прощальный обед

Проводы лейб-гвардии

Приключения братьев Перовских

О вечной нежданности

Вавилон

Спор о Троице

Утехи и святые праздники

Будни

Удручающие открытия

Мирный договор с Турцией

Ненужный

Недоброе предзнаменование

Начало

Последние крохи мира

Рескрипт за полночь

Слёзы неба

Вельможные беглецы

Ненаписанный манифест

Немецкое засилье

Смурные чувства

Веселящиеся немцы

Майор-профессор

Дрисский лагерь

Письмо отчаяния

Падение дрисского лагеря

Маленькие беды прапорщика

Историческое деяние адмирала Шишкова

Веселая служба

Помещик

Святая вода на дорогу

Странный хозяин Петербурга

Командир корпуса

Избранник

Дела командирские

Знамение

Светлость

Дела текущие

Их величества, их высочества

Пловец

Через вой

Московские толки

По гостям

Война, пришедшая в театр

Жданный рескрипт

Молитвы

Отъезд

Причастие

Замахи быть в Париже

Проводы

Несостоявшиеся генеральные сражения

Найденная армия

Война будничная

Часть третья Бородино

Старший младший

Приготовления

Письмо царю

Тайное оружие

Знамение

Будущие полководцы

Слухачи

В лагере ополчения

Поруганное священство

Хитрый старик

Железная змея

Жестокий зачин

Бой среди тьмы

Ночь полководцев и поэтов

Тихий день

Молитва

Огненная река

Гений и сомнения

Голодный генерал и дыра в крыше

Начало

Сдача Бородина

Смертельное стояние

Муравьев 5-й в деле

Каша войны

Человек на поле брани

Четвертая атака флешей

За крестами

Полководцы Бородина

Ядра

Сражение на Утицком кургане

Седьмая атака, перешедшая в восьмую

Хлюпающая дорога

Воля вождя

Удалось…

Срезанная пулей пуговица

Победа французов

Победа русских

Бородинская правда

Ночь Бородина

Утро Бородина

Последнее

Самое последнее

Юноши, ставшие мужами

Примечания