Сергей Нечаев

Добрый доктор Гильотен. Человек, который не изобретал гильотину

Предисловие

П. Д. Калмыков в своем «Учебнике уголовного права», изданном в Санкт-Петербурге в 1866 году, писал:

«Там, где смертная казнь простая, важен вопрос — каким способом лишать жизни? Расстрел и виселица понятны. Но отсечение головы требует большого искусства. В тех положительных правах, где допускается отсечение головы, важен вопрос: отсекать ли голову 1) рукой палача посредством меча или секиры, или 2) посредством машины, гильотины. Для отсечения секирой и мечом надо много искусства, надо, чтобы палач упражнялся некоторое время в этом.

Исследователи этого вопроса пришли к заключению, что гильотина есть наилучший и наиболее рациональный способ исполнения казни, ибо, во-первых, отсечение головы совершается мгновенно и верно, между тем как рука палача может нанести удар неверно и заставить страдать преступника. Следовательно, гильотина сообразнее с человеколюбием. Во-вторых, занятие, состоящее в усовершенствовании человека в искусстве лишать жизни подобного себе, недостойное и отталкивающее, заменяется машиной. В-третьих, гильотинирование сообразнее с разумным значением наказания, с его характером безличности.

Но гильотина, изобретенная во Франции во время революции, распространилась только в тех государствах, которые приняли французские законы за образец».

А вот еще одна цитата — на этот раз из учебника С. Е. Рождественского «Отечественная история в связи со всеобщей», изданного в Санкт-Петербурге в 1879 году:

«После казни короля наступило самое страшное время во Франции. Известие о казни короля наполнило ужасом и негодованием Европу и вооружило большую часть ее против революционеров. Многие города в самой Франции, например Лион, Марсель, Тулон и др., также восстали против убийц короля. Особенно же сильно было восстание в Вандее (в западной Франции, между Луарой и Гаронной). В самом Конвенте началась отчаянная борьба якобинцев или монтаньяров с жирондистами. Последние были побеждены и большей частью казнены. После того вся власть сосредоточилась в руках трех самых жестоких и кровожадных революционеров: Робеспьера, Марата и Дантона. Последний называл себя министром революции. Около этого времени для ускорения казней изобретено было особенное орудие — гильотина (названная так по имени ее усовершенствователя, доктора Гильотена). Гильотина не переставала действовать. Марат однажды в Конвенте сказал, что, по его мнению, нужно казнить еще по крайней мере 300 тысяч человек для спасения республики; к счастью, он сам скоро погиб».

Петр Давыдович Калмыков (1808–1860) был известным ученым-правоведом, директором 1-й Санкт-Петербургской гимназии, профессором Петербургского университета по кафедре энциклопедии законоведения, а Сергей Егорович Рождественский (1834–1891) был педагогом, директором народных училищ Санкт-Петербургской губернии и автором нескольких учебников истории.

Эти две развернутые цитаты мы привели для того, чтобы показать, насколько могут заблуждаться даже столь уважаемые специалисты. Во-первых, фраза «гильотина, изобретенная во Франции во время революции». Во-вторых, фраза «для ускорения казней изобретено было особенное орудие, гильотина (названная так по имени усовершенствователя его, доктора Гильотена)».

А в чем, собственно, проблема?

А проблема в том, что гильотина была изобретена не во Франции, не во время революции и уж точно не доктором Гильотеном, имя которого, к сожалению, навеки оказалось связано с этим страшным орудием массового уничтожения тысяч людей.

К сожалению, об этом пишут как о само собой разумеющемся.

Вот несколько типичных примеров.

Настольный словарь для справок по всем отраслям знания (справочный энциклопедический лексикон) — Санкт-Петербург, 1863. «Гильотен (Guillotin), Жозеф Игнас, род. 1738, ум. 1814, доктор медицины и депутат народн. собрания в революцию. Известен изобретением гильотины».

Русский энциклопедический словарь — Санкт-Петербург, 1875. «Гильотен Жозеф-Игнатий, французский врач (1738–1814); изобрел гильотину, рубившую головы осужденных во время первой революции и доныне составляющую орудие смертной казни во Франции».

Настольный энциклопедический словарь — Москва, 1894. «Гильотен, Жозеф-Игнатий, французский врач, род. 1738 г., ум. 1814 г.; изобрел гильотину».

И так далее… И тому подобное…

Как под копирку написано…

Повелись на это и современные авторы.

Илья Эренбург:

«Народ молчит, поэты пишут элегии, и доктор Жозеф Гильотен, не помышляя еще о бессмертном своем изобретении, ставит банки чересчур полнокровным клиентам».

Валерий Богданов, Сергей Ларионов:

«Впервые изобретение французского доктора и революционера Жозефа Гильотена для «гуманного» лишения жизни было применено 25 апреля 1792 года. С тех пор оно стало традиционным орудием казни».

Олег Казаринов:

«И тогда депутат Национального собрания доктор Жозеф Гильотен изобрел специальную машину для казни. Гильотину. Принцип действия ее известен».

Борис Камов:

«В конце XVIII века, во время Французской революции, врач и народный депутат Жозеф Гильотен изобрел гильотину — машину для отрубания головы».

А еще можно прочитать и такое:

«Сами палачи называли это орудие просто «штуковина». Но в итоге в истории осталось одно имя «гильотина», несмотря на то, что ее горячий пропагандист Жозеф Игнас Гильотен категорически отказывался от этой чести».

«Первым известным гуманистом в области применения смертной казни был доктор Жозеф Гийотен, который еще в 1789 году предложил властям революционной Франции принять закон, по которому все преступники, осужденные на смерть, должны были умерщвляться единообразно и без особых страданий. Самым безболезненным способом казни в то время считалось отсечение головы. Правда, только в том случае, если голова отделялась от тела одним точным ударом. Для этого доктор Гийотен и придумал специальную машину, которая позже получила название по его имени — гильотина».

И так далее… И тому подобное…

И снова — как под копирку написано…

Примерно так же, как у нас везде пишут о том, что бездарный Сальери из зависти отравил гениального Моцарта.

Конечно же, Сальери был не бездарный, а очень даже успешный, он никому не завидовал и никого не травил. И точно так же Гильотен и не думал изобретать гильотину.

Впрочем, давайте обо всем по порядку.

Французский писатель Виктор Гюго как-то написал:

«Есть на свете несчастливые люди. Христофор Колумб не мог дать своего имени открытому им материку, Гильотен не мог отделить своего от изобретенной им машины».

Тоже, кстати, достаточно странное заявление, ибо теперь уже хорошо известно, что первым из европейцев Америку открыл вовсе не Христофор Колумб.

Кто?

Это тема совсем другой книги.

А вот утверждение о том, что Гильотен изобрел гильотину, стало настолько общепринятым, что никто даже не задумывается о том, верно оно или нет. В любом случае, изобретатель и усовершенствователь — это, как говорится, две большие разницы. Но в данном случае это не так важно, ибо и то и другое — неправда.

Происхождение

Жозеф-Игнас Гильотен[1] родился 28 мая 1738 года в провинциальном городке Сэнт (Saintes). Это запад Франции, департамент Приморская Шаранта, буквально два шага от ставшего всемирно известным городка Коньяк.

Родился он в семье не самого преуспевающего адвоката Жозефа-Александра Гильотена. А матерью его была Катерина-Агата Мартен. Жозеф-Игнас был их девятым по счету ребенком, а всего в семье было тринадцать детей.

Дедушкой Жозефа-Игнаса был Рене-Луи Гильотен, а бабушкой — Мари Мено.

Любопытный факт: прогуливаясь по городу, утомленная своей очередной беременностью и прогулкой, мадам Гильотен наткнулась на скверик на площади. И тут она увидела то, что собрало народ: избивали какого-то мужчину. Потрясенная, она упала в обморок, ее привезли домой, а через несколько часов она родила красивого мальчика.

Жозефа-Игнаса крестили на следующий день в местной церкви Святого Петра.

На эту тему имеется документ — акт о крещении. Вот он:

«29 мая 1738 года Жозеф-Игнас, рожденный 28-го числа, законный сын Жозефа-Александра Гильотена, адвоката двора, и Катерины-Агаты Мартен, его супруги, был крещен в этой церкви. Крестным отцом был Игнас-Александр Гильотен, учащийся, а крестной матерью — мадемуазель Маргарита Гильотен, соответственно брат и сестра новорожденного».

Кстати, этот самый Игнас-Александр Гильотен родился 23 февраля 1724 года в Сэнте, и он потом стал адвокатом. Была еще сестра Мария-Маргарита-Агата, родившаяся в 1742 году. Она в 1780 году вышла замуж за Жана-Франсуа де ля Шарлонни. И больше о детях Жозефа-Александра Гильотена и Катерины-Агаты Мартен ничего не известно, ибо все они умерли в раннем возрасте.

Отец Жозефа-Игнаса умер в 1778 году, а мать — в 1779 году, так что пережить родителей удалось только троим из их детей.

О первых годах жизни Жозефа-Игнаса подробностей нет. Известно только, что он поехал учиться в Бордо, а 11 декабря 1761 года был принят в Аквитанский колледж. До сих пор некоторые историки уверяют, что он в течение нескольких лет был профессором Ирландского колледжа и что иезуиты, соблазнившись его счастливым именем Игнас (Святой Игнатий Богоносец был учеником Иоанна Богослова и вторым епископом Антиохии после апостола Петра), привлекли его к себе, пообещав ему стремительное продвижение вперед.

Но Жозеф-Игнас Гильотен решил посвятить себя изучению медицины.

При этом историки отмечают, что он с младых ногтей впитал в себя некое особое чувство справедливости, переданное ему отцом, ни за какие деньги не соглашавшимся защищать обвиняемых, если он не был уверен в их невиновности.

Обучение в Реймсе и Париже

Некоторые уверяют, что Жозеф-Игнас сам уговорил отца отдать его на воспитание монахам-иезуитам, предполагая облачиться в сутану священнослужителя до конца своих дней. В таком случае непонятно, что отвратило молодого Гильотена от этой почтенной миссии, но в один прекрасный день он вдруг оказался студентом-медиком сначала в Реймсе, а потом в Парижском университете, который и окончил с выдающимися результатами.

В ряде источников говорится, что Жозеф-Игнас сначала учился теологии в Бордо, что он учился там семь лет и был блестящим учеником, но в 1763 году, то есть в 25 лет, он сбросил рясу и обратился к медицине.

Некоторые даже утверждают, что он был пострижен в монахи-иезуиты 4 апреля 1756 года.

А вот медицину он точно изучал в Реймсе и там 7 января 1768 года получил докторскую степень. Но принадлежность к «вторичному» факультету не устраивала его, и он решил податься в Париж.

В столице Жозеф-Игнас нашел себе домик, принадлежавший медицинскому факультету, и снял его за 324 ливра в год.

Он также узнал, что бывший ректор Жан де Диест в своем завещании от 18 сентября 1756 года предусмотрел сумму в 60 000 ливров, для того чтобы медицинский факультет на основании конкурса брал ученика на бесплатное содержание.

Жозеф-Игнас увидел в этом возможность снизить отцу затраты на его обучение. Он работал день и ночь, и 27 февраля 1768 года преподаватели признали его подопечным (стипендиатом) факультета.

27 августа 1770 года молодой человек получил диплом, а 26 октября того же года стал доктором медицины.

Девять лет Гильотен жил в Париже в съемном жилье. Некоторые из его адресов известны. Например, в 1778–1781 годах он жил на улице Монмартр, прямо напротив улицы Дю Жур, в 1782–1789 годах — на улице Бон-Занфан.

В 1768 году Гильотен окончил Парижский университет. А после этого стал преподавать анатомию, физиологию и патологию на медицинском факультете, и занимался он этим до 1783 года, параллельно ведя прием больных в своем личном кабинете.

В это время он сблизился с масонами и посещал заседания некоторых лож, дух прогресса и свободы которых соблазнял многих ученых в поисках истины.

Молодой ученый Гильотен

Вскоре собственные лекции Жозефа-Игнаса Гильотена по анатомии и физиологии не могли вместить всех желающих: отрывочные воспоминания современников рисуют молодого доктора маленьким, ладно скроенным человеком с изящными манерами, в глазах которого светилась притягивающая людей восторженность.

Можно только удивляться тому, сколь радикально изменились взгляды того, кто некогда претендовал на роль служителя церкви. Как лекции Гильотена, так и его внутренние убеждения обнаруживали в нем законченного материалиста. Еще не были забыты великие врачи прошлого, такие как Парацельс (Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм) и Агриппа Неттесгеймский (Генрих Корнелиус фон Неттесгейм), еще трудно было отрешиться от представлений о мире как о живом организме. Однако молодой ученый Гильотен уже ставил под сомнение утверждения Парацельса, а тот писал: «Натура, космос и все его данности — это единое великое целое, организм, где все вещи согласуются меж собой, и нет ничего мертвого. Жизнь — это не только движение, живут не только люди и звери, но и любые материальные вещи. Нет смерти в природе — угасание какой-либо данности, есть погружение в другую матку, растворение первого рождения и становление новой натуры». Все это, по мнению доктора Гильотена, было чистой воды идеализмом, несовместимым с рвущимися к господству новыми материалистическими убеждениями века Просвещения.

Он, как это и полагалось молодым естественникам его времени, несравнимо больше восхищался Вольтером, Руссо, Дидро, бароном Гольбахом и Жюльеном Оффре де Ламетри.

Со своей медицинской кафедры доктор Гильотен с легким сердцем повторял новое заклинание эпохи: опыт, эксперимент — эксперимент, опыт. Ведь человек — это прежде всего механизм, он состоит из «винтиков» и «гаечек», их надо только научиться подкручивать — и все будет в порядке.

Собственно, мысли эти принадлежали Ламерти. В своем труде 1748 года под названием «Человек-машина» этот великий врач и философ утверждал весьма узнаваемые и сегодня идеи о том, что человек есть не что иное, как сложно организованная материя. То есть Ламетри первым во Франции дал последовательное изложение системы механистического материализма. Согласно Ламетри, существует лишь единая материальная субстанция, а человек и животные созданы природой из одной и той же «глины», и человека отличает от животных лишь большее количество потребностей и, следовательно, большее количество ума (Ламетри признавал потребности тела «мерилом ума»). А человеческий организм Ламетри рассматривал как самостоятельно заводящуюся машину, подобную часовому механизму.

Те же, кто считал, будто мышление предполагает существование некоей бестелесной души, — это дураки, идеалисты или шарлатаны. Кто когда-нибудь видел и трогал эту душу? Так называемая «душа» прекращает существование тотчас после смерти тела. И это — очевидно, просто и наглядно. А потому вполне естественно, что врачи Парижской медицинской академии, к которой принадлежал и доктор Гильотен, столь дружно возмутились, когда в феврале 1778 года в столице объявился австрийский «врачеватель» и «магнитотерапевт» Франц Антон Месмер.

Новый король Людовик XVI

А тем временем 10 мая 1774 года любвеобильный король Людовик XV умер от оспы, заразившись ею от молодой девушки, присланной ему мадам Дюбарри.

И его место на троне занял его старший внук, сын дофина Луи-Фердинанда (старшего сына Людовика XV и Марии Лещинской). Новый король родился в 1754 году и был назван Луи-Огюстом, а на престол он взошел под именем Людовика XVI.

Жозефу-Игнасу Гильотену было тогда 36 лет, и он видел, что смерть Людовика XV была встречена с чувством облегчения. Прекращение его царствования у многих французов вызвало надежды на лучшее будущее.

Пришедший на смену Людовик XVI был для многих «желанным». Помимо того, что про него знали, что он вел жизнь порядочную, был одушевлен добрыми намерениями и неодобрительно относился к образу жизни своего деда и к поведению его министров, которые делали исключительно то, что было выгодно для небольшой клики лиц, набивавших себе карманы в ущерб казне и во вред народу.

Надежды на Людовика XVI не были совсем лишены основания, хотя они и выглядели значительно преувеличенными. Это был молодой человек, добрый по натуре, не лишенный природных способностей и воодушевленный искренним желанием добра своему народу. Оставаясь частным лицом и вращаясь на небольшой общественной сцене, он, несомненно, был бы то, что нужно. И даже на посту короля Франции он не оказался бы в неловком положении, если бы не требовалось ничего большего, как только продолжать начатое. Но не таково было положение Людовика XVI. Дальше старым путем идти было некуда, и надо было открывать что-то новое. А для этого нужен был ум предприимчивый, но этого-то как раз и недоставало молодому королю. Ум его был тяжел и непривычен к большому напряжению. Он быстро уставал от серьезной умственной работы.

К этому недостатку присоединялось и отсутствие предварительной подготовки к государственному управлению. Он сам, как утверждают, сознавал свою неподготовленность и потому внимательно прислушивался к чужим мнениям.

Вот только к чьим?

Когда имеются собственные взгляды на вещи, способность прислушиваться к чужим мнениям должна быть признана большим достоинством, но когда таковых нет, то она становится совершенно бессмысленной. Но управлять государством, не имея определенной программы, очевидно, нельзя. А между тем у Людовика XVI ее не было. Он примерно знал, что положение Франции дурно, но у него не было ни малейшего представления о необходимых реформах, за исключением разве того, что надо жить экономнее.

«Дело Месмера»

В 1784 году доктора Гильотена назначили членом Королевской комиссии, которой было поручено пролить свет на колдовство и «животный магнетизм» Месмера.

Чтобы было понятно, «животный магнетизм» — это теория немецкого целителя и астролога Франца Антона Мес-мера, которая имела заметное влияние на медицинскую теорию и практику в последней четверти XVIII века и в первой половине XIX века.

Месмер утверждал, что люди выделяют особого рода магнитную энергию, или флюиды, которые позволяют им устанавливать телепатическую связь друг с другом. В 1781 году Месмер писал:

«Все тела в той или иной мере способны проводить магнетический флюид так, как это делает природный магнит. Этот флюид наполняет всю материю. Этот флюид может быть аккумулирован и усилен так же, как электричество. Этот флюид можно передавать на расстоянии. В природе есть два вида тел: одни усиливают этот флюид, а другие его ослабляют».

Месмер утверждал, что «животный магнетизм» (флюид) передается посредством чувств, и только чувство позволяет постигнуть эту теорию. Он утверждал, что флюиды врача передаются больному за счет магнетических пассов и прикосновений, прямо или опосредованно. Применяя свой «животный магнетизм» в медицинских целях, Месмер положил начало современному гипнозу. Во всяком случае, так считается. А тогда его заявления привлекли к себе внимание широкой общественности и серьезных ученых, и дотошный доктор Гильотен тоже пытался разобраться во всем этом.

В 1778 году Месмер приехал в Париж, где поселился на Вандомской площади. Среди первых его французских пациентов, кстати, был Мари-Жозеф дю Мотье, более известный как маркиз де Лафайет, и он потом восторженно описал «дар Месмера» в письме к своему другу Джорджу Вашингтону.

Заручившись поддержкой королевы Марии-Антуанетты, Месмер основал Институт магнетизма, где пациентов лечили погружением ног в фонтан с намагниченной водой, тогда как руками они держались за провода, присоединенные к «магнетизированным» деревьям. Сам Месмер аккомпанировал этому действу на фортепьяно, и в каждом сеансе принимало участие до сотни человек.

Увлечение королевского двора идеями Месмера породило шквал критики. Регулярно публиковались сатирические отзывы о Месмере и его последователях.

Французская королева Мария-Антуанетта была натурой порывистой и увлекающейся. Она приблизила к себе Месмера и принимала его в Тюильри во время самых торжественных раутов вместе с принцессой де Ламбаль и принцем де Конде. Доктор Гильотен, зная это, втайне чувствовал себя уязвленным. Где-то в глубине души он сам надеялся стать лучшим врачом Франции, самым прозорливым, самым уважаемым, самым влиятельным. Таким, чтобы когда-нибудь сам король снял перед ним шляпу…

В то время помешанный на гуманизме доктор Гильотен очень хотел самого наилучшего для своих современников. Он на год стал врачом брата короля, графа Прованского, будущего Людовика XVIII. Его карьера быстро двигалась в гору, поэтому вполне естественно, что он, как и врачи Парижской медицинской академии, к которой принадлежал и Гильотен, возмутился, когда в Париже объявился Месмер. Последний разрабатывал идеи Яна ван Гельмонта, который за сто лет до рождения Месмера писал:

«Магнетизм есть неизвестное свойство небесной природы, очень напоминающее звезды, которому совсем не препятствуют ограничения пространства или времени <…> Каждая тварь обладает своей собственной небесной силой и тесно связана с небесами. Эта магическая сила человека может действовать вне его, она лежит, так сказать, скрытая во внутреннем человеке. Эта магическая мудрость и сила, таким образом, спит, но может быть приведена в действие простым внушением, и тогда она оживет».

В свою очередь, Месмер считал, что в организме целителя циркулирует особая жидкость — «магнетический флюид», через который на больного действуют небесные тела. Он был убежден, что одаренные целители могут передавать эти флюиды другим людям и таким образом излечивать их.

— Я готов положить голову на плаху, — горячился, еле сдерживая себя, доктор Гильотен в бесконечных спорах со своим пациентом, братом короля Людовика XVI, — что этого не может быть! Почему? Да потому что не может быть! И точка!

— Не может быть — однако же есть!

И граф Прованский рассказал Гильотену, что этот самый Месмер вылечил от слепоты дочь австрийской императорской четы Марию-Терезию. И не только ее.

Коронованные особы и европейская знать, оказывается, на протяжении долгого времени в неизлечимых случаях прибегали к услугам этого «шарлатана».

— Воображение! — кипятился Гильотен. — И не более того…

Однажды граф Прованский (брат короля и будущий Людовик XVIII) заболел, и все симптомы указывали на нервное расстройство. Назначения доктора Гильотена не дали никаких серьезных результатов, и тогда граф де Сен-Жермен (авантюрист и алхимик) привез к больному Месмера.

Доктор Гильотен в этот момент находился на своем «посту» — у постели графа Прованского. Месмер при виде такого «клиента» хитро прищурился, а Гильотен надменно поклонился и попросил разрешения поприсутствовать при лечении.

Больного положили на кушетку, и Месмер начал делать над ним какие-то пассы. Через несколько минут граф отключился. После этого Месмер наложил ему на лоб два своих знаменитых магнита — он полагал, что они, выманивая болезнь из тела больного, притягивают ее к себе. Гильотен, стоя в углу, тихо смеялся, однако буквально через три подобных сеанса его сановный пациент был здоров, а Гильотен — посрамлен вместе со всей своей передовой наукой.

Однако доктору Гильотену было очевидно, что такие люди, как этот Месмер, просто проходимцы, которые облапошивают и обирают своих богатых «клиентов». Поэтому когда Людовик XVI, попав под ядовитые стрелы французских ученых-материалистов, приказал назначить специальную комиссию по расследованию сути «лечения» Месмера, наш доктор несказанно обрадовался.

Борьбу с «месмеризмом» возглавил медицинский факультет Сорбонны, под давлением которого король Людовик XVI образовал 12 марта 1784 года две научные комиссии с тем, чтобы они разобрались в существовании флюидов.

Была назначена комиссия из девяти членов, из которых пять (Антуан-Лоран де Лавуазье, Бенджамин Франклин, Ле Руа, Жан-Сильвен Байи и Габриель де Бори) принадлежали к Академии наук, а остальные четыре (Жан-Франсуа Бори, Шарль-Луи Саллен, Жан д’Арсе и Жозеф-Игнас Гильотен) — к медицинскому факультету.

Но Жан-Франсуа Бори умер при самом открытии действий комиссии и был замещен доктором Мишелем-Жозефом Мажо.

5 апреля того же года была назначена еще одна комиссия из членов Королевского медицинского общества, которая должна была приготовить королю особое донесение о действительности и пользе «животного магнитизма».

Выбор членов обеих комиссий был очень счастлив и не мог подать повода к каким-либо возражениям. Он свидетельствовал об искреннем желании французского правительства узнать истину о явлении, уже шесть лет волновавшем публику и служившем предметом ожесточенного спора между учеными.

Среди членов этих комиссий были такие светила науки, как химик Антуан-Лоран де Лавуазье, естество испытатель и тогдашний американский посол во Франции Франклин, астроном Байи и ботаник Жюссьё. И ученые мужи пришли к заключению, что никаких флюидов не существует, а единственной причиной «месмерических феноменов» объявили силу воображения пациента.

Собственно, об этом и говорил доктор Гильотен графу Прованскому, но тот не слушал его. Но теперь у Гильотена имелся на руках рапорт от 11 августа 1784 года на имя короля, из которого следовало, что наблюдатели являются людьми честными и лжесвидетельствовать не могут, поэтому они вынуждены признать, что 85 % больных месье Месмера полностью исцелены с помощью «магнетического флюида». Однако вся проблема заключается в том, что «процесс воздействия флюида не поддается эмпирическому наблюдению», а раз так — следовательно, таковое явление существовать не может.

Что же тогда, спрашивается, происходило?

Ответом на этот вопрос как раз и стал главный вывод комиссии: выздоровление воображалось больными.

Доктор Гильотен ликовал, а профессора медицины Сор-бонны, вооружившись этим рапортом, потребовали от сторонников Месмера подписать официальное отречение от своих «заблуждений».

Чтобы заглушить голоса скептиков и, как он везде кричал, «научной инквизиции», Месмер организовал «Общество вселенской гармонии» (Société de l’Harmonie Universelle), которое накануне революции насчитывало 430 членов. Отделения общества действовали в Страсбурге, Лионе, Бордо, Монпелье, Байонне, Нанте, Гренобле, Дижоне, Марселе, Кастре, Дуэ и Ниме. Штаб-квартирой общества служил роскошный особняк герцога де Куаньи в центре Парижа.

Следует отметить, что Месмер «простирал свои виды не на добродетель и целомудрие, а только на кошельки своих пациентов». Сейчас установлено, что в качестве казначея общества он обзавелся состоянием в 344 000 ливров и стал самым богатым ученым Европы.

Главным учеником и последователем Месмера в Париже был доктор Шарль Делон с медицинского факультета Парижского университета, личный врач графа д’Артуа (еще одного брата короля и будущего Карла X). Так вот, когда члены комиссии дали заключение о том, что Месмер не может объяснить, как действует его метод, следовательно — во Франции он должен быть запрещен, этот самый Делон смело сказал в глаза ученым, как он считал, «старой формации»:

— Делайте что хотите, но знайте, что Месмер обучил три сотни учеников, да я — еще сто шестьдесят, из которых двадцать один человек принадлежит к числу членов Парижского факультета. Попробуйте изгнать магнетизм из врачебной практики!

По сути, он был прав.

И тогда придумали последний опыт, который и предложили Шарлю Делону. Он согласился с тем условием, чтобы субъект был очень чувствительный и доктору предоставили самому сделать выбор.

Опыт был произведен в Пасси, в саду, в присутствии Франклина и Гильотена. Субъектом был мальчик лет двенадцати. Делона попросили намагнитизировать абрикосовое дерево, которое он признал удобным для опыта. Мальчик в это время находился в комнате, под надзором комиссаров, и ничего не мог видеть из того, что происходило в саду. Потом ему завязали глаза и подводили последовательно к четырем деревьям и заставляли обнимать их.

В это время доктор Делон стоял вдали, направляя свою трость на намагниченное абрикосовое дерево. У первого дерева мальчик объявил, что он сильно потеет и ощущает небольшую боль в голове. Это дерево находилось в 27 футах от намагнитизированного.

У следующего дерева припадки усилились, и мальчик сказал, что полагает себя близким к намагнитизированному. В действительности он был удален от него на 38 футов. Дальше — то же самое. Наконец, у четвертого дерева, находившегося в 24 футах от намагнитизированного, мальчик впал в кризис: он лишился чувств.

Его вынуждены были отнести на ближайшую лужайку, где доктор Делон принял меры, чтобы привести его в чувство.

Этот опыт не оставил ни малейшего сомнения — всё было делом одного лишь воображения.

А тем временем обиженный Франц Антон Месмер заявил, что покидает негостеприимную Францию. И тут же поспешила вмешаться королева Мария-Антуанетта, которая, находясь под очевидным влиянием сторонников Месмера при дворе, приказала графу де Морепа и некоторым другим государственным чинам уговорить Месмера остаться. Ему предложили пожизненный пенсион в размере 20 000 ливров и сверх того еще 10 000 ливров в год, если он согласится обучать своему искусству троих назначенных государством «учеников». Последовала серия сложных переговоров, и итогом этого стало открытое письмо Месмера к королеве, в котором он в высокомерно-напыщенных тонах отказался от ее предложения, сославшись на «строгость своих принципов».

И он уехал из Франции, и это спасло его от гильотины, которой, кстати, не избежал упомянутый выше Антуан-Лоран де Лавуазье. Удивительно, но он просил отсрочки казни, чтобы завершить свои эксперименты по химии, но председатель трибунала ответил ему очень характерными для подобных случаев словами: «Революция не нуждается в ученых и их опытах!»

Перед отъездом Месмера принцесса де Ламбаль дала в его честь прощальный ужин, приглашение на который получил и доктор Гильотен. После того как было выпито немалое количество бутылок рейнского и бордоского, Месмер вдруг, глядя немигающим взглядом прямо в глаза Гильотену, произнес громко, так, что все слышали:

— Ваша наука и ваши расчеты погубят всех до одного из присутствующих здесь людей, включая особ королевской крови…

Месмер запнулся и закашлялся.

— Их души проклянут вас. Я ясно вижу это.

А доктор Гильотен в ответ усмехнулся:

— Вы видите это написанным здесь, на позолоте потолка?

— Я вижу это, — учтиво поклонился Франц Антон Месмер, — написанным на небе, месье.

Доктор Гильотен — масон

Франция в то время уже напоминала кипящий котел: в нем бурлило и перегорало старое и готовилось нечто новое. Повсюду носились идеи свободы, равенства и братства. На площадях во всеуслышание цитировали вольнодумные и фривольные стихи Вольтера и Дидро, на улицах разбрасывались памфлеты и листовки, поднимающие на смех королевское семейство.

На самом же деле, по словам историка Поля Нодона, общество уже «стояло на грани катастрофы, причиной которой было, скорее всего, масонство». На самом деле это тайное общество, существующее «только для благотворительности и для развлечений», уже в сентябре 1792 года убило подругу королевы принцессу де Ламбаль, а чуть позже — самих короля и королеву.

Но до этого было пока далеко, однако многие историки уверены, что именно масоны, прикрываясь высокогуманными и филантропическими принципами, подготовили, организовали и осуществили так называемую «Великую французскую революцию». Например, виконт Монтень де Понсен в своем замечательном труде «Тайные силы революции» утверждал:

«Революция 1789 года не была ни самопроизвольным движением против «тирании» старого порядка, ни искренним порывом к новым идеям свободы, равенства и братства, как в это хотят нас заставить верить. Масонство было тайным вдохновителем и в известной степени руководителем движения. Оно выработало принципы 1789 года, распространило их в массах и активно содействовало их осуществлению».

А вот Ральф Эпперсон в книге «Невидимая рука. Введение во Взгляд на Историю как на Заговор» еще более непримирим в своей уверенности:

«Французская революция была обманом и надувательством. Людьми манипулировали, руководствуясь неизвестными им мотивами».

Так вот революция уже витала в воздухе, и в жизни доктора Гильотена произошло великое событие — его инициировали в «Ложу Девяти Сестер».

Париж накануне революции буквально кишел масонами. Их колыбелью была созданная в 1769 году профессором-астрономом Жозефом Лаландом парижская «Ложа Наук», переименованная потом в «Ложу Девяти Сестер».

В состав «Ложи Девяти Сестер» (пожалуй, во Франции в то время это была самая знаменитая масонская ложа) входили известные ученые, члены Французской академии, политики, писатели и художники. Самыми выдающимися членами ложи были философ и математик Жан д’Аламбер, юрист Жорж Дан-тон, публицист Камиль Демулен, философ-энциклопедист Дени Дидро, экономист, философ и математик маркиз Мари-Жан-Антуан де Кондорсэ, писатель Жан-Франсуа Мармонтель, изобретатели первого аэростата братья Жозеф-Мишель и Этьен Монгольфьеры, аббат Эмманюэль Сийес, писатель-моралист Николя Шамфор и многие другие.

Венераблями ложи были политик Пьер Пасторэ и посол США во Франции Бенджамин Франклин.

За два месяца до своей смерти, 7 апреля 1778 года, в «Ложу Девяти Сестер» был принят знаменитый Франсуа-Мари Аруэ, более известный как Вольтер. При этом его лично сопровождал его друг Бенджамин Франклин.

В 1777 году ложа насчитывала 60 членов, в 1783 году — 118 членов. Но что это были за люди! Семеро из них были членами Французской академии, семеро — членами Академии наук, шестеро — членами Академии художеств. Помимо вышеназванных братьев в ложу входили также граф де Персан, принц Камиль де Роан, маркизы де Берси и де Виши, граф Александр Строганов и многие другие.

Все братья-масоны этой ложи, а особенно Вольтер, д’Аламбер и Дидро, были проникнуты глубокой ненавистью к монархическому образу правления. Они-то и осуществили идейную подготовку Великой французской революции.

Вольтер воспользовался идеями Джона Локка, Френсиса Бэкона, Исаака Ньютона и других английских философов и применил их к практическим требованиям момента. Исповедуя деизм, Вольтер считал религию необязательной и даже вредной, доказывая, что история религий есть «ряд обманов и глупостей». В своих политических проповедях он требовал реформ и коренного переустройства всех общественных отношений.

Одни масоны из «Ложи Девяти Сестер» проповедовали принцип разделения властей и рекомендовали во Франции установить английскую форму правления, при которой народу принадлежит власть законодательная, королю — исполнительная, а независимому сословию судей — власть судебная. Другие, повторяя мысли Джона Локка о том, что человеческое общество возникло в силу договора между людьми, которые первоначально были свободны, проповедовали безусловное верховенство народа, отвергая и представительство, и принцип разделения властей. По их мнению, распоряжение в государстве должно исходить непосредственно от народного собрания, в котором имеют право участвовать все граждане.

Рекламу своим воззрениям масоны-просветители делали через создание литературы, доступной пониманию масс: через памфлеты, эпиграммы, анекдоты и пр.

Клуб масона Поля-Анри Гольбаха был главной фабрикой подобного рода литературы. Один из членов этого клуба писал:

«Большая часть книг того времени, направленных против религии, нравственности и против правительства, была нашего производства. Масса памфлетов самого непристойного содержания, направленных главным образом против королевы и сочинявшихся в Англии, ходили по Парижу. Для распространения же противоправительственных и противорелигиозных сочинений в среде народа существовала целая система, и делалось это через посредство школьных учителей и особых разносчиков, странствовавших по деревням».

И вот членом «Ложи Девяти Сестер» стал Жозеф-Игнас Гильотен, и надо сказать, что именно благодаря участию в масонском движении жизнь доктора приняла совершенно иное направление. Скорее всего, именно «вольные каменщики» убедили доктора в том, что главное сейчас — это политика. Ведь это иллюзия, что масоны ей не интересовались, — интересовались, и еще как!

В частности, еще в 1760 году масон Жан-Жак Руссо предупреждал:

«По моему мнению, невозможно, чтобы великие монархии просуществовали долго. Мы приближаемся к кризису, к веку революции».

В 1762 году масон Вольтер писал маркизу де Шевалену:

«Все, что я теперь вижу, разбрасывает семена будущей революции, которая неминуемо должна случиться, но которой я не буду уже иметь удовольствие быть свидетелем. Свет до такой степени распространился, что от малейшего случая может произойти взрыв. И вот будет славное крошево. Как счастливы молодые люди. Чего только они не насмотрятся».

Это удивительно, но Людовик XVI и его супруга Мария-Антуанетта поначалу не придавали значения ширящемуся масонскому движению и, более того, горячо приветствовали его. Людовик Желанный был молод и полон надежд осчастливить Францию, но он, к сожалению, как мы уже говорили, не знал, что для этого надо сделать. К не меньшему сожалению, он был окружен либо врагами, либо посредственными людьми, на которых нельзя было положиться. Деятельность и тех, и других лишь планомерно ослабляла монархию, играя на руку масонам.

Король Пруссии Фридрих II Великий, будучи сам крупным масоном, прекрасно знал министров и советников французского короля и высказывал им свое недоверие. В июле 1776 года он писал Вольтеру:

«Я представляю себе Людовика XVI как молодую овцу, окруженную старыми волками, он будет очень счастлив, если от них ускользнет».

Король же, как будто ничего не замечал, а романтические философы-энциклопедисты надеялись лишь подправить существующий строй с помощью рассуждений о свободе. К их числу принадлежал и доктор Гильотен. Но вот люди более практического склада прекрасно понимали: государственный переворот неизбежен, ибо старый строй не может преобразиться сам.

Женитьба доктора Гильотена

14 июля 1787 года имел место важный момент в жизни доктора Гильотена: в 49-летнем возрасте он женился на Марии-Луизе Согрэн (Saugrain), дочери книгоиздателя и книготорговца.

В некоторых источниках говорится, что свадьба состоялась в 1771 году, но это неверно.

Марии-Луизе было на семнадцать лет меньше, и она была парижанкой. Ее отца звали Антуан-Клод Согрэн, а мать была урожденной Мари Брюне.

Антуан-Клод Согрэн, родившийся в 1730 году в Париже, был представителем старинного семейства, в котором восемь поколений мужчин «находились на службе у книги» (в частности, книгоиздателем уже был Жан Согрэн, умерший в 1586 году).

Антуан-Клод Согрэн женился на Мари Брюне 20 января 1753 года, и от этого брака у них было пять детей: Мария-Тереза (1753 г.р.), Мария-Луиза (1755 г.р.), Клод-Марэн (1756 г.р.), Анжелика-Тереза (1759 г.р.) и Антуан-Франсуа (1763 г.р.).

Мария-Луиза Согрэн, супруга доктора Гильотена

Мария-Тереза в 1779 году вышла замуж за издателя Пьера Плассана. Она умерла в 1791 году.

Клод-Марэн в 1794 году женился на Луизе Шаль-грен, дочери знаменитого королевского архитектора Жана-Франсуа Шальгрена — того самого, кто после революции перестраивал Люксембургский дворец под здание Директории, а в 1806 году по указанию Наполеона начал работы по проектированию Триумфальной арки на Площади Звезды в Париже (он скончался вскоре после начала возведения арки). Умер издатель и гравер Клод-Марэн Согрэн в 1821 году.

Анжелика-Тереза в 1799 году вышла замуж за владельца типографии Анри Дидо. Она умерла в 1817 году.

Самым знаменитым из детей стал Антуан-Франсуа Согрэн. Он изменил семейной традиции и стал ученым. Он родился в Версале и учился в Париже на физика и химика. Но его жизнь стала настоящим приключенческим романом, причем романом не только французским, но и американским. В 1783 году он отправился в Новый свет для изучения природных ресурсов Центральной и Южной Америки. В 1788 году он приехал в США по приглашению Бенджамина Франклина и обосновался в Луизиане. А дальше началось: он попадал в плен к индейцам, создавал первую колонию в Огайо, женился на Женевьеве-Розалии Мишо… И, что интересно, в Америке Антуан-Франсуа Согрэн занимался, как и доктор Гильотен, борьбой против оспы. С 1799 года он жил в Сент-Луисе и был там единственным практикующим врачом. Он умер 5 марта 1820 года.

Семейство, из которого происходила Мари Брюне, кстати, тоже было связано с технологиями книгоиздания и торговлей книгами.

Ну а Мария-Луиза Согрэн, ставшая женой доктора Гильотена, родилась в Париже 25 января 1755 года. Она обучалась рисованию у Жана-Мишеля Моро — самого известного и наиболее типичного мастера французской книжной иллюстрации XVIII века. Тот, кстати, был родственником Согрэнов, так как в 1765 году женился на внучке Пьера Про, а тот был зятем Гийома Согрэна.

Мария-Луиза вышла замуж за доктора Гильотена 14 июля 1787 года, но так уж получилось, что детей от этого брака не было. Но они очень любили друг друга, и Жозеф-Игнас всегда переживал, когда работа не позволяла ему уделять жене должное внимание.

Тогда доктор Гильотен уже имел определенную известность, участвовал в составлении петиции граждан, проживавших в Париже, с призывами голосовать в Генеральных Штатах головой, а не по чьему-то указанию. Эта петиция возмутила короля. Но Жозефу-Игнасу было все равно: он был человеком, во всем стремившимся к идеалу.

Однако 17 декабря 1788 года Гильотен вместе с другими предстал перед судом, а через три дня судья вынес свой приговор: петиция не должна распространяться среди широкой общественности. Тогда советник Лефевр сказал, обращаясь к Гильотену:

— Это суждение касается формы вашей петиции и способа ее распространения. Что же касается существа дела, то у Парламента, представителем которого я являюсь, нет никаких претензий.

Генеральные Штаты

О Генеральных Штатах тогда не говорили только немые. Историк Великой французской революции Ипполит-Адольф Тэн утверждал, что это был «внезапный порыв народного воодушевления». Согласиться с такой трактовкой сложно. «Внезапный порыв», несомненно, был задолго и весьма тщательно подготовлен».

И действительно, создается впечатление, что все было связано воедино и управлялось из одного центра, а «народное воодушевление» создавалось путем внедрения в умы огромных масс людей одних и тех же заблуждений. Французам внушалось, что король сам желает полного равенства, что он не хочет больше вельмож, епископов и тому подобных пережитков прошлого… И сбитые с толку люди думали, что, круша все вокруг, они поступают правильно, ибо такова и есть воля короля.

При этом Франция при Людовике XVI, по сравнению с царствованием Людовика XV, поначалу достигла чуть ли ни расцвета. Экономическое положение страны существенно улучшилось, промышленность начала развиваться. Франции принадлежала половина денег, находившихся в обращении во всей Европе. За период с 1720 по 1780 год объем внешней торговли увеличился в четыре раза. Король Людовик XVI и правда не покровительствовал аристократии, он не особенно любил ее, отдавая предпочтение третьему сословию.

Простые же французы в большинстве своем были ревностными католиками и сохраняли верность, преданность и любовь к своему королю. Они не могли себе представить Францию без короля или представить короля, которого кто-то контролирует. Историки отмечают, что в лице Людовика XVI народ видел своего покровителя, который постепенно, но последовательно урезал права правящей верхушки и улучшал положение простого народа.

Не было больше надоевших всем фавориток и фаворитов. Вся Франция, казалось, помолодела, увидев на троне молодого (Людовик XVI взошел на трон, когда ему не исполнилось и двадцати лет), по-детски доверчивого, полного самых лучших намерений короля и молодую, прекрасную, щедрую и также полную самых лучших намерений королеву.

Кончилось все созывом Генеральных Штатов, то есть собрания представителей всех трех сословий — духовенства, дворянства и остального населения от крупного буржуа до нищего крестьянина. Генеральные Штаты не собирались с 1614 года. При этом король и его министр финансов Жак Неккер и думать не думали о глубоких реформах, они хотели лишь добиться новых ассигнований. Но эти их надежды оказались несбыточными.

Плохой тот хозяин, кто покрывает ежегодно возрастающий дефицит не открытием внутренних источников дохода, а займами, захватывает следующий год уже для начала настоящего и, таким образом, к бремени наличного долга прибавляет новую тяжесть процентов займа <…> Слава Неккера заключалась в том, что он искусно умел делать займы. Ему было это сподручно, как ловкому биржевому деятелю и обладателю безграничного кредита в деловом мире <…> Неккер назанимал от 1777–1780 года более 500 миллионов ливров и вместе с тем не позаботился ни о каком новом вспомогательном источнике. Он ограничился советом экономничать при дворе и в управлении.

юдвиг ГЕЙССЕР, немецкий историк

Терпение французов лопнуло. Более того, день открытия Генеральных Штатов (5 мая 1789 года) принято считать началом эпохи Великой французской революции.

Депутатов было 1118 человек: 577 человек от третьего сословия, 291 человек от духовенства и 250 человек от дворянства.

Но так уж получилось, что Генеральные Штаты 1789 года зашли в тупик в своих обсуждениях уже на следующий день. Возмущенные представители третьего сословия попытались создать свой орган, представляющий интересы граждан Франции. Они с 11 мая стали собираться отдельно от первых двух сословий, образовав так называемые «коммуны».

Похоже, что депутаты третьего сословия, признавая себя представителями 96 % всей нации, с самого начала решили утвердить за собой решающее право голоса.

Что такое третье сословие? Всё. Чем оно было до этого в политическом порядке? Ничем. Что оно требует? Стать чем-нибудь.

Эмманюэль-Жозеф СИЙЕС, французский политический деятель

12 июня коммуны предложили другим сословиям присоединиться к ним. Большая часть первого сословия (в основном приходские священники) так вскоре и сделала, но почти все дворянство отказалось.

А началось все с того, что 10 июня граф де Мирабо взошел на трибуну и своим зычным голосом потребовал у слушателей внимания к чрезвычайно важному предложению, которое хотел сделать робкий аббат Сийес.

Тот изложил свои мысли в немногих словах. Он напомнил собранию, что оно не может долго оставаться в бездействии, не нарушая своих обязанностей относительно избирателей и страны. В заключение он предложил в последний раз призвать дворянство в зал третьего сословия, чтобы безотлагательно приступить к устройству нового эффективного собрания.

Примерно 600 человек образовали силу, за которой стояло крайне возбужденное общественное мнение. Но Людовик XVI не позволил представителям народа устраивать заседания нового собрания в отведенном для этого месте. Негодующие депутаты говорили:

— Если нам нельзя заседать здесь, так мы пойдем куда-нибудь в другое место, достаточно просторное для нас.

И они 20 июня отправились в королевский зал для игры в мяч. Собравшись там, депутаты принесли знаменитую «клятву в зале для игры в мяч», пообещав не прекращать работать, пока Франция не получит конституцию.

При этом Мирабо, в ответ на приглашение церемониймейстера маркиза де Дрё-Брезе очистить зал, произнес очередную громовую речь, убедившую собрание продолжать свои заседания. С этих пор влияние этого великого оратора только росло, а вместе с ним и его популярность.

Король хотел сохранить древнее различие трех сословий: он считал, что депутаты должны образовывать три палаты и обсуждать дела по сословиям, а сходиться для совместных обсуждений они могут лишь с особого его разрешения. Король объявил, что ни один законопроект не может получить силы закона без специального его одобрения. А его представитель маркиз де Дрё-Брезе с важным видом заявил:

— Я требую, чтобы вы не нарушали святости присяги…

— Громче! — закричали ему.

— Милостивые государи! Вы слышали приказание короля?

Гильотену сразу не понравился этот человек, и он посмотрел на Мирабо. Что ответит тот?

— Да, — отвечал Мирабо, — мы слышали намерения, подсунутые королю. Так пойдите и скажите вашему господину, что мы находимся здесь по воле народа и уйдем отсюда, только уступая силе штыков.

Король не мог больше сносить подобные дерзости и приказал стягивать к Версалю войска.

Далее события стали разворачиваться еще быстрее.

11 июля 1789 года Жак Неккер вышел в отставку и уехал в Брюссель. Весть об этом взбудоражила французскую столицу.

Штыки были наготове, но король побоялся употребить крайнюю миру. Маркизу де Дрё-Брезе он сказал:

— Если они не желают уйти, пусть остаются.

И это было днем проигранной битвы для королевской власти. Собрание продолжило свои заседания. И первое, что оно сделало, — это декретировало личную неприкосновенность своих членов.

Национальное учредительное собрание

Итак, 17 июня 1789 года было провозглашено Национальное учредительное собрание, и оно стало функционировать как законодательный орган.

Получилось так, что депутаты, которых просто пригласили для поднесения королю челобитных, вдруг превратились в неких полномочных представителей нации, которые, отбросив все старое, принялись заново устраивать государственный порядок.

Второе сословие вступило в новое собрание за два следующих дня.

Главных партий в Национальном учредительном собрании было три.

Партия аристократов (высшее духовенство и часть знати) желала сохранения порядка и не была разборчива в выборе средств противодействия большинству.

Среднюю партию (первоначальный центр) образовали монархисты, преданные идее королевской власти, но желавшие в то же самое время реформ и конституции.

Третью наиболее влиятельную партию (левую) возглавлял «триумвират», состоявший из Антуана Барнава, Адриена Дюпора и Александра де Ламета.

А что же Гильотен?

Весной 1789 года он в качестве свободно мыслящего человека был избран депутатом Национального учредительного собрания, потом некоторое время даже исполнял там должность секретаря. Это говорит о многом. Однако его мысли просто не поспевали за происходившими с калейдоскопической быстротой событиями.

А перед избранием он входил в число «выборщиков» от Парижа, назначающих депутатов от третьего сословия. Он делил с Жаном-Сильвеном Байи обязанности секретаря их собрания.

Правительство, которое приказало созвать Генеральные Штаты, к сожалению, не смогло организовать очень многие подробности, необходимые, чтобы процедура выборов проходила без осложнений. Голосование должно было проходить по непрямому методу, то есть рядовые участники голосования выбирали «выборщиков», а те, в свою очередь, называли депутатов, которые должны были ехать в Версаль.

Уильям СТИРНС ДЭВИС, американский историк

15 мая 1789 года вместе с аббатом Сийесом и Жаном-Сильвеном Байи Гильотен был избран депутатом от третьего сословия Парижа. Собрание происходило в Версале, депутаты третьего сословия должны были заседать в общем зале, столь же огромном, сколь и темном, зловонном и лишенном вентиляции. Гильотен потом сказал, что «тяжелый воздух, выдыхаемый тремя тысячами человек, произвел ужасающий эффект на всех депутатов». Будучи доктором, он заботился о здоровье присутствовавших и просил, чтобы открывали окна для проветривания.

Два с половиной года работал Гильотен в Национальном учредительном собрании, находясь среди самых выдающихся представителей нации, и сделал он там немало.

19 июня 1789 года Гильотен был назначен членом Совета по процедурам (Conseil de règlement).

И он слушал, как Мирабо, в которого невозможно было не влюбиться, беспощадно критиковал поведение дворянства. А о названии нового органа он сказал так:

— Не выбирайте название, которое может испугать кого-нибудь. Поищите такое, которое у нас нельзя было бы оспаривать. Пусть оно будет мягче, но не менее внушительно по своей полноте. Оно должно годиться для всех времен, быть доступно всякому, а в крайности оно должно служить оружием для защиты прав и убеждений нации.

Гильотену нравилось, что в речах Мирабо было тщательно взвешено каждое слово, а еще ему импонировало, что тот предупреждал об опасностях парламентского деспотизма и призывал не покидать твердой почвы реальной действительности.

И это было очень важно, ибо 12 июля произошли первые столкновения восставшего народа с королевскими войсками на улицах Парижа.

А 13 июля 1789 года Гильотен от имени избирателей Парижа зачитал петицию, в которой Национальное учредительное собрание просило восстановить буржуазную гвардию (garde bourgeoise), ибо это была единственная возможность прекратить волнения в столице. Эта своего рода милиция впервые была создана в 1461 году. Потом ее распустили. Но сейчас только она могла защищать людей и их имущество. И король пошел на восстановление, назначив ее начальником в Париже маркиза де Лафайетта (позднее буржуазная гвардия преобразовалась в национальную гвардию).

Монархия потерпела тяжкое поражение. Шесть недель она медлила и выжидала, потом угрожала и сопротивлялась и, наконец, отступила, сказав в заключение «да» и «аминь» <…> Никто не боялся ее больше. Национальное собрание заняло престол.

Людвиг ГЕЙССЕР, немецкий историк

«Взятие» Бастилии

14 июля 1789 года пала Бастилия. Повсюду было только и разговоров, что эта тюрьма — наглядное свидетельство «кровавого деспотизма короля», но Гильотену довелось собственными глазами увидеть кучку жалких уголовников, ошарашенно таращивших глаза на своих нежданных освободителей.

Так называемый «штурм» Бастилии стал символом Великой французской революции. Почему так называемый? Да потому что никакого штурма, по сути, и не было.

Да и никакой «зловещей тюрьмы» в Бастилии тоже не было.

В действительности это было довольно роскошное заведение: во всех «камерах» имелись окна, мебель, печки или камины для обогрева. Немногочисленным заключенным разрешалось читать книги, играть на различных музыкальных инструментах, рисовать и даже ненадолго покидать «застенки». Питание было очень хорошим, и его всегда хватало…

Бастилия пала 14 июля 1789 года, а накануне в одиннадцать часов утра революционеры (или заговорщики, кому как больше нравится) собрались в церкви Сент-Антуан. В тот же день вооруженной толпой были разграблены Арсенал, Дом Инвалидов и городская Ратуша.

На следующий день революционный комитет послал своих представителей к Бастилии с предложением открыть ворота и сдаться.

Ироничный Франсуа-Рене де Шатобриан описывает события у Бастилии следующим образом:

«Эта атака против нескольких инвалидов да боязливого коменданта происходила на моих глазах. Если бы ворота остались закрытыми, народ никогда не ворвался бы в крепость».

Вообще-то Бастилия — это крепость, которую построили в 1382 году. Она должна была служить укреплением на подступах к Парижу (сейчас же это почти центр города). Теперь же, если она и была тюрьмой, то это была тюрьма привилегированная, рассчитанная на 42 персоны. Однако вплоть до вступления на трон Людовика XIV в ней редко сидело больше одного-двух узников одновременно: в основном это были мятежные принцы крови, герцоги или графы. Им выделяли просторные верхние комнаты (правда, с железными решетками на окнах), которые они могли обставлять мебелью по своему вкусу. В соседних помещениях (уже без решеток) жили их лакеи и прочая прислуга.

При Людовике XIV и Людовике XV Бастилия стала более «демократичной», но осталась тюрьмой для представителей благородного сословия. Простолюдины попадали туда крайне редко.

С восхождением на престол Людовика XVI Бастилия потеряла статус государственной тюрьмы и превратилась в обычную, с той лишь разницей, что заключенных в ней содержали в сравнительно лучших условиях. В Бастилии окончательно отменили пытки и запретили сажать узников в карцер.

Что касается «свирепой охраны», то ее практически не было. Гарнизон Бастилии состоял из 82 солдат-ветеранов (инвалидов) при 13 пушках, к которым 7 июля добавились 32 швейцарских гренадера из полка барона де Салис-Самада под командованием лейтенанта Луи де Флюэ.

Удивительно, но такое достаточно человечное отношение в этом «исправительном учреждении» почему-то не помешало французам люто ненавидеть Бастилию. А вот две другие тюрьмы, Бисетр и Шарантон, где умирали с голоду и тонули в грязи настоящие политзаключенные и уголовники, никто в 1789 году и пальцем не тронул.

Связано это с тем, что революционные агитаторы умышленно распаляли страсти, утверждая, что подвалы Бастилии полны громадных крыс и ядовитых змей, что там годами томятся закованные в цепи «политические», что там есть камеры для пыток и т. д. и т. п.

Разумеется, все это было вымыслом.

Тем не менее в ночь на 14 июля толпы оборванцев, вооруженных ружьями, вилами и кольями, заставляли открывать им двери домов. Практически все городские заставы были захвачены ими и сожжены.

Потом в течение двух суток Париж был разграблен, хотя несколько разбойничьих шаек удалось обезоружить и кое-кого даже повесили. Когда король Людовик XVI узнал о происходящем, он спросил у герцога де Ларошфуко:

— Это бунт?

— Нет, сир, — ответил ему герцог, — это революция.

Что касается рядовых парижан, то они повели себя весьма легкомысленно, и на призыв республиканца Камилла Дему-лена идти на Бастилию откликнулось всего примерно 800 человек.

Как уже говорилось, 49-летнему коменданту Бастилии Бернару-Рене Журдану, маркизу де Лонэ, предложили открыть ворота и сдаться.

После отрицательного ответа коменданта народ двинулся вперед. Мятежники легко проникли на первый наружный двор, а потом двое молодых людей, Даванн и Дассен, перебрались по крыше парфюмерной лавки на крепостную стену, примыкавшую к гауптвахте, и спрыгнули во внутренний (комендантский) двор Бастилии. Обен Боннемер и Луи Турне, отставные солдаты, последовали за ними. Вчетвером они перерубили топорами цепи подъемного моста, и он рухнул вниз с такой силой, что подпрыгнул от земли чуть ли ни на два метра. Так появились первые жертвы: один из горожан, толпившихся у ворот, был раздавлен, еще несколько человек — покалечены. После этого народ с криками ринулся через комендантский двор ко второму подъемному мосту, непосредственно ведшему в крепость.

Маркиз де Лонэ, отлично понимая, что ему нечего рассчитывать на помощь из Версаля, решил взорвать крепость. Но в то самое время, когда он с зажженным фитилем в руках хотел спуститься в пороховой погреб, два унтер-офицера, Бекар и Ферран, бросились на него и, отняв фитиль, заставили созвать военный совет. Дело в том, что гарнизону с высоты стен показалось, что на них идет весь миллионный Париж. И инвалиды, с самого начала выражавшие недовольство комендантом, заставили маркиза де Лонэ согласиться на капитуляцию. Затем был поднят белый флаг, и несколько минут спустя по опущенному подъемному мосту толпа восставших проникла во внутренний двор крепости, грабя по пути конюшни, каретные сараи и кухни, относившиеся к крепостному хозяйству. Чтобы остановить этот грабеж, солдаты дали по мародерам один (и единственный) выстрел из пушки.

Но, по сути, Бастилия сдалась без боя. Это исторический факт, не подлежащий сомнению.

«Осаждавших» было всего 800–900 человек, но площадь перед Бастилией и все прилегающие улицы были заполнены любопытными, которые сбежались смотреть на интересное зрелище. Сопротивления практически не было никакого, а среди многочисленных зрителей находилось много весьма элегантных дам в собственных экипажах.

Развязка наступила в пять часов вечера. До этого времени число жертв составило около десятка человек, что выглядело вполне «нормально» по меркам тогдашнего неспокойного времени. Командир гвардейской роты, первой вошедшей на территорию Бастилии, собрался принять капитуляцию, но был смят толпой, которая рвалась разграбить все, что попадалось под руку, и казнить всех, кто встречался на пути. Солдатам не удалось сдержать напор мародеров, и многие «защитники» Бастилии были убиты.

Над комендантом Бастилии восставшие учинили зверскую расправу. Маркиз де Лонэ защищался, как лев, но его подняли на штыки, а его окровавленную косу и голову потом носили по улицам как символ победы…

Таким образом, ненавистная Бастилия пала под ударами «восставшего народа», взорам которого представилось удивительное зрелище…

Какое же?

Всего семь находившихся там заключенных…

Кто же это были?

Четверо из них (Жан Бешад, Бернар Лярош, Жан Лякорреж и Жан-Антуан Пюжад) были мошенниками и сидели за подделку финансовых документов.

Граф де Сулаж был помещен под арест в 1782 году — за «устроенный дебош» и «чудовищное поведение» (по-видимому, речь шла об инцесте) по требованию своей же семьи, которая неплохо платила за то, чтобы иметь гарантию того, что распутник просидит в Бастилии как можно дольше.

А еще двое — Огюст-Клод Тавернье и некий Уайт (он же граф де Мальвилль, он же Джеймс-Фрэнсис Уайт, ирландский дворянин, ставший офицером французской армии) — были психически больными, причем первый из них утверждал, что лично убил короля Людовика XV, а второй — принимал себя за Цезаря и говорил на латыни. Место им было явно не в Бастилии, а в клинике Шарантон.

В некоторых источниках утверждается, что был освобожден и знаменитый маркиз де Сад, но это полная ерунда — он был еще в июне переведен в упомянутый Шарантон, а посему 14 июля не мог быть освобожден народом в качестве «жертвы королевского произвола».

Как видим, ни один из этих людей не тянул на титул «жертв режима».

Революционеры были страшно расстроены таким незначительным количеством и таким качественным составом узников, а посему тут же придумали еще одного — некоего графа де Лоржа, якобы несчастного, который томился в королевских застенках 32 года, а в Бастилии якобы сидел в сырой камере без света, полуголый, с длинной бородой и в цепях…

И чтобы уж совсем закрыть этот вопрос, отмечу, что все эти «освобожденные восставшим народом» узники так и не получили свободы: четверых мошенников вскоре вновь посадили, а остальных троих просто перевели в более подходящее для них место — лечебницу Шарантон.

Все остальные камеры Бастилии пустовали. Впрочем, парижская чернь вовсе и не собиралась никого освобождать. Восставшие хотели поживиться неплохими продовольственными запасами крепости, что они успешно и сделали. На семерых заключенных же они вообще набрели совершенно случайно.

Тем не менее революционный комитет поспешил уведомить Национальное собрание об этом «подвиге народа».

При этом «штурм» прошел почти незаметно: из почти миллиона парижан не более тысячи принимали в нем хоть какое-то участие. Никто из них практически ничем не рисковал: король дал распоряжение войскам ни в коем случае не стрелять в народ и не проливать кровь. А вот то, что происходило после «великой победы», весьма красочно описывает Шатобриан:

«Покорители Бастилии, счастливые пьяницы, провозглашенные героями в кабаке, разъезжали в фиакрах; проститутки и санкюлоты, дорвавшиеся до власти, составляли их эскорт. Прохожие с боязливым почтением снимали шляпы перед этими победителями, некоторые из которых падали с ног от усталости, не в силах снести свалившийся на них успех».

Забавно, но «взятие» Бастилии было предсказано за три года до этого известным авантюристом и алхимиком Алессандро Калиостро, основателем «египетского» масонства, побывавшим и в России и высланным оттуда как лицо, симпатизировавшее вольным каменщикам. В 1786 году он написал свое «Письмо к французскому народу», где между прочим говорилось, что он не вернется в Париж до тех пор, пока не будут созваны Генеральные Штаты, а Бастилия не падет и не превратится в место всенародных гуляний.

Так оно, собственно, и случилось. Рядом с Бастилией были открыты временные кафе, и у их владельцев не было отбоя от посетителей. Кареты сновали взад-вперед у подножия башен, а нарядные щеголи и барышни, смешавшись с полуголыми рабочими, под восторженные крики толпы «героически» сбрасывали со стен камни, поднимая столбы пыли.

В любом случае, день взятия Бастилии (14 июля) был отпразднован как «торжество свободы и патриотизма». Теперь мы знаем, что он ознаменовал собой начало новой революционной эпохи, напрямую связанной с террором, направленным против своего же народа.

Бастилия была не просто государственная тюрьма, она была символ тирании. Свобода начинается с уничтожения символа, революция довершает остальное.

Александр ДЮМА, французский писатель

За уничтожение этого символа заплатили своими жизнями несколько десятков человек (например, из числа швейцарцев было убито два десятка человек). Жертв революционного террора было, по оценкам, около пятидесяти тысяч. А вот в ходе гражданских войн, вызванных Великой французской революцией, погибло уже от 600 до 800 тысяч человек.

Вот так довершилось остальное…

Доктор Гильотен ничего не понимал. Да и как можно было тогда понять, что легенда о штурме Бастилии была нужна — революции всегда питаются такими легендами. И потом, как это обычно и бывает, нашлись те, кто сумел доказать, что участвовал в свержении «символа тирании». В результате 863 парижанина были названы «почетными участниками штурма» или просто «людьми Бастилии», и они потом много лет получали государственный пенсион «за особые заслуги перед Революцией».

А что же Бастилия?

Уже 15 июля 1789 года мэрия Парижа, приняв предложение Дантона, создала комиссию по разрушению крепости. Работы возглавил некий предприимчивый гражданин, которого звали Пьер-Франсуа Паллуа. Это он «подогнал» рабочих, это он стал производить миниатюрные модели Бастилии и продавать их (таких моделей наштамповали сотни экземпляров), это он додумался продавать и обломки крепости с надписью: «Подтверждаю, что это камень Бастилии. Паллуа-патриот». Отметим, что этого «патриота» самого посадили в декабре 1793 года за растрату, но он и там сумел выкрутиться и прожил восемьдесят лет, пережив и Революцию, и Директорию, и Консульство, и Империю, и Реставрацию.

Доктор Гильотен не верил собственным глазам.

Когда стены Бастилии снесли более чем наполовину, на ее руинах устроили народные гулянья и вывесили табличку: «Здесь танцуют, и все будет хорошо!» Окончательно крепость разрушили 21 мая 1791 года, а камни ее стен и башен были проданы с аукциона почти за миллион франков.

В это время (16 июля 1789 года) депутат Гильотен был членом делегации, ездившей из Версаля, где заседало Национальное учредительное собрание, в Париж для восстановления порядка.

В ночь с 4-го на 5 августа 1789 года Гильотен принял участие в голосовании на собрании, которое положило конец феодальному строю, отменив привилегии двух правящих сословий — духовенства и дворянства. Предложили сделать это виконт Луи-Марк-Антуан де Ноай и некоторые другие дворяне, в числе первых перешедшие на сторону «третьего сословия». Де Ноай предложил возвести в закон равенство в налогах, уничтожение обременительных для народа привилегий, выкуп феодальных повинностей, безвозмездную отмену барщины и т. д. За ними на трибуну всходили одни за другими депутаты от дворянства, духовенства и городов, отказываясь от сословных, корпоративных и провинциальных привилегий, своих и чужих. Все предложения встречались громом аплодисментов, многие плакали от умиления и восторга, секретари едва успевали записывать то, что предлагалось и говорилось.

А 26 августа была принята «Декларация прав человека и гражданина», составленная главным образом Лафайетом, но король не торопился ее подписывать, за что был подвергнут весьма разнузданной критике. Впрочем, что до Гильотена, то он своего короля боготворил. В голове примерного доктора и, как можно предположить, во многих других головах в то время все смешалось самым странным образом: да, королевская власть несправедлива вообще (так утверждали Высшие Умы), но король и королева Франции просто не могут быть несправедливы, а потому за них можно и должно отдать жизнь.

Калейдоскоп событий

Изредка в столицу наезжал Жозеф-Александр Гильотен и буквально требовал, чтобы его сын прекратил заниматься политикой: старику чуялось в этом что-то недоброе. Сын же втягивал голову в плечи и отмалчивался — пойти на это он уже не мог. Депутат Гильотен теперь до самого рассвета жег свечи в своем кабинете, и слуга находил его поутру спящим прямо на диване в одежде и даже в туфлях.

Происходящее завораживало. Не могло не завораживать, ведь Жозеф-Игнас Гильотен был человеком, как сейчас говорят, с активной жизненной позицией.

28 августа 1789 года депутат Гильотен принимал активное участие в обсуждении вопроса о полномочиях правительства.

11 сентября 1789 года Национальное учредительное собрание обсуждало предоставление королю права вето, и депутат Гильотен поднял еще одну связанную с этим тему: а как долго может продолжаться это вето (отложенное неверие)? Собрание признало важность этого вопроса и 728 голосами против 224 заявило, что королю дается право временно накладывать вето на законы на двух законодательных сессиях.

5 октября 1789 года в ходе заседания было решено, что президент Национального учредительного собрания во главе нескольких депутатов отправится во дворец и будет просить короля принять «Декларацию прав человека и гражданина», а также первые статьи составленной Конституции. Депутат Гильотен вошел в состав этой депутации.

Но не успела депутация приготовиться к отправлению, как на улице послышались неистовые крики и страшный шум. Это были торговки, входившие в Версаль с песнями и криками: «Да здравствуют парижанки!»

Депутация от торговок представилась Национальному учредительному собранию, и было заявлено, что столица Франции находится в отчаянном положении. Аристократов обвинили в заговоре с целью уморить Париж голодом. Тут же последовала и жалоба на унижение, которое потерпела национальная (трехцветная) кокарда от придворных чинов. Торговки произносили все более и более возмутительные речи, а потом приняли решение предложить королевской страже принять трехцветную кокарду (вместо белой). Предложение было принято. Торговки пришли в восторг от своей первой победы.

Казалось, гроза начала утихать, и было решено отправить во дворец совместную депутацию от возмущенных торговок и от Национального учредительного собрания. Она должна была доложить королю о бедственном положении жителей столицы и просить его распорядиться о доставке хлеба.

Однако королевская стража не допустила торговок за ограду дворца, вследствие чего озлобление толпы дошло до бешенства. Начались уличные драки. Угрозы и проклятия сыпались на офицеров королевской стражи. Людовик XVI в страшном волнении за безопасность королевы приказал допустить к нему депутацию, принял ее ласково и дал предписание за своей подписью немедленно сделать распоряжение о ввозе хлеба в Париж.

Депутация торговок немедленно отправилась с полученными документами в столицу, но большая часть пришедшей в Версаль черни осталась на площади перед дворцом. Чтобы успокоить буйные толпы, Национальное учредительное собрание обещало их накормить, но городские власти не дали распоряжения о раздаче хлеба, и голодная толпа, приведенная в ярость долгим ожиданием, уже готова была начать грабежи.

Внутри дворца все были в страшной тревоге, в Париж было отправлено приказание начальнику национальной гвардии Лафайету срочно прибыть в Версаль. Лафайет отвечал, что он ведет своих солдат, но поспеет только к ночи.

Между тем торговки успели «установить контакты» с солдатами Фландрского полка, и те пообещали действовать в пользу толпы. Таким образом, на помощь Фландрского полка двор уже не мог рассчитывать, и оставалось лишь одно средство спасения для короля и его семейства: немедленный отъезд в какой-либо провинциальный город, жители которого были преданы короне. Экипажи были уже готовы, оставалось только королевскому семейству сесть в них, пользуясь наступившей темнотой, но тут около дворца появились национальные гвардейцы. Расставленные часовые получили приказание не пропускать придворные кареты за ворота, и отъезд короля был остановлен.

Внутри дворца на часах были оставлены верные своему долгу швейцарцы. Прибывший с национальной гвардией Лафайет успокоил короля и королеву.

Около трех часов утра все, казалось, успокоилось. Национальное учредительное собрание закрыло заседание, успев распорядиться об отведении помещений в церквях, казармах и кофейнях торговкам, но для всей толпы все равно не нашлось ни места для ночлега, ни продовольствия. Люди расположились на площади около разведенных костров, которые однако постоянно гасли от начавшегося дождя.

В пять часов утра свирепого вида мужчины стали будить задремавших товарищей и собрали к шести часам в одном из дворов Версальского дворца большую толпу самых отчаянных злодеев. На дворе этом охраны почему-то не было, и решетку сломали без особого труда.

Во главе демонстрантов шли рыночные торговки — крупные женщины с сильными руками. Похоже, что вместе с ними были мужчины в женских платьях <…> Лафайет, командир национальной гвардии, последовал за ними с большинством своих людей. Он не был уверен в своих подчиненных и был очень встревожен тем, что произошло.

Уильям Стирнс ДЭВИС, американский историк

Когда масса черни проникла на лестницу, на которой стояло только два часовых-швейцарца, то один из них выстрелил и убил мятежника. Толпа со страшным остервенением бросилась на часовых и растерзала их. Ближайшим к лестнице покоем была спальня королевы, и мятежники бросились туда, но швейцарцы успели устроить заграждение, и королеве с ребенком удалось перейти на половину короля. Положение верных швейцарцев стало отчаянным в виду наступавшей на них громадной толпы вооруженных мятежников. К счастью, Лафайет уже проснулся и привел во дворец национальную гвардию, которая остановила чернь.

Опасность вроде бы миновала, но по всем дворам и коридорам дворца разгуливали мятежники и громкими голосами требовали выхода короля.

Людовик XVI вышел на балкон, и собравшиеся на дворе вдруг закричали: «Да здравствует король!»

Выглядит это, если честно, совершенно невероятно.

А потом мятежники потребовали, чтобы к ним вышла королева. И когда Мария-Антуанетта, дрожа от страха, вышла в сопровождении маркиза де Лафайета на балкон, эти сумасшедшие заорали: «Да здравствует королева!»

Понять что-либо невозможно и сейчас, а тогда депутат Гильотен, находившийся в Версале, подумал было, что это — раскаяние народа.

Лафайет вызвал офицера королевской стражи, надел на него трехцветную кокарду и поцеловал. И безумная толпа тут же неистово закричала: «Да здравствует королевская стража!»

В ответ на это король объявил, что он немедлено переезжает в Париж.

6 октября 1789 года в Версале в Национальном учредительном собрании происходило бурное заседание.

Некоторые статьи составленной депутатами Конституции король соглашался утвердить, но требовал непременного условия оставления за ним исполнительной власти. Когда воля короля была доложена Собранию, один молодой депутат, до этого времени еще совершенно никем не замеченный, который не обладал ораторским талантом, но всегда был сторонником самых крайних мер, заявил, что оставление за королем исполнительной власти равносильно уничтожению Конституции. Этим депутатом был адвокат из Арраса, и имя его было Максимилиан Робеспьер.

Это был небольшого роста человек с очень неприятным голосом и тяжелым для слуха выговором. Члены Собрания обращались с ним презрительно, но Мирабо почувствовал в нем энергию и сказал, что этот человек выдвинется и далеко пойдет.

Что же получалось?

Получалось, что после похода рыночных торговок на Версаль и переезда короля в Париж, после всех сделанных уступок революция должна была, казалось бы, окончиться. Порядок должен был бы восстановиться, но на самом деле было совсем не так, и более проницательные люди во всех действиях черни видели только пролог к будущей кровавой трагедии.

Король уступил и, по сути, с тех пор содержался в Париже как в плену.

Многие, сознавая себя не в силах бороться с выпущенными на свободу хищниками, видя, что всякий признак власти уничтожается, что после первых уступок своевольным притязаниям черни наступит время полного господства кровожадных инстинктов, поспешили оставить Париж. Как же повезло тем, кто тогда вообще предусмотрительно уехал из Франции! Возмутительные сцены в Версале, наглое поведение черни и принуждение короля переехать в Париж оскорбили многих членов Национального учредительного собрания и даже побудили самых непримиримых отказаться от звания депутата.

Депутат Гильотен не отказался. Он был одним из тех, кто сопровождал королевскую семью в Париж. Король с королевой и семейством ехали в карете, окруженной поющими и пляшущими женщинами и некоторыми депутатами, следовавшими за каретами верхом. Жозеф-Игнас Гильотен не умел держаться в седле, и он ехал в одном из сопровождавших короля экипажей. Он был явно растерян и совершенно не представлял, что последует дальше.

А Национальное учредительное собрание пока сочло нужным остаться еще на несколько дней в Версале, в прежнем месте своих заседаний. Но вскоре и оно переехало в Париж.

На заседании 9 октября обсуждался порядок уголовного производства: по предложению Лафайета было определено учредить гласный суд, и подсудимому дали право избирать себе защитника.

10 октября 1789 года

А на следующий день, 10 октября 1789 года, члены Национального учредительного собрания долго шумели и не хотели расходиться с заседания. Жозеф-Игнас Гильотен внес на обсуждение важнейший закон, касающийся смертной казни во Франции.

Среди коллег он пользовался репутацией честного ученого и филантропа, и его даже назначили членом комиссии, которой было поручено пролить свет на «колдовство, волшебные палочки и животный магнетизм Месмера» <…> Его выслушали с уважением.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Депутат Гильотен встал перед законодателями, на секунду запнулся, а потом сказал:

— Чтобы быть достаточно убедительным сегодня, я провел немало времени в беседах с месье Сансоном…

При упоминании этого имени в зале мгновенно наступила тишина, словно все одновременно вдруг лишились дара речи. Шарлю-Анри Сансону было пятьдесят лет, и он был потомственным палачом города Парижа. Через некоторое время он получит прозвище «Великий Сансон», ибо именно он казнит самого короля.

Он был сыном палача Шарля-Жана-Батиста Сансона, умершего в 1778 году, и теперь наступило его время. Но семейное ремесло вызывало у Шарля-Анри сильное отвращение — он хотел стать врачом. Однако по настоянию родственников, после того как его отца разбил паралич, ему пришлось оставить медицину и принять на себя обязанности палача, чтобы обеспечивать семью средствами к существованию.

Семья Сансонов удерживала монополию на осуществление казней во Франции с 1688 года. Должность передавалась в семействе Сансонов от отца к сыну, а если рождалась девочка, то палачом обречен был стать ее будущий муж (если, конечно, таковой находился). Впрочем, эта работа была весьма и весьма высокооплачиваемой и требовала совершенно исключительного мастерства, поэтому своему «искусству» палач начинал обучать сына, едва тому исполнялось четырнадцать лет.

Доктор Гильотен хорошо знал Сансона и частенько захаживал в его дом на улице Шато д’О, где они беседовали и нередко музицировали дуэтом: Гильотен неплохо играл на клавесине, а Сансон — на скрипке. Во время разговоров Гильотен заинтересованно расспрашивал Сансона о трудностях его работы. Надо сказать, что Сансону редко доводилось делиться своими заботами и чаяниями с приличным человеком, поэтому долго тянуть его за язык не приходилось.

Так Гильотен узнал о традиционных приемах милосердия людей этой жуткой профессии. Он узнал о том, что, например, когда осужденного возводят на костер, хороший палач обычно подставляет багор с острым концом для перемешивания соломы, точно напротив сердца жертвы — чтобы смерть настигла его до того, как огонь с мучительным смаком начнет пожирать его тело. Что же касается колесования, этой невиданной по жестокости пытки, то тут Сансон признался, что палач, всегда имеющий в доме яд в виде крошечных пилюль, как правило, находит возможность незаметно подсунуть его несчастному в перерывах между пытками.

Гильотины прошлого

Забегая вперед, отметим, что Шарль-Анри Сансон напишет потом воспоминания, которые выйдут в России под названием «Записки палача», и там будет сказано следующее:

«Французская революция, долженствовавшая уравнять всех граждан перед лицом закона, должна была почти в то же время, в случае преступления, сделать их всех равными перед лицом смерти. 21 января 1790 года появился следующий указ: «Во всех случаях, когда правосудие произнесет смертный приговор против обвиненного, то казнь будет одинакова, какого бы рода преступление ни было; преступник будет обезглавлен при помощи простой машины». Сия машина, которая должна была носить имя не своего изобретателя, а доктора Гильотена, ее усовершенствовавшего, есть гильотина. Этот ревностный гражданин, движимый чувством человеколюбия, предметом коего было сократить и сделать менее мучительной казнь осужденных, усовершенствовал только орудие, уже известное в Италии с 1507 года под именем mannaia».

Как видим, палач Сансон прямо указывает на то, что Гильотен не был изобретателем гильотины. Он ее якобы усовершенствовал.

Но тут Сансон ошибается. Гильотен ничего не усовершенствовал, да он и не мог это сделать даже при всем желании, ведь он не был ни инженером, ни механиком. Он просто очень интересовался конструкциями, существовавшими задолго до него.

Сансон говорит про орудие, уже известное в Италии с 1507 года под именем «mannaia». На самом деле первые механические устройства для обезглавливания появились в Европе (Италия, Англия, Чехия) уже в конце XIII века. В Италии такое устройство действительно называлось «mannaia» (дословно — топор). Известно, например, что с его помощью 29 октября 1268 года был казнен на рыночной площади Неаполя последний законный отпрыск императорского дома Гогенштауфенов Конрадин Швабский.

Другим предком гильотины являлась так называемая «Виселица из Галифакса» (Halifax Gibbet), применявшаяся в Англии. «Виселица из Галифакса» представляла собой монолитную деревянную постройку с двумя стойками по 15 футов, увенчанными горизонтальной балкой. Клинком был топор, который скользил вверх и вниз по пазам в стойках. Скорее всего, создание этой конструкции датируется еще 1066 годом, хотя первое достоверное упоминание о ней относится к 1280-м годам. Казни проходили на рыночной площади Галифакса по субботам, и машина оставалась в использовании до 30 апреля 1650 года.

А первым несомненным свидетельством существования протогильотины является хранящаяся ныне в Британском музее гравюра «The Execution of the Execution of Markod Ballag near Merton, Ireland in 1307» («Исполнение казни Маркода Баллага близ Мертона в Ирландии 1307 года»). Как видно из названия, имя жертвы — Маркод Баллаг, и обезглавлен он был оборудованием, которое удивительно похоже на позднюю французскую гильотину.

В XIV веке в Германии изобрели механизм, позволявший вколачивать молотом тяжелый и острый железный топор в шею осужденного. В 1564 году в Шотландии начали использовать приспособление, сконструированное на основе «виселицы из Галифакса», — оно получило название «девица» (maiden). Однако такой вид казни не получил там широкого распространения.

Отметим еще раз, начиная со Средних веков казнь через отсечение головы была возможна только для богатых и влиятельных людей. Считалось, что обезглавливание — более великодушно, и, конечно, менее болезненно, чем другие методы. Остальные виды казни, предполагавшие быструю смерть осужденного, при недостаточной квалификации палача часто вызывали длительную агонию. Протогильотины же обеспечивали мгновенную смерть даже при минимальной квалификации палача.

Впрочем, «виселица из Галифакса», несомненно, была исключением из правил, так как использовалась для исполнения наказания для любых людей, независимо от их положения в обществе, в том числе и для бедных слоев населения.

Ашилль Шеро, автор книги «Гильотен и гильотина», пишет:

«У нас есть гравюра, датированная 1555 годом и взятая из книги Акилле Бокки[2] <…> Изображенное на ней действие — это казнь с помощью гильотины; не скажу, что это аналогия, но сходство почти полное. Кроме габаритов и некоторых строительных деталей, все то же. Вот две стойки, установленные на эшафоте и удерживаемые поперечиной; горизонтальный тесак, удерживаемый сверху либо веревкой, либо крюком; палач стоит, опираясь левой рукой на верхнюю часть машины, готовый либо перерезать веревку, соединяющую тесак, либо привести в действие какой-нибудь механизм, вызывающий падение. В глубине, слева, можно видеть магистратов, которые, без сомнения, вынесли приговор; наконец, несчастного осужденного со связанными за спиной руками ведут на смерть солдаты. Эта машина для обезглавливания, которую, как уверяет Бокки, использовали еще у спартанцев, гораздо проще нашей и менее эффективна: это гильотина-эмбрион, лишенная подвижной доски. Осужденный лежал там плашмя — животом на помосте; его шея покоилась между двумя стойками; горизонтальный тесак <…> должен был производить ужасающие рубцы; но в 1555 году на это не обращали внимания».

Так что, подчеркнем это еще раз, Гильотен ничего не изобретал и ничего не усовершенствовал, а так называемые «гиль отины» существовали задолго до него.

В своих «Записках палача» Шарль-Анри Сансон называет Гильотена «ревностным гражданином, движимым чувством человеколюбия». А рассказывая об орудии, уже известном в Италии с 1507 года под именем «mannaia», он ссылается на «одного человека, посетившего Италию».

В примечании к «Запискам палача» сказано, что Жан д’Отон, французский хронист и поэт, монах-бенедиктинец и придворный историограф и летописец Итальянских войн, автор «Хроник Людовика XII», говорил об этом устройстве в 1507 году так:

«Палач брал веревку, к которой был прикреплен большой блок с острым ножом, опускавшийся вниз, между двумя столбами, и тянул ее таким образом, чтобы нож упал между головой и плечами осужденного. Голова падала на одну, а туловище на другую сторону».

В своих «Записках палача» Шарль-Анри Сансон допускает много ошибок. Умер он в возрасте 67 лет, впервые опубликованы они были в 1830 году. Считается, что их перед публикацией редактировал Оноре де Бальзак. И потом они много раз переписывались и переиздавались под разными названиями. Так что бесспорного доверия к «Запискам палача» быть не может.

В «Записках палача», изданных в Санкт-Петербурге в 1863 году, читаем:

«Когда доктор Гильотен предложил этот род казни собранию уполномоченных, которого он был членом, то на его счет много шутили: доктор, предлагающий машину, лишающую человека жизни! Однако же они должны были принять ее».

А строчкой ниже Шарль-Анри Сансон упоминает имя «Луи, знаменитого анатома», но об этом человеке мы расскажем чуть позже.

Суть предложения доктора Гильотена

Но 10 октября 1789 года Жозеф-Игнас Гильотен сказал членам Учредительного собрания следующее: он выступил с предложением ввести единый для всех приговоренных к смерти «самый надежный, самый быстрый и наименее варварский» способ казни через обезглавливание с помощью особого механизма.

Историк Ашилль Шеро по этому поводу пишет:

«10 октября 1789 года Гильотен поднялся на трибуну, прочитал шесть статей, которые он написал и которые были как бы дополнением к глубоким и существенным изменениям, внесенным в уголовную юриспруденцию».

Эти слова мы поясним чуть ниже, а пока отметим, что в октябре 1789 года до глубоких и существенных изменений в уголовной юриспруденции было еще очень далеко.

Во Франции не было гражданских законов. Их заменяли: римское право, которого народ не понимал; древнегерманское, годившееся во времена феодализма, и бездна обычных прав (их насчитывали до 400), в каждой провинции свое особенное; да еще нужно присоединить к этому указы (ordonnances), издевавшиеся над всяким законом и обычаем и снимавшие всякие преграды министерскому произволу. Уголовного права также не существовало.

Людвиг ГЕЙССЕР, немецкий историк

Уголовное судопроизводство во Франции было тогда «крайне тягостно». Смертная казнь была слишком часта, а ход дел отличался, как и при инквизиции, неповоротливостью и излишней жестокостью.

Судов и органов с судебной властью было слишком много. Судебными должностями торговали, как дефицитным товаром. Сами судьи не были независимы. Они нередко отличались невежеством и обычно принадлежали к некоей замкнутой касте. Судов для быстрого решения мелких дел вообще не существовало. Со всех сторон раздавались требования мировых учреждений. И ко всему этому присоединялся остаток феодализма — помещичий суд. Фактически, это было полное беззаконие мелких местечковых деспотов.

В подобной обстановке то, о чем говорил доктор Гильотен, было сродни революции.

Почему?

Да потому, что он заявил, что, по его глубокому убеждению, гуманный вид смертной казни должен был стать прелюдией к ее полной отмене.

10 октября 1789 года депутат Гильотен говорил о том, что даже такой «привилегированный» вид казни, как обезглавливание мечом, имеет свои недостатки. Он говорил:

— Завершить дело при помощи меча можно лишь при соблюдении трех важнейших условий: исправности инструмента, ловкости исполнителя и абсолютного спокойствия приговоренного. Кроме того, меч нужно выправлять и точить после каждого удара, иначе быстрое достижение цели при публичной казни становится проблематичным: бывали случаи, что отрубить голову удавалось едва ли не с десятой попытки…

Вопреки протестам юристов — таких, например, как д’Агессо, — к концу предреволюционной эпохи наличествовало четыре разновидности казни, определяемые не только особенностями совершенного преступления, но иногда и личностью преступника. Нужно воздать должное доктору Гильотену: он первым выразил перед лицом Национального собрания протест против такого порядка вещей.

Жан БЛОК-МИШЕЛЬ, французский журналист и эссеист

Понятно, что доктор Гильотен пересказывал то, что ему поведал профессиональный палач Сансон.

Андрей Всеволжский в своей статье 2003 года «Приглашение на казнь», посвященной Гильотену, утверждает:

«На том историческом заседании постановили рассмотреть, исследовать и уточнить проект «чудодейственного» механизма. Им помимо Гильотена вплотную занялись еще три человека — лейб-медик короля хирург Антуан Луи, немецкий инженер Тобиас Шмидт и палач Шарль-Анри Сансон».

Это абсолютно неверно.

На самом деле, Гильотен был гуманистом и противником смертной казни. И его основная мысль заключалась в том, что смертная казнь, если уж она так важна для дела Революции и от нее невозможно вообще отказаться, тоже должна быть демократизирована. Он сказал, что до революции во Франции способ наказания зависел от благородства происхождения: преступников из простонародья обычно вешали, сжигали или четвертовали, а дворян «удостаивали чести» обезглавливания мечом. Так вот доктор Гильотен заявил, что то же четвертование или сожжение — это просто варварство, достойное лишь самых диких и необразованных народов, и эти безобразные виды казни следует отменить.

Осужденный на смертную казнь дворянин имел право выбора — принять смерть от шпаги или от секиры, а простолюдин должен был умирать на колесе, разорванный живым на части, если только его не приговаривали к виселице. Такому человеку еще везло, так как его не раздирали на части четыре лошади, после чего на все его разорванные члены лили расплавленный свинец…

Андре КАСТЕЛО, французский историк

От себя добавим, что в 1610 году убийцу короля Генриха IV Франсуа Равайяка казнили так. Сначала он подвергся всевозможным оскорблениям от толпы, и нужна была военная сила, чтобы довести его живым на место казни. Потом его положили на спину на эшафот и крепко прикрепили цепями все части тела. Затем к его руке привязали орудие коварного преступления и жгли ее серным огнем, затем клещами рвали в разных местах тело и лили в раны расплавленный свинец, масло и серу. Потом руки и ноги Равайяка привязали к четырем сильным лошадям. Палачи подрезали осужденному сухожилия и кнутами заставили лошадей тянуть в разные стороны сначала небольшими рывками, а потом изо всех сил, пока эти части не оторвались. Когда четвертование было закончено, люди всех званий бросились с ножами, шпагами, палками и стали бить, рубить и разрывать то, что еще недавно было Равайяком, на части. Потом эти окровавленные части таскали туда и сюда по улицам, и это не только не было запрещено, но даже было поощряемо. И лишь когда народ полностью натешился в своем остервенении, все части тела Равайяка были собраны и сожжены, а прах развеян по ветру.

Фальшивомонетчиков варили живьем в кипящем котле, еретиков сжигали. И только преступники благородного происхождения пользовались «привилегией»: им отрубали голову мечом. Правда, и в этом случае казнь могла оказаться долгой и мучительной. В частности, это испытал на себе в 1626 году Анри де Талейран-Перигор (он же граф де Шале), участник заговора против кардинала де Ришелье, ставившего целью низложение Людовика XIII и возведение на трон его младшего брата Гастона. Считается, что тогда другие заговорщики попытались спасти графа де Шале. По их поручению палача подпоили, и он не сумел добраться до Нанта к назначенному дню. Однако строгий, но справедливый король нашел выход. «В тюрьме всегда сыщется висельник, который пожелает ценой чужой жизни выкупить свою собственную», — сказал он. И такой висельник нашелся. «Не затягивай, дружище», — шепнул палачу 26-летний граф. Однако вышло иначе. Палач-дилетант не знал, что меч перед казнью полагается наточить. Первым ударом он лишь сбросил несчастного на помост, после чего начал беспорядочно бить его по шее. Из толпы, пришедшей поглазеть на зрелище, стали подавать советы…

Короче говоря, «палач» сумел только с 34-го удара отделить голову графа де Шале от туловища. До 29-го он еще кричал…

Доктор Гильотен говорил 10 октября 1789 года, что казнь, если уж без нее нельзя обойтись, не должна быть такой мучительной. И еще, что крайне важно, она должна быть одинаковой для всех.

Никакой гильотины Гильотен не изобретал, да и не был он изобретателем. Он говорил об идеалах справедливости и о гуманизме. Он просто предложил поправки в Уголовный кодекс. Их главный смысл: отныне всех приговоренных к смерти, должны казнить одним способом, независимо от социального происхождения, и способ этот — устройство, гарантирующее легкую смерть без страданий.

По сути, это было предложение, направленное на равенство всех граждан перед законом. И поэтому крайне нелепыми видятся, например, такие слова: «Машина инженера Гильотена, изобретенная им для убиения скота, превратилась в «машину смерти»».

Какого инженера? Причем здесь убиение скота?

Эту, извините, чушь написала в своей книге «Из поколения в поколение» советская писательница Г. И. Серебрякова. И уж, право слово, лучше бы она писала только романы о Карле Марксе и Фридрихе Энгельсе.

Пожалейте, люди, палачей…

10 октября 1789 года, после доклада депутата Гильотена, Национальное учредительное собрание долго шумело. Потом долгое время шли прения.

Смертная казнь тогда была одним из самых обсуждаемых вопросов, и доктор Пьер-Жан-Жорж Кабанис говорил, что она является «социальным преступлением, которое не предупреждает ничего».

1 декабря 1789 года Жозеф-Игнас Гильотен выступил в Национальном учредительном собрании с речью об Уголовном кодексе. Напомнив о декретах по правам человека, он сказал:

— Закон либо карает, либо защищает, и он должен быть равным для всех граждан без каких-либо исключений.

А потом он добавил:

— Преступления одного и того же рода должны наказываться одинаково, независимо от ранга и состояния виновного. Во всех случаях, когда закон выносит смертную казнь, казнь должна быть одинаковой, а ее исполнение должно осуществляться не человеком, а простым механизмом.

И это, кстати, тоже очень важный момент, хорошо характеризующий доктора Гильотена.

Про мучения жертв много писано. Но вот думал ли кто тогда про роль палачей?

Никому до них не было никакого дела.

Понятно, что любой человек хочет чувствовать себя правильным и достойным. И, естественно, любой человек старается выбирать ту роль, в которой он чувствует себя наилучшим образом. То есть в какой-то момент выгоднее быть жертвой, в какой-то — палачом, а в какой-то — спасителем.

Палач выгоден тогда, когда быть слабым невыгодно. Быть слабым — значит быть уязвимым. А невыгодно обычно тогда, когда уже насиделся в роли слабого (в роли жертвы). В какой-то момент падает последняя капля, и человек звереет. И человек запрещает себе быть уязвимым. У палача вокруг всегда одни жертвы. Сначала это приятно, это возвышает, но потом палач встречается со своей задавленной уязвимостью. И вот тут-то ему становится страшно.

Во-первых, в глубине сознания шевелится мысль: «Какой же я мерзавец!» Ведь убийство другого человека — это, как ни крути, смертный грех. А если жертва еще и страдает? Слабый палач начинает ненавидеть и презирать самого себя. У сильного включается защитная реакция, и он начинает еще больше презирать свою жертву. Особенно, если она обладает хоть каплей самоуважения. А если жертва не сопротивляется, то палач чувствует себя еще большим мерзавцем. И это какой-то замкнутый круг. Это невыносимо!

В «Записках палача» Сансона читаем:

«Пал король. Какое кому дело до палача, его печалей и жалоб…»

А чуть ниже написано:

«В эту минуту, в которую я пишу эти строки <…> я увидел моего отца. Я услышал шум его шагов по паркету <…> История последнего столетия, только что истекшего, в котором столкновение политических страстей доставило столь много жертв эшафоту, служила содержанием наших разговоров, но часто также, как далеко ни нужно было переноситься нам, мы бросали наши взоры из границ этого ада и говорили о временах, в которых Сансоны были людьми».

Так вот, доктор Гильотен подумал о палачах-людях и предложил заменить их механизмами. Подобный взгляд на проблему (что палачи — тоже люди) до этого никому и в голову не приходил.

Много лет спустя, в 1969 году, Александр Галич написал такие слова:

Палачам бывает тоже грустно,

Пожалейте, люди, палачей!

Очень плохо палачам по ночам,

Если снятся палачи палачам…

Когда судья выносит приговор, все понимают, что кто-то должен привести его в исполнение. Если приговор — тюрьма или каторжные работы, кто-то должен этапировать осужденного на место отбывания наказания, а потом стеречь его до конца срока. Если же приговор — это отрубание руки или, например, четвертование, то кому-то приходится браться за топор. Поэтому если в стране существует смертная казнь, то там есть и палачи. В большинстве своем это настоящие специалисты, оказывающие свои «специфические» услуги с профессиональным спокойствием и деловитостью. И все же не совсем обычное ремесло накладывает отпечаток и на их характер, и на судьбу.

Средневековых палачей обычно представляют в виде мускулистых громил. И действительно, этим людям была необходима немалая физическая сила, но вот скрывать свои лица у них не было нужды. Своих палачей население знало в лицо и по имени, поскольку в каком-нибудь небольшом средневековом городе сохранить инкогнито было невозможно. В большинстве стран Европы палачи считались ремесленниками — вроде плотников или кузнецов. Своей профессией они обычно гордились, и ее передавали по наследству. Во многих странах возникали трудовые династии «заплечных дел мастеров», а некоторым из этих династий удалось добиться богатства и даже славы.

Во Франции к палачам относились иначе — их сторонились и боялись, но вместе с тем эта профессия давала прекрасные возможности для заработка. Во Франции тоже существовали палаческие династии, и наиболее известной была династия Сансонов.

Но вот что произошло потом?

Забегая вперед, скажем, что, когда гильотина заработала на полную мощь, палачи сильно пострадали. Революция и гильотина подточили основы их профессии. Если прежде палач был уникальным специалистом, от которого требовалось филигранное исполнение единичных заказов, то после революции людей стали казнить конвейерным способом при помощи машины, управлять которой смог бы любой мясник.

И вот она — обратная сторона медали. Предложение доктора Гильотена было гуманной заботой о человеке, причем как о преступнике, так и о палаче. Но, с другой стороны, казни стали массовыми, и необходимость в палачах-профессионалах отпала.

«Моя машина»

Опять же забегая вперед, зададимся вопросом: почему за страшной машиной смерти закрепилось название, производное от фамилии доктора Гильотена?

Попробуем ответить на этот вопрос.

В конечном итоге депутаты голосовали по четырем статьям, предложенным депутатом Гильотеном: об установлении однообразного способа казни, независимо от принадлежности осужденного к тому или иному сословию, о запрете конфискации имущества казненных, о выдаче семье тела казненного для погребения и о запрете упоминания о казни в свидетельстве о смерти, так как провозглашался принцип, что позор за содеянное не должен ложиться на членов семьи.

Помимо этих предложений, как мы уже знаем, Гильотен, исходя из принципов гуманности, особенно настаивал на необходимости избавить осужденного от медлительности, нерешительности и неловкости палача. Для этого он предложил производить обезглавливание неспособной на ошибку машиной.

Во время прений разгоряченный доктор Гильотен, отвечая на возражения, неосторожно воскликнул:

— Свистит лезвие, падает голова, брызжет кровь — и нет человека. Вы глазом не успеете моргнуть, как я обезглавлю вас с помощью моей машины, и вы ничего не почувствуете, кроме легкой прохлады на шее…

Эти слова запротоколированы. Они были сказаны 21 января 1790 года.

Большинство депутатов примолкли. Люди были озадачены. Но, с другой стороны, в газете, опубликовавшей на следующий день отчет о заседании, утверждалось, что реакцией на речь Гильотена стал всеобщий хохот.

Наивный доктор Гильотен сказал: «Я обезглавлю вас с помощью моей машины…»

МОЕЙ МАШИНЫ!!!

И вот это-то неосторожное высказывание и оказалось роковым для имени этого принципиального гуманиста.

Понятно, что употребив выражение «моя машина», он оговорился. Он хотел лишь сказать, что машину нужно будет ввести в употребление. Сам он не имел никакого плана подобного аппарата. Никаких чертежей. Доктор Гильотен высказался лишь за обезглавливание посредством механического приспособления, ибо подобные машины давным-давно, еще в Средневековье, использовались в других странах.

Если бы он сказал не «моя машина», а, например, «моя идея состоит в том…» или «мне думается, что было бы хорошо…». Но он сказал именно так: «Я обезглавлю вас с помощью моей машины», и эти его слова вошли в историю. И все дальнейшие абсурдные выводы делались исключительно на базе этих его слов.

Как говорится, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется».

Словно про доктора Гильотена это написал Тютчев в 1869 году.

Одно неверное слово может оскорбить, ранить или обидеть человека. Одно неверное слово может погубить репутацию, может повернуть всю жизнь не в ту сторону. Одно неверное слово может даже определить разницу между началом переговоров или началом военных действий…

Для доктора Гильотена безобидные по своей сути слова стали катастрофой.

История — это как лезвие бритвы. История не прощает ошибок, не прощает промахов, не прощает пренебрежительного отношения к произнесенным словам… Но ведь доктор Гильотен тогда, в январе 1790 года, и не думал о том, что входит в историю, что обретает такое странное и малозавидное бессмертие. Можно ли упрекать его в этом?

А тогда, в январе 1790 года, неосторожное восклицание Гильотена послужило неистощимой темой для шуток: инструмент, еще не изобретенный, был тут же окрещен в одной роялистской газете именем «гильотина».

Ашилль Шеро, автор книги «Гильотен и гильотина», пишет:

«Серьезная газета «Le Moniteur» не забыла упомянуть об «аплодисментах, которые вызвал порыв Гильотена в лоне Учредительного собрания». В этой же газете было помещено письмо анонимного корреспондента, справедливо жалующегося на шутки и неприличные тривиальности, которые позволили себе некоторые бульварные листки по поводу механического отрезания головы. «Господин Гильотен, — было сказано в этом письме, — пожалуй, первый, кто заговорил о гуманной казни и о позорных муках с неподдельным интересом. Новшество ставит механику на место исполнителя <…> и оно достойно веков, в которых мы будем жить, и нового политического порядка, в который мы вступаем» <…>

Газета «La Gazette de Paris» рукоплескала «великим принципам криминальной юриспруденции, разработанным Гильотеном».

Газета «Le Journal de Paris» отмечала «чувства человечности, которые дышат в предложении Гильотена, которые легко проникают в каждую душу»».

И так далее… И тому подобное…

Наконец, журналист Луи-Мари Прюдомм написал:

«Это предложение было сделано доктором Гильотеном. Предложенная им машина была названа гильотиной. На эту тему родилась песня на мелодию менуэта Экзоде».

Кстати, песенок было много. Вот одна из них:

К чему распятье и костер?

К чему петля и дыба?

За механический топор

Ученому — спасибо!

Таково творение Гильотена, созданное не без размышлений и чтения, творение, которое народная благодарность или легкомыслие окрестили производным именем женского рода, как будто это его дочь, — гильотина! «С помощью моей машины, господа, я отрубаю вам голову в мгновение ока, и вы не чувствуете никакой боли» — эти слова вызывают у всех смех. Несчастный доктор! На протяжении двадцати двух лет он, негильотинированный, не будет слышать ни о чем другом, как о гильотине, не будет видеть ничего другого, кроме гильотины, а после смерти будет блуждать многие столетия безутешной тенью по эту сторону Стикса и Леты[3].

Томас КАРЛЕЙЛЬ, британский историк

Итак, доктор Гильотен действительно первым предложил введение механического обезглавливания, но орудие для этой цели изобрели другие люди. Однако, неосторожно употребив слова «моя машина», доктор Гильотен подписал себе приговор.

Странный Гильотен, уважаемый врач, был обречен насмешкой Судьбы на самую странную посмертную славу, которой только удостаивался скромный смертный.

Томас КАРЛЕЙЛЬ, британский историк

Решение Национального учредительного собрания от 21 января 1790 года

Выше мы приводили слова историка Ашилля Шеро по поводу того, что 10 октября 1789 года доктор Гильотен впервые прочитал шесть статей, «которые он написал, и которые были как бы дополнением к глубоким и существенным изменениям, внесенным в уголовную юриспруденцию».

Что тут имеется в виду?

Этот историк утверждает, что нашел в архивах документ, подготовленный депутатом Гильотеном. Там шесть статей, и по крайней мере одну из них он зачитал остальным депутатам 10 октября 1789 года.

Потом, уже 21 января 1790 года, Национальное учредительное собрание вновь вернулось к предложениям депутата Гильотена.

Вторично возобновленный 21 января 1790 года проект получает одобрение; что касается первых четырех статей, их принимают с некоторыми редакционными поправками, но без упоминания о принятом едином способе казни. Статья, предложенная доктором Гильотеном, где фигурировало следующее положение — «преступник будет обезглавлен с помощью простого механизма», — была отложена.

Жан БЛОК-МИШЕЛЬ, французский журналист и эссеист

Вот что говорилось в найденном Ашиллем Шеро документе.

Национальное учредительное собрание принимает следующее постановление:

СТАТЬЯ I.

Преступления одного и того же рода караются одинаковым наказанием, независимо от ранга и рода деятельности виновного.

СТАТЬЯ II.

Поскольку преступление имеет личный характер, казнь виновного и любые тяжелые приговоры не будут влечь за собой бесчестья для его семьи. Честь тех, кто с ним связан, отнюдь не запятнана, и все они сохранят равный и полный доступ ко всякого рода профессиям, служебным местам и званиям.

СТАТЬЯ III.

Конфискация имущества осужденного никоим образом не должна иметь места, и приговорить к оной нельзя ни в каком случае.

СТАТЬЯ IV.

Тело казненного должно быть выдано его семейству, если оно того попросит. В любом случае, оно получит обычное погребение, и в регистре не будет никакого упоминания о роде смерти.

Эти четыре статьи должны были быть представлены на королевское утверждение, чтобы потом их разослали по судам и муниципалитетам.

Потом к ним добавились еще две статьи.

СТАТЬЯ V.

Никто не может упрекнуть гражданина в казни или позорных приговорах одного из его родителей. Тот, кто посмеет это сделать, будет наказан судьей. Приговор, который будет вынесен, следует вывесить на пороге преступника. Он должен находиться на обозрении в течение трех месяцев.

СТАТЬЯ VI.

Во всех случаях, когда закон выносит обвиняемому смертный приговор, казнь должна быть одинаковой, независимо от характера преступления, в котором человек признан виновным. Преступник будет обезглавлен, и это свершится под действием простого механизма.

Историк Ашилль Шеро пишет:

«Я жду, что читатель спросит меня про речь Гильотена, произнесенную им 1 декабря 1789 года <…> К глубокому сожалению, эта речь, похоже, потеряна для потомства. Во всяком случае, многочисленные поиски на эту тему не дали никакого результата. Ни «Le Moniteur», ни какая-либо другая политическая газета той эпохи не включила ее в свои колонки, а Национальный архив даже не ответил на наш запрос».

Что же получается?

А получается, что депутат Гильотен подготовил очень важные предложения, которые были включены в решение Национального учредительного собрания и привели к тем самым «глубоким и существенным изменениям, внесенным в уголовную юриспруденцию», о которых говорит историк Ашилль Шеро.

Национальное учредительное собрание долго дискутировало по этому поводу.

Не имея речи Гильотена, мы не знаем текст, который он произнес перед взволнованным Собранием об этой механике, но он должен был быть похож на «Пришел — Увидел — Победил» Юлия Цезаря, чтобы знаменитый депутат мог потом сказать: голова летит, кровь хлещет, человека больше нет.

Ашилль ШЕРО, французский историк

Жан Блок-Мишель, автор большого эссе «Смертная казнь во Франции», утверждает, что статья, где фигурировало следующее положение — «преступник будет обезглавлен с помощью простого механизма», — была отложена.

Да, она была пока отложена, и к ней вернулись лишь после того, как политик и юрист Луи-Мишель Лепелетье де Сен-Фаржо добился принятия первых двух статей Уголовного кодекса.

Забегая вперед, отметим, что в первой статье обозначили, что наказания, назначаемые виновным, — это «оковы, ссылка на каторжные работы, лишение свободы, тюремное заключение, высылка, поражение в гражданских правах, выставление у позорного столба». Во второй статье говорилось, что «смертная казнь будет состоять исключительно в лишении жизни, к осужденным не будет применено никаких пыток». А вот третья статья была сформулирована так: «Каждый осужденный будет казнен посредством отсечения головы».

Эта последняя статья послужила поводом для долгого спора. Некоторые, из соображений гуманизма, предлагали сохранить виселицу. Кто-то предлагал привязывать осужденного к столбу и душить «с помощью ворота». Со своей стороны, герцог де Ларошфуко-Лианкур высказался в пользу обезглавливания, и после этого данная статья была принята, равно как и следующая: «Казнь должна иметь место на открытой для публики городской площади, куда приглашаются и присяжные».

Можно задаться вопросом, почему, коль скоро «механизм», предложенный доктором Гильотеном, еще не был принят, а такой вид казни, как обезглавливание мечом, казался весьма жестоким, Собрание столь упорно пыталось его принять. Нужно не забывать, что именно такова была казнь, предназначенная для благородных преступников. Пришедший к власти класс в ослеплении требовал для себя привилегий, в коих до сих пор ему было отказано: одной из них и было право умереть от удара меча по шее, а не на виселице.

Жан БЛОК-МИШЕЛЬ, французский журналист и эссеист

Завершение политической карьеры депутата Гильотена

В феврале 1790 года депутат Гильотен был назначен секретарем Национального учредительного собрания.

Примерно в это же время он предложил создать Комитет по здоровью (Comité de santé), который состоял бы из медиков, входивших в число депутатов, а также еще из десяти видных представителей этой профессии.

Этот Комитет должен был заниматься всеми вопросами, касающимися обучения и врачебной практики в городах и в деревнях.

17 июля 1790 года депутат Гильотен произнес большую речь в память о Бенджамине Франклине, умершем 17 апреля 1790 года. В память о том самом Франклине, с которым он был хорошо знаком. О том самом Франклине, которого Робеспьер назвал «человеком, который по заслугам сделался самым знаменитым ученым Вселенной».

Это было последним действием Гильотена в качестве депутата Национального учредительного собрания.

В 1789 году вышла в свет странная книга. Ее название — «Новая арабская сказка». Без указания автора, без выходных данных издательства. Но она интересна тем, что в ней зашифрованы различные политические деятели тех времен. Например, Нарфес там — это Неккер, Ирамба — это Мирабо, Скирос — это аббат Сийес и т. д. Под именем Тижлен так скрывается Гильотен, и о нем говорится так:

«Тижлен не помышляет ни о завоевании голосов, ни о закладывании фундамента репутации; он убежден, что самоуверенность, желание блистать характеризует некоторые нации, он сохраняет хладнокровие, недоступное современному подходу, и, никогда не отступая от своих принципов, он идет к цели <…> Он мало рассчитывает на красноречие, на честь писать ходатайства; но когда у него созрела идея, он предлагает ее, объясняет, показывает ее полезность, и ему неважно, что его соперники облекают ее в свои цвета и выдают за плод своих политических размышлений <…> Он знает, что люди принимают скромность за бессилие, умеренность — за посредственность, мудрость — за неопытность; но он стремится быть полезным гражданином, а вовсе не государственным деятелем, служить своей стране и не создавать себе репутацию».

Анализируя этот текст, историк Ашилль Шеро пишет:

«Вот он, начертанный рукой мастера-современника, моральный портрет Гильотена; вот человек, которого немыслимая роковая судьба навеки приковала к машине разрушения!»

Мы отметили роль, которую Гильотен играл в Национальном собрании в связи с реформами в уголовной юриспруденции и Уголовном кодексе <…> Но на этом не остановилась работа этого достойного депутата от Парижа, и если он не имел в своем послужном списке, как Мирабо, Верньо, Дантон и т. д., таких замечательных речей, которые поставили этих великих трибунов на первые места среди ораторов, если он и удовлетворился более скромной ролью, то он всегда был готов, когда это было нужно, либо предложить меры большой общественной пользы, либо использовать свой депутатский мандат для борьбы с анархией и гражданской войной.

Ашилль ШЕРО, французский историк

Конец Национального учредительного собрания

Завершение политической карьеры доктора Гильотена было напрямую связано с концом Национального учредительного собрания (Assemblée nationale или Assemblée nationale constituante), которое самораспустилось на заседании 30 сентября 1791 года.

На следующий день в силу вступила Конституция 1791 года и стало действовать Законодательное собрание (Assemblée nationale législative), установленное этой самой Конституцией.

Учредительное собрание постановило, что ни один из его членов не мог быть избран в новое Законодательное собрание. Поэтому, когда 1 октября 1791 года новый орган собрался на заседание, он полностью состоял из неопытных людей <…> Эта ошибка была равнозначна проигранной битве в войне за свободу Франции.

Уильям СТИРНС ДЭВИС, американский историк

Этому собранию, состоявшему из одной палаты и включавшему в себя 745 членов, выбранных на два года, Конституция дала право издавать законы (с отсрочивающим вето короля). А еще Законодательное собрание могло утверждать или не утверждать налоги, определять количество сухопутных и морских сил, объявлять войну, ратифицировать мирные и коммерческие договоры и возбуждать перед верховным судом преследование против министров, которые сами не могли быть членами Законодательного собрания.

Считается, что Национальное учредительное собрание, как писал барон де Сталь, «заключало в себе выдающиеся таланты, крупные состояния, замечательные имена, и совокупностью этих качеств оно импонировало народу». В отличие от него, Законодательное собрание состояло из людей новых, не обладавших ни подготовкой, ни политическим опытом своих предшественников. Оно представляло собой «нечто вроде совета адвокатов, собравшихся из всех городов и деревень Франции».

Ha 500 членов Законодательного собрания едва ли насчитывалась сотня поземельных собственников; остальная часть собрания состояла из адвокатов и лиц, принадлежащих к различного рода ученым, артистическим или промышленным профессиям.

Луи-Гюстав Де ПОНТЕКУЛАН, депутат Конвента

Самыми активными членами Законодательного собрания были так называемые жирондисты (girondins), получившие свое название от департамента Жиронда (с главным городом Бордо), избравшего в Законодательное собрание депутатами местных адвокатов Верньо, Гюаде, Жансонне и других, ставших первоначальным ядром партии. К ним скоро примкнули Бриссо, Кондорсе, Инар и другие.

В образе мыслей жирондистов главную роль играли чувства и фантазия. Читая мемуары жирондистов, можно увидеть, что все они зачитывались в детстве и юности Плутархом, увлекались его героями, мечтами о перенесении в современный мир античных добродетелей. Затем на смену явились великие писатели XVIII века Монтескьё, Вольтер и Руссо. Все эти пестрые идеи и идеалы, при склонности к мечтательности, развивались и складывались как-то отвлеченно, нередко при полном незнании реальной жизни. Быть может, это незнание жизни, в соединении с увлечением, свойственным юности, способствовало развитию нетерпимости, слепой приверженности принципам и презрительного отношения к фактам. «Эти господа, — замечал о жирондистах один из современников, — выказывали глубокое презрение к своим предшественникам, членам Учредительного собрания; они относились к ним как к людям недальнозорким, с предрассудками, которые не сумели воспользоваться обстоятельствами».

Впрочем, предшественники (включая и доктора Гильотена) тоже не слишком почитали «новых законодателей» и их взгляды на происходившие в стране события.

По сути, историей Законодательного собрания стала история его борьбы с королем Людовиком XVI. Законодательное собрание просуществовало почти год (с 1 октября 1791 года по 21 сентября 1792 года) и уступило свое место Национальному Конвенту.

Подчеркнем это еще раз: доктор Гильотен к Законодательному собранию и к тому, что с ним было связано, уже не имел никакого отношения.

Смерть Мирабо

А 2 апреля 1791 года не стало Мирабо. Не стало этого поистине загадочного человека.

Историк Томас Карлейль описывает его так:

«Во взгляде из-под нависших густых бровей и в рябом, покрытом шрамами, угреватом лице проглядывает природная несдержанность, распущенность — и горящий факел гениальности, подобный огню кометы, мерцающей среди темного хаоса. Это Габриэль-Оноре Рикетти де Мирабо, владыка мира, вождь людей, депутат от Экса!.. Да, читатель, таков типичный француз этой эпохи, так же как Вольтер был типичным французом предшествующей. Он француз по своим помыслам и делам, по своим добродетелям и порокам, может быть, больше француз, нежели кто-либо другой…»

Он родился в 1749 году на юге Франции, и в его жилах текла буйная южная кровь (род Рикетти в свое время бежал из Флоренции и поселился в Провансе). Следовательно, он был человеком вспыльчивым, неукротимым, резким.

За свою жизнь Габриэль-Оноре много где успел побывать и повидал всяких людей: он сидел в тюрьмах, помогал завоевать Корсику, дрался на дуэлях и впутывался в уличные драки. Он написал несколько политических эссе, эротические стихи в стиле древнегреческой поэтессы Сафо, книги о прусской монархии, о графе Калиостро, о снабжении Парижа водой. По словам Томаса Карлейля, «он умел сделать своими идеи и способности другого человека, более того, сделать его собой».

Доктор Гильотен восхищался им, понимая, что Мирабо обладает редким даром общительности и умеет заставить людей любить себя и работать на себя. Словом, это был прирожденный король!

Мирабо не признавал ни десяти заповедей, ни морального кодекса, ни каких бы то ни было окостеневших теорем, и он совершенно не страдал от избытка скромности.

Но вот историк Томас Карлейль не щадит его:

«Это огромное чадящее пламя, которое ни затоптать, ни погасить, и дым от которого окутает всю Францию. Теперь оно получило доступ к воздуху и разгорится, сжигая свое содержимое и всю свою атмосферу, и наполнит Францию буйным пламенем. Странная участь! Сорок лет тления, сопровождаемого вонючим дымом и испарениями, затем победа над ним — и вот, как вулкан, он взлетает к небесам и в течение двадцати трех блестящих месяцев извергает пламя и огненные расплавленные потоки, все, что есть в нем, служа маяком и дивным знамением для изумленной Европы, а затем падет безжизненным, охладевшим навеки!»

Не щадил его и Шатобриан, который был знаком с ним лично. Он писал:

«Мирабо будоражил общественное мнение с помощью двух рычагов: с одной стороны, он опирался на массы, защитником которых сделался, презирая их; с другой стороны, хотя он и предал свое сословие[4], он сохранил его расположение в силу принадлежности к дворянской касте и общности интересов с нею».

Кончил граф де Мирабо плохо. Он говорил, что «нация — это стадо, которое пастухи с помощью верных собак ведут, куда хотят».

Очевидно, Мирабо считал себя одним из таких «пастухов». Но, как и все прочие яркие главари революции, он страшно заблуждался. И он, и все остальные служили лишь собачью службу: с помощью этих верных псов настоящие «пастухи» сгоняли стадо французского народа с его исторического пастбища. И когда Мирабо понял, что он не «пастух», а лишь собака, он возмутился, попытался сорваться с цепи. И как только настоящие «пастухи» заметили неверность этой их «собаки», они ее тут же безжалостно уничтожили.

До Гильотена доходили слухи о том, что за крупное вознаграждение и обязательство погасить его огромные долги Мирабо стал секретным агентом королевского двора. Марат, Робеспьер и некоторые другие революционные лидеры догадывались о двойной игре Мирабо и резко выступали против него. Однако до внезапной смерти последнего эта тайная сделка оставалась недоказанной, и он был похоронен с величайшими почестями. Лишь после свержения монархии 10 августа 1792 года были обнаружены документы, подтверждавшие измену Мирабо. В связи с этим его прах, первоначально помещенный в Пантеон, был выброшен оттуда и перенесен на кладбище для преступников в предместье Сен-Марсо.

По словам Шатобриана, «могила освободила Мирабо от клятв и укрыла от опасностей, которых он вряд ли смог бы избегнуть». Хотя укрыла ли? Когда Мирабо умер, врачи, как это обычно и бывает в подобных случаях, не сумели установить точный диагноз и причину смерти. Заметим, однако, что, когда Мирабо скончался, ему едва исполнилось сорок два года.

По всей видимости, под конец жизни Мирабо все же понял, как образно выразился Арчибальд Рамзей, «силу и сущность того демона, на взращивание которого он потратил столько энергии». Он был убран со сцены после того, как сыграл отведенную ему роль.

Во все последнее время Мирабо мрачно смотрел на вещи <…> Мирабо уже не верил в счастливый исход. Его мрачное настроение довершалось сознанием, что он лично увлечен на путь, не только бесплодный, но и пагубный для его имени и его политической чести. Поэтому его собственное положение стало безнадежным.

Людвиг ГЕЙССЕР, немецкий историк

В ноябре 1790 года Мирабо попробовал взять в свои руки министерство, чтобы направлять дела по собственному усмотрению. Но кто бы ему это позволил!

В результате самоуверенность Мирабо исчезла и уже не возвращалась.

Его состояние, расстроенное с давних пор, стало совсем безотрадным. Вечная нужда в деньгах была так же велика, как и его потребности.

Следя за новостями, Гильотен убеждал себя, что Мирабо не предал свои убеждения, не продался двору, не поступал и не говорил против совести, ради презренного металла. Но все-таки он принимал плату за свои услуги, и это было несмываемым пятном.

Мирабо выносил Прометееву пытку. Он чувствовал, что нет конца хаосу. Он видел, как глубже и глубже все погружается в бездну…

Из рук в руки стал переходить памфлет под названием «Государственная измена графа Мирабо разоблачена!»

Революционер хотел спасти монархию, найти компромисс между ней и происходящими в стране событиями. Он мечтал стать советником короля, пускай даже тайным. При этом он не видел ничего зазорного в том, чтобы его советы, по его мнению — бесценные, хорошо оплачивались.

Доктор Гильотен читал этот памфлет, и ему казалось, что такого не может быть. Тот, кто много сделал для отечества, кто не услаждался суетной известностью и пренебрегал мимолетным успехом дня ради истинной славы, тот не должен обращать внимание на суд изменчивой толпы.

Для Гильотена, несмотря ни на что, имя Мирабо имело еще чарующую силу. А когда тот внезапно умер, ему показалось, что разрушилась последняя опора нового порядка.

Еще когда Гильотен работал в Национальном учредительном собрании, он мог наблюдать, как у Мирабо случались припадки болезни. Он не берег себя. Он целыми днями до позднего вечера бывал на работе. Остаток ночи проводил в кутежах с друзьями или за рабочим столом. Немногие могли бы перенести такой образ жизни. Вдруг его поразила страшная боль в брюшной полости. Окружающие узнали об этом, когда его положение было уже безнадежным.

Мирабо вроде бы умер от острого перитонита. Говорят, что его последние слова были такими: «Я уношу с собой траурное одеяние монархии, лоскутья ее разделят между собой мятежники».

Со смертью этого человека завершился очередной этап развития страны: после него дикие волны начали качать корабль из стороны в сторону.

Реформа здравоохранения

Бесконечные распри среди депутатов, фактический арест короля, измена и смерть Мирабо…

Доктор Гильотен настолько уже запутался во всей этой неразберихе, что в 1791 году почти бежал с должности секретаря Национального учредительного собрания. Подальше от этой ассамблеи, где он был лишним и где все стало ему ненавистно.

Национальное учредительное собрание самораспустилось на заседании 30 сентября 1791 года, и после этого доктор Гильотен с радостью занялся тем, что было ему гораздо ближе, — реформой здравоохранения.

Гильотен оставил политическую карьеру и активно включился в восстановление Медицинской академии, потом, чудом избежав «объятий своей крестницы», открыл кабинет.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

В 1791 году Комитет по вопросам здравоохранения (Comité de Salubrité) разослал по департаментам анкету по медицинской тематике. Выводы получились такие — в пользу слияния преподавания медицины и хирургии. Благодаря сотрудничеству со многими специалистами Комитет попытался создать общенациональную службу здравоохранения, организованную на уровне департаментов, при этом в каждом департаменте должны были оставаться свои врачи из округов и кантонов. Реформа медицинских исследований тоже была предметом многих проектов. Наиболее последовательным был тот, который представил в 1790 году специалист в области анатомии Феликс Вик-д’Азир. Сделано это было от имени Королевского медицинского общества. Это и понятно. Несмотря ни на что, врачи котировались, как аристократы, как люди редкие и потому привилегированные.

Для Жозефа-Игнаса Гильотена, бывшего депутата прекратившего свое существование Национального учредительного собрания, политическая карьера была закончена, но это вовсе не означало, что политика окончательно ушла из его жизни.

Правильно говорят, что от политики не уйдешь хотя бы уже потому, что никогда не знаешь — где она начинается, а где кончается, и кончается ли она где-нибудь вообще.

Сохранение смертной казни

После революции во Франции возник весьма интенсивный интерес к закону и юстиции. Это было связано с желанием революционеров вымести долой не только конкретную деспотическую власть, которую они считали отличительным признаком «старого режима», но и ее оставшиеся символы.

«Зачистка» шла буквально во всем. «Зачистка» рациональная и целенаправленная, но при этом очень экспрессивная, даже какая-то ритуальная. Все «старое» объявлялось деспотическим, и ему противопоставлялось «здоровое новое». Естественно, и вопросы криминалистики и права тоже были далеко не свободны от этих «очистительных усилий».

Миланский доктор права Чезаре Беккариа существенно поколебал всеобщую веру в устрашение казнями как в единственное и всесильное средство для уничтожения преступлений. Он доказал, что суровые наказания, ожесточая нравы, только увеличивают преступность в народе. И тут же среди французских революционеров начались дискуссии о необходимости радикального переосмысления «кодов наказания».

А может быть, смертную казнь, этот явный пережиток «старого», вообще надо отменить?

Альбер Камю в своем эссе «Размышления о гильотине» пишет так:

«Главный аргумент защитников смертной казни общеизвестен: она служит острасткой для других. Головы рубят не только затем, чтобы наказать тех, кто носил их на плечах, но и затем, чтобы этот устрашающий пример подействовал на тех, кто решился бы подражать убийцам. Общество не мстит, а лишь предупреждает и предотвращает. Оно потрясает головой казненного перед лицом кандидатов в убийцы, чтобы они прочли в его чертах свою судьбу и одумались».

В 1791 году депутат Жозеф Тюо де Ля Буври провозгласил:

— Чтобы сдерживать народ, надлежит устраивать для него ужасающие зрелища.

И на эту тему пошли судьбоносные страстные дебаты. Одни говорили, что каторга — это слишком легкое наказание. Другие возражали: лишение свободы кажется пустяком лишь в силу того, что современное общество приучило людей презирать свободу.

31 мая 1791 года представитель Национального учредительного собрания по фамилии Дюпон заявил:

— Убийцу снедает острое и жгучее беспокойство; чего он больше всего опасается, так это покоя, ведь тогда бы ему пришлось остаться наедине с собой. Поэтому он постоянно пренебрегает собственной смертью и стремится причинить ее другим; одиночество и сознание этого одиночества — вот его подлинная казнь. Не наводит ли все это на мысль, какого рода наказанию должны мы его подвергнуть, чтобы он как следует его прочувствовал? Разве лекарство не должно обладать той же природой, что и болезнь, которую оно призвано исцелить?

В ходе подготовки проекта нового Уголовного кодекса были, наконец, затронуты вопросы процедуры наказания, в том числе смертной казни. Сторонники применения смертной казни и аболиционисты схлестнулись в яростных спорах. Аргументы обеих сторон будут обсуждаться еще двести лет.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Сторонники применения смертной казни считали, что она своей наглядностью предотвращает рецидивы преступлений, противники применения смертной казни называли ее узаконенным убийством, подчеркивая высокую вероятность судебной ошибки.

Удивительно, но одним из самых пламенных сторонников отмены смертной казни был Робеспьер. Несколько тезисов, выдвинутых им в ходе дискуссии, вошли в историю:

«Человек должен быть для человека священен. Я пришел сюда умолять не богов, а законодателей, которые должны быть орудием и истолкователями вечных законов, начертанных Божеством в сердцах людей, пришел умолять их вычеркнуть из французского уложения кровавые законы, предписывающие убийства, одинаково отвергаемые их нравственностью и новой Конституцией».

Или, например, так:

«Вы говорите, что смертная казнь необходима. Если это верно, то почему же многие народы обходились без нее: в силу какой причины эти народы оказывались самыми мудрыми, счастливыми и свободными? Если смертная казнь пригодна для предупреждения крупных преступлений, то последние должны реже всего встречаться у народов, которые признавали и чаще всего применяли ее. Однако мы видим как раз обратное. Взгляните на Японию: нигде смертная казнь и пытки не применяются так часто — и нигде не встречается так много самых ужасных преступлений».

Или так:

«Наблюдения доказывают, что в свободных странах преступления более редки и уголовные законы более мягки; все понятия находятся в тесной между собой связи. Свободные страны — это те, где права человека уважаются и где, стало быть, законы справедливы. Оскорбление же человечности чрезмерной строгостью служит явным доказательством того, что достоинство человеческое не признается, что гражданского достоинства не существует, что законодатель есть полновластный властелин, распоряжающийся рабами и немилосердно карающий их по произволу своей прихоти. Итак, в заключение я требую отмены смертной казни».

Во-первых, смертная казнь по самому существу своему несправедлива, и, во-вторых, она не удерживает от преступлений, а, напротив, гораздо больше умножает преступления, чем предохраняет от них.

Максимилиан РОБЕСПЬЕР, один из руководителей Великой французской революции

Позднее взгляды Робеспьера поменялись. А пока, в 1791 году, депутатов, выступавших за отмену смертной казни, оказалось больше, но политическая ситуация была критической, пошли разговоры «о внутренних врагах», и большинство уступило меньшинству.

Как говорил философ Н. А. Бердяев, «в мире всегда правило, правит и будет править меньшинство, и все попытки создать царство большинства, в сущности, являются жалким самообманом». Вопрос лишь в том, побеждает меньшинство лучшее или худшее. В те времена, о которых тут идет речь, Бердяев еще даже не родился, но произошло именно так: в июне 1791 года было решено, несмотря на сильную оппозицию, сохранить смертную казнь, но в форме, соответствующей «новому духу времени». Если «старый режим» позволял себе классовые различия в своем подходе к смертной казни, то по новому закону все осужденные должны были умирать одинаково, в соответствии с эгалитарными принципами, предложенными в свое время доктором Гильотеном.

Жан-Жозеф Мужен де Рокфор, бывший адвокат, лейтенант-генерал полиции в своем родном Грассе, а потом представитель народа, провозгласил:

— Даже не касаясь темы бесполезных суровых наказаний, противоречащих природе и гуманизму, не может быть и сравнения между определенным законом наказанием, которого, в некоторых случаях, заслуживает преступник, и произвольным наказанием, потому что произвол нередко приводит к подлинному неравенству в том, как судьи применяют свою власть. Поэтому я допускаю только такую смертную казнь, которая представляет собой простое лишение жизни, не отягощенное никакими пытками, для всех категорий убийц.

А потом появилось «Уложение о наказаниях» 1791 года, где во втором параграфе провозглашалось, что смертная казнь предполагает только равное и универсальное «лишение жизни», без причинения телесной боли.

До этого шли дискуссии по поводу того, какими средствами можно обеспечить именно такую кончину. И вот в третьем параграфе «Уложения о наказаниях» в качестве приемлемой возможности было предложено обезглавливание как наиболее быстрый и безболезненный вид смерти. Однако совокупность условий приведения этого в действие заслуживает внимания.

Как писал политик и юрист Луи-Мишель Лепелетье де Сен-Фаржо, при «старом режиме» попытки обезглавливания могли быть неудачными, что приводило к тому, что теперь называется «кровавым мясницким зрелищем».

Всем было ясно, что обезглавливание требует от палача очень высокого уровня квалификации. Знаменитый палач Сансон в своем письме к Национальному учредительному собранию объяснял некоторые причины «сбоев». Он писал:

«После каждой казни меч теряет пригодность к работе, им нельзя сразу же совершать следующую казнь, его необходимо снова наточить. Соответственно, если одновременно надо убить несколько человек, то надо иметь заготовленными несколько мечей <…> Когда одновременно надо казнить нескольких приговоренных, кошмарное зрелище казни и количество пролитой крови повергает в ужас и слабость духа даже самых мужественных из остальных приговоренных <…> Осужденные нередко лишаются чувств при виде своих казненных товарищей по несчастью или, по меньшей мере, показывают слабость и страх — все это говорит против казни, осуществляемой с помощью отсечения головы мечом <…> При других видах казни возможно публично проявлять эту слабость, потому что осужденным необязательно сохранять присутствие духа, но в случае именно этой казни, если осужденный будет сильно трепетать, процедура может столкнуться с серьезными трудностями».

Так что именно в этом контексте и уже без всякого участия доктора Гильотена на передний план выдвинулось то, что потом будет несправедливо названо гильотиной.

И, кстати, обсуждались и иные способы универсального «лишения жизни». Все депутаты были согласны в одном — что казнь должна быть минимально болезненной и максимально быстрой. Но, например, депутат Эмбер предложил привязывать осужденного к столбу и душить его воротом. Ужас какой-то! И, конечно же, большинство проголосовало за обезглавливание. Но при этом «вопрос о машине» поначалу даже не обсуждался. Сначала были приняты идея «казни, равной для всех», отказ от клейма для семей осужденных и отмена конфискации имущества. Четыре месяца спустя, в конце мая 1791 года, дебаты переключились на вопросы уголовного права.

Новый Уголовный кодекс — масса вопросов

Ратифицированный 25 сентября и дополненный 6 октября 1791 года, новый Уголовный кодекс гласил: «Всем приговоренным к смерти будут рубить голову». И при этом в нем уточнялось: «Смертная казнь есть простое лишение жизни, и пытать осужденного запрещается».

А дальше — странное дело. Все уголовные суды Франции получили право выносить смертные приговоры, но способ приведения приговора в исполнение законом определен не был. И чем было «рубить голову»?

Мечом? Топором? Саблей?

На первых порах из-за отсутствия ясности на некоторое время были приостановлены исполнения смертных приговоров, и правительство занялось срочным решением данного вопроса.

Как уже говорилось, многих беспокоил тот факт, что обезглавливание «по старинке» часто превращалось в ужасающее зрелище, что противоречило требованиям нового закона, в котором говорилось о казни как о «простом лишении жизни» без всяких пыток.

Но ведь, учитывая возможную неловкость палача и сложность самой процедуры казни, мучения осужденного получались практически неизбежными.

Больше всех был обеспокоен главный государственный палач Сансон. Он направил министру юстиции Маргериту-Луи-Франсуа Дюпор-Дютертру меморандум, в котором утверждал, что отсутствие опыта может привести к самым печальным последствиям. Представив массу аргументов против обезглавливания мечом, он, в частности, заявил:

«Как без дрожи вынести столь кровавую казнь? При других видах казни легко скрыть слабость от публики, ибо нет нужды, чтобы осужденный оставался тверд и бесстрашен. Но в данном случае, если осужденный будет роптать, казнь сорвется. Как принудить человека, который не сможет или не захочет держаться?»

Министр юстиции доложил об опасениях палача Сансона и о собственных тревогах тоже «наверх». Оттуда вопрос перенаправили в Законодательное собрание. И вот, отвечая на запрос Дюпор-Дютертра, рекомендовавшего «как можно скорее определиться со способом казни, который отвечал бы принципам нового закона», депутаты постановили, что «просвещенное человечество должно как можно скорее усовершенствовать искусство умерщвления». И обратились в Хирургическое общество, ученым секретарем которого был Антуан Луи. И именно он, а вовсе не доктор Гильотен, как принято считать, лично занялся изучением этой проблемы.

За две недели доктор Луи обобщил свои наблюдения и представил депутатам свое заключение.

Напомнив, что его отчет основывается на клинических наблюдениях и учитывает требования закона, науки, правосудия и гуманистических соображений, Антуан Луи подтвердил, что опасения небеспочвенны. Доктор привел в пример казнь графа де Лалли.

Этого человека звали Томас-Артур де Лалли-Толендаль, и был он генералом, командовавшим вооруженными силами Французской Индии. 14 января 1761 года он сдался англичанам и был отвезен в Лондон. Там он узнал, что во Франции все озлоблены против него, и все же явился в Париж, где его тотчас же бросили в Бастилию. Два года продолжался суд над ним. Обвиненный в измене интересам короля, в злоупотреблении властью, в поборах с подданных короля и с иностранцев, он был осужден на казнь и обезглавлен 6 мая 1766 года.

Обезглавлен, но как?

Он стоял на коленях с завязанными глазами. Палач ударил его по затылку. Первым ударом отрубить голову не удалось. Тело, падению которого ничто не препятствовало, упало вперед, и понадобилось еще три или четыре удара мечом, чтобы довести дело до конца. Зрители с ужасом наблюдали за этой, с позволения сказать, рубкой.

Сославшись на этот ужасный случай (а таких случаев было множество), Антуан Луи предложил создать машину для перерубания шеи. Он писал:

«Учитывая структуру шеи, где центральное место занимает позвоночник, составленный из множества костей, чьи сочленения стыкуются внахлест, так что нельзя найти сустав, невозможно рассчитывать на скорое и полное отделение головы, доверяя дело исполнителю, чья ловкость и умение подвержены переменам от моральных и физических причин».

Выбор представителей народа отчасти был эгалитаристским реваншем. Раз уж смертная казнь остается, к черту веревку! Да здравствует отмена привилегий и благородное обезглавливание для всех! Отныне понятия разной степени тяжести страдания и позора не будут применимы к смертной казни.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Антуан Луи и Тобиас Шмидт

Но кто же такой этот «Луи, знаменитый анатом», о котором говорил Шарль-Анри Сансон?

3 июня 1791 года Национальное учредительное собрание декретировало обезглавливание как единственный способ исполнения высшей меры наказания. Но разработка такого способа была потом поручена Антуану Луи, и тот предложил взять за образец иностранный прототип.

Так что проектом «чудодейственного механизма» занимался не доктор Гильотен, как принято утверждать, а Антуан Луи.

Французскую машину для отрезания голов придумали два врача: доктор Гильотен и доктор Луи — гуманист и ученый. Первый выдвинул идею всеобщего равенства перед смертью, которое возможно реализовать с помощью усовершенствованного ножа, а второй эту идею материализовал. Каждый из них заслуживал права дать свое имя этому первому достижению промышленной технологии в области умерщвления.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Согласиться с приведенным выше утверждением Мартена Монестье трудно. Во-первых, машины для отрезания голов были придуманы задолго до Гильотена и Луи. Во-вторых, выдвинуть идею всеобщего равенства перед смертью и придумать машину для отрезания голов — это все-таки разные вещи, которые не следовало бы смешивать.

Антуан Луи указывал, что главное обоснование гильотины и призыв к ее использованию связаны с ее способностью гарантировать мгновенную, надежную и безболезненную смерть. 22 марта 1792 года он говорил:

— Нетрудно сделать такую машину, чья эффективность будет безукоризненной. Обезглавливание будет происходить мгновенно — в соответствии с духом и волей нового закона. Аппарат не вызовет никаких чувств и вообще будет малозаметен.

Антуан Луи родился 13 февраля 1723 года в Меце. Его отец был хирург-майором в местном военном госпитале, и он стал его первым учителем. Уже в возрасте двадцати лет Антуан Луи начал работать в должности полкового хирурга. Затем он переехал в Париж, где служил в больнице Сальпетриер. В 1750 году Антуан Луи получил должность профессора физиологии и занимал ее в течение сорока лет. В 1764 году он был назначен постоянным секретарем Королевской академии хирургии.

Антуан Луи опубликовал множество статей по хирургии, в том числе несколько биографий хирургов, умерших при его жизни. Он внес существенный вклад в работу над третьим, четвертым и пятым томами «Записок Королевской академии наук». Он считался великолепным хирургом, а как анатом, он описал сонные артерии, таз, хрусталик, слюнные железы, отдельные виды мышц. Как акушер-гинеколог, он описал кесарево сечение и усовершенствовал акушерские щипцы.

Антуан Луи перевел на французский язык трактат Жана Астрюка «О венерических заболеваниях» и издал сочинение «Афоризмы» знаменитого голландского врача Германа Бургаве.

И, конечно, именно этот человек сыграл важнейшую роль в создании и внедрении гильотины. Депутаты подумали, что если он умеет «резать» человека с целью сохранить ему жизнь, то, весьма вероятно, сможет придумать и нечто, быстро ее отнимающее. А потом, по поручению специальной комиссии, рассматривавшей способы совершения казни через обезглавливание, Антуан Луи составил докладную записку, в которой высказался за машину, подобную той, что была придумана до него и иногда применялась в Шотландии, Ирландии, Италии и Швейцарии.

Доктор Луи также напомнил, что идея машины для обезглавливания была не нова, примитивные образчики существовали издавна <…> На самом деле французы не изобретали машину, а заново ее открывали.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

В своей докладной записке Антуан Луи сделал несколько уточнений относительно «ножа», главной детали будущей машины. Он предлагал усовершенствовать горизонтальный нож предыдущих «головорубок» существенным нововведением — скошенным под углом 45 градусов краем, — чтобы добиться максимальной эффективности.

Он отмечал:

«Для надежного исполнения процедуры необходимо сделать его зависимым от неизменяемых механических средств, для коих равным образом возможен расчет силы и действенности. К таковым выводам пришли в Англии; там тело преступника кладется на живот между двумя столбами, сверху соединенными поперечным брусом, откуда на шею при посредстве щеколды падает топор с выпуклым лезвием. Обратная сторона инструмента должна быть достаточно мощной и тяжелой, чтобы действовать эффективно, как подвесной молот для забивки свай; известно, что его сила увеличивается в зависимости от высоты, на которую он поднят».

Далее он рассуждал так:

«Общеизвестно, что режущие инструменты при перпендикулярном ударе практически неэффективны. Под микроскопом видно, что лезвие — всего лишь более или менее тонкая пила. Необходимо, чтобы оно скользило по телу, которое следует разрезать. Мы сумеем добиться мгновенного обезглавливания топором или ножом, лезвие которого представляет собой не прямую линию, а косую, как у старинного бердыша, — тогда при нанесении удара его сила действует перпендикулярно лишь в центре, и лезвие свободно проникает внутрь разделяемого им предмета, оказывая косое воздействие по бокам, что гарантирует достижение цели. Соорудить подобный механизм с неизбежным эффектом действия легко; обезглавливание осуществится мгновенно, сообразно духу и пожеланиям нового законодательства. Будет несложно испытать оный на трупах и даже на живом баране».

А заканчивалась докладная записка таким техническим соображением:

«Позднее станет ясно, возникнет ли необходимость зажать голову казнимого на уровне основания черепа ошейником, чтобы рога или продолжения этого ошейника можно было зафиксировать чекой под эшафотом. Это устройство, если окажется в нем потребность, не произведет впечатления — его едва заметят».

Депутаты Законодательного собрания, которое появилось в соответствии с Конституцией 1791 года и к которому уже не имел никакого отношения доктор Гильотен, были поражены и, возможно, постыдились публично обсуждать проект «машины смерти». Но такой научный подход точно произвел на них мощное впечатление, и все облегченно вздохнули: решение проблемы было найдено.

Доклад доктора Луи опубликовали.

20 марта 1792 года был ратифицирован декрет, гласивший, что «всем приговоренным к смерти будут отрубать голову способом, принятым на вооружение в результате консультаций с ученым секретарем Хирургического общества». В результате депутаты потребовали у исполнительной власти, чтобы та выделила средства, необходимые для создания машины.

Отметим, что ни о какой гильотине тогда не было и речи: этого термина просто не существовало.

Ни разу за два столетия вплоть до отмены смертной казни в 1981 году гильотина не была упомянута во французском Уголовном кодексе. Гильотинирование всегда обозначалось формулировкой — «способ, принятый на вооружение в результате консультаций с ученым секретарем Хирургического общества».

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Как только идея «укорачивающей машины» была законодательно оформлена, осталось в самые сжатые сроки воплотить ее в жизнь. Ответственным за изготовление прототипа решено было назначить Пьера-Луи Рёдерера, с ноября 1791 года занимавшего пост генерального прокурора в департаменте Сены.

Рёдерер был человеком исполнительным и конкретным, и он вновь обратился к Антуану Луи — единственному, кто был способен воплотить идею в жизнь. Он свел доктора с Гидо-ном, плотником, работавшим на правительство. Привычный к строительству эшафотов, тот впал в глубокую и вполне понятную растерянность. Доктор Луи составил подробное описание устройства, максимально детализировав проект. Это описание стало самым подробным документом по гильотине за всю историю, подтверждая тот факт, что доктор Луи и был ее настоящим изобретателем.

Опираясь на полученное «техническое задание», Гидон за сутки подготовил смету и 31 марта 1792 года вручил ее доктору Луи, а тот передал ее Рёдереру. Смета составила 5660 ливров — невероятную по тем временам сумму.

Гидон заявил, что таких денег будет стоить изготовление прототипа, и если «расходы на первую машину и выглядят чрезмерными, то последующие аппараты обойдутся значительно дешевле, учитывая, что опыт создания первого образца снимет все трудности и сомнения». Он уверял, что его машина прослужит по меньшей мере пятьдесят лет.

Возможно, Гидон запросил так много, чтобы избавиться от заказа. Древняя нерушимая традиция запрещала плотницкому братству изготовлять орудия казни.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Как бы то ни было, правительство в лице министра финансов Этьенна Клавьера отвергло смету Гидона, и Рёдерер попросил Антуана Луи найти «хорошего мастера» с более адекватными притязаниями.

Понятно, что Антуан Луи не был механиком. Он лишь обобщил опыт использования похожих механизмов в других странах. Он внимательно изучал их по старинным гравюрам и кое-что брал на заметку. Он консультировался с главным парижским палачом Шарлем-Анри Сансоном. А вот по его наброскам действующий экземпляр гильотины создал немецкий мастер по изготовлению клавесинов Тобиас Шмидт из Страсбурга.

Шмидт, считавший себя человеком искусства, написал доктору Луи после публикации его докладной записки и сам предложил свои услуги, уверяя, что почтет за честь изготовить «машину для обезглавливания», способную принести счастье человечеству.

Доктор Луи связался со Шмидтом: тот уже активно разрабатывал тему, проектируя собственный вариант машины. Антуан Луи попросил его оставить «личную инициативу» и просчитать предлагаемый проект.

Менее чем через неделю Тобиас Шмидт представил смету на 960 ливров, почти в шесть раз меньше, чем у Гидона. Министр финансов Клавьер, как и положено, поторговался, и окончательная сумма составила 812 ливров.

Шмидт проявил пылкое рвение и сделал машину за неделю. Единственным, что он изменил в проекте доктора Луи, была высота стоек, по которым скользил нож: четырнадцать футов вместо десяти. Гидон в своей смете увеличил ее до восемнадцати футов. Нож со скошенным под углом в 45° лезвием, изготовленный другим мастером, вместо шестидесяти весил сорок килограммов, включая груз.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Ашилль Шеро, автор книги «Гильотен и гильотина», пишет:

«Гильотен, дав или позволив дать свое имя машине для обезглавливания, согласился на авторство, которое не принадлежало ему и на которое могут лучше претендовать хирург Луи и изготовитель пианино Тобиас Шмидт».

В этом утверждении все правильно, кроме одного: доктор Гильотен никогда не давал своего согласия на название, связанное с его фамилией. Но, к сожалению, его тогда никто и не спрашивал.

А Антуан Луи и Тобиас Шмидт приступили к испытаниям. Сначала на баранах, потом на трупах. 17 апреля 1792 года в Бисетре гильотину собрали в присутствии участвовавших в проекте людей, среди которых были члены правительства, депутаты, а также палач Сансон в сопровождении своего брата и двух сыновей.

Потомственный палач Сансон положил труп умершего заключенного на то место, куда упадет нож, и нажал кнопку, соединенную веревкой с ножом, который опустился «с быстротой взгляда» (так выразился потом Пьер-Жан-Жорж Кабанис, возглавлявший тогда комиссию, которая отстаивала гуманный подход по отношению к больным). Пока зрители поздравляли изобретателя машины, палач Сансон прозорливо заметил:

— Да, это прекрасное изобретение, но только бы им не злоупотребляли, благодаря столь легкому способу убивать людей.

Машина оправдала и даже превзошла все ожидания. Головы отделялись от туловища в мгновение ока. После столь убедительных результатов уже ничто не мешало скорейшему поступлению «чудесной машины» на официальную службу.

По некоторым версиям, форму лезвия в виде трапеции, а не серпа предложил сам Людовик XVI, которому проект механизма якобы представили на утверждение. Скорее всего, это выдумка. Но если это так, то менее чем через год ему довелось испытать на себе преимущества такого интересного конструктивного решения.

Закон об использовании машины для отсечения голов был подписан 25 марта 1792 года. И после испытаний на овцах и на трупах машину использовали для реальной «гуманной» казни приговоренного на Гревской площади. Это был разбойник Николя-Жак Пеллетье: этот человек, ставший первым обезглавленным при помощи гильотины, был приговорен к смерти за разбой на дорогах.

25 апреля 1792 года ее установили на Гревской площади для предания смерти некоего Николя-Жака Пеллетье, осужденного за грабеж с применением насилия, который таким образом приобрел сомнительную славу первооткрывателя гильотины. Казнь Пеллетье положила начало беспрестанному движению ножа. Вскоре на гильотине будут тысячами рубить головы с плеч. За два века, с 1792 по 1981 год, помимо тридцати пяти — сорока тысяч казненных за годы якобинской диктатуры, на гильотине отрубят порядка восьми — десяти тысяч голов.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Антуан Луи умер в Париже 20 мая 1792 года. И, кстати, первое время после создания машину для «гуманной» казни называли по его фамилии «Луизеттой» (Louisette) или «Маленькой Луизон» (La petite Louison). А также «вдовушкой», «путем к раскаянию», «народной бритвой», «патриотическим усечением» и т. д.

Машину называли «фрамугой» и «станком». Было даже название «Мирабель» — в честь Мирабо, поддержавшего в свое время данный проект. А сами палачи называли это орудие просто — «штуковина».

Но, в конце концов, за ней закрепилось название «гильотина», хотя доктор Гильотен всегда возражал против столь странной и незаслуженной признательности.

Такое множество названий объяснялось как популярностью гильотины, так и страхом, который она внушала.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Падение монархии и начало террора

А тем временем, 10 августа 1792 года, во Франции пала монархия, король Людовик XVI и королева Мария-Антуанетта были заключены под стражу, а 22 сентября в стране была провозглашена Республика.

Для уважавшего короля Гильотена это был настоящий шок.

Швейцарской гвардии, защищавшей королевский дворец, было приказано сложить оружие и прекратить сопротивление. Этому факту трудно было найти разумное объяснение. Сам король никак не мог отдать такой приказ. От его имени этот ужасный приказ верным защитникам трона передал какой-то чиновник королевского казначейства по имени Савалетт де Ланж. Говорили, что он был масоном… Только позднее, когда большинство гвардии подчинилось мнимому королевскому приказу и лишь небольшие отряды швейцарцев все еще продолжали уже бесполезное сопротивление, король действительно прислал героям приказ сложить оружие.

Народ, овладев лестницей, бросился внутрь дворца. Всего за несколько минут толпа наводнила покои и перебила всех швейцарцев, которых встретила на пути. Патриоты рыскали повсюду: они осматривали крыши, коридоры, кладовые, потайные ходы, даже шкафы и убивали всех несчастных, спрятавшихся в этих углах и закоулках. Других выбрасывали живыми в окна и, несмотря на их мольбы, закалывали пиками на террасе и мостовой двора. Около сотни их успели бежать через двор Марсана, но на улице д’Эшель их задержали и убили, нанося удары саблями и пиками. Их обезображенные, обнаженные и изуродованные трупы были свалены кучами, вперемешку с соломой, и оставались выставленными напоказ до следующего дня. Более сотни слуг Людовика и его семьи, кончая сторожами, швейцарами, мальчишками для услуг, подверглись той же участи. Кровь потоками лилась в покоях и потайных комнатах. Избежали гибели лишь очень немногие из слуг и несколько военных, переодевшихся в костюмы патриотов или спрятавшихся в трубы каминов, где им пришлось просидеть три дня, чтобы спастись от бешенства победителей.

Жорж ЛЕНОТР, французский историк

А потом, с первых же дней Республики, начался период беспощадного террора, то есть уничтожения практически без суда и следствия всех недовольных свершившимся элементов. Идеологом и практиком террора выступил Жорж Дантон, который в Законодательное собрание не попал, но зато был выбран в Конвент от Парижа. Теперь он стал министром юстиции и яростным борцом против роялистов внутри страны. Он считал необходимым дать выход «народному гневу», и волна репрессий прокатилась по всей Франции. По распоряжению Дантона тюрьмы переполнились священниками, родственниками эмигрантов и просто подозрительными лицами, на которых были получены доносы. Жертвам рубили головы уже усовершенствованным «гуманным способом» — на гильотине, которая, повторимся, первоначально называлась в основном «Луизеттой» или «Маленькой Луизон».

2 сентября 1792 года шайка исступленных злодеев проникла в тюрьмы и начала поголовное избиение «изменников» и «аристократов», не разбирая ни возраста, ни пола, издеваясь над жертвами, устраивая пьяные оргии. Кровавая вакханалия длилась три дня, и официальные власти ей не мешали. Толпа неистовствовала, не только не встречая никакого противодействия, но и получив полное одобрение Дантона, который по поводу кровавого погрома изрек: «Народ расправился». При полном попустительстве и сочувствии правительства было истреблено более полутора тысяч человек в Париже, и затем волна террора прокатилась по провинции.

Убийства продолжались четырнадцать часов. Ночью к месту избиения явилось много любопытных, которые жаловались, что им ничего не видно <…> Когда после этой страшной ночи взошла заря, убийства прекратились. В сумраке, под бледным сводом утреннего неба смутно виднелись темные груды распростертых трупов <…> В то время как убийцы отправились спать, несколько соседних лавочников бродили взад-вперед, натыкаясь на мертвецов и шепотом сообщая друг другу подробности ужасного дела. Около восьми часов появился небольшой отряд санкюлотов; посмеиваясь, они обошли вокруг трупов, затем, видя, что мостовая вся почернела от крови, сочли своим долгом вымыть ее. Большими ведрами они черпали воду из старинного каменного колодца и выливали на двор. Это была большая работа…

Жорж ЛЕНОТР, французский историк

«Новая» карательная техника

Как уже было сказано, на передний план выдвинулось то, что очень скоро назовут гильотиной.

Та самая машина, которая задумывалась как материальное воплощение торжества революционных и просвещенческих идеалов гуманизма, а теперь стала просто технологией, приспособленной для «рутинизированного прерывания» человеческой жизни. Та самая машина, которая стала просто рациональным инструментом.

Но эта «просто технология» была исполнена всевозможных смыслов. С одной стороны, она олицетворяла чистый и гуманный дух новой Франции, а с другой — стала коллективной репрезентацией террора.

Поскольку технически гильотина символизировала суровое, но справедливое правосудие, в ней была зашифрована самая суть революционного закона.

Филип СМИТ, ассистент профессора и заместитель директора Центра культурсоциологии Йельского университета

Один из комментаторов революции, Пьер-Жермен Гато (друг юности Сен-Жюста, при якобинцах служивший в Администрации продовольствия и снабжения армии), с энтузиазмом писал:

«Святая Гильотина великолепно работает на полную мощность и с помощью своей философии производит великолепный террор в почти чудесной манере — на что невозможно было даже надеяться в течение целого столетия».

Святая Гильотина…

Этому восторженному гражданину Гато повезло дожить до 1815 года. А вот многим другим не повезло. В том числе и тем, кто смачивал свои носовые платки в крови у эшафота и трогал сам аппарат и обезглавленные тела, следуя обычаю, который некоторые называли «красной мессой». Это якобы сулило защиту от болезни и других несчастий.

Как видим, гильотина стала неким сакральным тотемом. Соответственно, во время праздника Верховного Существа (Être Suprême), проходившего 8 июня 1794 года на Марсовом поле в Париже, машину покрыли кусками голубого бархата и букетами роз, в то время как сановники «умиротворенно шествовали рядом с ней», и делалось все это «с религиозной торжественностью». В том же духе гильотина использовалась для обезглавливания священных статуй с фасада Собора Парижской Богоматери.

Так, как пишет автор статьи «Рассуждения о гильотине: карательная техника как миф и символ» Филип Смит, «новая божественная власть боролась с ложными идолами абсолютистского порядка».

Как написал в своей книге «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» французский философ Мишель Фуко, гильотина превратилась в «механизм быстрых и незаметных смертей».

С точки зрения подхода Мишеля Фуко, это устройство должно рассматриваться как технология, приложенная к человеческому телу надежным и предсказуемым образом, подчиняя все рутинной механической дисциплине.

Новое устройство оказалось столь эффективным, что позволяло «перерабатывать» партии по двадцать человек в час. Она заменила собой деятельность «старого» палача с его примитивными технологиями, и это трактовалось как знак упраздненного варварства. Это было чисто техническое решение — способ казни, который был не только чрезвычайно эффективен, но и мог соотноситься с Просвещением.

Филип Смит называет гильотину «синергией между дисциплинарной логикой и революционными ценностями».

И все это было окончательно санкционировано в 1792 году министром юстиции, которым в ту пору был Маргерит-Луи-Франсуа Дюпор-Дютертр, которого, кстати, гильотинировали 29 ноября 1793 года.

Пытки, повешение, колесование, четвертование, обезглавливание мечом были наследием деспотичных, обскурантистских эпох, на таком фоне гильотина для многих стала воплощением «новых идей» в области правосудия, основанных на гуманистических принципах. Практически она была «дочерью эпохи Просвещения», философским творением, установившим новый тип правовых отношений между людьми.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Новая карательная техника…

На самом деле, как мы уже знаем, никакая она была не новая. Ее просто немного усовершенствовали. Но зато теперь она стала зловещим инструментом, ознаменовавшим переход от древних «доморощенных» способов уничтожения людей к механическим. Гильотина обозначила начало эры «промышленной» смерти, которая позднее приведет к изобретению газовых камер и электрического стула.

Жан-Мишель Бессет, автор книг «Социология преступления» и «Однажды… гильотина», пишет:

«Исчезает рукотворная, в определенном смысле вдохновенная составляющая работы палачей, а вместе с ней теряется и нечто человеческое. Гильотиной управляет уже не человек, не разум движет его рукой — действует механизм; палач превращается в механика судебной машины».

По сути, с появлением гильотины уничтожение людей стало четким, простым и быстрым процессом, не имеющим ничего общего с «дедовскими методами» казни, требовавшими определенных знаний и сноровки.

Палач и государь составляют единое целое. Они оба и вместе сплачивают общество.

Андре ОБРЕХТ, французский палач

Убийство короля

После «сентябрьской резни» был созван так называемый Национальный Конвент и организован суд над королем. Это был даже не суд, а заранее обдуманное и решенное убийство.

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Национальный Конвент (Convention nationale) — это высший законодательный и исполнительный орган Первой Французской республики, действовавший с 21 сентября 1792 года по 26 октября 1795 года.

Национальный Конвент… Там господствовала партия якобинцев[5], и главами этой партии были Робеспьер, Дантон и Марат. Это они потребовали казни короля, и это они с помощью буйной черни так запугали всех умеренных членов Конвента, что большинством голосов король все же был осужден на смерть.

В Национальном Конвенте все было как в театре. Как написал потом Виктор Гюго, «невиданная дотоле смесь самого возвышенного с самым уродливым. Когорта героев, стадо трусов. Благородные хищники на вершине и пресмыкающиеся в болоте. Там кишели, толкались, подстрекали друг друга, грозили друг другу, сражались».

Первоначально Конвент провозгласил себя проповедником великих идей революции, свободы, равенства и прочего, но когда он собрался (а в выборах в него мог участвовать всякий достигший 21 года, исключая лакеев), оказалось, что он не вполне соответствует ожиданиям радикалов. Большинство осталось за умеренными. Впрочем, их умеренность была относительная. Они так же мало думали об исполнении закона, как и радикалы. Они были такими же рабами тщеславия и фразёрами.

Итак, с одной стороны сидели Пьер Верньо, Жак-Пьер Бриссо, Николя де Кондорсе, Арман Жансонне и др.

С другой стороны — Жорж Жак Дантон и примкнувшие к нему Жан-Поль Марат, Жан-Мари Колло д’Эрбуа, Франсуа Шабо, Жак-Николя Бийо-Варенн, Филипп-Антуан Мерлен (он же Мерлен из Дуэ) и др.

Вне этих двух лагерей стоял человек, державший оба эти лагеря в узде, и человек этот звался Максимилианом Робеспьером.

Как написал потом Виктор Гюго, «внизу стлался ужас, который может быть благородным, и страх, который всегда низок. Вверху шумели бури страстей, героизма, самопожертвования, ярости, а ниже притаилась суетливая толпа безликих».

Дно Конвента именовалось «Равниной», и там были собраны все колеблющиеся, все выжидатели, все, кто кого-нибудь да боялся. Дух «Равнины» был воплощен и сосредоточен в аббате де Сийесе. Он был человеком глубокомысленным, но его глубокомыслие, как потом выяснится, окажется пустотой. Сийес называл Робеспьера тигром, а тот величал его кротом.

Париж, в котором санкюлоты (мелкобуржуазно-плебейские массы) сделались хозяевами положения, послал в Конвент только якобинцев: Робеспьера, Дантона, Марата, Дему-лена и др. Потом к ним присоединились Сен-Жюст, Кутон, Камбон и др.

И именно якобинцы были самыми преданными и последовательными приверженцами либеральных принципов 1789 года. При этом они под свободой народа всегда понимали деспотизм, проявляемый во имя народа.

Всего якобинцев в Конвенте было человек сто. Подавляющее же большинство Конвента (500 человек) называло себя «нейтралами». Среди них были купцы, лавочники, предприниматели, землевладельцы, буржуа и примкнувшие к революции дворяне.

Пока наиболее яростные боролись между собой, «нейтралы» оставались статистами. Почему? Да потому, что они, с одной стороны, не хотели реставрации дореволюционных порядков, а с другой стороны, боялись народной революции и революционно-демократических требований плебейских масс.

Если судить по меркам нынешнего дня, то так называемый судебный процесс над Людовиком XVI есть, конечно же, гнуснейшее из преступлений, которыми революция отяготила совесть французского народа.

Смертный приговор Людовику XVI был вынесен помимо желания большинства членов Конвента, только потому, что среди голосовавших оказалось очень много подставных лиц, специально введенных под видом его членов. При всем том смерть короля была решена большинством 387 голосов против 334 голосов.

Точнее — так. Решение об уничтожении королевского сана приняли, не слишком долго рассуждая и не слишком вникая в обстоятельства. Несчастного Людовика выставили каким-то чудовищем. При этом один депутат сказал, что «короли в нравственном мире — то же, что чудовища в мире физическом». А раз это чудовище — его надо судить. Из основ общественного договора вытекало: народу позволительно все, даже месть по отношению к безоружному. Зато всему остальному миру будет великий пример!

Так говорил Робеспьер. А еще он сказал:

— Здесь нет процесса, нет судей, а речь идет о мерах для общественного блага, о деле народной предусмотрительности.

Он предполагал осуждение без суда, то есть политическое убийство.

Однако Конвент формально выделил Людовику XVI двух советников, чтобы он мог выбрать себе в защитники одного из них.

И были поставлены следующие вопросы:

1. Виновен ли Луи Капет {так называли свергнутого Людовика XVI. — Авт.} в заговоре против свободы нации и общей безопасности государства?

2. Должен ли суд Национального Конвента над Луи Капе-том подлежать ратификации народом?

3. Какое наказание следует вынести Луи Капету?

4. Будет ли иметь место отсрочка исполнения приговора Луи Капету?

Процедура голосования проходила с 15 по 18 января 1793 года, и каждый из членов Конвента должен был дать обоснованный ответ на эти четыре вопроса.

Все члены Конвента проголосовали за признание Людовика XVI виновным «в заговоре против свободы нации и общей безопасности государства». Предложение о всенародном референдуме было отвергнуто.

Якобинцы при этом кричали, что «Людовик должен умереть, дабы жила республика».

Когда началось голосование по вопросу о смертной казни, единства среди депутатов не было, и предсказать его исход не брался никто. В результате из 721 депутата, что приняли участие в голосовании, 361 человек высказался за безусловную смертную казнь, 286 — за изгнание или заточение, 46 — за смертную казнь с отсрочкой до заключения мира, 2 — за тюремное заключение в цепях…

Таким образом, большинство голосов за безусловную смертную казнь имело над меньшинством перевес лишь в один голос (361 против 360). Чтобы избежать скандала с решением участи короля большинством лишь в один голос, якобинцы добились проверки голосования, рассчитывая склонить на свою сторону нерешительных депутатов, голосовавших за смертную казнь с известными ограничительными условиями. И они не обманулись — состоявшееся на другой день проверочное голосование дало значительный прирост большинству. Результат получился следующий: безусловно за смертную казнь — 387 голосов, прочее — 334 голоса. На следующий день, 19 января, потерпела неудачу последняя попытка той части депутатов, которые желали спасти Людовика: предложенная ими отстрочка исполнения смертного приговора была отвергнута большинством в 380 голосов против 310.

По поводу этого преступного голосования историк Жорж Ленотр приводит следующее показание некоего члена комиссии Горэ:

«По чьему распоряжению были приняты все эти предостережения, касающиеся голосования, мне неизвестно. В совете об этом никогда не было речи, и я всегда думал, что какая-то тайная и могущественная партия действовала в этом случае без ведома мэра, который на этом же совете, однако, председательствовал. Такими средствами достигнута совершенная 21 января 1793 года, под охраною невиданного до того дня стечения войск, казнь короля в городе, где из 80 000 постоянных жителей не нашлось бы и 2000 желавших смерти монарха».

Из 80 000 постоянных жителей Парижа не нашлось бы и 2000 желавших смерти монарха… Доктор Гильотен явно относился к тем, кто этой смерти не желал. Он даже представить себе не мог, что такое будет возможным.

Казнь короля Людовика XVI

Король не потерял своего высокого достоинства и умер честным и чистым патриотом со словами:

— Дай Бог, чтобы моя кровь пролилась на пользу Франции!

Я умираю невинным, я невиновен в преступлениях, в которых меня обвиняют. Говорю вам это с эшафота, готовясь предстать перед Богом. И прощаю всех, кто повинен в моей смерти.

ЛЮДОВИК XVI

К несчастью, страшная смерть короля не остановила народ от безумия. Террористы продолжили неистовства; революционный трибунал, свободный от требований закона и руководствующийся одной лишь «революционной совестью», работал неутомимо.

Короли «гуманной» смерти

В соответствии с новым законом, во Франции отныне всех следовало казнить одинаково, и устройств для казней требовалось очень много. Осужденным приходилось порой долго ждать, и каждый суд требовал собственную машину.

Декрет от 13 июня 1793 года определил их количество из расчета одной на департамент, в общей сложности — 83 машины.

Как первый строитель того, что вскоре стало называться гильотиной, Тобиас Шмидт потребовал и получил исключительное право на ее изготовление. Однако в мастерских клавесинных дел мастера, несмотря на переустройство и наем дополнительных рабочих, невозможно было исполнять заказы почти промышленного характера. Вскоре к производству Шмидта возникли претензии. Качество поставляемых им машин не вполне отвечало «техническому заданию», и явные недоработки нескольких аппаратов подтолкнули конкурентов предложить свои услуги.

Некто Ноэль Кларен едва не захватил рынок, предложив построить совершенную машину для «гуманной» казни за 500 ливров, включая ее покраску в красный цвет.

Генеральный прокурор в департаменте Сены Пьер-Луи Рёдерер попросил чиновников разных ведомств осмотреть машины Шмидта и предоставить ему подробный отчет об их достоинствах и конструктивных недостатках.

Палач стал работать часто, и чем дальше, тем чаще у него была работа. Появилась поговорка: «Франция становится республиканской под удары гильотины».

Уильям Стирнс ДЭВИС, американский историк

Шарль-Анри Сансон работал как проклятый. Он фактически слился с гильотиной воедино, смог при этом прожить 67 лет и умер 4 июля 1806 года. Забегая вперед, отметим, что после него во Франции сменились несколько главных исполнителей.

Шарль-Анри Сансон вышел в отставку в октябре 1796 года, а должность перешла к его старшему сыну Анри.

После окончания революции работы у палачей стало гораздо меньше, хотя со службы их не увольняли. Но династия Сансонов все же прервалась. Последним палачом по фамилии Сансон стал Анри-Клеман — внук Шарля-Анри, и он оказался не на высоте семейного призвания. Этот культурный и чувствительный молодой человек предпочитал гильотине общество актеров и художников, так что должность палача, доставшаяся ему по наследству, легла на него тяжелым грузом. После каждой казни Анри-Клеман, чтобы снять стресс, пускался в бешеный загул и вскоре спустил состояние, нажитое несколькими поколениями его предков. Дело кончилось тем, что, не имея возможности расплатиться с долгами, Анри-Клеман Сансон попытался заложить свое «орудие труда» — гильотину. Она считалась семейной собственностью Сансонов, так что юридически он имел на это право. Правительство выплатило долги незадачливого палача, конфисковало гильотину и уволило Анри-Клемана в 1847 году. Так закончилась история самой знаменитой династии заплечных дел мастеров, но не история профессии.

Потом главным палачом был Шарль-Андре Ферэ, а за ним — Жан-Франсуа Хайденрайх, родившийся в 1811 году. Отцом последнего был Франсуа-Жозеф Хайденрайх — палач в Шалон-сюр-Сон до 1806 года. С 1849 по 1871 год Жан-Франсуа Хайденрайх служил палачом в Париже, и он занимал эту должность во время Второй республики, Второй империи и Третьей республики. В 1871 году он стал первым единственным палачом Франции, так как должности местных палачей были упразднены. О нем говорили, что он слишком чувствителен для своей службы. Он участвовал более чем в 820 казнях и умер 29 марта 1872 года.

Потом был Николя Рош (1813–1879), который ввел ношение цилиндра во время казни. Потом — Луи-Антуан Дейблер (1823–1904), сын палача Жозефа Дейблера. Он получил прозвище «Хромой» и казнил не менее 259 осужденных. В частности, именно он «усек голову» убийце президента Сади Карно.

Потом, до 1939 года, был Анатоль Дейблер (1863–1939), сын Луи-Антуана Дейблера. У него было прозвище «Господин Парижский» (Monsieur de Paris). Он заменил цилиндр котелком и утверждал, что тратит меньше времени на отрубание головы, чем на произнесение по слогам слова «гильотина». Он казнил 450 человек и умер 2 февраля 1939 года в метро — умер от сердечного приступа, спеша на свою очередную казнь.

Потом, в 1939–1951 годах, был Жюль-Анри Дефурно (1877–1951), шурин предыдущего палача, который взял в жены его племянницу, дочь помощника палача. От котелка он перешел к серой фетровой шляпе, и ему французы «обязаны» последней публичной казнью во Франции — в Версале 17 июня 1939 года. Тогда был обезглавлен серийный убийца Эжен (Ойген) Вайдман, и эта казнь стала примечательна еще и тем, что была заснята на кинопленку из окна одной частной квартиры в доме, находящемся возле тюрьмы Сен-Пьер.

Во время Второй мировой войны Жюль-Анри Дефурно, по требованию коллаборационистского режима Виши, проводил казни коммунистов и членов Французского Сопротивления. Дефурно также отвечал за первое, начиная с XIX века, обезглавливание женщин. В частности, в 1943 году он казнил подпольную акушерку Марию-Луизу Жиро, а 21 апреля 1949 года он обезглавил Жермену Годфруа.

Опасаясь возмездия после войны, Жюль-Анри Дефурно все больше предавался пьянству, и именно эта его пагубная привычка стала одной из причин самоубийства его сына. Он продолжал работать до конца сентября 1951 года, все еще находясь в должности главного палача, но практически уже на грани безумия.

За ним, в 1951–1976 годах, был Андре Обрехт (1899–1985), племянник предыдущего палача. Он был выбран из 150 претендентов, после того как в «Journal Officiel» напечатали объявление о вакансии. Он работал помощником палача с 1922 года и на момент своего назначения принял участие в 362 казнях. Потом он «усек» еще 51 голову. А умер он 30 июля 1985 года в одной из больниц Ниццы. Четыре года спустя один журналист, много раз бравший интервью у известного палача, выпустил книгу под названием «Черный дневник палача», содержащую биографию и мемуары Обрехта.

Палач — это то ремесло, которое не позволяет человеку не выполнить то, что ему положено выполнять, даже если в такие моменты человек, убивающий человека, пребывает в ужасе от точного понимания значения своего жеста, когда силишься заставить себя думать: моя рука — не моя рука, она лишь движение, моя голова — не моя голова, она лишь повинуется этому движению, и веревка, которая удерживает нож гильотины, в этот самый момент — спасение истины.

Андре ОБРЕХТ, французский палач

Последним, до 1981 года, то есть до отмены смертной казни во Франции, был Марсель Шевалье (1921–2008), муж племянницы предыдущего палача и бывший помощник Андре Обрехта с 1958 года. В качестве главного палача он осуществил только два обезглавливания, и одно из них стало последним в истории Франции (казнь Хамиды Джандуби в Марселе 10 сентября 1977 года).

Наверное, не стоило бы вспоминать всех этих людей, но нам кажется, что это было нужно сделать, чтобы показать, какое во Франции было время. Чтобы показать, что породила Великая французская революция, которая сделала из мечты о свободе, равенстве и братстве фарс, разыгрываемый людьми, приводящими в исполнение приговоры о смертной казни.

Французская революция наглядно показала, что проигрывают те, кто теряет голову.

Станислав Ежи ЛЕЦ, польский философ и писатель-сатирик

Революционный «беспредел»

16 октября 1793 года была казнена королева Мария-Антуанетта, урожденная Мария-Антония Габсбург-Лотарингская. Затем, 6 ноября 1793 года, был обезглавлен герцог Шартрский, ставший герцогом Орлеанским, но подписывавшийся как Филипп Эгалитэ (Равенство). Он был высокопоставленным масоном «королевской крови» и другом Дантона.

Много их было в 1793 году, этих членов Конвента, и все они были личности, достойные отдельного повествования. Парижский прокурор Луи-Пьер Манюэль, Шарль Дюфриш-Валазе, Пьер Верньо, Жак-Пьер Бриссо, граф де Керсэн, маркиз де Силлери, Арман Жансонне, Бернар Лидон, Марк Лясурс, Жан-Франсуа Дюкос, Жан-Батист Буайе-Фонфред, Жан Бирото, Жан-Луи Карра, Жак Буало, Жан-Франсуа Гардьен, Пьер Менвьель, Жак Лаказ, Шарль-Луи Антибуль… Все они и многие другие были лучшими из лучших, единственными и неповторимыми, но всех их роднит одно: дата их гибели — 1793 год.

И, кстати, когда Конвент выносил смертный приговор Людовику XVI, самому Робеспьеру оставалось жить всего восемнадцать месяцев, Дантону — пятнадцать месяцев, Марату — пять месяцев и три недели…

Постепенно гильотина превратилась в настоящий конвейер. Так, например, Шарль-Анри Сансон (1739–1806), однажды казнил за три дня 300 мужчин и женщин. Его страшный рекорд — 12 жертв за 13 минут. А всего он провел 2918 казней.

Известен такой исторический анекдот: Шарль-Анри Сан-сон, уже после своей отставки, встретил Наполеона Бонапарта, который спросил у него, может ли тот спокойно спать, казнив почти три тысячи человек, на что Сансон ответил императору: «Если короли, диктаторы и императоры спят спокойно, почему же не должен спокойно спать палач?»

Самой известной жертвой Шарля-Анри Сансона был король Людовик XVI. Позже семейную традицию продолжил его сын Анри (1769–1830), обезглавивший супругу короля (вопреки всевозможным утверждениям, Шарль-Анри Сансон только присутствовал на этой казни). Другой его сын, Габриэль (1767–1792), также решил пойти по стопам отца. Однако после первого обезглавливания он поскользнулся на кровавом эшафоте, показывая толпе отрубленную голову, упал с него и скончался от полученных травм.

Постепенно палачи начали испытывать психологический дискомфорт. Во второй половине XIX века процедура казни практически обезличилась, а профессиональный уровень исполнителей снизился. Все более популярной формой высшей меры наказания стал расстрел. Когда в осужденного стреляли несколько солдат, груз ответственности делился на всех и в конечном счете не лежал ни на ком, а какого-то особого мастерства тут и вовсе не требовалось. С виселицей дело обстояло несколько сложнее. Повесить человека можно было разными способами. Метод длинной веревки подразумевал, что шея казнимого будет мгновенно сломана и смерть наступит быстро и без мучений. Однако в этом случае полагалось знать вес и рост жертвы, и далеко не каждый вешатель мог все это учесть и подобрать веревку нужной длины. Метод короткой веревки был прост, но агония могла затянуться на несколько минут, поскольку казнимый умирал от удушья. Разумеется, многие палачи-неучи предпочитали второй метод.

Но гильотина, как мы уже знаем, работала до 10 сентября 1977 года.

Это ужасно, но в одной только Вандее в результате гражданской войны погибли десятки тысяч человек. В Вандее обычные крестьяне превратились в символ внутренних «врагов революции». А затем видные революционеры стали убивать друг друга: 5 апреля 1794 года был казнен один из отцов-основателей Первой Французской республики Дантон, а также его сторонник Камилл Демулен.

Когда Жорж Дантон погиб на гильотине, Максимилиан Робеспьер остался фактически единоличным диктатором Франции.

Революционное правительство обязано оказывать честным гражданам покровительство нации, а врагам народа должно нести только смерть.

Максимилиан РОБЕСПЬЕР, один из руководителей Великой французской революции

Но потом Конвент не вынес «неутомимой работы» Робеспьера и позволил себе возмутиться. Когда диктатора пришли арестовывать, он попытался покончить с собой, но лишь покалечил себе челюсть выстрелом из пистолета.

А уже 28 июля 1794 года на гильотину взошли Максимилиан Робеспьер и его сторонники Кутон, Огюстен Робеспьер-младший, Сен-Жюст и мэр Парижа Флерио-Леско. Робеспьер был казнен предпоследним. Когда помощник палача сорвал повязку, которая поддерживала его раздробленную челюсть, Робеспьер закричал от боли, и этот его крик «раздался не только над Парижем, а над всей Францией, над всей Европой».

От гибели Робеспьера до возвышения Бонапарта в политической истории революции на первом плане стоят упорные усилия пристроившихся революционеров, захвативших высшие места и влияние, удержать власть, упрочить ее за собой против желания нации. Во главе этих революционеров эпохи упадка никогда не стояли крупные личности; великие вожди погибли; приходилось довольствоваться второразрядными. Они не составляли дисциплинированной и сплоченной партии, но лишь изменчивую ассоциацию интересов и страстей.

Альбер ВАНДАЛЬ, французский историк

Но вернемся к главной теме нашей книги. Научные и технические рекомендации, вроде тех, которые сформулировал доктор Антуан Луи, помогали связать новое устройство с революционными ценностями равенства и прогресса.

Как выразился в то время журналист Луи-Мари Прюдомм, «невозможно представить себе орудие смерти, более соответствующее представлениям о гуманности и требованиям закона».

По сути, оставалось только усовершенствовать саму церемонию казни, чтобы окончательно устранить налет «старого режима», и это было успешно сделано.

Сначала казни совершались при огромном стечении народа. Позднее, как отмечает в своей книге «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» французский философ Мишель Фуко, «зрелищная сторона» смертных казней стала сворачиваться, и деятельность гильотины переместилась за тюремные стены.

Что тут было важнее для властей?

Назидание? Отмщение? Эмоции? Или рутинная демонстрация силы?

Казнь Максимилиана Робеспьера (28 июля 1794 года)

Скорее всего сошедшим с ума революционерам, опьяненным потоками пролитой крови, было не до сакральных смыслов. Скорее всего, у них все стало сводиться к механистичности, к бесстрастным технологиям, к рациональному применению «социального контроля».

Реально они просто потеряли рассудок и в конечном итоге перебили не только явных и мнимых врагов Революции, но и друг друга.

А в это время французская армия одержала 20 сентября 1792 года победу над наступавшими на Париж пруссаками при Вальми. Но пруссакам помогали еще и австрийцы, гессенцы и французские эмигрантские отряды. В результате герой Вальми генерал Дюмурье был разбит в марте 1793 года при Неервиндене, а затем, опасаясь кровавых революционных репрессий, перешел на сторону противника.

Многие регионы Франции поднялись против обезумевшей парижской диктатуры. В июле 1793 года один из руководителей революции Жан-Поль Марат был убит роялисткой Шарлоттой Корде в своей собственной ванной.

Соответственно, революционная гильотина (Боже, как же раздражало доктора Гильотена это слово!) работала без остановки.

Жертвы гильотины

Возможно, самый интересный аспект в истории гильотины — это необыкновенная скорость и масштаб ее принятия и использования.

Когда началась эпоха террора, то есть период массовых казней, имевший место с июня 1793 года по июль 1794 года, революционная Франция была погружена в существующие и вымышленные заговоры, осуществляемые внутренними и внешними врагами.

Как это ни парадоксально, но все сорок дней диктатуры Робеспьера гильотина функционировала безостановочно, символизируя апогей законного применения смертной казни во Франции. Только в период с 10 июня по 27 июля 1794 года одна тысяча триста семьдесят три головы упали с плеч, «словно сорванные ветром черепичины», как скажет Фукье-Тенвилль. Это было время Большого террора. В общей сложности во Франции, по данным заслуживающих доверия источников, по приговорам революционных судов было казнено от тридцати до сорока тысяч человек.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

С 3 апреля 1793 года по 30 июля 1794 года в одном лишь Париже по приговорам Революционного трибунала было казнено на гильотине 2663 человека. Но, кроме парижского трибунала, такие же трибуналы, а также иные карательные органы были созданы во многих городах и департаментах. По оценкам, число жертв 178 революционных трибуналов разных названий приближалось к 17 000. Из числа 12 000 гильотинированных, род занятий которых можно было установить, было 7545 простых крестьян, рабочих, мастеровых, солдат, лакеев, дочерей и жен ремесленников, служанок и швей. Это 44 % — огромная цифра!

И возникает вопрос — против кого была направлена гильотина?

Конвент принял «Закон о смертной казни и способах приведения ее в исполнение», и отныне явью стало то, за что ратовал доктор Гильотен: смертная казнь игнорировала сословные различия, став для всех одной, а именно — «мадам Гильотиной». Но Гильотен же говорил не об этом! Он, повторимся, говорил об идеалах справедливости и о гуманизме. Он мечтал о равенстве всех граждан перед законом, о том, что приговоренных к смерти будут казнить одним способом, гарантирующим легкую смерть без страданий. Но кто же мог подумать, что этих «равных перед законом» будет так много…

Виктор Гюго в своем романе «Девяносто третий год» приводит такой диалог между живыми еще тогда Маратом, Робеспьером и Дантоном:

«Дантон вздумал вмешаться, но вмешательство его только подлило масла в огонь.

— Робеспьер, Марат, — проговорил он, — успокойтесь!

Марат не любил, чтобы его имя ставилось на втором месте.

— А вы чего вмешиваетесь? — воскликнул он, поворачиваясь к Дантону.

— Чего я вмешиваюсь! — закричал в свою очередь Дантон, привскакивая на стуле. — А вот чего! Я утверждаю, что не должно быть братоубийства, что два человека, служащие народу, не должны вступать между собой в борьбу, что и без того уже довольно и интервенции и гражданской войны, и что к ним не следует присоединять еще войну домашнюю; что революцию сделал я и что я не желаю, чтобы ее переделывали. Вот почему я вмешиваюсь!

— Вы бы лучше подумали о том, чтобы представить отчеты, — проговорил Марат, не возвышая голоса.

— Это легко сделать! — воскликнул Дантон. — Ступайте искать их в освобожденной мною Аргонне, в очищенной от неприятеля Шампани, в завоеванной Бельгии, среди армий, в рядах которых я уже четыре раза подставлял свою грудь под картечь! Ступайте искать их на площади Революции, на эшафоте двадцать первого января, на разбитом троне, на гильотине, этой вдове…

— Гильотина вовсе не вдова, а девственница, — перебил Марат Дантона. — Возле нее можно лежать ниц, но ее нельзя оплодотворить.

— Почему вы так думаете? — возразил Дантон. — А вот я оплодотворяю ее.

— Посмотрим, — проговорил Марат и улыбнулся…»

Кровавая статистика

Мартен Монестье, французский писатель и журналист, автор многочисленных исследований в области социальной антропологии, в своей книге «Смертная казнь. История и виды высшей меры наказания от начала времен до наших дней» приводит следующие страшные цифры.

В период с 1792 по 1795 год, по некоторым оценкам, было проведено от 13 800 до 18 613 гильотинирований по приговору суда. 2794 приходились на Париж времен якобинской диктатуры. Кроме того, около 25 000 обезглавливаний было совершено по простому административному решению.

Итого: всего за период Великой французской революции состоялось от 38 000 до 43 000 казней на гильотине.

В том числе:

• бывших аристократов — 1278 человек, из которых 750 женщин;

• жен земледельцев и ремесленников — 1467;

• монахинь — 350;

• священников — 1135;

• простолюдинов разных сословий — 13 665;

• детей — 41.

И что? Это все были враги Революции?

Это все были люди, представлявшие опасность для ее светлых идеалов?

На период с 1796 по 1810 год достоверной статистики не имеется. Некоторые источники приводят среднюю цифру в 419 приговоров в год в период с 1803 по 1809 год, из которых 120 — смертных. Всего в этот период было около 540 гильотинированных.

В период с 1811 по 1825 год — 4520.

С 1826 по 1850 год — 1029.

С 1851 по 1900 год — 642.

С 1901 по 1950 год — 457.

С 1950 по 1977 год — 65.

Итог Мартена Монестье — 6713 гильотинирований за 165 лет с 1811 по 1977 год.

Большое количество казней в период 1811–1825 годов объясняется тем, что тогда не действовали «смягчающие обстоятельства». Введенные в 1832 году, они спасли голову почти каждого второго осужденного. С 1950 года начинается закат смертной казни.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Ну и кашу заварили сумасшедшие фанатики-якобинцы!

Эти нелюди сначала уравняли все законные права, а потом уничтожили все естественные подразделения классов, опрокинули общественную лестницу и перевернули все вверх ногами. Первым актом обещанных ими преобразований стало превращение обычных адвокатов в важных чиновников, обыкновенных жалких буржуа — в государственных мужей, простых солдат и сержантов — в генералов, бедняков — в новых богачей. При виде этого у многих разыгрались волчьи аппетиты. Плюс честолюбие… Плюс дикое самомнение невежд, подавившее осознание собственного ничтожества…

И произошел переворот в душах. Франция превратилась в игорный стол, за которым при помощи болтовни и наглости каждый честолюбец мог бросать свои кости. Политические шарлатаны, считающие себя непогрешимыми, подмяли под себя все. На людей им было наплевать. А потом они уничтожили друг друга.

И как же это ужасно, что все это оказалось крепко-накрепко связанным с именем благородного доктора Гильотена. Он стал известен изобретением того, чего он не изобретал.

Устройство гильотины

Ту гильотину, которая свирепствовала во Франции, как мы теперь знаем, создал Антуан Луи. И вот основные характеристики этого детища доктора Луи:

• Высота вертикальных стоек — 4,5 м;

• Расстояние между стойками — 37 см;

• Высота откидной доски — 85 см;

• Вес ножа — 7 кг;

• Вес груза — 30 кг;

• Вес болтов, фиксирующих нож на грузе, — 3 кг;

• Общий вес обезглавливающего механизма — 40 кг;

• Высота падения ножа — 2,25 м;

• Средняя толщина шеи — 13 см;

• Время исполнения — 0,04 секунды;

• Время разрубания шеи осужденного — 0,02 секунды;

• Скорость ножа — 23,4 км/ч;

• Общий вес машины — 580 кг.

Внешне новое устройство было не лишено известной эстетической привлекательности. Рамка, по которой скользило лезвие, — прямоугольная, само скошенное лезвие (couperet) образует треугольник, а шейные кандалы (la lunette republicaine) — окружность. В этой геометрической комбинации прямоугольника, окружности и треугольника может быть усмотрена воплощенная абстрактность и холодная математическая красота, которая консистентна Просвещенческим идеям разума и универсальности. Эта геометрическая комбинация прямоугольника, треугольника и круга может прочитываться как воплощение абстрактной, недостижимой математической красоты, которая соответствовала просвещенческим идеям о разуме и универсальности.

Филип СМИТ, ассистент профессора и заместитель директора Центра культурсоциологии Йельского университета

Доктор Луи писал:

«Две параллельные дубовые стойки шестидюймовой толщины и десятифутовой высоты монтируются на раме на расстоянии фута друг от друга, соединяются наверху перекладиной и укрепляются подпорками по бокам и сзади. На внутренней стороне стоек имеются продольные желоба квадратного сечения, глубиной в дюйм, по которым скользят боковые выступы ножа. В верхней части каждой из стоек, под перекладиной, располагаются медные ролики.

Гильотина в центре Парижа (1793 год)

Нож прочной закалки, изготовленный умелым мастером по металлу, режет благодаря скошенной форме лезвия. Длина режущей поверхности лезвия — восемь дюймов, высота — шесть.

Сверху лезвие такой же толщины, что у топора. В этой части имеются отверстия для железных обручей, с помощью которых крепится груз весом тридцать фунтов и более. Кроме того, на верхней поверхности, футом в поперечнике, с двух сторон имеются квадратные выступы дюймовой ширины, входящие в пазы стоек.

Прочная длинная веревка, пропущенная через кольцо, держит нож под верхней перекладиной.

Деревянная плаха, на которую помещают шею казнимого, имеет восемь дюймов в высоту и четыре дюйма в толщину.

Основание плахи шириной в один фут соответствует расстоянию между стойками. С помощью съемных штифтов основание с двух сторон крепится к стойкам. Сверху в плахе имеется углубление для острого края скошенного ножа. На этом уровне заканчиваются боковые пазы стоек. В центре должна быть сделана выемка, чтобы правильно расположить шею казнимого.

Чтобы человек во время казни не мог поднять голову, над затылком, там, где заканчивается волосяной покров, ее надлежит зафиксировать железным обручем в форме подковы. На концах обруча имеются отверстия для прикрепления болтами к основанию верхней части плахи.

Казнимого кладут на живот, его шею помещают в лунку плахи. Когда все приготовления закончены, исполнитель одновременно отпускает оба конца веревки, удерживающей нож, и, падая сверху, тот за счет собственного веса и ускорения отделяет голову от туловища в мгновение ока!

Любые дефекты вышеозначенных деталей легко сможет выявить даже самый неискушенный конструктор».

Под этим ужасом стояла подпись: «Луи, ученый секретарь Хирургического общества».

А вот профессиональный палач Шарль-Анри Сансон в своих «Записках палача» описывал гильотину так:

«Луи, знаменитый анатом, был снабжен рапортом, из которого, как нам кажется, мы должны сделать некоторые извлечения. Опыт и рассудок доказывают, что образ, употреблявшийся прежде для отсечения головы преступника, подвергает его гораздо мучительнейшей и ужаснейшей пытке, чем простое лишение жизни, в чем состоит формальное желание закона. Чтобы совершить его, необходимо, чтобы казнь была делом одного мгновения; примеры доказывают, как трудно достичь этого.

Конструкция гильотины. Гравюра XVIII века

Всем известно, что острые секущие орудия имеют мало или никакого действия, если они секут перпендикулярно. Рассматривая их под микроскопом, можно заметить, что они суть не что иное, как более или менее мелкие и тонкие пилы, которые следует употребить для разъединения тела. Рассматривая строение шеи, центром которой позвоночный столб, составленный из многих костей, соединение коих образует спайки, устроенные таким образом, что нечего искать места их соединения, потому нельзя быть уверенным в точном и полном разъединении их, доверив исполнение человеку, который может изменять свои действия вследствие моральных и физических причин; потому необходимо, для несомненности успеха процедуры, чтобы она зависела от механических неизменных средств, силу и действие которых можно было бы равным образом определять по своей воле. Спинка орудия должна быть достаточно тяжела и крепка, чтобы оно могло действовать успешно, подобно копёру[6], служащему для вбивания свай в землю: известно, что сила его увеличивается по мере высоты, с которой он падает. Такую машину, действие которой было бы неминуемо верно, устроить нетрудно: обезглавление будет совершено в одно мгновение по желанию и духу нового законодательства; можно произвести опыт над трупами или даже над живой овцой. Увидим, что нужно ли укрепить неподвижно голову осужденного посредством перехвата у основания черепа; рожки или продолжения этого перехвата могли бы быть укреплены закрепками под эшафотом.

Казнь на площади Революции в Париже. Худ. Пьер-Антуан Демаши. Музей Карнавале (Musée Carnavalet). Париж

На этих основаниях и была устроена машина. На эшафоте, от 7-ми до 8-ми футов вышиной, продолговато-четыреугольной формы, вбивают на одном из концов два столба или ванги, снабженные гайками, укрепленные при основании шипами и соединенные при верхушке крепким поперечником. Сей последний снабжен на самой середине большим железным кольцом, через которое проходит веревка, утверждающая и поддерживающая копёр. Он перпендикулярно вооружен секущим острым лезвием, которое незаметным образом распространяется по всей его поверхности, так что вместо того, чтобы бить по прямой линии, как железо итальянской машины, оно падает косо, начиная с самой слабой степени и до самой сильной, почему в лезвии нет ни одной линии, которая не оказала бы действия. Копёр имеет от шестидесяти и до восьмидесяти ливров весу, а в минуту падения тяжесть его удесятеряется; он вставлен в гайки столбов. Сваебитная баба укрепляет его к левому бревну; железная цепь спускается по всей длине столба, ручка которой прикреплена к железному кольцу с висячим замком так, что нечего опасаться какого-либо приключения, и что тяжесть падает лишь тогда, когда палач считает это своевременным или кстати. Доска с подъемом снабжена прочными ремнями. Они служат для того, что, будучи прикреплены под мышками и между икр, не дозволят ему поворачиваться ни направо, ни налево. Как только доска опущена, голова, находящаяся между столбами, поддерживается широкой дугообразной книзу перекладиной. Кончив эти приготовления, помощники палача опускают другую такую же, но выпуклостью кверху, которая, опустившись на первую, обхватывает верхнюю часть шеи, так что голова, заключенная в совершенный круг, не может ни в каком случае ни трястись, ни качаться. Эта предосторожность весьма полезна, для предупреждения ужасных неудобств и затруднений вследствие страха. Когда голова заключена, палач спускает сваебитную бабу. Казнь совершается так быстро, что только шум ножа объявляет, что осужденный лишен жизни и человеческое правосудие удовлетворено. Голова падает в ящик, наполненный отрубями, а чтобы скрыть от глаз пересеченную шею и кровь, бьющую ключом из тысячи отверз-стых каналов, устроена округлая завеса, которая маскирует ящик и поднимается до высоты точки, на которой производится обезглавление. Тело сталкивают в корзину из ивовых прутьев, выстланную толстой кожей. Вначале казней гильотиной один из братьев исполнителя свалился с эшафота и столь опасно ушибся, что в продолжение нескольких дней его считали мертвым. С того времени эшафот окружен перилами полокотной высоты».

Как видим, в конструкции машины были собраны научные знания анатомии и естественных наук — и все для того, чтобы засвидетельствовать и подтвердить необходимость машинной функциональности и рациональной разработки.

Эффективность машины была подтверждена результатами экспериментальных испытаний. Доктор Луи, как настоящий ученый, сначала обезглавил с ее помощью пук соломы, потом — овцу, потом — три трупа. Любой ученый знает, что опыты необходимы для того, чтобы устранить препятствия, связанные с особенностями человеческого поведения и анатомии. Как указывал сам доктор Луи, «принимая во внимание строение шеи, невозможно быть уверенным в точном и качественном отделении головы». Видно, что человек подходил к своей работе как настоящий профессионал. И даже как-то обидно за него: машина точно должна была бы называться его именем.

Тобиас Шмидт был просто изготовителем. Но и он оказался профессионалом.

Впрочем, в документе за подписью архитектора Жиро, составленном после первых испытаний, говорилось, что «машина Шмидта» задумана неплохо, но не доведена до совершенства. Недочеты объяснялись спешкой, и мастеру рекомендовалось произвести некоторые доработки: пазы и планки сделаны из дерева, в то время как первые должны быть из меди, а вторые из железа и т. п.

Советовалось также обеспечить большую устойчивость всего аппарата. Указывалось на необходимость снабдить каждую машину двумя комплектами грузов и ножей, «чтобы иметь замену в случае возможной поломки».

Но Тобиас Шмидт был парень не промах: он внес требуемые изменения и сохранил за собой рынок гильотин, упустив лишь заказ на девять машин для Бельгии (тогда это была территория Франции) — их построил некий Ивер, столяр из Дуэ.

Тобиас Шмидт дожил до 1831 года. Он заработал целое состояние на производстве «машин смерти», но, влюбившись в одну танцовщицу, разорился. Так говорят некоторые историки. Но это не совсем верно. На самом деле Тобиаса Шмидта подвело то, что он, как писал в середине июля 1792 года Пьер-Луи Рёдерер, «не подумал о получении патента на изобретение машины, изобретателем которой он фактически не являлся, а только лишь внес некоторые изменения в описание господина Луи».

Тобиас Шмидт переехал из Страсбурга в Париж. Его мастерская располагалась в пристройке к дому № 9 на Торговом дворе Сент-Андре. Этот адрес, несомненно, был выбран им не случайно, ибо во дворе напротив Жан-Поль Марат некоторое время печатал свою газету, а еще рядом жил Дантон, а в нескольких шагах находился дом Марата, где того вскоре и убили. Марат, по-видимому, интересовался тем, что делал его сосед, так как именно ему приписывают идею окрестить машину именем «Луизетта», чтобы отметить хирурга Антуана Луи.

В любом случае, Тобиас Шмидт не получил патент, а посему тут же нашлись энтузиасты, которые захотели лишить его монополии.

Например, в период якобинской диктатуры один изобретатель предложил построить машину на четыре и даже на девять ножей, чтобы ускорить процесс казней. В 1794 году в Бордо некий плотник изготовил четырехножевую гильотину, но ее так и не пустили в ход. Вторую, на девять лезвий, сделал механик Гийо, но ее испытания, проведенные в Бисетре, не дали положительных результатов.

А гильотины с одним ножом действительно не справлялись с числом подлежащих казни. И было увеличено их количество, а в июне 1793 года уже каждому департаменту выделили по гильотине и палачу, так что число официально зарегистрированных исполнителей достигло 83. Целая армия! Как уже говорилось, для профессии это стало началом упадка, который со временем будет лишь усугубляться.

Учитывая преимущества и достоинства, которые признавали за гильотиной во времена ее изобретения и полтора века спустя, вызывает удивление тот факт, что она не покорила весь мир.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

А народ был недоволен. «Недостаточно зрелищно» — таков был вердикт, который вынесли разочарованные французы гильотине, как только она приступила к своей смертоносной деятельности. «Верните деревянные виселицы!» — кричали недовольные парижане в апреле 1792 года, когда с помощью гильотины был казнен первый осужденный. Действительно, мгновенно отрубленная голова, которую быстро убирали в плетеную корзину, вряд ли могла «конкурировать», например, с воплями сгорающих заживо людей на костре. Но, несмотря на протесты черни, власти оценили эффективность устройства: оно помогло повысить скорость отсечения головы преступника.

Что и требовалось доказать. Лишение жизни — это формальное желание закона. Чтобы совершить его, необходимо было, чтобы казнь стала делом одного мгновения. А время разрубания шеи осужденного 0,02 секунды — это и есть одно мгновение. Даже быстрее…

Кстати, сам ни в чем не повинный доктор Гильотен едва не стал жертвой того, что почему-то считается его детищем. Как мы уже говорили, после закрытия Национального учредительного собрания он оставил политическую деятельность и предался врачебной практике. Он открыто порицал революционные эксцессы, решительно выказывал антипатию к виновникам террора. Гильотен старался защищать жертв террора. Так, в интересах некоторых своих друзей, преследуемых революционерами, он обращался с просьбами к коллеге Марату, но тщетно, тот оставался непреклонен.

Некоторые авторы утверждают, что Гильотен доставлял жертвам террора яд, который освобождал их, по крайней мере, от мук ожидания эшафота. Неудивительно, что при таком отношении доктор сам попал в немилость и угодил в тюрьму.

8 октября 1793 года был выдан ордер на арест Жозефа-Игнаса Гильотена. Ордер этот можно сейчас увидеть в музее парижской префектуры полиции. Так что он сам едва не стал жертвой того орудия, создание которого ему приписывают. Спасло его от смерти 27 июля 1794 года — день падения Робеспьера.

Споры между учеными

Сам Жозеф-Игнас Гильотен не сомневался, что жертвы гильотины не страдают. Однако потомственный палач Сансон (в одной частной беседе) попытался разуверить доктора в его приятном заблуждении, утверждая, что он доподлинно знает, что после отсечения головы жертва в течение нескольких минут все еще продолжает сохранять сознание, и эти страшные минуты сопровождаются не поддающейся описанию болью.

— Откуда у вас эти сведения? — недоумевал Гильотен. — Это абсолютно противоречит данным науки.

Сансон же в глубине души скептически относился к новой науке: в недрах его много чего на своем веку повидавшего семейства хранились разные предания — его отцу, деду и братьям не раз доводилось иметь дело и с ведьмами, и с колдунами, и с чернокнижниками, и они всякого успевали порассказать палачам перед казнью. А потому он позволил себе усомниться в гуманности «передовой технологии». Но Гильотен смотрел на палача с сожалением и не без ужаса, думая, что, скорее всего, Сансон переживает из-за того, что, возможно, лишится работы, так как приводить в действие механизм гильотины сможет кто угодно.

Находясь в тюрьме, Гильотен много думал над словами знаменитого палача. А действительно, что происходит во время обезглавливания с точки зрения физиологии?

Как известно, сердечно-сосудистая система через кровеносные артерии доставляет к мозгу кислород и другие необходимые вещества, которые необходимы для его нормального функционирования. Обезглавливание прерывает закрытую систему кровообращения, давление крови быстро падает, лишая мозг притока свежей крови. Внезапно лишенный кислорода мозг мгновенно перестает работать.

Но это известно сегодня, а в те времена эти вопросы вызывали бурные споры. Связано это было с тем, что гильотина вроде бы была идеальным орудием смерти, и ее нож перерезал шею преступника молниеносно и очень аккуратно, но казни проходили публично. Палач зачастую поднимал голову, упавшую в специальную корзину, и демонстрировал ее толпе зевак, и в это время лицо казненного нередко кривилось в гримасе негодования.

Так, например, произошло после казни Шарлотты Корде, которая убила одного из лидеров французской революции Жан-Поля Марата. По свидетельству очевидцев, палач глумливо дал пощечину голове жертвы, выставляя ее на обозрение публики. И она, к огромному изумлению зрителей, покраснела от стыда и позора этого морального унижения. Или так — лицо уже мертвой Шарлотты Корде покраснело, и его черты скривились в гримасе негодования.

Так был составлен первый документальный отчет очевидцев о том, что отрубленная гильотиной голова человека способна сохранять сознание. Но далеко не последний.

Еще в 1795 году между учеными завязался спор о том, сразу ли после казни голова, отделенная от остального тела, теряет сознание.

В научной дискуссии принимали участие Пьер-Жан-Жорж Кабанис (известный философ-материалист и врач, сыгравший большую роль в реорганизации французских медицинских школ), Жан-Жозеф Сю (профессор медицины, знаменитый хирург и личный врач Жозефины де Богарне[7]), Самуэль Томас фон Зёммеринг (прусский профессор анатомии), хирурги Жан-Батист-Франсуа Левейе и Жозеф Седийо, доктор Рене-Жорж Гастелье и многие другие.

Дебаты по этому вопросу кипели с мая по ноябрь 1795 года, и этот обмен мнениями происходил в публичной сфере. О ходе дискуссии тогда много писали, да иначе и быть не могло, ибо экспертные дебаты привлекали широкий интерес, по крайней мере у образованной элиты.

Атаки на гильотину возглавляли профессора Зёммеринг и Сю.

Самуэль Томас фон Зёммеринг начал дебаты с публикации письма, где утверждал, что изобретатели гильотины слепо поверили в свою машину как в «самый надежный, быстрый и наименее мучительный вид смерти», но упустили из виду, что «после казни еще сохраняется способность чувствовать». По его словам, на самом деле гильотина — это «чудовищный способ смерти», потому что «в отделенной от туловища голове жертвы еще некоторое время сохраняются чувства и самосознание, а шею ее охватывает фантомная боль».

Зёммеринг предполагал, что главным источником боли является голова. Это подтверждается фантомными ощущениями отсеченных конечностей. Он указывал на то, что «пациенты часто жалуются на кажущуюся им боль в пальце, которого у них уже нет».

Филипп СМИТ, ассистент профессора и заместитель директора Центра культурсоциологии Йельского университета

Жан-Жозеф Сю, написавший целый трактат «Размышления о казни на гильотине», уверял, что «отделение мозга приводит к исчезновению жизненной силы, чувств и осознания собственной личности».

Он писал, что пациенты, которые претерпели операцию по удалению руки, ноги, глаза или мужских половых органов, «сохраняли полное ощущение наличия у них тех органов, которых у них уже не было — им казалось даже, что они могут ими шевелить, дотрагиваться до них или ощущать ими посторонние тела. Они убеждали себя, что могут видеть уже удаленным у них глазом».

А самым главным в его позиции было утверждение о том, что голова может сохранять жизненную силу (force vitale) после отделения. Это заявление подтверждалось разными источниками. Наиболее важные из них были связаны с движениями мышц, наблюдавшимися на отсеченной голове.

Как писал профессор Зёммеринг, свидетели утверждали, что наблюдали скрежет зубов после отделения головы от тела. Он был убежден, что если бы в голосовых органах все еще циркулировал бы воздух и они бы не были рассечены, то отрубленные головы могли бы говорить. Вот его слова: «Если голова человека остается достаточно активной, чтобы шевелить мышцами лица, нельзя сомневаться в том, что чувства (sentiments) и способность к восприятию также сохраняются».

Вопрос — насколько долго? Согласно Зёммерингу, если судить по органам, ампутированным у живых людей, к которым применяется гальваническое воздействие, можно предположить, что чувствительность сохраняется на протяжении еще четверти часа, поскольку «голова, из-за своей плотности и круглой формы, достаточно долго сохраняет тепло».

Этот довод был усилен профессором Сю, который утверждал, что за этими движениями стоит стремление к коммуникации. Вот его слова: «У отсеченных голов неоднократно отмечалось движение зрачков, глаз, губ, даже движение челюстей, когда палач поднимал еще теплые головы, чтобы продемонстрировать их публике <…> Мы имеем основание предположить, что с помощью этих привычных движений они показывают осведомленность о своей казни <…> и из любви к людям <…> стараются обернуть этот печальный опыт к их благу».

Центральным мотивом аргументов этих двух профессоров был призыв к воображаемому отождествлению с той болью, которую испытывают казненные. Это видно, например, из утверждений о том, что боль может ощущаться и в отсутствие движения и голоса. Профессор Зёммеринг, например, утверждал, что холод «может заморозить пальцы до такой степени, что они не смогут писать, но чувствительность останется».

А профессор Сю замечал:

«Как много животных и растений страдает, не выражая свою боль каким бы то ни было криком! Если очевидно, что живое тело может страдать без плача и крика, то значит, что крики и слова не есть очевидные свидетельства боли. Это лишь дополнительные ее признаки».

Когда же речь зашла непосредственно об ощущениях отсеченной головы, было предложено представить себе беспредельное страдание. Знание профессором Зёммерингом анатомии заставляло его предположить, что гильотина бьет в самое чувствительное место человеческого тела. Он писал:

«В шейных позвонках соединяются все нервы важнейших органов, которые служат источником всех нервов, распространяющихся по нижним конечностям. Соответственно, боль при их разделении должна быть наиболее сильной, наиболее острой, наиболее раздирающей из всех, какие только можно себе представить».

Профессор Сю вторил ему:

«Как ужасно пережить ощущение казни и последующее понимание того, что она уже произошла!»

В итоге своих размышлений Зёммеринг и Сю перешли от тела к более общему значению своих аргументов. Они говорили про страдания, выраженные дрожанием челюстей или трепетом конечности, а из этого делался вывод о том, что революционная политика наказаний на самом деле является варварской, недостаточно просвещенной и совсем не гуманной. И дело здесь не в изуродованном теле, а в сохраняющемся сознании казненного.

А раз так, то гильотина — это не инструмент цивилизации и прогресса. Наоборот, ее надо воспринимать в качестве индикатора варварства, а ее сторонников — как дикарей, недостойных принадлежать к цивилизованному обществу.

Профессор Зёммеринг даже заявил о казнях: «Эти омерзительные зрелища не должны существовать даже у дикарей — но республиканцы устраивают их и посещают».

Представление о том, что может испытывать отрубленная голова человека, оставаясь в полном сознании, разумеется, ужасно. По воспоминаниям очевидцев, английский король Карл I и королева Анна Болейн после казни от руки палача шевелили губами, пытаясь что-то сказать. На основании этого Самуэль Томас фон Зёммеринг выступал категорически против использования гильотины и при этом ссылался на целую коллекцию записей врачей о том, что лица казненных искривлялись от боли, когда доктора пальцами касались среза позвоночного канала.

КСТАТИ

Самое знаменитое из такого рода свидетельств принадлежало перу доктора Габриэля Борьё, который в 1905 году обследовал голову казненного преступника Анри Лангийя. Врач писал, что в течение 25–30 секунд после гильотинирования он дважды звал Лангийя по имени, и тот каждый раз открывал глаза и устремлял свой взор на Борьё. Это было похоже на то, что человека разбудили ото сна. «Я видел несомненно живые глаза, которые смотрели на меня, — писал доктор Борьё. — Веки и губы гильотинированного двигались в течение 5–6 секунд после казни. Я подождал, пока спазмы прекратятся. Лицо Лангийя успокоилось, веки наполовину прикрыли глаза, совсем как у умирающих, которых я наблюдаю почти ежедневно. Когда я позвал преступника громко по имени, его веки опять медленно поднялись». И лишь при третьей попытке уже ничего не произошло.

И, конечно, тут же пошли фантастические измышления, волнующие нездоровый интерес публики. Своего апофеоза это достигло в XIX веке в популярных повествованиях о фаустианских научных интервенциях в гротескное тело. Писатель-романист Огюст Виллье де Лиль-Адан, например, опубликовал ставшее бестселлером описание экспериментов, проводимых доктором Вельпо с головой одного убийцы. Многие считали, что в книге описывались реальные события.

Постоянно циркулировали слухи о каких-то секретных экспериментах. Писатель Шарль Демазе сообщил информацию о неких испытаниях, которые якобы проводились с отсеченной головой человека по имени Прюньер, целью которых было обнаружить в ней признаки жизни (например, расширение зрачков).

Подобная информация лишь подпитывала жадный спрос на подобного рода истории.

В своем полемическом эссе, посвященном гильотине, обычно скептичный Альбер Камю пишет так:

«Говорят, искаженное лицо Шарлотты Корде залилось краской от пощечины палача. Стоит ли этому удивляться, принимая во внимание рассказы более современных наблюдателей? Один подручный палача, чья должность не очень-то располагает к романтике и чувствительности, следующим образом описывает то, чему он был свидетелем: «Человек, которого мы швырнули под резак, казался одержимым, его сотрясал настоящий приступ (delirium tremens). Отрубленная голова тут же перестала подавать признаки жизни, но тело буквально подпрыгивало в корзине, словно его дергали за веревочки. Двадцать минут спустя, на кладбище, оно все еще содрогалось». {Опубликовано Роже Гренье в книге «Чудовища», издательство «Галлимар». Все собранные в ней свидетельства — подлинные}. Теперешний капеллан тюрьмы Санте, преподобный отец Де вуайо, вроде бы не являющийся противником смертной казни, в своей книге «Преступники» идет еще дальше, как бы воскрешая историю осужденного Лангийя, чья отрубленная голова подавала признаки жизни, когда к ней обращались по имени. {Издательство «Мато-Брэн», Реймс} «В утро казни осужденный пребывал в сквернейшем расположении духа и отказался от исповеди и причастия. Зная, что в глубине души он таил привязанность к жене, ревностной католичке, мы обратились к нему: «Послушайте, соберитесь с духом хотя бы из любви к жене!» Осужденный последовал нашему совету. Он долго предавался сосредоточенным раздумьям перед распятием, а потом перестал обращать на нас внимание. Во время казни мы находились неподалеку от него; голова осужденного скатилась в лоток перед гильотиной, а тело было тут же уложено в корзину, но, вопреки обыкновению, ее закрыли крышкой, забыв поместить туда голову. Подручному палача, принесшему голову, пришлось немного подождать, пока корзину снова откроют. Так вот, в течение этого короткого промежутка времени мы успели заметить, что оба глаза казненного смотрят на нас с умоляющим выражением, словно взывая о прощении. В безотчетном порыве мы осенили голову крестным знамением, и тогда ее веки затрепетали, выражение глаз смягчилось, а потом красноречивый взгляд окончательно потух…» Читатель может принять предложенное священником объяснение сообразно со степенью своей религиозности. Но «красноречивый взгляд» не нуждается ни в каком толковании».

Естественно, защитники гильотины отвечали на доводы, приводимые профессорами Зёммерингом и Сю. Вначале они утверждали, что телесные движения казненных были всего лишь автоматическими реакциями, то есть природными явлениями, не имевшими отношения к сколько-нибудь выраженному осознанию.

Пьер-Жан-Жорж Кабанис писал:

«Движение частей тела не предполагает ни чувствительности, ни сознательного стремления совершать эти движения <…> При некоторых заболеваниях, вызывающих конвульсии, можно колоть, тянуть или резать больного, и он при этом не выказывает никаких признаков sensibilité, а когда он приходит в себя, то не помнит ничего из того, что случилось во время припадка».

Хирург Жозеф Седийо писал:

«Зёммеринг приписывает свойство чувствительности тому, что является обычной раздражимостью, которой, как мы знаем, подвержены наши части тел еще долгое время после смерти, пока окончательно не прекращают функционировать».

Доктор Рене-Жорж Гастелье писал:

«Я убежден, что головы сохраняют то выражение лица, которое было у них в момент казни, и мышцы их остаются в этом положении. Несчастная жертва, ложась на роковую планку {гильотины}, ожидая острого инструмента, который должен оборвать ее жизнь, может скрежетать зубами или совершать другие конвульсивные движения, которые фиксируются, когда голова отделяется от тела».

Хирург Жан-Батист-Франсуа Левейе писал:

«Этот феномен является последствием шока всего тела, неожиданной реакцией на нарушение его функций и в конечном счете спазма и конвульсивных движений, которые неизбежно должны иметь место».

Политик Луи-Мишель Лепелетье де Сен-Фаржо писал:

«Конвульсии, возникающие перед лицом гильотины, являются следствием спонтанного сокращения мышц, которые теряют базу своего прикрепления, а не следствием ощущаемой боли, поэтому казнь с помощью гильотины наиболее гуманна».

Как видим, сторонники гильотины дружно указывали на то, что движения головы и тела жертвы не указывают на наличие сознания. Знаки, подаваемые телом, принадлежат другому порядку. Это, скорее, естественные знаки, а не сознательные, и лучше всего они понимаются по аналогии с автоматическими конвульсиями.

Пьер-Жан-Жорж Кабанис настаивал на том, что человек, чью голову отрезают, находится в состоянии шока: «искусственно вызванное кровотечение, следующее за обезглавливанием, лишает мозг кровоснабжения, необходимого для его функционирования». Этот аргумент активно поддерживал хирург Жозеф Седийо.

Медики, защищавшие гильотину, пытались закрыть дискуссию об альтернативных прочтениях тела и альтернативных предположениях по поводу человеческого сознания. Однако, как они ни старались, она не прекращалась.

Филипп СМИТ, ассистент профессора и заместитель директора Центра культурсоциологии Йельского университета

Молчание Жозефа-Игнаса Гильотена в этой широкой дискуссии кого-то может удивить. Но, на наш взгляд, оно достаточно характерно: доктор не принимал ни малейшего участия в этом ученом споре, потому что он не хотел лишний раз связывать себя чем-либо с проклятой гильотиной. Ему гораздо интереснее были медицинские реформы, которые могли бы содействовать прогрессу отдельных врачей и клинической медицины в целом.

Вопреки диким бурям своего времени, он остался жив и не закончил свой век под ножом гильотины, как многие его коллеги, и он считал, что еще может принести пользу человечеству.

Добрый доктор Гильотен!

Он опять думал о человечестве и его благе.

Реформа здравоохранения (2)

Освобожденный из тюремных застенков, доктор Гильотен снова занялся врачебной практикой, и огромная его заслуга заключается в том, что он взялся за объединение врачей, оставшихся от расформированного революцией прежнего медицинского факультета, а также докторов других факультетов. Для этого Гильотен основал свободное ученое общество «Медицинский кружок» (Cerle medical), задача которого заключалась в совместной работе на благо медицины и для поддержки достоинства врачебного сословия. Это общество стало колыбелью современной Парижской медицинской академии, созданной в 1820 году.

27 ноября 1794 года химик Антуан-Франсуа де Фуркруа, преемник Марата в качестве депутата и члена Комитета народного просвещения Конвента, прочитал с трибуны доклад о реорганизации медицинского образования. В этом докладе содержалось большое количество предложений Гильотена.

В те времена необходимость инженеров или артиллеристов не могли отрицать даже те, кто считал знание прерогативой ненавистной аристократии. После падения Робеспьера член Конвента Фуркруа зачитал от имени Комитета народного просвещения доклад о необходимости восстановить преподавание медицины. Фуркруа указал прежде всего на потребности армии, на необходимость врачей для оказания помощи защитникам Республики. Он упомянул, что в последние полтора года непрерывной войны более шестисот медиков погибли на полях сражений.

В результате возникли медицинские заведения под несколько странным названием «школы здоровья» (écoles de santé). Кто бы мог подумать, что нужно было время, чтобы осмелиться назвать эти школы просто медицинскими школами. Медик, хирург — это были звания слишком противные равенству, по-видимому, потому что не существует превосходства более явного и необходимого, чем превосходство врача над больным. Когда создавали «школы здоровья», не было и речи о каких-то экзаменах.

Потом ситуация изменилась благодаря деятельности замечательных профессионалов, которыми и в эту тяжкую годину не была бедна Франция. В медицинском преподавании произошла важная реформа, имевшая влияние на судьбу медицинских знаний во Франции в целом. Безусловно, сыграл тут свою роль и доктор Гильотен.

Конституция 1795 года

Когда с революционным беспределом было покончено и летом 1795 года Конвент занимался обсуждением проекта новой Конституции, едва ли не наибольшее количество разногласий вызвал вопрос о структуре будущей исполнительной власти. В этом не было ничего удивительного, если принять во внимание тот факт, что на протяжении почти трех последних лет Конвент фактически сосредотачивал в своих руках и исполнительную, и законодательную власть страны.

Согласно подготовленному проекту, исполнительная власть должна была быть вручена так называемой Директории, состав которой планировался в пять человек, из которых один ежегодно выбывал и заменялся новым. Председателем Директории на трехмесячный срок должен был избираться один из директоров. Директории вручалась безопасность Республики, она должна была отдавать приказания по армиям, но ее члены не могли занимать генеральские должности. Она должна была лишь назначать генералов, а также министров, комиссаров и большую часть государственных чиновников.

Ключевым стал вопрос о том, как именно следует избирать эту самую Директорию. Идея избрания исполнительной власти Законодательным корпусом практически не вызывала возражений, ведь доверить это дело народу было слишком опасным, тот «по недомыслию» вообще вполне мог выбрать кого-то из Бурбонов. Решено было, что членов Директории будет выбирать Совет Старейшин из списка, предоставляемого Советом Пятисот.

Еще одна проблема, которая неоднократно обсуждалась депутатами в ходе дискуссии по новой Конституции, была связана с возрастным цензом для директоров. С официальной точки зрения, депутаты опасались, что люди в слишком пожилом возрасте могут оказаться мало привязаны к делу Революции, молодежь же, напротив, слишком амбициозна, чтобы думать о стабильности страны. Разумеется, не последнюю роль здесь играли и честолюбивые устремления самих членов Конвента, хотя сразу оговоримся, что средний возраст депутатов, участвовавших в дискуссии по новой Конституции, составлял 42 года и был вполне достаточным для занятия любой должности.

В итоге было решено установить минимальный возрастной ценз для членов Директории в 40 лет, а также специально отметить, что они могут избираться только из бывших депутатов Законодательного корпуса или из министров. Это положение вызвало ряд возражений. Говорили, что такой подход дает повод для клеветы, что этим непременно воспользуются враги, чтобы обвинить депутатов в том, что оно специально принято лишь для того, чтобы в Директорию могли войти члены Конвента.

На самом деле, так оно и было, но недовольных успокоили, сказав, что нельзя допускать в Директорию только членов Конвента, но несправедливо и вообще исключать их всех. Но том и порешили.

После принятия новой Конституции Конвент должен был самораспуститься. Фактически он «перетекал» в новую законодательную власть, то есть в Совет Пятисот, члены которого должны были быть не моложе тридцати лет, и в Совет Старейшин, состоящий из двухсот пятидесяти человек в возрасте не меньше сорока лет. Совет Старейшин должен был принимать или отвергать законы, внесенные в него Советом Пятисот.

Вновь избранное Законодательное собрание впервые было созвано 27 октября 1795 года (5 брюмера IV года). На следующий день депутаты были разделены на две палаты — Совет Старейшин и Совет Пятисот. В связи с тем, что депутатов в возрасте свыше сорока лет было более двухсот пятидесяти, то членов Совета Старейшин пришлось избирать по жребию.

Председателем Совета Пятисот был избран Пьер Дону, бывший член Конвента, в свое время голосовавший против смертной казни короля, председателем же Совета Старейшин — также бывший член Конвента Луи-Мари Ляревелльер-Лепо.

30 октября Совет Пятисот представил Совету Старейшин список из пятидесяти кандидатов, из которых тот, согласно новой Конституции, должен был избрать пять директоров. В конечном итоге в состав Директории вошли Поль-Франсуа Баррас, Луи-Мари Ляревелльер-Лепо, Этьен-Франсуа Летурнёр, Жан-Батист Рёбелль и Лазар Карно.

Карно в умственном отношении значительно превосходил всех своих коллег. Он был неутомимым работником. Его практический ум и умеренные взгляды принесли большую пользу внутренней и внешней политике Директории. Его открытый характер был несимпатичен его коллегам. К интригам он относился с отвращением. У него не было ни алчности Барраса, ни высокомерной заносчивости Рёбелля, ни жестокости и ханжества Ляревелльера-Лепо. Ввиду этого он скоро вступил в конфликт с другими членами Директории.

Фридрих КИРХЕЙЗЕН, швейцарский историк

Директория начала работать в ноябре 1795 года. Пять директоров разделили между собой дела в соответствии со своими склонностями и способностями: Ляревелльер-Лепо занялся народным просвещением, науками и искусствами, Рёбелль — организацией финансов и дипломатией, Летурнёр — морским ведомством и колониями, Баррас взял на себя заботы о полиции и внешнем представительстве, а Карно посвятил себя военному делу.

Директория не была диктатурой, предназначенной для спасения отечества, как та, которая оказала столько услуг революционной Франции. Законодательная и исполнительная власти находились по отношению друг к другу в положении, почти неизбежно вызывавшем между ними антагонизм.

Лазар-Ипполит КАРНО, французский политический деятель

По сути, члены Директории, получившей ужасное наследство в виде огромных государственных долгов, послевоенной разрухи, голода и враждебности прессы, приобрели на свою голову лишь одни неразрешимые проблемы.

Реформа здравоохранения (3)

С другой стороны, при Директории доктор Гильотен смог расслабиться и вписаться в окружающую действительность. Теперь он был на своем месте и занимался любимым делом. И работать ему стало гораздо легче.

Конституция 1795 года, которая, по меткому определению члена Конвента, а потом президента Совета Пятисот Антуана Тибодо, была «серединой между монархией и анархией», дала стране Директорию, а та 26 октября 1795 года проголосовала за отмену смертной казни. Доктор Гильотен всегда был противником смертной казни, и он был несказанно рад тому, что «взбесившаяся гильотина» наконец-то остановилась.

Режим Консульства, сменивший Директорию, продлил эту меру своим законом от 25 декабря 1801 года.

Впрочем, это продлилось недолго. Уже при Наполеоне, в 1810 году, французский Кодекс содержал в себе определение смертной казни в 38 случаях, в том числе за некоторые тягчайшие случаи воровства.

В области здравоохранения доктор Гильотен (вместе с Антуаном-Франсуа де Фуркруа) в 1803 году добился голосования по ряду важнейших законов.

Прежде всего это закон от 19 вантоза XI года (10 марта 1803 года).

Этот закон касался медицинских училищ. Были отменены различия между врачами и хирургами. Стало два уровня медицины: доктора из медицинских училищ, которые стали факультетами в 1808 году и которым было предоставлено право заниматься медициной и хирургией на всей территории страны, и «офицеры здоровья» (officiers de santé), практикующие «ограниченную» медицину после более короткого обучения.

Чтобы было понятно, поясним, что «офицеры здоровья» (officiers de santé) — это, по сути, лекари. В некоторых русскоязычных источниках их еще называют «медицинскими помощниками». Они готовились по укороченной программе во второстепенных медицинских школах. А вот медицинские факультеты имели четырехлетний курс обучения с ежегодными экзаменами. Степень там была одна — доктора (при выпуске, после пяти экзаменов).

До 1855 года «офицеры здоровья» утверждались медицинскими жюри в департаментах. «Офицер здоровья» мог практиковать только в пределах того департамента, где он был утвержден. Этот чин был упразднен в 1892 году.

Затем — закон от 21 жерминаля XI года (11 апреля 1803 года).

Этот закон наделял государство монополией на фармацевтическое образование, создав три высшие школы в Париже, Монпелье и Страсбурге. Для сохранения деятельности ученого сообщества и поддержания связей внутри братства через четыре месяца, 15 термидора XI года (3 августа 1803 года) было создано «Парижское аптечное общество», первым президентом которого стал Антуан-Огюст Пармантье.

Роль доктора Гильотена в истории медицины на этом не заканчивается. Иррациональная социальная идеология того времени вызвала кризис в больничной медицине в пользу либеральной медицины, в которой плохо обученные люди раздавали необдуманные советы.

Чтобы «исправить состояние, нарушенное в 1789 году», доктор Гильотен основал самую первую медицинскую академию Франции, воскресившую деятельность известных в свое время двух медицинских ученых организаций: Королевской академии хирургии (Académie royale de chirurgie), основанной в 1731 году, и Королевского медицинского общества (Société royale de médecine), основанного в 1776 году, которые были уничтожены во время революции.

Вместе со своими парижскими коллегами, собравшимися 27 сентября 1804 года, он основал Парижскую медицинскую академию (Académie de médecine). Первое заседание состоялось в октябре. Рядом с Гильотеном находились Буррю, Дезессар, Седийо, Левейе, Легаллуа и Бокийон. Барон Антуан Порталь (будущий первый медик королей Людовика XVIII и Карла Х) также входил в число членов академии.

Гильотен оставил политическую карьеру и активно включился в восстановление Медицинской академии.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Медицинская академия собиралась в заброшенной капелле и занималась всем, что могло бы способствовать прогрессу искусства исцеления. Она была упомянута в Императорском альманахе 1808 года, в котором сообщалось о членстве в общей сложности 382 человек.

31 декабря 1807 года Бокийон подал в отставку. В 1810 году Порталь хлопнул дверью, уведя с собой Седийо. Отныне Порталь преследовал только одну цель: уничтожить Медицинскую академию Гильотена.

Два общества будут сосуществовать до 1819 года (то есть еще пять лет после смерти доктора Гильотена). 20 декабря 1820 года Людовик XVIII по просьбе своего первого медика учредит Королевскую медицинскую академию (Académie Royale de Médecine), призванную продолжать работу трех обществ: Королевского медицинского общества, Королевской академии хирургии и Общества медицинского факультета. Она объединит всю элиту французских врачей и хирургов.

Барон Антуан Порталь, находившийся в близких отношениях с королем, в эпоху Реставрации был пожизненным почетным председателем Королевской медицинской академии.

В целом можно сказать, что с 1789 по 1815 год медики были глубоко вовлечены в национальную политическую жизнь, в то время как их профессиональный и социальный статус претерпел значительные изменения.

Сначала, 15 декабря 1793 года, Конвент закрыл все факультеты во Франции и провозгласил свободу всех профессий. В Конвенте по инициативе Фуркруа был принят декрет от 14 фримера III года (4 декабря 1794 года), который регулировал медицинское обучение, но медико-фармацевтические профессии все равно пребывали в хаосе. Опасность была такова, что доктор Гильотен присоединился к Кабанису, Пинелю и Фуркруа, чтобы добиться восстановления медицинских школ. Мишель-Огюстен Туре был назначен директором Парижской школы, а в 1795 году вновь все было развалено.

Все стало налаживаться после 18 брюмера VIII года (9 ноября 1799 года), когда Наполеон совершил государственный переворот и стал первым консулом.

Антуан-Франсуа де Фуркруа, вместе с которым работал Гильотен, в своей речи, произнесенной в Парижской медицинской школе в сентябре 1800 года, сказал:

— Черта, наиболее отличающая новые школы, есть учреждение клиник. В прежнее время на факультетах ограничивались преподаванием теории медицинского искусства, тогда как Вена, Эдинбург и многие города Италии показывали нам пример клинического преподавания в больницах. А нам оставалось только завидовать подобным учреждениям в других странах Европы, часто стоявшим ниже нас на поприще развития науки. Национальный Конвент, учреждая новые школы, особенно указал на то, чтобы практическая медицина преподавалась при постелях больных в двух больших больницах Парижа, или в особых госпиталях, посвященных исключительно случаям редких болезней.

Это было именно то, что и предлагал доктор Гильотен.

А упомянутые выше законы 1803 года превратили предложения Гильотена в конкретные реформы, на которых в значительной степени базируется и нынешняя медицина.

Вакцинация против оспы

А еще доктор Гильотен продолжал свои собственные исследования в области медицины. Он с 1799 года занимался распространением практики вакцинации против оспы и был одним из самых ярых французских ее пропагандистов — вместе со знаменитым врачом Филиппом Пинелем.

На протяжении многих лет Пинель возглавлял при Парижском медицинском факультете кафедру гигиены, а впоследствии — внутренних болезней. В 1803 году он был избран в Академию наук по секции зоологии и анатомии. Так вот, 11 мая 1800 года были выбраны специалисты для Центрального комитета по вакцинации (Comité central de vaccine), и Гильотен стал его председателем, а Пинель — вице-президентом.

Доктор Гильотен получил через Жозефину де Богарне возможность встретиться с самим Наполеоном Бонапартом. Эта встреча произошла 23 октября 1803 года, и Гильотен на ней попытался убедить будущего императора французов в благотворности вакцинации против оспы.

И тут нельзя не сказать о том, что сам Гильотен был ревностным сторонником так называемого Дженнеровского оспопрививания.

Чтобы было понятно, натуральная оспа (variola vera) — это высокозаразная вирусная инфекция, особо опасная болезнь, характеризующаяся тяжелым течением, лихорадкой, сыпью на коже и слизистых оболочках, нередко оставляющей после себя рубцы. Летальность ее очень высока, люди, выжившие после оспы, могут частично или полностью потерять зрение, а рубцы на месте бывших язв остаются на коже практически навсегда.

Считается, что оспа известна человечеству с древнейших времен. Различные источники относили ее первое появление либо к Древнему Египту, либо к Древнему Китаю.

Серьезная эпидемия черной оспы впервые прокатилась по Китаю в IV веке, а в середине VI века она поразила Корею. В 737 году от оспы вымерло более 30 % населения Японии. В Индии даже существовала особая богиня оспы — Мариатале. Ее изображали в виде молодой женщины в красной одежде, обладающей весьма вспыльчивым характером — по преданию, однажды она за что-то рассердилась на своего отца и в гневе бросила ему в лицо свое золотое ожерелье, и там, где бусины коснулись кожи, появились язвы (пустулы). Памятуя об этом, верующие старались задобрить и умилостивить Мариатале, приносили ей жертвы. А в Корее эпидемии оспы объясняли посещением духа, которого называли «уважаемый гость оспа». Ему ставили алтарь, куда приносили лучшую еду и вина.

По мнению историков, из Индии оспу перенесли в другие регионы солдаты Александра Македонского.

В VI веке оспа уже хозяйничала в Византии. Арабы-мусульмане, приступив к завоеваниям, в VII–VIII веках донесли оспу до Испании.

В VIII веке оспа была зафиксирована на Сицилии, в Италии и во Франции.

С VI века оспа фигурирует под сохранившимся до сих пор ее латинским названием «variola», впервые употребленным епископом Марием из Аванша в 570 году. С этого времени оспа, под своим несменяемым именем, уносила ежегодно множество жизней в Европе.

Оспа косила ряды норманнов (северных людей) во время их нашествия на Париж.

Король франков Карл Лысый, узнав, что заболел его приближенный Коббо, приказал убить всех зараженных, а также всех находившихся при больных. Столь радикальная мера дает понятие о силе и жестокости болезни, против которой она была принята.

Бургундская королева Аустригильда, умирая от оспы, просила своего супруга, в виде последней милости, казнить ее врачей, если они не сумеют спасти ее. Король Гунтран исполнил ее просьбу и приказал изрубить мечами ученых Николауса и Донатуса.

С XV века Европа уже представляла собой сплошную «оспенную больницу», так что беспомощные врачи стали утверждать, что «каждый человек должен болеть оспой, по крайней мере один раз в жизни». Английский врач Кильвай в своем трактате об оспе 1593 года заявил, что «излишне вдаваться в подробное описание этой болезни, так как она хорошо известна почти каждому». Он на полном серьезе советовал людям, заболевшим оспой, прикладывать к телу разрезанных пополам мышей. Другой английский врач Меркулиалис предлагал «обернуть тело ярко-красной тканью».

Из Европы оспа попала в Америку, где в 1527 году она унесла много миллионов жизней индейцев. Там полностью вымерли многие племена.

Начиная с XVII века имеется уже много фактических данных об оспе, зарегистрированных современниками. Так как не было страны в Старом и Новом Свете, в которой не свирепствовала бы оспа, то получается страшная картина истребления и обезображивания человечества.

Оспа свирепствовала то в виде отдельных вспышек, то в виде грозных эпидемий, захватывавших одну страну за другой.

Во многих государствах сохранились статистические данные о смертности от оспы. Например, в Британском музее имеются такие сведения о смертности в Лондоне в XVIII веке, когда «едва ли один человек из тысячи не был болен оспой». От оспы умирала 1/6–1/8 часть всех заболевших, а у маленьких детей смертность достигала даже 1/3.

Общая цифра всех смертных случаев от оспы определялась в Пруссии к началу XIX века в 40 000 человек ежегодно.

Вообще же, по разным оценкам, в Европе ежегодно умирало от оспы от 400 тысяч до 1,5 млн человек.

Во Франции XVIII века, когда полиция разыскивала какого-нибудь человека, то в качестве особой приметы указывалось: «Знаков оспы не имеет».

В конце XVIII века несколько наблюдателей обратили внимание на коровью оспу, болезнь, часто встречавшуюся у лошадей и коров. У последних она проявлялась в виде пузырьков с гнойным содержимым на вымени, очень напоминавших оспенные высыпания у человека. Однако коровья оспа у животных протекала значительно доброкачественнее, чем натуральная оспа у человека, и могла ему передаваться. Доярки часто переносили коровью оспу, но впоследствии не заражались натуральной.

Тот факт, что заболеваемость оспой в кавалерии была значительно ниже, чем в пехоте, представляет собой явление того же порядка: инфицирование оспой лошадей, которая сообщала иммунитет к натуральной.

По оценкам, в XVIII веке от оспы умерло порядка 60 млн человек.

Эта болезнь была смертельной для 90 % инфицированных детей в возрасте до десяти лет.

Оспа свирепствовала, и о беззащитности людей против нее лучше всего свидетельствует следующая французская поговорка того времени: «Оспа и любовь минует лишь немногих».

Моровая язва или чума была более смертельна, но зато она посетила наш берег лишь однажды или дважды на памяти людей, тогда как оспа неотступно пребывала между нами, наполняя кладбища покойниками, терзая постоянным страхом всех тех, которые еще не болели ею, оставляя на лицах людей, жизнь которых она пощадила, безобразные знаки, как клеймо своего могущества, делая ребенка неузнаваемым для родной матери, превращая красавицу-невесту в предмет отвращения в глазах жениха.

Томас МАКОЛЕЙ, английский историк

И мы рассказываем об этом так подробно лишь для того, чтобы стало понятно, каким серьезным делом занимался доктор Гильотен. Но он не был в этом деле первым. Еще в 1765 году врачи Дениэл Саттон и Джон Фьюстер сообщили Лондонскому медицинскому обществу, что оспа у дойных коров, если ею заражается человек, предохраняет его от заболевания натуральной человеческой оспой. Но Лондонское медицинское общество не согласилось с ними и признало их наблюдение простой случайностью, не заслуживающей дальнейшего исследования. Однако в 1774 году фермер из Дорсета Бенджамин Джести, заразившись сам, решил попытаться дать иммунитет своей жене Элизабет и двум старшим сыновьям, и он успешно привил их коровьей оспой. То же сделал учитель из Шлезвиг-Гольштейна Петер Плетт в 1791 году.

Независимо от них это обнаружил английский врач и натуралист Эдвард Дженнер из Глостершира, последователем которого и стал доктор Гильотен.

Эдвард Дженнер, наблюдая за естественными случаями коровьей оспы тридцать лет, в мае 1796 года решился произвести публичный опыт прививания коровьей оспы. В присутствии других врачей и посторонней публики он снял оспу с руки молодой доярки Сары Нелмс, заразившейся коровьей оспой случайно, и привил ее восьмилетнему мальчику Джеймсу Фиппсу. Оспа принялась, развилась только на привитых двух местах и прошла нормально.

Затем 1 июля того же года Дженнер привил Фиппсу натуральную человеческую оспу, которая у мальчика, защищенного предохранительной прививкой, не принялась.

Два года спустя Эдвард Дженнер опубликовал свою работу, и она поразила доктора Гильотена. Оказалось, что коровья и натуральная оспа — это две формы одной и той же болезни, так что перенесение коровьей оспы могло сообщать невосприимчивость к оспе натуральной.

Кстати, слово «вакцина» происходит от латинского «vaca», что переводится как «корова». И этим словом почти через сто лет Луи Пастер из уважения к Дженнеру предложил назвать все основанные на принципе создания искусственного иммунитета препараты.

Введение прививки коровьей оспы уменьшило число слепых, обеспечило человечество от обезображивания и увеличило среднюю продолжительность жизни.

С другой стороны, противники Дженнера говорили, что, затворяя дверь смерти от одной болезни, предохранительное средство отворяет двери для других болезней. Если оспа убивает меньше детей, то они чаще умирают, например, от кори, скарлатины, коклюша и т. д.

Но доктор Гильотен был уверен, что прививки Дженнера улучшают и здоровье, и народонаселенность стран.

По оценкам, в десяти странах Европы до введения прививки считали 1 умершего от оспы на 10 умерших, после же введения прививки стали считать 1 на 2378. Но прививка не предохраняла от оспы на 100 %. Предохранительное прививание было проведено в Европе в 1800–1802 годах, а возобновление оспенных эпидемий наблюдали во Франции в 1816 году (уже после смерти доктора Гильотена), в Голландии в 1818 году, в Германии в 1819 году и т. д.

При жизни Гильотена, до 1815 года, во Франции не было известно ни одного случая оспы после прививки. Затем же эти случаи начали появляться, и это приписывали дурному способу прививания или болезни, которую старались отличить от оспы и называли «вариолоидом».

Интересно отметить, что первые опыты правительственного оспопрививания имели место в России в царствование Елизаветы Петровны, а затем Екатерины II. Последняя предварительно списалась по этому поводу с Вольтером, потом выписала в 1768 году в Санкт-Петербург известного английского врача Томаса Димсдейла, и тому было поручено привить человеческую оспу самой императрице и великому князю Павлу Петровичу. Димсдейл потом подробно описал всю эту историю в своих «Трактатах о прививках» (Tracts on inoculation), опубликованных в 1781 году. За свою работу он получил наследственный титул русского барона, звание лейб-медика, пожизненную пенсию в 500 фунтов, 10 000 фунтов единовременного награждения, 2000 фунтов на дорогу и множество дорогих подарков.

Императрица Екатерина II осознавала опасность заражения оспой, но все это мероприятие провела в строжайшей тайне. А потом была выбита первая медаль в честь оспопрививания с изображением Екатерины II и подписью «Собою подала пример».

Интересовался проблемами прививки от оспы и Наполеон Бонапарт — особенно после разговора с доктором Гильотеном. Точнее, так: приглашение Гильотена свидетельствует о живом интересе Наполеона к этой проблеме.

Во время этой встречи, имевшей место 23 октября 1803 года, доктор Гильотен рассказал Наполеону о работах Эдварда Дженнера и о той пользе, что может принести вакцинирование против оспы. Он сказал, что оспа не может вызвать эпидемии среди населения, которому сделаны надлежащие прививки.

Вообще-то Наполеон был человеком специфическим. У нас нет оснований утверждать, что он отвергал идею Бога, но лично он не останавливался ни на каком положительном решении вопроса о Божестве. Мало того, он не чужд был даже суеверий, которые, по словам людей, близко его знавших, нередко руководили его действиями. В религии он видел средство удовлетворения известных стремлений человеческой души, но не скрывал при этом, что лично для него религия была прежде всего политическим средством. Он называл, например, атеизм «разрушительным началом всякой общественной организации», «разрушителем всякой морали, если не в отдельных личностях, то в целых нациях». Он был на стороне положительных, установленных вероисповеданий, видя в них нечто вроде прививки оспы, удовлетворяющей стремление человека к чудесному, но вместе с тем гарантирующей его от шарлатанов. «Попы, — говорил он, — лучше, чем Калиостро, Канты и все немецкие фантазеры».

А все английское Наполеон просто ненавидел. Но зато он просто обожал все, что было связано с армией и ее нуждами, поэтому доктор Гильотен сказал ему:

— Из числа заболевших оспой солдат вакцинованные гораздо менее умирают от оспы, чем невакцинованные.

И это, похоже, стало решающим доводом.

Плюс, как известно, в 1807 году умер юный Наполеон-Луи-Шарль Бонапарт, сын брата императора Луи и Гортензии де Богарне, дочери Жозефины. Как потом выяснится, он умер от крупа, то есть от респираторного синдрома, но сначала никто не мог поставить точный диагноз.

Умер несчастный ребенок 5 мая 1807 года, а незадолго до этого Наполеон писал своей жене в Париж:

«Меня уведомляют, что Наполеон выздоровел; воображаю, как переживала его мать, но корь есть такого рода болезнь, которой подвергаются все без исключения. Надеюсь, что ему была уже привита оспа».

А уже после смерти мальчика он писал Жозефине:

«Воображаю горесть, которую причинила тебе смерть бедненького Наполеона; можешь судить, как мне это прискорбно. Я бы желал быть с тобой, чтобы разделить и умерить печаль твою. Ты была счастлива, никогда не лишалась детей, но этот горестный жребий необходимо сопряжен с бедствиями человеческими».

Так что Наполеон прекрасно знал о пользе вакцинации и был ее сторонником.

Повторимся, 11 мая 1800 года был создан Центральный комитет по вакцинации (Comité central de vaccine), и доктор Гильотен стал его председателем.

Задачей Комитета было убедить население защищаться от оспы, но тогда вакцинация еще не была признана обязательной (она таковой станет лишь в 1902 году).

В начале 1801 года в Париже был создан Центральный хоспис бесплатной вакцинаци (Hospice central de vaccination gratuite). Им руководила мадам Дюбуа, супруга парижского префекта полиции. Доктор Анри-Мари Юссон проводил там бесплатные вакцинации по вторникам и пятницам.

В апреле 1804 года Наполеон создал «Общество по искоренению оспы путем пропаганды вакцины» (Société pour l’extinction de la petite vérole par la propagation de la vaccine). Это Общество до 1809 года не имело централизованного финансирования, но находилось под личным контролем министра внутренних дел, а им тогда был Жан-Антуан Шапталь.

Этот человек по образованию был химиком, членом Парижской академии наук, почетным членом Петербургской академии наук и членом Лондонского королевского общества.

Помимо доктора Гильотена, помогали Шапталю такие видные ученые (и сенаторы), как Лаплас и Бертолле, великий канцлер Почетного Легиона Ласепед, доктора Корвисар (личный врач Наполеона), Пинель, Алле, Кост и Леру.

Это был уже высочайший уровень.

«Общество по искоренению оспы» отвечало за производство вакцин и организацию вакцинирования по всей империи. В результате очень быстро школы и армейские полки получили необходимые прививки. И даже противники доктора Гильотена вынуждены были признать результаты его деятельности неоспоримыми.

В центральный комитет по вакцинации, которым руководил доктор Гильотен, входило еще 15 членов. Как уже говорилось, вице-президентом был Филипп Пинель. Доктор Анри-Мари Юссон был там секретарем. А членами Комитета были Клод-Луи Бертолле, Жан-Антуан Шапталь, Жан-Николя Корвисар, Огюст Труэ, Жан-Ноэль Алле, Антуан Фуркруа, Бенджамен Делессер, Жорж Кювье, Жан-Жак Леру де Тийе, Жан-Франсуа Кост, Николя Фрошо, Бернар-Жермен Ласепед и Франсуа де Ларошфуко-Лианкур.

Начиная с 1802 года и знаменитый Антуан-Огюст Пармантье, пропагандист выращивания картофеля и первый фармацевт Великой армии, начал вести опыты по вакцинации у себя дома. И он, основываясь на своих результатах, стал требовать, чтобы центры по вакцинации имелись в каждом департаменте Франции. А в 1805–1813 годах он лично, вместе с Гильотеном и Пинелем, проводил вакцинации против оспы, поддержанные лично Наполеоном.

Во французской армии доктор Рене-Николя Деженетт, близкий друг Наполеона еще со времен Египетской кампании, лично вакцинировал в 1802 году своего сына. Наполеон по этому поводу организовал целую медиакампанию.

В 1806 году доктора Жан-Франсуа Кост и Пьер-Франсуа Перси выпустили доклад, который был передан во все армейские штабы. В результате в начале 1807 года были вакцинированы первые 2066 солдат. Потом эта цифра утроилась, но все равно по сравнению с численностью французской армии это пока была капля в море.

Доктор Гильотен нервничал. По его мнению, все шло слишком медленно. И вот в 1809 году был, наконец, подготовлен и опубликован первый официальный декрет о вакцине. Была, наконец, выделена немалая сумма денег на организацию вакцинации французов на уровне департаментов. В департаменты были назначены специальные «офицеры здоровья» (officiers de santé), закуплена необходимая фурнитура и организовано 25 мест хранения вакцины.

Это все несомненные заслуги доктора Гильотена, но «благодарное человечество» почему-то не хочет говорить об этом, а продолжает мусолить одни и те же штампы про изобретение гильотины.

Мало кто знает, что под влиянием идей доктора Гильотена сам Наполеон 11 мая 1811 года провел вакцинацию своего долгожданного наследника (ребенка от второго брака с Марией-Луизой). Точнее, провел эту вакцинацию доктор Анри-Мари Юссон, а Наполеон лично присутствовал при этом.

Это стало научным и политическим событием огромной важности. Доктор Юссон тут же получил орден Почетного Легиона и заявил: «Скоро наступит время, когда оспа будет существовать только в воспоминаниях о том ужасе, который она вызывала».

После такого поступка императора за пять лет 50 % детей во Франции было вакцинировано, и результаты этого были столь хороши, что страшная болезнь отступила. Во всяком случае, цифры заболеваемости стали значительно ниже, чем это было до 1789 года (в 1796 году, например, только в Париже от оспы умерло 14 000 человек).

И за это надо было бы быть благодарными доктору Гильотену — активному борцу за всеобщую вакцинацию против оспы. Человеку, который сумел убедить не только императора Наполеона, но и Римского папу Пия VII.

Последнее, кстати, было крайне важно, ибо Комитет Гильотена вдруг начал сталкиваться с растущей враждебностью духовенства, которое видело проблему в «англиканском» происхождении вакцины. После разъяснений доктора Гильотена папа Пий VII ответил, что одобряет благородную работу членов Комитета по вакцинации и обещает заинтересовать христианский мир таким прекрасным открытием.

В мае 1805 года Гильотен получил поддержку Пармантье, и они к 1813 году ввели обязательную вакцинацию против оспы среди гражданских лиц и среди солдат Великой армии. Доктор Ларрей показал себя преданным делу вакцинации солдат императора. А Наполеон 11 мая 1811 года позволил вакцинировать своего сына — Римского короля.

Жан-Ив ГУРДОЛЬ, французский историк

Что же касается других стран, то в 1800 году вакцинация была признана обязательной в британской армии и на флоте. В эти годы она распространилась в английских колониях, Северной Америке и далее в Европе. В 1803 году король Испании Карл IV, убежденный в пользе вакцинации, приказал своему личному врачу Франциску Хавьеру де Бальми доставить вакцину в испанские владения в Северной и Южной Америке. Чтобы продержать ее в пригодном состоянии во время долгого путешествия, этот врач взял из сиротских приютов 22 мальчика в возрасте от трех до девяти лет, прежде не имевших коровьей или натуральной оспы. Во время переезда через Атлантический океан де Бальми прививал сирот «живой цепочкой». Двое детей были привиты перед отъездом, и когда пустулы коровьей оспы появились на их руках, отделяемое из тех язв было употреблено для вакцинации двух следующих детей и т. д.

В 1807 году Бавария стала первой страной, где оспопрививание было сделано обязательным для населения.

Смерть и жизнь после смерти

Уже к началу 1812 года доктор Гильотен, отдававший все силы работе своего Комитета, почувствовал, что страшно устал. Он писал другу: «Силы заметно убывают с каждым днем, но это обычный и естественный ход вещей».

Он не отказался от Комитета по вакцинации, продолжал управлять тем, что осталось от Академического медицинского общества, и безуспешно пытался превратить свой бывший иезуитский колледж в Сэнте в имперскую гимназию.

Вопреки распространенному представлению, Гильотен не был гильотинирован, а умер от естественных причин.

Он дожил до 1814 года и умер 26 марта от карбункула (нарыва) на левом плече.

Вообще-то карбункул (carbunculus) — это острое гнойное воспаление кожи и подкожной клетчатки вокруг группы волосяных мешочков и сальных желез, имеющее тенденцию к быстрому распространению. Проще говоря, это скопление фурункулов. Будучи сам доктором, Гильотен не уберегся от инфекции. И, скорее всего, его болезнь развилась на фоне общей усталости, истощения и нарушения обмена веществ, свойственного пожилым людям.

Умер он в своем доме на улице Сент-Оноре.

Сохранилось свидетельство о смерти, выданное в соответствии с законами того времени, текст которого в переводе выглядит следующим образом:

26 марта тысяча восемьсот четырнадцатого года, в три часа пополудни.

Свидетельство о смерти господина Жозефа-Игнаса Гильотена, умершего в вышеуказанный день, в три часа пополудни, в доме № 533 по улице Сент-Оноре, квартал Тюильри, доктора медицины, возраст около семидесяти шести лет, родившегося в Сэнте, департамент Приморская Шаранта, женатого на Марии-Луизе Согрэн.

Удостоверено нами, Антуаном-Шарлем Руа, мэром первого округа Парижа, исполняющим обязанности гражданского чиновника, по заявлению, сделанному нам господами Жозефом-Раймоном Плассаном, печатником, тридцати одного года, проживающим в доме № 17 по улице Вожирар, племянником покойного, и Огюстеном-Пьером Руссо, духовным лицом, пятидесяти трех лет, проживающим в доме № 18 по улице Фуан-Сен-Жак.

Подписано нами, после первого прочтения.

ПЛАССАН, РУССО, РУА

Доктора Гильотена похоронили на парижском кладбище Пэр-Лашез.

Эдм-Клод Буррю, бывший декан медицинского факультета, произнес речь в память о докторе Гильотене. В ней он сказал:

— Тот, господа, чьи хладные останки мы оплакиваем, в последние мгновения показывал нам самые определенные признаки чистоты своей совести. По нему можно прочитать историю всей его жизни, и вместо того, чтобы видеть, как он умирает, можно было бы поверить, что мы просто видим, что он спит самым спокойным сном. Древние сказали бы, что за несколько дней до того, как любое движение в нем прекратилось, его душа уже заранее наслаждалась сладостями Элизиума[8]…

Возможно, в последние годы своей жизни доктор Гильотен не раз вспоминал, как во времена своей юности дерзал спорить с самим Парацельсом о том, что живые «механизмы» мертвы. Какой это теперь, должно быть, казалось ему глупостью! Тем более что механизм, нелепым образом названный его именем, оказался живее живых…

Утверждают, что Гильотен, в конце концов, разочаровался в своем гибельном изобретении и сильно мучился угрызениями совести из-за той «услуги», которую он оказал людям. Но это не так. До конца, до последней минуты своей жизни доктор Гильотен был твердо убежден, что он сделал весьма полезное изобретение и, таким образом, исполнил свой долг врача и гуманиста. Его современная машина для казни получила название «гильотина», хотя, строго говоря, он не был ее изобретателем. Тем не менее он вполне заслужил такую «честь», поскольку упорно работал над осуществлением своей давнишней мечты, причем руководствуясь принципами человеколюбия, если только такой термин уместно употреблять в подобном случае…

Андре КАСТЕЛО, французский историк

Ну вот, и даже такой известный историк, как Андре Ка-стело, пишет о гильотине как о «гибельном изобретении» доктора Гильотена. Правда, он тут же оговаривается: «строго говоря, он не был ее изобретателем». И так и хочется крикнуть: «Ну так и говори строго! Не нужно вводить людей в заблуждение!»

В самом деле, как же так можно?

В одном абзаце Гильотен и «разочаровался в своем гибельном изобретении», и «был уверен, что сделал весьма полезное изобретение», и «не был ее изобретателем». Ерунда какая-то…

Вот и получается, что фамилия Гильотен (Guillotin) и гильотина (guillotine) так и остались неразрывно связанными. Сейчас это примерно такой же исторический штамп, как Сальери, отравивший Моцарта. Тут, как говорится, хоть кол на голове теши…

А так называемый «подарок доктора Гильотена» (вполне мирного депутата Национального учредительного собрания, не имевшего никакого отношения к созданию этой страшной машины) служил человечеству еще долго.

Это удивительно, но во Франции до революции действовало постановление 1670 года, предусматривавшее 115 возможных случаев применения смертной казни. И до революции регистрировалось в среднем 300 исполнений различных видов казней в год.

6 октября 1791 года Национальное учредительное собрание отказалось отменить смертную казнь.

В том же, 1791 году новый Кодекс сократил до 32 количество преступлений, караемых смертной казнью. Была отменена смертная казнь за богохульство, ересь, педерастию, содомию и колдовство. Был учрежден суд народных заседателей, унифицирован способ смертной казни — гильотинирование. Отменили право помилования.

21 января 1793 года на гильотине был казнен король Людовик XVI.

В том же, 1793 году назначили палача в каждый департамент Республики.

26 октября 1795 года Национальное учредительное собрание отменило смертную казнь, но с приходом Наполеона Бонапарта она была восстановлена.

В 1802 году восстановили право на помилование в качестве прерогативы первого лица государства (тогда это был первый консул).

12 февраля 1810 года новый Уголовный кодекс Первой империи увеличил количество правонарушений, караемых вынесением смертного приговора, с 32 до 39. Потом за отцеубийство был введен дополнительный позорящий ритуал, когда на осужденных надевали красные рубахи и заставляли идти на казнь босиком, после чего на эшафоте, перед исполнением смертного приговора, им отсекалась кисть правой руки. Пособничество и покушение на убийство также попали под смертную казнь.

В 1830 году произошел пересмотр Уголовного кодекса, и это привело к сокращению количества преступлений, караемых смертной казнью, с 39 до 36.

В 1832 году присяжным было разрешено учитывать смягчающие обстоятельства. Были отменены некоторые виды пыток, в том числе железный ошейник и отрезание кисти. Пересмотр Уголовного кодекса уменьшил количество преступлений, совершение которых каралось смертной казнью, до 25.

С введением в 1832 году «смягчающих обстоятельств» и отмены смертного приговора за некоторые виды преступлений количество казней снизилось, и работы у палачей стало много меньше. Закон 1832 года нанес сословию роковой удар. Он предусматривал постепенное сокращение числа палачей вдвое за счет упразднения должностей тех, кто прекращал работу по болезни или смерти.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

В 1845 году в число преступлений, караемых высшей мерой наказания, была введена смертная казнь за организацию железнодорожных катастроф, повлекших человеческие жертвы.

В 1848 году отменили смертную казнь за политические преступления, и число «смертных» статей было сведено к 15. Отныне в каждом департаменте был оставлен только один главный палач.

В 1853 году, уже при Второй империи, «смертных» статей стало 16.

В 1870 году гильотину перестали устанавливать на эшафоте. На всю территорию государства остался лишь один палач с пятью помощниками, и еще один — для Корсики и Алжира.

«Добил» сословие декрет от ноября 1870 года, согласно которому все главные палачи и их помощники после ратификации данного постановления в каждой административной единице государства от работы освобождались. Впредь правосудию предстояло довольствоваться услугами одного главного — парижского — палача, имевшего пятерых помощников. Они были уполномочены совершать казни на всей территории Республики, возя гильотину на поезде.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Следует отметить, что с 1870-х годов и до отмены смертной казни во Франции использовалась усовершенствованная гильотина системы Берже. Она была разборная (для транспортировки к месту казни) и устанавливалась непосредственно на земле — обычно перед воротами тюрьмы. Специальный эшафот больше не использовался.

Так что гильотина Тобиаса Шмидта продержалась «на престоле» до 1870 года, то есть до министра юстиции Адольфа Кремье. Вслед за этим поднялась волна негодования: «Мы не должны умирать как свиньи!» — единодушно возмущались те, кто думал, что защищает человеческое достоинство.

Именно эти разборные машины, «оплаченные и заказанные гнусным свергнутым правительством», коммунары сожгут в апреле 1871 года на площади Вольтера «как рабский инструмент монархического господства, во имя очищения и торжества новой свободы». Впрочем, уже в начале 1872 года министр юстиции заказал новые.

А возродить гильотину поручили столяру-краснодеревщику и помощнику палача Леону Берже. Взяв за отправную точку сожженные машины, этот человек внес существенные изменения в конструкцию гильотины, которая с тех пор была признана совершенной и впоследствии подвергалась лишь незначительной доработке.

«Машина Берже» отличалась, в частности, наличием пружин в нижней части вертикальных стоек. Они предназначались для амортизации ножа в точке падения. Потом рессоры заменили резиновыми валиками, которые обеспечивали меньшую отдачу, гася скорость падения движущегося по пазам груза.

Главное изменение «серии 1872» касалось механизма запуска ножа. Его блокировка и разблокировка зависели теперь от металлического шипа в форме наконечника стрелы, расположенного в верхней части между колодками механического устройства. Колодки раскрывались при помощи рычага (который позже заменили обычной кнопкой), высвобождая означенный шип, а вместе с ним и нож с грузом.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

Президент Арман Фальер был сторонником отмены смертной казни и систематически миловал каждого осужденного к смертной казни в течение первых трех лет своего срока (1906–1913). В результате в 1906 году Бюджетная комиссия Палаты депутатов проголосовала за прекращение финансирования гильотины.

3 июля 1908 года депутатам был представлен законопроект об отмене смертной казни, но он был отклонен 330 голосами против 201.

В 1939 году публичное обезглавливание отменили, и публику на казни больше не допускали.

До этого публичные казни были нормой. Они проводились в больших центральных общественных местах, таких как рыночные площади, но постепенно перемещались в сторону местной тюрьмы. В начале XX века гильотину ставили прямо у ворот тюрьмы. В основном казнили у ворот тюрьмы Санте. В 1932 году, например, перед этой тюрьмой был казнен Павел Горгулов, русский эмигрант, убивший президента республики Поля Думера.

Последним публично казненным на гильотине был немецкий убийца-рецидивист Эжен (Ойген) Вайдман, обезглавленный 17 июня 1939 года возле тюрьмы Сен-Пьер в Версале. Казнил убийцу палач Жюль-Анри Дефурно. Фотографии этой казни появились в прессе, и, очевидно, это-то и побудило правительство прекратить публичные казни.

В 1950 году была введена смертная казнь за вооруженный грабеж, то есть впервые — за покушение на собственность, а не на человеческую жизнь.

В 1951 году приведение приговоров в исполнение было запрещено описывать в прессе (стали ограничиваться только протоколами).

В 1959 году, при Пятой республике, новый Кодекс, прямо вытекавший из редакции 1810 года, содержал 50 статей, по которым мог выноситься смертный приговор.

10 сентября 1977 года, в тюрьме «Бометт» в Марселе, в последний раз использовали гильотину, казнив человека, виновного в убийстве.

Этого человека звали Хамида Джандуби, и он был тунисским иммигрантом. Было доказано, что он пытал, а потом убил 21-летнюю Элизабет Буске.

Они познакомились в 1973 году, а потом она подала на него заявление в полицию, утверждая, что он пытался заставить ее заниматься проституцией. Джандуби был арестован, но вскоре его освободили из-под стражи. В июле 1974 года он похитил несчастную Буске и притащил к себе домой. Там он ее избил, после чего прижег ей грудь и генитальную зону зажженной сигаретой. Затем он вывез ее на окраину Марселя, а там задушил.

После длительного следствия Джандуби предстал перед судом в Экс-ан-Провансе, и его приговорили к смертной казни. Апелляцию отклонили. Также он не получил «президентской отсрочки» от Валери Жискар д’Эстена.

Следует отметить, что хотя Хамида Джандуби и был последним казненным, но он не был последним осужденным. Однако смертная казнь больше не применялась, потому что пришедший в 1981 году к власти Франсуа Миттеран отменил ее.

18 сентября 1981 года Национальное собрание Франции высказалось за отмену смертной казни (369 голосов «за», 113 — «против», 5 — воздержавшихся). А 30 сентября Сенат принял этот закон без поправок. Интересен такой факт: в промежутке между этими датами был вынесен еще один смертный приговор, но приговоренный тогда находился в розыске.

После этого во Франции приговорили к смертной казни еще десятки человек, но ни один приговор больше не был приведен в исполнение: осужденным удалось либо обжаловать приговор в вышестоящей инстанции, либо получить помилование президента.

Закон об отмене смертной казни был опубликован в «Journal Officiel» за подписями президента Франсуа Миттерана, премьер-министра Пьера Моруа и министра юстиции Робера Бадентера.

После отмены смертной казни министр Бадентер приказал демонтировать две машины, еще остававшиеся во Франции (в тюрьмах Френ и Вернон). Однако ни один музей не согласился их принять. Сотрудники даже пригрозили забастовкой, если это чудовищное устройство появится в музейном зале. В конце концов, оба экземпляра перевезли в какой-то заброшенный военный форт.

1 марта 1986 года Франция ратифицировала шестой протокол Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, запрещающий отменять мораторий на смертную казнь в мирное время.

20 февраля 2007 года, по инициативе президента Жака Ширака, в Конституцию внесли поправку, и теперь статья 66–1 основного закона государства гласит: «Никто не может быть приговорен к смертной казни».

Таким образом, Франция стала последней из стран ЕС, на уровне конституции запретивших применение смертной казни.

Со дня выступления Жозефа-Игнаса Гильотена в Нацио нальном учредительном собрании, имевшего место 10 октября 1789 года, прошло 217 лет четыре месяца и 10 дней…

Мы никогда не узнаем точно, как отнеслась совсем нематериальная душа доктора Гильотена к столь чудовищному долгожительству «сверхгуманной» машины, названной его именем. Но можем себе представить…

А куда выложена дорога благими намерениями, мы все неоднократно слышали.

* * *

Безусловно, Жозеф-Игнас Гильотен — выдающийся француз. Он вошел в историю, и заслуги его были оценены. Его захоронили на престижном парижском кладбище Пэр-Лашез — в месте упокоения выдающихся деятелей культуры, науки и искусства, а также людей, внесших особый вклад в историю Франции.

Он был похоронен 28 марта 1814 года, а через три дня во французскую столицу вступили союзные войска. Режим Наполеона Бонапарта пал, русские казаки, захватив кладбище, разбили там свой лагерь, и памятник куда-то исчез. Да так исчез, что о нем даже не упомянуто в старых путеводителях по кладбищу. В частности, ни слова о нем нет в обширном издании 1816 года.

Кое-как удалось добыть информацию, что могила Гильотена находилась где-то в 7-м отделе кладбища.

По одной версии, она находилась где-то в районе монумента Элоизы и Абеляра[9], открытого в ноябре 1817 года.

Могила Гильотена была временной. Ее размеры составляли 2 x 2 м, и она находилась на 16-й линии «новой дороги», возле Еврейского кладбища.

Возникает вопрос: а можно ли более точно установить место, где был похоронен доктор Гильотен?

Это непросто.

16-я линия «новой дороги»… Что это такое?

Возможно, это что-то, связанное с более известной «Еврейской стеной», которая сейчас тоже не существует, но бывшее местоположение которой известно. Эта стена находилась в 7-м отделе кладбища, и сейчас от нее остался лишь потемневший от времени длинный фундамент.

Есть версия, что могила Гильотена находилась где-то около этого фундамента.

Другая версия базируется на следующих рассуждениях.

Практически одновременно с Гильотеном в 1814 году были похоронены бригадный генерал Жан-Франсуа Удо, погибший 30 марта в боях за Париж, а также некий Николя-Франсуа Тьебо. Их могилы отмечены на старых планах.

Но 16-я линия — сегодня это 8-й отдел кладбища Пэр-Лашез, а «новая дорога», следовательно, — это нынешняя аллея Казимира Перье.

Могилы Удо и Тьебо четко отмечены на плане кладбища 1855 года. Могила Удо там значится под номером 3, а Тьебо — под номером 5. И логично предположить, что могила доктора Гильотена должна была находиться где-то рядом. То есть на уровне могил номер 81 и 82.

Сейчас, к несчастью, нет и следов от могил Удо и Тьебо, но их можно достаточно легко локализовать на местности. Соответственно, могила доктора Гильотена должна была находиться где-то в районе нынешнего большого серо-бурого склепа с треугольным фронтоном.

Какая-то просто невероятная ирония Судьбы! Памятник кровавому семейству палачей Сансонов отлично сохранился (на Монмартрском кладбище), а памятника ни в чем не повинному доктору Гильотену нет.

Доктор Гильотен умер в возрасте 75 лет. Детей у него не было, и Судьба словно решила поиздеваться над его памятью.

Жена доктора Гильотена, Мария-Луиза Согрэн, умерла 17 июля 1832 года. После этого единственной наследницей имущества доктора Гильотена стала его сестра Мария-Маргарита, но она вышла замуж за Жана-Франсуа де Ля Шарлонни, так что потомков доктора, носящих фамилию Гильотен, не осталось.

Поэтому полным бредом являются заявления некоторых авторов о том, что «родственникам Гильотена пришлось менять фамилию, поскольку никто из них не хотел такой славы».

Особенно смешно читать подобное в книге под претенциозным названием «Лексикон популярных заблуждений». Там два немецких автора (Вальтер Кремер и Гетц Тренклер) камня на камне не оставляют от всевозможных исторических ошибок и заблуждений, но при этом сами выдают нечто просто феерическое:

«Доктор Гильотен, таким образом, не имел ничего общего с террором, свирепствовавшим во времена французской революции, а дети Гильотена, в ужасе от того, что орудие казни получило имя их отца, после смерти доктора в 1814 году изменили фамилию своего рода».

Какие дети доктора? Кто в ужасе изменил фамилию? Может быть, имеется в виду сестра, которая вышла замуж…

Жозеф-Игнас Гильотен. Бюст. Мрамор. Автор Анри-Теофиль Буйон. Музей Версальского замка

В Бретани, в городе Бэн-де-Бретань, есть улица Гильотена, но она названа так не в честь героя нашей книги, а в честь местного аббата, которого звали Амадей Гильотен де Корсон, умершего в 1905 году.

В Париже, в музее Карнавале (Carnavalet), можно увидеть великолепный портрет Жозефа-Игнаса Гильотена, но его автор неизвестен.

Да, в Версальском дворце стоит мраморный бюст Гильотена работы Анри-Теофиля Буйона. И это, пожалуй, все.

Кстати, это очень красивый бюст, и по нему можно себе представить, как реально выглядел тот самый «злодей», которому молва приписывает создание гильотины. Очень благородное и доброе лицо…

Был еще фильм 1968 года «Дорогая Каролина», и там роль Гильотена исполнял актер Анри Вирложё. А в фильме 1989 года «Французская революция» его роль играл актер Жак Сирон.

Не слишком много для человека такого масштаба…

Для незадачливого человека такого масштаба…

Потому что смертоносную машину люди стали называть «гильотиной» во многом благодаря какому-то непонятному благозвучию в произношении фамилии Гильотен в женском роде. Машина-гильотина. Красиво же! А вся ответственность за ее создание, равно как и бессмертие, достались несчастному, невезучему, но такому доброму доктору Гильотену.

Приложение 1. Мнения о докторе Гильотене в произведениях художественной и исторической литературы

Виктор Гюго. Предисловие к повести «Последний день приговоренного к смерти» (1832)

Эта повесть Виктора Гюго, в которой зафиксированы мысли человека, осужденного на смерть, первоначально была опубликована анонимно и имела феноменальный успех. Тексту предпослано пространное предисловие, в котором имеется несколько не совсем верных упоминаний о докторе Гильотене.

Ничего не поделаешь! Придется отменить смертную казнь! И палата начинает действовать.

Припомните, господа, что вчера еще вы считали отмену смертной казни утопическими и теоретическими бреднями, безумной фантазией. Припомните, что не раз уже делалась попытка привлечь ваше внимание к позорной телеге, к толстым веревкам и к гнусной ярко-красной машине. Странно, что все эти отвратительные атрибуты только теперь бросились вам в глаза.

Э! Что там докапываться! Не ради тебя же, народ, отменяем мы смертную казнь, а ради нас самих, депутатов, — ведь каждый из нас может стать министром! Мы не хотим, чтобы машина Гильотена покусилась на высшие классы. Мы предпочитаем сломать ее. Тем лучше, если это пойдет на пользу и остальным, но мы-то думали только о себе. Дворец Укалегона[10] в огне. Надо тушить пожар. Надо немедленно упразднить палача и подчистить уголовный кодекс.

Вот каким образом примесь личных соображений извращает и марает лучшие общественные начинания. Это черная прожилка в белом мраморе; она тянется повсюду и каждый миг обнаруживается под резцом. В результате статую надо делать заново.

Надо также сказать, что эшафот, воздвигаемый во время общественно-политических кризисов, самый отвратительный, самый вредоносный, самый пагубный из всех эшафотов, и его надо упразднить во что бы то ни стало. Такого рода гильотина пускает корни в мостовой и в скором времени дает повсеместно ростки. Во время революции остерегайтесь снести первую голову. Она разжигает в народе жажду крови.

<…>

Три месяца назад в Дижоне казнили женщину. (Женщину!) И на этот раз механизм доктора Гильотена действовал неисправно. Голова не была отрублена сразу. Тогда подручные палача ухватили женщину за ноги, и, под отчаянные вопли несчастной, до тех пор дергали и тянули, пока не оторвали голову от туловища.

У нас в Париже возвращаются времена тайных казней. После июльских дней из страха, из трусости уже не решаются рубить головы публично, на Гревской площади, и поэтому придумали такой выход. Недавно из Бисетра взяли человека, приговоренного к смерти, если не ошибаюсь, некоего Дезандрие; его впихнули в какой-то ящик на двух колесах, закрытый наглухо, запертый на замки и засовы; затем, с жандармом впереди и жандармом позади, без огласки и без сборищ доставили поклажу к пустынной заставе Сен-Жак. Дело происходило в восемь утра, едва светало, но на месте уже ждала только что поставленная гильотина, а публику составляли с десяток мальчишек, взгромоздившихся на груды камней и глазевших на невиданную машину. Приговоренного вытащили из повозки и, не дав ему опомниться, поспешно, постыдно, тайком, отрубили ему голову. И это именуется открытым и торжественным актом высшей справедливости! Гнусное издевательство!

<…>

Самым упрямым криминалистам следует призадуматься над тем, что за последнее столетие смертная казнь явно вырождается, она становится все мягче. Признак упадка. Признак слабости. Признак близкого конца. Исчезли пытки. Исчезло колесование. Исчезла виселица. Это звучит дико, но сама гильотина является своего рода прогрессом.

Господин Гильотен был филантроп. Да, жестокая, зубастая, прожорливая Фемида Фариначчи и Вуглана, Деланкра и Исаака Луазеля, Оппеда и Машо[11] чахнет на глазах. Она тощает. Она того и гляди испустит дух.

Вот уже и Гревская площадь открещивается от нее. Гревская площадь жаждет реабилитироваться. Старая кровопивица отлично вела себя в июле. Она хочет начать новую жизнь, стать достойной своего благородного поведения. Три столетия кряду она проституировалась всеми видами эшафотов, а теперь вдруг к ней вернулось целомудрие. Она устыдилась своего прежнего ремесла и хочет, чтобы забыли ее позорную репутацию. Она изгоняет палача. Она отмывает свою мостовую.

В настоящее время смертная казнь уже удалена из пределов Парижа. А, скажем смело, очутиться за пределами Парижа — значит очутиться за пределами цивилизации.

Все говорит в нашу пользу. По всем данным, и сама она что-то охает и кряхтит, эта гнусная машина, или, вернее, это чудище из дерева и камня, которое оказалось для Гильотена тем же, чем Галатея для Пигмалиона. С определенной точки зрения можно рассматривать описанные нами чудовищные казни как весьма благоприятный признак. Гильотина колеблется, неисправно выполняет свои обязанности. Весь старый механизм смертной казни трещит по швам.

Мы надеемся, что мерзкая машина уберется из Франции, и если богу будет угодно, уберется хромая, потому что мы постараемся нанести ей основательный удар.

Эдвард Радзинский. Дочь Ленина. Взгляд на историю… (2017)

Приведенный ниже отрывок из книги Э. С. Радзинского является не только художественным вымыслом, но и сконцентрированным средоточием всех возможных заблуждений и ошибок, касающихся доктора Гильотена. К сожалению, это очень неправильный «взгляд на историю».

Действие третье — Плач Казота

КАЗОТ. Они уже пошли — часы революции. Волшебные часы, где минута равна веку. Лавина событий. Но тонущая королевская власть продолжит жить в прежнем неторопливом течении времени. И бедный король не сможет понять, куда исчезло его преданное дворянство, где они — верные вчера солдаты. Он не знает, что все уже волшебно переменилось, ибо за день Революции проходит столетие… Однако глух и слеп не только несчастный король. Слепы и они — наши просвещенные философы, вольнолюбивые аристократы. Ведь народ, который они освободили сегодня, уже завтра возненавидит освободителей. Торопливые часы мчат к невиданной крови. Начнут рушиться авторитеты опыта, таланта, происхождения. На вершины поднимутся исполины, которые при падении окажутся карликами. И топор нависнет над всеми… Горе тебе, Сион! Горе и мне!

По команде Режиссера М. танцевальная зала поднимается и становится эшафотом. Преображается и карета. Верх ее улетает к колосникам, и карета оказывается телегой палача.

В Национальном собрании.

Председательствует депутат Верньо.

ВЕРНЬО. Слово депутату доктору Гильотену.

ГИЛЬОТЕН. Граждане депутаты! Поступило обращение к депутатам от палача города Парижа Шарля Сансона. Предлагаю заслушать этого достойного человека. (Сансону.) У вас три минуты.

САНСОН. Граждане депутаты! Как известно, палачи казнят преступников, приговоренных законом. Однако откуда взялся этот позорный предрассудок — что мы, берущие на себя исполнение закона, считаемся гражданами второго сорта?

ГОРЗА. Это справедливо! Каждый человек должен испытывать содрогание при виде палача, многократно лишавшего жизни своих ближних. Это основано на понятиях гуманизма.

САНСОН. Решительно возражаю! Палач — одна из самых гуманных профессий. Кто ободрит идущего на смерть? Палач. Кто старается причинить ему как можно меньше страданий? Палач! И если вы, господин Горза, не дай Бог, очутитесь на эшафоте… клянусь, вы оцените мою заботливость.

Смех в зале. Хохочет и Горза.

САНСОН. А ведь смеялся-то он зря…

ВЕРНЬО. Слово депутату Робеспьеру.

РОБЕСПЬЕР. Я не любитель длинных речей. Скажу коротко. Гражданин Сансон прав. Но, покончив с неравенством служителей эшафота, мы должны покончить и с неравенством на эшафоте… Как известно, головы рубят только дворянам. Простым людям суждено качаться на виселице. Защитим же равенство, граждане! Рубить головы следует всем!

САНСОН. Я в ужасе следил за тем, как они голосовали. Рубить голову всем! Сколько работы прибавится! И мне с ней попросту не справиться… После заседания я бросился к доктору Гильотену, этому замечательному человеку, так радеющему о нас — палачах.

Сансон и Гильотен.

ГИЛЬОТЕН. Вы хотите предложить виселицу для всех?

САНСОН. Нет-нет! Трупы повешенных портят нравы — преступники подолгу висят на потеху толпе. (Вздыхает.) Нет, доктор, отсечение головы — самый передовой способ казни.

ГИЛЬОТЕН. И как прекрасно, что, благодаря революции, этим передовым способом теперь смогут воспользоваться все!

САНСОН. Но сколько может быть таких казней? (О, если бы я мог тогда представить!) И какой поистине железной должна быть рука палача… Ведь если осужденных будет слишком много, устанет рука, и казнь обратится в страшные мучения…

ГИЛЬОТЕН. Мне нравится, что вы заботитесь о высоком качестве своей работы… Значит, следует найти механизм, который действовал бы вместо руки человека!

САНСОН. Браво! Именно!

ГИЛЬОТЕН (с упоением). Конечно! Нужна машина! Мы обратимся к нашим ученым. В век Революции передовая нация должна казнить передовым способом!

САНСОН. Браво!

ГИЛЬОТЕН. Механизируем вашу работу! С наслаждением общаюсь с вами! Нечасто встретишь такого думающего палача.

САНСОН. Все — для блага Отечества, гражданин… И у меня уже есть на примете один изобретатель.

САНСОН. Вечером ко мне пришел Шмидт — немец, настройщик пианино, один из тех двух-трех людей, друживших со мной в те годы.

Дом палача Сансона. Входит Шмидт.

САНСОН. Воскресными вечерами мы с ним играем дуэтом — он на клавесине, я на виолончели. И моя жена Мари — у нее отличный голос — поет… Да, наконец, я женился. С возрастом страсти улеглись, и дочь палача из Марселя дала мне тихое семейное счастье… Шмидт — прекрасный механик, и я поведал ему о своих затруднениях.

Шмидт и Сансон играют арию Орфея. Мари, Шмидт и Сансон вместе нежным хором поют: «Потерял я Эвредику, Эвредики больше нет…»

ШМИДТ. Надо, чтобы твоя приводила человека в горизонтальное положение… Она самая удобная для любого механизма… (Все втроем продолжают петь: «Потерял я Эвредику, Эвредики больше нет… Больше нет!») Жди моя до воскресенья… Моя будет думать.

САНСОН. И чудо! Уже в следующее воскресенье Шмидт придумал. Я позвал Гильотена. В то воскресенье у нас, как всегда, проходил музыкальный вечер…

Сансон, Шмидт, Гильотен и Мари — жена Сансона. Мари поет: «Потерял я Эвредику, Эвредики больше нет… Больше нет!»

САНСОН. Гражданин Шмидт изучил все способы, применявшиеся прежде. Сохранились две немецкие гравюры Луки Кранахского и одна итальянская — Ахила Бончи, рисующие механические способы казни. (Разворачивает чертеж.)

ШМИДТ. Но моя сделала сама. Ставь два столба, и между ними висит лезвие. Она двигается между столбами.

САНСОН. Осужденный при этом лежит на животе, привязанный к доске.

ГИЛЬОТЕН. Прекрасно! Использует право на последний отдых… К тому же это не только поза отдыха — это поза любви, если хотите… Это важно для наших депутатов-гуманистов.

ВСЕ (поют). «Потерял я Эвредику… Эвредики больше нет…»

ШМИДТ. Она… осужденный кладется на доску точно под лезвие. Лезвия опускается и поднимается при помощи рычага. Раз (радостно) — и лезвия летит прямо на шею.

САНСОН (поясняя). Дернул веревку — и уже лезвие скользит между двух перекладин и точно падает на шею осужденного. Как это облегчит наш нелегкий, вековой труд!

ГИЛЬОТЕН. Браво! Браво! (Все по очереди целуют Шмидта.) Сегодня счастливейший день моей жизни!

ВСЕ (поют хором страстно). «Потерял я Эвредику… Эвредики больше нет».

ШМИДТ. Но мой не хочет вмешивать себя в этот штук. Не надо говорить про мой.

САНСОН. Я предлагаю назвать этот… не побоюсь слова «великий»… великий механизм в честь главного энтузиаста — доктора Гильотена!

ВСЕ (хором). Гильотина!

ГИЛЬОТЕН (прослезившись). Благодарю вас за доверие, друзья мои…

САНСОН. Однако в Национальном Собрании потребовали медицинского заключения. Первый медик Франции — лейб-медик короля месье Луи Дерю находился в Версале. И я отправился к нему… Как изменился великий дворец! Я шел по пустым великолепным залам… Несколько слуг с жалкими, испуганными лицами, увидев меня, тут же попрятались… Пока я ждал приема, слышался грохот колес по булыжнику. Это уезжали кареты. Вчерашние вельможи — «наши», как их звала Мария-Антуанетта, спешили покинуть опасный дворец и своих владык.

ЛЕЙБ-МЕДИК. Здравствуйте, месье Сансон.

На столе, покрытом зеленым бархатом, Сансон раскладывает чертеж.

Потом на доске, висящей на стене, мелом чертит топор гильотины — в форме полумесяца.

ЛЕЙБ-МЕДИК. Его Величество, конечно же, заинтересовался подобной переменой в исполнении наказаний…

САНСОН. Безвластный король номинально оставался главой нации. К тому же король… обожал слесарничать!

Входит король в черном камзоле. Нарочито не замечая Сансона, он рассматривает на доске рисунок топора.

КОРОЛЬ. М-да. (После паузы доктору Луи.) Что думаете вы?

ЛЕЙБ-МЕДИК. Мне кажется, это весьма удобно…

КОРОЛЬ. Удобно… (Усмехается.) Очень удобно… М-да… Но уместен ли тут такой изгиб? Я говорю о форме лезвия. (Подходит к доске.) Лезвие подобной формы придется впору не каждой шее. Для одной оно будет чересчур велико… В то время как толстую шею ваше лезвие даже не охватит…

САНСОН. И тут я инстинктивно взглянул на его шею, которая была хорошо видна из-под тоненьких кружевных воротничков. Шея короля явно превышала размер, заданный Шмидтом лезвию гильотины…

КОРОЛЬ. Я уверен, что куда правильней… вот так!.. (Король заменяет полукруг лезвия одной косой линией. По-прежнему не оборачиваясь, стараясь не глядеть на Сансона, обращается к лейб-медику.) Видимо, это тот человек? Спросите его мнение о моем предложении…

САНСОН. Думаю, замечание Вашего Величества превосходно. (На лице короля появляется довольная улыбка.)… Я было откланялся, но уехать мне не удалось…

Играют тревогу.

Вбегает командир швейцарских гвардейцев.

КОМАНДИР. Ваше Величество! Голодные женщины… Они вооружены… Подходят к ограде дворца!

САНСОН. Сразу после Революции всё начало куда-то исчезать. Исчез и хлеб в Париже… Как я узнал, уже вернувшись, чья-то рука… думаю, в перстнях, ведь в заговоре участвовал герцог Орлеанский… ударила в барабан. И шесть тысяч «библейских Юдифей», шесть тысяч голодных женщин пошли на Версаль. В тот день с утра шел ледяной дождь. Они шли ко дворцу, задрав юбки и покрыв ими голову. Шесть тысяч дам с задранными юбками! Это был галантный поход!

КОМАНДИР. Ваше Величество… Под юбками у многих «дам» — очень волосатые ноги. Ваше Величество, там множество переодетых мужчин!

КОРОЛЬ. М-да…

КОМАНДИР. Ваше Величество, прикажите картечью…

КОРОЛЬ. М-да… Наш великий прадед рекомендовал: «Даму можно ударить, но только цветком»… Пропустите их, сударь. И пусть выберут депутацию, я приму их. (Сансону, не оборачиваясь.) Прощайте… Как назван ваш механизм?

САНСОН. «Гильотина» — в честь депутата Гильотена.

КОРОЛЬ. В честь депутата… (Усмехается.) Это славное название.

САНСОН. Но выйти из дворца было невозможно, везде толпился народ… И мы вернулись в залу.

Король сидит, окруженный промокшими торговками рыбой.

КОРОЛЬ. Мне весьма приятно видеть красавиц славного города Парижа.

ТОРГОВКА. Ваше Величество… Ваше Величество… (Падает без чувств.)

КОРОЛЬ (не без любопытства). Она умерла?

ЛЕЙБ-МЕДИК. Нет, сир, от избытка чувств она вовсе лишилась чувств…

ТОРГОВКА (очнувшись). Ваше Величество! (Почти плачет.) Вы точно такой же, как на монетах… точно такой же!

КОРОЛЬ. М-да… Мне сообщили о ваших нуждах, сударыни. Мы приказали, чтобы мука из подвалов Версаля уже с утра отправилась в Париж. А сейчас, милые дамы, время позднее, идите спать. Вас накормят и разместят.

ТОРГОВКА (повторяет). Милые дамы… это мы! (Рыдает.) Ваше Величество… Вы разговариваете, а я будто держу в руках золотой экю!

САНСОН. Дам устроили в помещениях для прислуги. И я наконец-то покинул дворец. Уже в Париже я узнал продолжение. Посреди ночи топот сотен ног разбудил Версальский дворец… Это было действо, заготовленное парижским отцом похода. Через тайные ходы, которые никто не знал, кроме принцев крови, толпа проникла во дворец. Утром королевскую семью ждало великое унижение — чернь, заполнившая двор, потребовала, чтобы Людовик и Мария-Антуанетта с дофином вышли на балкон… Выйдя, они увидели головы несчастных гвардейцев — они качались на пиках над вопящей, проклинавшей толпой, которая ревела: «Короля и австриячку — в Париж!»

Так выиграл принц Орлеанский… Безвластных короля и королеву, окруженных толпой, повезли в Париж — в старый дворец Тюильри…

В это время я сидел в Национальном собрании, где выступал доктор Гильотен…

Национальное Собрание.

ГИЛЬОТЕН. Граждане депутаты, сегодня поистине великий день! Во-первых, впервые в истории Франции равенство будет даже на эшафоте. Отныне всех казнят одинаково! (Овация.) Во-вторых, вы сейчас ознакомитесь с гуманнейшим из изобретений нашего великого века. Лежащий на доске лицом вниз… можно сказать, отдыхающий осужденный не видит нависшего над ним ужасного лезвия. Палач дергает за веревку, и осужденный (говорит нежно) чувствует лишь слабый ветерок над шеей… (Весело.) И все! Поверьте, граждане депутаты, эта машина так отрубит вам голову, что вы даже не почувствуете.

Хохот депутатов.

ВЕРНЬО. Тише, граждане. Переходим к голосованию… (Голосуют.) Национальное собрание одобрило гильотину единогласно. (Овация.)

ГИЛЬОТЕН (обнимая Сансона). Оно пришло — новое время!.. Вложи свой меч в ножны навсегда, труженик эшафота. Теперь палачу не нужна грубая сила. Теперь палачом у нас может стать любой! Нет мучений, но есть наказание!

САНСОН (усмехается). Избавлены от страданий? Милый доктор, к сожалению, есть тайна, известная любому палачу: помимо мучений от казни, жертвы испытывают страдания, которые следует назвать посмертными. Если бы вы видели, как содрогается обезглавленное тело, испытывая нестерпимую боль уже после отсечения головы… И как мучается душа!

ГИЛЬОТЕН (изумленно). Вы верите в душу?

САНСОН. В нее верят все палачи. И некоторые из нас видели, доктор, как отлетает от тела… это белое облачко.

ГИЛЬОТЕН. По решению собрания испытаем гильотину на овцах.

Сансон и лейб-медик короля.

ЛЕЙБ-МЕДИК. Говорят, сегодня утром отменены титулы, гербы, ливреи лакеев. И как же теперь у нас будут зваться принцы крови?

САНСОН. Как все граждане — по фамилиям… Впрочем, герцогу Орлеанскому народ дал титул — гражданин Равенство!.. Дерните за веревку. (Крик овцы.)

ЛЕЙБ-МЕДИК. Удачно! Но, гляжу, народ сам начал исполнять вашу работу. На фонарях качаются аристократы. Кстати, один — у вашего дома.

САНСОН. Его сняли утром.

ЛЕЙБ-МЕДИК. Значит, это новый. Качаются вместо фонарей… Ибо фонари все разбиты… хлеба нет… Почему после революции все исчезает? (Сансон молчит.) А вы уже… боитесь разговаривать… При короле не боялись… Что делать, свобода, равенство, братство!.. Дергайте! (Крик овцы.) Король вчера решил выехать в Сен-Клу на пасхальную литургию. Но национальные гвардейцы ему не разрешили. И наш великий революционер маркиз Лафайет, командир гвардейцев, не смог уговорить кучку своих негодяев. Они уже не подчиняются ему. Власть захватывает городская коммуна, то есть чернь!.. Поверьте, скоро и Лафайет, и герцог Равенство выпьют напиток, который сами приготовили.

САНСОН (по-прежнему не отвечая.) Последняя овечка… Дергайте! (Крик овцы.) Браво! Его Величество оказался прав. Это идеальный вариант лезвия… Гильотина готова!

Андре Кастело. Драмы и трагедии истории (2008)

Приведенный ниже отрывок — это фрагмент книги французского историка Андре Кастело (перевод с французского Л. Д. Каневского). Приводя этот фрагмент, мы лишь позволили себе исправить некоторые неточности в переводе имен собственных, приведя все в соответствие с теми написаниями, которые являются правильными и практикуются в этой книге. Вообще, если честно, этот перевод очень странный…

Доктор Игнас Гильотен славился своей любо вью к «страдающему человеку». Его постоянно вдохновляла одна идея — как сделать так, чтобы осужденные на смертную казнь люди при исполнении наказания не чувствовали боли, а если и чувствовали, то совсем чуть-чуть… Короче говоря, он хотел оказать большую услугу смертникам.

Страшные рассказы о казнях не давали сердобольному Гильотену уснуть, о чем нам рассказывает Ленотр: «Речь шла о казни двадцатидвухлетней девушки, Элен Жийе, убежденной детоубийцы. Появившийся на эшафоте одновременно с осужденной, двумя священниками-иезуитами и двумя капуцинами палач обратился к публике с просьбой о снисхождении к нему. Утром он исповедывался и причастился, чтобы набраться мужества, но все равно, несмотря на то, он дрожал всем телом. Он объяснил это донимаю щей его уже несколько дней лихорадкой и попросил своих помощников простить его, если он не исполнит, как нужно, своих обязанностей. Он опустился на колени перед своей жертвой и стал просить у нее прощения за то зло, которое он ей причинит, просил благословения у священников. Наконец, он был готов. Взмахнув топором, он нанес ей первый неловкий удар, рассекший ей нижнюю челюсть; толпа заулюлюкала, стала бросать в палача камни. Тот, бросив свой топор, стал просить, чтобы убили его, палача, вместо его клиентки. Но тут на эшафот взобралась какая-то женщина, это была «палачиха», жена палача. Она, подняв с пола топор, потребовала от мужа продолжить казнь. Тот согласился, занес топор над головой и нанес та кой же неловкий удар, раздробив плечо своей жертве. Снова толпа заулюлюкала, снова полетели камни в палача; палач, спустившись с эшафота, бросился наутек; на его место встала жена; она пыталась ударами ног прикончить девушку, но ей это сделать не удавалось; — тогда она, привязав к ее шее веревку, стащила ее с эшафота, где с помощью ножниц пыталась отрезать ей голову; священники, и иезуиты и капуцины, бросились прочь. Толпа вырывала из рук «палачихи» ее жертву. Девушку, искромсанную острыми ногтями этой мегеры, с трудом оттащили, а палача с женой толпа растерзала прямо возле эшафота».

<…>

Вне всякого сомнения, в новую, новаторскую эпоху следовало бы просто отменить смертную казнь, и дело с концом, но Игнас Гильотен, к сожалению, не обладал смелостью, свойственной одному из его молодых коллег, некоему Максимилиану Робеспьеру, тогда совершенно не известному никому человеку, который, скажем мимоходом, был, как это ни стран но, одним из немногих противников высшей меры. Может, прорицательница предрекла ему, что он тоже умрет на эшафоте? Мысль о страшных муках приговоренных к казни постоянно занимала Гильотена, и вот, собрав все свое мужество, он 1 декабря 1789 года осмелился подняться на трибуну Национального учредительного собрания. Его инициатива о введении единого наказания для всех сословий без исключения, сообразно только одной степени преступления, там была поддержана. Теперь все были уравнены в правах перед смертью, и отныне главным орудием казни становилась виселица. Вот почему Шарлю-Анри Сансону пришлось расстаться со своим легендарным красным облачением и нацепить на себя коричневый сюртук с пуговицами и круглый цилиндр. Теперь уже не будет «человека в красном» возле колеса и плахи, но Игнас Гильотен не мог удовлетвориться таким своим полууспехом.

Он испытывал непреодолимое отвращение при одном только взгляде на виселицу, на которой трупы казненных сильно обезображивались и подолгу выставлялись на обозрение любопытным. Он хотел сделать так, чтобы казнь жертвы осуществлялась без особых страданий, чтобы неким образом лишить удовольствия толпу, всегда жадную до подобных варварских зрелищ.

На его взгляд, лучше всего для этого подходило отсечение головы. Это был самый быстрый и самый приемлемый способ смерти, поэтому его удостаивались только члены привилегированных классов. Но теперь, при Революции, когда приняли закон о равенстве всех перед законом, был также принят и дек рет об уравнении всех способов наказания. Прежде, при неопытности или неуклюжести исполнителя, обезглавливание порой превращалось в страшную муку. Нужно было найти что-то такое, что действовало бы быстрее, точнее и бесстрастнее, чем рука чело века. Так Гильотен пришел к мысли о создании механической машины для казни.

Размышляя над этим, он в 1790 году узнал, что в Париж приехал театр марионеток, который давал свои представления на ярмарке в Ландит, это была панто мима «Четверо сыновей Эмона», во время которой игрушечная машина отрубала головы провинившимся куклам… Игнас с женой пошли на представление по примеру многих. Он посмотрел спектакль, а когда выходил с ярмарки, то в голове у него уже воз ник образ «машины для казни». Так Гильотен стал изобретателем гильотины.

Насколько известно, гильотина, или то, что этим словом называют, — существовала задолго до появления игрушечной машины для отсечения кукольных голов на ярмарке в Париже. Если повнимательнее разглядывать гравюры немцев Пента Альдерградера, Лукаса Кранаха или итальянца Ахилле Бокки XVI века, то на них можно разглядеть образы подобных механизмов. Можно ознакомиться и с «Мемуарами» Пюисегюра, который рассказывает нам о казни в 1632 году маршала Генриха II Монморанси, «которого привели на эшафот, расположенный во дворе ратуши. Там стояло особое устройство. Оно состояло из плахи и двух досок, между которыми двигалось лезвие секиры, подвешенное на веревке через перекладину. Осужденный становился на колени, клал голову на плаху, а исполнитель поднимал за веревку секиру до упора. Стоило ему выпустить из рук веревку, как секира падала на шею осужденного, и вот результат, голова отлетала в одну сторону, тело сползало в другую».

Но такую примитивную механику нельзя было назвать удовлетворительной. Гильотен понял, что нужно придумать что-то более эффективное, но для этого ему нужен был помощник. Ему порекомендовали эксперта № 1 по казням — палача Шарля-Анри Сансона.

Они быстро нашли общий язык. Вскоре на сцене появляется еще один важный персонаж, которому было суждено сыграть в той истории свою роль, — немец по имени Тобиас Шмидт. Он был механиком, занимался производством клавесинов и фортепьяно и, как большинство его соотечественников, страстно любил музыку. Он продал палачу Шарлю-Анри несколько своих инструментов, с чего и началась их дружба. Любовь к музыке еще больше сблизила их, ибо Шарль-Анри тоже был механиком и музыкантом, он недурно играл на скрипке и виолончели. Оба они очень любили Глюка.

Однажды вечером они, по обыкновению, музицировали. Они сыграли арию Орфея, потом дуэт из «Ифигении в Авлиде» и, когда кончили играть, вдруг разговорились. Шарль-Анри сказал своему другу, что уже давно занят вопросом создания машины для казни и готов заплатить изобретателю приличные за нее деньги.

— Погодить! — сказал Шмидт на своем обычном ломаном французском. — Никому не надо уплатить…

Он взял в руки карандаш и стал набрасывать рисунок, вспоминая то, что он видел на гравюре, изображавшей казнь Монморанси, и ту игрушечную ма шинку для казни, которую он видел на ярмарке в Ландите. Шарль-Анри посмотрел… и обомлел — это было то, что нужно! Изображенный Шмидтом ап парат представлял собой два параллельных вертикальных бруса, между которыми двигалось остро отточенное лезвие. Осужденный лежал в горизонтальном положении на доске, просунув голову в отверстие, похожее на ошейник, в другой доске, которая устанавливалась точно под лезвием. Лезвие падало ровно в то место, где находилась шея преступника.

Сансон не скрывал своей радости и удивления.

— Мой, правда, не хотел в этом учайствовать… Тут убивайт человек, такой, как я… Но я вижу, какой вы печально и мне стало жалько вас. Я решиль вам по мочь. А теперь давайте сыграйт арию Армиды…

И в комнате полилась божественная музыка Глюка… Вот так произошло во время домашнего музицирования изобретение гильотины…

На другой день Шарль-Анри Сансон побежал к своему приятелю доктору Гильотену, чтобы рассказать ему об удивительном изобретении механика Шмидта. Тот был поражен, словно ударом молнии. С трудом придя в себя, он воскликнул:

— Да ведь это и есть механическое воплощение моей мечты!

На заседании Национального учредительного собрания Гильотен докладывал об устройстве новой «механической машины для казни преступников». Он долго объяснял депутатам принцип действия новой «чудо-машины», но его слова вызывали не только удивление, но и смех на трибунах. А когда он сказал, будто «осужденный не будет при казни испытывать никакой боли, лишь лег кий холодок на затылке», то его фраза показалась депутатам настолько странной, что в зале поднялся ди кий хохот. Председателю долго не удавалось водворить тишину.

Тем не менее Национальное учредительное собрание высказалось за рассмотрение проекта Гильотена и поручило доктору Антуану Луи высказать свое мнение о новом «механическом» способе казни.

Антуан Луи, лейб-медик короля, принялся за изучение нового проекта. Как и полагается, он вскоре доложил своему августейшему пациенту об этом изобретении. Всем хорошо известна страсть Людовика XVI к слесарному ремеслу, в котором он, как говорят, был весьма искусен. Изобретение сразу его заинтересовало, причем не только как механическое устройство, ведь тогда как раз шла речь об изменении Уголовного кодекса в части, касающейся проведения смертной казни во французском государстве.

Через несколько дней Людовик вызвал к себе доктора Луи.

— Я ознакомился с вашим докладом, — сказал ему король. — Скажите, доктор, что вы думаете о новом изобретении?

— Мне кажется, что такой способ смертной казни чрезвычайно удобен, и я готов подтвердить все, что было изложено мне господином Гильотеном.

Король, взяв со стола рисунок гильотины, повертел его в руках.

— Как вы думаете, пригодно ли здесь лезвие в форме полумесяца? — спросил он Луи. — Неужели вы считаете, что лезвие такой округлой формы будет впо ру для любой шеи? Ведь шеи у людей разные. Для од них оно будет слишком широко, и тогда оно только раздавит шею, а для других слишком узко, оно даже не охватит его целиком. По моему мнению, лезвие должно быть треугольной формы, усеченным по косой линии… Изготовьте несколько опытных экземпляров — и той, и другой формы…

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Через несколько дней после этого разговора с ко ролем Антуан Луи представил свой отчет Национальному учредительному собранию. В нем он высказывался в пользу новой машины для казни, нарисованной Шмидтом на бумаге, и предложил сделать несколько опытных образцов лезвий разной формы. Национальное собрание утвердило его предложение и поручило ему создать первый такой аппарат для практического применения. Он поручил сделать машину плотнику Гюдону, который обычно занимался изготовлением виселиц. Тот запросил громадную сумму — по 5600 ливров за каждую…

Когда новая машина с несколькими лезвиями разной формы была готова, ее отвезли в богадельню в Бисетре, чтобы там произвести опыт с тремя трупами. 17 апреля 1792 года во дворе богадельни в присутствии трех докторов — лейб-медика короля Антуана Луи, Филиппа Пинеля и Андре Кабаниса — были одна за другой отрублены головы у трех трупов, привезенных из морга. Первые два опыта, проведенные с усеченным по косой лезвием, прошли просто блестяще, а третий, с помощью лезвия Шмидта в форме полумесяца, не удался. Таким образом, предпочтение судей было отдано тому лезвию, которое предложил король Людовик XVI.

Какой страшный парадокс истории! Всего девять месяцев спустя придуманное им лезвие отсечет голову своему изобретателю!

Через несколько дней после проведенных испытаний новая машина была испробована на живом преступнике. Это был Жак-Николя Пеллетье, которого приговорили к смерти за воровство и грабеж на больших дорогах.

Народ, увидавший новую машину в работе, сразу придумал ей прозвище — одни в насмешку называли ее «Луизон» или «Луизеттой», по имени лейб-медика Луи, другие — гильотиной, по имени врача Гильотена.

Вскоре «Луизон» казнила трех солдат-убийц. Од нако пришлось ждать до падения монархии, чтобы увидеть, как гильотина отсекает голову аристократу. Первой политической жертвой новой машины для казни стал Луи-Давид де Колленон, защитник королевской семьи, осажденной в Тюильри, он был казнен 21 августа.

Теперь «механическая машина» казни работала бесперебойно, с большой нагрузкой. В самом деле, ведь сколько врагов Республики было в стране!

Приложение 2. Афоризмы и цитаты (порой смешные, а порой и просто нелепые) о докторе Гильотене, смертной казни вообще и о гильотине в частности

На эшафоте истории появился доктор Жозеф Гильотен, депутат Национального собрания, который изобрел машину для казни, названную его именем.

Александр ЛАВРИН, российский писатель

* * *

В числе четырех врачей находится и некий доктор Гильотен, который через семь лет изобретает отличную машину, в одну секунду излечивающую все земные болезни, — гильотину.

Стефан ЦВЕЙГ, австрийский писатель

* * *

Так Пржевальский обессмертил себя в названии породы лошадей. Гильотен — в орудии казни. Эйфель — в башне. Генерал Галифе — в штанах. Чапаев — в анекдотах.

Игорь СУДАК, российский писатель

* * *

Так Форд обратился в автомобиль, физики Цельсий и Реомюр — в термометры, Гильотен — в гильотину. Все новое сопровождается открытием имени.

Михаил ПРИШВИН, русский писатель и публицист

* * *

Когда Гильотен выдвинул идею, что за одно и то же правонарушение следует карать одинаково, вне зависимости от чина, звания и заслуг виновного, его выслушали с уважением.

Мартен МОНЕСТЬЕ, специалист в области социальной антропологии

* * *

Доктор Гильотен в этом смысле также чуточку научный работник. Он интервьюировал парижского палача Сансона. Спрашивал его о неудобствах казни мечом. На что Самсон отвечал: действительно, неудобство выходит.

Юрий КУВАЛДИН, российский писатель

* * *

Гильотен, этот одержимый своим изобретением маньяк, вовсю рекламировал придуманную им «машину для отделения головы от туловища».

Михаил БУРЬЯНОВ, российский писатель

* * *

Вот я читал когда-то, что Калашников, пока жив был, гордился своим изобретением, тем, что его автомат — самый популярный в мире. Говорил, что счастлив, что именно благодаря его конструкции рубежи Родины в безопасности. Не знаю, если бы это я эту машину придумал, я бы, наверное, уже с ума сошел. Подумать ведь только, это именно твоей конструкцией совершается наибольшая часть убийств на земле. Это даже страшнее, чем быть тем доктором, который придумал гильотину.

Дмитрий ГЛУХОВСКИЙ, российский писатель и сценарист

* * *

Гильотина становится орудием эгалитаризма в сфере смерти. Огромный поток экзекуций превращает гильотину в средство серийного производства, предвосхищающее новые индустриальные технологии.

Кирилл КОБРИН, российский писатель, историк, журналист

* * *

Тот, кто рассуждает о революции, должен готовиться к гильотине.

Уинстон ЧЕРЧИЛЛЬ, британский политический деятель

* * *

Гильотина уничтожает исключительно идеи, человек не интересует трибунал революции. Кто скажет, что Конвент убивает? Конвент только устраняет мыслимые помехи к идеалу общественного спасения.

Анатолий КОРОЛЁВ, российский писатель и драматург

* * *

А вот гильотину свою доктор Гильотен изобрел от искренней любви к людям. Теперь он, кажется, изобретает какие-то прививки. Надо будет и у него полечиться, пусть что-нибудь мне привьет.

Марк АЛДАНОВ (Марк ЛАНДАУ), русский прозаик и публицист

* * *

Гильотина — лучшее средство от перхоти.

Мартти ЛАРНИ, финский писатель и журналист

* * *

Вера — это топор гильотины, так же тяжела, так же легка.

Франц КАФКА, немецкоязычный писатель-абсурдист

* * *

Самые опасные люди те, которые не только демонстрируют свои положительные качества, но и внутренне верят в то, что являются хорошими. Отвратительный, мерзкий преступник может убить человека, или десять человек, или сто. Но преступник никогда не убивает людей миллионами. Миллионами убивают только те, кто считает себя добрым. Робеспьеры получаются не из преступников, а из самых добрых, из самых гуманных. И гильотину придумали не преступники, а гуманисты.

Виктор СУВОРОВ (Владимир РЕЗУН), писатель, исторический ревизионист

* * *

Допустимо ли искоренять злодейство, убивая злодеев? Но ведь это значит умножать их число!

Блез ПАСКАЛЬ, французский ученый и философ

* * *

Смертная казнь есть единственный род наказания, который внушает обществу сильную уверенность, что опасность устранена.

Карл Иосиф Антон МИТТЕРМАЙЕР, немецкий юрист, журналист и политик

* * *

Палач равен людоеду: оба убивают, чтобы есть.

Рамон Гомес де ЛА СЕРНА, испанский писатель

* * *

Теперь гильотина изображает из себя закон, но тем не менее находятся люди, в том числе и я, относящиеся к ней не только с неуважением, но и с горячим негодованием.

Виктор ГЮГО, французский писатель

* * *

Казнь есть самая отвратительная форма убийства, потому что совершается с одобрения общества.

Джордж Бернард ШОУ, ирландский романист и драматург

* * *

Все примеры бесполезны, и всегда вокруг эшафотов будут залезать в карманы.

Жозеф-Мари де МЕСТР, франкоязычный католический философ

* * *

Смертная казнь дает стопроцентную гарантию от рецидивов.

Джордж УИЛЛ, американский политический обозреватель

* * *

Многие преступники сами сознавались, что они не сделали бы преступления, если бы знали, что в известном случае их постигнет смертная казнь.

Карл Иосиф Антон МИТТЕРМАЙЕР, немецкий юрист, журналист и политик

* * *

Совершенно несправедливо, что смертная казнь не есть величайшее наказание, будто бы ниже каторжной работы. Это мнение было впервые высказано Беккарией. Он говорит, что смертная казнь — одна минута страдания, тогда как каторжная работа — страдание многих лет и даже вечное. Если бы это было так, то почему же осужденный на смерть обыкновенно считает величайшей милостью, когда ему смягчается смертная казнь на каторжную работу?

Александр ЛОХВИЦКИЙ, русский юрист, действительный статский советник

* * *

Смертная казнь была бы гораздо более эффективным средством борьбы с преступностью, если б она применялась до преступления.

Вуди АЛЛЕН, американский актер, кинорежиссер, продюсер

* * *

Гильотина существует сама по себе, преступление — само по себе; их связывает только закон.

Альбер КАМЮ, французский писатель

* * *

Не мог целый день вспомнить слова «гильотина». Голова противилась.

Станислав Ежи ЛЕЦ, польский поэт, философ, сатирик

* * *

Даже под ножом гильотины остается надежда, поскольку, если механизм заест, правосудие дает помилование.

Жан КОКТО, французский писатель

Литература

БЛОК-МИШЕЛЬ Жан. Смертная казнь во Франции // Размышления о смертной казни (перевод с французского). Москва, 2003. С. 199–141.

ВСЕВОЛЖСКИЙ Андрей. Приглашение на казнь // Вокруг света. № 3 (2750). 2003.

ГЕЙССЕР Людвиг. История французской революции, 1789–1799 (перевод с немецкого). Москва, 1870.

ДЭВИС Уильям Стирнс. История Франции. С древнейших времен до Версальского договора (перевод с английского). Москва, 2018.

КАЛМЫКОВ П.Д. Учебник уголовного права. Санкт-Петербург, 1866.

КАМЮ Альбер. Размышления о гильотине // Размышления о смертной казни (перевод с французского). Москва, 2003. С. 137–198.

КАРЛЕЙЛЬ Томас. История Французской революции. Часть третья. Гильотина (перевод с английского). Москва, 1991.

КАСТЕЛО Андре. Драмы и трагедии истории (перевод с французского). Москва, 2008.

КЁСТЛЕР Артур, КАМЮ Альбер. Размышления о смертной казни (перевод с французского). Москва, 2003.

КРЕМЕР Вальтер и ТРЕНКЛЕР Гетц. Лексикон популярных заблуждений (перевод с немецкого). Москва, 2000.

ЛЕНОТР Жорж. Повседневная жизнь Парижа во времена Великой революции (перевод с французского). Москва, 2006.

МОНЕСТЬЕ Мартен. Смертная казнь. История и виды высшей меры наказания от начала времен до наших дней (перевод с французского). Москва, 2008.

НАСТОЛЬНЫЙ энциклопедический словарь. Том II. Москва, 1894.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ С.Е. Отечественная история в связи со всеобщей. Санкт-Петербург, 1879.

РУССКИЙ энциклопедический словарь. Том V. Санкт-Петербург, 1875.

САНСОН Анри. Записки палача: или политические и исторические тайны Франции. Сочинение бывшего исполнителя верховных приговоров Парижского уголовного суда. Том I (перевод с французского). Санкт-Петербург, 1863.

ТОЛЛЬ Ф.Г. Настольный словарь для справок по всем отраслям знания. Справочный энциклопедический лексикон в 3-х томах. Том I. Санкт-Петербург, 1863.

ФУКО Мишель. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы (перевод с французского). Москва, 1999.

ЭППЕРСОН Ральф. Невидимая рука. Введение во Взгляд на Историю как на Заговор (перевод с английского). Санкт-Петербург, 1996.

ARASSE Daniel. La guillotine et l’imaginaire de la Terreur. Paris, 1987.

ARMAND Frédéric. Les bourreaux en France: du Moyen Âge à l’abolition de la peine de mort. Paris, 2012.

BAUDRIER Henri. Bibliographie lyonnaise. Recherches sur les mprimeurs, libraires, relieurs et fondeurs de lettres de Lyon au XVIe siècle par le Président Baudrier, publiées et continuées par J. Baudrier. Volume IV. Lyon, 1899.

BESSETTE Jean-Michel. Il etait une fois — la guillotine. Paris, 1982.

BESSETTE Jean-Michel. Sociologie du crime. Paris, 1983.

BESSETTE Jean-Michel. Anthropologie du crime. Paris, 2013.

BYARS William Vincent, The first scientist of the Mississippi Valley: a memoir of the life and work of doctor Antoine-François Saugrain. St.Louis, 1903.

CHEREAU Achille. Guillotin et la guillotine. Paris, 1870.

CHRISTOPHE Robert. Les Sanson, bourreaux de père en fils, pendant deux siècles. Paris, 1960.

CORDIER Alphonse. Le docteur Guillotin: épisode du régime de la Terreur. Paris, 1869.

CROKER John Wilson. History of the Guillotine. London, 1853.

DELARUE Jacques. Le Métier de bourreau: du Moyen Âge à aujourd’hui. Paris, 1989.

DISCOURS prononcé par Bourru le 28 mars 1814, jour des obséques de M. Guillotin. Paris, 1814.

DUPOYET Pierrette. Madame Guillotin. Paris, 1989.

ESTRIN Marc. The Good Doctor Guillotin. University of Vermont, 2009.

FOURÉ-SELTER Hélène. L’Odyssée américaine d’une famille française: le docteur Antoine Saugrain. Baltimore, 1936.

GEROULD Daniel. Guillotine. Its Legend and Lore. New York, 1992.

GOURDOL Jean-Yves. Joseph gnace Guillotin (1738–1814), médecin, humaniste et homme politique français (www.medarus.org).

KERSHAW Alister. A History of the Guillotine. London, 1958.

LE CARNET NOIR DU BOURREAU. Mémoires dAndré Obrecht. Paris, 1989.

LECHERBONNIER Bernard. Bourreaux de père en fils: les Sanson. Paris, 1989.

LEMAIRE Jean-François. Napoléon et la medicine. Paris, 1992.

LEMAIRE Jean-François. La médecine napoléonienne. Paris, 2003.

MONTAIGNE DE PONCINS Gabriel-Léon-Marie-Pierre. Les forces secrètes de la Révolution. Paris, 1928.

NAUDON Paul. Histoire généralе de la Franc-maçonnerie. Paris, 1987.

PIGAILLEM Henri. Le docteur Guillotin, bienfaiteur de l’humanité. Paris, 2004.

SANSON Henri-Clément. Sept générations d’exécuteurs, 1688–1847. Paris, 1862–1863. — 6 vol.

SOUBIRAN André. Ce bon docteur Guillotin et sa simple mécanique: d’après les documents de Pierre Mariel. Paris, 1962.

SMITH Philip. Narrating the guillotine: punishment technology and symbol // Theory, Culture and Society. 2003. Vol. 20. P. 27–51.

WERDET Edmond. Histoire du livre en France depuis les origines les plus reculées jusqu’en 1789. Tome I. Paris, 1861.

Примечания

1

Строго говоря, фамилия героя этой книги должна произноситься как Гийотен (Guillotin), но написание Гильотен уже давно стало у нас в стране каноническим, так что и мы будем называть его так. И, кстати, если кто-то и пишет «Гийотен» (молодцы, знают французский язык), то тогда им следовало бы писать «гийотина», а не «гильотина», но этого никто не делает.

2

Акилле Бокки (Achille Bocchi или Achilles Bocchius) (1488–1562) — это итальянский писатель-гуманист и историк из Болоньи. Он был лидером неформальной академии, находившейся под защитой кардинала Алессандро Фарнезе, племянника папы Павла III.

3

Стикс — это река, окружающая подземное царство. Река эта протекала в Аркадии и падала с высокой скалы в глубокое ущелье; вода Стикса считалась ядовитой. Это, по-видимому, стало основанием для легенды о Стиксе как об одной из рек царства мертвых. Лета — это река забвения в подземном царстве, глоток воды которой заставляет забыть землю и жизнь на ней.

4

Чтобы стать депутатом от третьего сословия, Мирабо, дворянин, бывавший при дворе и дороживший своим графским гербом, записался в торговцы сукном.

5

Якобинцы (Jacobins) — это участники Якобинского клуба (Club des Jacobins), названного так из-за того, что они проводили свои заседания в доминиканском монастыре Святого Якова на улице Сен-Жак.

6

Копёр — это строительная машина, предназначенная для установки свай. Один из первых работоспособных образцов устройства был продемонстрирован английским ученым Джеймсом Несмитом в 1843 году.

7

После Реставрации он будет врачом Людовика XVIII, а его сын станет популярным писателем, известным как Эжен Сю.

8

Элизиум — в древнегреческой мифологии так называлась часть загробного мира, обитель душ блаженных.

9

Парижское кладбище Пэр-Лашез напоминает музей: сюда приходят прикоснуться к пластам истории, посмотреть на прекрасные скульптуры, вспомнить любимых героев… Есть тут специальные экскурсии, многие гуляют с путеводителями, на крайний случай у входа всегда можно приобрести план с обозначениями самых интересных мест. Кладбище официально открылось в 1804 году и довольно быстро стало успешным коммерческим предприятием: архитектор Николя Фрошо, бывший одновременно совладельцем кладбищенской земли, убедил городские власти перезахоронить сюда прах Мольера и Лафонтена, а затем философа-богослова Пьера Абеляра (1079–1142) и его любимой Элоизы. Благодаря этому кладбище набрало еще большую популярность.

10

Укалегон — троянец, дом которого находился ближе других к горящим стенам Трои.

11

Все это люди, имеющие отношение к разным взглядам на правосудие. Например, Просперо Фариначчи (1554–1618) — это ватиканский судья, специалист по борьбе с ересью. Пьер де Ростеги де Ланкр (1553–1661) боролся с колдуньями и был автором одного из наиболее известных в XVII веке трактатов по демонологии. Жан-Батист де Машо д’Арнувилль (1701–1794) был государственным деятелем, а его сын — лейтенантом полиции. Исаак Луазель был в 1596–1634 годах президентом Парламента (суда) Бретани. А криминалист Пьер-Франсуа Мюйар де Вуглан в 1767 году доказывал, что на одного невинного, подвергнутого в течение ста лет пыткам, приходятся тысячи таких, которые без применения этого средства остались бы безнаказанны, совершив тяжкие преступления.

Content

Сергей Нечаев
Добрый доктор Гильотен. Человек, который не изобретал гильотину

Предисловие

Происхождение

Обучение в Реймсе и Париже

Молодой ученый Гильотен

Новый король Людовик XVI

«Дело Месмера»

Доктор Гильотен — масон

Женитьба доктора Гильотена

Генеральные Штаты

Национальное учредительное собрание

«Взятие» Бастилии

Калейдоскоп событий

10 октября 1789 года

Гильотины прошлого

Суть предложения доктора Гильотена

Пожалейте, люди, палачей…

«Моя машина»

Решение Национального учредительного собрания от 21 января 1790 года

Завершение политической карьеры депутата Гильотена

Конец Национального учредительного собрания

Смерть Мирабо

Реформа здравоохранения

Сохранение смертной казни

Новый Уголовный кодекс — масса вопросов

Антуан Луи и Тобиас Шмидт

Падение монархии и начало террора

«Новая» карательная техника

Убийство короля

Короли «гуманной» смерти

Революционный «беспредел»

Жертвы гильотины

Кровавая статистика

Устройство гильотины

Споры между учеными

Реформа здравоохранения (2)

Конституция 1795 года

Реформа здравоохранения (3)

Вакцинация против оспы

Смерть и жизнь после смерти

Приложение 1. Мнения о докторе Гильотене в произведениях художественной и исторической литературы

Приложение 2. Афоризмы и цитаты (порой смешные, а порой и просто нелепые) о докторе Гильотене, смертной казни вообще и о гильотине в частности

Литература

Примечания