Сергей Майдуков

Месть Самурая

Нет большего одиночества, чем одиночество самурая, разве что тигра в джунглях.

Жан-Пьер Мельвиль

Глава первая

Пробежка и заплыв

Константинов давно отвык от своей фамилии. Теперь он звался Самураем. Прозвище его устраивало. Так он и жил самураем. Одиноким и верным своему собственному кодексу чести.

В полотенце, лежащем на скамье в двух шагах от него, был замотан пистолет с заблаговременно навинченным глушителем. Магазин был полон, хотя Самурай рассчитывал обойтись двумя или тремя выстрелами.

Время жать на спусковой крючок пока что не пришло. До появления объекта оставалось минут десять, так что Самурай продолжал разминаться на площадке с турником, брусьями и прочими примитивными спортивными снарядами. Упражняясь, он не усердствовал, чтобы не перенапрягать руку, которая не должна была дрогнуть в ответственный момент. Подтянувшись пару раз, он спрыгивал с турника и делал наклоны или приседания. Его боковое зрение было постоянно обращено в тот конец аллеи, откуда должен был появиться покойник. То, что этот человек пока что дышал и двигался, ничего не меняло. Для Самурая он был покойником.

Дело происходило в парке на берегу большого озера. Когда-то здесь был песчаный карьер, впоследствии наполнившийся водой. Поскольку озеро находилось в черте города, на краю обширного спального района, то часов с семи утра сюда подтягивались собачники, любители кросса и спортивной ходьбы, а также пловцы и йоги с резиновыми ковриками. Сейчас же было для них рановато, так что Самурай разминался в гордом одиночестве.

Будущий покойник приезжал на пробежки всегда в одно и то же время, между двадцатью и двадцатью пятью минутами седьмого. Самурая он и его охранники уже видели несколько раз и успели привыкнуть к тому, что он отирается возле турника. Чтобы они не напрягались, он всегда появлялся в одних и тех же ярко-красных шортах, заметных издалека. В первый раз они подействовали на телохранителей, как красная тряпка на быка, а потом стали привычной деталью пейзажа. Так и было задумано.

Самурай никогда не пользовался снайперской винтовкой. Тому было много причин. Ну, например, торговцы боевым арсеналом в любой момент могли продать информацию о человеке, которому продали столь редкое оружие. Во-вторых, винтовки стоили больших денег, а их почти всегда нужно было бросать, чтобы не привлечь к себе внимание сумкой или чехлом. Это в кино киллеры безнаказанно расхаживают повсюду с элегантными кейсами и футлярами для виолончелей. В реальной жизни подобные атрибуты слишком бросаются в глаза. Имелись и другие профессиональные соображения, удерживавшие Самурая от применения снайперских винтовок, хотя главная состояла в том, что ему не нравилось убивать исподтишка. Идя на сближение с жертвой, он подвергал себя риску, и это в какой-то мере уравнивало их шансы. Ощущение опасности придавало его занятию особый, неповторимый вкус. Возможно, ради него Самурай и стал профессиональным убийцей. Не в полной мере, но отчасти это было верно.

Константинов никому и никогда не рассказывал, как и почему стал тем, кем стал. Теперь он был Самураем, а самураям не пристало выдавать свои секреты.

Посторонние видели в нем обычного человека, от которого не ждешь неприятностей. Женщины отмечали, что он хорошо сложен и красив. Мужчины полагали, что уж слишком красив. Тех, кто принимал голубые глаза и густые ресницы Самурая за признак хрупкости и изнеженности, ожидал большой сюрприз, после которого их мнение менялось коренным образом. За приятной, слегка женственной внешностью скрывался жесткий и очень сильный характер, сломить который пока что не удавалось никому.

Физическая красота могла сильно осложнить жизнь Самурая, являясь запоминающейся приметой, поэтому он старался не оставлять свидетелей. Другой приметной деталью являлись черные, как вороново крыло, волосы, но зато, гладко зализывая их назад, удавалось добиться кардинального изменения внешности. Вторым излюбленным трюком Самурая было отпускание недельной щетины, которая делала его неузнаваемым. Гладко выбритый он выглядел лет на тридцать. Небритым мог сойти за сорокалетнего.

Готовясь к выполнению заказа, он выбрал более молодой и невинный образ, дабы не вызывать подозрений. Такой себе спортивный парень, качающий бицепсы и пресс, чтобы еще сильнее нравиться женскому полу. Можно ему только позавидовать. Или молча возненавидеть. Но никак не увидеть в нем беспощадного, безжалостного убийцу, на счету у которого горы трупов.

Увидев знакомую черную «Ауди», Самурай повис на турнике, сделал показательный переворот, а потом спрыгнул и стал вытирать лицо, держа полотенце таким образом, чтобы не показать спрятанного внутри полотенца. Мускулистый, загорелый, он являл собой воплощение здорового образа жизни, постоянных физических нагрузок и правильного питания. Все это должно было импонировать Жукову, уже записанному Самураем в покойники.

Покойный Жуков при жизни часто занимал деньги и редко отдавал долги. При своем процветающем медицинском бизнесе он мог бы давно отказаться от давней привычки и вести дела честно. Но не хотел. Ему нравилось «кидать» партнеров, конкурентов, да и вообще кого попало. Он любил и умел войти в доверие, наобещать золотые горы, а потом разводить руками и сетовать на отсутствие денежных средств. Некоторые ждали годами. Нетерпеливые нанимали бандитов, не подозревая, что Жуков и сам является бандитом с давним и темным уголовным прошлым. Кидняк был его коньком. На кидняке сколотил он первоначальный капитал, кидняком не брезговал и теперь. Те, кто на него «наезжал», сами оказывались его должниками — их «разводили» по полной программе, ставили на счетчик, сажали на бутылки и знакомили с прочими оборотными сторонами предпринимательской медали.

Жуков этим наслаждался. Он был здоров, как бык, и собирался жить долго и счастливо. Беда его состояла в том, что слишком многих людей он обманул и обидел. Вот они-то и собрались укоротить Жукову жизнь. Для такой работы и был нанят Самурай.

Как обычно, машина высадила Жукова возле беговой дорожки и медленно покатила следом, выдерживая дистанцию в десять метров. Как обычно, Самурай снялся с места и побежал навстречу, продолжая утирать лицо краем зеленого махрового полотенца. Он тоже был человеком деловым и жил по определенному распорядку. Ничего удивительного. Жуков лишь покосился на него, разминаясь. Самурай едва удержался, чтобы не подмигнуть ему заговорщически. У них имелась одна общая тайна. Одному предстояло быть убитым, а второму — убить.

Пробежав мимо «Ауди», Самурай тотчас развернулся и повернул в обратном направлении. Он давно подметил, что телохранители, сопровождая хозяина в парке, держат оба передних окна открытыми. Тонированные стекла, видите ли, мешали им бдительно обозревать округу.

Эта бдительность их и подвела.

Догнавший машину Самурай уже держал пистолет за рукоятку. Часть ствола была все еще накрыта полотенцем, но дуло было открыто и направлено на первую цель.

Ею являлся охранник, сидевший на пассажирском сиденье. Чок! И пуля проломила обращенный к ней висок с редкой порослью рыжеватого цвета. Там образовалось крохотное круглое отверстие, а с другой стороны выплеснулась кровь, и лицо водителя стало красным. Он снял руку с руля, намереваясь то ли утереться, то ли выхватить оружие, но не успел сделать ни того, ни другого. Пуля проломила ему череп над правой бровью. После этого телохранитель больше ничего не делал, а просто сидел мертвый, слегка покачиваясь, прежде чем сползти по спинке кресла вправо или влево.

«Ауди» медленно катила по дорожке за своим обладателем. Услышав за своей спиной громкие щелчки, он оглянулся и бежал с головой, повернутой назад. Так было недолго и упасть, что произошло, как только Самурай надавил на спусковой крючок в третий раз.

Чок! Для разнообразия выстрел был произведен Жукову куда-то в область сердца, а уж потом Самурай поравнялся с ним и добил. Секунды полторы покойник не сбавлял скорости, словно надеялся добежать куда-то. Куда? Зачем? Самурай не спросил, а Жуков не ответил. Оступился, споткнулся и упал: некрасиво, нелепо, беспорядочно, как никогда не падают в кино даже отрицательные герои. Всем хочется умереть красиво, пока они живы. Когда же приходит смерть, становится не до таких мелочей.

— Физкульт-привет, — сказал Самурай, на ходу завязывая полотенце с пистолетом в узел.

Добежав до берега, он, не снимая кроссовок, прыгнул в воду и поплыл, будоража зеркальную поверхность озера. Глубина его составляла тридцать метров, дно было песчаное, с множеством бьющих из-под земли ключей, так что никакие водолазы не смогли бы отыскать на дне утопленный пистолет, да и что бы это дало, учитывая стертые полотенцем отпечатки пальцев?

Доплыв до середины, Самурай сбросил кроссовки, а потом избавился от пистолета. Несколько раз он переворачивался в воде на спину, чтобы проследить за происходящим на берегу. Машина уже не ехала, а стояла, уткнувшись мордой в парковую скамейку. К лежащему на дорожке телу приближался бегун, но ему еще только предстояло обнаружить, что Жуков свалился не в обмороке и не от сердечной недостаточности. Времени до прибытия полиции было предостаточно.

Выбравшись из озера, Самурай поднялся по песчаному откосу и углубился в камышовые заросли чуть левее ивы, спаленной молнией. Там он оделся, тщательно побрился механической бритвой, натянул на голову дурацкую кепку с гнутым козырьком, сел на велосипед и покатил прочь. Ему предстояло проехать километров десять до следующего тайника с другой одеждой и ключами от автомобиля. Потом получить деньги от заказчика, еще раз изменить внешность и покинуть очередной город, в котором он совершил очередное убийство очередного человека. Привычное занятие пока что не превратилось для Самурая в рутину, и он надеялся, что этого не произойдет, а если произойдет, то не скоро. Потому что больше ему нечем было заполнить пустоту собственной жизни.

Он жил так, словно давным-давно умер. И там, где у обычных людей трепещет душа, у него был провал, пустота, черная дыра. Убивая других, он не заметил, как убил себя.

Глава вторая

Прошлое и настоящее

Мы не будем описывать здесь, как, где и чем жил Самурай на протяжении тех трех месяцев, что минули со дня его памятного заплыва, тем более что сам бы он не одобрил такое начинание. Не понравилось бы ему и то, если бы автору вздумалось привести здесь название города, в котором он объявился в сентябре, когда лето и осень еще не решили, кому из них править, а кому ждать своей очереди. Ведь это был город его детства. Там все началось, и оттуда было бы проще всего проследить жизненный путь самурая, чего он категорически не желал.

Достаточно сказать, что в городе имелась своя площадь Ленина с памятником (гранит, кепка, распахнутое пальтецо по колено), центральная улица имени какого-то революционного деятеля, два театра, цирк (не путать с театром), много так называемых коммерческих вузов, один так называемый государственный университет, должное количество школ и детских садов (отличающихся номерами), трамвайный и троллейбусный парки, просто парки, следственный изолятор и даже самая настоящая тюрьма, возведенная почему-то прямо в центре, напротив свеженького храма с блестящими луковками куполов.

Все это было настолько похоже на любой другой промышленный город-миллионщик, что посторонний не нашел бы здесь ничего примечательного и, тем более, достопримечательного. Для Самурая же городские пейзажи, проплывающие за окнами такси, имели особый, сокровенный смысл, поскольку со многими из них, если не со всеми, были связаны какие-то воспоминания.

Они, воспоминания, нахлынули на него с особой силой, когда он высадился из такси в квартале от своего дома, чтобы немного пройтись пешком и поностальгировать по безвозвратно ушедшему детству. Он прошел мимо величественного здания научно-исследовательского института с барельефами и колоннами, пересек наискосок чахлый сквер и, нырнув в арку, очутился в знакомом до слез дворе. Здесь воздух, свет, все было иным, особенным, но по лицу Самурая никто не сказал бы, что он испытывает какие-то необычные чувства. Выражение его было каменным, равнодушным. Если он и разрешал себе некоторые эмоции, то все равно держал их под контролем.

Как и самого себя.

Всю свою жизнь.

Это походило на ощущение, когда постоянно сдерживаешься, чтобы не расплакаться. Стискиваешь зубы, гонишь лишние мысли и живешь дальше. Потому что исправить что-либо или начать сначала невозможно.

С непроницаемым лицом Самурай миновал подъезд, в котором некогда обитала его первая любовь… миновал скамейку, на которой едва не окочурился после первой в своей жизни папиросы с травкой… машинально поздоровался с не узнавшей его тетей Клавой… вежливо отодвинул ногой жирного кота, разлегшегося перед подъездной дверью… приложил было пальцы к кнопкам кодового замка… и застыл. За годы скитаний он забыл цифры.

Выручил сосед, заметно сдавший дядя Валера, который когда-то был похож на Шурика из «Кавказской пленницы», а теперь сам походил на человека, только что освободившегося из плена у чеченцев.

— Вы к кому? — спросил он сварливо. — Не перепутали парадное?

Самураю всегда было смешно слышать, как жильцы именуют свои грязные, заплеванные, облупленные подъезды парадными, будто бы в них имелся другой ход, черный, используемый чернью.

— Нет, — сказал Самурай. — Я к Константиновым.

— Колька? — определил дядя Валера, близоруко щуря глаза за стеклами очков.

— Я кого-то вам напоминаю?

— Обознался, значит?

— Бывает.

Самурай вошел в открывшуюся дверь и огромными прыжками поднялся наверх, чтобы семенящий позади дядя Валера не успел стать свидетелем его встречи с родителями.

Открыла мать. Он не сразу узнал ее и в первое мгновение опешил:

— Мама? Ты постриглась?

— Еще два года назад, — машинально ответила она, после чего опомнилась и бросилась Самураю на шею.

— Сынок! Ой, ноги не держат… Что же ты не предупредил? Я бы приготовила тебе что-нибудь вкусненькое…

— У тебя все вкусное, мама.

Самурай бережно оттеснил ее вглубь прихожей и захлопнул дверь, отгородившись от соседей. Это был его мир, куда никого не хотелось впускать, даже мимоходом.

Он был у родителей поздним ребенком, и теперь матери было за шестьдесят, а отцу — под семьдесят. Всякий раз, когда Самурай вспоминал об этом, его сердце тоскливо сжималось. Он почти желал погибнуть раньше, чем доведется хоронить родителей. С другой стороны, было бы слишком жестоко с его стороны обойтись с ними подобным образом. Он и так редко радовал их в молодости, а теперь и вовсе забросил. Не хотелось видеть, как они дряхлеют и старятся. Одних телефонных разговоров хватало. Мать всегда рассказывала о погоде и обсуждала политические события, заменяющие ей личную жизнь. Отец непременно оперировал десятком одних и тех же прибауток и парой стишков, которые цитировал словно в доказательство того, что все еще ясен умом и силен памятью, хотя эффект получался прямо противоположный.

— Кто стучится в дверь ко мне с толстой сумкой на ремне? — прогудел он, появляясь в прихожей в майке поверх кучной седой поросли на груди.

— Коленька приехал! — провозгласила мать, словно он мог не узнать родного сына.

— Вижу, что Коля, не слепой. А поворотись-ка, сынку. Дай поглядеть на тебя.

— Здравствуй, папа.

Обнимая отца, Самурай внутренне сжался, ощутив под пальцами ослабшую, сильно сдавшую плоть.

— Ты надолго к нам, сынок? — спросила мать.

Ему почудилось, что он слышит в ее голосе не только радость, но и тревогу, вызванную тем, что их небольшую квартиру придется делить со взрослым, малознакомым мужчиной, в которого превратится сын, как только первые охи и ахи закончатся. Самурай и сам знал это. В прошлый раз он не находил себе места уже на второй день и решил тогда, что будет по возможности сокращать визиты.

— Завтра уезжаю, — сказал он.

— Правда? — огорчилась мама.

Но и заметно приободрилась тоже.

— Собирай на стол, мать! — зычно распорядился отец. — У меня коньяк отличный есть, армянский. Пять звезд.

— Отлично!

Самурай растянул губы в улыбке. Он знал, что отец по привычке экономит на всем, а значит, коньячные звездочки на этикетке не соответствуют внутреннему содержанию.

— Но предлагаю моего рома попробовать, — сказал он, демонстрируя сумку с покупками. — Для мамы вино припасено, сладкое, как она любит.

— Не откажусь, — сказал отец. — Ну, проходи, сынок, располагайся.

Когда Самурай вышел из ванной, большой овальный стол был уже накрыт и заставлен, а ведущий из телевизора в углу радостно кричал что-то, как будто предвкушая славное угощение.

— Я сделаю звук потише? — спросил Самурай.

— Делай, — разрешил отец. — В дневных выпусках ничего интересного и важного не рассказывают, приберегают на вечер.

Прибежала мама, принесла новые тарелки. Несмотря на то, что они не готовились к приезду сына, еды и закусок было предостаточно. В какой-то мере Самурая это радовало. У родителей сохранялся хороший обмен веществ и на отсутствие аппетита они не жаловались, что свидетельствовало о здоровье.

— Селедочка, — тараторила мама, — помидорчики домашние, буженинка, хлебушек моей выпечки, пирожки с капусткой и картошечкой, позавчерашние, правда, но еще совсем свежие…

Для блюд и продуктов у нее всегда находились ласкательные, уменьшительные названия. Она заметно поправилась за последние годы, но не лицом, а нижней частью туловища, так что, усевшись, стала почти прежней, если не считать короткой прически, которая ей, кстати говоря, шла.

Выпивали, закусывали, запивали и много, беспорядочно, оживленно разговаривали. Самурай врал что-то про недавно начатый бизнес, отец давал обстоятельные советы, как будто не проработал всю жизнь научным сотрудником, ни черта не смыслящим в частном предпринимательстве. Мать опасливо вздыхала: не выйдет ли собственное дело сыну боком, не разорит ли, не пустит по миру? Самурай ее успокоил, заверив, что в деньгах не нуждается и привез немалую сумму родителям, чтобы не отказывали себе ни в чем.

— На депозит положим, — солидно кивнул отец. — Мы давно, почитай, на проценты живем, кап, кап… Пенсию — на карточку, с нее и капает.

— Вы лучше тратьте, — сказал Самурай. — Смело. Я еще заработаю. Теперь каждый год буду привозить. Много.

— Зачем нам много, Коля? — улыбнулась мать благодарно. — Нам уже и не нужно ничего.

— Чтобы достаток был, вот зачем. Чтобы не отказывали себе ни в чем.

— Мы и так не отказываем, — заверил сына отец. — Зря я, что ли, депозиты завел? Копейка рубль бережет, слыхал?

Так незаметно досидели до шести часов вечера, когда, спохватившись, мать схватилась за пульт, и телевизор заиграл торжественную, немного тревожную музыку, возвещающую о начале выпуска новостей.

— Может, пропустите? — спросил Самурай, размякший от съеденного и выпитого.

— Что ты! — испугалась мама. — Как можно?

— Мы за мировыми событиями следим, — сурово произнес отец, наполняя рюмки своим коньяком.

— Через час повторят, — сказал Самурай. — И будут долдонить по всем каналам, а потом преподнесут новые события. Тот заявил, этот посетил, те договорились… Что от этого меняется? Вот конкретно для вас?

— Тише, — попросила мать, с замиранием следящая за президентом, идущим куда-то энергичной походкой. — Сейчас что-то важное скажет…

Отец значительно кивнул и влил в себя коньяк, охватив рюмку ртом так, будто намеревался проглотить ее целиком.

Дождавшись окончания новостей, Самурай завел разговор, предполагающий ностальгические воспоминания, но тут подоспел следующий выпуск, и президент опять энергично зашагал через экран, а родители почти перестали жевать. Взгляды у них были тусклые, отсутствующие.

— Оно вам надо? — рассердился Самурай. — Ведь опять талдычат одно и то же. Теми самыми словами.

— Помолчи! — прикрикнул отец. — Как город называется, я прослушал… Ну, тот, что взяли…

— Не все ли равно?

— Что? Как это? — Отцовские брови недоуменно подпрыгнули и тут же насупились. — Много ты понимаешь, Николай! Важные дела творятся, мирового масштаба. История.

Самурай тоже помрачнел, выпил коньяка, не скривившись, и вышел. Никто его отсутствия за столом не заметил. Все так же гремел и дудел телевизор, все так же зачарованно восклицали родители при сменах сюжетов. Возвращения не получилось. Некуда было возвращаться Самураю. В принципе, он знал это, но надеялся на чудо. Больше нет. Чудо, как и следовало ожидать, не произошло. Ну и черт с ним.

Глава третья

Валерия и Валерий

Хотя это был обычный завтрак перед началом рабочего дня, сервировка стола была безупречной. Валерия во всем любила не только порядок и красоту, но еще и утонченность, изысканность, без которых не бывает настоящей гармонии.

Сентябрьское солнце, бьющее в окно, отражалось в белоснежной, вымытой дочиста посуде. Во всех трех тарелках млела и исходила паром молочная рисовая каша. В специальных подставочках ожидали своего часа три яйца всмятку — по одному для каждого члена семьи Русановых. Слегка растаявшее масло было таким желтым, что казалось золотым. Абрикосовый джем светился волшебным оранжевым цветом. Серебряные приборы вспыхивали, соприкасаясь с солнечными лучами. Стол был застелен не какой-нибудь там пестрой клеенкой, а белой скатертью, хотя и не матерчатой, а пластиковой. Кафельные и металлические поверхности сверкали. Кухня была такой просторной, что по праву могла называться столовой.

Все эти детали были заслугой Валерии Русановой, если не считать той мелочи, что сама квартира была приобретена на деньги главы семейства, Валерия. Сходство их имен подразумевало родство душ, и если бы Валерию и Валерия спросили, имеет ли оно место в их отношениях, они бы, не колеблясь ни минуты, ответили бы, что да, конечно, они очень, очень близки и любят друг друга.

Минувшей ночью между ними был секс, и этим утром Валерия выглядела такой свежей, веселой и возбужденной, что дочь Виктория то и дело поглядывала на нее, пытаясь разгадать секрет маминой красоты и необычности. Ей было восемь лет, поэтому ей в голову не приходило, что причина может быть столь прозаической.

Валерия носила высокую прическу, которая ей необыкновенно шла, придавая ее худому, слегка вытянутому лицу некую аристократичность, которой на самом деле не было и в помине. Она вышла из простой семьи и работала всего лишь заведующей терапевтическим отделением в городской больнице. Назвать ее красавицей было бы слишком громко. Хотя среди других женщин своего круга и возраста Валерия, несомненно, выделялась. Плюс к этому у нее была великолепная фигура, которую даже не приходилось подчеркивать.

Супруг Валерий, разумеется, знал об этом и был доволен, что отхватил себе такую видную женщину. В ночном клубе, которым он владел, имелось полным-полно девушек на любой вкус, однако мало кто из них мог сравниться формами с Валерией. На его взгляд, единственным недостатком являлось то, что волосы у нее были темно-русые и красила она их в рыжий морковный цвет, тогда как Валерий делал стойку на жгучих брюнеток. Он и сам был брюнетом. В его внешности угадывалось нечто восточное, особенно когда он отращивал небольшую, тщательно подбритую бороду. Нос полумесяцем, черные брови и глаза, чувственный рот.

Женщины первым делом замечали не внешность Валерия Русанова, а его манеру поведения. Он держался и вел себя как положено состоятельному, преуспевающему бизнесмену. Его жесты были властными, речь — уверенной, взгляд — прямым, позы — расслабленными. Положение избавляло его от необходимости суетиться, спешить, подлаживаться, заискивать и совершать множество подобных унизительных мелких дел, без которых не обойтись на нижних ступенях социальной лестницы.

Дочь была уже достаточно взрослой, чтобы не только чувствовать, но и понимать особое, привилегированное положение своего отца. Это наполняло ее той особой непроизвольной гордостью, которой девочка так и светилась, находясь на людях и среди сверстников. Она осознавала, что ее папа особенный, не чета множеству других пап, и вела себя соответственно. Не настолько вызывающе, чтобы в школе ее считали задавакой, но и без лишней скромности. Виктория в своем классе была отнюдь не серой мышкой.

— Папа, — сказала она, поглядывая на Валерию, намазывающую тосты маслом, — а почему мама сегодня такая веселая?

— А ты у нее спроси, — улыбнулся Валерий.

Несмотря на то, что есть он старался предельно аккуратно, в бороде его, как обычно, выделялись две или три крошки. Валерия посмотрела на них, почувствовала мгновенное легкое раздражение и, чтобы компенсировать его, тоже улыбнулась:

— Папа у нас хороший, — сказала она, — вот я и улыбаюсь.

— Папа хороший, — согласилась Виктория. — Самый лучший даже.

— Стараюсь, — произнес Валерий с короткой самодовольной улыбкой.

Он широко открыл рот и отправил туда треугольный тост, врученный ему Валерией. Тост поместился там целиком, но на бороде появилась новая крошка. Пока Валерий хрустел тостом, она протянула ему салфетку.

— Потом, — сказал он, отведя ее руку. — Я не просил.

На лице Валерии проступило новое выражение. Теперь она не казалась радостной и счастливой. Ее коричневые глаза сделались непроницаемыми. Она опустила голову и принялась есть. Ее плечи были очень прямыми. Взглянув на нее, Виктория тоже села прямо и вытянула шею, чтобы казалась длиннее и тоньше.

— У меня юбка закашлатилась, — сообщила она. — Школьная. Неприлично ходить в такой.

— Новую купим, — пообещал Валерий, не переставая жевать. — Напомни вечером. Поищем в интернете.

— Почему не в магазине? — надулась Виктория. — Мне еще много чего надо.

— Тогда терпи до выходных, — сказал он, пожимая плечами. — У меня работа.

— Я не хочу до выходных. Я хочу сегодня.

— Вика! — прикрикнула на дочь Валерия. — Что это еще за тон? Ну-ка, смени быстро. Не то не будет тебе ни юбки, ни всего остального.

— Почему же. — Валерий снова пожал плечами. — Юбку купим, нужно же в чем-то в школу ходить. А вот остальное… Остальное заслужить надо.

Дух противоречия проснулся в душе маленькой Виктории.

— Я не хочу заслуживать! — заявила она.

Он пожал плечами в третий раз:

— Не надо. Никто не заставляет. Твой выбор, Вика.

— Тогда мне ничего не надо! Ни юбки, ни вообще ничего.

Девочка засопела, раздув ноздри.

Отец равнодушно посмотрел на нее:

— Как хочешь.

Виктория швырнула вилку, вскочила и выбежала из кухни.

Валерий повернулся к Валерии:

— Верни ее.

— Почему не сам? — нахмурилась она.

— Так будет психологически верно, — пояснил он. — Это покажет Вике, что мы заодно, что у нас команда, а против команды не попрешь.

— Почему же тогда ты меня вчера не поддержал? Когда я настаивала, чтобы Вика вовремя отправилась спать?

— Еще до того я пообещал ей, что она сможет лечь на полчаса позже.

— Выходит, твое слово важнее моего? — прищурилась Валерия.

Борода Валерия задвигалась вместе с крошками, когда он ответил:

— Конечно. Глава семейства — отец. — Последнее слово всегда за ним. И первое.

— Почему это?

— Что почему?

— Почему ты считаешь себя главнее?

Валерий усмехнулся:

— Кто в нашей семье добытчик? Не я?

— Я тоже зарабатываю! — запальчиво воскликнула Валерия.

— Ой, я тебя умоляю. Сколько ты там зарабатываешь в больнице своей. — Он наконец воспользовался салфеткой, вытерев сначала руки, а потом уже рот. — Зови Вику. Пусть вернется на место и доест все, что бросила.

— Сам зови!

Валерия встала и принялась собирать посуду со стола. Ей вдруг вспомнилось, как ночью Валерий потребовал от нее сделать то, что она не очень-то любила делать. Причем слово подобрал какое-то обидное. Исполни. Ласково попросил, не требовал, но все равно как-то неприятно. И чувство унижения осталось. Интересно, кто ему там в клубе исполняет?

Валерия раздраженно загремела посудой, засовывая тарелки в посудомоечную машину.

— Ты оглохла? — спросил Валерий.

Он не повысил голоса, но тон изменился. Поджав губы, Валерия не ответила.

— Хорошо, — произнес он. — Я понял. Ты не желаешь со мной разговаривать. Что ж, это твой выбор. Поиграем в молчанку.

Он встал. Валерии захотелось причинить ему боль, и она знала, как это сделать.

— Ты всегда во что-нибудь играешь, — обронила она. — Игрок.

— Что? Что ты сказала?

Валерий схватил ее за предплечье и повернул к себе.

— Что слышал!

Она вырвалась и снова отвернулась.

— Ты мне до конца жизни будешь теперь напоминать? — прошипел Валерий.

Валерия подумала, что не следовало колоть его так сильно. Впереди выходные, а квартира во время размолвок становится такой большой и неуютной.

— Ты сам собрался играть в молчанку, — произнесла она с упреком. — Не я.

— Не крути! — Он опять заставил ее стать к нему лицом. — Ты намекала!

— На что? — спросила Виктория, вернувшаяся в кухню уже полностью одетая и с рюкзаком за спиной.

Понятное дело, она даже не догадывалась о том, что одно время ее любимый папа был азартным карточным игроком и просаживал целые состояния в казино и подпольных клубах. Валерия его тогда в беде не бросила, вытащила из этой трясины. Уже за одно это он обязан хранить ей благодарность по гроб жизни. Но Валерий не из тех, кто признает свою зависимость перед кем-то или перед чем-то. От него благодарности не дождешься.

— Тебя дочь спрашивает, — сказал он Валерии. — Ответь ей.

— Мы с папой поспорили немного, — выдавила она из себя. — Сама знаешь, как это бывает, Вика. Слово за слово, и вот уже ссора получилась.

— Сегодня ты Вику отвозишь, — произнес Валерий резко. — Мне некогда.

И вышел из кухни, ни с кем не попрощавшись.

— Ого! — прошептала Виктория. — Злой.

— Остынет, — ободряюще улыбнулась Валерия.

Они вместе вышли из дома и сели в ее «Ситроен». Валерия включила зажигание и радио, настроенное на волну классической музыки. Заиграли скрипки и виолончели. Ворота разъехались. «Ситроен» выехал из гаража на улицу.

— Быстрее, мама, — попросила Виктория. — Я опаздываю.

— Успеем.

Валерия посмотрела по сторонам и переехала на другую сторону тихой улицы с особняками за оградами.

Диктор объявил по радио следующий номер.

— Что такое «исполняет»? — спросила Виктория.

Валерия непроизвольно поморщилась и посмотрела на дочь в зеркало.

— Что за глупые вопросы! Ты знаешь.

— Знаю, мама, — признала Виктория. — Но почему «исполняет»? Разве нельзя просто сказать «играет»?

— Можно, — сказала Валерия. — По-разному можно, но смысл все равно один и тот же остается. Поняла? Всегда одно и то же.

— Нет.

— Ничего, поймешь, — пообещала Валерия и набрала скорость, как будто надеялась обогнать свои мысли и оставить их далеко позади.

Глава четвертая

Осложнения и рецидивы

Спроси вас, кто такой терапевт, и вы с большой долей вероятности ответите, что это такой себе участковый врач, который и на дом придет по вызову, и больничный даст, и нужную справку выпишет. Но мало кто знает, что терапевты стоят на страже нашего здоровья и вся медицина на них держится.

Кому-кому, а Валерии Русановой это было отлично известно. И порой ей бывало обидно за то, что люди настолько недооценивают ее профессию.

Область знаний терапии огромна, порой необъятна. Не каждому дано ее освоить, не каждый способен вникнуть во все детали и тонкости. Настоящих специалистов мало — раз, два и обчелся.

Валерия была хорошим специалистом.

В ту пору, когда от медицины стали требовать самоокупаемости и поставили ее в зависимость от законов рынка, настоящая медицина закончилась. Придя на работу в больницу с институтской скамьи, Валерия обнаружила, что специалисты ее профиля рассованы по разным отделениям и занимаются кто чем. Главный врач и ей предложил узкую специализацию, например диагностику или мануальную терапию, но она настояла на том, чтобы работать по профессии в полном объеме.

— Это скажется на вашей зарплате, милая, — предостерег главврач.

— Я хочу помогать людям, — храбро ответила тогда Валерия. — И опыта набираться.

— Что ж, можно только позавидовать вашей самоотверженности. И заодно посочувствовать. Учтите, посетители клиники не предполагают, что на начальных этапах болезни терапевт способен помочь им лучше, чем кардиолог или ортопед. И это скажется на вашей зарплате, милая, сильно скажется. Прибыль от вас куда меньше, чем, скажем, от гинеколога или уролога. Первый прием вообще бесплатный. Это что значит? Потянется к вам всякий нищий сброд, вот и будете сидеть на голой ставке.

— И пусть. — Валерия упрямо кивнула головой.

Она тогда плохо представляла себе, что значит сидеть на голой ставке. Очень скоро узнала, но было поздно. Главврач больше не предлагал ей местечка потеплее и подоходнее, тем более что Валерия решительно отвергла его ухаживания и предложения отдохнуть вместе на Средиземноморском побережье. Было о чем пожалеть. Но, как это часто случается, слишком поздно.

Проходя по коридору мимо очереди в свой кабинет, Валерия привычно затаила дыхание, чтобы не чувствовать запахов, исходящих от скопления народа. Медсестра Людочка уже сидела за компьютером, раскладывая карточный пасьянс, который тотчас был скрыт выброшенным на экран графиком. Вошел первый посетитель и стал жаловаться на боли в желудке. Немного порасспрашивав его, удалось выяснить, что по совету какого-то умника из интернета он придерживается вегетарианства, ест проросшее зерно и орехи с изюмом. Валерия, как смогла, объяснила ему, что орехи с изюмом — это хорошо, а нарушения в желудочно-кишечном тракте — плохо, и он удалился обиженный, явно не собираясь вернуться, чтобы платить денежки за расширенную консультацию и лечение.

— Первый пошел, — провозгласила Людочка, делая отметку в журнале.

За первым явилась вторая — очень худая девица, анализ крови которой свидетельствовал о наличии анемии. Тут была повинна не йога, а мода на худосочных манекенщиц с костлявыми ногами. Девица худела. От диеты отказывалась, предложения разнообразить рацион выслушивала с отстраненным, недоверчивым видом.

— У вас гемоглобин ниже критической отметки, — нервничала Валерия. — Даже препараты железа не помогают. Вы хоть понимаете, что запущенный процесс может стать необратимым.

— Я в неделю по килограмму сбрасываю, — похвасталась девица. — У меня талия, знаете, какая?

Спорить с ней было бесполезно. Испытывая тоскливое чувство беспомощности, Валерия пригласила следующего пациента. Им был крашеный блондин, покрытый татуировками так густо, что мог бы избавить себя от ношения одежды. Он жаловался на постоянную сыпь, которая выскакивала то на руках, то на теле. Сыпи из-за татуировок видно не было. Валерия спросила блондина, интересовался ли он, что за краску ему закачали под кожу.

— А зачем? — был ответ. — От тату вреда никакого, я гуглил.

— Тогда гуглите дальше, — сказала Валерия. — Медицина бессильна.

— Зачем вы так, Валерия Викторовна? — испугалась Людочка, когда посетитель удалился. — Он жаловаться пойдет.

— Крашеные блондины начальству не жалуются, — сказала Валерия. — Они лучше будут прыщавыми ходить, чем лохами.

В свои тридцать пять она была не только опытным терапевтом, но и неплохим психологом.

— Все же надо было противоаллерген прописать, — не умолкала Людочка. — Процент от аптеки никогда не лишний.

— Яйца курицу учат.

— Что?

Медсестра была слишком молода, чтобы знать народные поговорки. Валерия внезапно почувствовала себя старой и уставшей.

— Ничего, — вздохнула она. — Кто там дальше?

Дальше были: тайный алкоголик с загубленной печенью, жертва биодобавок, начинающий гомосексуалист с геморроидальной шишкой, женщина, имевшая неосторожность довериться костоправу, народная целительница, предложившая Валерии долю за поставку клиентуры, желчный язвенник, язвительный почечник, стареющий культурист с хроническими болями в коленях, танцовщица с защемлением позвонков, школьница с бусинкой в языке и воспалением ротовой полости, симулянты и симулянтки, хроники и астматики, умники и дебилы, просители и требователи.

Как обычно, домой Валерия дотащилась совершенно разбитая, тем более что пришлось еще Вику из продленки забрать, заскочить в магазин и оплатить квитанции по квартплате. Валерия не было, он ответил лишь на третий вызов и раздраженно сообщил, что задерживается.

— Опять? — спросила не менее раздраженная Валерия.

— Что значит опять?

— Ты на прошлой неделе тоже задерживался допоздна.

— У меня дела, зайка. Я работаю.

— А я, по-твоему, лодырничаю?

Валерий хмыкнул:

— Наверное, я неясно выразился. Я хотел сказать, что зарабатываю деньги.

На это уточнение возразить было нечего. Именно поэтому Валерия почувствовала нарастающую злость.

— В последнее время у тебя постоянно появляются поводы, чтобы не проводить вечера дома, — сказала она. — У тебя что, семьи нет?

— Семья есть, — ответил Валерий. — И я обязан о вас заботиться. Ко мне менты нагрянули, ясно? Не могу же я их выставить из-за твоих глупых капризов!

— В прошлый раз тоже были менты! — припомнила Валерия.

— То была полиция нравов, а теперь борцы с незаконным оборотом наркотиков. Если с ними не договориться, то пару пакетиков подбросят и закроют. Короче, не доставай меня, Валя. Отдыхай.

Валерий не мог не помнить, что она терпеть не может, когда он называет ее Валей. Или забыл. Вот настолько она ему безразлична?

Она легла спать почти раздетая, решив проучить мужа. С их прошлой близости прошло три ночи, так что он должен был соскучиться. Предложит, а она откажется. Не то что исполнять ничего не станет, а вообще не даст. Пусть тогда помучается, пусть прощения попросит.

Но Валерий не мучился и не просил. Явился в третьем часу и завалился спать, дыша перегаром. Дождавшись, пока он захрапит, Валерия тихонько встала, забрала его мобильник и ускользнула из спальни в туалет. Там ее смутные подозрения подтвердились в полной мере. У мужа завелась некая Жасмин, засыпавшая его сообщениями. Этим вечером она потребовала, чтобы он поехал после работы не к своей «айболитихе», а к ней и провел у нее ночь. Дипломатичный Валерий подарил любовнице лишь половину ночи, а остаток провел с семьей, как того хотела Валерия.

Вернувшись в спальню, она положила телефон на место и занялась содержимым карманов мужа. Находки обескуражили ее настолько, что сперва у нее опустились руки, а потом этими же самыми руками она принялась тормошить Валерия, приговаривая:

— Проснись! Проснись, негодяй!

Наконец он сел на кровати и захлопал глазами:

— В чем дело? С ума сошла?

— Это ты сошел! — парировала она. — Мерзавец! Подонок!

— Тише, Вику разбудишь, — пробормотал он.

— И пусть! Пусть слышит. Пусть знает, какой у нее папаша!

С этими словами Валерия сунула ему надорванную упаковку презервативов.

— Дура! — сказал Валерий. — Что ты себе вообразила?

— По-моему, большой фантазии не требуется. Все и так ясно.

— Дура, — повторил он. — Мне это подбросили. В расчете на то, что ты закатишь мне истерику. Как это и случилось.

— Подбросили? — переспросила она со зловещей усмешкой. — А сообщения от Жасмин? Тоже происки врагов?

— Сообщения? — Валерий опустил ноги с кровати, чтобы схватить свой телефон. — Ты, как я погляжу, совсем совесть потеряла? Кто дал тебе право копаться в моем мобильнике? Низко и подло! Не смей больше прикасаться к моим вещам!

— И трусы свои стирать сам будешь?

— С трусами разберусь. Не лезь в мои личные дела. Если еще раз повторится, я за себя не отвечаю.

— Да! — выкрикнула Валерия. — Не отвечаешь. Не отвечаешь и не управляешь. Безвольная тряпка!

Она швырнула ему в лицо игровые фишки, которые с костяным стуком раскатились по полу. Его голова дернулась, как от удара.

— Докатился! Опять за старое? По притонам подпольным? По казино своим? И сколько у тебя уже долгов? Чем на этот раз думаешь расплачиваться? Домом? Мной? Викой?

Оплеуха заставила Валерию умолкнуть. Ахнув, она провела языком по губам и ощутила вкус крови.

— Мама! — раздался голосок дочери. — Папа! Что вы делаете? Как только вам не стыдно!

Первым нашелся Валерий.

— Мы шутим, Вика, — сказал он хрипло. — Балуемся. Иди к себе и ложись спать. У нас все хорошо.

Дочка повернулась к Валерии:

— Мама?

Та заставила себя улыбнуться:

— Не волнуйся, Викуся. Все хорошо, правда. Спи.

— Вы все врете! Оба! Видеть вас не хочу!

Девочка выбежала из спальни, хлопнув дверью. Валерий сверкнул глазами на Валерию и сказал:

— Видишь, что ты натворила? Убить тебя мало! Не смей больше травмировать ребенка.

— Я? Я травмирую?

— Ну не я же. — Валерий лег и натянул одеяло на голову. — Отвяжись от меня. Завтра поговорим. Спать хочу.

— Спи, спи, — процедила Валерия.

И добавила мысленно:

«Вечным сном».

Что было, конечно, перебором.

Глава пятая

Предостережения и угрозы

Все знают, что такое похмелье и каким тяжелым оно бывает, но у всех оно проходит по-разному. Одни страдают от головных болей, другие мучаются животом, третьи испытывают необъяснимую тревогу или даже панический страх. Бывают такие, кому мерещатся всякие гадости, а иных тянет поскорее опохмелиться, чтобы вырваться из суровой действительности в мир праздничной эйфории.

Валерий Русанов в этом плане был счастливым человеком. Перебрав, он мог испытывать небольшое давление в висках или сухость в горле, но не более того. Его не мутило, не лихорадило, ничего подобного. Пробудившись, он подправил бороду на слегка подпухшем лице, принял контрастный душ и сел завтракать.

Валерия и Вика уже сидели за столом, он пожелал им доброго утра и приятного аппетита, после чего принялся чистить верхушку яйца всмятку.

— Каша где? — спросил он, не глядя на Валерию.

Он придал голосу некоторую грубость, давая понять, что ни в чем не раскаивается и не собирается каяться. Семейные отношения ничем не отличаются от деловых. Тот, кто показывает слабину, вынужден уступать. Свою волю навязывает сильный. Действуй решительно и добивайся своего любой ценой. Никого не жалей, потому что тебя никто не пожалеет.

— Каша в кастрюле, — ответила Валерия после довольно длительной паузы, которая понадобилась ей для выражения недовольства.

— Можешь накладывать, пусть остывает.

Он придвинул к ней тарелку. Она вскинула голову.

— Сам наложишь. Я тебе не прислуга.

Виктория внимательно посмотрела на мать и перестала жевать.

— Иными словами, — произнес Валерий размеренно, — ты отказываешься от исполнения своих супружеских обязанностей?

— Отказываюсь, — подтвердила Валерия. — Тебе объяснить почему?

Оба посмотрели на притихшую дочь.

— Не надо, — сказал он. — Лучше я тебе кое-что объясню. Вам обоим. Чтобы не осталось недопонимания. Внесу ясность.

— Вноси, — кивнула она.

Валерий обратился не к ней, а к дочери.

— Вика, — начал он, — мама на меня сердится, как видишь. А вот я на нее — нет. Однако это не означает, что твой папа будет сносить обиды молча. — Он перевел взгляд на Валерию. — У меня достаточно денег, чтобы нанять адвоката, лучшего. И достаточно воли, чтобы расстаться с той, которая меня не любит, не ценит и не уважает. Как думаешь, кому из нас будет доверено воспитание дочери, если дело дойдет до суда? Кто заберет дом, машины, имущество, сбережения? Ты чем-то недовольна, Валя? Что ж, флаг тебе в руки. Начинай войну. Только не думаю, что ты ее выиграешь. Ты и сама это знаешь. Останешься у разбитого корыта. Без дочери и без гроша за душой.

— Папа! — не выдержала Виктория. — Мама! Вы что, разводиться надумали?

Губы Валерия сложились в тонкую улыбку.

— Нет, доченька. Мама еще немного подуется и перестанет. Правда, Валюша?

— Я тебе не Валюша, сколько раз говорить! — вскипела Валерия.

Это был единственный способ дать выход гневу, сжигавшему ее изнутри. Она не собиралась терять дочь и оставаться с голым задом и без крыши над головой. Однако и мириться с изменами мужа она не собиралась тоже. Ей требовалось время, чтобы выбрать правильную линию поведения. В настоящий момент этой линии не было. Валерии нужна была пауза, и она ее взяла, сердито набросав кашу в тарелку мужа.

— Спасибо, — поблагодарил он со смиренным видом, как будто только что не угрожал пустить ее по миру.

— Вы помирились? — обрадовалась Вика.

— Мы и не ссорились. — Валерий погладил ее по голове. — Обычное недоразумение. Теперь все позади. Доедай скорее и собирайся. Сегодня я отвезу тебя в школу.

— Ты? Ура!

Валерия почувствовала себя преданной, униженной и раздавленной. Отметив это про себя, Валерий с удовольствием съел кашу и покинул кухню победителем.

По дороге он болтал с Викторией о всякой всячине и обстоятельно отвечал на все ее вопросы. Этим утром ему было особенно приятно играть роль мудрого, доброго и всезнающего отца. Вика была оживлена и посвятила его в некоторые свои девичьи секреты.

Высадив ее напротив школы, он все еще улыбался, когда на переднее сиденье самовольно уселся незнакомый молодой человек, да еще к тому же открыл заднюю дверь для своего товарища.

— В чем дело? — возмутился Валерий по инерции.

Это был лишний и абсолютно бессмысленный вопрос. Он понял, в чем дело, как только получил локтем под ребра, когда попытался вытолкать устроившегося рядом незнакомца. На смену негодованию пришел липкий, обессиливающий страх. Дело было в карточном долге, достигшем уже четверти миллиона долларов. Сумма выросла почти наполовину несколько дней назад, когда Валерий Русанов попытался отыграться. Тогда не получилось, но он успокаивал себя тем, что казино подпольное, а значит, владельцу невыгодно светиться, привлекая к себе внимание.

— Карену нужны его деньги, — пояснил молодой человек, расположившийся рядом.

— Он говорил, что кредит неограничен, — возразил Валерий.

— Теперь ограничен, — сказал сидящий сзади. — Лафа кончилась. Платить пора.

— У меня нет таких денег!

— Кого гнетет чужое горе? Карен дает тебе три дня. Если за это время не заплатишь, мы заберем твою жену и дочь. Дальше продолжать?

Валерий выглянул в окно, ища фигурку Виктории, но она уже смешалась с другими школьниками у входа.

— Я сегодня заеду и переговорю с Кареном, — пообещал он.

Сидящий сзади отвесил ему подзатыльник.

— Кто ты такой, чтобы возражать, а? Карен не хочет с тобой говорить, он хочет бабки получить.

Парень на переднем сиденье протянул Валерию мобильник и предложил:

— Послушай, что тебе женушка твоя скажет. Может, тогда посговорчивее станешь.

Похолодевший с головы до ног, Валерий услышал в телефоне голос, принадлежавший Валерии.

— У нас гости. Я их не знаю, и они мне не нравятся. Сделай так, чтобы они убрались.

Она пыталась бодриться, но это у нее плохо получалось.

— Успокойся, — сказал ей он. — Я все улажу.

Его голос тоже дрожал, но уже не только от испуга. Страх сменился яростью и желанием отомстить тем, кто довел его до такого состояния.

— Пусть мою жену отпустят, — потребовал он, отведя мобильник от уха. — Она здесь ни при чем.

— Радуйся, что девчонку не взяли, — сказали ему.

Валерия услышала эту реплику.

— Если что-нибудь случится… — закричала она. — Если что-нибудь случится с нашей дочерью…

— Успокойся, — повторил Валерий. — Ничего ни с кем не случится.

— Правильно мыслишь, — одобрительно кивнул молодой человек, забирая телефон. — Я так понял, что ты собираешься расплатиться.

— Собираюсь, — буркнул Валерий.

— Когда и где?

— Пусть Карен позвонит. Я ему все скажу. И деньги отдам тоже ему. Лично.

Парни пытались что-то возражать, но Валерий был непреклонен. Решение было принято, отступать было некуда. Поняв, что сдвинуть его с занятой позиции не удастся, вымогатели отступились.

Глава шестая

Страх и ненависть

Оставшись дома одна, Валерия взглянула на часы и решила сделать быструю уборку. Лучше опоздать на работу минут на двадцать, чем наводить порядок вечером, по возвращении домой.

Дом был большой, двухэтажный, так что за неделю успевало накопиться слишком много мусора и беспорядка, чтобы убирать только один раз в неделю. Обширная кухня, веранда, три комнаты внизу, четыре наверху — все это требовало постоянного ухода. Понятное дело, что Русановы всеми помещениями не пользовались, однако это не мешало скапливаться пыли и мелкому сору. Жить в своем доме — совсем не одно и то же, что в обычной квартире. Все гораздо быстрее нарушается и приходит в упадок, если не прилагать усилий.

Одевшись как для зарядки — в желтый топик и черные обтягивающие треки, — Валерия набрала ведро воды и взялась за швабру. Пылесосил дом обычно муж, а влажной уборкой занималась она. Такое распределение обязанностей. Он изредка гуляет, трахается на стороне и просаживает деньги за игорными столами. Она работает, как проклятая, готовит, занимается домашним хозяйством, укладывает дочь, а потом, дура, дожидается своего ненаглядного до поздней ночи. Еще и исполняет по первому его требованию. Сам-то не опускается да такого.

Распалив себя этими и другими мыслями, Валерия швырнула швабру на пол и отправилась с ведром вниз, чтобы набрать чистой воды. Она всегда начинала уборку со второго этажа, потому что не любила таскать полное ведро туда-сюда и предпочитала покончить с самой неприятной частью процесса вначале. Она принадлежала к тому типу людей, которые спешат сделать все трудное сразу, не откладывая на потом. Валерий, наоборот, мог тянуть с делами сколько угодно, ничуть не заморачиваясь по этому поводу. Это была еще одна его раздражающая особенность, которая пришла Валерии в голову, когда она набирала воду в ванной комнате.

Открыв кран до отказа, она выпрямилась и спросила себя: а что, если, несмотря на угрозы Валерия, начать бракоразводный процесс? Внутренний голос ответил ей: нет, ни в коем случае. Она не хотела терять дочь. И ту благополучную жизнь, которую вела, тоже терять не стремилась. Таким образом получалось, что она и дальше была готова терпеть выходки супруга. Нет, подумала она. Не готова. Тогда что получается? Как быть? Есть ли выход из создавшегося положения?

Задумавшись, Валерия не заметила, как ведро наполнилось чуть ли не до верха. Вскрикнув, она потянулась к крану и задела гибкий шланг душа. Хромированная змея воспользовалась этой возможностью, чтобы вырваться наружу и обдать Валерию водой, которая, в целях экономии, была, разумеется, холодной.

Как тут не выйти из себя? Не сдержав эмоций, Валерия пнула ведро, добившись лишь того, что облила еще и ногу в тапке. Шипя, как разъяренная кошка, она водрузила душ на место, вылила воду в унитаз и решила бросить уборку на середине. Срывая с себя топик на ходу, она вышла из ванной… и чуть не столкнулась с мужчиной, дожидавшимся ее в коридоре.

— Помочь? — вежливо спросил он.

Отшатнувшись, Валерия схватилась за мокрую одежду, чтобы вернуть ее в исходное положение. Мужчина с неожиданным проворством схватил ее за предплечье, протащил пару шагов за собой и швырнул через всю комнату с такой силой, что она побежала и бежала до тех пор, пока не врезалась коленом в журнальный стол, перекатилась через него и рухнула на кожаный диван. Второй мужчина, уже дожидавшийся там, взял ее твердыми пальцами за щеки и заставил сесть ровно.

Она опять попыталась натянуть топик на грудь.

— Не надо, — остановил ее мужчина. — Так лучше. Денис, как тебе ее дойки?

— Ничего, — оценил тот. — Не силиконовые?

Мужчина потыкал пальцем.

— Нет, — сообщил он.

— Убери руку! — Валерия шлепнула его по ладони и тотчас получила такую затрещину, что из глаз искры посыпались.

— Сиди смирно, коза! Никто с тобой церемониться не будет.

— Кто вы такие? — спросила она. — Что вам нужно?

— Сейчас поговоришь со своим козлом по мобильнику, — велели ей. — Скажешь ему, что мы здесь и что ты хочешь от нас избавиться.

— Пока на этом все, — добавил тот, кого назвали Денисом.

Валерия начала догадываться, в чем причина визита незваных гостей.

— У Валеры карточные долги? — спросила она.

— Твой Валера попал, — ответили ей. — Торчит двести пятьдесят штук.

— Кому?

— Серьезному человеку.

— Тогда какие ко мне претензии?

Валерия наконец одернула топик, прежде чем ей успели помешать.

— Ты жена этого козлика. Вместе ответите.

Она вспомнила свой прежний опыт. Валерий уже попадал в подобные ситуации, хотя не с такими огромными долгами. Тогда его тоже прессовали, а Валерии дали понять, что жен и детей должников не трогают, потому что это называется беспределом.

— Я отвечать не собираюсь, — заявила она. — Кто играл, тот пусть и платит.

Один из вымогателей опять сгреб ее пятерней за лицо.

— Как Карен решит, так и будет, — грозно прорычал он.

— Не знаю никакого Карена. Это беспредел.

Из-за пальцев, сжимающих щеки, речь ее звучала невнятно, и она догадывалась, что выглядит жалко и комично, когда разговаривает, но молчать не могла. Безропотно терпеть издевательства было страшнее, чем хоть как-то проявлять характер.

Мужчинам ее поведение не понравилось.

— Грамотная? Гляди, мочалка, ты допросишься.

Валерию подмывало ответить, что она не мочалка, но останавливало опасение перед новой оплеухой, которая могла оставить следы побоев на лице.

— Как вы сюда попали? — спросила она.

— Мы входим куда хотим и когда хотим. И с тобой сделаем тоже то, что захотим.

Дело начало принимать нехороший оборот. Этим двоим ничего не стоило разложить Валерию прямо здесь, на диване, и изнасиловать ее, пока суть да дело. Они были отморозками, и ожидать от них можно было только самого плохого. Она бросила быстрый взгляд в сторону двери, прикидывая, успеет ли выскочить из дома до того, как ее схватят.

— Мы еще тобой займёмся, — пообещал Денис многозначительно. — А сейчас передай привет своему козлику. Пусть проникнется.

Получив телефон, Валерия быстро проговорила:

— У нас гости. Я их не знаю, и они мне не нравятся. Сделай так, чтобы они убрались.

Она пыталась держаться уверенно, хотя это у нее плохо получалось.

— Успокойся, — сказал ей Валерий. — Я все улажу.

Его голос дрогнул, но, как она почувствовала, не столько от страха, сколько от злости.

— Пусть мою жену отпустят, — потребовал он, обращаясь уже не к Валерии, а к тем, кто находился с ним рядом. — Она здесь ни при чем.

— Радуйся, что девчонку не взяли, — сказали ему.

Валерия услышала эту реплику.

— Если что-нибудь случится… — закричала она. — Если что-нибудь случится с нашей дочерью…

— Успокойся, — повторил Валерий. — Ничего ни с кем не случится.

После этого телефон у него забрали.

— Молодец, — похвалил Валерию Денис, — осталось еще одно.

— Что? — насторожилась она.

— Раздевайся, — буднично предложил напарник Дениса.

— Это обязательно? — спросила Валерия, стреляя глазами по сторонам, но так, чтобы направления ее взглядов были прикрыты ресницами.

— Обязательно, — сказал бандит.

— Хорошо.

Она встала и взялась за резинку своих треков, но вместо того, чтобы стянуть их, она сорвалась с места и метнулась к двери.

Дальнейшее показало, что она недооценила своих противников. Один из них поймал ее сразу за топик и треки, оторвал от пола и развернул в обратном направлении. Ее ноги описали в воздухе дугу, она услышала треск рвущейся материи и увидела, что опять летит в сторону дивана, но на этот раз выше и гораздо быстрее. Зацепив спинку, она перевалилась через нее и упала на пол, ударившись так, что стало невозможно дышать.

Мучители одновременно обогнули диван с обеих сторон, возвышаясь над ней, задыхающейся, скривившейся от боли, в растерзанной одежде. Один наступил ей ботинком на волосы, второй принялся расстегивать штаны.

— Не смейте! — прорыдала она.

— Тихо, — прикрикнул Денис. — Мы по-быстрому.

— Слеганца, — добавил его напарник и, пользуясь беспомощным состоянием Валерии, сдернул с нее и треки, и остальное.

Преодолевая боль и ужас, она плотно свела ноги и прикрылась выставленными коленями. Денис, стоящий на ее разметавшихся волосах, наклонился и сунул два пальца ей под подбородок, надавливая на горло. Валерия закашлялась и уронила ноги. Насильник тотчас опустился между ними, удерживая руками разведенные колени.

— Погоди, — сказал ему Денис. — Карен звонит.

— Потом возьмешь, — пропыхтел напарник. — Не ломай кайф.

— Погоди, тебе говорят… Да, Карен? Да, с нами. Чего? Конечно. Никто ее даже пальцем… За кого ты нас держишь? Мы что, без понятия совсем?

Не прерывая разговора, он подал знак товарищу, чтобы тот оставил Валерию в покое. Тот, вместо того чтобы подчиняться, заерзал, задергался, торопясь завершить начатое. Но к этому времени Валерия опомнилась и пришла в себя настолько, что сумела оказать сопротивление. Насильнику так и не удалось добиться своего, когда Денис взял его под руку, вынуждая подняться.

— Блин, — выругался тот, — нашел время! Я почти вогнал. Начал уже!

— Потом кончишь! — Денис заржал. — Никуда коза не денется. Пока козел четверть лимона насшибает, мы ее сколько надо, столько и поимеем.

— На хор поставим! — процедил напарник. — Не прощаемся, подруга. Будь в форме, скоро увидимся. Не забывай.

— Жди меня, и я вернусь, — заблажил Денис. — Только очень жди. Классный фильмец, кстати. Видала?

Валерия промолчала, испепеляя его ненавидящим взглядом.

Ее хватило лишь до тех пор, пока громилы не покинули дом. После этого она разрыдалась, разрыдалась уже по-настоящему, со всхлипами, соплями и подвываниями. Было жаль порванной одежды, жаль себя, немного жаль мужа и очень, ну очень страшно. Не за себя. За Вику в первую очередь. А что, если бандиты возьмутся и за нее тоже?

Валерия заперла дверь на засов и поплелась доплакивать в ванную.

Глава седьмая

Долг и расплата

— Тебе было хорошо?

Совершенно идиотский вопрос. Валерий Русанов терпеть не мог, когда женщины спрашивали, хорошо ли ему было. Интересно, какого ответа они ждали? Что он скажет: плохо, милая? Затейницы, блин. Мнят о себе неизвестно что!

Но Жасмин пока что не успела надоесть Валерию, поэтому он сдержался. Спрыгнул со стола, на котором сидел, застегнул «молнию» и перешел на рабочее место.

— Да, — сказал он.

Было ли это правдой? Или ложью? И то, и другое. Особого блаженства Валерий не испытал. Да и с чего бы? Жасмин проделала все то, что проделывала на протяжении последних двух или трех недель. Дело житейское. У нее увеличилась зарплата, у него спало напряжение.

Жасмин прополоскала рот минералкой и села у окна подкрашивать губы. Днем у них все происходило быстро и без затей. Работа.

— Ты супер, — сказала она.

Ее лесть была шита белыми нитками. Можно подумать, она получала хоть какое-то удовольствие от этих упражнений в кабинете шефа! Или Валерий приятно удивил ее чем-то. Он поймал себя на мысли, что уже не предвкушает вечерних забав с Жасмин, как прежде. Сегодня, например, ему хотелось, чтобы она ушла поскорее и оставила его в покое.

В дверь постучали.

Валерий окинул взглядом сначала себя, потом любовницу. Подождал, пока она спрячет помаду, и крикнул:

— Войдите!

Это был Володя Голобородько, отвечавший за безопасность Русанова и его клуба. В подчинении Голобородько находилось всего три человека, но все они были опытные, умелые, бесстрашные бойцы. Валерий не раз видел своих телохранителей в деле и знал, что на них можно положиться.

— Вы заняты, шеф? — спросил Голобородько, скользнув взглядом по Жасмин.

Валерий показал ей взглядом на дверь.

— Нет, — сказал он, когда они остались одни.

Голобородько в свои неполные сорок лет обзавелся внушительной лысиной на половину черепа, но не брил голову, как следовало бы в его положении, а носил волосы длиной в полпальца и даже пытался сооружать что-то вроде прически, маскируя плешь. К тому же он зачем-то носил длинные усы, подражая каким-то рок-музыкантам, которых постоянно слушал в свободное время. Неудачный выбор. Усы делали Голобородько похожим не на рокера, а на какого-то кобзаря с большой дороги.

Против кобзарей Валерий ничего против не имел, но внешний вид руководителя службы безопасности ему не нравился. Со своей лысиной и усами Голобородько выглядел не то что не импозантно, но крайне непредставительно. Тем самым он бросал тень на своего шефа и «Night Life».

«Найт лайф» — в переводе с английского означало «ночная жизнь». Просто и без затей. А какая еще жизнь может быть в ночном клубе? Ночная, естественно. Вели ее преимущественно люди веселые, богатые, стильно одетые. На их фоне Голобородько смотрелся допотопным чучелом, но упорно отказывался сменить прическу или сбрить усы.

Впрочем, сегодня Валерию было не до нравоучений. Он указал на одно из кресел перед своим столом. Начальник службы безопасности остался стоять, сложив руки на причинном месте. Костяшки его кулаков походили на натруженные мозоли.

— Парни готовы? — спросил Валерий.

— Все на местах и знают, что кому делать, — ответил Голобородько. — Пронесем их по кочкам так, что опомниться не успеют.

— Никаких трупов.

— Я помню.

— Но чтобы эти твари сюда больше носа не смели сунуть.

— Не сунут, — уверенно произнес Голобородько. — Не они первые и не они последние. Сколько я таких повидал, Валерий Витальевич! Они борзые только до тех пор, пока им в рыло не насуешь.

— В рыло мало, — сказал Валерий. — Их нужно не только проучить и отвадить. Их нужно припугнуть как следует.

— Припугнем, Валерий Витальевич. Приползут к своему Карену в таком виде, что он сто раз подумает, прежде чем опять кого-то посылать.

— Мало! — повторил Валерий. — Он должен забыть о моем долге и вообще о моем существовании. Чтобы усвоил, с кем имеет дело.

— Усвоит.

Голобородько кивнул и переступил с ноги на ногу. Впервые усы придавали ему вид не провинциальный, а воинственный.

— Тогда я звоню, — сказал Валерий.

— Звоните, Валерий Витальевич. И пожестче с ним.

Валерий поднес мобильник к уху. Разговор он начал с того, что обвинил Карена в том, что его парни напали на беззащитную женщину.

— Это предъява? — спросил Карен.

— Оставь свой блатной жаргон, — сказал ему Валерий. — Ты повел себя так, что больше я тебе ничего не должен.

— Что ты там чирикаешь, птенчик?

— Я у тебя деньги не брал, Карен. Долг фиктивный. На самом деле ты ничего не потерял.

— То есть ты в отказе?

— Так это на твоем языке называется? — уточнил Валерий. — Тогда считай, что в отказе. Твое счастье, что я человек добрый. Не спрашиваю с тебя за твоих остолопов. Но, может, спрошу. Если хоть раз еще о себе напомнишь, Карен. Заруби себе на носу.

— Круто, — оценил Голобородько, когда разговор закончился. — Хорошо нажали, Валерий Витальевич.

— Думаешь, он проникся?

— Пока что не до конца. Но скоро проникнется. Разрешите идти, Валерий Витальевич.

— Иди… Стой! Моих привезли?

— Валерия Викторовна и Виктория в ВИП-зале, — ответил Голобородько. — Там их ни одна сволочь не достанет. Вы тоже из кабинета не выходите.

— Нет, я погляжу, — строптиво возразил Валерий. — Хочу собственными глазами увидеть, как вы с этими подонками расправитесь.

Зрелище и впрямь получилось впечатляющим. Карен прислал свою бригаду почти сразу, не дожидаясь ночи. Отморозков было семеро, то есть почти в два раза больше, чем бойцов Голобородько, включая его самого. Но численный перевес и даже наличие огнестрельного оружия не дали пришельцам никакого перевеса.

Все дело было в правильном распределении и применении силы. Семерка Карена была атакована неожиданно и жестко. Это произошло в приемной, куда их безропотно пропустил якобы перетрусивший охранник.

И началось!

Валерий наблюдал за сражением из своего кабинета посредством видеокамеры. Телохранители во главе с Голобородько выскочили из длинного стенного шкафа, где засели, как только получили сигнал. Охранник, сопровождавший семерых бандитов, перекрыл им путь к отступлению. Это была даже не драка — избиение.

Охранники Валерия орудовали бейсбольными битами, воспетыми современным кинематографом. Они действовали слаженно и беспощадно. Дубинки так и ходили по головам и рукам, пытавшимся прикрыть эти головы. Звуки ударов долетали до Валерия сквозь запертую дверь. Он весь дрожал от возбуждения, чего никогда не удавалось добиться ласками его любовницам.

— Так! — приговаривал он в самозабвенном исступлении. — Так их, так!

Семеро пришельцев были сбиты с ног, но и тогда их не оставили в покое. Двое охранников по очереди подтаскивали избитых к Голобородько, а тот завершал начатое, дробя битой пальцы, зубы или ребра.

По окончании экзекуции никто из бандитов не был в состоянии не то что идти — ползти. Их выволакивали из разгромленной приемной за ноги и выносили через черный ход на улицу. Там они были заброшены в микроавтобус и вывезены за город, где их попинали еще немного, скорее для порядка, чем из необходимости.

Все семеро были выведены из строя на недели или даже на месяцы. Кроме того, они были унижены и деморализованы, что не могло не отразиться на их бойцовских качествах.

— Больше вы их не увидите, Валерий Витальевич, — сказал Голобородько со знанием дела. — Мне не впервой бандитов на место ставить. Чем с ними жестче, тем они сильнее хвосты поджимают. Всего на Карена десятеро работают, я по полицейской базе пробил. Шушера. Никого авторитетного или с ходками за плечами. Карен думал вас на испуг взять.

— Не получилось, — мрачно усмехнулся Валерий.

— Не получилось, — подтвердил Голобородько. — И уже не получится. Так что спите спокойно, Валерий Витальевич.

Он не подозревал, что у этого вроде бы невинного пожелания имеется второй, зловещий смысл. Что очень скоро его шеф действительно уснет — тем холодным сном могилы, о котором писал поэт Лермонтов, знавший в этом толк.

Глава восьмая

Униженные и оскорбленные

Створчатые двери сомкнулись за спиной Самурая. Взревел двигатель. Автобус покатил прочь, осчастливив прощальным выхлопом. Стало тихо и безлюдно. Как раз так, как любил Самурай. Он любил и ценил одиночество. Теперь ему предстояло насладиться этим состоянием в полной мере. Осень он решил провести вдали от цивилизации. В том самом гордом одиночестве, которое было так близко его натуре.

Для этого у него имелась небольшая загородная дача, о которой мало кто знал. Именно туда Самурай направлялся, не воспользовавшись такси по той простой причине, что при поисках людей всех таксистов опрашивают в первую очередь. Ему не хотелось, чтобы его искали и тем более нашли. Он повесил на плечо увесистую сумку и зашагал в направлении дачного поселка.

Вечерние сумерки стремительно густели, вокруг не было ни души. Только он один на целом свете. И это было правильно, потому что так оно и было на самом деле. Человек всегда одинок, даже когда ему кажется, что он окружен близкими, понимающими людьми. Никто никого не понимает. Даже самих себя люди не знают, так что же тогда говорить о других.

Минувшей ночью мать рассказала Самураю историю его рождения. Он уже готовился ко сну, когда она вошла в комнату.

— Поговорим?

«С телевизором своим разговаривай», — мысленно ответил он, но вслух произнес совсем другие слова:

— Смотря о чем.

Мать села на кровать и виновато призналась:

— Ты так вырос, так изменился… Совсем другой стал. Чужой какой-то.

— Я всегда чувствовал себя чужим, — сказал Самурай.

— Я тоже, Коля. — Она вздохнула. — Знаешь, мне иногда казалось, что тебя подменили в роддоме.

Он покосился на нее. Алкоголь все еще действовал на нее и развязал ей язык. Может, лучше выпроводить мать из комнаты, пока она не наговорила откровений, о которых потом будет жалеть?

Но вырвавшаяся у матери фраза слишком больно ранила его душу, которую он считал упрятанной так глубоко, что никому не достать.

— Вот как? — жестко усмехнулся он. — А что, если и правда? Вдруг меня действительно подменили? И я не твой сын?

— Мой, — вздохнула мать. — Наш. Такого ни с кем не спутаешь.

— Я каким-то особенным родился?

Она посмотрела на Самурая и кивнула:

— Да. Мертвым.

— Что?

Он похолодел, хотя был укрыт одеялом.

— Ты родился мертвым, — повторила мать.

— Как? — собственный голос показался Самураю хриплым, как кашель.

— Очень просто, Коленька. Я никогда не рассказывала тебе об этом, потому что история страшноватая на самом деле.

— Так что случилось? — поторопил он мать.

— Ты не закричал, когда появился на свет, мой мальчик. И даже не дышал. Врач счел тебя мертвым.

— И что дальше?

— А дальше тебя хоронить взялись, — вмешался отец, неслышно появившийся в комнате. — Погоревали, конечно, но не очень сильно. Привыкнуть-то не успели как следует.

— Кто как! — запальчиво возразила мать. — Я успела. Выносила сыночка, как-никак. Это вам, мужикам, все просто. Плюнул, дунул и забыл. Мы, женщины, по-другому устроены.

— Так что там с похоронами? — нетерпеливо перебил Самурай.

— Тебя уже в гробике опускать собрались, — ответил отец. — Когда ты вдруг ожил.

— Ожил?

— Да, — подтвердила мать, кивая в такт своим воспоминаниям. — Расплакался внезапно, раскричался… Да так громко, так отчаянно!

— Там священник был, — добавил отец. — Тогда уже начали понемногу послабление церкви давать, можно было. И знаешь, что он сказал?

— Что? — спросил Самурай.

— Что ты ожил, потому что увидел ад, — тихо, почти шепотом ответила мать. — Испугался. Попросился обратно.

— Чтобы не сразу, — добавил отец. — Мол, проживу жизнь, а уж потом…

И снова Самураю стало холодно под одеялом. Он до сих пор как следует не согрелся. Вечер был теплый, а его начало морозить, как только он вспомнил родительскую историю. Чтобы больше не думать про могилу и разверзшийся ад, Самурай постарался занять мозг другими мыслями.

Интересно, а дрова на даче остались? Помнится, когда покупал, их было предостаточно — целая гора поленьев из корявых стволов выкорчеванных груш и черешен. Но дрова могли пойти на растопку чужих печей, и тогда не разведешь огонь в камине, не насладишься виски, расслабленно любуясь пламенем сквозь стакан. Там и стаканов-то может не оказаться. Впрочем, плевать.

Какая-нибудь посуда да найдется. А не найдется — так у бутылки имеется горлышко. В любом случае Самурай насладится божественным виски, приобретенным за такую цену, словно напиток был изготовлен из чистого золота, только жидкого. Помнится, в доме так же был книжный шкаф, набитый доверху. Нужно будет найти самую толстую, самую скучную книгу и читать ее подолгу, развалившись в кресле или даже не выбираясь из постели. Только теперь Самурай ощутил, как он устал. Не сменить ли профессию, к чертовой матери? Издержек и затрат столько получается, что от заработков кошкины слезы остаются. За все время удалось скопить без малого сто тысяч долларов, а этого слишком мало, чтобы приобрести недвижимость в Британии и перебраться на жительство туда, сделавшись законным гражданином. В этом заключалась изначальная цель Самурая. Бросить все и обосноваться где-нибудь в глуши, среди вересковых пустошей и торфяных болот в тех краях, где неутомимый Шерлок Холмс охотился на собаку Баскервилей.

Может быть, на даче томик Конан Дойла найдется?

Самурай прибавил шаг. Захотелось поскорее уюта, тепла и виски. Скорей, скорей!

Размашистой походкой вошел в поселок, свернул на нужную улочку, первую по счету. Приготовился лезть за ключами, но его рука замерла в воздухе. Впереди, преграждая путь к знакомой калитке, копошилась крупная мужская фигура.

Сперва Самураю показалось, что человек возится с каким-то тюком, силясь поднять его с земли. Но, когда ему это удавалось, он снова опрокидывал тюк на землю и даже пинал его ногами. Все происходило в полном молчании. Самурай сообразил, что творится у него на глазах, лишь когда сосредоточенное сопение мужчины перекрыл сдавленный женский стон.

— Эй! — крикнул он, скорее недоуменно, чем гневно.

Ему еще не верилось, что он наблюдает методичное избиение беззащитной женщины. Как будто он жил в какой-то волшебной стране, населенной ангелами с крылышками.

Мужчина оторвался от своей жертвы и по-волчьи оглянулся через плечо.

— Иди своей дорогой, — посоветовал он прерывисто. — Без тебя разберемся.

Держа сумку в левой руке, Самурай пошел на него, приговаривая:

— Ты что, мужик, очумел? Угомонись.

— На помощь! — опомнилась лежащая у забора женщина. — Спасите!

— Заткнись! — Мужчина попытался пнуть ее ногой, но промахнулся, потому что не спускал глаз с приближающегося Самурая. — Это жена моя, понял?

— Значит, бить нужно?

— Заслужила! А ты не вмешивайся!

— Никто не вмешивается. — Не сбавляя шага, Самурай позвенел в ночном воздухе связкой ключей, подтверждая сказанное. — Я домой иду. Меня ваши семейные разборки не касаются.

— Помогите! — не унималась лежащая ничком женщина. — Убивают!

— Врет, сука, — прокомментировал мужчина, пиная супругу. — Никто ее убивать не собирается. Проучу немного и все.

Уже на расстоянии нескольких шагов от него явственно разило перегаром. Ростом он вымахал под два метра, телосложение имел отнюдь не хрупкое. Здоровенный бугай. Чуть ли не на голову выше Самурая.

— Учить надо, — согласился Самурай. — Иначе никак.

Связка ключей исчезла в его кулаке. Сумка мягко упала на землю. Почти без замаха, а просто нырнув вперед всем корпусом, Самурай поддел кулаком нижнюю челюсть противника.

Клацнули зубы. Запрокинув голову, мужчина начал падать назад, но это было бы слишком просто. Поймав его за отвороты куртки, Самурай нанес еще несколько коротких ударов, метя в верхние зубы и в переносицу. Дважды хрустнуло. После этого мужчина совсем обмяк и сделался вдвое тяжелей прежнего. Пришлось позволить ему рухнуть рядом с вопящей женщиной.

— Убиваю-ут, — надрывалась она. — Ой, боженьки, прямо насмерть убивают!

— Да успокойтесь вы, — произнес Самурай с досадой. — Все в порядке уже.

— В порядке? — Она тупо посмотрела на окровавленное лицо мужа и вдруг издала такой пронзительный вопль, что где-то вдали залаяли потревоженные собаки.

— Масик! Ты живой?

Масик издал невнятный звук. Может быть, подтвердил, что жив, а может, как раз усомнился в этом. Сидящая рядом женщина принялась тормошить его.

— Живой? Скажи, ты живой, Жорик?

Свой вопрос она задала раз пять, не меньше, но отвечать пришлось Самураю.

— Скоро очухается, — пообещал он. — Несколько дней не сможет бриться и вообще будет избегать смотреться в зеркало, но это пройдет.

— А пить? — спросила немного успокоившаяся женщина. — Водку пить он сможет?

Самурай вернулся за сумкой и, повесив ее на плечо, проворчал:

— Дело нехитрое.

— Тогда я пропала. Нажрется и опять злость на мне срывать станет. Что же теперь делать, господи?

Женщина зарыдала, уткнувшись в воротник. Куртка на ней была старенькая, давно вышедшая из моды. На ногах — бесформенные сапоги неопределенного цвета с квадратными каблуками. Колготки рваные. Волосы растрепаны. Жалкое зрелище.

— Хотите, я ему правую руку вывихну? — учтиво предложил Самурай. — Или даже обе сразу. Тогда он вас точно не тронет.

Женщина испуганно вздрогнула.

— С ума сошли? А деньги он как зарабатывать будет? Ох, и откуда вы только взялись на мою голову?

Самурай вспомнил рассказ родителей. Хотел ответить, что взялся прямиком из ада, но не стал, пощадив чувства спасенной. Ей своего ада хватало.

— Мы соседи, насколько я понимаю, — вздохнул он. — Давайте я помогу вам мужа в дом затащить.

В этот момент Масик сделал первую попытку приподняться с земли. Попытка оказалась неудачной. Голова Масика упала обратно, он захрипел.

— Я сама, — сердито сказала женщина. — Вы уже сделали все, что могли. Изуродовали супруга. — Она наклонилась. — Передние зубы выбили. Теперь на стоматолога тратиться придется. Где я деньги возьму?

— Я дам. — Самурай запустил руку за пазуху. — Хватит?

— Не-а. Масику теперь страсть как выпить захочется.

Женщина поспешно схватила и спрятала протянутые купюры.

— Если выпьет — обязательно поколотит, — предупредил Самурай, вглядываясь в мутные, но уже частично осмысленные глаза Масика.

— Обязательно, — пообещал тот. — Жинке ноги повыдергаю. Тебе, щегол, башку откручу, дай срок. Ты мне нос свернул, падла. У меня запасной имеется, что ли?

— Еще и на пластику тратиться! — воскликнула женщина.

— У тебя муж киноактер? — удивился Самурай.

— Если не актер, так что же, со скособоченным носом теперь ходить?

— Уродом? — подхватил Масик с земли.

— Есть средство от уродства, — сказал Самурай. — Народное, проверенное. Принял, и ты уже красавец. Хоть с кривой мордой, хоть с чем.

— Какое? — обрадовалась женщина.

— Такое.

Брошенная бутылка не покатилась по земле, поскольку имела квадратную форму. Шлепнувшись возле Масика, она заманчиво заблестела в темноте.

— Дешево отделался, — прокричал он вслед Самураю.

В голосе прозвучали наглые нотки.

Самурай, успевший удалиться на несколько шагов, замер. Обернулся. С трудом разжал стиснутые зубы.

— Это ты дешево отделался, — глухо произнес он. — Больше мне на глаза не попадайся. Даже если море по колено будет, все равно мой дом десятой дорогой обходи.

— А если я к тебе с топором заявлюсь? — угрожающе спросил Масик.

Вид литровой бутылки настроил его на воинственный лад.

— Зачем же откладывать на потом то, что можно сделать сейчас? — спросил Самурай. — Я тебе свой топор принесу. Прямо сейчас, хочешь?

Желание высказано не было. Присутствовало в тоне Самурая нечто такое, что заставило Масика умолкнуть. Если бы он был способен описывать свои внутренние переживания, то сказал бы, что почувствовал близость смерти. Как будто лишь на миллиметр с ней разминулся.

Так оно и было, кстати говоря.

Глава девятая

Предложение и согласие

Отшельничество не задалось. На следующий день Самурая ожидала еще одна встреча, перечеркнувшая все надежды на спокойную жизнь. Он заканчивал многокилометровую прогулку и уже свернул на свою улицу, когда неожиданный звонок вынудил его остановиться. Это был особый телефон, а значит, и звонок тоже был особенный. Пренебречь им Самурай не мог, потому что в этом случае он выбывал из игры и терял все последующие заказы. Таково было правило, установленное человеком, который называл себя Диспетчером — и не безосновательно, надо заметить, поскольку в руках его находились все рычаги, благодаря которым приводились в действие механизмы тайного бизнеса на человеческой крови.

— Есть дело, — лаконично произнес Диспетчер. — Я сброшу тебе номер. Договаривайся сам.

Впервые за все время сотрудничества Самурай сделал попытку отказаться от работы.

— Слушай, — сказал он. — А можно передать заказ кому-то другому? Я в кои-то веки отдохнуть собрался.

Голос Диспетчера не изменил бесстрастной интонации, когда он произнес в ответ:

— Заказ передать, конечно, можно. Но навигатор показывает, что ты сейчас в Юзовске находишься. Это так?

— Так, — подтвердил Самурай.

— Заказчик тоже из Юзовска. Рационально привлечь тебя. Я так думал. Ты отказываешься работать?

— Только в этот раз. Послушай…

Диспетчер был непреклонен:

— Да или нет. Я не могу позволить себе уговаривать исполнителей всякий раз, когда на них нападет блажь отдохнуть или еще что-нибудь. Это не работа. Желающие взять твой заказ найдутся, Самурай, ты знаешь. Но свято место пусто не бывает, это ты знаешь тоже. Так что решай. Прямо сейчас. Тридцать секунд. Время пошло.

— Сбрасывай номер, — сказал Самурай, интонация которого тоже не поменялась ни на тон, ни на полтона.

Это был сугубо деловой разговор. Эмоциям тут места не было. Он сам подписался работать без сбоев и простоев, когда нанимался в организацию. За ошибки виновных карали, за отказы навсегда вычеркивали из списка исполнителей. Самураю, чтобы попасть в Англию, следовало тянуть лямку еще три или четыре года. Вот потом можно будет послать Диспетчера подальше, сбросить хитрый телефончик и свалить навсегда. Три года — не так уж много. Даже четыре. Примерно по одному заказу в полтора месяца. Бывает, реже. Бывает, чаще. В общем, еще где-то полсотни трупов, и Самурай свободен. Ради этого можно потерпеть.

Едва он пробежал несколько метров, как телефон булькнул, оповещая владельца о полученном сообщении. Он сразу читать не стал. Тигр еще не вышел на охоту. Когти не были выпущены, меч оставался в ножнах, патроны — в магазине. Всему свое время. Каждому — своя жизнь и смерть.

Добежав до поселка, Самурай перешел на быструю ходьбу. Утро было солнечное и свежее, как он любил. Пахло огородными кострами и сыростью. Над землей стелился туман, срезая половину домов с заборами. Было жаль упущенной возможности побыть здесь еще хотя бы месяц… хотя бы недельку.

Вчерашний вечер Самурай провел почти как задумывал, если не считать, что уснул слишком рано, не успев как следует поблаженствовать у камина. Но теперь было поздно и бессмысленно сожалеть об этом. Упущенные возможности на то и упущенные, что остаются неиспользованными. Ладно, поищем другие. И найдем. И воспользуемся ими. Сполна.

Из тумана вышел дачник с зачехленным спиннингом за спиной. Дилетант принял бы его за человека с ружьем, но только не Самурай. Он хорошо знал, как выглядят вооруженные люди. Много времени он провел среди них, многих убил и многие пытались убить его. Но в данный момент еще можно было позволить себе побыть беспечным отдыхающим, и, поздоровавшись, Самурай деловито осведомился, на что здесь лучше клюет и какая рыба водится в здешнем водоеме. Получив обстоятельный ответ, он покивал, как будто немедленно собирался взять удочку и отправиться на рыбалку, но, разумеется, не сделал этого.

Он не был рыболовом. Он был охотником. На человека.

Очень не хотелось покидать дом, так и не ставший длительным убежищем. Мутные окна глядели с упреком, дверь отказывалась подчиняться ключу. Самурай все равно открыл ее и начал собираться.

— Ничего, потерпи, — произнес он почти беззвучно. — Я скоро вернусь.

Дом не ответил, храня обиженное молчание. Ему, как и человеку, хотелось тепла и уюта. Вчерашняя зола еще не остыла в камине, наколотые поленья источали древесный запах, ведра были полны свежей воды, в холодильнике хватало провизии… А что, если остаться? Плюнуть на Диспетчера и на Туманный Альбион? Утопить пристроенный неподалеку пистолет и забыть тайники, где хранятся остальные? Покончить с прошлым, как с прочитанной книгой, когда последняя страница перевернута?

Искушение было столь сильным, что Самурай был готов подчиниться. Однако он не мог этого сделать по очень важной причине. Мужчина, который потакает своим слабостям и отказывается от намеченных целей, перестает быть хозяином своей судьбы. Самурай был не из таких. Подхватив полегчавшую сумку, он покинул дом и направился в сторону трассы.

Его взялся подвезти крепкий, рано поседевший мужчина, в котором угадывалась военная косточка.

— Откуда? — спросил Самурай и, оценив пустынный загар водителя, показал пальцем на предполагаемый юго-восток. — Оттуда?

Мужчина покосился на него и буркнул:

— С дачи. А ты что, бывал?

— Где? — дурашливо захлопал глазами Самурай. — На даче?

— Там, куда по зову сердца и долга ездят.

— Чуток ближе.

— Где именно?

Вот так приоткроешься человеку, и вдруг выяснится, что вы находились по разные стороны фронта или, наоборот, где-нибудь рядом… настолько близко, что и личность установить недолго.

— Без комментариев, — сказал Самурай, цитируя персонажей кино.

Ему вдруг представилось, что спутник занимается аналогичной работой и отсиживался в поселке по той же причине, что и он сам.

— Я тоже без комментариев, — сказал седой, улыбнувшись одной половиной тонкого рта. — Тебе куда в город?

— Я на въезде выйду.

— Шифруешься?

— А надо?

— Никогда не лишне. Особенно в наше время.

Самурай с интересом взглянул на обращенный к нему профиль.

— Какое оно, по-твоему?

— Время?

— Ну.

— Подлое, — ответил седой. — Но оно всегда таким было и будет. Потому что мы в нем живем, люди.

— Подписываюсь, — сказал Самурай. — С небольшой поправкой. Без экскурсов в будущее.

Спутник опять покосился на него, на этот раз долгим взглядом:

— Думаешь, что-то изменится?

— Должно, — с уверенностью ответил Самурай.

— Почему так думаешь?

— Хвосты отпали, клыки стерлись. Когда-нибудь и подлость отпадет. За ненадобностью.

— Идеалист!

Это было произнесено таким тоном, что можно было подставить любое другое слово. Например, дурак.

Но Самурай не обиделся. Чаще всего ему было все равно, что думают о нем другие. Обычно ему хватало своего собственного мнения о себе самом. Не то чтобы оно было таким уж лестным. Зато точным.

Оказавшись в городе, он первым делом обеспечил себя недорогим жильем, обосновавшись в квартире на втором этаже, откуда, в случае необходимости, можно было ретироваться прямо с балкона. Затем отправился на экскурсию и, обойдя несколько улиц, подобрал подходящее место для встречи с заказчиком. Это была троллейбусная остановка рядом с подземным переходом с четырьмя входами и таким же количеством выходов. Уйти можно было и прямо через оживленную четырехрядную дорогу, поскольку машины здесь не имели возможности разогнаться из-за близости перекрестка.

Осмотревшись, Самурай обстоятельно пообедал и позвонил по сброшенному номеру. Ответила женщина, судя по голосу, молодая. Это было тревожным звоночком. Самурай не любил работать на женщин, даже если они использовались лишь в качестве прикрытия. С ними слишком часто случалась морока, они что-нибудь забывали, путали или думали о том, как выглядят, вместо того, чтобы направлять мысли в нужное русло.

Он еще сильнее напрягся, когда увидел особу, представившуюся Катей. О ее умственных способностях говорили водительские права, сунутые за щиток таким образом, что ничего не стоило прочитать настоящее имя обладательницы.

— Как, вы сказали, вас зовут, Катя? — осведомился Самурай. — Лилия?

Когнитивный диссонанс был достигнут в одно мгновение ока. Девушка растерянно захлопала глазами.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Оттуда, — ответил он грубо. — Продолжай.

Лилия помолчала, собираясь с мыслями, которые, надо полагать, были короткими, суетливыми и беспорядочными.

— Не напрягайся, — посоветовал Самурай, глядя в лобовое стекло прямо перед собой. — Просто расскажи все, что тебе поручили передать. Но сначала давай проедем немного дальше. Сзади троллейбус сигналит, слышишь?

— Ты сам сказал подъехать на остановку!

— Я не говорил, что мы будем торчать здесь до тех пор, пока вокруг не соберется толпа. Трогай.

Лилия нервно наступила на педаль. Каблук соскочил. Машина едва не стесала борт обгоняющему их «Форду». Девушка вела себя настолько бестолково, что Самураю стало обидно за свою профессию. Выслушав ее и приняв конверт, он спросил:

— Недостачи не будет?

— Какой недостачи? — не поняла она.

— Если в конверте не хватит хотя бы одной купюры, контракт считается расторгнутым, — пояснил он.

— Здесь вся сумма, — сказала на это Лилия. — Задаток, как договаривались.

— Хорошо, — сказал Самурай. — Сейчас я выйду, а ты поезжай дальше. И скажи своему боссу, чтобы в следующий раз прислал кого-нибудь другого.

— Почему? Я тебя в чем-то не устраиваю?

Неужели в ее голосе действительно прозвучало кокетство, смешанное с оскорбленным самолюбием?

— Да, — подтвердил Самурай.

— Чем же?

— Всем, — отрезал он и захлопнул за собой дверцу.

Нет, дело ему решительно не нравилось. При таком нелепом начале не жди хорошего конца. По уровню интеллекта эта Лилия недалеко ушла от цветка, именем которого ее назвали. Только и умеет, что цвести и благоухать. И язык, небось, как помело. Нужно быть кретином, чтобы впутывать в мужские дела безмозглую девку с дурацкими амбициями!

Потратив около часа на то, чтобы отвязаться от возможного «хвоста», Самурай нашел дорогой ресторан, пустующий в разгар рабочего дня, заказал поесть и, пользуясь отсутствием посетителей, без помех изучил содержимое конверта. Радиомаячка или каких-либо признаков химической обработки обнаружено не было. Деньги присутствовали. Досье на Валерия Витальевича Русанова, вместе с его фотографиями, тоже. Оставалось побыстрее разделаться с ним и вернуться на дачу, пока не начались дожди, снега и холода.

Думая об этом, Самурай шестым чувством понимал, что получится это не так скоро и не так просто.

Глава десятая

Охотник и жертва

Лето ненадолго вернулось в Юзовск, словно бы желая порадовать людей перед тем, как оставить их на милость осени и зимы. Днем солнце пригревало так сильно, что запросто можно было ходить в футболках и легких платьях. Там и сям замелькали голые ноги любителей шорт. Опять пошел вверх спрос на холодное пиво и воду. Из морозильников доставались брикеты залежалого мороженого.

Самурай не радовался жаре и не сетовал на нее. Ему было все равно. Он мало зависел от погодных условий. Его жизнь не находилась в зависимости от того, льет ли дождь, падает ли снег или светит солнце. Он одевался соответственно, вот и все.

В черных очках, в голубой рубахе, расстегнутой на груди, сидел он в небольшом кафе на открытой веранде с видом на центральную площадь города. Затемненные стекла давали возможность незаметно наблюдать за посетителями и самому не становиться объектом внимания любопытных девушек.

Наконец появился персонаж, которого Самурай поджидал. Он не мог не появиться. Такие типы непременно присутствуют в тех местах, где есть возможность порисоваться перед публикой.

Это был достаточно молодой человек, припарковавший свою черную БМВ вплотную ко входу в кафе и выложивший на стол ключи с фирменным брелоком, давая понять окружающим, кто именно является владельцем столь замечательной машины.

Самураю нужна была как раз такая. Он не принадлежал к числу старомодных киллеров, которые непременно выезжали на операцию в раздолбанных драндулетах, чтобы не жаль было бросить потом во время отхода. Ему было безразлично, какую машину бросать, поскольку сам он от этого ничего не терял. Тонированные стекла БМВ обеспечивали ему прикрытие, а мощный мотор — скорость. Чего еще желать?

Самурай включил телефон, произнес в него пару фраз, заказал еще одну чашку кофе и расслабленно откинулся на спинку стула.

Человек с брелоком как раз поменял месторасположение, подсев к девушкам, которые не стали возражать при виде многозначительной эмблемки. Самурай сделал глоток принесенного кофе. Замечательный вкус и аромат. Наверное, кафе недавно открылось, потому что со временем здесь обязательно начнут поить всякой бурдой. Таков закон развития всех отечественных заведений. Поднимают планку высоко, но держать ее так постоянно слишком утомительно, поэтому она вскоре опускается. Порой даже падает.

На веранду поднялись два типа неприятной наружности — один в черной майке, другой в обтягивающей футболке с обрезанными рукавами. Самурай знал их как Гошу и Саню, хотя они могли зваться как-то иначе. Его это не касалось. Гоша так Гоша, Саня так Саня. Он снял очки и показал глазами на владельца БМВ.

Гоша приблизился к столу и по-свойски положил руку на плечо человека. Саня зашел с другой стороны.

Эту парочку Самурай присмотрел на спортивной площадке, где они отрабатывали удары и картинно размахивали ногами, демонстрируя способность задирать их выше головы. Похвальное, хотя не вполне применимое в драке умение.

Самурай не стал делиться с парнями своими соображениями. Просто предложил им денег за то, что какое-то время они побудут на подхвате, а потом явятся в нужное место и совершат там нужные действия. Пересчитывая задаток, Гоша осведомился, где гарантии, что они получат также остальное.

— Гарантий нет, — подтвердил его сомнения Самурай. — Как и у меня. Я вас не знаю. Может, вы меня сдадите. Может, не справитесь. Или вообще не явитесь. Где гарантии, что вы не смоетесь с деньгами, которые я вам дал?

— Ты нас не провоцируй, — предупредил Саня. — Мы сами кого хошь спровоцируем.

— А вот поглядим, — сказал Самурай. — В деле.

И теперь он глядел, вернув темные очки на прежнее место. Все посетители кафе тоже повернули головы. Кто-нибудь из официантов наверняка уже держал мобильник наготове, чтобы вызвать полицию. Как будто дело происходило в голливудском фильме, где достаточно сделать один звонок и блюстители закона моментально появляются на месте с пистолетами и наручниками.

В кафе полицейских не было и не предвиделось. Обладатель брелока прекрасно осознавал это, поэтому попытался уладить дело миром.

— Вы обознались, чуваки, — сказал он, дружелюбно улыбаясь. — Я никакой не Димон и никогда вас не видел прежде. Вам должен он, а не я. Но все равно предлагаю выпить за знакомство. Что будете?

Произнося эти слова, он уже не сидел, а стоял, поскольку его подняли за шиворот и отвели от столика с испуганными девушками.

— Выпить? — переспросил Гоша. — Ты нас за алкашей держишь?

— Он нас провоцирует, — сказал Саня. — Слышал, как он нас назвал? Мы для него не люди, брат. Мы для него чуваки.

Оскорбление было настолько сильным, что товарищи не сдержались и принялись избивать обидчика, таская его туда-сюда, опрокидывая стулья и налетая на посетителей. Девушки, опрометчиво понадеявшиеся на веселое катание на дорогой иномарке, разноголосо завизжали, метнувшись кто куда. Публика жалась к стенам и углам. Самурай встал из-за стола, оставил немного денег, прихватил оставшиеся без присмотра ключи, покинул кафе и сел в БМВ.

Машина оказалась хорошая, чуткая, ухоженная. Приятно было чувствовать себя ее обладателем. Самурай немного прокатился по городу, осваивая тонкости вождения. Драка в кафе должна была закончиться сразу после его ухода, но, имея опыт общения с типами вроде Гоши и Сани, он предполагал, что они еще несколько минут мордовали беззащитную жертву. Владельца угнанной машины было не жаль. Кто виноват, что он не в состоянии постоять за себя? Может быть, Самурай? Ни в коей мере. Он просто использовал чужую слабость в собственных интересах. Все так делают. На этом строятся человеческие отношения, и не Самураю их менять.

Оставив БМВ на заранее выбранной стоянке, он прошелся пешком и явился в малолюдный сквер, где уже перетаптывались Гоша с Саней, разгоряченные недавней потасовкой и окрыленные сознанием своей крутизны. Самурай почти не сомневался, что они поведут себя неадекватно, но привычка платить по счетам не позволила ему проигнорировать встречу, что было бы наиболее разумным решением.

— Все? — сухо спросил он, когда парни пересчитали врученную им сумму.

— Нет, — заверил его Саня. — Ты думаешь, что будешь на классной тачке рассекать, а мы за тебя горбатиться?

Разговаривать с ними, переубеждать и взывать к их разуму не имело смысла. Не было там разума. Зачатки, разве что. Слишком мало для того, чтобы строить логические цепочки и принимать обдуманные решения.

Саня, полагавший, что ему не пристало горбатиться, согнулся в три погибели, получив кулаком под ребра, а потом и вовсе рухнул на четвереньки после того, как Самурай приголубил его локтем в затылок.

— У тебя тоже какие-то претензии? — спросил он Гошу.

— Нет, — был быстрый и однозначный ответ. — Все путем.

Оказалось, что миллионы лет эволюции все же не прошли для него бесследно. Кое-какой разум в его голове имелся. И, объединив усилия с инстинктом самосохранения, был способен удерживать обладателя от опрометчивых поступков.

— В таком случае счастливо оставаться, — вежливо попрощался Самурай и был таков.

Когда умельцы из автомастерской перебили на номерах БМВ несколько цифр и букв, а корпус, перекрашенный в синий цвет, высох, Самурай продолжил слежку за Русановым. Занятие не сложное, но однообразное и безрадостное. Утром Русанов совершал небольшую пробежку с дочкой, потом отвозил ее в школу или же предоставлял это дело супруге, а сам отправлялся в свой ночной клуб. Довольно часто, выждав какое-то время, Валерий Русанов возвращался домой, но не один, а с клубной пассией.

Обдумав и взвесив все обстоятельства, Самурай решил, что убьет Русанова во время свидания. Лучше пусть испугается его любовница, чем дочка. Заодно, возможно, пересмотрит свое отношение к связям с женатыми мужчинами. Ее Самурай трогать не собирался. Он знал, что, перепугавшись, ничего она не запомнит и никаких вразумительных показаний дать не сможет. Что она запомнит? Что убийца был в маске и с пистолетом? Эка невидаль!

Самурай не стал придумывать какой-нибудь другой, более изощренный и коварный план. Это был не тот случай. Уединяясь с любовницей, Русанов не брал с собой охранников, и это упрощало работу. Дополнительный ключ от дома был уже заказан и, возможно, даже изготовлен. Таким образом приговоренный к смерти доживал свои последние дни и часы. Теперь все зависело от того, когда ему захочется в очередной раз предаться любовным утехам.

Самурай не торопил время. Ему было все равно, когда пристрелить Русанова, — сегодня, завтра или послезавтра. Сентиментальность не была присуща людям его профессии. Если кто-то лечит, значит, должны были быть и те, кто убивают. Так повелось еще с той поры, которую принято называть зарей человечества. Гуманоиды охотились не только на зверей, но и на себе подобных. И воевали они не с условными противниками, а друг с другом, нагромоздив за тысячелетия горы трупов и пролив реки крови. Тех, кто убивал чаще и лучше других, нарекли героями и возвели в их честь пантеоны славы. Суть от этого не меняется, а смертоубийство не перестает быть смертоубийством. История зиждется на трупах и безымянных братских могилах. С какой вдруг стати киллера считать преступником, а солдата, воюющего в чужой стране, защитником родины? Они занимаются одним и тем же: перерезают глотки, дробят кости и крушат черепа. Детали — от лукавого.

Самурай никогда и ни с кем не делился своими соображениями, так что возражать было некому. Он бы и не стал особо слушать. Мы устроены так, что оцениваем действительность изнутри себя, пропустив ее сквозь свои моральные, этические, интеллектуальные и эмоциональные фильтры. Человек не способен быть беспристрастным, если только он не просветлен, как Будда, и не свят, как Христос. У всех свой кругозор и свое мнение по любому поводу.

Так что, не терзаясь сомнениями и не переживая, Самурай привез на съемную квартиру пистолет и занялся его обстоятельной смазкой. Если уж ты взялся стрелять, то осечки быть не должно.

— И не будет, — пробормотал он, наворачивая на ствол глушитель.

Глава одиннадцатая

Кекс и секс

Днем клуб выглядел совсем не так, как ночью. Без таинственных огней, танцующих людей и громкой музыки он казался каким-то нелепым. Декорации красивой ночной жизни были полны фальши и дешевого шика.

Валерий не любил бывать в пустом зале и редко появлялся там в течение рабочего дня. Ему и кабинета хватало. Тем более что клуб все больше и больше надоедал ему, успев превратиться из любимой игрушки в обузу, от которой хотелось избавиться. Давно минули те дни, когда, полный энергии и веры в ослепительное будущее, Валерий Русанов собственноручно помогал строителям, стремясь поскорее открыть двери своего заведения.

О, то было прекрасное время! Валерий был молод и амбициозен. Когда подвернулась возможность взять в долгосрочную аренду часть бывшего дома культуры, он не колебался ни минуты. Побежал по родственникам, друзьям и знакомым, занимая суммы, казавшиеся тогда фантастическими. Долги были розданы за первые же полгода существования «Night Life». Вскоре после этого Валерий купил себе роскошный «Порше» и на этом полуспортивном автомобиле как бы перенесся в новое измерение. Здесь было все, о чем только можно мечтать: собственный дом чуть ли не в центре города, красавица-жена, влиятельные знакомые, встречи со знаменитостями, выступающими в клубе, девушки на любой вкус, красивая дорогая одежда, путешествия, экзотические продукты и блюда. А еще множество соблазнов, каждый из которых хотелось перепробовать.

Так Валерий однажды очутился за игровым столом. Он любил покер с детства и знал в нем толк. В первые три или четыре дня он выиграл чуть ли не пятьдесят тысяч долларов. И не заметил, как проиграл свободу, себя, свою жизнь, настоящее и будущее. После тех безумных ночей он так и не смог бросить карты. Случалось, выдерживал несколько месяцев, а потом снова обнаруживал себя за проклятым зеленым столом. Он противился, сопротивлялся, боролся как мог, но снова и снова брал в руки карты. Где только и с кем только он не играл! Но основным его пристанищем стало подпольное казино Карена Азарова. Там-то Валерий и просадил двести пятьдесят тысяч. И чем больше он увязал в долгах, тем отвратительнее становилась ему мысль о том, чтобы распродать имущество, бизнес и отдать деньги. Ведь это означало, что, оставшись с голым задом, придется начинать все сначала, а силы были уже не те, и возраст иной, и просто духу не хватало. Обленился Валерий, жирком оброс, избаловался. Какие там новые свершения! Нажитое сохранить бы.

Пока что отбиться от Карена получилось. Голобородько и его бойцы не подвели, разгромили врага наголову. Но вместе с тем такой умный человек, каким являлся Валерий Русанов, не мог не понимать, что одержал лишь временную победу. Четверть миллиона долларов никто никому не прощает. Это значит, что платить все равно придется — деньгами или жизнью. Валерий не собирался расставаться ни с тем, ни с другим. Во всяком случае, в обозримом будущем.

Отдавая Голобородько приказ, он уже знал, что из Юзовска придется бежать. Бросив семью и дом. Продав бизнес за полцены, но зато с сохраненной головой на плечах и с достаточным капиталом, чтобы, особо не парясь и не заморачиваясь, продолжить безбедное существование в другом месте.

Идея осенила его во время очередного неурочного визита Жасмин к нему в кабинет. В принципе, она была неплохая девушка, и язык у нее был хорошо подвешен, но Валерия она уже начала утомлять, да и ради нормальной семейной жизни следовало избавиться от приевшейся любовницы. Он как раз обдумывал это, когда, перекрашивая губы заново, Жасмин принялась рассказывать о родителях, недавно обосновавшихся в Валенсии и открывших там фирму по продаже и установке пластиковых окон. По ее словам, они начали с нуля и поднялись так быстро, как никогда не получилось бы на родине. Не хватало им лишь собственного производства, чтобы удешевить продукцию вдвое и захватить солидный сегмент испанского рынка.

Валерий посмотрел в интернете, сколько стоят линии по производству окон и дверей, набросал бизнес-план и понял, что в Юзовске ему больше делать нечего. Вот когда он перестал использовать Жасмин как дешевую одноразовую шлюху и начал возить ее домой, намекая на возможность узаконить их отношения. Одновременно с этим Валерий устроил негласную распродажу недвижимости и оборудования. Нашлись и желающие приобрести ночной клуб с пакетом сопроводительных документов, персоналом и налаженными связями. В ожидании дня, когда они соберут оговоренную сумму, Валерий всячески ублажал Жасмин и почти отказался от орального секса с нею. Уже было куплено и ждало своего часа обручальное кольцо, уже произошло телефонное знакомство с отцом Жасмин, уже был нанят учитель испанского языка, обучавший Валерия всяким простейшим «буэнос» и «мучас грасиас».

Чтобы все не сорвалось в последний момент, следовало усыпить бдительность Валерии, но она, как назло, не усыплялась. Наоборот даже. Чем дальше, тем подозрительнее становилась жена. Валерий уже устал убеждать, что покончил с прошлым, расстался с любовницей и стал примерным семьянином. Для отвода глаз пришлось даже уволить Жасмин, но и этого оказалось мало.

— Я тебе не верю, — снова и снова твердила Валерия.

Хоть кол на голове теши! До чего же упрямая баба! Нет, давно нужно было развестись с нею, давно. А дочка… На самом деле Валерий не собирался забирать ее и бороться за родительские права. Слишком много хлопот. Неоправданных. Можно подумать, у него будет мало дел. Взять хотя бы один только бракоразводный процесс, который начнется сразу, как только Валерий спрячет все имущественные концы в воду и переметнется в Валенсию. Вика бы только мешала, путаясь под ногами, канюча то одно, то другое, тоскуя по маме. Им будет лучше вдвоем, Валерии с дочерью. А он время от времени станет подкидывать им деньжат, в разумных пределах, конечно. Если бизнес в Испании пойдет успешно, тогда вплотную займется Викторией. Пусть сперва повзрослеет. Чтобы по достоинству оценила отца, его возможности и старания. Сейчас еще наивная и глупенькая. Не поймет…

Войдя в кухню, Валерий потянул носом воздух и воскликнул с преувеличенной бодростью:

— Ого! Что печется? У нас праздник?

— Мой день рождения, папа, — обиженно произнесла Вика.

— Думаешь, я забыл? — усмехнулся Валерий. — Подарок давно заказан. Получишь сегодня после занятий, когда доставят.

«Не забыть подобрать что-нибудь и заказать», — отметил он мысленно, целуя пахнущие шампунем волосы дочери.

Она уже пыталась выпытать, что любимый папочка ей приготовил, и рассказывала, как пройдут ее именины в классе.

— Что же ты кекс печешь? — с легким укором спросил Валерий у жены. — Нужно было торт сделать. Самый лучший! Наполеон!

— Да? — кисло осведомилась Валерия. — Так пек бы сам, если такой умный.

— Папа — мужчина, — заступилась Виктория. — И у него работа.

— А у меня что?

— Ну… — Дочь пожала плечами. — Папин бизнес важнее.

— Это кто так решил? — возмутилась Валерия.

— Не ссорьтесь, девочки, — попросил Валерий, усаживаясь за стол. — Сегодня такой день! Нашей малышке уже девять лет. Время пролетело незаметно. Казалось бы, еще недавно вот такая… — он распрямил ладонь над полом, — пешком под стол бегала. И вот уже совсем взрослая барышня. Ухажеры, небось, имеются? — Он подмигнул. — Держи их на расстоянии. Не подпускай близко. Нельзя мешать учебу и чувства.

— Слушай папу, — сказала Валерия, доставая из духовки слегка подгоревший кекс. — Папа научит.

Он возмутился, причем совершенно искренне, как будто не путался со своей Жасмин раньше и не продолжал путаться. Валерия была на девяносто девять процентов уверена, что это так. Не хватало одного процента для полной уверенности. Ничего, сегодня все решится, настанет наконец определенность. Если выяснится, что муж ей по-прежнему изменяет, то она с ним разведется и постарается содрать с него как можно больше, чтобы не прозябать, когда останется с дочерью одна. Угрозы Валерия ее больше не пугали. Она посоветовалась в больнице с подругами, и те в один голос призвали ее самой обратиться в суд и действовать, действовать! У всех имелись знакомые адвокаты, которым только крикни «фас» — разорвут, пустят по миру голым. Преисполнившись уверенности, Валерия была готова дать мужу последний и решительный бой. Для этого нужно было лишь поймать его на горячем.

«Скоро, — говорила себе Валерия. — Очень скоро».

На сегодня у нее был взят отгул. Уже несколько раз она находила дома то подозрительную волосинку, то чувствовала аромат чужих духов, то обращала внимание на то, что кровать как-то не так застелена. Терпеть это и дальше было невозможно. Валерии надоело.

Отвезя Викторию в школу, она помогла ей донести угощения для праздничного стола, потом поехала не на работу, а домой, оставив машину на стоянке в трех минутах ходьбы. Дома все еще пахло кексом и подгоревшим молоком. Валерия спрятала сапоги и, не снимая пальто, отправилась наверх. Возле спальни у них была небольшая комнатушка, в которой они когда-то планировали устроить гардероб, да так и бросили, удовлетворившись вместительным стенным шкафом. Там постепенно скапливался всякий хлам: поломанные вещи, вышедшая из употребления одежда и обувь, коробки, рулоны обоев и линолеума, разрозненные плитки, пустые баклажки.

Войдя туда, Валерия прикрыла за собой дверь, но неплотно, так, чтобы можно было видеть фрагмент кровати в спальне. Она не думала о том, что будет, если муж и любовница заметят щель. Тогда уже отпадет необходимость прятаться, и оправдываться будут они, а не Валерия.

Ожидание показалось ей долгим. Она уже хотела отказаться от затеи, когда услышала внизу голоса. Сердце забилось сильнее. Попались, голубчики! Вот какой ты, оказывается, муженек. Таскаешь домой своих проституток, лобзаешься с ними, а потом этими же самыми губами целуешь дочь и говоришь ей о любви. А по ночам, лежа с Валерией на брачном ложе, вспоминаешь, кто и в каком виде находился на ее месте несколькими часами раньше…

Негодяй! Подонок!

Валерия не почувствовала, как ее ногти впились в ладони, когда муж и Жасмин вошли в спальню. Они неспешно и деловито сбрасывали одежду на ходу, очевидно, не желая терять даром ни минуты из того времени, которое выкроили для своего свидания.

Валерий пожаловался, что в комнате душно, и приоткрыл балконную дверь. Жасмин, мерзавка такая, даже не успев раздеться до конца, встала перед ним на колени и обхватила его пальцами за поясницу.

«Вот почему он и меня заставлял делать это», — поняла похолодевшая Валерия.

И приготовилась толкнуть дверь, чтобы предстать перед любовниками.

Глава двенадцатая

Правила и исключения

Все имеет конец в этом мире, кончилось и бабье лето. Черные птицы летали над городом; ветер носил их стаи туда-сюда, как хлопья сажи, и кричали они надрывно и тоскливо: «Холода-а! Холода грядут!»

Небо сделалось таким свинцовым и низким, что при взгляде на него не возникало мыслей о боге. Он умер той осенью в проклятом городе Юзовске, и никто, никто не вспоминал о нем, не вспоминал, что он был когда-то.

Дворники гоняли по лобовому стеклу дождевую воду, но все новые и новые капли падали на стекло, придавая городским пейзажам некую размытость, отчего казалось, что в любой момент они могут измениться или даже исчезнуть. Несмотря на то, что стоял день, было сумрачно, и вереницы машин ехали с включенными фарами. Белые и красные огни лучились за мокрыми стеклами.

Самурай ехал за внедорожником Русанова не впритык, а на некотором расстоянии. Он знал, что добыча никуда не денется. Некуда ей было деваться. Люди так обусловлены своими привычками, так ограничены в действиях. По существу все совершают один и тот же ежедневный ритуал, так что предугадать тот или иной поступок, этот или другой маршрут совсем не сложно.

Обычная человеческая судьба, о которой принято говорить приподнятым тоном, в возвышенных выражениях, на самом деле банальна, скучна, ограничена и, что важно, очень и очень предсказуема. Неожиданности редки, особенно приятные. Все идет по расписанию. Оно меняется только в тех случаях, когда меняемся мы сами, а кому охота меняться? Гораздо проще и безопаснее скользить по наезженной колее.

Которая абсолютно всегда и совершенно неизбежно ведет каждого к смерти.

Самурай проехал мимо притормозившего внедорожника, свернул за угол и поднял воротник. Не хотелось выходить под дождь. Убивать в дождливую погоду легче из-за отсутствия свидетелей, но есть и свои неприятные моменты. Мало того, что сам вымокнешь, как собака, так еще потом в машине разведешь грязь под ногами.

Мысль вызвала у Самурая усмешку. Он относился к БМВ, как к своей собственности. И Валерий Русанов наверняка мнит себя хозяином внедорожника, клуба, дома… хозяином положения. Интересно, успевают они все что-то понять, что-то пересмотреть в те секунды, когда видят направленное в них дуло пистолета? Вряд ли. Страх смерти парализует. С одной стороны, это хорошо, потому что оцепенелое состояние избавляет людей от лишних мучений. С другой стороны, они не успевают подготовиться к переходу и отправляются в мир иной в бессознательном состоянии, словно пьяные туристы, ничего не соображающие и не видящие вокруг.

Обойдя ограду, Самурай попал на узкую аллейку с мусорными баками, что обеспечивало дополнительные удобства обитателям особняков престижного района. Киллеры тоже были вполне довольны.

Бросив взгляды по сторонам, Самурай перемахнул через кирпичную ограду, не оснащенную даже элементарной колючей проволокой. Таким же простым делом было проникнуть в дом, имея при себе ключ, заранее изготовленный по слепку разобранного замка. Эту работу проделал за Самурая специально нанятый домушник, потому что во всем нужен профессионализм.

Перед тем как переступить порог, Самурай принял две меры предосторожности. Во-первых, развернул свою шерстяную шапку и натянул на лицо, обзаведясь таким образом маской с отверстиями для глаз. Во-вторых, надел на ботинки одноразовые бахилы, чтобы не наследить. Если точность — вежливость королей, то настоящего киллера характеризует предельная аккуратность.

Любовники находились наверху — Самурай слышал шум, который они производили, и реплики, которыми они обменивались. Он извлек из-под куртки пистолет с набалдашником глушителя и мягко отключил предохранитель. Поднимаясь по лестнице, он ставил ноги таким образом, чтобы не шуршать бахилами и не скрипеть ступенями. На верхней площадке валялась игрушечная принцесса в длинном фиолетовом платье. Отчего-то при виде ее Самураю сделалось грустно. Может быть, потому, что он понимал, что в его доме никогда не будут жить маленькие девочки, разбрасывающие кукол?

Заглянув в спальню, он увидел там сцену, которые обычно смакуют любители порнографии. Полуголая девушка стояла на коленях, делая минет Валерию Русанову. Ее руки сползли с его поясницы на ягодицы и сдавили их, когда ее взгляд упал на стоящего за дверью зрителя. По инерции она сделала еще несколько движений головой, после чего застыла с перекошенным лицом и оттопыренной щекой.

Русанов, недовольный промедлением, взял ее за голову и задвигался сам. Пожалуй, следовало дать ему возможность получить последнее наслаждение в этой жизни, но Самурай не стал затягивать, чтобы не мучить несчастную девушку. Он поднял пистолет и дважды прострелил обращенный к нему затылок. Пули проломили лобную кость, и череп убитого в считаные мгновения освободился от всего, чем был наполнен. Еще некоторое время Русанов продолжал стоять, опираясь на голову своей любовницы, потом стал клониться вбок и наконец шумно повалился на пол. Его ноги подергивались, словно пытаясь избавиться от брюк, спущенных на щиколотки.

— Помешал? — спросил Самурай девушку. — Извини.

Она провела языком по губам и сказала:

— Я не хотела. Он меня заставлял.

— Да мне все равно… Как тебя зовут?

— Жасмин.

— Мне все равно, Жасмин, — сказал Самурай. — Я не из полиции нравов.

Агония Русанова закончилась. Его тело и ноги застыли. Он больше не присутствовал здесь, это ощущалось очень явственно. Его мозгами была забрызгана вся стена и приоткрытая балконная дверь. Никто бы не смог разгадать, какие мысли еще недавно бродили в них, какие планы строились, какие чувства рождались. Для Валерия Русанова все закончилось. Настал черед Жасмин, так она полагала. Это было видно по ее несчастному бледному лицу.

— Я больше не сделаю ничего такого, — пообещала она. — Никогда.

Самурай пожал плечами:

— Да мне-то что.

— А хотите… Хотите, я вам тоже?

Как все женщины, она была непоследовательна. Но не убивать же за это.

— Мне не надо, — вежливо отказался Самурай.

— Я что угодно, — пролепетала она.

— И что угодно тоже не надо, Жасмин. Мы вот как сейчас поступим. Ты меня слушаешь?

— Слу… — подтвердила она. И сглотнула.

— Отлично, — одобрил Самурай. — Я уйду. Ты останешься.

— Да, да, — закивала Жасмин, продолжающая во время этого диалога оставаться в коленопреклоненном положении.

По ее бессмысленному взгляду было видно, что она не понимает, о чем идет речь.

— Ты останешься, — повторил Самурай с нажимом. — Здесь. Выждешь ровно десять минут, а потом делай что хочешь. Можешь даже полицию вызвать. Но оденься сначала. Тебе черное белье не идет, знаешь?

— Нет, — сказала Жасмин. — Что? Я не поняла. Не убивайте меня.

С этими словами она, суетливо переставляя колени, стала приближаться к Самураю.

— Стой!

Испытав приступ брезгливости, он направил на нее пистолет. Расценив это как готовность выстрелить, Жасмин вскочила и с визгом бросилась к двери балкона. Упускать ее было нельзя. Позволить ей вопить на всю округу — тоже.

Если Самурай и задумался, то на столь короткий срок, что ему даже не пришлось опускать вытянутую руку. Пистолет сам отыскал цель. Три хлопка — и столько же пулевых отверстий в спине беглянки, все чуть смещены влево.

«Кучно», — отметил про себя Самурай, приблизился, переступил через лужу крови, закрыл балкон и посмотрел на мертвую девушку.

Не то чтобы она была красавицей, но портить ей лицо не хотелось. Он еще раз выстрелил ей в сердце, присел и проверил пульс.

Из-за многочисленных кровавых брызг и потеков комната виделась в красном свете. «Этюд в багровых тонах», как написал бы создатель Шерлока Холмса.

«В Англию хочу, — подумал Самурай, сдергивая маску со вспотевшей головы. — Скорей бы. Там все другое, и я другим стану тоже. Я не хочу быть собой. Устал. Почему я такой?»

Ему не было жаль убитых, даже девушку, не виноватую, в общем-то, ни в чем. Он жалел самого себя. Его рука автоматически поставила пистолет на предохранитель и вернула на место. Глаза обежали комнату, проверяя, не упущено ли что-нибудь, например включенный мобильник, снимающий все, что находится перед объективом. Взгляд остановился на приоткрытой двери.

Там мог находиться кто-то, кто видел все, в том числе и его самого, преждевременно снявшего маску.

Не мог — а находился.

Самурай явственно заметил неуловимое движение за щелью.

Похолодев, он прыгнул вперед, ударил дверь ногой и присел на расставленных ногах, чтобы пропустить выстрел над собой. В него не стреляли. Выхватив пистолет и держа его в вытянутых перед собой руках, Самурай прицелился в стоящую напротив женщину. Это была жена Русанова, он ее сразу узнал.

— Валерия?

— Да, — ответила она.

— Что ты тут делаешь?

Вместо ответа она показала пальцем на спальню, в которой он стоял.

— Не понял, — сказал Самурай.

— Я следила, — сказала Валерия.

— За мной?

— За мужем.

— А.

Самурай замолчал. Он ни с того ни с сего вспомнил куклу на лестничной площадке. Перед ним находилась мать той девочки, которая тоже жила в этом доме. Самурай воспринимал Валерию не как супругу Русанова, именно как маму девочки. Как ее звали? Почему звали? Зовут. Ее зовут Вика. Сегодня ее ожидает ужасный день. Неужели Самурай сделает так, что несчастную девочку даже утешить будет некому?

— Почему ты молчишь? — спросил он у Валерии.

— Это что-нибудь изменит? — задала она встречный вопрос.

Вместо того чтобы ответить, он повернулся и пошел вниз. Это было глупое, даже безрассудное решение, но, странное дело, оно принесло Самураю некоторое облегчение. Более того, впервые за долгое время ему не хотелось никуда уезжать.

Он покинул дом точно так же, как явился, не встретив никого по пути. Садясь в машину, услышал где-то вдалеке вой сирен и предположил, что, стоило ему удалиться, как Валерия Русанова вызвала полицию. А кто бы на ее месте поступил иначе?

Отъезжая, Самурай беззлобно выругал себя за то, что нарушил свои раз и навсегда установленные правила. Хотя почему навсегда? Если существуют правила, то должны быть и исключения, не так ли?

Глава тринадцатая

Плата и расплата

Поймав себя в пятый или шестой раз на том, что он вспоминает Валерию и думает о ней, Самурай напрягся. Привязываться к кому-либо было непозволительной роскошью для человека его профессии. Он не хотел никого любить. Он боялся любить. Это делало его слабым, уязвимым.

Он запретил себе мысли о Валерии и целых три минуты успешно справлялся с задачей, пока не обнаружил, что опять думает о ней. Сколько ей лет? Горюет ли она по убитому мужу? Как относилась к его изменам? Что она будет делать, оставшись с дочерью одна? Примет помощь от Самурая, если он опять предстанет перед ней? Или откажется принять деньги из рук убийцы?

— Так, — сказал он себе. — Хватит. Кончай размякать, Коля. Гнилое дело. Все равно ничего не выйдет.

«А если выйдет? — спросил он себя мысленно. — Если еще не все потеряно? Допустим, только допустим, что Валерия сумеет простить. Нет, не так. Она не простит, а будет благодарна мне за то, что я избавил ее от брачных уз. Не случайно же она смотрела на меня так? Было в ее взгляде нечто странное. И не ненависть там читалась, вовсе нет. Это значит… значит…»

Самурай не знал, что это значит. Просто, ведя машину, он отстраненно смотрел на дорогу, а сам представлял себе, как живет не один, а с Валерией и ее дочерью… уже и его дочерью тоже. От этого в душе возникало и росло теплое чувство, от которого Самурай успел отвыкнуть за годы почти полной изоляции. Физическое влечение было тут ни при чем, вернее, играло второстепенную, если не третьестепенную роль. Тяга к Валерии была вызвана потребностью в общении с близкими людьми, которым можно доверять. Не мысленные же монологи с самим собой вести до конца жизни? Тем более что при его роде занятий смерть всегда была не за горами. Как чужая, так и собственная.

Почему-то вышло так, что мысль о смерти посетила Самурая именно в тот момент, когда он прибыл на условленное место встречи, и это ему не понравилось. Он всегда твердил, что не суеверен (в первую очередь, самому себе), но на самом деле всегда замечал всякие знаки, совпадения и приметы и был довольно зависим от них. Все мужчины, рискующие жизнью, таковы. Кто амулеты носит, кто тайные молитвы повторяет, кто желания загадывает. Самурай не являлся исключением. Почувствовав тревогу, он насторожился.

Его БМВ стояла на узком загородном шоссе, протянувшемся через равнину до самого горизонта. Поля успели убрать, так что обзор был великолепный. Самурай специально выбрал такое место, чтобы его не застали врасплох. Он знал, что, когда дело сделано, многие заказчики начинают жадничать и, вместо того чтобы расплатиться деньгами, норовят накормить исполнителя пулями. Поэтому и выдвинул условие: гонорар передаст ему та самая Лилия, от которой был получен заказ. Таким образом риск сводился к минимуму, близкому к нулю. Самурай знал девушку в лицо и не ожидал от нее подвоха. Попытайся она застрелить его или пырнуть ножом, он легко справился бы с ней.

Когда она позвонила и предупредила, что подъезжает, Самурай спросил:

— Ты одна?

— Я что, дура, по-твоему? — оскорбилась она. — С такими бабками одна на встречу поеду? Чтобы ты все забрал и смылся? Конечно, меня парни сопровождают.

— Вы вместе в машине? — продолжал допрос Самурай.

— Да, — подтвердила Лилия. — Они меня везут. Мы уже почти на месте.

Одна из машин, едущих по трассе, замедлила движение, готовясь свернуть на дорогу через поля.

— Как только съедете, сразу остановитесь, — сказал Самурай.

— Почему?

— Потому. Пешком ко мне пойдешь.

— Не пойду! — возмутилась Лилия. — Дождь идет, а я без зонта.

— Остановитесь в ста метрах, — жестко произнес Самурай. — Из машины выходишь ты одна…

— Слушай, чего ты права качаешь? Тебе деньги не нужны?

Это был уже мужской голос. Телефон у Лилии забрали. Машина уже съехала с основной магистрали и неторопливо приближалась.

— Деньги я получу по-любому, — сказал Самурай. — Хоть с живых, хоть с трупов. Не остановитесь, я уезжаю. Но за вашим хозяином останется должок.

— Ладно, хорош на понт брать!

Машина остановилась. Модель с такого расстояния определить не удавалось, но, похоже, это была «Вольво». Из нее выбралась женская фигура в лаковом красном плаще и черных ботфортах выше колена. С сумкой через плечо, она быстро зашагала к БМВ.

Самурай не вышел навстречу. Сидел за рулем с заведенным двигателем и ждал. Если бы Лилиным сопровождающим вздумалось пойти на сближение, он успел бы дать задний ход, развернуться и удрать. Кроме того, его поясница ощущала соприкосновение с рукояткой пистолета, сунутого за ремень под курткой. Перестраховаться лучше, чем проявить чрезмерную беспечность. Этот урок Самурай усвоил в самом начале киллерской деятельности, иначе давно гнил бы в какой-нибудь безымянной могиле.

Лиля, шурша плащом, забралась в машину и села рядом. От нее пахло ванилью и экзотическими цветами. Она была накрашена так сильно, что глаза и губы ее казались нарисованными.

— Сколько ты принесла? — поинтересовался Самурай, взглянув на сумочку, которую она положила на колени.

— Не знаю, — призналась Лиля. — Сколько положили в сумку, столько и принесла. А сколько должно быть?

— Двадцать.

— Считать будешь?

— Естественно.

— Только быстрее, — попросила Лиля. — Промокла вся из-за твоих капризов. Уже из носа течет.

Ее непосредственность была просто потрясающей.

— Не тяни в себя, — посоветовал Самурай, услышав, как она шмыгает. — Салфетку дать?

— Перебьюсь. Считай уже.

Она открыла сумку и застыла, недоуменно хлопая глазами.

— Что это? Где бабки?

Самурай не знал и не мог знать, куда подевались обещанные деньги и клали ли их в сумку вообще. Зато он был на двести процентов уверен, что видит там самодельное взрывное устройство. Поскольку Лиля на смертницу не походила, то, надо полагать, ее сопровождающие, оставшиеся в машине, располагали дистанционным устройством для приведения бомбы в действие. В тесном замкнутом пространстве она должна была размазать людей по стенам одной лишь ударной волной. А тут, судя по оболочке, еще и начинка имелась. В виде шрапнели из винтов, гаек и рубленых гвоздей.

— Вылазь! — крикнул Самурай. — Падай!

И сам вывалился из открытой двери БМВ.

Чтобы быть готовым к развороту на узком шоссе, он поставил ее наискось, и теперь эта предосторожность сослужила ему хорошую службу. Сидящие в дальней машине люди не заметили, что произошло. И взорвали бомбу с некоторым запозданием, подарив Самураю несколько драгоценных секунд, которых ему хватило, чтобы отползти подальше.

А вот у Лилии такой возможности не было. Она осталась в салоне и пропала в огненном взрыве, разбросавшем вокруг железо и дымящуюся плоть. На лежащего ничком Самурая чего только не посыпалось сверху, но это было еще полбеды. Его пронзило несколько осколков, и ощущение было такое, будто в тело втыкают раскаленные спицы — в бок, в бедро, в плечо, в спину.

Самурай не мог знать, насколько серьезны полученные им ранения. Пока что ему было достаточно того, что он способен двигаться. Правая рука уже доставала и готовила к бою пистолет, пока левая, отталкиваясь от мокрой земли, помогала телу развернуться в нужном направлении.

Горящая БМВ была объята пламенем, напоминая горящий БТР из фильма про войну. Из-за дождя огонь не мог разойтись в полную силу, и дым поднимался не в небо, а стелился понизу, наполняя легкие едкой горечью. Запах горящей резины бил в ноздри.

Самурай сдержал кашель. По дороге, затянутой дымовой завесой, приближались две человеческие фигуры. Обе были вооружены и спешили. Задача их была проста и понятна: добить жертв, кто-то чудом уцелел. Главной целью, естественно, был Самурай. Его гибель позволяла сэкономить двадцать тысяч долларов. Неплохой куш, учитывая, что затраты на взрывное устройство никак не могли превышать 100 или 200 баксов.

Кровь, вытекающая из ран, была горячей, но моментально остывала и неприятно липла к телу. Самурай прицелился. Эти двое спешили, но у него самого было времени в обрез. Кровотечение было довольно обильным. Так и сознание потерять недолго.

Он открыл огонь, когда противники стали достаточно различимы в дыму. Патронов не жалел, поскольку собственная жизнь представлялась ему куда ценнее. Каждому из парней досталось по нескольку пуль. С них хватило. Они успели произвести только один ответный выстрел на двоих, хотя оба держали оружие в руках. Это говорило об их плохой боевой подготовке, но Самураю было не до врагов.

Оставив их умирать и корчиться на асфальте, он сбросил пустой магазин, забил в пистолетную рукоять полный и, преодолевая земное притяжение, направился к чужой машине. Идти было далеко. Сколько Самурай ни ковылял, а машина не приближалась. В штанах и под курткой хлюпало. Оглянувшись, Самурай увидел, что за ним тянется кровавый след. Найдет ли он аптечку с бинтами? Если нет, то доехать куда-нибудь вряд ли удастся. А если противники не оставили в машине ключи, то Самурай просто не сможет за ними вернуться. Будет не в состоянии.

Тупо размышляя об этом, он продолжал волочить ноги, кое-как переставляя их. В глазах двоилось, как у пьяного. На трассе остановилось несколько автомобилей и автобус, пассажиры которого наверняка уже дозванивались в скорую помощь, пожарникам и в полицию.

Быстрее, быстрее!

Собрав остаток сил, Самурай преодолел последний отрезок пути и заполз в покинутую машину. Это действительно была «Вольво». Но куда важнее было то, что ключ торчал в замке зажигания, а в бардачке обнаружилась сумка с красным крестом.

Поворачиваясь так и эдак на сиденье, Самурай приступил к перевязке и накладыванию жгутов и тампонов. Занимаясь этим жизненно важным делом, он не забывал поглядывать на трассу. Когда оттуда съехала какая-то машина, он взялся красными руками за руль и помчался прочь.

Подмывало, конечно, остановиться возле догорающей БМВ и проверить, не уцелели ли какие-то вещи, но Самурай подавил искушение. Ему было не впервой начинать все с ноля и на пустом месте. Лишь бы крови в жилах хватило, остальное приложится.

Да, Валерия?

Прошептав ее имя, Самурай не услышал собственного голоса. Возможно, он и не произнес ничего. Так было бы лучше. Ему проблем и без Валерии хватало.

Глава четырнадцатая

Преступление и обвинение

Дорога была неровная, машину подбрасывало, и всякий раз Самураю приходилось стискивать зубы, чтобы не вскрикивать от боли, потому что, дай он себе волю, ему пришлось бы орать непрерывно.

Сиденье под ним сделалось мокрым, на коврике под ногами собралась лужица крови. Поглядывая в зеркало заднего обзора, Самурай видел там отражение машины, увязавшейся за ним. Водитель вполне мог оказаться каким-нибудь доморощенным сыщиком, хотя не исключалась и такая возможность, что он просто ехал в том же направлении.

Самурай попытался прибавить скорость и не сумел. Не только из-за боли. Мешали короткие провалы памяти и потемнение в глазах. Так было недолго и в кювет съехать. Приходилось ограничиваться пятьюдесятью километрами в час.

Машина нагнала «Вольво» и теперь шла рядом. Это был «Фольксваген». Повернув голову, Самурай посмотрел на водителя. Тот крикнул в открытое окно:

— Помощь нужна?

Самурай отрицательно покачал головой.

— Ты весь в крови, чудак. Тебя взрывом задело?

Доброхот не собирался отставать. Ведя свой «Фольц» параллельным курсом, он смотрел то на дорогу, то на Самурая. Это раздражало. Хотелось даже открыть окно тоже, выставить пистолет и хотя бы припугнуть навязчивого водителя, если не убить.

Самурай махнул рукой: проезжай дальше. Водитель кивнул, но отстал не сразу. Некоторое время он продолжал ехать чуть ли не вплотную. Самурай увидел, как мужчина поднес к уху мобильник и что-то произнес туда и только потом начал притормаживать, делая это постепенно, словно желая разглядеть номерной знак на багажнике «Вольво».

«Полицию вызывает, — понял Самурай. — Чтоб тебя! Куда ведет эта дорога? Блин, карту не посмотреть, не вижу уже ни хрена. Сейчас ведь возьмут. Что делать?»

В голову пришел только один способ. Присмотрев подходящее место, Самурай повернул руль вправо и съехал на поле, ощетинившееся желтой стерней. Его сразу затрясло и закидало так, что он больше не стал сдерживаться, а завопил благим матом. Но ехать по дороге дальше было нельзя. В любой момент спереди или сзади могли появиться патрульные автомобили, и тогда пришлось бы объяснять в полиции, каким образом он очутился во взорванной БМВ, кто застрелил двух человек на дороге и что он, Самурай, делает в машине убитых.

С трудом удерживая руль одной рукой, он открыл дверь и сбросил пистолет на землю, не найдя в себе сил стереть отпечатки. Если найдут, то все равно кровь осталась, по ней владельца установят. А владелец вот он, полумертвый, на водительском сиденье болтается. Если бы не ремень, то уже свалился бы. Крови, наверное, ведро потерял. Похоже, конец. Глупая смерть какая-то. А что, бывает умная? Это когда уходишь в ясном уме и при памяти, с сознанием выполненного долга и правильно прожитой жизни. Но не так, не в бреду, не в страданиях и не в отчаянии.

Хватит с меня, решил Самурай и надавил на тормоз. Это было импульсивное и совершенно лишнее движение. «Вольво» уже несколько минут никуда не ехала, заглохнув на пашне с озимыми. Самурай не заметил этого, потому что его качало и без всякой езды. Черное поле кружилось вокруг него и вместе с ним — вместе со всей планетой, уплывая в черноту космоса. Самурай уронил голову на спинку кресла. У него не было ни сил, ни желания бежать, он даже пальцем не мог пошевелить. В странном благостном оцепенении сидел он, ожидая смерти, но жизнь не собиралась отпускать его так легко и безболезненно.

Вместо смерти в «Вольво» заглянул спецназовец с автоматом наизготовку, потом еще один и еще. Самурай хотел послать их куда подальше, но и этого не мог. В его распоряжении остались только мысли и чувства. Мысли были о том, что спасти его уже не успеют. Чувства были смешанные, но в общем-то гадкие. Главным ощущением была беспредельная тоска.

С тоской этой Самурай пришел в себя и увидел, что находится в больничной палате, под капельницами, весь невесомый и пропахший лекарствами. На дереве за окном почти не сохранилось листьев, а те, что еще держались на ветках, полностью утратили цвет, уже не багряные и не золотистые, а белесые, мертвые.

«А я вот жив, — подумал Самурай с некоторым удивлением. — Кажется, повезло. Или наоборот».

— Оклемался? — спросил его мужчина, расположившийся у окна сразу на двух стульях, чтобы было куда вытянуть ноги.

Перед собой он держал сборник кроссвордов. Даже при беглом взгляде на него угадывался оперативный сотрудник полиции, хоть прямо сейчас в сериале снимай: короткая стрижка, короткая куртка, недобрый взгляд.

Самурай открыл рот и не сумел выдавить ни звука, настолько сильно пересохло горло. Он показал пальцами на губы. Оперативник позвал медсестру, подождал, пока та напоит Самурая, потом спросил:

— Говорить будем?

— О чем?

— Кто тебя взорвал? Где ствол, из которого ты их пришил? Ну и ряд других вопросов. Отвечать все равно придется.

Самурай медленно качнул головой из стороны в сторону. Он лежал на подушке с руками поверх одеяла и смотрел на опера снизу вверх. Тот нагнулся, упершись ладонями в колени:

— Кто был с тобой в машине? Труп женщины. Кто она?

— Не знаю, — сказал Самурай.

— Врешь. Все ты знаешь.

— Я мимо проезжал. Можно еще воды?

— Нельзя, — отрезал оперативник. — Потом, когда скажешь. Ты был в той «бэшке», угнанной, кстати. Из тебя полкило железа вытащили.

— Мимо проезжал, — стоял на своем Самурай.

— А пистолет?

— Какой пистолет?

— «Глок», — сказал оперативник. — Думал сбросить по пути? Не вышло, гражданин Константинов. Следы-то на поле остались. Следы, они всегда остаются. Сколько веревочка ни вейся…

— Пистолет в машине был, — с усилием выговорил Самурай. — Чужой. И машина чужая. Пить!

— Пить, значит. Не жирно будет, Константинов? Ишь, разлегся в больничке! Лечи его за государственный счет, пои, корми…

Продолжая говорить, опер сорвал с Самурая одеяло и теперь давил ему ладонью на перебинтованную грудь, вызывая каждым толчком ошеломляющий приступ боли. Он что-то спрашивал, угрожал, сулил, уговаривал, опять угрожал. Самурай выдерживал пытку, сколько получалось, а потом отключился.

На следующий день его караулил другой опер, и этот тоже спешил раскрыть преступление по горячим следам, но с тем же успехом. А потом возле больничной койки появился следователь Черепицын, раскрыл на коленях папку и сказал:

— Ну что, поработаем, Константинов? В принципе, и так все ясно, так что запираться бессмысленно.

— Если ясно, то чего спрашивать? — проворчал Самурай.

Он устал от допросов и бесконечных перевязок, требовавшихся взамен бинтов, пропитавшихся кровью. Он смотрел на следователя, а сам думал о том, как бы сбежать из больницы, пока не упекли в следственный изолятор, откуда уже не вырваться.

— Нужны показания, — пояснил Черепицын. — Они будут получены в любом случае, не сомневайтесь. Но лучше, чтобы добровольно.

— Кому лучше? — спросил Самурай.

— Тебе, Константинов, тебе.

— А вот мне кажется, что тебе, Черепицын.

Следователь прищурился.

— Дерзишь, Константинов? Напрасно. Вот отправлю в СИЗО, там ты очень скоро сговорчивым станешь. Шелковым сделаешься, Константинов. Будешь проситься на допросы, лишь бы не гнить в камере вонючей. Знаешь, по сколько человек там сидит? Как селедок в бочке.

— Понятное дело, — невесело усмехнулся Самурай. — Вы им там все условия создаете, чтобы дела поскорее раскручивать да навешивать.

— Не без того, Константинов, — подтвердил Черепицын. — Поэтому давай обойдемся без этой тягомотины. Ты даешь показания и дожидаешься суда здесь, в больничке. Отсюда прямо на зону. Там, конечно, тоже не сахар, но зато воздух чистый и нравы не звериные. Живут люди. А в тюрьме, случается, вешаются. Очень уж муторно.

— Я перетерплю, — сказал Самурай.

— Отказываешься, значит, сотрудничать со следствием?

— Не отказываюсь. Но рассказывать мне нечего.

Самурай думал, что сейчас следователь начнет бередить ему раны, но ошибся. Черепицын закрыл свою папочку и встал.

— Не будем пороть горячку, — сказал он. — Даю тебе три дня на размышления, Константинов. Цени мою доброту. Чистая постель, уход, лечение, питание какое-никакое. Но эта райская жизнь кончиться может. Думай, Константинов, думай. Ты на идиота не похож. Не можешь не понимать, что улики против тебя железные. Начиная с угона БМВ и заканчивая пистолетом с твоими отпечатками.

— Говорил же… — начал было Самурай.

Следователь остановил его нетерпеливым жестом:

— Не надо мне тут пургу мести. Все твои оправдания белыми нитками шиты. Я тебя посажу, Константинов. По-плохому или по-хорошему. Надолго или по минимуму. Сам выбирай. Только не ошибись. Второго шанса не будет.

Черепицын ушел, а в палате снова появился опер, очень похожий на предыдущих, хотя, возможно, действительно один из них. Он с вопросами не лез, смотрел что-то в мобильнике, ожесточенно разминая челюстями жвачку. Когда батарея в телефоне села и он отправился искать зарядное устройство, Самурай совершил попытку к бегству.

До этого он уже два дня учился ходить заново, ковыляя по коридору под присмотром полицейских и делая это преувеличенно плохо. Теперь он умудрился добраться по переходу в соседний корпус и уже спускался в вестибюль с регистратурой, когда был пойман на лестнице оперативником. Тот, недолго думая, зарядил Самураю в челюсть. Это было ошибкой. Самурай пригнулся, и оперативник пересчитал все ступеньки лестничного пролета, по которому скатился.

Однако побег все равно не получился. Самурай был пойман и водворен на место. А потом истек срок, отведенный Черепицыным.

— Что скажешь, Константинов? — спросил он, качнувшись с пятки на носок и обратно.

— Еще подумать надо, — сказал Самурай.

— Врешь. Ты бежать надеешься. Силенок поднакопил? Это правильно. Очень скоро они тебе понадобятся. Ты переезжаешь, Константинов.

— Когда?

— Сегодня. Так что лафа кончилась. Теперь у нас с тобой другой разговор будет.

Пообещав это, следователь Черепицын улыбнулся. В улыбке этой читалось что угодно, только не доброжелательность.

Глава пятнадцатая

Шконка и трюм

Человек, привыкший к свободе, обычно теряется, когда его этой самой свободы лишают. Одни впадают в ступор, другие истерят, третьи ломаются и теряют лицо. Арест и неволя — это так неожиданно, так незнакомо, так страшно… Сколько ни храбрись, сколько ни прикидывайся, а все равно в душе заноет, когда посадят в тесный «воронок» и повезут из этой жизни в жизнь другую, непривычную, незнакомую, суровую.

Ты едешь, и смотришь в оконце, и видишь мир в клеточку, и вдруг с тоской понимаешь, что сейчас все отдал бы за право просто пройтись по этой улице, под этим дождем, перепрыгивая через лужи, заглядывая под дамские зонтики, отогревая озябшие руки в карманах.

Вот в чем смысл жизни. В том, чтобы жить и радоваться. Так радуйтесь же, пока есть такая возможность!

Пока не отняли…

В СИЗО у Самурая забрали все, кроме одежды. Обыскивая, доходчиво объяснили, что отныне он никто и звать его никак. Вручили скатку вонючего матраса с торчащими клочьями ваты и, поминутно утыкая носом в стену, погнали в камеру. Там ему указали шконку, дали полчасика осмотреться, а потом позвали за стол и принялись расспрашивать, за что его, кто он и чем присутствующих порадует. Самурай сказал, что он не клоун и веселить никого не намерен. Нашелся среди сокамерников один неприятный тип, который взялся доказывать новичку обратное. Пришлось тыкнуть ему кулаком в пятак, а потом еще немного помахаться с теми, кого исход поединка не устроил. В результате в камеру ворвались надзиратели, с удовольствием отдубасили Самурая и поволокли его в карцер.

Только там он понял, что задирали его умышленно, как раз для того, чтобы появился повод упечь его в так называемый штрафной изолятор. Он представлял собой тесную холодную каморку с открытым всем ветрам оконцем под потолком. В зарешеченную отдушину дуло. Было так холодно, что пар шел изо рта.

Сокамерником Самурая оказался здоровенный амбал с приплюснутым, как у африканца, носом и шишковатым черепом, покрытым многочисленными шрамами. Представился он Каракумом, на Самурая посмотрел с недоброй ухмылкой, после чего снова развалился на полу, оставив немного свободного пространства у холодной бетонной стены.

— Переступишь через мои копыта или грабли, убью, — предупредил он таким тоном, будто речь шла о чем-то будничном. — Вышак мне так и так светит. Я на днях двух бакланов замочил. Если станешь третьим, мне хуже не будет. Выше вышки уже ничего нет.

Самурай на это ничего не сказал, опустившись на корточки рядом.

Через каких-нибудь тридцать минут пришлось встать, чтобы размять окоченевшие члены. Было страшно подумать о том, как замерзнет он на протяжении трех бесконечно длинных суток, особенно по ночам и тем более если начнет подмораживать.

— Давай окно заткнем, — предложил Самурай.

— Думаешь, ты один тут такой умный? — буркнул Каракум. — Чего только не перепробовали. Сверху попкари любую затычку вышибают, так что сиди, не парься.

— Я не парюсь. Тут не сауна.

— Ты, типа, юморист?

— Я, типа, на полном серьезе.

Давая понять, что беседовать ему неохота, Самурай принялся изучать надписи и рисунки, оставленные предшественниками на стенах. Должно быть, первобытные люди в своих пещерах малевали нечто подобное. Сцены охоты рисовал какой-нибудь изгой, а остальные выцарапывали изображения пенисов и вагин.

На этом размышления оборвались, потому что Каракум соизволил снова уделить внимание сокамернику.

— Ты здесь тоже по мокрому делу? — поинтересовался он.

— Менты так считают, — ответил Самурай. — Не я.

— Ну-ну.

Ловко поднявшись без помощи рук, Каракум подошел к ведру, служившему парашей, и уселся на него верхом. Самурай отвернулся. Он догадывался, что один неосторожный взгляд в подобной ситуации может быть расценен как нездоровое любопытство.

— А ты, я вижу, парень с понятием, — хмыкнул Каракум после того, как издал несколько иных, нечленораздельных, но выразительных звуков.

Самурай промолчал, подозревая, что Каракум пытается подловить его на какой-нибудь оплошности. Осторожность и еще раз осторожность.

— Тебя за что в трюм сунули?

— Меня сюда доставили, — ответил Самурай. — Под конвоем.

— Ну, доставили, — легко согласился Каракум. — Теперь ты меня поспрашивай, не стесняйся. Кого я замочил, за что.

— Незачем мне спрашивать.

— А, так ты меня, типа, игнорируешь?

Самурай промолчал.

Каракум некоторое время тоже сидел молча, очевидно, изобретая новые придирки.

— Скоро чай принесут, — сказал он.

Кажется, в этой фразе не было никакого подвоха.

— Согреемся немного, — сказал Самурай.

— Кто как. Ты свой чаек мне отдашь, — заявил Каракум, когда загремели засовы дверного «намордника». — И скажи спасибо. От чая зубы портятся.

— О своих зубах заботься, — сказал Самурай, принимая выданную кружку. — Я тебе ничего не должен. И свой чай буду пить сам.

— Борзый? — обрадовался Каракум. — Это хорошо. Люблю борзых. С ними не так скучно.

Заботливо определив свою кружку в угол камеры, он неожиданно хлестнул Самурая по глазам кончиками пальцев. Боль была острая, ослепляющая. Когда же Самурай начал что-то различать сквозь слезы, его пустая кружка валялась на полу, а Каракум пил из своей, довольно отдуваясь.

— Проморгался, лошок? — спросил Каракум.

Как это часто бывает, его подвела самоуверенность. Поспешил он торжествовать победу. Недолго думая, Самурай с силой пнул его в лоб. Он здорово ослабел после потери крови, но этого единственного точного удара хватило. Не успев отреагировать, Каракум врезался затылком в стену и сполз на цементный пол без чувств. Падая, он накренил кружку, но Самурай вовремя подхватил ее, пролив лишь пару глотков.

Чай был на удивление сладкий и восхитительно горячий. Заставив себя не торопиться, Самурай прихлебывал согревающий кипяток, наблюдая за лежащим на полу противником. Каракум очнулся минуты три спустя. Глаза у него были мутные, на лбу краснела ссадина. Каракум потрогал ее кончиком пальца и лизнул кровь.

— Продолжение следует? — предположил Самурай.

Он оказался прав. Каракум вскочил с пола, словно подброшенный пружиной. Под бледной кожей на его скулах шевелились и подергивались желваки. На напрягшейся шее вздулись жилы.

— Ну сучий потрох, — прошипел Каракум, вновь ощупывая лоб, — ну паскуда, ты мне за это ответишь. Знаешь, что теперь с тобой будет?

— Нет, — признался Самурай. — Демонстрируй.

Каракум погонял в носоглотке слюну и смачно сплюнул под ноги, после чего поднял пустую кружку и принялся натягивать ее на левый кулак. Похлопывая ладонью по металлическому дну, он шагнул вперед. Самурай принял стойку.

Размахнувшись, Каракум нанес первый удар. Автоматически подставив под кулак плечо, Самурай получил кружкой в висок. Его шатнуло. Каракум ударил опять, метя прямо в лоб. Самураю повезло, что он находился в неустойчивом равновесии. Дно кружки соприкоснулось с его переносицей в тот самый момент, когда он отклонился назад. Вместо удара получился толчок. Каракум опять пошел в наступление. Самураю пришлось собраться с силами для достойного отпора, потому что побед по очкам в тюремных поединках не бывает. Не прозвучит спасительный гонг, не выкинет рефери полотенце. Или ты его, или он тебя. Третьего не дано.

Маневрируя в замкнутом пространстве карцера, Самурай лишь оборонялся, почти не нанося ответных выпадов. Тем самым он берег силы, дыхание и подгадывал подходящий момент.

Твердый кулак и жесткая кружка Каракума поочередно охаживали его по плечам и локтевым сгибам, не доставая до корпуса и головы. Но слишком долго так продолжаться не могло.

Позволив прижать себя к стенке, Самурай сделал вид, что выдохся и раскрылся, опустив руки на уровень груди. Злорадно осклабившись, Каракум занес свой кулак в мятом металлическом колпаке. В удар он вложил всю свою чудовищную силу, на чем и строился расчет Самурая. Вовремя отклонив голову, он услышал скрежет металла о бетон.

Было такое впечатление, будто в стену шарахнули тараном. Физиономия Каракума перекосилась от боли, глаза утонули в слезах. Его левая пятерня, упрятанная в тесную кружку, наверняка сильно пострадала, врезавшись в стену. Возможно, он даже переломал пальцы, а в лучшем случае отделался выбитыми суставами.

— Сука, — хрипел он, ища Самурая слезящимися глазами, — с-сука.

Несколько раз качнувшись из стороны в сторону, чтобы сбить противника с толку, Самурай молниеносно ударил его в перекошенное лицо. Еще, еще и еще.

Каракум зарычал и зашатался, как пьяный. Его заплывшие глаза превратились в щелочки, тогда как разбитые губы и распухший нос увеличились в размерах вдвое. Может быть, в другое время и в другом месте его физиономия могла бы показаться комичной, но Самураю было не до смеха. Его силы тоже были на исходе. Ослабленный ранениями, он не мог продолжать в прежнем темпе. Его руки становились все тяжелее, икры ног каменели от судорог.

Нужно было срочно отправлять противника в нокаут, иначе конец.

Смахнув кровь, струящуюся из рассеченной брови, Самурай увидел согнувшегося пополам Каракума. Тот ни в какую не желал падать. Переступал ногами из стороны в сторону, будто исполняя какой-то дикарский танец, но сохранял равновесие. Пришлось ему помочь. Самурай сделал это двумя сцепленными в замок кулаками, потому что одной рукой не сумел бы свалить и ребенка.

Получив удар по затылку, Каракум прекратил свой бессмысленный танец. Качнулся вперед… назад… опять вперед… наконец тяжело опустился на колени. Головы он не поднимал. Из его носа свесилась ярко-красная нить, постепенно растянувшаяся до пола.

Немного постояв на коленях, Каракум упал на четвереньки и, мотая своим шишковатым черепом, прохрипел:

— Ну? Что глядишь? Добивай, падла.

— С тебя хватит, — сказал Самурай и, разминая ободранные костяшки пальцев, сел рядом, добавив: — С меня тоже. Когда опять чай принесут?

— Вечером, — ответил Каракум. — А что?

— Попьем тогда. Каждый из своей кружки.

Произнеся эти слова, Самурай хмыкнул. Каракум тоже не удержался от смешка. А потом оба сдержанно засмеялись, стараясь при этом не постанывать от боли в ушибленных местах.

Глава шестнадцатая

Дознание и опознание

Черепицын выглядел довольным и скучающим. Однако, войдя в кабинет, Самурай сразу почувствовал, что спокойствие это напускное. Следователь показывал, что уверен в своей власти и не сомневается в успешном завершении дознания.

Однако на самом деле Черепицын был внутренне напряжен. Это ощущалось в мелких суетливых движениях, в частых похохатываниях, в постоянных сменах позы.

«Какую-то ловушку готовит, — понял Самурай. — Нужно быть настороже».

— Садись, Константинов, — сказал ему Черепицын. — Обстоятельно садись, крепко. Чтобы не упасть.

— Не упаду.

Самурай расположился напротив, тоже стараясь не выдавать своего истинного состояния. Оно было тревожным. Что-то готовилось. Но что?

Черепицын раскрыл папку, постучал ручкой по странице и скучно осведомился:

— С какой целью вы, гражданин Константинов, проникли в дом частного предпринимателя Русанова семнадцатого сентября? Что делали там? Как долго находились там? Вот тема нашего сегодняшнего разговора. — Он зловеще улыбнулся. — Я ведь предупреждал, что распутаю эту ниточку. За ушко да на солнышко, вот как это называется.

— Что-то вы путаете, гражданин начальник. — Самурай покачал головой. — Не знаю я никакого Русанова.

На душе у него скребли кошки — десятки кошек, сотни, тысячи, с острыми когтями, раздирающими изнутри.

— Неужели? — спросил Черепицын, пошло подмигивая. — Тогда по какой причине там находилась угнанная вами машина марки БМВ?

— Ничего я не угонял. Никуда не ездил на БМВ. В доме Русанова не был и не мог быть.

— Неужели? — повторил следователь с издевкой. — А что, если я вам видеоматериалы покажу? Там, голубь мой сизокрылый, знаешь, сколько камер понатыкано?

Самурай во время работы никогда не забывал про вероятность скрытой съемки, поэтому вел себя предельно осторожно.

— Показывайте свои материалы, — сказал он. — Вместе посмотрим.

— Успеем. — Черепицын оттолкнулся от стола обеими руками, откинувшись на спинку кресла. — Сегодня у меня для вас другой сюрприз заготовлен, гражданин Константинов. И тут уж вам не отпереться. Недолго музыка играла, ха-ха. Это называется приплыли.

— Не знаю, кто там приплыл и куда, — произнес Самурай.

Он понял, что сегодня ему не отвертеться. Это было видно по торжествующим огонькам, зажегшимся в следовательских глазах. Черепицын не сомневался в победе. Какой-то козырь действительно у него на руках имелся.

И карта эта, образно выражаясь, была брошена на стол.

— Сейчас у нас с тобой, гусь лапчатый, состоится одна интересненькая процедура, — сообщил следователь, неприятно улыбаясь. — Опознание называется. Очная ставка. Что скажешь, Константинов?

Самурай заставил себя пренебрежительно поморщиться:

— Скажу, что этот птичий базар меня достал, гражданин начальник. Гуси какие-то, голуби. Еще страусов приплети. Если есть что предъявить, то предъявляй. А нет, так я в камеру пошел. Обед скоро.

— Обед подождет, Константинов, — зловеще произнес Черепицын. — Тем более что аппетит я тебе сейчас подпорчу, серьезно подпорчу. Это я тебе обещаю. Гарантирую. — Повысив голос, он крикнул в сторону двери: — Понятых давай! Начинаем.

В кабинете сразу сделалось тесно и шумно. Стол отодвинули, Самурая поставили к стенке между двумя молодыми мужчинами примерно его роста и комплекции. Делая вид, что он слушает инструкции следователя, Самурай на самом деле лихорадочно вспоминал, где он прокололся. Кто будет его опознавать? Кто, где и когда его видел? Неужели это не блеф?

«Не блеф, — произнес голос в голове. — Ты прекрасно знаешь об этом. Ну-ка, вспоминай. Кто видел тебя на месте убийства без маски? Вспомнил? Вот и радуйся. Сейчас ты увидишь свою ненаглядную Валерию, о которой так много думал. Она посмотрит тебе в глаза и укажет на тебя пальцем, можешь не сомневаться. И твоя песенка будет спета. Потому что нельзя оставлять свидетелей в живых. Ты знал об этом, но решил, что пронесет. Не пронесло».

Самурай не удивился, когда в кабинет вошла Валерия Русанова. Он был уже внутренне готов к этому. Нас может обманывать мозг, нас могут обманывать чувства, но только не интуиция. Мы редко прислушиваемся к ней именно потому, что она говорит правду. Ту правду, которую мы вовсе не стремимся знать, ведь обманываться и заблуждаться порой намного легче и приятней, не так ли?

Валерия была в кремовом плаще с поднятым острым воротником. Плащ был пятнистым от капель дождя и туго стянут в талии широким поясом. Полы его доходили до голенищ коричневых сапог на таком высоком каблуке, что ноги стояли как бы на цыпочках. Мокрые волосы Валерии были заброшены на одно плечо, а над другим блестела, покачиваясь, сережка.

Пока Черепицын зачитывал ей правила опознания, она все время посматривала на Самурая, стараясь делать это незаметно. Он тоже бросал на нее быстрые взгляды, но не посылал никаких мысленных приказов или просьб. Будь что будет. Возможно, пришел срок платы по счетам. Если так, то нужно проделать это с достоинством.

— Итак, Валерия Викторовна, — торжественно произнес Черепицын. — Узнаете ли вы здесь кого-нибудь из присутствующих?

Он указал рукой на шеренгу вдоль стены и, не удержавшись, быстро потер ладони, жестом человека предвкушающего какое-то радостное событие.

Шурша плащом, она приблизилась. Самурай ощутил запах ее духов. Она посмотрела на него и быстро отвела взгляд.

Черепицын, стоящий у нее за спиной, негромко произнес:

— Не волнуйтесь, Валерия Викторовна. И ничего не бойтесь.

— Я не боюсь, — сказала она, избегая смотреть на Самурая.

— Этот человек здесь? Убийца вашего мужа стоит среди этих людей? Укажите на него… Понятые, внимание!

Валерия покачала головой, перебросив медные волосы с одного плеча на другое.

— Нет.

Черепицын нахмурился:

— Что вы сказали? Присмотритесь внимательнее. Этот человек должен находиться здесь.

Один из присутствующих выразительно кашлянул. Должно быть, давал понять, что давление на свидетельницу неуместно.

— Нет, — твердо повторила Валерия. — Среди этих мужчин я не узнаю убийцу.

— Вы уверены?

Тон у Черепицына был просительный, чуть ли не заискивающий. Это не помогло.

— Уверена, — сказала Валерия и отвернулась.

Через пять минут, когда Самурай снова остался со следователем наедине, тот процедил:

— Думаешь, удачу за хвост поймал, Константинов? Рано радуешься. Смеется тот, кто смеется последним.

— Я не смеюсь. Улыбаюсь только.

— Улыбок это тоже касается. — Черепицын взглянул на Самурая с многообещающим прищуром. — Улыбаться я буду, когда тебя засажу. Ты у меня по остальным эпизодам не открутишься, голубок.

— Был бы я голубем, я бы давно улетел на хрен.

Следователь заорал, чтобы подследственного увели, и Самурай отправился в осточертевшую камеру. Там, после случая в карцере, к нему относились с полным уважением, подлянок не строили, на неосторожных словах не ловили, даже харчами делились, хотя сам он пока в общий котел ничего кинуть не мог. Родители об аресте не знали, а больше передачи было носить некому. Не Валерия же на свидание явится?

Поймав себя на мысли о ней, Самурай спросил себя: в чем причина ее нежелания указать на него во время опознания. Она ведь определенно его узнала, в этом можно было не сомневаться. Тогда в чем дело? Не за красивые же глаза Валерия его выгородила? Должна быть какая-то причина.

В таких раздумьях он провел время до следующего утра, но так ничего и не надумал. А после завтрака его позвал в свой угол Каракум, предложил чайку и спросил:

— Чего нос повесил? Следак прижал?

— Все к тому идет, — признался Самурай, нарушив тем самым обещание, данное самому себе и заключавшееся в том, чтобы с блатными и вообще с сокамерниками никогда ни о чем не откровенничать.

— Есть способ отмазаться, — сказал Каракум. — Не бесплатно. За башли, если водятся.

Это походило на подставу. Самурай пожал плечами и не стал задавать уточняющих вопросов, давая понять, что тема его не заинтересовала.

Уголовник уставился на него оловянными глазами:

— Ты от меня подляны ждешь? После того, как мы вместе в трюме парились? За кого ты меня держишь? Я сроду корешей не кидал.

Не следовало ему верить. Воры мастера говорить красивые слова. Но лучик надежды забрезжил в темноте отчаяния, охватившего Самурая, и он не смог остановиться.

— Что за способ? — спросил он и предупредил: — Только денег при мне нет. Они на банковской карте, а ее у меня отобрали.

— Не вопрос, — отмахнулся Каракум. — Слушай сюда. Сегодня в соседнюю хату зашел с воли свежий человек. У него тройное убийство с отягощающими. Взяли с поличным, не отбрешется. Если ему подробно разъяснить, что и как, он все твои грехи на себя возьмет и подпишется. Ему один черт, сколько ему пожизненных сроков навинтят. Просекаешь?

— И сколько он возьмет за свои услуги?

— Давай вместе посчитаем. Ему сейчас сорок. В крытке при лучшем раскладе еще столько же протянет. По штуке баксов за каждый год отсидки — это по-божески, как считаешь?

— А твой интерес какой? — спросил Самурай напрямик. — Только про большую дружбу заливать не надо. У нас деловой разговор. Давай по существу.

— Давай, — легко согласился Каракум. — Мне столько же отстегнешь. Всего восемьдесят кусков получается. Я все организую: твой мобильник, карту, ноутбук. Понажимаешь кнопки десять минут, и, считай, ты на воле. Проинструктируешь человека, он на допрос попросится и нужные показания даст. Не отступится, не сцы. И я тебя не кину. Все будет чики-пики.

Нельзя сказать, что Самурай до конца или хотя бы наполовину поверил Каракуму. Однако он рассудил так: если суждено сесть, то деньги на банковском счету все равно пропадут. Лучше рискнуть, поставив на кон почти все свои сбережения и мечту обосноваться в Англии. Можно, конечно, потерять все… но и приобрести можно многое, очень многое.

Одним словом, ударили по рукам. Три ночи Самурай не спал, коря себя за доверчивость. Не то чтобы жаба сильно давила из-за потраченных денег. Не хотелось переходить в разряд терпил и лохов, а именно это грозило Самураю в том случае, если его развели и кинули. Однако Каракум не подвел. На четвертое утро конвоир явился за Самураем, а через каких-нибудь пятнадцать минут ему прочитали постановление суда о реабилитации и освобождении из-под стражи.

Это походило на чудо. Это и было чудом. Чудеса случаются. Особенно с теми, кто готов за них платить.

Это был именно такой случай.

Глава семнадцатая

Выручка и взаимовыручка

Выпал первый снег. Проснувшись утром и выглянув в окно, Самурай понял, что что-то изменилось. Мир стал другим. Самурай тоже изменился. Словно он шел-шел в горку и уже совсем выбился из сил, но неожиданно высота была взята, и дальше пошло легче. Конечно, впереди на пути поджидали новые препятствия, но это было преодолено, и душа наполнилась радостью, легкой и светлой, как снег, устилающий землю за окном.

«Сегодня поеду к Валерии», — сказал себе Самурай, пока чистил зубы.

У внутреннего голоса аргументов для возражений не нашлось. Как-никак Валерия спасла Самурая, а это требовало от него как минимум благодарности.

Попивая кофе, он размышлял, стоит ли купить цветы или это будет пошло. Решил отправиться на встречу с пустыми руками. Не всякой женщине захочется принять букет из рук убийцы ее мужа.

Решимость Самурая пошла на убыль, когда он подъехал к знакомому дому, в котором не так давно лишил жизни двух человек. Снег лежал все такой же чистый и белый, но уже не радовал взор. Не выбираясь из машины, Самурай дождался, пока Валерия отвезет дочь в школу, а потом проследил за ее машиной до работы, но не вошел туда за ней, а остался снаружи.

«Шкода», в которой сидел Самурай, была не угнанной, а купленной за собственные деньги. Их осталось не так уж много, но он не знал, возьмется ли снова за привычную работу. Все зависело от того, как пройдет встреча с Валерией. Чего Самурай от нее ждал? Он и сам не смог бы объяснить. Даже себе. Ничего не ждал и одновременно с этим возлагал на встречу множество смутных надежд. Если бы кто-то взялся сформулировать их и свести в одно целое, то получилось бы, что Самурай мечтает начать новую жизнь.

Это оказалось труднее, чем он ожидал. Прошло часа три, прежде чем (до тошноты напившись кофе во всех окрестных кафе) Самурай переступил порог больницы, навел справки в регистратуре и поднялся на второй этаж. Там он провел еще около сорока минут в очереди и только после этого вошел в кабинет.

Увидев его, Валерия опустила ресницы и обратилась к сидящей за соседним столом медсестре:

— Людочка, вы можете идти. Прием закончен.

С любопытством поглядывая на Самурая, девушка собрала вещи, набросила куртку и удалилась.

— Ну? — спросила Валерия, не поднимая глаз. — Что вам?

— Я не лечиться пришел, — начал Самурай, покашливая при этом чаще, чем это делает здоровый человек. — Я хочу… хочу…

Слово «извиниться» было слишком нелепым, чтобы произносить его вслух.

— Поблагодарить вас, — нашелся он наконец.

Валерия посмотрела на него и ответила:

— Это я должна вас благодарить.

Самурай закашлялся по-настоящему, прикрывая рот кулаком.

— Надеюсь, не инфекция? — спросила Валерия. — А то могу осмотреть. В порядке взаимовыручки.

В кабинет заглянул пенсионер в заснеженной шапке. Она сказала ему, чтобы приходил завтра, и заперла дверь изнутри. Пояснила Самураю:

— Если вы по делу, то у меня есть пятнадцать минут. Потом нужно будет забрать дочку из школы, отвезти домой, а самой идти по вызовам. Теперь, когда приходится зарабатывать самой, работы значительно прибавилось.

— Извините, — все-таки пробормотал Самурай. — Так получилось.

— Хорошо получилось, — неожиданно заявила она, стоя рядом, с руками, сложенными под грудью. — Правильно. По справедливости. Вас как зовут?

— Коля… Николай, гм… Коля.

— Так вот, Коля-Николай, — продолжала Валерия без тени улыбки на красивом худом лице. — Вы очень вовремя появились. Можно сказать, вас сам Бог послал. Мой муж был подонком. Он влез в огромные долги и был готов бросить меня и дочь на растерзание бандитам. Теперь, когда его нет, от нас, надеюсь, отстанут.

Самурай вспомнил дом Русановых, вспомнил машину Валерии и качнул головой.

Она заметила и встревожилась:

— Что? Не отстанут? Вы это хотите сказать?

— Да, — подтвердил он. — Бандиты никогда не останавливаются сами. Их можно только остановить. Силой.

— Какой же выход?

У нее упали руки. Она нервно перебирала пальцами полы халата.

— Вы… — Самурай запнулся. — Ничего, если я на «ты»?

— Пожалуйста, — кивнула она рассеянно. — Мне все равно.

«А мне нет», — подумал он и произнес вслух:

— Ты меня поэтому не стала опознавать? Из-за того, что я проделал грязную работу?

Валерия посмотрела ему в глаза:

— Не только. Ты мог убить меня тоже, но не сделал этого. А Валеру и его пассию мне не жаль, — добавила она с мрачной решимостью. — Они заслужили, чтобы их… Ну, вы понимаете.

— Понимаю, — сказал Самурай. — Понимаешь. Мы на «ты» с недавних пор.

— Если у тебя все… — Валерия помялась и закончила: — То мне нужно ехать. Хочу забрать Вику пораньше. Боюсь даже на минуту оставлять ее одну.

— И не надо оставлять, — согласился он.

— Если я буду сидеть с ней, то где брать деньги? — нервно произнесла она, просовывая руки в рукава пальто, поданного Самураем. — Извини… тебя это не касается.

— Касается, — возразил он. — Это ведь я оставил вас без кормильца. — В животе у него похолодело, как при стремительном спуске с горы. — Если хочешь, я могу некоторое время пожить у тебя… у вас. Присмотрю за девочкой, пока… Пока не улажу проблему с бандитами?

— А ты уладишь?

— Они и мои враги тоже, — пояснил Самурай. — Вместо того чтобы заплатить, попытались меня взорвать. Это по их милости я чуть в тюрьму не загремел…

Они вышли в коридор. Запирая кабинет, Валерия поинтересовалась:

— Тебе удалось выкрутиться? Ты не сбежал, надеюсь?

— Нет. В стране, где можно откупиться, все гораздо проще.

— Это, наверное, недешево обошлось?

— Еще бы. И я хочу получить с заказчика сполна.

— А он, чтобы не тратиться, опять попробует тянуть деньги из меня? — насторожилась Валерия.

Они спускались по лестнице, соприкасаясь локтями и плечами. Встречные медики, здороваясь с Валерией, бросали на них изучающие, удивленные или осуждающие взгляды. Самураю это нравилось. Ему было приятно все, связанное с Валерией.

— Он не будет тянуть, — пообещал Самурай. — Ни с тебя, ни с кого-либо другого.

— Хочешь сказать, ты…

Не договорив, Валерия посмотрела по сторонам. Рядом никого не было. В больницу заходили и выходили люди, оскальзываясь на талом снегу, топая ногами и поправляя шарфы. Небо было настолько бесцветным, что казалось, будто его вовсе нет.

— Да, — подтвердил Самурай лаконично. — Именно это я хочу сказать.

Они спустились по ступеням и направились к стоянке.

— Ты киллер, — произнесла Валерия.

Если вопросительная интонация и присутствовала, то была настолько слабой, что почти не ощущалась.

— Да, — сказал Самурай. — Я был им.

Она посмотрела на него:

— А теперь?

Он выдержал ее взгляд:

— Там видно будет. По обстоятельствам.

— Валерий играл в подпольном казино, — сказала она. — Это на бульваре Пушкина, под вывеской ресторана «Золотая рыбка». Владелец — Карен.

Выдавая Самураю эту информацию, Валерия тем самым одобряла его план. Это было все равно, что получить лицензию на убийство.

— Достаточно, — кивнул он.

Она села в свою машину и вопросительно посмотрела на него:

— Ты разве не едешь?

— Куда? — опешил он.

— За Викой, — ответила Валерия. — Если мне не изменяет память, ты вызвался быть ее нянькой, пока…

Она умолкла.

Самурай пожал плечами:

— Могу и дольше.

— Там видно будет, — ответила она его словами. — По обстоятельствам.

— Договорились, — пробормотал Самурай, располагаясь рядом.

— Предупреждаю, — сказала Валерия, — с деньгами у нас сейчас не густо, так что и с продуктами тоже.

— Разберемся.

— Пристегнись тогда. Поехали.

Виктория, забравшаяся в машину, появлению Самурая не удивилась, но и не обрадовалась тоже.

— Это кто? — спросила она с заднего сиденья.

— Дядя Коля, — ответила Валерия.

— Какой дядя Коля?

— Поживет у нас некоторое время.

— Зачем?

— Чтобы было на кого тебя оставлять.

— Меня не надо ни на кого оставлять! — заявила девочка. — И никакой дядя Коля мне не нужен.

— Вика! — прикрикнула Валерия.

— Что — Вика? Как только папы не стало, так сразу дяди всякие вокруг крутятся…

— Ты не поняла, — сказал Самурай, не обернувшись. — Я твой телохранитель. Время такое.

— Так это ненадолго? — обрадовалась Виктория.

— Там видно будет, — сказала Валерия.

— По обстоятельствам, — добавил Самурай.

Они засмеялись. Девочка помолчала, наблюдая за ними, а потом сказала:

— Взрослые считают себя такими умными, а ведут себя глупо. Почему это?

Валерия и Самурай засмеялись еще громче. Виктория пренебрежительно фыркнула и уставилась в окно, за которым проплывал заснеженный город. Выбираясь из машины, она хлопнула дверцей так сильно, что с дерева взлетела галка и, недовольно каркая, поднялась в белое небо.

Самурай первым увидел двух мужчин, направившихся к ним. Они не ожидали его появления, устремившись навстречу Валерии и дочке, и теперь замедлили шаг, не зная, как вести себя в изменившихся обстоятельствах.

— Идите в дом, — распорядился Самурай, а сам направился к мужчинам.

Они переглянулись и одновременно сунули правые руки в карманы курток.

— Николай! — воскликнула Валерия высоким напряженным голосом.

Он не обернулся. Стоял перед пришельцами и смотрел поочередно в глаза то одному, то другому. Они снова переглянулись и пошли к своей машине.

Когда Самурай догнал Валерию на крыльце дома, она выговаривала дочери:

— Видела этих двоих? Они нас ждали. Нам без защиты сейчас никак нельзя, Вика. Поэтому будь, пожалуйста, повежливее с нашим телохранителем.

Она посмотрела на Самурая и мимолетно улыбнулась.

«Повежливее, — отметил он про себя. — Всего лишь. Какого черта ты стараешься, придурок?»

Этот вопрос он адресовал себе, но на самом деле придурком себя не считал. В противном случае следовало признать, что глупы все те, кто поступают по велению сердца.

— Хорошо, мама, — вежливо сказала Виктория. — Я буду вести себя колерантно.

— Что? — переспросила Валерия, улыбнувшись. — Как ты будешь себя вести?

— Колерантно, — повторила девочка.

— Толерантно, так правильно. На букву «т».

— Как скажешь, мама.

Виктория с вызовом покосилась на Самурая, давая понять, что ее покладистость адресована не ему.

— Спасибо, конечно, — сухо произнес он. — Но в этом нет никакой необходимости. Веди себя, как тебе хочется. Мне все равно.

Если бы он специально хотел задеть девочку этими словами, то ничего лучше бы не придумал. Вздернув подбородок, она первой вошла в дом.

Валерия последовала за ней, не забыв бросить на Самурая предостерегающий, полный укора взгляд. Он поднял голову и посмотрел в небо. Оттуда падал снег, кажущийся на светлом фоне черным.

Все так обманчиво в нашем мире…

Глава восемнадцатая

Дочь и мать

Проснувшись, Самурай в очередной раз не сразу понял, где он находится. Так бывает, пока мозг не привыкнет к перемене обстановки. Ты открываешь глаза и в первый момент даже пугаешься, потому что не в состоянии узнать место. Особенно острым это чувство бывает у пьяниц, не добравшихся домой.

Самурай вспомнил, что накануне высадил один целую бутылку виски, и прислушался к своим ощущениям, ловя признаки похмелья. Их не было. Вот что значит дорогой качественный напиток. Расставшись с львиной долей капитала, Самурай стал тратить остатки легко и свободно. Мечта о жизни в Англии накрылась медным тазом, терять было нечего. Он покупал дорогие продукты, делал Валерии и Вике подарки, не забывал вернуться домой с цветами…

Домой?

Конечно, это была лишь иллюзия. Пародия на семейную жизнь, которой нет и быть не может у профессионального киллера. Даже когда он завязывает и решает начать новую жизнь. Прошлое не дает. Как в той поговорке: рад бы в рай, да грехи не пускают. Может ли тигр сделаться травоядным? Нет. Тигр всегда остается тигром, а самурай — самураем. Их удел — одиночество.

Самурай сел на кровати, скучно глядя на серое утро за окном. Он спал отдельно, естественно. Или, может быть, противоестественно. Как бы то ни было, Валерия оставалась для него недосягаемой, хотя и находилась за стенкой. Виктория взяла контроль над мамой. Старалась не оставлять ее одну, особенно по ночам. На сближение с Самураем не шла. Вела себя подчеркнуто вежливо и отстраненно. Могла утром удивиться: «Дядя Коля еще не уехал?» Или спросить как бы невзначай: «Дядя Коля, вы еще долго у нас пробудете?»

Валерия заступалась за Самурая, успокаивала его, но от этого ничего не менялось. Все равно он просыпался в этом доме чужим и укладывался спать один.

«К черту! — сказал он себе, стоя перед окном. — С меня хватит. Я свое дело сделал, долг забрал и долг отдал. Какого лешего я отираюсь возле Валерии? Кто она мне такая? Кто вообще такая? Ну, женщина, со всеми присущими ей анатомическими особенностями. Таких женщин с особенностями вокруг миллионы. Если быть точным, то миллиарды. Глупо зацикливаться на какой-то одной. Иди и выбирай любую. Да, так и сделаю. Сегодня же уеду!»

Поскольку Самурай точно знал, что никуда не денется, то решение далось особенно легко. Он оделся и отправился заниматься утренними делами.

Спустившись в столовую, он застал там плачущую Викторию. Она не видела его, поскольку стояла к нему спиной, обхватив руками декоративную колонну. Нетрудно было догадаться, что таким образом она обнимает любимого папу. Самурай испытал одновременно приступ гнева и острое чувство вины. В этот момент он ненавидел себя и ненавидел девочку за то, что она напоминает ему, кто он такой и что сделал.

Это раздвоение личности было невыносимым.

— Вика, — сказал он, тронув ее за плечо.

Она перестала плакать и застыла, как будто окаменела вместе с колонной.

— Чего вам? — спросила она, не оборачиваясь.

— Не плачь, — попросил Самурай.

— Почему? Почему я не должна плакать?

Ответ пришел в голову самый банальный из всех возможных:

— Потому что слезами горю не поможешь.

— Откуда вы знаете? — спросила девочка. — Мужчины не плачут.

— Всякое бывает, — сказал Самурай. — Я видел плачущих мужчин.

— А вот мой папа никогда не плакал! — выкрикнула Вика. — И не заплакал бы!

Оттолкнув Самурая, она побежала наверх, едва не столкнувшись на лестнице с матерью.

— Куда, Виктория? — удивилась Валерия. — А завтракать? Все готово.

Она была собрана на работу, надушена и накрашена. Самурай всем телом ощутил ее присутствие и понял, что никуда не денется, пока его не прогонят. Он был как бродячий пес, который впервые за долгое время получил скупую ласку, откликнулся на нее и, что называется, приблудился, не в силах вернуться к прежнему безрадостному и суровому существованию.

— Что с ней? — спросила Валерия.

Самурай пожал плечами:

— Как обычно.

— Это пройдет.

— Нет. — Он посмотрел в сторону лестницы. — Мне кажется, она что-то подозревает… Чувствует.

— Глупости! — Валерия предусмотрительно понизила голос. — Я ей ничего не говорила. Обычная детская ревность. Ты сегодня дома?

— Не знаю. Не знаю, Валерия. Зачем я здесь? Спрашиваю себя и не нахожу ответа. — Он снова пожал плечами. — Все, что мог, я сделал…

Три дня назад он впервые посетил «Золотую рыбку», предварительно покрутившись у входа, чтобы видеокамера зафиксировала его нерешительность. С одиннадцати утра и до десяти часов вечера заведение работало как обычный ресторан, потом начинали пропускать только избранных. Самурай явился днем. Сделал сложный заказ, взял вина, изобразил повышенную нервозность. Барабаня пальцами по столу, представился приезжим и спросил, правду ли говорят, что в «Рыбке»… Не доведя вопроса до конца, он поднял брови, а официант, пококетничав, подтвердил, что слухи имеют место быть. Самурай уточнил время, условия и пообещал вернуться ночью. Его узнали и впустили. Остальное было делом техники.

Некоторое время Самурай провел за игровым столом, присматриваясь к расположению охранников и камер наблюдения. Этого хватило ему, чтобы проиграть около четырех сотен долларов в «Блэк Джек» и как бы случайно засветить внушительную пачку денег, в которой, по прикидкам любопытных, должно было содержаться никак не меньше пятидесяти тысяч. На самом деле это была фикция, «кукла», изготовленная из нарезанной бумаги и нескольких купюр, положенных сверху.

Кто-то доложил о богатом подвыпившем клиенте владельцу казино, и Самурай сразу почувствовал, что стал объектом повышенного внимания. После этого он продул еще полтысячи и закатил скандал, требуя все новые и новые колоды. Опасаясь, что он бросит игру и уйдет с деньгами, администратор сначала увещевал его сам, а потом повел к хозяину.

Карен встретил посетителя радушно, усадил, предложил выпить, завел песню о том, какое у него солидное, какое порядочное заведение. Самурай у него на глазах пристрелил администратора и охранника, после чего представился и потребовал гонорар. Карен заглянул в его глаза и сделался таким суетливым и неловким, что никак не мог попасть ключом в скважину сейфа. Пришлось ему помочь.

— Сколько здесь? — спросил Самурай.

В ответ Карен что-то мямлил, запинаясь на каждом слоге. Он бы так заикался еще долго, но Самураю надоело и он выстрелил. Зачем спрашивать, когда можно пересчитать самому? И стоит ли церемониться с человеком, который натравливал своих головорезов на Валерию?

Самурай ушел беспрепятственно. Никто не решился задержать его или вызвать полицию. В принципе, такая пассивность была оправданной. Самурай убил бы любого, кто встал у него на пути, такое у него было настроение.

Оно с тех пор не улучшилось, несмотря на то, что из «Золотой рыбки» он вернулся с богатым уловом в размере почти тридцати тысяч. Теперь он смотрел на молчащую Валерию и думал: может, снова начать собирать деньги на переселение? Допустим, не в Туманный Альбион, а куда-нибудь к океану, под пальмы, где нравы попроще и не бывает подолгу пасмурной погоды, как здесь.

— Я хочу, чтобы ты остался, — нарушила молчание Валерия. — Я отвезу Вику в школу и вернусь.

— А работа? — спросил Самурай.

Он не знал зачем. Дурацкий вопрос сам сорвался с языка.

— Я вчера уволилась, — ответила Валерия. — И нам надо поговорить.

— О чем?

— Не сейчас, Николай. Просто дождись меня.

— Конечно, — сказал Самурай. — Мне спешить некуда.

Оставшись в доме один, он не находил себе места. Зачем-то поднялся в спальню, где убил Русанова и его любовницу. Там все было вылизано до блеска, но Валерия больше не пользовалась спальней, перебравшись в комнату дочери.

Самурай заглянул и туда. Куклы и мягкие игрушки, рассаженные и расставленные повсюду, уставились на него неодобрительно, переняв манеру смотреть у своей маленькой хозяйки. Не верилось, что Виктория когда-нибудь изменит свое отношение к Самураю. Ему тоже было не по себе в ее присутствии. Между ними стояла непреодолимая стена. Прошибить ее было невозможно.

— Ты где? — спросила Валерия снизу.

— Здесь, — отозвался Самурай. — Мне спуститься, или ты поднимешься?

— Я иду, — сказала она.

Он услышал, как ее каблуки стучат по лестнице. Это был непривычный звук: обычно она не ходила дома обутой. Самурай почувствовал, что у него перехватило горло. Валерия остановилась возле него, взяла за руку и привела в спальню.

— Ты давно этого хочешь, правда? — спросила она.

— Да, — ответил он.

Это было самое короткое из всех возможных слов, поэтому оно прозвучало более или менее отчетливо. Он поднял руки, чтобы обнять Валерию.

— Подожди, — попросила она лихорадочным шепотом. — Не так. Я отправлюсь туда и позову тебя… — Она указала на дверь, за которой пряталась в день убийства. — Тогда ты войдешь и сделаешь со мной, что захочешь.

Самурай не стал переспрашивать, уточнять или возражать. Он понимал, что этим не только спугнет Валерию, но и оттолкнет ее. Женщины очень редко признаются мужчинам в своих сокровенных желаниях и не прощают тех, кому не хватает чуткости в столь деликатный момент.

— Иди, — сказал Самурай.

Она позвала его через несколько минут. Ее голос был искажен от напряжения голосовых связок. Он толкнул дверь. Она стояла у противоположной стены, раздетая догола, но в высоких коричневых сапогах.

— Пол холодный, — сказала она в свое оправдание, подрагивая от озноба.

Ей не было нужды оправдываться. Самурай правильно угадал, чего она ждет от него, и исполнил свою роль безукоризненно, будучи в меру грубым и неразговорчивым. Сгреб Валерию в охапку, усадил холодным задом на свои ладони и довел ее до неистовства в считаные секунды.

Откричав свое, она спрыгнула на пол и прошептала, задыхаясь:

— Теперь можно на кровати. Если хочешь.

Самурай захотел. Они проделали все снова — на этот раз неспешно и в горизонтальном положении, — а когда отдышались, Валерия сообщила, что полностью переписала на себя ночной клуб мужа.

— Ты мне нужен, — сказала она. — Я одна не справлюсь.

«Хоть так, — подумал Самурай. — Все-таки нужен».

— Хорошо, — сказал он. — Я останусь.

— Спасибо, — сказала Валерия. — И еще одна хорошая новость. Вика изъявила желание спать одна. Так что, если захочешь…

— Уже захотел, — заверил ее Самурай.

Глава девятнадцатая

Заказ и исполнение

В ночном клубе «Найт Лайф» сидели три типа, очень сильно отличающиеся от остальной публики. Они пришли не оттянуться, не девочек снять, не потанцевать. У них тут было одно небольшое дельце. Каждый из троих влил в себя по полному стакану бренди, но никто не выглядел пьяным. Они привыкли к большим дозам. Их не тошнило ни от выпитого алкоголя, ни от вида крови. Они были выносливыми, мужественными, сильными и презирали слабых. Еще они презирали боль, страдания и всякие там сопли. Чужие, разумеется. Потому что этим троим давно никто не причинял боли и страданий. Слишком толстая кожа, слишком много мышц и свирепости.

Звали их Шалом, Таран и Корявый.

Они занимались в бойцовской секции Володи Голобородько. Он брал с них не деньгами, а услугами, привлекая, когда требовалось кому-нибудь морду начистить или ребра поломать, в зависимости от обстановки. Своих хлопцев из охраны клуба Голобородько в данном случае использовать не мог. Вот и приглашал бойцов со стороны.

Расположившись на кожаном диване за приземистым столом, они убивали время, ожидая, когда объект покинет зал. Объектом для них был Самурай. По большому счету парням было без разницы, за что его калечить и уродовать, но Голобородько им все-таки объяснил.

— Прежний владелец клуба коньки откинул, — сказал он. — Теперь все дела ведет его жена. Валерия ее зовут. Вдова она, как понимаете. Если на такой вдовушке жениться или просто ее оприходовать, то можно и заведение к рукам прибрать.

— Ты, что ли, прибрать хочешь? — осведомился Таран.

Голобородько врезал ему в лоб открытой ладонью, да так, что с полминуты Таран ничего не слышал, кроме звона в голове. За него тренеру внимали двое других.

— Возле Валерии крутится один красавчик, — продолжал Голобородько. — Он явно на нее глаз положил. И не только глаз. Берет ее под контроль. Мне это не нравится. Хочу ее от Самурая освободить. Для этого он должен получить увечья средней тяжести и отправиться в больницу. Там ему между делом шепнут, что к чему, и он отвалит. Все ясно?

— Как божий день, — пробормотал очухавшийся Таран, пожимая плечами.

Они у него были по-борцовски покатые, мощные. Его уши были плотно прижаты к черепу, а нос и губы казались расплющенными. Цена за приобретенные бойцовские качества.

Шалом чем-то был на него похож, а чем-то нет. Нос у него был не приплюснутый, а чуть свороченный набок профессиональным апперкотом. Однажды они с Тараном выясняли отношения и убедились, что ничего путного из этого выйти не может, кроме взаимных увечий. Их силы были примерно равны.

Самым крутым из них был Корявый. В спортзале он не учился, а форму поддерживал. Ходили слухи, что когда-то он участвовал в подпольных боях без правил и насмерть забивал противников, уже поверженных, находившихся в отрубе. Слушая инструктаж, он разминал кулаки и играл желваками, точно орехи челюстями перемалывал.

— Вас впустят в клуб и посадят за стол, — сказал Голобородько. — Не светитесь, не возникайте. Сидите тихо и ждите. Самурай обычно с десяти до одиннадцати два бокала пива выпивает в зале. Потом в кабинет к Валерии идет, но перед этим, естественно, в сортир заглядывает. Там его и сделаете. Я своих ребят предупрежу, вам никто не помешает. Отработали и ушли через черный ход.

Трое парней покивали в знак согласия. Теперь они ждали своего часа, бросая нетерпеливые взгляды на Самурая. Тот спокойно пил пиво, не подозревая, что спокойно отлить лишнюю жидкость ему не суждено. Обычная судьба любого лоха. Живет себе и ни о чем плохом не думает, пока не приходит беда.

— Может, тоже пивасика возьмем? — предложил Шалом.

— Не будем мешать одно с другим, — сказал Таран.

— Сделал дело, пей пиво смело, — изрек Корявый.

— Тогда еще вискаря?

— Володя норму определил. Потом выпьем. Когда чижика под капельницу положат.

— Сходили в клуб, называется, — досадливо проворчал Шалом. — Ни выпить, ни пожрать.

С этими словами он взял из стаканчика зубочистку и с остервенением принялся ковыряться во рту.

— Скоро пожрешь, — пообещал Таран, деловито качнув головой из стороны в сторону, чтобы размять шейные мышцы. — Клиент пиво допил.

— Встал, — тихо произнес Корявый, вытирая влажные пальцы салфеткой. — Пора мочить в сортире.

— Втроем пойдем? — спросил Таран. — Не тесновато будет? В сортире не очень-то развернешься.

— Я один его уделаю, — предложил Шалом. — Настроение не в дугу. Может, после разминки исправится.

— Володя нас троих позвал, — напомнил Корявый.

— Ему без разницы, сколько человек красавчика товарить будут. Я начну, а вы — по обстоятельствам.

Таран согласился:

— Будь по-твоему, братуха. Мы с Корявым на подхвате. Начнет кочевряжиться клиент — подключимся.

— У меня не покочевряжишься, — пообещал Шалом, после чего все трое встали и неспешно двинулись за Самураем, покидающим шумный, наполненный народом зал.

Самурай не подозревал о готовящемся нападении. После смерти Карена никто не мог желать ему вреда. Клуб надежно охранялся Голобородько и его людьми. Чего же опасаться?

Миновав холл, где курили, обнимались и дремали на кушетках, Самурай свернул в знакомый коридор и толкнул дверь, украшенную черным мужским силуэтом. На полированной поверхности двери отразилось какое-то движение. Слегка повернув голову, Самурай заметил краешком глаза мужчину, идущего следом.

Это был один из троих парней, которых он приметил в зале, потому что они походили не на тусовщиков, а на спортсменов. Ничего особенного в том, что одному из этих типов тоже захотелось опорожнить мочевой пузырь, не было, и все же Самурай насторожился. Мужские туалеты — это такое место, где кафельные стены частенько оказываются забрызганными кровью, а зеркала разбиты пролетевшими мимо цели кулаками. Можно сколько угодно называть их на западный манер «комнатами для джентльменов», но Юзовск от этого не сделается лондонским Сити. И «ночная жизнь» здесь особая, весьма специфическая.

Вместо того чтобы направиться прямиком к писсуару, Самурай подошел к умывальнику и принялся стряхивать с пиджака невидимые соринки. Не хотелось ему оказаться застигнутым врасплох с расстегнутыми штанами. Пускай сперва рассупонится этот угрюмый громила со скособоченным носом.

Вошедший в туалет Шалом выдал себя поведением и взглядом. Во-первых, он запнулся, обнаружив, что Самурай находится не возле ряда подвесных фаянсовых горшков, а несколько дальше и правее. Во-вторых, его глаза, отразившиеся в зеркале, смотрели внимательно и настороженно. Кроме того, руки кривоносого были сжаты в кулаки.

Следя за ним в зеркало, Самурай напрягся. И очень правильно сделал. Инстинкт его не подвел. Шалом, постояв немного в растерянности, направился прямиком к нему. Не говоря ни слова, он замахнулся на ходу, рассчитывая нанести удар в тот момент, когда можно перенести вес тела на левую ногу. Таким ударом ничего не стоило сразу своротить противнику скулу.

Но в ближайшие планы Самурая не входило обзаводиться увечьями и ранами. Ни смертельными, ни тяжелыми, ни даже самыми легкими. Резко присев на одной ноге, он развернулся к нападающему боком и выбросил другую ногу вперед, параллельно полу.

Шалом, получивший неожиданный пинок в коленную чашечку, потерял равновесие. Он отвык иметь дело с достойными противниками и оказался не готов к контратаке. Его могучее, налитое килограммами мышц тело накренилось вперед.

Еще можно было успеть исправить положение, сделав шаг вперед. Но Самурай не предоставил Шалому такой возможности. Продолжая сидеть враскорячку, он поднял правую руку, схватил Шалома за шкирку и рванул на себя.

Клац! Отвисшая нижняя челюсть Шалома врезалась в борт умывальника, голова опасно запрокинулась назад. Стремительный и легкий, как кошка, Самурай вскочил, подпрыгнул и опустился обеими ногами на поясницу Шалома. Охнув, тот распластался на полу, не понимая, почему не может пошевелить хотя бы пальцем. В горле у него что-то булькало и хрипело, но слышал он эти звуки недолго. Схватив Шалома за уши, Самурай дважды ударил его лбом об пол.

В этот момент дверь в уборную приоткрылась.

Ошибкой Корявого было то, что он не сразу сориентировался и, вместо того чтобы с ходу ринуться в бой, вытянул шею и захлопал глазами, оценивая ситуацию. Оценил. В полной мере. Потому что взвившийся в прыжке Самурай врезался подошвой в дверь. Защемленная ею физиономия сморщилась, как у ребенка, собирающегося заплакать. Но Корявый не заплакал и даже не пискнул. Оглушив его дверью еще разок, Самурай втянул его внутрь, наградил точным ударом в подбородок, рубанул ребром ладони по кадыку и отправил в угол, откуда Корявому предстояло выбраться нескоро.

Проще всего, как ни странно, было справиться с третьим громилой. Ошеломленный расправой над дружками, Таран застыл в коридоре с выпученными глазами и подкашивающимися ногами. В этот момент никто не узнал бы в нем того могучего и безжалостного бойца, которым он зарекомендовал себя.

Позже, оправдываясь, он будет говорить, что противник двигался слишком быстро, чтобы быть обычным человеком. Что взгляд его обладал гипнотической силой. Что он каким-то образом заворожил Тарана, а потом уж делал с ним все, что хотел.

В действительности же все было совсем не так или не совсем так. Самурай никакими сверхъестественными способностями не обладал, хотя в самом деле действовал стремительно.

В два прыжка он сблизился с Тараном, уклонился от вялого удара справа, увернулся от крюка справа и замолотил кулаками с такой бешеной скоростью, что на пару секунд они исчезли из виду, размазанные в воздухе, как лопасти вертолета.

Таран, потерявший ориентацию в пространстве, пытался отвернуться или опустить голову, но кулаки настигали его повсюду, не давая передышки. Завершающим стал удар в мочевой пузырь. После него продолжать избиение не имело смысла.

Когда Самурай покинул коридор и вышел в вестибюль, Таран рухнул на колени, качнулся и распростерся на полу, не чувствуя, что кусает распухший язык осколками передних зубов. Под ним медленно растекалась желтоватая лужа. Сказывалось выпитое бренди. Со стороны Тарана благоразумнее было бы сходить в сортир пораньше. До того, как туда отправился Самурай.

Глава двадцатая

Профессия и призвание

На следующий вечер Самурай не уединился с традиционным бокалом пива, а подсел к Голобородько, угрюмо восседающему в углу зала. Оба уже приноровились настраивать голоса таким образом, чтобы не перекрикивать музыку, поэтому говорили, не напрягаясь.

— Хорошо танцует молодежь, — отметил Самурай, обведя взглядом танцпол.

Голобородько пожал плечами и процедил из-под усов:

— Лучше бы делом занялись.

— Каким, например?

— Да хотя бы спортом.

— Как те трое, которых ты на меня натравил, Вова?

Голобородько уставился на Самурая своими выпуклыми водянистыми глазами:

— Я тебе не Вова. Владимир.

— Пока ты на мой вопрос не ответил, ты для меня Вова.

Самурай намеренно шел на обострение. Он знал, что люди, подобные Голобородько, уважают только силу. Если спустить вчерашний инцидент на тормозах, то будет еще хуже. Начальник охраны совсем уважать перестанет. Этого допускать нельзя, иначе, уронив авторитет, Самурай подвел бы также и Валерию, которую здесь представлял.

— С чего ты взял, что люди мои были? — спросил Голобородько, смочив усы дынным смузи.

— Элементарно, Ватсон.

— Какой Ватсон, на хрен?

Самурай улыбнулся половиной рта.

— Когда я из туалета вышел, — пояснил он, — твои охранники одновременно на меня уставились и сразу глазки отвели.

— Глазки к делу не пришьешь, — отрезал Голобородько.

— Я не следователь, чтобы дела шить, Вова.

— Владимир!

— Какой же ты Владимир, если исподтишка гадишь? — удивился Самурай, развалившись в своем кресле так, что уже почти лежал. — Мелко, Вова. И тупо. Были бы мальчишечки залетные, твои дуболомы им еще добавили бы, чтобы впредь не сунулись. Но их не только впустили в приличное заведение, но и дали им уйти спокойно. Почему?

— Потому что ты мне не нравишься, — сказал Голобородько.

Это не было ответом на поставленный вопрос, однако объясняло произошедшее.

— Я знаю, Володя, — кивнул Самурай. — Но ты мог бы сам со мной разобраться. По-мужски.

— Если бы я с тобой сам разобрался, то тебя б до сих пор от стен отскребали, — сказал Голобородько.

— Чем же я тебе так не угодил?

— Ты к Валерии подкатываешь. И что-то подсказывает мне, что ее муж не просто так погиб.

— Я ее не обижу, — сказал Самурай, обдумав услышанное. — Тебе этого достаточно?

— Нет, — усмехнулся Голобородько, отставляя стакан. — Тебя как зовут?

— Николай.

— Валил бы ты отсюда, Коля. Скажу стишками: шел бы ты лесом мелкими шажками.

Самурай тоже поставил стакан. Это был тот случай, когда он не знал, как правильно поступить. Словами этого усача не проймешь. Кулаками махать в клубе глупо и опасно. Вряд ли удастся одержать быструю победу, а может, и вовсе не удастся. Пострадает репутация и клуба, и его владельцев. Хватит вчерашнего мордобоя.

— Так ты поэт? — спросил Самурай. — Круто. Но что поэту в службе безопасности делать?

— А! — воскликнул Голобородько насмешливо. — Очко жим-жим? Беги к Валерии жаловаться. «Ай, ай, нехороший дядя меня обижает! Прогони его, он противный!»

Получилось достаточно оскорбительно, чтобы перед глазами Самурая встала мутная багровая пелена. Он досчитал до десяти, потом еще до десяти и только после этого опять обрел способность видеть и мыслить ясно.

— Мы не мальчики, Володя, — сказал он. — Повзрослей. Это твой шанс.

— Я у тебя не просил шанса! — процедил Голобородько сквозь усы.

— Но я тебе его даю, — сказал Самурай и отошел.

По дороге домой Валерия расспрашивала его, отчего он такой угрюмый, но он только отмалчивался. На период становления клуба Викторию отправили пожить у бабушки, поэтому дома они были предоставлены сами себе, но Самураю было не до нежностей. Ему бросили вызов, и он никак не мог отвлечься от мыслей.

— Приехали, — констатировала Валерия.

— Что? — встрепенулся он. — Куда приехали?

Они лежали на большой кровати под одним одеялом и не соприкасались друг с другом.

— В плохое место, — сказала Валерия. — На букву «ж». Мы с тобой сейчас как два супруга, до смерти надоевшие друг другу. Я голая, между прочим, если ты не заметил. И я хочу.

— Я тоже, — улыбнулся Самурай.

Когда он доказал ей, что это не пустые слова, она погладила его по волосам и спросила:

— У тебя с Владимиром отношения не заладились?

— Он не девушка, чтобы с ним отношения налаживать, — отрезал Самурай.

— Хочешь, я его уволю?

Это было именно то, что укрепило бы Голобородько в его пренебрежительных подозрениях. Слишком простой и осторожный путь, чтобы ему следовать.

— Нет, — сказал Самурай. — Он на своем месте. Лучшего шефа охраны тебе не найти.

— Я не хочу, чтобы он тебя…

— Мы сами разберемся, Валерия. Спи.

На следующий вечер, проходя мимо Самурая, Голобородько толкнул его каменным плечом. Это было только начало. Он наглел, что называется, не по дням, а по часам. Бросал вызывающие взгляды. Ронял обидные намеки. С этим нужно было что-то делать. Или же смириться и отстраниться. В конце концов на ночном клубе свет клином не сошелся. Как и на его хозяйке.

Так мог бы подумать кто угодно. Только не Самурай. Он выбрал момент, когда Голобородько находился среди своих охранников, приблизился и сказал:

— Давно хотел спросить. Ты боксом когда-нибудь занимался?

— Бог миловал. Мне единоборств хватает.

— Я тоже боксер никакой, — признался Самурай. — Давай поскачем на ринге? Будем на равных.

Голобородько пренебрежительно взглянул на него, что проделали и трое его подручных.

— Ты чем-нибудь вообще когда-нибудь занимался?

— Ага, — подтвердил Самурай.

— И чем, если не секрет?

— Уличные драки в основном. Ну, еще кое-какой жизненный опыт.

— Ладно, — согласился Голобородько. — В моем зале есть ринг, можно устроить. Только не чистый бокс, когда двое кузнечиками прыгают. Давай кикбоксинг сделаем.

— Нет, — усмехнулся Самурай, качая головой. — Ногами ты меня в два счета забьешь. Не пойдет, Володя. Бокс — нейтральная территория. А перчатки, чтобы не покалечить друг друга. Спорт. Чистый спорт.

Охранники выжидающе уставились на своего лидера. На этом и строился расчет Самурая. В присутствии стольких свидетелей, тем более подчиненных, крутой Голобородько не мог отказаться. Дальнейшее пока было не ясно. Самурай видел несколько возможных раскладов. И лишь в случае победы достигал намеченной цели. Это означало, что, кроме победы, его никакие другие варианты не устраивают.

— Ладно, — снисходительно согласился Голобородько. — Вызов принят. Прихвати носилки, боксер.

— Пусть твои парни прихватят, — сказал Самурай. — Им тебя уносить, не мне.

— Не много ли на себя берешь, Колян?

— А я всегда много беру. Не люблю мелочиться.

Таким образом первый раунд между ними состоялся еще до поединка. Как у настоящих профессиональных боксеров, которые сначала морально давят друг на друга, а потом уже встречаются на ринге. Самурай не был уверен, но ему казалось, что первую маленькую победу одержал все же он. Это было тем более важно, что обмен словесными выпадами состоялся в присутствии парней Голобородько.

Все они явились на следующий день в спортивный зал, где намечалось окончательное выяснение отношений. Присутствовали там и трое незадачливых громил из туалета. Они смотрели на Самурая с неприкрытой злобой и тщательно скрываемым страхом. Это был инстинкт зверей, которым однажды дали взбучку. Опасение получить новую удерживало их от решительных действий, а нерешительность порождает слабость.

— Готов? — крикнул Голобородько с ринга. — Давай быстрее. Потом ты в больницу поедешь, а я делами займусь. У меня сегодня секция. Молодняк тренирую.

— Не будет у тебя секции, — пообещал Самурай. — Сегодня парни без тебя тренироваться будут.

Он шел напролом и ставил на карту все: репутацию, достоинство, положение. Поступая таким образом, он отрезал себе путь к отступлению. Одновременно с этим Самурай лишал себя права на поражение. Голобородько, не понявший этого, решил, что противник просто бахвалится. Кроме того, он разозлился, что не пошло ему на пользу. Когда поединок начался, он с ходу пропустил прямой удар в голову, разошелся еще сильнее, полез на рожон и нарвался на контратаку, после которой остался с рассеченной бровью и кровью, стекающей на левый глаз.

Досталось и Самураю. Его губы лопнули в двух местах, из носа текло. Они бились раздетыми по пояс, и вскоре его трусы промокли от пота так, что хоть выжимай. Перчатки противника так и мельтешили перед глазами, собственные руки отяжелели и с трудом поднимались для отражения ударов. Было такое впечатление, что мышц там не осталось вовсе. Руки болтались, как плети, легкие перчатки сделались для них непосильным грузом.

Видя, что Самурай выдыхается, Голобородько усилил напор. Он все чаще попадал в лицо, все реже подставлялся под встречные удары. Шлем на голове Самурая не спасал от головокружений и потемнений в глазах. Пока что они были кратковременными, но был недалек и момент нокаута, после которого осталось бы только покинуть клуб, чтобы никогда не отважиться появиться там снова.

Это был достаточно веский стимул для того, чтобы мобилизовать все свои внутренние ресурсы.

Самурай приказал себе забыть о боли, изнеможении, отупляющей слабости и утрате координации. Он превратился в робота, запрограммированного лишь на то, чтобы бить, бить и бить опять. О защите больше не было и речи.

Немногочисленные зрители уже давно не кричали, не свистели и вообще ничем не выражали своих эмоций. То, что происходило у них на глазах, пугало. Сколько можно молотить друг друга без передышки? Почему никто из этих двоих до сих пор не падает? Где это видано, чтобы любители, не умеющие толком держать стойку, дрались без перерывов пять минут… десять… двадцать…

В какой-то момент они оба поняли, что больше не могут. Упершись друг в друга плечами и лбами, Голобородько и Самурай раскачивались посреди ринга, уже не способные поднять руки и даже сделать шаг в сторону. Их не разняли, их развели и тотчас усадили на пол, потому что ни один, ни другой не смогли идти. Когда с них сняли шлемы, их распухшие физиономии были просто неузнаваемы.

— Ты… блин… — пропыхтел Голобородько и умолк, восстанавливая дыхание.

Грудь его ходила ходуном.

— Что? — спросил задыхающийся Самурай.

— Устоял… Как?

— Так.

— Я же профи!

— А у меня призвание, — объяснил Самурай.

— А-ха-ха!

— Ха-ха-ха!

Парни, стоявшие вокруг, так и не поняли, чему смеются эти двое, отчего не возненавидели друг друга и поглядывают один на другого с симпатией.

Глава двадцать первая

Мечты и реалии

Взглянув в зеркало, Самурай с сожалением обнаружил, что даже по истечении недели после боксерского поединка синяки не сошли, а лишь еще сильнее позеленели, придавая лицу нездоровый желтушный оттенок. Бреясь, приходилось с предельной осторожностью обрабатывать распухшие участки и обминать затянувшиеся ссадины. Причем после бритья собственная физиономия не стала выглядеть благообразнее. Это отметила и Валерия, когда Самурай присоединился к ней за столом.

— Вылитый бандит, — сказала она. — И Голобородько не лучше. Что посетители подумают? Не клуб, а притон.

— Я не буду лезть на свет, — пообещал он. — Посижу в уголке. Надоело дома торчать.

— Ты же говорил, что любишь одиночество, — напомнила она, выкладывая стейк на его тарелку с макаронами.

— Люблю, — согласился Самурай. — Но не настолько, чтобы в затворника превращаться. Вика когда вернется? С ней веселее.

— Даже не знаю, как тебе теперь доверять дочь, — вздохнула Валерия то ли в шутку, то ли всерьез. — Ты совершенно безответственным оказался, Николай. Ведешь себя как мальчишка.

— Мужчине, который наполовину мальчик, и мальчику, который наполовину мужчина…

— Что?

— Такая эпитафия на могиле Стивенсона написана, — пояснил Самурай, нарезая мясо и отправляя куски в рот. — Если я ничего не путаю.

— Тоже боксер? — спросила Валерия.

— Кто? — не понял он.

— Стивенсон твой.

— Нет, — покачал головой Самурай. — Он «Остров сокровищ» придумал.

— Какой-какой остров?

Объяснять не хотелось. Самурай пожевал немного и сменил тему. Вернее, плавно соскользнул с прежней, сказав:

— Тропический. Хорошо бы сейчас нам с тобой махнуть куда-нибудь в теплые края, а? С Викой, пусть там на меня дуется. А может, и перестала бы. Солнце, море, пальмы… Обстановка к хандре не располагает.

— У девочки не хандра, — произнесла Валерия с мягким упреком. — Она…

Самурай поднял взгляд:

— Ну? Договаривай. Девочка отца потеряла, да? И убийца сидит с тобой за одним столом.

— Прекрати! Я совсем не это имела в виду. Просто хотела сказать, чтобы ты на нее не обижался. Она действительно потеряла отца, и она ребенок. — Доев, Валерия отпила воду из стакана и промокнула губы салфеткой. — Знаешь, мне нравится твоя идея насчет острова. Нужно только выбрать. Фиджи, Канары, Барбадос… Где зимой теплее. Вот возьмем и махнем туда на Новый год. А? Как тебе такое предложение?

— Расходы пополам, — быстро произнес Самурай.

— Коля! — сказала Валерия. — Я теперь бизнес-вумен или кто? Могу побаловать своего бойфренда?

— Я не бойфренд! И баловать меня не надо.

— Обиделся! Обиделся, да? Ну и зря. Клуб не только мой, но и твой. Ты мой партнер, и мы имеем равные права на прибыли. Дело ведь не в том, на кого что оформлено и на чьи счета поступают деньги, верно? Если ты настаиваешь, давай заключим соглашение. Хочешь?

— Нет! — быстро произнес Самурай, которого даже покоробило от мысли, что его заподозрили в корыстных намерениях. — Ничего менять не надо. Пусть все остается как есть.

— За исключением одного момента! — усмехнулась Валерия, многозначительно поднявшая палец. — Когда пройдет достаточно времени и ты как следует обдумаешь все, ты сделаешь мне предложение… — Она улыбнулась шире. — И я его приму.

— Я все обдумал…

— Нет! Молчи! Не сейчас. Говорю же, пусть время пройдет, тогда вернемся к этой теме. — Валерия наморщила лоб. — Хочу, чтобы Вика привыкла к тебе. Представляешь, я сегодня звонила, а она отказывается возвращаться домой. Хочет пожить у бабушки еще. Разве что тропиками ее заманить?

— Это все мечты, — пожал плечами Самурай. — Никуда мы не поедем. У тебя дел невпроворот. Ты еще ни одной ночи в клубе не пропустила.

— Нужно во всем разобраться. Там ведь за каждым глаз да глаз.

— И я о том же. Какие, к черту, каникулы!

— Но помечтать-то можно? — огорчилась Валерия.

— Мечтай на здоровье, — разрешил Самурай. — Но уже по дороге. На работу пора.

Ему хотелось развеяться немного. Невеселые мысли одолевали его, когда он оставался один. Он разрывался между необходимостью зарабатывать самостоятельно и желанием находиться рядом с Валерией. В очередной раз отложив принятие решения на потом, он завез ее в клуб, после чего она направилась прямиком в свой кабинет, а он заметил в зале Голобородько и подсел к нему за стол.

— Неважно выглядишь, — отметил Самурай, не скрывая своего удовлетворения от того, что не он один ходит с разукрашенной физиономией.

— Ты тоже не тот прежний красавчик, которым сюда заявился, — сказал Голобородько, попивающий из стакана что-то ядовито-зеленое и наверняка очень полезное, но невкусное.

— Жаль, не в кино. Синяки давно бы сошли.

— В кино герои вообще без фингалов обходятся. Ходят с красивыми шрамами. А сунуть такому кулаком в морду, так сразу все очарование растеряет.

— Но я все равно не жалею, — сказал Самурай. — Хороший был бой.

— Мы еще встретимся на ринге, — пообещал Голобородько.

— Не-а.

— Это почему?

— Ты, Володя, наверное, сейчас боксом усиленно занимаешься, а я бездельничаю. Нет уж, пусть остается ничья. Оба при своих.

— Хитрый ты, как я погляжу, — прищурился Голобородько. — Если я тебя все же вызову на поединок?

— Тогда право выбора оружия будет за мной, — сказал Самурай. — Будем драться на пистолетах. В этом ты меня не обставишь.

— Хорошо стреляешь?

— Никто пока не жаловался.

Это было произнесено таким тоном, что Голобородько быстро взглянул на собеседника и счел нужным перевести разговор в другое русло. Они обсудили особенности различных кроссовок, поделились секретами снятия крепатуры мышц и были готовы к продолжению общения, когда к ним нервной походкой подошла Валерия.

— Не поняла, Владимир, — сказала она. — Почему ты тут сидишь, а ко мне в кабинет кого попало пускают. И ты тоже хорош, Коля. Вот так полагайся на мужчин.

— Что случилось? — спросили они в один голос.

— Является ко мне странный тип, — пояснила Валерия, оглянувшись на служебный ход, почти скрытый «клубящимся» народом. — Мутный. В смысле, с виду очень порядочный человек, но речи у него скользкие и взгляд непонятный.

— И чего он хочет? — мрачно поинтересовался Самурай, собираясь встать.

Голобородько удержал его, надавив ладонью на плечо.

— Не спеши, Коля. Это моя работа. — Он вопросительно поднял брови. — Так чего хочет этот мутный тип?

— Чтобы я «Ночную жизнь» продала, — пояснила Валерия. — За четверть цены.

— Ему?

— Нет. Он только представляет покупателя.

— Та-ак! — Самурай сбросил руку с плеча и все же встал. — Уж не родственники ли у Карена объявились? Горные мстители какие-нибудь?

— Нет, — покачала головой Валерия. — Это другие люди. И уровень другой.

Не слушая ее, Самурай уже шагал в сторону кабинета. Голобородько двигался следом, раздвигая плечами тех, кто недостаточно проворно уступал ему дорогу.

В кабинете они увидели молодого человека лет тридцати, с вежливой улыбкой и наглыми глазами вороны, которая точно знает, что рано или поздно доберется своим клювом до всего, до чего захочет. Костюм на нем был узкий, с короткими брючками, обнажающими такие же короткие носки и непристойно голые щиколотки. Уже из-за одних только этих щиколоток их обладателя хотелось взять за шкирку и вытолкать вон.

Самурай сдержался.

— Клуб не продается, — произнес он почти спокойно.

— Выход показать? — спросил Голобородько.

— Разговор не закончен, — сказал молодой человек. — Предложение в силе. Его придется принять. Так или иначе.

— Ты сам выйдешь? — спросил Самурай.

Вместо ответа ему была протянута визитка. Если верить ей, то обладатель ее являлся главным юристом городской администрации. Такому просто так под зад не дашь, даже если он в офис вообще без носков заявится. Или без штанов.

Фамилия этого человека была Вельяминов.

— Дело в следующем, — произнес этот Вельяминов. — На официальном уровне мэрия проводит проверку и обследование всех коммерческих структур города. Законность аренды, наличие документов, подтверждающих собственность, соответствие уставным документам…

— А на неофициальном? — перебила Валерия, вернувшаяся в кабинет, но не спешащая занять свое место за письменным столом.

— В городе новый хозяин, слышали? — улыбнулся ей ртом Вельяминов. — Ранетов Александр Сергеевич. А новая метла по-новому метет.

— Какая метла, к чертям собачьим? — вскипел Голобородько. — Прямо говори, сколько он хочет?

— Александр Сергеевич хочет все, — невозмутимо ответил юрист городской администрации. — Абсолютно все. Весь мало-мальски доходный бизнес. Он деловой человек. Не разменивается по мелочам.

— Передай этому своему деловому человеку… — начал Самурай.

Валерия остановила его движением руки.

— Предложенная цена неприемлема, — сказала она. — Пусть Ранетов назначит реальную, тогда обсудим.

Вельяминов, усмехаясь, покачал головой:

— Ранетов ничего вам не предложит. Он не имеет к этому никакого отношения, как мы с вами понимаем. После меня к вам подъедет некто Поликарпов, ему и продадите клуб.

— Нет, — сказала Валерия.

— Конечно, да, — сказал Вельяминов, вставая. — Вопрос только во времени. Но вы не долго будете колебаться, обещаю.

— Выход показать? — спросил Самурай.

— У меня хорошая память. Не только зрительная.

Сделав прощальный наклон головы, Вельяминов покинул кабинет.

Стало тихо. И очень тревожно.

Глава двадцать вторая

Власть и страсть

Было утро понедельника, и Ранетов был предельно деловит и собран. Он шагал по офису городской администрации так размашисто, что сопровождающая свита едва поспевала за ним. Иногда, чтобы позабавиться, он неожиданно менял курс, и тогда идущие следом проскакивали мимо поворота, а потом всей гурьбой догоняли мэра, толкаясь и наступая на ноги соседям.

Он любил совершать такие обходы своих владений. Они дарили ему массу приятных эмоций и наполняли чувством уверенности. Еще вчера он был всего лишь бизнесменом средней руки, а сегодня весь мир с его возможностями простирался у его ног в итальянских туфлях ручной работы. Сегодня город, завтра — область, потом, может быть, и…

Из суеверия Ранетов боялся даже мысленно озвучивать цель, хотя она уже поселилась в его мозгу и расцветала все новыми и новыми образами: вот он идет вдоль строя гвардейцев, вот позирует на фоне государственного флага, а вот его портрет висит в кабинете таких же государственных чиновников, каким сейчас является он сам.

За какие-то неполные два месяца Ранетов совершил не менее пяти обходов своих новых владений, и острота ощущений до сих пор не успела притупиться. Его интересовало все, начиная от интерьера и заканчивая штатным расписанием. Каждый сотрудник должен был преисполниться чувства ответственности и благоговения перед начальством. Пока они, возможно, недооценивали его, но скоро… очень скоро должны были понять, с кем имеют дело.

— Ты! — Остановившись на пороге приемной городского архитектора, он наставил указательный палец на привставшую секретаршу.

Между ними было метра три, но она почти физически ощутила прикосновение пальца к ложбинке между своими двумя небольшими грудками, упакованными в поролоновый лифчик, создающий иллюзию пышного бюста.

— Я? Слушаю, Александр Сергеевич!

— Где твой шеф? Почему не присутствовал на утреннем совещании?

— Вы же сами послали его…

Робкое попискивание секретарши было оборвано повелительным:

— Немедленно позвони ему и скажи, что я его отзываю. В городе дел полно. Не время по симпозиумам шляться!

— Да, Александр Сергеевич. Конечно.

— Потом зайдешь ко мне, — громыхнул Ранетов. — Как тебя?

Палец мэра взял новый прицел.

— Си… Симона, — пролепетала девушка, родители которой когда-то увлекались творчеством мультиталантливого музыканта Владимира Кузьмина.

— Доложишь, Симона. Лично.

В трусиках секретарши сделалось горячо. Она не подчинялась мэру непосредственно, но понимала, что этот властный, высокий мужчина с надменным выражением лица волен тыкать в нее и пальцем, и всем иным, чем пожелает. Разрумянившаяся от собственных фантазий Симона застыла с открытым ртом и чашкой недопитого кофе в руках.

А Ранетов уже шел дальше по коридору, изредка открывая на ходу то одну дверь, то другую. Служащие горадминистрации, застигнутые врасплох, потели и запинались при попытках ответить на простейшие вопросы. Тревожный шепот провожал мэра на всем пути его следования по лабиринтам здания бывшего театра оперы и балета. Оно было старым, построенным еще во времена царя Гороха. Сегодня утром, начиная обход, Ранетов решил, что необходимо обзавестись новым зданием. Мэрия должна стоять на главной площади Юзовска, так, чтобы монумент вождя мирового пролетариата как бы прикрывал его своей широкой гранитной спиной. И пусть только главный архитектор попробует заикнуться, что осуществление этого проекта невозможно. Кто стремится выполнить поручение, тот ищет возможности. Лишь ленивый и нерадивый довольствуется оправданиями. Ленивым и нерадивым не было места в городской администрации!

Наведавшись во владения ведомственной охраны, Ранетов устроил там разнос за игры в рабочее время и грохнул об пол злополучный компьютер. Торт, нарезанный сотрудницами бухгалтерии в честь дня рождения одной из них, полетел в мусорную корзину вместе со всеми своими вишенками и розочками. Главбух Эмма Артуровна, у которой лицо перекосило и повело от горя, семенила рядом с Ранетовым, оправдываясь. Некоторое время он терпел ее присутствие, а потом остановился так резко, что она налетела на него, и значительно произнес:

— Впредь будьте внимательнее, Эмма Артуровна. В нашем деле не бывает мелочей. Тот, кто распускает подчиненных, сам тоже распущен. Я таких рядом не потерплю.

— Я понимаю, Александр Сергеевич.

— А если понимаете, то возвращайтесь в бухгалтерию и наводите там порядок. Ясно? Если такое еще повторится, пулей вылетите из администрации, невзирая на все свои заслуги.

Гнев Ранетова был напускным, напыщенным — в полном соответствии с антуражем бывшего театра. На самом деле ему было весело, он был до предела взвинчен, но счастлив, как человек, стоящий в начале славных дел, на пороге великих свершений. Как здорово выйти из тени и занять подобающее место под солнцем!

«Они все у меня попляшут», — с удовольствием подумал Ранетов.

Имелись в виду не только сотрудники городской администрации, точнее говоря, совсем не они. Целый Юзовск, со всеми его предприятиями, структурами, жилищными фондами, дорогами и коммуникациями попали в распоряжение Ранетова. Это был шанс, какие редко выпадают человеку в жизни. Чтобы получить место мэра, он рискнул всеми своими капиталами, раздавая щедрую мзду направо и налево. Теперь расходам предстояло окупиться. Сторицей. В ближайшем же будущем. Весь доходный бизнес Юзовска перейдет под начало Ранетова. Часть прибылей от каждой торговой точки потечет в его карманы. Будут насылаться комиссии и проверки, будут взиматься штрафы и накладываться аресты на имущество. А самые непонятливые упокоятся в сырой земле, потому что законы выживания в бизнес-среде ничем не отличаются от тех, по которым живет дикая природа. Слабые подчиняются сильным и служат им пропитанием. Сильные подминают слабых и делают с ними все, что им заблагорассудится.

Уединившись в своем кабинете, Ранетов с наслаждением потянулся и похрустел суставами. Он был дородным мужчиной с приятным, располагающим к себе лицом. Крупное, гладко выбритое, оно так и просилось на плакаты с предвыборными обещаниями. Но — всему свое время. Перед тем как окунуться в большую политику, нужно сперва эту самую большую политику хорошенько подпитать и смазать из собственных источников. Вся система на этом держится. Маленькие начальники отстегивают вышестоящим, и так все дальше, все выше, вплоть до самых верхов, где решают, кто будет хоть куда-нибудь баллотироваться, а кто нет.

Ранетов знал, что лично он заслужит такую привилегию.

В своем кабинете он был недосягаем для простых смертных. Датчики, установленные на обширных окнах, были столь чувствительны, что реагировали даже на ничтожный вес мухи. Подобная предосторожность исключала присутствие еще более вредных насекомых из породы вездесущих «жучков». А сами оконные стекла обладали такой повышенной прочностью, что сквозь них в кабинет не смогла бы залететь не то что пуля, но и граната. Разве что бронебойный снаряд.

Доступ во владения Ранетова имели лишь руководители отделов и служб, да и то далеко не все. Остальных вызывали или приглашали, в зависимости от их ранга, значимости, степени оказываемого им доверия. Предложения садиться удостаивался здесь далеко не каждый, а те, кому выпадало счастье его услышать, невольно напрягались, ибо любая иерархия строится на системе больших и маленьких привилегий и унижений. Одного гладишь по голове, другому даешь под зад. Потом наоборот. Потом опять поглаживаешь и пинаешь. Чем чаще, тем лучше. Такова нехитрая арифметика дисциплины. Энная сумма страхов подчиненных за минусом их симпатий дает в итоге беспрекословное подчинение. Вычитай и властвуй. Если, конечно, умеешь обходиться без любви.

Ранетов умел. Ему любовь была ни к чему. Он и сам никого не любил. Не был привязан ни к детям, ни к жене, ни к родителям, ни к прочим родственникам. Женщин на стороне заводил с одной-единственной целью, чтобы удовлетворяться. Вместо друзей имел деловых партнеров и покровителей. Так было удобно. Рационально.

Когда-то очень давно, еще в отрочестве, Ранетов услышал от кого-то афоризм, запавший в душу и сделавшийся руководством ко всей дальнейшей жизни. Сказано в его присутствии было примерно следующее: «У всех есть свои пороки. Нужно ограничиться одним и предаваться ему со всей страстью, чтобы не расходовать энергию впустую».

Такой страстью для Ранетова была власть. Власть — страсть. Не случайно они рифмуются. Нет страсти сильнее, чем желание находиться на самом верху, манипулируя сперва десятками людей, потом сотнями, тысячами и, наконец, миллионами.

Пока что приходилось довольствоваться малым.

Ранетов позвонил в отдел кадров и велел принести ему дело секретарши главного архитектора. Не то чтобы она была такой уж красавицей, но он почуял в ней добычу и ему не терпелось подчинить ее своей власти. Для этого нужно было нащупать ее болевые точки и слабые места.

— Ну, Симона Патрушева, будем знакомиться, — пробормотал Ранетов, когда на его массивный палисандровый стол легла папка со сведениями об обладательнице поролонового бюстгальтера и черных колготок с узорчатыми лампасами.

Для того чтобы ознакомиться с содержимым папки, ему было достаточно пяти минут. Это только кажется, что жизнь человеческая длинна, загадочна и непостижима. Уложи ее в полстранички, добавь еще страницу конфиденциальных сведений от службы безопасности и прочти. От величайшей загадки природы останутся лишь голые факты, среди которых любопытных наберется не так уж много. Вот вам и венец творения. Школа, институт, место работы…

Захлопнув папку, Ранетов повелел вызвать к себе Симону. Когда она вошла, он немного помучил ее неопределенностью, делая вид, что поглощен изучением каких-то бумаг. Потом поднял на нее глаза и строго спросил:

— Ну, Симона Захаровна, что будем делать с тобой?

Вопрос застал девушку врасплох. Краснея, она залепетала:

— Со мной… А что?.. Разве я?..

— Задвигать по службе или продвигать? — уточнил Ранетов.

Неожиданно для себя он начал распаляться по-настоящему. Вид насмерть перепуганной, трясущейся на своих каблуках девушки доставлял ему почти физическое наслаждение.

— На меня нет никаких нареканий, — выговорила Симона непослушными губами. — Я справляюсь со своими обязанностями.

— Это хорошо, — сказал Ранетов. — С этого дня у тебя появится еще одна обязанность. Ты с родителями живешь, верно? Сегодня переедешь на другую квартиру. Вечером справим новоселье, ты и я. В следующем месяце повысим тебе ставку, а работать тебе вообще не придется. Как тебе такая перспектива?

Симона кивнула. Ранетов тоже кивнул. Он с самого начала знал, что не встретит сопротивления. Жилье Патрушевых было приобретено в кредит, на погашение которого уходила вся зарплата девушки. Как могла она пожертвовать своей высокооплачиваемой должностью?

Глава двадцать третья

По-хорошему и по-плохому

Дни становились все короче, но по ночам мир не погружался в темноту. Ночные огни, отражаясь от снежного покрова, создавали немеркнущее зарево, от которого за окнами было светло. Самурай подолгу не мог уснуть — ворочался, лежал с открытыми глазами, думал, вспоминал, считал до тысячи и снова ворочался. Зато Валерия спала, как убитая. Прокрадывалась в спальню в пижаме, укладывалась рядом и сразу отключалась. В последнее время она ложилась под утро. Приезжала из клуба и, вместо того чтобы отдыхать, опять бралась за документы. Когда Самурай пытался ее урезонить, отвечала:

— Коля, ты не понимаешь! Этот Вельяминов ясно дал понять, что от меня не отвяжутся. Вот-вот нашлют комиссии с проверками. Документация должна быть в полном порядке. Я не переживу, если у меня отберут «Ночную жизнь»! Не в больницу же мне возвращаться!

— Продай этот чертов клуб и сиди дома, — посоветовал однажды Самурай. — Я обо всем позабочусь. Тебе совсем не обязательно работать.

— Предлагаешь мне превратиться в домохозяйку? — возмутилась Валерия. — Ни за что! Только сейчас я начала жить полноценной жизнью. У меня дело появилось! Я самостоятельной стала!

— Рад за тебя, — сухо произнес он.

Почувствовав отчужденность в его голосе, она схватила его за руку:

— Не обижайся, Коля! Потерпи немного. Не бросай меня сейчас, мне так нужна твоя поддержка!

Он ее не бросал, ворочался по ночам и смотрел украдкой, как падает она на подушку в своей глупой, никому не нужной пижаме. В доме было так натоплено, что совсем не обязательно было одеваться перед сном. Или обязательно? Чтобы у него не возникало искушений?

В последних числах ноября домой вернулась Вика, причем не одна, а с бабушкой. Она совсем не понравилась Самураю, несмотря на то, что по совместительству являлась матерью Валерии. Эта Моника Карловна — так ее звали — тотчас прониклась к нему ответной неприязнью. В первый же вечер, пользуясь тем, что Валерия отлучилась в ванную, она уставилась на Самурая выразительными темными глазами и спросила напрямик:

— Вы обручены?

— Нет, — ответил он. — А надо?

— Ни в коем случае! — отрезала Моника Карловна. — Я не вижу вас мужем Валерии.

Самурай открыл рот и поспешил закрыть его, пока оттуда не вырвался провокационный вопрос: не приходится ли она родственницей знаменитой прорицательницы Ванги? Та тоже все видела, несмотря на слепоту.

— Решать ей, — уклончиво произнес Самурай.

— Нет! — возразила Моника Карловна. — Я мать. Материнское сердце не обманешь. Когда в жизни моей дочери появился этот ужасный Валерий, я сразу сказала: добром это не закончится. И вот результат. Разве я была неправа?

К облегчению Самурая, ему не пришлось отвечать на этот риторический вопрос, потому что в столовую вернулась Валерия и села обедать, листая ворох накладных.

— Господи! — пробормотала она. — Опять путаница! Что только они себе думают? Чем головы у них забиты?

— Хотя бы поешь без этих своих бумажек, — сказал Самурай.

— Валерия знает, что и когда ей делать, — вступилась за дочь Моника Карловна.

— Мама знает! — эхом откликнулась Вика.

— Я на работе не успеваю, — виновато улыбнулась Валерия. — Столько дел разом навалилось. Уже приходили из Общества защиты потребителей. Налоговики шастают. И это только начало.

— Справишься? — спросила Моника Карловна с тревогой.

— Должна, мама. Поэтому и занимаюсь документацией сутки напролет. Чтобы комар носу не подточил.

— Мама работает, — сообщила Вика, глядя Самураю в глаза.

Это был вызов. Она как бы говорила: «Моя мама работает, а ты нет. Что тогда ты вообще здесь делаешь?»

«И правда, — подумал он устало. — Что я здесь делаю? Какая-то ерунда получается. Любви у нас не получилось. Вместо нее — привычка, может быть, привязанность. А к людям лучше не привязываться, потому что это всегда заканчивается одним и тем же. Разочарованием».

Поднявшись наверх, он принялся собирать вещи, методично укладывая их в сумку. Какого черта он застрял в этом бабьем царстве? Его окружают три женщины разных возрастов, и ни одной из них он тут не нужен. Даже Валерия не нуждается в нем по-настоящему. Наверное, уже жалеет, что оставила при себе и предложила партнерство, а как избавиться, не знает. Придется ей помочь. Самому сделать решающий шаг.

— Коля! — воскликнула Валерия, вошедшая в спальню. — Ты куда собрался? В такой момент? Вокруг клуба ситуация очень нехорошая. Что-то плохое вот-вот случится. И ты бросаешь меня? В такой момент?

— У тебя есть Голобородько с охраной, — буркнул Самурай. — Они тебя в обиду не дадут.

— Мне нужен ты! Ты, Николай!

— Но твоей маме я явно пришелся не ко двору. И Виктория косится.

— Это их дело! — отрезала Валерия. — Все равно будет, как я хочу.

— А как ты хочешь?

— Так!

Толкнув ногой дверь и стоя перед Самураем во весь рост, она сняла с себя все, а потом принялась раздевать его. Их глаза находились в постоянном контакте. Они упали на кровать, предварительно столкнув оттуда сумку. Вещи рассыпались по полу. Теперь это не имело значения.

Вечером Самурай приехал в клуб в хорошем расположении духа. Ему казалось, что жизнь налаживается. Но это была иллюзия. Плохие предчувствия не обманули Валерию. В кабинете у нее сидел Вельяминов, а по пустому залу расхаживали два мордастых дядьки в плохо сидящих костюмах.

Вельяминов с прищуром посмотрел на Самурая и воскликнул:

— О, а вот и совладелец появился.

— Это я ему сказала, что мы совладельцы, — немного виновато призналась Валерия.

Самурай пожал плечами.

— Что за типы там шастают? — спросил он. — Почему клуб не работает?

— Пожарная инспекция вас закрыла, — вежливо пояснил Вельяминов. — Какие-то нормы не соблюдаются. Я не в курсе.

— Не в курсе?

— То, что мы одновременно появились — чистое совпадение, — сказал Вельяминов. — Я пришел с новым предложением. Покупатель готов заплатить на десять процентов больше.

— Ранетов? — уточнил Самурай.

Честные адвокатские глаза округлились.

— Какой Ранетов? Разве я произносил эту фамилию? Я представляю совсем другого клиента.

— Но я помню, как вы здесь козыряли фамилией мэра! — воскликнула Валерия.

— Вот как? — усмехнулся Вельяминов. — Но воспоминания к делу не пришьешь. Следственные и государственные органы работают исключительно с фактами. Вот как пожарная инспекция. Обнаружили непорядок — акт составили. Мол, так и так, проводка проложена неправильно, или запасной выход недостаточно широк. А против акта не попрешь. Ну что, Валерия Викторовна, обсудим условия купли-продажи?

— А если нет? — спросил Самурай.

— Тогда… Мне это точно неизвестно, я могу только лишь предполагать… «Ночная жизнь» станет весьма популярной у представителей санитарной инспекции, налоговой службы и прочих контролирующих органов.

— А потом откроют! — сердито произнесла Валерия. — Я найду управу на это местное самоуправство. У меня документы и отчетность в идеальном порядке. Сколько угодно подкапывайтесь, ничего у вас не выйдет, зря только время теряете. И проводку заменим, и вентиляцию, и все, что потребуется. Меня измором не возьмешь!

Вельяминов внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Вижу. Тем хуже для вас, Валерия Викторовна.

Он удалился, а примерно час назад в тихий и непривычно темный зал вбежал один из парней Голобородько и взволнованно сообщил:

— К входу два микроавтобуса подъехали. Тонированные. Стоят, фарами светят и моторы не выключают. А наружу никто не выходит.

— Сейчас объявятся, — успокоил парня Самурай.

Тотчас раздался шум, и в зал вкатился другой охранник, оставшийся возле входа и схлопотавший первым от непрошеных гостей.

Их было что-то около дюжины, все крепкие, в спортивных костюмах с бейсбольными битами и в кепках, козырьки которых скрывали лица от объективов камер наблюдения.

— Надо было дверь запереть, — произнес Самурай с упреком.

— Нет, — ответил Голобородько, направляясь к спортсменам. — Они бы по-любому пришли. А так замки целые.

Вместе с охранниками их было пятеро — пять человек против одиннадцати. Но это было не единственное, что отметил про себя Самурай. Почему орава ввалилась без серьезного оружия? Спортсменам было достаточно одного-двух стволов, чтобы положить охрану лицами вниз и диктовать свои условия. Почему же тогда они с битами, как бандюги девяностых годов?

Ответ на этот вопрос последовал очень скоро, как только пришельцы принялись крушить все вокруг. Половина их, размахивая своими палицами, удерживали охранников на расстоянии, не позволяя им воспрепятствовать разгрому. Голобородько и Самурай снова и снова вели свое маленькое воинство в атаку, но длинные биты не позволяли переходить в ближний бой, и перевес всякий раз оказывался за нападающими, тем более что в критические моменты они действовали всей гурьбой, используя численное превосходство.

Летали столы и бутылки, лопались зеркала, сыпались на пол обломки аппаратуры и мебели. Насколько мог судить Самурай, Валерия давно сообщила о нападении по телефону, но полиция все не ехала и не ехала, а беспредел продолжался.

Поднырнув под биту, Самурай нокаутировал ближайшего к нему противника, но в следующий раз его так перетянули по хребту, что он задохнулся и упал. Рядом валились сбитые с ног охранники. Голобородько, попавший в окружение, держался дольше всех. Он успевал поворачиваться во все стороны, ставя блоки и пригибаясь, но силы были слишком неравны. Самурай увидел, как товарища огрели битой по затылку, после чего он тоже был выведен из строя.

Не удовлетворившись победой, спортсмены еще несколько минут изгалялись, избивая битами лежащих противников и довершая разгром помещения. Самурай перекатывался между ногами парней, оберегая голову, которую ему норовили раскроить. Так не могло продолжаться долго, но вдруг, по команде, спортсмены остановились и, не тратя времени на слова, испарились.

В наступившей тишине раздавались только стоны, приглушенные ругательства раненых и хруст осколков под ворочающимися телами.

— Отбой, — сказал Голобородько, ощупывая окровавленный лоб. — Легко отделались.

Кто как, подумал Самурай, когда вместе с остальными встал над бездыханным телом Юрчика, самого молодого бойца службы охраны. Его голова была окружена нимбом крови, продолжающей разливаться по полу.

— Готов, — сказал кто-то. — Такой парень был.

Вот и вся эпитафия, которой удостоился Юрчик, отдавший жизнь за хозяйское добро.

Глава двадцать четвертая

Подъемы и падения

Около недели Самурай был ни на что не годен и мог только лежать неподвижно, потому что малейшее движение вызывало боль во всем теле или в какой-то его части. Дышать приходилось осторожно, чтобы не задевать легкими треснувшие ребра. Шея поворачивалась со скрипом. Покрытые кровоподтеками и ссадинами руки казались чужими и вели себя соответствующим образом. Когда приходилось плестись в ванную и взгляд наталкивался на отражение собственного черного лица, ему казалось, что он — зомби из фильма ужасов.

Валерия старалась облегчить его страдания, как могла. Приводила даже знакомого хирурга из больницы, но тот лишь развел руками и предложил определить Самурая в стационар. Естественно, вариант был неприемлем. Хирург развел руками, предложил хотя бы приобрести фиксирующий корсет и был таков.

— Только корсета мне не хватало, — проворчал Самурай. — Так заживет.

— Как знаешь, — согласилась Валерия.

Как ни старалась она выглядеть участливой, было заметно, что мысли ее заняты не только травмами Самурая. Понять ее было можно. Все ее благосостояние повисло на волоске. Только по прошествии времени стал ясен план противника, и нападение на клуб бойцов с битами больше не представлялось странным. Они действовали беспроигрышно. Их задача состояла не столько в том, чтобы запугать охрану, сколько в том, чтобы создать повод для закрытия «Ночной жизни». Трупа несчастного Юрчика оказалось вполне достаточно. Было начато следствие, и продвигалось оно медленно и безрезультатно, а заведение между тем стояло опечатанное и не приносило доходов, а одни только убытки. Простаивающий персонал помаленьку разбегался. Замена испорченного оборудования грозила вылиться в кругленькую сумму. Требовался ремонт, хотя бы косметический. Сколько ни ходила Валерия по правоохранительным инстанциям за разрешением открыться опять, все было зря.

— Им Ранетов приказал, — жаловалась она Самураю. — Некоторые так прямо и намекают. Идите, мол, к Александру Сергеевичу с повинной. Иначе клуб простоит закрытым еще год или два. А откроете самовольно — посадим за сокрытие и фальсификацию улик.

Самурай слушал молча. Даже плечами не пожимал, чтобы не причинять себе лишнюю боль. Он знал один только способ избавить Валерию от пресса, устроенного ей Ранетовым, но не хотел даже думать об этом. Он больше не был киллером. Не хотел им быть. Время, проведенное в СИЗО, не прошло даром. Самурай воочию увидел и испытал все то, что ожидает его в случае провала. Никаких денег не хватит, чтобы откупиться за убийство не кого-нибудь, а мэра. А хоронить себя заживо на тюремных нарах не было никакого желания.

— Ты молчишь, Коля, — сказала Валерия, когда пауза показалась ей слишком долгой. — Посоветовал бы что-нибудь.

— Ты читала «Трех мушкетеров»? — спросил он.

— Фильм видела, — ответила она. — И не один.

— Забудь фильмы, — поморщился Самурай. — Все они имеют очень мало общего с романом. Так вот, там д’Артаньян просил совета у благородного и мудрого Атоса. И знаешь, что услышал?

— Что?

— Советов просят лишь для того, чтобы не следовать им, или чтобы было потом кого обвинять в своих неудачах. Атос их не давал. Не стал советовать д’Артаньяну ничего.

— Хорошо, — вздохнула Валерия. — Не нужны мне советы. Сама справлюсь.

— Я не Атос, — сказал Самурай. — И очень хочу помочь тебе, Валерия. Поэтому один совет все же тебе дам.

— Да? — оживилась она. — Какой?

Он похлопал по краю кровати:

— Присядь и послушай.

— Присесть? Боишься, что я от твоего совета в обморок упаду?

В принципе, так оно и было, но Самурай отрицательно качнул головой:

— Мне трудно разговаривать громко. А я хочу, чтобы ты меня услышала.

— Так, — сказала Валерия, опускаясь на кровать рядом. — Я слушаю.

— Понимаешь, бывают ситуации, в которых у нас нет шансов на победу. Тогда остается либо потерпеть разгром, либо свести поражение к минимуму.

— Ага! Кажется, начинаю понимать. Ты предлагаешь… предлагаешь мне…

Она не договорила, предоставляя слово Самураю. Он кивнул:

— Да. Отдай этот чертов клуб. Возможно, без него будет даже лучше. Начнем новое дело. Вместе. Кое-какие сбережения у меня остались. Немного, но, допустим, на маленькое кафе хватит. Потом постепенно развернемся.

— Развернемся, — повторила Валерия. — Потом. А до тех пор будем жить с голым задом?

— Если зад будет твой, то я не возражаю.

Неуклюжая шутка не помогла разрядить обстановку.

— Это не смешно! — сердито воскликнула Валерия. — Совсем не смешно, Николай!

Он все же пожал плечами, испытав острый приступ боли в груди.

— Мы называем ситуацию безвыходной, когда нам не нравится выход. Но другого нет, Валерия. Во всяком случае я его не вижу, Валерия. Ранетов от тебя не отстанет. Я тут прошерстил интернет… В городе идет большой передел. Почитай, что бизнесмены пишут. Заводы приходится отдавать за бесценок, целые торговые сети, не говоря уже о магазинах и ресторанах. Это машина, Валерия. Танк, который прет на тебя. Его не подбить. Нет таких снарядов.

— Зато можно остановить, — негромко произнесла она.

Насторожившись, он посмотрел на нее вопросительно:

— Как?

— Меня проведут к Ранетову, — быстро заговорила Валерия. — Я договорилась в администрации с одной знакомой, которая у меня лечилась. Она записала меня на прием.

Самурай прищурился:

— И чем ты думаешь пронять мэра? На жалость будешь давить? Или коленками отсвечивать?

— Нужны ему мои коленки! — фыркнула. — Это все равно, как если антилопа станет крокодила соблазнять, который ее схватил зубами. Или пытаться его разжалобить…

— Хорошо, что ты это понимаешь. В чем тогда состоит твой план?

— Крокодил отпустит жертву только в том случае, если ему подбросить другой лакомый кусок.

— Знаешь, — вздохнул Самурай, — я плохо понимаю, когда притчами говорят. Это делают только в тех случаях, когда хотят навести тень на плетень. Какой кусок ты имеешь в виду?

— Взятка, Коля, — ответила Валерия. — Банальная взятка. Я собрала тут кое-что. Но для круглой суммы не хватает…

— Сколько?

Она назвала цифру. Это было все, чем располагал Самурай после близкого знакомства с длинной и алчной рукой закона. Не так давно Валерия поинтересовалась, сколько денег у него осталось. Теперь именно эта сумма ей понадобилась.

Самурай испытал такую внезапную и такую сильную усталость, что ему стало трудно держать глаза открытыми.

— Конечно, — сказал он. — Я дам тебе эти деньги. Мы ведь партнеры.

— Да! — возбужденно воскликнула Валерия. — У нас все общее. И бизнес, и дом, и капиталы. Когда мы вместе, нам никто и ничто не страшно. Мы все преодолеем, правда?

— Да, — пробормотал Самурай. — Но я бы все же открыл кафе.

— Нет! У нас есть клуб. И очень скоро я его запущу опять, вот увидишь.

Из мэрии Валерия явилась радостная и таинственная.

— Взял? — спросила Моника Карловна за обеденным столом.

— Взял, — подтвердила Валерия, опуская ресницы.

— Вы о чем? — насторожилась Виктория, вертя головой и поочередно разглядывая взрослых.

— О подарке, Викусик, — пояснила разулыбавшаяся Моника Карловна. — Один человек получил от мамы подарок.

— И что теперь?

— Теперь все будет очень хорошо, — сказала дочке Валерия. — У меня были небольшие неприятности по работе, но теперь все позади.

Несколько дней она ходила счастливая и усталая, готовя открытие клуба. Самурай уже тоже почти поверил, что все обошлось, когда случилось то, что должно было случиться. Вернувшаяся под утро Валерия упала на кровать и разрыдалась, не обращая внимания на тушь, пачкающую чистую наволочку. Из ее сбивчивого, прерываемого всхлипываниями и сморканиями рассказа Самурай понял, что нападение спортсменов повторилось. На этот раз обошлось без трупов, однако полиция прибыла, взяла с Валерии подписку о невыезде и опять опечатала клуб.

— Он ведь взял деньги! — плакала она. — Зачем же так? За что? Ну, отказал бы, это я еще понимаю. А он… а он…

— А он показал тебе, что ни во что тебя не ставит, — подытожил Самурай.

— И что дальше?

— А дальше будет только хуже.

— Разве может быть хуже? — с горечью спросила Валерия.

— Да, — жестко подтвердил Самурай. — Дальше будет так. «Ночную жизнь» отберут уже не по дешевке, а вообще бесплатно. Ну, заплатят какие-то гроши, чтобы оформить акт купли-продажи. И все. Нужно было соглашаться. Теперь Ранетов почувствовал слабину и будет дожимать. Зачем платить, если можно забрать просто так? Логика проста.

— Значит, нельзя проявлять слабость, — решила Валерия. — В конце концов, у меня есть служба безопасности. За что они зарплату получают?

— Что они могут?

— А ты? — спросила она.

Ее тон изменился. Она больше не плакала. Сидела на кровати и смотрела на Самурая лихорадочно блестящими глазами.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он.

— Ты мужчина, — произнесла Валерия так, словно бросала ему обвинение. — Тебе виднее.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — повторил Самурай свой вопрос.

Она не стала отвечать. Сказала упрямо:

— Все равно я не сдамся. Ни за что. Я не вернусь в больницу. Я там достаточно просидела, вся лекарствами пропахла.

— И не нужно возвращаться.

Она посмотрела на него с надеждой:

— Ты поможешь? У тебя есть план?

— План простой, — сказал Самурай. — Я встречусь с этим адвокатишкой… как его?

— Вельяминов, — подсказала Валерия.

— Встречусь с Вельяминовым и дам понять, что им придется заплатить полцены, если они хотят получить клуб, а не выгоревшее помещение. На это они пойдут. Восстановление клуба обойдется им дороже.

Валерия подняла указательный палец и поводила им перед носом Самурая.

— Не бывать этому! — заявила она. — Никаких уступок. Или честная цена, или «Ночная жизнь» остается за мной. Только так и никак иначе. Закон на моей стороне, слышишь меня?

— Слышу.

Самурай услышал и кое-что другое. Говоря о клубе, Валерия ни разу не назвала его «наш». Только «мой».

Глава двадцать пятая

Работа и охота

Утром Самурай дал себе слово, что если Валерия еще раз заведет разговор о необходимости решить вопрос с мэром, то он уйдет. Она очень изменилась с тех пор, как заполучила клуб. В ней осталось очень мало женственного и появилось слишком много делового. Лишь память о ней, прежней, удерживала Самурая до сих пор. Память и чувство вины, переросшее в чувство ответственности. Но, похоже, их отношения затянулись. Это был узел, который не получалось распутать.

Завтрак прошел в обычном режиме. Моника Карловна куксилась и жеманничала. Вика давала понять, что терпит присутствие Самурая лишь из необходимости. Для него было большой неожиданностью и большим облегчением, что они собираются уехать. В школе начался карантин, вызванный эпидемией какого-то очередного всепланетного гриппа, и у Виктории образовались каникулы, которые должны были продлиться до самого Нового года.

— Нам будет комфортнее у меня, — сказала Моника Карловна и выразительно посмотрела на Самурая. — В гостях хорошо, а дома лучше.

— Да, бабушка, — произнесла Вика тоненьким ханжеским голоском. — Поживем у тебя. Нам будет хорошо и уютно.

При этом она прижалась головой к плечу Моники Карловны и со значением посмотрела на мать: «Вот, мол, кого я буду любить, если ты, мама, не одумаешься».

Валерия, разумеется, приняла этот сигнал и расстроилась, хотя внешне старалась не подавать виду. Позже, когда Виктория и Моника Карловна уехали, она поднялась в спальню, где валялся на кровати мрачный Самурай с книгой.

— Почему ты не вышел попрощаться? — спросила она.

— Не захотел, — коротко ответил он. — Давай не будем вдаваться в подробности.

— Хорошо, — согласилась Валерия.

Он бросил на нее испытующий взгляд, несколько удивленный такой кротостью.

Она сбросила халат и стала рыться в шкафу. На ней не было ничего, когда она повернулась к нему, держа перед собой джинсовое платье.

— Идет? — спросила она, приложив платье к себе.

— Тебе все идет, — сказал Самурай.

Желание так стремительно разлилось по его телу, что дыхание и пульс участились, а в горле пересохло.

Валерия отбросила платье и взяла другое.

— Хочу избавиться от лишних вещей, — пояснила она. — Так много всякого старья скопилось. Многое мало… Скажи честно, я толстая?

Она повернулась. Самурай заверил ее, что нет, и увлек к себе на кровать. Он понимал, что она чего-то хочет от него, но не мог остановиться. Сердце едва умещалось у него в груди, уши заложило. Валерия подождала, пока он приладится к ней, а потом, не впуская в себя, проговорила, слегка задыхаясь:

— Пообещай мне одну вещь, Коля.

— Какую?

Он застыл.

— Пообещай, что выполнишь мою просьбу.

— Какую? — повторил он.

Валерия засмеялась с напускной игривостью:

— Ты торгуешься?

— Я выясняю, — сказал Самурай.

— Вот я бы согласилась сразу, если бы ты попросил о чем-то.

Можно было возразить, но он не стал. Он знал, в чем будет заключаться ее просьба. Примерка, устроенная ею, была театральной постановкой. Она соблазняла его, чтобы добиться своего. Это было так грубо и так противно, что от страсти Самурая почти ничего не осталось. Он сел и спросил, не глядя на Валерию:

— Ты хочешь, чтобы я выполнил для тебя работу?

— Да, — прошептала она. — Работу. Ту, которой ты занимался раньше. Я хочу, чтобы ты ее сделал.

— Мэр? — спросил Самурай.

— Да, — ответила Валерия.

— И тебя не смущает, что рядом с тобой будет убийца?

— А разве…

Не договорив, она осеклась. Он знал, что она хотела сказать. А разве сейчас со мной не убийца? И это было правдой.

— Я ухожу, — сказал Самурай, вставая. — За вещами заеду, когда найду квартиру.

Она лежала поперек кровати, глядя на него снизу вверх.

— Останься, — сказала она. — Ты выполнишь одну мою просьбу, а я буду выполнять все твои желания, сколько захочешь. Я умею быть благодарной, ты знаешь.

Ничего не ответив на это, Самурай вышел. Катаясь по городу в такси, он заметил, что проезжает мимо спортивного зала, и решил зайти. Голобородько не заслуживал того, чтобы оставить его, не попрощавшись. Все-таки они немало пережили вместе и успели если не сдружиться, то притереться друг к другу.

Голобородько гонял молодняк на матах. При виде Самурая он остановил тренировку и отошел в сторону.

— Уезжаешь? — спросил он.

— Как ты догадался? — удивился Самурай.

— По лицу видно. Выражение такое… Решительное.

— Хотел попросить тебя кое о чем, Владимир.

— Валяй, — кивнул Голобородько лобастой головой.

— Присматривай за Валерией. Ей сейчас туго приходится.

— Нет, Николай. Не люблю обещать того, чего не стану делать.

Самурай посмотрел ему в глаза:

— Ты тоже уходишь?

— Уже, — коротко ответил Голобородько. — Вместе со всей своей гвардией. Нам заплатили. Считай, перекупили, как наемников. Сам знаешь кто.

— И ты согласился?

— Блин! Конечно. Я за деньги на людей работаю. А ты за что, Николай? Только не рассказывай мне, что за красивые глаза.

— Не буду, — сказал помрачневший Самурай.

— Ну вот.

— Я иногда и бесплатно работаю.

— Я тоже, — сказал Голобородько. — Когда своим помочь требуется. Но ты мне не свой, Николай, извини. Пересеклись и расстались.

— Это я понимаю, — кивнул Самурай. — Я в друзья не набиваюсь, если ты меня так понял. Я просто предупреждаю. Если тебе заплатят за то, чтобы причинить вред Валерии, то меня никому нанимать не придется. Это будет тот случай, когда я сделаю свою работу бесплатно.

Дух соперничества и противоречия побуждал Голобородько принять независимую позу и произнести что-нибудь вызывающее, но отчего-то у него это не получилось. Он посмотрел в глаза Самурая и увидел там нечто такое, после чего бросаться словами расхотелось. Совершенно.

— Я против своих не иду, — проворчал Голобородько, который еще минуту назад утверждал, что Самурай ему не друг.

Произнеся эти слова, он стрельнул глазами из стороны в сторону. Психолог и физиономист сразу распознали бы, что этот человек замышляет, но Самурай решил, что Голобородько просто стыдно за то, что он отступился. Когда такое случается с людьми сильными, они, как правило, сильно переживают.

— Ну и отлично, — сказал Самурай. — Тогда бывай.

Они обменялись крепким рукопожатием и повернулись друг к другу спинами. Им было больше незачем находиться вместе.

Самурай вышел на улицу и включил телефон, где были сохранены номера квартиросдатчиков. Звонить им не поднималась рука. Это означало бросить Валерию одну. Беззащитную, беспомощную. На съедение людоеду в шкуре градоначальника. Поступить таким образом Самурай не мог. Несмотря на все то разочарование, которое он в последнее время испытывал по отношению к Валерии, теплых чувств к ней оставалось в душе больше, чем холодного недоумения и даже презрения. Самурай привязался к ней. Благодаря Валерии он понял, что одиночество — не обязательное условие для его существования.

Взяв такси, он поехал обратно. Валерия открыла сразу, словно все это время стояла за дверью и ожидала его возвращения.

— За вещами? — спросила она.

— Нет, — ответил Самурай. — К тебе.

— Вряд ли у нас получится быть вместе, — сказала Валерия. — Я видела в тебе защиту и опору. Ты обманул мои ожидания, Николай.

— Давай без пафоса. Я сделаю то, что ты хочешь. И хватит об этом. Точка.

— Коля! — Она схватила его за руки. — Я знала, знала, что ты не бросишь меня в беде!

— Ладно тебе. Не хочу говорить на эту тему.

Валерия, не выпуская его руки из своих, завела в гостиную и принялась раздевать.

— Это совсем не обязательно, — пробормотал Самурай, в котором стремительно нарастало новое желание.

— Я же обещала, что буду выполнять любые твои желания, — сказала Валерия, сбрасывая халат и опускаясь на колени. — Завтра же обращусь к юристу и поручу ему составить договор.

— Какой договор?

— Как какой? О нашем партнерстве. Я хочу, чтобы все было оформлено должным образом. Ты заслуживаешь этого. Половина моего бизнеса — твоя.

— Да не надо этого! — поморщился Самурай.

— Надо! — с чувством произнесла Валерия. — Ты заслужил.

Она опустила голову, и ему стало не до возражений. Вечером и на следующий день он вспоминал об этом обещании и собирался отговорить ее, но всякий раз передумывал. Ему было хорошо с Валерией. Ее словно подменили. Она стала очень веселой, оживленной и внимательной. Старалась угодить ему во всем, вкусно кормила, а в постели была изобретательной и неутомимой.

По вечерам, когда Самурай возвращался с «охоты», она нетерпеливо расспрашивала его о всех подробностях и тонкостях слежки за Ранетовым. Причем он видел, что ей действительно интересно. Когда Самурай сообщил ей, что у мэра есть любовница, к которой он наведывается с завидной регулярностью, она засмеялась и захлопала в ладоши, как девчонка.

— Ты там его… возьмешь, да? У этой Симоны?

— Тише ты! — недовольно прикрикнул Самурай.

— Никто не услышит! — Валерия возбужденно расхохоталась. — Мы одни здесь. И этот дом теперь наполовину твой, Коля. Как и клуб.

— Давно хотел поговорить с тобой об этом, — сказал он, усаживаясь на диван. — Не надо всего этого, Валерия. Я не за деньги.

— Я тоже. — Помолчав, она села рядом и доверчиво прижалась к нему. — Коля…

— Что? — спросил Самурай.

— Я хочу сделать тебе предложение.

— Какое? — удивился он.

— Возьми меня в жены, — произнесла Валерия. — Лучше пары тебе не найти. Рано или поздно каждый мужчина должен жениться и обзавестись семьей, иначе его ждет одиночество, уныние и смерть.

— Всех ждет смерть, — пробормотал Самурай, не зная, как реагировать на неожиданное предложение.

— Смотря какая.

В ее словах была немалая доля истины. Он погладил ее по волосам.

— Не думаю, что твоя мама будет рада.

— Я большая девочка, — заявила Валерия, — и принимаю решения самостоятельно.

— Есть еще одна девочка, — напомнил Самурай. — Маленькая.

— Вика тебя примет. Она уже начала к тебе привыкать, я же вижу.

Он улыбнулся.

— Ты уверена, Валерия?

Она улыбнулась ему в ответ, открыто, с сияющими глазами:

— Да. Теперь ты скажи «да».

Самурай никогда не подозревал, что может быть так трудно произнести одно короткое, односложное слово.

— Да, — сказал он.

Валерия радостно засмеялась и бросилась ему на шею.

Интересно, кто-нибудь когда-нибудь еще обнимал профессионального киллера столь самозабвенно?

Глава двадцать шестая

Желания и возможности

До девятого класса Саша Ранетов ни разу не участвовал в настоящих потасовках. Он рос незаметным мальчиком. Старался не выделяться, чтобы не вызывать ни в ком зависти или духа соперничества. Его тактика состояла тогда в том, чтобы приспосабливаться и нравиться сверстникам, а силу применять лишь по отношению к младшим. И в том, и в другом Ранетов преуспевал. И такая политика позволяла ему долгое время уклоняться от выяснения отношений с помощью кулаков. Но однажды подраться все же пришлось.

Это произошло первого сентября, сразу после торжественной линейки. Ранетов перешел в десятый класс. Он был рослым мальчиком, с хорошими зубами, волосатыми ногами, пробивающимися усами и ломающимся баском.

Еще до летних каникул он имел неосторожность повздорить с тщедушным шестиклассником. Фамилия его была Самохин, ему не понравилось, что Ранетов послал на три буквы его одноклассницу Милу Борисову, он вступился, нарвался на неприятности и схлопотал по шее. Проблема пацана состояла в том, что показательную трепку он получил на глазах той самой Милы, в которую был тайно влюблен. Проблема Ранетова заключалась в том, что шестиклассник Самохин стал семиклассником и посвятил минувшее лето занятиям в секции бокса, отрабатывая там хуки, свинги и прочие приемчики, позволяющие отправлять противника в нокдаун или даже в нокаут.

Александр Сергеевич Ранетов, как теперь, так и тогда, имел о боксе самое общее и весьма расплывчатое впечатление. Про различия между нокаутом и нокдауном он впервые услыхал по пути к месту поединка, куда вместе с ним следовала шумная ватага одноклассников, включая нескольких девчонок, не отличавшихся примерным поведением, возглавляемых дерзко хохочущей Милой Борисовой. Принимая вызов, Ранетов презрительно усмехался, и эта кривая ухмылка намертво приклеилась к его губам. Хотя, по правде говоря, было ему совсем не до веселья, особенно после того, как Мила приблизилась к нему и пригрозила:

— Сегодня ты получишь по полной программе. Помнишь, что ты мне тогда сказал? Такие вещи не прощаются.

— Да пошла ты! — скривился Ранетов, а сам негромко поинтересовался у своего секунданта Мишки Тараторкина:

— Разве можно выучиться прилично боксировать за три месяца?

— Прилично боксировать — вряд ли, — заверил его Мишка, — а вот в челюсть садануть как следует, это, я думаю, запросто.

— Ну, это мы еще поглядим, — сказал Ранетов, внутренне сжавшись.

Случалось, ему отвешивали подзатыльник или награждали оплеухой, но еще никогда не били кулаком в лицо по-настоящему.

— Ты должен его сделать, Санек, — подзадоривал Мишка. — Где это видано, чтобы седьмые на десятые хвост поднимали? Задай этому Самохе так, чтобы ему мало не показалось.

— Не покажется, — угрюмо обещал Ранетов.

До осени было еще далеко, и солнце светило, как летом, переливаясь золотом в совсем зеленой еще листве, но праздничного настроения не было. И аллея, ведущая к месту поединка, была не настолько длинной, как того хотелось бы Ранетову. Перехватив его тоскующий взгляд, брошенный на скрывшуюся за деревьями школу, Мишка тихо спросил:

— Мандражируешь?

— Да как тебе сказать…

— Запомни: бить надо первым, иначе он тебя уделает.

— Первым? — оживился Ранетов.

— Ага. Как только Самохин заговорит, выжди немного, а потом неожиданно врежь ему, — торопливо инструктировал Мишка. — Снизу в подбородок. Вот так, видишь? Чтобы язык прикусил или зубы растерял. Короче, жди, пока рот откроет.

— А он откроет?

— Без вариантов. Угрожать станет или бочку катить. Притворись, что слушаешь, а сам бей. Используй фактор неожиданности.

— Фактор неожиданности, — повторил Ранетов, протискиваясь между прутьями чугунной ограды. За ней простирался пустырь, на котором собралось не меньше полусотни зрителей из младших классов. — Фактор неожиданности, хм?

Предвкушая потеху, болельщики встретили его появление свистом и улюлюканьем. На их фоне Самохин выглядел собранным и деловитым: рукава рубахи закатаны, ремешок часов свисает из кармана, кулаки приподняты на уровень груди.

— Вот и мы, сынок, — крикнул ему Ранетов, спускаясь по откосу.

Слово «мы» нравилось ему значительно больше слова «я». Оно подтверждало принадлежность Александра Ранетова к взрослому миру завтрашних выпускников.

— Мы, Николай Второй, — процедил Самохин.

В его свите захихикали.

Несмотря на дружную ораву за своей спиной, Ранетов остался один. В новеньких брюках и белой рубахе, купленной родителями к началу учебного года, он чувствовал себя в этих обновках глупо и нелепо. Его обжигал неотрывный взгляд Милы Борисовой. За лето она превратилась в настоящую красавицу и выделялась на фоне остальных девочек в своем ярко-желтом сарафане с тонкими бретельками.

«Зачем я здесь? — спросил себя Ранетов. — Сейчас опозорюсь при ней. Я же не умею драться!»

— Первым, — прошипел Мишка. — Да не трясись ты! Ты в два раза тяжелее. Задавишь малька весом.

— Давай, давай! — Ранетова нетерпеливо толкнули в спину, призывая поскорее начать драку.

Сделав шаг вперед, он оказался нос к носу с осунувшимся от решимости Самохиным. На расстоянии удара. С пустой головой и подрагивающими коленками.

— Помнишь, как ты меня весной? — спросил Самохин.

— Ну, помню, — подтвердил Ранетов, ухмыляясь.

— Проси прощен… М-м!

Договорить Самохин не успел. Не сводя глаз с его шевелящихся губ, Ранетов нанес удар. Прицельный, мощный, безжалостный, сопровождающийся клацаньем чужих зубов.

«Ого, как я его, — восхитился Ранетов. — Ни фига себе, влепил! Супермен, блин».

Отлетевший назад Самохин сделался неправдоподобно маленьким, как в перевернутой подзорной трубе. Но тут кто-то спохватился и вернул трубу в нормальное положение. Ринувшийся обратно Самохин заслонил собой небо, а его кулак, летящий в лицо Ранетову, был величиной с баскетбольный мяч… с метеорит… с планету…

Р-раз, и вселенная погрузилась во мрак. Два, и в этой непроглядной темноте стало горячо и солоно. Вокруг надсаживались мальчишеские голоса, призывающие Ранетова встать и продолжить бой. Громче всех вопила Мила. От ее воплей голова гудела, как медный колокол.

Он поднялся, преодолевая сопротивление вращающейся земли. Прямо перед ним раскачивалась фигура, принявшая боксерскую стойку. Из носа у Самохина хлестало. Увидев это, Ранетов подбодрил себя и бросился вперед. Кончилось это тем, что он получил по носу и почувствовал, что вот-вот захлебнется собственной кровью. Не умещаясь во рту, она стекала в гортань.

— Подожди, — булькнул он. — Поговорим.

Самохин говорить не захотел. Налетел — отпрянул, налетел — отпрянул, а потом и вовсе исчез, пропав из поля зрения.

«Почему надо мной небо? — вяло удивился Ранетов. — Где деревья, где пацаны? И куда подевался Самохин?»

Мгновение спустя стало ясно, что противник никуда не подевался: он возник над лежащим на спине Ранетовым, четко выделяясь на фоне безоблачного сентябрьского неба.

Неужели драка не закончилась? Но как драться дальше, когда сил не хватает даже на то, чтобы встать, не то что поднять свинцовые руки! Именно этого жаждали возбужденные зрители. Ранетову больше никто не кричал: «Поднимайся!» Зато «Бей!» орали пуще прежнего. Но опять же, уже не Саше Ранетову. Теперь все болели за Самохина.

— Бей! Бей! Бей!

Самохин подошел и замахнулся. Ранетов обреченно зажмурился и закрыл лицо ладонями. Вокруг захохотали.

— Ладно, живи, — сжалился Самохин. — Пошли, братва.

— Нет, — не согласилась подскочившая Мила Борисова. — Пусть сперва за свои слова ответит. Слышишь, Ранет? А ну, руки убери. Говорят тебе, убери руки!

Сидя на земле с опущенными плечами, он подчинился. Мила не только плюнула ему в лицо, но еще и потаскала за волосы, требуя извинений. Он извинился. Вокруг улюлюкали и хохотали на разные голоса. Потом рядом не осталось никого. Опустошенный, униженный, оплеванный Ранетов остался один, хлюпая расквашенным носом.

В эту школу он не вернулся, окончил десятый класс в другой, хотя туда нужно было ездить троллейбусом. Потом вообще уехал учиться в столицу и больше никогда не встречался с Самохиным и Милой Борисовой. Но не забыл их. В своих мечтах он еще долго избивал Самохина смертным боем, а потом срывал с его девушки лимонный сарафан и прилюдно насиловал ее в самых грубых и извращенных формах, которые рисовало воображение.

Шли годы, а привычка никуда не девалась, приобретая вид навязчивой мании.

Вот чего не знала Симона Патрушева, о чем не подозревала, в очередной раз дожидаясь начальственного любовника в отведенной ей квартире. Когда ей пришлось принимать его впервые, колебания ее были не слишком долгими. С девственностью она рассталась давно, секс временами доставлял ей удовольствие — когда мужчины обращались с ней правильно, умели целоваться и хорошо пахли. Ранетов пользовался дорогой парфюмерией, от него зависело будущее Симоны, так стоило ли кочевряжиться?

Ожидая его на новоселье, Симона гадала, ограничится ли он тортом с шампанским или же закажет роскошный ужин, может быть, даже ее любимые японские суши? Он явился в одиннадцатом часу, и явился не с пустыми руками.

— Вот, — сказал он, протягивая небольшой легкий пакет. — Надевай пока, а я коньяк открою. Где у тебя стаканы?

— Что это? — удивилась Симона, развернув перед собой легкое желтое платьице на бретельках. — Зачем? Сейчас же не лето.

Ранетов посмотрел на нее, двигая ноздрями.

— Да, — согласился он. — Не лето. Занятия уже начались.

— Какие занятия?

— Школьные, — непонятно ответил он.

И Симоне показалось вдруг, что она видит перед собой не вполне адекватного человека, у которого неизвестно что на уме. Ей стало страшно. Тем не менее она сняла с себя лишнее и примерила сарафан, как ей было велено. Скоро предстояло погашать кредитную задолженность, а Симона понятия не имела, как станет делать это, если ее погонят с работы. Кредит уговорили оформить родители, а отдуваться предстояло ей.

Ранетов залпом выпил стакан коньяку, подвигал челюстями и потребовал:

— Плюнь в меня. В лицо. — Он показал. — Смелее.

— Зачем? — совсем уж испугалась Симона.

— Сейчас узнаешь, — пообещал Ранетов.

И не обманул. Хотя то, что она узнала той ночью о мужчинах и их желаниях, ей определенно не понравилось.

И это было только начало. Потому что у Александра Сергеевича Ранетова имелись не только желания, но и возможности.

Он навещал Симону ровно два раза в неделю, не реже и не чаще. На ее банковских картах завелись деньги. Приставленный к ней охранник возил ее по городу и таскал за ней покупки. Она записалась в фитнес-клуб и могла позволить себе обеды в дорогих ресторанах. Но имелись у этого беззаботного существования и свои издержки. Так, во-первых, Симоне было строго-настрого запрещено какое-либо дружеское или приятельское общение как с мужчинами, так и с девушками. Ей приходилось развлекать себя самой и проводить дни в почти полном одиночестве, если не считать обслуживающий персонал и продавцов, шныряющих вокруг нее с раболепными улыбками.

Вторым пренеприятным обстоятельством был сам характер отношений с Ранетовым. Оно ограничивалось регулярными спариваниями, после которых Симоне было трудно ходить, сидеть и справлять нужду. Синяки и следы укусов на ее коже не успевали сходить, сменяясь новыми. Но даже пожаловаться никому было нельзя в той изоляции, которая окружала отныне Симону. Посвятить родителей в свои тайны она тоже не решалась. Не только из стыда. Еще после самого первого свидания, одеваясь, Ранетов небрежно предупредил ее:

— Да, кстати. Если ты хотя бы раз распустишь язык, то тебе его отрежут. Это не иносказание. Так и будет. Учти, все, что ты говоришь и пишешь в интернете, всегда может быть отслежено. — Он усмехнулся. — Или отслеживается. Помни об этом, девочка. Тебе оказано большое доверие. Не обмани его. Вернее, не надейся обмануть. Ты меня услышала?

Тогда Симона еще только начала узнавать Ранетова, а потому позволила себе не то чтобы строптивость, но некую неуступчивость.

— А что, если я откажусь? — спросила она, обводя комнату взглядом. — И от квартиры, и вообще от всего…

— Ты не можешь, — сказал он.

Это прозвучало так, что новых вопросов не возникло. Все стало предельно ясно.

Когда входная дверь за Ранетовым захлопнулась, Симона вздрогнула, как зверек, попавший в ловушку, но пугаться было поздно.

Глава двадцать седьмая

Прицел и выстрел

Снег кружился и искрился в свете уличных фонарей. Ночь была тихая, морозная, темная.

Самурай, вернувшийся домой, потопал ботинками на коврике, расстеленном на крыльце. Домой? Он улыбнулся. Он действительно чувствовал себя здесь как дома. Ему было куда возвращаться. Это так важно — иметь свою гавань. Сколько можно скитаться по свету? Хватит. Отныне с прошлым действительно покончено. Навсегда.

Усадив его за стол и наполнив его тарелку, Валерия села напротив и впилась в него испытующим взглядом.

— Я вижу, ты веселый?

— Да, — кивнул он. — Веселый. Слушай, убери это. — Он щелкнул по бутылке красного вина. — Сегодня я могу позволить себе что-нибудь покрепче.

Валерия стремительно сменила бутылки и поставила другие стаканы. Она была вся наэлектризована в предвкушении хороших новостей.

Отрезав несколько кусков стека, Самурай попробовал салат, выпил и прикрыл глаза от высшей степени наслаждения. Валерия выпила тоже, но машинально, не отдавая себе отчета в том, что делает. На ее лице не произошло никаких изменений, если не считать звездочек, заблестевших в увлажнившихся глазах.

— Ты… — сказала она. — Тебе…

— Скоро Новый год, — вспомнил Самурай. — Как ты относишься к тому, чтобы перенестись куда-нибудь в теплые края или покататься на лыжах?

— А деньги? — спросила Валерия. — Мы на мели. Пока клуб не откроется…

— Думаю, уже можно открывать, — сказал Самурай. — Хоть завтра. Выручки за несколько дней хватит на отдых. Потом наверстаем.

— Ранетов…

Сколько Валерия ни пыталась задать какой-нибудь вопрос, у нее не получалось. Слова застревали в горле. Ей было трудно дышать, как случается с людьми, которые не верят своему счастью.

— Да, — кивнул Самурай. — Его больше нет.

— Но как…

— Не думаю, что тебе это обязательно знать, Валерия.

— Ошибаешься! Обязательно! — Она выпила залпом и схватила Самурая за рукав. — Рассказывай! Как тебе удалось добраться до этого мерзавца?

Он пожал плечами. Алкоголь мягко разливался по телу, глазам и животу было тепло.

— Все просто. Любая акция всегда начинается одинаково.

— Как? — жарко спросила Валерия.

— Со слежки, как я тебе уже говорил. Ты пасешь клиента, неотступно следуешь за ним, чтобы выбрать время и место. Мне даже в администрации пришлось побывать, но там без вариантов. Войти еще как-то можно, а обратно, в случае чего, не выпустят. Столько охраны понатыкано. Тогда я переключился на наружку…

— Наружное наблюдение?

— Совершенно верно, — одобрительно улыбнулся Самурай. — Но тебе совсем не обязательно запоминать эти термины. Они больше нам не понадобятся. Ни мне, ни тебе. Как и оружие. — Он повернулся в сторону холла, где бросил свою куртку. — Сегодня в последний раз я вернулся домой вооруженным. Больше никогда. Я сделал это ради тебя, и…

— Ради нас, — поспешила перебить Валерия. — Ради нас обоих.

— Пусть будет так, — согласился он, наполняя стаканы. — Главное, что дело сделано…

Он понял, что убить Ранетова будет проще, чем ожидалось, когда, покатавшись за ним на угнанной «Тойоте», установил, что господин мэр дважды в неделю заезжает в один дом и, оставив охранников внизу, проводит там полтора или два часа. В трех случаях из четырех это происходило ближе к концу рабочего дня и лишь один раз Ранетов приехал ночью. Дни были всегда одни и те же — вторник и пятница.

Дальнейшее было делом техники. Самурай провел некоторое время в «Тойоте» возле подъезда и обнаружил, что там проживает симпатичная молодая девушка, которую возит на машине вышколенный охранник. Вывод напрашивался сам и был сделан давно: это она принимает у себя Ранетова. Повадившись околачиваться у дома, Самурай поболтал с несколькими жильцами, отдавая предпочтение женщинам пенсионного возраста. Им он представлялся брошенным женихом, честным и простым трудягой, отвергнутым ради красивой жизни. «Я просто хочу понять, на кого она меня променяла!» — твердил Самурай.

С такой легендой вовсе не составляло труда выяснить, в какой квартире проживает его якобы невеста, попутно узнавая, как ее зовут, чем она занимается и как часто выезжает.

После этого начался второй этап, более сложный, но зато недолгий. Самурай порыскал по вокзалам, пообщался там с темными людишками, а те, после подношений в виде дешевой водки, свели его с квартирным вором. Тут одним пойлом отделаться не удалось. Пришлось Самураю выложить задаток в полтораста баксов, но в результате он стал обладателем ключей от входной двери Симоны.

— Уверен, что подойдут? — спросил он, прежде чем выплатить оставшуюся сумму.

Вор, похожий не на вора, а на студента-старшекурсника, подсевшего на кокаин, нетерпеливо закивал:

— Будь спок. Все путем. Это не голимые ключики. Самые настоящие.

— Ты их у девушки стащил? — насторожился Самурай. — А если она хватится?

— На кой мне светиться, — ответил парень, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. — Ключи фирменные.

— Откуда?

— Тебя оно колышет? Плати, бери и отваливай.

— Колышет, — настаивал Самурай. — Не привык покупать кота в мешке.

Вор зыркнул вправо, зыркнул влево и неохотно пояснил:

— Люди, которые двери устанавливают, всегда один запасной комплект придерживают. Мало ли кому и что понадобиться может. Тебе не продадут, потому как ты залетный. А к своим вопросов нет.

Мысленно посочувствовав доверчивым гражданам, полагающимся на порядочность всяких проходимцев, Самурай расплатился и стал обладателем вожделенной связки. Была опасность, что вор продал ему фальшивку, но это не грозило особо тяжелыми последствиями. Просто в этом случае пришлось бы затевать все сначала, а делать этого не хотелось. Поэтому Самурай ограничился тем, что сурово предупредил:

— Учти, пока ты ключи доставал, я за тобой следил и пробивал тебя по базе ментовской. Если кинуть решил, сейчас скажи. Потом поздно будет. Я оправданий и обещаний слушать не стану.

— Не напрягайся ты так, — ухмыльнулся вор. — Я с первого раза определяю, кого прокатить, а с кем уговор держать. Гони бабло и разбежались.

Так они и поступили, а в следующую пятницу Самурай уже занял наблюдательный пост возле подъезда. Когда Симона вышла и куда-то укатила с охранником, он безошибочно набрал давно отслеженный код, поднялся пешком на пятый этаж и проник в нужную квартиру.

Там приятно пахло, но было не убрано. Все было разбросано как попало, в раковине высилась гора немытой посуды. Любовницей, возможно, Симона была и неплохой, но жена из нее получилась бы никудышная.

Ближе к вечеру, когда она вернулась и вышла из душа в просторной футболке и с чалмой на голове, Самурай уже поджидал ее в гостиной, где до того лежал за диваном с пистолетом наготове.

— Привет, — сказал он. — Можешь не здороваться. Просто молчи и слушай. Видишь эту маску? — он поднял руку к голове. — Если я ее сниму, это будет означать, что мне придется тебя убить, а я сделаю это только в том случае, если ты поднимешь шум.

Симона помотала головой так энергично, что уронила мокрое полотенце на пол.

— Хорошо, — кивнул Самурай. — Я пришел, чтобы убить Ранетова. Когда он явится, ты будешь вести себя, как обычно. Ничем не выдашь ни себя, ни меня. В этом случае тебе ничего не грозит. В полиции дашь любые показания, какие захочешь. Ответишь на несколько вопросов и живи дальше. Молодая, красивая. Чего еще желать?

Симона поморгала длинными ресницами и спросила:

— Вы меня не тронете?

— От тебя зависит.

— Тогда можно я… — Она указала на стенной шкаф.

— Одевайся, конечно, — разрешил Самурай. — Красься, причесывайся. Ты должна выглядеть так, как всегда, когда встречаешь своего любовника. Помни: если он заподозрит что-то, то, возможно, спасется, но ты — нет. Я тебя убью. Это не блеф, не пустая угроза. Сколько тебе лет?

— Двадцать два, — ответила Симона.

— Глупо умирать в двадцать два года, не находишь? Тем более за какого-то государственного хорька, который слова доброго не стоит…

— Девушка со мной полностью согласилась, — продолжал рассказ Самурай, улыбаясь завороженно слушающей Валерии. — Знаешь, близость смерти действует на людей благотворно. Они вдруг как-то умнее становятся. Смотришь им в глаза и видишь там проблеск мысли.

— Какой?

— Одной. Очень простой, но важной. Словами не выразить. Человек вдруг понимает, что это все, конец, и с ужасом вспоминает, как всю жизнь откладывал все на потом… откладывал, откладывал, пока этого «потом» не стало. Осталось лишь «сейчас», но оно такое коротенькое, что уже не успеть. Ничего не успеть.

— Страшно, — прошептала Валерия.

— Да, — согласился Самурай. — Очень страшно. Этим смерть и пугает. Необратимостью. Невозможностью что-либо исправить. Мы ведь как живем? Словно бы понарошку. Как дети, которые играют и всегда могут переиграть, если вдруг что-то пойдет не так. И вдруг выясняется, что нет, шиш, шалишь! Хватит. Все кончено. С этим трудно смириться. Невозможно. Даже вера в переселение душ не очень помогает. Потому что смерть сильнее веры. Ее нечем опровергнуть, в ней невозможно усомниться. Она реальна, а вера, любая вера… — Самурай пошевелил пальцами в воздухе, как бы нащупывая что-то в непроглядном тумане. — Хоть божественное творение возьми, хоть теорию большого взрыва, а прямых доказательств ни у кого нет, одни лишь догадки и предположения. Зато про смерть все понятно. С самого детства, когда увидишь собаку или кошку, сбитую на дороге. Смотришь и понимаешь: это по-настоящему и насовсем.

— Ранетов теперь тоже… — Валерия помолчала, не решаясь произнести точное определение вслух. — Насовсем?

— Да, — подтвердил Самурай. — Когда он увидел меня, жить ему осталось ровно столько, сколько проходит между прицелом и выстрелом. Он это понял и затосковал.

— А потом?

— Не было «потом». Прицел и выстрел. Все.

Валерия посидела молча, кусая губу, потом посмотрела на Самурая.

— Чаю хочешь?

— Чаю? — удивился он.

— Да, чаю. Мятного. От него сон крепкий.

— Ну, давай, — сказал Самурай. — Хотя я на сон обычно не жалуюсь.

Мятный чай подействовал на него благотворно. Уснул он, как убитый. Словно его тоже застрелили.

Глава двадцать восьмая

Коварство и расчет

Возможно, правы йоги, утверждающие, что человек умирает всякий раз, когда засыпает. Если даже не рассуждать столь кардинально, то все равно невозможно не признать, что каждую ночь, укладываясь на подушку, мы добровольно теряем сознание. В буквальном смысле. Мы закрываем глаза и отключаем свою связь с мозгом. Идеи, с которыми играет наш разум, пока мы спим, называются снами.

Самураю снилось черт знает что. Он мычал и пытался очнуться, но никак не мог выбраться из того провала беспамятства, в котором пребывал. Один раз ему удалось наконец разлепить веки, и первое, что он ощутил, была ужасная жажда. Увидев на тумбочке чашку, он жадно поднес ее к губам и стал пить. Пришла мысль, что по вкусу это не вода, а что-то другое, но не было сил остановиться. Опорожнив чашку, Самурай упал на подушку и погрузился в прежний мрак.

Проснулся он в твердой уверенности, что провел во сне не ночь, а целые сутки или гораздо больше. Все тело занемело, голова была неподъемной, переполненный мочевой пузырь лопался. Вернувшись в спальню из ванной комнаты, Самурай увидел Валерию, причесанную, накрашенную, в деловом костюме и сапогах. За окном белел зимний день.

— Садись, поговорим, — произнесла она незнакомым сухим тоном.

Самурай натянул спортивные штаны и остался стоять.

— Который час? — спросил он хрипло.

— Половина первого, — ответила Валерия. — Ты уснул позавчера и теперь находишься в совсем другом мире, Николай.

— Снотворное? — догадался он.

— Да, — подтвердила она, не моргнув глазом.

— Зачем?

— Мне нужно было время на подготовку, — пояснила Валерия.

— Подготовку чего?

— Садись, — повторила она приглашение. — Сейчас ты все узнаешь.

— Я постою, — сказал Самурай. — Говори.

— Сейчас, — сказала Валерия и повысила голос: — Володя!

В спальню вошел Голобородько с двумя подручными. Все трое избегали смотреть Самураю в глаза и были преисполнены мрачной решимости.

— Кажется, я начинаю догадываться, — произнес Самурай.

— Ничего личного, — пробормотал Голобородько.

— Ошибаешься, Вова. Для меня это очень личное.

— Потом будете выяснять отношения, — перебила Валерия. — Если в этом еще будет хоть какой-то смысл. По-моему, все и так предельно ясно. Николай, ты уходишь. Навсегда.

Самурай скосил на нее синий глаз:

— Чтобы сообщить мне об этом, тебе понадобились телохранители?

— Не хотела недоразумений.

— А то, что происходит сейчас, не недоразумение?

— Не придирайся к словам, — нервно произнесла Валерия. — Сейчас важна суть.

— И в чем она состоит, твоя суть? — холодно осведомился Самурай.

— Я уже сказала, Николай. Собирай вещи и убирайся. На тот случай, если тебе вдруг захочется остаться: у меня есть запись нашего вчерашнего разговора. Можешь назвать это своим чистосердечным признанием.

— Зачем?

— Как зачем? Чтобы обезопасить себя.

— Зачем весь этот цирк? — продолжал Самурай ровным тоном. — Зачем было говорить, что мы партнеры? Что мы поженимся? Неужели ты думаешь, что без этого я бы не сделал для тебя того, что сделал?

— Ты не хотел! — сорвалась на крик Валерия. — Я никогда не была в тебе уверена! А у меня дочь! И кто-то должен о ней позаботиться! Можешь считать меня сукой. Пусть. Я сука и есть! И я защищаю свою девочку всеми доступными мне способами! Ясно?

— Ясно. — Самурай перевел взгляд на Голобородько. — И давно вы в сговоре?

— Нет, — был ответ. — Со вчерашнего дня. Ты уходишь, я остаюсь. Такой расклад. Без обид.

Голобородько на всякий случай отступил назад, готовясь к обороне и контратаке, если возникнет такая необходимость. Его парни тоже напружинились. Самурай почувствовал, как его пальцы невольно складываются в кулаки.

— Не смей, Коля! — предупредила Валерия. — Не делай глупостей, о которых потом пожалеешь.

— Я уже совершил все глупости, которые только мог.

— Пока что нет. Если ты соберешь вещи и уйдешь, то последствий не будет.

— А если я откажусь? — поинтересовался Самурай.

Ему и самому не хотелось оставаться с Валерией после того, как она себя проявила. Но обида удерживала его на месте. Он не мог допустить, чтобы его использовали и выбросили, как одноразовый шприц или что-то другое в этом роде.

— Если ты откажешься, то сядешь, — сказал Голобородько.

— Я не к тебе обращаюсь. С тобой разговор будет особый.

— Никаких разговоров не будет, — вмешалась Валерия. — Я предупреждаю, Коля.

— Кто поверит твоей записи? — презрительно произнес Самурай. — Мы были вдвоем, выпивали. Я тебя разыгрывал.

— Ты плохо меня знаешь.

— Это точно, — согласился он.

— Твой пистолет, — продолжала Валерия. — С которым ты ушел и вернулся. Я его спрятала. Как думаешь, что покажет экспертиза, если до нее дойдет дело? Удастся тебе отвертеться? Там твои отпечатки пальцев.

Самурай сделал инстинктивный шаг вперед. Расценив это как сигнал к бою, один из охранников бросился к нему. Самурай так двинул ему в челюсть, что он упал на руки своих товарищей.

— Спокойно! — выкрикнул Голобородько. — Остаемся на местах! Николай, не усугубляй! — Он издал смешок, сообразив, что сказанное получилось в рифму. — Хватит нарываться. Проиграл так проиграл.

— А кто здесь в выигрыше? — зло спросил Самурай. — Ты? — Он перевел пылающий взгляд на Валерию. — Ты? Рано победу празднуете.

Она вытянула указательный палец в сторону двери.

— Уходи! Без тебя разберусь, что мне праздновать, с кем и когда.

Он остался на месте. Его грудь вздымалась. Гнев переполнял его. Как можно было довериться этой лживой и коварной женщине? Он совсем потерял голову и позволил обвести себя вокруг пальца. Осознание этого было невыносимым. Ему здесь было нечего делать. Тем не менее хотелось доказать напоследок, что он не настолько глуп, как думает о нем та, кого он считал своей любимой.

— Скажи, Валерия, — заговорил он, усмехаясь, — ты бралась за пистолет руками?

— Нет, конечно, — ответила Валерия, мимолетно скривившись. — Я не дура.

— В таком случае, — сказал Самурай, — на пистолете вообще нет отпечатков пальцев. Потому что свои я уничтожил. И что дальше? Чем еще будешь шантажировать?

— У нее все козыри на руках, — вмешался Голобородько. — Петля затянута, не рыпайся. Просто свали отсюда. Ты еле на ногах стоишь. Мне ничего не стоит вышвырнуть тебя отсюда.

— Погоди, Владимир. — Валерия торжествующе усмехнулась. — Николай уйдет сам. Ты же умный, Коля, да? Тогда смотри и оценивай свои шансы.

Держась на благоразумном расстоянии, она включила мобильник и подняла перед собой так, чтобы Самураю был хорошо виден экран. Это было видео с участием Симоны, которая, глядя в объектив, затараторила:

— Раньше я никогда не видела этого человека, но узнаю, если потребуется. Он сказал мне, что собирается убить Александра Сергеевича, и пригрозил, что убьет и меня, если я его выдам. Он страшный человек. У него глаза убийцы. Он выстрелил в Александра Сергеевича с таким хладнокровием, словно был на охоте. Кровь течет, а он мне подмигивает. Когда он ушел, я думала, что упаду в обморок. Так тряслась, так тряслась…

Пока Симона излагала все это, за ее спиной пару раз мелькнул один из охранников клуба.

Самурай подал знак Валерии, чтобы остановила показ ролика, и взглянул на Голобородько:

— Твоя работа?

Начальник охраны пожал плечами:

— Мне говорят, я делаю.

— Удобная позиция, — сказал Самурай.

— Можно подумать, ты не такой, — парировал Голобородько.

Объяснять ему, в чем разница, не хотелось. Самурай рывком достал свою сумку из шкафа и принялся собирать вещи. За ним настороженно наблюдали издали. Когда он пошел вниз по лестнице, Валерия догнала его и попросила:

— Не держи на меня зла, Коля. Так надо. Нам все равно пришлось бы расстаться. Не думал же ты, что я подпущу к своей дочке киллера? Что свяжу свою судьбу с убийцей ее отца?

«Но подпустила, — возразил Самурай мысленно. — И связала судьбу. Не надолго, правда. Пока тебе было это выгодно. Тварь».

Вслух он не произнес ни единого слова. Мерно спустился по ступеням в холл, толкнул дверь, пошел по дорожке.

— Коля! — послышался за спиной голос Валерии. — Это самозащита. Я не могу иначе.

— И не надо, — произнес он.

Произнес так тихо, что она его, конечно же, не услышала.

Глава двадцать девятая

Защитник и покровитель

Квартира, в которой проживал Владимир Голобородько, была обставлена таким минимумом мебели, что ему было где развернуться. Из-за сугробов и метелей пробежки стали невозможными, поэтому утренняя разминка проходила дома.

Мелкие снежинки, кружась, залетали в распахнутое настежь окно. Абсолютно голый Голобородько отжимался от скрипучего паркета на больших кулаках. Корпус у него был мощный, почти безволосый, если не считать мохнатых зарослей в паху. Несколько коротконогий, очень белокожий, с выпяченной грудной клеткой и отставленным задом, он был воплощением грубой мужской силы, так ему сказали однажды, он этому поверил и запомнил. Всякий раз, включая свет и открывая окно перед утренней зарядкой, Голобородько непременно вертелся перед зеркальным шкафом, а потом воображал, как зрелые женщины и девочки в доме напротив, затаив дыхание, следят за ним из-за штор и гардин. Это его окрыляло. Придавало ему силы. Хотя имелся у Голобородько и другой источник вдохновения.

Во время занятий он включал видео кого-нибудь из атлетов-мотиваторов, которых развелось в «Ютубе» видимо-невидимо. Они наперебой объясняли подписчикам, как выработать железную силу воли, чем питаться, сколько спать, какие упражнения выполнять и как вообще вести себя по жизни. Не то чтобы Голобородько нуждался в каких-либо практических советах касательно физической подготовки, но все эти говорящие головы из интернета помогали ему держать себя в форме и преисполняться решимости. Подзаряжают же люди свои мобильники и прочие гаджеты? Так вот, Голобородько не забывал подзаряжаться сам. Это было очень важной, почти неотъемлемой частью его жизни.

Отжавшись, он повернулся лицом к окну и принялся наносить удары воображаемому противнику. Слева, справа, стопой, кулаком, пяткой, пальцами. Это походило на танец, Голобородько знал это и старался двигаться как можно эффектнее, памятуя о возможных зрительницах своего представления.

Увлекшись, он опрокинул маленькую пластмассовую елочку, установленную недавно для празднования Нового года. Игрушечные шарики на ней тоже были пластиковые, поэтому не разбились, а раскатились по полу с веселым тарахтением. Голобородько выключил свет, закрыл окно и навел порядок, после чего отправился в ванную комнату, где, занимаясь разными делами, продолжал слушать мотиватора, настаивающего на необходимости предпринимать ежедневные усилия для того, чтобы не предаваться унынию, лени и вредным привычкам, которые, подобно шакалам, всегда готовы наброситься на зазевавшегося человека.

После завтрака, состоявшего из йогурта, изюма и орехов, он принял у себя охранников, которым назначил время еще до праздника. Понятное дело, они не опоздали и явились втроем. Команда Голобородько всегда соблюдала дисциплину и держалась вместе. Стул в квартире был только один, поэтому они уселись рядом на матрас, расстеленный у стены. Стул занял Голобородько, таким образом возвышаясь над подчиненными.

— Завтра клуб открывается, — сообщил он, упершись ладонями в расставленные колени. — Валерия добилась разрешения и сняла все вопросы. Работаем в прежнем режиме.

Парни высказались в том смысле, что это хорошо. Они не имели ничего против работы и любили ее. Все трое жили в одной квартире в спальном районе и пользовались общим автомобилем. Свободное время проводили в ожесточенных тренировках, мечтая однажды сравняться по силе и значимости со своим предводителем. В какой-то мере (даже в большей, чем казалось окружающим) все они были одной дружной семьей. Голобородько догадывался, что парни делят не только крышу над головой, но это его вполне устраивало. Он и сам порой не брезговал скупой мужской лаской, когда не было женщин под рукой.

— Работать будем по-новому, — сказал он, обводя значительным взглядом подчиненных. — Я возьму еще двоих из спортзала, чтобы смена была. Юрчика-то больше нет.

Все повздыхали на эту тему, потом Голобородько продолжал:

— Впереди у нас большие дела. Мне опять сон был.

Парни закивали. Они не раз слышали про вещий сон своего шефа, который, по удивительному стечению обстоятельств, совпал с просмотром героического сериала «Викинги». Уже во время третьего сезона Голобородько начало сниться (так он утверждал), что к нему по ночам снисходит то ли Тор, то ли Один, дает напутствия, сулит покровительство и вкладывает в руки символический меч, чтобы без устали и страха разить врагов. Видел Голобородько и валькирий, которым будет однажды суждено забрать его тело с поля брани и доставить на небесный пир с ассами.

Если честно, то парни не верили ему и весьма скептически относились к таким былинным повествованиям, однако высказывать свое мнение вслух и тем более насмехаться над шефом никто не решался. Они слушали его со стеклянными глазами и без тени улыбок на плотно сжатых губах. Так было и в этот раз.

Сделав пафосное вступление, Голобородько опустился до прозаических подробностей:

— Скоро клуб моим будет. Я женюсь на Валерии. Забеременеет, сама от дел отойдет. А когда родит, то и подавно. Через год разведусь, а к тому времени все на себя оформлю.

— Круто! — восхитились парни.

— Будем как «Бригада», — развивал мысль Голобородько. — Кто не с нами, тот против нас. До самого верха поднимемся. Главное, чтобы опора была. Бизнес.

— А сколько «Ночная жизнь» дохода приносит? — деловито поинтересовались у него.

— Фиолетово, — отрезал он. — У нас будет другой клуб, спортивный. Я людей знаю, нам за бесплатно тренажеры поставят, оборудование. С нами Бог, как говорится. Крутой подъем для крутых пацанов.

Блестящая перспектива заставила слушателей сладко жмуриться и уважительно крутить головами. И все же кое-какие сомнения все еще оставались. Они были высказаны. На что последовал уже не просто ответ, а целый инструктаж:

— Все получится, — заверил Голобородько. — Если, конечно, не подведете. А вы не подведете, я знаю. Дело-то простое. Плевое, можно сказать. Как стемнеет, отправляйтесь к дому Валерии. Нужно ее хорошенько напугать. Сделайте вид, что в дверь ломитесь с черного хода, пару окон разбейте, свет вырубите, если получится, или еще что-нибудь в этом роде. Я хочу, чтобы они все там обгадились от страха. К кому Валерия обратится за помощью? Ну, кто самый догадливый?

— К тебе, — ответили парни вразнобой.

— Вот. Ко мне. Потому что больше не к кому. Колян-то отвалил. Только я у Валерии Викторовны остался. И она позовет меня. И я приеду. И что?

— Что?

— Трахну ее, вот что. Да так, чтобы глаза на лоб полезли. Она баба одинокая?

— Одинокая, — подтвердили парни.

— Мужик ей нужен? Долбарь хороший?

Голобородько самодовольно ухмыльнулся. Парни переглянулись и согласились: как без долбаря.

— Ну вот, — снова усмехнулся Голобородько. — Когда идешь простым логическим ходом, то всегда к правильному решению приходишь. Короче, сейчас отдыхайте, а ночью — концерт по заявкам.

Концерт удался на славу. Еще не было и десяти, когда телефон Голобородько залился тревожными трелями и запричитал голосом Валерии:

— Володя! Ты меня слышишь? Ты где?

— Слышу, — степенно произнес он. — Я дома. У меня, гм, гости.

— Срочно приезжай! — крикнула Валерия. — Тут такое творится!

— Что происходит, Валерия Викторовна?

— В дом ломятся неизвестные. Или те, с битами. Или Николай кого-то подослал, не знаю. Их трое, все в колпаках до подбородка. Окна бьют, двери вышибают…

— Еду, — сказал Голобородько голосом благородного героя. — Элла! — крикнул он воображаемой подруге. — Собирайся. Ужин отменяется. Меня начальница вызывает.

— Быстрее, пожалуйста, — взмолилась Валерия. — И прихвати своих ребят на всякий случай.

— Сам справлюсь, не беспокойтесь. Сколько их, говорите? Трое? Я их один порву.

По дороге Голобородько распорядился, чтобы через полчасика «налет» повторили, а потом драпали без оглядки, якобы напуганные его присутствием. Получилось более чем убедительно. И Валерия, и Вика, и Моника Карловна преисполнились такой благодарностью к спасителю, что накрыли для него стол, несмотря на позднее время.

— Ты ведь не успел поужинать из-за меня, — виновато произнесла Валерия.

— Не только поужинать, Валерия Викторовна, — подмигнул Голобородько. — Но это дело поправимое.

— У тебя, наверное, отбою нет от поклонниц, — льстиво сказала Моника Карловна.

— Все это суета сует и всяческая суета. Время собирать камни, и время кидаться ими. Мне жениться пора. Дети, семья, то да се. Отгулял свое. Годы берут свое.

— Это так, — согласилась Валерия. — Желаю тебе поскорее найти свою половину.

Она подняла бокал с красным вином. Голобородько чокнулся с нею стаканом апельсинового сока. Они плотно поели и осоловели. Моника Карловна повела Вику наверх, укладывать спать.

— Детская психика очень ранимая, — заботливо сказал Голобородько. — Если ее опять напугать, то девочка может заикой стать. Или — фьють! — он повернул пальцем у виска.

— Прекрати! — нахмурилась Валерия.

Еще пять минут назад она намеревалась предложить ему переночевать на диване в гостиной, но вдруг напряглась и захотела, чтобы он поскорее покинул ее дом. Голобородько почувствовал перемену ее настроения.

— Пожалуй, поеду, — сказал он, вставая. — Проводите меня, Валерия Викторовна.

— Конечно.

Они вышли в холл. Голобородько, шедший вторым, плотно затворил за собой дверь, обхватил Валерию вокруг талии и запечатал ей рот своими усами и губами. Она пискнула, вся извиваясь.

— Только кричать не надо, — предупредил Голобородько, запуская руку ей под юбку. — Шок будет для девочки и мамы.

— Да как ты!..

Он стянул с нее трусы до колен, приподнял и стал раскачивать из стороны в сторону, чтобы трусы соскользнули с ног. Как только это произошло, Голобородько повалил Валерию на ворох верхней одежды на кушетке и воткнулся в нее так быстро и легко, как будто проткнул пальцем брусок подтаявшего масла. Валерия даже опомниться не успела, как они оба закачались вперед-назад, слушая скрип кушетки под собой.

— Прекрати! — пропыхтела Валерия.

— Поздно, — пропыхтел он в ответ. — Не могу.

Хмельной мозг подсказал ей расхожую поговорку о том, что, если изнасилование неизбежно, то нужно расслабиться и получать удовольствие. Так она и поступила.

Глава тридцатая

Обида и злость

Новый год Самурай встретил у родителей. Ему была противна сама мысль о том, чтобы провести эту ночь в одиночестве. Тупо сидеть перед телевизором со стаканом в руке и слушать, как за окном гремят салюты? Или ворочаться в постели без сна, тщетно убеждая себя, что ничего особенного в новогодней ночи нет? Или, быть может, шляться по пустынным улицам в надежде на счастливую встречу, которая перевернет всю дальнейшую жизнь? Но такая встреча уже состоялась, и ничего хорошего она Самураю не принесла. Вернее, хорошее, конечно, присутствовало, но лучше бы его совсем не было, чтобы не сожалеть теперь, не мучиться и не терзаться от приступов обиды и ревности.

То, как обошлась Валерия с Самураем, не оставляло сомнений в том, что она готовилась к этому шагу заранее. Целовала его, принимала ласки, а сама лишь использовала его в своих целях, зная, что избавится от него, как только он сделает все, что от него требуется. И он сделал. А теперь прозябал в тесной убогой конуре, снимаемой посуточно.

Самурай еще не решил, как поступит. Он не был уверен, что не отомстит Валерии, как не был уверен, что не махнет на нее рукой и не покинет Юзовск, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Что он забыл в этом городе? Родителей? Но им, похоже, все равно, где их единственный сын и что с ним. Сидят перед своим телевизором, впитывая все новую и новую информацию, от которой назавтра в голове следа не останется.

Обычно подобные мысли не вызывали у Самурая ничего, кроме глухого раздражения, смешанного с жалостью, но на этот раз он неожиданно для себя испытал нечто вроде зависти. Ему вдруг тоже захотелось не заморачиваться обстоятельствами личной жизни, а переключиться на что-нибудь другое. Наминать оливье за праздничным столом, чокаться с отцом, провозглашать тосты, слушать новогодние поздравления и наблюдать, как веселятся в телевизоре ряженые, синхронно открывающие рты под фонограмму.

Родители восприняли его предложение отпраздновать вместе с неожиданным энтузиазмом. Они так обрадовались его звонку, что ему даже стыдно стало. Он, обвиняющий их в равнодушии, так ли часто хотя бы думает о них, не говоря уже о том, чтобы проявлять заботу и ласку? Эгоист. Холодный и расчетливый одиночка, не способный на нормальные человеческие чувства. А чего еще ожидать от профессионального убийцы?

Отец встретил его в прихожей объятиями и похлопыванием по спине. Потом подоспела с поцелуями мама, вся пропахшая своими яствами и приправами. Пока она заканчивала стряпню, Самурай с отцом под шумок опрокинули по паре рюмок и размякли в своих креслах в ожидании продолжения.

— Рад, что у тебя закончились неприятности, — сказал отец. — Надеюсь, теперь ты возьмешься за ум. Устроился уже на работу?

— Да, — соврал Самурай. — Свое дело начал. Пока раскручиваюсь.

— Не знаю, не знаю. На твоем месте я бы выбрал что-нибудь более надежное. Стабильность, вот что нас поддерживает. Постоянная работа, профессиональный рост, уверенность в завтрашнем дне.

— Я уверен, — опять соврал Самурай.

— И о семье пора подумать, — не унимался взбодренный коньяком отец. — Без жены и детей мужчина все равно что перекати-поле. Ни кола, ни двора…

— Так я же и есть Николай-Нидворай…

— Глупая шутка. Я серьезно, Коля. Семья нужна. Ну ничего, мама на этот счет что-то придумала.

— Что? — насторожился Самурай.

— Ничего, — замкнулся отец, сообразивший, что сболтнул лишнее.

Допытываться было некогда, потому что пришлось бегать по квартире с блюдами и расставлять их на столе. Время Нового года неумолимо приближалось. Ощущение чего-то неизведанного наполняло души. Телеведущие улыбались все шире, смотрели все загадочнее, как будто им было известно нечто такое, от чего все скоро придут в полный восторг. Люди по всей планете сделались необыкновенно радушными, щедрыми и доброжелательными. Каждый давал себе обещание, что с нового года что-нибудь начнет или же бросит. Все отныне будет по-другому. Новая жизнь, новые планы и перспективы. Да, да, непременно! Наливайте же скорее шампанское, заветные желания уже задуманы и ждут своего воплощения.

Исключением были лишь немногие. Изгои и отщепенцы вроде Самурая. То желание, что сформировалось у него в мозгу, не требовало никаких мистических обрядов и суеверных подходов. Он собирался всего-навсего отомстить Валерии. Он бы понял и простил ее, если бы не все эти обещания партнерства и признания в вечной любви. Зачем она с ним так? За что? Это ведь не была месть за убитого супруга. Плевать на него было Валерии. Она даже обрадовалась, что избавилась от него, заодно с его карточными долгами. Благодаря его смерти она заполучила весьма доходный бизнес. А потом Самурай стал не нужен. И Валерия преспокойно избавилась от него. Разве можно прощать такое?

Поднимая бокал и произнося дежурные тосты, Самурай постоянно помнил о предательстве Валерии. Мысль о ней была подобна занозе… больному зубу… встопорщенному заусенцу. Никак не удавалось выбросить обиду из головы. Она напоминала о себе, не позволяя полностью отдаться праздничному настроению.

Между тем родители тоже казались Самураю непривычно озабоченными. Вместо того чтобы внимать шуткам телевизионных клоунов или кивать головой в такт очередной старой песне о главном, они то и дело переглядывались и посматривали на часы. Самурай мог лишь гадать, чем вызвано такое их поведение, пока в дверь не позвонили.

— Ой! — воскликнула мать. — Это к нам? Кто бы это мог быть?

Фальши, прозвучавшей в ее голосе, было не меньше, чем у самодеятельной Снегурочки, приглашенной на детский утренник. Самурай приготовился к неприятному сюрпризу и не был обманут в своих ожиданиях. К родителям заявилась знакомая супружеская пара, прихватившая с собой великовозрастную дочь с длинным унылым лицом и такой большой грудью, что она едва умещалась в тесном платье. Они так часто и многословно повторяли, что заглянули на огонек совершенно случайно, что Самурай понял, что для него приготовлена ловушка. Сердобольные родители (желающие ему только добра, а чего же еще?) решили свести его с этой грудастой девицей, чтобы запихнуть их в одну постель, а потом и во Дворец бракосочетаний.

Самурай несколько раз протяжно зевнул за столом, потер глаза и заявил, что ему пора баиньки. Мать догнала его у двери, сделала круглые глаза и произнесла драматическим шепотом:

— Куда же ты? Леночка — очень хорошая девушка. Порядочная, из приличной семьи, со здоровыми генами.

— Откуда тебе про гены известно? — осведомился Самурай, обуваясь.

— Это же невооруженным глазом видно! Порода. Ты обратил внимание на ее маму?

— А что?

— А то, что посмотри на мать девушки и увидишь, какой она станет в таком же возрасте.

— Не приведи Господь, — сказал Самурай и был таков, оставив мать на пороге в растерянности и недоумении.

Ноги сами привели его к дому Валерии. Окна на первом этаже светились, за ними угадывалось ритмичное мигание елочной гирлянды. Самурай перемахнул через ограду и подошел поближе. За столом сидели только Валерия и Моника Карловна. Вспомнились слова матери. Самурай присмотрелся и действительно увидел, какой может стать Валерия по прошествии тридцати лет. Это избавило его от излишней сентиментальности.

— Ты ответишь, — прошептал он. — За все ответишь, Валерия. Думаешь, если ты женщина, то тебе все позволено? Но нет, ошибаешься. Ты не слабый пол, ты подлый пол. И я с тобой церемониться не собираюсь.

С того дня он начал слежку за домом, заодно обдумывая план мести.

На улице было очень холодно. Сразу после нового года ударили морозы, каких давно не помнили в Юзовске. Голуби и воробьи ходили такие нахохленные, что походили на пушистые шарики, перекатывающиеся по снегу. Прохожие дымились на ходу, словно паровозы. Транспорт ходил с перебоями, дороги опустели, все было белым-бело. Отправляясь на работу, Самурай надевал термобелье и носки из ангоры, чтобы не околеть от холода.

Подбираясь к окнам дома, он протоптал несколько тропинок, хотя и старался ступать ногами след в след. Если бы Валерия была осторожнее, она давно обнаружила бы слежку. Но, судя по всему, она пребывала в беспечном неведении или была слишком поглощена бизнес-заботами, чтобы замечать подобные мелочи.

А утром пятого января вокруг дома появилось так много новых следов, что отпечатки ног Самурая совершенно затерялись среди ног. Было такое впечатление, что по двору разгуливало несколько мужчин, явившихся сюда неизвестно с какой целью. Два окна были разбиты, их приехали заново стеклить вызванные мастера, но произошло это уже после обеда, а ранее Самурай увидел, как к воротам подъехало такси, увезшее Монику Карловну и Вику. Должно быть, взрослые побоялись держать девочку в выстуженном доме, чтобы она не простудилась.

Подобравшись к окнам столовой, Самурай посмотрел украдкой на Валерию, которая сидела за столом в куртке поверх розового свитера с высоким горлом. Согревая руки, она обхватила ими чашку с дымящимся чаем или кофе. «Заткнула бы дырки тряпками, глупая», — сказал ей Самурай. Совет был мысленный, поэтому она его не услышала.

Зато Самурай услышал шум подъехавшего автомобиля и очень вовремя спрятался за дровяным сарайчиком во дворе. Оттуда отлично просматривалось крыльцо, на которое поднялся Голобородько, усы которого высовывались из-под капюшона «аляски».

— Валерия Викторовна, — крикнул он. — Откройте. Это я, Владимир. Почему вы на звонки не отвечаете?

Она что-то говорила ему через дверь — Самурай не слышал, слишком тихо. Голобородько тоже перешел на малоразборчивое бормотание, пытаясь убедить Валерию в чем-то. По мере того как этот диалог продолжался, он нервничал все сильнее и приплясывал на крыльце, постукивая замерзшими ногами. Его голос стал громче.

— Зря ты так, Валерия, — гудел он. — Я же любя. Не так, чтобы поматросил и бросил. Я теперь одна твоя надежда и опора.

Дверь открылась. Валерия выскочила из дома разъяренной кошкой.

— Убирайся отсюда, надежда и опора! — крикнула она. — Теперь я поняла, кто вчера окна бил. Твои болваны. Ты их сам натравил, чтобы я тебя позвала. И воспользовался моей доверчивостью. Но больше этого не повторится! — Она толкнула Голобородько так, что он едва не скатился со ступенек. — Пошел вон, пока я полицию не вызвала!

Дверь захлопнулась. Самурай наморщил лоб, соображая, что означает подслушанный разговор. Ответ напрашивался сам собой, и был он таков, что оставалось лишь ругаться и скрипеть зубами.

Все-таки Валерия, несмотря ни на что, не стала безразлична Самураю. Теперь он в этом убедился.

Глава тридцать первая

Комедия и трагедия

Стоило заново пересчитать петли, как нитки запутались, образовав узел. Пока Валерия распускала рядок, спица выскользнула, и все пришлось начинать заново. Вязание — не такое простое дело, каким выглядит со стороны. Требуется не только усидчивость, щепетильность и внимательность, но еще и огромное терпение. Вот чего не хватало Валерии. Терпения.

Она критически осмотрела переднюю полочку свитера для дочки и бросила его на стол, не обратив внимания на выпавшую спицу и укатившийся клубок.

Какой может быть свитер, когда на душе кошки скребут!

Валерия отправилась заваривать кофе. Процесс был доведен до автоматизма и обычно проходил без сучка и задоринки. Но не в том состоянии, в котором пребывала Валерия. Хотя она не отходила от плиты, кофе закипел и сбежал из медной турки. Вместо того чтобы наслаждаться напитком, пришлось убирать, а потом заваривать заново. Валерия так и поступила, но, когда шла к дивану, пролила кофе на блюдце и испачкала жижей чашку так, что противно было браться.

— Не судьба, — сказала она себе.

И чуть не расплакалась.

Почему у нее все идет через пень-колоду? Почему она такая невезучая? Многие женщины владеют целыми линиями магазинов и управляют огромными компаниями, а она не способна справиться с каким-то несчастным клубом! Вот именно, что несчастным. Может быть, это ее Бог наказывает за то, что нечестно завладела чужим? Вздор! Глупости! Какой же клуб чужой, если раньше принадлежал законному супругу Валерии? А то, что его убили, так он сам виноват. Думать нужно было, когда брал в руки карты. Надо же, чуть жену не проиграл. И после этого она должна была чтить его память или соблюдать перед ним какие-то обязательства?

Успокаивая себя таким образом, Валерия расстелила на диване полотенце, взяла маникюрный набор и занялась ногтями на ногах. Сегодня ей хотелось чувствовать себя уверенно, а для этого нужно было привести себя в идеальный порядок. В красивом теле победный дух. Да, в клуб она должна явиться победительницей. Чтобы у всяких там Голобородько не возникало иллюзий, будто они имеют право обращаться со своей хозяйкой, как с дешевой подстилкой.

Почему она не закричала тогда, когда этот усач разложил ее на кушетке в холле? Только ли из стремления скрыть происходящее от матери и дочки? Только ли потому, что не захотела пугать их среди ночи? Мозг тотчас выдал ответ, но Валерии он не понравился, поэтому она аннулировала его, принявшись размышлять о предстоящих организационных хлопотах, связанных с открытием «Ночной жизни».

Однако все было не так просто. Мозг только притворился, что перестал думать о случившемся. А сам вбрасывал в сознание картинку за картинкой, одну пошлее другой. Бывало, Валерия представляла себе, что ее насилуют, и даже получала от этого наслаждение. Но то были мечты, которые кардинально расходились с действительностью. На самом деле Валерии вовсе не хотелось ничего подобного. Это был унизительный, хотя и в чем-то приятный опыт. Повторения быть не должно. Никогда.

Но как приструнить Голобородько? Каким образом поставить его на место? Взять и уволить? В таком случае придется нанимать новых охранников, и совсем не факт, что ими окажутся не волки, рядящиеся в овечьи шкуры. Придут бандиты и начнут защищать от других бандитов за дополнительную плату. Или силовики подтянутся, а это хуже всего, потому что их много, и трудно сообразить, кому платить за «крышу», а кого отшивать. В общем, куда ни кинь, всюду клин.

Последнее слово живо напомнило Валерии, как Голобородько втискивался в нее, и она поняла, что больше не в состоянии видеть рядом этого человека. Эти усы, этот лоб, этот запах пота, который невозможно перешибить никаким одеколоном! И чувство беспомощности. И отвращения к себе…

С Самураем все было иначе. Вот кто нужен Валерии. Николай! Только он один способен ей помочь. И зачем только она от него избавилась? Жадность, все жадность проклятая. А еще желание угодить Виктории, быть для нее хорошей. Дочке Самурай пришелся не по душе, как и матери. Вместо того чтобы настоять на своем, Валерия пошла у них на поводу. Вот где крылась ее ошибка! Ну, ничего. Больше это не повторится.

Она отнесла чашку в раковину, встала у окна и поднесла к уху мобильник, подпирая поднятую руку под локоть. Он взял трубку не сразу. Валерия тупо смотрела на заснеженные ели во дворе и считала гудки. Наконец раздался его голос.

— Да?

Тон абсолютно ровный. Ни тени эмоций. Как будто короткое слово было произнесено роботом, а не человеком. Не мужчиной, который еще недавно был так близок, что дальше некуда.

— Коля, — сказала Валерия. — Здравствуй, Коля.

Он помолчал и холодно спросил:

— Ты за этим позвонила? Чтобы поздороваться?

— Нет. Я хотела… хотела сказать…

— Так говори, — перебил ее Самурай.

Валерия поднесла трубку к другому уху.

— Прости меня, — сказала она.

— Нет. Не прощу. Что-то еще?

— Да. Возвращайся.

— Что?

— Возвращайся, Коля, — повторила Валерия. — Мне без тебя плохо. Я себе места не нахожу.

— Ложь, — отрезал он. — Ты совсем не похожа на убитую горем женщину.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда? — переспросил Самурай. — Я следил за тобой некоторое время. Решал, как с тобой быть.

— И что решил?

— Ты жива, цела и невредима. Вот мой ответ. Так что радуйся и не напоминай мне о своем существовании. Чем раньше я тебя забуду, тем лучше.

— Кому? — быстро спросила Валерия. — Кому лучше?

— Да хотя бы тебе, — сказал Самурай.

Он по-прежнему старался сохранять невозмутимость, но в это мгновение она поняла, что не безразлична ему. И не только ненависть он к ней испытывал. Были и другие чувства. На которых было самое время сыграть.

— Мне без тебя плохо, — сказала Валерия. — Только теперь я поняла, насколько плохо. Когда ты был рядом, я тебя по-настоящему не ценила. Возвращайся, Коля.

— Вернись, я все прощу, — пробормотал Самурай. — Наша песня хороша, начинай сначала.

— Я не шучу.

— У тебя есть кому о тебе позаботиться.

— Кого ты имеешь в виду?

— Вову Голобородько. Вы уже не только по работе общаетесь. Он теперь тебя и дома навещает.

Валерия похолодела. А что, если Самурай стал свидетелем их близости? Нет, тогда он не ограничился бы язвительными нотками. И вряд ли стал бы с ней разговаривать. Скорее всего, он видел, как она отшила Голобородько. В этом случае ничего страшного. Даже хорошо.

— Он меня домогается, — сказала Валерия. — Пристал, как банный лист. И прогнать не получается. Я его боюсь. Один раз он на меня своих охранников натравил. Они мне окна били и двери ломали. Это был настоящий ужас. Мама и Вика перепугались очень. До сих пор не хотят возвращаться домой.

— Не пойму, — сказал Самурай.

— Что ты не понимаешь?

— Кто из вас комедию ломает? Ты или он?

— Это не комедия, Коля. Это трагедия, настоящая трагедия.

— А по-моему, ты преувеличиваешь. Не рассчитывай, что я примчусь к тебе по первому зову. Я уехал из Юзовска. И теперь я далеко. Прощай.

Мобильник умолк. Валерия посмотрела на него, решая, перезвонить сразу или дать Самураю время остыть. В этот момент окошко телефона зажглось, оттуда раздалась трель вызова. Номер был незнакомый. Может быть, Самурай завел себе еще один телефон? При его профессии неудивительно.

— Да? — сказала Валерия в трубку. — Алло?

— Мамочка! — прозвучало в телефоне. — Спаси меня, мамочка! Мне страшно!

Кровь застыла в жилах от этого вопля.

— Что случилось? — крикнула Валерия. — Вика! Ты где? Кто с тобой? Где бабушка?

Телефон молчал. Дозвониться по незнакомому номеру не получалось. Механический голос снова и снова повторял, что абонент недоступен. Это походило на тягостный кошмар, когда изо всех сил стараешься проснуться и не можешь.

Рыдая и хватаясь за голову, Валерия забегала по дому. Потеряв тапку, она чуть не упала и ударилась коленом о стол. Это ее немного отрезвило. Не попадая пальцем в кнопки, она набрала Самурая. Он ответил после третьего звонка.

— Вику похитили! — взвизгнула Валерия. — Коля, Коленька! Приезжай скорее.

— Выкуп требовали? — спросил он после короткой паузы.

— Нет. Дали только послушать, как она зовет меня в трубку.

— Значит, скоро позвонят опять.

— Не знаю, — плакала Валерия. — Ничего не знаю, ничего не понимаю. Ты должен ее спасти, Коля. Вика тебе не чужая. Можешь наплевать на меня, но только не на нее, не на нее…

— Я буду не раньше чем к полуночи, — сказал Самурай. — Далеко успел уехать. Но, как видно, недостаточно далеко. — Он вздохнул. — А ты должна взять себя в руки и успокоиться. Слышишь, Валерия? Сейчас многое зависит от твоей выдержки. Тяни время. Соглашайся на все, что предложат похитители, но проси отсрочку. Сразу не плати — обманут. Возьмут, что хотят, и станут доить еще.

Смысл сказанного доходил до Валерии с трудом.

— Они… Они отпустят Викусю?

— Отпустят, — сказал Самурай. — Я об этом позабочусь. И не впутывай полицию. От них один вред.

Не дослушав его, Валерия бросилась в холл на звук открывшейся двери. Вошла мать, вся растрепанная, перекошенная, с распущенным шарфом, волочащимся по полу. Вики с ней не было. Робкая надежда умерла, не успев толком зародиться.

— Мы гуляли, — пролепетала Моника Карловна. — Я вывела Викочку подышать воздухом, буквально на полчасика. Подходит этот юноша, начинает расспрашивать, как пройти на Университетскую. Теперь я понимаю, что он просто морочил мне голову…

— Где моя дочь? — спросила Валерия страшным, мертвым голосом.

— Пропала. Я только отвернулась на минутку, и… Как сквозь землю провалилась. Я думала, может, она домой побежала. И сразу сюда. Ее не было?

— Нет. Ее похитили. Пока ты, дура старая, непонятно с кем любезничала.

— Похитили? — ужаснулась Моника Карловна. — Не может быть! Нужно срочно вызывать полицию.

— Нет, — отрезала Валерия. — Николай запретил. Он приедет ночью и вернет мою дочку. Он сможет, я знаю. Больше никто, кроме него. И не смей меня переубеждать, мама! После того что ты натворила…

— Молчу! Молчу, доченька!

Они сели рядом и стали ждать неизвестно чего.

Глава тридцать вторая

Рука и сердце

Закат был красный… даже не просто красный, а малиновый, грозный и холодный. Остывшее солнце село за горизонт, и сразу упала ранняя зимняя ночь с колючими звездами и серебряным диском луны, от света которого вспыхивали и переливались разноцветные искорки на снегу.

Валерия сидела возле угасающего камина, укутанная вязаной шалью, похожей на оранжевую рыбачью сеть. Подбрасывать дрова не хотелось. Ничего не хотелось. Необходимость видеть и обнимать дочь была слишком сильна, чтобы называться просто желанием. Это была жизненная необходимость. Валерия понимала, что без Вики она зачахнет и умрет. Все остальное потеряло значение. Оказалось, что весь смысл жизни заключался в дочери.

— Боже мой, — проговорила мать, нахохлившаяся на диване. — Это просто невыносимо. У меня все время сердце останавливается.

— Принести капель? — спросила Валерия, не поворачивая головы.

— Каких капель? — не поняла Моника Карловна.

— Ну этих… Валерьянки там… или корвалола…

— Не поможет. Меня твоя бездеятельность убивает, доченька. Как можно сидеть, сложа руки, в такой момент? Все-таки нужно хотя бы в полицию сообщить.

— Нет.

— Что за упрямство, не понимаю, — пробормотала мать. — Разве можно полагаться на случай? Или ты чуда ждешь? Так вот, никакого чуда не будет.

— Помолчи, — попросила Валерия, морщась, как от невыносимой зубной боли.

— Что? — не поняла Моника Карловна.

Дочь наконец повернулась к ней, гневно сверкнув глазами.

— Замолчи, мама! Это из-за тебя случилось. Так что нечего сидеть теперь и зудеть без конца! Не действуй мне на нервы!

— Да как ты?.. Да как тебе?..

От волнения Моника Карловна не могла закончить ни одного из вопросов, просившихся на язык.

Валерия отвернулась:

— Хватит, мама. Без тебя тошно.

Моника Карловна откинулась назад, уронив голову на спинку дивана и прижимая ладонь к сердцу. Некоторое время она сидела так, страдальчески зажмурившись, и ждала, пока дочь ее окликнет. Но этого не случилось. Тогда она открыла глаза, села прямо и заявила:

— Ты как хочешь, а через десять минут я вызываю полицию. Ровно в семь звоню. Мы не имеем права пренебрегать ни единым шансом.

— Никуда ты звонить не будешь, — отрезала Валерия, продолжая смотреть в черный зев камина. — Николай запретил.

— Николай? А он тут при чем? Он вообще сбоку припека. Ты же вроде с ним рассталась? Как можно было опять довериться этому человеку, не понимаю?

— Больше некому довериться, мама.

— На твоем месте я…

— Ты бы лучше про себя думала. — Валерия обернулась так резко, что заболела шея. — Хотя бы запомнила того ублюдка, который тебе зубы заговаривал. Можешь ты его описать?

— Говорю же тебе, — занервничала Моника Карловна. — Он ничем не выделяется. Обычная внешность, ничем не примечательная. Шапка, шарф, куртка… Лицо незапоминающееся.

— Ты все это уже говорила. А детали? Хоть какие-нибудь?

— Детали… Ну, не знаю. Высокий. Спортивный такой парень.

— Спортивный? — переспросила Валерия изменившимся голосом.

— Да, — кивнула мать. — Кажется. Плечи широкие, держался прямо.

— Ага! — воскликнула Валерия и вскочила с кресла, не в силах долее сдерживать охватившее ее волнение. — Спортивный. Ну да! Как я сразу не догадалась?

— О чем? О чем ты должна была догадаться?

Ответить Валерия не успела. Зазвонил телефон. Это был Самурай, решивший узнать, что и как, нет ли новостей.

— Новость есть, — произнесла Валерия, машинально теребя кисти шали. — Мама вспомнила, что один из похитителей был спортивный. Он ее отвлекал, пока остальные действовали.

— Я так и думал, — сказал Самурай.

— Голобородько?

— Да. Мстит тебе за то, что ты его выставила.

— Ты видел? — спросила она.

— Видел, — подтвердил он. — Сцена была эффектная. Вова чуть от злости не лопнул. Скорее всего похищение — его рук дело. Отомстить решил. Это облегчает задачу.

— Ты думаешь?

— Конечно. Они бойцы, а не рэкетиры. Во-первых, опыта никакого. Во-вторых, явно не собираются причинять девочке вред. Пугают.

— Но зачем им это? — недоумевала Валерия.

— Публика такого сорта сначала действует, а потом думает, — сказал Самурай. — Наш Володя очень самолюбив. Не смог простить тебе своего унижения.

— Значит, он не обидит мою девочку? Не причинит ей вреда?

— Нет. Успокойся. Я лечу на полной скорости.

— Во сколько тебя ждать?

— Часа через два буду. Если ничего не помешает.

— Не гони слишком сильно.

Произнеся эту дежурную фразу, Валерия поймала себя на мысли, что хочет как раз обратного. Чтобы, несмотря на обледеневшие дороги, Самурай мчался как можно быстрее. Если он был прав и Вику похитили охранники клуба, то появился отличный повод поквитаться с ними. И избавиться наконец от настырного ухажера. Самурай поставит Голобородько на место. Может быть, даже сделает так, что усатый придурок совсем исчезнет с лица земли.

Стоило подумать о нем, как в дверь позвонили. Теперь, когда мать находилась дома, это могли быть только два человека, знавшие код калитки: Самурай и Голобородько. Первый все еще ехал где-то, а вот второй…

— Помяни черта, он тут как тут, — сказала Валерия, направляясь к домофону.

— Что? — не поняла мать. — Кто это?

— Сейчас увидишь.

Предположение Валерии оказалось правильным. Перед ней на пороге стоял не кто иной, как Володя Голобородько собственной персоной. За его опущенную вниз руку держалась Вика.

— Доченька! Господи! Нашлась!

Задыхаясь от счастья, Валерия сгребла дочь в охапку, оторвала от пола и прижала к себе. К ним подскочила задыхающаяся Моника Карловна, рыдая и смеясь на ходу. Голобородько, улыбаясь в оттаявшие усы, наблюдал за ними с добрым прищуром.

— Где ты была? — затормошила Валерия дочурку, когда схлынула первая волна восторга. — Почему ты ушла от бабушки без спросу? Представляешь себе, как я волновалась?

— Я не виновата, — оправдывалась Вика. — Он схватил меня и понес в машину. — Она показала на дурашливо подмигнувшего ей Голобородько. — И так крепко держал, что я даже дышать не могла.

— А потом? — спросила Моника Карловна, присевшая на корточки. — Куда он тебя повез? Он что-нибудь с тобой делал? Трогал? Раздевал?

— За кого вы меня принимаете? — возмутился Голобородько.

— За похитителя маленьких девочек, вот за кого!

— Погоди, мама, — вмешалась Валерия. — С ним я сама поговорю. Веди Викочку наверх, купайтесь, переодевайтесь. Потом спускайтесь, будем ужинать.

— Я бы тоже не отказался, — сказал Голобородько.

У Моники Карловны чуть глаза не вылезли из орбит.

— Что-о? Да кто тебя после этого за стол пустит? Совсем обалдел?

— Все было не так, как вы думаете, — сказал он. — Я увидел, как вы, Моника Карловна, разговорились с каким-то типом, а Виктория без присмотра осталась. Она могла под машину попасть…

— Не могла! — возмутилась Вика. — Я от дороги далеко была и даже не собиралась туда подходить.

— Тебя могли украсть нехорошие люди, а я тебя спас.

— Спас? — взвизгнула Моника Карловна.

— Не кричи, мама, — поморщилась Валерия, после чего обратилась к Голобородько: — Почему же ты просто не отдал девочку? Зачем увез? И разве нельзя было хотя бы позвонить?

— Она же звонила. Вика, я ведь дал тебе телефон?

— Он еще издевается! Скотина!

С этими словами Моника Карловна бросилась к Голобородько и принялась колотить ее кулаками в грудь. Он поймал ее за запястья, вывернул и оттолкнул от себя с такой силой, что она прошлась по комнате на каблуках, едва не упав при этом.

— Теперь слушайте меня, все трое! — повысил голос Голобородько. — Я показал, что может быть, когда женщины остаются без защиты. Поступил так, чтобы до вас лучше дошло. Для тебя в особенности. — Он ткнул пальцем в Валерию. — Вас сейчас любой обидеть может. Кто вас убережет, как не я? А? Я тебя спрашиваю, Валерия. Хочешь, чтобы такое снова повторилось? Нет? Тогда слушай меня.

— Я все поняла, — устало произнесла Валерия. — Мама, идите. Мы тут сами пообщаемся.

— Ты уверена, дочка, что хочешь остаться наедине с этим страшным человеком?

— Я совсем не страшный, — осклабился Голобородько. — Привыкайте, мамаша. Сдается мне, я вашим зятем скоро стану.

— Только через мой труп!

Бросив на него испепеляющий взгляд, Моника Карловна взяла Вику за руку и повела по лестнице на второй этаж. По дороге девочка оглядывалась, пытаясь определить, не грозит ли маме опасность. Валерия ей ободряюще улыбалась, а минуту спустя, когда осталась с охранником наедине, закаменела лицом.

— Володя, — произнесла она холодно. — Что ты себе позволяешь? Неужели ты думаешь, что я прощу тебе подобные выходки?

— А куда ты денешься? — нахально спросил он.

— Что значит, куда я денусь? Денешься ты. Я тебя увольняю.

— Нет, — возразил Голобородько. — Не увольняешь. Ты делаешь меня директором клуба. И выходишь за меня замуж.

— С ума сошел? — выкрикнула Валерия.

— Наоборот. Это очень мудрое решение. Тебе придется согласиться, нравится тебе это или нет. Ты ничего не теряешь. Наоборот, Валерия. Выигрываешь. Потерять ты можешь лишь в том случае, если будешь упрямиться. Например, дочку. Ты ведь этого не хочешь, верно? Сегодня она нашлась, а завтра? Мало ли что может случиться с маленьким ребенком в большом городе? Кто-то должен быть рядом. Это буду я.

Закончив свой монолог, Голобородько выпучил глаза на Валерию, ожидая от нее ответа. Она сжала кулаки, чтобы сдержаться и выглядеть спокойной. Нельзя было горячиться. Нужно было тянуть время, как велел Самурай. И не злить этого балбеса, пока Вика находилась в пределах его досягаемости.

— Значит, — пробормотала Валерия, — ты предлагаешь…

— Руку и сердце, — перебил Голобородько. — Или прошу твоей руки и сердца, не знаю, как правильно. Согласна? Если да, то иди сюда и обними меня. Мы ведь как бы не чужие теперь. — Он подмигнул. — Давай, не скромничай. Мы теперь как эти… голубки. Только смерть разлучит нас. Красиво сказано. Мне всегда нравилось. — Он мечтательно зажмурился. — Смерть разлучит…

— Да, — произнесла Валерия. — Хорошее выражение. Мне нравится. Как ты говоришь? Смерть разлучит нас?

Глава тридцать третья

Скорость и сила

Зимние дороги не предназначены для быстрой езды. Поскольку асфальтовое полотно неоднократно очищалось после снегопадов, по обочинам образовались высокие брустверы спрессованного снега. В результате шоссе стало раза в полтора уже обычного. Всякий обгон был сопряжен с немалым риском. Водители осознавали это и чинно тянулись друг за другом. Чтобы обогнать такую вереницу из десяти или пятнадцати машин, едущих вместе, как вагоны железнодорожного состава, приходилось выжимать до ста пятидесяти, и тогда шины начинали терять сцепление со скользкой дорогой и идти нужно было по встречной полосе, щурясь от слепящего света бьющих в глаза фар.

Когда Самурай спрашивал себя, какого черта он втянулся в эту опасную авантюру, ему было нечего ответить себе. Ввязался и все. Не то чтобы он не мыслил дальнейшей жизни без вздорной и лживой Валерии. Но другой женщины у него не было. А ему хотелось быть нужным хоть кому-то. Возможно, таким образом Самурай снимал с себя подсознательное чувство вины за то, что он есть тот, кто он есть. Вдаваться в такие тонкости не имело смысла. Он был не психоаналитиком, он был профессиональным убийцей. И он точно знал, кого готов убить на этот раз.

Его несла очередная угнанная машина. Это был далеко не новый «Форд» с изрядно облысевшей резиной. Самурай не собирался пользоваться им долго, поэтому подошел к выбору транспортного средства без должного внимания. Теперь за это приходилось платить. Как за все в этой жизни.

Первоначально Самурай намеревался уехать в большой портовый город, затеряться там, освоиться и вновь вернуться к осуществлению своей давней мечты. Звонок Валерии перечеркнул эти планы, но их почему-то не было жаль. Как бы Самурай ни ругался, как бы ни хмурил брови, а он был рад тому, что возвращается. У жизни должен быть смысл. Иначе зачем она нужна?

Самурай надавил на педаль, начиная новый обгон. Ему предстояло обойти две длинные фуры, из-под колес которых летели снежные вихри. Дальше, насколько он успел заметить, шел заиндевевший автобус, а потом простирался довольно длинный участок пустынной дороги. Впереди мигали встречные огни, но до них было достаточно далеко.

— Давай, давай, — подбадривал Самурай свой автомобиль.

Его закачало. Черная полоса под колесами была полна наледей и кочек из темного накатанного снега. Фары приближались гораздо быстрее, чем вначале — в темноте было сложно точно рассчитать время и расстояние. Самурай шел вровень с кабиной второго грузовика, когда заподозрил, что не успевает. Тормозить было поздно, да и невозможно. Похолодев, Самурай увеличил обороты.

«Форд» подскочил на ледяной кочке, его неудержимо повлекло к борту автобуса. Толчок! Самурай вцепился в руль, пытаясь удержать его. Его зрачки отразили сверкающие фары на полосе, по которой он мчался. До столкновения оставались считаные секунды.

Правая нога сама совершила то, чего ни в коем случае делать было нельзя: отпустила педаль газа и ударила по тормозу. Далее произошло то, что неминуемо должно было произойти. «Форд» потерял управление. Его понесло юзом. Вцепившийся мертвой хваткой в руль, Самурай утратил контроль над машиной.

Его швырнуло на снежный бруствер, завертело волчком и вдруг с немыслимой силой подбросило вверх, как это могло бы случиться со слишком сильно и быстро запущенным волчком.

Ударившись передним бампером в затвердевший снег, «Форд» задрал задние колеса, уподобившись на мгновение взбрыкнувшему коню. Тем самым он освободил часть дороги, пропустив пронесшийся вплотную автомобиль.

«Я пристегнут?» — спросил себя Самурай, когда понял, что его переворачивает вниз головой. При этом он продолжал держать руль, поддерживая иллюзию, будто все еще управляет машиной.

Со стороны это выглядело не слишком эффектно. «Форд» кувыркнулся, врезался багажником в заснеженный пень, снова кувыркнулся и благополучно приземлился на все четыре колеса, увязшие в снегу по самое днище.

«Пристегнут», — ответил себе Самурай и принялся избавляться от ремня.

После сальто-мортале руки у него дрожали, пальцы настолько ослабли, что он никак не мог справиться с замком. Когда он выбрался из помятого «Форда», к нему, увязая в сугробах, спешил человек. Как выяснилось, это был тот самый водитель, который удачно проскочил мимо.

— Ну ты даешь, — только и сумел выговорить он, когда убедился, что Самурай цел и невредим. — Разве можно так? И сам чуть не убился, и меня мог угробить.

— Жена рожает, — проникновенно сказал Самурай. — Хотел успеть. Ей приспичило, чтобы я непременно рядом находился. За руку держал и успокаивал.

— Мальчик или девочка?

— Девочка. Викторией решили назвать.

— До появления на свет нельзя. Примета плохая.

— Я не суеверный.

— Ладно, — решил водитель. — Я тебя отвезу. Давай выбираться. Только быстрее. Я тачку прямо на дороге оставил. Еще врежутся ненароком. Тебя как зовут?

— Николай, — ответил Самурай, продвигаясь следом. — А тебя?

— Я Павел. Слушай, Николай. Ты хотя бы документы из машины забери. Неизвестно, когда сюда вернешься.

— Документы и деньги со мной, а остальное неважно. Дочка ко мне торопится, понимаешь?

— Понимаю, — ответил Павел, прокладывая тропу в снегу. — У самого две. Не волнуйся. Доставлю тебя в больницу.

— Мне ведь в Юзовск. Это еще сорок минут езды.

— Ничего, ради такого дела можно временем пожертвовать. Не каждый день дети на свет рождаются.

— Ну спасибо, Павел. Ты даже не представляешь, как ты меня выручил!

— Почему же не представляю. Очень даже представляю. Забирайся. — Павел гостеприимно распахнул дверь, а потом, улучив момент, когда дорога позади опустела, проворно забрался на водительское сиденье. — Главное теперь развернуться без приключений.

Ему это удалось. Вписавшись в просвет между автомобилями, он погнал свой «Пежо» в сторону Юзовска.

Самурай перевел дух. Он все еще мысленно совершал смертельный кувырок и никак не мог унять дрожь в руках. Но было еще одно. То, что не давало ему покоя. Он снова врал. Притворялся кем-то другим. И так все последние годы. Втирался в доверие к людям, выдавал себя за другого, пачкал руки чужой кровью. Этому не было видно ни конца, ни краю. Но продолжаться вечно это не могло. Не зря же говорят, что сколько веревочке ни виться, все равно придет конец.

С неожиданной ясностью Самурай осознал вдруг, что живет взаймы. Кто-то отмерил ему срок жизни, чтобы он смог преодолеть все то плохое, что было заложено в него природой, генами, историей, еще черт знает чем. Но вместо этого он все быстрее и увереннее превращался в зверя, тем более опасного и отвратительного, что ничто человеческое было ему не чуждо.

— Скажи, Павел, — заговорил он, глядя в ночь, несущуюся навстречу. — Ты счастлив?

— Нет, — был ответ, не потребовавший раздумий.

— Почему? У тебя же, насколько я понял, семья есть, дети. Деньги водятся, судя по машине. Чего тебе не хватает для счастья?

— Себя, — произнес Павел, на этот раз задумавшийся на некоторое время.

— Себя? Как это?

— Я все время разный, Николай. Никак не разберусь, какой именно я настоящий. Вечером собираюсь бегать утром, а утром глушу кофе с пончиками. Днем ору на подчиненных, а потом чувствую себя так, будто наорали на меня самого. Даю себе зарок, который не выполняю. Засматриваюсь на чужих женщин, хотя понимаю, что это табу. Да много всякого разного. Меня на десять минут хватает, чтобы себя контролировать. Берешься какую-нибудь умную книгу почитать, а вскоре обнаруживаешь, что в интернете висишь и что-то там комментируешь. Разве не ужасно? Мы не владеем собой. Получается, что жизнь проходит, как сон. Почти не за что зацепиться.

Несмотря на несколько путаное объяснение, Самурай прекрасно понял, о чем идет речь.

— Со мной та же самая история, — признался он. — Как будто внутри меня поселились сотни разных «я», беспрестанно меняющих друг друга. Этот Николай, к примеру, желает пива, а тот собрался на спорт. Вместе они не уживаются. Должен быть один хозяин, которому все они будут подчиняться. Одно большое Я. Личность. И я ею стану.

— Сейчас тебе не до этого будет, — усмехнулся Павел. — Не до работы над собой.

— Почему? — удивился Самурай.

— Так дочка же! Ты, братец, даже не представляешь, сколько хлопот и забот тебя ожидает. Бессонные ночи, разбитая жена, совершенно новый быт.

— А, это. Ничего, справлюсь. Все справляются. Неужели я хуже?

«Хуже, — заверил Самурая его внутренний голос. — Мало того, что у тебя нет ни жены, ни ребенка, так ведь семьи даже не предвидится. И профессия у тебя такая, что хуже не придумаешь. Убийца, с руками по локоть в крови».

Высадившись возле центральной больницы, Самурай от души поблагодарил Павла, но от денег тот отказался.

— Обижаешь, — сказал Павел. — Мы с тобой сегодня чудом одной общей смерти избежали, так что теперь вроде как побратимы. Телефонами обменяемся?

— Конечно, — улыбнулся Самурай, прекрасно зная, что очень скоро номер сменит и сам Павлу не позвонит.

Он был призраком, человеком-тенью. Призракам дружеское общение ни к чему.

Приближаясь к знакомой улочке с особняками, Самурай замедлил шаг. Если его предположения были верны, то Викторию похитили охранники «Ночной жизни», а это означало, что они вполне могут следить за домом. Иначе как выяснить, не обратилась ли Валерия в полицию? В таком случае люди Голобородько и Самурая вычислят, как только он появится. Нет, этого допускать нельзя. Для начала необходимо обнаружить пункт наблюдения, а потом уже принимать окончательное решение.

Самурай встал возле темной ограды, чтобы не выделяться на фоне снега, освещенного редкими фонарями и голубой зимней луной. Вдоль улицы стояло всего лишь две машины, поскольку здешние обитатели и их гости заезжали во дворы и гаражи. В ближней машине было совершенно темно, ее корпус был припорошен снегом, как сахарной глазурью. А вот за лобовым стеклом дальней то и дело возникало электрическое мерцание. Там явно находился кто-то, развлекаясь с мобильником. Может, играл, а может, читал или фотографии разглядывал — неважно. Важно, что шпика или шпиков удалось вычислить раньше, чем они обнаружили Самурая.

Он натянул вязаную шапку пониже, прикрыл шарфом нижнюю половину лица и пошел враскачку по пустынной улице, изображая пьяного.

Глава тридцать четвертая

Лопата и топор

У нас любят пьяных. Не так сильно, как маленьких детей или красивых женщин, но все же относятся к ним с большой симпатией. Входят в положение. Должна же быть у человека причина, чтобы напиться до скотского состояния. Таких причин превеликое множество. Хотя все их можно свести к трем основным, как в хорошем старом анекдоте.

Одни пьют с горя. Другие — с радости. А есть и такие, что, не мудрствуя лукаво, пьют с утра.

Именно такого персонажа изображал сейчас Самурай. У него хорошо получалось подражать разболтанной походке пьяного. Покачиваясь, беспрестанно шарил в карманах, словно отыскивая там что-то. Например, сигареты. Или деньги, чтобы продолжить веселье. Праздник всегда с тобой, пока ты при бабках и в пределах досягаемости магазина.

Естественно, в таком состоянии человеку не до окружающей обстановки, и Самурай в упор не замечал машины, к которой приближался. Внутри уже перестали пялиться в мобильники и наблюдали за ним из темного салона, а он туда даже не смотрел, продолжая рыться в карманах. Беглого взгляда хватило ему для того, чтобы определить: в машине сидят двое. Больше Самурай на них не глядел. И не забывал утыкаться носом в шарф, скрывая лицо.

Вид стоящей рядом машины как бы навел его на одну важную мысль, которая не может не родиться в пьяном мозгу. Оставив карманы в покое, Самурай стал расстегивать штаны. Приспичило человеку отлить, чего непонятного. Ну? Чего вы пялитесь? Вылезайте скорее, пока на вашу тачку не помочились!

Все произошло, как он и предполагал. Водительская дверь распахнулась, оттуда высунулся круглолицый охранник по кличке Матроскин.

— Э! — окликнул он. — Тут тебе не сортир. Проваливай, алконавт, пока яйца не оторвал!

— Ты своими яйцами интересуйся, а не чужими, — буркнул Самурай.

Он надеялся, что брошенной фразы будет достаточно, чтобы вывести Матроскина из себя, потому что в противном случае пришлось бы действительно пускать на машину струю, а драться с разверстой ширинкой не слишком сподручно. Тем более что удар требовалось нанести точный, выверенный до миллиметра, а голые руки Самурая начинали помаленьку коченеть на морозе.

— Ты меня достал, урод, — сказал Матроскин, распрямляясь.

В этот момент Самурай держал в правой ладони совсем не ту штуковину, которую предполагал охранник. Это была обычная пластмассовая пишущая ручка со снятым колпачком. В руке профессионального киллера она являлась не просто грозным, а смертельным оружием.

Самурай сделал ложный замах левым кулаком. Как и следовало ожидать, Матроскин инстинктивно отклонился, одновременно ставя блок. В этот момент в дело была пущена ручка, вонзившаяся в левую глазницу Матроскина.

— Ох! — сказал он, схватившись за глаз и безуспешно пытаясь вырвать оттуда скользкий от крови черенок.

Его товарищ толком ничего не увидел из салона, но уже выбирался наружу, заподозрив неладное. Это был Слон, прозванный так не за гигантские габариты, а, наоборот, в ироничном смысле, поскольку вырос всего на сто шестьдесят восемь сантиметров и отличался довольно изящным сложением, что не мешало ему быть одним из лучших каратистов Юзовска и окрестностей.

Пустить в ход какой-нибудь излюбленный прием Слон не успел. Самурай не дал ему такой возможности, обрушившись на него сверху, как снег на голову. Вместо того чтобы огибать машину, он перекатился через крышу, спрыгнул на Слона и повалил на мерзлую землю.

Каратисты — превосходные бойцы, но их навыки и опыт бесполезны во время плотного соприкосновения с противником, когда в ход идут болевые захваты, удушения и прочие уловки, годные лишь для самого ближнего боя.

Для начала Самурай уложил Слона на живот, а сам взгромоздился сверху, прижимая всем весом поясницу. Затем, поддев локтем нижнюю челюсть охранника, он откинулся назад, увлекая за собой обхваченную голову. Особо напрягаться не пришлось. Позвонки Слона хрустнули раньше, чем он успел сообразить, что происходит, и вырваться из смертельных объятий. Самурай несколько раз дернул обмякшее тело на себя, но сопротивления не последовало. Все, на что был способен парализованный противник, это хрипеть, кряхтеть и пыжиться, что не имело ни малейшего смысла.

Самурай для верности свернул ему голову, а потом очередь дошла и до Матроскина, который все еще возился с ручкой, не видя и не соображая ничего от дикой боли в мозгу. Самурай положил конец его мучениям, а потом поочередно затащил охранников на заднее сиденье автомобиля, разместив их там рядышком, чтобы, если загробная жизнь существует, могли бы обсудить свои ошибки и поделиться впечатлениями о переходе в мир иной.

Прихватив мобильники обоих, Самурай направился к дому Валерии. Он перепрыгнул через ограду и приблизился к окну, из которого падал свет, образуя золотистый прямоугольник на снегу. Четкие тени от ветвей были синими, а под навесом для поленьев было черным-черно. Дорожка, опоясывающая дом по периметру, была расчищена. На ней валялась сломанная пластмассовая лопата. Вторая — обычная, с деревянным черенком и черным железным штыком — торчала в сугробе: ею, видимо, сбивали наледь с плиток.

Стараясь не скрипеть мерзлым снегом, Самурай подошел к окну и осторожно заглянул внутрь. Он увидел Монику Карловну и Валерию, сидящих рядом на диване, и прохаживающегося перед ними Голобородько. На кресле валялись детские вязаные одежки и пуховичок, рядом стояли сапожки, тоже принадлежащие Вике. Судя по лужицам растаявшего снега, девочка уже была возвращена домой и то ли спала, то ли просто была отправлена наверх, чтобы не мешать взрослым разговаривать. Исходя из этой же предпосылки, похитил и привел ее не кто иной, как Володя Голобородько. Таким образом он оказывал давление на Валерию и добивался от нее уступок. Каких? Самурай не стал гадать. Его нисколько не интересовали мотивы и цели Голобородько.

Он выдернул из снега лопату и повертел ее в руке. Лопата была прочная, увесистая. Самое то. Подходящее оружие для того, чтобы осуществить задуманное. Не пускать же в ход пистолет. Глушитель остался в машине за городом, а стрельба могла не только напугать женщин и девочку, но и привлечь внимание соседей.

Отойдя от окна, Самурай включил трофейный мобильник и нашел в контактах Голобородько, значившегося там как просто Volodia. Он набрал номер и, дождавшись ответа, прохрипел в трубку:

— Шухер! Скорей!

После этого Самурай занял позицию за углом возле входного крыльца. Оба телефона охранников поочередно загудели в карманах, но звук был отключен, а принимать вызов никто не собирался. С лопатой наперевес Самурай ждал появления Голобородько. Лишь бы тот не оказался вооруженным пистолетом. Но нет, вряд ли. Мастера единоборств слишком рассчитывают на физическую силу, чтобы пользоваться огнестрельным оружием.

Дверь распахнулась. Она прикрывала собой стоящего у порога Голобородько, но тот выдавал свое присутствие ритмично вырывающимися облачками морозного пара, радужно переливающегося на фоне лунной ночи.

Подгадав нужный момент, Самурай поставил ногу на крыльцо с отвесной стороны, лишенной ступенек. Как только человеческий силуэт выплыл из-за двери, он взлетел наверх и занес лопату, держа ее на манер копья. Первый удар Самурай намеревался нанести в висок, а дальше действовать по обстоятельствам.

Голобородько проявил фантастическую реакцию. Он не только подставил руку, но и начал разворачиваться лицом к Самураю. Пришлось на ходу менять тактику. Не завершив выпад, Самурай взялся за древко обеими руками и рубанул ребром лопаты по колену противника.

Удар достиг цели. Но это не остановило Голобородько, который тут же перешел в контратаку. Несмотря на поврежденную ногу, он бросился вперед столь стремительно, что Самураю осталось лишь спешно ретироваться, спрыгнув с крыльца с той же стороны, откуда он явился.

Бормоча угрозы, Голобородько последовал за ним. Это было уже серьезно. Затея оглушить его сразу и добить потом провалилась, а схватиться врукопашную с Голобородько Самурай был не готов. Они находились не на ринге, а бой без правил не сулил ничего хорошего. Начальник охраны попросту смял бы Самурая и размазал его по стенке, невзирая на лопату.

Оставалось лишь пользоваться тем, что поврежденная нога не позволяла Голобородько передвигаться достаточно быстро и лягаться на ходу. Прихрамывая, он гонялся за Самураем по двору. Они кружили то вокруг заснеженной ели, то вокруг поленницы, и с каждой секундой Голобородько двигался все увереннее. Окончательно приобретая превосходство над противником, он прихватил внушительный колун, валявшийся под навесом для дров.

Самурай подумал, что, кажется, переоценил свои силы. Он попал в ловушку. Стоило ему обратиться в бегство, как Голобородько осталось бы только метнуть ему вдогонку топор, который, подобно огромному томагавку, вонзился бы в спину. Да и как потом добраться до Голобородько, если спугнуть его сейчас? Нет, нужно доводить начатое до конца. Одному из них было суждено погибнуть — прямо здесь, в этом уютном мирном дворике с детскими качелями и кормушкой для птиц.

Решивший идти ва-банк Самурай присел, скрывшись из виду противника за большой поленницей высотой почти в человеческий рост и длиной не менее двух метров. Дальнейшее зависело от удачи и интуиции. Вместо того чтобы огибать дрова по часовой стрелке, как он делал это до сих пор, Самурай метнулся вправо. Голобородько угадал маневр и выскочил ему навстречу, но не рассчитал скорость движения и замах. Топор был поднят слишком высоко, а Самурай действовал стремительно. Стальной клин еще только начал опускаться на его голову, когда он сделал выпад, действуя лопатой, как штыком.

Заточенная пластина угодила Голобородько точно в приоткрытый от натуги рот. Раздался скрежет зубов по железу, лопата вонзилась дальше. Потерявший равновесие Голобородько рухнул на спину, выронив топор во время падения. Прежде чем он пнул Самурая ногой, тот ударил штыком сверху вниз, вложив в удар все силы. Пришлось повторить это еще несколько раз, круша лопатой переносицу, скулы и череп поверженного врага.

— Готов? — прозвучало в мертвой тишине.

Самурай оглянулся и увидел Валерию, выскочившую во двор в свитере и короткой юбке. Ее глаза были круглыми и неправдоподобно большими.

— Да, — сказал Самурай. — Иди в дом, простудишься. Маме не говори.

— Хорошо, — кивнула она.

— Я увезу его подальше вместе с его дуболомами. Потом вернусь.

— Хорошо, — повторила Валерия.

— Скажешь, что Володя уехал. Далеко и навсегда.

Определение получилось как нельзя более точным. Голобородько больше не было с ними. Его не стало.

Глава тридцать пятая

Явное и тайное

Город еще не помнил такой ранней и дружной весны, как эта. Сразу после масленицы солнце полезло все выше, растапливая снега, как масло. Небо наполнилось ослепительной синевой, с крыш полетели сосульки, круша головы неосторожных прохожих. Девушки, рискуя здоровьем, засверкали оголенными ляжками, порождая несбыточные мечты в умах пожилых дядечек, то и дело прикладывающих руки к тревожно забившимся сердцам. Началось раздолье для коммунальных служб, списывающих колоссальные денежные средства на побелку бордюров и древесных стволов. Дорожники принялись латать разбитые дороги по таким расценкам, что дешевле было бы засыпать дыры не асфальтом, а сразу золотом.

Все плохое, гадкое и страшное забывалось и скукоживалось, как грязные сугробы в тени. Валерия перекрасилась в блондинку и приобрела три тренажера. Самурай предпочитал заниматься спортом на свежем воздухе. По утрам он затеял получасовые пробежки, с которых возвращался не уставший, а взбодрившийся и веселый. Пользуясь его отсутствием, Вика в очередной раз затеяла разговор о том, что ей не нравится присутствие постороннего человека у них в доме.

— Я знаю, что дядя Николай тебе помог, мама, — сказала она, — но ты тоже для него много сделала. Сколько можно? Сколько это будет продолжаться?

— Вот и я то же самое говорю, — проворчала Моника Карловна, ни к кому конкретно не обращаясь. — Хорошего понемножку. Загостился у нас твой дружок, Валерия.

Они завтракали за овальным столом, не дожидаясь Самурая. У всех было времени в обрез. Монике Карловне нужно было везти Викторию в школу, Вике предстоял долгий учебный день, Валерия собиралась сегодня провести очень важную встречу. Она отставила чашку с кофейной гущей и достала косметичку, чтобы подкрасить губы.

— Вы сговорились? — сказала она, строя милые гримаски перед зеркалом.

— Мы постоянно говорим тебе одно и то же, — напомнила мать. — Только ты отказываешься воспринимать. Никаких доводов слушать не хочешь.

— Почему же. — Валерия закрутила помаду. — Я слушаю.

— Но ничего не делаешь! — упрекнула дочь.

— Ошибаешься, Вика.

— Что-то не заметно, — кисло произнесла Моника Карловна.

— Скоро заметите, — усмехнулась Валерия.

Дочь и мать недоверчиво уставились на нее. Она кивнула в сторону двери:

— Сейчас Коля вернется, так что давайте закроем тему. Скажу одно. Пожалуй, я готова с вами согласиться.

— Насчет… — начала Моника Карловна.

Валерия предостерегающе подняла палец и оглянулась, чтобы встретить улыбкой возвратившегося Самурая.

— Новый рекорд? — спросила она, улыбаясь.

Он улыбнулся в ответ:

— Старые девать некуда. Всем доброе утро.

— Доброе, доброе, — покивала Моника Карловна с неожиданной для нее доброжелательностью. — Вот с кого надо брать пример, девочки. Всегда подтянут, всегда в форме.

— Что это с ней? — удивился Самурай, когда остался с Валерией наедине. — Обычно от нее доброго слова не дождешься, а тут…

— Привыкает, — сказала Валерия, притворяясь поглощенной уборкой посуды.

— Надеюсь.

— Ты в душ?

— Да.

— Тогда до вечера, Коля. Мне пора.

— Я заеду в клуб после обеда.

Она посмотрела ему в глаза, качая головой:

— Сегодня лучше не надо. У нас аудит намечается.

Самурай нахмурился:

— У меня такое впечатление, что ты постепенно отстраняешь меня от дел.

— Глупости какие! Как не стыдно! По-моему, у тебя нет причин жаловаться. Ты полноправный хозяин в клубе. Но с учредительными документами опять заминка. Бюрократы проклятые! Проще, наверное, новую фирму открыть, чем старую переоформить. — Валерия изобразила задумчивость. — Может, так и сделать?

— Тебе виднее, — сказал Самурай и направился к выходу из столовой.

Пасмурное выражение его лица не понравилось Валерии.

— Николай! — окликнула она.

— Что? — он обернулся.

— Ты тоже бюрократией занимаешься. Волынку тянешь.

— Я?

— Конечно, — подтвердила Валерия с усмешкой. — Когда ты собираешься мне предложение делать? Или передумал жениться?

Он опять нахмурился:

— Погоди. Ты же сама просила не торопиться с этим. Мол, маме и Вике нужно свыкнуться с мыслью, что мы поженимся.

— Сегодня за завтраком мы как раз говорили об этом.

— И?

— И мне показалось, что они уже не против, — ответила Валерия. — Большого энтузиазма не проявили, но и не возражали, как обычно. Так что сегодня можем расписаться.

— Ты серьезно? — спросил Самурай, склонив голову к плечу.

— Абсолютно, — подтвердила она.

— Прямо сегодня и пойдем? Разве не нужно сначала заявление подать?

— У меня в загсе знакомые, — пояснила Валерия. — Так что будь сегодня наготове. Я позвоню тебе где-то после обеда. Паспорт захвати, ладно?

— Ладно. Но…

— Но? Что? Что опять не так?

Как ни скрывала Валерия недовольства, но нотки раздражения все же прорезались в ее голосе.

— Я бы хотел сначала предложение сделать, — сказал Самурай. — Официально. Чтобы все чин-чинарем. Встать на колено, кольцо подарить. В присутствии твоих. Как ты на это смотришь?

— Положительно. Знаешь, давай вот как поступим. Предложение отложим на вечер, а до этого распишемся, чтобы потом не морочиться. Кольца сам присмотри, на свой вкус. Прямо сегодня и купи, денег возьми, сколько надо.

Не сдержавшись, Валерия произнесла это с намеком на то, что деньги в доме берутся там, куда кладет их она. По отношению к Самураю это было несправедливо, и он уже приготовился играть желваками, когда она обхватила его за шею и поцеловала в губы.

— Наконец-то, милый. Даже не верится, что сегодня все закончится.

— Что значит закончится? — усмехнулся он. — Как раз начнется.

— Ну да, именно это я и хотела сказать. Все, иди в душ, а мне пора. Жди звонка. Чао!

Послав Самураю воздушный поцелуй, Валерия покинула дом и поехала в «Ночную жизнь». Лицо у нее было совсем не такое, как дома. Это были две разные женщины — Валерия домашняя и Валерия деловая. Одного только выражения глаз было достаточно, чтобы понять это.

Войдя в кабинет, она ровно сорок пять минут занималась текущими делами, потом отчихвостила поваров и танцовщиц, а ровно без пятнадцати одиннадцать выставила всех из кабинета и занялась медитацией, повторяя про себя мантры про то, какая она успешная, прекрасная и уверенная в себе. Ей предстояла важная встреча. Возможно, самая важная в прошлой и будущей жизни. Ее клуб привлек внимание сказочно богатого американского бизнесмена, заходящего на отечественный рынок с намерением создать здесь свою империю развлечений. Пока что он присматривался, скупая подходящие здания и вкладываясь в не слишком дорогостоящие проекты. Но во время прошлой встречи представитель Малькольма Эванса обмолвился, что они не просто положили глаз на клуб, а намереваются полностью реконструировать его и переоборудовать на американский лад.

Это означало, что «Ночная жизнь» превратится в весьма популярное заведение современного типа и доходы многократно возрастут. Главное не отпугнуть мистера Эванса. Эти иностранцы вечно крутят носом, принюхиваются, присматриваются: это им не нравится, и то не так. Но Валерия не собиралась упускать главный шанс своей жизни. Она не ударит лицом в грязь. Она добьется своего, потому что заслуживает большего!

Белоусов явился точно в срок, сияющий и такой чистенький, такой опрятненький, словно в свободное от работы время стоял за магазинной витриной в качестве манекена. Валерия протянула ему руку, улыбнулась и осведомилась, как дела у мистера Эванса.

— Возможно, очень скоро ты сможешь задать ему этот вопрос лично, — ответил Белоусов с фамильярной усмешкой. — Мал по-прежнему проявляет интерес к твоему клубу, Валери. Мы опять обсуждали возможность покупки сегодня.

— И что? — быстро спросила Валерия.

— Опять то же самое. Мал опасается вляпаться в какой-нибудь криминал. Сама знаешь, как у вас деловые отношения строятся. Этот отжал, тот сжульничал, третий ни лицензии, ни землеотвода не имеет. Сплошная головная боль.

— У меня все чисто.

— Надеюсь. И Мал надеется. Но осторожничает. Помнишь, до него дошли слухи, что у тебя какой-то партнер неофициальный имеется. Вот мы впишемся, а этот тип неожиданно объявится и начнет права качать…

— Нет никакого партнера! — быстро произнесла Валерия.

— Собственно, я пришел для того, чтобы лишний раз это услышать. Но слова — словами, а подстраховаться не помешает. Мал хочет получить от тебя письменное подтверждение.

— Я же дала вам копии всех документов.

— Не сочти за труд отдельно расписку написать, — попросил Белоусов. — Так и так, никаких совладельцев у моего предприятия не имеется, в чем и расписываюсь.

— Пожалуйста. — Изображая обиду, Валерия положила перед собой чистый лист бумаги. — Я готова.

— Нет-нет! Не сейчас.

— А когда?

— Малькольм сегодня навестит тебя лично. В пять часов удобно?

— Да! — воскликнула Валерия.

— Тогда не прощаемся, — сказал Белоусов.

Едва он вышел, как Валерия вскочила с кресла и забегала по кабинету, не в силах сдержать волнение. Описав не менее десятка кругов вокруг стола, она опять села и несколько минут изучала карту города, решая, где назначить встречу Самураю. Сделав звонок, она тотчас набрала другой номер.

— Алло, полиция? Я хочу сделать важное заявление. Нет, не анонимное. Меня зовут Валерия Викторовна Русанова. Мне угрожают. Один человек требует, чтобы я вышла за него замуж, с целью завладеть моим бизнесом и имуществом. До этого он убил троих моих охранников, я знаю место, куда он их вывез… Да, конечно, я готова явиться, но хочу знать, к кому мне обращаться… Так, записываю… Следователь по особо важным делам Поклонский… Какое-какое управление?.. Кабинет?..

Завершив разговор, Валерия встала и начала собираться. Дело не терпело промедления. Лицо Валерии осунулось от решимости на этот раз довести начатое до конца.

Глава тридцать шестая

Закон и порядок

Управление полиции попытались превратить в солидное учреждение, обставив его на манер современного офиса. Но, как и следовало ожидать, ничего из этой затеи не вышло. Денежных средств на переустройство было выделено немало, да только две трети осели на счетах заинтересованных лиц еще на этапе составления смет, а оставшаяся половина распихивалась по карманам уже в процессе закупок материалов и проведения ремонтных работ. В результате прежний облик милицейского отделения проступал в здании столь явственно, что вокруг так и мерещились старинные фуражки с лаковыми козырьками, красные повязки дружинников и стенды наглядной агитации с портретами доблестных защитников правопорядка.

Попав в эту затхлую, гнетущую атмосферу, Валерия невольно содрогнулась. Века, проведенные предками под игом опричников, жандармов и чекистов, не прошли даром, возрождаясь генами в каждом новом поколении. Так и мерещилось, что выскочат сейчас палачи с закаченными рукавами и в мясницких фартуках, схватят и поволокут на дыбу или в расстрельный коридорчик с желобками для стока крови вдоль стен. Никто и никогда не мог чувствовать себя в полицейском управлении спокойно и независимо. Тут подтасовывали факты, подбрасывали фальшивые улики и подписывали лжесвидетельства. С человеком, попавшим сюда, могли сотворить что угодно, и никто не понес бы за это наказание. Тут существовали свои законы и свои понятия.

Мечтая поскорее вырваться отсюда на свободу, Валерия нашла нужный кабинет и постучала.

Ее встретил там человек с белесыми волосами, бледным лицом и светлыми рыбьими глазами. Губы его выглядели так, будто он только что напился крови и не успел облизнуться.

Фамилия его была Красавин. Он выслушал Валерию, черкая пометки в блокноте, потом предложил ей оформить показания письменно и написать заявление.

— Понимаете, у нас очень мало времени, — заговорила она. — Я знаю, где Константинов будет сегодня в три тридцать, то есть… — Валерия сверилась с таймером. — То есть через два часа. Потом найти его будет невозможно.

— Почему? — поинтересовался Красавин.

— Потому что этот Константинов… Его кличка Самурай, кстати…

— Как вы сказали?

— Самурай. Наемный киллер.

Оживившийся Красавин заглянул в свой компьютер и посмотрел на посетительницу с новым интересом.

— Это точно, Валерия Викторовна? Вы уверены?

— Да, — решительно кивнула она. — Полностью уверена.

— В таком случае возникает вопрос. Даже не вопрос, а претензия. К вам, к вам, Валерия Викторовна. Знакома ли вам статья уголовного кодекса о недоносительстве? То есть о сокрытии фактов и информации о преступной деятельности кого-либо? — Красавин махнул рукой. — Не трудитесь отвечать. Это не имеет значения. Незнание закона не освобождает от ответственности. Продолжайте, пожалуйста.

— Погодите, — сказала Валерия. — Давайте сперва определимся с ответственностью. Я узнала обо всем только сегодня.

— Вот как?

Голос и взгляд Красавина были одинаково скучны.

— Да, — нервно подтвердила она.

— Допустим, — сказал он. — Хотя я сильно сомневаюсь.

— Наверное, я зря пришла. — Валерия встала, готовясь покинуть кабинет. — Странный у нас разговор получается.

— Сядьте, гражданка! — повысил голос Красавин. — Пока я не подпишу пропуск, вас отсюда все равно не выпустят. Вы не у себя дома. Будьте любезны соблюдать установленные правила. К вам представитель власти обращается.

Пришлось подчиниться. Не только из страха настроить следователя против себя. Валерии было жизненно необходимо вывести Самурая из игры. Вывести именно сегодня, чтобы он наверняка не помешал сделке с американцем. Сменив тактику, она полюбопытствовала у Красавина, как он любит проводить свободное время.

— А что? — спросил он.

— У меня ночной клуб, — пояснила она. — Мы всегда будем вам рады. Я могла бы выдать вам привилегированную клубную карту. Конечно, если вы тоже пойдете мне навстречу.

— У меня есть встречное предложение, — сказал Красавин.

— Какое?

— Мой племянник открыл охранное агентство. Вы заключаете с ним договор на оказание охранных услуг. В выигрыше остаются все. И наше сотрудничество приобретает взаимовыгодный характер. Вы ведь бизнесмен, Валерия Викторовна. Как вам мое предложение?

Это было предложение из разряда тех, от которых невозможно отказаться. Валерия поняла это и ответила согласием. Тем более что прежних охранников уже не было, а рассчитывать на помощь Самурая больше не приходилось.

Как только принципиальное согласие было дано, дело пошло на лад. Красавин сразу сделался внимательным и предупредительным. Он рассмотрел фотографии Самурая, еще раз уточнил, где и когда должна состояться встреча, а потом сказал:

— Мы возьмем его, этого зверя в человеческом обличье.

Валерия посмотрела ему в глаза и произнесла, тщательно артикулируя каждое слово:

— Я слабая женщина. Я боюсь Самурая. Все это время он терроризировал меня. Когда его посадили, он сразу вышел на свободу и опять взялся за старое. Не хочу, чтобы это повторилось. Хочется надеяться, что это не повторится.

Красавин задумчиво сложил губы трубочкой и потеребил их бледными пальцами.

— Случается, что при задержании преступники оказывают яростное сопротивление. В таком случае мы открываем огонь на поражение. Существует такая практика. Но лишь в крайних случаях.

— Это тот самый случай, — заверила его Валерия. — Крайний.

— Не уверен, не уверен. Все будет зависеть от обстоятельств.

— Мы деловые люди. И сами создаем обстоятельства.

Красавин взглянул на нее, оторвал календарный листок, черкнул на нем что-то и показал. Там красовалась цифра, которую принято называть «круглой». 10000.

Валерия покачала головой:

— За такие деньги вопрос можно решить иначе.

— Теперь — нет, — возразил Красавин. — Вы не на базаре, Валерия Викторовна. Здесь не принято торговаться. И дать задний ход не получится.

— Для меня это неподъемная сумма.

— Она могла быть такой. — Красавин исправил единицу на двойку. — Я иду вам навстречу. Учитывая нашу предыдущую договоренность. Соглашайтесь, и ваше пожелание будет учтено. Группа захвата получит соответствующие инструкции.

— Вперед не заплачу, — твердо произнесла Валерия.

— В этом нет необходимости. Мы живем в правовом государстве. Здесь с законом шутки плохи. И с представителями законности.

Блеклые глаза Красавина сделались совсем неживыми, как будто он был зомби, явившимся из прошлого столетия.

— Через месяц, — гнула свою линию Валерия. — Раньше не получится.

— Две недели. И клубная карта с сегодняшнего дня. Надо же будет отпраздновать успех нашего предприятия.

— Хорошо, — вздохнула она. — Жду вас вечером. Теперь я могу идти?

— Нет, — сказал Красавин.

— Почему?

— Вам придется оказать содействие группе захвата.

— Это как? — опешила Валерия.

— Вы назначили встречу преступнику в слишком людном месте, Валерия Викторовна. Там у нас с вами ничего не получится.

— Почему?

— Мы не сможем стрелять в преступника, даже если он действительно окажет сопротивление. Будет много жертв, полетят головы и погоны. Кроме того, нам не нужны свидетели. Такие дела проворачиваются в местах безлюдных.

— И как же теперь быть?

— Все очень просто, — сказал Красавин. — Чтобы не вызвать подозрений, поезжайте на площадь возле театра, как условились. Там сажайте своего Самурая в машину и везите его на набережную. Вот там мы его и прищучим. Невиновные не пострадают, а преступник получит свое. Нашпигуем его свинцом под завязку. Не успеет «мама» выговорить.

— А если успеет? — спросила Валерия, заметно волнуясь. — Тогда как? Пули и в меня могут попасть.

— Начнется пальба, падайте на землю.

— Самурай ведь тоже упасть может!

— Упадет, — подтвердил Красавин. — Обязательно. Как же не упасть, ежели ты мертвый.

Валерия помассировала виски кончиками пальцев и сказала:

— Все это хорошо, но я не знаю, как увезти его с площади на набережную. Под каким предлогом?

— Это вам решать, Валерия Викторовна. Вы женщина, придумаете что-нибудь. Сентиментальные воспоминания, романтические бредни — любые способы хороши. Лишь бы вы оказались там.

— Набережная большая, — пробормотала она с рассеянным и задумчивым выражением лица. — Там народ гуляет, спортсмены бегают.

— Не везде, — возразил Красавин, наблюдающий за ней. — Поезжайте на тот берег. Там сразу за мостом поворачивайте налево. Метров через сто будет лодочная станция. Она еще не работает, поэтому там будет пусто. Никто нам не помешает.

— А рыболовы? Насколько я помню, где к Кальке не сунься, непременно на дядьку с удочкой наткнешься. И чего сидят? Рыба-то не ловится.

Они говорили о реке, рассекавшей Юзовск на две неравные части. Летом в Кальке купались, но не слишком активно и чаще всего под воздействием алкоголя. В центре города, скованная крутыми бетонными берегами, река была достаточно широкой и глубокой, а на окраинах вновь мелела, разбиваясь на многочисленные протоки, пробивающиеся сквозь заросли камышей и горы мусора. Учитывая количество промышленных предприятий на берегах Кальки, напиться из нее решился бы разве что самоубийца.

— Крокодил не ловится, не растет кокос! — напел Красавин и нетерпеливо потер руки. — Рыбаки — не ваша забота, Валерия Викторовна. К тому времени, когда вы подтянетесь, там будут наши люди. В этом-то и состоит фокус.

Еще раз получив инструкции, Валерия взглянула на часы, ахнула и поспешила на встречу с Самураем. Он уже дожидался ее на площади, прохаживаясь туда-сюда и спугивая тучных городских голубей. Прежде чем направиться к нему, Валерия несколько раз улыбнулась для пробы. Губы ее слушались.

— Коля! — крикнула она весело и помахала рукой.

Глава тридцать седьмая

Кольца и пули

Самурай приобнял ее и показал на ладони коробочку, в каких обычно продают кольца.

— Примерь, — предложил он. — Я на глаз подбирал. Может, размер не подойдет или форма не понравится.

— Мне понравится, — заверила Валерия, так и не открыв коробочку. — Я всецело полагаюсь на твой вкус, Коля. И вообще на тебя.

— Тогда надевай кольцо, женщина, — произнес Самурай с преувеличенным восточным акцентом. — Твой муж тебе говорит.

— Ой, как страшно! — Она звонко рассмеялась, а потом резко оборвала смех и сделалась немного грустной. — Я, конечно, надену кольцо, Коля, — сказала она. — С превеликой радостью. Но давай ты сделаешь мне предложение не здесь.

— Почему? — удивился он, озираясь. — Что-то не так?

— Ты никогда не спрашивал меня об отце, — печально сказала Валерия. — А ведь он у меня был, как у каждого из нас.

— Умер?

— Хуже.

— Что может быть хуже? — нахмурился Самурай.

— Папа утонул, — произнесла Валерия еще печальнее. — Он у меня был морж. — Она прислушалась к своему голосу и приятно удивилась тому, как убедительно и правдиво он звучит. — Сколько его помню, он всегда плавал в Кальке, как только сходил лед. И вот однажды поплыл, а обратно не вернулся. Сердце от холода схватило. Это случилось ровно… — Валерия посмотрела в небо и опустила взгляд. — Ровно восемь лет назад. — Ее глаза метнулись из стороны в сторону, после чего ненадолго остались скошенными влево. — Да, восемь лет. Зима долгая была. Еще в апреле снег кое-где лежал. Но река очистилась, и папа начал свои заплывы. Сегодня годовщина. — Валерия посмотрела Самураю в глаза. — Я хочу отвезти тебя туда. Я там всегда бываю в этот день. Знаешь, Коля, иногда мне кажется, будто я чувствую его присутствие. Словно он меня видит и слышит. И я хочу… хочу, чтобы такое важное событие произошло в его присутствии.

— А ты сентиментальная, — сказал Самурай с некоторым удивлением. — Вот не думал.

— Папа значил для меня много, очень много, — тихо сказала Валерия. — После него все стало не так, как должно быть. Если хочешь знать, то тебя я выбрала потому, что ты мне его напоминаешь.

— Только я не морж и не плаваю в холодной воде. Извини. Глупая шутка.

— Да, Коля. Глупая. Для меня это не повод для смеха.

— Поехали, — сказал Самурай.

Он испугался, что не сдержится и вновь отчебучит какую-нибудь неуместную остроту. Про моржовые усы или клыки, после чего Валерия на него даже смотреть не захочет. Женщины обидчивы. Особенно когда дело касается каких-то сокровенных вопросов. Самурай и сам не одобрил бы шутки в адрес своего отца, хотя тот не плавал в холодной реке и по-прежнему был жив-здоров.

— Только быстрее, — сказала Валерия, забираясь в машину.

— Мы куда-то спешим?

— Я уже договорилась в загсе. Нас сегодня распишут, забыл?

— Я помню, — заверил ее Самурай.

— Тогда вперед. Сегодня счастливый день. Самый радостный в моей жизни. — Брякнув эту фразу, Валерия покосилась на Самурая. — И трагический в то же время, — поправилась она. — В жизни все так перепутано…

Она вспомнила своего отца, здорового, розовощекого мужчину, который недавно женился в четвертый или пятый раз. Если он когда-либо и плавал в ледяной воде, то ей об этом ничего не было известно. Он жил в разных городах, названивал от случая к случаю и ни разу не изъявил желания повидать внучку. Тем не менее мысль о том, что он не просто болтается по свету, бросив семью на произвол судьбы, заставила Валерию расчувствоваться. Когда они подъехали на место, указанное Красавиным, ее глаза были покрасневшими, а нос припух.

Они вышли из машины, синхронно захлопнув двери. Было тихо и красиво. Город на другом берегу отражался в спокойных водах Кальки, как в солнечном зеркале, а здесь все лежало в тени высоких тополей, встопорщенных акаций и развесистых ив. На берегу виднелись фигуры рыболовов с выставленными удилищами. Неподалеку стоял микроавтобус, в котором не было ни души.

По непонятной причине он привлек внимание Самурая.

— Смотри, — сказал он Валерии. — Автобус.

— И что? — дернула она плечами. — Стоит и стоит. Нам-то что? Наверное, водитель порыбачить решил.

— Наверное, — согласился Самурай и снова пристально посмотрел на автобус.

Потом перевел взгляд на рыболовов с удочками. Валерия занервничала.

— Пойдем к воде, — сказала она. — Это там произошло. — Она указала пальцем на полоску земли за бетонным скатом. — Я всегда туда прихожу, когда…

— И рыбаки всегда там сидят? — спросил Самурай, не трогаясь с места.

— Не знаю. Хотя, кажется, да.

— Молодые все. И удочки одинаковые. Как на подбор.

— Дались тебе эти удочки! — произнесла Валерия с досадой.

Один из рыболовов быстро оглянулся и снова уставился на поплавок.

Глаза Самурая переметнулись на лицо Валерии.

— Ты в курсе, — сказал он. — Моржовый папа — это фикция, верно? Никто не плавал и не тонул.

— Я… Как?.. Что ты говоришь такое?..

Ее губы прыгали, голосовые связки дрожали, издавая пронзительные, фальшивые звуки.

— Я должен был догадаться, — сказал Самурай.

Из фургона выбрались два человека с пистолетами в руках.

— Стоять! — крикнул один из них.

Это был Красавин, чего не знал Самурай, но что было прекрасно известно Валерии. Она попятилась и опустилась на четвереньки, готовая лечь на землю лицом вниз. Самурай огромными прыжками бросился к ее машине. Выстрелы затрещали со всех сторон, заставив Валерию потерять голову от ужаса. В панике она забыла о том, что нужно лежать, чтобы не попасть под пули. Одна из них раскрошила асфальт прямо у нее под носом, ударив в лицо осколками и пылью.

Валерия зачем-то поползла на карачках в сторону Красавина, бегущего ей навстречу. Он перепрыгнул через нее, не переставая стрелять. Его спутник тем временем забирался в кабину микроавтобуса. Лжерыбаки бежали к отъезжающей машине, держа пистолеты в вытянутых руках. То один, то другой приседал на расставленных ногах, стремясь поразить цель.

Машина рванула с места, виляя грузным задом. Валерия видела, как на белом корпусе и стекле остаются вмятины, словно ее новенькую «Ауди» долбят невидимые птицы с железными клювами. Тюк-тюк-тюк!

Машину повело вправо, к воде, но она выровнялась и опять выскочила на аллею, по которой уже разгонялся едущий за ней фургон. Стрельба не прекращалась. Оперативники растянулись по всему берегу, азартно дырявя машину.

В какой-то момент Самурай не справился с управлением, то ли раненый, а может, уже и умирающий. «Ауди» вылетела на причал, куда летом приставали скутеры, лодки и катамараны. Сейчас там было пусто, если не считать перевернутого вверх дном катера. Ударившись в него, автомобиль поднялся на задние колеса и тяжело подпрыгнул в воздух.

Это было завораживающее, неправдоподобное зрелище. Машина, весившая никак не меньше тонны, взвилась над рекой с такой легкостью, будто была сделана из бумаги. При ударе об воду она произвела оглушительный шлепок, заставивший Валерию вздрогнуть. Самурай вывалился из распахнувшейся дверцы и исчез за белым каскадом брызг, взметнувшихся к небу.

— Вот таким образом, — прокомментировал оперативник, стоящий возле Валерии. — Готов, зверюга.

— Думаете, он мертв? — спросила Валерия. — Я видела, как он выпал.

— Куда же еще покойнику деваться, — снисходительно сказал он. — Только выпадать. Пристегнуться небось не успел.

«Ауди» все еще тонула, пуская пену и пузыри. На место перестрелки стягивались зеваки. Полицейские тщетно расталкивали их. Расходиться никому не хотелось, все жаждали новых зрелищ. Валерия встала и потрогала сбитое колено. Колготки были подраны, словно изгрызенные собаками. Она смотрела на реку и удивлялась тому, что ей не стыдно своего вида и не жалко погружающуюся машину, от которой уже осталась только крыша. Подошел Красавин, что-то весело сказал. Она не разобрала.

— Показания будем брать, гражданка Русанова, — произнес он официальным тоном. — Под роспись.

— Да, — кивнула она. — Но у меня вряд ли получится. Голова до сих пор кругом идет.

— Скорая уже едет. Сирену слышите? И полиция сейчас подтянется. А мы с вами давайте пока по порядочку. Итак, принимая участие в оперативной разработке, я такая-то, такая-то…

— Угу, — послушно повторила Валерия. — Я такая-то, такая-то… Смешно, да? — Она разразилась визгливым смехом. — Такая-сякая, ха-ха! Стерва, да? Вот же стерва!

— Успокойтесь, Валерия Викторовна. — Холодные пальцы Красавина стиснули ее запястье. — На нас смотрят. Давайте по существу.

Составление протоколов, дача каких-то подписок и показаний — все это походило на какую-то бесконечную карусель, от кружения которой мешались мысли и путались слова. Народу вокруг собралось столько, что Валерии казалось, будто она находится на каком-то гулянии под открытым небом. Натянули желтые ленты, включили мощные светильники. Валерия не успела заметить, как стемнело и как были запущены в реку водолазы, но зато внимательно следила за тем, как они выбираются на причал, докладывая о результатах поисков. Машину подцепили и вытащили краном, но тела Самурая так и не нашли.

— Завтра продолжим, — пообещал Красавин. — Но, судя по всему, его унесло течением.

— Тут почти нет течения, — сказала на это Валерия.

— Это видимость одна.

— Видимость, — повторила она.

С этой ночи она больше не знала покоя и каждый день жила в ожидании расплаты за содеянное. Длилось это невыносимо долго.

Глава тридцать восьмая

Цена и плата

В июне, когда Юзовск побелел от тополиного пуха, Валерия пришла домой навеселе и заявила:

— Ну вот, девочки. Сбылась моя мечта, поздравляйте.

— Поздравляем, — сказала Вика, сидевшая за обеденным столом с пазлами. — А что случилось?

— Да, что случилось? — спросила Моника Карловна. — Встретила кого-нибудь наконец?

Неизвестно почему, но от ее вопроса у Валерии мурашки проступили на руках.

— Кого я могла встретить! — недовольно сказала она. — Опять ты за свое, мама! Сколько раз повторять: мне и без мужчин хорошо.

— И мне! — быстро сказала Вика. — Смотрите, у меня получилось. «Ледяное сердце».

— Какое сердце? — не поняла Моника Карловна.

— «Ледяное сердце», четыре. Это где она заморозила Землю, чтобы коронавирус не распространялся.

— Ну и мультики у вас!

Валерия подперла кулаками заметно округлившиеся бока.

— Эй! — громко произнесла она. — Про меня забыли? Почему не расспрашиваете, чему я так радуюсь?

Вид у нее уже был далеко не радостный. Такое часто происходит с людьми, ожидающими бурных сопереживаний от близких.

— Чему ты радуешься, мама? — послушно спросила Вика, рассматривая картинку, составленную из пазлов.

На ней была изображена тонкогубая принцесса с мелкими зубками и толстой косой, которая куда-то скакала по снегу на северном олене.

— Я миллионер, — ответила Валерия, падая на диван и раскидывая голые руки по спинке. — Сегодня пришли деньги от американца. Он сделал предоплату.

— Ты шутишь? — не поверила ушам Моника Карловна.

— Нет. Это правда.

— Ты отдала свою долю? Зачем? Раз она им так нужна, то они заплатили бы в два раза больше! В три!

— Вечно ты всем недовольна, мама, — произнесла Валерия в сердцах. — Если кому-то надо испортить настроение, то тебя вызывать нужно. Ты в этих вопросах настоящий специалист.

Моника Карловна поджала губы:

— Я просто рассуждаю рационально.

— Поздно рассуждать! «Ночная жизнь» продана! И у меня на счету больше миллиона американских долларов, ясно? Это все моя заслуга! Я одна этого добилась! Своей головой и вот этими руками. — Валерия растопырила пальцы. — Пусть кто-то после этого скажет, что я слабая женщина.

— Клуб тебе от папы достался, между прочим, — пробормотала Вика, разбирая пазлы и сгребая их в коробку.

— А потом тебе этот помогал… Как его? — Моника Карловна не слишком убедительно изобразила забывчивость. — Ах да! Николай! Этот разбойник с большой дороги!

И снова у Валерии побежали по коже мурашки.

— Праздновать будем? — спросила она с преувеличенной бодростью. — Здесь шампанское и всякая вкуснятина. — Она выставила на стол пакет с покупками. — Налетай! Пора стол накрывать.

За ужином она перебрала, смешав шампанское с бренди, а потом хлебнула то ли хереса, то ли мадеры. Спала плохо, перебарывая приступы тошноты. Комната кружилась и плясала, кровать несло по волнам, измученная Валерия, распростертая сверху, задыхалась и мечтала о стакане холодной воды, но сил встать и спуститься к холодильнику не было. Она сумела сделать это лишь на рассвете, вся больная и несчастная, как это уже не раз случалось с ней после обильных возлияний.

В последнее время она стала выпивать слишком много и чересчур часто. Этому нужно было положить конец. Женщина не первой молодости не может рассчитывать оставаться свежей и привлекательной, если злоупотребляет спиртным. Никто вообще ни на что не может рассчитывать в такой ситуации.

Открыв холодильник, Валерия схватила бутылку, свинтила крышечку и стала жадно пить, издавая булькающие звуки. Она все еще утоляла жажду, когда вспомнила, что, заходя в кухню, заметила что-то необычное.

Настораживающее.

Повернув голову, Валерия увидела, что окно открыто. Оттуда дуло. Озябнув в своей ночнушке, она обернулась.

Самурай сидел на диване, положив ногу на ногу. Левая половина его лица была деформирована и покрыта зарубцевавшимися шрамами, один из которых захватывал глаз, оттягивая нижнее веко. В правой руке Самурай держал пистолет с хоботком глушителя.

— Знаешь, что это такое? — спросил он, прикоснувшись пальцем к глушителю.

Валерия, потерявшая дар речи, кивнула.

— Ты правильно делаешь, что не кричишь, — похвалил Самурай. — Потому что иначе мне пришлось бы…

Он показал стволом на лестницу и выше, туда, куда она вела.

— Не надо, — быстро сказала Валерия.

— Как хочешь. Это от тебя зависит. Ты напилась?

Опустив взгляд, Валерия увидела, что держит в руке бутылку, из которой стекает на пол вода. Она допила остатки и кивнула:

— Да.

— Тогда неси свой мобильник и ноутбук. Работать будем.

Она направилась к лестнице, но задержалась, недоверчиво глядя через плечо.

— Я не привидение, успокойся, — сказал Самурай.

— Я знаю. Но…

— А! Ты удивляешься, что я отпускаю тебя одну? Но ты ведь не хочешь, чтобы с твоей дочкой и мамой случились неприятные вещи, правда? Поэтому ты тихо поднимешься в спальню и так же тихо спустишься ко мне. Мы ведь не станем никого будить, да?

Валерия кивнула. Протягивая мобильник и сумку Самураю, она не удержалась от вопроса:

— Как тебе удалось выжить?

Он усмехнулся неповрежденной половиной лица.

— Кто тебе сказал, что я выжил?

— Ты же не призрак?

— Нет. Но я не выжил. Меня убили тогда на берегу. Из реки выбрался другой человек. Он до полуночи просидел под причалом по ноздри в воде, и вода эта, наверное, была красной от крови. Семь пуль, Валерия. Одна в голову, остальные в тело. Этого достаточно, чтобы убить кого угодно.

— Ты живой, — пролепетала Валерия.

— Я не имел права умереть. Я ждал, когда менты уедут, и представлял себе, как найду тебя. Зализывал раны и думал о том же. И вот я здесь.

Самурай улыбнулся половиной лица. Другая половина сделалась от этого еще более уродливой. Выходные отверстия наносят куда больше повреждений, чем входные. За ухом остался лишь небольшой, едва заметный шрам. А лица не стало. Сплошная особая примета.

— Зачем ты пришел? — спросила Валерия.

Губы слушались плохо, как на морозе. Она знала, зачем он пришел. И не находила никаких оправданий.

Самурай полез свободной рукой в карман, достал оттуда черную ювелирную коробочку и бросил к ногам Валерии.

— Это твое, — сказал он.

— Я… Мне…

— Не надо ничего придумывать. Это лишнее. Все и так понятно. — Самурай направил пистолет на Валерию. — Открывай.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду принесенный ноутбук, а когда до нее дошел смысл требования, заторопилась, желая показать свою сговорчивость и услужливость.

Операция заняла немногим более пяти минут. Валерия вошла в свой электронный кабинет банка и перевела все деньги на счет, продиктованный Самураем. Подтвердила все выполненные действия по телефону. Тупо уставилась на экран с почти обнуленными показателями. На картах у нее остались сущие гроши.

— У меня ничего не осталось, — прошептала она.

— Как ничего? — возразил Самурай. — А жизнь? А твои близкие? И кольцо. Оно не очень дорогое, но сотню баксов тебе за него дадут. Хватит на первое время.

— Я тебя убью, — процедила Валерия. — Найду и убью. Ты отнял у меня все. Я убью тебя, Коля.

— Буду премного благодарен. — Он протянул ей свой пистолет и помог обхватить теплую рукоять пальцами. — Осталось направить ствол на меня и нажать вот сюда. Давай. Жми.

Валерия не смогла. Самурай дал ей несколько минут, а потом молча повернулся и направился к окну.

Когда он выбирался наружу, Валерия сделала еще несколько попыток, но онемевший палец не сумел преодолеть сопротивление спускового крючка.

А потом Самурая не стало. Еще недавно он был, был прямо здесь, рядом, а теперь пропал. И Валерия внезапно поняла, что это и есть ее главная утрата в ее жизни. Не деньги. Не клуб. Уход человека, которого она столько раз предавала.

— Самурай! — крикнула она, подбежав к открытому окну. — Самурай, вернись!

Вряд ли это было возможно, но вдруг?

Ведь случаются же иногда чудеса, а?

А?

Content

Сергей Майдуков
Месть Самурая

Глава первая Пробежка и заплыв

Глава вторая Прошлое и настоящее

Глава третья Валерия и Валерий

Глава четвертая Осложнения и рецидивы

Глава пятая Предостережения и угрозы

Глава шестая Страх и ненависть

Глава седьмая Долг и расплата

Глава восьмая Униженные и оскорбленные

Глава девятая Предложение и согласие

Глава десятая Охотник и жертва

Глава одиннадцатая Кекс и секс

Глава двенадцатая Правила и исключения

Глава тринадцатая Плата и расплата

Глава четырнадцатая Преступление и обвинение

Глава пятнадцатая Шконка и трюм

Глава шестнадцатая Дознание и опознание

Глава семнадцатая Выручка и взаимовыручка

Глава восемнадцатая Дочь и мать

Глава девятнадцатая Заказ и исполнение

Глава двадцатая Профессия и призвание

Глава двадцать первая Мечты и реалии

Глава двадцать вторая Власть и страсть

Глава двадцать третья По-хорошему и по-плохому

Глава двадцать четвертая Подъемы и падения

Глава двадцать пятая Работа и охота

Глава двадцать шестая Желания и возможности

Глава двадцать седьмая Прицел и выстрел

Глава двадцать восьмая Коварство и расчет

Глава двадцать девятая Защитник и покровитель

Глава тридцатая Обида и злость

Глава тридцать первая Комедия и трагедия

Глава тридцать вторая Рука и сердце

Глава тридцать третья Скорость и сила

Глава тридцать четвертая Лопата и топор

Глава тридцать пятая Явное и тайное

Глава тридцать шестая Закон и порядок

Глава тридцать седьмая Кольца и пули

Глава тридцать восьмая Цена и плата