Сергей Нечаев

Серый кардинал Наполеона. Жан-Жак-Режи де Камбасерес

На протяжении многих лет Жан-Жак-Режи де Камбасерес был одной из самых влиятельных фигур во Франции, и при этом странным образом его имя упоминается историками крайне редко, гораздо реже имен людей, не стоявших с ним даже близко. Так, например, в тексте знаменитой книги академика Е. В. Тарле «Наполеон» на шестистах страницах имя Камбасереса встречается лишь один раз.

Кто же такой был этот самый Жан-Жак-Режи де Камбасерес? Его история особенно интересна еще и потому, что позволяет лучше понять процесс восхождения Наполеона к власти, которое, на первый взгляд, кажется совершенно невероятным. Но это только на первый взгляд…

Камбасересы из Монпелье

Это — человек, заслуживающий доверия и неспособный злоупотребить им.

Наполеон о Камбасересе

Род Камбасересов берет свое начало из кантона Лё Виган, что на юге Франции.

Этимологически имя Камбасерес (или Камбесседес) происходит от двух лангедокских слов «camba» (нога) и «assedat» (сидящий): соединение этих слов дает нам что-то вроде «сидящего на ноге». Есть и другая версия появления этой фамилии: возможно, она происходит от названия местечка Камбасседес, находящегося в коммуне Авез недалеко от Лё Вигана.

Жан-Жак-Режи де Камбасерес родился 18 октября 1753 года на юге Франции в городе Монпелье в семье местного мэра Жан-Антуана де Камбасереса.

Жан-Антуан де Камбасерес, появившийся на свет 20 апреля 1715 года, был уроженцем Монпелье, а его женой (матерью главного героя этой книги) была Мари-Роз де Вассаль.

Новорожденный был крещен по старинной лангедокской традиции 20 октября 1753 года в простой приходской церкви Сен-Пьер. Его крестным отцом и матерью стали Шарль Буйе и Жанна Темпль — сироты из местного приюта.

Отец Жан-Жака был советником Счетной палаты[1] родного города, а 5 марта 1753 года он стал мэром.

Мари-Роз де Вассаль тоже была родом из Монпелье. Она была дочерью Матьё де Вассаля, королевского советника и финансового контролера.

Они поженились 19 января 1740 года, и в этом браке родилось одиннадцать детей, из которых выжили лишь Жан-Жак и его брат Этьенн-Юбер. Последний родился 10 сентября 1756 года. Он был таким же хилым ребенком, как и его старший брат. Окончив семинарию в Авиньоне, в 1780 году он стал священником, пойдя по стопам своего дяди — аббата де Камбасереса.

Со стороны отца дедом Жан-Жака был Жак де Камбесерес (1680–1752), советник Счетной палаты, умерший за год до рождения внука, а бабкой — Элизабет Дювидаль де Монферрье.

Упомянутый дядя, Этьенн-Франсуа де Камбасерес, родившийся в Монпелье в 1721 году, стал аббатом и исповедником герцога Орлеанского (будущего Филиппа Эгалите, который, будучи главой масонской ложи «Великий Восток Франции», примкнет к революционерам, откажется от титулов и будет голосовать за казнь своего родственника Людовика XVI). Забегая вперед, скажем, что именно он окажет Жан-Жаку неоценимую услугу, введя его в круг ближайших сподвижников и друзей герцога.

Жак де Камбесерес был сыном Жака-Франсуа Камбасереса (1651–1712) и Эстер д’Ажье (d’Atgier). Жак-Франсуа был советником короля и сборщиком податей. Его отцом был Доминик Камбасерес (1616–1673). Интересно, что этот Доминик Камбасерес тоже был советником Счетной палаты в Монпелье. Его женой была Жанна Лямуру (Lamouroux) — они поженились 3 августа 1678 года.

А еще у Жака-Франсуа Камбасереса был старший брат Жак Камбасерес (1644–1700) — основатель отдельной родовой ветви. Этот брат был женат на Мари Барбе, и у них было два сына — Доминик и Жак.

Доминик Камбесерес был сыном Домерга Камбасереса (1560–1616) и Жанны дю Пре. Домерг был секретарем Счетной палаты и сыном Антуана Камбасереса, умершего в 1598 году. Этот Антуан Камбасерес был простым землепашцем из кантона Лё Виган, а его первой женой была Антуанетта Ля Кост (второй — Аликс Лометт). И это он был первым из Камбасересов, кто перебрался жить в Монпелье, купив себе дом на улице Сент-Круа. И это он разбогател до такой степени, что его сын Домерг уже мог позволить себе купить должность пристава в Счетной палате. А потом он стал старшим приставом, а потом — секретарем Счетной палаты. То есть он стал basoche — юридическим клерком.

В те далекие времена во Франции каждый управлял своими законами, и отношение, например, к римскому праву было различно в разных местностях, плюс все поддерживалось силой разнообразных местных обычаев. И даже короли не уменьшали этой неопределенности в управлении: своими актами они смешивали законодательные и административные меры, вмешивались в суды, не только освобождая подсудимых и прощая их из каких-то своих соображений, но и увеличивая наказание и наказывая вообще без суда.

Та же Счетная палата была учреждена ордонансом Филиппа V в 1320 году, и ее главным приоритетом стал контроль над государственными доходами. В 1467 году Людовик XI принял указ, согласно которому посты в Счетной палате освобождались только в случае смерти, добровольной отставки или осуждения за злоупотребления их прежних владельцев.

Счетная палата выделилась из Королевского совета. Точно так же, как и высшие суды — парламенты, только Счетная палата вершила суд в финансовой сфере.

Парижский парламент состоял из десяти департаментов или палат: Гражданская палата (Tournelle civile), Уголовная палата (Tournelle criminelle), пять следственных палат (chambres des enquêtes), две апелляционные палаты (chambres des requêtes) и, наконец, так называемая «Большая палата» (Grande Chambre).

Кроме общих судебных учреждений, был еще целый ряд исключительных и привилегированных судов. Исключительные суды занимались разбором особого рода дел. Так, например, Счетная палата (счетный суд — la Cour des corptes) разбирала дела о расходовании каких-либо общественных сумм. Она также отобрала у парламента ведение налогов.

Во Франции была центральная Счетная палата, находившаяся в Париже, и несколько региональных: в Бретани, в Дижоне, в Монпелье, в Дофинэ, в Провансе и в Руане. Обязанности их были почти одинаковые: они проверяли официальные денежные отчеты. А для этого было нужно огромное количество советников, прокуроров, секретарей…

Должности в счетных палатах покупалась и продавалась. «Продажность должностей» (vénalité des offices) — этот термин имеет в русском языке сугубо негативный смысл. Но тогда во Франции все обстояло иначе: фактически речь шла о предоставлении королю ссуды, проценты по которой выплачивались в виде жалованья. И в этом заключался великий смысл. Без «продажи должностей» их распределение зависело бы от аристократов, замолвивших словечко перед королем за ту или иную кандидатуру. Но тогда новый чиновник становился верным слугой не столько короля, сколько своего благодетеля. А вот купив должность, ее обладатель служил верой и правдой только королю, иначе он мог бы лишиться вложенных денег.

Начиная с Домерга Камбасереса, со стороны деда в роду Камбасересов все мужчины состояли на королевской службе: они были секретарями и советниками Счетной палаты, советниками короля или сборщиками податей. За свою многолетнюю преданную службу в начале XVIII века семья получила от короля дворянский титул, то есть дед Жан-Жака уже имел вожделенную приставку «де» перед фамилией, в то время как прадед Жак-Франсуа, умерший в 1712 году, и его старший брат Жак, умерший в 1700 году, еще не имели.

В те времена старую потомственную аристократию называли «дворянством шпаги» (noblesse d’épée) в отличие от «дворянства мантии» (noblesse de robe) — так назывался новый слой дворянства, образовавшийся посредством покупки должностей и титулов.

Камбасересы стали «дворянами мантии», дворянами нового типа, получившими от короля дворянский титул за отличие в гражданской службе. Еще точнее такого рода дворян можно было бы назвать «чиновными дворянами». Они проживали обычно в городах, монополизировав высшие административные и судебные должности. Они считались такими же дворянами, как и остальные, но «дворяне шпаги» смотрели на них свысока, понимая, что титул и должность куплены за деньги. При этом далеко не все «дворяне шпаги» располагали богатством и положением, и в ряде местностей новые роды полностью заменили древнее дворянство. Понятно, что смириться с этим было непросто.

На золотом гербе де Камбасересов были изображены алый шеврон в виде перевернутой буквы «V» и три стилизованных алых розы.

В некоторых источниках приводят такую версию. Когда Антуан Камбесерес перебрался в Монпелье и купил там дом на улице Сент-Круа, его сосед, Домерг Ля Кост, стал его лучшим другом, тестем и крестным его сына, а после смерти завещал Камбасересам свой дом и приличную сумму денег, позволившую потом купить должность пристава в Счетной палате.

Со стороны бабушки, Дювидали де Монферрье были представителями одной из самых влиятельных фамилий Лангедока. Известно, например, что в год рождения сына Жан-Антуан де Камбасерес, как уже говорилось, стал городским мэром, так вот произошло это по рекомендации брата матери из рода Дювидаль де Монферрье, бывшего генеральным управляющим провинции Лангедок.

Жан-Антуан де Камбасерес был весьма странным человеком: его служебное рвение граничило с занудством, а прямолинейная принципиальность, наложенная на крайне тяжелый характер, вызывала всеобщую неприязнь. В результате он был смещен со своего поста в 1756 году, но вскоре он был вновь востребован королем. Характер — характером, а хорошие управленцы нужны всегда.

Из числа доживших до революции Камбасерес был одним из тех, чье происхождение в наименьшей степени неясно. Его семья давала выдающихся государственных служащих и церковников.

Шарль ДЮРОЗУАР, французский историк

Во время своего повторного мэрства Жан-Антуан де Камбасерес вскрыл факт того, что генеральный интендант Лангедока граф де Сент-Приест использовал питьевую воду города для ирригации своего личного имения. Другой бы на месте мэра посмотрел бы на это сквозь пальцы, но, верный себе, отец Жан-Жака занял непримиримую позицию и был вторично отстранен от должности, на этот раз окончательно.

После фиаско на посту мэра Жан-Антуан де Камбасерес вновь стал советником Счетной палаты и сконцентрировал свои усилия на контроле счетов интендантства Лангедока и нового градоначальника Монпелье. Дома он был таким же жестким и требовательным, как на работе.

Всем известны такие люди: их давно ни о чем не просят, а они все за что-то и за кого-то отвечают. С ними невозможно договориться и прийти к взаимовыгодному решению. Никогда. Можно только пойти на уступки. Ну, или поссориться. И несчастная Мари-Роз де Вассаль на своем опыте познала, что такое находиться под постоянным наблюдением и контролем мужа-педанта.

Как уже говорилось, родители Жан-Жака поженились 19 января 1740 года. Семья де Вассалей была очень обеспеченной по меркам провинциального Монпелье, она обогатилась на торговле солью. Дядя Жан-Жака Жан де Вассаль, например, оставил после своей смерти состояние, оценивавшееся в пять миллионов ливров. Это очень много! Для лучшего понимания масштаба этого состояния скажем, что пять миллионов ливров равнялись 208 333 луидорам, а один луидор представлял собой монету весом в 7,65 г 92 %-ного золота. Таким образом, пять миллионов ливров были эквивалентны полутора тоннам золота.

Сирота при живом отце

В начале февраля 1769 года умерла не вынесшая своих девяти неудачных беременностей Мари-Роз де Вассаль, и пятнадцатилетний Жан-Жак и двенадцатилетний Этьенн-Юбер остались предоставленными самим себе. Остались сиротами при живом отце, который после смерти жены стал посвящать все свободное время не детям, а своей молодой и здоровой любовнице Жанне Диттри, такой же, как и все Камбасересы, уроженке Монпелье, дочери Жоржа Диттри и Катрин де Банн.

Сирота. Очень грустное слово. Слово, боль приносящее и о помощи просящее…

Так уж получилось, что после смерти жены Жан-Антуан де Камбасерес умыл руки и убежал куда подальше от требующих защиты и внимания сыновей. Есть такие отцы. Они были всегда, во все времена. Обычно они даже не знают, сколько их детям лет, и чем они занимаются. Так — дяденька из соседней комнаты…

Для ребенка это — катастрофа. Если отец погиб, это еще полбеды. Да, это тяжело. Но еще тяжелее быть сиротой при живом отце, который, вроде бы, живет рядом, но его словно и нет.

18 апреля 1787 года, несмотря на решительную оппозицию сыновей, Жан-Антуан де Камбасерес вновь женился. К этому времени у него уже было еще двое детей: дочь Мария-Магдалена 1777 года рождения и сын Жан-Пьер-Юг 1778 года рождения.

Данных о судьбе сводной сестры Жан-Жака практически не сохранилось в истории, а вот его сводный брат Жан-Пьер-Юг де Камбасерес стал военным, записавшись в 1793 году в 14-й конно-егерский полк. Он отличится в сражениях при Аустерлице и Йене, станет полковником, а затем бригадным генералом и бароном Империи, но это все будет еще очень и очень нескоро.

Сотвори себя сам

А пока, несмотря на равнодушие отца и относительную бедность, Жан-Жак начал сам шаг за шагом строить свою жизнь. В 1772 году он получил диплом факультета права в Монпелье, основал адвокатскую контору и, по словам историка Жака-Оливье Будона, «добился прекрасной репутации юриста в своем родном городе».

Его клиентурой (а места адвокатов, как и нотариусов, тоже покупались или передавались по наследству) были в основном так называемые деловые люди. Позднее он стал работать с представителями знатных семейств. Сам он говорил: «Мое существование прекрасно, и плоды моей работы позволяют поддерживать семью».

Сейчас стало модным говорить, что все адвокаты — это шустрые прохиндеи, умеющие «улаживать» дела в угоду своих клиентов. Недаром стали расхожими утверждения о том, что лучший адвокат — это не тот, кто хорошо знает законы, а тот, кто умеет их обходить; что хороший адвокат изучает законы, а умный адвокат приглашает судью на обед; что хорошие адвокаты честно живут и усердно работают, но умирают в бедности…

Да, адвокаты никогда не возглавляли списки обладателей высших гражданских добродетелей. И они давным-давно потеряли всякое обаяние и авторитет. И напрасно адвокаты добровольно укрепляли свою дисциплину посредством статутов, исполненных твердости. Напрасно они сформировали под названием «общества людей закона» ассоциацию, представлявшую «все гарантии достоинства». Позднее адвокаты подготовили свой устав, редакция которого была поручена Жан-Батисту Трельяру. И проект устава был написан твердым и возвышенным слогом. Он воздавал честь свободе, независимости и благородству профессии адвоката. Он ставил границы, которые должны были отделять эту профессию «от низости, своеволия и растления». Проект был послан Наполеону, и тот нашел его в высшей степени дурным. И он написал об этом Камбасересу. Отметим, что после смерти последнего в его бумагах было найдено это письмо Наполеона, и там было написано так: «Декрет бессмыслен. Он исключает всякое влияние, всякое действие против них [адвокатов. — Авт.]. Это — мятежники, изобретатели всякого преступления и измены. И пока я ношу шпагу, я никогда не подпишу подобного декрета. Я желал бы, чтобы можно было отрезать язык тому адвокату, который пользуется им против правительства».

Но все это будет много позднее, а пока молодому Камбасересу тоже приходилось «крутиться». Нужно было как-то зарабатывать и тянуть младшего брата. Но при этом он всегда уважал законы, и даже если «прокручивал» что-то сомнительное, всегда старался облачить это в максимально законную форму. Можно долго иронизировать и развивать эту тему, но факт остается фактом: по оценкам, к сентябрю 1799 года состояние «сироты при живом отце» превысило полмиллиона ливров.

Но до этого было пока еще очень далеко, а пока, в девятнадцать лет, Камбасерес стал совмещать юридическую практику с государственной службой, начав работать советником мэра небольшого городка Мирепуа в соседнем департаменте Арьеж. В ноябре 1774 года он уже был советником Счетной палаты в родном Монпелье.

Так на королевской службе прошло еще пятнадцать лет, а Жан-Жак-Режи де Камбасерес так и не покидал провинциального Монпелье. Крутой поворот в его жизни произошел лишь в 1789 году. Впрочем, этот год круто изменил судьбу всей Франции и всех французов.

К тому времени развитие страны явно зашло в тупик, и надежд на доброго короля уже не осталось ни у кого из тех, кто был способен хоть к какому-то анализу ситуации. Тогда-то и был брошен лозунг о созыве Генеральных штатов, не собиравшихся уже более ста лет. В марте 1789 года 35-летний Жан-Жак был избран вторым депутатом Генеральных штатов, но округ Монпелье получил там лишь одно место, и народный избранник № 2 не попал в королевскую резиденцию в Версале, к которой были прикованы взоры всей нации.

Созвание Генеральных штатов стало победой общественного мнения над королем и его двором. Французское общество было разделено на три класса: духовенство, дворянство и буржуазию. Каждый класс составлял отдельную группу, и первые два привилегированных класса соединенными силами подавляли третий. И стало необходимо, чтобы третье сословие (так назывались все группы населения, платившие налоги), как самое многочисленное, избирало число депутатов, равняющееся численности двух первых групп, вместе взятых. Жан-Жак Руссо тогда заявил: «Человечество состоит из народа, а всё, что не народ, так малочисленно, что не стоит принимать его в расчет». Но для третьего сословия и низшего духовенства избирательное право существовало только через уполномоченных, а остальные два класса пользовались правом прямой подачи голоса…

Это было безумно интересно, но все это происходило без Камбасереса. Впрочем, первая неудача не сломила его. 8 сентября 1789 года он занял место главы Бюро продовольственного снабжения Монпелье, а 1 октября того же года стал вице-председателем Городского совета.

5 января 1790 года неугомонный Камбасерес создал в Монпелье «Общество друзей конституции». Среди учредителей этого политического клуба были химик Жан-Антуан Шапталь и торговец Пьер-Жозеф Камбон. Первый из них вскоре станет членом Французской академии наук, государственным советником, министром, сенатором и графом Империи, второй — депутатом Законодательного собрания.

От председателя провинциального суда до члена Конвента. Казнь короля

В сентябре 1791 года Камбасерес 316-ю голосами из 416-ти был избран председателем Уголовного суда своего родного департамента Эро. А ровно через год он стал представителем этого департамента в Конвенте (высшем законодательном и исполнительном органе первой французской республики), где сразу же продемонстрировал высокое ораторское искусство (сказалась адвокатская практика) и обнаружил способность успешно лавировать между различными течениями.

Когда народ победил короля, это отрешило от дел монарха, но не упразднило монархической власти <…> Нации предложили избрать новых представителей с неограниченными полномочиями. Итак, Конвенту предоставлялись все верховные права; ему поручалось учредить правительство, а до установления последнего — править страной, возлагавшей на него все свои упования.

Лазар-Ипполит КАРНО, французский политический деятель

В Национальном конвенте всё было, как в театре. Как написал потом Виктор Гюго, «невиданная дотоле смесь самого возвышенного с самым уродливым. Когорта героев, стадо трусов. Благородные хищники на вершине и пресмыкающиеся в болоте. Там кишели, толкались, подстрекали друг друга, грозили друг другу, сражались…»

Справа Жиронда — легион мыслителей. Это были сторонники личной свободы, поклонники демократической политической теории Руссо, пламенные защитники революции, которую они желали перенести и за границы Франции.

Слева Гора — отряд борцов. Этих людей звали «монтаньярами». В Конвенте монтаньяры[2] были очень могущественны, несмотря на свою малочисленность. Они были менее образованны, чем жирондисты, но зато они были смелыми, решительными, отличались бо́льшими организаторскими способностями.

Первоначально Конвент провозгласил себя проповедником великих идей революции, свободы, равенства и прочего, но когда он собрался (а в выборах в него мог участвовать всякий достигший 21 года, исключая лакеев), оказалось, что он не вполне соответствует ожиданиям радикалов. Большинство осталось за умеренными жирондистами. Впрочем, их умеренность была относительная. Они так же мало думали об исполнении закона, как и радикалы. Они были такими же рабами тщеславия и фразерами.

Итак, с одной стороны сидели Пьер Верньо, Жак-Пьер Бриссо, Николя де Кондорсе, Арман Жансонне, Маргерит-Эли Гадэ и другие.

Жан-Жак-Режи де Камбасерес в эпоху Конвента

С другой стороны — Жорж Жак Дантон и примкнувшие к нему Жан-Поль Марат, Жан-Мари Колло д’Эрбуа, Франсуа Шабо, Жак-Николя Бийо-Варенн, Филипп-Антуан Мерлен (он же Мерлен из Дуэ) и другие.

Вне этих двух лагерей стоял человек, державший оба эти лагеря в узде, и человек этот звался Максимильеном Робеспьером.

Как написал потом Виктор Гюго, «внизу стлался ужас, который может быть благородным, и страх, который всегда низок. Вверху шумели бури страстей, героизма, самопожертвования, ярости, а ниже притаилась суетливая толпа безликих».

Дно Конвента именовалось «Равниной», и там были собраны все колеблющиеся, все выжидатели, все, кто кого-нибудь да боялся. Гора была местом избранных, Жиронда была местом избранных, а Равнина была просто толпой.

Дух Равнины был воплощен и сосредоточен в Эмманюэле Жозефе Сийесе.

Сийес был человеком глубокомысленным, но его глубокомыслие, как потом выяснится, окажется пустотой. Сийес называл Робеспьера тигром, а тот величал его кротом.

Париж, в котором санкюлоты (мелкобуржуазно-плебейские массы) сделались хозяевами положения, послал в Конвент только якобинцев[3]: Робеспьера, Дантона, Марата, Демулена и др. Потом к ним присоединились Сен-Жюст, Кутон, Камбон и др.

И именно якобинцы были самыми преданными и последовательными приверженцами либеральных принципов 1789 года. При этом они под свободой народа всегда понимали деспотизм, проявляемый во имя народа.

Всего якобинцев в Конвенте было человек сто. Подавляющее же большинство Конвента (500 человек) называло себя «нейтралами». Среди них были купцы, лавочники, предприниматели, землевладельцы, буржуа и примкнувшие к революции дворяне. Этих людей презрительно прозвали «болотом», «болотными жабами», «брюхом»: за то, что во время обсуждения в Конвенте самых жгучих вопросов это большинство заявляло о себе только невнятными возгласами. Они предпочитали оставаться в тени.

Пока монтаньяры и жирондисты боролись между собой, «нейтралы» оставались статистами. Почему? Да потому, что они, с одной стороны, не хотели реставрации дореволюционных порядков, а с другой стороны, боялись народной революции и революционно-демократических требований плебейских масс.

Камбасерес во всем этом «театре» был сам по себе. Внешне он был «нейтралом». И он вел себя так, что было трудно понять, за кого он. Например, будучи председателем Комитета по законодательству и выступив сначала с возражениями против права Конвента судить Людовика XVI, он впоследствии проголосовал за его смертную казнь, однако в такой витиеватой форме, что это можно было бы легко трактовать, как его желание спасти короля.

Если судить по меркам нынешнего дня, то так называемый судебный процесс над Людовиком XVI есть, конечно же, гнуснейшее из преступлений, которыми революция отяготила совесть французского народа.

Решение об уничтожении королевского сана приняли, не слишком долго рассуждая и не слишком вникая в обстоятельства. Несчастного Людовика выставили каким-то чудовищем. При этом один депутат сказал, что «короли в нравственном мире — то же, что чудовища в мире физическом». А раз это чудовище — его надо судить. Из основ общественного договора вытекало: народу позволительно все, даже месть над безоружным. Да и всему остальному миру будет великий пример!

Так говорил Робеспьер. А еще он сказал:

— Здесь нет процесса, нет судей, а речь идет о мерах для общественного блага, о деле народной предусмотрительности.

Он предполагал осуждение без суда, то есть политическое убийство.

Это удивительно, но всегда осторожный Камбасерес предложил (и это было принято), чтобы монарх мог свободно общаться со своими советниками. По его мнению, в этом заключался принцип справедливости, который еще можно было попытаться сохранить. Когда адвокат Тарге отказался взять на себя защиту несчастного короля, сославшись на преклонный возраст, Камбасерес не побоялся осудить его за это и предложил, чтобы Конвент оставил Людовику двух советников, и чтобы он мог выбрать себе в защитники одного из них. По этому поводу начались споры, но все равно благородный Кретьен-Гийом де Ламуаньон де Мальзерб начал выполнять эти функции. Помогать ему вызвались Франсуа-Дени Тронше и Раймон де Сез.

Были поставлены следующие вопросы:

1. Виновен ли Луи Капет [так называли свергнутого Людовика XVI. — Авт.] в заговоре против свободы нации и общей безопасности государства?

2. Должен ли суд Национального Конвента над Луи Ка-петом подлежать ратификации народом?

3. Какое наказание следует вынести Луи Капету?

4. Будет ли иметь место отсрочка исполнения приговора Луи Капету?

Процедура голосования проходила с 15 по 18 января 1793 года, и каждый из членов Конвента должен был дать обоснованный ответ на эти четыре вопроса.

Все члены Конвента проголосовали за признание Людовика XVI виновным «в заговоре против свободы нации и общей безопасности государства». Предложение о всенародном референдуме было отвергнуто.

Что касается Камбасереса, то он на первый вопрос ответил «да». Безусловно, если судить с современных общечеловеческих позиций, это пятно на его совести, но тогда господствующая партия обладала такой силой, что противиться ее взглядам — это означало подвергнуть свою жизнь явной опасности.

Якобинцы и в самом деле были очень влиятельны, и их лидер Робеспьер прямо заявил, что тут дело не в суде, а в политической мере, и что «Людовик должен умереть, дабы жила республика».

При ответе на второй вопрос Камбасерес высказался так:

— Мы также должны были поставить на голосование народа декрет, по которому мы выставили себя судьями, но мы этого не сделали, а посему я отвечаю «нет».

Когда начались дискуссии по поводу наказания бывшего короля, Камбасерес вышел на трибуну и произнес следующую речь:

— Граждане, если бы Людовик предстал перед судом, в котором председательствовал бы я, я открыл бы Уголовный кодекс и приговорил бы его к наказанию, установленному законом в отношении заговорщиков, но здесь у меня другие обязанности. Интересы Франции, интересы нации вынудили Конвент не передавать Людовика обычным судьям и не подвергать его судебному разбирательству по установленной форме. Почему? Дело в том, что посчитали необходимым решить его судьбу великим актом национальной справедливости. Политические соображения должны возобладать в этом деле над юридическими, а посему было решено, что не следует рабски привязываться к исполнению закона, а надо искать меру, которая показалась бы максимально полезной народу. Смерть Людовика не дает нам ни одного из этих преимуществ. А вот продление его жизни, напротив, может сослужить нам службу. Было бы очень неосторожно избавляться от заложника, который способен остановить как внутренних, так и внешних врагов. Исходя из этих соображений, Национальный Конвент должен принять решение, что Людовик получит приговор, установленный для заговорщиков, но надо приостановить действие этого приговора до окончания военных действий.

Затем в ответ на третий вопрос «Какое наказание следует вынести Луи Капету?» он сказал, что это будет наказание, предусмотренное Уголовным кодексом, но с отсрочкой до заключения мира. Мир сможет смягчить этот приговор, но он должен неукоснительно исполниться в течение двадцати часов после вторжения на территорию Франции, которое может быть совершено врагами революции.

Нет сомнения в том, что если бы такое голосование было допущено, Людовик XVI был бы спасен. Но вожди-якобинцы прекрасно понимали это, и они вычеркнули из повестки дня все, что могло склонить суд к отступлению.

Ну а Камбасерес ответил «да» на четвертый вопрос об отсрочке исполнения приговора бывшему королю.

Когда началось голосование по вопросу о смертной казни, единства среди депутатов не было, и предсказать его исход не брался никто. В результате из 721 депутата, что приняли участие в голосовании, 361 высказались за безусловную смертную казнь.

Старик Николя Раффрон дю Труйе сказал: «Смерть и немедля!»

Пьер Паганель заявил: «Смерть. Король полезен только одним — своей смертью».

Андре Фусседуар выдал: «Мне отвратительно пролитие человеческой крови, но кровь короля — это не человеческая кровь. Смерть!»

Андре Жанбон буркнул: «Народ не может быть свободен, пока жив тиран».

Луи-Шарль де Лавиконтри де Сен-Самсон провозгласил как аксиому: «Пока дышит тиран, задыхается свобода. Смерть!»

Александр-Поль де Шатонёф-Рандон дю Турнель крикнул, довольный придуманным каламбуром: «Смерть Людовику последнему!»

Голоса тех немногих, что говорили о том, что «Людовик мертвый будет опаснее для свободы, чем Людовик живой», и что «история всех народов учит нас, что смерть королей никогда не служила на пользу свободе», просто не были услышаны.

В результате из числа депутатов, принявших участие в голосовании, 361 высказались за смертную казнь, 286 — за изгнание или заточение, 46 — за смертную казнь с отсрочкой до заключения мира, 2 — за тюремное заключение в цепях…

Таким образом, большинство голосов за безусловную смертную казнь имело над меньшинством перевес лишь одного голоса (361 против 360). Чтобы избежать скандала решения участи короля большинством лишь в один голос, монтаньяры добились проверки голосования, рассчитывая склонить на свою сторону нерешительных депутатов, голосовавших за смертную казнь с известными ограничительными условиями. И они не обманулись — состоявшееся на другой день проверочное голосование дало значительный прирост большинству. Результат получился следующий: безусловно за смертную казнь — 387 голосов, прочее — 334 голоса. На следующий день, 19 января, потерпела неудачу последняя попытка той части депутатов, которые желали спасти Людовика: предложенная ими отстрочка исполнения смертного приговора была отвергнута большинством в 380 голосов против 310.

Таким образом, король Людовик XVI был приговорен к смертной казни, и приговор должен был быть приведен в исполнение в двадцать четыре часа.

Национальный Конвент… Там господствовала партия якобинцев, и главами этой партии были Робеспьер, Дан-тон и Марат. Это они потребовали казни короля, и это они с помощью буйной черни так запугали всех умеренных членов Конвента, что большинством голосов король все же был осужден на смерть.

Людовик XVI со своим обычным спокойствием и христианским смирением взошел на эшафот, и голова его упала под топором гильотины 21 января 1793 года. Впоследствии супруга его, Мария-Антуанетта, также погибла на эшафоте, а их малолетний сын умер в темнице.

Много их было в 1793 году, этих членов Конвента, и все они были личности, достойные отдельного повествования. Парижский прокурор Луи-Пьер Манюэль, Шарль Дюфриш-Валазе, Жак-Пьер Бриссо, граф де Керсэн, маркиз де Силлери, Арман Жансонне, Бернар Лидон, Марк Ласурс, Жан-Франсуа Дюкос, Жан-Батист Буайе-Фонфред, Жан Бирото, Жан-Луи Карра, Жак Буало, Жан-Франсуа Гардьен, Пьер Менвьель, Жак Лаказ, Шарль-Луи Антибуль, Пьер Верньо… Все они и многие другие были лучшими из лучших, единственными и неповторимыми, но всех их роднит одно: дата их гибели — 1793 год.

И, кстати, когда Конвент выносил смертный приговор Людовику XVI, самому Робеспьеру оставалось жить всего восемнадцать месяцев, Дантону — пятнадцать месяцев, Марату — пять месяцев и три недели…

Камбасерес — это уменьшительное от Дантона; только, в отличие от Дантона, любившего женщин, Камбасерес предавался несколько иным порокам. Как и у Дантона, у него был звучный голос; вместе с ним он 10 марта 1793 года потребовал учреждения революционного трибунала; 25 марта того же страшного года он вместе с Дантоном вступил в Комитет общественного спасения.

Анри ФОРНЕРОН, французский историк

Отметим, что из числа депутатов Конвента, голосовавших за смерть Людовика XVI, 31 человек погиб на эшафоте и 18 человек умерли насильственной смертью до 18 брюмера. Впрочем, большинство дожило до иных времен и до иных убеждений. Так, например, двое сделались министрами при Наполеоне, четверо — сенаторами, четверо — генералами, но большая часть пристроилась к империи в качестве второстепенных чиновников.

Революционный беспредел

Вслед за Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой 6 ноября 1793 года был обезглавлен герцог Шартрский, ставший герцогом Орлеанским, но подписывавшийся как Филипп Эгалитэ (то есть Равенство). Он был высокопоставленным масоном «королевской крови» и другом Дантона. Напомним, его исповедником был дядя Камбасереса, аббат Этьенн-Франсуа де Камбасерес, и это именно он оказал Жан-Жаку неоценимую услугу, введя его в круг ближайших сподвижников и друзей странного герцога, верившего в революцию и боготворившего Прекрасную Деву Свободу.

Был казнен один из адвокатов короля Ламуаньон де Мальзерб, а Раймон де Сез, защитительная речь которого до сих пор считается образцовой, оказался в тюрьме.

Революционный беспредел достиг невиданных масштабов. Зло сделалось невыносимым, и отчаяние, наконец, воодушевило то боязливое большинство, которое до того поддерживало самых оголтелых революционеров, а потом молча соглашалось на все декреты Комитета общественного спасения. В смелых и мужественных вождях не было недостатка, и эти люди увидели теперь, что их собственная жизнь и жизнь тех, кто им дорог, находится в крайней опасности. Кроме того, уже не было более тайной, что между членами деспотического революционного правительства начались трения. На одной стороне были Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон, и они до поры до времени решали все, подавляя любое инакомыслие. Но протест рос. В одной только Ванде в результате гражданской войны погибло около 400 000 человек. В июле 1793 года один из руководителей революции Жан-Поль Марат был убит роялисткой Шарлоттой Корде в своей собственной ванной.

Затем видные революционеры стали убивать друг друга: 5 апреля 1794 года был казнен один из отцов-основателей первой французской республики Дантон, а также его сторонник Камилл Демулен.

Когда Жорж Дантон погиб на гильотине, Максимилиан Робеспьер, человек свершений (а те в периоды агонии старого общества обычно равносильны искоренению), остался фактически единоличным диктатором Франции. Но потом Конвент не вынес «неутомимой работы» Робеспьера и позволил себе уже открыто возмутиться. Когда диктатора пришли арестовывать, он попытался покончить с собой, но лишь покалечил себе челюсть выстрелом из пистолета.

По сути, это был государственный переворот. В историю он вошел как Термидорианский переворот, произошедший 27 июля 1794 года (9 термидора II года по республиканскому календарю), и это было одним из ключевых событий Великой французской революции.

У прогресса только два верных пути: образование масс или общественное coup d’état. Первый путь медленнее, но он ведет к цели прямо и бесповоротно. Мыслящее меньшинство передает свои идеи большинству. Путь общественных coup d’état [переворотов. — Авт.] болезнен, неравномерен, подвержен ошибкам и реакциям. Но он короче <…> Он свойствен наэлектризованным массам.

Лазар-Ипполит КАРНО, французский политический деятель

Уже 28 июля 1794 года на гильотину взошли Максимилиан Робеспьер и его сторонники — Кутон, Огюстен Робеспьер-младший, Сен-Жюст и мэр Парижа Флерио-Леско. Робеспьер был казнен предпоследним. Когда помощник палача сорвал повязку, которая поддерживала его раздробленную челюсть, Робеспьер закричал от боли, и этот его крик «раздался не только над Парижем, а над всей Францией, над всей Европой».

Известны, кстати, такие слова Наполеона о Робеспьере: «Будь он даже моим братом, я собственноручно заколол бы его кинжалом за попытку установить тиранию».

Как известно, не заколол… И даже сам через несколько лет стал не меньшим тираном…

Камбасерес оставался совершенно чужд движению 9 термидора, которое свергло Робеспьера. Можно даже предположить, что он был тайным сторонником свирепого диктатора.

Шарль ДЮРОЗУАР, французский историк

В 1794 году погибли создатель республиканского календаря Филипп Фабр д’Эглантин, знаменитый математик маркиз де Кондорсе, Филипп Леба, Франсуа Шабо, Пьер-Николя Филиппо, Маргерит-Эли Гадэ, Жан-Батист Салль, Франсуа Ребекки, Шарль-Николя Осселен, Клод Базир, Мари-Жан Эро де Сешель и многие другие члены Конвента, ставшего, по сути, лестницей на эшафот.

Революционная гильотина продолжала работать без остановки.

Сейчас историки называют все это Термидорианской реакцией, разворотом от радикальной левой политики монтаньяров к более консервативным позициям и т. д. Однако те, кто предпочли более стабильный политический порядок, стали подавлять «левых» все той же грубой силой, в том числе и путем массовых убийств, которые почему-то романтизируют те, кто традиционно идеализирует Великую французскую революцию.

После Людовика XIV и после Робеспьера французам захотелось вздохнуть полной грудью. Террор сменился разгулом. Францией овладела радость спасшейся от гибели нации.

А что же «болотные жабы»? Они сумели пережить всех деятелей революции. После их гибели они, воспользовавшись результатами проделанной работы, утвердились во Франции в качестве ее настоящих хозяев. Они умели быть в стороне от борьбы и выжидать. Весьма показателен в этом смысле и широко известен ответ бывшего члена Конвента Эмманюэля-Жозефа Сийеса на вопрос о том, что он делал в то бурное время. «Я выжил», — ответил бывший аббат.

Выжил и Камбасерес, и перед ним открылись возможности успешной политической карьеры. И все потому, что он не просто выжил, но и на какое-то время оказался избранным председателем Конвента. Он им был с 7 октября по 22 октября 1794 года, сменив на этом посту Андре Дюмона.

И тут следует отметить, что Камбасерес не был трусом. В те времена, когда большинство, находясь под гнетом страха, уступало и поддавалось все более и более, превращаясь в безмолвных статистов, Камбасерес принадлежал к тем немногим, которые лавировали, но не молчали. По поводу короля он сказал, что Людовик заслужил наказания, но следует отложить казнь до прекращения военных действий. По тем временам, даже такое было невиданной смелостью.

А еще он представил Конвенту адрес, где подвергались осуждению ультра-патриоты, «говорящие так много об эшафотах», где заявлялось, что эти ультра-патриоты «держали в своих руках всё» и что «можно бы потребовать отчета у этих обогатившихся патриотов». Затем этим адресом Камбасерес провозглашал, что собственность священна. Он писал: «Прочь от нас эти системы безнравственности, лени, умаляющие ужас воровства и возводящие его в доктрину». А разве это не смелость?

Да, Камбасересу приходилось лавировать. Да, он играл роль «нейтрала» и вел себя так, что было трудно понять, за кого он. Да, он до поры до времени держался в стороне от активной политики и примкнул к врагам Робеспьера только после того, как их победа стала очевидной. Но у него по любому вопросу имелось свое мнение. Например, когда после казни короля и королевы из-за границы поступило требование освободить «тампльских узников» (их арестованных детей), именно Камбасерес поставил вопрос о детях Людовика XVI и сказал:

— Продолжение заключения членов семейства Капетов не может быть опасным. Высылка же тиранов почти всегда подготовляла их возвращение, и если бы Рим оставил у себя Тарквиниев, ему не пришлось бы бороться против них.

Слова эти можно трактовать двояко. С одной стороны, Камбасерес высказался за продолжение заключения несчастных детей. Но, с другой стороны, это была попытка спасти им жизнь. У короля и королевы было двое детей — Мария-Тереза и Луи-Шарль. Юный дофин до июля 1793 года содержался с матерью в довольно сносных условиях, в распоряжении узников была ванная комната и хорошая пища. После казни матери он был психологически подавлен. Плюс у него обострился туберкулез (наследственное заболевание в семье), и 8 июня 1795 года, в возрасте десяти лет, несчастный ребенок умер на руках охранявших его людей. А вот судьба сестры дофина оказалась не столь печальной: Марию-Терезу обменяли на французских пленных, томившихся в австрийском плену. И ее отправили в Вену. И она дожила до 1851 года.

Высказывался Камбасерес и по другим поводам. Например, когда открылись прения по поводу трактата с Тосканой, он заявил, что подобные переговоры требуют быстроты и тайны. Он совершенно справедливо отметил, что если будут гласно обсуждать условия мира, то «остальные державы станут враждебно относиться к той, которая будет искать сближения с нами, все соединяться против нее».

Камбасерес не просто высказывался. После крушения Робеспьера он три срока был председателем влиятельного Комитета общественного спасения, следившего за работой министров и отвечавшего за национальную безопасность во всех смыслах этого слова — с 7 ноября 1794 года по 30 октября 1795 года.

9 октября 1794 года Камбасерес, только что ставший председателем Конвента, обратился к французам с такой речью:

— Французы, среди триумфов поразмышляем и о наших потерях. Отдельные извращенцы хотели бы выкопать во Франции могилу для свободы. Наследники преступлений Робеспьера и все заговорщики, которых вы уничтожили, встревожены. Отвергайте тех, кто постоянно говорит о крови и эшафоте, отвергайте так называемых исключительных патриотов и людей, обогатившихся за счет революции, которые теперь боятся действий правосудия и надеются найти свое спасение в смуте и анархии. Ищите и возвышайте трудолюбивых и скромных людей, добрых и чистых, которые беспрекословно следуют за республиканскими добродетелями. Пришло время победить твердостью и рассудительностью. Настало время спокойствию, наконец, сменить бушевавшие грозы. Корабль республики, столько раз поврежденный штормами, пришвартовался к берегу, так не отталкивайте его и остерегайтесь приготовленных для вас ловушек.

Это ли не есть проявление высшей мудрости и заботы о своей родной стране?

Конституция 1795 года

Когда с революционным беспределом было покончено, и летом 1795 года Конвент занимался обсуждением проекта новой конституции, едва ли не наибольшее количество разногласий вызвал вопрос о структуре будущей исполнительной власти. В этом не было ничего удивительного, если принять во внимание тот факт, что на протяжении почти трех последних лет Конвент фактически сосредотачивал в своих руках и исполнительную, и законодательную власть страны.

Согласно подготовленному проекту, исполнительная власть должна была быть вручена так называемой Директории, состав которой планировался в пять человек, из которых один ежегодно выбывал и заменялся новым. Председателем Директории на трехмесячный срок должен был избираться один из директоров. Директории вручалась безопасность Республики, она должна была отдавать приказания по армиям, но ее члены не могли занимать должности генералов. Она должна была назначать министров, комиссаров, генералов и большую часть государственных чиновников.

Ключевым стал вопрос о том, как именно следует избирать эту самую Директорию. Идея избрания исполнительной власти Законодательным корпусом практически не вызывала возражений, ведь доверить это дело народу было слишком опасным, тот «по недомыслию» вообще вполне мог выбрать Бурбонов. Решено было, что членов Директории будет выбирать Совет старейшин из списка, предоставляемого Советом пятисот.

Еще одна проблема, которая неоднократно обсуждалась депутатами в ходе дискуссии по новой конституции, была связана с возрастным цензом для директоров. С официальной точки зрения, депутаты опасались, что люди в слишком пожилом возрасте могут оказаться мало привязаны к делу Революции, молодежь же, напротив, слишком амбициозна, чтобы обеспечить стабильность страны. Разумеется, не последнюю роль здесь играли и честолюбивые устремления самих членов Конвента, хотя сразу оговоримся, что средний возраст депутатов, участвовавших в дискуссии по новой конституции, составлял 42 года и был вполне достаточным для занятия любой должности.

В итоге было решено установить минимальный возрастной ценз для членов Директории в 40 лет, а также специально отметить, что они могут избираться только из бывших депутатов законодательного корпуса или из министров. Это положение вызвало ряд возражений. Говорили, что такой подход дает повод для клеветы, что этим непременно воспользуются враги, чтобы обвинить депутатов в том, что оно специально принято лишь для того, чтобы в Директорию могли войти члены Конвента.

На самом деле так оно и было, но ответное слово взял Камбасерес, подчеркнувший, что предмет дискуссии слишком незначителен, чтобы на нем стоило останавливаться, что надо не отвлекаться на мелочи, а думать только о благе Республики. В завершении своей речи Камбасерес сказал:

— Но на каком основании надо лишать возможности служить народу тех, кто его устраивает? Разве эти коллеги не разделяли наши труды и опасности? Разве не основывали они вместе с нами Республику? Было бы смешно допускать в Директорию только членов Конвента, но аполитично и несправедливо вообще исключать их всех.

После принятия новой конституции Конвент должен был самораспуститься. Фактически он «перетекал» в новую законодательную власть, то есть в Совет пятисот, члены которого должны были быть не моложе тридцати лет, и в Совет старейшин, состоящий из двухсот пятидесяти человек в возрасте не меньше сорока лет. Совет старейшин должен был принимать или отвергать законы, внесенные в него Советом пятисот.

Вновь избранное Законодательное собрание впервые собралось 27 октября 1795 года (5 брюмера IV года). На следующий день депутаты были разделены на две палаты — Совет старейшин и Совет пятисот. В связи с тем, что депутатов в возрасте свыше сорока лет было более двухсот пятидесяти, то членов Совета старейшин пришлось избирать по жребию.

Председателем Совета пятисот был избран Пьер Дону, бывший член Конвента, в свое время голосовавший против смертной казни короля, председателем же Совета старейшин — также бывший член Конвента Луи-Мари Ляревелльер-Лепо.

30 октября Совет пятисот представил Совету старейшин список из пятидесяти кандидатов, из которых тот, согласно новой конституции, должен был избрать пять директоров. Имя Камбасереса значилось в самом конце этого списка.

Небезынтересно посмотреть, кто имел наибольшие шансы быть избранным в Директорию. Чаще всего упоминались имена Буасси д’Англа, Камбасереса, Ле Дульсе де Понтекулана, Ланжюине, Сийеса, Барраса и Ляревелльера-Лепо. Впрочем, из многих названных политиков «не угадали» никого, кроме двух последних.

С Сийесом вышла довольно странная история: сначала он попал в число пяти директоров, но затем сам отказался от этого назначения, мотивируя это тем, что «его жизнь и его деятельность принадлежат законодательству».

Для замены Сийеса Совет старейшин представил новый список, в котором хорошо известными были лишь имена Карно и Камбасереса. 4 ноября на должность директора был избран бывший член Комитета общественного спасения Карно.

Поль-Франсуа Баррас оказался самым младшим среди директоров (в момент избрания ему исполнилось всего сорок лет). Он был высоким, прекрасно сложенным мужчиной с благородными чертами лица. При этом он был полон гордыни, мрачен и редко улыбался, у него были дурные привычки, и ему явно недоставало изящества. Долгое время Баррас был офицером, участвовал в североамериканской освободительной войне и вел образ жизни типичного авантюриста. Революция застала его, выходца из старинной дворянской семьи, без всяких средств к существованию. Поэтому он тотчас же бросился в ее объятия и принял участие во взятии Бастилии. Затем он примкнул к партии Дантона и пробился в Конвент. По словам историка Фридриха Кирхейзена, «в действительности же ему было очень мало дела до блага своих соотечественников, и он не старался заботиться об их интересах». Фридриху Кирхейзеру вторит и Вильям Миллиган Слоон, утверждающий, что у Барраса вряд ли имелись «какие-либо искренние стремления, кроме пламенного желания держаться на поверхности и не упускать из рук пирога, до которого ему удалось дорваться».

Луи-Мари Ляревелльер-Лепо был родом из Вандеи. Он страстно ненавидел священников и мечтал вообще упразднить католицизм, заменив его некоей религией разума и гуманности. Вначале он избрал карьеру юриста, затем посвятил себя науке, затем — политике. Он приобрел много познаний, но ни в чем так и не стал специалистом. По словам Фридриха Кирхейзена, «он был всем понемногу: и писателем, и философом, и ученым, только не государственным мужем».

В состав Директории вошел также Жан-Батист Ребелль — бывший юрист из Эльзаса, искренний и преданный делу революции демократ. В качестве государственного деятеля он обладал большими способностями и познаниями, нежели его коллега Ляревелльер-Лепо: «прежде всего он был энергичным, трудолюбивым, хотя и корыстным человеком».

Четвертым членом Директории стал Лазар-Николя Карно. Он начал свою карьеру инженерным офицером и к началу Революции был капитаном. Во время революционного террора он, будучи членом Комитета общественного спасения, лично подписал целый ряд смертных приговоров. Между тем Республика была многим обязана Карно в области организации армии.

Карно в умственном отношении значительно превосходил всех своих коллег. Он был неутомимым работником. Его практический ум и умеренные взгляды принесли большую пользу внутренней и внешней политике Директории. Его открытый характер был несимпатичен его коллегам. К интригам он относился с отвращением. У него не было ни алчности Барраса, ни высокомерной заносчивости Ребелля, ни жестокости и ханжества Ляревелльера-Лепо. Ввиду этого он скоро вступил в конфликт с другими членами Директории.

Фридрих КИРХЕЙЗЕН, швейцарский историк

Пятым членом Директории стал Этьенн-Франсуа Летурнёр — бывший капитан инженерных войск. Он был самым незначительным из всех своих коллег. Не имея собственных убеждений, он сразу же примкнул к Карно и по большей части голосовал так же, как и он. Летурнёр не пользовался особо большим уважением, не отличался выдающимся умом и какими-то особыми способностями. Его избрание удивило очень многих. 19 мая 1797 года он по жребию первым должен был уйти из Директории.

Комитет общественного спасения практически прекратил свою деятельность в день роспуска Конвента — 26 октября 1795 года. Соответственно, Директория начала работать в ноябре 1795 года. Пять директоров разделили между собой дела в соответствии со своими склонностями и способностями: Ляревелльер-Лепо занялся народным просвещением, науками и искусствами, Ребелль — организацией финансов и дипломатией, Летурнёр — морским ведомством и колониями, Баррас взял на себя заботы о полиции и внешнем представительстве, а Карно посвятил себя военному делу.

К удивлению многих, Камбасерес в состав Директории не вошел. Ему это просто было не нужно. То, что два директора всегда были в оппозиции к трем другим, говорило о том, что ни о каком единстве исполнительной власти не могло идти речи.

Директория не была диктатурой, предназначенной для спасения отечества, как та, которая оказала столько услуг революционной Франции. Законодательная и исполнительная власти находились по отношению друг к другу в положении, почти неизбежно вызывавшем между ними антагонизм.

Лазар-Ипполит КАРНО, французский политический деятель

Это было на руку Камбасересу. Он рассуждал так: с одной стороны, Директория должна была быть эффективной, с другой, — она не должна была стать слишком сильной. Нетрудно заметить, что последняя идея во многом превалировала над первой: исполнительная власть была фактически подчинена законодательной.

Таким образом, Камбасерес, до конца октября 1795 года бывший председателем Комитета общественного спасения, а уже в октябре 1796 года ставший председателем Совета пятисот, остался во главе реальной власти во Франции. Заметим, что возглавить Совет старейшин (высшую и более престижную палату Парламента) Камбасерес не мог по определению: ему не позволял это сделать его статус холостяка.

Члены же Директории, получившей ужасное наследство в виде огромных государственных долгов, послевоенной разрухи, голода и враждебности прессы, приобрели на свою голову лишь одни неразрешимые проблемы.

Государственный переворот 18 фрюктидора

Как известно, в мае 1797 года на место Летурнёра был избран французский посланник в Швейцарии бывший маркиз Франсуа де Бартелеми. Позиции оставшегося в одиночестве Карно резко ослабли.

18 фрюктидора (4 сентября 1797 года) стремившийся к верховной власти в стране Баррас, опираясь на десять тысяч штыков генерала Ожеро, разогнал Совет старейшин и Совет пятисот, приказал арестовать большинство их депутатов, а заодно и своих противников в Директории Карно и Бартелеми. Бартелеми был схвачен и отправлен в ссылку, а Карно воспользовался случаем и, выпрыгнув из окна своей квартиры, тайно бежал в Женеву.

Солдаты Ожеро действовали решительно и четко: за несколько часов были аннулированы выборы в 49 департаментах, 177 депутатов отстранено от выполнения своих обязанностей, закрыты 42 оппозиционные газеты. Баррас торжествовал. На два освободившихся места в Директорию были избраны новые директоры — ничего особо собой не представлявшие Франсуа де Нёфшато и Антуан Мерлен.

Фактически это был государственный переворот, но Камбасереса он удивительным образом не коснулся. Свой председательский пост в Совете пятисот он оставил за три месяца до переворота (27 мая 1797 года), уступив свое место генералу Пишегрю.

Вот что пишет по этому поводу историк Жак-Оливье Будон: «Он проиграл на выборах и вынужден был отойти от политической жизни, чтобы вернуться в нее в июле 1799 года в качестве министра юстиции».

Но это выглядит слишком просто — «проиграл на выборах». На самом деле Камбасересом будто бы управляли какие-то высшие силы, и он всегда уходил со сцены в самый подходящий для этого момент. Ведь что последовало за этим? Подвластная Баррасу Директория фактически объявила войну законодательной власти, причем войну не на жизнь, а на смерть. А преждевременная смерть никак не входила в планы Камбасереса.

Что стало с генералом Пишегрю и многими другими депутатами, хорошо известно. Кто-то из них бежал из страны, кто-то был арестован и сослан на верную погибель в малярийные болота Гвианы. По данным Фридриха Кирхейзена, «из 209 лиц, осужденных на ссылку, 35 погибли от болотной лихорадки, а 85 тяжело заболели».

Пишегрю чудом удалось бежать, но его конец в тюремной камере в 1804 году был предопределен.

Камбасерес же действительно временно отошел от публичной политической деятельности, чтобы переждать все эти драматические события и через два года спокойно вернуться.

Чем же занимался Камбасерес эти два года?

Известно, что в сентябре 1796 года он основал свою фирму, как бы сейчас сказали, юридического консалтинга. Будучи прекрасным юристом, Камбасерес консультировал крупные предприятия и богатых финансовых воротил типа банкира Габриэля Уврара и поставщиков армии братьев Мишель.

В своих «Мемуарах» Камбасерес писал об этом периоде своей жизни: «Мое существование было прекрасным, а результаты моей работы позволяли мне поддерживать семью».

Действительно, доходы юридической фирмы Камбасереса были весьма значительными: за VI год, например, то есть с сентября 1797 года по сентябрь 1798 года, они составили почти 21 000 ливров. Для сравнения: годовой доход слуги в те времена составлял порядка 500 ливров, а рабочего — около 1000 ливров.

При этом Камбасерес, как бы сейчас сказали, активно занижал доходность своего предприятия. Известно, например, что он осуществлял юридическое обслуживание «Индийской компании» (Companie des Indes). Официально объявленные доходы Камбасереса от этой деятельности (например, 30 ливров в VI году и 204 ливра в VII году) явно входили в противоречие с масштабами оказанных услуг, зафиксированных в архивах компании. «Общество шахт Анзена» (Société des mines d’Anzin) также в своих отчетах указывало на то, что заплатило Камбасересу годовой гонорар в 2400 ливров, сам же Камбасерес включил в свой отчет лишь 1200 ливров.

То, чем занимался Камбасерес, вполне можно назвать стратегическим консультированием. По оценкам, его состояние на сентябрь 1799 года составляло примерно полмиллиона ливров.

Министр юстиции

К маю 1799 года в составе Директории из первоначальных пяти членов остался лишь один Баррас. Компанию ему на сей раз составляли Луи-Жером Гойе, Эмманюэль-Жозеф Сийес, Пьер Роже-Дюко и Жан-Франсуа Мулен. Новая Директория, в которой царил все такой же разлад, как и за четыре года до этого, активно принялась за перемены в составе министерств и главнейших администраций. Каждый, естественно, старался «протащить» в руководство своих людей.

20 июля 1799 года при поддержке Сийеса, главного конкурента самоуверенного Барраса, Камбасерес получил портфель министра юстиции. По словам Альбера Вандаля, в нем «Сийес оценил зрелый, сложившийся ум, словно самой судьбою предназначенный к трудам по переустройству государства».

В своих «Мемуарах» Камбасерес написал, что он не задал Сийесу ни одного вопроса, но нам представляется сомнительным, что он вот так «вслепую» взялся за новое дело.

Заняв пост министра, Камбасерес нашел в своем департаменте форменный хаос. Все было буквально завалено петициями о привлечении к ответственности экс-директоров Ребелля, Трейльяра, Мерлена и Ляревелльера-Лепо. Компромата (в большинстве своем ложного) было набрано предостаточно, однако процедура отдачи под суд была очень медленной и сложной, поэтому дальше кулуарных сплетен дела не шли. Что касается настоящей работы министерства юстиции, то фактически Камбасересу пришлось все начинать сначала.

Сийесу, явно превосходившему других членов Директории, не удалось установить полный контроль над правительством. Поддерживали Сийеса лишь Роже-Дюко, Камбасерес и еще два министра.

Несмотря на это, Сийес, подняв знамя порядка, открыто объявил войну окопавшимся во власти якобинцам, самым опасным из которых был занимавший ключевую должность военного министра Бернадотт. Активно помогал ему в этом Камбасерес: по собственному почину он убирал из списков подведомственных судей и присяжных самых отчаянных ультра-революционеров.

Бернадотта планировалось «убрать» по-тихому. Историк Альбер Вандаль пишет об этом следующее: «Камбасересу, к которому вообще охотно прибегали, как к человеку находчивому и умному, советчику, без всяких прелиминарий предложили взять на себя временное управление военным министерством и самому добиться отставки Бернадотта; оба поручения он отклонил».

В конечном итоге Бернадотта в сентябре 1799 года все же «ушли» в отставку, а на его место назначили ничего собой не представлявшего Дюбуа-Крансе, которого, к тому же, не оказалось в Париже. В его отсутствие временно исполняющим обязанности поставили генерала Миле-Мюро.

Пока директор Сийес вел свою подготовительную работу, его главный конкурент Баррас занимался своим любимым делом — интригами, а Гойе повсюду видел заговорщиков и тратил время исключительно на изучение полицейских донесений. Один Мулен ничего не делал, он лишь читал газеты и страшно комплексовал по поводу своей второстепенности и ненужности. Однажды Камбасерес явился к нему, чтобы засвидетельствовать свое почтение и заручиться его благосклонностью. Мулен несказанно обрадовался и заявил:

— Что вы! Это я прошу вашей дружбы сейчас и покровительства на будущее время. Я не обманываюсь относительно вашего настоящего положения и того, которое вас ждет впереди.

Государственный переворот 18 брюмера

В качестве министра юстиции Камбасерес принял участие в государственном перевороте 18 брюмера (9 ноября 1799 года), приведшем к власти Наполеона Бонапарта.

Относительно роли Камбасереса в перевороте интересный вывод делает известный французский историк Жак-Оливье Будон, который утверждает, что Камбасерес примкнул к заговору, «не оказывая ему активной поддержки».

Жак-Оливье Будон пишет о Камбасересе так: «Находясь в тени, он готовил законодательные изменения. Очень привязанный к праву, он показал себя внимательным в том плане, чтобы как можно меньше выходить за пределы легальности. Эта осторожная позиция могла в случае неудачи позволить ему покинуть заговор, не будучи скомпрометированным».

«Находясь в тени» — это ключевые слова, идеально подходящие для характеристики Камбасереса. В самом деле, ему не нужно было размахивать саблей, для этого вполне годились такие люди, как будущие маршалы Мюрат или Лефевр. Обладая обширными юридическими познаниями, он отвечал за исключительно деликатный вопрос: за приведение действий заговорщиков в соответствие с действующей конституцией. Как писал французский историк Альбер Ван-даль, «низвергнуть правительство, перевернуть вверх дном все учреждения — против этого он ничего не имел, но, пока конституция существует, он считал долгом подчиняться ее постановлениям и не мог позволить себе ни малейшей неправильности в процедуре».

Накануне намеченного переворота Бонапарт обедал у Камбасереса.

Относительно этого обеда интересную ремарку делает Альбер Вандаль:

«По поводу этого обеда сложилась легенда по милости самого Бонапарта; рассказывали, будто он встретился там с Трейльяром, Мерленом, Тарге и другими знаменитыми юрисконсультами, и они все вместе обсуждали будущий гражданский кодекс, создавая основы этого великого уложения, причем генерал поражал своих собеседников необычайной свободой ума и неожиданностью интуиций. На самом деле Камбасерес не пригласил ни одного юрисконсульта, а лишь нескольких генералов и администраторов, посвященных в тайну. Беседа отнюдь не поднималась до ясных высот разума, — напротив, шла очень вяло, и обед был совсем не веселый: каждый думал о завтрашнем дне и о том, что он, в сущности, рискует своей головой».

Главные заговорщики Наполеон, Сийес, Роже-Дюко, Жозеф и Люсьен Бонапарты, Мюрат, Ланн, Бертье, Лефевр действительно очень сильно рисковали.

В ночь накануне переворота Камбасерес практически не спал. Задолго до рассвета он прибыл в здание своего министерства и сказал кучеру, чтобы тот оставался поблизости и ждал его указаний. Потом он приказал растопить камин…

Следует отметить, что на случай неудачи с Бонапартом у осторожного Камбасереса был заготовлен запасной вариант триумвирата, в состав которого входили генералы Бернадотт и Ожеро, в душе ненавидевшие Бонапарта и ждавшие первой возможности предать его суду как государственного преступника.

Но «маленький наглец» не оплошал. На заре, часов в шесть, надежные офицеры собрались позавтракать в доме генерала Бонапарта. Потом Наполеон вскочил на лошадь, а остальные присоединились к нему со своими войсками. В семь часов собрался Совет старейшин. Сийес устроил так, что пригласительные записки на это чрезвычайное заседание получили не все, но только посвященные в тайну…

Баррас в это время ничего не знал и принимал ванну. Потом к нему пришел Талейран с советом подать в отставку. Баррас все быстро понял и согласился, и от него отправился секретарь к Бонапарту. Последний накинулся на несчастного с такими словами:

— Что вы сделали с Францией, которую я так возвеличил? Я оставил вам победы, а застал поражения. Я доставил вам миллионы из Италии, а нашел всеобщую нищету… Подобное не может продолжаться…

Гойе и Мулен отказались подать в отставку и были взяты под стражу генералом Моро. Вечером победители собрались в Тюильри и держали совет, как завтра утром отделаться от оппозиции в Законодательном корпусе. Присутствовавшие депутаты высказали сильные опасения насчет настроения своих товарищей и заговорили про меры предосторожности. Но Бонапарт и слышать этого не хотел.

— К чему эти опасения? — кричал он. — Ведь мы идем заодно с нацией, и нашему торжеству нет дела до меньшинства!

Большинство… Меньшинство… Ясно, что всё это — понятия относительные. Большая часть торжествует. Но над кем? Над меньшей частью? А может быть, над лучшей? Да и вообще, настоящий политик не должен представлять большинство, он должен его создавать. Как говорил Томас Карлейль, «всякое новое мнение вначале разделяется меньшинством из одного человека».

На другой день, после полудня, оппозиция явилась в полном своем составе и оживленно напала на Бонапарта и его сторонников. Громче всех говорили приверженцы Директории в Совете пятисот, и их никак не мог успокоить Люсьен Бонапарт. Его брат Наполеон вынужден был вмешаться, говоря о мрачных заговорах, о несправедливой клевете на его особу, о спасении республики. Его постоянно прерывали. А потом пошли крики: «Долой диктатора!»

Жан-Адриен Бигонне, депутат от города Макона, крикнул Наполеону:

— Что вы делаете, дерзновенный? Вы оскверняете святилище закона!

Бонапарту сделалось страшно. Если бы декрет объявления его вне закона был немедленно принят, то это был бы конец в самом прямом смысле этого слова. Люсьен, возглавлявший Совет пятисот, понял это. Он закричал в негодовании, что его брата хотят убить, вскочил на лошадь и обратился с речью к солдатам с призывом освободить собрание от кучки убийц, поработивших большинство. Тут же были задействованы штыки. Забили барабаны, и насмерть перепуганные депутаты, только что клявшиеся умереть за конституцию, бросились бежать — кто в двери, кто в окна.

Так верховная исполнительная власть республики Директория и Совет пятисот были ликвидированы, а Совет старейшин (верхняя палата законодательной власти) показал себя покорным и готовым к самоликвидации. Франция безропотно склонилась к ногам Бонапарта, вместе с Эмманюэлем де Сийесом и Пьером Роже-Дюко, вовремя ушедшими в отставку с постов директоров, возглавившего заменившую все вышеперечисленное временную консульскую комиссию, созданную для введения во Франции новой конституции. Камбасерес облегченно вздохнул и вышел из тени.

Наполеон Бонапарт неожиданно вернулся из Египта и сообща с несколькими заслуженными революционерами и высокопоставленными франкмасонами совершил государственный переворот 18 брюмера.

Луи Д’ЭСТАМП и Клаудио ЖАННЭ, французские историки

Временные консулы приступили к исполнению своих обязанностей с 11 ноября 1799 года. На первом же заседании было решено, что обязанности председателя каждый из них будет выполнять поочередно в течение одного дня, приобретая на этот срок лишь титул очередного консула.

Следуя алфавитному порядку, Бонапарт председательствовал на первом заседании, на втором — председателем был Роже-Дюко, на третьем — Сийес и т. д. Таким образом, временное Консульство представляло собой не что иное, как ту же Директорию, но в составе, сокращенном до трех человек.

Конституция VIII года

Конституция VIII года — это основной закон Французской республики, вступивший в силу с 25 декабря 1799 года. Фактически она установила диктатуру первого консула (Наполеона Бонапарта), но прямо не провозглашала ее.

Уже 19 брюмера (10 ноября 1799 года), одновременно с учреждением временного консульства, был издан декрет, в силу которого сессия Законодательного корпуса прерывалась, и каждая из двух его палат (Совет старейшин и Совет пятисот) должна была избрать комиссию из 25 своих членов для выработки изменений, которые будут внесены в предыдущую конституцию. В комиссию от Совета пятисот между прочими вошел и брат Наполеона Люсьен Бонапарт.

В основу проекта было принято решение положить идеи Сийеса. Однако первый вариант Сийеса не понравился Наполеону: он не нашел для себя место в этом проекте и высмеял его. И Сийесу пришлось спешно составить другой проект, согласно которому вся полнота исполнительной власти должна была принадлежать не Государственному совету, а двум советам — Военному и Мирному. Наполеону отводилась роль главы этих советов, но его власть была ограничена различными способами, что честолюбивому корсиканцу также не могло понравиться. И хотя комиссии склонялись ко второму плану, Наполеон помешал его обсуждению и заставил Сийеса замолчать.

Луи-Шарль-Огюст Куде. Учреждение Государственного совета 25 декабря 1799 года. (На трибуне слева от Наполеона — Камбасерес)

Проект Пьер-Клода-Франсуа Дону, члена Совета пятисот, также был отвергнут. И в дело был пущен проект новой конституции, который даже не был представлен на обсуждение в комиссиях. Члены комиссий подписали его поодиночке. Вынуждены были подписать, и это, по сути, был новый государственный переворот, еще более важный для страны, чем переворот 18 брюмера, поскольку произошла не просто смена правящей элиты, а изменился сам государственный строй — республика фактически перестала существовать.

По сути, эта конституция представляла собой настоящую пародию на идеи Сийеса и Дону. Она состояла из 95 статей, расположенных без всякого систематического порядка. По меткому определению историка французской революции Франсуа-Огюста Минье, «сорок пять дней спустя после 18-го брюмера была обнародована Конституция VIII года, составленная из обрезков проекта Сийеса».

Что же касается самого Сийеса, то он после переворота стал одним из трех временных консулов, но не имел никакой действительной власти. Потом его назначили сенатором и дали ему весьма доходное государственное имение Крон (Crosne). Он все понял и не стал особо сопротивляться, за что в 1808 году получил титул графа империи.

А вот Дону был сначала назначен президентом Трибуната, но Наполеон вскоре удалил его оттуда, и в годы империи он был отправлен в почетную ссылку на должность директора государственного архива.

Согласно новой конституции, право вносить законопроекты принадлежало исключительно правительству. Придумано было так: законопроект вырабатывается Государственным советом и вслед за тем представляется Трибунату и Законодательному корпусу. Трибунат состоит из 100 членов в возрасте от 25 лет, назначаемых Сенатом (он был создан из 60 членов, несменяемых и пожизненных) на пять лет. Ежегодно состав Трибуната обновляется на одну пятую. Законодательный корпус состоит из 300 членов в возрасте не моложе 30 лет. Правила его формирования те же, что у Трибуната. В Законодательном корпусе обязательно должен находиться хотя бы один представитель от каждого департамента. Трибунат обсуждает законопроекты, принимает или отвергает их и направляет их в Законодательный корпус вместе с тремя своими представителями для обоснования своего мнения. Законодательный корпус также выслушивает представителей правительства и Государственного совета, затем проводится голосование — путем тайной подачи голосов, без всяких прений.

Три консула: Камбасерес, Наполеон, Лебрён. Гравюра XIX века

Исполнительная власть в стране принадлежит трем консулам (уже не временным, а постоянным), избираемым на десять лет. Они могут быть переизбраны сколько угодно раз. Они назначаются Сенатом, но в первый раз их имена были указаны в самой конституции: первый консул — Наполеон Бонапарт, второй — Камбасерес, третий — Лебрён. Но фактически вся власть была сосредоточена в руках первого консула.

На практике все выглядело так: когда Наполеон Бонапарт подошел к Сийесу и протянул ему руку, специально подготовленные люди начали кричать с мест: «Браво, Бонапарт!» Сийес растерялся и пожал генералу руку, таким образом, внешне все выглядело так, что первым консулом был провозглашен Бонапарт.

Тщательно подготовивший весь этот спектакль Камбасерес был «выбран» вторым консулом, а его место министра юстиции занял адвокат Андре-Жозеф Абриаль.

Второй консул республики

Конституция VIII года (1800 года) зафиксировала следующие функции второго консула.

Часть II. Охранительный сенат[4]

Статья 24. Граждане Сийес и Роже-Дюко, выбывающие консулы, назначаются членами Охранительного сената: они собираются на совещание с назначенным этой конституцией вторым и третьим консулами. Эти четверо граждан назначают большую часть Сената, который затем пополняется, и приступает к порученным им выборам.

Часть IV. Правительство

Статья 39. Правительство поручается трем консулам, назначаемым на десять лет и бессрочно переизбираемым. Каждый из них избирается индивидуально, с отдельным качеством первого, или второго, или третьего консула. Конституция назначает первым консулом гражданина Бонапарта, бывшего временного консула; вторым консулом — гражданина Камбасереса, бывшего министра юстиции; и третьим консулом — гражданина Лебрёна, бывшего члена комиссии Совета старейшин. На этот раз третий консул назначается только на пять лет.

Статья 40. Первый консул имеет особые функции и особые полномочия, в которых он временно замещается, когда это необходимо, одним из своих коллег.

Статья 41. Первый консул издает законы; он назначает и увольняет по своему усмотрению членов Государственного совета, министров, послов и других главных внешних агентов, офицеров сухопутных и морских войск, членов местных органов власти и правительственных комиссий при судах. Он назначает всех уголовных и гражданских судей, исключая мировых и кассационных, но не может отрешать их от должности.

Статья 42. В других актах правительства второй и третий консулы имеют совещательные голоса: они подписывают реестр этих актов, чтобы констатировать свое присутствие; и если они этого хотят, они записывают в нем свои мнения; после чего решение первого консула вступает в силу.

Статья 43. Содержание первого консула составит пятьсот тысяч франков в VIII году. Содержание каждого из двух других консулов равно трем десятым от содержания первого.

Официально Камбасерес стал вторым консулом Республики 12 декабря 1799 года. Он показался Наполеону самым подходящим человеком для этого поста. Во-первых, он обладал большим весом среди политических деятелей того времени, во-вторых — считался наилучшим хранителем традиций государственности, в-третьих — обладал потрясающей эрудицией, большим юридическим опытом и, что не менее важно, осторожностью и тактом.

От ставшего ненужным Сийеса пришлось, как уже говорилось, откупиться, а Пьер Роже-Дюко освободил свое место в обмен на должность вице-председателя Сената с весьма неплохим окладом.

Три новых консула приступили к исполнению своих обязанностей 23 декабря 1799 года.

Конечно, Камбасерес «любил удобства, умел ценить и наслаждаться материальными выгодами власти», как написал о нем историк Альбер Вандаль, но он был разумным человеком и сразу понял, что идея Наполеона разместиться в королевском дворце была не самой удачной и не самой своевременной, поэтому он категорически отказался переезжать в Тюильри. Будучи человеком осторожным и напрочь лишенным иллюзий, он сказал своему коллеге Лебрёну:

— Если мы разместимся в Тюильри, это будет ошибкой. Это нам не подходит, и, что касается меня, я туда не поеду. Генерал Бонапарт, если хочет, может ехать туда один.

В результате, как и предположил Камбасерес, честолюбивый первый консул переехал в Тюильри один, а он сам расположился в доме на площади Каррусель. Не поехал в Тюильри и третий консул Лебрён.

Чтобы понять роль Камбасереса в должности второго консула и их взаимоотношения с Наполеоном, обратимся к автору знаменитой «Истории Консульства и Империи» Адольфу Тьеру, посвятившему этому вопросу несколько страниц своего многотомного труда. Адольф Тьер пишет:

«Первый консул ценил обывательский здравый смысл Фуше и находил приятной обходительность Талейрана, но ни одному из них не доверялся совершенно. Полной его доверенности удостаивался только сотоварищ его, Камбасерес <…> Камбасерес был одарен редким здравым смыслом и питал беспредельную привязанность к первому консулу. Проведя десять лет своей жизни в страхе, во время гонителей всякого рода, он любил с какой-то особенной нежностью могучего властелина, который дал ему возможность вздохнуть свободно».

А вот еще характеристика Камбасереса от Адольфа Тьера: «Он противоречил первому консулу, но не иначе, как наедине и когда чувствовал, что было еще время поправить ошибку».

Камбасерес имел много странностей: перед своими подчиненными он показывал детское тщеславие, окружал себя низкими льстецами <…> почти каждый день прогуливался в Пале-Руаяле в костюме, великолепном до смешного, и в удовлетворении своих гастрономических прихотей, вошедших в пословицу, находил достаточное наслаждение для своей слабой, но мыслящей души. Впрочем, что значат некоторые недостатки при возвышенной мудрости! Первый консул охотно прощал своему заместителю эти недостатки и чрезвычайно дорожил им.

Адольф ТЬЕР, французский историк

Удивительно, но Адольф Тьер, описывая Камбасереса, порой противоречит сам себе. С одной стороны, он говорит, что тот «прогуливался в Пале-Руаяле в костюме, великолепном до смешного», но, с другой стороны, утверждает, что Наполеон «ценил в нем здравый ум, который никогда не искал блеска». Искал! Еще как искал! Камбасерес обожал блеск, и в этом заключалась его главная слабость. И Наполеон часто смеялся над его «странностями», но, как утверждает тот же Адольф Тьер, «всегда с приличием». А все потому, что «один Камбасерес имел на него влияние, влияние, которого никто не подозревал, и которое потому именно и было очень велико». И это влияние было основано на том, что Камбасерес «имел особенную способность умерять гнев первого консула против разных лиц и его быстроту в отношении к делам».

В «Истории Консульства и Империи» Адольфа Тьера читаем:

«Среди столкновения двух противоположных направлений, из которых одно побуждало к ускорению реакции, другое, напротив, восставало против нее, Камбасерес, непреклонный, когда дело шло о сохранении порядка, всегда высказывал желание, чтобы не слишком торопились. Он не оспаривал цель, к которой видимо стремились. «Возложите на первого консула власть, какую угодно, — повторял он беспрестанно, — только не торопитесь!»

Он хотел особенно, чтобы наружность всегда согласовалась с действительностью, чтобы власть была точно властью, а не казалась бы только властью. Первый консул, с властью делать в пользу страны всё, что захочет, в его глазах был гораздо лучше коронованного государя, ограниченного в своих действиях. Действовать и не выказываться, и в особенности не действовать слишком поспешно, вот в чем состояла вся его мудрость. Без сомнения, в этом виден был не гений, а только благоразумие; но чтобы создать великое государство, необходимо и то и другое.

Кроме благородных советов, Камбасерес приносил первому консулу и другую пользу: он управлял Сенатом.

Это учреждение <…> было очень важно, потому что от него зависели все выборы. В первые минуты его отдали в руки Сийеса, как бы в вознаграждение за устранение от исполнительной власти, которая вся была предоставлена генералу Бонапарте <…>

Если бы он был одарен твердой волей и устойчивостью, он мог бы совершенно отнять у первого консула Сенат, и тогда не оставалось бы иного средства, кроме правительственного переворота. Но Камбасерес, без шума, без притязаний, мало-помалу водворяясь в Сенате, занял место, которое угрюмая беспечность Сийеса отдавала ему на произвол.

Все знали, что только через Камбасереса можно добраться до первого консула, как до источника всех милостей, и все стали к нему относиться. Он пользовался этим втихомолку и с чрезвычайной ловкостью, чтобы удерживать или привлекать на свою сторону оппозицию. Но все это делалось с такой скромностью, что никто не мог пожаловаться».

Адольф Тьер, говоря о Камбасересе, констатировал, что в те непростые времена, «когда спокойствие духа казалось истинной мудростью, когда оно было даже необходимо», именно второй консул, «с одной стороны, умерял властелина, созданного обстоятельствами, а с другой — удерживал безумные порывы оппозиции, которая не имела ни цели, ни политического направления».

Это очень важное замечание! Ведь, в самом деле, Наполеон уже тогда абсолютно никому не верил, и все его доверие полностью было отдано Камбасересу. А тот, отлично разбираясь в слабостях людей, был его советником, причем делал это так, как нужно делать, если хочешь, чтобы тебя услышали.

Камбасерес удивительным образом умел не блистать своей мудростью, но он всегда был полезным. На людях он всегда соглашался с Наполеоном, а возражать позволял себе только с глазу на глаз, замолкая в случаях, когда спорить было бесполезно, но с завидной смелостью выступая всегда, когда нужно было воздействовать на ход событий.

В должности второго консула Камбасерес проявил себя предусмотрительным и талантливым деятелем. Солидность его знаний и умение находить выход из любой ситуации делали из него, как думал Наполеон, полезного советника. Он, как утверждает историк Бернар Шантебу, «был наставником Наполеона, слабо знавшего политиков, вышедших из революционных ассамблей». Второй консул, по мнению этого же автора, играл «важную роль в решении кадровых вопросов на уровне назначения министров, государственных советников и, естественно, сенаторов. Его советы были всегда ценны, и им часто следовали».

Действовать и не высовываться, никогда не принимать скоропалительных решений — такие принципы лежали в основе мудрости Камбасереса.

Они с Наполеоном прекрасно дополняли друг друга. Наполеон действовал, а Камбасерес обеспечивал поддержку его действиям.

Однажды Наполеон сказал:

— Пока я буду жив, не думаю, чтобы кто-нибудь осмелился потребовать у меня отчета. Но меня могут убить, и тогда я не отвечаю за безопасность двух моих сотоварищей. Тогда была бы ваша очередь править государством, а вы некрепки в седле…

Понятно, что это была такая метафора: Камбасерес, скорее всего, вообще никогда в жизни не передвигался верхом. Но тогда он лишь улыбнулся. Всегда спокойный, второй консул, как пишет Адольф Тьер, «владел необыкновенным искусством всегда достигать кротостью того, что повелительный его сотоварищ хотел получить силой своей воли».

Роль советника, роль серого кардинала[5] при Наполеоне его вполне устраивала.

Безусловно, третий консул Шарль-Франсуа Лебрён был совсем не таким. Он мало вмешивался в государственные дела и занимался в основном своими любимыми финансами. Реальным соратником Наполеона, его правой рукой и надежным помощником был один лишь Камбасерес. Вопрос только — Наполеон ли выбрал себе этого помощника?

Кто кого выбрал…

Талейран в это время был министром иностранных дел. Тогда в политике он делал ставку на Наполеона, и они были близкими союзниками. Камбасересу Талейран всегда завидовал, а посему ненавидел.

В своих «Мемуарах» он потом писал о Камбасересе так:

«Однажды утром пришел ко мне Камбасерес, который еще не был вторым консулом, и по его расстроенному виду я тотчас догадался, что с ним случилось что-то неприятное.

— Я пришел с вами посоветоваться, — сказал он. — Вообразите, что со мною случилось! До революции я был знаком с одним дворянином, человеком, который казался очень рассудительным. Он эмигрировал в 1789 году. После 18 фруктидора он просил меня выхлопотать для него позволение возвратиться во Францию, и, по моей просьбе, он дня четыре после 18 брюмера был вычеркнут из списка эмигрантов. Вчера он приехал и сегодня явился ко мне… Как бы вы думали?.. Как министр Людовика XVIII. Он уже виделся с целой сотней роялистов и сказал им, что я — поверенный Людовика, и чтобы они обращались ко мне. Потом он бросил мне на стол множество документов, списков, шифрованных бумаг и убежал, ничего не слушая. Я узнал от него только то, что он должен скрываться, потому что полиция его преследует. Он говорит, что мне нечего бояться. Кроме роялистских комитетов, в провинции и в Париже, он никому не рассказывал, что я пристал к их партии и назначен представителем короля, а открыл эту тайну только якобинцам, чтобы моим примером обратить их на путь истинный.

— Дерзость этого безумца до того меня изумила, — продолжал Камбасерес, — что я совершенно потерялся, не знал, что отвечать ему, и тотчас после этого побежал к вам просить совета.

— Я могу присоветовать вам только одно, — отвечал я, — пойдемте вместе к первому консулу. Вы расскажете ему откровенно, что с вами случилось, и отдадите ему все эти лоскутки. Этим только вы можете спасти себя.

Камбасерес, бледный как смерть, повиновался моему наставлению. Мы пришли к первому консулу, и он рассказал все дело. Бонапарт отвечал: «Я знал это уже с час назад, и я ждал вас. Я всегда был уверен, что они вас не соблазнят». Камбасерес этим поступком так понравился Бонапарту, что тот, недолго думая, спросил его, не хочет ли он быть вместо Сийеса вторым консулом, но только с совещательным голосом. Камбасерес с радостью согласился. Я хорошенько не знаю, почему в третьи консулы на место Роже-Дюко выбрали Лебрёна. Он считался хорошим писателем, но всем известно было, что Лебрён очень нетверд в своих правилах…»

Если верить влюбленному в самого себя и презиравшему всех вокруг Талейрану, то получается, что это чуть ли ни он посодействовал тому, что Камбасерес стал вторым консулом. Конечно же, это не так. Просто смешно читать такие фразы, как «совершенно потерялся», «не знал, что отвечать», «побежал к вам просить совета». Это Камбасерес потерялся? Это Камбасерес не знал, что отвечать? Это Камбасерес повиновался его (Талейрана) наставлению?

На самом деле все дело заключалось в том, что Камбасерес к тому времени уже был влиятельнейшим масоном Франции, и именно он тайно осуществлял руководство практически всеми крупнейшими масонскими ложами страны.

По данным биографа Камбасереса Лоранс Шатель де Брансьон, впервые он приобщился к масонскому братству в 1772 году, вступив в ложу «Сен-Жан дю Секре». Было ему тогда всего девятнадцать лет, но он быстро стал продвигаться вверх по тайной иерархической лестнице вольных каменщиков. В мае 1779 года Камбасерес присоединился к ложе «Собрание избранных».

Там он, по словам исследователя этого вопроса Тьерри Лентца, «показал себя усердным и быстро достиг уровня мастера». Вскоре ложа «Собрание избранных» вошла в состав «Великого Востока Франции», и в 1786 году Камбасерес был избран депутатом масонских лож Монпелье для участия в ежегодной ассамблее «Великого Востока».

22 июня 1799 года Камбасерес участвовал в знаменитом собрании пятисот ведущих масонов Франции, которое ставило своей целью «единение, братство и счастье навсегда». Именно Камбасерес в то время уже играл роль главного объединителя французских масонов. Авторитет его в масонских кругах был непререкаем.

Исходя из этого, вполне понятным становится такой факт из биографии Камбасереса: 12 января 1791 года скромный государственный служащий из провинциального Монпелье, отец которого получал королевскую пенсию в 1200 ливров в год, вдруг тайком (воспользовавшись подложным именем) купил себе великолепный замок XVII века Сан-Дрезери ценой в 50 000 ливров. В этом замке Жан-Жак часто бывал в детстве со своим дядей Этьенном-Франсуа де Камбасересом, архидьяконом Монпелье.

Как известно, впервые понятие «франкмасоны» (от французского franc-maçon — вольный каменщик) появилось в XI веке, но тогда так назывались артели настоящих каменщиков, которые странствовали с места на место, строили храмы и различные здания и не имели никакого отношения к политике.

Одним из главных теоретиков и основателей масонства в современном понимании этого слова считается француз Жан-Теофиль Дезагюлье, родившийся в 1683 году в Ля-Рошели. В 1719 году, в возрасте всего 36 лет, он был избран третьим гроссмейстером «Великой ложи Англии», а в 1723 году был опубликован Свод уставов масонства — книга, в которой были собраны воедино данные по истории братства и перечень главнейших обязанностей франкмасонов. Авторство этой книги приписывается шотландскому пастору Джеймсу Андерсону, но основные идеи в ней принадлежали Дезагюлье.

Французское франкмасонство — побочная дочь английского. И в предреволюционной Франции именно масонская пропаганда имела огромный успех потому, что она опиралась на прочные национальные традиции и находила самую широкую поддержку. Масонство во Франции стало своеобразной формой демократического социального общения, отвергавшего структуры и представления старого сословного общества.

Многие масонские ложи во Франции были созданы британскими эмигрантами, и к 1742 году в стране уже существовало около 200 масонских лож, а в 1766 году одна только «Великая ложа Франции» насчитывала 164 ложи, из них 71 — в Париже.

9 марта 1773 года специально созванная ассамблея создала новое объединение французских масонов — «Великую национальную ложу Франции». 22 октября того же года это объединение приняло название «Великий Восток Франции».

Очень многие авторы отмечают роль масонов в событиях 1789 года во Франции. Так, например, Габриэль-Леон-Мари Монтень де Понсен в своем замечательном труде «Тайные силы революции» утверждает:

«Революция 1789 года не была ни самопроизвольным движением против «тирании» старого порядка, ни искренним порывом к новым идеям свободы, равенства и братства, как это хотят нас заставить верить. Масонство было тайным вдохновителем и в известной степени руководителем движения. Оно выработало принципы 1789 года, распространило их в массах и активно содействовало их осуществлению».

Ральф Эпперсон в книге «Невидимая рука. Введение во взгляд на Историю, как на Заговор» еще более непримирим в своей уверенности: «Французская революция была обманом и надувательством. Людьми манипулировали, руководствуясь неизвестными им мотивами».

По мнению многих, без масонства французская революция вообще не могла бы совершиться. И действительно, создается впечатление, что все было связано воедино и управлялось из одного центра, а так называемое «народное воодушевление» создавалось путем внедрения в умы огромных масс людей одних и тех же заблуждений. Французам внушалось, что король сам желает полного равенства, что он не хочет больше вельмож, епископов и тому подобных пережитков прошлого… И сбитые с толку люди думали, что, круша все вокруг, они поступают правильно, ибо такова и есть воля короля.

Но монархия пала, и король был обезглавлен. В июне 1796 года состоялась ассамблея масонской ложи «Великий Восток Франции», на которой Великим Венераблем был избран Александр-Луи Рёттье де Монтало: ему предлагали гроссмейстерство, но он отказался. И этот человек начал работу по сближению основных масонских лож страны. Переговоры увенчались успехом, и 22 июня 1799 года «Великий Восток Франции» и «Великая ложа Франции» подписали так называемый «Акт согласия и союза». Новое объединение стало называться «Ложа Великий Восток Франции». Ее главой, что вполне естественно, стал сам Рёттье де Монтало.

Не без оснований считается, что именно масоны возвысили Наполеона Бонапарта — в целях подавления революционных фанатиков и экстремистов. Стране была нужна передышка. Революционные идеи из-за буйного разгула революционного террора очень скоро стали ненавистными большинству населения Франции, и это могло привести к восстановлению симпатий к монархическому образу правления. А такой поворот событий для масонов был крайне нежелательным. Временный отдых от революции был необходим, но такой, во время которого не прекращалась бы дальнейшая пропаганда масонских идей.

Интересно в этом смысле мнение знаменитого австрийского государственного деятеля и дипломата князя Клеменса фон Меттерниха:

«Наполеон, который, быть может, в бытность свою молодым офицером, сам был масоном, был допущен и даже поддержан этой тайной силой для того, чтобы уберечься от большого зла, а именно от возвращения Бурбонов».

Масоны считали Наполеона эффективным орудием для задуманного ими уничтожения европейских монархий, а после такой гигантской чистки они надеялись, что им будет легче осуществить свой план построения всемирной республики.

По этому поводу Габриэль-Леон-Мари Монтень де Понсен утверждает, что масонство «поддержало Наполеона, который, в конце концов, оказывал услугу масонству, распространяя революционный дух по всей Европе. Он с достаточным основанием заявил: «Я освятил революцию <…> я щедро сеял свободу». Одним словом, Наполеон для Европы был тем, чем была революция для Франции».

Но на самом деле все было не так просто. Выдвинутый масонами Наполеон постепенно начал «подминать» масонство под себя. Но это стало происходить значительно позже, а пока отметим, что молодой Бонапарт сам был масоном. Историк Артюр Шюке в своей книге «Юность Наполеона» пишет:

«Был ли он франкмасоном? Был ли он принят в Валансе в ложу «Мудрость», где кавалерийский офицер Планта считался венераблем, или в Бастии в ложу «Прекрасный союз», где венераблем был Лё Шаржёр? Во всяком случае, прием, оказанный ему франкмасонами в Нанси после его возвращения из Раштадта, заставляет поверить, что он был среди них одним из первых лиц».

Офицерская карьера Наполеона воистину уникальна. Окончив военную школу в шестнадцать с небольшим лет и получив в сентябре 1785 года эполеты лейтенанта, он уже в марте 1793 года (так и не успев толком послужить в полку и понюхать пороху) был капитаном артиллерии, а в октябре — командиром батальона (майором). А в конце декабря все тоже же 1793 года Наполеон был сразу назначен бригадным генералом, чудесным образом «перепрыгнув» через необходимый чин полковника.

Историк Вильям Миллиган Слоон не может удержаться от восклицания:

«Прослужив номинально всего лишь восемь лет и три месяца, из которых четыре года и десять месяцев проведено частью в отпуске, частью же в самовольной отлучке, он оказывался бригадным генералом!»

Фридрих Кирхейзен также удивляется:

«Итак, прослужив всего восемь лет, из которых половину, отчасти на основании официального отпуска, отчасти же без разрешения, он находился вдали от полка, он сделался бригадным генералом — поистине карьера, которой мог бы позавидовать любой поседевший на службе генерал!»

Безусловно, не обошлось тут без содействия масонов. Наполеон был им нужен, и одновременно с этим Камбасерес и Рёттье де Монтало стали осуществлять свой план постановки во главе масонов кого-то из высших должностных лиц страны. По словам историка Тьерри Лентца, «это могло гарантировать масонству спокойствие».

Тьерри Лентц также утверждает, что «некоторые масоны хотели, чтобы первый консул согласился стать гроссмейстером, но тот отказался».

Тогда, после длительных споров, было принято решение пригласить на пост гроссмейстера или Великого магистра (так назывался титул высшего лица в масонской структуре) старшего брата Наполеона Жозефа Бонапарта, ставшего масоном в Марселе 8 октября 1793 года: он был инициирован в ложу «Совершенная искренность» одновременно с другим корсиканцем, членом Конвента Саличетти. Жозеф с радостью согласился. Второй брат Наполеона Луи Бонапарт стал его заместителем.

При этом — и это следует четко понимать — во главе французских масонов стоял Камбасерес. По словам Тьерри Лентца, «Жозеф Бонапарт играл лишь номинальную роль».

Что же касается Камбасереса, то он очень скоро будет провозглашен Главным администратором «Великого Востока Франции», а в 1805 году он станет заместителем гроссмейстера, заменив на этом посту Луи Бонапарта.

Итак, начиная с середины декабря 1799 года, исполнительная власть во Франции была вверена трем консулам, назначавшимся на десять лет. Первым консулом стал Наполеон Бонапарт, вторым — Камбасерес, третьим — Лебрён. При этом Шарль-Франсуа Лебрён стал третьим консулом лишь после того, как на это было получено согласие Камбасереса, а когда Наполеон покидал Париж (а делал он это постоянно), обязанности первого консула выполнялись… понятное дело, Камбасересом.

Так, например, серый кардинал Наполеона фактически управлял страной с 6 мая по 2 июля 1800 года. Затем — с 8 по 27 января 1802 года, с 29 октября по 14 ноября 1802 года, с 25 июня по 11 августа 1803 года, с 3 по 18 ноября 1803 года, с 30 декабря 1803 года по 6 января 1804 года, с 18 июля по 12 октября 1804 года…

Настало время, когда влиятельный масон Камбасерес мог открыто управлять страной по своему усмотрению, не подстраиваясь под различные политические течения, как это было во времена Директории.

Начало XIX века было отмечено и изменениями в личной жизни второго консула. 23 сентября 1801 года в возрасте 86 лет в Бедарриде умер его отец Жан-Антуан де Камбасерес. Не испытывавший к его второй жене и своей мачехе никаких добрых чувств Жан-Жак сумеет через три года добиться принятия специального указа, согласно которому Жанна Диттри не будет иметь права находиться от него на расстоянии меньше шестидесяти километров. Обреченная на безвестность Жанна Диттри умрет 2 августа 1818 года в провинциальном Авиньоне.

С другой стороны, второй консул проявил заботу о своем брате Этьенне-Юбере, который 11 апреля 1802 года был назначен архиепископом Руана, а 17 января 1803 года провозглашен кардиналом.

А 6 ноября 1802 года умер дядя Жан-Жака аббат Этьен-Франсуа де Камбасерес.

К 1802 году подошел срок предписанного конституцией обновления одной пятой состава Трибуната и Законодательного корпуса. Вместо того чтобы жребием определить выбывающих, первый консул по внушению Камбасереса приказал Сенату представить список тех членов обоих собраний, которые должны были сохранить свои полномочия.

В результате сенатским постановлением от 27 вантоза (18 марта 1802 года) было указано 240 членов Законодательного корпуса и 80 членов Трибуната, не подлежавших переизбранию. Таким способом были устранены все лидеры оппозиции, в том числе Жак-Шарль Байёль, Ашилль Инар и особенно Бенжамен Констан, уже начавший проявлять себя как талантливый оратор. Их заменили более сговорчивыми людьми.

Наполеон — пожизненный консул

В начале мая 1802 года Камбасерес намекнул Трибунату, что следовало бы за исключительные военные успехи и по случаю заключения почетного для Франции Амьенского мирного договора как-то наградить Наполеона от лица всей нации.

Камбасерес прекрасно понимал, что это было именно то обстоятельство, которым надо было непременно воспользоваться. В ответ на это ему было сказано, что это, конечно, замечательно, и нужно «отправить к правительству депутацию, чтобы поздравить его с восстановлением всеобщего мира».

Тогда Жорж-Антуан Шабо де л’Аллье, один из друзей Камбасереса, произнес с трибуны следующие слова:

— У всех народов давались почести людям, которые славными деяниями приносили честь стране своей и спасали ее от великих опасностей. Кто когда-либо более генерала Бонапарта имел права на признательность нации? Кто во главе армий или во главе правительства доставил более чести своему отечеству и оказал ему более заслуг? Его доблесть, его гений спасли французский народ от неистовств анархии и бедствий войны, и французский народ так велик, так великодушен, что не оставит стольких благодеяний без великой благодарности! Трибуны! Нам следует показать пример, когда дело идет о том, чтобы выразить волю французского народа…

После этой речи было решено выразить на деле национальную признательность первому консулу. И 6 мая Трибунат принял постановление о почетном титуле «Миротворца» или «Отца народа», что никак не могло удовлетворить честолюбие Наполеона, уже шедшее значительно дальше.

Подобное никак не могло удовлетворить и Камбасереса. Тогда он обратился к Сенату, на усмотрение которого было передано пожелание Трибуната, и стал поодиночке уговаривать сенаторов пожаловать Наполеону титул пожизненного консула.

Суть взаимоотношений Камбасереса и Сената очень хорошо объясняет историк Адольф Тьер:

«Мы уже говорили о его скрытом, но действительном влиянии на первого консула. Его влияние в Сенате было равновелико. Это первое в государстве собрание питало истинное уважение к старому юрисконсульту, сделавшемуся поверенным нового Цезаря».

На фоне вечно сомневающегося Сийеса, Камбасерес, по словам того же Адольфа Тьера, незаметно стал «тайным управляющим Сената».

При этом Камбасерес прекрасно понимал, что любое сопротивление честолюбивым желаниям генерала Бонапарта бесполезно, но нужно все-таки, чтобы все (по возможности, конечно) находилось в рамках закона.

Титул пожизненного консула… Об этом уже шли жаркие разговоры, но сам Наполеон только слушал, стараясь хранить молчание и не выдавать свое отношение к происходящему. И Камбасерес, за себя и за третьего консула Лебрёна, предложил ему всяческую помощь в этом деле, где первому консулу неловко было действовать самому, потому что он должен был выглядеть принимающим, а не забирающим насильно титул, о котором шла речь. Более того, первый консул, выразив Камбасересу свою благодарность, объявил ему, что доволен своим настоящим положением, не видит необходимости переменить его и ни на что не решится, чтобы из него выйти.

Камбасерес ответил первому консулу, что, без сомнения, тому самому неловко начинать подобное дело, но что его замысел состоит в том, чтобы французы сами положили корону к ногам Наполеона. Конечно же, Наполеону тоже этого хотелось бы, но он продолжал твердить, что опасается, что люди не захотят отречься от республиканских форм, за поддержание которых они еще совсем недавно произносили клятвы. Он и так, будучи первым консулом, якобы имел достаточно власти, особенно с тех пор, как освободился от оппозиции Трибуната. Что же касается людей, то многие из них не очень понимали, что еще можно сделать для первого консула в благодарность за то, что он сам сделал для Франции. Некоторые особо бесхитростные спрашивали: что же ему предложить? Какая награда может соответствовать его несомненным заслугам? Ведь истинное ему вознаграждение — это его слава.

Камбасерес же прекрасно понимал, что со стороны Наполеона это было чистое притворство, и он не собирался мстить ему, оставляя вопрос нерешенным. Напротив, он вмешался в дело немедленно. По его мнению, было достаточно дать первому консулу продолжение власти еще на десять лет, которые, вместе с годами, остававшимися от первого периода, продлили бы его консульство на семнадцать лет. Действительно, это значило бы, и во Франции, и в Европе, разрушить все надежды врагов первого консула, которые рассчитывали на законное окончание его могущества. Но Камбасерес хорошо знал, что первый консул в душе не удовольствуется этим, что ему надо было бы предложить нечто другое, и что с пожизненным консульством, соединенным с правом назначать себе преемника, можно получить все выгоды наследственной монархии, избежав неудобств, которые могут произойти от названия вещей своими именами.

И он, как уже говорилось, обратился к сенаторам, однако у тех хватило мужества воспротивиться, и они ограничились постановлением от 8 мая 1802 года, согласно которому Наполеон просто провозглашался первым консулом еще на один десятилетний срок.

Получается, что Камбасерес понимал то, чего еще не понимал сам Наполеон, который заявил, что доволен всем и не торопится ничего менять. На это хитрый Камбасерес ответил так, что Наполеону ничего не оставалось, как согласиться. Он поклонился и в витиеватых выражениях заявил, что прекрасно понимает, что личное достоинство первого консула не позволяет ему открыто брать на себя инициативу в таком вопросе, но на то и существуют его коллеги, чтобы… Короче говоря, Камбасерес предложил Наполеону такую комбинацию, отказаться от которой было невозможно.

Он сказал Наполеону:

— Вы поступаете неблагоразумно, не желая объясниться. Ваши враги, а они у вас есть, несмотря на ваши заслуги, даже в Сенате, воспользуются вашим молчанием.

— Оставьте их, — отвечал Наполеон. — Большинство Сената всегда расположено делать больше, чем от него требуют. Они пойдут дальше, чем вы думаете.

Камбасерес возражал, но невозможно было победить упорное притворство первого консула. А когда тому была предложена власть еще на десять лет, Камбасерес сказал, что, без сомнения, случившееся очень неприятно, но это дело поправимое, и что он берет это на себя.

Он заявил:

— Сенат предлагает вам продолжение первого консульства, отвечайте, что вы благодарны за такое предложение, но что не от него, а с согласия целой нации вы получили власть, и что теперь от одной нации вы можете получить продолжение этой власти. Отвечайте, что вы желаете испросить ее согласия тем же путем, какой был употреблен для принятия консульской конституции, а мы составим формулу, которая будет представлена на народное голосование.

И Наполеон по совету Камбасереса написал Сенату, что он очень признателен за сделанное предложение, но хочет обратиться к народу, чтобы узнать, должен ли он принять эту «жертву», которую от него требуют в виде продления срока его службы. В конце письма так и говорилось:

Вы считаете, что я должен принести народу новую жертву; я сделаю это, если желание народа будет оформлено в виде разрешенных вами выборов.

После этого Наполеон, опять же следуя совету Камбасереса, демонстративно удалился из Парижа в Мальмезон.

Камбасерес говорил ему:

— Я останусь в Париже, я созову Государственный совет, и я все организую.

В результате Наполеон с явным удовольствием отбыл из Парижа, предоставив Камбасересу возможность действовать так, как тот считал нужным.

На следующий день, 10 мая 1802 года Камбасерес созвал Государственный совет на внеочередное заседание.

Оба консула, Камбасерес и Лебрён, все министры, исключая Фуше, присутствовали на этом заседании. Камбасерес председательствовал. Он изложил причины собрания и просил совета «в одном важном обстоятельстве, которое затрудняло правительство».

Феликс-Жюльен-Жан Биго де Преамно и Жан-Этьен Порталис тотчас взяли слово и подтвердили, что прочность правительства теперь составляет первую потребность государства, что иностранные державы, желающие вступить в отношения с Францией, нуждаются в доверии, что бессменное правительство первого консула — это самое верное к тому средство, а власть, данная ему на десять лет, призрачна и не имеет величия и т. д. и т. п.

А Камбасерес добавил, что нация — это источник всех законов, и нужно просто и ясно изложить вопрос: должен ли первый консул быть консулом на всю жизнь?

Префект полиции Дюбуа сообщил, что общественное мнение в столице расположено в пользу первого консула, и что все желают даровать ему власть на всю жизнь.

Выслушав все эти мнения, Камбасерес спросил, не желает ли кто-нибудь высказаться против этого предложения, а так как все возможные оппоненты промолчали, он пустил решение на голосование, и оно было принято значительным большинством голосов.

Так было положено предложить на всенародное решение вопрос: быть ли Наполеону Бонапарту консулом на всю жизнь?

После этого Пьер-Луи Рёдерер предложил дополнить первый вопрос еще и другим, а именно следующим: будет ли первый консул вправе назначить себе преемника? И это предложение тоже было принято, и оставалось только прийти к согласию относительно формы, в какую облечь эти вопросы.

Результат подготовительной работы Камбасереса известен. Он своего добился: семнадцатилетний срок был заменен на пожизненный да еще и с правом назначения наследника.

На самом деле такая формулировка была равносильна очередному государственному перевороту, ведь существовавшая в то время в стране конституция ничего подобного не предусматривала. Но французские законодатели лишь склонили головы перед свершившимся фактом.

В итоге так называемый плебисцит X года состоялся, и его результаты, официально оглашенные 2 августа 1802 года, оказались следующими: за пожизненное консульство Наполеона «проголосовало» 3 653 600 человек (99,8 % голосовавших), против — лишь 8272 человека (0,2 %).

Результаты эти оставляют двойственное впечатление. С одной стороны, показанные 99,8 % не удивительны, ведь голосование проводилось открыто, и тот, кто хотел проголосовать «против», должен был выражать свое мнение письменно и на глазах у многих свидетелей. Для этого и сама по себе необходима известная смелость, не говоря уж об имевших место в 1802 году условиях проведения «свободного волеизъявления граждан». В своих «Воспоминаниях» Станислас де Жирарден, например, рассказывает об одном генерале, который созвал своих солдат и заявил им: «Товарищи, сегодня стоит вопрос о провозглашении генерала Бонапарта пожизненным консулом. Все свободны в своих мнениях, но я должен предупредить, что первый из вас, кто не проголосует за пожизненное консульство, будет мною расстрелян прямо перед строем».

С другой стороны, 8272 голоса «против» кажутся чем-то сверхъестественным. Ведь все эти тысячи людей очень сильно рисковали, причем рисковали жизнью в самом прямом смысле этого слова. Кто же были эти отчаянные храбрецы? Прежде всего, «против» голосовали идейные республиканцы, которых было много среди высшего офицерского состава армии. В частности, отважный генерал Латур-Мобур открыто обратился к Наполеону с заявлением, что сможет голосовать «за» только при условии, если будет восстановлена свобода печати.

Лора д’Абрантес, жена генерала Жюно, в своих «Мемуарах» приводит рассказ о том, что, будучи простодушным и честным человеком, ее муж, бывший в то время военным комендантом Парижа, прямо сказал Наполеону о ходящих, особенно по провинциям, сомнениях относительно законности и правильности проведения всенародного голосования.

Честолюбивый Бонапарт вспылил:

— Что такое? Меня признала вся Франция, а я нахожу цензоров среди своих самых дорогих друзей!

— Ну вот, моя бедная Лора, — печально констатировал потом Жюно, — я сказал, что думал, но мне начинает казаться, что у нас уже нельзя говорить правду, чтобы не прогневить кого-либо.

И так думал один из самых преданных Наполеону людей! Что же говорить об остальных, например, о революционных генералах Моро, Пишегрю, Лекурбе, Карно и многих других, так и не признавших власти Наполеона Бонапарта?

Голосовали «против» и простые солдаты. Так, например, в «Мемуарах» графа Мио де Мелито приводится такой факт: в гарнизоне Аяччо, например, из трехсот голосовавших «против» высказались шестьдесят шесть человек, а в одной артиллерийской роте из пятидесяти канониров «против» проголосовало тридцать восемь человек (или 76 %).

Высказался против пожизненного консульства и такой знаменитый политический деятель эпохи революции, как маркиз де Лафайетт. В целом, как очень верно отметил Франсуа-Альфонс Олар, «плебисцит по пожизненному консульству окончательно оформил разрыв Бонапарта с либералами 1789 года, совершившими или позволившими совершить переворот 18 брюмера».

При этом — и на это обращает наше внимание французский историк и юрист Бернар Шантебу — «назначение Бонапарта пожизненным консулом является личным творением Камбасереса». Не забыл Камбасерес и о себе, он автоматически стал пожизненным вторым консулом, а быть официально первым ему не было нужно.

Кто создал Гражданский кодекс Наполеона?

Гражданский кодекс французов (Code Civil des Français). Кодекс Наполеона (Code Napoléon). Кто не знает об этом масштабном творении человеческого разума, авторство которого приписывается Наполеону? Почему приписывается? Да очень просто — Наполеон сам продиктовал на острове Святой Елены: «Моя истинная слава состоит не в том, что я выиграл сорок сражений. Ватерлоо сотрет воспоминания о стольких победах. Но, что никогда не забудется и будет жить вечно, так это мой Гражданский кодекс».

Мой Гражданский кодекс! Эти слова амбициозного императора и стали буквальным «руководством» для многих его биографов, историков и исследователей. А амбиции у Наполеона были непомерными.

Историк Эмиль Терсен отмечает: «Несравненный гений Наполеона был продуктом Истории. Но так как человеческие амбиции стремились обогнать нормальную эволюцию событий, множество его проектов потерпело крах».

В самом деле — множество. Но это как-то принято не замечать. А почему? Да потому, что одной из главных составных частей «несравненного гения» Наполеона, было его умение заражать людей своими идеями, заставлять их искренне верить каждому его слову. История с Гражданским кодексом — типичный результат этого. Наполеон сказал: «Мой Гражданский кодекс», и для большинства это стало означать, что Кодекс создал именно Наполеон. В частности, Стендаль в свое время написал: «Наполеон ускорил судопроизводство и сделал его более справедливым. Он работал над самым благородным своим творением — Кодексом Наполеона. Таким образом, — пример, единственный в истории! — самому великому из полководцев Франция обязана устранением путаницы и противоречий, царивших в несметном множестве законов, которыми она управлялась».

Но что Стендаль? Он же был натурой творческой, а таким людям свойственна любовь к красочным метафорам и восклицательным знакам. Но даже доктор юридических наук С. В. Боботов в своей книге «Наполеон Бонапарт — реформатор и законодатель» говорит и о «пророческих мыслях» Наполеона, и о его «смелом новаторстве», и о его «большом уважении к законодательной власти».

А еще в научно-популярной литературе весьма распространено мнение о том, что «законы Наполеона ясно и разумно регламентировали» жизнь французов, что они «установили в стране порядок и давали ей возможность развиваться», что Кодекс Наполеона «вошел в историю как образец законодательства».

Но вот имеет ли Наполеон такое уж прямое отношение к этому документу, который с некоторыми поправками действует во Франции до настоящего времени (а многие из его статей за двести с лишним лет ни разу не подвергались переработке)?

Безусловно, ставя подобный вопрос, никто и в мыслях не имеет отрицать тот факт, что Кодекс был принят 21 марта 1804 года, то есть еще при Консульстве, незадолго до провозглашения Наполеона императором? Это, как говорится, факт исторический. Да, Кодекс был принят при Наполеоне, но кто же был его истинным создателем, кого можно называть его настоящим «отцом»?

Принято считать, что так называемый «Кодекс Наполеона» был разработан под непосредственным руководством Наполеона, и инициатива в его создании принадлежала лично Наполеону.

Историк Бен Вейдер, в частности, пишет: «Имя Наполеона неразрывно связано с Гражданским кодексом». Он же утверждает, что «проект, включающий 36 законов и 2218 статей, был разработан за четыре месяца».

А еще есть люди, которые уверены в том, что и саму идею создания Гражданского кодекса выдвинул Наполеон. С. В. Боботов, например, пишет, что «о создании серии кодексов Наполеон стал размышлять сразу же после совершенного им государственного переворота». Но это было в 1800 году. И как же тогда быть с тем фактом, что первый проект Гражданского кодекса, состоявший из 695 статей, был представлен Конвенту еще в августе 1793 года, то есть за семь лет до этого? Наполеон тогда еще не был даже простым бригадным генералом, а до его появления на исторической сцене под Тулоном оставалось четыре месяца…

Так вот тогда первый проект Гражданского кодекса представил Конвенту профессиональный юрист Жан-Жак-Режи де Камбасерес, который был в то время председателем комитета по законодательству. Второй проект, сокращенный до 287 статей, был представлен им же в сентябре 1794 года, третий — в июне 1796 года.

А в августе 1800 года была учреждена подготовительная комиссия, которой предписывалось реализовать проект Гражданского кодекса. В комиссию были назначены такие видные юристы Франции, как председатель Кассационного суда Франсуа-Дени Тронше (тот самый, что защищал на суде короля Людовика XVI), правительственный комиссар при том же суде Феликс-Жюльен-Жан Биго де Преамно, а также члены Совета старейшин Жан-Этьен Порталис и Жак де Мальвилль, который стал ученым секрета рем комиссии.

С. В. Боботов отмечает: «Работу предписывалось окончить в последнюю декаду брюмера IX года Республики и к этому сроку представить министром юстиции консулам».

Жак де Мальвилль впоследствии вспоминал: «Упорно работая, мы успели составить Гражданский кодекс в четыре месяца; печатание его кончилось 1 плювиоза IX года».

Это значит, что работа была закончена к 21 января 1801 года.

Статьи кодекса обсуждались на пленарных заседаниях Государственного совета, и Наполеон, как пишет С. В. Бо-ботов, «проявил при этом не только великолепные организаторские способности, но и достаточно глубокие профессиональные знания».

Тот же С. В. Боботов особо подчеркивает:

«При подготовке проекта Гражданского кодекса никаких научных исследований не проводили; ограничились обменом мнений сведущих в праве специалистов, участвовавших в разработке проекта. Бонапарт посчитал необходимым проконсультироваться с судьями. И проект Гражданского кодекса был направлен в Кассационный и Апелляционный суды в Париже. Их заключения оказались весьма ценными, и почти все они были учтены при окончательной доработке проекта.

Отредактированный Государственным советом проект был прочтен в Законодательном корпусе и представлен Трибунату, который должен был снова обсудить его и выразить суждение о принятии или непринятии».

Но Трибунат — орган, специально созданный в 1799 году для обсуждения и критики законопроектов, — тогда весьма враждебно относился к политике первого консула и подверг резкой критике проект Кодекса. Тогда Наполеон, видя, какой оборот принимает дело, решил во что бы то ни стало сломить сопротивление Трибуната, который, по его словам, «опустился до мелкой полемики». Как пишет С. В. Боботов, «обезвреживание» этого органа было произведено весьма искусно». Грубо говоря, Наполеон просто освободился от наиболее строптивых и несговорчивых, воспользовавшись истечением срока их полномочий.

После этого в течение одного года, с марта 1803 по март 1804 года, все статьи Гражданского кодекса были вотированы и по мере принятия обнародованы. Последний закон, изданный 30 вантоза XII года (21 марта 1804 года), окончательно объединил их в один единый Кодекс.

Фраза С. В. Боботова о том, что «при подготовке проекта Гражданского кодекса никаких научных исследований не проводили», выглядит более чем странно. На самом деле исследования проводились, и еще как проводились.

Начнем с того, что проект Кодекса более ста раз обсуждался только в Государственном совете, и на почти половине заседаний, посвященных этому обсуждению, председательствовал именно Камбасерес.

Обсуждение Гражданского кодекса в Государственном совете (за столом справа от Наполеона — Камбасерес)

В конечном итоге Гражданский кодекс был принят, как мы уже говорили, 21 марта 1804 года. Это, как говорится, факт, который никто и не собирается оспаривать. Парадоксально другое — Кодекс до сих пор называется Кодексом Наполеона, хотя он в огромной степени является многолетним трудом Камбасереса — этого серого кардинала Наполеона, имя которого практически не известно российскому читателю.

Американский историк Вильям Миллиган Слоон, написавший беспристрастную историю Наполеона, констатирует: «Проект Камбасереса послужил фундаментом для этого кодекса».

Камбасерес остается главной движущей силой этого произведения, он контролировал его выработку с особым вниманием. При этом он знал, что не удостоится за это почестей…

Лоранс Шатель де БРАНСЬОН, французский историк

Как известно, Конвент имел в своем составе Комитет по законодательству, и его председателем был Камбасерес. Комитету задолго до Наполеона (5 апреля 1790 года) была поручена разработка проекта Гражданского кодекса, и, естественно, работу эту возглавил Камбасерес.

Первый проект кодекса, состоявший из 695 статей, был представлен Камбасересом 9 августа 1793 года (Наполеон в это время был простым майором, в очередной раз находился на Корсике и даже еще не успел отличиться под Тулоном).

В своем докладе Камбасерес изложил основные принципы кодекса, который он разделил на две части: люди и имущество. Он сказал, что после долгого шествия по пути разрушения необходимо воздвигнуть величественное здание гражданского законодательства, здание простое по устройству, но грандиозное по своему размаху, величественное благодаря его простоте и тем более прочное, что в основании его находится не зыбкая почва каких-то систем, а твердый фундамент естественных законов республики.

Камбасерес заявил:

— Что же это за принцип, к которому мы должны стремиться? Это единство, это честь первыми послужить великим примером для народов. Истина едина и неделима. Внесем же в состав наших законов тот же дух, какой царствует в нашем политическом строе. И так как равенство, единство и цельность ознаменовали учреждение республики, то эти единство и равенство пусть руководят нами и при составлении нашего Гражданского кодекса. Одним словом, нужно достигнуть посредством небольшого числа законоположений гармонического единства, составляющего силу социального тела, направляющего непостижимо стройно все движения, почти так же как простые законы сотворения мира управляют движением и гармонией вселенной.

Затем Камбасерес начал углубляться в детали. Он сказал, что права человека лежат в основе рождения, достижения совершеннолетия в возрасте 21 года, брака, развода и смерти. Об отношениях между родителями и детьми он сказал так:

— Надзор и защита — это права родителей, питание и воспитание своих детей — это их обязанности.

Потом он объявил, что следует исключить понятие «бастард» (незаконнорожденный) и пересмотреть принципы усыновления. При этом он сказал:

— Усыновление — это чужая ветвь, привитая к старому стволу. Она дает ему новые соки, украшает новыми ответвлениями и, благодаря этой счастливой вставке, она венчает дерево новым урожаем цветов и плодов. Это замечательное установление так естественно связано с нашей Конституцией, и оно без проблем приводит к разделению больших состояний.

Затем он заговорил о разводах, о необходимости охраны собственности, о праве распоряжения своим имуществом. В частности, в вопросе наследования, он отметил, что его проект сохраняет только две формы завещания: дарение между живыми людьми и наследственное дарение. Он сказал, что все дети должны поровну делить семейное наследие, за исключением небольшой доли, которой глава семьи может распоряжаться по своему усмотрению.

Несмотря на красноречие Камбасереса, проект показался Конвенту недостаточно простым. Депутаты взяли время на размышление, а 22 августа началось новое обсуждение. И в конечном итоге было решено создать другой — более сообразный идеям того времени вариант Кодекса.

А. А. Квачевский, известный юрист, принимавший участие в разработке «Судебных уставов 1864 года», пишет об этом так:

«Конвент занялся сам сочинением для Франции гражданского уложения. Законодательной комиссии Конвента поручено было начертать для того проект; депутат Камбасерес 9 вгуста 1793 года представил Конвенту требованный проект. Впрочем, сей проект не был одобрен. По низпровержении владычества Робеспьера снова принялись за эту работу, но не с большим успехом».

Второй проект, состоявший уже из 287 статей, был представлен Камбасересом 9 сентября 1794 года. Он в тот день поднялся на трибуну и лично защищал свое детище, который было разделено на три части: люди, имущество и обязательства.

По свидетельствам очевидцев этого, его тон изменился: «юридическая наука в проекте заменила философскую мягкость». В результате Конвент довольно быстро одобрил первые девять статей. Но потом опять начались проблемы, и проект вновь был возвращен на доработку.

А. А. Квачевский пишет:

«Камбасерес предложил Совету пятисот новый проект гражданского уложения, который, впрочем, большей частью согласовался с проектом 1793 года. Но когда Камбасерес выбыл из Совета пятисот, когда политические обстоятельства во Франции сделались запутанными, то работу опять должно было прекратить».

В ходе обсуждения, когда речь зашла о власти прокуроров, Камбасерес заявил, что не хотел бы предоставлять прокурору никаких прав, принадлежащих судье. Напротив, другие лица, участвовавшие в обсуждении, настаивали, чтобы деятельность прокуроров была расширена для ускорения предварительного следствия и для осуществления планов правительства. И напрасно Камбасерес убеждал, что «соединение в одном лице преследователя и следователя» опасно, потому что первый «не может иметь беспристрастия, нужного последнему», что нельзя тому, кто преследует, давать право выслушивать свидетелей. Тогда предложили (ради ускорения уголовного процесса) выбрать некий средний путь, сделав различие между явными и неявным преступлением. Но Камбасерес был против, ибо никто не мог показать точную границу в определении случаев явного преступления.

Известный русский правовед и публицист А. П. Чебышев-Дмитриев, рассуждая о французской системе судоустройства, отмечает, что много споров тогда вызвал вопрос о присяжных. Он пишет:

«Многие <…> восстали против присяжных. Они утверждали, что неопытность присяжных в деле юстиции вредна, что они руководствуются темным инстинктом и не могут дать себе отчета в своих приговорах <…> что если действительно судьи и излишне строги, то присяжные представляют собой другую, еще более вредную крайность <…> Камбасерес сказал, что выгоды и невыгоды учреждения присяжных зависят от их устройства, и что таким образом вопрос об удержании или уничтожении жюри как бы подчиняется решению вопроса об организации их. Наполеон держался такого же мнения и заметил, что хотя тираническому правлению и легче управиться с присяжными, нежели с судьями, но что он согласен удержать это учреждение, если возможно дать ему хорошее устройство».

Потом к этому вопросу возвращались еще несколько раз, и уже в 1808 году было решено ограничить деятельность присяжных небольшим числом преступлений, а многие дела отдать в ведение специальных военных судов.

Третий проект Кодекса был представлен Камбасересом в июне 1796 года. На этот раз, это был проект, разбитый на 1104 статей и разделенный на те же три части: люди, имущество и обязательства.

26 августа 1796 года Камбасерес в очередной раз поднялся на трибуну, чтобы отстоять свой проект Гражданского кодекса. Он сказал:

— Сегодня в политике все поменялось, и стало необходимо противопоставить старым законам новый кодекс. Нужно разрушить все старое и построить законодательство на новых основаниях и из новых материалов.

Однако консерваторы из Совета пятисот (нижней палаты Парламента) вновь атаковали Камбасереса, и так продолжалось до конца января 1797 года. Потом все, вроде бы, успокоилось, но 26 февраля ряд депутатов вновь предложил вернуться к проекту Камбасереса. Стало очевидно, что так может продолжаться до бесконечности.

Уже в 1800 году Наполеон вызвал к себе Камбасереса и спросил:

— Вы подготовили несколько проектов кодекса. Не кажется ли вам, что было бы полезно объединить их и представить Законодательному корпусу такой вариант, который был бы достоин нашего времени и нашего правительства?

Второй консул показал Наполеону все три своих проекта. Охваченный энтузиазмом, Наполеон предложил создать специальную комиссию по срочной доработке Кодекса. При этом он обратился к Камбасересу:

— Назовите мне людей, которые были бы способны выполнить эту работу.

Именно таким образом 12 августа 1800 года была создана комиссия, в которую вошли Тронше, Порталис, Мальвилль и Биго де Преамно.

Спешная работа комиссии, как мы уже говорили, была закончена к 21 января 1801 года. Потом начались обсуждения проекта Кодекса в Государственном совете. Первое пленарное заседание по этому вопросу было проведено 17 июля 1801 года. Всего по этому вопросу было 109 заседаний Государственного совета, и на 52 из них председательствовал Камбасерес.

В конечном итоге Гражданский кодекс, состоявший из 2281 статей, разбитых на четыре части (правоприменение, имущество, люди и собственность), был окончательно принят.

Биго де Преамно предлагал опять начать пересмотр результатов работы, но Камбасерес выступил решительно против. Он сказал:

— Исправление ошибок и опечаток — это дело вполне законное, но общий пересмотр будет иметь серьезные последствия. Это было бы равносильно переделке всего Гражданского кодекса, и, независимо от задержки, которая будет следствием этой работы, она не даст никакого эффекта, кроме замены положений, и так согласованных после самого тщательного рассмотрения.

Историк Натали Петито называет этот Кодекс «фундаментальным текстом наполеоновской Франции».

А вот что пишет о нем Альбер Собуль: «В теории, Гражданский кодекс дал личности самую большую свободу. В реальности же, он стал в основном репрессивным, подчиняющим личность».

Но какова все-таки роль непосредственно Наполеона в создании этого во многом выдающегося документа?

Некоторые историки утверждают, что он был «весьма одаренным законоведом», что он «от природы хорошо владел всеми методологическими приемами, необходимыми для юриста». Уже не раз упоминавшийся нами С. В. Боботов, в частности, пишет:

«Обладая превосходными математическими способностями и склонностью к логическому анализу, Наполеон быстро овладел и юридической техникой, что дало ему некоторые преимущества в диспутах со своими коллегами по Государственному совету. Почтенные старцы французской юридической элиты были поражены тем, что первый консул цитировал наизусть римские дигесты и воспроизводил по памяти статьи из Декларации прав человека и гражданина».

Он же к этому добавляет:

«В вопросах юридической техники Бонапарт ни в чем не уступал своим коллегам; он свободно и уверенно обращался с такими терминами как: недействительность, ничтожность, безвестное отсутствие, обман, принуждение, заблуждение, собственность, плодопользование (узуфрукт), ипотека, контракт, обязательство, оспоримость купли-продажи вследствие чрезмерной ее убыточности (laesio enormis)».

Конечно, это явное преувеличение. Наполеон действительно участвовал в обсуждении Кодекса, но его интерес вызывали не узуфрукт, ипотека и оспоримость купли-продажи, а в основном вопросы, которые были близки ему лично. В частности, уже тогда Наполеон, прекрасно знавший об изменах своей супруги Жозефины, очень интересовался проблемами развода, и он несколько раз, как свидетельствуют очевидцы, задавал вопросы относительно того, в какой мере оставление одним из супругов другого может послужить поводом к разводу. Граф Буле де ля Мёрт, один из членов Государственного совета, возглавлявший с 4 января 1800 года его законодательную секцию, заметил, что ввиду трудности определить, что представляет собой «оставление», лучше этот повод отдельно не выделять. Он сказал, что этот повод входит составной частью в другие законные поводы для развода, например, перекрывается понятием безвестного отсутствия. Наполеон не согласился с этой точкой зрения и настаивал на выделении «оставления» как особого повода на том основании, что понятия «отсутствие» (absence) и «оставление» (abandon) различны по своей сути.

Совершенно очевидно, что Наполеон не понимал и не мог понимать очень многих юридических тонкостей и нюансов. Поначалу он с его стремительными манерами и военными привычками даже хотел весь Кодекс свести к ограниченному числу простых, ясных и общепонятных правил, которыми могли бы без труда руководствоваться в своем поведении даже простые граждане.

Много позже, уже на острове Святой Елены, он говорил об этом своему секретарю Лас-Казу:

— Сначала я думал, что можно свести законы к простым геометрическим теоремам, так чтобы каждый мог бы их прочесть.

Потом он все же одумался, и Лас-Каз приводит такую его фразу:

— С тех пор, как я стал слушать прения по обсуждению Кодекса, я часто замечал, что чересчур большая простота в законодательстве лишь вредит.

В самом деле, Наполеон был убежденным противником всяких комментариев к законам. Он считал их главной причиной неясности и запутанности, что обычно обнаруживается в процессе их применения. Наполеон любил, чтобы все было просто и понятно. К сожалению, подобный подход явно непрофессионален, ибо ни функциональность, ни простота сами по себе вовсе не гарантируют высокого качества закона и его исполнения. Все зависит совсем от другого. Недаром же еще, кажется, Фридрих Великий говорил, что «дурные законы в хороших руках исполнителей — хороши, а самые лучшие законы в руках дурных исполнителей — вредны».

Член Государственного совета Анутан-Клер Тибодо в своих «Мемуарах» пишет:

«Первый консул председательствовал на большей части заседаний Государственного совета, где обсуждался законопроект, и принимал активное участие в дискуссии. Он ее провоцировал, поддерживал, реанимировал. Он говорил без остановки, без стеснения, без притязаний, свободно <…> И он никогда не ставил себя выше других членов Совета».

Бонапарт умел слушать, и когда он вмешивался, то был ясен и краток. Он высказывался тут же, если чувствовал, что дискуссия стопорится. Ни одна тема не оставляла его равнодушным, даже проблемы брака глухонемых. Все очевидцы, даже самые негативно настроенные, едины в вопросе об этой роли Бонапарта.

Жан ТЮЛАР, французский историк

И все же, можно ли называть именно Наполеона создателем Гражданского кодекса?

Если быть честным до конца, следует признать, что автором Кодекса был Камбасерес, юрист очень высокого уровня, который проделал бо́льшую часть работы. Наполеона же, ставшего первым консулом, можно называть, пожалуй, лишь инициатором возвращения к обсуждению Кодекса и главным «мотором» его принятия.

В одном из писем Наполеону Камбасерес так и написал:

Кодекс, составленный по вашему приказу, должен стать учебником для французов, и я предложил гражданину Рон-донно опубликовать его в таком формате, чтобы каждый мог иметь его под рукой…

Кстати сказать, роль Камбасереса признается многими. Например, в 1832 году Эжен Рош написал о Камбасересе, похороненном на кладбище Пер-Лашез:

«Знаков внимания от соотечественников у него было предостаточно, но самое главное, без сомнения, состоит в том, что Кодекс Наполеона не было бы преувеличением называть Кодексом Камбасереса».

В «Новой биографии современников», изданной в Париже в 1822 году, читаем:

«Общепризнано, что Камбасерес проделал бо́льшую часть работы по подготовке Гражданского кодекса, будь то в самом начале, будь то позже, и все предложения, шедшие при обсуждении каждого из вариантов, шли полностью от него. В конечном итоге ему же было поручено пересмотреть все предложенные законы и объединить их в единый Кодекс».

Там же сказано:

«Будучи консулом или архиканцлером, Камбасерес всегда служил Наполеону с рвением и преданностью; он принял участие почти во всех действиях правительства, особенно в том, что касалось внутренней администрации. Если Наполеон и не всегда следовал его советам, он, по крайней мере, не сомневался ни в искренности, ни в способностях того, кто их давал, и в течение четырнадцати лет доверие, которое ему оказывал император, не претерпело ни малейшего ущерба».

А вот мнение Жан-Габриеля Пелтье, высказанное им в книге, изданной в 1810 году, то есть еще при жизни Наполеона:

«Камбасерес — это один из главных изготовителей Кодекса Наполеона, но его влияние ослабело после того, как Кодекс был закончен, и Бонапарт перестал нуждаться в нем».

Историк Жан-Луи Альперен подробно изучил процесс создания Кодекса, и вот что он по этому поводу пишет:

«Вот уже несколько десятилетий, особенно в первой половине XX века, историки интересуются вопросом личного участия Бонапарта в работах по подготовке Гражданского кодекса. Исходя из того факта, что первый консул председательствовал на 55 из 107 заседаний Государственного совета, посвященных обсуждению проекта Кодекса, а также из того, что он много раз участвовал в дискуссиях — а об этом говорят воспоминания многих очевидцев, — исследователи постарались измерить роль Бонапарта в принятии Гражданского кодекса. Его дискуссии велись в основном по вопросам развода и усыновления, к которым будущий император имел личный интерес».

Обсуждение Гражданского кодекса заняло более ста заседаний. Бонапарт возглавлял примерно половину из них, имея рядом с собой второго консула. Камбасерес возглавлял остальные. Именно в этих памятных обстоятельствах он стал отцом-наставником Государственного совета.

Пьер ВУАЗАР, французский дипломат

В конечном итоге Жан-Луи Альперен утверждает:

«Нет сомнения в том, что Наполеон не является автором Гражданского кодекса. Он не был законодателем <…> Бонапарт также не является и редактором статей, входящих в Кодекс».

Относительно роли Камбасереса, которого А. П. Чебышев-Дмитриев называет «сановником, столь же мудрым, как и просвещенным», который «ничего не оставил бы недовершенного», Жан-Луи Альперен делает следующий вывод:

«Многие статьи Кодекса 1804 года уже содержались, порой слово в слово, в третьем варианте проекта Камбасереса, представленном в 1796 году <…> Тронше, Порталис, Мальвилль и Биго де Преамно лишь использовали многочисленные наработки Камбасереса».

Юридические познания, законодательный опыт и политическое чутье Камбасереса были более чем полезны режиму <…> Его роль в подготовке и принятии Гражданского кодекса, например, была решающей.

Тьерри ЛЕНТЦ, французский историк

Похищение и убийство герцога Энгиенского

Наполеон, став первым консулом, а затем и пожизненным консулом, очень боялся за свою жизнь и за прочность своей власти. После ареста генералов Моро и Пишегрю, обвиненных в измене, он пребывал в ярости. Помимо ненавистной ему «руки Лондона», в этом деле ему представлялась очевидной и провокационная роль желавших вернуться на трон Бурбонов. В этом его поддерживал Савари и донесения его многочисленных шпионов о готовившихся заговорах и покушениях. Однажды в гневе Наполеон заявил, что напрасно Бурбоны думают, будто он не может воздать им лично по заслугам за попытки его уничтожить. Эти слова услышал министр иностранных дел Талейран и мгновенно поддакнул:

— Бурбоны, очевидно, думают, что ваша кровь не так драгоценна, как их собственная.

Это привело Наполеона в полное бешенство. Тут-то и было впервые произнесено имя 32-летнего принца Луи де Бурбон-Конде, герцога Энгиенского, последнего представителя родственного Бурбонам рода Конде.

10 марта 1804 года Наполеон наскоро собрал в Тюильри тайный совет, в который входили ближайшие его соратники: Камбасерес, Лебрён, Талейран, Фуше и некоторые другие. Собрал их Наполеон не для того, чтобы узнать их мнение, а для одобрения и поддержки захвата герцога Энгиенского.

Талейран решительно выступил «за» (существует даже мнение, что именно он выступил инициатором этой идеи). Третий консул Лебрён долго мялся и говорил, что опасается впечатления, какое все это произведет на Европу, но в конце концов тоже присоединился к мнению Талейрана. Единственным, кто попытался высказаться «против», оказался второй консул Камбасерес, которому пять месяцев назад исполнилось пятьдесят лет.

— Генерал, — сказал он, — герцог живет за границей, а нарушение границы нейтрального государства и его похищение всколыхнут всю Европу. От нас все отвернутся.

— Месье, — холодно ответил ему Наполеон, — страна, укрывающая моего врага, не может рассматриваться как нейтральная. Возникшие обстоятельства оправдывают нарушение границы.

Камбасерес имел твердость показать всю опасность такой меры для внутренней и для внешней политики, доказывая, что она неминуемо придаст насильственный характер правлению первого консула. Особенно он ссылался на то обстоятельство, что в данном случае нет никаких доказательств виновности герцога, и его арест обязательно подвергнется упреку в злоупотреблении силой. Мудрый Камбасерес заклинал Наполеона его личной славой и честью его политики не решаться на меру, которая поставила бы его правление в один ряд с теми революционными правительствами, от которых он так старался отличить себя. Несколько раз Камбасерес повторял свое мнение с необыкновенной для него пылкостью. Затем он предложил дождаться, пока этот или какой-либо другой принц крови будет схвачен на французской земле, и тогда можно будет поступить с ним по всей строгости закона, применив к нему закон об эмигрантах. В конце концов, он предложил взять какого-нибудь принца королевской крови в заложники, чтобы гарантировать этим безопасность первого консула.

Наполеон пристально посмотрел на Камбасереса и воскликнул:

— Хорошее предложение! Но неужели вы думаете, что можно подкараулить герцога после того, что в столичных газетах напечатаны все подробности дела?

Он базировался на донесениях своих жандармов и пребывал в полной уверенности, что герцог Энгиенский приезжал в Страсбург и даже в Париж. Он считал это дело доказанным.

Потом Наполеон почти не слушал, что говорили за и против его мнения. Он сидел с видом человека, уже принявшего решение. Впрочем, он не обнаруживал особой досады на Камбасереса за его сопротивление.

— Знаю, — сказал он, — причину, которая внушает вам ваши слова, — это ваше расположение ко мне. Благодарю вас за это, но я не дам себя убить без защиты. Я заставлю трепетать этот народ, я научу их всех сидеть смирно.

В данном случае говорилось про роялистов, которых Наполеон хотел запугать, показав, что нельзя безнаказанно угрожать человеку, подобному ему.

Кроме консула Камбасереса, все потакали гневу первого консула, хотя в то время он и без того готов был сделаться страшным, даже жестоким.

Адольф ТЬЕР, французский историк

Камбасерес еще долго не сдавался, и тогда Наполеон сказал:

— Надобно покончить с этим, и виновный ответит мне своей головой.

— Смею думать, — ответил Камбасерес, — что если в ваших руках окажется такая особа, вы не доведете свою строгость до крайней меры.

— Что вы мне такое говорите! — возразил первый консул. — Знайте, я не желаю щадить тех, кто подсылает ко мне убийц!

Наполеон вскочил и начал ходить по комнате в сильном волнении. Между тем Камбасерес продолжал противиться похищению герцога на иностранной территории.

Такое упорство раздражало Наполеона, и он язвительно заметил:

— Что-то вы стали излишне снисходительны и скупы на кровь ваших Бурбонов.

После этого Камбасерес замолк, а Наполеон, как и следовало ожидать, решил поступать по-своему (или, если кому-то так угодно, последовать совету Талейрана).

Почему Камбасерес не высказался перед Бонапартом более решительно? Потому что он знал, что единственным результатом этого будет отдаление. Плюс он уже имел перед собой Талейрана, милость в отношении которого росла с каждым днем, и которого поддерживал Маре, постоянно находившийся рядом с первым консулом. Лучше было действовать из-за кулис.

Лоранс Шатель де БРАНСЬОН, французский историк

Участь несчастного герцога была решена, и этим ужасом Наполеон хотел поразить роялистов, показав им всем, что священная для них кровь Бурбонов не имеет особой цены в глазах нынешнего властителя Франции.

В этом деле имелось лишь два затруднения: во-первых, герцог жил не во Франции, а в Бадене; во-вторых, он решительно никак не был связан с каким-либо заговором против первого консула. Первое препятствие для Наполеона было несущественным: он уже тогда распоряжался в Западной и Южной Германии как у себя дома. Второе препятствие тоже особого значения не имело, так как Наполеон уже заранее решил судить герцога Энгиенского военно-полевым судом, который за серьезными доказательствами никогда особенно не гнался.

Сразу после этого учреждения, изображавшие собой представительство народа (Трибунат, Законодательный корпус и Сенат), «вдруг» заговорили о необходимости раз и навсегда покончить с таким положением, когда от жизни одного человека зависит спокойствие и благо всего народа, когда все враги Франции могут строить свои надежды на покушениях. Вывод был ясен: пожизненное консульство просто необходимо превратить в наследственную монархию, а это — как раз то, что было нужно Наполеону. Таким образом, Венсеннский ров, где был расстрелян невинный потомок Бурбонов, по определению Д. С. Мережковского, «есть рубеж между старым и новым порядком», важная ступень, приведшая Наполеона прямиком на императорский трон.

Анализируя вышеописанные события, Шатобриан в своих знаменитых «Замогильных записках» писал:

«Изучив все факты, я пришел к следующему выводу: единственным, кто желал смерти герцога Энгиенского, был Бонапарт; никто не ставил ему эту смерть условием для возведения на престол. Разговоры об этом якобы поставленном условии — ухищрение политиков, любящих отыскивать во всем тайные пружины. Однако весьма вероятно, что иные люди с нечистой совестью не без удовольствия наблюдали, как первый консул навсегда порывает с Бурбонами. Суд в Венсенне — порождение корсиканского темперамента, приступ холодной ярости, трусливая ненависть к потомкам Людовика XIV, чей грозный призрак преследовал Бонапарта.

Мюрат может упрекнуть себя лишь в том, что передал комиссии общие указания и не имел силы устраниться: во время суда его не было в Венсенне.

Герцог де Ровиго[6] приводил приговор в исполнение; вероятно, он получил тайный приказ: на это намекает генерал Юлен. Кто решился бы «безотлагательно» предать смерти герцога Энгиенского, не имея на то высочайших полномочий?

Что же до господина де Талейрана, священника и дворянина, он выступил вдохновителем убийства; он был не в ладах с законной династией».

Камбасерес видел в казни герцога Энгиенского не убийство без причины, но казнь нецелесообразную, совершенную в незаконных условиях, которая неизбежно вызовет шумный отклик и негативно изменит имидж первого консула <…> Он не оспаривал законное право первого консула на оборону. Но он сожалел о совершенной политической ошибке.

Лоранс Шатель де БРАНСЬОН, французский историк

Очевидно, что Талейран толкнул Наполеона на роковой арест, вопреки советам Камбасереса. Но так же трудно допустить, что он предвидел результат своих действий. Шатобриан в связи с этим пишет: «Если он позволил себе дать роковой совет, то, разумеется, оттого, что недооценил возможных последствий. Князя Беневентского не смущала проблема добра и зла, ибо он не отличал одного от другого: он был лишен нравственного чувства и потому вечно ошибался в своих предвидениях».

Далее Шатобриан делает вывод, что смерть герцога Энгиенского в жизни Наполеона стала одним из тех «дурных поступков», которые «начали и довершили его падение».

«Напрасно надеялся он, что его слава вытеснит его злодеяния из памяти людской, они перевесили и погубили его. Подвело его именно то, в чем он видел свою силу, глубину, неуязвимость, когда попирал законы нравственности. Пока он нападал только на анархию да на иноземных врагов Франции, он одерживал победы, но стоило ему вступить на путь нечестия, как он лишился всей своей мощи.

В доказательство этой истины прошу отметить, что со смертью принца начался раскол, который вкупе с военными поражениями погубил виновника Венсеннской трагедии.

Смерть герцога Энгиенского, подчинив поведение Бонапарта иному закону, подорвала его здравомыслие: ему пришлось усвоить, дабы пользоваться ими как щитом, максимы, которые он не мог применить в полной мере, ибо его слава и гений постоянно им противоречили. Он стал подозрителен; он сделался страшен; люди потеряли веру в него и в его звезду; ему пришлось терпеть, если не искать, общество людей, с которыми он в ином случае никогда не стал бы знаться и которые из-за его деяния сочли себя равными ему: их позор пал и на него. Он не смел ни в чем упрекнуть их, ибо утратил право осуждать. Достоинства его остались прежними, но благие намерения переменились и уже не служили поддержкой этим великим достоинствам; первородный грех точил его изнутри».

Другой современник Наполеона Стендаль охарактеризовал историю с герцогом Энгиенским следующим образом:

«Герцог Энгиенский, внук принца Конде, проживавший на территории герцогства Баденского, в нескольких километрах от Франции, был арестован французскими жандармами, увезен в Венсенн, предан суду, осужден и, как эмигрант и заговорщик, расстрелян. Раскрытие этого заговора дало Наполеону возможность осуществить последний, величайший из его честолюбивых замыслов: он был провозглашен французским императором, и его власть была объявлена наследственной. «Этот хитрец, — сказал о нем один из его посланников, — из всего умеет извлечь выгоду».

Стендаль приводит очень интересные слова самого Наполеона, пытавшегося оправдать чрезмерную жестокость в отношении герцога Энгиенского исходившей от него угрозой его собственной жизни:

«Министры настаивали на том, чтобы я приказал арестовать герцога Энгиенского, хотя он проживал на нейтральной территории. Я все же колебался. Князь Беневентский[7] дважды подносил мне приказ и со всей энергией, на которую он способен, уговаривал меня подписать его. Я был окружен убийцами, которых не мог обнаружить. Я уступил лишь тогда, когда убедился, что это необходимо. Мое законное право на самозащиту, справедливая забота о спокойствии общества заставили меня принять решительные меры против герцога Энгиенского. Я приказал его арестовать и назначить над ним суд. Он был приговорен к смертной казни и расстрелян… Разве не все средства являются законными против убийства?»

Позаботиться хоть о каких-то доказательствах «вины» несчастного герцога Наполеону даже не пришло в голову. Зато на это не могло не обратить внимание ближайшее окружение Наполеона и так называемое общественное мнение.

После того как герцог Энгиенский был казнен, при дворе говорили, что его жизнь была принесена в жертву. Я слышал от генерала Дюрока, что императрица Жозефина бросилась к ногам Наполеона, умоляя его помиловать молодого герцога; Наполеон с досадой отстранил ее; он вышел из комнаты; она ползла за ним на коленях до самой двери.

СТЕНДАЛЬ, французский писатель

Окончательная смерть республики

16 мая 1804 года, то есть всего через неполных два месяца после казни несчастного герцога Энгиенского во рву Венсеннского замка, Наполеон был официально провозглашен императором с правом наследования.

По этому поводу французский историк Жак Бэнвилль восклицает:

«Глядя на календарь, сопоставляя даты, как не признать, что Венесннское дело имело успех? Герцог Энгиенский погиб 21 марта рано утром, а уже через несколько дней имело место первое открытое проявление желания восстановить монархию в лице Наполеона Бонапарта».

Следует отметить, что поначалу слово «империя» даже не произносилось, а Сенат лишь назвал пожизненного первого консула «столь же бессмертным, как и его слава». Но этого честолюбивому Наполеону было мало, и дальше начала развиваться постановка, к которой «приложил руку» все знающий и все понимающий Камбасерес.

В воскресенье, 25 марта 1804 года, первому консулу принесли сообщения от различных избирательных коллегий. В частности, там было сообщение от адмирала Гантома, одного из его приверженцев и президента Варской коллегии, в котором говорилось, что недостаточно наказать заговорщиков, но нужно обширной системой учреждений, которая бы упрочила и увековечила власть в руках первого консула, «утвердить спокойствие во Франции и положить предел ее продолжительным тревогам».

Луи де Фонтан, избранный в 1804 году президентом Законодательного корпуса, на аудиенции сказал:

— Гражданин первый консул! Государство уже четыре года покоится под сенью вашего мощного управления. Мудрая соразмерность ваших законов еще более и более будет соединять под этой сенью всех граждан. Законодательное сословие хочет освятить эту достопамятную эпоху: оно постановило, чтобы ваше изображение было поставлено посреди зала совещаний, чтобы оно вечно напоминало ему ваши благодеяния, равно как и обязанности и надежды французского народа. Право завоевателя и законодателя всегда заставляло смолкнуть все иные права, и вы можете видеть, как оно утверждено за вашей особой решением всей нации. Кто может еще питать преступную надежду противопоставить Францию Франции? У Франции один вождь — вы, и у нее только один враг — Англия.

Однако правительство молчало и ждало первого шага от Сената, а чтобы заставить Сенат сделать этот шаг, необходимо было обязательно договориться с Камбасересом.

Однако же правительство ничего не хотело обнародовать прежде, нежели не сделает первого шага высшее в государстве учреждение — Сенат, который, на основании конституции, должен был первый подавать голос во всяком государственном деле. Чтобы заставить его сделать этот шаг, необходимо было поговорить с Камбасересом, который правил Сенатом по-своему. Для этого надо было объясниться с ним и увериться в его расположении, не потому, что можно было опасаться с его стороны какого-нибудь противодействия, но уже и самое его неодобрение, хотя безмолвное, было бы истинно досадным в таком обстоятельстве, где было очень важно, чтобы все без исключения казались увлеченными общим желанием.

Адольф ТЬЕР, французский историк

Наполеон приказал вызвать в Мальмезон Лебрёна и Камбасереса. Так как Лебрёна убедить было гораздо проще, то он был приглашен первым. С ним не надо было делать никаких особых усилий, потому что он и так был сторонником монархии — в особенности когда она вверялась в руки генерала Бонапарта.

Камбасерес прибыл, когда первый консул уже успел о многом переговорить с Лебрёном. И Наполеон, словно сам не принимал в этом деле никакого участия, поинтересовался мнением второго консула о вопросе, столь сильно занимавшем всех в ту минуту, — о вопросе восстановления монархии.

— Я сильно сомневался, — отвечал ему Камбасерес, — когда думал о том, что дело может дойти до этого. Теперь же я вижу, что все ведет к этой цели, и я готов плакать.

После этого он пояснил, что имел в виду. Он сказал, что республиканцы недовольны тем, что им не оставляют даже мечты, которой они предавались, а роялисты возмущены тем, что осмеливаются восстановить престол, не посадив на него представителя Бурбонов. Он сказал, что опасно восстанавливать прежний образ правления, потому что затем французам останется только посадить одно лицо на место другого, и таким образом снова может быть введена старая монархия. Он привел слова самих роялистов, которые громогласно хвастались тем, что имеют в лице генерала Бонапарта предтечу, посланного подготовить возвращение Бурбонов.

А еще Камбасерес сказал, что власть первого консула в настоящее время и без того безгранична, и заметил, что часто бывает опаснее переменить название вещей, нежели сами вещи. Плюс он сослался на трудности, с которыми будет связано получение от Европы признания новой монархии во Франции, и еще на большую трудность — заставить Францию выдержать новую войну.

При этом мудрый Камбасерес не стал говорить о главном: о том, что Наполеон не сможет остановиться и, получив титул императора французов, попытается стать императором всего Запада, а это заставит его переступить границы возможного, и из-за этого он может пасть.

Со своей стороны, Наполеон, притворявшийся во время учреждения пожизненного консульства, на этот раз сам взялся за дело, и он откровенно признался Камбасересу, что задумал возложить на себя корону. И он объявил — почему. Он утверждал, что Франция желает короля, что это очевидно всякому, умеющему наблюдать, что Республика — это глупость, и Франция обязательно возведет на престол кого-то из Бурбонов, если ей не дадут Бонапарта, но возврат Бурбонов станет бедствием, потому что это будет чистой воды контрреволюцией.

Эти доводы мало убедили Камбасереса, и оба остались при своем.

Столь решительное и неожиданное сопротивление Камбасереса смутило первого консула, который, прикинувшись менее нетерпеливым, нежели это было на самом деле, сказал обоим своим заместителям, что он ни во что не станет вмешиваться и предоставит все естественному ходу событий.

Они расстались недовольные друг другом, и Камбасерес, возвращаясь с Лебрёном поздно ночью в Париж, сказал своему коллеге:

— Дело сделано, монархия восстановлена, но у меня предчувствие, что все это не закончится хорошо. Мы воевали с Европой за то, чтобы подарить ей республики, дочери Французской республики, а теперь мы будем воевать, чтобы навязать ей новых монархов, сыновей или братьев нашего монарха, и истощенная Франция не выдержит этих безумных предприятий.

Пьер Вуазар в своей статье о Камбасересе квалифицирует это так: «Присоединение Наполеона к наследственной империи показалось Камбасересу новой ошибкой. Он доверил свои опасения Лебрёну <…> Однако, когда все было решено, он присоединился к новому режиму без оглядки».

Без оглядки? На самом деле все было гораздо сложнее. Ведь Камбасерес был человеком, с которым Наполеон обычно говорил обо всем делах — как государственных, так и своих личных. Но сейчас Камбасерес безмолвствовал, и делал он это по двум причинам. С одной стороны, по своей редкой предусмотрительности, он страшился необузданности беспредельного проявления честолюбия. Он буквально трепетал при мысли, что прочное величие Люневильского мирного договора, заключенного 9 февраля 1801 года между Францией и Австрией и положившего конец второй антифранцузской коалиции, будет принесено в жертву из-за возведения генерала Бонапарта на императорский трон. С другой стороны, Камбасерес чувствовал и нарушение его личного интереса, потому что он отделялся от первого консула высотой трона и превращался из соучастника в верховной власти в простого подданного будущего монарха.

Итак, Камбасерес безмолвствовал и на этот раз не предоставлял всю силу своего влияния к услугам первого консула. Другое дело — он не стал активно противодействовать замыслам Наполеона. Но трактовать это как присоединение к новому режиму «без оглядки» — это совершенно неверно.

А пока суд да дело, сторонники монархии в лице первого консула стали повсюду говорить о том, что армия, обожающая своего вождя, готова провозгласить его императором, но надо спешить, ибо враги Франции не дремлют, и это убедило многих сенаторов.

27 марта Сенат был созван для совещания по этому вопросу, но при этом Камбасерес, который обычно председательствовал в Сенате, не был предупрежден о том, о чем пойдет речь. Естественно, это неприятно поразило Камбасереса, который буквально окаменел от удивления, слушая, как читался проект постановления. Однако он не показал и вида, и никто ничего не смог прочитать на его лице.

Тотчас по выходе из зала заседаний, Камбасерес, обиженный тем, что все сделали помимо него, послал Наполеону в Мальмезон довольно холодное письмо, в котором извещал его о произошедшем. Первый консул возвратился на следующий день в Париж и вновь решил объясниться с обоими своими заместителями. Он казался как бы даже удивленным поспешностью Сената.

— Я не достаточно обдумал все это, — сказал он Камбасересу. — Мне нужно еще посоветоваться и с вами, и со многими другими, прежде чем я решусь на что-нибудь. Я скажу Сенату, что подумаю. Я не хочу ни принимать официально, ни публиковать их предложение.

На самом деле фактически режим единовластия уже существовал во Франции. По словам историка А. З. Манфреда, «оставалось только привести наименование государственной власти в соответствие с ее действительным характером».

Два года, прошедшие с момента установления пожизненного консульства Наполеона, были необходимы для нейтрализации республиканской оппозиции в законодательных учреждениях и в армии.

Непредвиденные осложнения возникли и в семье Наполеона. Против оказалась Жозефина, так как перспектива возвышения ее мужа до титула императора с наследственным правом внушала ей (пусть и любимой, но потерявшей способность к деторождению женщине) беспокойство за свое будущее.

Жозеф Фуше был союзником Жозефины. Он в 1802 году выступал ярым противником монархии. 13 сентября 1802 года было объявлено о ликвидации министерства полиции. Практическое осуществление этого отстранения было возложено на Камбасереса. Сам Наполеон предпочел не встречаться с Фуше.

Камбасерес обставил все так, будто консульская власть уничтожила все внутренние распри, сплотила всех французов в единую семью, и министерство полиции просто стало ненужным. Для обеспечения порядка достаточно было министерства юстиции с министром Клодом Ренье во главе.

Фуше был переведен в сенаторы с денежной компенсацией за понесенный моральный урон в размере 1,2 миллиона франков. «Отставник» стал часто бывать в Сенате, где он поддерживал старые связи и заводил новые. Но вряд ли он был доволен своим положением.

Он мог еще пригодиться.

Наполеон не любил Фуше, Фуше не любил Наполеона. Несмотря на взаимную неприязнь, они пользовались друг другом, притягиваясь, словно противоположные полюса магнита.

Историк Адольф Тьер называет сопротивление Камбасереса в вопросе о провозглашении Наполеона императором «неодобрением», причем «самым тихим и самым неактивным». С подобным мнением тоже вряд ли можно согласиться. На самом деле Камбасерес оказался чуть ли ни единственным, кто осмелился возражать Наполеону открыто, а то, что он делал это в крайне деликатной форме, так уж таков был его стиль общения. Кричащего или топающего ногами Камбасереса вообще невозможно было себе представить.

И, кстати, в тот момент, когда решалась судьба Фуше и когда Наполеон поставил вопрос о том, что нужно сделать с министром, который злоупотребляет своим положением и без ведома своего государя завязывает сношения с Англией, именно Камбасерес сказал, нарушив общее молчание:

— Это безусловная ошибка, заслуживающая строгой кары и простительная лишь в том случае, если виновный совершил ее из-за своего чрезмерного усердия.

Этот ответ Камбасереса ему явно не понравился, и он желал дать серьезный урок тому, кто решился на самоуправство. И он потребовал от присутствующих предложить кандидатуру преемника Фуше.

И опять никто из министров не поспешил высказаться. Наконец, Талейран, как всегда в затруднительном положении, прибег к своему излюбленному приему — к остроумной шутке. Обращаясь к соседу, он вполголоса произнес:

— Господин Фуше, несомненно, сделал ошибку, но если бы мне пришлось назначать ему преемника, я, несомненно, назначил бы того же самого Фуше.

Недовольный своими министрами, Наполеон закрыл тогда заседание и вызвал к себе в кабинет Камбасереса.

— Право, не стоит труда обращаться за советами к этим господам. Вы видите, какие полезные предложения способны они сделать. Но, надеюсь, вы не думаете, что я обратился к ним за советом прежде, чем не решил этого вопроса сам…

Естественно, интриган Фуше не знал об этом. И позднее, когда главным орудием осуществления задуманного Наполеоном плана вновь стал «незаменимый» Фуше, которому предоставилась отличная возможность реабилитироваться перед будущим императором, тот решил заодно и «насолить» своему противнику Камбасересу, который, как он считал, два года назад упразднил его пост министра полиции, отправив его самого в почетную ссылку в Сенат.

И вот, как уже говорилось, тайком от Камбасереса Фуше и его сообщники к 27 марта подготовили проект сенатского решения. Устраивать скандалы, тем более на людях, было не в правилах Камбасереса, но он написал Наполеону, и тот сказал, что должен еще подумать…

Так что же такого особенного содержалось в проекте сенатского постановления, подготовленном Фуше? Что так возмутило Камбасереса и озадачило Наполеона?

С подачи депутата Фуше 27 марта 1804 года Сенат обратился с просьбой к «великому человеку», чтобы он «завершил свое дело, сделав его таким же бессмертным, как и его слава». Казалось бы, ну и что? Слово «империя» ни разу не было произнесено, да и само пожелание Сената было каким-то неопределенным. Государственный совет, которому был сделан запрос по поводу подобного пожелания Сената, посвятил дебатам четыре заседания, но так и не пришел ни к какому соглашению.

Колебания длились несколько недель до тех пор, пока за дело не взялся Трибунат, находившийся под председательством Жан-Пьера Фабра де л’Ода, еще одного верного сторонника семейства Бонапартов и большого приятеля брата Наполеона Жозефа.

23 апреля 1804 года один из членов Трибуната по фамилии Кюре внес предложение о том, «чтобы Наполеон Бонапарт, ныне первый консул, был провозглашен императором французов, и чтобы императорское достоинство было объявлено наследственным в его семье».

Назначенная комиссия немедленно приступила к делу. Она собиралась в Сен-Клу, в присутствии первого консула <…> Она рассмотрела и вслед за тем разрешила все вопросы, возникшие по случаю учреждения наследственной власти. Первый представившийся вопрос касался самого титула нового монарха. Будет ли он провозглашен королем или императором? Та же причина, по которой в Древнем Риме цезари не восстановили титула царя и приняли совершенно военный титул «император», заставила творцов новой конституции предпочесть это последнее название. Оно было в одно и то же время и ново, и величественно, и до известной степени отклоняло воспоминания о прошедшем, которое хотели восстановить отчасти, а не во всей целости. Сверх того, в этом названии было нечто неограниченное, что нравилось честолюбию Наполеона.

Адольф ТЬЕР, французский историк

Депутат Кюре был земляком Камбасереса, и он был выбран на столь важную роль именно потому, что по всеобщему мнению он был соратником и выразителем воли второго консула. На самом деле все обстояло, как говорится, с точностью до наоборот. Кюре состоял в оппозиции Камбасересу и действовал вопреки его мнению. Историк Адольф Тьер даже называет Кюре «личным врагом Камбасереса».

Видя такой поворот событий, Камбасерес, по словам Адольфа Тьера, «возможно впервые в жизни не знавший, как скрыть свое неудовольствие, показал себя холодным и необщительным».

А тем временем публично выступил против империи Лазар Карно, бывший член Конвента и Комитета общественного спасения, бывший президент Директории и бывший военный министр. Против были и такие влиятельные люди, как бывший член Директории и бывший консул Сийес, но к мнению этих «героев вчерашних дней» уже никто не прислушивался. Остальные трибуны и сенаторы дрожали от страха от одной только мысли о том, что их всех разгонят, как в свое время Наполеон поступил с Директорией и Советом пятисот.

Была создана специальная комиссия, от имени которой 3 мая 1804 года депутат Панвиллье сделал доклад, главная мысль которого заключалась в том, что всеобщее мнение состоит в признании необходимости единой власти и права наследования этой власти.

А 15 мая Камбасерес, который до этого был подчеркнуто холоден и малообщителен, попытался в знак протеста оставить свой пост второго консула.

Но если уж помешать установлению Империи было невозможно, то следовало хотя бы вовремя успеть «вспрыгнуть на подножку уходящего поезда» и попытаться принять участие в ее торжественном провозглашении.

16 мая Жан-Этьен-Мари Порталис внес в Сенат, где председательствовал Камбасерес, проект сенатского указа. Была избрана специальная комиссия из десяти членов, и по предложению ее докладчика Бернара де Ласепеда проект был принят 18 мая 1804 года.

Этот сенатский указ и стал имперской конституцией, и эта конституция должна была быть подвергнута плебисциту, но Наполеону уже в тот же день был поднесен титул императора французов (не Франции, как пишут во многих источниках, а именно французов). Наполеон, как и следовало ожидать, от него не отказался.

Желая сохранить свое положение второго человека в государстве, Камбасерес предложил оставить при особе императора двух консулов, как это было в Римской империи.

Но эта идея была решительно отвергнута Фуше. Он заявил:

— Не стоит слишком сожалеть о тех, кто что-то потеряет при новой организации. Самое важное состоит в том, чтобы не оставить никаких следов того обесцененного режима, каким стала республика.

На это Камбасерес ответил:

— Те, кто потеряют что-то при новом режиме, смогут утешиться тем, что унесут с собой то, что не всегда уносят при оставлении своего поста. Я имею в виду уважение общества.

Этот намек на Фуше и на его первый выход из министерства заставил Наполеона улыбнуться, но он положил конец прениям, сделавшимися невыносимыми. Второй и третий консулы не были более приглашаемы на заседания комиссии.

Жорж Руже. Камбасерес передает Наполеону Бонапарту указ, провозглашающий его императором французов

Тут следует отметить, что для любой политической перемены необходимы люди, которые были бы орудиями осуществления идей. И Фуше в данном случае был лишь орудием. Наполеон хотел взойти на трон. Здесь все сводится к обычному человеческому честолюбию, и в этом нет преступления. Но умам, все ясно видящим, казалось опасным это честолюбие, беспрерывно возбуждаемое и беспрерывно удовлетворяемое. Наполеон же, готовясь овладеть абсолютной властью, не принадлежащей ему по праву, был отважен, но и охвачен беспокойством. В подобном положении невольная стыдливость овладевает даже самым великим честолюбием, и человек не дерзает сознаться во всем, чего желает. Первый консул, очень мало говоривший о государственных делах со своими братьями, имел в них тех, кто не менее его самого желал сделаться принцами. А почему нет? Братья первого консула с презрением смотрели на пожизненное консульство. Люсьена уже не было во Франции, а Жозеф готовился оставить Париж. Люсьен в 1794 году женился на дочери трактирщика Кристине Буайе, и этот брак очень мало согласовывался с нынешним положением семейства Бонапартов. Рассорившись по этому поводу с первым консулом, Люсьен удалился в Рим, разыгрывая роль изгнанника. Мадам Летиция Бонапарт, делая вид, что помнит о своем скромном происхождении, таила в себе некоторые из страстей императрицы-матери, но при этом постоянно демонстрировала, что оказывает явное предпочтение своему сыну Люсьену: она последовала за ним в Рим. Жозеф тоже был недоволен — даже трудно себе представить чем.

Что же касается Камбасереса, то он в эпоху пожизненного консульства безмолвствовал. Безмолвствовал по двум соображениям: одно из них было хорошо, другое — дурно. Хорошее соображение состояло в том, что он, по своей редкой предусмотрительности, страшился необузданности беспредельного честолюбия. Он слышал, как поговаривали о Галльской империи и империи Карла Великого, и трепетал при мысли, что прочное величие с таким трудом достигнутого мира будет принесено в жертву «гигантским предприятиям», вследствие возведения генерала Бонапарта на императорский трон. Дурное соображение происходило от нарушения его личного интереса, потому что отныне он дожжен был быть отделен от первого консула высотой трона и сделаться из соучастника в верховной власти простым подданным будущего монарха.

При этом Наполеон прекрасно понимал, что без Камбасереса ему не обойтись, и он, по словам Адольфа Тьера, «попытался притянуть его к новой монархии».

Он вызвал Камбасереса к себе в Сен-Клу и объявил ему о том, что готов сделать «компенсацию».

В результате было сделано предложение, от которого не отказываются.

Наполеон взял Камбасереса под руку и сказал:

— Я всегда был и буду окружен лживыми и корыстными советчиками. Вы единственный обладаете достаточными здравым смыслом и искренностью, чтобы говорить мне правду. Поэтому я хочу еще больше приблизить вас к своей персоне.

Новая должность Камбасереса

Гражданский кодекс был принят, как мы уже говорили, 21 марта 1804 года, и в этом же году Наполеон был провозглашен императором французов с правом наследования.

18 мая 1804 года Сенат издал указ, который начинался фразой: «Управление республикой вверяется императору». Этим актом Франция превратилась в империю с Наполеоном Бонапартом во главе. Этим же документом были учреждены пять высших должностей Империи и назначены сановники, их занявшие: Великим электором стал старший брат Наполеона Жозеф Бонапарт; Великим канцлером — Жан-Жак-Режи де Камбасерес, верховным казначеем — Шарль-Франсуа Лебрён; коннетаблем — еще один брат Наполеона Луи Бонапарт; Великим адмиралом — муж сестры Наполеона Каролины Иоахим Мюрат.

Вышеназванные люди составляли, вместе с императором, Верховный совет империи. Наконец, в случае прекращения естественного и законного потомства, они могли избирать императора, и, в случае несовершеннолетия наследника престола, составлять Совет регентства.

Следует особо отметить, что Наполеон, желая вознаградить Камбасереса и Лебрёна, приравнял их к своим родным братьям, которые также были включены в число высших сановников. Камбасересу он написал:

Гражданин консул Камбасерес, ваш титул изменится, но ваши функции и мое доверие к вам останутся прежними. В высоком достоинстве архиканцлера Империи вы покажете, как и в должности консула, мудрость ваших советов и удивительные таланты, которые принесли вам столь важную роль во всем том хорошем, что я смог сделать. И мне нечего ожидать от вас, кроме продолжения того же отношения к государству и ко мне.

Эти хвалы были заслужены. Камбасерес, которому нечего было более желать и страшиться на таком высоком месте, должен был быть, и был действительно, самым чистосердечным, самым правдивым из советников нового императора, и один только имел на него влияние.

Адольф ТЬЕР, французский историк

Очередное «свободное» волеизъявление граждан по-наполеоновски

Но надо было дать официальный характер всем этим избраниям и главнейшему из них — делавшему из генерала республики наследственного монарха. И тут Камбасерес был совершенно незаменим.

Он почтительно обратился к Наполеону:

— Государь, любовь и признательность французского народа уже четыре года тому назад вверили Вашему Величеству бразды правления и право избирать преемника вашей власти. Сегодня объявляемое вам более высокое назначение есть лишь дань, которую нация платит своему собственному достоинству и ощущаемой ею потребности. В самом деле, может ли французский народ помыслить без восторга о счастье, которое он испытывает с тех пор, как Провидение внушило ему мысль ввериться вам? Войска были побеждены, финансы — в расстройстве, общественный кредит исчез, партии оспаривали друг у друга остатки нашего древнего величия, идеи религиозные и даже нравственные были помрачены, беспрестанная смена сановников лишила их должного уважения. И тут явились вы, Ваше Величество. Вы призвали снова победу под наши знамена, вы восстановили порядок и экономию в общественных расходах. Ваша мудрость умерила ярость партий, религия дождалась восстановления своих алтарей. Наконец, и это, без сомнения, величайшее из чудес, совершенных вашим гением, вы заставили этот народ, необузданный вследствие гражданских смут, полюбить и почтить власть, которой вы пользовались исключительно для его славы и спокойствия. Французский народ на продолжении столетий пользовался выгодами, сопряженными с наследственностью власти. Он выстрадал непродолжительный, но тяжкий опыт противоположной системы, и он возвращается к образу правления, сообразному с его духом. Он свободно пользуется своими правами, вручая Вашему Императорскому Величеству власть. Счастлива нация, которая после стольких смут находит посреди себя человека, способного укротить бурю страстей, примирить все интересы и соединить все голоса! Однако, по началам нашей конституции, должно повергнуть на утверждение народа часть декрета, касающуюся учреждения наследственной власти, а посему Сенат счел своим долгом всеподданнейше просить Ваше Императорское Величество изъявить свое согласие на это…

Лишь только архиканцлер произнес эти слова, как раздались крики «Да здравствует император!», а когда они стихли, Наполеон сказал Сенату:

— Все, что может способствовать благу отечества, связано с собственным моим счастьем. Принимаю титул, который вы считаете полезным для славы нации. Повергаю на санкцию народа закон о наследственности. Надеюсь, что Франция никогда не раскается в тех почестях, которыми она окружит мое семейство.

После этого Сенат, через посредство своего президента Камбасереса, произнес несколько поздравительных слов новой императрице, которые Жозефина выслушала, по своему обыкновению, с величайшей грацией и некоторым смущением.

Итак, голос народа должен был решить, быть ли Наполеону наследственным императором. Когда сенаторы удалились, Наполеон удержал Камбасереса и попытался заставить его забыть все, что разделяло их еще совсем недавно. Впрочем, архиканцлер и не особо упрямился: только что Наполеон поднялся выше и вслед за ним возвысился и он. Они поговорили о многих важных вещах, а именно о церемонии коронации и о новой форме правления, которую следовало дать Итальянской республике, которая не должна была оставаться республикой рядом с Францией, превращенной в монархию.

Условлено было, что Камбасерес, бывший в тесных отношениях с Франческо Мельци д’Эрилем, вице-президентом Итальянской республики, напишет ему об этом предмете. И Камбасерес написал, и, забегая вперед, скажем, что когда Наполеон поставил вице-королем Италии своего пасынка Эжена де Богарне, Мельци д’Эриль отошел в сторону, но в качестве компенсации получил титул герцога Лоди.

Что же касается очередного «свободного» волеизъявления французов, то Камбасерес провел все филигранно тонко. Законодательный корпус находился тогда на каникулах, но поспешное голосование было проведено среди тех, кого удалось найти в Париже. На факт отсутствия кворума никто не обратил внимания. Президент Сената Камбасерес и специальная сенатская комиссия быстро сформулировали вопрос к французскому народу: «Согласен ли народ с наследованием императорской власти по прямой, естественной, легитимной и приемной линиям наследования Наполеона Бонапарта?» Вопрос о том, желает ли народ Франции установления империи, был дипломатично обойден. Этот вопрос уже был решен и без всякого участия народа.

6 ноября 1804 года были обнародованы результаты плебисцита: «за» проголосовало более трех с половиной миллионов человек (99,9 % голосовавших), «против» осмелилось высказаться лишь 2569 человек.

В одиннадцати департаментах не было ни одного голоса «против». Сказочное единодушие! Также ни одного голоса «против» не было отмечено среди четырехсот тысяч голосовавших в сухопутной армии и среди пятидесяти тысяч голосовавших во флоте. В это тоже верится с трудом, ибо республиканцев по духу в вооруженных силах оставалось еще более чем достаточно. В частности, открыто критиковал провозглашение империи генерал Мале в городе Ангулеме. Он оказался единственным комендантом, который не стал устраивать в своем городе праздничной иллюминации. Можно ли себе представить, что этот человек, организовавший в 1812 году захват власти в Париже, объявив Наполеона погибшим, голосовал в 1804 году за установление империи? А сторонники и друзья генерала Моро, которых было немало: могли ли они все до единого высказаться за провозглашение ненавистного им Наполеона императором?

Скорее всего, голоса Мале и ему подобных были по той или иной причине признаны недействительными. Широко известные ныне методы приписок и подтасовок при голосовании были детально проработаны к далекому 1804 году с одной лишь разницей, что двести лет назад все это было гораздо сложнее физически, так как еще не были изобретены ЭВМ и компьютерные программы, облегчающие этот труд.

Французский историк Фредерик Блюш приводит следующие данные: по его оценкам, в сухопутной армии проголосовало «за» лишь сто двадцать тысяч человек, а во флоте — шестнадцать тысяч. Эти результаты «округлили» до четырехсот тысяч и пятидесяти тысяч.

Так при помощи «свободного волеизъявления граждан» Наполеон стал императором французов с правом наследования. Опытные юристы быстро оформили все эти изменения, ведь, как говорил еще Людовик XII, они умеют «растягивать и поворачивать законы подобно тому, как сапожники вытягивают и выворачивают кожу». Ну а Наполеон, посчитавший себя после этого единственным правомочным представителем всей нации, за все годы своего императорства никогда больше не беспокоил свой народ какими бы то ни было голосованиями.

Речь, произнесенная Камбасересом 19 мая 1804 года

Государь,

Указ, изданный Сенатом, и который он спешит представить Вашему Императорскому Величеству, есть исключительно подлинное выражение воли, проявленной уже нацией.

Указ этот, предоставляющий вам новый титул и утверждающий после вас наследие оным вашему роду, ничего не прибавляет к вашей славе и к вашим правам.

Любовь и признательность французского народа четыре года уже как вручили Вашему Величеству бразды правления, и Государственные учреждения полагались уже на вас, касательно выбора наследника.

Итак, важное наименование, вам предоставляемое, есть только дань, которую нация платит своему собственному достоинству и ощущаемой ею потребности каждый день представлять вам доказательства уважения и привязанности, которые с каждым днем лишь возрастают.

И может ли французский народ найти пределы своей признательности, тогда как вы сами не полагаете оных в вашей о нем заботливости и попечениях?

Может ли он, сохраняя воспоминание о бедствиях, которые он претерпел тогда, когда был предоставлен самому себе, помышлять без восторга о счастье, коим он наслаждается с тех пор, как Провидение повелело ему броситься в ваши объятия.

Армии были побеждены, финансы в беспорядке, общественный кредит уничтожен; партии оспаривали друг у друга остатки нашего древнего величия; понятия о вере и даже о нравственности затмились; привычка давать и отнимать власть лишила сановников уважения и вообще сделала ненавистной всякого рода власть.

Ваше Величество явились: вы призвали вновь победу к нашим знаменам; вы восстановили правила и бережливость в общественных расходах; успокоенное Государство испытало доверие к своим собственным методам; ваша мудрость укротила буйство партий; вера узрела восстановленными алтари свои; понятия о добре и зле пробудились в душах граждан, когда они увидели, что преступления наказываются, а добродетели награждаются почетными отличиями.

Наконец, и это, без сомнения, величайшее из чудес, произведенных вашим гением, — этот народ, которого гражданское брожение сделало не терпящим никакого принуждения, врагом всякой власти — доведен теперь вами до того, что он стал любить и почитать власть, действующую только для его славы и спокойствия.

Французский народ не имеет притязания сделаться судьей Конституции других государств.

Ему не для чего порицать других; не для чего следовать чужим примерам; собственный опыт будет впредь ему уроком.

В продолжение столетий вкушал он выгоды, доставляемые наследственной властью; он перенес краткое, но тяжкое испытание иной системы; он вновь вступает действием свободного и обдуманного рассуждения на стезю, сообразную с его гением.

Он свободно пользуется своими правами, дабы вручить Вашему Императорскому Величеству власть, которую собственные выгоды запрещают ему употреблять для себя.

Он учреждает это для будущих поколений, и через торжественное условие вверяет счастье потомков отпрыскам вашего рода.

Последние будут подражать вашим добродетелям; первые будут наследовать нашу любовь и нашу верность.

Счастлив народ, который после стольких смут и недоумений находит в лоне своем человека, достойного усмирить бурю страстей, привести в согласие все выгоды и соединить все желания.

Счастлив Государь, получивший власть свою от воли, от доверия и от любви граждан.

Так как по правилам нашей Конституции, чему были уже неоднократные примеры, учреждение наследственного правления представляется на утверждение народа, то Сенат долгом счел просить Ваше Императорское Величество сделать так, чтобы органично вытекающие распоряжения немедленно получили исполнение — как для славы, так и для счастья Республики, и он теперь же провозглашает Наполеона Императором Французов.

Архиканцлер империи

Итак, Камбасерес стал Великим канцлером империи. Точнее, его новая должность называлась так: архиканцлер (Archichancelier) империи. То есть он стал человеком, в обязанности которого входили судебные функции, подготовка важнейших государственных актов и скрепление их государственной печатью, и при этом он остался председателем Сената, лично подбиравшим сенаторов и манипулировавшим ими по своему усмотрению.

В «Истории Консульства и Империи» Адольфа Тьера читаем:

«Архиканцлер империи принимал присягу от должностных лиц или приводил их к присяге перед императором, наблюдал за обнародованием законов и сенатских постановлений, председательствовал в Государственном совете, Верховном императорском суде, предлагал изменения, которые желалось произвести в законах; наконец, был официальным свидетелем при рождении, браке и смерти членов императорского дома».

Строго говоря, должность канцлера Франции (Chancelier de France) существовала и при старом режиме. Это была одна из высших коронных должностей, второе должностное лицо короны, а с 1627 года, после упразднения звания коннетабля Франции, — высшее должностное лицо короны Франции.

В Средние века канцлером называли высшее при королевском дворе должностное лицо, в обязанности которого входило изготовление государственных (преимущественно дипломатических актов) и которое потому было хранителем государственной печати. Позднее к прежним обязанностям канцлера добавились также судебные функции. Канцлер стал одновременно министром юстиции и иностранных дел, и еще он ведал всеми церковными делами.

Должность канцлера Франции была упразднена в революционном 1790 году.

Во все время правления Наполеона архиканцлер Камбасерес был его постоянным и ближайшим советником. Фактически архиканцлер — это был второй человек в стране. Второй консул… Второй в «Великом Востоке»… Быть первым Камбасерес никогда не стремился. Ему больше нравилась роль серого кардинала. Неофициального лидера, всегда стоящего за плечом наделенного властью и замыкающего на себя процессы управления. Человека теневого, непубличного, тихо нашептывающего мудрые советы. Именно тихо, потому что подлинный властитель не кричит, а диктует шепотом. Не всегда разделяя взгляды императора, Камбасерес был единственным, кто мог себе позволить выступать с возражениями, никогда, однако, не доходя до сколько-нибудь решительной оппозиции.

Наполеон постоянно отсутствовал в Париже, занятый военными делами, и архиканцлер Камбасерес, по сути, тихо руководил в это время страной. Так было с 18 июля по 12 октября 1804 года, когда Наполеон находился в Булонском лагере, готовя нападение на Англию. Оно так и не состоялось, а Камбасерес 1 февраля 1805 года получил из рук императора новую высшую награду Франции — Большой крест ордена Почетного легиона.

Не было Наполеона в Париже с 2 августа по 3 сентября 1805 года, а также с 24 сентября 1805 года по 26 января 1806 года. Потом — с 25 сентября 1806 года по 26 июля 1807 года, потом — с 22 сентября по 18 октября 1808 года, потом — с 29 октября 1808 года по 23 января 1809 года, потом — с 13 апреля по 26 октября 1809 года и т. д.

Все это время фактически управлял страной незаменимый Камбасерес.

В Тюильри, совсем рядом с кабинетом Бонапарта, проходили заседания, председательство на которых было отведено сначала консулам, а после 1804 года — самому императору. Когда «хозяин» маршировал по полям сражений в Европе, Камбасерес заменял его. Именно в этой компании (Бонапарт называл ее своей духовной семьей, а мы бы сказали — мозговым центром) вершились все большие дела.

Пьер ВУАЗАР, французский дипломат

Пьер Вуазар в своей статье «Великий юрист на службе государства» пишет:

«Архиканцлер империи, Его Высочество, а с 1808 года еще и герцог Пармский — таковы достоинства Камбасереса. Его официальные функции были бесконечно разнообразны: верховный арбитр и попечитель гражданского и уголовного правосудия, председатель Сената, председатель объединенных секций Трибуната и Государственного совета, член Большого императорского совета и Тайного совета, обладатель Большого креста и член Большого совета Почетного легиона[8], учредить который он первым и рекомендовал. С учетом того, что функции и роли высокопоставленных лиц не были определены точно, как в наши дни, ему поручались самые разнообразные миссии. Он руководил чисткой персонала Консульства, выбирал первых 60 сенаторов, государственных советников, высших чиновников. Когда происходило упразднение Трибуната, он предложил создать по образцу бывшей Счетной королевской палаты Счетную палату, где работали бы лучшие головы ушедшего в небытие органа. Ему случалось обсуждать с императором выбор некоторых военачальников. И именно во время одной из таких бесед Наполеон сделал ему такое удивительное заявление: «Хороший генерал командует исключительно при помощи гражданских качеств». Император осыпал его благосклонностями. Именно ему чаще всего выпадала честь объявлять о победах перед различными собраниями. Его попросили продумать в мельчайших подробностях церемонию коронации. В связи с этим он описал даже жесты, которые должны были сделать соответственно император и Римский папа, поразив Государственный совет знанием литургии и канонического права. Он председательствовал при выборе гербов новой знати, предложил пчел на императорский герб. Самые обширные планы и самые мелкие проблемы по очереди возлагались на него. В его обязанности входило решить вопрос со старым Лебрёном, вдруг вставшим в оппозицию, или же следить за Жерменой де Сталь и Бенджаменом Констаном. Он служил посредником между Наполеоном и его семьей. Каждый в свою очередь, братья и сестры Бонапарта представали перед ним, чтобы получить разрешение или отказ, отпуска, милости, наделы и даже троны, которые они не переставали требовать с самой достойной осуждения бессознательностью».

Председатель объединенных секций Трибуната и Государственного совета, член Большого императорского совета и Тайного совета…

Все тот же Пьер Вуазар пишет об этом так:

«Именно в Государственном совете Камбасерес нашел свое призвание. Именно он вместе с Сийесом предложил первому консулу возродить в более соответствующей форме Королевский совет, занимавший такое важное место в жизни правителей старого режима. И каркас этого нового здания был весьма прочным, так как и до наших дней Совет сохранил в значительной степени структуру, методы работы и свободу оценок, умеренную мудрой дисциплиной, предоставленной организаторским гением Бонапарта. Но тогда полномочия этого органа были гораздо шире, чем сейчас. Ни в Конституции 1946 года, ни в Конституции 1958 года <…> не говорится о Государственном совете. Это означает, что формы его взаимодействия с правительством регулируются только нормативными актами и могут варьироваться в зависимости от того, кто находится у власти. В Конституции VIII года, напротив, Государственный совет имел ранг выдающийся <…> Можно даже сказать, что в этот начальный период, Государственный совет был правительством в большей степени, чем само правительство».

Отметим, что число государственных советников к 1811 году возросло до 45 человек, а в 1815 году его сократили до 26.

Пьер Вуазар констатирует:

«На чем следует настаивать, поскольку, по сути, это одна из величайших похвал, которую можно воздать Камбасересу, так это на убедительном авторитете, который он имел на посту председателя Совета. Сам Стендаль, малодоброжелательный в целом, писал, что он выполнял эту функцию с высочайшим талантом. Что же касается Пакье, то он тоже восхищался тем, как архиканцлер умел вести беседу, не мешая ей… скупой на слова, потому что он никогда ничего не говорил, чтобы выставить себя напоказ… задавая вопросы с такой ясностью, что даже наименее просвещенные умы могли их понять… С третьим консулом, Лебрёном, дела постоянно шли наперекосяк, но когда возвращался Камбасерес, все трудности словно исчезали из-за одного его присутствия».

Камбасерес всегда был скуп на слова на многочисленных заседаниях. Он предпочитал не сталкиваться со своим шефом. Он брал свое в частной жизни <…> В Государственном совете, напротив, Камбасереса слушали и уважали. Дело в том, что там все были юристами!

ПЬЕР ВУАЗАР, французский дипломат

Итак, Камбасерес был вторым человеком в мощнейшем государстве. По сути, он был серым кардиналом Наполеона, и по воле императора, нуждавшегося в нем постоянно, он имел материальное содержание, аналог которого было бы трудно найти даже сегодня. Его жалованье архиканцлера составляло 300 000 франков (франк 1803 года стоил примерно в четыре раза больше, чем франк 1964 года). Кроме того, он ежегодно получал как герцог Пармский (об этом ниже) 200 000 франков, 135 000 франков — в качестве президента Сената, 25 000 франков — в качестве государственного советника, 50 000 франков — как председатель Верховного суда, который так никогда и не заседал, и еще 1500 франков — как академик. Но это было еще не все. Он получал денежные вознаграждения или акции с каналов и шахт, а также исключительные вознаграждения: например, 400 000 франков — в качестве второго консула для обустройства в особняке Эльбёф, а мебель туда была предоставлена бесплатно, 800 000 франков — при пожизненном консульстве, 1 000 000 франков — при империи, чтобы поселиться в особняке Рокелор. Плюс он получил 300 000 франков после Тильзита, 360 000 франков — при возвращении Наполеона из Москвы и т. д.

Все это добавлялось к и без того немалому богатству, которое Камбасерес нажил, работая юристом. Согласимся, неплохо, для простого советника из Монпелье, который в 1787 году получил от Людовика XVI пенсию в 6000 франков! В особняке Рокелор у Камбасереса имелось шестнадцать лошадей, две кареты, две крытых коляски и два кабриолета, один из которых был обшит малиновым утрехтским бархатом.

Если деятельность Камбасереса в разработке Гражданского кодекса признана, то о количестве документов, созданных в тиши его кабинета и касающихся всего на свете, от жизни колоний до ордена Почетного легиона, от экспорта судов до содержания государственных советников, известно гораздо меньше.

Лоранс Шатель де БРАНСЬОН, французский историк

Герцог Пармский

Став императором, Наполеон не просто назначил Камбасереса архиканцлером Империи, 18 августа 1808 года он еще и даровал ему титул герцога Пармского.

Злополучная Парма! Чего только не проделывала с ней история. До Рима, подчинившего ее себе за 185 лет до н. э., она переходила из рук в руки, причем всякий раз новые господа прежде всего совершали в Парме маленькие и большие кровопускания, смотря по охоте и настроению. У римлян ее отняли ломбарды, потом из рук Карла Великого она была передана Святому Престолу…

В 1183 году борьба разных фамилий в Парме дошла до того, что из опасности лишиться жизни люди решались выходить на улицу не иначе как целыми отрядами, вооруженными до зубов. Но и этого Парме было мало: она примкнула к врагам императора Фридриха II, который осадил ее в 1247 году, и треть населения Пармы тогда вымерла от голода.

Прошли годы, и Парма попала под власть семьи Фарнезе. Точнее, в 1545 году было создано герцогство Парма и Пьяченца (Ducato di Parma e Piacenza) — из части Миланского герцогства, как феодальное владение для незаконнорожденного сына Римского папы Павла III (в миру Алессандро Фарнезе). Этого сына звали Пьетро-Луиджи Фарнезе, и центр его владения находился в городе Парма. Однако этот Фарнезе был неутомимо свиреп, и ему злодейство являлось каким-то сладострастием. Оно щекотало его расслабленные нервы. И он вызвал своим деспотизмом заговор среди высших классов общества и был убит в 1547 году. Пьяченцу после этого занял миланский наместник императора Карла V, Ферранте I Гонзага, а Парма при помощи папских войск осталась за Оттавио Фарнезе, сыном убитого.

В 1556 году Оттавио Фарнезе вернул себе Пьяченцу, и потом герцогство переходило из рук одного представителя этого семейства в руки другого. Так продолжалось до 1731 года, а затем род Фарнезе пресекся. Таким образом, в течение двух веков Парма и Пьяченца жили под властью династии Фарнезе жизнью небольшого самостоятельного итальянского государства с деспотическим управлением, блистая роскошью двора, по обычаю всех итальянских дворов покровительствовавшего развитию искусств.

После пресечения владетельного рода герцогство было унаследовано младшим сыном короля Испании доном Карлосом, чья мать была племянницей последних двух герцогов из рода Фарнезе и последней представительницей этого рода. Дон Карлос управлял герцогством до 1735 года, а потом Парму уступили императору Карлу VI в обмен на Королевство Обеих Сицилий, королем которых и стал Карлос.

Габсбурги, однако, правили герцогством только до 1748 года. А потом императрица Мария-Терезия Австрийская (11-я герцогиня Пармская) уступила его (вместе с герцогством Гвасталла) назад Бурбонам в лице дона Филиппа, младшего брата дона Карлоса. И этот герцог Филипп стал основателем Бурбон-Пармского дома.

Правление Бурбонов в Парме мало чем отличалось от их правления в других странах: процветала инквизиция, свободные мысль и слово находились под тяжелым гнетом, подати были весьма тяжелы.

При сыне Филиппа Фердинанде, наследовавшем престол с 1765 года, герцогство встало на сторону Австрии. Герцог Фердинанд воспитывался под влиянием аббата и философа Бонно де Кондильяка и начал свое царствование уничтожением инквизиции и изгнанием иезуитов. Этому великодушному государю пришлось вынести многое. Ватикан громил его всем, что было в его распоряжении: начиная с отлучения и кончая ядом. А в 1796 году герцогство Пармское было занято французскими войсками под командованием Наполеона Бонапарта. Фердинанд, оставленный Австрией на произвол судьбы, откупился от французов, заплатив 2 миллиона франков контрибуции и отдав двадцать лучших картин из пармской галереи, но уже через год вынужден был уступить свои владения по левому берегу реки По только что созданной Цизальпинской республике.

Жан-Жак-Режи де Камбасерес, герцог Пармский. Гравюра XIX века

Фердинанду взамен Наполеон предложил Тоскану (под именем Этрурии), но благородный государь ответил:

— Я не меняла, а мое герцогство — не ходячая монета.

Он умер в 1802 году в изгнании, всеми брошенный и больной. А территории Пармского герцогства были объединены в Цизальпинскую республику, а с 1802 по 1805 год — в Итальянскую республику. С 1805 года они вошли в созданное Наполеоном Итальянское королевство. А в 1806 году Наполеон выделил Гвасталлу и отдал ее своей сестре Полине Боргезе.

13 декабря 1802 года первый консул писал Папе Римскому: «Герцог Пармы умер, а король Тосканы отрекся от отцовского наследства. Государство Парма стало свободным и находится в нашем распоряжении. Я хотел бы присоединить его к Тосканскому королевству <…> Но поскольку это всего лишь проект, и Ваше Святейшество отлично понимает, что для осуществления такого проекта мне необходимо прекратить переговоры с Испанией, очень важно, чтобы только Вашему Святейшеству была известна эта тайна, и в разговоре с королем Сардинии Вы могли бы намекнуть ему, что это Вам пришла в голову подобная идея». Этот маневр удался, поскольку после смерти Фердинанда I де Бурбон-Пармского Наполеон уничтожил герцогство как административную единицу и присоединил эту территорию к Итальянскому королевству. В 1808 году титул герцога Пармского (без права суверенитета) был передан архиканцлеру Камбасересу.

Алексис СЮШЕ, французский историк

Соответственно, в 1808 году Наполеон даровал герцогство Пармское Камбасересу, а герцогство Пьяченцское — Лебрёну (бывшим второму и третьему консулам). То есть они оба стали так называемыми титулярными герцогами: они фактически не управляли никакими территориями Пармы и Пьяченцы, но носили наследственные титулы феодальных владетелей, предоставленных им Наполеоном.

Наполеон любил Италию, на территории которой он одержал столько побед. И потом он продолжал путешествовать по Италии. Он посетил Бергамо, Верону, Мантую, присутствовал на маневрах, прожил несколько дней в Болонье, а потом в Генуе. Он любил, когда перед ним преклонялись, как перед новым Цезарем.

Когда Наполеон прибыл в Фонтенбло, Камбасерес и министры явились туда, чтобы получить от него новые приказания. К тому времени европейский горизонт застилался страшными громовыми тучами. Отовсюду приходили вести о движениях войск в Фриуле и Верхней Австрии.

Камбасерес стал говорить с Наполеоном о важных делах. Он был в ужасе при мысли о состоянии материка, при мысли о признаках близкой войны. И он не без оснований считал причиной тому присоединения, совершенные в Италии. Камбасерес не понимал, как Наполеон мог оставить Италию и готовиться ринуться на Англию. Наполеон же ему ответил:

— Имейте доверие ко мне. Имейте доверие к моей деятельности, и я изумлю свет величием и быстротой своих ударов!

Новоявленный герцог Пармский тогда лишь пожал плечами.

Кстати, герб Камбасереса, герцога Пармского — это золотой щит. На нем изображена рука в красной мантии с горностаями, держащая Скрижали Закона, и все это в окружении трех одинаковых ромбов. Верхняя его треть — синяя, и она усеяна золотыми «имперскими» пчелами, символизирующими трудолюбие.

Многие историки тщетно искали какую-либо символику в гербе Камбасереса. Но это — просто старинный герб Мари Барбе, которая вышла замуж за Жака Камбасереса (брата прадеда архиканцлера) в октябре 1668 года. Единственное дополнение — синий верх, усеянный золотыми пчелами, что было обязательным атрибутом гербов великих сановников наполеоновской империи.

Частная жизнь Камбасереса

О частной жизни Камбасереса мы знаем в основном по воспоминаниям его современников. Например, Лора д’Абрантес (вдова наполеоновского генерала Жюно) оставила о нем в своих «Мемуарах» целую главу. Приводим ее практически без сокращений:

«Современные мемуары есть не что иное, как обширные галереи, где с одной стороны много портретов, а с другой — окна, открытые в прошлое. Кто строит эти галереи, кто украшает их, тот обязан следить за тем, чтобы лица были похожи, чтобы портретов было как можно больше, и чтобы как можно больше окон было открыто в сторону сцены, где происходили описываемые события. Таким образом, мы возвращаемся к прежней жизни: иногда, и даже часто, без удовольствия и тем более без счастья, но всегда с любопытством.

Три месяца после моей свадьбы не проходило ни одного дня, чтобы Жюно не представил мне кого-нибудь из своих друзей и множества знакомых. Я привыкла видеть гостей у моей матери, потому что общество ее было многочисленно; но здесь — совсем другое дело! Когда, например, я давала обеды, приглашенных никогда не бывало меньше двадцати пяти — тридцати человек; а вечерами, на протяжении трех часов, больше ста лиц, почти незнакомых, проходило мимо моих кресел, и я почитала непременной обязанностью, которую наложила на себя сама, принять от каждого несколько учтивых слов. Мать моя учила меня быть хозяйкой дома, и ей казалось, что я недурно исполняю свои обязанности <…>

Хотя характер у меня очень живой, но в натуре моей есть наблюдательность, и для меня наслаждение изучать людей со всех сторон — не с каким-нибудь злым намерением, а просто из живого любопытства.

Я объяснила это Жюно, и он искренне поздравил меня, обещая помогать, если что-нибудь остановит меня в моих изысканиях. Я приняла его предложение и уже со второго месяца после свадьбы составила свое окружение в этом свете, где внешне было мне так скучно, а на самом деле так весело. Тогда в Париже было немного открытых домов: только министры и высшие чиновники пользовались этим преимуществом, и принимали они только в известные дни, вроде того самого квинтили [пятый день декабря. — Авт.] в Тюильри. Я же собиралась начать реформу, если можно употребить здесь это слово, которое я назвала первому консулу, когда он говорил мне, что ему хотелось бы видеть в парижском обществе большее сближение с высшими лицами правительства.

— Очень хорошо, сделайте это, и вы будете душка, — сказал мне Бонапарт. — Успех непременно наградит вашу попытку: вы знаете, как поддерживать гостиную. Покажите Камбасересу, что для этого недостаточно только дать вкусно поесть.

Консул Камбасерес избрал для приема два дня: вторник и субботу. У третьего консула тоже имелись два дня, не помню какие. Открытый дом Камбасереса сделал много шуму и долго пользовался славой, честно заслужен ной в первые шесть месяцев IX [1800 — Авт.] года. В то время не было ничего похожего на этот дом; вскоре, однако, Камбасересу не только стали подражать, но и превзошли его.

Приглашение к обеду получали обыкновенно через день после того, как делали ему визит. Но должно сказать несколько слов о том, как устроен был его дом.

У него жили двое секретарей, Лаволле и Монвель. Шатонёф и д’Эгрефёй не имели никогда никаких должностей, но по собственной воле исполняли обязанности его камергеров, и как только слуга докладывал о приезде дамы, один из этих господ бежал к дверям подать ей руку».

Прервем на время рассказ Лоры д’Абрантес и поясним: Оливье Лаволле и Ноэль-Бартелеми Буте де Монвель — это были ближайшие сотрудники Камбасереса еще со времени его работы в министерстве юстиции. В годы Империи они были его ближайшими советниками. А упомянутые Шатонёф и маркиз д’Эгрефёй, как и Камбасерес, были уроженцами Эро. При этом последний, наряду с Филиппом-Шарлем Паве де Вильвьейем и Жан-Жаком Дювидалем де Монферрье, был, наверное, лучшим другом Камбасереса. Плюс все эти люди были ближайшими сотрудниками Камбасереса по масонской ложе «Великий Восток Франции».

Далее Лора д’Абрантес пишет:

«Я была очень дружна с консулом Камбасересом и сохранила эту дружбу, когда он сделался архиканцлером Империи; дружбу эту не уничтожили отсутствие и удаление: он обнаружил ее во мне и по возвращении своем из Голландии. Но я не могу не сказать, что в доме его присутствовала какая-то могущественная усыпительная сила, вызванная атмосферой скуки, потому что едва вы всходили на крыльцо дома, как скука уже охватывала вас. Между тем нельзя было и представить больше вежливости, больше предупредительности ко всем, кто приезжал к нему. Предупредительность эта, как всегда случается, заметна была даже в швейцаре, который улыбался лошадиным мордам, потому что господин его был вежлив и мил с гостями. Больше всех именно мне следует говорить об этой общей в доме второго консула приветливости, пото му что никому не оказывали ее так настойчиво, как мне. Лишь только я приезжала, д’Эгрефёй брал меня за руку и вел к консулу, который выступал шага на три вперед. После первых учтивостей он находил для меня самое теплое место зимой, самое прохладное летом и самое почетное во все времена года.

Толпы судей, советников, секретарей и всевозможных чиновников почли бы себя достойными виселицы гораздо более своих подсудимых, если бы пропустили в субботу или вторник визит ко второму консулу: они как будто пред видели уже, что он станет архиканцлером. Надо сказать, что Камбасерес, искуснейший юрист Франции, еще с незапамятных пор общался с законниками, судьями, Сенатом и Законодательным корпусом. К нему как к консулу приезжали и министры, но таковых было мало.

Третий консул имел в своем ведении финансовую область и — отчасти — административную.

Сколько оригинальных лиц прошло передо мною в обоих этих домах! Сколько случалось со мной неожиданностей и ошибок! Иногда я слышала имя, знаменитое в летописях революции, рассматривала человека и обнаруживала, к своему разочарованию, лишь отталкивающую наружность. Часто я в продолжение всего обеда сидела подле одного и того же человека, разговаривала со своим соседом, слушала его и немела от удивления, находя совершенную пустоту, решительное ничтожество в представлениях о самых обыкновенных предметах. Это изумляло меня.

— Верно, я ошибаюсь, — сказала я однажды Камбасересу, выслушав за полчаса больше глупостей, нежели может их сказать человек.

— Нисколько, — отвечал он, — этот человек приобрел себе известность случайно. Он просто находился в нужном месте и по какому-то инстинкту ухватил удачу за волосы. Но теперь он не годится больше ни на что, кроме как служить писарем в каком-нибудь суде. Между тем требования у него изрядные: он хочет стать префектом!

— Но, — удивилась я, внимательно поглядев на этого человека, — ведь он враг консульского правительства! Он глуп, и у него злой вид; это характер поистине нестерпимый.

Камбасерес взял свой лорнет (он не видел ничего в четырех шагах) и, посмотрев на моего нового знакомого, засмеялся.

— Вы правы, — сказал он.

Через два года фамилию этого человека обнаружили в заговоре Жоржа.

У Камбасереса за столом бывало не больше двадцати пяти человек, и в их числе мало женщин, никогда не больше двух. Тогда у него работал очень хороший повар, и обеды получались прекрасные. Кушанья разносили слуги и метрдотель. Такой способ угощения казался великим нововведением, признаюсь, он нравился мне. Перед Камбасересом обыкновенно ставили огромный паштет с трюфелями из жирных печенок или молок карпа, и тогда он проявлял по отношению к гостям особую вежливость, сам раздавая всем это блюдо.

Иногда он также угощал блюдом из редкой дичи. Помню, однажды он указал мне на куропаток и рябчиков, присланных ему Жозефом Бонапартом вместе с корсиканскими дроздами. Этих следовало есть тотчас вслед за пер выми. Когда метрдотель поставил перед Камбасересом блюдо, он положил дроздов мне и соседке своей с левой стороны; потом взял одну птичку и, услаждая чувства свои нежным ароматом, сказал:

— Д’Эгрефёй! Посылаю вам дрозда. Слышите, дрозда.

— Благодарю, гражданин консул, сейчас.

Д’Эгрефёй работал в это время над огромным индюком с трюфелями и убирал спинку его, эту любимую часть всех обжор.

При слове «сейчас» Камбасерес чуть не уронил вилку с дроздом и поглядел на д’Эгрефёя сердито.

— Вот прекрасно! Сейчас… сейчас…

Сначала все, и я вместе с другими, подумали, что Камбасерес, строго следящий за этикетом, рассердился за слишком приятельские слова своего старого друга. Но он и не думал об этом.

— Сейчас! — повторил он еще раз и, положив дрозда на тарелку, которую подставил ему слуга, прибавил: — Как можно думать об индюке и трюфелях? Надобно есть вот это, и в ту же секунду, а не «сейчас»!

Никогда и ничто, ни одна карикатура Калло и Хогарта, не сравнится с выражением лица д’Эгрефёя, когда он ел дрозда. Большие глаза его, круглые и зеленые, излучали такое удовольствие, что трудно было не засмеяться. Но Камбасерес наблюдал эту картину с чрезвычайной серьезностью: он разглядывал д’Эгрефёя, уставив свой лор нет на красное, упитанное лицо старого гурмана, точно рассматривая новое издание Пандектов [в Древнем Риме так назывались сочинения крупнейших юристов, построенные в виде коротких извлечений из их работ. — Авт.], прежде никому не известное.

— Ну? — сказал он наконец, когда тот положил на тарелку последнюю косточку.

— Сочно, усладительно, превосходно!

— Так принесите и мне еще с вертела! — сказал Камбасерес с истинно комическим смирением. — Попытаюсь съесть крылышко или два; но, право, мадам Жюно, я так болен, что не знаю, смогу ли проглотить хоть кусок.

Это была всегдашняя его привычка: садясь за стол, он начинал жаловаться и рассказывал обо всем, чем страдал с самого утра. Дело почти всегда доходило до колик, и он не пропускал ни одной подробности, рассказывая о том, что именно помогло ему. Заканчивалось тем, что он превосходно обедал».

Снова прервем рассказ Лоры д’Абрантес и заметим, что о гурманстве Камбасереса ходили легенды. Впрочем, как и о его сексуальной ориентации. Но последнее — дело сугубо личное, и копаться в этом мы не считаем правильным. А вот страсть к вкусной еде и изысканным напиткам — это совсем другое дело.

Расходы на это составляли бо́льшую часть общих расходов в особняке Камбасереса. Известно, например, что в 1807 году общие расходы составили 85 204 франка, в том числе на кухню — 48 429 франков, на вино — 11 095 франков, на ликеры, сахар и кофе — 1636 франков, на продовольственные запасы — 2552 франка. Соответственно, в 1811 году общие расходы составили 108 763 франка, в том числе на кухню — 54 963 франка, на вино — 16 800 франков, на ликеры, сахар и кофе — 2790 франков, на продовольственные запасы — 6723 франка. Поистине огромные цифры!

Небольшое уточнение: вина в дом Камбасереса поступали отменные — в основном порто, мадера и шабли; кофе в год закупалось примерно 400 кг, мясо привозилось из Гамбурга, а ветчина — из Вестфалии.

Стол Камбасереса считался одним из лучших в Париже, и многие вельможи мечтали отведать с этого стола какой-нибудь редкий деликатес.

Рассказывают, что однажды Камбасерес получил двух огромных осетров, что было весьма кстати, поскольку он давал большой званый обед. Получил и призадумался: если он прикажет подать обеих рыбин одновременно, гости не оценят эксклюзивность угощения. Подумают: ну да… два осетра… обычное дело на обильном столе у знатного вельможи. И тогда, немного поразмыслив, Камбасерес нашел красивый ход. Под звуки скрипок и флейт слуги внесли блюдо с первым осетром. Внезапно один из поваров «споткнулся», поднос накренился, и огромная рыба рухнула на пол. Гости застыли в замешательстве и мысленно попрощались со своими гастрономическими ожиданиями. И тут немую сцену нарушил спокойный голос хозяина. Камбасерес непринужденно и вальяжно произнес: «Подайте другого осетра!»

Рассказывают также, что маркиз д’Эгрефёй, друг Камбасереса, чуть не погиб от чрезвычайного обжорства. Однажды он набросился на какое-то редкое блюдо с такой необычайной жадностью, что Камбасерес, сам человек в этом смысле не самый осторожный, закричал через стол:

— Д’Эгрефёй, вам станет плохо!

— Да, — отвечал обжора, продолжая свое дело, — я это знаю!

Сам Камбасерес был одним из известнейших гурманов своего времени. Его торжественные обеды длились по пять часов и считались эталоном высокой кухни. Для доставки редких ингредиентов Камбасерес иногда использовал даже правительственных курьеров. Однажды Наполеон сделал ему выговор за это, но получил такой ответ: «А как вы намерены заводить дружеские связи, если нельзя подавать изысканные блюда? Вы сами знаете, что процесс управления происходит в основном за столом». Позже Наполеон говорил: «Если вы едите мало, приходите ко мне. Желаете поесть хорошо и много? Идите к Камбасересу».

Салоны Камбасереса, рассказывает нам Тибодо, были настоящим дублированием того, что имело место в Тюильри. Этикет там соблюдался весьма ревниво. Не забывая о своем достоинстве, герцог Пармский проявлял крайнюю вежливость ко всем; однако он мерил ее в зависимости от положения того, кто приходил. Говорил он с тонкостью, но никогда не смеялся. Небылицы о Камбасересе-гастрономе немало развлекали мемуаристов.

ПЬЕР ВУАЗАР, французский дипломат

А теперь — продолжение рассказа Лоры д’Абрантес:

«Камбасерес был замечательным юристом, это знают все; но меньше известно, что он был удивительно любезен. Он рассказывал обо всем с большой приятностью и придавал своему рассказу обороты новые и очень милые, каких совсем нельзя было ожидать от его пряничного рта. Судачили о многих его поступках во время революции; не хочу оправдывать их. Я не люблю те кровавые годы, к кото рым привязано его имя, и даже ненавижу все, что может напоминать о них, но я желала бы оправдать Камбасереса, по возможности защитить его от упреков, заслуженных людьми одной с ним эпохи <…>

Камбасерес любил помогать. Особенно все приезжавшие в Париж из Лангедока встречали у него прием ласковый и тем более драгоценный, что в хозяине не ощущалось того лака светской вежливости, который часто становится обманчивым маяком и приводит вас на мель, когда вы в открытом море. Я знала лангедокцев, приходивших в дом Камбасереса прямо сойдя с дилижанса. Он принимал их как нельзя лучше, прочитывал их просьбы и иногда говорил им: «Я не могу исполнить вашей просьбы, потому что уже обещал это другому, но вот что надо сделать, и вы поправите свои дела». Тут он объяснял им, как надо просить в другом министерстве о другом месте, заступался за них, рекомендовал, и просители возвращались довольными, даже если не получали ничего, потому что их хотя бы не обманывали. Это прямодушие — ред кость в человеке власти. Я долго жила в высших сферах и, кажется, имею право сказать, что Камбасерес, без со мнения, являлся человеком прямодушным и честным.

Черты его были безобразны. Но неспешная походка, модуляции тихого голоса, даже взгляд, который, казалось, в три раза дольше, чем у других, шел к своей цели, — всё это удивительно подходило его продолговатому лицу, длинному носу, твердому подбородку и коже, до такой степени желтой, что нельзя было даже подозревать под нею чего-нибудь красного. Покрой и цвет его платья, парик и манжеты, которых никто больше не носил, так же как и жабо, поражали. То же можно сказать и о его доме, о его гостиных, наполненных людьми, и о нем самом, одинаково свободно расхаживающем по галереям Пале-Руаяля, тогда дворца Равенства, и Тюильри.

А д’Эгрефёй, в своем небесно-голубом бархатном камзоле с пуговицами в стразах, с широким круглым лицом, всегда блестящим, будто он сейчас из воды, и со своими большими глазами, яркими, как кошачьи? А Монвель, в черном с головы до ног, так что ему недоставало только плерезов (траурных нашивок) к рукавам, и тогда можно было бы спрашивать, кто у него умер, тем более что этот мрачный костюм служил дополнением к лицу, как известно, не очень веселому? А Лаволле, со своим моложавым лицом и вечно в парадном платье? Словом, все они вместе с Камбасересом составляли одно нераздельное целое, и вот почему рассказала я об окружавших его, изображая его самого. Как удивительно отличалась от всех окружавших эта небольшая группа из пяти или шести человек, с важностью расхаживающая по Пале-Руаялю со своим предводителем и беседующая неспешно и осторожно, как ученики Платона, идущие за ним к мысу Суниум.

Первый консул иногда сердился, когда ему приходилось оправдываться за Камбасереса. Однажды я видела его даже в гневе, когда он услышал перевод какой-то статьи из английской газеты. Там насмехались над вто рым консулом, а от второго к первому переход не так уж велик, и неприязненно настроенный журналист не считал это проблемой. Бонапарт топнул и сказал Жозефине:

— Нужно, чтобы ты вмешалась в это! Слышишь ли? Только женщина может сказать человеку, что он смешон. Если я возьмусь за это дело, то скажу ему просто, что он дурак.

Не знаю, решилась ли мадам Бонапарт сообщить консулу Камбасересу, что он смешон, но знаю, что он так и остался навсегда тем, кем был.

У Камбасереса была прелестная внучатая племянница, мадам Бастарреш. Я всегда удивлялась, что он не пору чал ей принимать своих гостей. Не страшился ли он наружности ее провожатого, которого трудно было устра нить, потому что это был ее муж и (отчего не сказать?) обезьяна самая ревнивая, какую только можно себе представить. На свете есть много непонятного, и одно бывает темнее другого. К этому последнему разряду принадлежит и брак девицы Розы Монферрье с месье Бастаррешем, байоннским банкиром, поселившимся в Париже.

Невозможно написать портрета девицы Розы Монферрье в восемнадцать лет, потому что прелесть ее заключалась в талии нимфы и свежести, какую не может выразить ни одно сравнение. Цвет лица ее нравился мне больше, чем цвет лица мадам Мюрат. Кожа мадам Бастарреш светилась какой-то живостью, теплым светом, без метафоры напоминавшим цветок, давший ей имя, и бархат персика. Сверх того, она была так умна, что при этом свежем личике глаза и выражение их делали ее истинно очаровательной девушкой.

Камбасерес находился на высшей ступени почестей, и все полагали, что девица Монферрье заключит блестящий союз, когда вдруг услышали, что ее отец по дороге в Монпелье остановился в каком-то замке, обнаружил там прекрасный ужин и не мог противиться соблазну. Но в то время как он управлялся с великолепным индюком, облитым трюфелями, явилось страшное чудовище и сказало ему, что он должен отдать ему свою дочь, а иначе он съест его живого, и это ему даже подходит больше, потому что отец истинно толст и жирен. Господин Дювидаль де Монферрье с трепетом возразил, что он, конечно, не будет так вкусен, так нежен и так щедро облит трюфелями, как то существо, у которого отрезал он только что крылышко, и что если угодно хозяину замка, то он отдаст ему другое крылышко. Но чудовище не хотело индейского петуха: оно требовало хорошенькой, умной девушки, и отец, боясь, чтоб его не загрызли, поспешил сказать «да». Дочь его вышла замуж.

Может быть, вы думаете, что я сочинила это маленькое повествование? Совсем нет: его сочинил сам первый консул. Не знаю, почему брак девицы Монферрье вызвал у Бонапарта прилив желчи, только долго еще, даже после смерти месье Бастарреша, он не мог простить Камбасересу, что тот допустил этот брак».

Еще раз дополним рассказ Лоры д’Абрантес. Жан-Жак Дювидаль де Монферрье, как и Камбасерес, был из Монпелье. Они были дальними родственниками, и в описываемое время он был членом Трибуната. А в годы Империи он стал влиятельным членом ложи «Великий Восток Франции». Его дочь Роза была в первом браке женой банкира Пьера Леона Бастарреша, а ее вторым мужем стал… упомянутый выше Оливье Лаволле.

А вот что писал о Камбасересе в 1824 году Антуан Обрье:

«У Камбасереса еще со времен, когда он был советником в парламенте Тулузы, вошло в привычку медленно прогуливаться, заложив руки за спину, с двумя или тремя персонами, разговор с которыми ему нравился. Весь Париж мог видеть его в галереях или в саду Пале-Руаяля, прогуливающегося с д’Эгрефёйем и другим человеком, чья худоба резко контрастировала с ним. Здесь особенно можно было восхищаться его добрым характером; потому что несколько раз гулявшие там девушки бросали в его адрес насмешки, которые я не позволю себе передавать, поскольку их язык, весьма энергичный во всем остальном, был недостаточно приличен, чтобы можно было о таком говорить».

Тот же Антуан Обрье отмечал также, что Камбасересу очень нравилась некая актриса варьете мадемуазель С***. А та якобы всякий раз, когда выходила на сцену, «старалась повернуться к нему спиной». И кончилось всё тем, что он перестал ходить в театр Варьете или, по крайней мере, в ложу: та, которую он занимал, была перед самой сценой, слева от зрителей, а ей предшествовала небольшая гостиная с зеркалом и софой, и именно в этом маленьком будуаре он обычно проводил вечера.

У Антуана Обрье также читаем:

«Камбасерес обладал добрым сердцем; я уже говорил, что он оказывал большие услуги эмигрантам. Во время роковой трагедии, лишившей дом Конде его последнего отпрыска, он сделал все возможное, чтобы предотвратить эту катастрофу. И он бы в этом, несомненно, преуспел, если бы на его пути не встали люди, лишенные совести и страха, которые ускорили момент смерти не только невиновного, но и полноправного принца, чьи блестящие качества обещали дому Конде достойного наследника. Честь тем, кто пытался предотвратить это преступление; и позор его творцам, кем бы они ни были; и пусть беспристрастная история обречет их на поругание потомков!»

Камбасерес был большим благотворителем; он много давал бедным; благотворительные конторы 10-го округа Парижа часто получали от него деньги, чтобы раздавать местным жителям: с такими качествами можно искупить многие недостатки. Я не думаю, что многие из тех, кто разбогател при Наполеоне, сделали в этом отношении столько же, сколько он.

Антуан ОБРЬЕ, французский историк

Пьер Вуазар в своей статье «Великий юрист на службе государства» пишет:

«Некоторые намекали на дурные нравы Камбасереса. В этих вопросах любое утверждение — рискованно. Кроме того, этот общительный человек, обожавший церемонии, жил среди многочисленного окружения, обслуживаемый сорока слугами, а это условия, казалось бы, малосовместимые с тайной развращенностью.

Таков был Камбасерес, глубокий и быстрый ум, выдающийся юрист, примерный слуга, верный друг… Любопытный человек, поведение которого не прекращает приводить нас в замешательство. При всем уважении, его можно принять за одного из лучших из тех, кто стоял на службе Франции. Он из тех, кто основал наше современное представление о правительстве и администрации, кто дал стране средства для преодоления испытаний и восстановления своего престижа на исконном пути, где преобладают духовные ценности и господствуют представления о порядке и равной справедливости для всех. Чтобы судить о нем, надо убрать все уродства карикатурного характера, которые оставили нам памфлетисты времен Реставрации. В любом случае, если и есть какие-то человеческие слабости, которые должны были быть сведены к их справедливой относительности и прощены с учетом проделанной работы, то это его слабости».

Наполеон и масоны

Давно не секрет, что масонские ложи играли заметную, хотя и неофициальную роль в институтах государства, построенного Наполеоном. Достаточно сказать, что они широко и легально действовали в главной силовой структуре — в армии. В той самой армии, что сделала Францию империей, а Наполеона — императором.

Это тем более заслуживает внимания, ибо речь идет об авторитарном режиме, при котором сурово преследовали любую оппозицию. Добавим к этому, что министр полиции Жозеф Фуше создал в стране уникальную систему политического сыска и регулярно информировал первое лицо государства о своих «наблюдениях». Однако масоны, имевшие репутацию неисправимых заговорщиков, в императорской Франции получили новые возможности для своей тайной работы. Это удивительно, но во времена якобинской диктатуры масонское движение находилось под запретом, а во времена империи в нем наблюдался бурный подъем, и даже в самом ближайшем окружении Наполеона находились вольные каменщики самых высоких степеней и званий.

Влиятельнейшим масоном был Камбасерес — одна из ключевых фигур в государственных структурах послереволюционной Франции. Масоном был «классик» политической интриги и министр иностранных дел Талейран. Масонами самых высоких степеней были братья императора — Жозеф, Жером и Луи Бонапарты. В масонском братстве пребывали многие маршалы и генералы: Мюрат, Ожеро, Келлерман, Серрюрье, Мортье, Массена, Сульт, Ней, Макдональд…

Какой же характер носили отношения, установившиеся между императором и масонами?

Чарльз Уильям Гекерторн, автор книги «Тайные общества всех веков и всех стран», в разделе «Масонство под покровительством Наполеона» пишет об этом так:

«Театральный дух масонства ожил вновь с возобновлением придворных увеселений и военных торжеств. Учреждение такое деятельное до и во время революции, потому что управлялось людьми, которые верно понимали и достойно представляли его основные начала, вдалось при империи в академические мелочи, раболепное угодничество и бесконечные раздоры. Этот период, который масонские писатели, принадлежащие к нему и плененные его мнимым блеском, называют самой цветущей эпохой французского масонства, в глазах беспристрастного судьи кажется наименее значительным и достославным. Сперва Наполеон намеревался уничтожить франкмасонство, опасаясь, что в нем легко могут найти убежище идеологи. Представительная система «Великого Востока» шла вразрез с монархическими началами, и олигархия «Шотландского устава» возбудила его подозрения. Парижские ложи, однако, опытные в искусстве льстить, поверглись в прах перед первым консулом, лежали в прахе перед императором и молили о пощаде. Подозрения Наполеона не рассеялись, но он находил политичным избегать крутых мер и не бичевать общество, которое могло обратиться против него. После долгого колебания он высказался в пользу «Великого Востока», и «Шотландский устав» должен был занять место второстепенное. Одно слово Наполеона способствовало более к восстановлению мира между ложами, чем все прежние интриги. «Великий Восток» стал придворным ведомством, а масонство — целой ратью чиновников. Жозефу предложили быть великим мастером; с согласия брата он принял титул, но никогда в франкмасонство посвящен не был. Для большей безопасности император настоял на том, чтобы его верного архиканцлера Камбасереса назначили заместителем великого мастера, то есть, в сущности, единственным главой ордена. Постепенно все ложи, существовавшие во Франции, изъявили согласие на политическую меру императора тем, что выбирали Камбасереса в высшую почетную должность у себя, и вскоре канцлер имел более масонских титулов, чем кто-либо до или после него».

Позволим себе не согласиться с уважаемым историком.

Во-первых, никто ни перед кем не «лежал в прахе».

Во-вторых, Жозеф Бонапарт был посвящен в масонство: он был инициирован 8 октября 1793 года в ложу «Совершенная искренность» на востоке Марселя.

В-третьих, не Наполеон «настоял на том», чтобы Камбасереса назначили заместителем гроссмейстера «Великого Востока Франции». У Наполеона просто не было на это полномочий, ибо сам он в масонских структурах был единицей совершенно незначительной.

И уж конечно, «Великий Восток» не был никаким «придворным ведомством».

На самом деле все обстояло так.

В 1804 году сын знаменитого французского адмирала граф Александр-Франсуа де Грасс-Тилли основал масонское объединение «Верховный совет Франции» (Le Suprême Conseil de France). Это новое масонское объединение использовало в своей практике так называемый «древний и принятый шотландский обряд» с 33-мя степенями посвящения.

Обеспокоенная этим ложа «Великий Восток Франции» 3 декабря 1804 года заключила союзное соглашение с «Верховным советом Франции». Сделано это было во избежание нового раскола в среде французского масонства. Переговоры начались в ноябре, и депутатами были: со стороны «Великого Востока» — маршал Массена, со стороны «шотландцев» — маршал Келлерман. И на другой день после коронации Наполеона, в полночь, в особняке маршала Келлермана был подписан договор (конкордат).

Исследователь масонства Жан-Клод Кольфаврю отмечает огромную роль, которую сыграл в этом объединении Камбасерес. По этому поводу он пишет: «Он вмешался, чтобы положить конец ссорам между «Великим Востоком» и «шотландцами»; он привел их к заключению конкордата, подразумевавшего нечто, вроде разделения компетенций».

Роль Камбасереса в этом союзном соглашении отмечает Готтфрид Йозеф Финдель, Лоранс Грегуар и другие исследователи французского масонства.

Нужно было дисциплинировать масонов и контролировать ложи. Камбасерес, архиканцлер Империи и масон с большим стажем, занялся этим и выполнил задачу с не подлежащим сомнению умением и неоспоримым успехом. И начались то, что некоторые историки называют «годами Камбасереса».

Ален БАУЭР, французский масон и историк

Согласно соглашению, эти два объединения стали делить между собой так называемый ордонанс[9] французского масонства. Ложа «Великий Восток Франции» стала управлять первыми 18-ю степенями устава, а «Верховный совет Франции» управлял оставшимися — с 19-й по 33-ю.

Но почти сразу же (в июле 1805 года) «Вели кий Восток Франции» создал внутри себя «Великую коллегию ритуалов» (Grand Collège des Rites[10]), состоявшую из членов «Великого Востока», которым давалась 33-я степень.

После этого «Верховный совет Франции» счел, что произошло нарушение соглашения, и 6 сентября 1805 года высшие руководители так называемого шотландского обряда, собравшиеся у маршала Келлермана, отказались от соглашения, подписанного в декабре 1804 года.

Жан-Клод Кольфаврю по этому поводу пишет: «17 сентября 1805 года союз был разорван, и каждая сторона вновь получила свободу действий».

Историк Поль Нодон добавляет: «Никогда с тех пор эти две организации больше не объединялись».

Граф де Грасс-Тилли стал первым Высшим Великим Командором «Верховного совета Франции». А в 1806 году он был заменен Камбасересом, который одновременно являлся заместителем гроссмейстера ложи «Великий Восток Франции» (номинальным гроссмейстером этой ложи был брат императора Жозеф Бонапарт).

Жозеф занимал должность Великого мастера, хотя ни разу не появлялся в «Великом Востоке» <…> То же самое должно сказать и о Мюрате. Это происходило оттого, что и тот и другой, по роду их занятий, редко бывали в Париже. Зато имя Жан-Жака-Режи де Камбасереса, государственного канцлера, с успехом исполнявшего возложенную на него императором задачу улаживания споров, соединено со всем, что только имело отношение к масонству.

Готтфрид Йозеф ФИНДЕЛЬ, немецкий писатель-масон

То есть, по сути, Камбасерес сделал так, что «древний и принятый шотландский обряд» был интегрирован в систему «Великого Востока Франции». И постепенно «Верховный совет Франции» снизил свою активность и «уснул» (то есть фактически прекратил свою деятельность).

Камбасерес, вступая в должность первого заместителя гроссмейстера ложи «Великий Восток Франции», произнес речь, в которой он пообещал покровительство императора «Великому Востоку». А потом он не только присутствовал на зимнем Дне Святого Иоанна, масонском празднике, проводившемся 27 декабря 1805 года и соединенном на этот раз с празднеством по случаю недавно одержанной победы при Аустерлице, но даже сам «исполнял роль хозяина банкета». Считается, что именно с этого момента начался самый блестящий период времени французского масонства.

Готтфрид Йозеф Финдель, немецкий писатель-масон, имевший неограниченный доступ к редким и закрытым для других исследователей документам братства, утверждал, что «Наполеон еще во время своего консульства хотел закрыть масонские общества, если не найдется средств соединить разрозненные обряды».

По словам этого историка, «только вследствие представлений братьев Массены, Келлермана и Камбасереса, доказывавших ему, что подобной мерой он отвратит от себя сердца стольких дельных людей, он согласился на то, чтобы брат его Жозеф сделался Великим мастером, с условием, чтобы брат Камбасерес был его заместителем и, сообща с братом Мюратом, имел верховный надзор за делами».

У Готтфрида Йозефа Финделя читаем:

«Жозеф был избран Великим мастером, а братья Камбасерес и Мюрат — его помощниками. Император, одобрив назначение Великими мастерами этих трех лиц и даровав «Великому Востоку» свое покровительство, — основанный на системе представительства, «Великий Восток» более соответствовал его правительственной системе, чем олигархически-аристократический Suprême Conseil, — дал понять ему, что ему можно было бы сохранить свое первоначальное устройство. Так и поступил «Великий Восток», учредив 21 июля 1805 года Grand Directoire des Rites, которая должна была управлять всеми обрядами, признанными «Великим Востоком», в смысле надзора над их учениями, в особенности заниматься высшими науками масонства, но не должна была вмешиваться в управление и администрацию союза».

На самом деле, это совсем не Наполеон «высказался в пользу» «Великого Востока», как пишет Чарльз Уильям Гекерторн, и «Шотландский устав» «должен был занять место второстепенное», и это не одно слово Наполеона способствовало восстановлению мира между ложами.

А вот то, что Камбасерес «имел более масонских титулов, чем кто-либо до или после него» — это совершенно точно.

Его масонская карьера, как уже говорилось, началась в 1772 году. 17 мая 1779 года он присоединился к ложе «Собрание избранных» (Réunion des Elus). 3 декабря 1804 года он стал главным администратором «Великого Востока Франции», а через год — заместителем гроссмейстера (а фактически руководителем) этой влиятельнейшей ложи.

Дальше — больше: 8 августа 1806 года — Великий командор «Высшего совета Шотландского старинного и вновь принятого обряда» (Suprême Conseil du Rite Ecossais Ancien et Accepté), 25 октября 1806 года — гроссмейстер ордена «Гередом де Кильвиннинг»[11], 4 марта 1807 года — гроссмейстер «Материнской ложи Шотландского философского обряда» (Mère Loge du Rite Ecossais Philosophique), 8 марта 1808 года — гроссмейстер «Старинного обряда Нарбонна» (Rite Primitif de Narbonne), март 1809 года — гроссмейстер «Благодетельных рыцарей Священного Града» (Chevaliers Bienfaisants de la Cité Sainte).

Гроссмейстер Камбасерес стал также великим командором шотландского обряда. Благодаря этой договоренности, империя была, без сомнения, эпохой максимального процветания французского масонства, если считать процветанием число вовлеченных и членство высокопоставленных вельмож. Но также <…> никогда масонство не было таким, как при великом императоре; оно вынуждено было стереть со своего флага слова «свобода» и «равенство», которые составляли его девиз <…> Министр полиции Савари <…> захотел применить к ложам статью 291 Уголовного кодекса. Но брат Камбасерес спас масонство от этой опасности и получил для него, вопреки отсутствию доверия со стороны Савари, защиту Наполеона.

Александр де СЕНТ-АЛЬБЕН, французский писатель

Александр де Сент-Альбен говорит о статье 291 Уголовного кодекса, которую министр полиции Савари хотел применить к масонским ложам. Поясним: статьи 291–294 Уголовного кодекса запрещали собрания более чем двадцати человек.

Бельгийский священник Жан-Гийом Гир, писавший и переводивший антимасонские книги, рассказывает, что однажды советник Мюрэр попросил Наполеона обратить внимание на эти статьи и на применимость их к масонам, на что император ответил: «Нет, нет, разрешенного масонства не следует бояться. Сегодня оно зависит от меня, и я не хочу зависеть от него».

Наполеон терпел масонство, но очень внимательно следил за ним, как за, по меньшей мере, подозрительным учреждением; он воздействовал на него с некоей доброжелательностью, покуда оно оставалось мягким инструментом в его руках.

Жан-Гийом ГИР, бельгийский священник и писатель

Как уже говорилось, Наполеон согласился на то, чтобы его старший брат Жозеф принял титул гроссмейстера «Великого Востока». Но в то же время он возложил на Камбасереса ответственность за все отклонения, которые могли иметь место в ложах. Понятно, что ни Жозеф Бонапарт, ни Мюрат никогда не появлялись ни в ложе, ни в одеяниях «Великого Востока», и Камбасерес в этом деле был, как пишет Жан-Гийом Гир, «единственной опорой императора».

И надо отдать ему должное. Он положил конец раздорам во французском масонстве. Мудрый Камбасерес понимал, что управлять одним легче, чем многочисленными изолированными элементами.

Камбасерес был, таким образом, главой всего французского масонства, ибо остальные системы или признавали власть «Великого Востока», или не имели никакого значения <…> Он поддерживал дисциплину, умерял ярость самых пламенных и приостанавливал военные действия между различными партиями.

Жан-Гийом ГИР, бельгийский священник и писатель

Несмотря на благосклонность императора, министр полиции Савари, герцог де Ровиго, активно следил за мастерскими ложами. Убедившись в том, что масонство «предает дело Наполеона», он захотел применить к собраниям масонов статью 291 Уголовного кодекса. «Великий Восток» выступил против этого, но министр проявил непреклонность в своем решении закрыть ложи на всей территории империи. Для того чтобы парировать этот смертельный удар, потребовалось вмешательство Камбасереса, который обратился с этим вопросом лично к императору.

Так вот, Савари был министром полиции с 3 июня 1810 года по март 1814 года. По данным Лоранс Шатель де Брансьон, ссылающейся на полицейские отчеты, в 1802 году во Франции насчитывалось 114 масонских лож, из которых 27 находились в Париже. В 1804 году их уже было около трех сотен.

Жан-Клод Клофаврю приводит такие данные: «Франкмасонство при Империи достигло высшего уровня могущества: в 1810 году оно насчитывало 878 лож, в том числе 65 военных; в 1814 году — 905 лож, в том числе 73 военных».

Согласно Полю Нодону, рост числа масонских лож за годы Первой империи был еще более значителен: «Количество лож, входящих в ложу «Великий Восток», возрастает от 300 в 1804 году до 1219 в 1814 году».

Из этого можно сделать вывод, что Савари, несмотря на все свое упрямство, проиграл, а Камбасерес победил. По сути, он создал как бы параллельную империю, в которой он был безраздельным начальником.

Чарльз Уильям Гекерторн пишет:

«Архиканцлер, по привычке и наклонности к придворным обычаям и пышности, в тайне предпочитал «Шотландский устав»[12] с его громкими титулами и великолеными церемониями. «Великий Восток» доводил свои жалобы до самого императора, которому надоели эти жалкие фарсы — тогда, как он созидал великие драмы; одно время он даже решился совсем уничтожить орден, но Камбасересу удалось отклонить его от этого намерения, указав на опасность, сопряженную с подобной мерой — и, должно быть, опасность эта действительно была велика, если Наполеон, который никогда не колебался, в этом случае усомнился и дозволил другому повлиять на его взгляд. Быть может, сознавал потребность во французском обществе такого собрания людей, которые были независимы, по крайней мере, по наружности и изображали собою нечто вроде политического предохранительного клапана. Французы пристрастились к своим ложам, где находили призрак независимости и могли считать себя на нейтральной почве».

Итак, масонство было нужно обществу, так как оно было чем-то вроде «политического предохранительного клапана». Оно было нужно людям, и оно было нужно властям, то есть Наполеону. Но на самом деле все обстояло гораздо сложнее.

После неудачного похода в Египет и Сирию Наполеон пошел на резкий разрыв с масонами. Историк Е. В. Тарле пишет: «Наполеон всегда (до конца дней) придавал какое-то особое, фатальное значение этой неудаче». И теперь нам понятно, что масоны возложили на Наполеона важную для них миссию, а он не смог ей соответствовать. И его отношение к масонам резко изменилось. В 1804 году он короновался и стал императором французов, и практически тут же он заявил, что масоны, как саранча, пожирают его Францию…

Подобное не прощается. Габриэль-Леон-Мари Монтень де Понсен в своем замечательном труде «Тайные силы революции» утверждает, что масонство возвысило Наполеона, как орудие пропаганды своих масонских принципов и средство удовлетворения своих масонских интересов. С его помощью масоны положили конец революционным злоупотреблениям и восстановили порядок в стране.

Но потом Наполеон стал отдаляться и проявлять самостоятельность. Став первым консулом, а затем императором, он сделал вывод о необязательности своего постоянного и активного членства хотя бы в одной из масонских лож.

Есть мнение, что роль Наполеона заключалась прежде всего в обеспечении успеха масонской реформы и адаптации обновленных лож к новой государственной системе. Есть даже мнение, что именно Наполеон был закулисным лидером обновленного французского масонства. В этой области он якобы не лез на ведущие должности — точно так же, как генералу Бонапарту не нужно было становиться, например, маршалом, чтобы продемонстрировать всему миру свой военный гений.

Мнения эти, как и вообще любое мнение, имеют право на существование. Но был ли Наполеон «закулисным лидером обновленного французского масонства»? Это большой вопрос. На наш взгляд, имеется гораздо больше оснований считать таким закулисным лидером или серым кардиналом Жан-Жака-Режи де Камбасереса.

И все же, сыграл ли Наполеон хоть какую-то роль в эволюции французских вольных каменщиков послереволюционных лет?

Исчерпывающего ответа на этот вопрос не существует. Современные исследователи не могут подтвердить документально даже факт масонской инициации Наполеона. Это и в самом деле удивительно, и, кстати, именно поэтому изучение «наполеоновского следа» в истории масонского движения до сих пор привлекает такое большое внимание.

Считается, что Наполеон создал французское послереволюционное государство. Оно, по его замыслу, должно было базироваться на достижениях революции, учитывая при этом вопросы «умиротворения нации». Но цель умиротворения и преодоления страшного синдрома гражданской войны стояла и перед масонами. И именно для этого им был нужен такой человек, как Наполеон Бонапарт.

Некоторые историки пишут, что Наполеон сумел добиться перелома в этом вопросе, создав Гражданский кодекс. Но мы теперь знаем, кто на самом деле создал Гражданский кодекс — этот краеугольный камень всего здания нового общества.

Наполеон укреплял свою власть, а масоны, возглавляемые Камбасересом, конструировали новую Францию. До поры до времени их интересы совпадали.

Однако после заключения Конкордата с Римским папой, подписанного 16 июля 1801 года, граждане Франции подпали под юрисдикцию Святого Престола в вопросах религии и, в частности, под страхом отлучения не могли вступать в масонские ложи. В результате французские ложи стали пополняться «вольтерьянцами», иудеями и протестантами. Это не устраивало Наполеона. С другой стороны, он был заинтересован в развитии национального масонства, независимого от «Великой ложи Англии», а также в управлении масонами людьми из своего ближайшего окружения.

Некоторые авторы утверждают, что масонские ложи «стали специфическим и важным дополнением к государственным институтам, созданным Наполеоном». Да, они были его опорой, и это обеспечивалось Камбасересом. Обеспечивалось до поры до времени…

Усилиями Камбасереса была проведена унификация национального масонства. Например, в 1810 году состоялось упразднение «Великой ложи» — первого во Франции масонского союза, созданного в 1728 году.

Есть мнение, что Наполеон был инициирован во время своего похода на Восток, в котором он руководствовался не только военными, но и оккультными целями. Ведь понятно, что захват Египта и мест, связанных с Иисусом Христом, явно выходил за рамки чисто силовой операции. Во многих аспектах это была, скорее, миссионерская акция. Те, кто отправили Наполеона в этот поход, мечтали объединить опыт Запада и Востока. Соответственно, высокий эмоциональный накал и душевный подъем, переживаемый генералом в период Восточного похода, вполне могли завершиться вступлением в масонскую ложу. Косвенным подтверждением возможной инициации Наполеона было присутствие в Египте его брата, известного масона Луи Бонапарта.

Наполеон мечтал о славе, а масоны готовили новый крестовый поход в Палестину.

Во Франции появилось «египетское» масонство и «Египетский устав Мизраима[13]», наполненный алхимической, оккультной и древнеегипетской символикой. То есть несложно догадаться, кто являлся спонсором Египетского похода Наполеона.

Далее, согласно плану масонов, Наполеон должен был захватить всю Европу и объявить ее Великой Французской Империей. При этом объединение Европы в одно государство было мечтой масонства, и нынешний Евросоюз был рожден давным-давно — в головах масонов. Плюс масонство возвысило Наполеона, как орудие пропаганды своих масонских принципов.

Но Наполеон не смог оправдать надежд масонов, не смог оказаться со своей армией в Иерусалиме. Он потерпел поражение и бесславно вернулся в Каир. В октябре 1799 года он был уже во Франции, а месяц спустя совершил государственный переворот, став хозяином Франции.

Наиболее точно скрытый замысел восточной экспедиции Наполеона Бонапарта отражен в словах поэта и масона Иоганна Вольфганга Гёте: «Наполеон отправился на поиски Добродетели, но не найдя ее, обрел Могущество».

Масонство поддержало Наполеона, который, в конце концов, оказывал услугу масонству, распространяя революционный дух по всей Европе. Он с достаточным основанием заявил: «Я освятил революцию и ввел ее в законы, повсюду, где я вводил мой Гражданский кодекс, я щедро сеял свободу». Одним словом Наполеон для Европы был тем, чем была революция для Франции. Но тайные общества резко повернулись против него, когда он обнаружил желание восстановить в своих интересах стойкое консервативное самодержавие.

Габриэль-Леон-Мари Монтень ДЕ ПОНСЕН, французский католический эссеист

Так был ли Наполеон масоном?

Еще на Корсике он в буквальном смысле рос в окружении масонов, ведь масоном был его отец и трое братьев. Можно не сомневаться, что в семье разговоры на тему масонства звучали постоянно.

О несомненном родстве Наполеона с масонами свидетельствует использование в качестве имперской символики одного из символов вольных каменщиков — пчелы. Пчела стала личной эмблемой Наполеона. А, как известно, пчела — это очень древний символ, в Древнем Египте он сопровождал богиню Изиду и имел много значений. У Наполеона же пчела означала готовность к самопожертвованию и способность к возрождению. Принято считать, что для Наполеона было важно то, что золотые пчелы напоминают золотые лилии французских королей, пусть и перевернутые. Происхождение не позволяло простому корсиканцу воспользоваться династической символикой — ни своей, ни королевской, так что пчелы пришлись ему как нельзя кстати. С другой стороны (и Наполеон, конечно же, знал об этом), золотая пчела — это один из символов масонов, которые, словно трудолюбивые пчелы, несут нектар Золотого Знания во Всемирный Улей.

Кстати, многие диктаторы, даже в истории более цивилизованного и рационального XX века, также «грешили» поисками сверхъестественных и космических покровителей.

В свою очередь, масоны преданно служили своему патрону по всей Европе и всячески способствовали его славе. К примеру, день подписания Люневильского мирного договора с Австрией (9 февраля 1801 года) был провозглашен масонскими ложами «Праздником мира», а сам Наполеон Бонапарт получил титул «Миротворца».

Наполеон и масоны, без сомнения, были нужны друг другу.

В масонах-военных Наполеон видел мощное средство сплочения армии, послушный и лояльный инструмент, который был ему очень кстати в контексте его общеевропейских амбиций. При развертывании военных действий на территории Европы интернациональные чувства, объединявшие масонское братство, были для завоевателя очень даже кстати.

Масоны-военные отвечали императору взаимностью. Во многих масонских храмах были установлены бюсты императора, и любая критика его правления рассматривалась как непатриотичная провокация и серьезная масонская ошибка.

Почему же Наполеон, сделав масонство частью своей государственной политики, сам не принимал непосредственного участия в работе какой-либо ложи? Нет сомнения, что прояви он хоть малейшее желание, и ему на выбор тут же был бы предложен самый высокий и самый почетный титул в том же «Великом Востоке».

Если знать характер Наполеона, то ответ на этот вопрос вполне очевиден: ему было недостаточно быть «первым среди равных». Наполеон хотел находиться «над» ситуацией. Плюс он, конечно же, не мог допустить, чтобы кому бы то ни было стало позволено называть его братом. Ну а в момент наивысшего взлета славы и могущества присутствие в масонской ложе стало для императора просто ненужным. Более того, оно превращалось в политически ошибочный шаг.

При активном участии Камбасереса французское масонство превратилось из тайного общества, каким оно было раньше, практически в официальную государственную религию, объединив все французские ложи вокруг «Великого Востока». Благодаря Камбасересу, пестрое французское масонство стало единой, а следовательно — вполне управляемой системой.

Высшие должностные лица в масонстве того времени были маршалы, кавалеры Почетного легиона, вельможи древнего рода, сенаторы, члены Совета, все люди надежные и верные — штат, повиновавшийся Камбасересу.

Чарльз Уильям ГЕКЕРТОРН, британский историк

Да, при Наполеоне наблюдался «золотой век» масонства, но связано это было вовсе не с Наполеоном. Доказательство? Наполеона не стало, но его падение не привело к разгрому масонских структур в стране. Ложи, процветавшие при императоре, продолжили свое существование и при короле.

В мае 1814 года парижские масоны провели банкет, посвященный реставрации Бурбонов. И это неудивительно, поскольку Людовик XVIII также был масоном.

Более того, некоторые историки полагают, что само возвышение Наполеона произошло с помощью масонства, которое вовлекло этого великого честолюбца в свои далекоидущие планы. Наполеон охотно принял помощь масонов и использовал эту помощь в уверенности, что впоследствии сумеет отделаться от стеснявшей его опеки. Со своей стороны, масонство поддерживало республиканского генерала Бонапарта, но как только увидело перед собой императора Наполеона, озабоченного установлением наследственной монархии, оно превратилось в пятую колонну и всячески способствовало его падению. Свидетельство тому — измена Наполеону почти всех его маршалов, что было тесно связано с их членством в масонских ложах.

Чарльз Уильям Гекерторн, автор книги «Тайные общества всех веков и всех стран», в разделе «Антинаполеоновское франкмасонство» пишет об этом так:

«Наполеон <…> вступил в союз с франкмасовством, чтобы воспользоваться его поддержкой. Говорят, он также дал ордену некоторые обещания, но, не сдержав слова, восстановил его против себя, и масоны способствовали в значительной мере его падению <…> Антинаполеоновская закваска бродила в масонстве. Савари, министр полиции, знал об этом в 1810 году и хотел применить к тайным франкмасонским собраниям статью Уголовного кодекса, которой они запрещаются, однако Камбасерес спас учреждение <…> Если не открытыми действиями, то, по крайней мере, своим равнодушием оно способствовало падению Наполеона. Но в полном бездействии оно не оставалось; еще в то время, когда звезда Наполеона почти одна светилась на политическом небосклоне Европы, образовалась масонская ложа с целью восстановления Бурбонов, которой действия, доказанные официальными документами, распространялись во всей французской армии и повели к мятежам, вспыхнувшим в 1813 году».

Новый брак Наполеона

Как известно, Наполеон решил развестись со своей любимой Жозефиной, так как та была неспособна родить ему — императору — наследника.

Создание династии требует жертв. Императрица не может дать наследника. Значит, нужен развод. Отношение меняется. Архиканцлер должен заняться и этим тоже…

Лоранс Шатель де БРАНСЬОН, французский историк

Естественно, Жозефина возражала. Поначалу она не очень-то и ценила любовь молодого генерала Бонапарта. Но потом, по мере того, как росли могущество и слава Наполеона, Жозефина, некогда такая уверенная в своих чарах, все сильнее влюблялась и, как следствие, начала безумно ревновать. Будучи женщиной умной, она понимала, что рано или поздно наступит день, когда им придется расстаться. И ее пугала не мысль оставить дворец Тюильри, хотя она не раз плакала и по этому поводу, а то, что она лишится возможности находиться рядом с этим великим человеком. Это может показаться удивительным, но то, что ее муж был императором, теперь не имело для нее первостепенного значения.

Безусловно, Жозефина отдавала себе отчет в том, какой властью она обладала над Наполеоном, но она знала и другое, о чем он сам часто ей говорил: «У политики нет сердца». И как только она увидела его в Фонтенбло, она по одному его виду догадалась — ее час пробил. Впрочем, не догадаться было сложно: по приказу Наполеона был замурован проход между их апартаментами. А еще он вызвал к себе архиканцлера Камбасереса и объявил:

— Я намерен жениться на «брюхе».

Убедившись (после рождения внебрачного сына от одной из своих любовниц), что проблема с наследником связана не с ним, Наполеон был счастлив и горд, и он действительно принял решение развестись с Жозефиной.

Слишком уж много аргументов «против» было у этого брака. Повторим их еще раз. Во-первых, категорически против креолки был весь клан Бонапартов, открыто объявивший войну этой, как они ее называли, «самозванке». Во-вторых, как окончательно стало ясно, Жозефина не могла больше иметь детей, а ставшему императором Наполеону непременно нужен был наследник. В-третьих, на развод с Жозефиной Наполеона толкали его министры, искавшие возможности укрепления через новый брак необходимого Франции союза с Австрией.

В результате человеческое чувство уступило место государственным соображениям и целесообразности. Решение о разводе созрело уже в 1807 году, а прошедшие после этого два года были полны горьких переживаний: доводами «за» были политика и интересы Франции, доводами «против» — любовь и жалость. Многие до сих пор считают, что это решение было одним из самых трудных в жизни Наполеона, что оно потребовало от него нечеловеческого напряжения сил.

И все же Наполеон почти до конца 1809 года медлил с решительным объяснением. Наконец, 30 ноября 1809 года в конце обеда он объявил Жозефине, что намерен ее покинуть. Та тут же упала на пол, лишившись чувств.

А 16 декабря 1809 года в девять часов вечера Жозефина предстала перед семейством Наполеона в полном составе, перед плачущими Гортензией и Эженом, перед архиканцлером Камбасересом, перед государственным министром Реньо де Сен-Жан д’Анжели и подписала акт развода.

Было решено, что Камбасерес выслушает волеизъявления обоих супругов на семейном совете, после чего Сенат выпустит сенатус-консульт, в котором торжественно объявит о расторжении гражданских супружеских уз и в то же время великолепно обеспечит будущность Жозефины.

Адольф ТЬЕР, французский историк

Жозефина сказала:

— Я обязана заявить, что, поскольку я больше не могу надеяться родить детей и тем самым удовлетворить политические потребности императора и интересы Франции, я счастлива, что могу предоставить ему самые убедительные доказательства своей привязанности и преданности, которые когда-либо предоставлялись на этой земле… Я всем обязана его доброте: его рука короновала меня… Я останусь лучшим другом императора…

Затем она удалилась.

Во время этой ужасной церемонии император не произнес ни слова, не сделал ни одного жеста. Он стоял неподвижно, словно статуя. Почти безумным взглядом он уставился в одну точку и пребывал в подавленном настроении весь день.

Вскоре после этого Наполеон удалил свою бывшую супругу в Мальмезон, в специально подаренный ей загородный дворец. Завершив эту «операцию», он тут же занялся непосредственным выбором женщины, которая должна была уберечь Францию от возможной реставрации Бурбонов путем производства на свет прямого наследника императорского престола.

29 января 1810 года было собрано специальное совещание высших сановников империи по этому вопросу. Многие, в том числе и Камбасерес, выступили за союз с Россией, но, например, Талейран предпочитал австрийский брак. Первые высказались за Великую княжну Анну Павловну, сестру императора Александра I, Талейран же — за Марию-Луизу Австрийскую. И для него это был не случайный выбор: как отмечает историк Дэвид Лодей, «породнение с Габсбургами полностью укладывалось в его схему построения всеобщего мира, в основе которого лежала дружба между Францией и Австрией».

Других вариантов, по сути, и не было. На свете, кроме Франции, тогда было лишь три великих державы: Англия, Россия и Австрия. Но с Англией постоянно шла война не на жизнь, а на смерть. Оставались только Россия и Австрия. Россия, бесспорно, была сильнее Австрии, в очередной раз разбитой Наполеоном в 1809 году. Но в России слишком долго тянули с ответом…

В результате Наполеон, сильно раздраженный медлительностью русского двора, дал понять, что окончательно склоняется в пользу «австрийского варианта».

Князю фон Меттерниху, тогдашнему австрийскому послу в Париже, был передан запрос, согласен ли австрийский император отдать Наполеону в жены свою дочь Марию-Луизу? Из Вены тут же ответили, что Австрия на это согласна.

Понятно, что Мария-Луиза была хорошей дочерью, она любила своего отца больше всего на свете, и его воля была для нее священна.

Это была для нее воля отца и одновременно воля императора. Она никогда не посмела бы оказать ему серьезного сопротивления, хотя, конечно, в первый момент перспектива стать женой ненавистного человека привела ее в ужас. С нее было достаточно, что ее отец желает этого брака, и все другие интересы должны были отступить на задний план. Поэтому на вопрос императора Франца она ответила, что покорится, если он считает, что обязан принести своей политике подобную неслыханную жертву.

Гертруда КИРХЕЙЗЕН, немецкий историк

Считается, что брак Наполеона и Марии-Луизы был первым большим успехом тайной политики князя Клемента фон Меттерниха. К тому времени он уже стал министром иностранных дел, и именно он настоятельно советовал императору Францу пожертвовать дочерью, чтобы обеспечить Австрии мирную передышку, «дающую возможность заново набраться сил».

С другой стороны, брак Наполеона и Марии-Луизы стал большим успехом Талейрана. Это была двоюродная сестра казненной революционерами Марии-Антуанетты, и, по его мнению, эта женитьба «оправдала бы Францию в глазах Европы и способствовала бы созданию франко-астрийского союза».

Что же касается Камбасереса, то он был против развода с Жозефиной, он пытался убедить Наполеона, что креолка, несмотря на все свое легкомыслие, пользуется популярностью, что принцесса любой старой династии будет гораздо менее любима, и что ему следует избегать такого шага, который слишком напоминал бы старый режим. Но эти предостережения ни к чему не привели, а когда этот вопрос был решен положительно, и начали обсуждать кандидатуру новой императрицы, Камбасерес высказался за русскую Великую княжну Анну Павловну. Но Наполеон и здесь не послушал его (русский император был согласен на этот брак, но лишь по достижению совершеннолетия своей шестнадцатилетней сестры), а в очередной раз склонился к предложению Талейрана, бывшего сторонником брака с австрийской эрцгерцогиней Марией-Луизой, а вместе с этим — сторонником австрийского союза, которого желал и император.

Архиканцлер Камбасерес, устами которого говорила сама мудрость, всегда выступал за союз с Россией. Он предвидел, что если Россия не будет избрана, то она неизбежно сделается смертельным врагом Франции. Исходя из этого, он постарался осторожно указать на то, что в будущем наибольшая опасность будет исходить отнюдь не от неоднократно битой Наполеоном Австрии, а от России, сила и возможности которой, похоже, безграничны.

Не получилось…

И Камбасерес, будучи юристом, лично завизировал развод Наполеона с Жозефиной, а также позаботился о том, чтобы все было законно в новом бракосочетании. Но тут имелась очень большая проблема, ибо накануне коронации Наполеон и Жозефина тайно прошли религиозное освящение своего брака. И Камбасерес сказал Наполеону, что Римский папа в этом вопросе точно не поможет.

Император начинает нервничать. Ладно, раз нельзя прибегнуть к Его Святейшеству, обойдутся без него — вот и все. Сочтем, что церковный суд парижского диоцеза компетентен в этом вопросе, и поручим дело ему. Разве он не полномочен судить о действительности или недействительности брачных союзов, заключенных перед алтарем? В данном случае духовные власти Парижа станут чинить императору не больше препятствий, чем любому частному лицу. Не так ли было в 1806 году, когда, после отказа папы, их попросили расторгнуть брак Жерома Бонапарта с Элизабет Патерсон? Камбасерес обещает изучить вопрос…

Андре КАСТЕЛО, французский историк

В результате Камбасерес придумал следующее: он обратился к кардиналу Жозефу Фешу. Тот был единоутробным братом матери Наполеона, и договориться с ним оказалось несложно. Так что, действительно, обошлись без Римского папы, и кардинал Феш 1 августа 1810 года собственноручно благословил новый брак императора в Фонтенбло. Он же, кстати, и крестил родившегося от этого брака сына.

Все получилось «законно», но Камбасерес, повторимся, был против, и он всем своим видом демонстрировал это. Он же понимал, что Сенат, санкционировавший развод, не располагал ни судебной, ни законодательной властью, так что напрасно было задавать вопрос, в силу какого права все это было сделано.

Конец «Избранника вечности»

В своей жизни Наполеон совершил множество ошибок, но лишь некоторые из них стали для него действительно фатальными. И каждый раз в окружении Наполеона находился человек, который предостерегал его от неверных шагов. Этим человеком был Камбасерес.

Первый раз Наполеон не послушал мудрого совета Камбасереса в 1804 году, когда на тайном заседании, собранном первым консулом, второй консул был единственным, кто высказался против предлагавшейся авантюры с похищением находившегося на баденской территории герцога Энгиенского. Талейран и Фуше высказались за похищение. Наполеон согласился с ними, и несчастный представитель рода де Бурбон-Конде был захвачен, привезен во Францию и расстрелян без суда и следствия в ночь с 20 на 21 марта 1804 года, что вызвало бурю негодования по всей Европе и поставило несмываемое кровавое пятно на репутации Наполеона.

Во второй раз Наполеон не внял совету предусмотрительного Камбасереса в январе 1810 года, когда на совещании высших сановников империи обсуждался вопрос о разводе и новом браке императора. Камбасерес, повторимся, был против развода с Жозефиной, но и тогда предостережения Камбасереса не произвели впечатления на Наполеона, и он оформил брак с Марией-Луизой, не принесший ему ни личного счастья, ни политических дивидендов, кроме разве что права считаться племянником (мужем племянницы)… Людовика XVI.

В третий раз Наполеон не послушал Камбасереса в 1812 году, когда принимал решение о походе в Россию, который Камбасерес тщетно пытался предотвратить.

К сожалению, голос Камбасереса и голоса других противников войны не были услышаны, заглушенные бурными возгласами большинства людей, имевших отношение к Великой армии, из которых многие надеялись на дележ богатой добычи и мечтали сделаться владетельными князьями.

Когда Наполеон все же начал войну, Камбасерес вынужден был управлять страной в его отсутствие — практически с середины 1811 года по 19 декабря 1812 года. А последствия этой ошибки императора известны любому человеку, знакомому с историей.

Только избежания этих трех перечисленных ошибок было бы достаточно для того, чтобы карьера Наполеона не завершилась так бесславно в 1815 году. Стоило только послушать советы Камбасереса.

Однако Наполеон, окруженный льстецами и интриганами, уже не мог адекватно оценивать ситуацию. Революционный диктатор превратился в самодержавного деспота, уверенного в своей непобедимости и непогрешимости, и когда его власть стала практически безграничной, масоны, возлагавшие на него определенную миссию, изменили к нему свое отношение.

Покидая Францию и отправляясь в поход на Россию, Наполеон, как обычно, передал власть в стране в руки Камбасереса. Тот, как обычно, эту власть принял.

Заговор генерала Мале

К осени 1812 года стало совершенно ясно, что с Наполеоном что-то не так в России, и в Париже начало нарастать беспокойство. Собственно, беспокоились и до этого. И было из-за чего нервничать. Сначала в Париже вдруг объявилась супруга опального генерала Моро, прибывшая из Соединенных Штатов, куда тот был сослан. Камбасерес немедленно оповестил об этом министра полиции Савари. Присутствие оппозиционера Моро в Париже было бы крайне нежелательным.

А потом, 23 октября, в Париже произошла довольно странная попытка… Как бы это сказать… государственного переворота? Может быть. Даже — скорее всего, именно так.

Эти странные события произошли в ночь с 22-го на 23-е, и руководил ими бывший генерал Клод-Франсуа Мале. Этот военный был членом масонской организации «Филадельфы», образованной в Безансоне, а потом ложи «Каролина», входившей в систему «Великого Востока Франции». Конечно же, заговорщики в конечном итоге были арестованы и расстреляны, но поведение столичных властей в тот день оказалось крайне пассивным, если не сказать соглашательским. Порой даже складывается впечатление, что инспирированная заговорщиками весть о том, что император погиб в России, многих очень даже обрадовала.

Анализируя поведение Камбасереса во время заговора Мале, историк Жак-Оливье Будон делает вывод, что архиканцлер «не блеснул бдительностью в ходе этого удивительного дня. Узнав о волнениях, он устремился в Сен-Клу к императрице, но никакой решительности не проявил».

Не блеснул или уже не захотел блеснуть? Вот в чем вопрос. Только ответ на этом вопрос даст нам возможность понять, почему Камбасерес не проявил никакой решительности.

Луи д’Эстамп и Клаудио Жаннэ в своей книге «Франкмасонство и Революция» по этому поводу пишут:

«Филадельфы, находившиеся в «спячке» со времен Директории, проснулись и вдохновили заговор Мале; а потом, с февраля 1814 года, поняв, что невозможно сопротивляться роялистским тенденциям, сила которых каждый день возрастала, масонство решило, что нужно бросить Наполеона и начать заискивать перед новым режимом, чтобы сохранить от Революции хотя бы то, что от нее осталось».

11 ноября 1812 года Наполеон написал Камбасересу из Смоленска:

Я получил ваши письма от 25-го и 26-го. Я выражал вам уже свое удовольствие по поводу действий ваших при сих обстоятельствах и могу только повторить то же самое. Я разделяю ваши взгляды касательно дела Рабба и Лямотта. Я полагаю, что префект Фрошо написал мне о слухах, распространявшихся на его счет; ожидаю его письма, чтобы высказать свое мнение. Мне кажется, что я сообщил военному министру, что Парижский полк и 10-я когорта должны быть отправлены в армию. Я не издаю никакого указа, ожидаю прибытия документов по этому делу и не дам своего решения до тех пор, пока не изучу их основательно. Я писал министру полиции, чтобы он арестовал всех разбойников второстепенного ранга, скомпрометированных уже участием в сем заговоре четыре года тому назад и, как мне кажется, многие выпущены уже на свободу по ложно понятой снисходительности. Вы должны непременно уведомить графов Траси и Гара, что назначение их членами временного правительства не говорит, конечно, против них, но это не почетный титул; они, вероятно, выглядели недовольными правительством и позволяли себе двусмысленные разговоры, если эти злодеи сочли себя вправе рассчитывать на них. Я намерен опубликовать во всеобщее сведение все документы, чтобы не было чего-либо касающегося этого дела, что бы оставалось неизвестным публике. Я желаю также, чтобы присоединены были к оному все бумаги, имеющие отношение к тому, что происходило четыре года тому назад; чтобы включены были протоколы допросов, составленные в то время префектом полиции, общий доклад, сделанный мне министром полиции, и, наконец, постановление последнего собрания относительно препровождения Мале в частную лечебницу. Я желаю, чтобы изо всего этого составилась книга, в коей были бы ясно изложены оба периода сего дела. Прошу вас наблюдать за сбором сих документов; мне кажется, кроме того, необходимым присоединить кое-какие замечания в виде пояснений, каким именно образом был открыт первый заговор, как этому делу не было дано хода и, как, наконец, обнаружен был второй заговор.

Данное письмо, конечно же, нуждается в пояснениях. Прежде всего, что это за заговор четырехлетней давности? Тогда генерал Клод-Франсуа Мале служил в Италии, но был отправлен Эженом де Богарне во Францию, где в 1807 году вышел в отставку. Официальной версией, объяснявшей это, было подозрение в растрате, но истинной причиной были откровенно республиканские взгляды и заявления генерала. «Я, — говорил Мале, — остаюсь верен идеалам республики! А корсиканец ведет себя так, будто вся революция делалась исключительно ради его возвышения». Закончилось это для него тем, что 1 июля 1807 года он был заключен в тюрьму Ля Форс, а через год освобожден. Но в 1809 году он снова оказался в Ля Форс, обвиненный в принадлежности к тайной организации республиканских офицеров — противников возвышения Наполеона. Эти офицеры были искренне уверены в том, что Наполеон — диктатор, и он разрушил все то, что было создано революцией и республикой.

В 1809 году вместе с Мале были арестованы генералы Гюне, Дютэртр и несколько офицеров. Им инкриминировался заговор с целью восстановления во Франции республиканского строя. По-видимому, к заговору были также причастны бывший военный министр Серван де Жерби и бывший член Конвента Ланжюине.

Наполеон дал директиву не предавать дело огласке. Он не хотел никому давать повод поставить под сомнение его популярность в империи. То ли Фуше, воспользовавшись этими директивами, не захотел выяснить дело до конца, то ли заговор еще полностью не созрел, но дело было приглушено, хотя и внушало Наполеону немалые опасения.

Альберт МАНФРЕД, советский историк

Мале тогда был просто объявлен сумасшедшим и переведен в клинику для умалишенных знаменитого доктора-психиатра Дюбюссона на улице Фобур Сент-Антуан, в которой были заключены некоторые государственные преступники.

Теперь — кто такие Рабб и Лямотт?

Полковник Рабб командовал Парижским полком, а Лямотт — это имя, которым представился генерал Мале, когда в ночь с 22 на 23 октября 1812 года явился к майору Габриелю Сулье, командиру 10-й когорты национальной гвардии, и предъявил документы, «подтверждавшие» смерть Наполеона, якобы убитого 7 октября в Москве.

Кто такой префект Фрошо? Это префект департамента Сена Николя Фрошо, который поверил в смерть Наполеона и заявил: «Господа, поход в Россию и не мог окончиться иначе. Но мы остаемся на своих местах и будем продолжать выполнять свой долг».

Кто такие Траси и Гара? Это сенаторы, которые вошли в состав быстро созданного временного правительства (кроме них в него вошли также бывший член Директории Лазар Карно, вице-адмирал Трюге, сенаторы Волнэ и Ламбрехт, бывшие сенаторы Бигонэ и Флоран-Гюйо, виконт Матьё де Монморанси, граф Алесис де Ноай и префект Фрошо — всего 15 человек).

Генерал Мале и его сторонники были расстреляны 29 октября 1812 года. Никакого серьезного расследования никто тогда не проводил, но было очевидно, что большинство казненных виновно лишь в излишней доверчивости.

Когда Мале был схвачен, Камбасерес созвал в Тюильри экстренный совет министров. Министры Кларк и Савари начали упрекать друг друга за неосмотрительность, но Камбасерес резко прервал их:

— Сейчас не время для подобного ребячества. Эта попытка государственного переворота должна быть наказана примерно и быстро. Отсутствие мгновенной и суровой реакции может вызвать ощущение, что заговорщики были правы, и может начаться паника. Нужно действовать, а не заниматься взаимными обвинениями.

По результатам заседания был создан военный совет, приступивший к допросу захваченных заговорщиков.

Вечером того же дня многоопытный Камбасерес написал бывшему третьему консулу Лебрёну:

Теперь хотелось бы узнать, как император отреагирует на это неприятное дело. Эта неизвестность для меня мучительна.

О первой реакции Наполеона на события в Париже рассказывает в своих «Мемуарах» генерал Арман де Коленкур:

«Согласно донесениям, полученным императором, поведение префекта департамента Сены господина Фрошо было небезупречным, а то, что император узнал позже, укрепило его в этом мнении».

Военный министр Анри-Жак-Гийом Кларк, герцог Фельтрский, прозванный в армии «генералом-чернильницей», смотрел на этот заговор иначе, чем министр полиции Савари.

— Кларк, — сказал Наполеон, — убежден, что это большой заговор, и что имеются еще другие, более важные руководители.

— Министр полиции утверждает обратное, — возразил Коленкур.

— В первый момент, — продолжил Наполеон, — сообщение о моей смерти заставило всех потерять голову. Военный министр, вечно распинающийся передо мною в своей преданности, не потрудился даже надеть сапоги, чтобы пойти в казармы, привести войска и вытащить Савари из тюрьмы. Один лишь Юлен проявил мужество.

— Полковник Дусэ и капитан Лаборд тоже показали присутствие духа.

— Да, но поведение префекта полиции Пакье непостижимо. Как полагаться на подобных людей, — прибавил император с горечью, — если первокласснейшее воспитание отнюдь не гарантирует с их стороны верности и чести? Слабость и неблагодарность Пакье приводит меня в бешенство.

После первых сообщений император с нетерпением ожидал следующей эстафеты, желая поскорее узнать результаты предпринятого расследования.

— Этот бунт, — говорил он, — не может быть делом одного человека.

Прибывшая очередная эстафета, чудом прорвавшаяся сквозь казачьи заставы, доставила подробности, которые подтверждали сообщения генерала Савари. Но военный министр Кларк по-прежнему усматривал в этом деле обширный заговор, и его сообщения все время беспокоили императора, которого поведение скомпрометированных лиц возмущало до такой степени, что он говорил об этом не переставая.

— Рабб — дурак, — негодовал Наполеон. — Ему достаточно показать большой печатный бланк с поставленной на нем печатью. Но как был обойден и обманут Фрошо, человек умный, человек с головой?

— Он — старый якобинец, — предположил Коленкур, — наверное, его снова соблазнила республика.

— Конечно, он привык к переворотам, и этот переворот удивил его не больше, чем десяток других, которые он видел на своем веку. Известие о моей смерти показалось ему, по-видимому, правдоподобным, и, прежде чем вспомнить о своем долге, он задумался о том, как бы сохранить свое место. Он присягал добрых двадцать раз, и присягу, которая связывает его со мной, он забыл так же, как и другие. Быть высшим должностным лицом города Парижа и без всякого сопротивления приготовить в городской Ратуше, в своем собственном помещении, зал заседаний для заговорщиков, не навести никаких справок, не принять никаких мер, чтобы воспротивиться заговорщикам, не сделать ни одного шага, чтобы поддержать авторитет своего законного государя! Он, должно быть, участник заговора, потому что подобная доверчивость со стороны такого человека, как Фрошо, необъяснима.

— Савари сделал большую ошибку, не арестовав его.

— Он — еще больший изменник, чем Мале, которого я прощал четыре раза и который всегда занимался заговорами. Что касается Мале, то это его ремесло.

— Милосердие Вашего Величества тяготило его. Это же сумасшедший.

— Да, но Фрошо! Член Государственного совета, начальник администрации важнейшего департамента Франции, человек, осыпанный моими благодеяниями! Это возмутительная подлость и измена! Ему нечего было бояться умереть с голоду, если он потеряет свое место. Зато он потерял свою честь. Думает ли он, что его честь менее драгоценна, чем его место? Если бы даже Мале сделал Фрошо первым министром, то он не спас бы его от позора измены своему долгу и своему благодетелю. Я хорошо знаю, что не всегда можно особенно полагаться на людей, которые смотрят на военную карьеру только как на ремесло, на выгодную спекуляцию и готовы служить всякому, кто оплачивает их риск соответствующим окладом, но ведь Фрошо — высшее должностное лицо, человек с большим состоянием, отец семейства, обязанный показывать своим детям пример верности своему государю, которая является первейшим долгом каждого! Я не могу поверить в такую подлость.

Император был в негодовании. Он казался оскорбленным до глубины души…

Судя по тому, что император говорил потом Коленкуру, и что он рассказывал также Дюроку и Бертье, он изменил свое мнение насчет министра полиции Савари и понимал, быть может, лучше, чем это понимали в Париже, как именно мог быть захвачен врасплох и арестован этот министр, даже если заговор являлся замыслом и делом одного Мале.

Генерал Кларк продолжал подозревать, что к заговору причастны и высокопоставленные лица. Имя Фрошо, который скомпрометировал себя, придавало этому мнению вес в глазах императора.

Камбасерес и Савари держались, к счастью, противоположного мнения. Последний продолжал говорить о генерале Фанно де Лаори, как о жертве обмана, который ничего не знал до того, как за ним пришли в его тюрьму. Донесение префекта полиции и другие донесения были в том же духе.

Пример, который показал смельчак Мале, и поведение префекта департамента Сены дали императору пищу для серьезных размышлений. В особенности его беспокоило то впечатление, которое это происшествие должно было произвести в Европе. Была доказана возможность подобного предприятия, хотя результат и показал невозможность успеха; уже одно это казалось императору серьезным посягательством против власти, открывающим для кое-каких горячих голов, агентов Англии, путь к созданию беспорядков и покушений. В Париже он забыл бы об этом происшествии через двадцать четыре часа, но в шестистах лье от Парижа в тот момент, когда там могли в течение некоторого времени оставаться без известий о нем и об армии, были все основания для беспокойства. Предприятие, которое человек оказался в состоянии задумать один в стенах своей тюрьмы и осуществить с помощью ложных сообщений через четверть часа после выхода из нее в центре столицы, на глазах устойчивого правительства и бдительной администрации, могло соблазнить также и других интриганов.

Таковы были мысли, осаждавшие императора, а также и нас, и обстоятельства, в которых мы находились, придавали им особое значение.

Арман де КОЛЕНКУР, французский генерал

Наполеон потом возмущался: «Так вот как прочна моя власть! Одного человека, беглого арестанта, довольно, чтобы ее поколебать. Значит, корона едва держится на голове моей, если дерзкое покушение трех авантюристов в самой столице может ее потрясти». Или вот еще его слова: «Ничего необыкновенного в побеге Мале не было, другое дело — арест де Ровиго или бегство Пакье. Все потеряли голову, начиная с самих заговорщиков».

На самом деле генерал Мале подделал указ Сената, явился в 10-ю когорту национальной гвардии, объявил о будто бы последовавшей в России смерти Наполеона, прочел подложный указ Сената о провозглашении республики и арестовал министра полиции Савари. Переполох длился два часа. Мале, представившийся генералом Лямоттом, был узнан, схвачен, предан военному суду и расстрелян вместе с одиннадцатью людьми, которые, по сути, ни в чем не были повинны, кроме того, что поверили подлинности фальшивого указа.

В ходе этой безумной авантюры Савари (герцог де Ро-виго) был арестован. Был арестован и Пьер-Мари Демаре, его начальник службы безопасности. Барон Пакье, с октября 1810 года префект Парижской полиции, куда-то предусмотрительно исчез и появился, когда заговор уже был подавлен. Префект департамента Сена Николя Фрошо просто испугался…

Не растерялся только генерал Пьер-Огюстен Юлен, командовавший Парижским гарнизоном. Он был ранен, но успел разоблачить «генерала Лямотта», а полковник Дусэ арестовал заговорщика Мале, заявив, что тот — самозванец, а Наполеон жив.

При этом простые жители Парижа, наверное, даже не заметили, что в городе практически произошла попытка государственного переворота. Правда, начали ходить какие-то слухи, но никто толком ничего не знал.

Если не считать расстрелянных, больше всех пострадал за свою «доверчивость» префект департамента Сена Николя Фрошо. Наполеон выбрал его и обрушил на него всю мощь своего негодования. В результате 23 декабря Фрошо был отстранен от исполнения функций государственного советника и префекта и заменен графом де Шабролем, префектом Савонны, очень кстати находившимся в это время в Париже в отпуске.

Полковник Пьер Дусэ за активное участие в аресте Мале был произведен в бригадные генералы, а генерал Юлен, раненный в щеку, получил орден и прозвище général bouffe la balle (генерал, съевший пулю).

А что же Камбасерес?

Эрнест Амель совершенно справедливо отмечает, что «вся правительственная власть была сосредоточена тогда в руках архиканцлера Камбасереса».

Говорят, что Камбасерес не мог нести тяжелое бремя власти. Хотя, если честно, кто тогда мог подумать, что кто-то осмелится пойти на открытое восстание против императора, перед которым трепетали почти все правители Европы.

Говорят, что во время описываемых событий Камбасереса охватил смертельный ужас, когда он узнал, что происходит. Придворные, толпившиеся вокруг него, разделили его испуг. Что станет с их богатствами, титулами, почестями, если Наполеон действительно погиб в далекой России? Камбасерес был очень умным человеком, но он явно не обладал темпераментом героя. Плюс поначалу он поверил в успех заговора. Однако он сохранил достаточно хладнокровия и даже пошутил, обращаясь к одному из своих помощников:

— Иди, поищи моего цирюльника. Пусть он придет и подправит мне прическу. Может быть, сегодня моей головы уже не будет на плечах, но все равно! По крайней мере, ее найдут в хорошем состоянии.

Мало ли кто что говорит…

На самом деле Камбасерес был разбужен в семь утра. Ему доложили, что советник Реаль срочно желает его видеть. Было слишком рано, но по бледному лицу Реаля Камбасерес сразу понял, что произошло что-то экстраординарное.

— Это вы, монсеньор, приказали арестовать министра полиции? — спросил Реаль.

— Вы сошли с ума, мой дорогой Реаль. Я вообще не понимаю, о чем вы говорите…

— Дом министра окружен солдатами. Я видел это своими собственными глазами.

Камбасерес давно знал Реаля — такой человек не стал бы паниковать по пустякам. И он тут же отдал приказ найти военного министра и попросить его срочно прибыть для объяснений. Потом он приказал собрать министров в Тюильри.

Вскоре пришло известие об аресте главных заговорщиков, и оно успокоило Камбасереса. Было очевидно, что лишенный своего лидера заговор уже не имеет шансов на успех, ведь что такое простые солдаты — обычные исполнители, который будут делать то, что им прикажут. Слава Богу, что не растерялись генерал Юлен и полковник Дусэ…

Военный министр Кларк нервничал больше всех. Но Камбасерес сразу же расставил все по своим местам:

— Отсутствие немедленной и жесткой реакции может создать впечатление, что заговорщики, возможно, были правы, и может начаться паника. Схваченных нужно судить быстро и показательно.

Последовал вопрос, не стоит ли дождаться решения императора… Камбасерес выступил решительно против, ибо это могло бы быть воспринято так, будто в Париже нет законной власти.

Потом они с генералом Кларком в качестве меры дополнительной предосторожности послали ученикам Сен-Сирского военного училища приказ спешно отправляться в Сен-Клу, чтобы присмотреть за императрицей и императорским сыном.

А потом Камбасерес сам отправился во дворец Сент-Клу, чтобы рассказать императрице о событиях прошедшей ночи и успокоить ее. Мария-Луиза на удивление апатично восприняла известия, которые принес ей архиканцлер. Она велела закладывать лошадей и, похоже, сильно расстроилась из-за того, что нарушились ее планы на прогулку.

— Что они могли бы сделать со мной, дочерью австрийского императора?

Видимо, она забыла о судьбе Марии-Антуанетты.

Камбасерес удивленно посмотрел на нее и ответил:

— Мой Бог, мадам, Ваше Величество! Вы смотрите на события столь философски… Но это потому, что вы не знаете, что заговорщики хотели сделать с вашей августейшей персоной и Его Величеством Римским королем…

— Да, — прервала его Мария-Луиза, — я дочь австрийского императора, а мой сын — его внук.

— Конечно! Но, мадам, его объявили бы бастардом. А вашу судьбу они решили бы позже.

При этих словах Мария-Луиза недоверчиво улыбнулась.

— Это все, господин канцлер, что вы хотели мне сообщить? — спросила она.

— Да, мадам, — ответил Камбасерес, ошеломленный подобным отношением.

— Хорошо, — кивнула императрица, — очень хорошо. Вы можете быть свободны, господин архиканцлер.

Когда Камбасерес вернулся в Париж, все уже было кончено. Заговор был полностью подавлен, и к одиннадцати часам утра от него не осталось и следа. Все, кто играл в нем хоть какую-то роль, сознательно или нет, были арестованы.

Камбасерес весь день занимался восстановлением порядка. А военный министр приказал императорской гвардии мчаться в Сен-Клу под предлогом того, что заговорщики якобы готовили похищение Римского короля. Безусловно, генерал Кларк прекрасно понимал, что эти меры уже бесполезны, но он желал проявить максимум рвения, чтобы обезопасить себя от грозы, которая могла возникнуть в его адрес со стороны недовольного императора.

А потом заговорщики были поспешно и без соблюдения формальностей обычного «государственного права» казнены. Мале умер, как настоящий герой. А Камбасерес, как утверждают некоторые, «ничего не мог поделать со злыми языками парижан, распространявшими, будто сам он и был зачинщиком заговора, да только бомбу его разорвало слишком рано».

Со злыми языками ничего не поделаешь — у них и молчание недоброе.

Уже 24 октября Камбасерес написал бывшему третьему консулу Лебрёну:

Сегодня всё спокойно, и я надеюсь, что в ближайшие двадцать четыре часа мы будем избавлены от этих злодеев. Ничто не говорит о том, что заговор может иметь последствия.

1 ноября префект департамента Сена Николя Фрошо, понимая, что из него хотят сделать «козла отпущения», написал Камбасересу и попросил у него защиты. Но жернова уже закрутились, и ничего изменить уже было невозможно.

Камбасерес написал Наполеону, что ничто не позволяет предполагать, что «в деле 23-го числа есть что-то большее, чем то, что показалось на первый взгляд». Никакого продолжения… Никакой разветвленной сети заговорщиков… Короче, никакого повода для беспокойства…

Жак-Оливье Будон высказывает такое мнение: «После дела Мале Камбасерес не имел больше таких обширных полномочий, какие у него бывали в отсутствие Наполеона. Его политическая роль начала растворяться в пользу Регентского совета».

Мнение этого историка весьма спорно хотя бы потому, что в этом самом Регентском совете Камбасерес оставался ключевым звеном. Регентский совет был создан Наполеоном в марте 1813 года. Помимо Камбасереса, в него входили императрица Мария-Луиза, Лебрён, Эжен де Богарне, Бертье и Талейран. Императрица в отсутствие императора формально возглавила Сенат, Государственный совет и Совет министров, но все равно все прекрасно понимали, что реальная власть в стране находилась в руках Камбасереса.

Пьер Вуазар в своей статье «Великий юрист на службе государства» по этому поводу пишет так:

«По мере приближения роковой развязки, не питая особых иллюзий относительно эффективности своих вмешательств, герцог Пармский пытался дистанцироваться от режима, который он считал быстро движущимся к гибели. Помнится, в мрачные дни Конвета и Директории он уже искал убежища в чтении и медитации. Но на этот раз все обстояло гораздо сложнее <…> В 1813 году Камбасерес сумел отказаться от председательства в Регентском совете, заявив, что принц Эжен более квалифицирован. Но через год именно на него была возложена опека императрицы Марии-Луизы. И никогда еще подобная доверительная миссия не выполнялась с такой тактичностью и галантностью. В Совете Камбасерес вел прения, но старался никогда не заканчивать, не обратившись к императрице с вопросом, согласна ли она».

Короче говоря, Камбасерес продолжил исполнять свои обязанности: он вел заседания, проводил аудиенции и важные переговоры, принимал участие в приемах… Но что-то изменилось. Он делал это без энтузиазма, и его охватывало все более и более сильное беспокойство.

Примерно в это время он написал бывшему третьему консулу Лебрёну:

Мы надеялись на возвращение Его Величества к зиме: теперь мы начинаем уже не рассчитывать на это…

Конец «Избранника вечности» — 2

В 1813 году последовала начавшаяся в России череда поражений, а в январе 1814 года союзные армии перешли Рейн и вступили на территорию Франции.

28 марта 1814 года состоялось заседание Регентского совета, на котором присутствовали Мария-Луиза, Жозеф Бонапарт, Камбасерес, Лебрён, Талейран, Савари, председатель Сената Ласепед, председатель Государственного совета Булэ де ля Мёрт и председатель Законодательного корпуса Ренье.

Императрица Мария-Луиза вдруг начала паниковать. Вдруг оказалось, что она боится всего: и непостоянных, как ей казалось, парижан, и войск союзников (в том числе и войск своего отца), так что приданный ей в качестве советника Камбасерес устал ее успокаивать. Жозеф Бонапарт, давно уже отчаявшийся в спасении Империи, ни к чему не был способен и не соответствовал тем чрезвычайным обстоятельствам, в которых находился. Военный министр Кларк, человек трудолюбивый, но лишенный особых способностей, был готов перейти на сторону врагов Наполеона. Многие, кстати, были готовы…

Из влиятельных лиц отличался умом и находчивостью один лишь Талейран, но он был врагом правительства, и Камбасерес прекрасно это понимал.

Таковы были обстоятельства, в которых в Тюильри собрался Регентский совет «под председательством» императрицы Марии-Луизы. Совещание открылось речью военного министра, в которой положение дел было изложено в самом мрачном виде. По мнению генерала Кларка, следовало безотлагательно организовать выезд из Парижа императрицы и ее сына. Напротив, Булэ де ля Мёрт полагал, что отбытие их из столицы заставило бы каждого думать исключительно о собственной безопасности, и это затруднило бы оборону Парижа. По его мнению, враги правительства могли воспользоваться отсутствием императрицы и провозгласить власть Бурбонов.

Мнение председателя Государственного совета нашло отклик у некоторых членах Совета. Герцог де Ровиго (Савари) и председатель Законодательного корпуса Ренье поддержали его. Жозеф Бонапарт и Камбасерес молчали. Наконец, Талейран, выждав минуту, когда Совет колебался в нерешительности, заявил, что уезжать из Парижа сейчас было бы неблагоразумно. На самом деле ему просто не хотелось скитаться где-то вместе с правительством, уже близким к падению, а, предложив отъезд императрицы и высших сановников, он не мог бы сам остаться в Париже — из опасения навлечь на себя еще большие подозрения и без того уже не доверявшего ему Наполеона.

Когда проголосовали, выяснилось, что почти единогласно решено, чтобы Мария-Луиза и ее сын остались в Париже. При этом надо было как-то сделать так, чтобы императрица и ее сын не попали в руки союзников. Но как? И тут Камбасерес посоветовал Марии-Луизе с сыном в его сопровождении все же уехать из Парижа на следующий день, 29 марта, а Жозефа Бонапарта со всеми министрами оставить для защиты столицы.

Так и поступили — на следующий день Мария-Луиза с сыном оставили Париж и перебрались в Рамбуйе. Камбасерес сопровождал их. 30-го они были в Шартре. А 2 апреля — в Блуа.

Вместе с ними находился в качестве пажа императрицы племянник Камбасереса, 15-летний Мари-Жан-Пьер-Юбер де Камбасерес, сын его сводного брата генерала Жан-Пьера-Юга де Камбасереса.

Со своей стороны, Жозеф Бонапарт в панике бросил руководство обороной Парижа, переложив всю ответственность на маршалов Мармона и Мортье. Из всех руководителей страны в Париже задержался лишь Талейран, но у него на это были свои причины.

Вообще этот бывший епископ и масон навсегда так и останется одной из самых загадочных личностей в истории. Невозможно оценить Талейрана точнее, чем это сделал историк Томас Карлейль: «Он совершит и претерпит странные вещи и сам, несомненно, станет одним из самых странных явлений, которые кто-либо видел или может увидеть. Это человек, живущий ложью во лжи, но тем не менее вы не назовете его лжецом, и в этом его особенность! Он, можно надеяться, будет загадкой для грядущих веков».

31 марта 1814 года Париж капитулировал.

По этому поводу автор книги «Тайная сила масонства» Александр Селянинов делает следующий вывод: «К концу империи большинство лож, оставаясь военными, оказались настроенными против Наполеона. И во время нашествия во Францию союзных войск они открыли свои двери офицерам-масонам враждебных армий».

По поводу поведения Камбасереса потом говорили разное. Например, историк Антуан Обрье в своей книге о Камбасересе пишет так:

«Поведение Камбасереса в этих обстоятельствах соответствовало его манере действий во все времена. Ему никогда не удавалось стоять лицом к лицу, и в тот момент, когда фортуна выглядела отвернувшейся, ему оставалось только прогнуться. Какая заслуга в том, чтобы управлять государственным кораблем в спокойном море? А вот когда буря возбуждает страсти, именно тогда можно узнать опытного моряка — по твердой манере, с которой он держит штурвал».

Но есть и другие мнения. Например, историк Жан Тюлар считает, что оставшийся в Париже Талейран таким «плутовским манером уклонился от сопровождения регентши в Блуа, обеспечив себе таким образом свободу для маневра». То есть, продолжая эту мысль, можно утверждать, что Камбасерес себе никакой «свободы для маневра» не обеспечивал.

Плюс, и это подтверждается многими, сам Наполеон приказал императрице с его сыном покинуть Париж.

Регентский совет удалился в Блуа. Бонапарт приказал императрице с римским королем покинуть Париж, ибо, сказал он, скорее они окажутся на дне Сены, нежели будут с триумфом отправлены в Вену; однако Жозефу он повелел остаться в столице. Бегство брата привело его в ярость <…> Суматоха отступления собрала в Блуа министров Наполеона, его братьев, жену с сыном и членов Регентского совета: повсюду виднелись обозы, сундуки, экипажи; даже королевские кареты оказались здесь и по размокшей от распутицы земле провинции Бос потащились в Шамбор, единственный клочок французской земли, оставленный во владение наследнику Людовика XIV. Некоторые министры и в Блуа не чувствовали себя в безопасности и не успокоились до тех пор, пока не добрались до Бретани; иное дело — Камбасерес <…> В течение нескольких дней никто в Блуа не знал, что происходит в Париже; туман рассеялся лишь после прибытия ломовика, на чьем пропуске стояла подпись Сакена. Вскоре на постоялом дворе «Галера» поселился русский генерал Шувалов: тотчас к нему толпами повалили за пропусками вельможи, жаждавшие бежать, куда глаза глядят. Впрочем, прежде чем покинуть Блуа, каждый из них не преминул прихватить из кассы Регентского совета деньги на дорожные расходы и остаток жалованья: в одной руке они сжимали пропуска, в другой деньги, да при этом не забывали уверить Временное правительство в своей благонадежности…

Франсуа-Рене де ШАТОБРИАН, французский писатель

2 апреля 1814 года Регентство обосновалось в Блуа, а 8-го оно прекратило свое существование, как по самой сути, так и по, мягко скажем, «рассредоточению» своих членов. А вот Камбасерес Марию-Луизу и ее сына не бросил. Более того, императрица выпустила обращение к французам, подписанное ею, но составленное ее советником. Вот оно:

Французы, ход войны поставил столицу под иностранную власть. Император, спешащий защитить ее, стоит во главе своих победоносных армий. Они находятся на виду у врага под стенами Парижа.

Из резиденции, которую я выбрала, и от министров императора будут исходить единственные приказы, которые вы должны признавать. Любой город, находящийся во власти врагов, перестает быть свободным; любое решение, исходящее от них, — это язык чужеземцев или тех, кто распространяет враждебные взгляды.

Будьте верны своим клятвам; слушайте голос той, кто связан с судьбой государя, которого вы сами себе свободно избрали…

Которого вы сами себе свободно избрали… В этой фразе, написанной, естественно, Камбасересом, видна верность серого кардинала Наполеона к следованию законам и к легитимности любого действия. Этим он подчеркивал, что Наполеон был на тот момент легитимным правителем, а вот временное правительство, которое спешно формировал в Париже Талейран, — нет.

После занятия союзниками Парижа война была прекращена. Оставалось только обезоружить Наполеона, лишившегося престола. Однако крутой нрав и неумеренное властолюбие бывшего хозяина Франции давали повод думать, что он будет всеми силами стараться продлить войну, и хотя Наполеон не мог надеяться на успех с горсткой изнуренных солдат и офицеров, которыми он еще располагал, но преданность их к нему была столь велика, что они последовали бы куда угодно за своим некогда победоносным вождем. Все это выглядело чистым безумием…

И вот 11 апреля 1814 года Наполеон подписал в Фонтенбло акт, свергнувший его с престола и определивший его дальнейшую судьбу.

По этому поводу Камбасерес потом написал так: «Если император по мотивам, в которые я не обязан вникать, решил сам отказаться от власти, которую ему вручила нация, можно ли упрекать меня в том, что я не предвидел такое странное решение?»

А вот что сам Камбасерес написал в этих обстоятельствах (7 апреля 1814 года) Талейрану, в то время уже возглавлявшему наспех сформированное временное правительство:

Монсеньор, поскольку высокопоставленные сановники являются сенаторами, я считаю своим долгом, по мере необходимости, заявить, что я придерживаюсь всех актов, подписанных Сенатом с 1 апреля текущего года.

Поведение Камбасереса в этих обстоятельствах соответствовало его манере действий во все времена? Он прогнулся? Нет заслуги в том, чтобы управлять государственным кораблем в спокойном море? Историк Пьер Вуазар по этому поводу пишет так:

«Несмотря на то, что он был против отъезда из Парижа, Камбасерес сопровождал регентшу до Блуа, окружая ее до конца самой деликатной преданностью <…> Потом, когда Наполеон вернулся с острова Эльба, совершенно разочарованный, он попытался сделать так, чтобы о нем забыли, но тщетно. Император, взяв его за кончик уха, дружески упрекнул его в уклончивости, а потом со своей знаменитой улыбкой, делавшей его самым грозным из соблазнителей, добавил: «Идемте, вы мне нужны. Вы — мой регулятор. Без вас я все ломаю». Увы! Регулятор мог лишь беспомощно присутствовать при его падении».

14 апреля 1814 года Камбасерес честно провел последнее заседание Сената. На этом заседании Сенат поддержал низложение Наполеона и передал временное руководство страной младшему брату казненного Людовика XVI Шарлю-Филиппу де Бурбону, графу д’Артуа.

Когда же Людовик XVIII (средний брат казненного Людовика XVI) взошел на престол, французское масонство, способствовавшее этому, благополучно забыло про недавнего «Избранника вечности» и переориентировалось на «Людовика Желанного», воспевая гимны в его честь.

Известно, что, когда Людовик XVIII вернулся из изгнания, один из лидеров «Великого Востока Франции» генерал Пьер Риэль де Бёрнонвилль поверг масонство к стопам нового монарха, утверждая, что он отвечает за него, как за самого себя.

Заметим, что генерал Бёрнонвилль больше отличился в дипломатических делах, чем на полях сражений, но это не помешало ему в свое время быть и генерал-лейтенантом королевской армии, и комиссаром Конвента, и военным министром, и графом Империи.

В начале 1814 года гроссмейстером «Великого Востока Франции» все еще был Жозеф Бонапарт, но представлять французское масонство перед новым королем довелось именно Бёрнонвиллю (за это проявление верности он будет сначала включен в состав Временного правительства, потом — объявлен Наполеоном вне закона, а в 1816 году получит маршальский жезл).

Бёрнонвилль назвал Людовика XVI «королем-мучеником» и начал восхвалять добродетели «его любимого брата, Людовика Желанного». В это же время в молитвах своих масоны говорили: «Великий Строитель Вселенной! Прими дань нашей благодарности, исполни наши моление и даруй помощь твою королю, которого в доброте своей ты возвратил Франции! Распространи блеск своего живительного света на его величество и на августейшую семью его!»

4 мая 1814 года в Париже масонская ложа «Совершенный союз» провела банкет, посвященный реставрации Бурбонов. Ложа «Дружба» открыла у себя памятник Людовику XVIII и брат-оратор, возгласив трижды «Да здравствует король!», обратился к масонам, сказав:

— Перед нами тот, кого после двадцатипятилетнего испытания послало нам Провидение, чтобы покончить с нашими несчастьями, чтобы исцелить нашу родину от болезней анархии и деспотизма!.. Это — король, братья! Какие трогательные воспоминания связаны с этим обожаемым изображением!.. Подумайте только, какие скорби наполняют его душу! Величайший престол Европы опрокинут, и под обломками его гибнут король, королева и их августейшая сестра! Царственный ребенок умирает от нищеты и нужды в темнице! Франция покрыта тюрьмами и эшафотами! Самая чистая кровь льется потоками! Алтари уничтожены! Божество отвергнуто!.. Несмотря на весь ужас, который невольно охватывает нас при виде этой картины, радуйтесь, братья, вместе со мною, что сердце Людовика осталось настолько сильным и великодушным, что устояло против всех этих жестоких огорчений!.. Вот — король, братья!.. Наконец-то, Европа возмутилась, и ее легионы вышли в поход. Франция просыпается, она встревожена: ее территория занята. Она содрогается, видя, как ее топчут новые завоеватели… Понапрасну храбрость творит чудеса — слава снова роет могилы нашим храбрецам, но одной против всех ей приходится сдаться… И это счастливое поражение, ибо Людовик — цена его!.. Да здравствует король! Да здравствует Людовик Желанный!.. Долго масоны оплакивали своего отца, и теперь, когда небо снова возвращает его для их пламенной любви, масонам вновь и вновь хочется кричать: да здравствует король!

Что касается «Великого Востока Франции», то его руководство поспешило объявить о низложении с поста гроссмейстера старшего брата свергнутого Наполеона и выразило свою лояльность новому правительству. После этого некоторое время лидерами масонского движения во Франции оставались бывшие соратники Наполеона Камбасерес, Макдональд и Массена.

Но в июне 1814 года Камбасерес оставил все свои масонские посты.

Позже, когда бежавший с острова Эльба Наполеон во время так называемых Ста дней вновь назначит «верного ему» Камбасереса архиканцлером и министром юстиции, тот на практике никак не отреагирует на это предложение.

Можно сказать о Наполеоне, подразумевая Камбасереса, что мало кто из вождей государства обслуживался с таким мастерством и отличием. В 1814 году Людовик XVIII, покидая Тюильри при известии о возвращении императора с острова Эльба, скажет в свою очередь: «Если бы я имел министрами таких людей, как виконт де Баррас или князь Камбасерес, я не оказался бы в положении, в котором нахожусь!» Не вдаваясь в догадки, можно лишь с сожалением констатировать, что предупреждения такого соратника были отвергнуты.

ПЬЕР ВУАЗАР, французский дипломат

Когда 1 марта 1815 года Наполеон неожиданно возвратился с острова Эльба и высадился на французский берег, масонство все еще находилось в коленопреклоненном положении перед Бурбонами.

Свое недавнее отречение Наполеон тут же объяснил самопожертвованием ради блага Родины. Он говорил:

— Пусть государь, царствующий над вами и посаженный на мой престол силой иноземных армий, опустошивших нашу территорию, ссылается на принципы феодального права, но он может обеспечить права и честь лишь незначительной кучки лиц, врагов народа, которых народ осуждал во всех своих национальных собраниях… Французы! Я услышал в своем изгнании ваши жалобы и вожделения: я переплыл море и явился к вам. Мои права — это права народа и армии…

В заключение он обещал сохранить народу свободу и равенство, приобретенные столь дорогой ценой.

Сторонники короля растерялись, и началось повальное бегство из Парижа. Бежал и король Людовик XVIII.

Вечером, 20 марта, бежавший из ссылки на острове Эльба Наполеон уже занял свои прежние покои во дворце Тюильри.

Франция снова переживала период сильнейшего возбуждения. В сущности, восстановление империи было совершено самим народом, хотя и с помощью армии. Крестьяне и рабочие переходили на сторону Наполеона даже раньше солдат, потому что видели в его возвращении гарантию, что главные приобретения революции будут сохранены. Как будто снова начиналась революция, возникали союзы и клубы «для защиты свободы», «для защиты прав человека», «для борьбы с инквизицией монахов и тиранией дворян» и т. д. На улицах Парижа опять стали раздаваться звуки революционных песен и показались красные фригийские шапки. Газеты и брошюры заговорили революционным языком, и даже появилась проповедь террора ради спасения отечества. У многих действительно возникали опасения, что возобновятся революционные ужасы, и Наполеон мог с полным правом сказать тогда:

— Мне стоит только сделать знак или даже просто только посмотреть сквозь пальцы, — и дворяне будут перебиты во всех провинциях. Но я не хочу быть королем Жакерии…

Так начались знаменитые Сто дней.

В тот же день, 20 марта, вернувшийся Наполеон назначил Камбасереса министром юстиции. Тот пытался отказаться, ссылаясь на свой немалый уже возраст, но Наполеон настоял на своем. А 2 июня, незадолго до битвы при Ватерлоо, он сделал Камбасереса пэром Франции.

Наполеон желал иметь Камбасереса на посту министра юстиции только из-за его имени и высоких должностей, которые он занимал до первого отречения. Он не хотел казаться брошенным всеми, кто ему служил. А Камбасерес, предвидевший кратковременность этого второго царствования, с отвращением согласился.

Антуан ОБРЬЕ, французский историк

Что касается «Великого Востока Франции», то Жозеф Бонапарт тут же был восстановлен в своем прежнем сане гроссмейстера.

По данным Жан-Люка Куа-Бодена, из 121 генерала-масона, поддержавшего Людовика XVIII в мае 1814 года, в марте 1815 года 57 вновь перешли на сторону Наполеона. Это составляет 47 %, то есть менее половины. Таков был политико-эмоциональный выбор масонского генералитета.

Но конец этого спектакля был недалек. Наполеон уже не был прежним баловнем Судьбы, и его твердая вера в свое неизменное счастье пошатнулась.

18 июня 1815 года произошла знаменитая битва при Ватерлоо, закончившая политическую карьеру Наполеона. Французская армия, под начальством самого императора, была разбита англо-прусским войском под начальством Веллингтона и Блюхера.

Сам Наполеон едва избежал плена и с двадцатью всадниками поскакал в Париж. За ним расстилалось поле, на котором лежало до тридцати тысяч французов и еще больше окончательно победивших его союзников.

Роковое для Наполеона сражение при Ватерлоо стало своеобразной «разборкой» братьев-масонов, ибо членами различных масонских лож были и командующий английскими войсками Веллингтон, и командующий прусскими войсками Блюхер, и многие другие генералы союзников.

22 июня Палата Представителей потребовала от Наполеона, чтобы он вновь отрекся от престола. В тот же день Наполеон подписал отречение в пользу своего сына, который должен был принять имя Наполеона II. Но победители двинулись на Париж и, по вступлении во французскую столицу, 7 июля произвели вторичную реставрацию Людовика XVIII.

Это новое царствование неугомонного Наполеона продолжалось сто дней. Потом он отправился в Рошфор, надеясь отплыть оттуда в Америку, но гавань эта находилась под блокадой англичан, так что ему не оставалось иного выбора, как 15 июля отдаться в их руки. С ним поступили как с пленным. Союзными государями было принято совокупное решение держать его под надзором британского правительства на острове Святой Елены, на сей раз затерянном далеко-далеко — в Атлантическом океане.

Камбасерес был не слепой, и он прекрасно понимал, что на сей раз Франции придется понести на себе возмездие за опасности, какими она вновь угрожала Европе, а также за денежные потери, причиненные ею союзным державам. Теперь никаких актов великодушия не будет…

Так оно и получилось. Францию принудили заплатить 700 миллионов франков и, в качестве поруки за соблюдение мира, уступить на немецкой границе четыре крепости, а на итальянской границе — часть Савойи. Сверх того, ее заставили согласиться на пятилетнее занятие восточных и северных областей Франции 150-тысячным войском союзников, и содержать его должна была Франция. Вместе с тем были возвращены по принадлежности сокровища искусств и наук, увезенные Наполеоном из музеев Италии и Германии.

Казалось бы, какое правительство, какая диктатура могла быть крепче диктатуры Наполеона. В свое время он связал Францию, измученную эшафотами и войнами, и бросил ее к своим ногам, воображая себя вечным и непоколебимым властелином. Диктатура скоро превратилась в наследственную империю, консул — в императора, а народ, который незадолго до этого осудил на смертную казнь своего короля, послушно пал к ногам своего победителя. Пятнадцать лет продолжалась летаргия Франции, а потом началось медленное пробуждение.

Наполеон зарвался, и его упрямство, его страсть к неограниченной власти стоили ему престола. Те, кто поддерживал его, от него отвернулись, а он не понял этого в 1814 году и заплатил за это отречением и островом Эльба. Вернувшись во Францию, в период Ста дней, он не понял, что для того, чтобы удержать за собой Францию, нужно отказаться от абсолютной власти. И если окончательное свержение его совершилось при помощи вторжения чужеземцев, то можно все-таки с уверенностью сказать, что то же самое случилось бы и без посторонней помощи, которая так дорого обошлась французам.

Бывший император написал английскому принцу-регенту (будущему королю Георгу IV) знаменитое письмо, в котором он просил английский народ оказать ему гостеприимство:

Ваше Королевское Высочество! Являясь жертвой борьбы партий, раздирающих мою страну, и жертвой вражды великих держав Европы, я закончил свою политическую карьеру. Подобно Фемистоклу, я пришел к очагу британского народа. Я становлюсь под защиту его законов и прошу Ваше Королевское Высочество как самого могущественного, самого постоянного, самого благородного из моих врагов оказать мне эту защиту.

«Очагом британского народа», как уже говорилось, стал маленький островок посреди Атлантического океана, где Наполеон и скончался шесть лет спустя (5 мая 1821 года).

Николай Марков в книге «Войны темных сил» пишет:

«Неудача Великого Наполеона должна бы послужить назидательным уроком маленьким наполеонам наших дней, которые самонадеянно пытаются поставить страшную силу масонства на служение своему честолюбивому своекорыстию. Слепые властолюбцы, они не внимают урокам истории и вечно забывают, что продать душу дьяволу не трудно, но подчинить себе дьявола — человеку не по силам. Масонство поддерживало в своих видах честолюбивого республиканского генерала Бонапарта, но как только увидело перед собой императора Наполеона, озабоченного установлением наследственной монархии, оно начало с ним беспощадную борьбу и всячески способствовало его падению. Измена Наполеону почти всех его маршалов тесно связана с их состоянием в масонских капитулах. К делу падения Империи приложил свою предательскую руку и начальник наполеоновской полиции — старый якобинец и масон Фуше».

И что характерно, окончательное падение Наполеона, в отличие от потрясений Революции, не привело к новому разгрому масонских систем во Франции. Ложи, доказавшие в свое время свою преданность императору, проявили полную лояльность по отношению к новой власти и возобновили работу.

И все же падение Империи заставило многих французских масонов прекратить свою деятельность. В частности, из состава «Великого Востока Франции», который был вынужден окончательно сместить прежних своих высших руководителей, близких к Наполеону, Жозеф Бонапарт и многие другие бонапартисты бежали в Америку.

По поводу Жозефа Бонапарта Джаспер Ридли рассказывает, что ему было направлено письмо, в котором его просили подать в отставку с поста гроссмейстера. Жозеф отказался, чем привел масонов в замешательство, так как найти повод для его смещения было нелегко, «настоящая же причина — желание быть на стороне победителя — не годилась».

В результате был создан триумвират, получивший на некоторое время полномочия гроссмейстера «Великого Востока Франции». В его состав вошли генерал Бёрнонвилль, маршал Макдональд и генерал Валанс, граф де Тимбрюн-Тимброн.

Итак, закончилась и политическая жизнь Камбасереса. Должность архиканцлера не сохранилась, и Шарль-Анри Дамбре 13 мая 1815 года был назначен канцлером Франции. Императрица Мария-Луиза возвратилась в Австрию. Регентство было распущено, и Камбасерес вернулся в Париж.

Именно в это время он стал объектом множества в разной степени остроумных карикатур, которые, конечно же, скорее должны были иметь целью других людей, ибо Камбасерес уже не проявлял излишней преданности Наполеону.

Камбасерес оставался в Париже до марта 1815 года. Он не вмешивался ни в какие дела и держался очень спокойно. Обладая огромным состоянием, он довольствовался тем, что не был больше наемным работником: и, кстати, его возраст, смягчил то честолюбие, которое руководило им в первые годы жизни.

Антуан ОБРЬЕ, французский историк

Во время сражения при Ватерлоо пропал без вести один из племянников Камбасереса — сын его сводного брата генерала Жан-Пьера-Юга де Камбасереса — юный Мари-Жан-Пьер-Юбер де Камбасерес, родившийся в 1798 году. Он был младшим лейтенантом конных егерей и был взят в плен пруссаками, неся на груди приказ маршала Нея. Но никто не знал об этом, а посему его внесли в списки погибших. И его дядя (отец юноши, наполеоновский генерал, в это время находился в тюрьме) предпринял все возможное, чтобы хоть что-то узнать о судьбе своего племянника. А когда стало известно, что он жив-здоров, Камбасерес задействовал все свои связи, чтобы добиться его освобождения.

Камбасерес, Наполеон и Жозеф Бонапарт. Английская карикатура, 1815

Также он содействовал освобождению своего сводного брата, и помог ему в этом Анри-Жак-Гийом Кларк, ставший в 1815 году военным министром.

После этого Камбасерес отправился в Нормандию к своему брату-кардиналу.

Снова министр юстиции

Как уже было сказано, 20 марта 1815 года Наполеон, вернувшийся с острова Эльба, поставил рядом с собой двух очень сильных людей: Лазара Карно — во главе министерства внутренних дел (с возведением в графское достоинство) и Камбасереса — во главе министерства юстиции. Карно, будучи государственным и военным деятелем, инженером и ученым, пользовался уважением всех партий, и талант его, как пишет в своих воспоминаниях Лора д’Абрантес, «был столь же замечателен, сколь сурова была его честность».

Камбасерес и Наполеон. Английская карикатура, 1815

Наполеон спрашивает: «Дорогой кузен, как вы находите мое состояние?»

Камбасерес отвечает: «Сир, это не может продолжаться долго, у Вашего Величества слишком плохая Конституция». (Тут имеет место каламбур, построенный на том, что французское constitution имеет несколько значений, в том числе: «состояние», «телодвижение», «конституция». — Авт.)

Камбасерес вообще был человеком незаменимым, и Наполеон не мог не обсудить с ним свой приезд, возможно, несвоевременный, потому что он, наверное, мог подождать несколько месяцев, и тогда представители всех великих держав уехали бы из Вены к себе домой, и ему пришлось бы сражаться только с одной бурбоновской Францией. Во всяком случае, именно так рассуждал Камбасерес.

Вернувшийся из ссылки император долго смотрел на Камбасереса, не отвечая. Это был человек, к которому он относился с огромным уважением. Наконец, Наполеон сказал:

— Вы поднимаете очень серьезный вопрос. Да, без сомнения, лучше было бы подождать. Таково и было мое намерение. Но все решил посланник Мюрата.

Камбасерес знал, что это генерал Эксельманс написал из Парижа письмо в Неаполь, а из Неаполя пришли новости в Париж. Он находился при дворе Мюрата и покинул его, когда поведение Неаполитанского короля показалось Эксельмансу неправильным. А тем временем Наполеон продолжал:

— Ко мне в Порто-Феррайо прибыл офицер, посланный моей сестрой Каролиной. Он вручил мне письмо от нее, в котором рассказывались необыкновенные вещи. Поскольку я знаю, что она умная женщина, я воспринял это послание с бо́льшим вниманием, чем, может быть, воспринял бы в другое время. Королева Неаполя просила меня покинуть остров Эльба и вернуться во Францию, а Мюрат предлагал мне опереться на него в Италии, сделав марш на Рим, а потом — к Адидже, дабы удержать Австрию от необдуманных поступков. На следующий день я передал этому офицеру в Порто-Феррайо письма в Неаполь, в которых сообщал сестре, что уезжаю во Францию, но прошу сказать Мюрату, чтобы он не делал никаких резких движений и ждал дальнейших распоряжений.

Эту историю рассказывает в своих воспоминаниях Лора д’Абрантес. Как известно, Мюрат не выполнил указаний Наполеона и, не дождавшись никаких инструкций, он уже 18 марта 1815 года объявил Австрии войну. Сделал он это, несмотря на решительные протесты Каролины, которая открыто заявила мужу, что тот сошел с ума. Выйдя из себя, она в гневе закричала:

— Разве недостаточно для простого крестьянина занимать самый прекрасный из тронов Италии? Так нет, ему вздумалось завладеть всем полуостровом!

Узнав об инициативах Мюрата, Наполеон тоже был взбешен. Объявил войну Австрии! Идиот! Что же он наделал!

Для Камбасереса было очевидно, что теперь надежды Наполеона убедить всех, что его возвращение с Эльбы есть личное дело Франции и одной только Франции, и что это не коснется общего мира, установившегося в Европе, были разбиты. Нет, определенно, Мюрат — законченный идиот!

А «законченный идиот» в это время, будучи искренне уверен, что этим он помогает своему императору, собрал 40 000 солдат и двинул их в наступление.

По словам историка Рональда Делдерфилда, стратегические таланты Мюрата «походили на таланты возбужденного барабанщика». Ну что у него была за армия? Солдаты Мюрата в основном были зелеными новобранцами, опытных офицеров практически не было. Ну, собрал он их сорок тысяч, а дальше-то что? Не воевать же с этим воинством против всей Европы…

Мюрат думал, что неаполитанцы — это солдаты <…> А это грязные канальи… Это было безумием — пытаться разбить Австрию и захватить Итальянское королевство.

НАПОЛЕОН

Кончилось все это тем, что Мюрат был разгромлен у Толентино. Потом он бежал из Неаполя, переодевшись матросом, на корабле «Санта Катерина» и 25 мая 1815 года добрался до Франции. Высадился в Каннах. Однако Наполеон отказался принять его услуги. И сам не пошел к нему на помощь. А потом Мюрата схватили в Калабрии, и 13 октября 1815 года он был расстрелян. Отдадим должное Мю-рату: он принял смерть со свойственной ему храбростью и не позволил солдатам завязать себе глаза.

История Ста дней хорошо известна, и нет смысла описывать ее в очередной раз. А вот история Камбасереса в этот период известна гораздо меньше. Наполеон, понимая, что Камбасерес не горит желанием приехать к нему так быстро, как ему хотелось бы, едва его увидев, высказал упрек:

— Удивительный трус! — сказал он с веселостью, смешанной с гневом. — Неужели, вы считаете, что всей моей армии недостаточно, чтобы избавить вас от страха?

— Мой Бог, сир, — ответил Камбасерес, — я вижу, что все происходит с такой быстротой, что мудрый человек поостережется выбираться из своей хижины.

Наполеон после такого начала вдруг стал серьезным:

— Вы не ждали меня, а вот я с нетерпением ждал возвращения, и теперь, когда я здесь, я нахожу столько смущения, столько препятствий, так мало согласия, так мало ресурсов, что, по правде говоря, мне нужны ваши старые добрые советы. Месье, я вынужден пожаловаться на вас: почему вы скрыли от меня реальное положение дел? Разве я стал бы так поступать, если бы мне стало известно о нежелании народа следовать за мной?

— Эх, сир, можно ли было открыть глаза Вашему Величеству, не вызвав к себе ненависти?

Наполеон спросил его мнение о Бурбонах, о состоянии страны. Он внимательно выслушал ответы Камбасереса, а потом поинтересовался:

— Как вы думаете, что будут делать иностранцы?

— Они возьмутся за оружие.

— Не уверен, какой им интерес?

— Я опасаюсь, — искренне ответил Камбасерес, — что желание императора видеть Европу спокойной не повлияет на их мнение по этому поводу.

Затем Камбасерес обратился к императору с просьбой избавить его от портфеля министра юстиции.

— Нет, пока нет, вы мне нужны. Ваше имя имеет большой вес в различных кабинетах, и это особенно важно сегодня. Вы — мой регулятор. Без вас я все ломаю.

Вскоре после этого Камбасерес еще раз счел своим долгом объясниться с императором. Однажды вечером, в Елисейском дворце, он сказал ему:

— Надеюсь, император меня простит за то, что я осмелюсь затронуть один очень серьезный вопрос. Во Франции и в Европе удивляются, что Ваше Величество так часто ставит на карту права народа и его суверенитет.

— Это очень хорошо, — воскликнул император, хлопая в ладоши, — значит, я достиг своей цели. Как вы думаете, приятно ли мне с тех пор, как я вернулся, быть изгоем в Сен-Жерменским предместье, слышать, как меня постоянно упрекают в нелегитимности? Черт побери! Я сказал себе, вы хотите легитимности, и вы ее получите, но по-моему, а не по-вашему. Итак, я открыл летопись народов, и я увидел, что прежде были народы, а потом уже появились короли. То есть короли пришли только по воле народов, то есть это народ является правителем, а король — это только поверенный, и он законен только по доброй воле того, кто его назначает. Это ясно. Из этого следует, что, когда народы больше не хотят иметь кого-то, они его изгоняют и передают его права тому, кого выбирают на его место. Так обстоит дело и с Бурбонами, и со мной тоже. Их время закончилось и началось мое. И я возвращаю врагам те камни, что они бросают в мой сад. Это в порядке вещей.

— Пусть тогда император позаботится, — возразил Камбасерес, — чтобы, рассказывая народу о его суверенитете, он дал ему возможность воспользоваться им. Если представится случай, прощайте все короли… Но вопрос, как мне кажется, можно было бы поставить иначе: прежде, чем появились народы, были семьи, и в них зародились короли. Адам был королем для своих детей, это бесспорно. Монарх и отец — это синонимы. Так вот, королевство предшествует обществу, и основателем королевства является Бог, так как именно он создал первого человека. И король может считать себя милостью Божьей, как Адам, несомненно, имел все возможные права называть себя отцом или королем, или отцом-королем, милостью Божьей.

Наполеон, казалось, был поражен этим ответом. Он поколебал его уверенность. А Камбасерес, продолжая, стал настаивать на том, что это опасно — чтобы народ поверил в себя. Но, поскольку император вбил себе в голову, что он действительно народный избранник, он, в конце концов, подчинился этому утверждению.

А Наполеон сказал:

— Позвольте мне выиграть четыре или пять битв, и я поручусь за то, что у всех пропадет желание сменить меня на тех, кто будет думать, что может править от своего имени.

Потом Камбасерес виделся с Наполеоном еще три или четыре раза, прежде чем тот отправился в свой последний поход.

Лора д’Абрантес пишет:

«Камбасерес был человеком, чей характер и таланты должны были бы занять замечательное место; ум его был глубок и в то же время легок; я видел только господина де Нарбонна и господина де Талейрана, которые рассказывали бы лучше, чем он. Он был любезен, как придворный во времена господина Марепа; он знал множество анекдотов, которые он с особым обаянием рассказывал; господин де Нарбонн умел это ценить и всегда говорил мне о нем, как о человеке превосходном <…> Камбасерес испытывал большую привязанность к императору, и тот тоже очень любил его. Поведение Камбасереса во время Реставрации всегда было достойным восхищения и никогда не подвергалось опровержению; он всегда боялся за исход затеи Наполеона, никогда не смел надеяться… Он знал великие державы, и их поведение на Венском конгрессе говорило о том, что они будут делать все, чтобы сохранить то, что они поделили между собой».

Нетрудно догадаться, каким было смущение Камбасереса, когда Наполеон вернулся с Эльбы. Император, не желавший казаться покинутым своими бывшими слугами, закрыл глаза на всё и вернул ему все его титулы. Но Камбасерес уже не доверял Наполеону: он извинился, сославшись на свой возраст. Однако, как ему сказали, что он должен только дать свое имя, и Камбасерес, в конце концов, согласился занять пост министра юстиции. Хотя фактически в период Ста дней эти функции выполнял Буле де ля Мёрт.

Последние годы жизни Камбасереса

Характер Камбасереса резко контрастировал с характером многих из числа тех, кто, как и он, находился рядом с Наполеоном. После падения императора он стал частным лицом, но это никак не повлияло на его образ жизни. По правде говоря, он больше не встречался, как когда-то, с множеством людей, но это совершенно не означало, что бывший высший сановник Империи смирился с тем, что отныне он будет пребывать в полной тиши. Впрочем, его поведение в период так называемых Ста дней показало, что ему не нужна была больше блестящая должность, что он просто безумно устал и хочет отдохнуть.

Камбасереса любили все, кто был с ним рядом; он всем оказывал услуги, и то, как он это делал, добавляло благодарности тем, кто был перед ним в долгу. Лаволле, его секретарь, не покидал его до самой смрти; и это говорит в пользу обоих. Его слуги тоже не оставили его, кроме тех, которые стали ему не нужны <…> и они сделали для него больше, чем друзья — точнее, те, кто претендовал на то, что является другом, когда он был в фаворе, ибо как только он отошел от дел, они не только поспешили от него отказаться, но и осыпали его едкими насмешками.

Антуан ОБРЬЕ, французский историк

После второй Реставрации Камбасерес, следуя совету своего друга-масона Эли Деказа, ставшего в 1815 году министром полиции, оставил Францию. 23 февраля 1816 года он, сопровождаемый верным Оливье Лаволле и двумя слугами (Лене и Юссоном), прибыл в Брюссель.

Почему он, так боявшийся холода, выбрал Брюссель? Осторожность и определенные интересы повлияли на его вкусы. Осторожность, ибо южные страны были менее надежными, интересы — потому что голландские банкиры не стали бы отказывать ему. А потом Брюссель был иностранным городом, самым близким к Парижу, куда он рассчитывал очень скоро вернуться.

Лоранс Шатель де БРАНСЬОН, французский историк

Получилось так, что тогда во Франции была создана специальная комиссия, которая приняла так называемый «Проект амнистии». Амнистии полной и совершённой. Однако с исключением из нее целых категорий лиц, перечисленных в законе, в том числе всех «цареубийц», то есть членов Конвента, голосовавших в свое время за казнь Людовика XVI. А если они еще и приняли какую-либо должность от «узурпатора», то это вообще каралось изгнанием из Франции навсегда. То есть получилось так, что суровые роялисты 1815 года посчитали смертный приговор Людовику XVI меньшим преступлением, нежели близкие отношения с Наполеоном во время Ста дней.

Из числа 189 цареубийц, существовавших тогда, 38 человек не занимали никакой должности в период времени между возвращением Наполеона с острова Эльба и Ватерлоо. Некоторые из этих 38 человек благоразумно решили удалиться от «белого террора», и они отчасти были правы, ибо чрезмерно усердные префекты постоянно тревожили их.

Камбасерес благоразумно добрался до Бельгии. В ожидании лучших времен он поселился в отеле «Веллингтон» и ежедневно платил по 100 франков за свою квартиру и стол.

Некоторые цареубийцы, действительно уступая непритворному раскаянию, взяли обратно свои голоса, назвав свое голосование почти четвертьвековой давности «преступной изменой». Например, Рене Франсуа-Примодьер за пять дней до своей кончины поведал об этом своему духовнику. Месяц спустя Gazette de France напечатала у себя информацию об этом. Дочь бывшего депутата Конвента выразила протест против подобного нарушения тайны исповеди, и священника подвергли наказанию. Но все повернулось так, что пожилых людей вынуждали удаляться в изгнание безотлагательно, невзирая на мучившие их болезни. Так, например, поступили с 69-летним Шарлем-Франсуа Дегруа, страдавшим слепотой и, согласно свидетельству врачей, «покрытым неизлечимыми недугами». Ввиду задержки с его отъездом Орнский префект приказал отправить его в тюрьму, как ослушника. За его постель ежедневно взимали по 10 франков. Вскоре он впал в бессознательное состояние и умер 17 апреля 1816 года. А Орнскому префекту было выражено официальное «порицание». Известное число цареубийц отправилось в Соединенные Штаты (Андре-Антуан Бернар, Жозеф Лаканаль, Жан-Огюстен Пеньер и др.). Некоторым правительство выдало пособие, снабдив их несколькими сотнями франков и дав возможность умереть в Бельгии — как, например, Марку-Антуану Саворнэну.

Начиная с 1818 года, амнистии давались уже королем — в большинстве случаев, благодаря великодушным настояниям графа Буасси д’Англа, бывшего члена Конвента, сделавшегося пэром Франции. Два десятка цареубийц не могли или же не хотели вернуться. Но некоторым в изгнании жилось совсем не так тяжко, как остальным: Сийесу и живописцу Давиду, удалившимся в Брюссель, графу Тибодо, проживавшему в Вене, а потом в Баварии. И лишь одному цареубийце удалось остаться во Франции и успешно скрываться: это был Жан-Батист Друэ, арестовавший короля и его семейство в Варенне (он до 1824 года жил в Маконе под вымышленным именем Жан-Батист Труэ).

По оценкам историков, 32 цареубийцы взошли на эшафот, 23 были расстреляны, задушены, повешены или покончили с собой, 67 погибли в изгнании, а жизнь большинства остальных завершилась страшными страданиями и бедностью…

Людовик XVIII не мог приближать к себе людей, осудивших на смерть его брата. Постепенно были отстранены не только все члены Конвента, но и те, кто разделял их мнения. Убийц короля презирали и испытывали такое отвращение от самих их имен, что, например, Камбасерес ордонансом от 21 марта 1816 года был исключен даже из числа пожизненных членов Французской академии![14]

Напротив, король приближал к себе людей, ничтожных умом и не отметившихся ничем, кроме привязанности к Бурбонам.

Камбасерес, как уже говорилось, попал в проскрипционные списки, но устроился в Бельгии вполне неплохо. При этом, как написал потом в своих воспоминаниях Франсуа Гизо (будущий министр внутренних дел, а затем народного просвещения), когда он захотел передать королю свежие новости о некоторых людях, которые, узнав, что он едет к монарху, попросили его произнести перед ним их имена, тот спросил:

— Кто это?

— Архиканцлер и господин Моле.

— Что касается Моле, — ответил на это король, — то я на него надеюсь и хорошо знаю, чего он стоит. Камбасерес же из числа тех, о которых я не должен и не хочу ничего слышать.

Матье-Луи Моле в 1813 году был у Наполеона министром юстиции. Реставрация Бурбонов вызвала его отставку, но он скоро сумел завоевать симпатии нового правительства: уже в 1816 году он стал морским министром. После Июльской революции он получил портфель министра иностранных дел. А вот о Камбасересе, который был намного старше и намного опытнее, получается, не хотели ничего слышать.

В апреле 1816 года он ездил на водолечение в Спа и Экс-ля-Шапелль, а потом перебрался в Амстердам, где и прожил до июля 1816 года.

10 сентября 1816 года он купил себе резиденцию Шёнфельд на улице Паруассьен в Брюсселе.

Будучи человеком очень осторожным, Камбасерес практически не контактировал с другими эмигрантами. Французская полиция следила за ним и составляла регулярные отчеты о перемещениях и контактах Камбасереса.

«Я — изгнанник, — говорил он, — и это факт, но не менее несомненно и то, что я не бонапартист и не якобинец. Я не хочу для Франции ни реакции, ни республики, ни потрясений, ни восстаний, а только мира, согласия, полной власти для короля, ибо она ему необходима, да и нация, между прочим, только выиграет от этого».

И это благоразумие приводило к тому, что на Камбасереса со всех сторон сыпались претензии. Его называли предателем, потому что он не желал предавать, обманщиком — потому что он сохранял верность, жадным — потому что он не раскрывал свой кошелек перед всевозможными авантюристами, жуликами и подлецами, искавшими способы интриговать против Франции. Но зато он никогда не отказывал истинному несчастному, получившему несправедливый удар слепой фортуны.

В Брюсселе Камбасерес каждый день ходил в сопровождении слуги на мессу в собор Святой Гудулы, покровительницы города.

Как только он поверил, что можно сделать это, не ущемляя своего достоинства и не умоляя о помиловании, он послал своего верного Лаволле готовить свое возвращение. В письме из Брюсселя от 4 сентября 1817 года он наметил ему дальнейшие шаги. Он рекомендовал ему ничего не торопить, чтобы никак себя не скомпрометировать. Камбасерес перечислил влиятельных людей, которых надо было увидеть, принимая при этом необходимые меры предосторожности, чтобы не впутаться в какую-нибудь опасную интригу.

Наконец, когда ему показалось, что время настало, он написал 14 апреля 1818 года письмо министру полиции под предлогом получения разрешения на посещение термальных вод, и в этом письме он представил графу Эли Деказу некоторые «соображения справедливости», которые, по его мнению, можно было бы привести в исполнение. В этом письме Камбасерес пожаловался на то, что он находится в изгнании уже более двух лет, в то время как несколько его товарищей по несчастью уже вернулись на родину.

На это министр полиции ответил:

14 мая 1818 года.

Господин герцог, я передал королю и его Совету письмо, которое вы оказали мне честь адресовать 14 числа прошлого месяца. Герцог де Ришельё поручил сообщить послу господину маркизу де Ля Тур дю Пэну, что он может передать вам все паспорта, которые вы могли бы потребовать от него. Совет оценил мотивы, заставлявшие вас чувствовать целесообразность продления вашего пребывания за границей, и признал в этом доказательство вашего превосходного ума. Теперь же, когда обстоятельства заставят вас изменить характер этих соображений, и у вас возникнет желание вернуться во Францию, я приглашаю вас сообщить мне об этом. Тем временем я уполномочен доложить вам, что Его Величество соизволили вынести постановление о том, что с этого дня закон от 12 января 1816 года перестает к вам применяться.

Таким образом, 14 мая 1818 года король Людовик XVIII амнистировал Камбасереса.

Камбасерес в ответ на это выразил свое полное удовлетворение. Из его письма от 24 мая мы приведем лишь последние слова, которые невозможно не воспроизвести:

Те немногие дни, что мне остались, будут использованы для того, чтобы сделать все для блага монарха, положившего конец моим горестям, и чтобы показать, чем я обязан вам, монсеньор, за то, что в подобных обстоятельствах вы продемонстрировали мне свою заинтересованность, память о которой продлится столько же, сколько продлится моя жизнь.

Королевским указом от 28 мая 1818 года Камбасерес был восстановлен во всех своих гражданских и политических правах. Ему был возвращен его герцогский титул, награды Почетного легиона, а также все ренты и дотации.

И уже 3 декабря 1818 года великолепный и непотопляемый Камбасерес вернулся во французскую столицу, и там он узнал о смерти своего брата-кардинала Этьенн-Юбера де Камбасереса.

В период с февраля 1819 года по июнь 1821 года Камбасерес совершил три путешествия в Экс-ля-Шапелль, Амстердам и Брюссель для лечения и встреч с друзьями-эмигрантами. Имеются предположения, что через Амстердамский банк он переводил большие суммы денег на остров Святой Елены, где в это время томился изолированный от мира Наполеон. В любом случае, королевской полиции очень не нравились эти поездки Камбасереса.

Помогал Камбасерес сосланному императору или нет, мы не узнаем никогда. Но фактом остается то, что после 1821 года, то есть после смерти Наполеона, поездки Камбасереса прекратились.

Умер Камбасерес в Париже 8 марта 1824 года в результате апоплексического удара. Точнее так — 1 марта его поразил приступ апоплексии, и, несмотря на все заботы о нем, спасти его не удалось: восемь дней он томился в таком состоянии, а 8 марта он, наконец, сдался, оставив в печали своих родственников, а также друзей и слуг, которых он очень любил.

На его похоронах 12 марта присутствовали Лебрён, Деказ, Талейран, Шапталь, Макдональд, Мортье, Сульт, Сюше и многие другие видные военные и политические деятели. Более ста пятидесяти карет сопровождали его к кладбищу Пер-Лашез. Одновременно с этим в Брюсселе была проведена торжественная церемония из его друзей-эмигрантов.

И что характерно, в газетах сообщили о смерти Камбасереса, но никто не позволил себе ни малейшего слова против него. Это лишний раз доказывает тот факт, что все, что было сказано, написано или нарисовано в форме злых карикатур в 1814 году, было направлено исключительно против человека на конкретном месте, а не против него лично.

Он прожил семьдесят лет четыре месяца и двадцать три дня. В течение столь долгой карьеры, которую он умел использовать в своих интересах, он показал, что человек приходит к почестям скорее через гибкий характер, чем через ум и отвагу. Среди тех, кто проявил себя сторонником революции, то ли по глубокому убеждению, то ли в надежде воспользоваться ее результатами, он видел многих, кто бы одарен, но не умел идти на компромисс со своей совестью, и кого постигла участь дуба из басни Лафонтена [он был вырван с корнем порывом ветра. — Авт.]. А вот Камбасерес и некоторые другие, постоянно сгибаясь под ударами бурь, обрушившихся на Францию, каждый раз поднимались и оставались на ногах.

Антуан ОБРЬЕ, французский историк

Высокий памятник Камбасересу на кладбище Пер-Лашез представляет собой скорее часовню, чем гробницу. Четыре колонны по углам поддерживают дорический карниз и служат основанием для алтаря античной формы, построенного из белого мрамора. На главной стороне этого алтаря — герб умершего, на боковых частях — лавровые венки. Над дверью, сделанной из литого железа бронзового цвета, читается надпись: КАМБАСЕРЕС.

Этот памятник был возведен по рисункам архитектора Марселя, а орнамент выполнен скульптором Жан-Батистом-Луи Плантаром.

Камбасерес всегда руководствовался своим честолюбием и стремлением разбогатеть. И он должен был быть полностью удовлетворенным, ибо мало кто мог увидеть при жизни такое приумножение богатства и почестей.

В момент смерти его личное состояние оценивалось в 7,28 миллионов золотых франков. Своих детей у Камбасереса не было, и весь этот капитал был завещан его племянникам, сыновьям сводного брата Жан-Пьера-Юга де Камбасереса.

Он оставил огромное состояние, которое разделил между двумя племянниками, носившими его фамилию; не считая бесконечного количества благотворительных взносов и прочих завещаний, составлявших немалые суммы. Он начал писать воспоминания, рукописи которых, как говорят, составили бы шесть томов. Остается сожалеть, что его семья еще не решилась опубликовать эти воспоминания, которые, несмотря на известную скрытность их автора, несомненно, подарили бы нам не одно любопытное откровение.

Шарль ДЮРОЗУАР, французский историк

Младший брат Камбасереса

Как известно, у Камбасереса был младший брат — Этьенн-Юбер де Камбасерес. Напомним, он родился в Монпелье 11 сентября 1756 года и выбрал для себя церковную карьеру. Он учился под руководством своего дяди — аббата де Камбасереса. Потом он учился в семинарии в Авиньоне, стал священником, потом епископом в Руане.

Гробница Камбасереса на кладбище Пер-Лашез

Несмотря на то, что он был решительно против революции, как и большинство духовенства Франции, влияние его старшего брата, депутата Конвента, а потом второго консула Республики, защитило его от преследований, заставивших многих священников покинуть французскую территорию.

Наполеон 9 апреля 1802 года назначил Этьенн-Юбера де Камбасереса епископом Руана. 17 января 1803 года он стал кардиналом, в 1805 году — сенатором, в 1808 году — графом Империи.

В 1805 году он открыл свою гордость — созданную им семинарию.

Интересно отметить, что именно Камбасерес-младший ездил в Турин встречать папу Пия VII, и потом он сопровождал его, когда тот ехал в Париж, чтобы присутствовать на ритуале коронации Наполеона. За это Этьенн-Юбер получил орден Почетного легиона. С другой стороны, он отказался присутствовать на церемонии второго бракосочетания Наполеона, заявив, что церковь не приветствует разводы. Тем не менее в 1815 году Наполеон сделал его пэром Франции.

После Ста дней кардинал де Камбасерес не покидал свою епархию и умер в Руане 25 октября 1818 года. Умер в час ночи, после непродолжительной болезни, вызванной падением.

Аббат Пикар так потом написал о кардинале:

«Его администрация была твердой и в то же самое время мудрой и отеческой. По своему положению по отношению к правительству того времени он мог действовать более решительно и смело, чем многие другие. И он использовал это во благо. Он не только был восстановителем церковной дисциплины в Руанской епархии, но и внес большой вклад в ее восстановление во всей Франции. Когда речь шла о какой-либо мере, которая могла бы принести пользу правительству империи, остальные епископы чаще всего ждали, что он проявит инициативу <…> Без него, вероятно, были бы гораздо бо́льшие препятствия для свободы Церкви».

Отмечали также, что кардинал де Камбасерес отличался «резкими манерами» и «необузданностью характера», что он, впрочем, подавлял в себе, как мог. При этом его сердце было добрым. Он нежно любил своих священников и защищал их.

Аббат Коше в 1867 году характеризовал его следующим образом:

«Кардинал Камбасерес считался человеком порядка и организации. Его резкий и ориентированный на абсолют характер вполне подходил для роли законодателя. Потребность в создании и регулировании была свойственна тогдашнему духовенству. Та эпоха, в отличие от нашей, не могла видеть возрождение церквей, уничтоженных равнодушием или враждебностью периода возбуждения всех возможных человеческих страстей. В тихое, богатое и просвещенное время, подобное тому, в котором мы живем, мы просто обязаны были восстановить храмы, которые наши непосредственные предшественники могли только мечтать сохранить, чтобы передать нам. И кардинал сделал все, что было возможно в его время».

Потомки Камбасереса

Также отец братьев Камбасересов имел двух детей от второго брака: дочь Марию-Магдалену и сына Жан-Пьера-Юга.

Данных о судьбе сводной сестры Жан-Жака, как уже говорилось, не сохранилось (за исключением того, что она вышла замуж за некоего Клода-Огюста Жилля), а вот его сводный брат Жан-Пьер-Юг де Камбасерес (1778–1826) в 1793 году стал военным, был ранен в голову, участвовал в осаде Тулона. Он участвовал в сражениях при Нассау и Цюрихе, снова был ранен. В сражении при Гогенлиндене он командовал эскадроном и снова был ранен. В 1806 году он был произведен в бригадные генералы, а в 1808 году стал бароном Империи. Он воевал в Польше и в Испании. В 1814 году его отправили в отставку, а после Реставрации он состоял в штате генерального штаба.

Отважный генерал Жан-Пьер-Юг де Камбасерес умер 5 сентября 1826 года в Париже и был похоронен на престижном кладбище Пер-Лашез.

У Жан-Пьера-Юга де Камбасереса от брака с Анной-Марией-Жозефиной Карш, заключенного 19 февраля 1797 года, было трое детей: сын Мари-Жан-Пьер-Юбер, дочь Жозефина и сын Этьен.

Мари-Жан-Пьер-Юбер де Камбасерес родился 20 сентября 1798 года. Этот молодой человек (тот самый, что попал в плен к пруссакам во время сражения при Ватерлоо) стал юристом. Потом, после революции 1830 года, он был капитаном национальной гвардии, а затем сделал себе неплохую политическую карьеру. В конечном итоге уже при Наполеоне III он стал 2-м герцогом де Камбасересом, Гранд-офицером Почетного легиона, пэром Франции и сенатором.

5 ноября 1818 года он женился на Луизе-Анне-Александрине Тибон (1799–1883), дочери барона Луи-Шарля Тибона (1761–1837), одного из управляющих «Банка Франции». В 1818 году этот банкир оказывал услуги Жан-Жаку-Режи де Камбасересу, так они близко познакомились, и так продолжалось до самой его смерти.

К сожалению, потомства у Мари-Жан-Пьера-Юбера де Камбасереса от этого брака не было.

Мари-Жан-Пьер-Юбер де Камбасерес умер 12 июля 1881 года.

Жозефина де Камбасерес родилась в 1800 году. В девятнадцать лет, 16 марта 1819 года, она вышла замуж за барона Жана-Мари Делера (1781–1861), государственного советника и финансиста, и у них родился сын Леопольд-Жан-Жак-Александр Делер де Камбасерес (1823–1855). В свою очередь, он женился на Марте дю Буа д’Анже (1832–1878), и от этого брака на свет появились сын Морис Делер де Камбасерес и дочь Жозефина Делер де Камбасерес.

Жозефина де Камбасерес умерла 26 марта 1833 года. А вот ее сын Морис Делер де Камбасерес (1855–1906) женился на Луизе Роан-Шабо, и от этого брака родился продолжатель рода Жан-Ги Делер де Камбасерес (1889–1960).

Этьен де Камбасерес, младший сын генерала Камбасереса, родился 5 декабря 1804 года. Он был командиром батальона национальной гвардии, а 14 марта 1827 года он женился на Адель Даву, дочери знаменитого наполеоновского маршала Даву, и от этого брака у них родились сыновья Леон-Юбер де Камбасерес (1827–1840) и Луи-Жозеф-Наполеон де Камбасерес (1832–1869).

Леон-Юбер де Камбасерес прожил всего двенадцать лет, а вот Луи-Жозеф-Наполеон де Камбасерес погиб 22 августа 1869 года в результате несчастного случая на леднике в Шамони. Он был женат на Батильде Бонапарт (1840–1861), дочери Шарля-Люсьена Бонапарта (внучке брата императора Наполеона Люсьена). Интересно также, что их дочь Зенаида (1857–1932) была замужем за потомком наполеоновского маршала Сюше, а вторая дочь Леони (1858–1909) — за потомком маршала Кларка.

Этьен де Камбасерес умер 20 декабря 1878 года. И, кстати, из упомянутого выше наследства Жан-Жака-Режи де Камбасереса он получил одну треть, а его старший брат Мари-Жан-Пьер-Юбер — две трети.

Два главных наследника герцога Камбасереса — это два его племянника, сыновья его брата генерала Камбасереса <…> Они унаследовали прекрасное состояние, и говорят, что оно перешло в хорошие руки. Я не имею чести знать его племянников, но их репутация такова, что можно утверждать, что бедняки, получавшие много милостыни от дяди, ничего не потеряют и при его наследниках.

Антуан ОБРЬЕ, французский историк

Старший племянник получил также по завещанию особняк дяди в Париже с мебелью, а также все драгоценности, которые там находились. Он также стал обладателем ренты в 250 000 франков. Младший племянник получил ренту в 150 000 франков.

Своему сводному брату Жан-Жак-Режи де Камбасерес оставил ренту в 12 000 франков, а также сорок акций.

Своей сводной сестре, мадам Жилль, Жан-Жак-Режи де Камбасерес оставил ренту в 5000 франков и тоже сорок акций. Ее старшему сыну достались 80 000 франков, младшему сыну — 60 000 франков, а ее дочери — 6000 франков.

Наиболее известные афоризмы и высказывания, приписываемые Камбасересу

Больше знающий — это не всегда лучше знающий.

* * *

Мораль — это чувство справедливого и несправедливого, добра и зла, честного и бесчестного.

* * *

В чем заключается защита собственности? Это правительство.

* * *

Истинной наукой является только та, которая не основана на авторитете, ибо наука — это не вера, а опыт.

* * *

В мире всегда надо на что-то полагаться, и ничего не нужно презирать. Неизвестно, куда могут привести разные «пустяки».

* * *

Быть свободным — это значит быть рабом законов.

* * *

Устарелость — это справедливая и самая горькая критика закона.

* * *

Декларация прав — это, так сказать, вдохновитель Конституции, а она сама — не более чем собрание регламентирующих законов, основанных на Декларации.

* * *

Блаженство не существует там, где игнорируется искусство повара.

* * *

Гражданский кодекс — нет, это не Бонапарт, когда он нашел бы время его написать?

* * *

Ради славы и ради счастья Республики, Сенат в один миг провозгласит Наполеона императором французов.

* * *

Три вещи необходимы и достаточны человеку в обществе: быть хозяином своей особы, иметь имущества для удовлетворения своих нужд и мочь располагать к наибольшему своему интересу своей особой и своими имуществами. Все гражданские права сводятся к правам вольности, собственности и заключения договоров.

* * *

Если вы требуете моего личного мнения, то я отвечу вам, что все дети без различия имеют одинаковые права в отношении своих родителей. Деление детей на различные категории есть пустой предрассудок, противный чувству справедливости.

* * *

О Наполеоне: Он имел вид человека, прогуливающегося посреди своей славы.

Высказывания современников, писателей и историков о Камбасересе

Луи Вилла (1878–1949)

французский историк

Камбасерес был одним из создателей, возможно, даже главным творцом наполеоновской власти, но не для того, чтобы безраздельно передать ее в руки хозяина. На осуществление этой власти он имел двойное влияние. В действиях в нем преобладала умеренность, забота о людях, контрастирующая с тем, что было сделано в течение десяти лет революции. В общей направленности у него, похоже, раньше и более последовательно, чем у Наполеона, проявилась забота о восстановлении социальной иерархии, об обращении к крупным именам и крупным капиталам <…> Камбасерес был настоящим серым кардиналом (главой правосудия, председателем на большинстве заседаний Государственного совета, раздающим места и милости), и он — истинный создатель наполеоновской власти.

Жильбер Мартино (1918–1995)

французский писатель

Жюно ошеломленно вышел после этой беседы, длившейся два часа; он держался уклончиво, соблюдая сдержанность, чтобы не скомпрометировать себя слишком резким замечанием. Будучи человеком невеликих интеллектуальных способностей, он был озабочен этим перед Камбасересом, мудрецом режима, серым кардиналом императора.

Альбер Вандаль (1853–1910)

французский историк

Он любил удобства, умел ценить и наслаждаться материальными выгодами власти, был очень чувствителен к почестям, чтил церемониал и, конечно, не мог прослыть типом республиканской суровости; но он прибавил бы блеску Консульству, так как в его вкусах, даже в его слабостях и наслаждениях, было что-то импонирующее.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона

Сначала сторонник жирондистов, Камбасерес быстро перешел на сторону победоносных монтаньяров. В области законодательных работ он обратил на себя внимание докладом о положении незаконнорожденных детей, предложением ввести суд присяжных в области гражданских дел и в особенности проектом гражданского кодекса. Во время критической эпохи террора Камбасерес держался в стороне от активной политики и лишь тогда примкнул к врагам Робеспьера, когда увидел за ними победу.

Шарль-Морис де Талейран-Перигор (1754–1838)

князь Беневентский, французский политик и дипломат

Камбасерес, который, как мне показалось, заранее подготовил свою речь, извлек из своих воспоминаний члена Комитета общественного спасения уверенность в том, что Австрия всегда была и останется нашим врагом. После подробного развития этой мысли, которую он обосновал многочисленными фактами и прецедентами, он кончил пожеланием, чтобы император вступил в брак с одной из русских великих княжон <…> Наступила моя очередь высказаться: я был в своей сфере и благополучно вышел из положения. Я смог привести отличные доводы в пользу того, что австрийский союз для Франции предпочтительнее.

Стендаль (Мари-Анри Бейль) (1783–1842)

французский писатель

Заседания Совета поистине доставляли наслаждение. Как в присутствии Наполеона, так и без него председательствовал Камбасерес. В этой роли он проявлял необычайное искусство и глубокий ум. Он отлично резюмировал прения. Умеряя самолюбие отдельных членов Совета, отмечая все ошибки и высказываясь за наиболее разумное решение, он как нельзя более способствовал проявлению всякого вопроса.

Адольф Тьер (1797–1877)

французский политический деятель и историк

Он решил предоставить императрице Регентство, совершив церемонию до отъезда. Понятно, что не Марии-Луизе, доброй и здравомыслящей, но глубоко невежественной в государственных делах, Наполеон намеревался доверить управление огромной империей, а Великому канцлеру Камбасересу <…> Наполеон прямо сказал Камбасересу, что не хочет наделять братьев Регентством и желает наделить им Марию-Луизу, чтобы в действительности от имени императрицы осуществлял Регентство он, Камбасерес.

А. З. Манфред (1906–1976)

советский историк, академик

Конечно, он [Наполеон — Авт.] все видел, все замечал; он хорошо понял двусмысленное поведение во время «кризиса Мале» второго лица империи — герцога Пармского, архиканцлера Камбасереса. Разве он не был готов без боя отречься от золотых пчел империи, от династии Бонапартов? Но он спрятал свою обиду — может быть, до поры до времени, может быть, навсегда — к чему загадывать? Он посмеивался над невинными пороками Камбасереса: подумать только, архиканцлер, первый юрист империи! — и в такой мере поддаться своей единственной страсти — обжорству, чтобы согласиться стать президентом общества гастрономов.

Франсуа-Рене де Шатобриан (1768–1848)

французский писатель и дипломат

Бонапарт призвал к себе своих соратников-консулов: для начала он осыпал упреками господина Реаля за то, что тот скрыл от него козни противников. Он терпеливо выслушал возражения: резче всех высказался Камбасерес. Бонапарт поблагодарил его и поступил по-своему. Я сам прочел об этом в «Воспоминаниях» Камбасереса, каковые один из его племянников, господин де Камбасерес, пэр Франции, любезно предоставил в мое распоряжение, за что я ему весьма признателен. Брошенная бомба не возвращается; она летит туда, куда посылает ее гений, и падает. Чтобы исполнить приказание Бонапарта, потребовалось вступить на территорию Германии, и французский отряд незамедлительно вступил на нее. Герцог Энгиенский был арестован в Эттенхейме.

А. З. Манфред (1906–1976)

советский историк, академик

Выполнение этой тонкой миссии взял на себя Камбасерес. Второй консул, имевший репутацию первого юриста страны, сановный, величественный, превосходно совмещал внешнюю строгость и даже торжественность с гибкостью и изворотливостью в разрешении самых щекотливых задач. Недогадливым людям он терпеливо разъяснял, что требуется нечто совсем иное — речь идет о том, чтобы просить первого консула нести бремя власти пожизненно. (Мимоходом Камбасерес замечал, что, вероятно, в интересах дела было бы удобнее, чтобы вместе с первым консулом тяготы власти всю жизнь делили второй и третий консулы.)

Арман-Огюстен-Луи де Коленкур (1773–1827)

герцог Винченский, генерал

В ожидании писем император по очереди перебирал всех своих министров. Он очень расхваливал Великого канцлера Камбасереса, говоря, что это — человек, всегда дающий дельные советы, и выдающийся юрист. Его светлый и справедливый ум внес большую ясность в различные статьи наших кодексов, в частности в наиболее трудные статьи. Намекая на казнь короля, император сказал: «Только из страха он не высказался за полное оправдание. Он далеко не был революционером. Это — человек, заслуживающий доверия и неспособный злоупотребить им; он всегда оправдывал оказываемое ему мною доверие. Это — один из людей, наиболее заслуживающих уважения, которым они пользуются».

Н. А. Троицкий (1931–2014)

советский и российский историк

Первый консул сам подобрал второго и третьего. Жан-Жак-Режи де Камбасерес был первоклассным законоведом. Наполеон так говорил о нем в 1812 году одному из самых близких своих соратников, бывшему послу в Петербурге и будущему министру иностранных дел Коленкуру: «Это — человек, всегда дающий дельные советы, и выдающийся юрист. Светлый и справедливый ум. Один из людей, наиболее заслуживающих уважения». Герцогиня д’Абрантес (жена генерала Жюно) вспоминала о Камбасересе: «Благороден, прямодушен, и чрезвычайно благосклонен в обращении; за то все любили его». В прошлом якобинец, член и даже президент революционного Конвента, голосовавший за казнь Людовика XVI (то есть, в глазах роялистов, «цареубийца»), Камбасерес был по складу характера добросердечен, «очень заботился о своей внешности, носил вычурный парик с локонами в три ряда, пользовался лорнетом, двигался медленно и с достоинством и держал великолепный стол. Он говаривал: «Страна управляется хорошими зваными обедами». Поскольку Камбасерес политически был левым, Наполеон, чтобы уравновесить его, стал подыскивать на должность третьего консула кого-то из правых и прямо сказал об этом Камбасересу: «Давайте сговоримся относительно третьего консула. Нам нужен человек, который, не будучи совершенно чуждым революции, поддерживал бы сношения с остатками прежнего общества и мог бы успокоить их насчет будущего». Результатом такого «сговора» стала кандидатура Лебрёна.

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона

Во все время управления Наполеона Камбасерес был постоянным и ближайшим советником его. Не всегда разделяя взгляды Наполеона, Камбасерес выступал с возражениями против них, никогда, однако, не доходя до сколько-нибудь решительной оппозиции.

Жан-Габриель-Морис де Монгайяр (1761–1841)

французский авантюрист и тайный агент

Его влияние на Наполеона было значительным, так как его тонкость была столь же велика, как и его умение навязывать свое мнение.

Шарль Дюрозуар (1790–1844)

французский историк

Говорили, что, когда в Совете Камбасерес стал возражать против убийства герцога Энгиенского, Бонапарт спросил его: «С каких это пор кровь Бурбона вас так пугает?» Бонапарт был человеком, не одаривавшим просто так подобными словами <…> В этом случае Камбасерес повел себя так, как вел себя с тех пор постоянно: дав хороший совет, которому не последовали, он позволял действовать тому, кто стал его начальником. Он ограничился ролью первого исполнителя планов Бонапарта — в той части, что была оставлена его руководству. Гражданский кодекс и судебная организация — это его детища.

Александр Дюма (1802–1870)

французский писатель и драматург

Однако тот, перед кем он предстал, был далеко не в таком же хорошем настроении, и это отражалось на его лице. Заметив это, Великий канцлер сделал движение, походившее на отступление.

Наполеон, от чьего орлиного взгляда ничто не ускользало не только в крупных делах, но и — что было еще более невероятным — в мелочах, увидел это движение, понял его причину и тут же смягчил выражение своего лица:

— О! Входите, входите, господин Великий канцлер! Я сердит вовсе не на вас!

— А я надеюсь, что Ваше Величество никогда не будет на меня сердиться, — отвечал Камбасерес. — Я стал бы самым несчастным человеком в тот день, когда заслужил бы ваше неудовольствие.

В эту минуту камердинер вышел, оставив два канделябра и унеся свечи.

— Констан, — распорядился император, — закройте дверь; оставайтесь в прихожей и приводите в зеленую гостиную тех, кого я жду.

Затем, обернувшись к Камбасересу, он сказал, словно вздохнув после долгого удушья:

— Ах! Вот я и во Франции, вот я и в Тюильри! Мы совершенно одни, господин Великий канцлер, поговорим начистоту.

— Сир, — заметил Великий канцлер, — если не считать случаев, когда почтение сковывало мне уста, я никогда не разговаривал иначе с Вашим Величеством.

Император устремил на него проницательный взгляд:

— Вы утомляетесь, Камбасерес, вы огорчаетесь; в отличие от других, не имеющих иной цели, кроме как выдвинуться, вы стараетесь с каждым днем все больше уйти в тень. Мне это не нравится; подумайте, ведь по гражданской иерархии вы первый после меня.

— Я знаю, что Ваше Величество всегда относились по-доброму ко мне, а не к моим заслугам.

— Вы ошибаетесь, я всегда ценил вас по заслугам; именно поэтому я поручил вам руководство законами, не только когда они уже родились, но также и тогда, когда им только предстояло родиться <…> Так вот, уголовно-процессуальный кодекс не идет, не продвигается <…>

— Ваше Величество разрешит мне сказать всю правду по этому поводу? — спросил Великий канцлер.

— Еще бы! — сказал император.

— Так вот, сир, я вижу — не скажу со страхом (я никогда не буду его испытывать, пока Ваше Величество держит скипетр или шпагу), но с сожалением, что дух беспокойства и недисциплинированности начинает проявляться повсюду.

— Вам нет надобности говорить это, сударь: я чувствую его! И приехал столько же для того, чтобы победить этот дух, сколько для того, чтобы победить австрийцев.

— Так, например, сир, — продолжал Камбасерес, — Законодательный корпус…

— Законодательный корпус! — повторил Наполеон, подчеркивая эти слова и пожимая плечами.

— Законодательный корпус, — продолжал Камбасерес, желая закончить свою мысль, — в котором немногие оппозиционеры никогда не собирали больше двенадцати-пятнадцати голосов против предлагаемых нами проектов, выступает против нас <…>

— Так что ж, я раздавлю его!

— Нет, сир, вы выберете момент, когда он будет более расположен одобрить эти проекты. Только оставайтесь в Париже… О, Боже мой! Когда Ваше Величество в Париже, все идет хорошо.

— Я это знаю, но, к сожалению, не могу тут оставаться.

— Тем хуже!

— Да, тем хуже! <…> Через три месяца я должен быть в Вене.

— О сир, — со вздохом сказал Камбасерес, — опять война!

— И вы тоже, Камбасерес!.. Но разве это я воюю?

— Сир, Испания…

Стефан Цвейг (1881–1942)

австрийский писатель

Император предлагает своим советникам занять места за столом и без промедления обращается к ним с вопросом: «Какого вы мнения о министре, который злоупотребляет своим положением и без ведома своего государя завязывает сношения с иностранной державой? О министре, который ведет переговоры на выдуманном им основании и, таким образом, ставит под удар политику страны? Какое наказание предусмотрено, нашим кодексом за подобное нарушение долга?» Поставив этот суровый вопрос, император оглядывает всех присутствующих, ожидая, без сомнения, от своих приближенных и ставленников немедленного выдвижения предложений об изгнании или о других столь же позорных мерах. Но, увы! Министры, догадываясь, в кого направлена стрела, хранят неловкое молчание. В душе они солидарны с Фуше <…> Наконец канцлер Камбасерес, нарушив молчание, высказывается в примирительном духе: «Это безусловная ошибка, заслуживающая строгой кары, и простительная лишь в том случае, если виновный совершил ее из чрезмерного усердия к своим служебным обязанностям». «Чрезмерное усердие к служебным обязанностям!» — гневно восклицает Наполеон. Этот ответ ему не нравится, он желает не оправдать, а дать серьезный урок — примерно наказать виновного за самоуправство. С горячностью излагает он все обстоятельства и требует от присутствующих предложить кандидатуру преемника Фуше.

В. Ф. Одоевский (1804–1869)

князь, русский писатель

Нельзя без негодования и без умиления читать, например, рассказ Карема [Мари-Антуана Карема — знаменитого повара, одного из первых представителей так называемой «высокой кухни». — Авт.] о затруднительном положении Наполеонова повара на острове Святой Елены; мы когда-нибудь сообщим это нашим слушателям; на сей раз постараемся тронуть ваше сердце печальною повестью о страданиях Камбасересова повара; заимствуем слова знаменитого Ка-рема, который вполне мог понять и оценить эти страдания; они находятся в письме его к известной леди Морган:

«Мои экстраординарные работы (mes travaux d’extra), — говорит Карем, — ставили меня в сношения с лучшими домами французской империи. Я питал всегда глубокое уважение к господину Гранманшу, главному кухмистеру у архиканцлера Камбасереса. Этот почтенный муж часто возлагал на меня занятия при разных кухонных торжествах; следственно, я собственными глазами мог обозревать состояние кухни в этом доме, состояние весьма незавидное, и вот тому настоящие причины: они не зависели от кухмистера, но парализировали талант его; один Камбасерес был всему виною. Он занимался кухней, но занимался с такой рассчетливостью, которая была близка к скряжничеству; такая прискорбная система не совместна с гастрономией.

Камбасерес имел привычку в большие обеды замечать те блюда, которые оставались нетронутыми или едва тронутыми; он записывал их и из этих остатков стола составлял новый обед, приказывая кухмистеру устроить и подогреть эти блюда. (Ах! Если знаменитый сатирик Буало видел эти обеды, что бы написал он про гастронома Камбасереса!)

Что я рассказываю — сущая истина, без преувеличения. Что мог тут сделать повар? Разумеется, умный кухмистер должен уметь пользоваться остатками; но должен это делать с разбором и с размышлением, и притом так, чтобы присоединением новых веществ скрыть от собеседников свою дипломатическую хитрость. В этом великое дело кухмистера; но это возможно только до некоторой степени; как можно подчинять его таким рассчетам, которые доходят до мелочности? В этом случае никак нельзя оправдать Камбасереса.

Этого мало: Камбасерес, как архиканцлер империи, получал из всех департаментов Франции в подарок самые лучшие и редкие съестные припасы! И что же? Все эти сокровища питательной науки (science alimentaire) были свалены в обширной кладовой; архиканцлер вел подробную ведомость о количестве сих припасов и о времени их получения, так что кухмистер, к прискорбию, должен был оставаться немым свидетелем того, как лучшие вещи портились, ибо он не мог употреблять их без особенного дозволения архиканцлера, который письменно сообщал, что и когда употребит; часто некоторые из сих припасов <…> были вполовину негодны к употреблению и являлись на столе, уже потеряв всю свою свежесть. Что может сравниться с таким положением кухмистера, умеющего ценить себя и свою репутацию!

После падения Наполеона кухня Камбасереса упала еще ниже.

Один почтенный друг мой, отличный повар, ученик господ Лана и Бушсеша, вступил в дом Камбасереса в 1815 году; при первом обеде, им приготовленном и состоявшем лишь из четырех блюд, Камбасерес потребовал горячего пирога с катышками. Слово «катышки» невольно заставило моего друга улыбнуться, — он не верил ни ушам, ни глазам своим — точно ли перед ним бывший архиканцлер империи? В совершенном недоумении, не зная, что и думать, он приготовил паштет с кенелью, почками и петушьими гребешками. На другой день Камбасерес сделал кухмистеру выговор, заметив, что его старый повар не такие делал паштеты.

Мой почтенный друг послал немедленно за господином Гранманшем-сыном, который объяснил ему, что архиканцлер любил пироги с катышками по-старинному, то есть чтобы их хоть в стену бросать. Можете себе представить, как тяжело было для моего друга приготовлять такое блюдо, чуждое всякого изящества, — но он принужден был сделать почти деревянные катышки и получил за то от архиканцлера благодарность.

Камбасерес сохранил свою привычку портить съестные припасы прежде, нежели они должны были быть поданы на стол. Что подавалось за обедом — ужас сказать: разогревали корки холодных пирогов, уже месяца два являвшихся на стол! На протертой чечевице подавали ломтики ветчины времен незапамятных! Для злополучного кухмистера соусы сделались невозможностью, ибо на них не давалось ни денег, ни вина из княжеского погреба, который и без того никогда не отличался! Мой друг бывал принужден покупать вино для своих работ у лавочников. Он сообщил мне (в дополнение к тому, что я рассказал выше), что даже во времена империи Камбасерес из шестнадцати блюд, стоявших на столе, строго приказывал подавать гостям только восемь (во Франции все блюда ставятся на стол), и, если гость требовал какое-либо из запрещенных блюд, столовый дворецкий должен был притворяться, что не слышит… (О, стыд! О, позор!) Иные из гостей сами придвигали к себе блюда, но большая часть не смела к ним прикоснуться, и князю с руки было замечать непочатые блюда. О, стыд! О, профанация гастрономии! Богатые паштеты должны были подаваться вечно и всегда оставаться непочатыми. Таков был приказ амфитриона.

Мольер сказал, что тот лучший амфитрион, у кого обедаешь. Плохо обедали у архиканцлера; следственно, он не был истинным амфитрионом. Он не получил свыше дара драгоценного и необходимого тому, к кому благосклонна фортуна! Я оканчиваю эти жалкие подробности! Перо мое отказывается говорить более о скаредности этого человека, стоявшего на высшей точке в империи, богатого донельзя — и который не умел есть!»

Сими достопамятными словами знаменитого и чувствительного Карема и я заключаю нынешнюю лекцию. История кухонных злополучий привела меня в такое волнение, что я не в силах сохранить то хладнокровие и присутствие духа, которые необходимы для применений науки.

В. С. Пикуль (1928–1990)

советский писатель

Архиканцлер Камбасерес был избран почетным президентом «Общества наполеоновских гурманов». В быстро нищавшей стране бонапартисты обжирались лакомствами, похищенными у других народов.

Эрнест Амель (1826–1898)

французский историк

Вся правительственная власть была сосредоточена тогда в руках архиканцлера князя Камбасереса. Сенат и Законодательный корпус были дорогостоящими, но бесполезными. Уверяют даже, что архиканцлер <…> послал консьержу Люксембургского дворца приказ отказывать во въезде во дворец тем членам Сената, которые пожелают там собраться. Что же касается Законодательного корпуса, то едва ли нужно было думать об этом; не забыли ли его вообще созвать в 1812 году? Руки архиканцлера Камбасереса были слишком немощны, чтобы нести тяжелое бремя власти. Но мог бы кто и подумать, что кто-то дерзкий осмелится пойти на открытое восстание против правительства императора, перед которым трепетали почти все правители Европы? Если верить хронистам того времени, то Камбасереса охватил смертельный ужас, когда он узнал от Реаля, что происходит. Воспоминание о мрачных днях революции вдруг всплыло в его голове. Придворные, столпившиеся вокруг него, разделяли его испуг. Что станет с их богатствами, титулами, почестями, полученными позорной ценой всевозможных подлостей и раболепства? Архиканцлер был напуган до неузнаваемости; он не обладал темпераментом героя. Сначала он поверил в успех заговора. Однако он сохранил достаточно хладнокровия и даже нашел шутливое слово: «Иди, — сказал он своему секретарю, — поищи моего цирюльника. Пусть он придет и займется моей бородой. Может быть, сегодня моей головы уже не будет на плечах, но все равно! По крайней мере, ее найдут в приличном состоянии».

М. И. Богданович (1805–1882)

генерал-лейтенант, военный историк

Военный министр произнес речь, доказывая, что Париж не составлял всей Франции, что потеряв Париж, следовало удалиться в области, свободные от неприятельского нашествия и продолжать защиту страны до последней возможности, и что, напротив того, оставя императрицу и сына ее в столице и подвергнув их опасности попасться в руки союзников, нельзя было надеяться на упорную борьбу с такими огромными силами, какими располагали неприятели Франции. Эти доводы не убедили никого из членов Совета <…> И почти единогласно решили, чтобы Мария-Луиза и сын ее остались в Париже.

Только тогда лишь король Жозеф прервал свое упорное молчание. Он прочел два письма Наполеона, одно из Труа, после боя при Ля-Ротьере, и другое из Реймса, после сражений при Краоне и Лаоне: в обеих депешах было сказано, чтобы ни в каком случае не допускать императрицу и сына ее впасть в руки союзникам. Совет, не отваживаясь принять решение, противное такому определительному предписанию Наполеона, положил, чтобы императрица со своим сыном, в сопровождении архиканцлера Камбасереса, уехала из Парижа на следующий день <…> Уверяют, будто бы Талейран, по окончании совещания, спускаясь медленно по лестнице в Тюильри, сказал герцогу де Ровиго (Савари): «Итак, вот каким образом суждено было окончиться этому славному владычеству…»

Шарль Дюрозуар (1790–1844)

французский историк

Камбасерес, находясь за пределами Франции, делил свою резиденцию между Брюсселем и Амстердамом и вел себя очень осмотрительно, избегая каких-либо отношений со своими товарищами по изгнанию, что могло подвергнуть его упрекам в эгоизме и суровости. Такое поведение не было для него бесполезным: королевским указом от 23 мая 1818 года он был вызван во Францию и восстановлен вместе с титулом герцога во всех гражданских и политических правах. Вернувшись в Париж, он жил в отставке, но не в забвении; у него сохранились друзья. Он принимал участие в выборах 1820 года и открыто голосовал за кандидатов в министры. По этому поводу ему даже приписывают слова, не похожие на обычную оговорку: «Я присоединил свой голос к голосу верных друзей монархии».

Жан-Габриель-Морис де Монгайяр (1761–1841)

французский авантюрист и тайный агент

Камбасерес был государственным деятелем, но его заслуги и таланты сводились к заслугам образованного адвоката, законника, разбирающегося в юриспруденции. Став князем и архиканцлером империи, он осудил революционные меры, которые могли поставить под угрозу мир в государстве. Мирное и светлое рабство было, по его мнению, бесконечно предпочтительнее того, что принято было называть национальными или конституционными свободами. Камбасерес пользовался огромными преимуществами, которые принесла ему революция, и он хотел пользоваться ими без беспокойства. Таковы были мотивы его поведения с 18 брюмера по 31 марта 1814 года.

Этот великий выскочка был отвратительной фигурой; природа и не подозревала в Монпелье, что он когда-нибудь станет князем в Париже. У него не было ни величия в манерах, ни достоинства в поведении, его фамильярность была дурным тоном. Он был грязен, жаден, бережлив до скупости, эгоистичен и одержим до низости. Много говорили о доброте души, об обязательности князя, о бесчисленных услугах, которые он оказал во времена, когда обладал колоссальным состоянием. Он, и правда, даровал места и отличия, но только фаворитам, которые усердствовали ради него…

Анри Форнерон (1834–1886)

французский историк

Он делал масонов помощниками Бонапарта. При империи бывшего члена Конвента можно было видеть, покрытого шелками и золотой вышивкой, важно идущим по галереям Пале-Руаяля <…> Его гротескное тщеславие часто вызывало смех. В 1808 году был издан сборник речей времен революции, и туда не включили ни одной речи члена Конвента Камбасереса. Он поставил в «Journal de l’Empire» следующую заметку: «Помпа и почести, столь справедливо окружающие архиканцлера империи, не заставили забыть об услугах и талантах гражданина Камбасереса». Этот человек <…> станет вторым лицом империи и будет обладать рангом князя, и он будет продолжать трепетать перед Наполеоном, которому он никогда не будет полностью доверять. А тот после Аустерлица напишет Жозефу о бедствии Банка Франции и о начавшемся по этому поводу расследовании: «Не говорите об этом Камбасересу, я не знаю, до какой степени братья Мишель, с которыми он связан, могут быть замешаны во все это».

Хронология событий, связанных с жизнью Камбасереса

• 1753

18 октября. Рождение Жан-Жака-Режи де Камбасереса.

20 октября. Крещение Жан-Жака-Режи де Камбасереса.

• 1756

11 сентября. Рождение брата — Этьенн-Юбера де Камбасереса.

• 1769

4 февраля. Смерть матери — Мари-Роз де Вассаль.

15 августа. Рождение Наполеона Бонапарта.

• 1772

Жан-Жак-Режи де Камбасерес — адвокат в Монпелье. Инициация в местной масонской ложе.

21 октября. Жан-Жак-Режи де Камбасерес становится советником мэра в Мирепуа.

• 1774

10 мая. Смерть короля Людовика XV.

16 ноября. Жан-Жак-Режи де Камбасерес становится советником Счетной палаты в Монпелье.

• 1775

11 июня. Коронация в Реймсе нового монарха Людовика XVI.

• 1777

11 июня. Рождение сводной сестры — Марии-Магдалены де Камбасерес.

• 1778

13 ноября. Рождение сводного брата — Жан-Пьера-Юга де Камбасереса.

• 1779

17 мая. Жан-Жак-Режи де Камбасерес вступает в ложу «Собрание избранных», связанную с «Великим Востоком Франции».

• 1786

Жан-Жак-Режи де Камбасерес — депутат от Монпелье на ежегодной ассамблее «Великого Востока Франции».

• 1789

3 марта. Жан-Жак-Режи де Камбасерес становится вторым депутатом от дворянства Монпелье на заседание Генеральных штатов, но в Париж не едет.

5 мая. Торжественное начало работы Генеральных штатов.

17 июня. Депутаты третьего сословия провозгласили себя Национальным собранием.

9 июля. Принятие Национальным собранием названия «Учредительное».

14 июля. Падение Бастилии.

26 августа. Принятие Декларации прав человека и гражданина.

1 октября. Жан-Жак-Режи де Камбасерес становится вице-президентом городского совета Монпелье.

• 1790

1 мая. Создание «Общества друзей конституции» в Монпелье.

14 июля. Провозглашение Франции конституционной монархией.

• 1791

12 января. Покупка замка Сен-Дрезери возле Монпелье.

3 сентября. Принятие Конституции 1791 года.

13 сентября. Камбасерес избирается председателем Трибунала Эро.

30 сентября. Закрытие Учредительного собрания.

1 октября. Начало работы Законодательного собрания.

• 1792

20 апреля. Начало войны Франции с Австрией.

10 августа. Упразднение королевской власти во Франции.

2 сентября. Камбасереса избирают представителем Эро в Конвенте.

20 сентября. Первое заседание Конвента.

22 сентября. Провозглашение Франции республикой.

• 1793

21 января. Казнь короля Людовика XVI.

24 января. Камбасереса избирают секретарем Конвента.

1 февраля. Объявление Францией войны Англии.

26 марта. Камбасереса избирают секретарем Комитета общественного спасения.

9 августа. Камбасерес представляет Конвенту первый вариант Гражданского кодекса.

19 декабря. Освобождение Тулона.

22 декабря. Получение Наполеоном генеральского чина за заслуги под Тулоном.

• 1794

27 июля (9 термидора). Контрреволюционный переворот во Франции.

28 июля. Казнь Робеспьера и его сторонников.

9 сентября. Камбасерес представляет Конвенту второй вариант Гражданского кодекса.

7 октября. Камбасереса избирают председателем Конвента.

7 ноября. Камбасереса избирают председателем Комитета общественного спасения.

• 1795

1 апреля (12 жерминаля). Народное восстание в Париже.

23 сентября (1 вандемьера). Провозглашение Конституции III года.

26 октября. Роспуск Конвента.

• 1796

11 марта. Отъезд Наполеона в Италию.

12 июня. Камбасерес представляет Совету пятисот третий вариант Гражданского кодекса.

22 октября. Камбасереса избирают председателем Совета пятисот.

• 1797

17 октября. Мир в Кампо-Формио.

5 декабря. Победоносное возвращение Наполеона из Италии в Париж.

• 1799

19 мая. Начало Египетской экспедиции.

20 июля. Назначение Камбасереса на пост министра юстиции.

16 октября. Возвращение Наполеона в Париж.

9–10 ноября (18–19 брюмера). Государственный переворот во Франции.

12 декабря. Утверждение Конституции VIII года. Наполеон стал первым Консулом, Камбасерес — вторым.

• 1800

14 июня. Победа при Маренго.

• 1801

9 февраля. Люневилльский мир между Францией и Австрией.

15 июля. Подписание Конкордата с папой Пием VII.

23 сентября. Смерть отца — Жан-Антуана де Камбасереса.

• 1802

25 марта. Амьенский мир между Францией и Англией.

9 апреля. Этьенн-Юбер де Камбасерес становится архиепископом Руана.

2 августа. Провозглашение Наполеона пожизненным первым консулом.

6 ноября. Смерть аббата Этьенна-Франсуа де Камбасереса, дяди Жан-Жака-Режи де Камбасереса.

• 1803

17 января. Этьенн-Юбер де Камбасерес провозглашается кардиналом.

16 мая. Возобновление войны с Англией.

• 1804

21 марта. Принятие окончательного варианта Гражданского кодекса.

21 марта. Казнь герцога Энгиенского.

18 мая. Провозглашение Наполеона императором французов. Камбасерес становится архиканцлером Империи.

2 декабря. Коронация Наполеона.

3 декабря. Камбасереса избирают главным администратором «Великого Востока Франции».

• 1805

1 февраля. Камбасерес получает высшую награду Франции — Большой крест ордена Почетного легиона.

2 декабря. Победа под Аустерлицем.

13 декабря. Камбасереса избирают заместителем гроссмейстера (а фактически руководителем) «Великого Востока Франции».

26 декабря. Пресбургский мир между Францией и Австрией.

• 1806

25 октября. Камбасерес — гроссмейстер ордена «Гередом де Кильвиннинг».

27 октября. Вступление Наполеона в Берлин.

• 1807

1 января. Провозглашение Континентальной блокады.

4 марта. Камбасерес — гроссмейстер «Материнской ложи Шотландского философского обряда».

14 июня. Победа при Фридланде.

7 июля. Подписание Тильзитского мира между Францией и Россией.

10 июля. Жан-Пьер-Юг де Камбасерес становится бригадным генералом.

• 1808

8 марта. Камбасерес — гроссмейстер «Старинного обряда Нар-бонна».

23 марта. Занятие французскими войсками Мадрида.

8 августа. Камбасерес — Великий командор «Высшего совета Шотландского старинного и вновь принятого обряда».

18 августа. Камбасерес становится герцогом Пармским.

18 сентября. Этьенн-Юбер де Камбасерес становится графом Империи.

27 сентября. Начало Эрфуртской встречи Наполеона и императора Александра I.

• 1809

Март. Камбасерес — гроссмейстер «Благодетельных рыцарей Священного Града».

6 июля. Победа при Ваграме.

14 октября. Шёнбруннский мир между Францией и Австрией.

15 декабря. Развод Наполеона и Жозефины.

• 1810

2 апреля. Брак Наполеона и Марии-Луизы.

• 1811

20 марта. Рождение Римского короля, сына Наполеона.

• 1812

24 июня. Начало войны против России.

7 сентября. Бородинское сражение.

23 октября. Попытка государственного переворота в Париже.

27 ноября. Катастрофа на Березине.

• 1813

26–27 августа. Сражение под Дрезденом.

16–19 октября. Сражение при Лейпциге.

• 1814

29 марта. Камбасерес с императрицей и ее сыном отбывают из Парижа в Блуа.

30 марта. Капитуляция Парижа.

31 марта. Вступление союзников в Париж.

6 апреля. Отречение Наполеона в пользу своего сына.

10 апреля. Вынесение Сенатом решения о низложении Наполеона и восстановлении власти Бурбонов.

12 апреля. Въезд графа д’Артуа в Париж.

23 апреля. Соглашение о перемирии между союзными державами и Францией.

3 мая. Торжественный въезд в Париж Людовика XVIII.

30 мая. Парижское мирное соглашение, согласно которому Франция вернулась в свои границы начала 1792 года.

Июнь. Камбасерес оставляет все свои масонские посты.

4 октября. Открытие Венского конгресса.

• 1815

1 марта. Высадка Наполеона на юге Франции.

5 марта. Обнародование манифеста, в котором Наполеон объявлялся вне закона.

20 марта. Вступление Наполеона в Париж. Камбасерес вновь становится архиканцлером и министром юстиции.

25 марта. Подписание союзными державами соглашения о совместных боевых действиях для защиты решений Венского конгресса.

18 июня. Сражение при Ватерлоо.

22 июня. Второе отречение Наполеона.

7 июля. Вступление союзных англо-прусских войск в Париж.

8 июля. Восстановление Людовика XVIII на престоле.

16 октября. Прибытие Наполеона на остров Святой Елены.

• 1816

16 февраля. Камбасерес перебирается в Брюссель.

• 1818

14 мая. Реабилитация Камбасереса указом Людовика XVIII.

2 августа. Смерть Жанны Дитри, второй жены Жан-Антуана де Камбасереса.

25 октября. Смерть брата, Этьенн-Юбера де Камбасереса.

Декабрь. Камбасерес возвращается в Париж.

• 1821

5 мая. Смерть Наполеона.

• 1824

8 марта. Смерть Жан-Жака-Режи де Камбасереса.

Литература

АБРАНТЕС, ГЕРЦОГИНЯ. Записки или Исторические воспоминания о Наполеоне. Том 1. М., 2013.

БОБОТОВ С.В. Наполеон Бонапарт — реформатор и законодатель. М., 1998.

БОГДАНОВИЧ М.И. История войны 1814 года во Франции и низложения Наполеона I. Том 1. СПб., 1863.

ВАНДАЛЬ, АЛЬБЕР Возвышение Бонапарта. Ростов-на-Дону, 1995.

ВЕЙДЕР, БЕН. Блистательный Бонапарт. М., 1992.

ГЕКЕРТОРН, ЧАРЛЬЗ-УИЛЬЯМ. Тайные общества всех веков и всех стран. СПб., 1876.

ДЕЛДЕРФИЛД, РОНАЛЬД. Братья и сестры Наполеона. М., 2001.

КАРЛЕЙЛЬ, ТОМАС. История французской революции. М., 1991.

КАРНО, ЛАЗАР-ИППОЛИТ. История французской революции. СПб., 1893.

КАСТЕЛО, АНДРЕ. Жозефина. Императрица, королева, герцогиня. Книга вторая. СПб., 1994.

КВАЧЕВСКИЙ А.А. Об уголовном преследовании, дознании и предварительном исследовании преступлений по судебным уставам 1864 года: теоретическое и практическое руководство. Часть первая. СПб., 1866.

КИРХЕЙЗЕН, ГЕРТРУДА. Женщины вокруг Наполеона. М., 1997.

КИРХЕЙЗЕН, ФРИДРИХ. Наполеон Первый. М., 1997.

КИЯСОВ С.Е. Масоны и Наполеон // Проблемы изучения Отечественной войны 1812 года: Материалы Всероссийской научной конференции. Саратов, 2002. С. 242–251.

КОЛЕНКУР, АРМАН ДЕ. Поход Наполеона в Россию. М., 2016.

ЛОДЕЙ, ДЭВИД. Талейран. Главный министр Наполеона. М., 2009.

МАНФРЕД А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1972.

МАРКОВ Н.Е. Войны темных сил Книга I. Париж, 1928.

МЕРЕЖКОВСКИЙ Д.С. Наполеон. М., 1993.

МИНЬЕ, ФРАНСУА-ОГЮСТ. История французской революции. Том II. СПб. 1867.

НЕЧАЕВ С.Ю. Каролина Бонапарт. М., 2005.

НЕЧАЕВ С.Ю. Наполеон. Заговоры и покушения. М., 2020.

РИДЛИ, ДЖАСПЕР. Фримасоны. М. 2007.

СЕЛЯНИНОВ, АЛЕКСАНДР. Тайная сила масонства. СПб., 1911.

СЛООН, ВИЛЬЯМ МИЛЛИГАН. Новое жизнеописание Наполеона I. ТТ. 1.-2. М., 1997.

СТЕНДАЛЬ. Жизнь Наполеона. Воспоминания о Наполеоне. Собрание сочинений. Т. 11. М., 1959.

СЮШЕ, АЛЕКСИС. Наполеон. М., 2010.

ТЮЛАР, ЖАН. Наполеон, или Миф о «спасителе». М., 1996.

ФИНДЕЛЬ, ГОТТФРИД-ИОСИФ-ГА-БРИЭЛЬ. История франк-масонства. Том первый. СПб., 1872.

ЧЕБЫШЕВ-ДМИТРИЕВ А. Начала французского уголовного судоустройства // Юридический вестник. Выпуск 45. СПб., 1864. С. 64–91.

ШАТОБРИАН, ФРАНСУА-РЕНЕ ДЕ. Замогильные записки. М., 1995.

ЭППЕРСОН, РАЛЬФ. Невидимая рука. Введение во взгляд на историю, как на заговор. СПб., 1996.

ARNAULT, ANTOINE-VINCENT ETC Biographie nouvelle des contemporains: ou Dictionnaire historique et raisonné de tous les hommes qui, depuis la révolution française, ont acquis de la célébrité par leurs actions, leurs écrits, leurs erreurs ou leurs crimes, soit en France, soit dans les pays étrangers. Tome 4. Paris, 1822.

AUBRIET, ANTOINE. Vie de Cambacérès, ex-archichancelier. Paris, 1824.

AULARD, FRANÇOIS-ALPHONSE Histoire politique de la révolution française. Paris, 1901.

BAINVILLE, JACQUES. Napoléon. Paris, 1958.

BAUER, ALAIN. La Grand Orient de France. Paris, 2012.

BLUCHE, FRÉDÉRIC. Le Bonapartisme. Aux origines de la droite autoritaire. Paris, 1980.

BOUDON, JACQUES-OLIVIER. Histoire du Consulat et de l’Empire. Paris, 2000.

CHANTEBOUT, BERNARD. Cambacérès // Dictionnaire Napoléon. Paris, 1999. P. 333–336.

CHATEL DE BRANCION, LAURENCE. Cambacérés. Maître d’œuvre de Napoléon. Paris, 2001.

CHEVALLIER, PIERRE. Histoire de la Franc-Maçonnerie française. Paris, 1974–1975. — 3 vol.

CHUQUET, ARTHUR. La jeunesse de Napoléon. Paris, 1898.

COCHET (L’ABBÉ). Notice biographique sur le cardinal de Cambacérès // Revue de la Normandie. Tome 7. Rouen, 1867. P. 197–215.

COLFAVRU, JEAN-CLAUDE. La franc-maçonnerie en France depuis 1725. Exposé historique et doctrinal. Paris, 1890.

D’ABRANTÈS, LAURE. Mémoires sur la Restauration: ou Souvenirs historiques sur cette époque, la Révolution de Juillet et les premières années du règne de Louis-Philippe I. Tome 2. Paris, 1855.

D’ESTAMPES, LOUIS & JANNET, CLAUDIO. La Franc-maçonnerie et la Révolution. Avignon, 1884.

DUROZOIR, CHARLES. Cambacérés // Biographie universelle, ancienne et moderne. Supplément. Tome 60. Paris, 1836. P. 1–18.

FORNERON, HENRI. Histoire générale des émigrés pendant la révolution française. Tome 3. Paris, 1890.

GREGOIRE, LAURENCE. Franc-maçonnerie // Dicrionnaire du Second Empire (sous direction de Jean Tulard). Paris, 1995. P. 537–544.

GYR, JEAN GUILLAUME. La franc-maçonnerie: en elle-même et dans ses rapports avec les autres sociétés secrètes de l’Europe, notamment avec la carbonarie italienne. Liége-Paris, 1859.

HALPÉRIN, JEAN-LOUIS. L’histoire de la fabrication du code. Le code: Napoléon? // Pouvoirs. № 107 Septembre 2003. Р. 11–21.

HAMEL, ERNEST. Histoire des deux conspirations du général Malet. Paris, 1873.

LENTZ, THIERRY. Napoléon en 100 questions. Paris, 2017.

LENTZ, THIERRY. Napoléon, empereur des maçons // L’Histoire. № 256 Juillet-août 2001. Р. 36–39.

LIMOUJOUX, JEAN-MICHEL. Jean-Jacques Régis de Cambacérès jurisconsulte et fondateur du droit modern // Souvenir napoléonien. 1999. 62e année. № 424. P. 2–11.

MARTINEAU, GILBERT. Caroline Bonaparte. Paris, 1991.

MIOT DE MELITO, ANDRÉ-FRANÇOIS. Mémoires du comte Miot de Melito ancien ministre, ambassadeur, conseiller d’Etat et membre de l’Institut (1788–1815). Paris, 1858. — 3 vol.

MONTAIGNE DE PONCINS, GABRIEL–LÉON-MARIE. Les forces secrètes de la Révolution. Paris, 1928.

NAUDON, PAUL. Histoire généralе de la Franc-maçonnerie. Paris, 1987.

PAPILLARD, FRANÇOIS. Cambacérès. Paris, 1966.

PELTIER, JEAN-GABRIEL. L’Ambigu: ou Variétés littéraires et politiques. Recueil périodique. Volume XXX. Paris, 1810.

PETITEAU, NATALIE. Napoléon, de la mythologie à l’histoire. Paris, 2004.

PINAUD, PIERRE-FRANÇOIS. Cambacérès. Paris, 1996.

QUOY-BODIN, JEAN-LUC. L’armée et la franc-maçonnerie sous l’Empire // Revue historique des armées. № 3. 1983. P. 47–53.

ROCH, EUGÈNE. Le Cimetière du Père-Lachaise // Paris: ou Le livre des cent-et-un. Tome 4. Paris, 1832.

SAINT-ALBIN, ALEXANDRE DE. Les Franc-maçons et les Sociétés secrètes. Paris, 1867.

SOBOUL, ALBERT. Le Directoire et le Consulat. Paris, 1967.

SOBOUL, ALBERT. Le premier Empire. Paris, 1973.

SOUVENIRS DU COMTE DE MONTGAILLARD: agent de la diplomatie secrète pendant la Révolution, l’Empire et la Restauration. Paris, 1893.

TERSEN, EMILE. Napoléon. Paris, 1959.

THIBAUDEAU, ANTOINE-CLAIRE. Mémoires de Thibaudeau (1799–1815), Paris, 1913.

THIERS, ADOLPHE. Histoire du Consulat et de l’Empire. Paris, 1845–1862. — 20 vol.

THIRY, JEAN. Jean-Jacques Régis de Cambacérès, archichancelier de l’Empire. Paris, 1935.

VIALLES, PIERRE. L’archichancelier Cambacérès (1753–1824), d’après des documents inédits. Paris, 1908.

VILLAT, LOUIS. La Révolution et l’Empire (1789–1815). Tome II. Paris, 1940.

VOIZARD, PIERRE. Un grand juriste au service de l’État: Cambacérès (I) // Revue des Deux Mondes. 15.01.1964. P. 168–178.

VOIZARD, PIERRE. Un grand juriste au service de l’État: Cambacérès (II) // Revue des Deux Mondes. 1.02.1964. P. 411–424.

Примечания

1

Счетная палата (Chambre des comptes) впервые была упомянута в 1256 году в одном из ордонансов Людовика IX Святого — в нее чиновники Нормандии должны были представить свои финансовые отчеты. В XIV веке, при короле Филиппе V, приоритетной задачей Счетной палаты стал контроль над государственными доходами, в XV веке к этому добавился еще и контроль за сохранностью государственного имущества. После революции, декретом от 17 сентября 1791 года, все ранее существовавшие счетные палаты были упразднены. А современная Счетная палата ведет свою летопись с 16 сентября 1807 года, когда был подписан закон о создании Счетного суда (Cour des comptes) — именно так более точно переводится название нового института государственного финансового контроля, созданного при Наполеоне.

2

Монтаньяры (Montagnards — люди на вершине) — это политическая партия, образовавшаяся во время Великой французской революции. С открытия Законодательного собрания 1 октября 1791 года монтаньяры занимали верхние ряды левой стороны, откуда и произошло название их партии — «Гора» (La Montagne). Со своей стороны, жирондисты (Girondins) получили свое название, заменяемое иногда на La Gironde (Жиронда) от департамента Жиронда (с главным городом Бордо), откуда были депутаты, составившие первоначальное ядро партии.

3

Якобинцы (Jacobins) — это участники Якобинского клуба (Club des Jacobins), названного так из-за того, что они проводили свои заседания в доминиканском монастыре Святого Якова на улице Сен-Жак.

4

Охранительный сенат (Sénat conservateur) — это парламентский орган во Франции, учрежденный согласно Конституции VIII года (ноябрь 1799 года). Вместе с Трибунатом и Законодательным корпусом он составлял одно из трех законодательных собраний Консулата.

5

Серый кардинал — так принято называть влиятельных людей (особенно в политике), действующих негласно и обычно не занимающих формальных должностей с такими полномочиями. Францией во времена формального правления короля Людовика XIII на самом деле фактически управлял кардинал де Ришельё. Его называли «Красным кардиналом» из-за цвета мантии и шапочки, которую носили кардиналы. За ним же, однако, стоял не занимавший формального поста отец Жозеф (он же Франсуа Леклер дю Трамбле), впоследствии прозванный «серым кардиналом» (Eminence grise), поскольку он был монахом Ордена капуцинов, а они носили рясы серого цвета.

6

Это ошибка. Савари был пожалован титулом герцога де Ровиго лишь в мае 1808 года.

7

Талейран. Но он был пожалован титулом князя лишь в 1806 году.

8

Совет Почетного легиона регулярно собирался и собирается на заседания под председательством Великого канцлера для рассмотрения вопросов статуса организации, ее ежегодного бюджета, принятия новых членов и повышения в звании. Великим канцлером ордена Почетного легиона с 14 августа 1803 года был граф де Ласепед.

9

Ордонанс — так во Франции конца XVIII века называли королевский указ.

10

В некоторых источниках — Grand Directoire des Rites.

11

Орден «Гередом де Кильвиннинг» (Heredom de Kilwinning) был основан шотландским королем Робертом Брюсом. Английское слово Heredom (или heirdom) означает «наследие» (тамплиеров). Также можно вывести это обозначение от древнееврейского Harodim, это имя давалось тем, кто руководил рабочими при постройке Храма Соломона.

12

Термин «масонский устав» (Rite) происходит от латинского слова «Ritus». Это совокупность масонских степеней и последовательная система масонских ритуалов. Уставы (этот термин еще иногда переводят как «обряды») были введены в практику для того, чтобы унифицировать и гармонизировать работу в масонских ложах. Считается так: каждая ложа (или «мастерская»), как правило, практикует один устав, в то время как масонские послушания могут практиковать несколько уставов. Уставов много, и они состоят из символов, слов, действий и знаков.

13

«Мизраимский обряд» или масонская система «Мизраим» (это слово в переводе с иврита означает «Египет»), была привезена во Францию из Италии тремя братьями Марком, Мишелем и Жозефом Бедарридами, а в Италии «Мизраимский обряд» появился в Венеции в 1788 году. Потом эта масонская система распространилась в Милане, Генуе и Неаполе.

14

Туда он был избран 20 ноября 1795 года по классу «Моральные и политические науки». При исключении его кресло было передано ультрароялисту виконту Луи де Бональду.

Content

Сергей Нечаев
Серый кардинал Наполеона. Жан-Жак-Режи де Камбасерес

Камбасересы из Монпелье

Сирота при живом отце

Сотвори себя сам

От председателя провинциального суда до члена Конвента. Казнь короля

Революционный беспредел

Конституция 1795 года

Государственный переворот 18 фрюктидора

Министр юстиции

Государственный переворот 18 брюмера

Конституция VIII года

Второй консул республики

Кто кого выбрал…

Наполеон — пожизненный консул

Кто создал Гражданский кодекс Наполеона?

Похищение и убийство герцога Энгиенского

Окончательная смерть республики

Новая должность Камбасереса

Очередное «свободное» волеизъявление граждан по-наполеоновски

Речь, произнесенная Камбасересом 19 мая 1804 года

Архиканцлер империи

Герцог Пармский

Частная жизнь Камбасереса

Наполеон и масоны

Новый брак Наполеона

Конец «Избранника вечности»

Заговор генерала Мале

Конец «Избранника вечности» — 2

Снова министр юстиции

Последние годы жизни Камбасереса

Младший брат Камбасереса

Потомки Камбасереса

Наиболее известные афоризмы и высказывания, приписываемые Камбасересу

Высказывания современников, писателей и историков о Камбасересе

Хронология событий, связанных с жизнью Камбасереса

Литература

Примечания