Александра Маринина

Отдаленные последствия. Том 1

© Алексеева М.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Матвей

Часы показывали без двадцати пять. Ну, если по правилам, то шестнадцать часов сорок две минуты. Карга ждет его к пяти, к семнадцати то есть, а до ее дома осталось максимум полторы минуты самым неспешным шагом. Погодка та еще, январь в самом сыром бесснежном, зато ветреном варианте, от прогулки никакой радости, но и приходить раньше времени неохота. Точность – вежливость королей. Мама всегда говорила: давать людям нужно то, что у тебя есть; денег нет на подарок – своими руками сделай, стишок сочини, картинку нарисуй; совсем ничего не умеешь – подари свое уважение. Правда, про связь между уважением к людям и умением обращаться со временем Матвей понял не сразу, мал еще был, когда мама впервые это сказала, но потом, по мере взросления, дотумкал, конечно. Хорошая у него мама, умная, хотя считается почему-то, что если продавщица в супермаркете, значит, отстой. Если честно, то Матвей и сам до определенного возраста так думал и даже немножко стеснялся отвечать, когда спрашивали, кто у него родители. Отец таксует, мама за прилавком стоит. Сейчас, когда ему уже двадцать три, то и дело душу окатывает стыдом за те подростковые глупости. Нельзя ни стыдиться людей, ни гордиться ими, их можно только любить и уважать или не любить и не уважать, без вариантов. Если человек чего-то достиг, то это его собственная заслуга, а никак не твоя, и он, может, и имеет право чем-то там гордиться, а ты при чем? Достиг человек, добился, сумел, преодолел – умей порадоваться за него, поздравь. Сделал он гадость – пусть ему самому будет совестно, а ты можешь только посожалеть, что человек морально опустился. Вот старую каргу Матвей не любит, бесит она его, но – уважает, с этим не поспоришь. Кстати, с каргой его отец и свел, он же не просто таксист, он – водитель такси ВИП-класса, на работе в костюме и при галстуке, сорочки всегда свежие и наглаженные, ботинки сверкают. Дресс-код, понимать надо. Старую каргу отец как-то вез в аэропорт, путь неблизкий, разговорились, Светлана Валентиновна посетовала, что с интернетом у нее дома постоянные проблемы, говорят, нужно менять провайдера и ставить более продвинутый роутер, а ей это сложно, вот отец и предложил, мол, если хотите, я вам своего сына пришлю. Светлана Валентиновна это карга и есть, если кто не понял.

Интернет Матвей ей наладил, само собой, уж он-то отлично сечет фишку: в каком районе Москвы у какого провайдера оборудование надежнее. Настроил роутер, усилители купил и по квартире распределил так, чтобы до всех углов и закоулков вайфай доставал.

– Я уже старенькая, – сказала ему в тот раз Карга Валентиновна, – здоровье частенько подводит, иногда по нескольку дней лежу или в постели, или на диване, не встаю, а мне работать нужно.

Работать! Это кем же таким она, интересно знать, работает, что ей прям круглые сутки и из любой позиции нужен доступ в интернет? Небось сериалы свои старушечьи смотрит целыми днями да светские сплетни читает. Когда Матвей был совсем маленьким, с ними жила отцова бабушка, Матвею, стало быть, прабабкой приходилась, так она как включала с утра телик – так до вечера и не выключала, все подряд смотрела: и новости, и мультики, и политику всякую, и кино, концерты, в общем, что показывали – то и смотрела.

Подозрения подтвердились, когда Карга попросила его навести порядок на ее компьютерном рабочем столе и вывести на экран иконки сайтов двух десятков телеканалов и десятка радиостанций. И это при том, что в квартире у нее три телевизора, он своими глазами видел: в гостиной, в спальне и на кухне. Обсмотрись, хоть в постели, хоть на диване, хоть за чаем с плюшками. Видя его насмешливое недоумение, Карга пояснила:

– Я не смотрю телевизор, у меня на это нет времени.

– А как же тогда…

– Я работаю, – женщина тонко улыбнулась, отчего ее испещренное глубокими морщинками лицо стало похоже на смятую бумажку. – Я не смотрю то, что показывают, я это изучаю. Разница понятна?

Матвей кивнул, хотя на самом деле не очень понимал. Но выглядеть дураком в глазах старухи не хотелось. По его мнению, в телевизоре показывали откровенный бред, перемежавшийся лажей и глупостями. Как можно это изучать? Для чего? Он решил, что старуха или прикидывается умной, или прикалывается, а может, у нее крыша съехала, лет-то до фига…

Когда уходил в тот самый первый раз, Светлана Валентиновна протянула ему деньги – хорошие, достойные, он и не рассчитывал, что его услуга будет оценена столь высоко, уверен был, что просто делает одолжение, бесплатное, ведь мама всегда учила, что старикам нужно обязательно помогать, даже если выходит в ущерб себе. Матвей деньги брать не хотел, но Карга настояла:

– Мне еще не раз понадобится твоя помощь, а если не будешь брать деньги – не стану к тебе обращаться.

Ну, раз так, то взял, конечно. Деньги лишними не бывают.

Шестнадцать пятьдесят три… В телефоне не поковыряешься, ветер холодный, снимешь перчатки – руки мгновенно заледенеют. Осталось семь минут. Что такое семь минут для нормального человека? Да тьфу! Но не для Светланы. У нее вся жизнь чуть ли не по минутам расписана, как она сама говорит, «плотно упакована». Может, старуха сейчас как раз переодевается, она все делает очень медленно, думает, что у нее еще семь минут есть в запасе, а тут он явится, здрасьте вам, открывайте мне дверь со снятыми штанами. Ладно, подождет еще, пройдется до угла и назад. Старуха ценит его пунктуальность, всегда хвалит, говорит, что по Матвею можно часы сверять, и почему-то от ее похвал у него делается теплее на сердце.

Вот уже почти три года он регулярно ездит к Карге Валентиновне, помогает таблицы составлять, списки какие-то бесконечные, графики и диаграммы рисовать.

– Давайте я вас научу, это же просто, – предложил он как-то. – Не будете от меня зависеть.

Если она не будет от него зависеть, то и заработка от старухи ему не видать, Матвей это понимал, но он любил, чтобы все было по-честному. Так мама с отцом воспитали. Он ни минуты не сомневался, что для Светланы Валентиновны освоить работу с нужными программами – раз плюнуть, у нее мозги пашут – дай бог каждому, недаром же столько регалий у нее, и научных трудов, ею написанных, целая полка.

– Мой юный друг, – ответила тогда Карга, – я уже в том возрасте, когда любое обучение протекает крайне медленно, а времени у меня впереди очень и очень мало, и я не могу позволить себе тратить его на все подряд. Есть вещи, которые никто, кроме меня самой, не сделает, но во всем остальном я предпочитаю прибегать к посторонней помощи в целях экономии жалких остатков дней, которые мне осталось прожить.

Матвею при этих словах стало отчего-то грустно. Конечно, Светлана уже ветхая совсем, ей восемьдесят с большим гаком, и понятно, что в любой момент… Но жалко ужасно. И дело вовсе не в деньгах, которые она щедро платит за помощь. С ней интересно, она всегда сначала объясняет, какую таблицу или диаграмму они будут делать, а потом рассказывает и показывает: что получилось и к каким выводам привело. Ум у Карги Валентиновны цепкий, острый, слушать ее пояснения – одно удовольствие, и в какой-то момент Матвей поймал себя на том, что не только получает новые знания, но и непроизвольно транслирует их вовне, когда общается со своей тусовкой. Народ был в шоке, услышав от него кстати вставленную реплику о чередовании запроса на свободу, запроса на стабильность и запроса на справедливость. Больше всего Матвею нравилось, когда Светлана Валентиновна занималась статистикой дорожно-транспортных происшествий: ему как мужчине это было и понятно, и любопытно, а старушка-профессор не только цифрами сыпала, но и конкретные истории рассказывала, да такие порой, что у него в горле першить начинало и глаза подозрительно почесывались.

Но бесила его Светлана до умопомрачения. Она все записывала. Вот прям все-все, даже кто когда и с какой целью ей позвонил, не говоря уж о подготовке к походам в магазины. Походу обычно предшествовала ревизия холодильника и кухонных шкафов: Карга смотрела и диктовала, Матвей послушно записывал. Потом Светлана Валентиновна садилась за стол и начинала составлять список покупок, сверяясь с результатами инвентаризации:

– Рис, – произносила она, закрыв глаза и делаясь похожей на спящую черепаху.

– Полпачки, – отвечал Матвей, глядя в записи.

– Пропускаем. Гречка.

– В пачке на донышке.

– Записывай две пачки. Макароны.

– Вообще нет.

– Пиши: две упаковки. Йогурт.

– Один.

– Пиши: три, если сроки подходят, и шесть, если срок приличный.

Она всегда точно знала, какие продукты и сколько ей нужно на неделю, на две, на месяц, отвечала сразу, без подсчетов и раздумий. И вообще каждую минуточку берегла как зеницу ока.

– У меня старческий тремор, я уже не могу записывать от руки так же быстро, как в молодости, – объяснила она Матвею. – Если я одна, то приходится управляться самостоятельно, но когда рядом кто-то есть – стараюсь пользоваться помощью. Время – это единственное, что имеет смысл экономить. Деньги можно заработать или получить, в наследство например, здоровье можно поправить при помощи медицины, и только время абсолютно неумолимо, мы над ним не властны, потратим впустую – другого уже не выдадут, и не одолжить его, и не украсть, и не купить.

Первое время Матвей удивлялся и задавался вопросом: как же Светлана справляется в другие дни, когда его нет? Со временем узнал, что к ней часто приходят какие-то люди, которых она коротко и невнятно называла «моими учениками». Наверное, студенты или аспиранты. Тоже, небось, сидят на кухне и продукты помогают переписывать. А вот в магазин за этими самыми продуктами старуха ходит сама. Списком вооружится – и вперед. Самостоятельная, блин.

Страх что-нибудь забыть превратился у Карги Валентиновны в манию, и вся ее довольно просторная квартира была завалена толстыми ежедневниками, блокнотами в твердых переплетах, а все более или менее пригодные поверхности оклеены разноцветными квадратиками с напоминаниями.

Светлана Валентиновна Стеклова до сих пор руководила кафедрой в университете, имела две докторские ученые степени – по криминологии и по социальной психологии, причем не по совокупности работ или научному докладу, а написала две полноценные диссертации, если считать вместе с кандидатской – то три. Ее преданность научным исследованиям и трудолюбие вызывали уважение; критичность и язвительность по отношению к себе восхищали Матвея; а вот вечный бардак в блокнотах, бумагах, бумажках и бумажонках – раздражал, порой до бешенства. И еще Матвея бесили бесконечные чаепития с тщательной сервировкой стола. Карга церемонно разливала собственноручно заваренный чай из красивого фарфорового чайничка в изящные фарфоровые чашечки, ставила на стол не только сахарницу, но и молочник, в который наливала сливки, и сухарницу, наполненную печеньем и всяким другим вкусненьким. В принципе Матвей не имел ничего против красоты стола, но ведь так долго все получается! Он-то отлично обошелся бы бумажным пакетиком, кипятком и обычной офисной кружкой, и сахар имеет ровно тот же вкус, если брать кубики прямо из коробки. Не поймешь эту Каргу, честное слово! То помогай ей записывать, потому что времени жалко, то тратит это самое время на церемониальные глупости с чаем, занимающие в общей сложности около получаса, когда можно было бы обойтись тремя минутами. Матвей привык иметь дело с компьютерами, и любая непоследовательность и нелогичность ставила его в тупик и заставляла злиться. Однажды он, не выдержав созерцания того, как Светлана Валентиновна священнодействует над сервировкой, предложил:

– Давайте я помогу.

– Ни за что, – отрезала Карга, и ему показалось, что она даже рассердилась. – Я сама.

– А как же время, которое вы так старательно экономите? – поддел ее Матвей. – Я в сто раз быстрей управлюсь.

Она не ответила, продолжая мелкими шажками передвигаться по кухне, и чашка в ее дрожащей морщинистой руке, покрытой пигментными пятнами, противно дребезжала на блюдечке, а светлая поверхность рабочего стола пестрела темными точками чаинок, просыпанных мимо заварочного чайника. Вот поди пойми этих старух!

Шестнадцать пятьдесят восемь… Пора двигаться, еще двадцать метров до арки, потом во двор, и в домофон Матвей позвонит ровно в семнадцать ноль-ноль.

У подъезда стояла белая машина «Скорой помощи» и еще одна, при виде которой у Матвея болезненно екнуло сердце. Знал он эти машины, доводилось сталкиваться, когда прабабушка умерла, и потом еще пару раз случалось. И ведь знал, все это время знал, что Светлана Валентиновна старая и больная, а все равно в первый момент подумал, что беда у кого-то из ее соседей, не у нее, не с ней.

Дверь подъезда открылась – он даже прикоснуться к домофону не успел. Крепкие мужички вынесли носилки с телом, упакованным в мешок, за ними – врач и фельдшер со «Скорой», в синей униформе, следом вышли еще двое, молодые, по виду – на несколько лет старше самого Матвея. Одного из них Матвей узнал, встретил как-то у Светланы; они с Каргой очередные графики рисовали, а этот, с усами и аккуратной бородкой, какую-то папку принес и сразу ушел, даже раздеваться не стал. Бородатый глянул на Матвея, вроде и не узнал, потом остановился.

– Ты Матвей?

– Ага.

– Видишь как… – он беспомощно развел руками.

– Как?! Ну как?!

Матвей почти кричал, с трудом подавляя желание схватить бородатого за воротник куртки и тут же придушить. Господи, как будто этот тип в чем-то виноват…

Ну как же так?! Почему?! От отчаяния Матвею хотелось расплакаться. Ведь только сегодня утром, часов в одиннадцать, Карга позвонила ему, пожаловалась, что ноутбук все время зависает и невозможно ничего загрузить, а она приболела, плохо себя чувствует, за стационарным компьютером сидеть не может, второй день лежит, и без ноутбука ей никак нельзя. Матвей вызвался приехать сразу же, но она сказала, что сейчас не надо, в час придут ее ученики, освободится она часам к четырем, поэтому договорились на пять, чтоб уж наверняка. Ученики, бородатый и тот, второй, пришли, а через полчаса в панике начали вызывать «Скорую». Врачи очень старались, но помочь не смогли. И вот все закончилось.

Так быстро все случилось – Матвей даже попрощаться не успел со Светланой. Неужели она и на своей смерти время сэкономила? Вот ведь…

Каменская

Бурный финал, мощные повторяющиеся оркестровые аккорды.

– Как видим, ничем хорошим эта романтическая история не кончилась, – произнесла с улыбкой Анастасия Каменская. – Какие у вас будут варианты?

Учащиеся детской музыкальной школы сидели за столами, составленными в виде буквы П, а Настя находилась в пространстве между ножками этой буквы, которое она про себя называла «патио», внутренним двориком. Ну а что? Похоже, просто один в один. Шестой класс, урок музыкальной литературы. Штатный преподаватель сидит здесь же, у рояля, наблюдает, чтобы педагог-волонтер учила подростков правильно. Тому, чему нужно. Ну и вообще…

Первой подняла руку хорошенькая девочка в модных очках. Если Настя правильно помнит, класс виолончели.

– Он ее убил, да?

– А может, не он ее, а она его, – тут же возмутился паренек-пианист.

Этот мальчик на занятиях у Насти был самым активным и, как ей показалось, лучше и быстрее других улавливал смысл того, что она пыталась им показать. Может, он и не станет великим исполнителем, концертирующим по всему миру, но с аналитическим мышлением у него совершенно точно полный порядок.

– Она со скалы в море бросилась, – подала голос другая девочка, тоже пианистка.

– Или он, а не она, – не уступал паренек. – Почему у вас вечно получается, что если она, то обязательно жертва, а он всегда негодяй? Разве наоборот не бывает?

Штатный преподаватель по имени Лариса Петровна, пожилая седая дама, с трудом подавила смех.

– Других версий нет? – спросила Настя, стараясь сохранять серьезную мину. – Тогда давайте разбираться, кто у нас все-таки умер в финале.

– А как? – спросили ученики почти хором.

– Будем смотреть, кто из двоих сильнее, кто слабее, кто мягкий, а кто агрессивный. Помните то место, где наши герои выясняют отношения?

Судя по выражениям лиц, не больше половины будущих музыкантов понимали, о чем идет речь.

– Вадик Малков, – послышался голос Ларисы Петровны, – говори, я же вижу, что ты помнишь.

Вадик Малков, тот самый толковый мальчик-пианист. У Ларисы Петровны он тоже ходит в отличниках. И даже, наверное, в любимчиках.

Фортепианный концерт Сен-Санса слушали с компьютера, к которому подключены хорошие динамики, но у каждого ведь есть свой телефон или айпад. Вадик быстро нашел в «Ютубе» нужное произведение и после нескольких неудачных попыток отыскал то место в третьей части концерта, которое, по его мнению, походило на диалог, именуемый выяснением отношений.

– Это?

– Совершенно верно, – кивнула Настя. – Итак, мы тебя слушаем. Какие есть идеи?

– Пусть дети еще раз послушают, – вмешалась Лариса Петровна. – Не у всех такая хорошая музыкальная память, как у Малкова.

– Конечно.

Настя включила фрагмент концерта на компьютере. На лице способного мальчика Вадика в первый момент промелькнуло торжество, почти сразу же сменившееся растерянностью: его трактовка не выдерживала никакой критики.

– Нижняя партия сердится, а верхняя оправдывается, – раздался чей-то голос.

– Не, не оправдывается, а успокаивает…

– Да, точняк!

– Или нижняя угрожает и требует, и верхняя просит сжалиться!

– Нижняя точно дядька, здоровенный такой, с басом! Бычок-качок.

Ребята вдруг заговорили наперебой, и Настя поняла, что цель достигнута: каждый из них отчетливо представил, о чем шла речь.

– Ага, здоровенный и злой, он рассердился и грохнул свою возлюбленную!

– А может, он не ее грохнул, а себя, – продолжал сопротивляться Вадик Малков.

Кажется, ему очень хочется сделать из мужчины жертву…

Лариса Петровна выразительно поднесла к глазам руку с часами и посмотрела на Настю. Время урока истекало, пора закругляться.

– Вы пустите меня еще раз в эту группу? – тихо спросила Настя у преподавателя.

– С удовольствием, – улыбнулась Лариса Петровна.

– Значит, я могу дать им домашнее задание?

– Разумеется.

Настя снова вышла во «внутренний дворик» и подняла руку.

– На сегодня мы закончили. Если вам интересно то, чем мы сегодня занимались, то попрошу вас дома еще раз внимательно послушать концерт и подумать, что же все-таки случилось в финале. Юноша убил свою любимую девушку? Или покончил с собой? Или произошло нечто совсем иное?

– И творческую биографию Сен-Санса выучите как следует, – громко добавила Лариса Петровна. – Буду спрашивать. По Франции девятнадцатого века в следующий раз будет последний урок, потом начинаем немецких романтиков, перечень обязательных к прослушиванию произведений посмотрите в методичке.

Юные музыканты мгновенно превратились в самых обычных школяров, радующихся окончанию урока и с шумом и смехом вываливающихся из класса. Настя тоже собралась уходить, но Лариса Петровна ее остановила.

– Анастасия Павловна, задержитесь на пару минут, – произнесла она неожиданно сухим тоном.

Так, понятно. Настя что-то сделала неправильно, и сейчас ее попросят больше не приходить в музыкальную школу. Конечно, не катастрофа, занятия она ведет бесплатно, без всякого договора, всего лишь с милостивого разрешения учебной части, так что заработка не потеряет, но очень неудобно перед Зоей Печерниковой, когда-то учившейся в этой школе, и ее другом-аккомпаниатором, который работает здесь штатным концертмейстером. Они оба так уговаривали сначала Настю, потом руководство школы…

– Вы провели блестящий урок, – начала Лариса Петровна. Говорила она строго, но, как показалось Насте, уже чуть мягче. – Но на вашем месте я была бы осмотрительнее.

– Осмотрительнее в чем?

– В формулировании домашнего задания.

– А что с ним не так? Слишком объемно? Слишком сложно? Или что?

Лариса Петровна с досадой махнула рукой и аккуратно закрыла крышку рояля.

– Это дети, Анастасия Павловна. Ну как же вы не понимаете? Они еще так мало знают, и в особенности о смерти, убийстве, суициде. Вам с высоты вашего жизненного опыта и, простите, вашей прошлой работы кажется, что можно послушать и сразу во всем разобраться. Но им-то! Они полезут в интернет и начнут читать и смотреть всякие ужасы про трупы, про убитых, про самоубийц. И знаете, что будет потом?

Настя пожала плечами. Откуда ей знать? Она впервые в жизни ведет занятия с подростками.

– А потом их родители прибегут к нашему директору с вытаращенными глазами и будут грозить судом за то, что мы заставляем их деток изучать в интернете материалы, не предназначенные для нежного возраста, вот что будет! Еще и журналистов подключат, а то и сразу с полицией явятся.

– Неужели все так ужасно? – удивилась Настя. – Конечно, я в курсе про маркировки «двенадцать плюс», «четырнадцать плюс» и все такое, но мы же здесь говорим об искусстве, о музыке… Детям ведь не запрещают смотреть «Лебединое озеро», а там в финале самое настоящее убийство, Зигфрид убивает Ротбарта, и ничего.

Лариса Петровна вздохнула и мягко улыбнулась Настиному непониманию.

– Я в полной мере разделяю вашу позицию, Анастасия Павловна, дорогая, но не забывайте, что школа, любая школа, имеет дело не только с детьми, но и с их родителями. Воспитывать детей – величайший труд, на который способен далеко не каждый родитель, а иметь такого ребенка, который отвечал бы твоим мечтам и чаяниям, хотят все без исключения. Поэтому, как только с дитятком что-то не так, – сразу начинают искать виноватого. И первыми на очереди стоят школа, учителя, педагоги. Себя никто винить не хочет. Добрая половина родителей, если не больше, следит за тем, что ребенок ищет, смотрит и читает в интернете. И через плечо заглядывают, и историю поисков просматривают. Увидят, что подросток заинтересовался убийствами и суицидами, – сразу в панику: «Почему?! Зачем?!» Подросток честно ответит, что в музыкалке задали. И очень повезет нам с вами, если родитель попытается хотя бы вникнуть в суть задания, но надеяться на это не стоит. С вероятностью девяносто девять с половиной процентов нам всем будут грозить неприятности с полицией, прокуратурой, судами и Роспотребнадзором.

– Я поняла, – виновато пробормотала Настя. – Извините, Лариса Петровна, я об этом не подумала. Моя ошибка. Впредь буду осторожнее, обещаю. Если меня вообще не попросят отсюда после сегодняшнего.

Лариса Петровна в утешительном жесте накрыла Настину руку сухой сильной ладонью.

– Если что – буду вас защищать, как сумею.

– Да что я? – в Настином голосе зазвучало отчаяние. – Пришла и ушла. А вот перед Анатолием Марковичем неудобно, он за меня ходатайствовал, на него все шишки посыплются. И Зою я подвела, выходит, и его.

– Ну, пока еще не подвели, а только, может быть, подведете, – заметила преподаватель музлитературы. – Может быть! Но может и не быть. Во всяком случае, я вас предупредила, и теперь вы станете аккуратнее. Ведь станете?

– Стану, – твердо пообещала Настя.

– А за Зоеньку не волнуйтесь, с нее такого рода неприятности – как с гуся вода, она и в детстве такой была, я ведь ее хорошо помню, – Лариса Петровна тепло и широко улыбнулась. – Очень трудолюбивая девочка с неплохой техникой, но совершенно не умела выражать или передавать чувства. На исполнительской карьере это сразу ставит жирный крест, зато в обычной жизни очень выручает. Ее ругают – а она стоит столбом, ни страха, ни обиды, ни раскаяния – ничего. Такую девочку даже бранить неинтересно, все сразу остывали и умолкали. Подозреваю, что внутри у нее бушевали ураганы, но наружу ни капли не просачивалось. Она и сейчас такая? Не изменилась?

– Совершенно не изменилась, – кивнула Настя. – Молчаливая и закрытая.

Эх, ей бы самой стать такой, как Зоя Печерникова! Чтобы «плюнь в глаза – Божья роса». Невозмутимой. Не делающей трагедии из критического замечания. Но нет, не сложилось.

Настя вышла из школы, села в машину, но, прежде чем ехать, позвонила Зое.

– Не переживайте, – спокойно ответила Печерникова. – Даже если все будет, как Лариса предрекает, это не катастрофа. Маркович и не такое пережил, он еще при советской власти за диссидентство пострадал. А обо мне вообще речи нет.

– Ну как же нет, Зоя? Вы обо мне рассказали Анатолию Марковичу, и если у него из-за меня будут проблемы, то…

– Выбросьте из головы, – коротко и решительно произнесла Зоя. – Я с Марковичем играю со школьных лет, он еще в те годы был единственным, кто мог долго выносить мою игру на скрипке и не беситься. Он мой друг и останется им, что бы ни случилось.

– Мне так неловко… Простите меня.

– Выбросьте из головы, – повторила Зоя.

Насте стало немножко легче, но настроение все равно испортилось. А ведь только сегодня утром все было таким радужным! Стасов отпустил ее на год, на целый длинный прекрасный год, в течение которого Анастасия Каменская собиралась заниматься тем, что ей нравится. Впервые в жизни! Для приработка – читать лекции по судебной статистике, для души – заниматься анализом музыкальных произведений в разных исполнениях. Все складывалось как нельзя лучше: ее, кандидата юридических наук, с удовольствием взяли по трудовому договору вести занятия на курсах повышения квалификации в Правовой академии, а коллега по работе в детективном агентстве, Зоя, рассказала о Настином увлечении своему аккомпаниатору Анатолию Марковичу, который загорелся идеей предложить музыкальной школе, в которой работал, некоторое разнообразие в преподавании. Предстоящий год обещал быть просто чудесным! Восхитительным! И из этого великолепного года прошел всего один месяц, а сколько разных замечательных вещей еще ждет ее впереди!

Одним словом, Настя Каменская была абсолютно счастлива каждый день на протяжении всего последнего месяца. И ей очень хотелось верить, что следующие одиннадцать месяцев окажутся не хуже, а возможно, даже и лучше.

Однако ж вот… «Не имела опыта воспитания собственных детей – нечего было лезть к чужим», – сердито думала Настя. И ведь нельзя сказать, что она в свои пятьдесят девять лет совсем уж оторвана от подросткового мира, во всяком случае, знала о скандалах с сайтами, на которых размещалась информация о разных способах свести счеты с жизнью и которые активно посещали несовершеннолетние. Но разве человек в здравом уме свяжет истории этих скандалов с классической музыкой? То-то и оно. Наверное, ум родителя устроен как-то иначе, а Настя этого не учла, хотя должна была бы, все-таки не первый день на свете живет, много чего повидала. «Ну и фиг с ним, – она внезапно развеселилась. – Ошибки – это тоже опыт, будем его извлекать и становиться мудрее. Выпрут из музыкалки – значит, это совсем не мое. Значит, так и надо».

Она собралась было остановиться у магазина с хорошей кулинарией, чтобы купить готовой еды на два дня, но вовремя одумалась. За лекции по судебной статистике платили куда меньше, чем она зарабатывала в агентстве у Стасова, и Настя еще месяц назад поставила перед собой задачу научиться в целях экономии сносно готовить из дешевых продуктов. Пришла пора отказываться от дорогостоящих привычек. Разница в стоимости между готовыми котлетами и домашними выглядела вроде бы малосущественной, но если позволять себе кулинарию почти каждый день, то за месяц выходило довольно ощутимо. Конечно, когда работаешь с утра до поздней ночи и зачастую в выходные, то время на тот же винегрет выкроить непросто: пока все сваришь, особенно свеклу, да пока все остынет, потом резать мелкими кубиками… Вполне простительно при таких раскладах купить готовые порции и не париться. Но теперь-то времени у Насти достаточно, так что не надо жалобных песен.

Проехав мимо кулинарии, она свернула на перекрестке, выбралась на транспортное кольцо и направилась в «Ашан». Чем крупнее гипермаркет и чем дальше он от центра столицы, тем ниже цены. Теперь приходится тратить куда больше времени и на дорогу, и на покупку продуктов, и на готовку, зато выходит дешевле даже с учетом затрат на бензин. Наверное, это и называется «время – деньги». Обратно пропорциональная зависимость.

Войдя в огромный торговый зал, Настя глубоко вдохнула и резко выдохнула, словно избавляясь от неприятного осадка, оставшегося после разговора с Ларисой Петровной. Что у нее сегодня в плане? Давно известно, что вкусным можно сделать любой продукт, если владеть искусством создания соуса, это основа знаменитой французской кухни. А соус – это травы и приправы, они недороги и расходуются малыми количествами. Из самых дешевых макаронных изделий и круп можно делать множество вкуснейших сытных блюд, если использовать разнообразные соусы, которым Настя Каменская и запланировала посвятить текущую неделю. Она вытащила телефон, просмотрела заметки, которые составила накануне, изучая в интернете огромное количество рецептов, освежила в памяти перечень необходимых продуктов и двинулась в направлении нужных стендов. «И еще шоколадку куплю. С орехами и клюквой», – весело подумала она.

Зарубин

Если рабочий день начинается с вызова к руководству – добра не жди. В этом Сергей Кузьмич Зарубин убедился еще в те давние годы, когда бегал по «земле» простым опером. Сейчас-то он уже давно не рядовой сыщик, а заместитель начальника «убойного» отдела на Петровке, но закономерность все равно подтверждалась из года в год и из раза в раз.

Начальник МУРа генерал Большаков выглядел не то чтобы расстроенным или сердитым, скорее озабоченным, и Зарубин с облегчением подумал: «Значит, не втыкать будет, а всего лишь давать указания. Уже легче».

– У меня, Сергей Кузьмич, для тебя две новости, одна хуже другой. С какой начать? – задумчиво проговорил генерал.

– Давайте с той, которая совсем плохая, – мужественно ответил Зарубин. – Судя по тому, что вы вызвали меня, а не Глазова, хотя он на месте, наши дела – полный швах?

Глазов был начальником отдела и не пользовался любовью ни своих подчиненных, ни генерала, предпочитавшего сложные и деликатные вопросы по возможности решать с его заместителем, которого давно знал и которому безоговорочно доверял.

– Пока швах не полный, – скупо улыбнулся Большаков, – но все к тому идет. Глазов вчера вечером привез запрос на свое личное дело. Утром отправили. Думаю, вопрос проработан давно, так что слишком долго его дело изучать не будут, решение уже принято. Если я прав, то сегодня к концу дня твой начальник напишет рапорт о назначении на должность на новом месте службы, а завтра, самое позднее – послезавтра будет приказ об откомандировании. Глазов, поди, уже вещи собирает, освобождает кабинет.

– Побежали крысы… – вздохнул Зарубин. – Только успели объявить о том, что правительство уходит в отставку, а этот уже подсуетился. И кого приведут на его место? Вы уже знаете? Какого-нибудь козла, которого срочно нужно пристроить? Это и есть плохая новость?

– Плохая новость в том, Сергей Кузьмич, что готовой кандидатуры пока нет, все слишком быстро случилось, и я собираюсь подписать приказ о назначении тебя временно исполняющим обязанности начальника отдела. Официально Глазов, конечно, все еще на должности, но из этого кабинета ты выйдешь уже фактически не замом, а руководителем. Вот теперь можешь плакать, я тебя пойму.

– Константин Георгиевич! – с ужасом воскликнул Зарубин. – Ну за что?

– Потерпи, Сергей Кузьмич, – строго произнес генерал. – Надо. Теперь вторая новость, еще хуже прежней.

– Ну, добивайте уже.

– Ты сводку за сутки смотрел?

– Не успел еще.

– А я успел. Но врать не стану, до сводки руки не дошли бы, если бы мне с самого раннего утра из министерства не позвонили. У одного очень богатого и влиятельного папы, депутата по фамилии Чекчурин, убили сына. Папа – лицо, приближенное к власти, задействовал все свои связи и возможности, чтобы дело поручили самым лучшим оперативникам и следователям. Короче, все как всегда.

– Но это же уровень округа, – удивился Зарубин. – Обычное убийство. С какого перепугу нам подключаться? Этот потерпевший что, известная личность? Звездный певец или актер? Великий ученый?

– Оболтус двадцати восьми лет от роду, прожигал жизнь в клубах и на тусовках, работал в каком-то офисе в одной из компаний, принадлежащих папе. Носителем государственной тайны не являлся, объектом всенародной любви – тоже.

– Тогда я вообще не понимаю…

– Сейчас поймешь. На трупе обнаружена записка: «Моему Учителю». Слово «учитель» написано с прописной буквы.

– Ох ты ж елки! – с отчаянием выдохнул Сергей. – Жертвоприношение, что ли? Сатанисты какие-нибудь? Вот только этого на мою бедную голову сейчас не хватало!

– Может, жертвоприношение, может, посвящение, но разбираться придется вам. При таких раскладах дело с территории полагается забирать.

– А как убили-то?

– Перелом шейных позвонков.

– Ну, это сужает круг подозреваемых. Хоть что-то.

– Надеюсь, – кивнул Константин Георгиевич. – Из министерства пришла команда шума пока не поднимать, чтобы в СМИ не просочилось, не нужно народ пугать. Информация о записке в сводку не попала, ума хватило. Отцу потерпевшего тоже пока не говорили, а то ведь болтать начнет, а подписку о неразглашении с него не возьмешь. Пусть думает, что это его звонки в министерство так подействовали и дело передали нам. С этой минуты ты – начальник, иди командуй. И каждый день докладывай мне утром и вечером.

Зарубин обреченно кивнул и встал. Он успел сделать всего два шага в сторону двери, когда генерал окликнул его:

– Сергей Кузьмич! Что ты решил?

Вопрос был не сформулирован, но совершенно понятен, поэтому ответ последовал без промедления:

– Подполковник Сташис и капитан Дзюба. Не возражаете, товарищ генерал?

– Ты – начальник, тебе и решать. Но выбор, безусловно, одобряю.

Еще бы Большой не одобрил! Антоха Сташис и Ромчик Дзюба – его любимчики. Об этом почти никто не знает, но Сергей Кузьмич Зарубин знал. Грош была бы ему цена, если бы он чего-то не знал о своих подчиненных. Ромка женится, в феврале свадьба, надо бы парню деньжат подкинуть…

– Константин Георгиевич, коль я теперь большой босс, могу я написать представление на материальное поощрение Дзюбы за успешные раскрытия в истекшем году?

– Давай, – кивнул Большаков. – Я подпишу. Только не затягивай, положение сейчас у всех шаткое, с министром ничего не понятно пока, так что меня и каждого, кто повыше, могут свалить в любую минуту.

«Так я и чуял, так я и чуял, так я и чуял», – ритмично бормотал Зарубин себе под нос, возвращаясь из кабинета генерала в отдел. Не заходя в свой кабинет, заглянул к Глазову. Большой предсказал безошибочно: Глазов перекладывал пожитки из сейфа и стола в большие коробки. Лицо его сияло радостным предвкушением: долой старые надоевшие заботы, начинается новое приключение! Сергей поймал себя на мысли, что ему даже не интересно, в какой сфере и на каком уровне состоится это приключение. Не хотелось ни о чем спрашивать этого «пока еще начальника», но доложиться он обязан, иначе Глазов, если вдруг разобидится, может и дров наломать. Например, пользуясь своим официальным статусом «пока еще», отменить решение заместителя о поручении работы по новому трупу Сташису и Дзюбе. Через два-три дня, когда состоится приказ, Сергей все равно сделает по-своему, это понятно, но первые сутки всегда решающие, и очень не хотелось бы, чтобы в это время по делу работали другие опера, не такие профессиональные и дотошные, как Антон и Ромка. Все-таки не просто так Большой ценит этих ребят, а сам Зарубин их поддерживает и, если надо, прикрывает.

– Ты б хоть предупредил заранее, что уходишь, – вполне дружелюбно сказал Сергей, кивнув на коробку, в которую Глазов в этот момент складывал снятые со стен дипломы и грамоты в рамочках. – А то генерал вызвал с самого утра – и как гром среди ясного неба, буду теперь исполнять твои обязанности. Временно.

– А вот это зря, – поучительно ответил Глазов. – Не надо было соглашаться. Хотя тебя, наверное, и не спрашивали, они там сами все за всех решают. Валить тебе надо отсюда, покуда варягов не нагнали, бери с меня пример.

– Возьму, – миролюбиво согласился Зарубин. – Ты как, уже сегодня нас покинешь или поруководишь пока денек-другой?

– Нет уж, уволь, Кузьмич, вопрос решен, новый кабинет меня ждет. Приказ – чистая формальность, я им рапорт еще вчера написал.

– Так дело вроде только сегодня утром отправили, – Зарубин не смог скрыть ехидства. – Ты не поторопился?

– Да брось, Кузьмич, все свои, – Глазов небрежно махнул рукой и принялся вынимать из сейфа и аккуратно расставлять между вещами в коробках початые и полные бутылки водки, коньяка и виски.

«Крохобор, – насмешливо подумал Зарубин. – Мог бы и оставить, хотя бы те, которые уже открыты. Мы бы с ребятами выпили вечерком по радостному поводу».

– Ну ясно. Дату в рапорте не вчерашнюю поставил, а сегодняшнюю? Вроде как с утречка личное дело изучили и выразили высокое согласие. А тут и ты подъехал, рапорт накатал – и в приказ. Так? Приказ-то, поди, уже к вечеру и подпишут.

Глазов поморщился, было видно, что ему не очень приятно, но, с другой стороны, мнение заместителя его теперь волновать не должно.

– Не ерничай, Кузьмич, и не стой над душой. Иди начинай руководить коллективом.

– Так на меня приказа пока нет, – хитро улыбнулся Зарубин. – Прав таких не имею, чтоб начальника из себя изображать. Ты уж распорядись, сделай милость, у нас тут труп образовался…

– Сам решай, – огрызнулся Глазов. – Всё. Это больше не моя поляна.

– Как скажешь.

Собственно, что и требовалось получить в итоге. Вполне удовлетворенный результатом разговора, Сергей Кузьмич Зарубин вернулся к себе и вызвал подполковника Сташиса и капитана Дзюбу.

Сташис

– Вот и новогодние подарочки посыпались, – удрученно констатировал Антон Сташис, когда дверь кабинета закрылась за сотрудниками криминальной полиции Юго-Западного окружного управления внутренних дел. Именно на их территории был обнаружен труп двадцативосьмилетнего Леонида Чекчурина.

– Да уж, – согласно кивнул Зарубин и горестно вздохнул. – Мало нам вчерашней отставки правительства, так теперь еще ученики неизвестного Учителя нарисовались до кучи.

Опера на территории сработали четко, хотя чудес не совершили. Труп гражданина Чекчурина обнаружен около двух часов ночи в месте достаточно безлюдном, чтобы при осмотре обойтись без толпы любопытных и – главное – снимающих на телефон. Место оцепили, но кое-какой народец все-таки подвалил, к счастью, весьма немногочисленный. И большая удача, что записку нашел в кармане куртки при осмотре трупа дежурный судмедэксперт, который не стал размахивать находкой и громогласно зачитывать текст, а продолжал методично и вполголоса диктовать результаты осмотра. Следователь, молодой парнишка, тоже никаких бурных эмоций не выразил, но не оттого, что был опытен и предусмотрителен, а просто потому, что ужасно устал: на время новогодних каникул ему ни разу не выпало дежурить, он с чистой совестью полетел с женой на десять дней в горы кататься на лыжах, обратный рейс из-за погодных условий задержали почти на двое суток, которые пришлось провести черт знает как и черт знает в каких условиях, ну а за опоздание на службу, хоть и по уважительной причине, ему и впаяли дежурство сразу же по прибытии, не дав ни помыться с дороги, ни выспаться. Какие уж тут эмоции! Глаза бы удержать открытыми…

Выяснять, о каком таком Учителе может идти речь, придется теперь Сташису и Дзюбе вместе с операми из округа.

– Идеи есть? – спросил Антон.

– Ну, как меня учила Анастасия Павловна, надо применять двоичный метод. Все, что можно, делить на две категории, тогда легче группировать факты и делать выводы, – отозвался Дзюба.

– Ну, применяй. У тебя с фантазией всегда хорошо было. А я уж, так и быть, поработаю твоим секретарем. Ты вещай, я буду записывать.

– Смеяться не будешь? – улыбнулся Роман.

– Да уж не до смеха тут… Давай, излагай.

– Ладно. Первая группа: преступление действительно связано с каким-то Учителем. Вторая группа: преступление совершено по иным мотивам.

– А записка?

– Просто так, для отвода глаз, чтобы запутать следствие. Эту группу тоже делим на две части. Первая: преступник весьма умен, изобретателен и расчетлив. Вторая: он ничего не рассчитывал и особым умом не обладает, действовал от балды. Может, в книжке какой-то прочитал о чем-то похожем или в кино видел. Наличие записки может говорить о том, что убийство совершено не под влиянием внезапно возникшего побуждения, ссоры или оскорбления, ну, ты понимаешь. К преступлению готовились, его обдумывали заранее. Но это «заранее» может оказаться разной величины, от недель и месяцев до получаса. С другой стороны, идея записки могла прийти в голову как загодя, так и вообще уже после убийства. Поэтому первую подгруппу из второй основной группы разделяем на…

Антон не был готов к тому, что рассуждения и деление на группы начнут разветвляться с такой скоростью, поэтому изначально расположил текст так, что рисовать стрелки и вписывать новые вводные оказалось некуда. Досадливо поморщившись, он скомкал листок, бросил его в корзину для мусора и начал заново.

– Ромка, не части, я не успеваю, – пробормотал он, прикидывая, как лучше записать первые две фразы, чтобы потом было удобнее.

Примерно через час стол подполковника Сташиса оказался полностью накрыт разрозненными листками, кое-как скрепленными прозрачным скотчем.

– Н-да… – ошарашенно протянул Антон. – Фантазия у тебя…

– Ты обещал не смеяться, – настороженно напомнил ему Дзюба.

– Да разве ж я смеюсь? Я рыдаю и тихо восхищаюсь. Больше половины того, что ты тут наговорил, мне бы и в голову не пришло, честно. Несвоевременный ты человек, Ромка, поторопился родиться. В нынешние времена твои мозги не сумеют эффективно использовать.

– Может, не поторопился, а, наоборот, опоздал?

– Да это вряд ли, при советской власти тебе бы применения тоже не нашлось. Там неприкасаемых была целая куча и телефонное право цвело пышным цветом, из твоих двадцати версий хорошо если одну разрешили бы отрабатывать.

– Ой, можно подумать, сейчас не так! – фыркнул Роман.

– Это верно, – согласился Сташис. – Сейчас тоже так. Но есть разница. Раньше вопрос можно было замарафетить по-тихому: вообще ни одна душа не узнает, кроме двух-трех самых доверенных. А теперь интернет, скорость распространения информации такая, что в прежние времена и не снилась никому. Желающих скрыть информацию или соврать по-прежнему огромное количество, а вот возможностей-то у них сильно поубавилось. Никак они, бедненькие, не привыкнут, что все и о каждом становится известно в мгновение ока. Ладно, нечего попусту рассуждать, иди подбивай концы по делам, а я буду план писать на основании вот этого всего. Большой велел Кузьмичу до обеда представить, а у Кузьмича, сто пудов, замечания будут, еще пару раз переделывать придется.

– Иду, подбиваю.

Роман изобразил послушность приказу, открыл сейф, достал несколько папок, сложил на свой стол. Идти было недалеко, ровно полтора шага. Капитан Дзюба искренне считал, что в его жизни случились три главные удачи. Первая: он встретил Дуняшу. Вторая: судьба столкнула его с Антоном Сташисом, благодаря чему Роман оказался на Петровке, в МУРе. И третья: они с Антоном делят один кабинет на двоих. Эта третья удача казалась, на сторонний взгляд, маленькой и смешной. Только тот, кто служил в уголовном розыске, может по достоинству оценить этот факт, ибо такой человек знает, как много значит возможность доверять тому, кто сидит за соседним столом.

Инга. За год до событий

Участок был в самом конце старой части кладбища, из так называемого бесхоза: если за могилой никто не ухаживает несколько десятков лет, участок считается ничьим, очищается и отдается под новое захоронение. «Я буду ухаживать и приводить все в порядок, пока жива, а что потом? – горестно думала Инга, пробираясь узкими проходами между оградками. – Он никому не нужен, кроме меня, о нем, наверное, и не вспоминает никто. Детей нет, бывшая жена счастлива в новой семье. Пройдут годы, и участок снова станет «бесхозом», и там опять похоронят кого-то другого…»

Эти мысли приходили к ней каждый раз, когда она приезжала сюда. И каждый раз вызывали спазм в горле и накипающие слезы.

Вот и могильный холмик, сиротливо-убогий среди каменных надгробий, окаймленных чугунными оградками. После похорон прошло несколько месяцев, венки давно убрали, цветы, которые Инга принесла в прошлый раз, неделю назад, завяли, потемнели на морозе и смотрелись некрасивым грязным пятном. Скорей бы памятник сделать… Должен пройти год, чтобы земля осела, раньше ставить нельзя. Да и на какие деньги? Похоронили за счет государства, у них так положено, а больше никто ничего оплачивать не собирается. Считается, что это забота семьи. А если семьи нет, тогда как?

Поставив рюкзак на сколоченную наспех деревянную скамеечку, Инга вытащила пакет для мусора, полуторалитровую пластиковую бутыль с водой, совок, резиновые перчатки и аккуратные чистые тряпочки. Подсобка далеко, за водой ходить долго, проще принести с собой. Если бы памятник или хотя бы простое надгробие – тогда да, воды нужно много, чтобы все помыть и привести в порядок, а здесь-то пока только крест, табличка с именем и датами да фотография. «Игорь Андреевич Выходцев, 14.03.1975–19.08.2018». Фотографию надо бы принести новую, эта, оставшаяся еще с похорон, испорчена осенними дождями и мокрым декабрьским снежком. Инга убрала завядшие цветы в пакет, протерла крест и табличку сначала мокрой тряпкой, потом сухой, прошлась совком вокруг могилы, убирая мусор. Толку, конечно, не много, но все-таки вид поприличнее. Сняла перчатки, сунула их в пакет с мусором, положила на холмик свежий букет, который любовно собирала сегодня утром в цветочном магазине. Собирала сама, продавщице не доверила. В траурных букетах количество цветков должно быть четным, но Инга не хотела ни сочувственных, ни удивленных взглядов, поэтому букет покупала обычный, а потом один цветок просто вынимала и уносила домой. Это превратилось в своеобразный ритуал: прибрать могилку, положить букет, посидеть на скамеечке, поговорить с Игорем, забрать один цветок и уходить.

«Дорогая моя девочка, мне нечего оставить тебе, кроме этих записок. Ты знаешь мои обстоятельства: все накопленные деньги ушли на лечение, на бессмысленные попытки выжить. Когда деньги закончились, а жизнь, к сожалению, еще продолжалась, мне финансово помогала бывшая жена, вернее, ее новый муж. Спасибо им от всей души, они добрые и благородные люди, и я не могу уйти, не расплатившись с ними, поэтому квартиру я оставляю им. Ты, наверное, видела, как ко мне приходил нотариус, но у тебя хватило такта и выдержки не задавать вопросов. Милая моя девочка, ты так самоотверженно ухаживала за мной, ты делала больше, чем была обязана, ты всю душу вкладывала в то, чтобы облегчить мои физические страдания. Наверное, ты даже немножко любила меня, правда? Совсем чуточку. Совсем легонько…

У меня нет возможности отблагодарить тебя чем-то материальным. Но я могу сделать по крайней мере одну вещь.

Хочу попытаться объяснить тебе, каков я на самом деле. Если ты так много делаешь для меня, значит, я тебе нравлюсь, ты испытываешь ко мне симпатию, ты расположена ко мне. Наверное, я кажусь тебе добрым человеком, умным и даже мудрым, умеющим прощать и принимать, а ты, насмотревшаяся за свою жизнь на онкологических больных, отлично знаешь, как тяжело бывает людям смириться с неизбежной близкой смертью и как по-разному они себя ведут. Ты сталкивалась и со злостью, и с раздражительностью, и с ненавистью ко всем, кто не болен и собирается жить еще долго без мучений и без боли. Думаю, тебе приходилось видеть и несправедливость по отношению к тебе самой, и оскорбительные поступки, и грубость. Поэтому тебе могло показаться, что я какой-то особенный. Мне жаль разрушать твои иллюзии, но в моей ситуации честность и правда будут лучшим подарком. Сейчас я действительно «добрый, прощающий и принимающий», но еще совсем недавно я таким не был. Глядя на себя тогдашнего, могу сказать совершенно искренне: я был ужасен. Отвратителен. Я был чудовищем, тупым и неуправляемым. Сегодня мне трудно представить, что Игорь Выходцев двух-трехлетней давности – тот же человек, который теперь лежит в постели и готовится проститься с тобой. Словно две разные личности… Чтобы ты мне поверила, мне придется описать путь, который я прошел. Путь мрачный, трудный и горький. Не уверен, что мне хватит сил и времени. Слишком поздно я спохватился, слишком поздно решился на эту исповедь, нужно было раньше начинать, тогда был бы шанс объяснить тебе все в деталях и подробностях, шаг за шагом. Придется торопиться, многое пропускать. Но я надеюсь, что ты сумеешь меня понять. И простить мой невольный обман, ведь я совсем не так хорош, как ты думаешь. Видишь, я уже начал говорить «если бы… тогда бы». Где-то я услышал фразу о том, что жизнь в тюрьме состоит из сослагательного наклонения, которое никогда не превратится в изъявительное. То же самое можно сказать и о жизни онкологического больного в терминальной стадии. Когда я вдруг это осознал, то понял, какую самую главную ошибку мы все совершаем. Знаешь какую? Мы постоянно и по любому поводу думаем, что «так будет всегда». Вернее, не думаем даже, а просто исходим из этого, принимая решения и составляя планы. Мы всегда будем молоды, здоровы и полны сил. Наши близкие всегда будут с нами. Наша работа и наш заработок никуда не денутся. Мы все сможем и все успеем. Мы всегда будем любить тех, кого любим сегодня. И те, кто любит нас сегодня, никогда нас не разлюбят. Ну, и так далее. Нам кажется, что впереди еще куча времени и много возможностей. А потом вдруг что-то случается, и на нас бетонной плитой обрушивается сослагательное наклонение…»

Текст письма Инга давно выучила наизусть. Нет, не специально, конечно, не старалась запомнить, просто читала его бессчетное количество раз, вот и запомнилось. Конверт лежал в выдвижном ящичке прикроватной тумбы. За несколько дней до конца Игорь сказал ей:

– Когда все случится – открой ящик, там для тебя письмо.

Посмотрел на ее встревоженные и вспыхнувшие любопытством глаза и усмехнулся:

– Не вздумай стащить его раньше времени. Знаю я вас, девчонок. Наберись терпения.

Усмешка сползла с его губ, и он тихо добавил:

– Потерпи. Осталось недолго.

Опытная медсестра, Инга и сама видела, что все произойдет совсем скоро. На следующий день она оформила на работе отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам и проводила у Выходцева круглые сутки. Она не могла допустить, чтобы он уходил в одиночестве. Но даже когда больной впадал в забытье, не смела открыть ящик и посмотреть, что в нем. Сидела у постели Игоря, держала за руку, ставила капельницы, делала уколы, помогала дойти до ванной, читала вслух, приносила теплый чай с лимоном, а сама гадала: что может быть в том письме? Признание в любви? Как глупо! Пусть бы сказал словами, она была бы так счастлива, пусть и всего несколько дней! Она-то влюбилась в умирающего почти сразу, как начала приходить сюда, чтобы проводить необходимые процедуры. И с самого начала точно знала, что будущего у ее чувства нет. Никакого.

От воспоминаний Ингу отвлек звук шагов, неровный, шаркающий. «Хромой», – успела подумать она, прежде чем подняла глаза. К ней приближался мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, в униформе с надписью «Ритуал», коренастый, широкоплечий, крепкий, но действительно сильно припадающий на правую ногу.

– Доброго здоровья, барышня, – вежливо произнес мужчина, поравнявшись с могилой Игоря.

– Здравствуйте.

– Не откажите в любезности, позвольте присесть буквально на пару минут, – попросил он. – Не дойду до конторы, нужно дух перевести, а посидеть негде, все скамейки за оградками. Ваша – единственная доступная в этой части. Вы уж не обессудьте.

– Конечно, садитесь.

Инга пододвинулась к краю, освобождая место, и внимательно, уже профессиональным взглядом окинула лицо мужчины: бледное, вокруг губ наметилась синюшность, на лбу испарина. Видно, боль такая сильная, что нет сил терпеть. Тут и до сердечного приступа недалеко.

– На сколько баллов оцениваете боль, если по десятибалльной шкале? – спросила она.

– А вы врач, что ли?

– Всего лишь медсестра, – улыбнулась Инга. – Так на сколько?

– На всю десятку.

– Обезболивающее принимаете?

– То, что можно без рецепта купить, уже не помогает. Врач выписал какую-то дрянь с наркотиком, я принял пару раз и больше не стал. Боль снимает на несколько часов, это правда, но голова дурная становится, ватная какая-то, мозги как будто по воде плывут, в памяти ничего не удерживается.

– Понятно. Значит, насухую терпите?

Мужчина пожал плечами:

– А какие варианты? Иногда водочкой боль снимаю, но редко.

– Что ж так? Если помогает, можно бы и почаще.

– Не люблю я это дело.

После минутной паузы мужчина снова заговорил:

– Отец ваш? – Он кивком головы указал на табличку, прибитую к кресту. – Или муж?

– Пациент, – ответила Инга неохотно. – Я за ним ухаживала до самого конца.

– Одинокий? Я вас уже не в первый раз здесь вижу, а кроме вас никто больше и не приходит. И похороны помню, я на них как раз работал. Народу было прилично, человек тридцать, я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Это все бывшие сослуживцы, коллеги. Наверное, из чувства долга пришли, а может, их в приказном порядке пригнали, для видимости, дескать, своих не бросаем. Сплошное лицемерие. На самом деле никому он не был нужен. Как слег – так его и не навестил никто.

– Грустно.

Мужчина повернул голову и посмотрел на Ингу в упор.

– Но все рано или поздно проходит, – добавил он негромко. – Поверьте мне. Я знаю, о чем говорю. Спасибо, что позволили присесть и передохнуть.

Он поднялся и тут же скривился от острой боли. Инга смотрела ему вслед и вдруг вскочила:

– Погодите!

Мужчина обернулся:

– Да?

– Хотите, я попробую вам помочь?

– Волшебные таблетки дадите? – в его голосе зазвучали недобрые нотки.

Инга подхватила рюкзак, наклонилась над букетом, вынула один цветок и зашагала к работнику кладбища.

– Волшебных таблеток не бывает, – очень серьезно сказала она. – Бывают только бесполезные, но зато безвредные, и действенные, но опасные. Других вариантов нет. Пойдемте в бытовку или где у вас там гнездо. Мне нужно вас положить.

– Ну, пойдемте, – согласился мужчина. – Я уж теперь на все готов, кроме того, что по мозгам бьет. Вас как зовут, барышня?

– Инга.

– А я – Юрий, можно просто Гариком звать.

Юрий привел ее к одноэтажному аккуратному домику. Место, где рабочие переодевались, принимали душ, отдыхали и трапезничали, выглядело очень цивильно и опрятно. За столом два здоровенных молодых парня, одетые в такую же униформу, как у Юрия, ели пиццу, запивая чаем из высоких офисных кружек. Прикрепленный к стене телевизор работал без звука, показывали какой-то очередной «базар-вокзал», величаво именуемый «политическое ток-шоу».

– Сюда проходите, – Юрий указал на плоскую жесткую лежанку, расположенную у окна. – Мужики, а ну мигом пересели спиной к окну!

Один из парней быстро сунул в рот огромный кусок пиццы и встал.

– Да мы и выйти можем, если че, – доброжелательно, но не очень внятно заявил он.

– Это не обязательно, – торопливо проговорила Инга. – Ничего такого. Я только посмотрю, можно ли что-то сделать с ногой.

– Да ладно, – сально осклабился второй, – все свои пацаны.

Инге отчего-то стало неприятно, что кто-то подумает, будто между ней и этим Юрием может происходить нечто глубоко интимное, да не где-нибудь, а прямо здесь, в бытовке, на кладбище, где похоронен человек, которого она так любит. Она лихорадочно пыталась придумать, что бы такое сказать, чтобы парни не уходили, не оставляли ее наедине с незнакомым, в сущности, мужиком, но ничего предпринять не успела: рабочие похватали куртки и вышли.

– Раздевайтесь и ложитесь на спину, – холодно велела Инга.

Юрий послушно снял спецовку и в нерешительности посмотрел на Ингу.

– Футболку тоже снимайте. Трусы оставьте.

– Да я б их и так не снял, – буркнул тот. – Не хватало еще…

– А говорили, что на все готовы, – поддела его Инга. – Давайте ложитесь.

Она задала ряд обычных вопросов: где болит, как именно болит, с какой периодичностью, куда отдает. Нашла на стопе нужную точку и медленно провела, очень сильно прижимая палец, вверх вдоль голени и бедра. Юрий взвыл, лицо и грудь мгновенно покрылись крупными каплями пота.

– Э, алё, барышня, вы что творите? – выдохнул он.

– Терпите. Будет очень больно, но только сначала.

– Вы б хоть предупредили…

– Если бы я предупредила, вы бы отказались. Дышите животом и как можно глубже, тогда будет легче.

Инга не сомневалась в своих силах, она долго и старательно осваивала премудрости восточной медицины, мастера ее хвалили и называли лучшей ученицей, предлагали практиковать лечение ряда заболеваний, но девушка упорно стояла на своем: ей важно уметь облегчать боль, чтобы уменьшать физические страдания больных, а всем остальным пусть занимаются специально обученные врачи. В обезболивании Инга действительно достигла настоящих высот.

Юрий под ее сильными безжалостными пальцами сперва стонал, потом кряхтел, потом перестал издавать какие-либо звуки и только молча наблюдал за ее точными, отработанными многолетней практикой движениями.

– Всё. Вставайте.

Он послушно встал, прислушался к ощущениям в ноге и улыбнулся.

– А ведь не болит… Чудеса! Это что же получается, вы меня вылечили? Вот так, за один раз?

– Не обольщайтесь. Лечить я не умею, я только снимаю боль. Как таблетка, только без вреда для печени и мозгов.

– Значит, опять заболит?

– Обязательно. Проблема-то никуда не делась, ею нужно заниматься хирургам, ортопедам, неврологам, а не простым медсестрам вроде меня.

– Ну да, – удрученно согласился Юрий, – я понимаю. И на сколько хватит этих ваших…

Он поднял ладони и выразительно пошевелил пальцами.

– Посмотрим. Обычно от четырех часов до суток. Все очень индивидуально, зависит и от заболевания, и от состояния организма, и от особенностей самого человека.

– А потом что? Снова терпеть?

– Или терпеть, или вот это самое, – она подняла ладони и повторила его жест.

Он хмыкнул сдержанно, потом все-таки рассмеялся.

– Сколько я вам должен?

– Я же сама предложила, поэтому бесплатно.

– Спасибо вам, – поблагодарил Юрий, и в голосе его было столько искренности и теплоты, что Инга невольно улыбнулась. – Телефончик не дадите?

– Конечно. – Она потянулась к рюкзаку, достала кошелек, вытащила оттуда визитку и протянула своему неожиданному пациенту. – Обращайтесь, если будет нужно.

Тот повертел в руках простенький белый четырехугольник, на котором было написано только «Инга Гесс. Терапия боли» и номер телефона. Ни названия клиники, ни адреса, ни электронной почты.

– А куда ехать? Где вы принимаете, в какой больнице?

– Нигде. Сама выезжаю к клиентам.

– Во как! – несказанно удивился Юрий. – С такими талантами – и сами выезжаете? Я думал, у вас все по-серьезному, своя клиника или на худой конец кабинет.

Она молча пожала плечами, надела рюкзак, взяла в руки цветок и двинулась к выходу.

– Спасибо, – повторил Юрий ей вслед.

* * *

Дома все было как обычно – как говорится, «традиционный набор блюд». Машка, старшая сестра, капризничает, мама машет над ней крыльями, Машкин муж Валентин ходит с кислой миной. Похоже, сегодня опять был скандал, и на долю Инги останется десерт в виде последствий. Как говорится, сладкое – на третье. Десерт всегда был одинаков: Машке срочно нужны деньги, потому что без новых джинсов или фирменных кроссовок Валечка просто не может показаться на работе, а еще нужно купить подарок другу или подруге, ведь нельзя же являться на день рождения с пустыми руками… И вообще: Машеньке захотелось ананас или салат с авокадо и креветками и бутербродик с черной икрой, и как же можно отказать беременной.

Отказать сестре Инга никак не могла, все-таки она любила Машку, да и беременность – штука серьезная, лишние волнения и слезы ни к чему. А вот дорогого ее супруга Валентина не выносила на дух, но мужественно терпела. Если терпение вдруг заканчивалось, мама каким-то чудом улавливала, что младшая дочь готова сорваться, и тут же кидалась на выручку зятю, грудью прикрывала амбразуру и спасала Машкин долгожданный брак. А уж теперь, когда должен был появиться ребенок, Маша стала для матери центром вселенной.

– Чего ревем? – устало спросила Инга. – Опять пособачились?

Оказалось, что Машеньке захотелось гранатового сока, но не из бутылки, как продается в овощной лавке неподалеку (там же консерванты, усилители вкуса и еще бог знает какая дрянь, и вообще его неизвестно в каком подвале изготавливали, в антисанитарных условиях!), а выжатого вручную из свежих плодов. Гранаты в лавке не продавались, и Маше пришлось взять такси и ехать в дорогой продуктовый супермаркет, а там она еще увидела копченого угря и французский паштет из гусиной печени, еще кое-что по мелочи, такое вкусненькое, в результате выложила на кассе приличную сумму. Валентин, вернувшись с работы, завел разговор о подарках к Новому году всем друзьям, вместе с которыми они собрались отмечать праздник где-то за городом на турбазе, полез в телефон посмотреть, сколько точно денег на карте, тут-то и выяснилось, что от семейного бюджета откушен изрядный кусок. А ведь на эти деньги он планировал дотянуть до зарплаты и не только обеспечить им с Машкой приличный вид перед компанией, но и отложить, сколько останется, на новый айфон. Накопить всю сумму на последнюю модель он, конечно, не сможет, придется брать кредит, потому что, пока он будет копить, появится уже следующая, которая будет еще дороже, а разве Валя может себе позволить ходить с айфоном устаревшей модели? Он третий месяц откладывал деньги, чтобы сумма кредита была поменьше. Заодно и новинка, бог даст, чуть подешевеет.

Теперь Валентин гордо сидел на кухне, изображая вселенскую скорбь, Машка с заплаканными глазами жалась к матери, а мать, в свою очередь, умоляюще смотрела на Ингу. Все понятно, десерт сегодня обойдется ей тысяч в десять. С такими темпами и запросами даже квартиру не снимешь, молодая семья дербанит Ингины заработки с завидной ловкостью, и мама им – первый и главный помощник. Маме-то самой ничего не нужно, все ради Машеньки, ради того, чтобы ей с Валечкой хорошо жилось, мирно, без ссор, а то ведь, не дай бог, бросит он ее. Ведь с таким трудом его до ЗАГСа дотащили! Пусть у них все будет, пусть будут счастливы.

Инга молча открыла кошелек, достала деньги, протянула вмиг повеселевшей Машке. Зря она сегодня отказалась брать оплату у Юрия. Говорят, у работников кладбищ доходы немаленькие, не обеднел бы. Неловко, конечно, она ведь и не собиралась заработать на нем, просто пожалела, видя, какими сильными болями он мучается.

Машка сей же момент усвистала на кухню вымаливать прощение у сердитого муженька, а Инга ушла в их с мамой комнату переодеться. Мама тут же возникла у нее за спиной и громко завздыхала. Ясное дело, комнату супругов нужно освободить, они же сейчас мириться будут, ворковать и всякое такое. Квартира маленькая, в одной комнате, поменьше, Инга с матерью, в другой – Машка с мужем. О том, как они будут жить, когда родится ребенок, даже подумать страшно. Сама Инга за последние лет пять дважды прерывала нежеланные случайные беременности, потому что куда ей с малышом при их доходах и при отсутствии мужа, который обеспечивал бы материально? Но с Машкой не так. Ребенок рассматривался не как ценность сама по себе, а как средство привязать и удержать с таким трудом обретенного Валечку. Мать торопила: «Не вздумай предохраняться, нужно забеременеть как можно скорее, если хочешь сохранить семью, второй раз мы такого мужа тебе не найдем».

– Ты могла бы помогать родной сестре не с такой мрачной рожей, – заявила мать, стоя за спиной у Инги, которая вытаскивала из стопки выглаженных футболок свою любимую, голубую с веселым детским рисунком. – Швыряешь ей деньги, как подачку, как будто мы у тебя последнее отнимаем.

Инга молчала. Все это происходило не в первый раз, и слова эти мама повторяла как минимум дважды в неделю. Ничего нового. И реагировать нет сил.

– Мы с тобой должны делать все, чтобы твоя сестра была счастлива и родила здорового ребенка.

– Я делаю, – вяло отозвалась Инга, натягивая футболку.

Футболка почему-то оказалась слишком свободной и выглядела бесформенной. Инга похудела, что ли, за последние две недели? Вроде не с чего, все было как обычно. Ну точно, Машка! В рамках демонстрации хозяйственно-бытового рвения сестра периодически затевала большие стирки, засовывая в машинку без разбору все, что накапливалось в корзине для грязного белья. Навыков сестры хватало только на то, чтобы не стирать черное вместе с белым, о режимах и температуре она думать не привыкла, исходя из представления, что чем быстрее вертится барабан и чем горячее вода, тем лучше отстирается. Инга, бережно относившаяся к одежде, покупавшая ее редко и носившая подолгу, тысячу раз просила не трогать ее вещи: она сама постирает, строго соблюдая указания на бирках. Но у Машки всю жизнь в одно ухо влетает – в другое вылетает. И эту голубую футболку, итальянскую, шелковистую, которую Инга первые несколько лет носила на работу, а теперь ходила в ней дома, сестра ничтоже сумняшеся испортила за один миг. Футболку, которая все эти годы выглядела как новая, будто только что из магазина, потому что Инга стирала ее только руками, аккуратно и осторожно.

Видимо, лицо у нее вытянулось от досады и обиды, потому что мама сразу поняла, в чем дело.

– Ничего, купишь новую, – сухо произнесла она. – У тебя этих футболок – целая полка. Тебе что, дома носить нечего, что ты так расстраиваешься из какой-то тряпки? Ты стала очень корыстной, Инга, так нельзя! Сестре помочь – жалко, тряпку застиранную – жалко, за копейку удавишься. В детстве ты была такой доброй девочкой, всем сочувствовала, всем помогала, а выросла – черт знает в кого превратилась. Откуда в тебе эта жадность, эта скупость? Это всего лишь деньги! Постыдилась бы!

Всего лишь деньги… Да, наверное. Но каким трудом они добываются! И сколько дней и ночей, сколько отпусков и выходных Инга потратила на обучение и практику, чтобы теперь за этот труд платили хоть сколько-нибудь прилично! Сколько раз она не съездила отдохнуть, не повалялась на диване перед телевизором в праздничные дни, да не сходила на свидание, в конце концов! И теперь для нее это не «просто деньги», а восемь лет жизни, в которой не было почти ничего, кроме работы и оголтелого стремления научиться, овладеть, освоить, узнать, понять, довести до совершенства. «Почти» означало, что у Инги была какая-то личная жизнь, но бестолковая, бессмысленная, неудачная и в конечном счете, если совсем честно, нужная ей только для того, чтобы хотя бы несколько месяцев не жить дома. Даже единственная ее любовь, любовь к умирающему Игорю Андреевичу Выходцеву, – и та прочно слилась со временем, когда она не отдыхала, а трудилась, зарабатывала.

* * *

Инга была уверена, что тот пациент с кладбища больше не позвонит. Прошел день, другой, но Юрий не объявлялся. «Наверное, эффекта хватило ненадолго, часа на два, – думала она. – И он решил, что затея смысла не имеет. Жаль, клиенты нужны, на сестринскую зарплату прожить трудно».

Работы она никогда не боялась, наоборот, чем труднее – тем интереснее ей становилось, появлялся азарт: да быть такого не может, чтобы у нее не получилось! Помимо основной работы медсестры в онкологической клинике Инга занималась частной практикой, выезжала на дом проводить процедуры, ставить уколы и капельницы, обрабатывать послеоперационные швы, снимать болевые синдромы. Оплата ее услуг была существенным финансовым подспорьем, но все равно денег недоставало, чтобы открыть свой кабинет, в котором можно принимать пациентов, а не мотаться к ним по всему городу, теряя время и силы на дорогу. Имея кабинет, можно успевать принять человек десять за день, если трудиться с восьми утра до восьми вечера, а сейчас – хорошо если по трем-четырем адресам съездишь, еще и не каждый день, потому что основную работу никто же не отменял. Как хорошо было бы заниматься только самым любимым делом – терапией боли, которое и получалось у нее намного лучше, чем у других, работавших по этим же методикам! Но об этом можно было лишь мечтать, да и то нечасто, дабы не увязнуть в опасных иллюзиях.

Однако Инга ошиблась: Юрий позвонил, когда она была на смене в клинике.

– Вы, барышня, прямо волшебница, – заявил он. – Целых четыре дня человеком себя чувствовал.

– Неужели четыре дня не было болей? – удивилась Инга.

– Ну… Если честно, то совсем-совсем не болело дня два, потом боль была, но терпимая, я такую даже и не замечаю.

– А теперь снова?

– Ну да, в полный рост. Как, поможете?

Она посмотрела на часы. Смена закончится через полтора часа. Потом нужно ехать на другой конец города, там капельница, два часа. Вообще-то она собиралась после этой капельницы вернуться домой и отдыхать до завтрашнего утра, но не отказываться же от заработка…

– Я освобожусь через четыре-пять часов. Устроит?

– Да ё-моё, меня все устроит, только боль снимите! – резковато, с досадой произнес в трубку Юрий.

Инга взяла ручку, собираясь записать адрес, и чуть не подпрыгнула от радости, услышав название улицы: это буквально в трех минутах ходьбы от ее дома. Они с Юрием, оказывается, соседи! Тогда тем более нельзя терять такого клиента.

* * *

Весь следующий месяц Инга исправно наносила визиты Юрию каждые три-четыре дня. Жена его, женщина с красивым, но суровым лицом, первое время неотлучно находилась рядом, пока Инга искала и прорабатывала точки когда пальцами, а когда иголками или специальными свечами. Наверное, были поводы опасаться и ревновать. Спустя две недели жена подуспокоилась, не заметив ничего тревожного в поведении мужа и приходящей медсестры, которую можно было назвать привлекательной только с очень большой натяжкой. Теперь она стояла в дверях комнаты, где проходил сеанс, лишь первые минут пять, после чего уходила заниматься своими делами, а по окончании даже предлагала Инге чайку, от которого девушка всегда отказывалась: какой смысл чаевничать, если через пять минут она будет дома?

К Юрию она приходила по вечерам, ставила его в своем расписании последним, и разговаривать уже и не хотелось, и сил не было, поэтому во время сеансов оба в основном молчали, обмениваясь только самыми необходимыми короткими репликами. За целый месяц она так и не узнала ничего об этом человеке, который, судя по всему, имел хорошее образование, но почему-то работал на кладбище. Проблемы с алкоголем? Вот уж точно нет. Наверное, основная профессия оказалась в нынешние времена невостребованной, а жить на что-то надо. А может быть, судимость за плечами, и по профессии уже никуда не устроишься. Всякое бывает. Одно можно сказать точно: семья далеко не бедствует, об этом красноречиво свидетельствует «начинка» довольно просторной квартиры.

Юрий по-прежнему обращался к Инге на «вы» и предпочитал называть барышней, а не по имени. Ей казалось, что таким странным манером он хочет сохранить определенную дистанцию между ними, и не возражала. Клиент доброжелателен, терпелив и платит за визиты, а больше ей ничего и не требуется.

В начале второго месяца Юрий неожиданно заявил:

– И все-таки я не понимаю, барышня, как вы с такими умениями ухитрились до сих пор не открыть собственное дело? Вы же можете очень прилично зарабатывать, а если попадете в правильные руки, так и вовсе озолотитесь.

Слова о «правильных руках», в которые нужно попасть, отчего-то ужасно не понравились Инге, и ей с трудом удалось справиться с внезапно накатившей злостью. Она что, вещь, неодушевленный предмет, прибор для физиотерапии?

Сделав пару глубоких вдохов, она ответила как можно спокойнее:

– Мне очень хотелось бы открыть собственный кабинет, но для этого нужен начальный капитал, которого у меня пока нет. И думаю, в ближайшие годы не будет.

– Ну как же так? Ваши услуги стоят недешево, и…

Все понятно. Этот кладбищенский работник уже все подсчитал, исходя из представления о том, что Инга целыми днями ездит по клиентам и с каждого берет столько же, сколько с него самого. Ей не хотелось ничего объяснять. Среди ее пациентов есть умирающие от онкологии дети и одинокие старики, с которыми она работает или за совсем символические деньги, или вообще бесплатно. Тем, у кого есть средства, выкатывает счета посущественнее, конечно, как, например, тому же Юрию, но по-настоящему богатых клиентов, с которых не грех брать полной мерой, у нее нет. Эти «настоящие богатые» лечатся за границей, в Израиле, Германии, США, а в московских клиниках и тем более в хосписах не появляются. Одним словом, трудится Инга много, а зарабатывает… И значительную долю заработанного выклянчивает родная сестра, которой вечно не хватает денег и отказать которой Инга не может.

– Тот, кто может платить много, не лечится в России, – коротко ответила она.

– Я понял. Но вы, барышня, не совсем правы. Если хотите, могу порекомендовать вас весьма небедному бизнесмену. Думаю, в обиде вы не останетесь.

– Что у него?

– Позвоночник. То ли грыжи, то ли протрузии, я в этом не разбираюсь. Но когда приступы – волком воет.

– Можно попробовать, – осторожно согласилась Инга.

И этими словами выписала себе путевку в новую жизнь.

Каменская

Свадьба Романа Дзюбы и Дуняши проходила как-то необыкновенно уютно, словно и не праздник в ресторане, а домашние посиделки с соседями. «Жаль, что Лешка в отъезде, – подумала Настя Каменская. – Ему бы понравилось. И люди приятные, и еда вкусная, и громкой музыки нет».

Звяканье ножа о стекло бокала возвестило о начале нового тоста.

– Ромчик-Дунчик! – зазвучал воодушевленный девичий голосок. – Я вас обоих ужасно люблю и страшно рада, что вы женитесь! Предлагаю выпить за то, чтобы наш со Степкой папа поскорее последовал вашему примеру и тоже женился уже, наконец!

– Василиса! – строго одернул девушку Антон.

– Ну а что такого? Я правду говорю. Все нормальные люди женятся, и тебе давно уже пора.

Василиса, дочь Антона Сташиса, примчалась в ресторан прямо с тренировки, нимало не смущаясь тем, что в джинсах, толстовке с капюшоном и кроссовках приходить на свадьбу как-то не принято. Правда, свадьба более чем скромная, человек пятнадцать, включая жениха с невестой и их родителей. День будний, регистрация без лимузинов и излишеств, Роман и Дуня посчитали, что при ограниченных финансовых возможностях ужина в ресторане будет вполне достаточно, чтобы отметить юридическое оформление давно свершившегося факта, ведь они живут вместе уже много лет. Василиса обожала и папиного друга Ромку, и Дуняшу, называла их не иначе как «Ромчик-Дунчик», подчеркивая тем самым, что не представляет их отдельно друг от друга, сильно переживала, когда пара на какое-то время рассталась, и больше всех радовалась, когда все снова наладилось.

Анастасия Каменская бросила быстрый взгляд на сидящего рядом с ней Антона.

– Что, больной вопрос? – тихонько спросила она.

Сташис вздохнул.

– Больной. Ваське надоело быть хозяйкой. Ей в этом году восемнадцать исполнится, она хочет жить своей жизнью и мечтает скинуть все заботы на какую-нибудь мачеху. Ей вообще все равно, кого я приведу в семью, она в тот же момент соберет вещи и съедет на съемную хату или к своему парню. Не терпится почувствовать себя взрослой и свободной. Не могу на нее сердиться, она девочка очень ответственная, весь дом на себе тащит, и быт, и Степку, и учебу, и спорт. Минуты нет, чтобы дух перевести. Так что я ее понимаю. Оля, конечно, помогает как может, но ведь у нее тоже работа, да и живет она отдельно.

Ольга, подруга Сташиса, яркая молодая женщина с темно-рыжими волосами и карими блестящими глазами, сидела по другую руку от Антона и увлеченно беседовала о чем-то с младшим братом невесты.

– А что Степка? Как он с Ольгой?

– В целом хорошо, но не хочет, чтобы я женился. Из-за этого они с Васькой постоянно ругаются.

– Почему, если Ольга ему нравится? Извини, я, наверное, лезу не в свое дело…

– Да ладно, – махнул рукой Антон. – У Степки трудный возраст, сами знаете, как это бывает.

Ну да, четырнадцать лет. Самый пик отсутствия взаимопонимания между подростком и родителями.

– Бунтует?

– Если бы! Наоборот, ушел в себя, спрятался в раковину, чуть что – сразу к Ваське за помощью бежит, все ей рассказывает, а меня словно бы вообще нет в его жизни. Как она приучила его, мол, у папы трудная работа, не вздумай его ничем грузить, дай папе отдохнуть, у тебя есть я, твоя старшая сестра, я тебя в обиду не дам, я за тебя любому глотку порву, – так и живет до сих пор. Парень у меня тихий, не хочу сказать, что слабый, скорее – нежный, чувствительный, его постоянно в школе задирают и обижают, а Вася – боевая, активная, занимается айкидо, сколько раз дралась за брата – не сосчитать, учила его обидчиков уму-разуму. Степка точно знает, что как только в доме появится другая хозяйка – Василиса тут же сбежит на волю, и боится остаться без поддержки и защиты. Какая-то болезненная зависимость у него от сестры, ей-богу! А на меня не надеется.

– Может, это и неплохо, – заметила Настя.

– Зависимость – всегда плохо, – очень серьезно отозвался Антон. – А с моей работой совсем не остается времени, чтобы систематически вести с сыном серьезные долгие разговоры. Да и не слышит он меня, не воспринимает.

У него в кармане зазвонил телефон. Сташис извинился и отошел от стола, чтобы ответить на вызов. Теперь пространство между Настей и Ольгой оказалось свободным, и Настя не могла не заметить тревожный и одновременно сочувственный взгляд, который молодая женщина бросила вслед Антону. Настя слегка улыбнулась, встретившись с ней глазами, и Ольга ответила ей тоже улыбкой, потом пересела на место Антона.

– Мне рассказывали, что и у вас в свое время свадьба не гладко прошла, – вопросительно произнесла она.

Настя уклонилась от ответа. Да уж, не гладко – это еще мягко сказано. Следователь, помнится, сказал тогда: «Ну что ты за человек, Каменская? Даже замуж выйти нормально не можешь». Труп в ЗАГСе… Как давно это было! Четверть века минуло, в мае серебряная свадьба и у них с Чистяковым, и у брата Саши с Дашей, специально устроили тогда регистрацию в один день. Интересно, кто рассказал Ольге? Понятно, что либо Антон, либо Ромка, но они-то откуда узнали? Они в те годы еще под стол пешком ходили. Небось, Сережа Зарубин насплетничал.

– У оперативников жизнь такая, ничего невозможно планировать заранее. Когда Ромчик и Дуня подавали заявление, все думали, что они хотят к Валентинову дню подгадать, а Ромка потом объяснял, что им все равно было, на какую дату назначат, потому что на работе в любой день и в любой момент может случиться какая-нибудь бяка, так что нет никакого смысла привязываться к определенной дате.

Ольга молча кивнула, лицо ее погрустнело.

– Думаете, Антону по работе звонят? – понимающе спросила Настя.

– Надеюсь, что нет, но всегда готовлюсь к худшему, – ответила Ольга. – Даже немножко завидую Дуняше, она давно натренировалась быть подругой опера, станет Ромчику хорошей женой. А я все никак не привыкну.

– Но вы ведь тоже давно вместе, – заметила Настя. – Я помню, вы познакомились на деле фигуристов, это еще до сочинской Олимпиады было.

Ольга покачала головой, сделала глоток морса из высокого стакана.

– Время тут ни при чем, это характер. Дуняша считает, что, когда случается беда, люди должны браться за руки и дружно помогать, даже если это неудобно, не вовремя, не хочется. Помощь в беде – ее безусловный приоритет. Поэтому она уважает Ромкину работу и считает себя причастной к ней в той мере, в какой может хотя бы психологически его поддерживать. А я, увы, не такая. Но стараюсь как могу.

Она грустно улыбнулась и хотела еще что-то сказать, но тут подскочила Василиса, на ходу откусывая от зажатого в руке пирожка.

– Оль, ну чего ты папу никак не додавишь? Давай уже переезжай к нам насовсем. Кстати, где он?

– Вышел, по телефону разговаривает.

– Ну, ясно, – девушка досадливо наморщила носик. – Как всегда: у всех праздник – у оперов трупы. Ладно, скажи ему, что я убежала, меня Толик на стоянке ждет. Ой, у тебя пакетика нет?

– Нет, а зачем?

– Ладно, в руках утащу.

Василиса Сташис потянулась к блюду в центре стола, ухватила четыре пирожка – по два в каждую руку – и умчалась. Ольга встала, подошла к окну, выходящему на парковку, Настя поднялась и присоединилась к ней. Они молча смотрели, как Вася подбегает к рослому парню на мотоцикле, засовывает пирожки в лежащий на сиденье рюкзак, предварительно обернув каждый бумажным носовым платочком, надевает шлем, усаживается сзади, обхватывает своего Толика за талию. На крыльцо вышел Антон с телефоном в руке, он уже не разговаривал, а просто стоял и смотрел вслед дочери. В его одинокой фигуре на сыром февральском ветру, без куртки, было что-то невыразимо грустное. «Не позавидуешь ему, – подумала Настя. – Вроде и молодой, и красивый, и полный сил, и успешный, двое детей, и много лет активной жизни впереди, не то что у меня. А на самом деле – сплошные похороны в юности, когда за короткое время потерял всю семью, потом раннее вдовство, маленькие детки на руках, изматывающая служба в розыске и непреходящая, круглосуточная, убийственная тревога за Степку и Василису. Вот и подумай, Каменская, кому сейчас лучше: Антону на взлете карьеры или тебе, никому не нужной пенсионерке. И выходит, что как ни крути – а тебе-то лучше. Ну, может, и не лучше, со стороны судить трудно, но, во всяком случае, легче».

Антон скрылся в дверях ресторана, через короткое время появился в зале, подошел к Ольге, что-то сказал ей, поцеловал в щеку и направился к жениху. Они перебросились парой слов, после чего вместе вышли в холл, и через несколько минут Ромка вернулся один. Дуня стояла за спинами двух своих подружек, сидящих за столом, все трое заразительно хохотали над чем-то. Заметила ли она, что происходит? Поняла ли? «Как в плохом кино, – сказала себе Настя. – Сыщика обязательно должны сорвать с концерта или из театра, чтобы показать, как опасна и трудна его служба. Хотя варианта со свадьбой друга и коллеги вроде бы еще не было. Или был?»

По Ромкиному лицу видно, как он расстроен. Интересно чем? Тем, что Сташис покинул праздник? Или тем, что счастливый жених хотел бы сам выехать на место и уже начать работать, а не высиживать за праздничным угощением? Если бы речь шла о ней самой, то уж точно второе, а не первое. Но Роман Дзюба – не Настя Каменская. Он другой. Или такой же?

Настя отошла от окна, но не села на свое место, а подошла к Роману.

– Проблемы?

Ромка здоровенный, накачанный, мощные бицепсы едва не рвут подозрительно натянутую ткань пиджака на рукавах, и все равно вид у него как у обиженного пацаненка.

– Да как обычно, сами все знаете, Анастасия Павловна.

Нет, не «как обычно», уж это-то Настя Каменская понимала. Оперов с Петровки выдергивают только если что-то значимое и срочное, а уж Сережа Зарубин совершенно точно не позволил бы портить свадьбу Ромчика из-за чего-то такого, с чем прекрасно справится сотрудник, отбывающий сегодня дежурство.

– Ладно, мне врать не обязательно, – примирительно произнесла она. – Захочешь попричитать – я на улице курю.

– Попричитать?

– Ну, на несправедливость бытия посетовать, если тебе так больше нравится. Антон ушел, Дуня – невеста, остальные гости вроде как не при делах, только я и остаюсь. Неразглашение гарантирую, сам понимаешь.

Она ободряюще подмигнула Роману, сняла с вешалки свой пуховик и вышла на улицу. Место для курения было оборудовано метрах в трех от крыльца: красивая урна с соответствующей наклейкой и хлипкий, на четырех алюминиевых ножках, пластиковый навесик от дождя и снега. Дзюба нарисовался рядом с ней буквально через минуту: ровно столько времени потребовалось ему, чтобы предупредить Дуняшу и пройти через холл ресторана.

* * *

– Первый труп был четыре недели назад, мужчина двадцати восьми лет, менеджер в крупной компании. Ночью в темном месте весьма профессионально свернули шею. И все бы ничего, но на трупе обнаружили записку: «Моему Учителю». Слово «Учитель» написано с заглавной буквы. Никому, конечно, не понравилось, но волну поднимать не стали. Выдвинули официальную версию, что этот менеджер как-то неудачно вступил в конфликт с человеком, прошедшим спецподготовку. Может, преступник воевал или боевыми искусствами занимался. У таких ребят с офисным планктоном масса тем, по которым можно серьезно разойтись во взглядах. Потерпевший – тот еще фрукт, пока мы его контакты и связи отрабатывали – наслушались всякого о его характере и привычках. Несколько лет назад в состоянии опьянения совершил ДТП, покалечил девушку, она теперь инвалид пожизненно. Богатый папа постарался, обошлось условным сроком.

– И?..

– Ну, само собой, первым делом это направление отработали. Родители девушки, родственники мужского пола, женихи-поклонники и все такое. Пусто-пусто. И потом, если это месть, то почему такая записка? Не складывается.

– Не складывается, – согласилась Настя. – А сегодня что? Текст записки такой же?

– Тоха сказал, что почти такой же, но другой. Только, Анастасия Павловна, это между нами, ладно? – вдруг спохватился Дзюба.

– Мог бы и не говорить. Не первый год замужем, – усмехнулась она.

Выпил человек на собственной свадьбе, не опьянел, конечно, но расслабился, вот язык и развязался. Но в данном случае это не критично, Настя не подведет.

– Теперь понятно, что серия, – вздохнул Роман. – Бригаду создадут, следователей всех уровней нагонят, будут за нервные окончания дергать каждые два часа. Повезло, что нового начальника пока не назначили, с Кузьмичом оно как-то надежнее.

– Знакомо. Сочувствую.

Она уже знала, что прежний начальник «убойного» отдела МУРа был спешно повышен в должности с переводом в другое управление, как только объявили, что все правительство, за исключением руководителей силовых структур, отправлено в отставку и назначен новый премьер-министр. Силовики, как все предполагали, стоят в очереди следующими, и моментально началась мышиная возня с кадровыми перестановками. Слухи о том, что «уже скоро-скоро» будут менять правительство, ходили по кулуарам как минимум месяцев пять-шесть, однако само событие, как это чаще всего и случается, оказалось все равно неожиданным. Ну, примерно, как снег, который с завидной регулярностью выпадает каждую зиму, но городские службы почему-то оказываются не готовы. На Петровке тоже готовы не были, во всяком случае, кандидатуру на должность нового начальника отдела не подобрали. А вот сам начальник отдела, по-видимому, проявил предусмотрительность и предприимчивость, местечко себе приглядел заранее и всю подготовительную работу провел вовремя. Временно исполняющим обязанности назначили его заместителя, Сергея Кузьмича Зарубина, опытного сыскаря с многолетним стажем, Настиного давнего товарища.

– Думаешь, Серегу не назначат? – спросила Настя.

– Он сам не хочет. Говорит, что ловить злодеев и руководить ловлей – две разные профессии, одной он владеет, а другой нет. Он и на должность зама еле-еле согласился, его Большой уломал.

Начальник МУРа генерал Большаков когда-то сам был начальником «убойного». Насте Каменской и Сергею Зарубину довелось поработать под его руководством, поэтому понятно, что о профессиональных качествах Сергея Большаков имел весьма полное представление. «Я – пацан несерьезный, – говорил о себе Зарубин. – Мне бы все хиханьки да хаханьки, шуточки-прибауточки. Любой зам любого руководителя имеет возможность хоть немножко заниматься своим прямым делом, а вот сами руководители занимаются исключительно отчетами, докладами и прочими политесами. Даже самый хороший начальник тратит силы и время не на то, чтобы кого-то там поймать и что-то там раскрыть, а исключительно на то, чтобы подать наверх красивую картинку и отмазать подчиненных, которые накосячили. Ну, и договориться с кем надо, это уж обязательно. Умение договариваться – особый навык, очень нужный, но я им не владею, потому в начальники не пойду ни за какие коврижки». Константин Георгиевич Большаков договариваться умел. И Серегу Зарубина каким-то манером убедил.

– Вообще-то правильно, что Сережа не рвется в начальственное кресло, – задумчиво проговорила Настя.

– Почему?

– Нет ничего горше участи руководителя, выращенного «в своем коллективе». Очень трудно командовать людьми, которые по углам рассказывают, как «этот» когда-то бегал для них за пивом. Поэтому начальников лучше приводить со стороны, это разумно, они – люди без бэкграунда, а вот вакансии замов как раз имеет смысл закрывать внутренними кандидатами: они знают и людей, и расклад сил, и местные порядки и правила, всегда смогут вовремя подсказать.

– Но заместитель-то тоже имеет бэкграунд. Почему он может быть замом, а начальником уже не может?

– Потому что, Ромчик, когда есть начальник, то его зама рядовые сотрудники рассматривают как своеобразную прокладку между собой и руководством: он из наших, из своих, он поможет и прикроет. Зам – это защита и опора, а начальник – он только контролирует, требует и ругает, больше от него подчиненные ничего не видят и не ждут. Нет, дружочек, начальником быть плохо, неблагодарная это роль. И потом, есть вопросы внутренней политики: зам и начальник, по мнению руководства, не должны быть соратниками, понимаешь? Иначе подразделение станет неуправляемым. Зарубин считается человеком Большого, поскольку работал в отделе еще под его началом. Значит, если его повысить, то замом к нему пришлют представителя конкурирующей группировки. И еще большой вопрос, как он будет выполнять свою роль «прокладки» и справится ли с ним наш Кузьмич. Оно вам надо? А на должности зама Кузьмич останется вам родным отцом-командиром, а начальник уж пусть будет из чужих. Так что я Серегу всей душой понимаю.

Зарубин тоже был приглашен на свадьбу и, когда подтверждал, что обязательно придет, то звонил Насте и так искренне радовался, что удастся наконец-то пообщаться в нормальной обстановке, не спеша, не на бегу и не по телефону. Было это незадолго до Нового года… Кто ж мог ожидать, что Сергей Кузьмич вдруг сделается «ВРИО начальника» и окончательно перестанет быть хозяином своему времени. В «верхние» кабинеты могут вызвать в любой момент и задержать там на сколь угодно долго. Еще один огромный минус должности…

– Жаль, что не смог прийти, – негромко проговорила Настя.

– Да, жалко.

Матвей

Пока Светлана Валентиновна была жива, Матвею даже в голову не приходило поинтересоваться, почему она живет одна. Он вообще ничего не знал о ней, кроме того, что она доктор аж двух разных наук и руководит кафедрой. Была ли замужем? Если была, то вдова или в разводе? Есть ли дети и внуки, а может, и правнуки? И где они, почему не взяли к себе «на дожитие», как семья Матвея взяла старенькую прабабушку? Не то чтобы Светлана была скрытной, просто он не спрашивал: не казалось важным и интересным.

Когда встал вопрос об организации похорон, все хлопоты взял на себя университет. При встрече у подъезда Светланы тот бородатый, из учеников, дал Матвею свой телефон и сказал, глядя вслед отъезжающей машине, на которой увозили тело:

– Захочешь прийти проститься – звони, скажу, где и когда.

Вообще-то идти на похороны Матвею не хотелось. Но ему казалось, что если человек в старости живет один, то и провожать его будет особо некому, и при мысли о том, что гроб старой профессорши понесут к могиле в сопровождении всего пары учеников, ему становилось больно и горько. «Пойду», – решил Матвей.

Бородатый, которого, как выяснилось, звали Борисом, сообщил, что траурный митинг и отпевание состоятся в ритуальном зале, продиктовал адрес.

Ишь ты, целый траурный митинг… И почему Матвей решил, что старуха в свой последний день на земле останется в одиночестве? Дурак он, совсем не подумал, что если профессор Стеклова столько лет руководила кафедрой и написала столько монографий и статей, то уж в научном-то мире ее многие знают и уважают.

– А хоронить на каком кладбище будут? – спросил Матвей.

Он не хотел присутствовать ни на митинге, ни на отпевании, там все чужие, он никого не знает. Он хотел только проводить, чтобы Светлане не было так уж одиноко в ее последнем путешествии. Хотя теперь уже понятно, что одиноко ей не будет. Может, вообще не ходить? Ну кто он ей? Компьютерный мальчик по вызову, не родственник, не ученик и даже не сосед по дому. Провожающих и без Матвея хватит.

– Ее кремируют, – ответил Борис. – Светлана Валентиновна сама так хотела, она уже давно распоряжения на этот счет оставила.

– Почему?

– Говорила, что за могилой все равно ухаживать будет некому, а место на кладбище стоит дорого.

– Разве у нее нет родственников?

– Есть, конечно, но не в Москве. Кремация в Николо-Архангельском. Это неправда, конечно, насчет могилы, – Борис заговорил торопливо и виновато, – и деньги нашли бы, и памятник поставили, и ухаживали, мы Светлане Валентиновне тысячу раз говорили, но она же упрямая была, ее не переубедить. Говорила, что на родню надежда слабая, а быть в тягость чужим людям она не привыкла.

«За могилой ухаживать некому…» Сердце Матвея снова сжалось. Ну чего он рассиропился, как девица?

«Ну и не пойду тогда», – подумал он.

И все-таки пошел.

Бывать в крематории ему прежде не доводилось; на похоронах он, конечно, бывал, но церемонии проходили на кладбищах, и Матвей ожидал, что гроб будут сопровождать все те люди, которые присутствовали в ритуальном зале на митинге и отпевании. Однако из автобуса, на котором привезли Светлану Валентиновну, вышло всего человек десять, в том числе и бородатый Борис, и тот второй, который был с ним, когда Стеклова скончалась. Представительного вида седой мужик вел себя как большой босс, отдавал распоряжения. Борис сказал, что это сын Светланы, прилетел из Хабаровска. Кроме сына и четверых учеников в крематорий приехали какие-то бабульки, такие же ветхие, как сама усопшая, ну, может, чуть помоложе.

Процедура последнего прощания заняла не больше двадцати минут, Матвей даже удивился, что так быстро все прошло. Зашли в маленький зальчик, встали вокруг гроба, сотрудница ритуальной службы проникновенным голосом сказала несколько фраз под льющуюся из динамика органную музыку, молча постояли, недолго совсем, и гроб начал плавно опускаться вниз. Никто не плакал, даже сын, и от этого Матвею казалось, что похороны какие-то ненастоящие.

На поминки он не поехал. Уверен был, что эту страницу своей жизни перевернул окончательно.

Но на следующий день неожиданно позвонил Борис. Светлана Валентиновна оставила завещание, все ее имущество переходит к единственному сыну, так что никаких наследственных споров не предвидится. Сын осмотрел квартиру и предложил Борису забрать все, не представляющее для наследника никакой ценности: книги, рукописи, бумаги.

– Либо вы это забираете, если оно вам нужно, либо я это выбрасываю на помойку, – заявил он. – Компьютер и ноутбук тоже можете забрать, что мне делать с этим старьем? На таком сейчас уже никто не работает.

Борис ответил, что художественную литературу можно отдать в ближайшую библиотеку, а научную и все рабочие материалы они, разумеется, заберут.

– В этой связи у меня к тебе два вопроса, – сказал он Матвею. – Первый: ты же работал со Светланиными компами?

– Ну да.

– Пароли знаешь?

– Само собой, я же их и ставил после того, как полностью чистил. И между прочим, железо действительно старое, а софт весь хороший, я за этим следил.

– Ну супер! – обрадовался Борис. – Значит, поможешь?

– Да не вопрос.

– Теперь второе: у Светланы осталась огромная куча бумаг, которые необходимы нам для работы. Их нужно тщательно разобрать, рассортировать, чтобы не выбросить что-нибудь важное. Но на это требуется много времени, а сын торопит, он же теперь новый хозяин, – Борис зло усмехнулся в трубку. – Ему нужно по-быстрому оформить документы, открыть наследственное дело, приготовить квартиру под сдачу и возвращаться в свой Хабаровск, у него там бизнес простаивает. Так что наша задача – как можно быстрее все собрать и вывезти куда-то, где потом можно будет спокойно перебрать по листочку, отсортировать, систематизировать.

– Так а в чем проблема-то? – не понял Матвей. – Нужно помочь собрать и вывезти?

– И это тоже, но главным образом – куда вывозить. Там такие объемы… А у нас у всех жилье малогабаритное.

У всех! И сколько их, этих «всех», интересно?

– Нас четверо, – пояснил Борис. – Мы под руководством Светланы работали над одним проектом… В общем, не суть важно, над чем мы работали, важно, что никому из нас условия не позволяют ни хранить это все, ни тем более собираться и просматривать. Кто с семьей живет, кто с подругой, кто в аспирантской общаге. А у тебя с этим как? Ты один живешь?

– Ага, от предков съехал, снимаю комнату в коммуналке. В одной комнате супруги-алкаши, вообще не просыхают, в другой бабулька почти сумасшедшая и жутко скандальная.

– Тоже не вариант… – удрученно протянул аспирант.

– У нас дача есть, – радостно спохватился Матвей. – Зимой мы туда обычно не ездим, холодно, а топить лень.

– Есть что топить? – живо поинтересовался Борис.

– Ну да, печь, хорошая, мастера клали. Когда строили, отец думал, что будет классно дрова колоть, печку разжигать, деревенский стиль, живой огонь и все такое. А потом как-то отпустило. В общем, если вас устроит, то можно к нам на дачу.

Вопрос решился быстро и безболезненно, родители Матвея не возражали, более того, выразили полную поддержку тем, кто планирует разобрать бумаги уважаемого ученого. «Преданность труду старого учителя – это плюс в карму», – одобрительно сказала мама Матвея. А отец тут же предложил организовать заказ и доставку дров.

Матвей встретился с Борисом, отвез его на дачу, все показал, передал ключи и листочек, на котором записал два пароля. Уверен был, что теперь-то уже точно – всё. Больше он со старой Каргой никак не пересечется.

Но почему-то вышло не так, и вот уже месяц, как Матвей при любой возможности ездит на дачу, где постоянно находится хотя бы один из «учеников» Светланы Валентиновны Стекловой, а иногда и все четверо. Он ведь не собирался! Ничего такого не планировал! Ну да, включил вместе с ними сначала компьютер старухи, потом ноут, показал, где что, потому что ориентировался лучше, чем в собственной квартире, сам ведь все ставил и в порядок приводил. Но тут прозвучала фраза – кто-то вслух прочитал выделенный жирным шрифтом текст в открытом наугад файле:

– Только в две тысячи семнадцатом году в нашей стране в результате дорожно-транспортных происшествий погибли семьсот тринадцать детей в возрасте до шестнадцати лет. Семьсот тринадцать малышей и подростков! Только за один год. Семьсот тринадцать семей получили огромную психологическую травму. Более того, в результате ДТП мы имели в том же году больше двадцати одной тысячи раненых детей того же возраста. Вы только вдумайтесь: двадцать одна тысяча. И не забудьте, что у каждого ребенка, по статистике, имеется как минимум один-два близких родственника, которые страдают, переживают, горюют. Так что смело прибавляем еще пятьдесят тысяч по самым скромным подсчетам. Это целый город! И всего за один год. Каждый год – целый город пострадавших детей и их семей. Наших детей и наших друзей, знакомых и родственников.

Ученик Светланы Валентиновны по имени Илья, тот самый, который был с Борисом, когда Стеклова умирала, продолжал читать дальше, но Матвей уже не слушал. Только что произнесенные слова раскаленными шипами впились в мозг и не хотели оттуда уходить. И ведь вроде ничего особенно нового он не услышал, все эти цифры были ему знакомы по графикам, диаграммам и таблицам, которые он же сам и рисовал под диктовку Карги, и про то, что целый город, она тоже говорила, но почему-то зацепило его именно сейчас. Может, триггером послужила фраза о психологической травме? Из-за этой фразы абстрактный «город» вдруг превратился в город, целиком населенный страдающими и горюющими людьми. И это было страшно.

Он сперва надеялся, что отпустит, как всегда отпускало, знал Матвей за собой такую особенность: не умел ничего хотеть слишком долго, быстро загорался и так же быстро остывал. Отец у Матвея точно такой же, видно, по наследству перешло. Но раскаленные шипы оставили ожоги, которые не хотели заживать.

Их было четверо. Борис, Илья, Николай, Александр.

Теперь их стало пятеро. Теперь Матвей с ними.

Инга. За полгода до событий

От брошенной в корзину светло-зеленой робы несло смесью пота, мазей и специальных свечей. День оказался неожиданно насыщенным, пришлось не только проводить обычный сеанс с боссом, но и ехать к черту на кулички приводить в порядок мышечный скелет и снимать болевой синдром у двоих устрашающего вида парней, попавших в какую-то криминальную передрягу. Один из пострадавших был двоюродным племянником босса, второй – ближайшим другом этого племянника, и оба зарабатывали на жизнь участием в боях без правил. Помощь этим парням была включена в условия работы с самого начала, но раньше Инга занималась ими только в связи с боями, а сегодня ребятки ухитрились ввязаться в какую-то разборку далеко за городом.

Инга задумчиво посмотрела на торчащую из корзины робу. На сегодняшний вечер она стирку не планировала, из пяти рабочих униформ грязные пока только две, да и корзина еще пуста наполовину. Для нее самой исходящий от робы запах был привычным и незаметным, но Артем его на дух не переносил. Она вздохнула и принялась загружать машинку. Артем любит порядок, так что теперь придется ждать, пока закончатся стирка и сушка, потом гладить. А она так мечтала полежать в теплой ванне, расслабить натруженные мышцы, потом забраться в постель и спать.

Артем с сосредоточенным лицом что-то делал на компьютере. Как хорошо! Тихо, никто не кричит, не ноет, не плачет, не требует, не обвиняет в скупости и черствости. Инга переехала в эту квартиру спустя месяц после того, как сестра Маша родила сына. Ну, строго говоря, переехала она не в квартиру, а просто начала жить с Артемом. И если совсем честно, ей вообще было все равно, с кем жить, лишь бы не дома и кругом поменьше звуков. Инга не считала свое тело великой ценностью и без колебаний готова была расплачиваться им за относительный бытовой комфорт и возможность заниматься любимым делом. Жизнь с Артемом никаких особенных жертв и не требовала: он был приличным, очень неглупым и довольно красивым.

…Инге он понравился с первой же встречи, когда она, предварительно позвонив по телефону, который дал ей Юрий, приехала в огромный бизнес-центр. Возле стойки ресепшена ее ждал стройный светловолосый молодой человек, вежливый и предупредительный.

– Госпожа Гесс? Меня зовут Артем, я личный помощник господина Фадеева.

Они поднялись на восемнадцатый этаж, прошли по длинному коридору до двери с эмблемой строительной компании, главой и хозяином которой и был тот самый господин Фадеев с «не то грыжами, не то протрузиями». Ингу усадили в приемной, попросили подождать, хорошенькая длинноногая девчушка предложила чай-кофе-сок-воду. Пуховик у Инги осенний, тонкий, но уж больно красивый и сидит на ней хорошо, поэтому она носит его и зимой, а чтобы не мерзнуть на улице, надевает толстый теплый свитер, который в этой дизайнерской приемной смотрится, прямо скажем, довольно неуместно. Она подумала, что через несколько минут ей станет жарко, и от кофе отказалась, хотя чашечка эспрессо ей сейчас очень не помешала бы. Маленькими глоточками потягивая холодный яблочный сок из высокого стакана, Инга прикидывала, долго ли ее заставят здесь париться. Вообще-то ничего плохого в этом не было, помещение прохладное, кресло удобное, сок вкусный, почему бы не воспользоваться моментом и не отдохнуть после полутора суток беспрерывной работы? С восьми утра воскресенья до восьми утра понедельника оттрубила на дежурстве и сразу заступила на пост процедурной медсестры в своем отделении, так что небольшой отдых лишним совсем не будет.

– Проходите, пожалуйста, – пропел у нее над головой голосок длинноногой девчушки. – Господин Фадеев ожидает вас.

Уже вставая с кресла, Инга заметила открытую дверь в кабинет руководителя и стоявшего на пороге светловолосого Артема. Кажется, она задремала, так и не выпустив из рук стакан с соком.

Виталий Аркадьевич Фадеев оказался невысоким, сухощавым, очень морщинистым и очень энергичным. Коротко поздоровавшись, он без долгих предисловий потребовал:

– Ну, показывай, что ты там умеешь.

Инга в первый момент смешалась, потом сразу разозлилась:

– Я не работаю в цирке и фокусы показывать не умею. Если у вас есть проблема, я готова это обсудить.

Фадеев взглянул на нее с интересом, острые глазки сверкнули.

– Зубастенькая. Это неплохо. Гарик сказал, тебе отдельное помещение нужно, чтобы положить меня. Так?

– Да, так. На письменном столе и офисном кресле я не работаю.

– Двусмысленно, – хмыкнул Виталий Аркадьевич. – Но я учту.

Только тут Инга сообразила, что сказанное ею прозвучало и в самом деле как-то сомнительно и почти пошло. Надо последить за языком, да и норов свой лучше бы спрятать подальше, когда такие клиенты наклевываются.

– Артем, проводи девушку в комнату отдыха, я сейчас подойду, – распорядился Фадеев.

Инга ожидала, что ее сейчас снова поведут по длинному коридору, но дверь в комнату отдыха оказалась здесь же, в кабинете, как это принято у всех, кто является или, по крайней мере, считает себя большим начальником. Ничего удивительного, просто ее смутило слово «проводи». Куда ж тут провожать? Сделал три шага – да и все.

Комната отдыха по размерам не уступала кабинету и, судя по еще двум дверям на противоположной от входа стороне, была снабжена туалетом и ванной комнатой. Вдоль стены – большой кожаный диван, перед ним – длинный низкий стол и два кресла, в углу – велотренажер, в другом углу – кулер. Холодильник, бар, кофемашина, одним словом, стандартный набор крутого босса.

Артем стоял у нее за спиной, пока она осматривалась.

– Мне нужно переодеться, – сказала Инга.

– Да, конечно. Массажный стол поставить? Или для первого раза это не обязательно?

– Если стол есть, это отлично, поставьте.

Артем открыл шкаф высотой под потолок, и Инга поразилась той легкости, с которой этот, казалось бы, изящный, почти хрупкий мужчина вытащил и разложил тяжеленный стол. Уж Инга-то точно знала, сколько весит эта штуковина и, главное, сколько она стоит. Хотя, наверное, цена стола была огромной по сравнению с зарплатой медсестры, а для господина Фадеева выглядела сущими копейками.

Из ванной Артем принес стопку полотенец и махровых простыней, положил на стол и открыл дверь в кабинет.

– Переодевайтесь. Господин Фадеев подойдет через пару минут.

Прежде чем выйти из комнаты отдыха, личный помощник окатил Ингу взглядом. Именно окатил, а не окинул. Словно вылил на ее сверху ушат теплой воды с добавлением ароматических масел. Были в этом взгляде и мужской интерес, и одобрение, и восхищение, и что-то еще, что невозможно выразить словами, можно только ощутить. И еще в этом взгляде были и предложение, и обещание.

Переодеваться Инга решила в ванной, все равно нужно тщательно вымыть руки, да и от бесцеремонного Виталия Аркадьевича можно ожидать чего угодно. Ввалится в комнату, когда Инга будет стоять во всей красе нижнего белья, да еще комментировать начнет, с него станется, знавала она в своей жизни таких типов.

В ванной она стащила с себя свитер и брюки, вынула из сумки робу. Через пару минут Инга была полностью готова, но Фадеев все не приходил. Из-за двери раздавался его голос: Виталий Аркадьевич быстро что-то говорил командным тоном, отдавая распоряжения. Наконец, он появился, на ходу расстегивая сорочку. Пиджак, судя по всему, был сброшен в кабинете.

– Темка сказал, у тебя фамилия не русская? – не то спросил, не то констатировал он.

С места в карьер. Манеры у этого Фадеева оставляют желать лучшего. Да ладно, деньги, как говорится, не пахнут.

– У моего отца немецкие корни.

Виталий Аркадьевич тем временем успел снять не только сорочку, но и брюки и собрался залезать на стол.

– Носки снимите, пожалуйста, – терпеливо попросила Инга.

По тому, как неловко и неуверенно мужчина стоял на одной ноге, стягивая носок, она уже начинала примерно понимать, какие у него проблемы со спиной.

– А чего ж не репатриировалась? Родня-то есть в Германии? – продолжил он свой допрос, укладываясь на высокий стол.

– Лицом вверх, пожалуйста. Никого нет. Мои предки приехали в Россию еще при Петре Первом, какая уж тут родня.

Подобные вопросы Инге за свою жизнь приходилось слышать тысячи раз, и они уже не раздражали, а ответы слетали с языка автоматически.

– Сама-то замужем?

– Лежите, пожалуйста, молча и не разговаривайте, отвечайте только на мои вопросы, хорошо?

– Как скажешь, – проявил неожиданную покладистость владелец фирмы. – Лёнчик предупреждал, что ты не болтливая. Вижу, не обманул.

Инге хотелось спросить, давно ли Фадеев знает кладбищенского работника Юрия и на какой почве у них сложились такие доверительные отношения, но она понимала, что это будет не к месту. Не пришло еще время для разговоров на личные темы.

Примерно через час она, снова одетая в теплый свитер и зимние, на подкладке, брючки, сидела в кресле для посетителей перед огромным рабочим столом, за которым расположился сияющий довольной физиономией Виталий Аркадьевич. Рядом с ним стоял Артем с толстым органайзером в руках.

Оглашенные Фадеевым условия были немногочисленными и понятными. Первый месяц – пробный. Результат первого сеанса его воодушевил, но необходимо убедиться, что это не случайность и что такой же результат будет выдаваться стабильно. В течение пробного месяца Инга будет приезжать либо сюда, в офис компании, либо домой к Виталию Аркадьевичу в свободное от работы время. Если через месяц Виталий Аркадьевич останется так же доволен, как в данный момент, Инга Гесс увольняется из клиники и поступает в полное распоряжение своего нового босса, чтобы оказывать ему и его близким помощь в любой потребный момент. Во все прочие моменты она вольна распоряжаться собой, в том числе может заниматься другими пациентами, это ее личное дело. Но никаких разговоров на тему «я к вам приеду завтра, потому что на сегодня у меня записаны другие люди» Фадеев не потерпит. Он будет платить большую зарплату за работу лично с ним и его окружением, а все остальные пациенты должны идти по остаточному принципу.

– Это понятно? – строго спросил он, пристально глядя на Ингу.

– Более или менее. А жить я могу тоже где хочу? Или у вас подразумеваются некие требования по этому вопросу?

– Где хочешь и с кем хочешь, меня это не интересует. И не надо вот этих вот намеков на крепостное право и рабство. Рабочий день у тебя ненормированный, но за это и оклад соответствующий. Я покупаю твое время целиком изначально, а потом делаю жест доброй воли и разрешаю заниматься своими делами, если ты мне не нужна. Без урезания зарплаты. Теперь понятно?

– Теперь – вполне. Я могу подумать?

– Два дня даю, – отрезал Фадеев. – Через два дня явишься снова сюда, Тема тебе назначит. Придешь, сделаешь мне, как сегодня, и скажешь. Согласишься – начнем отсчитывать испытательный месяц, не согласишься – до свидания.

Инге очень хотелось согласиться сразу. Вот прямо сейчас открыть рот и сказать: «Да, спасибо, меня все устраивает». Ведь такие огромные деньги предлагает Виталий Аркадьевич! Жизнь самой Инги сразу станет легче, и Машке с семейством можно будет помогать куда ощутимее, и на открытие собственного кабинета рано или поздно накопить с запасом, чтобы всякие экономические катаклизмы не разрушили едва начатое дело.

Но было отчего-то страшно.

Артем подал ей пуховик и сказал, что проводит до выхода из здания. Когда спускались в лифте, улыбнулся ласково и негромко произнес:

– На самом деле все намного лучше, чем вы подумали.

– В смысле?

– Ну, Виталий Аркадьевич – он такой, никогда не скажет сразу всего, объявляет самый минимум. Он вам и отдельные апартаменты предложит в своем доме, чтобы вы были всегда под рукой, если захотите, конечно, и машину с водителем даст для любых поездок, в том числе личных. Он щедрый человек. И премиальными не обидит. Соглашайтесь, Инга. Уверен, что вы не пожалеете.

– Нужно еще, чтобы ваш босс тоже согласился, – усмехнулась Инга. – А вдруг он останется недоволен результатами испытательного срока?

– Вы справитесь. Я в этом даже не сомневаюсь.

Уже возле самого выхода Инга все-таки не выдержала и спросила:

– Господин Фадеев близко знаком с Юрием?

– С Юрием? – непонимающе переспросил Артем.

– С человеком, который меня рекомендовал.

– А, вы имеете в виду Гарика? Они давно знакомы.

– Одноклассники? Однокурсники?

– Однопарашники, – сухо ответил Артем. – Сидели вместе. Я вас шокировал?

Инга пожала плечами.

– Да нет. Мои розовые очки разбились еще до того, как были куплены.

Через месяц Инга Гесс уволилась из онкологической клиники и начала работать у Виталия Аркадьевича Фадеева. Еще через несколько недель стала жить с Артемом, личным помощником нового босса. Она не питала иллюзий насчет своего работодателя. Уверена была, что нынешние молодые бизнесмены могли, чисто теоретически, получить деньги от родителей на свои стартапы, но те, кому за пятьдесят, построили бизнес в основном на криминальных деньгах. По глубокому убеждению Инги, праведным трудом на каменные палаты в современной России никак не наскрести. На дощатые – пожалуй, худо-бедно, можно, а на каменные – точно нет. У Фадеева палаты были не просто каменными, а из дорогого мрамора. И зона за плечами. Да, выглядел Виталий Аркадьевич более чем цивильно, но Инге казалось, что бандитское прошлое времен «лихих девяностых» просматривается без труда. А уж в чистоту строительного бизнеса девушка и вовсе никогда не верила. Она согласилась работать у Фадеева с открытыми глазами и была готова ко всему, в том числе и к нелегальному оказанию медицинской помощи при огнестрельных ранениях. «Конечно, это меня не украшает, – говорила она сама себе. – Говорят: ложишься спать с собакой – готовься проснуться с блохами. Хочешь много зарабатывать – готовься к тому, что могут быть серьезные проблемы. И еще про бесплатный сыр что-то похожее».

Артем ухаживал за ней одновременно красиво и стремительно, а Инга почти не сопротивлялась: если главного босса можно рассматривать как источник потенциальной опасности, то лучше иметь относительно надежную защиту в лице его помощника, посвященного во все дела. Он и предупредит вовремя, и прикроет, если что, и поможет. Разумеется, не просто так, по доброте душевной, а только если будет заинтересован. Изящный, хорошо воспитанный блондин как раз и был заинтересован. Очень. Но даже если бы он не проявил к Инге повышенного внимания с самой первой встречи, то наверняка проявил бы его чуть позже, в этом она не сомневалась. Насчет своей внешности Инга никогда не обольщалась, знала: и ноги коротковаты, и попа низковата, и талии почти нет, весь торс словно столбиком сделан. Грудь пышная, что само по себе, может, и неплохо, но в комплекте со всем остальным выглядит негармонично. И черты лица неправильные. Одним словом, не модель. Тем не менее ни малейших комплексов по данному поводу у Инги Гесс отродясь не было, и если в школьные годы внимание мальчиков обходило ее стороной, то во взрослой жизни ухажеров и поклонников стало хоть отбавляй. Однако из всего этого изобилия она почему-то ухитрялась выбирать не тех, кого надо. Инге нравились мужчины «с загадкой», что на самом деле означало «с тайным страданием» или «с тайным пороком». Страдающие очень быстро начинали действовать ей на нервы, порочные же заставляли страдать ее саму. Но спокойные, понятные мужчины без загадок и затей были ей скучны. И Инга из раза в раз наступала на одни и те же грабли.

Она нравилась мужчинам и иногда, изредка, позволяла себе пользоваться этим. Так что по поводу Артема даже не колебалась: если бы он сам не запал на нее с первого же дня, Инга очаровала бы его быстро и бескровно. Была в ней какая-то необъяснимая женская притягательность, которой мало кто смог бы сопротивляться…

Сегодня Артем снова рисовал на ноутбуке свои схемы. Вернее, не рисовал, а вносил изменения. Значит, произошли в бизнесе Фадеева какие-то события. Или поступила новая информация.

– Чтобы быть эффективным личным помощником, я должен досконально понимать расстановку сил в компании, – не уставал повторять он. – Мне необходимо знать всё и обо всех.

Что ж, против этого Инга не возражала, хотя порой ей начинало казаться, что от стараний Артема попахивает паранойей. С другой стороны, чем больше он знает, тем лучше защитит ее, если обстоятельства сложатся как-то неблагоприятно. Так что пусть занимается, вреда никакого, а польза как раз может и выйти.

Она подошла к нему сзади, положила руки на плечи.

– Новые вводные? – спросила Инга.

– Да, в тверском филиале конфликт разгорелся, босс не может решить, на чью сторону встать и кого менять, а кого оставлять, – ответил Артем не оборачиваясь. – Обычная рутина. А у тебя что нового?

– Про побитых мальчиков я тебе уже доложила все, что знала, а больше порадовать нечем, – пошутила она. – Я стирку поставила, так что пока не ложусь. Хочешь, приготовлю что-нибудь?

– Мы же ужинали полчаса назад.

– Ну да, – согласилась Инга. – Но вдруг ты еще чего-то хочешь?

– Никаких «вдруг», ты же знаешь мой принцип: во всем должен быть порядок. Поужинали – значит, вопрос с едой закрыт до следующего дня.

Ох уж этот его порядок! То есть любовь к порядку – это, конечно, очень хорошо, но в безалаберности иногда столько очарования! Порой Артем казался Инге даже чересчур правильным, и она со своей любовью к маленьким спонтанным глупостям чувствовала себя ущербной.

– Тогда я пойду прилягу, пока машинка не остановится. Почитаю, – сказала она.

– Конечно, детка, отдыхай, – кивнул Артем, по-прежнему не отрываясь от экрана.

Инга прошла в спальню, закрыла за собой дверь, достала из-под стопки постельного белья в шкафу голубую записную книжку большого формата «Молескин». Письмо Игоря вложено под обложку, перехваченную резинкой.

Она улеглась поверх покрывала, предусмотрительно положила рядом раскрытую книгу, которую читала на ночь, и углубилась в текст, который и без того прекрасно помнила. Но Игорь, умирая, писал это своей рукой, и для Инги теперь важно было не содержание, а созерцание почерка, крупных букв и неровных строк. Это последнее, что у нее осталось от Выходцева. Его отпечаток. Его слова. Его мысли.

«…Девочка моя! Из письма ты уже знаешь, что я чувствую себя безмерно виноватым перед тобой, потому что ничем не могу отплатить за твою доброту, терпение и мужество. Да-да, именно мужество, потому что находиться рядом с умирающим, который знает о том, что умирает, – испытание тяжелое и горькое. Если бы у меня оставались годы жизни впереди и хоть немного душевных сил, я бы любил тебя, любил нежно и преданно. Но ничего этого у меня нет, и единственное, чем я могу выразить свое отношение к тебе, – это доверие.

Сейчас мне странно вспоминать о своей жизни и о себе самом. Словно это был вообще не я, а совсем другой человек. Это трудно объяснить, да я и не мастер растолковывать такие сложные вещи. Надеюсь, ты сама все поймешь.

Мы с женой очень хотели ребенка. И ждали его с восторгом и нетерпением. Когда родился Ванечка, мы были так счастливы! Но недолго. Вскоре выяснилось, что у Вани метахроматическая лейкодистрофия. Не буду грузить тебя подробностями, ты сама медик и, наверное, лучше меня понимаешь, что это такое и с чем мы столкнулись. Вылечить это нельзя. Можно только поддерживать, ухаживать и ждать, когда все закончится. Такие простые слова, обыденные. И такие страшные.

Мы долго не могли смириться, нам казалось, что этого просто не может быть. Ну как же так? Чем мы провинились перед небесами, что нас так наказывают? Мы бегали по врачам, платили сумасшедшие деньги за многочисленные консультации у именитых профессоров, мы выучили наизусть все, что написано об этой группе заболеваний в доступных нам источниках. Потом засветился лучик надежды: поскольку заболевание редкое, к Ванечке проявили интерес в одной клинике, где проводили научные исследования лейкодистрофии. Нам дали понять, что, возможно, новые экспериментальные методы лечения… Мы с женой приободрились. К нам и Ванечке доктора были очень внимательны, сына исследовали постоянно и полностью, а нам задавали множество вопросов, брали всякие анализы. В общем, работа велась ежедневно, Ваню даже положили в клинику, и в какой-то момент нам показалось, что он стал живее, сильнее. Мы жили этой надеждой.

Но чуда не произошло. Никаких экспериментальных методов лечения не придумали, а Ваня был нужен просто как объект научных исследований для чьей-то диссертации. Ты сама знаешь, как это бывает: заболевание редкое, поэтому каждый больной на вес золота. Не в том смысле, что нужно обязательно спасти его, а как источник полезной информации, которая когда-нибудь потом, в очень далеком будущем, поможет лечить других людей, а в обозримое время даст возможность кому-то обзавестись ученой степенью и опубликовать несколько статей.

Ванечку отдали домой, и о нас все забыли. Больше никто не звонил, не интересовался самочувствием мальчика, не давал советов и не предлагал помощь. Мы остались один на один со своей бедой. Ваню нельзя было оставлять одного ни на минуту, он нуждался в постоянном уходе и присмотре. Жена ушла с работы и сидела дома, безотлучно находясь рядом с больным ребенком. Она изо всех сил старалась обеспечить нашему сыну самый лучший уход, ведь врачи сказали, что если ухаживать максимально старательно и делать все необходимое, то ребенок может дожить до 6–7 лет. Ты сама медицинский работник и знаешь, что такое «прекрасный уход». Это не только силы, как физические, так и душевные, не только внимание, терпение, тщательность и доброта. Это еще и деньги.

Только не подумай, что я пытаюсь оправдываться. Я был как все, ну, или, по крайней мере, как большинство полицейских. У меня умирал ребенок, я должен был содержать семью, и мне было плевать с высокой колокольни на беды и горести других людей, жертв преступлений. Я зарабатывал деньги. Я хотел, чтобы мой сын прожил как можно дольше. И если для этого нужно покупать самые лучшие и самые чистые продукты, самые дорогие препараты и приспособления, то я заработаю столько денег, сколько нужно. Обеспечу «посадку» того, за кого хорошо заплатили. Закрою глаза на очевидное преступление, если получу за это конверт. Стыдно ли мне за это сейчас? Нет.

Ванечка умер, не дожив до пяти лет…»

Когда за дверью послышались шаги, Инга мгновенно засунула молескиновый блокнот под подушку и схватила раскрытую книгу. Даже выражение лица сделала соответствующее: сонное и скучающее. О Выходцеве Артем знал только то, чем она сочла нужным поделиться: частный пациент, умирал от рака, Инга приходила к нему ставить капельницы. Такой же больной, как и другие, обычная подработка в свободное время. Просто очень хороший человек и очень одинокий, за его могилой некому ухаживать, вот она и ездит на кладбище, из чисто человеческого сочувствия. Умолчать полностью она не могла, потому что Артем ведь спросил, откуда она знает Гарика. Можно было бы и соврать, мол, навещала могилу родственницы или подруги, но с Артемом и его паранойей шутить нельзя. У него есть склонность перепроверять. Поэтому она сказала правду. Но не всю.

– Машинка пищит, – сообщил Артем, войдя в спальню.

– Уже бегу!

Как быстро время пролетело… Инге казалось, что она поставила стирку буквально минут пятнадцать назад, а уже и постиралось, и прополоскалось, и отжалось, и высушилось. Она захлопнула книгу и помчалась в ванную.

Аппаратные игры

– Кого поставишь?

– Я что, отчитаться перед тобой должен?

– Просто интересуюсь. Сам понимаешь, дело каверзное.

– Да перестань! Что в них каверзного, в этих двух убийствах? Мы что, маньяков не видали? Не ловили их никогда? Давай, наливай, скажу Вене, чтобы парку поддал, еще по одной – и на второй заход.

– В деле серьезные люди заинтересованы. Нужен человек умный и хорошо управляемый. Ты меня понял?

– За министра радеешь, что ли? Не жмись, никто его до поры до времени не тронет, успеешь хвосты подобрать. А вообще, заканчивал бы ты свои дела крутить с МВД, ненадежные это партнеры.

– Можно подумать, вы надежнее… Но мы и с вами вопросы решаем. Так ты меня услышал?

– Не глухой…

Сташис

В тот вечер, когда гуляла скромная свадьба Ромчика и Дуняши, Антон разбирался с информацией об обнаружении второго «трупа с запиской» и ездил на место происшествия, чтобы самому осмотреться и получить представление. Спецсообщение, как водится, потерялось где-то в бюрократических недрах, и известие о новом убийстве дошло до зарубинского отдела только к концу дня.

Записка на этот раз была чуть менее лаконичной, преступник расщедрился аж на две фразы: «Моему Учителю. Вторая попытка». Хотелось бы знать, сколько еще подобных попыток запланировал убийца.

Во всем остальном ситуация была весьма схожей с первым случаем: убийство совершено в темное время суток, когда на улицах нет людей. И никакого оружия не применялось, все сделано голыми руками. Жертва – молодая женщина двадцати девяти лет, неработающая. В анамнезе судимость, два с половиной года лишения свободы за грубое нарушение Правил дорожного движения, повлекшее гибель другого участника движения. Стало понятно, что в первом убийстве речь о межличностном конфликте не идет, никто с потерпевшим Чекчуриным не ссорился и записка – настоящее послание, а не хитрый способ запутать следы.

– Хорошо, что хотя бы половину ваших версий можно выбросить на помойку, – пробурчал Зарубин. – Хотя ничего хорошего, конечно. Оставшиеся версии совсем хреновые. Надо сосредоточиться на близком окружении тех, кто пострадал в ДТП, за которые были осуждены наши двое убитых. Большого уже отымели наверху по полной, дали строгое указание, чтобы про записки нигде не просочилось ни капли. Так что вы уж, братцы, постарайтесь, ладно? Следите за каждым словом. Группу вам усиливают, добавляют еще двух человек из Восточного. Сташис по-прежнему за старшего. И следака меняют.

Первое убийство произошло в Юго-Западном округе, второе – в Восточном. Обе жертвы когда-то нарушили правила движения, в результате чего случились трагедии. Обе были признаны виновными и привлечены к ответственности, на суде все ограничилось либо небольшим, либо условным сроком, хотя и с выплатой огромной денежной компенсации семьям пострадавших. Вообще-то слово «хотя» здесь не вполне уместно: не будь готовности подсудимых выплатить компенсацию, фиг бы они получили такое скромное наказание, Чекчурин отправился бы зону топтать как миленький, а вторая жертва, дама по фамилии Майстренко, не вышла бы на свободу условно-досрочно, отбыв в колонии десять месяцев. Но почему убийца выбрал именно этих двоих? Разве мало в Москве людей с аналогичным прошлым?

– У нас два варианта, – сказал Дзюба. – Один более или менее подъемный и один совсем плохой. У подъемного тоже две разновидности.

Антон хмуро посмотрел на него:

– Опять твой двоичный метод?

– Не мой, а Каменской. Но он же работает! Тоха, так ведь и в самом деле проще думать.

– Ладно, думай. Только вслух.

В общем и целом, получалось не очень обнадеживающе. Первая разновидность «подъемного», по Ромкиному мнению, варианта состояла в том, что преступник мстил «за своих», то есть за тех жертв дорожно-транспортных происшествий, которых знал лично. Для отработки этой версии следовало тщательно изучать все окружение пострадавших и искать точки пересечения. В одной из этих точек найдется и мститель. Трудность, однако, состояла в том, что одно ДТП произошло в 2013 году, другое – в 2015-м. И если девушка, которая по милости первого убитого, Чекчурина, оказалась прикованной к инвалидному креслу, возможно, сможет вспомнить и подробно перечислить, с кем она в те годы общалась и где бывала, то погибший в аварии мужчина уже ничего сам не расскажет, а члены его семьи, друзья и коллеги – источник не особо надежный. И знают они, как правило, далеко не все, и времени прошло изрядно, многое забылось или исказилось в воспоминаниях.

Вторая вариация «подъемной» версии выглядела чуть более оптимистично, но тоже не ахти: убийца лично знаком не с жертвами ДТП, а с их виновниками, счел, что назначенное судом наказание недостаточно или несправедливо, и взял правосудие в собственные руки. Здесь принцип поиска тот же, только отрабатываться будет окружение и образ жизни не тех, кто пострадал в аварии несколько лет назад, а тех, кто убит сейчас, а это, само собой, намного проще.

– Сотрудник ГИБДД, например, – предположил Сташис.

– Именно! Человек, работающий в ГИБДД, имеет доступ к сведениям обо всех участниках ДТП. Или работник суда, знающий подробности слушания и суть приговора, да тот же секретарь судебного заседания.

– Или медик, проводивший экспертизу виновного в ДТП, – подхватил Антон. – Например, на него надавили, чтобы он в заключении по крови не показывал наличие алкоголя, может, заставили, запугали. Или заплатили, он тогда деньги взял, а потом раскаялся. Ладно, с этой частью плана более или менее понятно, пойдем дальше.

Он что-то кратко записал на лежащем перед ним листке.

«Неподъемный» вариант Дзюбы производил впечатление поистине устрашающее: убийства бывших виновников ДТП совершаются по чисто идеологическим мотивам и с личностями жертв никак не связаны.

– Только вот как его искать – я не соображу, – признался Роман. – Иголка в стоге сена. Если эту версию озвучить руководству, они начнут подключать наших борцов с террористами и экстремистами – в общем, тех, у кого есть и соответствующие базы, и методические наработки по выявлению группировок, сплотившихся на идеологической основе.

– Да уж, – грустно согласился Сташис, – борцов нам тут не надо, они сразу начнут смотреть свысока и свои порядки наводить. Старшие братья, не к ночи будь помянуты. Но от них увернуться вряд ли удастся, записка все портит, никак нам на мстителя-одиночку не выкатить. Раз есть какой-то Учитель и хотя бы один ученик-последователь, значит, по-любому их как минимум двое, а это уже группа.

– Засада… А новый следак? Ты его знаешь?

– Барибана-то? Нет, не сталкивался, но кое-что слышал, хотя и не уверен, что слухам можно доверять. Он в Следственном комитете типа священной коровы, ему все сходит с рук, трогать его не дают. Но кто за ним стоит – непонятно. Говорят разное. Одни считают, что он человек ФСБ, другие кивают на Администрацию президента, третьи выкопали где-то информацию о сыне Барибана, который носит другую фамилию и является теневым мультимиллиардером, благодаря чему сам Барибан просто всех купил. Еще, помнится, кто-то говорил, что работать с ним хорошо, если играть по его правилам, а правило у Барибана простое: нужно любить тех, кто ему нравится, а тех, кто не нравится, считать врагами, и тогда все будет в шоколаде.

– Засада, – уныло повторил капитан Дзюба.

* * *

Любому следователю и оперативнику прекрасно известна разница между преступлениями, которые нужно «как бы раскрыть», и преступлениями, которые действительно должны быть раскрыты. В работе по первой категории требуются сотрудники умные, опытные и управляемые – одним словом, такие, которые найдут то, что необходимо для результата, а на то, что мешает решению поставленной задачи, закроют глаза. Где надо – не увидят, не услышат, подделают, грязь подотрут, факты передернут. Работать по «как бы раскрытию» непросто, тут нужны навыки, аккуратность, осторожность, определенная доля цинизма и беспринципности, а также, что очень важно, лояльность.

Если же преступление действительно хотят раскрыть, а виновного – вычислить и выловить, то с подбором сотрудников обычно бывает несколько легче. Такие факторы, как лояльность, беспринципность и аккуратность, решающей роли уже не играют, поэтому на дело можно ставить и демонстративно непокорных опытных стариков, отказывающихся выполнять приказы, и совсем молодых ребят, только-только прикрутивших на погоны лейтенантские звездочки. Они еще не успели обнюхать территорию, обжиться на ней, присоединиться к той или иной группе коллег и найти свою кормушку, и есть надежда, что хотя бы часть рабочего времени они потратят все-таки на раскрытие преступления, а не только на решение проблем, связанных с крышеванием и зарабатыванием денег. Да, опыта у них нет, и агентуры тоже нет, но голова и ноги-то на месте, а этими инструментами тоже можно кое-что добыть.

– Кузьмич, как думаешь, можно дареному коню в зубы посмотреть? – спросил Сташис, заглянув к Зарубину.

– Из чьей конюшни? – вяло поинтересовался временно исполняющий обязанности.

– Из Восточной. Из Юго-Западной парни уже четыре недели работают, результатов – ноль, но и косяков вроде нет. Окружение Чекчурина они отработали на совесть. Никаких оснований их менять. Мы с Дзюбой план написали, там столько всего…

– Ну и?

– Молодые и резвые нужны, неиспорченные, чтоб не только одно бабло перед глазами и не фантики от руководства. Кузьмич, я понимаю: дело на контроле в главке, и оттуда будут требовать, чтобы работали самые ушлые и опытные, тем более там семья Чекчурина давит на все кнопки, но вот ей же богу…

– Да понял я, понял, – Зарубин неожиданно улыбнулся. – Ты считаешь, что твоих мозгов вполне достаточно, а остальные пусть бегают рабочими лошадками, правильно?

– Неправильно, – сердито откликнулся Антон. – Мозги в первую очередь Ромкины, такой обширный план получился только благодаря его способности фантазировать. Ты сам посмотри. Такой план не стыдно на самом верху показывать. Но выполнять-то его кто будет, а, Кузьмич? Мы с Ромкой? Нас только двое. На ребят с Юго-Запада надежда, честно сказать, слабовата. Ну будь человеком, поговори с Восточным, пусть молодняк нам отрядят. Я в Восточном начинал, могу и сам позвонить кое-кому, но через твою голову не положено.

– Посиди, – скупо бросил Зарубин и придвинул к себе план, который Антон положил на стол.

Сташис присел в неудобное полукресло и приготовился терпеливо ждать. Но мысли о работе постоянно съезжали куда-то в сторону, освобождая место для тревоги за детей. Наверное, оттого, что в течение последних часов так много было рассуждений о дорожно-транспортных происшествиях, Антон не мог теперь сосредоточиться ни на чем, кроме страха за Василису и Степку. Вася каждый день гоняет на мотоцикле со своим Толиком, а Степка такой тихий, задумчивый, весь погруженный в себя, забывает посмотреть по сторонам, когда переходит дорогу… Перед глазами то и дело вставали страшные картины: вот Степка идет по улице, в ушах беспроводные наушники, в руке телефон, от которого парнишка не отрывает глаз, сын подходит к пешеходному переходу, делает шаг на мостовую, не взглянув налево и не слыша рева приближающегося на большой скорости автомобиля… Или Васька сидит на заднем сиденье мотоцикла, крепко обнимает своего бойфренда, что-то говорит ему в ухо, тот не слышит, чуть поворачивает голову, просит повторить, отвлекается и… Нет, нельзя о таком думать, и представлять такое тоже нельзя! Но как же страшно… Наверное, всем родителям страшно, двадцать четыре часа в сутки, и выхода никакого нет. Невозможно запереть детей дома и разрешать выходить только в сопровождении проверенных и сознательных взрослых. И вообще, дети – они же всегда дети, хоть им пять лет, хоть пятьдесят, и терять ребенка одинаково больно и непереносимо вне зависимости от того, младенец он, подросток или взрослый. А взрослого дома не запрешь и охрану к нему не приставишь. Бытовые заботы и тяготы – сущая мелочь и вообще ничто по сравнению с тревогой, круглосуточно разъедающей родительское сердце на протяжении всей жизни, начиная с момента рождения ребенка и до самой смерти одного из них. Господи, какой кошмар все эти мысли! Одного из них. Кого? Спасибо, если родителя. А если нет? Только став одиноким отцом, Антон Сташис начал понимать свою маму. Однажды он встал ночью в туалет и увидел, что мама сидит на кухне и улыбается каким-то своим мыслям.

– Мам, ты чего? – спросил двенадцатилетний Антон. – Почему ты не спишь?

– Я наслаждаюсь, – тихо ответила мама, не переставая улыбаться.

– Чем?

– Счастьем. Покоем. Возможностью не волноваться. Вы все дома, я всех накормила, и теперь вы спите. Ни с кем из вас сейчас не может случиться ничего плохого. Это единственное время суток, когда я могу расслабиться и отдохнуть душой.

Антон маму тогда не понял. Да, и отец, и старшие брат и сестра крепко спят, и он сам тоже сейчас сходит в туалет и через пару минут снова заснет, но почему для мамы это единственные счастливые часы? Скучно же! Тихо, не поговорить, телик не посмотреть, и вообще…

Была большая семья, мама с папой и трое детей, Антошка – младший. А потом как-то быстро, всего за несколько лет всё рухнуло. Папа умер дома на руках у Антона, сердечный приступ. Брат погиб на военной службе. Сестра поскользнулась на подоконнике, когда мыла окна. Мама не перенесла этих нанесенных судьбой ударов и покончила с собой. Антон остался один.

– Да уж, – вывел его из горестной задумчивости голос Зарубина, – насочиняли вы с Дзюбой – Лев Толстой отдыхает. Но в целом молодцы, все по делу. Только линию поиска маньяка я не увидел. Уверены, что не нужно?

– Не уверены, – признался Антон. – По второму трупу экспертизы еще нет, но если судить по первой жертве и по осмотру на месте обнаружения второй, на маньяка не похоже. Маньяк должен получать удовольствие от процесса лишения жизни, ну, или от каких-то других сопутствующих обстоятельств, а никаких признаков этого мы пока не видим. Смертельная травма причинена одним резким движением, ни следов пыток, ни признаков длительного истязания, ни сувениров на память, вообще ничего такого.

– Ладно. Посмотрим, что Барибан скажет. Если упрется – будьте готовы и эту версию отрабатывать, так что ты планчик-то вчерне накидай загодя и под рукой держи.

– Сделаю, – кивнул Сташис. – А что, и вправду может упереться?

– Барибан-то? – недобро усмехнулся Сергей Кузьмич. – Этот может. И вообще, Тоха, имей в виду: Барибан может все. Даже такое, что тебе и в голову не придет. В общем, я тебе заранее сочувствую, веселуха тебе предстоит недюжинная.

Час от часу не легче…

* * *

Вторая жертва, Татьяна Майстренко, двадцати девяти лет от роду, вела довольно беспорядочную жизнь: нигде не работала, источники доходов имела сомнительные, сожительствовала с мутным типом, работающим на наркоторговцев. Тип был хоть и мутным, но не скупым, деньгами свою ненаглядную снабжал исправно и щедро, и если месяцы, проведенные на зоне, как-то сказались на красоте Татьяны, то впоследствии это уже было совсем незаметно. Она и от природы была хороша, а уж средства, оставленные ею в салонах красоты, оказались потрачены явно не впустую.

При отработке образа жизни первой жертвы, Чекчурина, оперативники получили информацию, что молодой человек баловался наркотиками, и как только стало известно, с кем живет Татьяна Майстренко, все силы были брошены именно на это направление. Ведь тот факт, что оба потерпевших были в прошлом участниками ДТП, может оказаться чистым совпадением, а на самом же деле связь между ними лежит в совсем другой сфере. Да, имеет место мститель-борец, только борется он не с нарушителями правил дорожного движения, а с наркотиками. А может, и не борец вовсе, и не мститель никакой, а просто наркодельцы чего-то между собой не до конца перетерли, оставили непонятки и теперь решают свои вопросы старым проверенным способом.

Следователю Николаю Остаповичу Барибану, которому передали дело после второго убийства, версия про наркотики очень понравилась, и Сташис с Дзюбой облегченно перевели дух. Не такой уж он страшный, этот Барибан. Ну, хамоватый, бесцеремонный, так это дело обычное. Вчерашним перегаром попахивает, так, опять же, где ж без этого? Внешне неприятный – ничего, перетопчетесь, не на конкурсе красоты.

– Сколько народу в стаде? – спросил Барибан, презрительно щурясь.

– Шесть человек, – четко отрапортовал Антон. – Двое из Восточного, двое из Юго-Западного и мы с капитаном Дзюбой.

– Понагнали… Значит, так, пацаны: всю эту кодлу сюда не таскайте, говорить буду только с вами двоими. Работайте версию с дурью, завтра с утра жду результат.

Антон попытался быть честным:

– К завтрашнему дню не успеем, Николай Остапович, тут нужно наркоотдел подключать, без их информации мы…

– Ничего не знаю, – отрезал следователь. – Дурь – завтра. Ладно, так и быть, послезавтра с самого утра, будем считать, что это примерно то же, что завтра вечером. Мне ждать некогда. Силы не распылять, гоните все стадо к одному водопою. А то есть у вашего Зарубина такая манера: раскидает личный состав по разным направлениям удить рыбку в мутной воде, а сам на берегу сидит и ждет, смотрит, где клюнет. Со мной эти фокусы не проходят. Все, пацаны, валите отсюда, работайте.

Стадо, кодла… Пожалуй, вежливым Барибана не назовешь, и уважения к людям в нем как-то не наблюдается. Почему этот пьющий развязный следователь считается священной коровой? Может, и в самом деле из-за мощных связей и поддержки наверху. А может, и по другим причинам.

– Нахлебаемся мы с ним, – удрученно заметил Роман, когда они вышли из Следственного комитета.

Антон промолчал. Да и что тут скажешь?

Вишняков

Лейтенант Виктор Вишняков всегда был середнячком. Не отличником и не отпетым двоечником, а старательным хорошистом. Старательным – потому что если не старался, то обычно все получалось на троечку с плюсом. Талантов или хотя бы способностей ему не досталось, чего нет – того нет, зато упорства и целеустремленности природа отсыпала не скупясь.

– Далась тебе эта полиция! – насмешливо говорил ему старший брат. – У тебя мозгов не хватит нормальные бабки поднять. Что ты там делать-то собрался?

– Работать, – сердито отвечал Виктор.

Он не собирался никому ничего объяснять. И вообще, никогда не оправдывался и ничего не доказывал. Упрямый был, упертый, скрытный, а на мнение тех, кто рядом, плевал с высокой колокольни.

Когда вчера ему объявили, что он включен в группу по раскрытию преступлений, посвященных таинственному Учителю, Виктор даже не удивился. Он дежурил в тот день, когда произошло убийство Татьяны Майстренко, выезжал на место происшествия, участвовал вместе с другими операми в неотложных мероприятиях, кого ж еще назначать, как не его? Мнения о себе он был не особо высокого, самой выразительной похвалой, которой он когда-либо удостаивался, были слова: «Вот видишь, Вишняков, стоит тебе постараться как следует – и уже что-то получается». И в школе так говорили учителя, и в Университете МВД, который он окончил минувшим летом. Такому зеленому молокососу работать по убийству, конечно, рановато, начальник так ему прямо в глаза и заявил, недоверия не скрывал.

– С Петровки конкретно тебя запросили, – сказал он. – Уж не знаю, какие там у тебя мохнатые лапы имеются. Но смотри, Вишняков, лоханешься – вылетишь отсюда, и никакая лапа тебе не поможет.

«Похоже, мне теперь вообще ничего не поможет», – равнодушно подумал Виктор. На оперативной работе он всего полгода, если не считать стажировку на последнем курсе, опыта мало совсем, но все же достаточно, чтобы понимать: если руководитель думает, что за спиной у его подчиненного кто-то стоит, но кто – неизвестно, такого подчиненного терпеть у себя не станут. Опасно это. Типа обезьяны с гранатой. А ведь насчет мохнатой лапы – это был чистой воды домысел, никого у Вити Вишнякова на Петровке нет. Теперь начальник начнет проверять, собирать информацию по своим каналам, и выяснится, что поддался обманчивому впечатлению. Кто ж захочет себя дураком признавать? Никто. Стало быть, всю злость на молоденьком лейтенантике и сорвет. Или сам выгонит, или даст указание подставить так, что Виктор костей не соберет.

Поэтому на первом же совещании группы, когда высокий симпатичный подполковник по фамилии Сташис знакомил с планом и распределял задания, Вишняков, ничуть не смущаясь, спросил:

– А почему запросили именно меня? Потому что я на место выезжал?

Чего ему смущаться? Он никому ничего не должен. И на впечатление, которое он производит, ему начхать.

Подполковник Сташис посмотрел внимательно, потом слегка улыбнулся:

– Потому что я в тебя верю.

– А почему вы в меня верите? Вы меня не знаете совсем, товарищ подполковник, – не отступал Виктор.

Он вообще никогда не отступал. Упрямый, упертый. Хотя многие, да тот же брат, к примеру, считали, что это проявление тупости.

– Не знаю, – согласился тот. – Но у меня глаз – алмаз.

Считать это за похвалу или нет? Вишняков не был уверен, но знал точно: он будет очень стараться. Ну прямо очень-очень!

Сташис немного пугал. Звание, должность, рост – просто-таки небожитель в глазах лейтенанта Вишнякова, вчерашнего выпускника. А второй, Роман Дзюба, рыжий качок, показался попроще и поближе, и смотрит ободряюще, даже подмигивает иногда. Совещание закончилось, и Роман перехватил Виктора в коридоре.

– Задержись на минутку, – сказал он, – разговор есть.

Завел Вишнякова в кабинет, запер дверь изнутри.

– Понимаешь, какая штука, – начал Дзюба, – у нас на этом деле сложный следак. Тяжелый пассажир. Он требует, чтобы версии отрабатывались по очереди, по одной, а не параллельно, как мы всегда делаем. Склочничать с ним неохота, это ж надо начальство подключать, ну и всякая возня вокруг этого. Оно нам надо?

– Не знаю, – пожал плечами Виктор. – Наверное, нет. А в чем подвох?

– В том, что мы с Антоном хотим кое-что сделать по-своему. Сейчас все получили задания в рамках работы по наркоте. И ты тоже. Но ты свою часть не делай.

– А как же тогда?

– Молча. Не делай. Мы твое задание продублировали, его на самом деле будет выполнять капитан с Юго-Запада. А ты займись теми, кто пострадал в ДТП. Наш первый убитый, Чекчурин, в пятнадцатом году сбил девушку, Екатерину Гурнову, ее окружение уже отработали, а вот семья и окружение того человека, которого в тринадцатом году насмерть сбила твоя Майстренко, – на тебе. Запиши: Масленков Александр Олегович, семьдесят девятого года рождения. С кем дружил, с кем работал, где бывал, как время проводил. Родственников не забудь, даже таких, с которыми он мало общался.

– А ничего, что семь лет прошло? – с сомнением спросил Виктор. – Если это месть, то с какого этот мститель столько лет ждал? Думаете, отсидел и вышел?

– Год только начался, так что не семь лет, а шесть с хвостом. По Майстренко – шесть, по Чекчурину – только четыре, – ответил рыжий Дзюба. – В общем, ты сделай, а мы потом сядем с тобой и посмотрим, в каких сферах или местах наши убитые и их прошлые жертвы могли пересечься. Особое внимание обращай на мужчин в возрасте от тридцати до сорока пяти лет, физически развитых и имеющих спецподготовку. Спортсмены, военнослужащие, полицейские, как бывшие, так и действующие. Ну, ты понял. Ведь понял?

– Понял, – кивнул Вишняков.

– И насчет того, что не нужно трепаться об этом, тоже понял?

– Тоже понял.

Не трепаться – это легко, скрытность – вторая натура лейтенанта Вишнякова. А вот собрать информацию о событиях такой давности… Придется очень постараться.

* * *

Александр Олегович Масленков на момент гибели не был женат, проживал со своей девушкой по имени Олеся в недавно купленной квартире, выплачивал ипотеку. Виктор сперва колебался, не зная, с кого начать: с бывшей дамы сердца или с родителей, но рассудил, что родители уже должны быть на пенсии, стало быть, застать их дома намного проще, чем женщину, которая, наверное, работает и вообще активно занимается своей жизнью.

Расчет себя оправдал, мать и отец покойного Масленкова оказались дома. Когда Виктор сообщил им об убийстве Татьяны Майстренко, мать процедила сквозь зубы:

– Так ей и надо, Господь покарал. Наконец-то!

Отец же сперва охнул и замер, потом укоризненно покачал головой:

– Галочка, что ты такое говоришь! Живой же человек…

– Наш Сашенька тоже был живым, – Галина Сергеевна Масленкова возвысила голос. – Однако же эта тварь его убила. Теперь ее очередь пришла.

Она с вызовом посмотрела на Виктора:

– А вы, молодой человек, зачем пришли? Какое отношение мы имеем к тому, что эту мерзавку кто-то грохнул?

– Галя! – Олег Васильевич Масленков метнул в сторону супруги строгий негодующий взгляд. – Раз товарищ лейтенант пришел к нам, значит, у него есть вопросы. Давай ответим на них и не будем сейчас выяснять, кто мерзавец, а кто хороший. В конце концов, Майстренко свое отсидела.

– Не свое! – взвилась Галина Сергеевна. – Не свое! Она отсидела меньше года, а мы единственного сына потеряли навсегда! Ты хочешь сказать, что нет никакой разницы? Что несколько месяцев на зоне могут искупить то, что натворила эта алкоголичка, эта гадина? Ты еще скажи, что Сашенька сам виноват… Ты всегда… Ты бесчувственный…

Она махнула рукой и разрыдалась. Виктор поежился, он пока еще плохо переносил чужие слезы, особенно женские. Выбрал, называется! Пошел бы к той Олесе лучше, она наверняка уже сто раз забыла своего бойфренда и рассказала бы о нем спокойно и без всяких таких эмоций. Да уж ладно, раз пришел – нужно довести начатое до конца.

Виктор подождал, пока Олег Васильевич уведет рыдающую супругу в другую комнату и вернется.

– Извините, – спокойно, без тени смущения произнес Масленков, – есть раны, которые не затягиваются даже с течением времени. Я готов ответить на ваши вопросы. Что вас интересует? Не я ли убил эту женщину из мести за сына? Отвечу сразу: нет, я ее не убивал. И моя жена тоже не убивала. А кстати, как ее убили? Застрелили?

Ну вот уж это Виктор ему фиг скажет. Не положено. А что можно сказать? В этот момент лейтенант Вишняков понял, что совсем не подготовился к беседе. Ему отчего-то казалось, что он просто придет и начнет задавать вопросы, а Олег Васильевич и Галина Сергеевна обрадуются смерти человека, по вине которого потеряли сына, и начнут охотно и развернуто рассказывать. Ну, допустим, сейчас он заведет разговор про друзей, приятелей, родственников и коллег их погибшего сына, а они в ответ: «Зачем вам это? Для чего нужно? С какой стати мы должны все это вам рассказывать?» Вот же черт! И почему ему даже в голову не приходило, что даже к обычным опросам нужно готовиться? И рыжий качок Дзюба не предупредил, о чем можно говорить, а о чем нельзя. Наверное, им-то, которые с Петровки и давно работают, без всяких подсказок и предупреждений понятно, и не подумали они, что Витя Вишняков в розыске без году неделя и никто его тонкостям и хитростям пока не обучил. Понадеялись, что он и сам все знает. А он вот, как выясняется, ничего и не знает.

Что делать? Извиниться и уйти, потом спросить у того же Дзюбы, как правильно выкрутиться, и вернуться к старикам Масленковым? Или уже добивать до конца, раз пришел?

Виктор вдохнул поглубже и ринулся в бой:

– Видите ли, Олег Васильевич, у нас есть два убийства, обе жертвы когда-то были виновниками ДТП с тяжкими последствиями. Мне нужно выяснить, не мог ли кто-то мстить за людей, которые пострадали в тех происшествиях.

Ну и все. Сказал. Теперь хода назад нет.

Лицо Олега Васильевича дернулось, взгляд стал колючим и недружелюбным.

– Вы хотите сказать, что убили не только Татьяну Майстренко?

– Не только, – подтвердил Виктор.

– А кого еще?

– Не могу сказать. Не положено.

Масленков помолчал, пожевал губами.

– И вы думаете, что это мог сделать кто-то из друзей нашего сына?

– Или кто-то из друзей девушки, пострадавшей в другой аварии. Возможно, с вашей помощью мы сможем вычислить человека, который был знаком и с ней, и с вашим сыном.

– А та девушка… – Масленков помолчал, потом продолжил: – Она тоже погибла, как и наш Саша?

– Она выжила, но осталась глубоким инвалидом, передвигается в коляске.

Вишняков посмотрел на часы. Время идет, а дело с места пока не сдвинулось. Он раскрыл блокнот и начал задавать вопросы. Ответы записывал подробно, старательно, чтобы ничего не упустить. На всякий случай и диктофон в телефоне включил: такое ответственное дело, убийство все-таки, не хотелось бы накосячить. Школьные и институтские друзья Александра, коллеги, соседи, с которыми погибший приятельствовал, места, где предпочитал проводить свободное время. Насчет школьных друзей отец знал довольно много, насчет институтских – куда меньше, а уж о коллегах, соседях и излюбленнных местах досуга не знал вообще ничего.

– Саша сразу после института стал жить отдельно, сначала снимал жилье, потом оформил ипотеку, выплачивал… С девушками нас не знакомил, у него своя жизнь. Была.

– Даже с Олесей не познакомил?

– Это та, с которой он жил, когда?… Приводил к нам пару раз, ненадолго, чайку вместе попили. Послушайте, вы и про Гурнову так же подробно выспрашиваете? Ну, ей-то проще, наверное, она сама про себя может рассказать, а вот Саша про своих знакомых уже не расскажет.

– Мы стараемся собрать всю доступную информацию, – уклончиво ответил Виктор. – Как вы думаете, Галина Сергеевна уже может отвечать на вопросы? Возможно, она что-то сможет добавить?

– Не думаю, что Галина Сергеевна знает больше меня.

Это прозвучало довольно резко. Или Виктору показалось?

Тренькнул дверной звонок, Олег Васильевич собрался встать, но тут раздался голос его жены:

– Я открою!

Звук торопливых шагов, щелчок замка, громкое «Здравствуйте, Галина Сергеевна!», потом приглушенный разговор. Виктор напряг слух и уловил что-то вроде «не вовремя…», «в другой раз…», «уходите…», «для вашего же блага…».

«Для вашего же блага». Интересно.

– Кто это пришел? – невозмутимо спросил он Масленкова.

Может, кто-то и скажет, что это невежливо или невоспитанно, но Вишнякову плевать. Да, похоже, Олег Васильевич именно так и считает, потому что смерил лейтенанта взглядом, в котором явственно читались высокомерие и недовольство, и ответить на вопрос не соизволил.

– Олег Васильевич, кто к вам пришел? – настойчиво повторил Виктор.

– Мне кажется, это вне сферы ваших интересов, – сухо проговорил Масленков.

Во как завернул! «Вне сферы ваших интересов!» Профессор, что ли? Или просто выделывается? Виктор пожалел, что не выписал себе в блокнот информацию о том, кто по профессии родители Александра Масленкова, чем занимались. Так ведь кто ж мог знать, что пригодится? Зря, наверное, подполковник Сташис поверил в лейтенанта Вишнякова. «А вот и не зря, – промелькнула сердитая мысль. – Я своего добьюсь. Не мытьем, так катаньем».

– Спрашиваю в третий раз, – скучным голосом пробубнил он. – Кто к вам пришел? С кем там, в дверях, разговаривает ваша жена? Или вы мне скажете сами, или мне придется выйти и посмотреть, начать задавать вопросы вашему гостю, и выйдет неловко.

Он посмотрел на хозяина дома безмятежным взглядом тупого идиота и с улыбкой добавил:

– Не для меня неловко. Для вас.

– Молодой человек!

Олег Васильевич Масленков был сама суровость и непреклонность.

– Вы пришли сюда собирать сведения о нашем покойном сыне, вот и собирайте. Наша личная жизнь вас совершенно не касается, и мы не обязаны отчитываться перед вами.

– Воля ваша, – вздохнул Виктор и рывком открыл дверь, ведущую в узкий коридорчик.

Ему очень нравилось это выражение, «воля ваша», прочитал когда-то в романе, о котором все взахлеб твердили, что это шедевр и каждый человек должен… Ну, в общем, все такое. Виктору не стыдно было бы признаться, что он книгу не читал, и плевать ему, что его сочли бы малообразованным и глупым, но стало интересно. Может, там и в самом деле что-то необыкновенное написано? Прочитал. Роман показался забавным, но в целом малопонятным, скучным и каким-то нечетким, размытым. У Виктора даже возникло странное ощущение, что писатель вроде как недоделал свое произведение, так, похватал по верхам какие-то обрывочные мысли, но не проработал их и бросил на полдороге. А вот слова «воля ваша» почему-то запали в голову. Вкусные они были, что ли… Во всяком случае, произносить их было приятно.

Галина Сергеевна стояла к нему спиной в проеме полуоткрытой двери. Собеседника ее, стоящего на лестничной площадке, Виктор сперва не увидел, но когда Масленкова услышала шаги и обернулась, то невольно сместилась в сторону, и лейтенант разглядел долговязого худого парня в темной куртке и серой шерстяной шапке.

На лице Масленковой отразился ужас, смешанный с отчаянием, она открыла рот в попытке что-то сказать, но не успела. Сам лейтенант Вишняков тоже ничего не успел: ни удостоверение достать, ни нужных слов придумать. Парень в серой шапке кинулся вниз по лестнице. Галина Сергеевна будто приросла к месту, и Виктору потребовалось некоторое время, чтобы отодвинуть женщину и прорваться на оперативный простор.

Парень был длинноногим и мчался вниз, перескакивая разом через несколько ступеней, но Виктор все равно его догнал на первом этаже. Физподготовка – единственный предмет, по которому у слушателя Вишнякова на протяжении всех четырех лет обучения были только отличные оценки. Переброс тела через перила с упором на руки и приземлением в середине следующего пролета лестницы был его коронным фокусом, которым никто из сокурсников так и не овладел. В принципе ничего сложного, почти в каждом кино такое проделывают, если какая погоня, но там же каскадеры, а в жизни за злодеями бегают самые обычные опера, у которых на совершенствование физической формы времени нет.

Схватив парня за куртку и прижав спиной к стене, Виктор спросил:

– Ты кто?

И с удовлетворением отметил, что дыхание почти совсем не сбилось и голос звучит ровно. А вот у беглеца в серой шапке с дыхалкой совсем беда.

– Я… – пропыхтел тот, задыхаясь и хватая ртом воздух. – Я – Матвей… Пусти…

– Ага, щас, – презрительно бросил Вишняков и достал наручники.

«Поздравляю, – сказал он сам себе, – вот и первое задержание по делу об убийстве. Можешь ведь, если как следует постараешься».

Матвей

Ночь в изоляторе – то еще удовольствие, но Матвей не роптал, наоборот, почти гордился собой. Он ничего лишнего не сказал, ребят не выдал, не назвал ни одного имени. Своих не сдают. Правда, не война и даже не революция, очевидного противостояния «наших» и «врагов» не наблюдается, но полиция уж точно к «нашим» не относится, тут и обсуждать нечего. Полиция состоит на службе у государства, а государство, в котором живет Матвей Очеретин, и есть самый главный враг своего народа. Всё делает, чтобы людям жилось как можно хуже, как можно труднее. Чтобы перемерли все, кто послабее. Пусть останутся только молодые сильные волки и акулы, которые сами себя прокормят и вылечат, если что. А от тех, на кого приходится тратить бюджетные деньги, оказывая всякую социальную помощь, следует как можно быстрее избавиться. И первые на очереди – больные дети и беспомощные старики. Вот так. Разве можно уважать и любить такое государство? И разве можно уважать полицию, которая ему служит?

Так всегда говорил отец, но Матвей поверил не сразу, сопротивлялся какое-то время. На электронную почту Карге Стекловой регулярно приходили письма «От мэра Москвы», в которых описывалось, какие затеи городские власти придумывали для пенсионеров: и экскурсии, и группы здоровья, и курсы всякие, мастер-классы, творческие студии. Бесплатно! Ну, или не совсем бесплатно, но за вполне подъемные деньги. Но отец был непреклонен.

– Экскурсии и студии – это же для тех, кто на ногах и в разуме, со зрением, слухом и мозгами. А ты хотя бы представляешь, сколько у нас таких стариков, которые уже ничем этим воспользоваться не могут? Им из подъезда выйти – и то проблема. Не видят, не слышат, ноги не ходят. Им не курсы нужны, а нормально организованная социальная помощь, и не такая, как сейчас – абы как два раза в неделю, а ежедневная и объемная: чтобы продукты приносили, кормили, в квартире убирали, помыться помогли, поговорили с ними, и медсестра чтобы приходила как минимум через день. Дома престарелых должны быть достойными и финансово доступными. Помогать энергичным активным пенсионерам легко, а ты вот таким беспомощным пойди-ка помоги! Это ж из бюджета какие деньжищи придется вынуть, самим на распил ничего не останется. Ты вспомни нашу бабулю. Разве она могла бы жить одна? Она и соображала уже совсем плохо, и ходила еле-еле, и болячек целый букет. Хорошо, что мы у нее были, к себе взяли. А если бы нас не было? Запомни, сынок: когда помогаешь только тем, кому помочь легко, а кому трудно, тому не помогаешь, это самое натуральное лицемерие. И наше государство – яркий тому пример.

Вообще-то Матвей был далек от политики и подобных разговоров о социальной справедливости. Чего ему запариваться? На его услуги спрос большой и будет только расти, без куска хлеба он не останется, так что можно на все забить и жить в свое удовольствие.

Однако по мере знакомства с работой профессора Стекловой твердые «аполитичные» устои начали давать трещины. И чем чаще Матвей слышал о запросе на справедливость, тем больше крепла в нем ненависть ко всей правоохранительной системе.

И к полиции – в самую первую очередь.

Когда сегодня он пришел к Масленковым и Галина Сергеевна сказала: «Уходи быстрее, ты не вовремя, у нас полиция», он сперва даже не понял, о чем речь, и не вспомнил о своей ненависти. Просто испугался и на короткое время перестал соображать. Но ведь это же нормально, когда человек боится полицейских, правда? «Уходи, пока тебя не увидели, это для твоего же блага», – продолжала твердить Галина Сергеевна. А уж когда стукнула дверь и в прихожей возник тот парень, опер, Матвей рванул изо всех сил вниз по лестнице. Эх, если бы этот лейтенант Вишняков отвел его обратно в квартиру и при нем спросил бы Масленковых, кто он такой и зачем приходил, можно было бы хоть услышать их ответ и сориентироваться. Но нет. Борзый лейтенант скрутил Матвея, наручники надел и отвез прямо на Петровку. Гадай вот теперь, что сказали Галина Сергеевна и Олег Васильевич.

Матвей казался сам себе героем и партизаном в логове врага, когда отвечал на вопросы, которые задавали ему опера: тот борзый, который его поймал в подъезде, и второй, постарше, поспокойнее. Информацию решил выдавать по минимуму, чтобы ребят не подставить. Да, пришел к Масленковым уже во второй раз, собирал данные, необходимые для научной работы в области виктимологии. Профессор Стеклова, недавно скончавшаяся, проводила многолетнее исследование о том, как складывается судьба людей, у которых кто-то близкий погиб или серьезно пострадал в результате преступлений. У Масленковых несколько лет назад погиб сын, вот Матвей и пришел. Откуда узнал про Масленковых? У Светланы Валентиновны были списки, по этим спискам и работали. Откуда у нее списки? Матвей не знает, никогда не интересовался. А что такого? Это что, государственная тайна? Он был доволен, что сумел пошутить.

В общем, все вокруг да около. Ни хрена эти опера не добились. По большому счету скрывать Матвею нечего, он абсолютно ничего противозаконного не сделал, но сотрудничать с полицией – все равно что помогать врагам. И больше он ничего не скажет им. Просто из принципа. Очень уж он их всех ненавидит.

Один вопрос ему, правда, не понравился.

– Списки, о которых ты говоришь, у тебя с собой?

– Нет.

Тут он не соврал, списков у него действительно не было, они все на даче, и в компьютере, и в распечатках.

– А где они? Нам нужно на них взглянуть.

Вот же черт! Что ответить? Сказать про дачу? А вдруг там именно сейчас находится кто-то из учеников Карги? И ведь не позвонишь, не предупредишь…

– Их… их нет.

– Как так?

– Ну… Я не знаю, где Стеклова их держала. Наверное, где-то у себя дома. Я много помогал ей, таблицы составлял, тексты набирал под ее диктовку, поэтому все запомнил.

Сказал – и испугался. Сейчас они захотят проверить, действительно ли он все помнит. Нет, с памятью у Матвея вроде бы порядок, однако ж не до такой степени, чтобы помнить сотни имен, фамилий и адресов.

Но, кажется, обошлось. Проверять его память они не стали, заговорили сразу о другом.

– Кто имел доступ в квартиру Стекловой после ее смерти?

– Сын, наверное. Он на похороны приезжал, собирался сделать ремонт и сдавать хату.

Матвей с облегчением перевел дух.

– Он не говорил, как собирается поступить с научными бумагами матери?

– Сказал, что выбросит.

Матвей приободрился. Вот он, хороший шанс выкрутиться! Нет больше никаких бумаг профессора Стекловой, жадный и тупой сынок очистил освободившуюся жилплощадь, чтобы как можно скорее начать получать за нее денежку.

Он заговорил быстро, многословно. Про скромные похороны, недорогую кремацию, про то, что скупой сын даже поминки толком не устроил, у него бизнес где-то на Дальнем Востоке, одни деньги на уме, он вообще с матерью почти не общался, и ее научные интересы ему до фонаря.

– А почему ты сам бумаги не забрал? – вдруг спросил тот, который посолиднее и поспокойнее, со странной фамилией Сташис.

Матвей растерялся:

– Я? Ну… Кто я такой? Просто помощник по компьютерным делам… Я подумал, что права не имею. Все-таки научное наследие, пусть берут те, кто разбирается…

Кто разбирается… А чего ж тогда он сам полез к Масленковым «собирать материал», если он «просто помощник по компьютерным делам»? Матвей понял, что запутался в собственных аргументах, и отыграл назад:

– Да мне и некуда. Там этих папок знаете сколько было? В общем, сын, наверное, все выбросил, как и собирался. Или, может, коллегам Светланы Валентиновны отдал, я не в курсе.

Эти двое, Вишняков и Сташис, мордовали его несколько часов, потом объявили, что задерживают «до выяснения» и отправляют в изолятор. И только тут Матвею пришло в голову, что самого главного-то они ему и не сказали. А что, собственно, произошло? На каком основании его задержали? Неужели теперь считается преступлением, если ты всего лишь убегаешь от сотрудника полиции?

Он постарался вложить в голос и выражение лица всю неприязнь, которую испытывал к оперативникам, и задал вопрос.

– Ну, наконец-то! – улыбнулся Сташис. – Долго же ты собирался, гражданин Очеретин.

– Чего собирался?

Вышло растерянно и как-то неубедительно, и Матвей остался недоволен собой.

– Спросить. У нас с коллегой сложилось впечатление, что ты прекрасно знаешь, почему тебя задержали. Ведь знаешь, правда?

– Нет, – пробормотал он.

– Имя Татьяны Майстренко тебе знакомо?

– Ну… Да, конечно, это та баба, которая насмерть сбила сына Масленковых. А в чем дело-то?

– То есть ты помнишь наизусть не только весь список потерпевших, но и весь список виновников?

Матвею удалось справиться с растерянностью и собраться.

– Не весь. Но тех, кто попал в монографические исследования, помню хорошо, потому что их имена много раз повторялись, пока Светлана Валентиновна писала.

Вот молодец! Хорошо ответил, грамотно и убедительно. Эти опера, поди, и не знают, что такое монографическое исследование, спросят сейчас, а Матвей им целую лекцию забабахает, перескажет все, что ему объясняла Карга, они отвлекутся и вообще забудут, про что перед этим был базар.

Но они ничего такого не спросили.

– Видите ли, гражданин Очеретин, Татьяну Майстренко убили, – тот, который постарше, Сташис, вдруг почему-то перешел на «вы», и голос его стал холодным и отчужденным. – А вы по несчастливому стечению обстоятельств оказались дома у людей, которые по вине Майстренко потеряли единственного сына, то есть прямо заинтересованы в ее устранении. И не просто оказались, а вскоре после убийства, более того, вы не захотели общаться с сотрудником полиции и попытались сбежать. К тому же гражданка Масленкова советовала вам избегать контакта с нами и уйти поскорее, пока лейтенант Вишняков вас не увидел. Как она выразилась, «для вашего же блага». И все эти факты вместе взятые выглядят как-то уж совсем некрасиво. Вы согласны?

Ни фига ж себе! Майстренко убили… Ну ладно, а он при чем?

Или…

Ученики? Борис, Илья, Саша, Коля? Кто из них? Или все вместе?

Да зеленый огород! Во что же он вляпался?

Вишняков

Задержание оформили, Очеретина увели, и подполковник Сташис тяжело вздохнул. Вид у него был усталый, в глазах плавала унылая тоска.

– Готовься, лейтенант, мало нам не покажется, – буркнул он. – Ты, конечно, молодец, что догнал и сюда притащил, а вот основания для задержания у нас сопливые совсем.

– Да брось, мы на «земле» и за меньшее закрываем, а то и вовсе ни за что – и ничего, ни разу никто из начальства не тявкнул. Нормальное дело, – легкомысленно отозвался Виктор.

Он совсем не напрягался, разговаривая со Сташисом, и обращение к подполковнику на «ты» вырвалось как-то само собой, будто они сто лет знакомы и почти ровесники. Конечно, Антон лет на пятнадцать старше, да и званием повыше, не говоря уж о должности, но какие могут быть счеты между коллегами?

– Вы на «земле»… – Сташис неодобрительно покачал головой. – А мы тут на небе, что ли? Та же земля, только площадью побольше. Что же касается начальства, то тут как повезет и на кого нарвешься. Очеретин просил позвонить кому-нибудь?

– Не просил, сказал, что живет один, комнату в коммуналке снимает, никто его не ждет, а родителей попусту тревожить не хочет. Говорит, уверен, что к утру наша ошибка разъяснится и мы его спокойно отпустим.

– Ну хоть так – уже неплохо. Сознательная молодежь растет, едрен-батон, маму с папой бережет от лишних переживаний. Ладно, будем надеяться, что обойдется. Попробуй еще сегодня найти бывшую сожительницу Александра Масленкова: вдруг она скажет что-нибудь дельное, чем можно будет этого Очеретина завтра с утречка к стенке припереть. А я сейчас организую, чтобы под ним кто-нибудь был, пусть по низу отработают. Глядишь, к утру и прояснится.

Ну да, парень явно неопытный, криминального прошлого вроде нет, такой внутрикамерную разработку не просечет ни за что, наверняка язык развяжется. Виктор приободрился. Ему казалось, что причастность Матвея Очеретина к преступлениям очевидна и действия лейтенанта Вишнякова были законными и обоснованными, но когда Сташис заговорил о том, что им за это задержание может сильно прилететь от начальства, Виктор засомневался. Хотя что тут может быть сомнительного? Все же ясно! Очеретин явился к Масленковым на следующий день после убийства Татьяны Майстренко, проще говоря – за гонораром пришел. Вон мать-то, Галина Сергеевна, до сих пор по сыну убивается и Татьяну не простила, хоть та и отсидела, сколько ей там положено было. Стало быть, мамаша вполне канает за заказчика. Остается только поймать Очеретина на том, что он знает пару имен Чекчурин – Гурнова, и дело в шляпе. Такой народный мститель, которому в руки попали списки потерпевших и виновных и который решил срубить на этом деле немножечко бабла: приходит по очереди ко всем, у кого близкие пострадали, и предлагает свершить правосудие. Кто-то, наверное, отказывается, потому что характер не тот или мораль не позволяет, кто-то – по финансовым мотивам, все же дело не дешевое, а кто-то и соглашается. Все просто. Галина Сергеевна Масленкова сто пудов согласилась, это невооруженным глазом видно. И Екатерина Гурнова, бывшая юной красавицей-звездой и теперь прикованная к инвалидному креслу на всю оставшуюся жизнь, тоже, надо думать, не отказалась.

При этой мысли Виктору отчего-то стало не по себе, он даже поежился. Установочные данные на Олесю Нечаеву, девушку покойного Масленкова, он раздобыл еще днем: та работала косметологом в салоне красоты, сегодня у нее смена до 22.00, вот после смены он ее и отловит на выходе, самое оно. Подъехал к салону, удачно перехватил только-только освободившееся парковочное место прямо напротив крыльца, приготовился ждать, достал телефон, на который записывал весь разговор с Олегом Васильевичем: полученный урок даром не прошел, нужно послушать внимательно и заранее продумать, о чем спрашивать потенциального свидетеля, что говорить, а что опустить.

Прослушал один раз и ощутил смутное беспокойство. Что-то было не так. Но что?

Включил запись с начала, прослушал снова. Да нет, вроде все в порядке, он именно так все и запомнил, и Сташису пересказал.

Но беспокойство не уходило, напротив, становилось сильнее, острее.

До конца смены двенадцать минут. Наверное, косметолог после окончания работы должен еще кабинет прибрать… Или нет? Кто их знает, как у них там все организовано, может быть, время рассчитывают так, чтобы с последним клиентом заканчивать без чего-нибудь десять, приводят помещения в порядок, одеваются и ровно в двадцать два ноль-ноль закрывают салон. Последним уходит, наверное, администратор, а мастера, если освобождаются раньше, так и сваливают. А вдруг косметолог уже ушла? Когда Виктор подъехал, было двадцать минут десятого. Что ж он такой тупой-то! Надо было сразу зайти и проверить, на месте она или нет. Вот правильно люди говорят: талантов нет – иди в менты. Он и пошел.

Вишняков вылез из машины и направился в салон. Администратор за стойкой удивленно вскинула на него сильно подведенные маленькие глазки, блестевшие из-под длинной затейливо выстриженной челки.

– Привет! – радостно заговорил Виктор. – Моя подруга сегодня у вас была на косметике, зонтик забыла. Не находили, случайно? Фиолетовый такой, в цветочек.

– Зонтик? Вроде не видели, но сейчас спросим. Мадина! – крикнула она.

Справа от стойки открылась дверь в зал, где работали парикмахеры, выглянула статная черноволосая женщина с феном в руке.

– Что?

– Вы фиолетовый зонтик не находили? Клиентка сегодня забыла, говорят.

– Не было зонтика, точно не было.

– Загляни к Олесе, спроси, может, у нее в кабинете лежит. Вот мужчина пришел, говорит, его знакомая сегодня на косметике была и оставила. И у девочек спроси на всякий случай.

– Ладно, спрошу.

Мадина скрылась в зале и через пару минут появилась снова.

– Олеся сказала, что не находила. И девочки тоже не видели.

Администратор сочувственно поглядела на Виктора.

– Может, ваша подружка на массаже была? Тогда мы только завтра сможем поискать, массажист уже ушел, он у нас кабинет арендует, поэтому ключ забирает с собой. Вы точно уверены, что она приходила на косметику?

– Да фиг их знает, красавиц наших, на что они в ваши салоны ходят. Говорит, что на косметику, а на самом деле вполне могла и на массаж, а мне врет, чтобы я не ревновал. Массажист ведь мужчина? – Виктор порадовался, что все сложилось так удачно: и Олеся Нечаева на месте, и ложь не разоблачена. – Ладно, фиг с ним, с этим зонтиком, она могла его где угодно забыть, рассеянная она у меня, вечно все теряет. Спасибо вам, девушка, до свидания. Извините за беспокойство.

– И вы извините, что не смогла помочь, – с равнодушной дежурной улыбкой отозвалась администратор.

Раз косметолог все еще в салоне, можно спокойно сидеть в машине и ждать. Виктор снова достал телефон, нажал на иконку утилитов. Если он и получал в школе свои заслуженные четверки, то исключительно благодаря упорству, которое старший брат неизменно именовал тупым ослиным упрямством. Виктор многократно читал и перечитывал учебники и конспекты, пока не начинало брезжить хотя бы минимальное понимание. То, что большинство одноклассников усваивало без всяких учебников, всего лишь послушав объяснения учителя на уроке, давалось Вишнякову обычно с титаническими усилиями. Если понимание совсем не приходило – заучивал наизусть. Он никогда не отступал, добивал до конца. Ну и пусть говорят, что это тупо. По-другому он не умеет. И сейчас добьет. Будет слушать и переслушивать десятиминутную запись хоть всю ночь напролет, но найдет то слово, ту паузу, тот момент, который отчаянно кричит из плоского телефонного недра: «Тут что-то не так!»

И снова ничего не услышал, кроме собственного беспокойства. Из салона уже вышли две женщины и один высоченный и очень полный парень, через пару минут появилась та, которую администратор назвала Мадиной, потом еще какая-то расфуфыренная мадам в дорогом меховом жакете, явно клиентка, а не мастер. Мадам в жакете уселась в красный «Порше», начала выезжать задним ходом и едва не столкнулась с подлетевшим на огромной скорости серебристым джипом. Виктор с любопытством наблюдал, кто кого переорет: тетка из «Порше» или устрашающего вида амбал из джипа. Он так увлекся, что не сумел вовремя среагировать, когда на крыльце показалась Нечаева, чью фотографию он внимательнейшим образом изучил заранее, и юркнула в тот самый джип.

Вишняков – тормоз, все так говорят. И, видимо, не ошибаются. Тетка так неудачно выехала на своем красном драндулете, что теперь никак не могла вывернуть, елозила колесами туда-сюда по крошечным дугам, перекрывая Виктору возможность двигаться следом за джипом. Хотя толку-то от этого, с позволения сказать, движения? Олеся никуда не убегает, не пытается скрыться, просто едет проводить вечер и ночь со своим мужиком. Никуда она не денется, а вот Сташис, наверное, будет недоволен, выволочку устроит за разгильдяйство и расхлябанность. Ну, это ничего, Вите Вишнякову не привыкать, его и без Сташиса всю жизнь ругали, всегда он был «не очень», середнячок, бесталанный, не оправдавший надежд. Вот если бы вдруг похвалили, тогда он действительно здорово удивился бы.

Ладно, коль уж он все равно сидит в машине – будет добивать. Виктор снова включил запись. И снова. И снова. И еще раз…

И, наконец, услышал. Ту самую фразу, которая не давала покоя.

На всякий случай отодвинулся назад на двадцать секунд и прослушал еще раз, проверил: не показалось ли? Нет, все точно. Именно это и произнес Олег Васильевич Масленков:

«Послушайте, вы и про Гурнову так же подробно выспрашиваете? Ну, ей-то проще, наверное, она сама про себя может рассказать, а вот Саша про своих знакомых уже не расскажет».

А ведь Виктор фамилию Гурновой не упоминал. Он говорил только о девушке в инвалидной коляске. Нужно все-таки проверить: а вдруг назвал Гурнову и не заметил? Снова запись на самое начало, палец на треугольник PLAY.

Интересное кино получается… Надо срочно звонить. Кому? Сташису? Или Дзюбе? Ромка попроще, он свойский такой парень, да и званием пониже, капитан. Хотя подполковник тоже вроде нормальный, в бутылку не лезет, мордой об стол не возит, даже сказал, что верит в Виктора. Может, именно потому, что так сказал, как-то неохота признаваться ему в ошибке, получится, что вроде как доверия не оправдал. Хотя лейтенанту это пофиг, он всю жизнь только тем и занимается, что чьих-то надежд не оправдывает, привык давно, носорожью шкуру нарастил.

Ну, пофиг или не пофиг – а позвонил он все-таки Роману Дзюбе.

Сташис

Звонок Лизы Стасовой застал его врасплох. Они так давно расстались, что Антон вспоминал об этом романе хорошо если раз в месяц, а то и реже, в основном – когда кто-нибудь заводил разговор о Каменской или ее нынешнем шефе Стасове, отце Лизы.

Лиза попросила о встрече. Это было крайне странно, и Антон сперва собрался отказаться, благо предлогов у любого оперативника всегда множество, но потом все-таки согласился, сам не зная зачем.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Ничего не случилось, но поговорить нужно, – загадочно ответила Лиза. – Не волнуйся, ни о чем просить не буду. И много времени это не займет. Просто выпьем по чашке кофе. Я подъеду, куда скажешь, я же понимаю, что у тебя со временем напряг.

Встречу Сташис назначил в кофейне неподалеку от своего дома, в девять вечера. К этому времени он надеялся закончить все дела и освободиться. Но на всякий случай предупредил, что может и задержаться. Лиза отнеслась с пониманием и сказала, что будет ждать сколько нужно.

И он действительно опоздал, не фатально, всего на полчаса, но все равно испытывал некоторую неловкость. Лиза сидела за столиком, пила чай и читала книгу. Такая красивая, такая спокойная, такая уютная… Отрастила волосы, пополнела. На мгновение Антона охватило сожаление, что все осталось в прошлом, ничем не кончилось.

– Привет, – она подняла на него густо-серые глаза и улыбнулась. – Извини, что дернула, но это действительно ненадолго.

– Это ты извини, что не успел ко времени.

Он нагнулся и поцеловал ее в щеку. Чисто по-дружески, без всякого подтекста. Уселся напротив, заказал подошедшему официанту кофе латте, посмотрел на Лизу вопросительно.

– Как ты?

– Хорошо, – ответила она и снова улыбнулась. – Вышла замуж, жду ребенка. Собственно, именно поэтому и поняла, что мне нужно поговорить с тобой.

– А какая связь?

– Хочу с чистой душой вынашивать ребенка, чтобы он не тащил на себе мои мелкие грешки и большие глупости. Вот теперь встречаюсь с людьми, которых когда-то обидела, прошу у них прощения, пытаюсь как-то объясниться. В общем, снимаю груз.

– Ты меня ничем не обидела, – возразил Антон. – Просто так сложилось. Тебе не за что извиняться передо мной.

Лиза протянула руку через стол, положила мягкую ладонь на его пальцы.

– Тоша, послушай меня. Я знаю, что вела себя с тобой отвратительно.

– Ну Лиза… – умоляюще протянул Антон.

Вот только не хватало для полного счастья выяснять отношения на ночь глядя. И зачем только он согласился на эту встречу! Лучше бы сразу отправился домой и побыл со Степкой, пока сын не лег спать. Хотя Степке это, похоже, совсем не нужно… А Лизе, кажется, действительно нужно.

– Я давила на тебя, требовала, чтобы ты сменил работу, говорила страшные глупости, за которые мне теперь стыдно. Но, знаешь, я очень долго не могла понять, что за бес в меня тогда вселился. Это была не я, и я это отчетливо видела, но ума не хватало понять, что со мной происходит и как можно это прекратить.

– А теперь, выходит, поняла? – усмехнулся Антон.

– Теперь – да, – кивнула Лиза. – Я постараюсь изложить максимально коротко, чтобы не задерживать тебя. Оказывается, я панически боялась конкуренции.

– Конкуренции? – изумился Антон. – Разве я давал тебе повод?

– Да при чем тут ты! Речь о детях, о Василисе и Степе. В их глазах мне пришлось бы постоянно конкурировать с их матерью. Что бы я ни сделала, что бы ни сказала – они бы каждый раз думали, что мама поступила бы иначе. Мама всегда будет для ребенка более доброй, более ласковой, более понимающей, чем какая-то чужая тетка. И мне тогда подсознательно казалось, что если я переломлю что-нибудь в том образе семьи, который у них сложился, то мне удастся решить проблему конкуренции. А что я могла переломить реально? Только тебя, твою профессию, твою жизнь. Ничто другое мне было неподвластно. В общем, дурь несусветная, логики – ноль, поведение отвратительное, и сейчас мне стыдно за это. Вот, собственно, и все. Доклад окончен.

– Погоди, погоди… Какая может быть конкуренция с матерью, если Ваське было шесть лет, когда моя жена погибла, а Степке – только два, он ее вообще не помнит? Что ты себе напридумывала?

– И тем не менее, – вздохнула Лиза. – Не имеет значения, помнят они маму или нет. Значение имеет только то, что дети думают, что себе представляют. Ты как-то рассказывал, что Василиса сделала тебе подарок: склеила домик, а над ним ангел витает. И объяснила, что ангел – это мама, которая наблюдает за вами и охраняет. Было такое?

– Было.

– Вот видишь. Когда я начала ковыряться в себе в попытках понять, почему я своими руками разрушила наши отношения, то заметила, что чаще всего вспоминаю именно этот твой рассказ. И из всего, что связано с тобой, именно эта история вызывает самую сильную боль. Ну вот, стала копать глубже в этом направлении, пока не докопалась до страха, что я просто не выдержу конкуренции с ангелом. Можно назвать это слабостью, можно трусостью, можно глупостью или чем угодно еще. Но это было, и я прошу за это прощения.

Она сделала знак официанту, чтобы принесли счет. Да уж, Лиза Стасова всегда отличалась точностью формулировок: если сказала, что ненадолго, значит, так и будет; если сказала, что доклад окончен, стало быть, ни на какие другие темы говорить не намерена.

Антон расплатился, подал Лизе пуховик, исподтишка оглядывая ее заметно округлившуюся фигуру. Месяцев шесть, если на глазок. О том, что дочь Стасова вышла замуж, Антон знал давно, а вот о том, что Владислав Николаевич скоро станет дедом, услышал сегодня впервые.

– Машину далеко поставила? – спросил он, когда вышли на улицу.

– Далеко, – кивнула Лиза. – Поблизости все парковки были забиты.

– Я провожу.

– Спасибо.

– Где работаешь? Все там же?

Вопрос был дежурным, для поддержания разговора. Во всяком случае, в первый момент Антону Сташису так показалось. Какая, в сущности, разница, где работает эта молодая женщина, давно ставшая ему посторонней?

– Да, на кафедре, преподаю. После защиты стала доцентом.

– О Светлане Валентиновне Стекловой что-нибудь слышала?

Ага, как же, для поддержания разговора. Мысли о работе не уходят из головы ни на миг, как ни старайся. Извечное проклятие оперов.

– Она умерла недавно.

Лиза замедлила шаг, повернула лицо к Антону, взглянула вопросительно.

– А почему ты спросил?

– Да так, свидетель по делу упомянул ее, – уклончиво ответил Сташис. – А еще что-нибудь знаешь, кроме того, что Стеклова умерла?

Она усмехнулась:

– Собираешь информацию? Или перепроверяешь показания?

– Ну извини. Работа такая, сама понимаешь. Так как, расскажешь что-нибудь?

– Если только что-нибудь… Мы же на разных кафедрах, я на процессе, она была на уголовном праве и криминологии. Руководила кафедрой до последнего дня, хотя была уже очень пожилой, часто болела. Жесткая, язвительная, подчиненные ее боялись и, кажется, не очень-то любили. Но тут я могу ошибаться, конечно.

– Учеников у нее много?

– Три кучи. Она же докторскую по криминологии защитила лет сорок назад, если не больше, сразу получила право научного руководства, потом написала еще одну докторскую, кажется, по социологии, так что сам представь, сколько человек наваяли свои кандидатские под ее крылом. Прибавь к этому докторантов, у которых Стеклова была научным консультантом, и еще сотни дипломников из числа студентов. Да, и студенческое научное общество не забудь.

– Это всё? – уточнил Антон. – Других учеников не бывает?

– Ну почему же, бывают. Думаю, ты в курсе, что практика написания диссертаций за деньги существует очень давно, а с конца восьмидесятых цветет пышным цветом. Если научный руководитель пишет за деньги для своего же аспиранта или соискателя, тогда аспирант с чистой совестью может называться учеником, а вот если человек пишет не для своего аспиранта, а для чужого, то…

– Ясно, – вздохнул Антон. – Попробуй представить себе гипотетическую ситуацию, когда человек не имеет юридического образования, по работе никак не связан с юридической практикой, но называет себя учеником Стекловой. Как это может быть?

Она пожала плечами:

– Полагаю, что никак не может.

Они уже стояли возле машины. Лиза открыла дверь, бросила на пассажирское сиденье сумку и повернулась к Антону.

– Не думай, что мне не интересно, но папа приучил меня не задавать операм лишних вопросов. Он всегда повторял, что опер сам скажет ровно столько, сколько можно.

Антон рассмеялся. Да уж, Владислав Николаевич в своем репертуаре.

– Спасибо, что пришел и выслушал меня, – очень серьезно сказала Лиза. – Мне это действительно было нужно.

– Легче стало?

– Стало. И еще: если нужны будут какие-то ходы на кафедру Стекловой – звони. Помогу чем смогу.

– Ну что ж, тогда и тебе спасибо, – улыбнулся на прощание Антон.

Телефон тихонько звякнул, оповещая о новом сообщении. Сташис помахал рукой отъезжающей Лизе и полез в карман.

«Ты скоро? Жаркое в мульте выкл или грев?»

В переводе с «ускоренного Васиного» на общепонятный русский текст сообщения должен был выглядеть примерно так: «Я приготовила жаркое, оно в мультиварке. Если ты вообще собираешься сегодня прийти домой, то я поставлю режим поддержания температуры. Если же ты явишься только к утру или неизвестно когда, то я мультиварку выключаю». Ну, или что-то вроде этого.

Антон быстро отстучал в ответ: «10 минут, уже на подходе». Его снова пронзило сочувствие к дочери: семнадцать лет, почти восемнадцать уже, в жизни столько интересного, яркого, заманчивого, и влюбленность в мотоциклиста Толика, и гормоны зашкаливают, и с подружками хочется потусоваться, и новое кино посмотреть на нормальном огромном экране с хорошим звуком, а не на маленьком айпадике или даже на телефоне. Да много чего хочется юной девушке! А она сидит дома, караулит брата и готовит отцу ужин, мечтая о том, чтобы в семье появилась наконец новая хозяйка.

Он вспомнил, как отчаянно Васька ревела, испугавшись, что ее папа женится на Лизе Стасовой. Девочка не любила Лизу и считала ее злой. Прошли годы, и вот Василиса готова принять в качестве папиной жены кого угодно, лишь бы от нее самой уже отстали наконец, предоставили свободу и возможность дышать. Впрочем, Ольга, в отличие от Лизы, дочери нравится.

Лиза, Ольга… Наверное, Оля тоже опасается конкуренции, только ведет себя иначе, потому что старше Лизы и понимает себя намного лучше. Нет, сравнивать все-таки нельзя, ведь Вася уже выросла и относится к перспективе появления мачехи совсем не так, как семь-восемь лет назад. Только рада будет. А вот Степка – с ним непонятно. Такой ранимый, нервный мальчик, порой кажется, что он очень нуждается в материнском тепле, а порой выглядит озлобленным зверьком, которому вообще никто не нужен. Трудный возраст. Парень живет в виртуальном мире, интернет дает ему все то, что люди предыдущих поколений получали из живого личного общения, из реальной жизни. Или не получали. Это уж кому как повезло.

Парень и компьютеры… Матвей Очеретин, которого сегодня задержал лейтенант Вишняков. Странная история, в которую очень трудно верить. Профессор Стеклова Светлана Валентиновна, ее интерес к жертвам дорожно-транспортных происшествий, ее научные труды в области виктимологии – и айтишник Матвей, называющий себя ее учеником. Все бы ничего, но почему-то этот загадочный Матвей появился на пороге Масленковых не когда-нибудь, а именно после убийства женщины, виновной в гибели их сына Александра Масленкова.

Все, что рассказывал задержанный и доставленный на Петровку Очеретин, выглядело как вполне невинно, так и вполне логично. С покойной Стекловой он познакомился, по его собственному выражению, «на почве компьютерных дел», помог ей с налаживанием интернета, а поскольку «железо у нее было старое», приезжать пришлось довольно часто. Постепенно сфера оказания помощи расширилась, и к моменту ухода из жизни Светланы Валентиновны Матвей уже был, хотя и в небольшой степени, посвящен в ее научную работу. После смерти профессора захотел продолжить ее изыскания в части сбора эмпирического материала.

– Такая работа проделана, жалко, если пропадет. Ну, я и впрягся. Типа в память о старушке. Подумал, что, может, найдется когда-нибудь ученый, который доведет это дело до ума, а материал-то – вот он, весь собран.

В память о старушке это, конечно, похвально. Но подобные благостные намерения не очень-то вяжутся с образом современного двадцатитрехлетнего парня. Впрочем, кто их знает, этих компьютерных мальчиков, они такие «вещи в себе», никогда не угадаешь, что у них на самом деле на уме.

Антон уже почти подошел к своему подъезду, когда позвонил Ромка.

– Тоха, у нас, кажется, новая вводная.

Да блин! А ведь мог сложиться такой спокойный семейный вечер…

– Что случилось?

– Мне только что звонил Витя.

– Витя? – недоумевающе переспросил Антон. – Какой Витя?

– Ну Вишняков же, лейтенант из Восточного. Ему вдруг показалось, что он накосячил зачутка.

«Мозги к вечеру совсем отказывают, – недовольно подумал Сташис. – Ведь только сегодня в конторе вместе с Вишняковым задержанного опрашивали, а я уже и имя коллеги забыл. Может, Лиза была права, когда уговаривала меня сменить работу? Да ну, совсем с ума сошел, на что ее менять-то?»

– Показалось на ночь глядя, – сердито отозвался Сташис. – И что там за косяк?

Выслушал Дзюбу внимательно, посмотрел на часы. Косяки нужно исправлять, и желательно вовремя. До двадцати трех часов, если по закону, еще можно и допрашивать, и опросы проводить. Вопрос: кто этим займется? Самого Антона дома ждут дети. И он устал. Ромка только-только женился, и хотя они с Дуняшей давно живут вместе, но все равно считаются молодоженами, им вообще-то три «медовых» дня положены, а у Ромчика и этих трех дней, похоже, не будет. Вишняков? Молоденького лейтенанта не жалко, ему по статусу положено сутками пахать.

– Ты сам-то где сейчас?

– В машине сижу, жду Вишнякова, он скоро подъедет. Хочу сам послушать. Может, ему и вправду только показалось.

– А если не показалось?

– Рванем к Масленковым, время пока позволяет.

Ну да, сегодня они разбирались с Матвеем Очеретиным, а разговор с Масленковыми запланировали на завтра. Это было разумно с точки зрения экономии сил и времени, потому что в обоих случаях необходимо было присутствие Виктора Вишнякова, который беседовал с Масленковыми и мог сразу отметить несостыковки в ответах. Многие начальники сочли бы такое решение сомнительным, приказали бы вести оба опроса параллельно и в большинстве случаев оказались бы правы. Когда кажется, что свидетели или фигуранты чего-то недоговаривают или вообще скрывают и лгут, нужно хватать их и трясти как груши, одновременно в разных кабинетах, чтобы не успели опомниться, договориться и снять «разночтения». Это правильно. Но исключительно в теории, согласно которой у оперативников и следователей всегда более чем достаточно времени, сил и человеческих ресурсов. На самом же деле… Ладно, чего причитать, жизнь такова, какова она есть, и больше – никакова. Кто это написал? Кажется, Владимир Костров…

– Доложись по результату.

– Само собой, – угрюмо ответил Дзюба.

Каменская

… – Настя, гулять!

На пороге квартиры стоял десятилетний мальчик, держа на поводке массивного, слегка перекормленного лабрадора по кличке Бруно. Бруно был добродушным и ласковым псом, не отягощенным строгим воспитанием, во время прогулок проявлял недюжинную любознательность ко всему, что движется, включая кошек и голубей, и, если начинал тянуть всей массой своих сорока трех килограммов, рассчитывать на то, что его удержит ребенок или старик, не приходилось. Мальчику Мише гулять с питомцем дозволялось только в сопровождении взрослых.

Эти самые взрослые, Мишины родители, жили двумя этажами выше и приятельствовали с Настей и Алексеем. Если бы не Лешка, Настя никогда не познакомилась бы с ними, не было у нее такой привычки – знакомиться с соседями. Но Чистяков из другого теста вылеплен, и уже через пару месяцев после переезда в новую квартиру Настя превратилась в «жену Алексея Михайловича с четвертого этажа».

Соседи собрались на две недели в Северную Италию покататься на лыжах, сын ехал с ними, а собаку оставить оказалось не с кем. Раньше выручали бабушки и дед, но в этот раз как-то так неудачно сложилось, что никто из них не мог пожить с Бруно. Были друзья, готовые взять пса к себе, но проживать в другом месте лабрадор категорически отказывался: как только все по утрам уходили на работу, он начинал отчаянно завывать и лаять до хрипоты. Дома же, в привычной обстановке, Бруно отлично справлялся с одиночеством.

– Ему ничего не нужно, – заверяли соседи, – только два раза в день накормить и два раза погулять.

Настя без колебаний согласилась выручить приятную супружескую пару. Гулять полезно, насыпать в миску сухого корма не сложно, а жизнь у нее теперь протекает строго по расписанию, никаких переработок до глубокой ночи, никаких внезапных вызовов, никаких командировок. Отчего ж не помочь?

Правда, оказалось, что насчет сухого корма она погорячилась: Бруно – аллергик, и кормить его можно только гречкой и индейкой. То есть еду нужно варить через день. Как только Настя Каменская примирилась с этой мыслью, соседи заявили:

– Он должен к вам привыкнуть. У вас собаки были когда-нибудь?

Настя покачала головой. Не было у нее собак. Был приблудный щенок, очень давно, больше двадцати лет назад, но недолго, потому что объявился хозяин и щенка пришлось вернуть. Настя до сих пор помнила, как рыдала, запершись в ванной… И еще лет десять назад была Подружка, старая приютская собака, с которой Настя гуляла, когда была в командировке в Томилине.

– Значит, вы совсем не умеете с ними гулять.

– А это что, особое искусство? – усомнилась она.

– Не то чтобы искусство, но знания и навыки нужны. Пока мы не уехали, давайте вы будете с нами ходить на прогулки хотя бы только по вечерам, поучитесь.

Насте очень хотелось сразу послать все к черту, но она сдержалась. Неудобно. Она ведь пообещала выручить, люди понадеялись, перестали искать другие варианты, а улетать им уже через несколько дней.

– Ты один? – удивленно спросила она, оглядывая щуплого Мишу, рядом с которым массивный лабрадор выглядел просто-таки гигантским.

– Мама сказала, что сегодня вы будете гулять, а я – приглядывать.

– Это как же?

– Ну, поводок будет у вас, а я буду смотреть, чтобы вы все правильно делали.

– А-а, – понимающе протянула Настя. – То есть я типа экзамен сегодня сдаю? Или зачет?

Миша неопределенно дернул плечами – шутку не оценил. «Зачем я согласилась? – в который уже раз за последние дни сердито подумала Настя. – Тоже мне, благотворительница выискалась. О чем я вообще думала?! Балда».

Экзамен, он же зачет, а может, и практикум, Настя Каменская вроде бы сдала вполне успешно. Бруно тянул весьма ощутимо, особенно когда узрел вдалеке двух своих закадычных подружек Берту и Евру. Эту парочку Настя уже видела пару дней назад, когда проходила обучение под руководством Мишиного папы. Два ирландских волкодава, девочки, одной полтора года, другая на полгода помладше. Обе огромные, размером, как Насте показалось в первый момент, с теленка, Берта – всех оттенков серого, Европа, она же Евра, – изумительно ровного кремового окраса. В Москве такие собаки Насте раньше не встречались. И как только люди ухитряются держать этих псин в условиях обычных городских квартир? Впрочем, возможно, в их районе где-то спрятались элитные дома с большими квартирами улучшенной планировки…

Евра радостно играла с лабрадором, стараясь ухватить его передними лапами за налитые откормленные бока, лабрадор уворачивался, подпрыгивал и пытался лизнуть подругу в длинную морду, хозяйка Берты настороженно наблюдала за своей собакой, сделав поводок-рулетку покороче.

– Она относится к Европе как к младшему в стае, а младших им по породе положено охранять и защищать, ирландцы очень хорошие няньки для детей, – пояснила женщина, не сводя глаз с Берты. – Если ей покажется, что кто-то обижает Евру, то может и рвануть.

– Укусит? – опасливо спросила Настя.

– Не укусит, но массой задавит, – усмехнулась хозяйка Берты.

Ну, ясное дело, волкодав же, хоть и ирландский.

Они гуляли до тех пор, пока Бруно не прочитал все объявления на столбиках, кустиках и деревьях, не написал ответные сообщения и не оставил на газоне солидную кучку, которую Настя тут же убрала специальным «собачьим» пакетом и выбросила в ближайшую урну.

– Вкусняшку! – строгим учительским тоном напомнил Миша.

Ах, ну да, она совсем забыла, что после опорожнения кишечника в правильном месте собаке положено поощрение. Именно так выразился Мишин отец, когда в первый раз гулял вместе с Настей.

– Здесь фонарь, газон хорошо освещен и все отлично видно, – объяснил он тогда. – И урна рядом. Если Бруно сделает это в темном месте, то собирать труднее, особенно в дождь. Он знает, что если сходит здесь – получит угощение, а если в другом месте – не получит ничего.

Ох ты боже мой, кто ж знал, что в прогулках с собаками столько тонкостей! Пес, оказывается, должен еще и правильно покакать.

– Можем возвращаться? – спросила Настя, выдав лабрадору нечто коричневое и хрустящее из пакетика, лежавшего в кармане.

– Да, только я должен показать вам запасной маршрут.

– Запасной? – переспросила Настя. – На какой случай?

– Зима же, – деловито сказал Миша. – Если снег выпадет – начнут реагент сыпать, а он вредный, сплошная ядовитая химия. Бруно не может по нему ходить, лапы щиплет сильно. В этом году снега почти не было пока, но мама говорит, что февраль – самый коварный месяц.

Пришлось изучать вариант прогулки во дворах, где обнаружилась, к Настиному немалому удивлению, собачья площадка, на которой в данный момент резвились два мелких пса и солидно гулял толстый дядька с черно-подпалой немецкой овчаркой. Во дворах Насте совсем не понравилось, то ли дело – широкий хорошо освещенный тротуар, относительно чистый и сухой. Но что поделать… Реагент и вправду невероятно агрессивный, обувь портится – только успевай менять, что уж говорить о живых собачьих лапах. В прошлом году Настя специально посмотрела в интернете нормы использования этой гадости: 15 граммов на квадратный метр. То есть, попросту говоря, столовая ложка. Наверное, если сыпать реагент строго по нормативу, то вред был бы минимальным, но ведь работники муниципальных служб (она своими глазами много раз видела!) идут вдоль улицы с ведрами и щедро рассыпают ядовитую соль большими совками.

– Если гуляем во дворах, то гадить вот тут, – торжественно объявил Миша, показывая на фонарный столб и стоящую неподалеку выгородку с мусорными контейнерами. – Вкусняшки не забывайте.

– Не забуду, – пообещала Настя.

Она постарается. Каждое доброе дело должно быть наказано, это старая истина.

– И все-таки я не поняла, почему с Бруно все так сложно? – спросила она на обратном пути. – Неужели у твоих родителей нет друзей, которые могли бы пожить у вас?

Миша поморщился и хмыкнул:

– Мама так не хочет. Папа говорит, что у нее такой таракан.

– Какой именно?

– Ну, чтобы чужие люди спали в ее постели, мылись в ее ванне, писали в ее унитаз и все такое. Бабушки и дед – свои, родные, а все остальные чужие.

Н-да… Бывает. Впрочем, понять можно. Интересно, о чем думала мама Миши, когда брала в семью щенка? Ей казалось, что отпуска не будет больше никогда, пока жив Бруно? Что их с мужем далеко не юные родители в любой момент окажутся здоровыми, полными сил и по первому свистку готовыми пожить две-три недели с собакой? Или она вообще ни о чем таком не думала, радуясь появлению в их жизни смешного большеглазого комочка? Одна из самых роковых ошибок – верить, что «так будет всегда»…

Это было накануне свадьбы Ромчика и Дуняши. На следующий день Настя Каменская искренне радовалась за молодых и поднимала бокал в честь их бракосочетания, а соседи собирали чемоданы и в последний раз перед отъездом гуляли с Бруно. Улетели они ночью, а в семь утра Настя заступила на вахту, предвкушая, как днем поедет в аэропорт встречать мужа из командировки. Так обидно, что он не смог вместе с ней поздравить Дзюбу и Дуню!

Первая вечерняя и вторая утренняя прогулки прошли легко, за разговорами с Лешей, который рассказывал о поездке, не забывая следить за псом. А вот сегодня вечером Настя гуляла одна, и сердце уходило в пятки, едва в поле зрения появлялся какой-нибудь собачник с питомцем: она судорожно пыталась вспомнить, не о нем ли предупреждали соседи, что нужно быть осторожнее. Бруно – породистый, дорогой, не дай бог что…

Вернувшись домой, Настя долго охала и причитала, посыпая голову пеплом и ругая себя за неосторожно данное обещание помочь соседям. Чистяков терпеливо выслушал поток жалоб и строго произнес:

– Аська, ты сама сто раз повторяла, что развитие возможно только при выходе из зоны комфорта. Вот и выходи, развивайся, коль уж судьба подкинула тебе шанс. И заканчивай ныть, не могу больше это слушать. В конце концов, нас двое, неужели мы с одной-единственной собакой не справимся? Кстати, мне тоже не вредно приобрести новый опыт, чтобы мозги не застаивались.

– Там еще нужно запомнить одного бультерьера и одного беспородного, рыжего такого, которые совсем невоспитанные и очень злобные, на всех бросаются, а хозяева у них какие-то беспечные или сильно пьющие, в общем, они за своими собаками плохо смотрят, и если я их увижу – необходимо сразу переходить на другую сторону или уходить подальше, – простонала Настя. – Блин, Леш, это целая должностная инструкция с кучей пунктов, которые нужно знать назубок и выполнять.

Она собралась добавить еще какую-то жалобу на свою горькую судьбинушку, но встретила насмешливый и неодобрительный взгляд мужа и покорно сказала:

– Все, я заткнулась.

Больше в этот вечер о предстоящих двух неделях «собачьей жизни» они не говорили. Заварили мятный чай, мирно и уютно устроились на диване, болтали о всяких пустяках.

А потом позвонил Дзюба.

– Анастасия Павловна, вам что-нибудь говорит имя Светланы Валентиновны Стекловой?

Конечно, говорит. Еще бы! Но как же давно это было… Словно вообще в другой жизни.

Аппаратные игры

– Что в верхах слышно? Будут его менять?

– Думают. Там свои игры. Премьер новый, всех поменяли, а хрен их знает, что эти новички учудят. Могут такого наворотить, что народ на дыбы встанет и за вилы возьмется, так на этот случай силовики нужны свои, проверенные, прикормленные. Для баланса, так сказать. Но защитников у нынешнего министра пока больше, чем врагов.

– Ясное дело, позиция у него выгодная, так что защитников всегда будет больше. Помочь бы надо, как считаешь?

– Кому помочь-то? Ты ж всю дорогу одним глютеусом на трех стульях ухитряешься сидеть, все никак выбрать не можешь, где угнездиться. Неужто выбрал, наконец?

– Ты знаешь мой принцип: никогда и никому, всегда только себе. Тяжело, конечно, крутиться приходится. Зато выгодно. Есть у меня вариант, который может выстрелить.

– Да? И в кого именно?

– А в кого надо, в того и выстрелит. В этом вся хитрость и состоит. Надо будет – поддержим министра, а надо будет – свалим. И то, и другое – одним и тем же выстрелом.

– Ну, делай, если ты такой продвинутый, крути свою комбинацию. Мои советы тебе зачем?

– Нужна третья сторона. Чтобы, как говорится, «ни да, ни нет, а гораздо сложнее». Поможешь? В долгу не останусь, если выгорит.

– А если не выгорит?

– Тебя не коснется, обещаю.

– А кого коснется? Тебя?

– Вот не хватало еще! Там вообще концов не найдут, если что.

– Ладно, излагай.

– Нужен проверенный человек, которому начальник МУРа не сможет отказать впрямую.

– Из бизнеса или из политики? Или, может, силовик?

– Лучше всего из политики. Силовики – народ ненадежный, мы испокон веку друг с другом то воюем, то братаемся. Нас не поймешь.

– А бизнес чем тебе плох?

– Там бандоты много.

– Да брось! Бандиты в бизнес пришли тридцать лет назад, их там уже не осталось: кто сам помер, кого убили, кого посадили, остальные перекрасились в приличных.

– Людей-то, может, и нет, а ментальность осталась. Правила, образ мысли, способы решать вопросы. С человеком из бизнеса Большаков всегда найдет общий язык, он профи. А с человеком из политики – нет. Мне нужно, чтобы Большакову поставили задачу и он не смог бы торговаться, договариваться, смягчать условия, требовать уступок.

– Ишь как! Запросы у тебя, однако… Мало того, что политик, так еще и чистый, чтоб не ухватить, не укусить, не торговаться. Это будет недешево, знаешь ли.

– Понимаю. Готов соответствовать.

Зарубин

Сергей Кузьмич Зарубин счастливой семейной жизнью похвастаться не мог. Супруга, в девичестве легкая и очаровательная, с годами постепенно подпала под влияние матери, которой после развода с мужем и выхода на пенсию стало совершенно нечем заняться, кроме как соваться во все щели и плотно руководить дочерью и зятем. Периоды мирного затишья чередовались с периодами жесткого прессинга по всему полю, и тогда уж Сергей старался как можно больше времени проводить на службе, приходить домой, по его собственному выражению, «быстренько поспать», принять душ и переодеться.

Сейчас был именно такой период, плохой. Теща начиталась в интернете каких-то ужасов про страшную и очень заразную болезнь, которая пришла из Китая и косит в Европе людей тысячами.

– Ты же в полиции работаешь, что ты молчишь? – грозно вопрошала она зятя. – У вас наверняка уже все досконально знают, а ты нам ничего не говоришь. Какие меры будут принимать? Новые больницы будут строить? Лекарства будут бесплатно выдавать? Я читала, что в Швейцарии уже все повально болеют, а у моей приятельницы сын с семьей как раз туда собрался на отдых, так им что, путевки сдавать? У них и отель оплачен, и билеты куплены. А деньги будут возвращать?

– Перестаньте верить всякой ерунде, – попытался отмахнуться Сергей. – В интернете еще не то напишут.

Но не тут-то было. Теща – человек старой закалки, советской, привыкла, что если в газете написано, значит – правда. И какая разница, что газеты теперь не бумажные? Все равно же это информация официальная, если на всеобщее обозрение выставлена, как можно ей не верить? Если бы неправдой было, кто б разрешил ее обнародовать? Зарубин уже не в первый раз пытался объяснить упрямой женщине, что цензуру давно отменили, говорил про ресурсы и платформы, сайты и блоги, свободу слова и использование интернета в мошеннических целях, но теща ничего не хотела ни слышать, ни понимать. Если текст напечатан, значит, он соответствует действительности.

– Какая же это ерунда, если китайцы в бешеном темпе новые больницы строят, я своими глазами ролик видела. Зачем им строить, если нет угрозы страшной эпидемии?

Ну, положим, ролик этот Сергей тоже видел. Он, конечно, производил сильное впечатление, но видеофейков и всяких хитростей компьютерного монтажа никто пока не отменял. Зарубин видел, но не верил. А даже если и поверил бы, что с того? Вон со свиным гриппом сколько криков было, и с птичьим, и с лихорадкой Эбола, и с атипичной пневмонией, и что в итоге? Никакой катастрофы. И сейчас ничего такого не произойдет.

И вообще, не до глупостей ему. А теща усердно накачивает его жену, чтобы та выпытала у своего благоверного: что говорят наверху? Как все будет? Нужно ли запасаться мылом, консервами и бакалеей, не пора ли начинать закупать в аптеках всеразличные лекарства «от простуды и гриппа», как быть с путевками на европейские курорты.

– Он тебя в грош не ставит, если ничем с тобой не делится, – убеждала она дочь. – Хороший муж давно уже все разузнал бы, при его-то возможностях, и нам сказал. А он молчит, секреты разводит.

Зарубин сильно подозревал, что тещины якобы беспокойство и бесконечные расспросы связаны вовсе не с тем, что она на самом деле боится нового вируса, а с ее неистребимым желанием выяснить у зятя что-то такое, о чем можно, понизив голос, потрепаться с многочисленными подругами. Дескать, вы еще не знаете, а я уже знаю из самых достоверных источников «наверху». Такой способ взращивания и поддержания собственной самооценки. Высокий уровень информированности. Доступ к телу небожителей. Короче, все строго по Карнеги.

Одним словом, обстановка дома сейчас была не самой благоприятной, и когда около десяти вечера позвонил Большаков, сказал, что будет минут через сорок, и попросил дождаться его, Сергей даже обрадовался. С одной стороны, ничем хорошим тут и не пахло, но с другой – можно честно не идти домой хотя бы еще некоторое время.

Начальник МУРа выглядел усталым и злым. Пожимая руку генералу, Зарубин ощутил, какая эта рука холодная. «Только что с улицы, – подумал он. – Пешком шел, что ли? Не по чину вроде как. Решил прогуляться? Тоже странно, по форме положено быть в перчатках. Наверное, на балконе долго стоял. Значит, и вправду злой. Ну, стало быть, сейчас и я получу по самое не балуйся».

Константин Георгиевич перехватил взгляд Зарубина, непроизвольно брошенный в сторону застекленной двери на балкон, легонько усмехнулся.

– Голову остудить нужно было, – сказал он, кивнув. – Очень уж горячую воду в министерстве льют. Там уже знают о задержании Очеретина. Докладывай.

Сергей Кузьмич доложил, ничего не искажая. И, соответственно, получил все, что и ожидал. То, что Матвея Очеретина задержали и доставили на Петровку, в целом правильно и даже неплохо, а вот то, что не отпустили потом домой, – грубое нарушение закона. Какие основания отправлять его в камеру? Никаких, строго говоря. С чем идти в суд? Ни с чем. Повезло еще, что Очеретин не кинулся никому звонить и не заикается насчет адвоката. Но это пока.

– Дзюба и Вишняков поехали к Масленковым, надеюсь, вернутся не с пустыми руками, – оптимистично произнес Зарубин. – Привезут нам основания. Ну и вся ночь впереди, тоже не впустую пройдет, мы там подработаем.

Большаков помолчал, что-то обдумывая. Нажал кнопку селектора, вызвал адъютанта, попросил принести чаю на двоих. Значит, все непросто.

– Попали мы с тобой, Сергей Кузьмич, между молотом и наковальней, – сказал генерал. – Мне в министерстве ясно дали понять, что Очеретина нужно закрыть. Наличие оснований никого не волнует, им нужно, чтобы был тот, кого можно обвинить. И чем скорее, тем лучше. У министра положение шаткое, и серийный убийца, разгуливающий по Москве, ему сейчас как кость в горле.

– С чего вдруг? Убийства не резонансные, никто о них не пишет, никто тревогу не бьет. Или насчет записок все-таки просочилось в прессу?

– Да нет, насчет записок тишина, с прессой нам пока везет. Хотя в министерстве, конечно, о них знают, я обязан был доложить, иначе не сносить мне головы. Но ты представляешь, сколько наших министерских чиновников помогали своим друзьям, родственникам и знакомым «решать вопросы» с виновниками ДТП?

– Представляю, – усмехнулся Зарубин. – Хренова туча.

– В квадрате, – уточнил Большаков. – Отец Чекчурина поднял волну, информация стала расходиться, и теперь всей этой туче обрывают телефоны с вопросами: нужно ли им бояться? Не началась ли охота на тех, кто отмазался?

– Погодите, – Зарубин поморщился и потряс головой. – О какой охоте может идти речь? О записках официально нигде не сообщалось, откуда люди могли узнать? У нас всего два эпизода, Чекчурин и Майстренко. Ну, Чекчурин – да, отмазался, там все очевидно, но Майстренко-то срок получила, и немаленький, и даже реально посидела чуток.

– Именно что чуток. В нашем министерстве не все умные и дальновидные, а многие еще и болтливые не в меру. Зато те, кому они помогали, в большинстве своем люди не бедные и весьма влиятельные. Чекчурин своему приятелю позвонил, чтобы узнать, как идут поиски убийцы сына, а приятель возьми и расскажи ему про Майстренко, а дальше уже цепная реакция началась, как обычно. Ну что я тебе буду прописные истины втолковывать, сам все понимаешь. Эти люди хотят спать спокойно, не волноваться за безопасность свою и своих близких. Они хотят знать, что деньги заплачены – вопрос решен раз и навсегда, и можно не бояться, что «ответочка» прилетит спустя время. Короче, здесь нужен задержанный, а лучше – уже арестованный, совершивший два убийства исключительно по личным мотивам или в связи с наркотиками. Министр в принципе и против маньяка не возражает, но при условии, что мы его очень быстро поймаем, а так не бывает, сам знаешь. Ни один маньяк после первых двух эпизодов не ловится, тут чем длиннее серия, тем больше шансов на раскрытие. А многоэпизодная серия вредна для репутации министерства и грозит высокими рисками паники среди населения. Одним словом, на аудиенции я провел несколько приятных минут и очень много неприятных.

– Очеретин не прокатывает по таким критериям, – покачал головой Сергей. – Если только ребята у Масленковых что-нибудь нароют.

– Сергей Кузьмич, ты меня не слышишь, – удрученно вздохнул генерал. – Нароют твои ребята или нет – Очеретин должен посидеть у нас, сколько закон позволяет. В идеале – не только у нас, но и в СИЗО. Мне нужно время, чтобы придумать, как угомонить этих нервных коррупционеров. А следователю нужно хоть что-нибудь, чтобы просить у суда арест и не выглядеть при этом полным лохом.

– Понял, – кивнул Зарубин. – Это сделаем, могу обещать.

Ему очень не понравилось слово «здесь». «Здесь нужен задержанный…» А что, есть еще какое-то «там»? Выходит, Большаков еще не все сказал? Дальше будет хуже?

Предчувствие не обмануло. Дальше и вправду оказалось хуже. Причем намного.

Информация о записках и сходных обстоятельствах двух убийств навела кое-кого на сомнительные мысли и породила неправедные желания. Генерал Большаков уже сидел в машине, направляясь из Министерства внутренних дел к себе на Петровку, когда ему позвонили и предложили поужинать в одном очень закрытом месте. Предложение исходило от человека, отказать которому было никак нельзя, он стоял на иерархической лестнице куда выше начальника МУРа. За ужином прозвучала просьба, равносильная приказу: найти истинного убийцу и всю его группу, но в руки правосудия не передавать. Они очень пригодятся, их можно и нужно грамотно использовать. За убийства Чекчурина и Майстренко пусть отсидит кто-нибудь другой, а то и вовсе никто, мало ли висяков, одним больше – одним меньше. Логика проста и понятна: один и тот же способ убийства, одинаковые по смыслу записки, отсылка к некоему Учителю – стало быть, и ученики имеются не в единственном числе. Значит, группа, пусть и небольшая, но идейно сплоченная и физически отлично подготовленная. И эта группа нужна для единоличного пользования тому, кто пригласил на ужин и платит за него.

– А версию маньяка вы не пробовали предлагать? – спросил Зарубин.

– Пытался. Не прошло. Ты удивишься, но даже среди крупных чинов есть люди, которые читают научную литературу. Маньяка в нашей с тобой ситуации можно впарить только совсем уж безграмотному деятелю. Я, конечно, сделал все, что мог, напирал на то, что у нас, скорее всего, человек, убивающий по идейным соображениям, а это сродни психопатологии, то есть в конечном итоге у нас все-таки маньяк. Ничего не вышло. Настоящий маньяк, с которым нельзя иметь дело, это тот, кто получает удовольствие от убийства. Вот он действительно сумасшедший, которого только лечить и остается, а все прочие, хоть идейные, хоть просто природно-злобные, могут и должны приносить пользу. Так мне было сказано. Цитирую дословно: «Если есть учитель, то есть и ученики, и пусть даже один из них сумасшедший, но остальные вменяемые. Вот они-то мне и нужны».

– Да елки же с палками! – в сердцах выдохнул Сергей.

Получалось, что как ни крути – а настоящее раскрытие никому не нужно. Всем нужно закрыть дело и отдать кого-нибудь под суд. Мотивы у всех разные, и цели тоже, а способ – только один.

Чай давно остыл. Зарубин сделал большой глоток и чуть не скривился от отвращения: противная слегка тепловатая, зато чрезмерно сладкая жидкость. И зачем он бухнул в чашку столько сахару? Вот так всегда: если начнет не везти, то уж во всем подряд, даже в такой ерунде.

– Кто у тебя на идейной версии? Дзюба?

– Так точно, капитан Дзюба и лейтенант Вишняков из Восточного округа. Раз такой расклад, товарищ генерал, надо бы усилить звено…

– Кем?

– Лучше всего Сташисом, он за старшего, сейчас линию наркотиков отрабатывает и заодно всех оперов координирует, но…

– Сергей Кузьмич, если бы все было просто, я б ни секунды не возражал. Но нам с тобой придется идейную версию скрывать до последнего, понимаешь? Не могу я позволить, чтобы ты на нее кинул трех человек из шести, к тому же двое из них – самые толковые. Сразу всё станет очевидным. Ситуация у нас с тобой и без того сложная, а если пойдут разговоры – станет вообще неуправляемой. Сташис работу на два фронта потянет?

– Потянет, – уверенно ответил Зарубин. – Но людей бы добавить…

– Молчи, Сергей Кузьмич, – генерал поморщился, – самому больно. Нет у нас людей. Под две основные версии о наркотиках и личных мотивах – шесть оперов, это выше крыши, тем более наркоотдел подключается. Ты своими кадрами, конечно, сам распоряжаешься, тут твоя власть, пока новый начальник не назначен, но людям рты не заткнешь. Сразу разговоры пойдут. За Сташиса и Дзюбу я спокоен, от них не утечет, а остальные? Вишняков этот, например. Ты в нем уверен?

– Да нет, – со вздохом признался Сергей. – Его Сташис отобрал. Думаю, на Антона можно положиться, он людей хорошо чует. Сташис сам в Восточном округе когда-то работал, думаю, он там предварительно провентилировал вопрос. Второй парнишка мутноватый, хитрый, себе на уме, хотя работать рвется, это видно. Не думаю, что за опытом гонится, скорее, хочет произвести впечатление и на Петровку поскорее перебраться. Но мотивы в данном случае – дело десятое, для нас главное – результат.

– Ладно, а парни с Юго-Запада?

– Один вроде ничего, более или менее толковый, но озабоченный собственными делами. Я с ним сталкивался пару раз за последние годы, ничего откровенно плохого сказать не могу, не хуже прочих, но и хвалить особо не стал бы. Через два слова на третье упоминает, сколько у него дел в разработке и что эти дела никто с него не снимал.

– А второй?

– Совсем темная лошадка, откуда-то из области перевелся, в Юго-Западном только четыре месяца пашет. Города не знает, связей нет, агентурой не обзавелся. В общем, неглупый, но бесполезный.

– Беда… – протянул Большаков. – А из твоих есть надежные, кроме Дзюбы и Сташиса?

Зарубин покачал головой:

– Нет. Не те времена, товарищ генерал. Сейчас надежных наищешься, текучка сами знаете какая, берут кого попало, лишь бы кадровую дыру заткнуть. Да вам это лучше всех известно. Вот вспоминаю, как раньше было, при Гордееве, – и сердце в клочки рвется. Как будто на другой планете тогда жили.

– Ну, стало быть, и говорить не о чем, – подвел печальный итог Константин Георгиевич. – Работай с теми, кто есть сейчас. И еще раз напоминаю тебе, Сергей Кузьмич: ни одного лишнего слова. Ни одного! Просочится – спрошу в первую очередь с тебя.

– Здрасьте! А следователи? Их целых три штуки: два дежурных, которые выезжали на трупы, и Барибан. Два судебных медика, два техника-криминалиста. За них тоже прикажете отвечать?

– Их, Сергей Кузьмич, семеро из трех разных ведомств, а оперов шестеро, ты как раз седьмой, и все вы из одной песочницы, так что с тебя спросить чисто арифметически проще. Понял логику?

– Понял, что она начальственная, – пробурчал Зарубин. – Мастера вы крайних искать, а ведь сами только недавно сказали, что в министерстве полно людей со словесным недержанием. Кто-то из них проболтается, а мне отдуваться?

– А как ты хотел? – Генерал улыбнулся скупо и немного грустно. – Так служба устроена. И не нам с тобой правила менять. Иди, Сергей Кузьмич, домой пора. И тебе, и мне.

«Хоть бы уж скорее нового начальника отдела прислали, – думал Сергей, шагая по длинным коридорам. – Тогда я перестану быть и. о., вернусь на свою должность, а если что – с нового и спросят. За всех ответит, и за нас, семерых, и за других тоже. Ну что ж за жизнь такая несуразная!»

Подходя к своему кабинету, он столкнулся с двумя прикомандированными: Колюбаевым из Юго-Западного округа и Есаковым из Восточного. Колюбаев, тот самый, что недавно перевелся из области, нес в руках чашки, с которых на пол капала вода, Есаков тащил пакет с какой-то выпечкой. «Один в буфет бегал, второй в туалете чашки мыл, – машинально отметил Зарубин. – Значит, домой не собираются». Эти двое работали версию убийств по личным мотивам.

– Как успехи? – поинтересовался Сергей.

Насколько он помнил, оперативники должны были изучить информацию о последних часах жизни потерпевших Чекчурина и Майстренко, выяснить, с кем они общались, что говорили, не жаловались ли на преследование, после чего собрать записи с камер в тех местах, где убитые проводили время непосредственно перед гибелью, отсмотреть их внимательно и постараться найти одного и того же человека, который проследовал бы за будущими потерпевшими. По Чекчурину все это уже было сделано, теперь предстояло проделать то же самое по Татьяне Майстренко и сравнить результаты. Понятно ведь, что убийца должен был следить за своими жертвами, идти по пятам, чтобы поймать удобный момент для осуществления задуманного.

– Пока ничего, – ответил Есаков. – В глазах уже мутится. Вот решили перерывчик маленький сделать, похавать.

– Ну, тогда приятного аппетита и Бог в помощь. До утра собрались сидеть?

Есаков картинно развел руками, отчего верхняя ватрушка из пакета едва не выпала на сомнительной чистоты ковролин, которым был устлан пол коридора.

– А что, есть варианты? Нас двое на все про все, ни от кого помощи нету.

– Положим, не на все, а только на одну линию, так что нечего ныть.

– Ну да, на одну линию двое, на другую – четверо плюс нарки, разве это справедливо? Или у вас на Петровке так принято, чтобы для своих нагрузка поменьше, а для чужих – полной поварешкой?

Вот же черт! Большой как в воду глядел. Уже внутри крохотного коллектива заметили, по сколько человек на какую версию брошено, и делают выводы. Пусть неправильные пока, но и до правильных скоро дело дойдет. Если Дзюбу и Вишнякова усилить другими операми, то информация разлетится, как шрапнель. Быстро и больно. Ребятам велено молчать про записки, а насчет неравномерности распределения нагрузки заткнуться указания не было. И дать такое указание невозможно: нечем мотивировать.

– Ты, старлей, поучи меня отделом руководить, я тебе только спасибо скажу, – сухо бросил Зарубин. – Своих начальников ты, судя по всему, уже научил, теперь и я на очереди.

А высокий темноволосый Колюбаев по-прежнему молчал. Только искорки в глазах вспыхивали. То ли смеха, то ли злобы.

– Извините, товарищ полковник, но хотелось бы понимать, почему Вишняков работает по наркотикам, а не с нами, – упорно продолжал Есаков. – По какому принципу вы нас разбросали? Мы с Витей с одной земли, знаем друг друга, работали вместе не один раз, нам удобнее было бы в паре.

Искры в глазах молчаливого Колюбаева засверкали ярче. Конечно, до Антона Сташиса Сергею далеко, но даже с минимальными талантами, зато с огромным опытом работы в полиции можно «прочитать» всю мизансцену. Есаков свое неудовольствие уже тысячу раз озвучил Колюбаеву, поддержки не встретил и решил прояснить ситуацию непосредственно у полковника Зарубина. Колюбаев этот порыв не поддерживает, поэтому в речах старшего лейтенанта не прозвучало ни единого слова о том, что парней с Юго-Запада тоже разделили, не дали им работать в связке. Колюбаев, что очевидно, сердится. Но молчит. А неплохой он парень, если вдуматься. Выдержанный, владеет собой. И явно имеет опыт руководящей работы, разбирается в маленьких хитростях расстановки кадров, если эти кадры являются малоизученными «темными лошадками». Надо будет посмотреть, как он себя проявит на деле Учителя, и подумать, не взять ли его в отдел. Хотя… В любой момент может появиться вновь назначенный начальник, и все кадровые потуги Сереги Зарубина отправятся псу под хвост. Новые метлы всегда начинают с того, что перетаскивают своих протеже: трудно управлять коллективом, в котором все чужие.

– Ты меня тоже извини, старлей, – миролюбиво произнес Зарубин, – но мне тоже хотелось бы понимать, с какого бодуна ты решил, что я буду отчитываться перед тобой о своих решениях. Ты ничего не попутал? Или тебе покоя не дает мысль, что твоему другану Вишнякову перепал кусок послаще? Да я понимаю, копаться в личной жизни убиенных скучно, а работать с нарками – клево, и профиту куда больше, правда же? Ты с ними поладишь, покажешь себя с самой лучшей стороны, они про тебя шепнут, где надо, а там не за горами и перевод к ним, и работа по соответствующей категории преступлений, уровень же совсем другой! Там такое бабло можно поднять! Может, ты просто завидуешь Вишнякову, а?

Лицо Есакова, еще несколько секунд назад такое простодушное, исказилось яростью.

– Никак нет, товарищ полковник, – отчеканил он. – Лейтенанту Вишнякову не завидую. Если позволил себе лишнее в общении с вами, то исключительно потому, что не ожидал такого открытого местничества здесь у вас, на Петровке. Теперь понятно, что у Виктора Вишнякова есть мощная поддержка, поэтому его и отобрали на дело Учителя, хотя у нас в Восточном есть классные опытные сыскари, от которых пользы было бы намного больше. Но вы выбрали именно Вишнякова. Скажете, я не прав?

Ты смотри, какие выносливые пошли молодые опера! Дело к ночи, глаза до дыр протерли, отсматривая видеозаписи, впереди прорва работы до самого утра, а у этого старлея хватает энтузиазма собачиться и права качать. Зарубин понимал, что надо бы рассердиться и резко поставить зарвавшегося пацанчика на место, тот уже давно границы перешел и ведет себя непозволительно, но… Во-первых, Сергей ужасно устал. А во-вторых, ему вдруг стало смешно.

Не в том дело, что старший лейтенант Есаков сам хотел бы познакомиться поближе с теми, кто раскрывает преступления, связанные с наркотиками. Нет, ребятушки, не в том. В своей последней фразе Есаков выдал себя с головой, и вся продуманная им комбинация насчет якобы несправедливости распределения нагрузки сразу полетела к чертям. «Но вы выбрали именно Вишнякова»… Вот что интересует его в первую очередь. Собственно, вряд ли это интересно ему самому, скорее всего, парень выполняет указание своего начальства, которое как раз и волнуется: не оказался ли у них в штате засланный казачок, имеющий поддержку в главке и сливающий туда информацию. Рассуждения о несправедливости распределения были самой обыкновенной разводкой для лохов. Тут главное – правильно начать, а потом плавно вырулить таким образом, чтобы Зарубин проговорился и назвал имя или должность того, по чьему указанию Витю Вишнякова откомандировали в МУР. Ну что ж, задумано, может, и грамотно, но выполнено из рук вон коряво. Эх, мальчик, мальчик, с кем ты надумал тягаться?

Зарубин сделал строгое лицо и подпустил в голос металла.

– Ты, старлей, забыл, что отобрали не только Вишнякова, но и тебя тоже. Хотя, как ты сам сказал, у вас есть сыщики поумнее и поопытнее. И у меня к тебе встречный вопрос: кто за тебя попросил? Кто за тобой стоит? Кто тебя тянет наверх с твоими-то скромными заслугами и никакими данными? Что, не нравится вопрос? Тогда не спрашивай того же самого про других. Удачи в работе, парни!

Он отпер свой кабинет и демонстративно громко хлопнул дверью, закрывая ее за собой. Но краем глаза успел заметить легкую мимолетную улыбку, промелькнувшую по лицу Колюбаева, так и не проронившего ни слова. Определенно, об этом парне имеет смысл подумать. Как его зовут-то? Кажется, Дмитрий. С кадрами прямо беда бедовая…

Колюбаев

Вот же балбес этот Женька Есаков! Говорил ему, говорил, втолковывал, объяснял – пользы по нулям. Все-таки сунулся к Зарубину со своими вопросами. Ладно уж, самому Колюбаеву мозг вынес разговорами о Вишнякове, но пытаться вести их с вышестоящими – это совсем берегов не чуять.

Они вошли в кабинет, где на одном столе стояли рядышком два включенных ноутбука. Устроились вокруг свободного стола, сделали чай покрепче, бросили в каждую чашку по два пакетика, взяли по ватрушке. Оба молчали, Есаков – сердито, Колюбаев – насмешливо. Он решил не начинать первым, ждал, когда напарник сам заговорит. И дождался.

– Ну скажи, Димон, я не прав, что ли?

– Я тебе уже сто раз отвечал, – пожал плечами Дмитрий Колюбаев. – Не надо лезть к начальству. Вообще никогда. Ни с чем. И тем более с вопросами о том, почему оно принимает такие решения.

Есаков злобно прищурился:

– То есть быть покорными овцами и послушно хавать все дерьмо, которое они нам скармливают? На все соглашаться и ни о чем не спрашивать?

– Именно. Целее будешь.

– Тупой козел этот Зарубин, – пробормотал Женя и принялся яростно пережевывать изрядный кусок ватрушки.

– Был бы он тупым, не усидел бы столько лет на должности, – невозмутимо заметил Дмитрий. – Опять же, был бы тупым – обязательно ответил бы на твой вопрос. А он не ответил. Значит, не тупой, раскусил тебя, как вишенку, и косточку выплюнул. Кончай уже этот балаган, Жень, ну в самом деле! Никто не расколется, никто тебе здесь не скажет, кто Вишнякова поддерживает. А если и скажут, так только с одной целью: подставить этого человека, спровоцировать свару между кабинетами. Начальники потом свои вопросы порешают и миром разойдутся, а крайним сделают тебя, поскольку информация от тебя пришла. Не лезь, свою выгоду ты все равно не получишь, а нахлобучить тебя могут отменно.

– Моя выгода в том, чтобы выполнить задание начальника, – упрямо возразил Есаков. – Ему надо знать, чей человек наш Витек.

– Ну и дурак, – беззлобно ответил Колюбаев. – Допивай давай, трудиться пора. И когда уже эту программу по распознаванию лиц нам поставят! Обещают, обещают, а толку – чуть.

Работать приходилось вручную. Сидели рядом, один делал стоп-кадр и проговаривал словесный портрет того, кто, по его мнению, мог бы оказаться нужной фигурой, второй запускал видео и выискивал подходящих людей на записях. Если находил – сличали лицо со стоп-кадром. Потом менялись. Метод не самый эффективный, но все остальные, более технологичные, они уже опробовали и пока никого не нашли. Есаков предложил этим и ограничиться, доложив начальству об отсутствии результата. Колюбаев не поддался. Искали-то в первую очередь того самого Матвея Очеретина, которого сегодня так удачно задержал Витя Вишняков, и если бы Матвей хотя бы на секунду мелькнул в кадре на видеозаписях с тех мест, где в последний день своей жизни побывали убитые Чекчурин и Майстренко, можно было бы с легкой душой констатировать быстрое раскрытие. И тогда вышло бы, что лейтенант Вишняков сыграл в этом раскрытии решающую роль, чуть ли не самую главную. Жене Есакову такого поворота страсть как не хотелось, поэтому он был бы рад и счастлив отчитаться о том, что Очеретина на видеозаписях не оказалось, стало быть, никакого раскрытия Витьку не видать. Все эти соображения были для Дмитрия Колюбаева столь же очевидными, сколь и смешными. Асом в работе по убийствам он себя не считал, да, в общем-то, им и не был, но в аппаратных играх разбирался неплохо.

– Димон, а ты записку видел? – спросил вдруг Есаков.

– Видел, – кивнул Колюбаев. – Я же на труп Чекчурина выезжал. А что?

– Да ничего, интересно просто. Я не видел. На Майстренко Витек выезжал, он дежурил в те сутки.

– Ну, стало быть, потому его и взяли. Вообще не понимаю, чего твое руководство так озаботилось, у нас же закон: кто первый встал – того и тапки. Витька твоего отобрали, потому что он в дежурной группе был, на месте работал, неотложные мероприятия проводил. То есть в ситуации хотя бы минимально ориентируется. И меня точно так же. Я и на труп выезжал, и по Чекчурину мы с Хомичем четыре недели отпахали, только нас с места не сдергивали, потому что серии тогда еще не было. Или ты думаешь, что нас тоже мохнатая лапа сверху тянет?

– Мой шеф им таких профи предлагал, – не отступал Женя. – А они Витька выбрали. Почему?

– Да пошел ты! – взорвался Дмитрий. – Почему, почему… Задолбал уже! Вот тебя – почему выбрали? Ты что, классный профи? Сыщик со стажем? Да ты никто, правильно Зарубин сказал. Ты в полиции без году неделя. Ты что, всерьез полагаешь, что люди с Петровки могут приехать на «землю» и кого-то там куда-то отобрать? Ты вообще соображаешь или бредишь?

– Но ведь отобрали же!

Колюбаев сделал несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Ну чего он гонит на парнишку? Молодой, неопытный, ему что начальник в уши вдул – тому и верит.

– Теперь послушай меня, – сказал он, – объясняю в первый и в последний раз, и больше чтобы я никаких разговоров о Вишнякове не слышал, не то прибью. Надоело. Отбирал вас подполковник Сташис, он сам когда-то начинал в Восточном округе, для него там дом родной. Конечно, с тех пор много времени прошло, он на Петровке уже лет десять трубит, но связи остались. Его бывший шеф по Восточному теперь в министерском главке обретается, а твой нынешний начальник – его прямой ставленник.

– Чей ставленник? – не понял Есаков. – Сташиса?

Колюбаев досадливо поморщился:

– Да не Сташиса, а его бывшего начальника УВД, который теперь в главке. Вот поэтому Сташису и разрешили выбрать людей по своему усмотрению. Один начальник сверху позвонил другому начальнику, который пониже, и велел посодействовать. Ну, или не велел, а попросил, не суть важно.

Глаза у Евгения загорелись, он даже жевать перестал.

– А ты откуда знаешь?

– Я и не знаю, я два и два складывать умею. Вот ты, к примеру, что сделал первым делом, когда тебе объявили о прикомандировании на Петровку?

Есаков молчал, и Дмитрий совершенно однозначно прочел ответ на его лице. Конечно, он побежал к руководству за инструкциями. О прикомандировании сообщил ему начальник ОРЧ, а указание выяснить, кто поддерживает лейтенанта Вишнякова, поступило от зама по криминальной полиции, стало быть, к нему и побежал. К покровителю своему.

Ответа он дожидаться не стал, все и без того ясно.

– Вот именно, Женечка. А я знаешь что сделал в первую очередь? Не за указаниями поскакал, как ты, а выяснил служебную биографию Зарубина и Сташиса, то есть тех, кто мной в ближайшее время будет командовать, чтобы понять расстановку сил. Ну и поспрашивал кое-кого, кто может дать полезную информацию. Понял теперь, чем ты отличаешься от меня? Запомни, салага: ни один нормальный начальник никому не позволит распоряжаться вверенным ему личным составом. Ни один. Для того, чтобы позволить кому-то принимать кадровые решения через его голову, нужны особые обстоятельства. Например, указание сверху или дружеская просьба. Человек из министерства позвонил в Восточный и попросил разрешить Сташису отобрать, кого он захочет. Но не за просто же так, правда? Взамен твой зам по криминальной потребовал, чтобы второго человека взяли, кого он скажет. Сташис отобрал Витю Вишнякова, а в нагрузку ему сунули тебя. Получился взаимовыгодный обмен, никто не в обиде. Твой шеф прослышал, что здесь в «убойном» вот-вот появится новое руководство, начнутся кадровые перестановки, и самое время тебе показаться, произвести впечатление, прогнуться, обзавестись знакомствами на нужном уровне. Усек расклад?

– Да я… – начал было Есаков, но Колюбаев оборвал его:

– Вот не надо. Если я молчу и ничего не говорю о том, что ты внебрачный сын зама по криминальной, это не означает, что я об этом не знаю. Ты хочешь спросить, почему Сташис выбрал именно Витю, а не кого-то более опытного?

– Ты сам сказал: потому что он на труп выезжал, – пробурчал Евгений.

Дмитрий вздохнул. Парень безнадежен. Совсем безнадежен. Ничего, все впереди, поднаберется опыта, оботрется, заматереет со временем.

– Если бы ему кровь из носу нужен был тот, кто выезжал, он бы звонки не организовывал, пойми же наконец, тупая ты башка! Вишнякова так и так отдали бы, никуда не делись. Сташис не вчера родился, он прекрасно знает, как выполняются просьбы и как за них расплачиваются. Тут и без звонков результат заранее известен: если запрашивают двоих, то один – из дежурной группы, а второй – протеже начальства. Это самое простое решение, которое принимают руководители сплошь и рядом. Но в некоторых случаях комбинации бывают более сложными, и как раз в такую вы с Витьком и попали. Всё, хорош лясы точить, для тебя все эти заморочки пока что темный лес, не забивай себе голову, все равно не разберешься.

– Нет, погоди. Если Витьку все равно откомандировали бы, потому что он дежурил, то зачем Сташис его отбирал? Почему не попросил кого-то другого, кто ему действительно нужен? О какой комбинации речь?

Тьфу, балбес! Колюбаев демонстративно вытер губы и пальцы салфеткой, заботливо положенной в пакет с ватрушками, поставил пустую чашку на подоконник.

– Давай-ка к станку, старлей. И подумай вот о чем: не всегда ценность работника определяется весом того, кто его поддерживает. Иногда бывает и по-другому. Редко, конечно, но бывает.

Есакова ответ не устроил, это было очевидно, но капитану Колюбаеву было наплевать. Он любил напустить туману, наговорить непонятных слов, запутать собеседника и уйти в тину, чтобы тихонечко смотреть, как тот будет выплывать и выпутываться. Многим такая манера не нравилась, Дмитрий это знал. Ну и что? Зато метод себя оправдывает и приносит плоды. Пусть не всегда, но иногда – это все равно лучше, чем вообще никогда.

Сташис

Тихий вечер в кругу семьи ожидаемо накрылся медным тазом. Степка сидел в наушниках перед компьютером, погруженный в какую-то онлайновую игру, Василиса поставила на стол горячий ужин и с четким «Пост сдал – пост принял!» радостно усвистала к своему Толику, едва Антон успел снять куртку и ботинки.

Жаркое было вкусным, пришлось даже второй раз накладывать. Под добавку отлично пролетела – ясным соколом – рюмка коньяку: захотелось не то чтобы расслабиться, какое уж тут расслабление с одной рюмочки-то, а просто ощутить внутри тепло, которое раньше приходило само собой, едва Антон переступал порог своей квартиры. Ведь были, были в его жизни такие годы, когда боль от потери жены и нерожденного ребенка утихла, а дети были еще маленькими, радовались приходу отца, без конца что-то рассказывали, жаждали его внимания, обнимали за шею, повисали на руках. А теперь… Нет, он не имеет права жаловаться на то, что Степа и Вася его не любят, это неправда, любят, конечно. Но любить человека и испытывать в нем потребность, как оказалось, совсем не одно и то же.

Ладно, нечего сопли жевать, как сложилось – так сложилось, он и сам в четырнадцать лет мечтал, чтобы старшие от него отстали, не дергали, не заставляли, ни о чем не спрашивали, не читали нотаций и дали жить своей мальчишеско-юношеской жизнью, в которой они все равно ничего не понимали.

Итак, что мы имеем на текущий момент? Два убийства, две жертвы – Чекчурин и Майстренко, две записки, в которых упоминается некий Учитель, две побочные фигуры – Екатерина Гурнова и Александр Масленков. Ну и два ДТП в анамнезе. По первому убийству информации собрано много, по второму пока еще кот наплакал.

Способ убийства: перелом в районе второго-третьего шейных позвонков, по первому трупу подтвержден, по второму – ждем результатов судебно-медицинской экспертизы.

Время убийства: поздний вечер или ночь, темно, малолюдно.

Место убийства: выбрано тщательно. По эпизоду Чекчурина проверили записи со всех камер наружного наблюдения и убедились, что ни на одну камеру место обнаружения трупа не попало. По Майстренко записи уже запросили, но еще не отсмотрели до конца, так что окончательный вывод делать рано.

Подход к месту убийства: здесь есть некоторые отличия, но незначительные. Чекчурин передвигался на автомобиле, ехал из ночного клуба туда, где обычно разживался «колесами», есть видео с камер на выходе из клуба, на клубной парковке, а также на улице, где он оставил машину, прошел несколько метров до арки и свернул в нее. А вот из арки во двор Чекчурин уже не попал, так и остался лежать в темном неосвещенном проходе. Кем бы ни был убийца, он скрывался с места преступления дворами, крышами или прятался в одной из квартир нескольких домов, подъезды которых выходили в два смежных двора. Оперативники из Юго-Западного округа клянутся и божатся, что смотрели несколько раз: Чекчурин покинул машину и свернул в арку в 1 час 26 минут, человек, обнаруживший тело и вызвавший полицию, проходил там в 2 часа 03 минуты, на камерах хорошо видно, как он выскакивает из темного прохода на освещенную улицу и звонит по телефону. Между этими моментами из арки никто не выходил. Но действительно ли это так? Нужно еще раз проверить.

По эпизоду с Майстренко картина немного другая. Дело в том, что хоть и освободили Татьяну условно-досрочно, но права управлять транспортными средствами лишили на три года. Разумеется, это не означало, что, пока срок не вышел, она ездила на метро или на маршрутках. Ее сожитель, тот самый, который по уши завязан в торговле наркотиками, спокойно рассказал, что купил своей ненаглядной машинку, на которой та прекрасно каталась без прав, стараясь ничего не нарушать и не попадаться. Старания были так себе, и женщину несколько раз останавливали сотрудники ГИБДД, но верный друг тут же появлялся и разруливал вопрос, иными словами – откупался. Как-то вот везло ей, ни разу на честного полицейского не нарвалась. Когда срок истек – права восстановили. Однако соседи по дому Татьяну не любили, считали зарвавшейся хамкой, поскольку она парковала автомобиль там, где ей удобно, наезжала на любовно обихоженный, засаженный цветами газон, перекрывала возможность маневра другим машинам, и только и делали, что искали, к чему бы придраться. Кто-то прознал, что она в пьяном виде насмерть сбила человека, была лишена водительских прав, и началась форменная травля. Сначала проткнули шины, спустя пару месяцев разбили боковое стекло, потом регулярно краской писали на капоте всякие гадости или подкладывали кучи дерьма, как собачьего, так и человеческого. Татьяне это надоело, и она стала оставлять автомобиль далеко от дома, в гараже. И пусть приходилось идти пешком минут десять, зато машинка была в безопасности и чистоте. Вот на этом-то десятиминутном отрезке времени ее и встретил убийца. И снова: место ни с одной камеры не просматривается, да их, собственно говоря, там и нет вовсе. А если бы и были – освещения на данном участке практически никакого. Говорят: столица, Москва, ах и ох, а как присмотришься – такие дыры в ней находятся, что ни одной провинции не снилось. Камеры понавешали кругом, а больше половины из них или не работают, или не пишут: не увидел сразу – считай, не увидел никогда.

Гараж был техникой видеонаблюдения оснащен неплохо, на записи видно, как машина Майстренко въезжает с улицы в 23.41, женщина выходит оттуда в 23.47. Но дальше начиналась неконтролируемая территория. Последние пару минут до дома тоже просматриваются, но там Татьяна уже не появилась. Тело обнаружили утром, около половины восьмого.

Какой отсюда вывод? Убийца хорошо знал ситуацию с камерами, то есть имел доступ к соответствующей информации. По долгу службы? Тогда нужно искать зацепки в фирмах, обеспечивающих город средствами видеонаблюдения. А если не по службе, а за деньги? Тогда трясем охранников и тех, кто часами сидит перед мониторами. А уж как они сидят и как смотрят – всем отлично известно. И в том, и в другом случае работы – море.

Но благодаря упорству и настойчивости молоденького лейтенанта Вишнякова появилась надежда, что путь поисков можно сократить, а сферу – сузить. Олег Васильевич Масленков, отец человека, которого сбила Татьяна Майстренко. Почему Масленков-старший назвал Гурнову по фамилии? Откуда знает ее? Может быть, обычное совпадение, каких тысячи на каждом шагу. Ну, подумаешь, две семьи, в которых кто-то пострадал от ДТП, оказались знакомы между собой, большое дело! Но если это не совпадение, а что-то иное? Если визит Матвея Очеретина в действительности связан не со сбором материала для научного исследования, которое, в сущности, и проводить-то больше некому, а с выполнением заказа?

Выходит, Масленков или его жена – заказчик, а Очеретин – исполнитель? Щас, остается только шнурки погладить. Одного взгляда на Матвея достаточно, чтобы понять: в этом длинноногом худом тельце силы и выученности – ноль целых, ноль десятых. Кроме того, Антон успел заметить, что Очеретин левша. А судмедэксперт, проводивший вскрытие Чекчурина, вполне однозначно утверждал, что смертоносное движение, повлекшее смещение позвонков, произведено слева направо, то есть правшой. С другой стороны, по Майстренко заключения еще нет, да и сил на то, чтобы справиться с хрупкой неспортивной дамочкой, много не требуется. Тогда можно говорить о том, что либо исполнители разные и Татьяну убил именно Матвей, а Чекчурина – кто-то другой, либо Матвей – организатор, подыскивавший исполнителей. Или одного исполнителя.

Час от часу не легче…

Теперь записки. Что по ним? Слово «Учитель» в обоих случаях написано с заглавной буквы. Текст выполнен на компьютере и распечатан на лазерном принтере. Дактилоскопия по первой записке нулевая, ничего пригодного для идентификации, по второй еще не готова. Кого исполнитель или исполнители назвали Учителем? Если Олега Масленкова, стало быть, это его ученики, но тогда при чем тут айтишник Матвей? Олег Васильевич преподает философию в вузе, в котором Очеретин никогда не учился. Зачем он нужен Масленкову для организации убийств, когда все потенциальные исполнители и так под рукой? Бред получается.

Нужно начинать рассуждения с другой точки.

И вообще, не стоит торопиться с выводами, имеет смысл подождать, когда Ромка и Витя Вишняков отзвонятся или отпишутся после повторного визита к Масленковым. Мозги к вечеру уже мало на что годятся. Если попытаться сейчас продолжать ими пользоваться, можно такого напридумывать, что потом вовек не разгребешь.

Махнуть, что ли, еще рюмашечку? Согреться внутри, дождаться сообщения от Романа и завалиться спать, чтобы завтра со свежими силами…

На кухне появился Степка, вид одновременно отстраненный и настороженный. Молча открыл холодильник, достал пакет томатного сока, вынул из шкафа упаковку сырных чипсов. Время к одиннадцати, а сын, похоже, ложиться не собирается.

– Тебе спать не пора? – мирно поинтересовался Антон. – Завтра в школу, не выспишься, будешь квелый.

– Норм, – коротко бросил Степка.

Антон демонстративно посмотрел на часы:

– Пятнадцать минут. Мы с тобой договаривались.

– Я же сказал: все норм.

В голосе сына зазвучало раздражение и даже намек на злость. Антон усилием воли подавил закипающую готовность взорваться и устроить выговор, дескать, что за тон, да как он смеет, и все в таком духе. Парнишка не «смеет». Он не властен над собой. Гормональная перестройка – страшная штука, бьет по мозгам не хуже водки или наркоты, только после водки можно протрезветь наутро, действие наркотика тоже закончится довольно быстро, а гормоны бушуют постоянно, двадцать четыре часа в режиме нон-стоп, и человек чаще всего этого не замечает и не осознает. Мысли в голову лезут не пойми какие, настроение скачет, поведение – из рук вон. Разве подросток виноват? У зрелых людей в районе пятидесяти-шестидесяти лет тоже идет такая перестройка, и они зачастую тоже становятся невыносимыми для окружающих, но у них жизненного опыта побольше, чем у ребенка, и удается более или менее справляться с собой. Хотя и не всем. Чего же он требует от Степки?

– Ну, сынок, смотри сам, ты уже взрослый, – вздохнул Антон. – В школе все хорошо? Проблем нет?

Мальчик только головой отрицательно мотнул, вербальным ответом не удостоил и скрылся в своей комнате. Звякнул телефон, пришло сообщение от Василисы: «Я в порядке». Коротко и почти со вкусом. Антон с улыбкой смотрел на светящийся экран смартфона: Васька с раннего детства приучена к тому, что раз в час прислать эсэмэску не трудно, зато папа не волнуется и спокойно работает. За все годы она только два или три раза забывала вовремя «маякнуть», да и то во вполне простительных ситуациях. Ответственную девочку он вырастил, может гордиться своими педагогическими успехами.

В начале двенадцатого Антон услышал, как сын прошлепал в ванную, полилась вода из крана. Антон на цыпочках прокрался в комнату сына, взглянул на компьютер: выключен. Значит, Степка умывается и собирается в постель. И пусть сейчас не ровно одиннадцать, а на десять минут больше, все равно можно считать, что договоренности соблюдаются. Самостоятельно, а не под давлением. «Хорошо, что я удержался и не стал наезжать на него», – подумал Антон, так же бесшумно возвращаясь на кухню. Взял со стола смартфон, выключил звук, чтобы звонок Дзюбы не разбудил Степу. Вымыл посуду, протер стол, задумчиво посмотрел на бутылку коньяку, достал только что убранную в посудный шкафчик рюмку, налил, выпил. Снова вымыл, вытер насухо льняным полотенцем, поставил на полку. «Не спиться бы», – пронеслась в голове мысль. Да нет, не пронеслась, а вяло проползла. Ведь именно так все и начинается: рюмочка для настроения, рюмочка для расслабления, стакан для здоровья, если сильно промерз, бутылочка по случаю праздничка – и понеслась жизнь по кочкам. Как говорится, было бы спиртное, а повод мы всегда найдем.

Дзюба

К дому Масленковых лейтенант Вишняков и капитан Дзюба подъехали без четверти одиннадцать. Поздно. Но нужно пытаться.

– Звони, уговаривай, извиняйся, делай что хочешь, но добейся, чтобы согласились, – велел Роман.

– А чего просто в дверь не позвонить? По закону у нас есть еще пятнадцать минут, обязаны открыть и впустить.

– Это кто тебя такому научил? Без ордера на обыск или санкции на арест никто нас впускать не обязан. Всем плевать, само собой, и ночью могут вломиться без всяких нужных бумаг, и на рассвете, а если не впускают добровольно – режут дверь и задерживают за сопротивление, это верно и на каждом шагу происходит. Как мера запугивания – работает отлично, но нам-то не запугать нужно, а информацию получить. Разницу сечешь? Злой собеседник – ненадежный источник.

Виктор вытащил телефон, набрал номер. Дзюба уверен был, что молодой лейтенантик начнет мяться и жалобно блеять либо, наоборот, дерзить и грубить, демонстрируя власть, и немало подивился, когда услышал ровный, даже, пожалуй, равнодушный, какой-то механический голос напарника, без малейших эмоций талдычивший одно и то же. «Не сработает», – уныло подумал капитан. Но, как ни странно, сработало. И даже быстрее, чем Роман ожидал.

– Ну ты мастер! – Он одобрительно хлопнул Виктора по плечу. – Я ж слышал, сколько негатива они на тебя вылили в первый момент, динамики в телефонах теперь сам знаешь какие, а тебе хоть бы хны, знай свое гнешь.

– Меня всю жизнь ругали и обзывали, – спокойно откликнулся Вишняков. – Натренировался не реагировать, привык.

– Тогда пошли. Будем надеяться, что через десять минут они нас не выпрут. К тебе просьба: посматривай за мной, я взрывной, могу завестись не по-детски, а тебя ничем не прошибешь, так ты уж меня в бок ткни, если почуешь неладное. Договорились?

– Как скажешь, – пожал плечами Вишняков.

Роман лукавил, конечно. Он действительно был темпераментным, но владел собой хорошо, научился за годы службы. Однако чутье подсказывало ему, что оперативника из Восточного округа нужно как-то поддержать, придать ему уверенности и ощущения собственной значимости. Что-то такое было в этом пареньке, что-то неуловимое, чему Ромка не смог бы дать определения, но это «что-то» вызывало уважение. Не зря же Тоха Сташис глаз на него положил.

Второй разговор с супругами Масленковыми оказался более плодотворным. От упоминания фамилии Екатерины Гурновой, которую сбил Леонид Чекчурин, Олегу Васильевичу отвертеться не удалось, и пришлось все рассказать.

Почти три года назад к Масленковым обратились двое очень приятных молодых людей, Борис и Илья, один из них был, кажется, аспирантом, другой – каким-то научным сотрудником. Они сказали, что под руководством ученого-криминолога Светланы Валентиновны Стекловой собирают материал для исследования, чтобы провести оценку морального и экономического ущерба от преступлений. Частью такого исследования должно стать монографическое описание конкретных случаев, изучение того, как сложились в дальнейшем жизни близких как потерпевших, так и преступников. У молодых ученых был очень толковый опросник, в соответствии с которым они и собирали информацию. Встречались несколько раз, потому что вопросов изначально было довольно много, а в ходе разговора все время появлялись новые. Борис и Илья объяснили, что исследование только-только начинается и пул вопросов пока еще далек от совершенства. Олег Васильевич в методологии научных исследований был отнюдь не новичком, поэтому подход к сбору данных оценил по достоинству, да и цель работы вызвала у него понимание и одобрение. Спустя какое-то время Илья даже принес Масленковым сборник научных трудов со статьей, где была описана их история, а также история девушки по имени Екатерина Г. и ее семьи. Статья Олегу Васильевичу понравилась, она была толковой и аргументированной. Про Екатерину Г. он тоже порасспрашивал, его интересовали не вошедшие в статью подробности, вот тогда Илья и назвал ее фамилию полностью – Гурнова. В подобных публикациях считается неэтичным называть настоящие имена, пользуются либо псевдонимами, либо одной только первой буквой фамилии. Масленковы фигурировали в тексте как «М-в» и «М-ва», их погибший сын именовался «потерпевший М.» или «Александр М.».

– Да, конечно, экземпляр сборника нам подарили, – сказал Масленков-старший, – но я вам его не отдам, это же память о нашем сыне.

– А вы отберете и больше не вернете, – сердито добавила его супруга. – Знаем мы, как у вас там дела делаются: или теряете, или присваиваете.

– Мы не будем ничего изымать, – успокоил их Дзюба, – мы только на телефон перефотографируем обложку, выходные данные и текст статьи.

– Тогда ладно, – смилостивилась Галина Сергеевна.

Совсем недавно, буквально недели полторы назад, Илья снова пришел к ним, на этот раз не с Борисом, а с юношей по имени Матвей, и сказал, что исследование продолжается, несмотря на то что главный идеолог и вдохновитель, профессор Стеклова, скончалась. Но ее ученики дело не бросают, Борис уже представил диссертацию в ученый совет и активно готовится к защите, и Илье теперь будет помогать этот самый Матвей, которому предстоит собрать данные о том, как супруги Масленковы прожили три последних года, а заодно и уточнить кое-что из более отдаленного прошлого, поскольку опросник в ходе работы существенно модифицировали и усовершенствовали и появились новые вопросы, которые ранее не задавались. В первый раз Матвей беседовал с Олегом Васильевичем и Галиной Сергеевной под надзором Ильи, но во второй раз пришел уже один и вполне справился. А третий его визит закончился столкновением с лейтенантом Вишняковым.

На вопрос, почему же Галина Сергеевна так старалась уберечь Очеретина от встречи с оперативником и уговаривала его уйти поскорее «для его же блага», вразумительного ответа получено не было. Впрочем, нет. Ответ, конечно же, был. Только Дзюбу он не устроил.

– Я знаю, как у вас там работают, – презрительно скривилась Галина Сергеевна. – Вам лишь бы схватить и посадить, чтобы галочку в отчетность поставить, а тюрьмы невинными людьми забиты под завязку, и ни в каком суде потом правды не найдешь. Рука руку моет. Матвей ни в чем не виноват, но вам же не докажешь.

Может, она и в самом деле так думала. Но, возможно, это было лишь отговоркой. Итак, Матвей Очеретин, Борис и Илья (оба пока без фамилий), а также некая профессор Стеклова. Ученики и их Учитель?

Покинув квартиру Масленковых, Роман позвонил Антону Сташису.

– Может, мне приехать? – предложил Дзюба. – Посидим, обсудим, план на завтра составим.

– Не надо, поезжай домой, тебя Дуняша ждет. Заявку на телефон Очеретина я сегодня отдал, утром все получим, найдем этих Илью и Бориса. А может, Очеретин за ночь сам одумается и все расскажет.

– К следаку кто поедет? – спросил Роман. – Он же велел завтра утром доложиться по наркотикам.

– Вот ты и поедешь, а я задержанным займусь. Вишнякову передай, что он молодец.

Капитан сунул телефон в карман и повернулся к Виктору, который переминался с ноги на ногу возле своей машины, ожидая указаний.

– На сегодня закончили, по домам, – скомандовал Дзюба. – Подполковник Сташис велел сказать, что ты молодец.

– Значит, Очеретин… Я его правильно задержал? – обрадовался лейтенант.

– Правильно или нет – не знаю, это мы только завтра начнем выяснять, а молодец ты потому, что упоминание о Гурновой выцепил.

– Так я же не сразу, – закручинился Виктор. – Если б я сразу сообразил…

Роман рассмеялся:

– Вить, если бы мы все сразу соображали, то на планете уже ни одного злодея не осталось бы. А вот такого упорства и настойчивости, как у тебя, наищешься. Так что ты и в самом деле молодец. Честно. Завтра прямо с утречка Сташис получит биллинг телефона Очеретина, твоя задача – найти Бориса и Илью. Короче, назначаешься старшим по чугунным изделиям.

– Не понял…

– По чугунной заднице. Молись, чтобы Очеретин сам раскололся, потому что если он упрется, то тебе придется сидеть и тупо анализировать весь список его абонентов и сопоставлять его со списком из телефона.

Вишняков растерянно молчал. Глаза у него стали какими-то щенячьими.

– Чего ты так смотришь? Что-то непонятно?

– Я такого не делал раньше…

Ну, ясен пень, парень работает всего полгода, ничего серьезного через его руки пока не проходило. Ни один здравомыслящий начальник не откомандирует такого зеленого неопытного мальца в группу для работы по сложному делу, тем более по убийствам, у которых высок шанс оказаться резонансными. Тоха его высмотрел… И как угадал в этом парнишке нераскрытый потенциал?

Дзюба вздохнул:

– Ну, смотри. В биллинге, допустим, указан звонок абоненту по имени «Борис Иванович Иванов». Сличаешь с телефоном Очеретина: там этот номер подписан «Борис Иванович Иванов» или даже просто «Борис Иванович». А вот в биллинге есть Борис Михайлович Петров, который у Очеретина в контактах значится как… Ну, предположим, «Колчан». Ты какие-нибудь выводы из этого сделаешь?

Вишняков призадумался, затем неуверенно кивнул:

– Вроде понял.

– Да не бзди заранее, – добродушно усмехнулся Роман. – Может, и не придется, если Очеретину за ночь в изоляторе небо с овчинку покажется. Ну а если и не покажется – все равно не бзди, с таким упорством и настойчивостью, как у тебя, все получится.

Выражение лица у Виктора было совершенно растерянным, и Дзюба подумал, что, пожалуй, переборщил с воспитательным запугиванием.

– Смотри, – Роман включил телефон и вывел на экран фотографию. – Первая страница статьи. Перечень авторов.

– И чего? – не понял Вишняков.

– Ничего. Пять фамилий. Стеклова и еще четверо. Инициалы видишь у этих четверых? Лазаренко А. С. – не годится, а вот Гиндин И. К. – уже на что-то похоже, еще один с именем на букву И, Выходцев И. А., и четвертый, Димура Б. В. Чем тебе не Илья с Борисом? Готов на ящик пива спорить, что либо Гиндин, либо Выходцев – тот самый Илья, который приходил к Масленковым. Завтра ими и займемся. Выспись как следует, чтобы голова была ясной, и прямо с утречка начинай. Фотки со статьей я тебе сейчас перешлю, изучи внимательно, может, что-то полезное для наших нынешних дел увидишь. Я потом подъеду – обсудим.

– Потом? Это когда?

– Я с утра к следаку, а там уж как получится, сам знаешь, каково планировать при нашей-то работе, – вздохнул Роман.

Инга. За три месяца до событий

Виталий Аркадьевич Фадеев не любил холода, в его кабинете всегда было очень тепло, а в доме – жарко. К концу сеанса Инга обычно становилась отвратительно взмокшей, по спине и груди под медицинской робой скатывались капли пота. Она мечтала только об одном: встать под душ. Но Фадееву сегодня пришла охота пообщаться, что бывало не часто. Вполне понятно при его-то занятости.

– Ну как, милая фрау, жизнь протекает? Работой довольны?

– Да, спасибо, – чуть удивленно ответила Инга.

Виталий Аркадьевич вообще-то не производил впечатления человека, которого интересует, доволен ли его персонал работой. Он платил щедро и без задержек и справедливо полагал, что этого более чем достаточно. Разговаривал коротко, в основном раздавал указания или устраивал разносы.

– А Темка как? Не обижает?

– Спасибо, у нас все хорошо.

Из того, что медсестра живет с личным помощником босса, никто секрета не делал. Оба молодые, свободные, чего тут темнить?

– Ну ладно тогда, – усмехнулся Фадеев. – Если что – имей в виду, в гостевом доме для тебя место всегда есть, живи сколько хочешь, пока работаешь на меня. Бесплатно, на твоих доходах не скажется.

Да уж, денег на собственные удобства Виталий Фадеев не жалел, это точно. Слова Артема, сказанные в первый день знакомства, оказались сущей правдой, и о своем решении уйти из клиники на вольные хлеба Инга Гесс пока еще ни разу не пожалела. В первое время немного напрягала манера Фадеева называть ее «фрау», а не по имени, но она быстро привыкла. За такую-то зарплату…

– Я сегодня еще нужна? – спросила Инга.

– Мне ты всегда нужна, милая фрау.

Виталий Аркадьевич посмотрел на нее вполне недвусмысленно, но Инга не испугалась и даже не растерялась. Такое происходило далеко не впервые и превратилось в некую игру: босс давал понять, что хотел бы, а Инга делала вид, что относится к нему со всем уважением, но честь для девушки дороже. Смысл игры состоял в том, что подача всегда была одинаковой, но отбивать ее следовало каждый раз по-разному. В прошлый раз Инга «отбивала» ролью скромницы, влюбленной в жениха. В позапрошлый – ролью кокетки, готовой «подумать» над предложением. Сегодня можно поиграть в английскую прислугу.

Она улыбнулась:

– Мои знания и навыки в области терапии боли всегда к вашим услугам, милорд.

Фадеев расхохотался.

– Вот за что я тебя ценю, так это за то, что с тобой не скучно. Всегда что-нибудь новенькое выдумаешь. Загляни к моей курице, она с утра головой мается, и можешь уматывать по своим делам.

Курицей Виталий Аркадьевич именовал дражайшую супругу Снежану, по счету не то третью, не то четвертую, юную особу, насиликоненную сверху донизу, но отнюдь не глупую. Глупых людей босс не выносил на дух ни на месте работников своей фирмы, ни в постели, ни за столом.

Инга приняла душ, переоделась в свежую робу и постучалась в комнату Снежаны. Та лежала на кровати поверх покрывала, одетая в длинное домашнее платье, бледная и несчастная.

– Хорошо, что ты пришла, – простонала она. – Я думала, с ума сойду от этой боли. Сделай что-нибудь, пожалуйста.

Инга со вздохом взяла ее за руку, послушала пульс. Бедная девчонка, зачем она себя так истязает бесконечными процедурами по улучшению внешности! У нее патологическая реакция на обезболивающие препараты, и каждый раз начинаются тошнота и многодневная головная боль, от которой в буквальном смысле некуда деваться. Хоть к стоматологу не ходи! Или терпи без укола. Последнее, что учудила Снежана, – удаление родинки, которая, как ей казалось, портила ее безупречную кожу на спине. Тут без местной анестезии никак не обойтись, и вот результат. Инга пыталась ее отговорить, но для юной жены богатого мужа слова медсестры звучали куда менее весомо, нежели страх возможной конкуренции с соперницей. А соперницы у Снежаны есть, и все об этом знают, Фадеев не из тех, кто умеет держать брюки застегнутыми. Снежана должна быть идеальной для мужа.

– Все-таки удалила? – негромко и с упреком проговорила Инга.

– Ага, вчера. Не смотри на меня так, сама все знаю. Думаешь, я совсем дура, да?

– Ты не дура, ты очень умная. Ты китайский язык выучила, а это не каждый сумеет.

– Да фигня, ты же на немецком свободно говоришь.

– Сравнила! Со мной отец с самого рождения по-немецки говорил, они в семье языковую традицию берегли, так что никаких чудес.

– Никаких чудес? А чего ж твоя сестрица язык не освоила? Блин, если б у меня отец был кореец или японец, я б сейчас горя не знала. Угораздило же меня родиться в такой семье: мама украинка, папа белорус. Приходится теперь самой все с азов… – привычно пожаловалась Снежана.

У нее был план, в который Снежана посвятила не только Ингу, но и Фадеева: изучить китайский, корейский и японский языки и построить бизнес, связанный с этими тремя странами. Амбиции у девушки зашкаливали, но следует признать, что данные для подобного размаха у нее были. Каждый раз, слушая нытье Снежаны о том, что ее «угораздило родиться в такой семье», Инга невольно улыбалась. Понятно, что девушка имела в виду национальность и родные языки родителей, но родители-то эти были на диво успешны в бизнесе, ворочали огромными деньжищами и обеспечили своей единственной доченьке детство, какое еще и не каждой принцессе выпадало. К сожалению, шальные доходы, полученные в безумные девяностые, обернулись убийством отца и отжатием бизнеса, а потом и психушкой для матери, начавшей со злоупотребления транквилизаторами и быстро скатившейся к наркотической зависимости. Снежана, с рождения привыкшая к комфорту и роскоши, но оставшаяся в девятнадцать лет у разбитого корыта, поняла, что рассчитывать теперь может только на себя, и разработала план, толчком к которому стал корейский клип, неожиданно для всех собравший миллионы просмотров по всему миру. Ей нужно было несколько лет спокойного безбедного существования, в течение которых она могла бы целыми днями учиться, с утра до вечера, нигде не работая и не думая о хлебе насущном, и Снежана выбрала путь молодой жены. Дети Фадееву больше не нужны, у него от предыдущих браков наследники имеются, а несколько раз в неделю посверкать улыбкой, ногами и бюстом, сопровождая мужа на мероприятия и встречи, ничего ей не стоит. Только нужно очень постараться, чтобы Виталий Аркадьевич не расстался с ней прежде времени, пока она не выполнила свой учебный план. А для этого следовало неустанно совершенствовать красоту и доводить ее до высоких стандартов, определенных требовательным супругом.

Инге отчего-то было жалко, что такие мозги, как у Снежаны, не находят себе другого применения. И жалко, что в погоне за идеальной внешностью девчонке приходится терпеть такие мучения с последствиями применения обезболивающих препаратов.

– Давай начинать, – попросила Снежана, – у меня в пять часов онлайн, а я ничего не соображаю.

Занималась она по скайпу только с носителями языка, а не с московскими преподавателями. То есть московские-то были, конечно, носителями, рожденными в соответствующей стране, но девушка отчего-то считала их «бывшими», а потому не особо полноценными. Однажды Инга застала Снежану во время такого урока и страшно удивилась: на экране компьютера картинка двигалась и подрагивала, показывая какое-то уличное кафе, а из динамиков неслась неразбериха чужеземной речи.

– Мой преподаватель специально приносит айпад в людные места и заставляет меня слушать и вычленять хотя бы отдельные слова, а теперь уже и целые фразы, – пояснила Снежана. – Я должна научиться слышать и понимать бытовую разговорную речь, а не только дикторов с радио и телевидения. С дикторами я уже легко справляюсь и фильмы смотрю без субтитров, но все равно там актеры с поставленной дикцией, а теперь началась обычная жизнь. Если я это не освою, у меня ничего не выйдет с бизнесом, я не смогу с людьми нормально общаться. Лучше всего, конечно, пожить годик-другой в языковой среде, но я же не могу Фадеева здесь одного оставить, сама понимаешь. Свято место и все такое…

Одним словом, если делать – то уж делать как следует. В этом Снежана была похожа на саму Ингу. И какие бы глупости девушка ни вытворяла со своим телом и здоровьем, Инга Гесс не могла не уважать ее за целеустремленность и восхищалась ее способностями.

Она привела Снежану в состояние, пригодное для занятий, и уехала к своим домашним пациентам. Права Инга получила давно, но о покупке машины и не мечтала, надеялась, что тот, с кем она в то время жила, позволит водить свой автомобиль. Он ведь обещал, особенно в первое время, и вроде бы радовался, когда Инга начала посещать курсы вождения. К тому моменту, когда он впервые ударил ее, права уже были получены, ну а толку? Зато теперь Артем с готовностью предоставил ей свой старый «Ниссан», стоявший в гараже без дела: сам он ездил на недавно купленном новеньком «Лексусе».

Инга провела почти полтора часа у мальчика, больного ДЦП, и поехала в направлении дома. Не того, где жила сейчас с Артемом, а своего, где мама и сестра с семейством. На сегодня оставалось отработать с Юрием, потом заскочить отдать деньги, и, если повезет, можно успеть на кладбище. Посидеть хотя бы минут десять-пятнадцать, повспоминать Игоря, поговорить с ним. Вытащить из рюкзака заветную тетрадку, с которой она старалась не расставаться, перечитать несколько страниц. Глядя на почерк, словно бы услышать голос. Прикоснуться пальцами к исписанным листам, не отрывая глаз от фотографии, – будто за руку взять.

У Юрия пришлось задержаться: кроме обычных проблем с ногой у пациента появились блуждающие боли в шейном и поясничном отделах, и Инга провозилась дольше, чем планировала. На кладбище она до закрытия не успевала. Вышла на улицу, посмотрела в сторону своего дома и поняла, что ужасно не хочет туда идти, видеть кислую физиономию Машкиного муженька-захребетника, слушать восторженные причитания о малыше, которому исполнилось уже четыре месяца. При всей огромной, почти иррациональной любви к сестре к племяннику Инга была почему-то совершенно равнодушна.

Она решила немного отсрочить пусть и короткий, но все равно тягостный визит к родным и посидеть в кафе, расположенном в соседнем доме, выпить какого-нибудь вкусного чаю и съесть пару пирожных или пирожков. Кафе здесь существовало уже много лет, и Инга частенько отсиживалась в нем, если дома становилось невмоготу. Несмотря на бесконечные экономические заморочки, сотрясавшие то и дело страну, заведение выживало и не закрывалось, притом что за последние годы в микрорайоне постоянно менялось все что можно: одни вывески приходили на смену другим – только успевай замечать, что вместо фитнес-клуба теперь салон красоты, а вместо «Магнолии» – «Магнит» или «Дикси». Однажды Инга поделилась своим удивлением с Выходцевым, и тот, усмехнувшись, сказал: «Значит, хозяин дружит с кем надо». Наверное, так и было, потому что хозяин у кафе не менялся, в отличие от персонала и меню. Он всегда был на посту, бдительно следил за порядком в зале, иногда сам вставал за барную стойку, одним словом, был эдаким нетипичным пережитком старых времен, классическим олицетворением того самого малого бизнеса, который так успешно губили и уничтожали по всей стране.

Сегодня хозяин, немолодой ослепительно красивый кавказец, тоже был за барной стойкой, наливал кофе, доставал из витрины-холодильника нарезанные куски тортов. Увидев Ингу, приветливо улыбнулся.

– Давно вас не было! Рад, что вы появились опять!

Ей стало приятно, что ее помнят. Может, и не рады на самом деле, просто из вежливости сказано, но уж то, что помнят, – это точно. На душе потеплело, и даже перспектива посещения семьи стала казаться не такой мрачной. Инга поболтала с хозяином пару минут, выбрала два разных десерта и чай каркаде, уселась за столик, открыла рюкзак, вытащила тетрадь. Когда официантка принесла заказ, зазвонил телефон. Артем.

– Как дела?

– Все в порядке. Зашла в кафе дух перевести, сейчас выпью чаю, потом забегу быстренько деньги отдать и поеду домой.

– Так ты в кафе?

– Ну да.

– Тогда поешь нормально, я задерживаюсь, ужинать не будем, меня здесь покормят.

Инга улыбнулась. В этом поступке весь Артем. Предупредить. Согласовать. Не переводить продукты понапрасну, не тратить силы на готовку, если не собираешься садиться за стол. И ведь он не скупой, совсем наоборот, он щедрый и широкий, и денег у него достаточно. Но – во всем должен быть порядок, а разумная экономия – залог достатка.

– Спасибо, что сказал. Целую!

– Ага, пока!

Она даже и не подумала спросить, где это «здесь» Артема покормят. Какая разница? Скорее всего, у Фадеева. Но даже если и в другом месте – Ингу это совершенно не волновало. Она отнюдь не была уверена в чувствах Артема, но одно знала точно: ему с ней удобно. Комфортно. А мужчина никогда не променяет психологический комфорт на неземную страсть. Изменять будет направо и налево, но на разрыв отношений не пойдет. Так что пусть ужинает где ему заблагорассудится.

Отломив ложечкой кусочек шоколадного торта, Инга раскрыла тетрадь.

«Я много раз слышал о том, что дружные семьи часто распадаются после совместно пережитого горя. И никогда не понимал, как это может быть. Не верил, думал, что это просто сказки. Не видел механизмов, которые включаются.

После смерти сына я их увидел. Есть люди, которые хотят тихо горевать. Есть те, кто стремится активно действовать, чтобы восстановить то ли справедливость, то ли душевное равновесие, то ли еще что-то… А есть те, кто хочет идти дальше и быть счастливым. Именно к этому третьему типу относилась моя жена. Она сумела принять тот факт, что наш сын родился с неизлечимым заболеванием, хотя бог весть каких гигантских душевных усилий это потребовало от нее. Но она справилась, приняла и постановила для себя делать все, что необходимо, чтобы помочь Ванечке прожить столько, сколько природой отмерено, делать самоотверженно и добросовестно, изначально зная, что уход ребенка неизбежен, что это будет страшным ударом, но после этого жизнь будет продолжаться. Для нее эта жизнь станет уже другой, но для всех остальных она будет прежней, и это обстоятельство, с которым придется считаться и принятие которого также потребует немалых моральных сил.

А я таким не был. Я шел по улице или ехал в машине, видел родителей с маленькими детьми и с ненавистью думал: «Почему не они? Почему мы? Почему Ваня, а не любой из этих малышей?» Я ненавидел их всех. И ненавидел весь мир. Природу, которая придумала страшную неизлечимую болезнь и послала ее именно нашему сыну. Всю медицину вообще – за то, что не создала средств лечения, и конкретных врачей из клиники – за то, что дали ложную надежду. Всех на свете детей – за то, что они живы, и всех родителей – за то, что они счастливы. Я ухитрился ненавидеть даже тех, кого звали Иваном. Был у меня коллега с таким именем, довольно редким для людей моего поколения, натерпелся он от моих выходок – стыдно вспомнить. Не зря говорят, что от любви до ненависти всего один шаг. Видимо, эти чувства имеют много общего: оба слепы и безрассудны, оба лишают человека логики и здравого смысла, оба могут толкнуть на немыслимые, чудовищные поступки.

Моей жене в то время было чуть за тридцать, она хотела детей, хотела снова забеременеть и родить. А мне эта мысль казалась кощунственной. Не может быть и не будет второго Ванечки. Кроме того, некоторые из докторов говорили о том, что лейкодистрофия как-то связана с наследственностью, и я боялся, что и второй наш ребенок может оказаться больным. Я не был готов проходить через этот ад еще раз.

И я отпустил ее, свою любимую жену. Впрочем, в тот момент она уже не была любимой. Я и ее начал ненавидеть. За то, что она горюет не так, как я. За то, что начала заниматься собой (она сильно подурнела за последние годы, пока сидела с Ваней, от былой ухоженности не осталось и следа). За то, что хочет «другого Ванечку» (почему-то именно так я воспринимал ее желание иметь еще детей). За то, что плачет тайком, а не громко рыдает у меня на груди. За то, что умеет принимать жизнь во всех ее проявлениях. Но все это я понял только сейчас, когда сам начал умирать. Тогда у меня еще не хватало ума, я, одержимый горем и ненавистью, был далек от способности анализировать чужие чувства и мысли. Если бы нужно было кого-нибудь убить, чтобы вернуть Ваню, я бы убил не задумываясь. Ни минуты не колебался бы.

Мы развелись. Угрюмо, но спокойно, без склок и скандалов. Жена вернулась к прежней профессии, быстро нагнав упущенное, она вообще очень способная. Вышла замуж. Как выяснилось – довольно удачно: новый муж оказался состоятельным и, как ни странно, приличным. Ребенок у них родился меньше чем через год, как и положено в добропорядочных семьях. Помнишь, в «Тысяче и одной ночи» все время говорилось: «Через девять месяцев и десять дней родился…» Вот так и у них.

А я продолжал служить в полиции, только стал еще более равнодушным к чужой боли и чужим несчастьям и еще более оголтело заколачивал бабки, которые не копил, а тратил на выпивку, баб и разные другие «мужские» радости. Ненависть во мне не умерла, но я устал от нее. Она выжигала мое нутро. И я хотел вытеснить ее, отодвинуть, отвлечься.

Прошел год. Другой. Третий. Я оформлял очередной отпуск, и кадровик напомнил, что без квиточка о прохождении ежегодной диспансеризации рапорт мне не подпишут. Не знаю, как в других подразделениях и службах, а у нас с этим было строго, и раз в год каждый обязан был пройти обследование в нашей ведомственной поликлинике. Ничего нового или неожиданного. Терапевт, хирург, кровь-моча, флюорография, ЭКГ, офтальмолог, дерматолог… Ну, ты сама все это знаешь. К терапевту ходим дважды: в самом начале и потом в конце, после прохождения всех специалистов и получения всех анализов и результатов. Я ничего плохого не ждал, чувствовал себя, как обычно. И вдруг оказалось, что на флюорографии… Метастазы в легких.

Откуда?! Как?! Почему?! Ведь я ничем таким не болел, к врачам не обращался. Самое серьезное, что было в моей жизни по части здоровья, – почечная колика, лежал в нашем госпитале ГУВД, но это ведь давно, еще Ванечка был жив…

Терапевт оказался въедливым, внимательно прочитал предыдущие записи в карте.

– Вот тут написано, что в прошлом году во время диспансеризации вы жаловались на недавнее повышение температуры и кровь в моче, – сказал он.

Ну да, было такое. Я все изложил тогда терапевту, не этому, а другому, и про почечную колику ему говорил, и он посоветовал пить отвар брусничного листа и выписал какие-то таблетки, которые я попринимал пару недель и бросил. Год назад врача ничего не насторожило, и он с легкой душой записал мне в карту «мочекаменная болезнь». Так ведь это у каждого второго.

В отпуск я не уехал. Меня крутили и вертели, рассматривали под разными углами, искали первичный очаг, откуда пошли метастазы. И нашли рак почки. Мне предстояла операция, а затем или химия, или иммунотерапия, сказали, что потом решат.

– Ситуация серьезная, – заявил мне уролог-онколог. – Если бы вы попали к нам хотя бы полгода назад, а лучше – год назад, все было бы значительно легче, рак почки хорошо поддается лечению, если еще не дал метастазов.

Год назад… Значит, в тот момент, когда прошлогодний терапевт посоветовал мне пить отвар брусничного листа, я уже был болен. Рак уже жил во мне, давал температуру и кровь в моче. Я вспоминал этого врача, его рассеянность, отсутствующий взгляд, его невнимательность. Его болезненную бледность, испарину над верхней губой. Тогда я еще подумал, что доктор с глубокого похмелья и чувствует себя отвратительно. Ему не было до меня никакого дела, я был для него чем-то вроде назойливой мухи, которая противно жужжит над головой и мешает жить. Он слушал меня вполуха и думал о чем-то своем. Если бы он обратил хоть чуточку больше внимания на мои жалобы, если бы назначил дополнительное исследование, если бы заподозрил!

Я помнил его фамилию: Долгих».

Инга с сожалением закрыла тетрадь. Сидела бы так часами и читала, читала… Но нужно ехать домой, а перед этим еще деньги отнести. Артем очень следит за временем, и байка о том, что она ужинала в кафе целых три часа, вызовет недоумение. Во лжи не заподозрит, но вполне может мягко выговорить за непродуктивное времяпрепровождение. «Во всем должен быть порядок». Нет, он вовсе не стремится тотально контролировать Ингу и не настаивает на том, чтобы она сидела как привязанная дома, если не занята работой. Совсем наоборот, ее новый избранник хочет, чтобы у нее все было хорошо, заботится о ней. Например, услышав в очередной раз малосимпатичные подробности о поездке Инги к племяннику Фадеева и о том, что полученные в боях травмы отнюдь не сказываются на способности сально шутить и недвусмысленно приставать, встревожился:

– Безбашенные идиоты… Надо бы тебе начать посещать какие-нибудь курсы для женщин, а то мало ли что.

– Курсы? – улыбнулась тогда Инга. – Кройки и шитья, что ли? Или кулинарии?

– Самообороны, глупышка! От этих кретинов обдолбанных всего можно ожидать, ты должна уметь защитить себя. Завтра же узнаю, где есть хороший тренер, занимающийся с женщинами, будешь ходить.

В другой раз, когда Инга посетовала сама на себя за то, что не учла гололедицу и с трудом справилась с управлением автомобилем, настоял на том, чтобы она взяла хотя бы несколько уроков экстремального вождения у опытного инструктора.

Артем не лез в ее жизнь, не давил и не руководил, он всего лишь хотел, чтобы все было «как надо», «по правилам». Он не пытался познакомиться ни с ее семьей, ни с ее подругами, не сомневался, если она говорила, что «заскочила к девчонкам с прошлой работы поболтать» или что «в Москву приехал замечательный специалист, нужно посетить несколько мастер-классов». Если в самом начале их отношений Артем проявлял почти параноидальную подозрительность и тем или иным способом старался перепроверить чуть ли не каждое слово Инги, то со временем это стремление полностью сошло на нет. Инга не обижалась, понимала, что недоверчивость Артема не на пустом месте выросла, да он и сам несколько раз обмолвился, дескать, здорово обжегся когда-то. Подробностей не рассказывал, а Инга и не расспрашивала, знала: откровенность одного подразумевает и откровенность другого, а ей вовсе не хотелось распространяться о своих душевных ранах и в особенности о любви к Игорю Выходцеву. Она не обманывала Артема, и его недоверчивость ее забавляла, но не злила.

Вообще Артем был человеком деликатным и считал невозможным шарить у нее по карманам или рыться в личных вещах вплоть до того, что в ответ на просьбу принести лежащий в рюкзаке ежедневник он протягивал ей рюкзак со словами: «Держи, достань сама». Ингу подобная церемонность сперва немного удивляла, но она быстро привыкла.

Период подозрительности и проверок давно миновал, и теперь Артем почти никогда не задавал даже самых обычных, принятых у большинства людей вопросов вроде «Кто звонил?», «Где была?» или «Почему так долго?». Одним словом, всячески демонстрировал полное доверие. А может быть, ему и в самом деле не было интересно, чем она занимается, когда его нет рядом. Главное, чтобы дома царил порядок, а остальное его не касается. И при этом Артем, как ни странно, ревнив, то и дело заводит разговоры о ее прошлых отношениях, а поездки на кладбище вызывают у него бесконечные вопросы при нахмуренных бровях, так что Инга с недавнего времени начала скрывать свои визиты на могилу Выходцева. Зато против того, что она дает деньги матери и сестре, Артем не только не возражал, а, напротив, всячески одобрял, и эту часть жизни Инге скрывать, слава богу, не приходилось.

– Ты такая добрая, так трогательно заботишься о своей семье, – говорил он.

А Инга спрашивала сама себя: «Я действительно такая добрая? Или мне просто нравится быть такой? Нравится чувствовать себя спасительницей, ангелом-хранителем, как внушила мама?» Ответа она не находила.

Каменская

– Давайте я одна пойду, а вы собирайтесь, – предложила Настя соседям. – Нужно же мне попробовать самостоятельно погулять с Бруно, пока вы еще не уехали.

Соседей предложение нескрываемо обрадовало. Вечером у них самолет, а куча дел еще не переделана. У Насти в запасе были и другие аргументы, если первый не сработает, но они, к счастью, не понадобились.

После вчерашнего звонка Ромчика Дзюбы объявился Сережа Зарубин с вопросом: где бы ему пересечься с Каменской, чтобы покалякать о профессоре Стекловой?

– Что, прямо горит? – усомнилась Настя.

– Ты даже не представляешь, до какой степени, – хмыкнул Зарубин.

– Ну что ж, ты теперь большой босс, присылай, кого не жалко.

– Мне, Пална, никого не жалко, ты же знаешь мою людоедскую жестокость. А вот себя, любимого, жалко очень. Задницу мою несчастную начальство в клочья рвет, а душу бессмертную теща и жена распиливают на мелкие пазлы. Так что я весь твой хоть сейчас, хоть рано утром, но чтобы к завтрашнему сходняку у меня уже что-нибудь было.

– В семь утра тебе нормально?

Она готова была услышать в трубке либо исполненный ужаса писк, либо тяжкий недовольный вздох, но Сергей, против всех ожиданий, радостно согласился.

– Супер! В семь ноль-ноль я у твоего подъезда! А сама-то встанешь? Ты ж теперь вольная пташка, спи – хоть обоспись.

Настя рассмеялась:

– Встану. У меня теперь халтурка по утрам.

Она немного опасалась, что хозяева лабрадора Бруно не согласятся сразу отпустить ее одну, без контроля, и приготовилась к убедительному сопротивлению, потому что не собиралась вести в присутствии посторонних людей даже самое поверхностное обсуждение обстоятельств уголовного дела, но все получилось легко и бескровно. Бруно ей безропотно отдали, снабдив вдобавок мешочком с хрустящими палочками для поощрения и пристегивающейся к рулетке специальной сумочкой с пакетами для соблюдения чистоты улиц и газонов.

Зарубин медленно прохаживался вдоль дома. Ссутулившийся, съежившийся, он показался Насте внезапно постаревшим и ужасно несчастным. «На себя посмотри, – мелькнула сердитая мысль. – Тоже мне, молодуха нашлась». Сергей, погруженный в собственные мысли, не сразу заметил ее. Носогубные складки стали глубже, резче, уголки губ, всегда готовых растянуться в дурашливой ухмылке, опущены, и весь он какой-то потухший, убитый. Но уже через пару секунд, стоило ему увидеть Настю, Зарубин превратился в прежнего Сережку, веселого, остроумного, неунывающего оптимиста.

– Ох, ни фига ж себе халтурка у тебя нынче! – уважительно присвистнул он, оглядывая мощного Бруно. – И почем платят за такую радость?

– Нипочем, бесплатно, по-соседски. Люди на две недели в отпуск едут, отчего не помочь?

Они медленно пошли по «собачьему» маршруту, и Настя начала рассказывать все, что помнила о Светлане Валентиновне Стекловой. О том, как жестко та руководила кафедрой, как никому ничего не прощала, ни на что не закрывала глаза. О том, как резко и нелицеприятно зачастую высказывалась о научных работах и совсем молодых ученых, и маститых специалистов, нимало не заботясь о деликатности и тактичности. О том, как много людей ее ненавидело и еще больше – боялось.

И о том, как любили Светлану Валентиновну те, кто предлагал что-то новое или необычное и не находил понимания и поддержки нигде, кроме кафедры Стекловой.

– Если она замечала у кого-то нестандартный подход, нетрадиционный взгляд на какую-то проблему, то немедленно брала человека под крыло, опекала, защищала, помогала, причем совершенно независимо от того, разделяла она его позицию или нет. Я сама слышала, как она говорила: «Неважно, правильно это или нет, важно, что так еще никто не делал, не думал, с такой стороны не рассматривал, такую гипотезу не выдвигал, такое исследование не предлагал. А если мы под таким углом не смотрели на данную проблему, то не можем заранее быть уверены, что это неправильно. Пусть человек трудится, а правильно это или нет – увидим, когда работа будет выполнена. Если исследование не провести, то мы ничего нового и не узнаем. И что же это будет за наука, если в ней не появляются новые знания?» Косности боялась как огня, а от слов «так принято», «так было всегда» или «такова традиция» ее буквально судороги скручивали. Если в двух словах, то девизом Стекловой было «Не стоять на месте даже под угрозой смерти». В общем, никакого застоя в идеях и подходах она не переносила. Только вперед! На кандидатских экзаменах никогда не ставила «отлично» тем, кто все знал и правильно отвечал по учебникам и монографиям, всегда настаивала на снижении до оценки «хорошо», потому что считала, что вызубрить уже написанное – это уровень хорошего студента, но не будущего ученого, кандидата наук. Зато если соискатель отвечал только на один вопрос из трех, но в этом единственном вопросе демонстрировал оригинальность и самостоятельность мышления, Светлана спорила с членами экзаменационной комиссии до хрипоты, чтобы ему поставили минимально проходной балл. Передаю дословно: «Если вы не пустите этого человека в науку, наука вам жестоко отомстит!» Тоже своими ушами слышала.

Зарубин слушал ее внимательно, сосредоточенно, даже обычных своих шутливых комментариев не отпускал.

– Лидерские качества у нее были? – спросил он.

– Безусловно.

– А харизма?

– Харизма – вещь неопределенная, ее не пощупаешь, – задумчиво ответила Настя. – Но насколько я понимаю, харизма у Стекловой была. Такая, знаешь, отрицательная.

– Это как же?

– Ну… Мне трудно точно сформулировать, но притягательность Светланы коренилась не в обаянии, как у многих, и не в том, что она вызывала доверие к себе, а в ее силе, непреклонности, злости, готовности биться до конца. Обаяния у нее как раз не было совсем, ни капельки, она была холодной и грубоватой. Но когда ты в научном мире новичок и нигде не встречаешь понимания, то пойдешь под крыло не к мягкому и обаятельному, а к тому, кто сможет и поддержать, и защитить. Не к нянюшке пойдешь, а к бойцу, к воину.

– И что, все без исключения делают выбор в пользу воина?

– Что ты, нет, конечно, – рассмеялась Настя. – Подавляющее большинство выбирает как раз нянюшек, добреньких и мягоньких, которые и скажут, как надо сделать, и договорятся, с кем надо, а то и напишут за тебя параграф-другой, и отредактируют твой бессвязный текст. Все это небезвозмездно, само собой. Дипломник получает диплом, аспирант или соискатель – ученую степень, руководитель – еще одного ученика, защитившегося под его умелым и чутким руководством, вот только для бедной науки с этого никакого профита. Стеклова отбирала тщательно, соглашалась руководить только теми, у кого были оригинальные идеи. Насколько мне известно, даже использовала административный ресурс и не брезговала интригами, чтобы заполучить себе в аспиранты или соискатели того, кто демонстрирует своеобразие мышления.

– Как же ей это сходило с рук? Почему ей позволяли?

– А ты попробуй не позволь, – усмехнулась Настя. – Попробуешь – и завтра рискуешь получить такие отзывы на свою работу, что повеситься впору. Потому что если сама Стеклова напишет отрицательную рецензию или бросит черный шар на защите, то твоей научной репутации конец, причем необратимый. Стеклова – это имя в криминологии, это статус такой силы и мощи, что с ним мало кто возьмется тягаться. Дважды доктор наук, автор множества монографий, все наше поколение юристов училось по ее учебникам, и ты, Сереженька, между прочим, тоже. Те, кто писал и защищал диссертации под ее руководством, сейчас возглавляют кафедры, факультеты и вузы, а также разные влиятельные комитеты и комиссии. Кто же осмелится с ней ссориться? Боялись, ненавидели, но пригибали головы и терпели.

– Короче, Пална, ты мне скажи: могла Стеклова быть тем самым Учителем с большой буквы? Могла она сколотить группу и внедрить в головы всякие идеи?

Настя задумалась и не заметила, что навстречу им двигалась женщина с бультерьером, одним из тех, которых, как ее предупреждали, нужно остерегаться. Если этот злобный пес гулял с мужчиной, то ничего, хозяин строго держал своего питомца на коротком поводке, а вот женщина собакой совсем не управляла. То ли не умела, то ли не хотела, не считала нужным, во всяком случае, либо отпускала рулетку на полную длину, либо вообще отстегивала ее от ошейника и увлеченно болтала по телефону, давая собаке полную свободу. Бультерьер рванул к Бруно, Бруно – в сторону, причем с такой резкостью и силой, что Настя не удержалась на ногах, потеряла равновесие и рухнула на скользкий тротуар: накануне, как водится, щедро рассыпали реагент, легкий снежок превратился в грязную воду, а ночной морозец сделал из этой воды лед. Бультерьер презрительно фыркнул в сторону поджавшего хвост лабрадора, пару раз хрипло гавкнул и неторопливой трусцой направился к своей хозяйке, так и не оторвавшейся от телефонного разговора.

Стукнулась Настя довольно ощутимо. Зарубин помог ей подняться, что оказалось делом непростым, поскольку следовало еще и рулетку в руке удержать, иначе перепуганный насмерть Бруно мог умчаться невесть куда. Пока Настя осторожно разгибала спину и пыталась на ощупь определить урон, нанесенный коленям, Сергей подошел к хозяйке бультерьера. О чем они говорили, слышно не было, но, судя по позам и жестам, разговор состоял отнюдь не из комплиментов и благодарностей. Женщина развернулась и потащила своего неуправляемого любимца в обратную сторону, а Зарубин вернулся к Насте.

– Она больше так не будет, – спокойно заявил он.

– Надеюсь, – вздохнула Настя.

– Сильно ушиблась?

– Нормально, не в первый раз, до свадьбы заживет. – Она поморщилась, сделала поводок покороче. – Сама виновата, элементарную физику забыла. На длинном поводке у крупной собаки есть возможность набрать скорость, а скорость умножаем на массу и видим результат. Был бы поводок коротким – я бы не упала, Бруно просто не успел бы разогнаться. Так на чем мы остановились?

– Я спрашиваю: годится твоя Стеклова на роль того Учителя?

– Кто ж знает? Наверное, да, вполне годится. Но вопрос-то в другом.

– В чем?

– Могли ли ее ученики разделять такие деструктивные идеи. Нет, я не так сказала…

– Ладно, скажи иначе, – великодушно разрешил Зарубин.

– Светлана была человеком движения вперед, понимаешь? Для нее важно было все новое, такое, чего раньше не было, а вот она придумала, или кто-то придумал, а она помогла создать. Сформулировать, проверить, доказать, внедрить в научную базу, сделать еще один шаг на пути к пониманию и к более эффективной деятельности. Стеклова – созидатель, а не разрушитель, она смотрит вперед, а не назад. Мне как-то слабо верится, что она могла стать одержимой идеями самосуда. Не вяжется.

– Допустим. А ее ученики? Стеклова их опекала, во всем помогала, они ее обожали и боготворили и после ее смерти вполне могли, так сказать, в честь упокоившейся… Ну могли же?

– Могли. Лет десять назад я бы насмерть стояла на том, что нет, не могли. И два часа дотошно объясняла бы тебе, почему не могли. Но теперь ничего не возьмусь утверждать, потому что знаю: люди до такой степени разнообразны и непредсказуемы, что могут совершать все что угодно.

– Пална…

Голос Зарубина звучал жалобно и уныло.

– Да поняла я, поняла. Сделаю, что смогу.

– Когда? – тут же оживился он.

– Не наглей, а? Дай хоть пару дней.

– Это долго. Давай быстрее, ладно? А я подсоблю, как сумею. Может, уже часика через два-три будут результаты, так я сразу тебе звякну, договорились?

Настя задумчиво смотрела на Бруно, который деловито крутился на одном месте, собираясь справить важную нужду.

– Тебе отказать может только самоубийца, Сержик. Если ты совершенно незнакомую тетку смог за две минуты перевоспитать, то представляю, что ты со мной сделаешь, если я откажусь с тобой договариваться.

– Вот и не отказывайся. Пусть в моей беспросветной жизни будет хоть что-то позитивное.

Она оторвала от рулона пакетик, собрала в него отходы собачьей жизнедеятельности и огляделась в поисках ближайшей урны. И почему эти урны всегда оказываются так далеко, когда они нужны?

– Давай я сбегаю, – предложил Зарубин. – Типа я подлизываюсь.

Настя протянула ему увесистый неприятно теплый пакетик и смотрела на бывшего коллегу, быстро идущего к пешеходному переходу, затем на противоположную сторону, затем назад. И снова Сергей показался ей маленьким усталым старичком.

– Что тянет, Сержик? – участливо спросила она, когда Зарубин вновь зашагал рядом с ней. – Не убийства же эти, правда?

– Да как сказать… Вроде и не убийства, а вроде и они, – неопределенно ответил тот. – Возня вокруг них поднялась нехорошая.

– Конфликт интересов?

– Ну да. Одни хотят всех заткнуть за пояс, другие хотят просто всех заткнуть, третьи хотят свою выгоду на этом поиметь. А Большому надо соответствовать. И все это моими руками.

– Ясно.

Господи, как же хорошо, что она, Анастасия Каменская, вышла в отставку! И как хорошо, что можно больше не участвовать в этих игрищах.

И вообще, все хорошо. Все очень хорошо!

Из тетради Игоря Выходцева

Я помнил его фамилию: Долгих.

И снова поехал в свою ведомственную поликлинику. Попросил девушку в регистратуре записать меня на прием к доктору Долгих. Она посмотрела сперва в мое удостоверение, потом изучила пропуск в поликлинику и удивленно протянула:

– Долгих не ваш терапевт, ваш – Новицкий.

– Но мне нужно попасть именно к Долгих! – настаивал я. – Я же был у него в прошлом году.

Я хотел посмотреть ему в глаза и сказать все, что думаю. О нем лично и о его огромном вкладе в дело разрушения моей жизни.

Девушка покачала головой:

– Юрий Леонидович здесь больше не работает. Вас записывать к Новицкому?

– Записывайте.

Она посмотрела что-то в компьютере и вдруг улыбнулась:

– Сегодня есть время, через полчаса. Записывать вас? Подождете? Или хотите на другой день?

– Сегодня, – решительно ответил я.

Тридцати минут мне вполне хватило на то, чтобы сбегать в ближайший кафетерий, перекусить и купить скромный букет цветов для очаровательной сотрудницы регистратуры. В общем-то, ничего особенного она для меня не сделала, просто выполнила свои обязанности, не надрываясь, но я внутренне уже стоял «на низком старте»: ненависть ожила, расправила плечи и готовилась ринуться в бой. Я увидел перед собой конкретного врага, которого мне так не хватало, когда умирал Ванечка. Врага, которого можно обвинить. Врага, которого можно уничтожить. Это будоражило и поднимало настроение.

Через полчаса я вошел в кабинет к доктору Новицкому, тому самому, который был первым специалистом в списке тех, кого я обходил во время диспансеризации несколько месяцев назад.

– Вы знаете, где сейчас работает ваш предшественник Долгих? – спросил я без предисловий.

– Юрий Леонидович? А зачем он вам?

– Хочу поговорить. Спросить, как он себя чувствует. И рассказать, как чувствую себя я.

Новицкий вывел на экран компьютера мою карту, что-то посмотрел в ней. Потом тяжело вздохнул и покачал головой.

– Вы были у него восьмого декабря, правильно?

Я растерялся.

– Ну… Наверное. Я дату точно не помню, но – да, где-то в начале декабря. У меня отпуск был с пятнадцатого января, это я хорошо помню, и хотелось успеть все документы оформить до того, как начнется гонка с отчетами. Конец года, сами знаете, как оно у нас. А потом каникулы до тринадцатого, никто не работает.

– Видите ли, Игорь Андреевич, вы, конечно, имеете полное право предъявить претензии. С этим я ничего не могу сделать. Но… Дело в том, что у Юрия Леонидовича погибла восьмилетняя дочь. Маленькая девочка. Ее сбила машина, когда водитель не справился с управлением и на огромной скорости врезался в автобусную остановку. Помните этот случай? Погибли два человека и еще четверо получили ранения и увечья.

Еще бы мне не помнить! Об этом весь город говорил. Я как раз дежурил в тот день и малодушно радовался, что страшное происшествие имело место не в нашем округе и мне не придется выезжать. Само по себе ДТП – не наша епархия, но при таких ситуациях нужно опрашивать свидетелей, выполнять поручения следователя, заполнять множество бумаг, и тут уж бросают все наличные силы.

Как раз на следующий день после того дежурства, в свой законный «отсыпной», я и отправился в поликлинику на диспансеризацию. Получается… Ох ты господи!

– Да-да, – печально покивал головой доктор Новицкий. – Вы были у Юрия Леонидовича на следующий день после… После того. Я ни к чему вас не призываю, но попробуйте понять, в каком он был состоянии.

– Зачем же он вышел на работу, если…

Во мне кипела злость, смешанная с сочувствием.

– Все переносят шок и горе по-разному, двух одинаковых случаев не бывает. Некоторые люди верят сразу, а некоторые пытаются хотя бы для самих себя сделать вид, что ничего не случилось, что жизнь идет, как обычно. У них просто нет сил осознать ужасное, и они спасаются обыденным. Опять же, у одних эта стадия длится несколько минут или несколько часов, у других – несколько дней, а то и недель, и даже месяцев. Понимаете, о чем я?

Я понимал. Уж кто-кто, а я-то отлично понимал, в каком состоянии бывает отец после смерти ребенка. Я терял Ванечку постепенно, на протяжении четырех лет, я знал, что происходит, пытался подготовиться к этому, и все равно: когда случилось – я был, что называется, в хлам. В грязь. А тут все намного ужаснее. Ребенок утром ушел в школу, и ты, может быть, даже не поцеловал его, не попрощался, потому что сам был уже поглощен проблемами предстоящего дня, торопился, опаздывал, допивал кофе на бегу, одновременно повязывая галстук и натягивая пиджак, и вдруг… Что может быть хуже? Что может быть страшнее?

Почему нет закона, запрещающего врачам, находящимся в состоянии тяжелейшего стресса, вести прием пациентов?!

Это была только первая мысль. Мысль, с которой я вышел из кабинета терапевта.

Потом пришли другие мысли…

Дзюба

Хоть и не так уж много лет служил в полиции Роман Дзюба, но повидать успел всякого. И следователей встречал самых разных: и грамотных, и совсем непрофессиональных, и резких, и спокойных, и молодых, и пожилых. Но с таким, как Николай Остапович Барибан, столкнулся, честно говоря, впервые. Ведь только вчера было четко сказано: утром принести информацию по версии «дурь», чтобы Барибан мог наметить первоочередные Следственные действия, а сегодня, когда Роман явился в Cледственный комитет, выяснилось, что у следователя появились совсем другие планы.

– Давай быстро, что там у тебя, – буркнул Николай Остапович, не глядя на Дзюбу. – У меня свидетель вызван, вот-вот подойдет.

– По нашему делу? – уточнил капитан.

– Ну а по какому же? С меня уже портки на ходу срывают.

Интересно, какого свидетеля собирается допрашивать Барибан и откуда он вообще его взял, если по версии о связи двух убийств с незаконным оборотом наркотиков следствию пока что не представлено ни одного имени и ни единого сколь-нибудь значащего факта. Имена и факты у Дзюбы были, это правда, но ведь он не успел и двух слов сказать. А свидетель уже вызван, причем на утреннее время, значит, вызывали его еще вчера. Очень любопытно.

Он постарался быть кратким, доложил следователю то, что посчитал важным, и собрался было свалить по-быстрому, но Барибан жестом остановил его.

– Куда намылился? Бумажку мне положь, чтобы перед глазами была. Имена вот эти все, которые ты мне сейчас тут напел, кликухи, цифры, суммы. Не запомнил я ничего, да и на слух плохо воспринимаю. Давай садись, бери ручку и записывай. А то уходить он собрался! Ишь прыткий какой!

Дзюба пожал плечами, снова уселся за стол и принялся записывать. Не успел перечислить и половины того, о чем только что докладывал, как в дверь постучали и в кабинете появился импозантный мужчина средних лет в дорогом костюме. Барибан поднял голову и расцвел подобострастной улыбкой:

– Рустам Рафкатович? Проходите, проходите, я вас жду. Барибан Николай Остапович, старший следователь по особо важным делам, рад знакомству. Понимаю ваше удивление, раньше вы имели дело с другим следователем, но поскольку убийству Леонида Чекчурина мы придаем особое значение, было решено передать дело более опытному сотруднику, то есть мне. Заранее приношу извинения за то, что вынужден буду просить вас отвечать на вопросы, которые вам уже задавали ранее в ходе следствия, но сами понимаете: если за столько времени не получен результат, работа следователя обоснованно подвергается сомнению и проверке.

Пожал гостю руку и кивнул на Дзюбу.

– А это капитан Дзюба, работает по нашему делу, он тоже поприсутствует.

Роман чуть ручку не выронил. Это с какой же стати, хотелось бы знать? Мог бы и предупредить, если решил, что оперативнику нужно присутствовать на этом допросе. Или решил только что, вот прямо сейчас? Но для чего? И кто такой этот Рустам Рафкатович? Парни из наркоотдела такого имени не называли.

Вообще-то у Ромки были несколько иные планы. Работы невпроворот, нужно бежать, и Антон ждет, после вчерашнего вечернего визита к супругам Масленковым появились новые фигуранты, и их следует как можно скорее начать отрабатывать. Но перечить следователю показалось в данный момент неразумным, по крайней мере, пока не станет понятным, что он задумал и чего добивается.

Дзюба поднялся из-за стола, держа в руке телефон. Недописанную справку протянул Барибану.

– Вы позволите, Николай Остапович? Буквально на минуту.

– Конечно, конечно, – благодушно закивал Барибан.

И куда девался хамоватый беспардонный мужик, которого Роман видел перед собой всего несколько минут назад?

В коридоре он первым делом набрал в поисковике имя «Рустам Рафкатович», без фамилии, которой Дзюба и не знал, но результат получил довольно быстро. Из великого множества выпавших фотографий лицо свидетеля оказалось в первой пятерке. Рустам Рафкатович Ахмеров, второе лицо в партии, депутатом от которой является господин Чекчурин, отец потерпевшего Леонида Чекчурина. К разработке версии «дурь» никакого отношения не имеет. Или все-таки имеет?

Голос Сташиса по телефону выдавал нервное нетерпение.

– Ты едешь уже? Давай скорее, Ромка, горим, рук не хватает. Вишняков уже весь потный от напряга.

– Тоха, я застрял. Барибан вызвал на допрос некоего Ахмерова и требует, чтобы я остался.

– Ахмеров? – недоумевающие повторил Антон. – И кто это? В наших материалах такого имени нет.

– Это функционер из той партии, от которой избирался Чекчурин.

Пауза. Потом тяжелый вздох.

– Ну да, Чекчурин же депутат… Началась давиловка. Вот черт! Ладно, сиди, слушай, не собачиться же со следаком, тем более с таким мутным. Свидетель – шишка, такой долго рассиживаться не будет, даст указания и отвалит. Только непонятно, зачем тебе при этом… Ну, в общем, ты понял.

Дзюба вернулся в кабинет, где Николай Остапович на диво резво прыгал пальцами по клавиатуре компьютера, заполняя в протоколе данные свидетеля. Роман тихонечко уселся на свое место. Сташиса он понял. Диктофон в айфоне включен.

– Рустам Рафкатович, вчера я обещал поставить вас в известность о том, как идет следствие по делу об убийстве Леонида Чекчурина, – начал Барибан серьезно и очень доброжелательно.

– Да-да, Николай Остапович, поймите меня правильно, я никоим образом не намерен влиять на ход вашей работы, но моя задача – помочь следствию не распылять силы на заведомо ненужную деятельность, – с готовностью подхватил Ахмеров. – Смерть Леонида не может быть связана с наркотиками, это полная глупость. И я готов это доказать.

Следователь изобразил на лице сомнение.

– Смерть человека, который много лет употребляет наркотические вещества…

– Не смерть, а убийство! – почти выкрикнул Ахмеров. – Это разные вещи, уж вам ли, следователю, этого не знать!

– Согласен, согласен, – с готовностью отозвался Барибан.

После чего неторопливо принялся выписывать вязь из фактов и имен, да так ловко, что Дзюба с огромным трудом улавливал в затейливом рисунке хотя бы что-то, отдаленно напоминающее его собственный недавний доклад следователю. Это была мешанина слов, очень грамотно расставленных внутри фраз, но не имевших ничего общего с действительностью. Самое забавное, что, излагая подобную ерунду, Николай Остапович то и дело обращался к Дзюбе: «Так, коллега? Я ничего не напутал?» Коллега! Умереть – не встать, короче. Роман послушно кивал, понимая, что на его глазах происходит нечто такое, во что лучше не вмешиваться.

– Как видите, Рустам Рафкатович, у следствия очень веские основания связывать гибель Леонида Чекчурина с темой наркотиков. Молодой человек приобретал их у дилера, работающего на оптовика с очень плохой репутацией, так что сами понимаете… Тем более Леонид частенько испытывал финансовые затруднения, брал наркотики в долг, долги копились, проценты росли, приходилось приторговывать информацией, на этой почве регулярно возникали конфликты.

– Это полная ерунда! У Лени никогда не было финансовых проблем, можете мне поверить. И вообще, мальчик не был законченным наркоманом, употреблял изредка и понемножку, так вон в Америке даже президенты не стесняются признаваться в том, что в студенческие годы баловались травкой. Баловались! И за это никого никогда не убивали. Смерть Леонида – это жестокая расправа с его отцом, попытка запугивания депутата и давления на него.

– Слушаю вас внимательно, Рустам Рафкатович. – Барибан снова нацепил очки и нацелил пальцы на клавиатуру. – Расправа в связи с бизнесом, по депутатской линии или по партийной?

Похоже, про второе убийство соратник депутата пока не знает. Чекчурин не сказал ему? Или сам Чекчурин тоже не в курсе? Неужели из министерства все-таки не утекло? Хорошо бы.

Ахмеров разливался соловьем. Георгий Владимирович Чекчурин – ум, честь и совесть, вся страна знает, какие законодательные инициативы он выдвигает и поддерживает, очень многим это не нравится, вы же понимаете, как у нас в Думе лоббируют законопроекты, касающиеся экономических вопросов; трагическая гибель Леонида непременно повлечет за собой разговоры о наркотической зависимости молодого человека, и хотя никакой зависимости на самом деле не было, репутация отца окажется подорванной, и обязательно кто-нибудь вспомнит о том злосчастном ДТП, в котором Леня, разумеется, вообще не был виноват, и об огромных деньгах, которые семья Чекчурина выплатила родителям пострадавшей девочки, никто ведь не станет вникать, что это был всего лишь акт доброй воли, начнут на всех углах твердить, что «откупились», «рты позатыкали», люди в нашей стране злые, завистливые, их хлебом не корми – дай оболгать и облить грязью публичную персону, это удар по имиджу партии… В таком развитии событий заинтересованы в первую очередь… Далее следовал изрядной длины перечень фамилий и должностей.

По лицу Барибана, стремительно вносившего в протокол всю эту болтовню, разливалось нескрываемое удовольствие. Роману даже казалось, что следователь пишет быстрее, чем говорит Ахмеров, будто знает заранее каждое слово, которое слетит с уст второго лица известной партии. Ловко, однако, этот алкаш управляется с компьютером, как будто с младых лет секретарем-машинисткой работал, толстые волосатые пальцы так и порхают.

– Спасибо вам огромное, Рустам Рафкатович, – произнес под конец Барибан, протягивая Ахмерову распечатанные листы протокола. – Вы оказали неоценимую помощь следствию. Прочитайте, будьте любезны, пометьте карандашиком, если я где-то ошибся, я все поправлю.

– Уверен, что вы записали все правильно, – великодушно откликнулся Ахмеров. – Подписывать?

– Но вы хотя бы просмотрите на всякий случай, а то мало ли что. И подпишите.

Сташис оказался прав, допрос занял не так уж много времени. Прощаясь, Ахмеров долго жал руку следователю, Дзюбе же просто кивнул. Да не больно-то и хотелось.

Когда за свидетелем закрылась дверь, Николай Остапович громко и хрипловато выдохнул, расслабил галстук и залпом выпил два стакана воды подряд. Он еще и слова не произнес, а Дзюба уже почувствовал, что любезный доброжелательный следователь испарился, уступив место прежнему беспардонному хаму.

– Понял теперь, капитан?

В общем-то, Роман думал, что понял. Но на всякий случай сделал недоуменное лицо.

– Нет, если честно. Зачем я вам был здесь нужен?

– Для поддержки штанов. Чтобы выглядело так, будто у нас по наркотикам все серьезно.

– А у нас что, не серьезно? Вы же сами вчера сказали, что эта версия видится вам самой перспективной.

– Для того и сказал, чтобы сегодня было чем фокусы показывать. Ты что, первый день на службе? Не знаешь, как такие вещи делаются? Чекчурин никому жить спокойно не дает, а отдуваться мне. Ну и вам, операм, само собой. Теперь отчитываться придется каждый день, а чем? Кумекаешь? Этот Ахмеров мне кучу имен накидал, я каждого из них начну на допросы вызывать, записывать все подробненько, а когда спросят – у меня от бумажек дело будет с каждым днем пухнуть, никто не подкопается: есть чем отбиться. А вы, пока суть да дело, мне преступника найдете. Я же вам, дуракам, время даю. Эх, детский сад… Вот вы Очеретина вчера закрыли, а с чем мы его в суд за санкцией поведем, подумали? Не подумали! – уверенно ответил сам себе Николай Остапович. – Я тебя здесь для чего оставил? Чтобы ты фамилии услышал. Вот давай быстро найди связь Очеретина хоть с кем-нибудь из них, чтобы можно было на заказ натянуть, тогда в суде все гладко пройдет и вы сможете еще какое-то время нормально работать, а я перед своим начальством вида не потеряю, пока вы там вошкаетесь.

– Да как мы найдем-то, Николай Остапович? Где Очеретин – и где эти деятели, которых Ахмеров назвал? Крупные чиновники, политики, бизнесмены. У них же ни одной точки пересечения, они на разных планетах живут.

– Правило пяти рукопожатий никто не отменял, – назидательно произнес следователь Барибан. – Пять – это теоретический максимум, на самом деле чаще всего выходит гораздо меньше. На том и стоим, а иначе как бы мы людей закрывали? Ты что, наивный? По роже вроде не скажешь, глазенки умные, а строишь из себя… В наше время уголовные дела строятся не на фактах, а на объяснениях этих фактов. Никого не интересует, что там произошло на самом деле, всем важно, какую теорию под факты подвели и под каким лозунгом человека на нары определили, а теорию я тебе какую хочешь подведу под любую совокупность фактов. Какую надо – такую и подведу. И лозунг любой нарисую. Запомни: посадить можно любого, было бы это самое…

– Желание? – с усмешкой подсказал Роман.

– Указание, болван! Желания наши тоже никого не интересуют.

О том, что посадить можно кого угодно, Дзюба отлично знал, ничего нового он от Барибана не услышал, и умение повернуть расследование туда, куда указали сверху или сбоку, не делало и не могло сделать Николая Остаповича «священной коровой». Выполнять этот фокус умели все поголовно, исключая, может быть, совсем уж молоденьких и неопытных следователей, проработавших меньше года. Стало быть, у этого малоприятного человека были в рукаве еще какие-то козыри.

Зарубин

Ощущение такое, будто ночи не было вообще и вчерашний день каким-то немыслимым образом превратился в день сегодняшний без пауз, сна и отдыха, хотя Сергей Кузьмич и дома побывал, и что-то, помнится, ел целых два раза, и даже поспал немножко. Вроде бы…

В голове царил не хаос, а вязкая непроваренная каша из обрывков информации. Обрывков было много, но засада в том, что сложить кусочки следовало таким образом, чтобы получилась не та картинка, которая на образце, а совсем другая. Такая, какая надо. Более того: на получившейся картинке должны прочитываться три разных сюжета. Это вообще реально или как?

Из отчета оперчасти изолятора следовало, что задержанный Матвей Очеретин в разговорах с сокамерниками никаких имен не называл, никакую группу не упоминал, зато много и страстно рассуждал о целях правосудия, о справедливости и о том, что правоохранительная деятельность давно оставила за бортом людей, ставших жертвами преступников, затем, спустя некоторое время, плюнула и на самих преступников и теперь занимается исключительно обслуживанием политической борьбы, а в оставшееся время – внутриведомственной грызней. Одним словом, за ночь в ходе внутрикамерной разработки ничего полезного для раскрытия двух убийств выявить не удалось.

Зато Антон Сташис вместе с прикомандированным из Восточного округа пареньком порадовали. Сопоставление списка соавторов статьи с данными телефона Очеретина позволило установить предположительный состав группы лиц, которые могут оказаться причастными к убийствам Леонида Чекчурина и Татьяны Майстренко.

– Димура Борис Владимирович, аспирант Стекловой, – перечислял Антон, глядя в свои записи. – Гиндин Илья Кириллович, научный сотрудник ВНИИ МВД, капитан полиции. Лазаренко Александр Сергеевич, социолог, уроженец Читы, в Москве проживает с шестнадцатого года. Четвертый соавтор, Выходцев И. А., в контактах Очеретина не значится, мы еще не успели его установить. Самым перспективным, на наш взгляд, является капитан Гиндин, у него может быть доступ к информации о расположении камер наружного наблюдения. Если Очеретина принять за исполнителя по трупу Майстренко, то Гиндин – явно один из организаторов.

Да что ж такое-то! Ну почему непруха всегда тянется неделями и месяцами, а удача хорошо если на полминутки задержится, а то и вовсе мелькнет – и ищи ее потом… Вот только капитана полиции до кучи не хватало для полного счастья. Потом сто лет перед собственной безопасностью не отпишешься. Но ведь сверху четкая команда прошла: лишних людей в проблему не вовлекать и в суть дела не посвящать. Интересно, как они там, наверху, себе это представляют? Требование держать язык за зубами и информацию не разглашать входит, так сказать, в пакет, то есть наряду с ненормированным рабочим днем и риском для здоровья и жизни учитывается в определении размера «оклада содержания», ну а толку? Мало ли какие требования предъявляются к идеальному полицейскому. Они и честными должны быть, и неподкупными, и физически хорошо подготовленными, и профессионально, только где ж таких взять?

В общем, Гиндина этого Илью Кирилловича нужно сховать куда-нибудь в дальний уголок до поры до времени.

– Про Гиндина ты ничего не знаешь, – произнес Зарубин ровным голосом, глядя в глаза Антону. – Ты не знаешь, и я не слышал.

– Да понял я, не дурак, сам думал об этом.

– Вишнякова предупреди.

– Уже.

Сергей Кузьмич помолчал, глядя в окно и горестно обдумывая новые вводные.

– А по Чекчурину наш задержанный не катит? Только по Майстренко?

– Не очень, физические кондиции не те. Но у нас в перспективе еще трое: Димура, Лазаренко и неустановленный Выходцев.

– Может, он потому и неустановленный, что в группу не входит? Тоже какой-нибудь профессор, типа Стекловой, например. Ответ из телефонной компании пришел? – недовольно спросил Зарубин.

– Пока нет, ждем. Как только получим – сразу сличим с записной книжкой.

Это давало надежду. Над статьей работали пять человек. То есть пять человек досконально знали печальные истории потерпевших Екатерины Гурновой и Александра Масленкова, а также имена виновных. Из этих пятерых один автор, профессор Стеклова, скончалась чуть больше месяца назад, трое других указаны в телефоне задержанного с именами и фамилиями, без всяких кличек и кодовых слов. А вот последний, некто Выходцев, в записной книжке Очеретина не значится. Записан под ником или вымышленным именем? Но почему? Почему он один записан не так, как все остальные? Или его данных вообще нет в этом телефоне, потому что для связи именно с ним Матвей пользовался другим аппаратом? Или Очеретин и Выходцев не перезванивались, а только переписывались в мессенджерах, не привязанных к номеру телефона? Одним словом, понятно, что этому Выходцеву следует уделить самое пристальное внимание.

– Ты хоть полчаса поспал? – спросил Зарубин, глядя с сочувствием на осунувшееся лицо Сташиса.

– Я-то поспал, а вот Витя Вишняков, похоже, всю ночь за компьютером просидел, искал инфу на авторов статьи. В семь утра уже здесь был, авторов статьи по базам пробивал да с телефоном Очеретина возился. В общем, Кузьмич, если что – мы готовы Очеретина нагнуть. И в суд есть с чем идти.

– Ну так иди и нагибай. Дзюба где?

– У следователя.

– Плохо. Один справишься?

– Могу Вишнякова подтянуть, он полностью в теме.

– Не надо пока, – покачал головой Зарубин.

– Почему? Кузьмич, у тебя, конечно, свои резоны, я с вопросами не суюсь, но ты же знаешь тактику…

– Я много чего знаю, Тоша. Но если Дзюбы нет – работай один. Не все понятно мне с этим Вишняковым.

– Тогда я Ромку подожду, вдвоем работать эффективнее.

– Я сказал – один.

Зарубин не сумел справиться со злостью, его слова прозвучали слишком начальственно, и Сергей тут же пожалел об этом. «Веду себя как урод, – подумал он. – Но не могу же я объяснять Тохе, что есть новые вводные от Большого, что генерала самого нагибают во все стороны и что версию о сплоченной группе нужно отрабатывать максимально быстро и максимально тихо. Ромка – проверенный, но ждать нельзя, хотя Тоха, конечно же, прав, такие вещи тактически грамотно проворачивать на пару, однако и Вишнякова привлекать пока опасно, он чужой, и его дружбан Есаков, вполне вероятно, не ошибается. Вернее, не ошибается начальник Есакова, который велел ему прощупать связи молодого опера. А вдруг у него и в самом деле кто-то есть на Петровке? Тогда утечка неизбежна. Черт, нехорошо получилось с Антоном… А выйдет еще хуже, потому что сейчас я его напрягаю под предлогом доказательств для суда, а сам-то знаю, что с этим в суд идти нельзя. А с чем можно? Не придумал еще. И неизвестно, как следователь себя поведет, у него репутация непредсказуемого человека. Головная боль вместе с геморроем».

– Вишняков слишком молодой, неопытный еще, – проговорил Зарубин, стараясь изо всех сил смягчить тон. – А ну как напортит? Мы с тобой в деле его не видели, и все, что мы о нем знаем, так это что физическая форма у него приличная. А больше ничего.

– Он упертый, настойчивый, самокритичный, все время себя проверяет.

– Настойчивый – это не профессия, – продолжал сопротивляться Сергей Кузьмич, чувствуя нарастающее отвращение к себе самому.

С кем он темнит?! Со Сташисом, честным и умным опером, который никогда не подставит и не подведет. Тьфу, мерзость какая!

– Он хороший парень, – убежденно сказал Сташис. – Неопытный еще, это верно, но в нем стержень есть, упорство. Я бы присмотрелся к нему.

– На вакансии намекаешь? – усмехнулся Сергей, обрадовавшись, что разговор свернул на более безопасную тему. – Людей не хватает, работать некому, тут ты прав. А как тебе Колюбаев из Юго-Западного?

– Никак, – пожал плечами Сташис. – Обычный опер, недавно из области, Москвы не знает.

– Я вот подумал, что если к кому и присмотреться, то к нему.

– Ты серьезно?

– Вполне. А тебе он не нравится?

– Мне Вишняков нравится, – упрямо ответил Антон. – От него польза будет.

«Ну да, – подумал Зарубин уныло. – Зато от Колюбаева не будет вреда. И что важнее? Колюбаев уж точно сумеет нужные картинки складывать исходя из предпочтений и вкусов конкретных интересантов. Эх, жизнь собачья…»

– Антон…

– Да?

Зарубин помолчал, потом заговорил медленно, с большими паузами, глядя куда-то в угол комнаты:

– Моли бога, чтобы это оказался идейный придурок. Одиночка. С которым никто не будет иметь дела. Не киллер, а дилетант, которому просто тупо повезло. Два раза. И третьего раза быть не должно. Ты меня услышал?

Антон молча кивнул.

– Как Дзюба появится – сразу ко мне, – устало скомандовал Сергей Кузьмич, стараясь не встречаться глазами с подполковником Сташисом.

Инга. Январь 2020 года

После вчерашнего снегопада дороги обильно посыпали реагентом, и можно было прибавить скорость. Инга никогда не гнала как сумасшедшая, побаивалась, не надеясь на свое мастерство водителя, но сегодня пришлось поступиться принципами: она опаздывала. Артем, следящий за расписанием босса, предупредил заранее, что в те дни, когда у Фадеева длительные вечерние мероприятия, нужно обязательно провести сеанс терапии, чтобы его спина выдержала многочасовое пребывание за столом. К таким мероприятиям относились не только банкеты, но и деловые ужины. Об ужинах дооговаривались, как правило, спонтанно, за день-два, а то и за несколько часов, приходилось как-то выкручиваться, ужиматься, переставлять местами визиты к другим пациентам, и к небольшим опозданиям в таких ситуациях Виталий Аркадьевич относился снисходительно и с пониманием. О банкетах же обычно становилось известно загодя, за месяц, а то и больше, и в этих случаях Артем самолично вписывал в ежедневник Инги имя Фадеева и время. А уж если время вписано, то опоздание непростительно.

Припарковавшись кое-как, коряво и наспех, и поймав на себе неодобрительный насмешливый взгляд охранника («Что с бабы возьмешь!»), Инга влетела в просторный холл и сразу увидела Артема. В первый момент даже испугалась немного: сейчас будет отчитывать за десятиминутное опоздание. Однако ошиблась.

– Не рассчитала немножко, – торопливо заговорила Инга, – но мы все успеем вовремя, я обещаю…

– Прости, не предупредил, – виноватым голосом перебил Артем. – Банкет отменяется, так что никакой спешки, Виталию Аркадьевичу сейчас терапия не нужна, а завтра с утра он ждет тебя как обычно.

Инга с облегчением выдохнула.

– Ф-фух… Ну слава богу. А я уж боялась взбучку получить. А что с банкетом? Почему отменили, не знаешь?

В общем-то, ей совсем не было интересно, почему отменили мероприятие, но она так обрадовалась, что опоздание не обернулась выговором, и ей захотелось сказать Артему что-нибудь приятное, проявить интерес к его работе, к его делам.

– Банкет устраивала Горожанова, жена Чекчурина, а у нее пасынок умер. Погиб. Сын Чекчурина от первого брака.

– Да что ты! – охнула Инга.

Никакую «Горожанову, жену Чекчурина» она знать не знала, хотя одна из двух фамилий показалась смутно знакомой, но когда погибают люди – это всегда больно.

– Вот представь себе, – грустно продолжил Артем. – Чекчурин же депутат, он свой бизнес переписал на сына, когда в Думу прошел, а его вторая жена занимается вопросами землеотводов в областном правительстве, с ней у Фадеева много общих дел. Ну и фамилия у нее другая, само собой, чтобы разговоров меньше было, все же понимают, что бизнес, переписанный на родственника, – это фишка для отвода глаз, но с точки зрения закона уже не придерешься.

– Какое горе… – пробормотала Инга, не очень понимая, каким образом могут быть связаны трагическая гибель пасынка, члена семьи, и деловые интересы депутата и его супруги.

«Наверное, Артему, как и многим мужчинам, проще говорить об отвлеченных вещах, чем о тяжелых переживаниях», – подумала она.

– Нельзя сказать, что жена Чекчурина очень уж любила сына своего мужа, да и случилось все не вчера, недели две назад, но пока сорок дней не пройдет – вроде как ей неприлично устраивать праздник, раз муж в трауре. В общем, перенесли пока на конец февраля, после сорока дней. Возможно, вообще праздновать не будут, обстоятельства печальные, сама понимаешь.

Про жену неведомого Чекчурина, носящую другую фамилию и решающую вопросы землеотвода под строительство, Инге тоже не было интересно, но выражение лица она сделала соответствующее, правильное.

– А по поводу чего банкет намечался? Что собирались праздновать?

На самом деле ей хотелось спросить, что случилось с пасынком, но она понимала, что Артем более охотно поговорит о бизнесе, нежели о чужом горе. Все мужчины так устроены, это нормально.

– Сорок лет, день рождения. А тут такое… Парень, конечно, был не подарок, говорят, наркотой баловался не по-детски, официально числился каким-то клерком в фирме, которая на него же и записана, а раньше принадлежала самому Чекчурину, который так и продолжает там всем рулить, вот ведь бред, а? Только в нашей стране может случиться такой идиотизм. Ну, от Чекчурина всего можно ожидать, он взятки направо и налево рассовывает, несколько лет назад своего сына даже от тюрьмы откупил, когда тот накололся чем-то и девушку сбил…

Инга делала вид, что внимательно слушает, а сама думала о том, как выстроить оставшуюся часть дня. Съездить к пациенту, визит к которому она спешно отменила, когда поняла, что не успевает к Фадееву? Порадоваться освободившемуся времени и отправиться домой, принять ванну, приготовить ужин, отдохнуть? Или поехать к маме и Машке, повидаться и отвезти деньги? А может, она успеет навестить могилу Выходцева, пока кладбище не закрылось?

Выходцев. Игорь Андреевич. Игорь…

Голос Артема назойливо прорывался сквозь ее размышления. И она вдруг вспомнила, почему фамилия Чекчурина показалась ей знакомой.

Значит, решено: она поедет на кладбище.

– Совсем я тебя заболтал, – проговорил Артем. – Даже раздеться не дал.

Он протянул руки, чтобы помочь ей снять куртку, но Инга улыбнулась и отступила на шаг.

– Если я сейчас не нужна, то съезжу к своим, ладно? Я быстро, к ужину вернусь. Ты же знаешь, я у них не засиживаюсь.

– Конечно, поезжай, – он улыбнулся в ответ. – Вот что мне в тебе нравится, так это твоя безусловная преданность семье. И еще то, что ты не ворчишь никогда. Другая бы на твоем месте мне уже плешь проела бы, что ехала в такую даль напрасно, столько времени потеряла, а все отменилось, и что я козел, потому что не предупредил вовремя. Характер у тебя золотой! Ты точно не сердишься?

– Точно. Что ты будешь на ужин? Я планировала бефстроганов и зеленый салат, но если ты хочешь что-то другое…

– Отлично! Ничего другого не нужно.

Артем проводил Ингу до машины и деликатно воздержался от комментариев, когда увидел, как по-уродски она была припаркована. Настолько по-уродски, что ему самому пришлось сесть за руль, чтобы аккуратно выехать задним ходом и при этом не повредить законсервированные на зиму клумбы, потому что Инга с задачей не справилась даже с трех попыток.

Инге было неловко оттого, что соврала. Не призналась, что поедет на кладбище, сказала, что хочет навестить маму и сестру. Но уверена была, что так лучше.

* * *

Сестра Маша родилась на два года раньше Инги, но за старшую почему-то всегда оказывалась именно младшая. Машка, хорошенькая, как куколка с картинки, была невнимательной, рассеянной, напрочь неспособной к учебе, легкомысленной и абсолютно «аварийной»: падала даже там, где упасть невозможно, и ухитрялась разбить или сломать то, что никому и никогда не удавалось испортить и повредить. Инга же, с виду неказистая и малосимпатичная, была полной противоположностью сестре. Внимательная, сосредоточенная, аккуратная, она обладала необыкновенной точностью движений. Отец с гордостью говорил: «У нашей Ингуши руки растут прямо из глаз. Вырастет – станет великим хирургом». – «Как ты?» – с детским восторгом спрашивала Инга. Отец со смехом отвечал: «Нет, маленькая моя, лучше. Я просто хороший хирург, а ты будешь самым лучшим». В том, что она станет врачом, Инга уже в пять лет не сомневалась.

Маша писала как курица лапой, Инга – каллиграфическим почерком. Маша не могла собрать мысли в кучку и выучить таблицу умножения или элементарный стихотворный текст; Инга, младшая, терпеливо сидела с сестрой и долбила ее уроки, пока не добивалась более или менее приличного запоминания. Что могла – делала за нее, вместо нее. Упражнения по русскому и иностранным языкам, английскому и немецкому, выполняла с лету, Машке оставалось только переписать в свою тетрадку. Родителей не удивляло, что Инга легко справляется со школьной программой «на два класса старше», они все поняли уже давно, еще когда трехлетняя Инга быстро научилась читать, а пятилетняя Машенька с трудом освоила две буквы и одно слово «мама». Маша с запинкой считала до десяти, а Инга в это время без всякого напряжения перемножала в уме двузначные числа. Она не была вундеркиндом, да и особых способностей к математике не имела, просто обладала хорошими мозгами и умением концентрироваться и подолгу не отвлекаться.

В общем, из Инги сделали «старшую по званию», ответственную за Машкину школьную успеваемость и бытовую безопасность, а потом и за всю Машкину жизнь. Прочесть параграф из учебника, быстренько разобраться самой, что там к чему, и проверить, хорошо ли Маша поняла и запомнила. Решить задачи, выполнить упражнения, проследить, чтобы правильно переписала. Проверить сочинение или изложение, поправить ошибки. В крайнем случае написать самой. «Доченька, ты такая умничка, такая способная, на тебя вся надежда, – без конца повторяла мама, – без тебя мы не справимся. Ты же видишь, какая Машуня у нас неудалая, безрукая, нерасторопная».

Инга не сопротивлялась, наоборот, помогала сестре с удовольствием. Ей нравилось быть старшей, руководить Машей, проверять ее, охранять, знать, что без нее все развалится и пойдем прахом. Она даже чай наливала и подавала сестренке, потому что та наверняка или прольет, или разобьет, или еще что-нибудь учудит, совсем уж невероятное. Машка такая, она может. У нее в руках даже черенок от швабры выстрелит. И потом, Машенька такая красивая, ну просто принцесса из сказки! Инга обожала Машу и готова была ради нее в лепешку разбиться.

Машка вечно обо всем забывала, и приходилось напоминать и контролировать. Инга с утра пораньше смотрела в расписание уроков сестры и методично сличала с содержимым ее школьного рюкзака:

– У тебя сегодня физра, где форма?

– Почему учебник по химии, а тетрадь по биологии? По расписанию у тебя химия, а не биология.

Машка хлопала огромными глазищами с невероятно длинными ресницами и весело отвечала:

– Да я и не парюсь, все равно ты проверишь и поправишь, если что. Ты же мой ангел-хранитель, не дашь пропасть.

От этих слов Инга таяла и все прощала. Быть ангелом-хранителем – это же замечательно! По-взрослому, солидно, достойно.

Вот так и жила Маша Гесс. Не парясь. Потому что ее и без того все любили, очень уж она была красивой и веселой девочкой. А за всем остальным Инга присмотрит.

Если по-хорошему, то Инга уже после девятого класса легко могла бы сдать выпускные экзамены и поступать в институт, потому что училась фактически вместе с Машей. В том, что у нее будет золотая медаль, никто не сомневался, ведь каждый свой учебный год она проходила по второму разу и не испытывала затруднений ни по одному предмету. Дотянув Машку до ЕГЭ, Инга слегка расслабилась: программа десятого и одиннадцатого классов освоена заранее, учеба напряжения не потребует, и можно заняться подготовкой к вступительным экзаменам в Медицинскую академию.

За месяц до выпускного бала Инги скоропостижно умер отец. И все планы рухнули.

– Какой институт? – строго сказала мама. – Там шесть лет учиться, потом ординатура, потом еще лет десять ждать, пока ты наберешь профессионализм и сделаешь себе репутацию. А до этого никаких денег тебе не видать.

– Но я хочу быть врачом! – в отчаянии воскликнула Инга. – И не ради денег, а чтобы людям помогать быть здоровыми и жить долго!

– Медсестрой больше заработаешь, – отрезала мама. – Иди в колледж, и через два года начнешь работать. Мне как раз два с половиной года до пенсии осталось, никто меня держать не станет, выпрут сразу, там молодые уже в очереди толпятся, а пенсия-то будет грошовая. Машенька у нас неудалая, ее только за последний год с трех работ попросили. На что мы все будем жить, если еще и ты собралась столько лет учиться?

Инга тихонько заплакала. Она все понимала, но так трудно, так невозможно больно было расставаться с мечтой… Мама смягчилась, обняла ее, погладила по голове, поцеловала в висок.

– Ингуша, деточка, на тебя вся надежда. Если ты нас с Машенькой не выручишь, мы пропадем. Закончишь колледж, пойдешь работать, наберешь домашних платных пациентов, это же все равно помощь людям. Помнишь, как папа всегда говорил? Хорошо сделанная операция – только полдела, и если не выхаживать и не реабилитировать, то весь труд хирурга пойдет насмарку. Так что твоя работа будет ничуть не менее важной.

Инга сдалась. Да она, если уж быть честной, и не сопротивлялась особо. Она очень любила и маму, и старшую сестренку. Ответственность за Машку она уже давно приняла на себя, теперь просто еще и мама прибавится.

А «неудалая» Машенька перелетала с одной работы на другую, поскольку ни один работодатель не хотел платить зарплату человеку, который все забывает, путает и кругом косячит. Брали ее всегда охотно, поддавшись очарованию сияющих огромных глаз и веселой улыбки, но быстро понимали, что к чему, и вежливо указывали на выход. Маша особо не расстраивалась, ибо каждое новое место работы рассматривала как огород, на котором растут другие плоды. Иными словами, водятся другие мужчины. Она очень хотела замуж.

На Машу парни западали сразу, вокруг нее вечно роился целый табун кавалеров, только кавалеры эти почему-то менялись слишком часто. Мгновенно прилипали и через короткое время по необъяснимым причинам отлипали. Особенно если Машка приводила их к себе домой типа на чаепитие, то есть познакомить с мамой и Ингой. Молодой человек приходил в роли поклонника старшей сестры, а уходил, не отрывая глаз от младшей. Машка все замечала, рыдала, истерила, упрекала Ингу, называя ее всякими соответствующими словами. И воровка-то она, и хищница, и разлучница, и стервятница, и бессовестная безжалостная интриганка.

Инга ужасно расстраивалась, ведь она не делала ровным счетом ничего, чтобы привлечь к себе внимание чужого ухажера.

– Мам, ну почему так? – спросила она после очередного скандала с сестрой. – Я вообще на этого парня лишний раз не взглянула, не улыбнулась ему ни разу. Что происходит?

Мама только вздохнула.

– Так получается, Ингуша. Это как с витриной в магазине: проходишь мимо, видишь яркое переливающееся платье в пайетках, в блестках. Смотришь на него и какое-то время даже не замечаешь тут же, рядом, на соседнем манекене простое черное платье-футляр, строгое и элегантное. Ты можешь зайти и примерить платье с блестками, возможно, ты себе в нем даже понравишься, но сразу поймешь, какое оно нелепое и ненужное, и купишь другое, черное. Машенька у нас пустая, глупенькая, как это платье с пайетками, его все видят, но никто не покупает, кроме совсем уж безмозглых.

– Но я же не платье-футляр, – с сомнением в голосе возразила Инга. – Я, наверное, строгая, это правда, но уж точно ни разу не элегантная. Одеваюсь с вещевого рынка или в «фикс-прайсах», денег же лишних нет.

– Ты себя со стороны не видишь, – улыбнулась мама. – Смотрю я, как ты чай разливаешь и чашку ко рту подносишь, – и сердце замирает. Каждое твое движение – как балет. В тебе столько изящества и женственности, что на десятерых девушек хватит.

Тогда Инга матери не очень-то поверила. В школе мальчики-одноклассники ее вниманием не баловали, а теперь, в колледже, она училась среди таких же, как она сама, девчонок. Однако уже через год, придя на работу в больницу, Инга поняла, что мама не обманула. Мужского внимания стало более чем достаточно, только выбирай. И врачи, и пациенты, и родственники пациентов…

Ох и навыбиралась же она в те первые годы! Теперь самой тошно вспоминать. Что она вытворяла – уму непостижимо! Но при этом пахала как проклятая, брала дополнительные смены, ездила по домашним пациентам, уставала так, что порой казалось: все, больше не выдержит ни одного дня, пошло оно все к черту, вот дотянет до конца этой смены и напишет заявление об уходе. И пусть Машка с мамой живут как хотят, а у нее, Инги, больше нет сил. Обычно такое накатывало в ночные дежурства, ближе к рассвету. Кажется, это время называется часом быка. Инга хватала куртку и убегала в соседний корпус, в скоропомощной приемник, где работа не затихала круглые сутки. То и дело подъезжали машины, появлялись врачи, фельдшеры, сдавали больных дежурной бригаде. Врачи и фельдшеры часто оказывались мужского пола, а водители – вообще всегда. Многие из них, закончив оформление, устраивали себе десятиминутный перерыв на крыльце, с сигаретой или с термосом и бутербродом. Этих десяти минут Инге хватало, чтобы убедиться: не все в ее жизни так плохо и беспросветно, кое-что она все-таки может, и надежду терять нельзя. Она не обольщала, даже не флиртовала, не строила глазки, не надувала губы в демонстративно-похотливой гримаске. Ничего этого она не делала. Просто стояла рядом и поддерживала необязательный разговор, который всегда, за крайне редкими исключениями, заканчивался просьбой нового знакомого дать номер телефона и предложением «как-нибудь встретиться». Все, кто брал у нее телефончик, обязательно перезванивали, ни один не пропал с концами, но почти ни с кем из них Инга на свидание не ходила. Для нее эти десяти-пятнадцатиминутные знакомства были чем-то вроде гимнастики, зарядки, чтобы сбросить тягостные мысли и привести себя в тонус. Обычно неплохо помогало.

А Машка все искала мужа, вернее, кандидата, которого можно было бы женить на себе. Сначала, конечно, перебирала, хотела такого, чтобы и с собственным жильем, и с доходами, и с внешностью. С ее-то красотой можно претендовать даже на принца! Машу охотно брали на роль любовницы, но замужества отчего-то не предлагали: те, которые с внешностью и с доходами, были прочно и удачно женаты, и разводиться ради пустоголовой красотки никто не собирался. Дураков нет. Были бы дураками, не сделали бы большие деньги.

Для поисков мужа нужны были модная одежда и услуги дорогих парикмахеров и косметологов, годы-то шли, а красота – товар скоропортящийся. Инге двадцать четыре – Маше двадцать шесть. Инге двадцать шесть – ее сестре уже двадцать восемь. Пора, пора. И рожать скорее, пока возраст не вышел. Заработки Инги таяли в мгновение ока, а результата все не было. Уровень Машкиных притязаний постепенно падал, мечты о принце рассыпались в прах, требования о финансовой состоятельности сошли на нет, остались две скромные составляющие: не урод и с постоянной работой. Ну хотя бы так. Лишь бы выйти замуж, родить ребенка, иметь полноценную семью.

Один раз почти получилось, Машка подцепила какого-то очень приличного холостяка с неплохой должностью, уже и заявление подали, и к свадьбе начали готовиться, но… Сорвалось. Инга скандала боялась, провоцировать никого не хотела, поэтому старалась не бывать дома, когда там находились сестра с женихом. Не то чтобы она имела завышенное мнение о собственной привлекательности, но ведь дурочка Маша такая мнительная, может придумать даже то, чего нет, а прецеденты все-таки были, и зачем им лишние ссоры и переживания? Жизнь и без того трудная. Примерно в это время у Инги образовался возлюбленный, к которому можно было уйти, что она и сделала с огромным облегчением.

Свадьба Машкина не состоялась, жених опомнился и свалил, а через несколько месяцев, когда выяснилось, что возлюбленный Инги склонен распускать руки, та вернулась под отчий кров. И все началось сначала.

Примерно через год нарисовался Валентин, и тут уж силы семьи Гесс оказались брошены на то, чтобы Мария снова не потерпела фиаско. Инга заблаговременно ушла жить к очередному поклоннику, который ей не особенно нравился, но она готова была на любые жертвы, только бы, не дай бог, ничем не помешать обожаемой старшей сестренке. У Валентина собственного отдельного жилья не имелось, снимать квартиру доходы не позволяли, и понятно было с самого начала, что если ему жить с Машкой, то только у Гессов. Маша завлекала и привязывала жениха подарками, а Инга крутилась как белка в колесе, дабы удовлетворить ненасытный аппетит сестры. Она должна. Она – старшая в семье, на ней ответственность, без нее все пойдет наперекосяк. Она – ангел-хранитель.

Любовник, к которому она ушла, чтобы не мешаться под ногами у Машки с ее Валентином, оказался нытиком и самовлюбленным нарциссом, влезшим в шкуру непризнанного гения и требовавшим от Инги бесконечных утешений, заверений, моральной и финансовой поддержки, а также критики в адрес тех, кто его, такого талантливого, не признает. Инга довольно быстро устала от этого нескончаемого театра, однако терпела, сколько могла. Сама для себя постановила ждать, пока Машка не забеременеет.

Но не дождалась. Свадьба состоялась, а беременность не торопилась наступать. И когда Инга Гесс вдруг поняла, что ей не нужен никто, кроме умирающего Игоря Андреевича Выходцева, она решительно прекратила все это никому не нужное, выматывающее притворство и вернулась домой. Мама с Машкой, конечно, не были в восторге, им гораздо больше нравилось, когда Инга раз в неделю забегала на пять минут, приносила деньги и исчезала. Но не выгонять же родную дочь и сестру, которая здесь прописана и всех их содержит!

Инге все надоело. Ей надоело быть старшей и ответственной за всё и всех подряд, в том числе и рядом со своими любовниками. И почему она всегда выбирает каких-то уродцев, порочных невротиков с комплексом неудачника?

Артем был совсем другим. Спокойным, самостоятельным, не нуждающимся в няньке или утешительнице. Человек порядка и установленных им самим правил, он требовал от Инги только одного: безусловного подчинения этим правилам и порядку. Он быстро и уверенно занял позицию старшего в их паре, и Инга вдруг поняла, что может отдохнуть. Расслабиться. Свернуться уютным клубочком и позволить немножко поруководить собой. Ни о чем не заботиться и не принимать никаких решений. Просто делать свою работу. Просто участвовать в поддержании быта наравне с Артемом, который от хозяйственных забот никогда не уклонялся. Послушно ходить на тренировки, это ведь действительно только на пользу. Ну и что, что она его ни капельки не любит? Подумаешь, большое дело. Сердце ее до сих пор занято Выходцевым, а тело – не велика ценность и не такая уж несоразмерная плата за покой, размеренность и достаток. Многие так живут, да вот хоть та же Снежана, жена Фадеева.

Ей нравилось быть подругой Артема, и она готова была за это платить. В чем-то терпела, в чем-то недоговаривала, старалась не злиться. В общем-то, если не Игорь, то ей было уже все равно – кто. А если этот «кто-то» давал возможность облегчить существование Машке и маме и к тому же не возражал против того, что Инга занимается любимым делом, то ей оставалось только радоваться и благодарить судьбу. Тот, который был нарциссически влюблен в собственную гениальность, в крайне резких выражениях осуждал мануальную терапию и заявлял, что «мотаться по всему городу, чтобы мять чужие задницы, недостойно приличного человека». А тот, который посмел ударить, постоянно клянчил деньги. Нет, с Артемом Инге определенно очень повезло. И не нужно лишний раз его дразнить.

Аппаратные игры

– Предложения принес?

– Какие предложения?

– По составу следственной бригады. Давай, подпишу. И сразу в приказ.

– Нет у меня предложений, для чего бригада-то? Что я, один не справлюсь?

– Ох ты какой! Все уже раскрыли, осталось только обвиниловку закончить и в суд передавать? Не морочь мне голову, Николай Остапович. Создаем бригаду и работаем по протоколу, чтобы ни одна мышь не пикнула. Задержанный есть?

– Есть, а как же.

– Допрошен?

– Пока нет, жду, когда опера побольше накопают, чтобы эффективнее прижать.

– Слушай, Николай Остапович, не мне тебя учить, но насчет суток-то не забывай, а? У нас за последний месяц два судебных отказа в арестах из-за того, что следствие чего-то там нарушило, в том числе и сроки, прокуратура уже зубы показывает. И журналистам нужно что-то сказать, мне пресс-служба плешь проела.

– Журналисты-то с какого боку прилепились? Труп Чекчурина несвежий, они про него должны давно забыть. Темните вы что-то, господин генерал.

– А ты вот это почитай! Почитай-почитай, мне от пресс-секретаря сегодня с утра принесли с сопроводительной записочкой. В январе во всех СМИ прошло: «Убит сын депутата Госдумы Чекчурина», пару дней пошумели, потом вроде поутихло, а вчера вот такое появилось: «Обнаружено тело женщины, ранее судимой за нарушение Правил дорожного движения, повлекшее смерть потерпевшего. Ранее сообщалось, что меньше месяца назад в Москве убит сын депутата Госдумы, также признанный судом виновным в ДТП с тяжкими последствиями». А завтра знаешь что напишут? Журналисты – они ребята ушлые, молчать не станут, им только кинь кость – они тебе весь скелет мамонта на нее нарастят. И ведь сообразил же кто-то, будь он неладен… Мы-то понадеялись, что время прошло, никто и не вспомнит, ан нет.

– Ну пусть пресс-секретарь и отдувается, ей за это деньги платят. Сама не маленькая. А если не может – выгоняй ее к чертовой матери и бери кого потолковее. Юра, мы с тобой друг друга сто лет знаем, чего ты выделываешься? Говори, что нужно, и я пошел трудиться, у меня люди вызваны.

– Мне нужна следственная бригада и заявление для прессы. Бери бумагу и пиши прямо здесь, при мне. Отец потерпевшего, Чекчурин этот, постоянно Колтакова из Юго-Западного округа насиловал, пока там следствие вели. А как после второго трупа дело нам передали, он на меня насел. И сам лично, и через свои связи, а связи у него наверху – о таких только мечтать можно. Думаешь, мне заняться больше нечем, только его вопли выслушивать и перед его влиятельными знакомыми оправдываться? Нет результата – пусть хоть бригада будет, больше людей – больше бумажек. И закрыть надо хоть кого-нибудь. Обязательно. И чем скорее – тем лучше.

– Это да… Ладно, бумажки я тебе сам нарисую, сколько захочешь. Мало не будет, обещаю. Бригаду? Ладно. Давай этих, новеньких, как их там…

– Щурову и Ракицкого?

– Во-во, в самый раз будет. Чего ты так смотришь? Что не так?

– Да ты с ума сошел, Коля?! Они в следствии без году неделя, они даже в округе ни дня не работали, их сразу в городской комитет пропихнули.

– И тебя не спросили? Да неужто?

– Вот представь себе. Приказали назначить на должности.

– Да ладно, прямо уж и приказали… Попросили – это я могу понять. И отказать ты не смог, это я тоже понимаю. Так что мне-то не втирай. Хочешь бригаду? Будет тебе бригада, но мне не нужно, чтобы инициативные умники под ногами мешались, мне нужны тупые и неопытные исполнители, которые будут делать то, что я скажу. А уж я скажу как надо, можешь не сомневаться.

– И как надо? Что пресс-служба должна отвечать журналистам, если они начнут связывать второе убийство с первым?

– Значит, слушай сюда, Юра: убийство Леонида Чекчурина совершено в связи с политической и деловой активностью его отца в целях запугивания или личной мести, то есть это преступление совершено именно против депутата, а не против его сына. Не хочешь самого депутата с его бизнесом впутывать – жена тоже сойдет, она в областной администрации землеотводом командует. Второе же убийство совершено в целях маскировки истинных мотивов первого, чтобы заморочить голову следствию. Майстренко – случайная жертва, выбранная наугад из числа тех, кто имеет биографию, сходную с биографией младшего Чекчурина. Ну, пусть они там сами сформулируют, как надо для пресс-релиза, общую идею я тебе озвучил.

– Это твоя позиция?

– Это официальная позиция следствия. На сегодняшний день, разумеется.

– Официальная, значит… А твоя лично? Ты сам-то что думаешь?

– Да какая разница, что я думаю? Ты – начальник, тебе должно быть важно, как я работаю, а не что думаю. Результат важен, статистика, отчет, доклад наверх. Следствие – суд – приговор – прокурорские не цепляются. И чтобы терпилы мозг не выклевывали. А все прочее оставь за бортом.

Матвей

Еще два часа назад вчерашнее задержание, долгий разговор с оперативниками и ночь, проведенная в камере, казались Матвею Очеретину потрясающим приключением, в котором он, само собой, видел себя героем, борющимся за справедливость и проявляющим стойкость и несгибаемость перед лицом врага.

В четырехместной камере обитателей оказалось всего трое, и Матвей, наслушавшийся из разных источников про переполненные «хаты» и ужасающие условия содержания, был приятно удивлен тем, что на самом деле все не так уж кошмарно и вполне переносимо.

Червячок сомнения, однако, подкусывал его изнутри, и никак не уходили из памяти слова того высокого темноволосого опера. Неужели кто-то из ребят имеет отношение к тем убийствам? Или не кто-то один, а все четверо? И Матвея они в скором времени планировали сделать пятым, просто пока присматриваются к нему, принюхиваются, проверяют.

Да нет же! Не может такого быть!

Или может?

Червячка Матвей, впрочем, довольно успешно придавил каблуком ощущения собственной значимости, когда нашел среди двоих сокамерников свободные уши. Его рассуждения о продажности правосудия и вообще об отсутствии справедливости в стране вызвали поначалу некоторый интерес, но он довольно быстро увял, и «собратья по задержанию» переключились на то, что интересовало их в первую очередь: у кого какие перспективы оказаться либо на воле, либо в следственном изоляторе, кого когда повезут в суд, у кого какой следак да кто из конвойных лютует и злобствует, а с кем есть маза договориться. Про адвокатов тоже базарили, но тут Матвей уже не слушал, он изначально решил, что адвокат ему не нужен. Для чего? Он ведь ни в чем не виноват, не сделал ровным счетом ничего противозаконного. На приглашенного адвоката у него денег все равно нет, а про адвокатов по назначению он от Бориса и Ильи такого наслушался, что «спасибо-не-надо», эти деятели зачастую работают в одной связке со следствием и дают своим подзащитным такие советы, какие следаку надо, чтобы дело побыстрее закрыть. Ну а с другой-то стороны, чего ждать от человека, который вынужден делать свою работу за государственные жалкие копейки?

Потом, спустя пару часов, в камеру привели нового персонажа, сильно избитого и довольно грязного. Мужик лет тридцати пяти молча уселся в углу и ни в какие разговоры не вступал, угрюмо уставился в пол, а на попытки самого резвого сокамерника познакомиться ответил что-то резкое и грубое, смысла чего Матвей не понял, но стало ясно: вливаться в коллектив новый задержанный не рвется, а если судить по реакции того, который мнил себя «смотрящим», то и трогать вновь прибывшего и требовать от него соблюдения правил и следования «понятиям» никому не рекомендуется. Вот к нему-то Матвей и подкатил. Все эти разговоры о следователях, арестах, адвокатах и конвоирах ему без надобности, завтра наверняка отпустят, но не сидеть же с зашитым ртом до самого утра? Хоть поговорить с кем-нибудь…

Побитый мужик на контакт пошел неохотно, смотрел с подозрением.

– А чего ж ты не с народом? От людей отрываться нельзя, – заметил он с недоброй усмешкой. – Люди не поймут. Или ты тут самый опытный, сто раз бывал, все заранее знаешь?

– Меня вообще по ошибке приняли, мне вся эта информация ни к чему. Завтра разберутся и отпустят.

– Ну-ну. Мы все тут по ошибке. И на зоне одни невинные сидят. Плавали, знаем. Следак уже допрашивал?

– Нет еще.

– Подписывал что-нибудь?

– Протокол, когда задержали, а потом еще один протокол, уже после того, как с операми пообщался.

– Ясно. Тебя, значит, по поручению допросили.

– Это как?

– Ну, когда следак не сам допрашивает, а выписывает поручение операм. Ты что, совсем не в теме? Адвокат-то есть нормальный? Или будешь назначенца просить?

– Да не буду я никого просить, на фиг мне адвокат? Деньги только переводить. Я ничего не сделал.

– Не пойму я, ты придурок или идейный? Ты что, всерьез надеешься на то, что кто-то будет разбираться? Может, ты еще и извинений ждешь за незаконное задержание? Да они теперь из трусов будут выпрыгивать, чтобы у судьи арест выбить. И выбьют, не сомневайся. Надеешься на то, что у них на тебя ничего нет? Так это временно, сейчас у них по закону есть двое суток, потом судья продлит задержание еще на трое, итого – пять суток, времени хватит, чтобы тебе багаж обеспечить. Присядешь месяца на два, а потом переарест, еще на столько же, а то и больше, если статья тяжкая. А как до приговора дойдет, так реальный срок получишь, на условный можешь даже не рассчитывать.

– Так я же ничего не сделал! Вообще ничего! Я же говорю: по ошибке, по недоразумению…

– Да кого трясет, сделал ты или не сделал? Они задержали – им оправдаться нужно, что законно, они судью уболтают на раз. А потом такую доказуху запакуют в дело, чтобы и арест выглядел обоснованным, им же подставляться не хочется. С них прокуратура потом жестко спросит.

– За что? – растерялся Матвей.

– За то, что держали под стражей человека, который ничего не сделал или сделал, но какую-нибудь ерунду, за какую вообще лишение свободы по кодексу не положено. Ты что, ничего этого не знаешь? В первый раз, что ли?

– В первый.

– Ну ё-моё… Что ж ты прыткий-то такой не по годам? Нормальные пацаны сперва у себя на районе все камеры обнюхают, и только потом, как в масть войдут, сюда попадают. А ты вон какой: только из дому вышел – и сразу к «петрам». Считай, тебе счастье привалило, ИВС на Петровке – образцово-показательный, их тут постоянно проверяют. Так что жить можно, хоть и недолго, – избитый сокамерник угрюмо хохотнул. – На районе намного хуже, намного. А как в суд повезут – сразу прочухаешь, что почем.

– А там что, очень страшно? – наивно спросил Матвей.

– Посидишь несколько часов в «стакане», получишь по ребрам за то, что ссать захочешь, – тогда и узнаешь. Эх, пацан, пацан… И как тебя угораздило?

Матвею послышалось в его голосе что-то то ли сочувственное, то ли даже уважительное. Одним словом, собеседник нашелся.

И когда утром Очеретина повели по длинным коридорам «на допрос», он был почти совсем спокоен. Каргу он вчера назвал, но она умерла, ей никакого вреда от его откровений не будет, а ребят он не сдаст ни за что. Если потом окажется, что они как-то замешаны в этих убийствах, Матвей просто уйдет от них, плюнет на все и уйдет. Но тупым продажным полицейским ни за что их не назовет. Будет держаться прежней линии: помогал профессору в работе, стало жалко потраченных трудов, решил продолжить дело. Тем более дело-то достойное, правильное, всем во благо. Поди придерись.

Но спокойствие пошло прахом в первую же минуту. Матвей уверен был, что его будет допрашивать следователь, однако в комнате оказался все тот же вчерашний опер, высокий и темноволосый. Один. Второго, помоложе, не было. Как же его зовут? Андрей… Артур… Антон! Точно, Антон, и фамилия какая-то нерусская.

– Давайте по новой, гражданин Очеретин, – сказал Антон усталым и скучным голосом. – Вам знаком Димура Борис Владимирович? Где, когда и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились? Каков характер ваших отношений?

Ну и все. Через несколько минут выяснилось, что они знают и про Бориса, и про Илью, и про Саню Лазаренко. А вот про Колю Абросимова почему-то не знают. Но как они узнали? Откуда? Телефон вчера забрали, но в телефонной книге сотни имен, а в журнале тысячи звонков. Нет, не в телефоне дело, иначе они и про Колю спросили бы.

Равнодушный официальный тон оперативника и обращение на «вы» сбивали с толку, не давали сосредоточиться. Вчера-то все выглядело как-то попроще, опера разговаривали с ним почти по-свойски, только в самом конце Антон заговорил по-другому, вот как сейчас, но тогда речь зашла о том, что Майстренко убили, и от неожиданности стало не до тонкостей обхождения.

Матвей не мог с ходу сообразить, как себя вести, поэтому решил говорить как есть. Не может такого быть, чтобы эти ребята, так болеющие душой за всех, кто переживает острое горе, оказались хладнокровными безжалостными убийцами. Так не бывает. Лучше все рассказать, пусть быстрее разберутся и снимут все подозрения. В конце концов, скрывать тут действительно нечего. Да, он, Матвей Очеретин, ненавидит и полицию, и все правосудие в целом, ненавидит и презирает, и отказ от сотрудничества с ними для него дело принципа. Но сейчас, похоже, такая ситуация, когда от принципов можно и отступить, ведь если он упрется и промолчит, это будет означать, что он пытается что-то утаить. Значит, подозрения у них небеспочвенны. И ребят начнут дергать и прессовать. А ведь они ни в чем не виноваты, ничего не сделали.

Или все-таки сделали?

Он не мог одновременно думать об этом и отвечать на вопросы Антона, ничего не получалось, мысли разъезжались в разные стороны. Матвей чувствовал себя предателем, слабаком и отступником.

– А кто такой Выходцев? – последовал очередной вопрос.

– Какой Выходцев? – тупо переспросил Матвей.

– Я не знаю какой. Вы мне скажите. Кстати, как его зовут? Тоже Илья? Иван? Игорь? Или, может, Илларион?

– Выходцева я не знаю…

– А если подумать как следует? Напрягите память.

– Ну правда не знаю.

– Ладно, а кого знаете, кроме Гиндина, Димуры и Лазаренко?

– Абросимова знаю, Колю.

– Он тоже собирал материал для той статьи о Гурновой и Масленкове?

– Нет, Коля студент, на пятом курсе учится. Когда Стеклова работала над статьей, он еще не был в группе.

– Значит, Абросимов – ее студент?

– Вряд ли, он экономику изучает, это в каком-то другом институте.

– Отчество у Коли есть?

– Есть, наверное, – Матвей пожал плечами, – но я его не знаю. Пацан же… Коля и Коля, какое отчество?

– А институт какой?

– Да я не вникал. Мне про экономику неинтересно.

– Хорошо, вы работали у Стекловой с семнадцатого года, в то время Абросимова вы не знали. А когда он появился? Кто его привел? С кем из учеников Стекловой он был ближе всего?

– Я вообще не очень в курсе, раньше, до смерти Стекловой, я только пару раз видел Борьку… Бориса Димуру, а с остальными уже на похоронах познакомился. Кажется, Колю привлек к работе Саша Лазаренко, где-то с полгода назад, в конце лета вроде. Они вместе проводили какое-то исследование насчет экономической эффективности дорожно-транспортной инфраструктуры… Ну, короче, там смысл был в том, что нужно было посчитать экономические последствия ДТП и сравнить с затратами на инжиниринг и производство дорожных работ и всякие разметки и предупреждающие знаки. Может, я не так объясняю…

Матвей и сам не заметил, как почему-то начал стараться рассказать все и как можно точнее и полнее. «Я делаю что могу, чтобы уберечь ребят от проблем и неприятностей, – думал он. – Пусть меня задержали, но меня же прямо сейчас отпустят, и я спокойно пойду домой, даже родители ничего не узнают и не будут переживать. А ребятам зачем этот головняк? У Борьки защита на носу, у Коли – диплом, Илюха вообще офицер, его могут с работы попереть, если вдруг задержат, как и меня. С меня-то как с гуся вода, я вольный стрелок, попарился ночку в камере – и гудбай, а у парней все непросто. И у Саньки жена вот-вот родит, им тоже лишние тревоги ни к чему».

– С какой целью вы снова начали посещать родителей потерпевшего Александра Масленкова?

– Да я же объяснял: чтобы продолжить сбор материала для исследования!

– Значит, к Гурновым вы тоже ходили?

– Нет еще…

– Но планировали?

– Ну да, Борька… То есть Борис сказал, что нужно повторно отработать всех, кто в коротком списке.

– В коротком списке? – переспросил Антон. – То есть списков два, короткий и длинный?

Матвей чертыхнулся про себя, вспомнив, что накануне он говорил только о списке вообще, ничего не конкретизируя. Да ладно, чего уж теперь…

– Ну, у них же есть полный список всех, кого отслеживали для долговременного изучения. Про Гурнову и Масленкова была одна статья, про других потерпевших тоже статьи были, и Борис в диссертации о них писал, и Коля Абросимов на этом материале диплом делает. Там же нужно долго собирать сведения, годами. Это короткий список. А есть еще длинный, это те люди, истории которых излагаются просто как примеры, иллюстрирующие тот или иной тезис.

– Сколько человек в длинном списке?

– Больше трехсот, кажется… Или около того.

– А в коротком?

– Тридцать с чем-то.

– Всего-то? – удивился Антон. – Разве можно серьезно относиться к исследованиям, в которых всего три десятка случаев?

– Светлана Валентиновна говорила, что можно, если исследование монографическое. Ну, то есть она объясняла, что выводы делаются на основе анализа статистических массивов, и чем они больше – тем точнее вывод, но для понимания того, какие именно процессы отражает статистика, необходимы такие вот подробные, детальные изучения отдельных случаев, вроде как картинка с многократным увеличением.

– Ну, допустим. Логика в этом есть, – согласился Антон. – И откуда взялся этот список? Кто и когда его составил?

Матвей пожал плечами:

– Понятия не имею. Он у Стекловой всегда был. Ну, был и был, я не спрашивал откуда.

– А сейчас он где? У вас?

– У ребят.

– И если я пойду к вашим друзьям и попрошу у них список, они мне его отдадут?

В этом месте Матвей заколебался. Он не знал, что ответить, и ему почему-то вдруг стало очень страшно. Впервые с момента вчерашнего задержания.

– А знаете, что будет, если я получу список, сравню с данными полиции и обнаружу, что убиты не только Чекчурин и Майстренко, но и другие люди, от действий которых пострадали те, кто в списке? Список ваш на самом деле – это перечень жертв, и тех, кто когда-то причинил вред поименованным жертвам, сегодня планомерно устраняют. Согласно списку. А, Матвей? Как вам такой расклад?

– Бред, – пробормотал Матвей неуверенно и с отвращением почувствовал, как пересохло во рту и сердце противно заколотилось где-то в горле.

– Может, и бред, – с вялой улыбкой согласился Антон. – А может, и нет. Есть список, есть люди, кровно заинтересованные в мести, есть вы, Матвей Очеретин, вы зачем-то приходите к этим заинтересованным людям на следующий день после убийства того, кому они хотели бы отомстить, а эти люди, в свою очередь, пытаются утаить ваш визит от сотрудника полиции, после чего вы оказываете сопротивление и пытаетесь скрыться. Ну нехорошо ведь получается, согласитесь.

– Да не знал я про убийства! – в отчаянии выкрикнул Матвей. – Мы… Я просто собирал материал, сколько же можно повторять!

– Допускаю, – кивнул Антон. – Вы не знали, вас просто попросили съездить к Масленковым, забрать причитающийся убийце гонорар. Кто был заказчиком убийства Майстренко? Галина Масленкова? А исполнителем? Он вас и послал к Галине? Вам сказали, что нужно съездить к ней за пакетом, вы явились, она не пустила вас на порог, потому что в квартире был наш сотрудник, и стала убеждать вас быстренько уйти «для вашего же блага» и вернуться в другой раз. Так было, Матвей? И кто же послал вас за пакетом? Борис Димура? Илья Гиндин? Лазаренко? Или недоучившийся студент Коля Абросимов? Лично я делаю ставку на студента: молодой, глупый, денег мало, а заработать хочется. Так кто из них?

– Что вы несете! – Матвей попытался перевести дыхание, но грудь сдавило так, что глубокого вдоха не получалось. – Все знают, что вы творите беспредел, в интернете каждый день инфа появляется про полицейский произвол, вот теперь я и вижу, как вы это делаете! Правильно про вас говорят: вам лишь бы дело закрыть и отчитаться, а настоящие преступники пусть гуляют, вы с них за их свободу будете деньги брать. Ненавижу вас всех!

– Что ж, имеете полное право. Водички вам налить?

Матвей кивнул, злясь на себя за то, что не сдержался. Ему так хотелось видеть себя сдержанным, умным и расчетливым героем-правозащитником, который и своих не сдал, и полиции сумел доказать, какие они тупые и продажные. И вот, пожалуйста, чуть ли не в истерику впал.

Он в несколько глотков осушил протянутый Антоном стакан воды, вроде стало полегче, даже глубоко вдохнуть получилось.

– Давайте все-таки вернемся к некоему Выходцеву, – настойчиво предложил Антон. – Вы совершенно уверены, что вам нечего мне сказать?

– Честное слово, нечего.

– Это плохо, – Антон удрученно покачал головой. – Придется вам еще посидеть в изоляторе, повспоминать. А мы пока побеседуем с вашими друзьями, проверим ваши показания.

– Вы… Вы хотите сказать, что мне сейчас опять в камеру? Не домой?

– Мне очень жаль.

Ага, жаль ему, как же! По роже не скажешь. Строит из себя вежливого, а сам – акула хищная.

И все-таки, кто такой этот Выходцев, к которому они так прицепились? Может, и вправду эту фамилию кто-то называл, Карга или ребята, а Матвей запамятовал?

Сташис

Диктофонная запись закончилась, Дзюба убрал свой телефон со стола и молча посмотрел на Антона.

– Приехали, – с тяжелым вздохом произнес Сташис. – Только-только мне Очеретин всю группу сдал – и здрасьте вам, новые вводные. Пошли Кузьмичу докладывать, пусть распорядится.

– У нас правила за ночь поменялись? – озадаченно спросил Роман. – Мы теперь за каждым чихом к руководству бегаем? Тоха, нам не к Кузьмичу надо идти, время только терять, а собирать всю группу, раздавать задания и искать связи Очеретина с теми, кого назвали в кабинете у следака. Версии о наркотиках и личных неприязненных отношениях пока заморозим, ну и нашу основную тоже. Ты же сам только что слышал: у Барибана есть версия для суда, чтобы продление задержания утвердили, но под эту версию нужна хорошая подкладка. В течение суток после задержания Очеретин должен быть допрошен в комитете, чтобы с ходатайством в суд не опоздать, к допросу нужно хоть что-то принести, иначе в суде мы пролетаем. А после этого у нас будет время нормально работать.

– И ты всерьез в это веришь? – усомнился Антон. – Мне говорили, что Барибан – крученый-верченый, он и не таких, как мы с тобой, обставлял. Ох, не нравится мне все это, какая-то возня началась, нехорошая возня… Вот и Кузьмич…

– А что с ним?

– Да странный он какой-то, запретил Вишнякова привлекать, велел мне Очеретина в одиночку колоть, тебя ждать тоже не разрешил, хотел побыстрее. Наверное, боялся, что следователь захочет сам допросить, а там и до адвоката дело дойдет. В общем, у Кузьмича появились резоны, которыми он делиться не хочет. И меня это сильно напрягает.

– Кстати, об адвокате. Очеретин не требует?

– Слава богу, нет. Хотя я как честная барышня еще вчера ему все права разъяснил. Прикинь, он даже от уведомления отказался.

– Что, совсем? – удивился Дзюба.

– Напрочь. И сам звонить не стал, и нас просил родителям не сообщать. Дескать, живет отдельно, они его искать не станут, беспокоиться никто не будет, волновать предков попусту не хочется. Видать, рассчитывал через пару часов выйти на волю.

– А если до адвоката дело все-таки дойдет и он прицепится к протоколу, будет вопить, что задержание произведено с нарушением, родственники не уведомлены, права нарушены и все такое? Тогда нам от судьи прилетит в виде отказа… Вернее, прилетит-то Барибану, а уж он нам передаст в полной мере и с довеском.

– Ром, не парься. Судья на такую фигню обращает внимание только в одном случае, сам знаешь в каком. А Очеретин – явно не тот случай. Кто за него будет вписываться? Кому он нужен? И потом, я ведь тоже не вчера родился, в протоколе все записано как надо, в том числе и про убедительную просьбу задержанного никого не уведомлять. Вряд ли Очеретин потом пойдет в отказ, если его попросят подтвердить. Понятые же были при личном досмотре, все сами слышали, в протоколе их подписи стоят. Да и вообще, отказы – это игрища, в которые играют или по совету адвоката, или на основании собственного богатого опыта. Очеретин у нас криминального прошлого не имеет, опыта никакого нет, зато куча праведного гнева и ненависти к правоохранительной системе. Борец за справедливость, короче. Такой ни от одного своего слова не откажется. Если докажем, что он причастен к убийствам, так он на суде потом еще и героем себя будет выставлять, идейным чистильщиком страны от скверны, Деточкин хренов. Ладно, пошли к Кузьмичу, доложимся о позиции Барибана и народ соберем, надо новые задания раздавать.

Против ожиданий, Зарубин даже, кажется, воспрял духом, услышав доклад капитана Дзюбы.

– Ну и хорошо, значит, работаем на следователя. Что он велел – то и делаем, никакой самодеятельности, все понятно?

– А группа как же?

– А так же! Без шума и пыли. Как только мы засветим свой интерес к капитану Гиндину, на нас тут же гестапо повиснет. Мы им обязаны доложить. А я пока не определился, надо нам это или нет. Каким часом оформлено задержание Очеретина?

– Вчера в пятнадцать сорок.

– Получается, дедлайн суда у нас завтра в пятнадцать сорок, ну, будем считать, что ровно в пятнадцать. На всякий случай. Минус восемь часов по сто восьмой, сколько получается?

– Семь утра, – быстро подсказал Роман.

– Вот вам и ответ. Если постановление о возбуждении ходатайства должно поступить в суд не позже семи утра, чтобы нам со сроками не пролететь, значит, сами понимаете, как дело обстоит.

Ну да, дело обстояло кисло. Согласно статье 108 Уголовно-процессуального кодекса постановление о возбуждении ходатайства об избрании в качестве меры пресечения заключения под стражу подлежит рассмотрению судьей в течение восьми часов с момента поступления материалов в суд. А в соответствии со статьей 94 того же кодекса, если в течение 48 часов с момента задержания мера пресечения не избрана или постановление о ее избрании не получено, подозреваемый подлежит немедленному освобождению. Такое положение даже на бумаге не выглядит гладко, а уж в реальной жизни получается один сплошной крутой овраг. Именно поэтому в протоколах задержания почти всегда фигурирует попытка подозреваемого скрыться: ничего дополнительно выяснять и доказывать не нужно, можно смело засылать материалы в суд сразу же, не теряя времени. Разумеется, при условии, что у судьи не будет особенных причин проявить пристальное внимание к мелким деталям.

Барибан, само собой, хотел бы успеть предъявить обвинение и выйти с ходатайством об аресте, но тут шансы крайне невелики, поэтому нужно получить хотя бы еще 72 часа в виде продленного срока задержания, в течение которого Очеретин будет считаться подозреваемым, но уж по истечении этих жалких трех суток вариантов не останется: либо обвинение и арест, для начала на два месяца, либо свобода.

Выходило, как ни крути, что допросить Очеретина следователь должен сегодня же вечером. Но ведь Барибан сказал: завтра. Значит, уверен, что в суде проволочек не будет и даже если постановление о возбуждении ходатайства поступит в два часа дня, то к трем судья свое решение примет.

– Оно-то да, – задумчиво согласился Зарубин. – Но рисковать не будем, постараемся не тянуть до утра. Если с судом пролетим из-за сроков, нас же крайними сделают. Собирайте людей, через десять минут проведу совещание и сам тоже подключусь.

Зарубин

Какая же гадость эта его служба! Большой впрямую ничего не сказал, но ясно дал понять, что не намерен передавать «группу товарищей-киллеров» в «хорошие руки» человека, которому нельзя отказывать. А если не отказывать, то выход просматривается пока только один: никого не найти. Не раскрыть два таких убийства (тьфу-тьфу, не сглазить бы, чтобы только два, а не больше) никак не получится, сверху будут давить, пока все кишки из живота не выжмут. Значит, раскрыть нужно. И убедиться, что никакой группы нет. Матвей Очеретин – дурак-одиночка, убийца с принципами, миссионер. И Учитель его пресловутый – не организатор и вообще даже не живой человек, а какой-нибудь философ-идеолог из числа давным-давно почивших, типа Канта или Гегеля, а может, и еще древнее. Ну ладно, пусть не Очеретин, пусть кто-нибудь другой, не суть важно. Но одиночка. И абсолютно непрофессиональный, просто везунчик. Ведь говорят же, что дуракам везет. И новичкам в любой азартной игре тоже везет. Потому что если это было не чистое везенье, значит, имела место тщательная подготовка и сбор всеразличной информации, в том числе и о расположении работающих и неработающих камер видеонаблюдения. И тогда уж одно из двух: либо группа, либо крутой профи. Но у крутого профи должен быть заказчик, «от себя» они не работают, если, конечно, это не что-то личное.

Одним словом, два убийства с посвящением некоему Учителю – кошмарная головная боль.

Не допустить огласки насчет записок и насчет того, что убийства Чекчурина и Майстренко связаны друг с другом. Сделать все возможное, чтобы предотвратить утечку информации в СМИ, иначе немедленно начнутся всяческие спекуляции и поднимется ненужная паника. У паники среди населения много плохих последствий, и одно из них – вал звонков в полицию и прокуратуру с заявлениями: «Я точно знаю, это он, вы его проверьте». А уж что в таких случаях бывает – лучше не вспоминать. Случалось, и до самосуда доходило, ведь «это же он, а полиция не чешется».

Замылить руководству глаза задержанием, а если повезет, то и арестом Матвея Очеретина, для чего требуется провернуть тучу работы в самые сжатые сроки. Лучше закрыть хоть кого-нибудь, чем вовсе никого не поймать. Так во всем мире, не только у нас.

Тянуть до последнего с засвечиванием капитана полиции Гиндина Ильи Кирилловича, дабы избежать вмешательства людей из службы собственной безопасности, которые мнят себя превосходными оперативными работниками, а на самом деле только все портят.

Не подставить Большакова и по возможности помочь генералу, которого верхние чины поставили в пикантную позу. Как минимум – избавить Константина Георгиевича от необходимости совершить тяжкий служебный проступок, укрывая от правосудия группу убийц и передавая ее для использования третьим лицам.

И, в конце концов, раскрыть эти чертовы «ученические» убийства и выявить виновных. Но это уж как повезет. И в сложившихся обстоятельствах даже не сильно обязательно. Поймать и покарать убийц сегодня последнее по степени важности. Боль и горе потерпевших и их близких никого не волнует, всем плевать. Правосудие как таковое уже мало кого интересует, люди занимаются в основном решением собственных карьерных и финансовых проблем.

«Вот и дожил я до полного профессионального равнодушия, – уныло констатировал сам себе полковник Зарубин. – Хотя, конечно, это я вру, мне не наплевать на потерпевших, и я хочу вычислить и поймать злодеев. Но от меня по ходу службы требуется так много всего другого, что на самое главное не остается ни времени, ни запала, ни сил, ни возможностей. И стремление делать то единственное, ради чего я и пришел когда-то в милицию, в розыск, давно съежилось в крохотный сморщенный комочек, засохший от отсутствия полива, и потерялось в темном углу, заваленном пыльными папками и бесконечными отчетами. Главной задачей стало уцелеть, не дать себя сожрать, угодить начальству, сыграть по правилам. А раскрыть преступление – по остаточному принципу».

Сергей Кузьмич вынырнул из горестных раздумий и оглядел собравшихся. Вот она, его нынешняя команда, с которой ему придется так или иначе решать вышеперечисленные задачи.

Подполковник Сташис, Антон, Тоха. Умный, очень профессиональный, интеллигентный. Просто удивительно, как он вообще попал в розыск и почему до сих пор задержался здесь. Тоха не подведет, это точно. Но Зарубин почему-то уверен, что Сташис очень скоро уйдет и из отдела, и из уголовного розыска, и из полиции вообще. Реальных оснований так думать вроде бы и нет, а вот… Чутье подсказывает.

Капитан Дзюба, рыжий Ромчик, неунывающий и энергичный фантазер, жадно впитывающий любой новый опыт и любые новые знания. Фаворит Большого, хоть внешне это никак и не проявляется. Ни поощрения в приказе лишний раз, ни денежной премии. Ну вообще ничего, что говорило бы об особом отношении генерала к рядовому оперу. Но Сергей Кузьмич так давно живет на свете и столько лет знает Большакова, что не может не замечать, как непроизвольно меняется, теплеет голос начальника и становится мягче его обычно жесткое лицо, когда речь заходит о Ромке.

Антон и Ромка в коллективе существуют как бы отдельно, они – единственные из всех подчиненных Зарубина, кто не крутит денежные дела, не решает вопросы, не крышует, не зарабатывает. Все остальные так или иначе торгуют своими полномочиями, и это съедает львиную долю их рабочего времени, жалкий остаточек которого они употребляют на составление бесчисленных отчетов, справок и прочих бумажек. Раскрывать преступления уже некогда, да и желания особого нет. А кто-то же должен… Вот Сташис с Дзюбой и отдуваются, раскрывают, что могут, а на все остальное пишутся все те же бумажки разного содержания, но с единой сутью, позволяющей и начальству, и следствию полностью удовлетвориться. Говорят, что в полиции служат или подлецы, или идеалисты. Почему-то идеалистов всегда намного меньше, у Зарубина в отделе, например, всего двое. Да и то сказать: без информационной подпитки со стороны «источников» преступления фиг раскроешь, а любого агента нужно чем-то подкармливать. Услугами или деньгами. Теми суммами, которые официально выделяются для поощрения работы спецаппарата, можно только подтереться, и все опера сами выкручиваются, находя возможности для финансовой поддержки своей агентуры. Иными словами, тоже оказывают кому-то услуги и получают за это оплату. Получается порочный круг, и крайне наивно было бы думать, что Ромчик и Антон ухитряются в этот круг не попадать. Все попадают. Исключений нет. Но Сташис и Дзюба хотя бы работать умеют и за спиной не пакостят.

Капитан Дмитрий Колюбаев. Похоже, толковый и опытный, жаль только, что в столице у него пока спецаппарат слабоват, чтобы не сказать – вообще никакой. Ничего, дело наживное. Обмануть себя не даст, это очевидно, и по глупости не подставит. Но это не значит, что не подставит по-умному, сознательно и расчетливо, преследуя собственные цели.

Старший лейтенант Женя Есаков. Типичный молодой карьерист, вынюхивает, где можно повыгоднее продать эти самые полномочия. Такой со своего пути спихнет любого, у него в глазах одни лишь денежные знаки и ни малейшего сочувствия к жертвам преступлений. Ничего принципиально нового, конечно, но для решения стоящих перед Зарубиным задач пользы ровно никакой. А вот вред как раз очень может быть: карьеризм и жадность часто идут паровозом у разных неполезных поступков, в том числе и утечки информации.

Лейтенант Виктор Вишняков, которого высмотрел Антон. Ну, если верить тому же Антону, то мальчонка упрямый, дотошный и без особых амбиций. Ради карьеры нож в спину не воткнет, в отличие от Есакова. В прошлые времена такому цены не было бы, а в нынешних условиях он не нужен. Кто захочет держать около себя сотрудника, который будет докапываться до самого дна, если поступила четкая команда спустить на тормозах? Это ж как обезьяна с гранатой, сидящая на пороховой бочке.

И последний, майор Хомич, коллега Колюбаева из Юго-Западного округа. Типичный «решальщик», только этим и занимается, отговариваясь тем, что у него больше всех дел в разработке и ему некогда. Крутит какие-то мутные схемы, старается поднять каждую копейку, валяющуюся под ногами. Сплошные спесь и гонор, как утверждают знакомцы Зарубина, работающие в одной управе с Хомичем. От него, как и от молодого Жени Есакова, вряд ли можно ожидать каких-то невероятных прорывов по делу. Но есть надежда, что хотя бы не навредит. Не из порядочности, само собой, а исключительно от безразличия. Не до того ему.

Н-да… Мало похоже на команды, которые собирал в свое время Колобок, Виктор Алексеевич Гордеев, многолетний бессменный начальник второго отдела МУРа. Ну что ж поделать, будем работать с тем, что есть.

Вчера провели оперативный осмотр квартиры, которую снимает Очеретин, благо ключи у него изъяли вместе со всеми вещами, а адрес он и сам не скрывал. Ничего интересного там не нашли, да, собственно, особо и не рассчитывали, поскольку орудие преступления в деле не фигурирует. Надеялись на наличные деньги, происхождение которых Матвей затруднился бы объяснить, но их не было. Вернее, какие-то деньги, конечно, были, но совсем смешные, два раза за продуктами сходить в какой-нибудь дешевый магазин. На гонорар за заказное убийство такая сумма не тянула никак. Хотя, возможно, деньги он получил сразу на карту, сейчас почти все так делают, но с этим еще будет время разобраться. Очевидных признаков того, что жилец квартиры собирал какие-то специальные сведения о Чекчурине и Майстренко, тоже не обнаружилось, но точно может будет сказать только после официального обыска и изъятия компьютера.

И надежды на источники информации (на служебном языке – спецаппарат, а по-простому – агентура) тоже не оправдались. У Есакова и Вишнякова вообще голяк, они пока еще слишком мелко плавают, у Колюбаева на уровне области никто ничего не слыхал про московского убийцу. Хомич с честными глазами заявил, что его люди более или менее в курсе об убийстве двух человек, прямо или косвенно, но весьма отдаленно связанных с наркобизнесом группировки некоего Манычкина (кличка Янычар), однако Зарубин подозревал, что ни с какими агентами майор не встречался, а сведения, мягко говоря, позаимствовал у коллег из наркоотдела, с которыми вчера протусовался целый день. Что ж, плагиат случается не только в науке или искусстве, у оперов он тоже всегда в ходу.

Сергей Кузьмич украдкой бросил взгляд на рыжего Дзюбу и по тому, как Ромка втянул и прикусил изнутри щеки, чтобы сдержать язвительно-насмешливую улыбку, понял, что не ошибся: Янычар совершенно точно фигурировал в материалах, которые вчера предоставили коллеги и которые не далее как сегодня утром были доложены следователю Барибану.

У Сташиса и Дзюбы тоже по нулям. У них-то с агентурой все более или менее прилично, но не того пошиба жертвы, чтобы об их смерти начали судачить в криминальных кругах. Не бизнесмены, не наркоторговцы, не террористы, не коллекционеры-ювелиры-антиквары, не влиятельные чиновники, не просто очень богатые люди. И никаких разговоров о том, что «в столице появились залетные, творящие беспредел». И никаких слухов о том, что «прошел крупный заказ». Но, разумеется, как что услышат – тут же сообщат.

Имя Матвея Очеретина нигде не мелькнуло. Ни на нижнем уровне, у Вишнякова и Есакова, ни на верхнем, у Сташиса и Дзюбы, ни в городе, ни в области, ни у коллег, занимающихся борьбой с незаконным оборотом наркотиков.

Плохо это все. Безнадежное ощущение тупика. День работы прошел впустую. Только одна выгода: дали следаку возможность раскрутить допрошенного Ахмерова и тем самым предоставить оперативникам еще немножко времени. Правда, чтобы этот фокус получился, нужно еще сегодня поднапрячься. Напрягаться придется по большей части прикомандированным, потому как Антону и Ромке нужно заняться этими гребаными соавторами покойной профессорши и загадочным списком. Аккуратно, бесшумно и не вызывая подозрений.

Зарубин вздохнул, раскрыл тоненькую папочку, вытащил из нее шесть листочков – по числу собравшихся сотрудников. На каждом распечатано одно и то же: список людей, названных Рустамом Рафкатовичем Ахмеровым. Недоброжелателей и конкурентов депутата Чекчурина.

Полковник кратко изложил позицию следствия и сформулировал задание.

На несколько минут в кабинете повисла тишина, все изучали перечень фамилий. Впрочем, не все, конечно. Ромка-то эти имена уже слышал, потом в компьютер вносил и распечатывал для совещания. Никаких открытий Сергей Кузьмич в этот момент не ждал, однако ошибся. Неожиданно Дмитрий Колюбаев оторвал глаза от листка с именами и поднял голову.

– Пока мы на земле по Чекчурину работали, с семьей много раз беседовали. Отец-то депутат, а мачеха – некто Горожанова из обладминистрации. Вот тут в списке какая-то Горожанова указана.

– Да, – тут же откликнулся Дзюба. – Горожанова Ирина Олеговна из областной администрации. Ты о ней что-нибудь знаешь?

– Да кто ж о ней не знает в области-то, – усмехнулся Дмитрий. – У нее врагов – как блох у бродячей собаки. Все хотят в хороших местах строиться, в этом деле без Горожановой никак. Тут в списочке люди, которые не сильно любят депутата, я правильно понял?

– Правильно, – подтвердил Зарубин. – Имена дал близкий сотрудник Чекчурина.

– А я вот смотрю – тут и Тремасов есть, крупный застройщик, у него с Горожановой давняя любовь. Такая страстная, что он прямо кушать не может.

Услышав перефразированную цитату из старой любимой комедии, оперативники зафыркали, заулыбались. Зарубин тоже не удержался, хмыкнул, одобрительно.

– Так. И?

– У фирмы Тремасова в одном из офисов, как раз на нашей территории, в прошлом году была кража, новую технику помылили и кое-что из личных вещей сотрудников, на приличную сумму набралось. Стали выяснять, кто из посторонних перед кражей приходил в офис, особый упор делали на технически подготовленных, поскольку с сигнализацией и с отключением камер воры как-то уж больно лихо разобрались. И среди прочих называли фирму «Сталк-Модем», с которой у них был с самого момента открытия договор на обслуживание компьютерной сети. Потом-то, после всех проверок, выяснилось, что офис обнесли совсем другие деятели, но…

Колюбаев задумчиво почесал подбородок, потом заглянул в маленький блокнотик, который вытащил из кармана.

– Вроде бы наш вчерашний задержанный тоже называл эту фирму, когда отвечал на вопрос о месте работы.

Зарубин посмотрел на Сташиса, тот глянул в свои записи и кивнул. Бинго! Вот она, связь между Матвеем Очеретиным и человеком, который хотел бы отомстить семье Чекчурина! Или не отомстить, а запугать, один черт, не суть важно. Связь пока еще только гипотетическая, зыбкая, непроверенная, но такая сладкая, такая желанная! Ай да Колюбаев, ай да сукин сын! Молодца! Умничка!

Сергей Кузьмич весь подобрался, как перед прыжком, сосредоточился.

– Капитан Колюбаев: суть конфликта твоего застройщика с женой депутата Чекчурина. Темы, даты, вовлеченные лица, цена вопроса. Колюбаев и Есаков: поезжайте в тот офис и вытрясите из сотрудников, кто что может вспомнить о людях из «Модема». С кем общались, с кем возникли неформальные отношения. Будет отлично, если окажется, что там бывал Очеретин и что его знакомили с Тремасовым.

– Ну, это вряд ли, – подал голос Дмитрий. – Тремасов – хозяин всего предприятия, а офис – один из десятка.

– Проверить, – жестко повторил Зарубин, не желая выпускать добычу из сомкнутых в железной хватке челюстей. – Даже если Тремасов там не был одновременно с людьми из «Модема», Очеретин мог близко сойтись с кем-то другим, например с управляющим, а тот по какой-то причине представил его хозяину. В офисе сто пудов есть какая-нибудь бабешка, с которой хозяин спит, потому и пристроил туда на хорошо оплачиваемую работу. Они все так делают. Как у моряков в каждом порту по невесте, так и у этих воротил бизнеса в каждом офисе по любовнице. Женщины в компьютерах чаще всего не секут, им помощь нужна, нужны мальчики, которые по первому свистку прибегут и все наладят. Очеретин приходит туда как сотрудник обслуживающей фирмы, она с ним знакомится, пользуется его услугами в частном порядке, потом сводит со своим любовником. Почему нет? Ничего исключать не будем, версия красивая, надо ее отработать по полной. Дальше: Сташис, Хомич и Вишняков, поезжайте к Чекчурину и Горожановой, поводите там жалом, понюхайте. Поговорите с близкими, с персоналом. Антон, сам распредели, кто куда. А мы Дзюбой пока займемся Очеретиным. Результаты жду к пяти вечера, не позже. Следователь пошел нам навстречу, мы должны оправдать доверие. Свободны.

Пришлось на ходу менять план и переключать Сташиса на другое направление. Ну, что делать…

* * *

В машине Зарубин снова напомнил Роману про телефон:

– Не забыл?

– Да взял я, Кузьмич, взял, ну что ты, ей-богу! Я ж не дитя беспамятное.

– А ну проверь, нет ли чего нового.

Дзюба вытащил мобильник Очеретина, ввел пароль, названный Матвеем. Чудной он парень, честное слово! С одной стороны, через две фразы на третью бросается обвинениями в продажности и работе исключительно для галочки, всячески демонстрирует недоверие и чуть ли не презрение, с другой – спокойно дает доступ к своему телефону, даже взламывать его не пришлось. Похоже, ему и вправду скрывать нечего. Или нечего скрывать именно в этом аппарате? Потому что где-то есть другой… И этого другого телефона у него не было с собой в момент задержания. Почему не было? Если визит к Масленковым связан с убийствами, то телефон, по идее, должен был быть под рукой. Или не должен? Ничего в этом деле не понятно. Ни в чем нет логики.

Коль уж Очеретин отказался от уведомления родственников о своем задержании, этим стоило воспользоваться. Звонки поступали нечасто, абоненты Матвея предпочитали присылать сообщения, на них и вчера, и сегодня отправлялись короткие ответы, суть которых сводилась к тому, что хозяин телефона в ближайшие несколько дней будет недоступен для общения, ибо «занят с девушкой». Ну, это если в целом. В зависимости от стиля переписки, принятого с каждым конкретным человеком, упоминались либо «дама», либо «телка», либо «подруга», либо использовался еще какой-то из многочисленных существующих синонимов. Тем же, кто все-таки звонил, письменно отвечали в безлично-вежливой форме, стараясь быть и не слишком официальными, и не чрезмерно развязными. Если была возможность – проверяли переписку с этим абонентом, чтобы понять, в каком стиле шло общение. Опасным моментом оставались родители. Судя по журналу, Матвей разговаривал с матерью утром в день задержания, а вообще, если верить тому же журналу, разговоры с родителями были весьма краткими и имели место не каждый день. Так что, бог даст, обойдется.

– А прикинь, Кузьмич, Очеретину настоящая его подружка напишет, а мы ей в ответ про новую телку. Нехорошо выйдет, – сказал Роман, проверяя телефон.

– Не парься. Если подружка настоящая, так она еще вчера должна была бы ему позвонить или как-то проклюнуться. А вчера с телефоном работали Тоха и Вишняков.

– И что с того? Это гарантия, что они не облажались?

– Это гарантия, что твоей вины не будет, – хмыкнул Зарубин, трогаясь на зеленый сигнал светофора. – Все неправильное, что могло случиться, случилось уже вчера.

– Получается, мы его перед девушкой подставили, а он не виноват.

– Слушай, ты повзрослеешь когда-нибудь? Мы Очеретина задержали, через несколько дней его арестуют, потом посадят, а мы до сих пор не знаем, причастен он хоть каким-то боком или нет. Вот о чем надо беспокоиться, а не о девушке его.

– Тоже верно, – вздохнул Роман.

От абонента по имени «Лена Профсоюзная» пришло сообщение: «Добрый день, Матвей! Не могу справиться с программой, которую вы мне в прошлый раз поставили. Вы не могли бы приехать в любое удобное для вас время?» Тут все несложно, Дзюба быстро отстучал ответ про «личные причины». За последние пару часов он уже отписывался «Сергею Химки», «Николаю Борисовичу Черкизово» и еще одной Лене, рядом с именем которой стояло слово «Окт. Поле». Видимо, Матвею проще было идентифицировать своих клиентов, указывая не фамилии, а район проживания или ближайшую станцию метро. У каждого свои причуды. Никто из соавторов статьи Очеретина пока не искал. И это давало некоторую надежду на то, что о задержании Матвея они еще какое-то время не узнают. Слабое звено – Масленковы. Они, конечно, утверждают, что телефонов Бориса Димуры и Ильи Гиндина у них нет, «мальчики сами звонили и приходили, когда работали над статьей в первый раз, а потом мы подумали, что все закончилось, работа напечатана, больше они к нам не придут, и номера не сохраняли», но ведь и соврут – недорого возьмут. А ну как позвонят кому-нибудь из них и расскажут… Хорошо еще, что они не знакомы ни с Александром Лазаренко, ни со студентом Колей Абросимовым, все-таки риск меньше.

От Петровки до Поварской улицы, где располагается ВНИИ МВД, путь недолог, и Зарубин не особо рассчитывал, что ему повезет. Ну и не повезло, само собой. Оставалось проехать всего ничего, а от Каменской ни слуху ни духу. Идти к Гиндину не с чем. Сергей высмотрел участок, где можно припарковаться, нахально поставил машину на место для инвалидов и взялся за телефон.

– Пална, порадуешь? Ну хоть чем-нибудь, – жалобно протянул он. – Хоть полсловечка.

– Да я мало что успела. Времени-то прошло всего ничего.

– Дай хоть сухую корочку, я уж придумаю, как ее разгрызть.

– Зубы-то пощади, – рассмеялась Настя. – Есть три статьи, описывающие монографические исследования. Стеклова и соавторы. Та, о которой ты мне утром говорил, и еще две, восемнадцатого года и девятнадцатого. Тебе на словах пересказать или ссылку прислать? Они открытые, висят в сети в свободном доступе на сайте Криминологического общества.

– Давай ссылки, я Ромке перешлю, мы с ним одновременно в четыре глаза быстро прочитаем. А больше ничего нету?

– Ну ты нахал! – возмутилась она. – Мне еще к занятиям нужно было готовиться, у меня сегодня курсы, скажи спасибо, что я хотя бы эти статьи тебе нашла. Мы же договорились: день-два.

– Договорились, – уныло подтвердил Зарубин. – Но судьбе плевать на наши договоренности, у нее свои законы. Пална, ты же знаешь…

– Знаю. Лови ссыль, остальное завтра.

– Вечером. Сегодня.

– Не торгуйся, Сержик, не на базаре.

– Аська… Ну будь человеком… Хочешь, я пришлю кого-нибудь с твоей халтуркой вечером погулять? Час тебе сэкономлю, а ты мне в это время инфу поищешь.

– Ага, а если еще и завтра утром, то целых два часа. В тебе пропал великий комбинатор. Давай так: вечером, ближе к одиннадцати, я тебе что-то дам, а дальше будет видно.

– Обожаю тебя!

Сергей Кузьмич бросил взгляд на сидящего рядом Дзюбу и добавил:

– И Ромка шлет тебе страстный поцелуй. Он тоже тебя обожает.

Жужжание телефона возвестило, что пришло сообщение. Зарубин взглянул, кивнул головой и сразу переслал Дзюбе.

– Давай ты первую ссыль открывай, я вторую.

Статьи оказались очень похожими на ту, которую Дзюба перефотографировал вчера вечером у Масленковых. Такое же детальное описание жизни семей потерпевших в течение нескольких лет после трагедии. Отличие состояло лишь в том, что в статье, опубликованной в 2019 году и доставшейся Зарубину, фигурировали обстоятельства жизни не только семей жертв, но и самих виновных и их близких. Значит, поле исследования постепенно расширялось. В статье, которую читал Дзюба, описывались два случая. В одном из них потерпевшей указана некая Виктория П., другой был со множеством жертв: в аварии столкнулись бензовоз и пассажирский автобус. Оба водителя погибли.

– Если речь действительно идет о виновниках тех случаев, которые попали в исследование, то этот можно исключать, – сказал Зарубин. – Наказывать некого, мстить некому.

В статье, которая досталась ему самому, речь шла о лицах, называемых только по именам с обозначением первой буквы фамилии. Потерпевшие Алексей П., Ольга П. и несовершеннолетний Егор П.; несовершеннолетняя Дарья В.; несовершеннолетний Денис Ж., Алла Ж. Виновники ДТП Валерий Р., Олег Л., Дмитрий Т.

И как с ними разбираться?

Валерий Р., ведя в пьяном виде автомобиль на огромной скорости, не справился с управлением, вылетел на встречку и угробил целую семью П.: родителей и маленького сына. Олег Л. насмерть сбил девочку Дашу В., которая вышла из автобуса и тут же ринулась на противоположную сторону, не обойдя автобус сзади, как полагается. Некий Дмитрий Т., водитель мусоровоза, сдавал назад после опустошения контейнеров в плохо освещенном дворе и совершил наезд на пожилую Аллу Ж., гулявшую в этом дворе с маленьким правнуком. Вроде и время было не позднее, но зимой темнеет рано…

Кому звонить и наводить справки – понятно, но вот какой случай выбрать? Все четыре – не прокатит, потребуют официальный запрос. По дружбе-то, конечно, сделают, но для этого нужно брать бутыль и ехать самому, а времени на это нет. Монетку, что ли, подбросить?

– Ну что, Кларк Азимыч, говори, какая буква тебе больше нравится, «пэ», «вэ» или «жэ»? – спросил Зарубин.

– Почему Кларк Азимыч? – изумился Роман.

– Потому что фантазия хорошо работает. Так какую букву выбираешь?

Дзюба призадумался, потом уверенно произнес:

– Пусть будет «жэ».

– Это с чего же?

– А ни с чего. Жизнь люблю. Жрать тоже люблю. Живопись люблю. Жаворонки поют красиво. Женился вот только что. «Жизель» – любимый балет моей мамы. Хорошая буква.

– Ну гляди, если что – с тебя спрошу, – предупредил Сергей и нашел в записной книжке нужный номер.

В течение первых двух минут он излагал и объяснял по телефону свою просьбу давнему знакомцу из ГИБДД, еще через десять минут получил сообщение с ответом: потерпевшие – Алла Марковна Журавлева и ее правнук Федор Журавлев, четырех лет, адрес по прописке… адрес по проживанию… Водитель – Дмитрий Тарутин, год рождения… адрес по месту регистрации… признан виновным… осужден…

– Так, Тарутин нам не годится, он еще сидит, – констатировал Зарубин. – А Журавлевых попробуем пробить. Вдруг повезет?

О том, что будет, если не повезет, даже думать не хотелось. Но не может же не везти постоянно! Должен быть просвет.

Дзюба

Ловко у Кузьмича получилось, ничего не скажешь! Невезуха последних суток решила взять отгулы, и даже с Гиндиным все сложилось удачно: сперва им сказали, что у старшего научного сотрудника Гиндина Ильи Кирилловича библиотечный день и сегодня его в институте не будет, но Сергей Кузьмич и Роман даже не успели по-настоящему огорчиться, как кто-то заявил, что видел Гиндина буквально пять минут назад в приемной у начальника лаборатории. Еще через четверть часа Зарубин уже разливался соловьем, впаривая психологу в погонах наспех состряпанную байку о поиске оперативных подходов к бизнесмену Журавлеву, отцу погибшего мальчика Феди и внуку Аллы Марковны Журавлевой. Байка была, конечно, так себе, если честно – полное дерьмо, которое никак нельзя надеяться успешно скормить мало-мальски грамотному сыщику, но Гиндин, слава богу, не опер и никогда им не был, он учился на факультете психологии, там же и диссертацию защитил.

– Нам нужно понять, что это за человек, – вдохновенно гнал Сергей Кузьмич, – но ситуация сложилась такая, что мы не можем собирать информацию через его близкое окружение, понимаешь, Илья? Там все сложно… Мы всю голову себе сломали, искали, как подобраться к Журавлеву, и добрые люди подсказали, что вы были вхожи к ним и подолгу беседовали, когда писали статью.

– Конечно-конечно, – с готовностью отозвался Гиндин. – Вы спрашивайте, я расскажу все, что знаю.

И даже не спросил, что это за добрые люди такие и откуда они узнали, какие именно фамилии скрываются за инициалами в статье. Вот сразу видно, что не оперативник. Или, может, наоборот, слишком часто сталкивался с тем, что нельзя спрашивать, «откуда узнал» или «кто сказал», и извлек урок. Вот и поди пойми: то ли полный лох, то ли слишком умный.

Роману сразу понравился этот налысо обритый капитан в очках и с густыми свисающими вниз усами. Было в нем что-то такое нестрогое, неофицерское, что-то неправильное и необязательное. Зарубин солировал в беседе, а Дзюба внимательно слушал, наблюдал, прикидывал: годится Илья Гиндин на роль «ученика»? На исполнителя точно не тянет, кондиции не те. Организатор? Идейный вдохновитель? Вполне может быть, во всяком случае, глаза горят, когда речь идет о жертвах преступлений и об отдаленных последствиях перенесенных трагедий. А вот если разговор затрагивает вопросы правосудия и соразмерности наказания содеянному, глаза утрачивают блеск, сразу становятся обыкновенными. Видно, что эта точка для капитана Гиндина отнюдь не болевая. Так что вряд ли он мог кого-то «идейно вдохновить» на расправу с виновниками ДТП.

Сергей же Кузьмич меж тем незаметно, крохотными шажочками уводил своего собеседника от темы «личность Журавлева» в сторону вопроса, который, будучи заданным в правильном контексте, прозвучал совершенно логично:

– А почему в ваше исследование попал именно случай с Журавлевыми? Ведь дорожно-транспортных происшествий по всей стране сотни тысяч каждый год. По какому принципу вы их отбирали?

– Видите ли, отбором занимался не я, – ни малейшей заминки, даже голос не дрогнул у Ильи Кирилловича Гиндина. – У покойной Светланы Валентиновны был какой-то свой источник информации. Судя по всему, кто-то в ГИБДД, кому она платила, а поскольку это не вполне законно, она никогда не называла имени этого человека. Но он давал ей сведения, на основании которых она и составляла списки тех, чьи случаи мы исследовали и описывали с той или иной степенью подробности. Я подключился к ее работе в семнадцатом году, и к этому времени списки уже были составлены. По ним мы и работали, и сейчас продолжаем, хотя Стекловой уже нет с нами.

– Я понял. А как вы думаете, если мы встретимся с другими членами вашего авторского коллектива, они смогут вспомнить еще какие-то подробности о Журавлевых, которые вы, может быть, забыли, упустили или просто не знаете?

– Это вряд ли, – Гиндин покачал головой. – Всю собранную информацию мы многократно обсуждали все вместе, несмотря на то, что у каждого из нас было, так сказать, свое поле интереса. Саша Лазаренко, к примеру, больше ориентирован на анализ самой ситуации ДТП: причины, технические характеристики, экспертные заключения, схемы, протоколы. Он у нас по этой части как раз. Вообще-то он по образованию социолог, но у себя дома, в Чите, был активистом движения за защиту прав автомобилистов, у них там очень сильная инициативная группа, и Саша вник во все премудрости, стал специалистом в дорожно-транспортных проблемах. Борис Димура – юрист, криминолог, у него своя тема в искусстве, попутно он с Лазаренко разрабатывает основы правовой регламентации ответственности муниципальных властей за всякие неполадки на дорогах, из-за которых происходят ДТП. К примеру, зимой рядом с трассой прорывает трубу горячего водоснабжения. Аварийные службы приезжают далеко не сразу, вода льется на проезжую часть и застывает ледяная корка, а из прорыва поднимается густой пар, мороз же. Видимость, соответственно, плохая, а дорожное покрытие скользкое. Никаких предупреждающих знаков нет. Можете себе представить, что происходит на таком участке? И кто за это ответит? Кто будет возмещать ущерб ни в чем не виноватым пострадавшим?

– Да ладно, – удивленно протянул Дзюба. – Неужели так бывает?

– Саша Лазаренко приводил этот пример, у них в Чите были случаи. Или другой вариант: объявляется тендер на строительство участка дороги, выигрывает, как почти всегда бывает, тот, кто вовремя занес и обо всем договорился, но качество работы крайне низкое, поскольку выделенные бюджетные средства быстренько попилили, вместо дорогих качественных материалов использовали дешевые и плохие, вместо квалифицированных рабочих наняли гастарбайтеров, которые ничего не умеют, и уже через полгода асфальт начинается трескаться и проседать, и вот в один прекрасный день посреди полного здоровья чей-то автомобиль на полном ходу попадает в яму, а в него врезается сзади идущая машина, и хорошо, если только одна. Опять вопрос: кто виноват? Кто за все заплатит? В существующих нормативных актах все прописано так, чтобы ущерб повесить на самих участников движения, а местные власти как будто ни при чем. Обращения граждан, хоть единоличные, хоть коллективные, никакой силы не имеют, никто на них не реагирует. Борис уже несколько статей написал о правовом регулировании статуса автомобиля как источника повышенной опасности.

– Разве это ново? – снова удивился Дзюба. – Автомобиль всегда в законах прописан именно как источник повышенной опасности.

– Ну да, – согласился Гиндин. – А толку-то? Борис хочет доказать, что автомобиль не менее, а возможно, и более опасен, чем огнестрельное оружие, понимаете? Машина – это точно такое же оружие, которым в одну секунду можно лишить жизни или серьезно травмировать несколько человек, а в случаях с пассажирским транспортом жертвы могут исчисляться десятками. Человека, устроившего в общественном месте пьяную пальбу, сажают, даже если он ни в кого не попал, а водителя, которого поймали пьяным за рулем? Если сумеет договориться и сунуть в карман – вообще отпустят без последствий. А представьте себе обколотого дурью мужика, который в одной руке держит пистолет и палит во все стороны не глядя, а в другой руке держит телефон и увлеченно разговаривает. Через минуту прибудет полиция и повяжет его, пока он не подстрелил кого-нибудь. Водитель же в состоянии наркотического опьянения спокойно ведет машину, болтая по телефону, и никто на это не реагирует. Чувствуете разницу?

– Это верно, – снова вступил Зарубин. – Интересно как у вас все устроено… А еще какие специалисты есть в вашей группе?

Роман понимал, что Кузьмич ждет, когда назовут Выходцева, того самого неустановленного соавтора статьи, в которой фигурировали и Чекчурин, и Майстренко.

– Еще с нами работает Коля Абросимов, дипломник, будущий экономист, через пару месяцев выйдет публикация, где он будет назван как наш соавтор. Эта статья – последнее, что мы сделали вместе со Светланой Валентиновной.

– И все? Вас только четверо?

– Пишущих – да, четверо, но нам еще один парень, Матвей, помогает. Он в последнее время был чем-то вроде технического ассистента у Стекловой, она не всегда справлялась с компьютерами. Помогал-помогал – и поневоле втянулся, – Илья улыбнулся, – проникся идеями. Но он скорее на общественных началах участвует, ему публикации не нужны, да он и писать не может.

Пора было сворачивать разговор, иначе высок риск, что умный Илья Кириллович заметит, как далеко и надолго они отошли от якобы разрабатываемого Журавлева. Заметит и заподозрит обман. А это совсем не нужно.

– Слушай, ну обалдеть вообще! – шумно восторгался Зарубин. – Мы там, на Петровке, пыль глотаем, злодеев пытаемся ловить, а в науке-то, оказывается, такие интересные вещи творятся! Нам бы даже в голову не пришло, что кто-то проводит такие исследования! А по своей части ты что делаешь? Ты же психолог, верно?

– Верно. Мои частные задачи – изучать и описывать психическое состояние жертв, если они живы, и их близких на протяжении длительного времени. А генеральная цель – обосновать необходимость создания и развития системы психологической помощи и поддержки людям, перенесшим травму. Для начала – трагическую утрату, внезапную, вызывающую сильный шок. Таких людей очень много, а помощь оказывают в основном тем, кто потерял близких при массовых катастрофах. Если коротко, то так: где задействовано МЧС – там есть психологическая помощь, где МЧС нет – там и помощи нет. Почему-то считается, что если ты внезапно потерял близкого человека при землетрясении или авиационной катастрофе, то тебе нужна помощь специалиста, а если у тебя точно так же внезапно убили члена семьи либо он погиб в автомобильной аварии, то и помощь тебе никакая не положена. Ну где логика-то?

Глаза Гиндина снова заблестели, загорелись азартом и интересом, он сел на своего любимого конька. Зарубин дал ему минут пять поговорить о наболевшем, не прерывал, только ахал и поддакивал, изображая горячий интерес, после чего позволил себе полюбопытствовать, давно ли ведутся подобные исследования и много ли имеется публикаций на тему. Илья Кириллович немедленно полез в ящик стола и вытащил папку.

– Я вошел в тему в семнадцатом году, но Светлана Валентиновна всю жизнь разрабатывала проблемы виктимологии. Вот здесь все статьи, которые мы написали по отдаленным последствиям психотравм, полученных в результате преступлений. Как видите, немало.

– И что, в каждой статье подробно рассматриваются конкретные случаи, вот как с Журавлевыми?

– Нет, конечно, монографические исследования – это только одна часть работы. Таких статей всего четыре или пять, остальные посвящены другим проблемам. Экономика, социология, социальная психология, правовое регулирование, правоприменение, даже по борьбе с коррупцией есть материал.

– А каким боком… – недоуменно спросил Зарубин.

– Ну а как же без коррупции-то? А неправильные протоколы? А заведомо ложные экспертизы?

– Тоже верно, – вздохнул Сергей Кузьмич и бросил быстрый незаметный взгляд на Дзюбу.

Точнее, незаметный для Гиндина. Ромка-то все отлично заметил и понял. Во всяком случае, он надеялся, что понял. Он протянул руку к папке и изобразил умоляющий взгляд.

– Можно я почитаю, пока вы беседуете? Ты, блин, так вкусно рассказываешь, что я аж загорелся – до того интересно.

– Да ради бога, – Гиндин не скрывал удовольствия.

Теперь очередь Кузьмича, если Ромка правильно усек его план. А если неправильно?

– Куда лезешь, читатель? – неожиданно грубовато возразил Зарубин. – Мы вон сколько времени у человека отняли, ввалились без предупреждения, а у него, может, свои планы были, рабочий день все-таки, да и нам пора к станку, дело стоит.

Вроде все правильно, как Дзюба и думал.

– Ну Кузьмич, будь человеком, ну интересно же! Может, там такие мысли, которые нам в работе пригодятся. Дай хоть пятнадцать минут, я буквально по диагонали быстренько…

Полковник посмотрел на часы и сказал строго и недовольно:

– Нет у нас этих пятнадцати минут. Все, клади папку на стол – и пойдем.

– Момент, – вдруг подхватился Гиндин. – На минутку еще задержитесь.

Он повернулся к стоящему на столе компьютеру, сунул в порт флешку и через несколько секунд вручил Дзюбе.

– У меня все публикации по теме собраны в один файл, я вам переписал. Держите. Почитаете на досуге, если действительно интересно.

– Спасибо огромное.

Ромка собрался произнести еще много всяких благодарственных слов, но тут Зарубин с озабоченным видом вытащил из кармана телефон, сказал: «Слушаю, Зарубин» и жестами показал, что ему нужно выйти из кабинета и поговорить. Кажется, Ромка все делает как надо, хотя полной уверенности нет… Как только за начальником закрылась дверь, он снова потянулся к папке, отщелкнул резинку и жадно впился глазами в текст.

– Пока он будет вопросы решать, я успею почитать, – пробормотал Дзюба. – С боссами всегда так: часами языком молоть им времени не жалко, а на то, чтобы что-то дельное прочитать, пяти минут не найдут. У вас в науке, наверное, все наоборот?

– Да нет, точно так же, – усмехнулся Гиндин. – Тебе действительно интересно или ты просто хочешь сделать мне приятное?

– Действительно, – горячо отозвался Роман, ничуть не покривив душой. – Когда я только начинал «землю» топтать, у меня наставник был, так он все время надо мной насмехался за то, что мне всегда все интересно и обо всем хочется побольше узнать. Говорил, что я как любопытный щенок, которому надо все кусты на своем пути обнюхать и обоссать. И еще говорил, что с годами это обязательно пройдет.

– И как, прошло?

– Не-а, – Ромка тряхнул рыжеволосой головой. – Не прошло. Даже хуже стало.

Он быстро пробегал глазами по распечатанным страницам, пытаясь найти хотя бы одно слово, за которое можно зацепиться, чтобы быстро раскрутить ситуацию в нужном направлении, пока Кузьмич тянет время и делает вид, что разговаривает по телефону в коридоре. Вот, кажется, нашел… «Осуществляя правосудие, мы множим страдания». Будем пробовать.

– Странная мысль, – заговорил он удивленно, – «осуществляя правосудие, мы множим страдания». Парадокс получается. Любопытно. Хотелось бы более развернутую аргументацию.

– В этих статьях ее нет, здесь приведен только вывод. Это основной тезис моего доклада на одной конференции.

– А доклад можно почитать?

– Конечно, почему нет?

– Я бы, если честно, вообще все прочитал, что вы там в своей группе наработали, уж больно вопрос занятный.

Гиндин снова повернулся к компьютеру.

– Давай флешку, я тебе скину, что есть. У нас материалы открытые, даже грифа «для служебного пользования» ни на одном документе нет.

– А как так вышло? Я думал, если ВНИИ МВД, то все, наоборот, секретное, для сугубо внутреннего употребления.

– Да глупости это! – рассмеялся Илья. – Есть много грифованных тем, это правда, но много и открытых, особенно если тема разрабатывается совместно с учеными из гражданских учреждений. По рикошетным жертвам головной исполнитель – кафедра Стекловой, а наш институт, вернее, наша лаборатория, – соисполнители. Так что никаких секретов быть не может. Вот, – он протянул Роману флешку, – твой шеф торопится, поэтому я не стал ничего отбирать, чтобы время не тратить, там все вперемешку, но ты разберешься, если захочешь.

– Спасибо огромное!

Дзюба судорожно пролистывал содержимое папки. Остался только один вопрос, всего один, но как же его задать?! Еще статья, авторы – Димура и Лазаренко. Другая: Лазаренко, Стеклова, Гиндин. Следующая: Стеклова, Гиндин… Димура, Гиндин. Стеклова, Димура. Да где же она?!

Слава богу. Вот. Лежит в самом низу папки. Та первая статья, опубликованная в самом начале 2018 года, где речь идет о ДТП, в которых пострадали Екатерина Гурнова и Александр Масленков. О тех ДТП, виновниками которых были убитые Леонид Чекчурин и Татьяна Майстренко.

– А вот тут еще какой-то Выходцев числится в соавторах, – произнес Дзюба, стараясь ничем себя не выдать. – Ты про него вроде не упоминал. А он чем у вас занимается? Тоже психолог?

– Выходцев умер, к сожалению, – коротко ответил Гиндин. – Эта статья – единственная, в которой он принимал участие. Я его даже не видел ни разу, знал только, что он существует.

– Не понял… – озадаченно протянул Роман. – А как так может быть? Я думал, если соавторы, так они и пишут вместе, ну, собираются там где-то, что-то обсуждают, записывают, спорят о формулировках. Вообще не представляю, как это так: написать статью и в глаза не видеть своего соавтора.

– В науке все бывает. И такое тоже. Светлана Валентиновна говорила, что Выходцев пришел к ней со своими идеями, которые она взялась разрабатывать и доводить до ума, но сам он был уже очень больным, а когда статья вышла – вообще с постели не вставал. Его указали в списке соавторов, чтобы все было по-честному. Стеклова в этом вопросе была всегда чрезвычайно щепетильной.

– А-а, понял. Жалко мужика, толковый был, наверное, раз идеи придумывал. Психолог? Социолог? Или кто?

– Философ от жизни, – усмехнулся Илья. – Вообще-то он, кажется, бывший полицейский, комиссовали по болезни, у него онкология была.

Эх, имя-отчество еще уточнить бы, но повода нет спросить, а сам Гиндин их не называет. И. А. Иван Алексеевич? Илья Андреевич? Игорь Александрович? Ну хоть бы год смерти сказал! Когда этот Выходцев помер? В том же семнадцатом, когда писалась статья? В восемнадцатом, когда статья была опубликована? Девятнадцатом? Или в начале нынешнего, двадцатого, одновременно со Стекловой? Ладно, обойдемся. И при более скудных данных людей находили.

Умер, стало быть, Выходцев И. А. Из списка потенциальных подозреваемых можно его вычеркивать.

Инга. Февраль 2020 года

Инга привыкла считать себя сильной. Выносливой. Способной подолгу не чувствовать усталости, не выдыхаться. Короче, ломовой лошадью. С детства гордилась тем, что мама превозносила не только ее способности, но и неутомимость. «Ингуша нам всем фору даст! Нашей семье ничего не страшно, Ингуша всех вытянет, всех защитит и спасет».

Ангел-хранитель.

А тут вдруг… Накатило что-то. Даже не физическая усталость, нет, скорее моральная, душевная. Столько лет рядом со страдающими от боли, стонущими, умирающими! Истощение, наверное. Разумеется, далеко не все домашние пациенты Инги Гесс были онкологическими больными, но ведь и те, у кого «просто спина», «просто нога» или «просто мигрень» и прочее, тоже мучаются от боли. Они тоже страдают. Им тоже не сладко. И на энергетике сказывается.

Инга ехала домой, возвращалась от бесплатного пациента – шестилетнего мальчика, которому оставалось несколько месяцев жизни, и впервые за все годы думала: «Я больше не могу. У меня не осталось сил находиться рядом с горем». И в следующую же минуту она спохватывалась: ничего, ничего, вот сейчас она приедет, дома ее ждет Артем, они вместе поужинают, потом сядут рядышком на диван, включат телевизор, по которому показывают очередную базарную чушь, но смотреть не станут, звук приглушат. Обнимутся и будут разговаривать о чем-нибудь далеком от боли и смерти. Или помолчат, думая каждый о своем. И ее отпустит. Обязательно отпустит.

Артем действительно был дома, и поначалу все шло так, как ей и думалось, но потом Инга внезапно поняла, что – нет, не так. Успокоение и расслабление не приходили, зато нарастали раздражение и злость непонятно на что. Это было непривычным и странным, флегматичный и уверенный в себе Артем обычно действовал на нее не хуже успокоительной таблетки. Была в этом молодом мужчине какая-то предсказуемость, размеренность, распланированность, и эти качества всегда гасили Ингину нервозность, как уксус гасит соду. Раньше – всегда, а вот сегодня – нет. Даже прикосновение его плеча отчего-то казалось неприятным. Инга непроизвольно напрягла мышцы, словно готовясь отстраниться, и Артем, конечно же, почуял, понял, немного отодвинулся, повернул голову, посмотрел внимательно.

– Что-то случилось?

– Устала, – коротко ответила Инга.

Он вздохнул, кивнул.

– Может, тебе притормозить с домашними пациентами? Шеф хорошо платит тебе, зачем гоняться за мелочью?

– Двадцать пятачков – рубль, – усмехнулась она. – У Машкиной семьи запросы растут, да и мама во вкус вошла.

– Понимаю. Маленький ребенок многого требует. И маме не откажешь, тоже понимаю. Но что будет, если ты надорвешься и вообще не сможешь работать?

– Смогу, никуда не денусь, я семижильная.

– Может, пересмотрим доли в бюджете, чтобы ты могла побольше откладывать? – предложил Артем. – Тогда ты сможешь хотя бы от части домашних отказаться и снизить нагрузку.

– Нет, – ответила Инга резко и твердо.

Равное участие в общем бюджете было для нее гарантией независимости и профилактикой возможных в будущем претензий и упреков. Об этом они с Артемом договорились с самого начала, с первого же дня, когда Инга переехала к нему. Сели, посчитали: и оплату ЖКХ, и ежегодный налог на жилье, и питание, и хозяйственные траты, и еще кучу всего, сделали допуск на непредвиденные расходы. Полученную сумму разделили пополам. Именно столько они каждый месяц будут класть в ящик кухонной тумбы. Остальное – их личное, могут распоряжаться по своему усмотрению и друг перед другом не отчитываться. Могут копить, делать подарки, давать в долг, тратить – полная свобода.

Жить за счет своего мужчины Инга не хотела ни при каких раскладах. И отдавать половину бюджета предложила сама. Артем удивился, сопротивлялся даже, но она настояла. Ей так проще. Можно было бы, конечно, полностью сесть мужику на шею, даже деньги на Машку и маму брать у него, а все заработанное откладывать на открытие собственного кабинета, тогда осуществление заветной мечты существенно приблизилось бы. Но для Инги Гесс это означало бы зависимость и обязательства, а она категорически не желала ни того, ни другого. Ей вполне достаточно обязательств перед семьей, а зависимость и вовсе не нужна. Она не стремилась выйти замуж и искренне не понимала, почему огромное число людей начинает трястись и пускать слюни при словах «завести свою семью». Вот Машка столько лет рвалась в замужество, в эту самую «свою семью», всю душу вымотала и маме, и сестре, а что в итоге? Кругом зависимая: от маминого настроения (не дай бог Валечке что-то не так скажет, и он рассердится и уйдет); от Ингиной щедрости и ее заработков; от мужа, который может в любой момент развернуться и хлопнуть дверью, потому что нагрянет внезапная всепоглощающая любовь и вообще все надоест: теснота, теща, глупость жены, детский плач. И что его удержит? Да ничего! Машка получила вожделенный статус «не хуже других» плюс то, что, по мнению Инги, являлось ярмом, той психологической тяжестью, тащить которую Инге совсем не хотелось.

Нет, никакого замужества. Даже речи быть не может, по крайней мере в ближайшие несколько лет. Самостоятельность, независимость и возможность заниматься любимым делом – вот три главные опоры, которые поддерживают Ингу, и если для того, чтобы эти опоры стояли устойчиво и не подломились, нужно чем-то расплачиваться – она готова. Пусть будет мягкая доброжелательность вместо любви, пусть будет обязательный добросовестный секс вместо горячей страсти и одиночество вместо семейного душевного уюта. Это ее осознанный выбор.

Услышав сказанное без малейших раздумий «нет», Артем умолк ненадолго, потом снова заговорил:

– Не могу спокойно смотреть, как ты надрываешься. Но понимаю, что у меня ты деньги не возьмешь ни за что. Или все-таки возьмешь?

Инга покачала головой и повторила:

– Нет.

– Ну ладно, я – любовник, если выражаться грубо, а если еще грубее – сожитель. А от мужа взяла бы?

Инга вздрогнула. Он что, собрался делать ей предложение? Вот только этого недоставало! Понятно, что она откажет, но что делать потом? Продолжать жить с оскорбленным и обиженным мужчиной как ни в чем не бывало? Или собирать вещи и уходить? Куда? К маме и Машке с семейством? Исключено. На съемную квартиру? Зарплата-то позволяет теперь, но мечту придется отодвинуть. Машину при таких раскладах нужно будет вернуть Артему и снова тратить либо деньги на такси, либо силы на поездки в муниципальном транспорте. Ох, как же не ко времени этот разговор, чреватый осложнениями в их таких простых и понятных до сегодняшнего дня отношениях!

Инга чуть-чуть подумала и ответила честно:

– От мужа тоже не взяла бы, Тема.

– Почему? Он же муж, у вас все общее по закону, и имущество, и деньги.

В его голосе, как Инге услышалось, звучало больше насмешки, нежели удивления.

– Потому что отношения – вещь хрупкая, а брак – штука ненадежная. Сегодня есть, завтра нету, и начинается свара и мелочные подсчеты: кто кому больше, кто кому меньше, – она скорчила рожицу и пропищала противным голоском: – Я тебя на ноги поставил, я тебе бизнес купил, я тебя на помойке подобрал и полностью обеспечивал, я тебя и то, и это, а ты, тварь неблагодарная… И далее в том же духе, – добавила она уже обычным тоном. – Мне этого не нужно. Мне есть на что тратить душевные силы и нервы.

Ей показалось, что Артем обиделся. Или расстроился? Одним словом, не обрадовался и ее шутке даже не улыбнулся. А может, она все выдумала и напрасно ощетинилась? Ведь прежде у них никаких разговоров о браке не было, эта тема в разговорах не поднималась и не обсуждалась, словно по обоюдному молчаливому согласию на нее наложено табу. Так с чего Инга вдруг решила, что Артем прощупывает почву для предложения? Глупость какая! Он просто задал вопрос, самый обыкновенный вопрос, ни к чему не обязывающий, а она не сдержала эмоций и ответила резким «Нет!» без всяких объяснений. Получилось грубо. Артем этого не заслужил. А когда удосужилась, наконец, обосновать свою позицию, то назвала отношения хрупкими и ненадежными, тем самым поставив под сомнение и их с Артемом отношение друг к другу. Он ведь всего-навсего выразил озабоченность ее усталостью и желание как-то помочь, облегчить… А она… От ее прямолинейных объяснений вышло только хуже. Прозвучало так, будто она заранее уверена, что Артем, когда между ними все закончится, начнет попрекать ее каждой копейкой и вести себя по-свински.

Больше всего на свете Инге в эту минуту хотелось остаться одной. Чтобы никакого Артема рядом не было. И вообще чтобы его не было в ее жизни хотя бы пару дней. Полное одиночество, тишина, молчание, неподвижность – вот что ей нужно сейчас, а потом она придет в себя, восстановится, и все будет как прежде. Как обычно. Трудовые будни и мир-дружба-жвачка в оставшиеся часы.

Но она, похоже, напрасно переживала и ругала себя: Артем ни капельки не обиделся, хотя и молчал после ее последних слов довольно долго и попыток придвинуться не делал.

– Я уважаю твою позицию и твое стремление к самостоятельности, – заговорил он наконец. – Но с такими нагрузками ты долго не выдержишь. Я не спрашиваю, сколько денег у тебя уже есть и сколько пока не хватает, но скажи мне: сколько это будет продолжаться? По твоим собственным прикидкам, сколько еще нужно времени, чтобы ты могла чувствовать себя уверенно? Конечно, при условии, что шеф и его бизнес будут в порядке и твоя зарплата не пострадает.

Инга задумалась, посчитала в уме.

– Наверное, года полтора-два. А что, есть опасность, что бизнес Виталия Аркадьевича зашатается? – с тревогой спросила она.

– Бизнес пока стоит крепко, а вот о тебе и твоем здоровье этого никак не скажешь. Полтора-два года такой нагрузки? Исключено! Ты не потянешь, Инга, милая моя, давай смотреть правде в глаза. Я хорошо помню, какой ты была, когда впервые пришла к нам в офис, и вижу, какая ты сейчас. Ты занимаешься нужным и важным делом, полезным и благородным, но оно забирает у тебя все силы, высасывает из тебя жизнь в буквальном смысле. Ты в таком режиме функционируешь уже несколько лет, и ты вся истратилась. От тебя уже сейчас мало что осталось, и еще полтора-два года ты не вытянешь.

– И что ты предлагаешь? Только не надо снова заводить песню про сокращение числа пациентов, – хмуро отозвалась Инга, цедя слова сквозь зубы. – И про твои деньги тоже не надо, мы это уже проехали.

– Я предлагаю подумать, где тебе взять еще денег. Не «у кого», потому что это не пройдет, я уже понял, а именно «где». Подумай, где и на чем можно еще заработать, чтобы сэкономить энергию, которую ты расходуешь на тяжелых больных.

Инга, несмотря на овладевшую ею мрачную злость, даже рассмеялась – настолько нелепым показалось ей подобное предложение.

– Интересно, где и на чем я могу заработать, если не на своей обычной практике? Я квалифицированная медсестра и мануальный терапевт, больше я ничего не умею. Или ты предлагаешь мне снизить уровень социальной ответственности и податься в проститутки? Мне с моими данными нет пути ни в эскорт, ни на трассу, уж извини. Длиной ног не вышла.

– С ума сошла! – Артем тоже расхохотался, но быстро вновь стал серьезным. – Не собираюсь ни с кем тебя делить, ты же знаешь, я по-старомодному ревнив и уныло добропорядочен, как средневековый английский пуританин. Я только предлагаю тебе быть более внимательной ко всему, что тебя окружает. Внимательной и… ну, креативной, что ли.

– Внимательной и креативной? – озадаченно переспросила Инга. – Это в каком же смысле?

– В том смысле, что возможности поднять бабло зачастую валяются под ногами, понимаешь? Этих возможностей бывает великое множество, но мы проходим мимо них и не замечаем. Знаешь почему?

– И почему же?

– Потому что мозг не настроен. Ты смотришь, допустим, церемонию вручения «Оскара», тебе показывают зал, и ты видишь там женщину, очень похожую на… на кого же?.. Ну, скажем, на Мерил Стрип. Что ты подумаешь?

Инга пожала плечами.

– Подумаю, что это Мерил Стрип и есть. Ей там самое место, на «Оскаре»-то.

– Само собой, кинозвезда на церемонии «Оскара» – это нормально. А теперь представь, что ты где-нибудь в московском супермаркете выбираешь продукты и вдруг видишь женщину, очень похожую на Мерил Стрип. Что ты подумаешь?

– Что женщина того же фенотипа. Но, скорее всего, вообще ничего не подумаю, просто не замечу ее, я же за продуктами пришла, а не баб разглядывать…

Инга запнулась, тряхнула головой.

– Да, я поняла, что ты имеешь в виду. Когда я смотрю «Оскар», мозг настроен на распознавание актеров, а в магазине он настроен на другое. Романтик ты, Тёмчик! Начитался авантюрных повестушек про разные Клондайки и кучи денег прямо под ногами. Не верю я в это. Я верю только в труд и честно заработанное.

– Но ты все-таки подумай.

Артем с улыбкой притянул ее к себе, поцеловал в лоб и нахмурился.

– Слушай, а ты не заболела? Мне кажется, у тебя температура.

Вообще-то Инге уже и самой так казалось. Осень и зима – самые гриппозные сезоны.

Она измерила температуру и с огорчением поняла, что пора принимать меры. Выпила все необходимые лекарства, постелила Артему в гостиной, несмотря на его протесты: какой смысл беречься, если они и так весь вечер просидели рядом на диване? И вообще, не факт, что у нее грипп, может, обычная простуда, а это не заразно.

Но Инга была непреклонна.

– Может – не может, а предосторожность никогда не бывает лишней, – строго сказала она. – Как ты думаешь, когда лучше предупредить Фадеева? Прямо сейчас или завтра с утра?

– Шефу я сам завтра скажу, а ты не вставай, поспи подольше.

Инга со вздохом достала из рюкзака ежедневник:

– И своих пациентов придется отменить дня на три, а самых тяжелых – как минимум на неделю.

Самые тяжелые – те, у кого за плечами не один курс химиотерапии, а это неизбежно означает, что иммунная система на нуле. К таким пациентам нельзя приближаться, если есть хоть малейший риск поделиться с ними даже самым слабеньким вирусом.

Ложась в постель и укутываясь одеялом, Инга была уверена, что мгновенно заснет. Но сна не было. Нарастали головная боль и ломота в мышцах, появился озноб. Пришлось встать, чтобы вместо гламурной кружевной ночной сорочки надеть теплую пижамку и сверху халат, хотя и понятно, что это может спасти от реального холода, но не от озноба, вызванного лихорадкой. «Я же худо-бедно медик, а веду себя, как… – с досадой подумала Инга и вдруг поймала себя на том, что радуется. – Я так расстроилась, когда сегодня почувствовала тяжесть и усталость, на Тёмку злилась, все раздражало, еле удержалась, чтобы не нагрубить ему. Испугалась, что начала физически сдавать и не смогу больше тащить привычную нагрузку. А оказалось, что это всего-навсего обычный грипп! Недельку поболею – и снова к станку».

Она на цыпочках вышла из спальни, заглянула в комнату, где на диване устроился Артем, прислушалась к его дыханию, ровному, едва уловимому. Прошла в кухню, сделала большую чашку горячего чаю с медом и лимоном, не издав ни единого звука, только закипающий чайник немножко пошумел. Вернулась в спальню, поставила чашку на прикроватную тумбу, устроилась в постели и открыла тетрадь с записями Игоря Выходцева.

«Умирающий Ванечка как объект научных исследований…

Врач, пропустивший симптомы смертельного заболевания…

Думаю, ты понимаешь, что с таким опытом я просто не мог довериться нашей отечественной медицине. Не будем обсуждать, прав я был или нет, не доверяя нашим врачам, остановимся на факте: я им не доверял. И очень не хотел умирать.

Лечение в Европе стоит дорого, это общеизвестно. Я выскреб накопленные «подкожные», продал все, что мог, взял кредит. Этого хватило не только на первую поездку для консультации с онкологами, но и на операцию. Деньги на терапию давали моя бывшая жена и ее новый муж, за что я буду благодарен им до самой последней секунды своей жизни. Кроме терапии нужно было оплачивать билеты для каждой поездки и аренду квартиры с сиделкой, потому что меня так крутило и ломало от капельниц, что я с трудом передвигался. На это моих средств уже не хватало.

Помнишь, я упоминал о том, что мне после разговора с доктором Новицким в голову пришли некие мысли? Сначала одни, потом другие. Эти другие мысли помогли мне перенести операцию и – через месяц после выписки – первый курс терапии. Они отвлекали меня, заставляли думать о будущем. Будущее это виделось мне коротким: почему-то у меня совсем не было надежды на стойкую ремиссию, уверен был, что все равно умру, и хотел только одного: чтобы моего недолгого будущего хватило на то, что я собирался сделать. Я разрабатывал план, прикидывал последовательность действий. Подпитывал свою ненависть, читая множество материалов в интернете. Во время терапии я чувствовал себя плохо, и это еще мягко сказано, но меня заверили, что в интервалах между курсами самочувствие станет практически нормальным, обычным.

Я все рассчитал. Между первым и вторым курсами собрал необходимую информацию. Времени было достаточно, меня комиссовали по здоровью, я вышел в отставку и считался пенсионером. Связей и знакомств, приобретенных за годы службы, на мои замыслы хватало. Знаешь, кто такие «пробивщики»? Это люди, которые за деньги «пробьют» по служебным базам любую информацию. И работники компаний сотовой связи, и работники муниципальных служб, отвечающих за видеокамеры, и компьютерщики, обслуживающие сайты и хостинги, и мои коллеги, и «старшие братья», и многие другие. Сегодня продается и покупается что угодно, только плати. Даже твердые расценки существуют, от 3000 рублей и вверх до бесконечности, в зависимости от запроса, объема и срочности. Это омерзительно, но в моем случае оказалось полезным. Сперва мне было неловко и даже неприятно, что я трачу на это часть денег, которые от всей души, искренне, из самых лучших побуждений давали мне бывшая жена и ее новый муж, ведь они давали их на лечение, а не на мою личную войну. Но через какое-то время я привык и перестал думать об этом.

Человек, по вине которого погибла маленькая дочка доктора Долгих, получил условный срок. У него оказалось очень много денег и достаточно умных советчиков, чтобы правильно этими деньгами распорядиться. Сам он, оборзевший от безнаказанности тяжелый алкоголик с бандитскими замашками, никогда в жизни не додумался бы. Сразу признал вину, изобразил деятельное раскаяние, оплатил полностью самое лучшее лечение пострадавшим и добровольно, еще на досудебной стадии, выплатил огромные компенсации семьям погибших, купил самые дорогие места для двух захоронений, публично бил себя в грудь. Уверен, что и следователю, и прокурору занес, сколько надо, чтобы формулировки были помягче. Суд все это учел при вынесении приговора и назначении наказания. Данные на подсудимого есть в архивных документах суда, никаких проблем. Алексей Пруженко, житель Владимирской области. Год и место рождения. Адрес по прописке. Место работы.

Я легко нашел его во Владимире, выяснил все, что мне было нужно, спланировал акт устранения. В том, что мне вовремя не поставили диагноз, виноват не терапевт Долгих, а именно этот Пруженко. Вот кто является первоисточником зла! Вот из-за кого я сейчас нахожусь между жизнью и смертью! Если многократные курсы терапии не дадут результата, я умру, и виновен в моей смерти будет он и никто другой. Если результат будет хорошим, то всю оставшуюся жизнь я проведу под дамокловым мечом рецидива, каждый день и каждую минуту думая о том, что рак вернется и выстрелит новыми метастазами. Моя жизнь превратится в кошмар непрерывного страха, при котором малейшая боль в любой части тела будет расцениваться как возможный симптом. И в этом тоже будет виноват Пруженко. Правда, такой вариант я рассматривал чисто гипотетически, просто чтобы подкрепить свою сумасшедшую логику. В положительный результат лечения не верилось совсем, и в каком-то смысле мне это развязывало руки.

Он часто бывал в Москве, крутил здесь свой бизнес. Подловить его в одиночестве и в нужном месте оказалось непросто, но я спешил, хотелось успеть закончить до отъезда за границу на очередной курс лечения. Ненависть провоцировала такой выброс адреналина, при котором мои опасения как профессионала отметались напрочь. Мне все было по плечу и море по колено. Я знал, что прав, и это автоматически означало, что задуманное получится. А даже если и не получится и меня поймают, сидеть мне уже не придется. Не доживу.

И получилось, хотя предпосылок к этому не было никаких. Дело было, как говорится, не готово. Сырое. Непродуманное. Непоставленное. Но я смог. Мне удалось. Я убил Алексея Пруженко. Без оружия, голыми руками. Тот, по чьей вине я мог вскоре умереть, сам был мертв.

Через два дня я улетел в клинику. Вернувшись, продолжил свои изыскания. Теперь все стало иначе. Знаешь статистику по Москве? Хотя… Зачем я спрашиваю? Понятно, что не знаешь, тебе это не интересно, ты же не автомобилист, машину не водишь. Так вот, чтобы ты представляла себе масштаб моих задач: ежегодно в нашем городе погибают в ДТП от 400 до 600 человек. А травмы и ранения получают около 10 000. Это открытая статистика, она есть в интернете, так что никаких служебных секретов я тебе не выдаю. Повторяю: это цифры за один год. Теперь умножь их на 5, потому что я поставил перед собой цель собрать сведения за 5 последних лет. Почему именно за 5 лет? Не знаю. Возможно, как раз потому, что в интернете статистика МВД приводится за такой период, а если они выбрали этот временной интервал, значит, к тому есть основания. Сейчас я уже не могу восстановить в деталях весь ход своих мыслей. Наверное, это такое специальное свойство памяти – выбрасывать или блокировать то, что сегодня кажется неправильным. Может быть, болезнь сказывается, и лечение тоже дает себя знать. Сегодня мне кажется удивительным и непостижимым многое из того, что происходило со мной тогда. Да помилуйте, я ли это был? Впрочем, кажется, об этом я уже писал. Прости, девочка моя, если я повторяюсь, теряю нить повествования, отвлекаюсь на другое, о чем-то забываю. Я слабею, глупо скрывать этот прискорбный факт от самого себя. Слабею и физически, и интеллектуально. И у меня уже нет ни сил, ни времени на то, чтобы перечитывать написанное, исправлять, дополнять, искать прорехи в рассказе, вычеркивать повторы. Тебе придется читать не очень-то связный текст, к тому же малохудожественный и стилистически грязный, но мне важно, чтобы ты дочитала до конца, иначе не поймешь, зачем я вообще все это рассказываю.

* * *

Не притрагивался к тетради несколько дней – настолько плохо мне было. За эти дни успел забыть, о чем уже написал, а о чем только собирался. Силы убывают с каждым часом, и сегодня я понял, что нужно торопиться, иначе есть риск не успеть. Придется пропустить многое, о чем хотелось рассказать тебе, чтобы дойти до главного, пока не наступил конец. Чувствую, что времени осталось совсем мало.

Я продолжал истово ненавидеть, но если раньше я ненавидел всех подряд за одно то, что они живут, не думая о смерти, то постепенно объект моей ненависти начал сужаться. Первым толчком стало обилие больных в онкологических клиниках. Когда тебе плохо, когда ты страдаешь, то обычно не очень-то думаешь о том, сколько еще людей тоже страдают. Тебе кажется, что ты один такой, что беда обрушилась только на тебя, а все остальные живут припеваючи и счастливы с утра до ночи. Посещение различных клиник и пребывание в них меня отрезвило. И я стал ненавидеть только тех, у кого нет рака. Как глупо звучит, правда? Потом я вспомнил, что помимо рака существует еще множество других заболеваний, от которых умирают. И не только взрослые, но и дети. Вот ведь парадокс: прежде я никогда не думал о Ванечке именно в этом ключе. Я ненавидел всех родителей, совершенно не думая о том, сколько из них так же, как мы с женой, потеряли детей или готовятся потерять.

Кажется, меня опять заносит в сторону лирических отступлений, а это непростительная трата времени и энергии. Нужно постараться не отвлекаться и излагать только суть. До меня наконец дошло, что ненавидеть нужно не тех, кому лучше, чем тебе. Ненавидеть нужно тех, кто виноват в том, что тебе плохо. В моем конкретном случае этим виноватым виделся мне Алексей Пруженко. Он за все заплатил.

По вине пьяного раздолбая Пруженко погибла девочка, и ее отец, врач, ведущий прием больных на следующий день после трагедии, был неадекватным, невнимательным, пропустил субъективные жалобы и объективные симптомы и тем самым фактически обрек меня на смерть. Связь казалась мне очевидной и не подлежащей сомнению.

Передо мной встал вопрос: сколько участников ДТП погибает не по собственной вине, а по вине других людей? В официальной открытой статистике таких данных нет, но сотрудники соответствующих служб подобный учет, конечно же, ведут. Я уже упоминал о своих связях и знакомствах, так что тебе должно быть понятно, что раздобыл я нужные сведения без труда. Приведу только один пример, как раз по детям в возрасте до 16 лет. Каждый год только в одной Москве в результате ДТП гибнут или получают ранения примерно 800–900 детей и подростков. Справедливости ради скажу, что основная масса – это все-таки ранения и травмы, а не гибель, погибших детей можно пересчитать по пальцам, меньше 10. Но для нормальных родителей любая травма их ребенка – это стресс и шок, лишающий работоспособности на какое-то время. И только одна шестая часть этих происшествий является следствием неосторожности самого ребенка. В пяти случаях из каждых шести виноват другой участник ДТП. Не буду расписывать тебе статистику по взрослым, она у меня тоже была, но времени остается мало, приходится экономить.

На следующем этапе нужно было выяснить, у кого из погибших, не виноватых в ДТП, в семье (я имею в виду близких родственников – супругов, родителей, детей) есть врачи. Я искал по аналогии с доктором Долгих. Но в тот момент опомнился. Почему только врачи? Ну да, это вроде как моя личная тема, моя персональная трагедия, но ведь не только врачи по долгу профессии принимают решения, от которых зависят чужие жизни. Например, те же водители. Они в сложной дорожной ситуации должны принимать мгновенные и правильные решения и совершать быстрые и очень точные действия, а разве можно ожидать от них адекватной реакции, если они в тяжелом стрессе? А МЧС? А пожарные? А диспетчеры в авиации или на высокотехнологичных опасных производствах? Мне на ум пришел целый ряд профессий, о представителях которых можно с уверенностью сказать: от их решений и действий зависят жизни людей; правильность этих решений и действий зависит от умения сохранять концентрацию внимания и от скорости реакции; концентрация внимания и реакция зависят от состояния психики и нервной системы. Не буду углубляться, моя логика тебе уже и так понятна.

Я расширил для себя круг профессий и принялся собирать сведения о близком окружении погибших и тяжело пострадавших.

Затем я стал узнавать о судьбе виновников ДТП: каков был приговор, где находится осужденный – на зоне или на воле. Если вообще еще жив. Меня интересовали те, кто остался на свободе, находится в Москве или поблизости, дальних поездок и долгих отлучек я не планировал. Список сократился, стал совсем крохотным.

С этим можно было работать. Даже если лечение не поможет, я все равно успею. Но на всякий случай, если вдруг болезнь поведет себя непредсказуемо и потечет быстрее, чем прогнозировали врачи, я определил приоритеты. А вдруг я не всех успею наказать? Значит, начинать нужно было с тех, кто виноват особенно. И я выбрал в качестве первых и обязательных те случаи, которые выглядели полной копией ситуации с Долгих: виновен пьяный или обколотый-обкуренный водитель, жертва – ребенок, кто-то из родителей – представитель одной из обозначенных мной профессий. И сразу понял ущербность своей позиции. Пьяные водители, по вине которых погибают дети, все-таки довольно редко остаются на свободе. Случай с Пруженко – скорее исключение, чем правило. Конечно, эти осужденные выходят потом на свободу условно-досрочно, и порой довольно скоро, поэтому пришлось потратить еще какое-то время на уточнение списка, внеся в него не только тех, кто вообще не попал на зону, но и тех, кто уже вышел. По итогу в «смертном списке» осталось 8 человек. Пруженко – девятый, но он не считался. Он был уже прошлым. Как говорится, гештальт закрыт.

Из списка я по мере выполнения задуманного вычеркнул две фамилии, а потом наступило 10 ноября, День милиции, если по-старому называть. Это был очередной перерыв между курсами химии, я чувствовал себя неплохо, тем более незадолго до того как раз совершил вторую казнь (если считать Пруженко, то третью) и внутренне праздновал очередную победу. Я отправился к своим бывшим коллегам, чтобы поздравить, повидаться, посидеть, как раньше, с водочкой и закуской, поговорить. Встретили меня тепло, но настороженно. Те, кто сам не болел, как я, обычно не знают, как себя вести с онкологическими больными, о чем говорить, о чем спрашивать. Нужно ли придумывать слова ободрения или, наоборот, делать вид, что ничего не знаешь, и вообще не затрагивать страшную тему неминуемой скорой смерти. Когда все случилось с Ванечкой, на работе было то же самое. Меня избегали, потому что не понимали, как со мной обращаться.

Во время посиделок парень из моего бывшего отдела стал рассказывать о курсах повышения квалификации, на которых совсем недавно оттрубил целый месяц. С его слов, полезными и интересными были только занятия по преступлениям в сфере экономики, совершаемым с применением цифровых технологий. Технологии развиваются быстро, и так же быстро придумываются новые способы обобрать как государство, так и отдельных граждан. На эти занятия он ходил старательно, все остальные пропускал, посетив только одно, самое первое, по каждой дисциплине и сделав вывод, что «оно ему сто лет не сдалось». Я слушал не особо внимательно, но тут меня привлекло слово «жертва».

– Ну это вообще был полный прикол, – рассказывал, забавно гримасничая, мой коллега. – Приходит в аудиторию такая бабка, на ладан уже дышит, и начинает вещать про виктимологию, дескать, вся наука строится на изучении вопроса «кто и почему становится жертвой преступления», а нужно смотреть на проблему шире, нужно исследовать, что потом с этой жертвой происходит и как меняется ее жизнь после преступления. И не только ее, но и всех ее близких. Ну, короче, муть собачья, в нашей работе вообще никаким боком не нужная. На ее лекции я тоже решил не ходить…

Через десять минут я уже знал имя: Стеклова Светлана Валентиновна. Народ продолжал гудеть и выпивать, а я достал телефон и полез в интернет. Стеклова С. В., доктор юридических наук, профессор, завкафедрой уголовного права и криминологии, заслуженный юрист, заслуженный деятель науки, куча других регалий… И перечень основных научных трудов. Я понял, к кому мне нужно обратиться…»

Каменская

Уходя из дома, Настя решила проведать собаку. Ей отчего-то казалось, что Бруно будет скучать и грустить, однако веселый басовитый лай послышался из-за двери, едва ключ вошел в замок. Пес был в полном порядке, и ни малейших признаков болезненной тоски Настя не углядела. Налила в питьевую миску свежей воды, заглянула в холодильник, проверила количество вареного мяса, убедилась, что утром запомнила все правильно: и мяса, и гречки хватит еще на два кормления, стало быть, вечерним и утренним питанием Бруно обеспечен, а новую порцию нужно будет сварить завтра.

«Веду себя как дура последняя, – с досадой думала она, спускаясь вниз в лифте. – Ведь хозяева говорили, что Бруно отлично остается один целыми днями, если находится дома в привычной обстановке. И Лешка предупреждал меня: не нужно очеловечивать животных, это неправильно и даже опасно».

Убив время на поиски информации для Сережки Зарубина, Настя не успела как следует подготовиться к лекции, но времени, которое предстояло провести в дороге, должно было хватить на то, чтобы привести мысли в относительный порядок. Имеет ли смысл так уж сильно надрываться с подготовкой, если это все равно никому не нужно? Сотрудники региональных управлений Следственного комитета со всей страны съехались в столицу на трехмесячные курсы повышения квалификации, но только абсолютно наивный человек будет думать, что эти люди, которым в соответствии с должностными обязанностями надлежит анализировать статистику и писать аналитические справки, прибыли с целью получить знания. На фиг им эти знания! Три месяца свободы – вот главное. Они и на занятия-то не особо ходят: по списку в аудитории должно присутствовать 84 человека (изначально слушателей планировалось 85, но один неудачник ухитрился по пути в Москву попасть в аварию и затем в больницу), а в реальности, как Настя подсчитала, – не больше 50. Конечно, несправедливо огульно хаять всех подряд: есть и такие, которым действительно интересно, они исправно посещают все занятия, и вникают, и вопросы задают. Но таких всего трое или четверо.

Сегодня в аудитории был почти аншлаг: аж 68 человек! «Погода, – усмехнулась про себя Настя Каменская. – Февраль. Сыро, скользко, мерзко. Общежитие через две улицы, добежал – и сиди в тепле несколько часов, торчи в телефоне, занимайся своими делами, заодно и галочку о присутствии зарабатывай. Поди плохо!»

– Итак, – начала она, оглядывая слушателей, – с математической частью мы с вами разобрались на предыдущих трех занятиях. Сегодня мы начнем отвечать на вопрос: что вообще можно и нужно делать со статистическими данными, как и куда применять математику, как оценивать полученные выводы и как потом их проверять. Начнем с простейшего примера на легких числах, чтобы можно было быстро считать в уме.

Она повернулась к доске, взяла специальный фломастер с легко стирающейся тушью.

– В регионе Эн в течение ряда лет доля убийств в структуре зарегистрированных преступлений составляла двадцать пять процентов. В прошлом году – двадцать два процента. Как вы сформулируете вывод?

Первой откликнулась молодая женщина, сидящая где-то в средних рядах.

– Уровень убийств снизился на три процента.

Какой кошмар. Все впустую. Три полуторачасовые лекции отправились коту под хвост. Неужели все присутствующие согласны с этим чудовищным по своей безграмотности ответом?

– Прекрасно, – ровным голосом отозвалась Настя. – Все согласны с этим выводом?

– Не на три, а на двенадцать! – послышалось с задних рядов.

Ну слава богу, хоть кто-то считать научился. По сути и второй ответ абсолютно неверный, но хотя бы с точки зрения арифметики правильный.

– Прошу вас!

Настя махнула рукой в сторону ответившего слушателя – мужчины лет тридцати с небольшим. Тот поднялся.

– Мне к доске идти?

– Не нужно, вы нам на пальцах объясните ход рассуждений.

– Ну, это… Если доля в двадцать пять процентов – это на самом деле сто процентов, то три относится к искомому так же, как двадцать пять к ста. То есть нужно три умножить на четыре. Это если в уме считать.

– Правильно. Садитесь, пожалуйста. Расчеты всем понятны?

Настя снова оглядела присутствующих и пришла к выводу, что понятно далеко не всем. Ну, было бы странно, если б наоборот. Не приходят, а если приходят, то не слушают. Так и не усвоили разницу между «процентами» и «пунктами», между «долей в структуре» и «уровнем». Ладно, она станет заниматься с теми, кому это нужно, а остальные пусть как хотят.

– Теперь я скорректирую вывод, сделанный вашей коллегой: уровень убийств снизился на двенадцать процентов. С таким вариантом все согласны? Или кто-нибудь думает иначе?

Она перевела взгляд на тех четверых слушателей, которым, как ей казалось, было действительно интересно постигать основы анализа криминальной статистики. Эти четверо явно думали иначе. Мужчина, на вид лет сорока, из Екатеринбурга. Полная неухоженная дама примерно того же возраста, с властным лицом и цепкими глазами, приехавшая из Курска. И парочка молодых «ботанов»: девочка совсем молоденькая и мальчик чуть постарше, оба в очках, как близнецы, даже длина волос примерно одинаковая. У девочки коротюсенькая стрижка, а мальчик слегка оброс. Судя по всему, парочка быстро нашла общий язык, приходят и уходят вместе, сидят рядышком на первом ряду. Наверное, горят юным энтузиазмом, пока еще по наивности и чистоте души свято верят в эффективное правосудие, отправлению которого собираются изо всех сил способствовать глубокими и всесторонними аналитическими материалами. Как жаль, что их ждет жесточайшее разочарование…

– Прошу вас, – обратилась Настя к мужчине из Екатеринбурга. – Мне кажется, вам есть что сказать.

Мужчина откашлялся, застегнул пиджак. В этой аудитории он был единственным, кто носил костюм, все остальные представители сильного пола приходили в джинсах, свитерах и пиджаках, больше похожих на тонкие курточки. Неформальная одежда считалась здесь нормой, люди на службе устали от официоза, пусть отдохнут хотя бы во время повышения квалификации.

– Я не согласен с употреблением термина «уровень». Речь идет не об уровне, а о доле отдельных видов преступлений в общей структуре преступности в регионе. Уровень – это совсем другое.

Остальные трое синхронно кивнули, дама из Курска – с выражением одобрения, парочка «ботанов» – с удовлетворенными улыбками.

Ура! Все-таки три лекции прошли не совсем впустую. Пусть хотя бы только для этих четверых. Но екатеринбуржец-то каков! Говорит – как пишет. Словно это он, а не Анастасия Каменская читает лекцию.

– Будьте так любезны, повторите для своих коллег: что такое уровень. Меня они, судя по всему, не слушали. Будем надеяться, что вам повезет больше, чем мне.

– Уровень – это количество чего-либо на тысячу, десять тысяч или сто тысяч населения. Категорией «уровень» удобно пользоваться для сравнения разных регионов друг с другом, поскольку население в них разное и сравнение абсолютных показателей неинформативно.

– Только разных регионов? – уточнила Настя. – Или есть еще какие-то области применения?

– Полезно еще при анализе состояния преступности в одном и том же регионе за ряд лет, если по каким-то причинам численность населения заметно менялась. Например, при строительстве градообразующего предприятия, что влечет за собой мощное и быстрое развитие инфраструктуры и создание новых рабочих мест…

Пока слушатель из Екатеринбурга говорил, Настя быстро пролистала список, где указывались не только фамилия-имя-отчество, но и другие сведения. Все понятно, этот человек совсем недавно назначен на должность, а до этого отвечал за связь со средствами массовой информации в пресс-службе Следственного комитета. Вот откуда правильная речь и гладкие формулировки. Наработанный навык.

Остальную часть занятия Настя провела, ориентируясь на четверых заинтересованных, чтобы совсем уж не утратить преподавательский кураж. В конце объявила:

– Через неделю учебным планом предусмотрен рубежный контроль, вы все в курсе. Запишите задание, которое вы должны выполнить письменно к этому сроку.

Она снова повернулась к доске и написала три фамилии. На мгновение запнулась и добавила четвертую: Стеклова С. В.

– Это российские ученые-юристы, по нескольку десятилетий разрабатывавшие различные проблемы криминологии. Трудов у каждого из них очень много, так что вам будет с чем работать. Читать все, что они опубликовали, не обязательно, да у вас и времени не хватит. Каждый из четверых написал сотни статей и множество монографий и учебников. Суть задания в том, чтобы найти полный перечень работ, в которых они являлись авторами или соавторами, и придумать, как эти перечни можно проанализировать и какие выводы сделать. Работы можете писать единолично или коллективно, кому как удобнее, на ваше усмотрение, но максимальное число участников одной работы – три человека. Это понятно?

Сперва повисло ошеломленное молчание, которое Настю совершенно не удивило. Людям полагается анализировать статистику преступности и показателей работы Следственного комитета, а не какую-то там научную деятельность. Вообще-то задание для рубежного контроля она планировала совсем другое. Но утренний разговор с Зарубиным и последующие поиски материалов в интернете навели ее на эту хулиганскую мысль…

– Вы хоть примерно объясните, что мы должны сделать, – раздался голос.

Аудитория зашумела.

– Количество написанных работ по годам, что ли?

– Или листаж по годам?

– Какое отношение это имеет к анализу преступности? Бред какой-то!

Настя подняла руку, призывая слушателей успокоиться.

– Кто сказал про количество написанных работ по годам?

Поднялась симпатичная молодая женщина с ярким макияжем:

– Я сказала. А что?

– Отлично. А кто сказал про листаж?

Еще одна симпатичная женщина, только постарше.

– Вот видите, два человека уже с ходу предложили отследить динамику научной активности. Думаю, как только вы погрузитесь в исходную эмпирику, вам в голову придет множество вариантов. Моя задача – научить вас анализировать любые массивы данных. Понимаете? Любые! Моя задача – настроить ваше мышление таким образом, что вы легко будете придумывать сами, как работать с данными. И тогда уже вам будет совершенно все равно, что анализировать: статистику преступности или надои коров. Вы просто будете уметь это делать. Я умышленно даю задание для рубежного контроля, не связанное с теми материями, в которых вы привыкли ориентироваться, чтобы вы не пытались идти проторенными путями. Эти пути вас ни к чему не приведут, и начало сегодняшнего занятия нам это ясно показало. Подавляющее большинство из вас не сумело правильно ответить на самый элементарный вопрос. Значит, мы оставим в покое преступность и займемся отвлеченными материями, чтобы у вас вырабатывался креативный подход. Если вы думаете, что в рамках цикла «Основы анализа статистики» я вам буду давать под запись алгоритмы «сначала сделай так, а потом эдак и напиши вот такой вывод», то вы заблуждаетесь.

– Но вы же формулы давали! – с возмущением воскликнул кто-то. – Как сигму считать, и про две сигмы говорили!

– Формулы – это не алгоритмы, – возразила Настя с улыбкой. – Формула – это всего лишь формула. Выраженный в математическом виде способ уточнения информации. Формулой исчисления сигмы вы будете пользоваться только для того, чтобы понять, достоверно ли различие между показателями или же оно находится в рамках статистической погрешности, не более того. Если вы по образованию не математик, вы эту формулу сами не выведете, поэтому я ее просто вам даю, а вы записываете и запоминаете. А вот какие показатели сравнивать и какие выводы делать из результатов сравнения – это вы придумываете сами. Алгоритм вырабатывается личным опытом. Вам надлежит самим придумать, как эту формулу использовать, куда ее подставить и что потом со всем этим делать. На рубежном контроле я не буду оценивать достоверность выводов, которые у вас получились. Я буду оценивать исключительно творческую составляющую. Какие показатели вы решили проанализировать? Как вы это сделали? Что с чем сравнивали? К каким выводам пришли? Какие гипотезы выдвинули? Какие способы проверки этих гипотез предлагаете? Не сдерживайте фантазию, не опасайтесь сказать или написать глупость. Ошибки есть обязательный элемент обучения, не наделав ошибок, человек ничего не поймет и ничему не научится. Анализ статистики – это совсем не то, что вы привыкли видеть на официальных сайтах СК, МВД или Прокуратуры. Там содержится поверхностный детский лепет, недостойный даже называться анализом. И если вы полагаете, что сможете составлять такие же беспомощные отписки и считаться ценными работниками, то мне придется вас сильно разочаровать. Так что дерзайте, друзья мои! Увидимся на следующем занятии.

Настя собрала со стола вещи, засунула в сумку, проверила телефон: непринятый вызов от Чистякова и сообщение от него же. «Буду в твоих краях, в 14.30 у меня встреча с редактором. Если хочешь, можем около 14 выпить кофе там, где в прошлый раз». Супер! Сейчас только начало второго, можно пойти в милую кофейню на соседней улице, заказать кофе с пирожным… нет, с двумя пирожными, спокойно позаниматься чем-нибудь приятным и интересным, например покопаться в публикациях Стекловой. А потом выпить кофе еще раз, но уже вместе с любимым мужем. И к черту осадок от осознания ненужности своей преподавательской работы! То, что доставляет удовольствие, совсем не обязательно должно приносить кому-то пользу. Ей нравится – и этого достаточно, пусть оно хоть тысячу раз бесполезное. В конце концов, вырезание миниатюрным лезвием под микроскопом каравеллы из рисового зернышка тоже не много пользы приносит человечеству, но мастер годами сидит и кропотливо делает свою работу просто потому, что ему это нравится. И кто его осудит?

Настя отстучала ответ Алексею и краем глаза заметила мужчину, выходившего из аудитории последним. Он показался незнакомым. «Наверное, на предыдущие занятия не ходил, сегодня в первый раз явился», – подумала она равнодушно. Ну и что, что многим работникам Следственного комитета ее предмет неинтересен? Подумаешь, большое дело! Никто и ничто не испортит ей настроения, особенно перед неожиданной незапланированной встречей с Лешкой!

* * *

Эту кофейню Настя Каменская приметила еще тогда, когда впервые приезжала на собеседование, получив предложение вести курс судебной статистики. Очень симпатичный интерьер и приятный выбор музыки, льющейся из динамиков, странно сочетался с невкусным кофе и крайне скудным выбором еды и десертов, но все вместе отчего-то создавало невероятно обаятельную атмосферу. После двух-трех посещений Настя, перепробовав то, что имелось на застекленных витринах, нашла оптимальное для себя меню: кофе латте, в котором молоко вполне удачно маскировало кисловатый вкус кофейных зерен, и корзиночка с ягодами и йогуртовым суфле, легким и почти совсем не сладким. Прочие десерты казались тяжелыми и приторными и не радовали ни язык, ни глаз.

– Позвольте составить вам компанию, Анастасия Павловна, – раздался незнакомый голос.

Настя оторвала взгляд от экрана загружавшегося айпада и поспешно проглотила суфле, которое только-только собралась посмаковать. Перед ней стоял тот самый прогульщик, который выходил из аудитории последним.

– Вообще-то мне не нужна компания, – сухо произнесла она. – Но если у вас есть вопросы – задавайте, я отвечу.

Присесть за стол она не предложила, но мужчина тем не менее отодвинул стул и устроился напротив нее. Рост высокий, телосложение нормальное, не атлет, но и не астеник, черты лица правильные, волосы густые и хорошо постриженные, одет неброско, аккуратно и дорого. Даже очень дорого. Куртка из сплетенных тонких полосок оленьей кожи стоит столько, что даже подумать страшно. Ну, понятно, что у сотрудника Следственного комитета с такими доходами есть масса дел намного более важных, чем посещение скучных лекций в рамках курсов повышения квалификации.

– Я хотел спросить, почему вы выбрали именно этих ученых для задания.

– Для начала представьтесь, – сказала она.

– Да, вы правы, извините. Моя фамилия Паюшин.

Паюшин, значит. Нет и не было в ее списке никакого Паюшина, в этом Анастасия Каменская могла бы поклясться. Хотя память, конечно, уже не такая надежная, как в молодости…

– И откуда вы, слушатель Паюшин?

– Следственное управление Следственного комитета по Вологодской области, – отчеканил мужчина в дорогой куртке.

А вот это уж точно нет. Из Вологды как раз мальчик-«ботан». На курс набирают 85 человек, по одному из каждого субъекта федерации. Двух человек из Вологды не может быть по определению. И кто ж ты такой, хотелось бы знать? Представитель учебного отдела, присланный проконтролировать, как пенсионерка Каменская проводит занятия? Ну, хорошо, представитель, а врать-то про Вологду зачем? Или ты вообще из совсем другой епархии?

Настя сдержанно улыбнулась.

– Будем считать, что познакомились. Теперь я готова выслушать ваш вопрос.

– Так я уже спросил: почему из всех ученых-криминологов вы выбрали именно этих?

– А вас что-то смущает в моем выборе?

– Но ведь ученых-криминологов очень много. Почему ваш выбор пал именно на этих четверых?

– Потому что если бы я выбрала любых других, вы бы точно так же недоумевали: почему именно их. Ваш вопрос не имеет смысла. Думаю, если бы вы посещали все занятия по статистике, вам был бы более понятен мой выбор.

– А вы так уверены, что я их не посещал?

– Уверена, – кивнула Настя. – На предыдущих занятиях вас не было. И в списке слушателей вас тоже нет. У меня хорошая память.

– Я в курсе.

Вот даже как! «Мировая слава бежит впереди меня», – насмешливо подумала Настя. Шутки закончились. Опять она вляпалась в чью-то игру, правила которой пока неизвестны. «Что-то зачастило со мной, то годами никому не была нужна, а то уже второй раз за два месяца. Или у них там интенсивность игрищ сильно повысилась?»

– Представьтесь еще раз, будьте любезны, – холодно сказала она. – Только нормально.

Мужчина молча показал ей развернутое удостоверение. Служба собственной безопасности. Майор Паюшин. Ну и по кому он работает? По кому-то из слушателей курсов? Это странно, служба собственной безопасности МВД не должна разрабатывать сотрудников других ведомств. Хотя по связям, конечно, можно от любого полицейского добраться до кого угодно вплоть до высшего руководства страны…

– Теперь вы ответите на мой вопрос? Почему вы выбрали этих четверых ученых?

Ох ты господи! А может, его интересуют не слушатели, а именно эти ученые? Двоих уже нет в живых, двое других еще здравствуют и активно работают, и оба служили в научных подразделениях МВД, носили погоны, вышли в отставку в звании полковника. Что от них может быть нужно службе собственной безопасности? Их нынешние связи? Высокие начальники системы МВД, которым эти ученые пишут диссертации за деньги? Неужели заняться больше некем?

– Господин майор, давайте перестанем изображать марлезонский балет, ладно? Через полчаса, а возможно, и раньше, я встречаюсь здесь с мужем. Поэтому если вас интересует что-то конкретное – говорите, я быстро все скажу, и расстанемся друзьями.

– Хорошо. – Паюшин вздохнул, лицо его приняло выражение укоризненное и слегка обиженное. – Почему вы выбрали конкретно профессора Стеклову Светлану Валентиновну? Вы написали ее фамилию последней и после некоторой паузы, совсем небольшой, но я заметил. Сложилось впечатление, что вы решили включить ее в перечень прямо в тот момент. Я хочу знать, Анастасия Павловна, почему вы вдруг о ней вспомнили.

О как! Прямо с места и в лоб. Топорно. Неужели его учили работать именно так? Или вообще ничему не научили? Если он «в курсе» насчет хорошей памяти, которой Анастасия Каменская действительно когда-то славилась, то должен был иметь сей факт в виду и не пытаться представиться слушателем. Не получилось – и не смог быстро перестроиться и придумать что-нибудь поизящнее. Куда девался весь профессионализм?

Почему именно Стеклова…

«Ой, какая же я дура!» – сказала себе Настя. Ну конечно, ему не нужны ни живые ученые, ни покойные, ни сотрудники СК. Ему нужен Сережка Зарубин. Плановая проверка, скорее всего. Во времена ее службы такие проверки проводились раз в три месяца в отношении каждого офицера, правда, раньше этим занимались отделы кадров. Выставляли наружку и фиксировали, что человек делает, куда ходит, как проводит свободное от службы время, с кем встречается, где и сколько выпивает и тому подобное. Интересно, сейчас режим поменяли? Проверки стали чаще? Реже? Или все осталось, как было?

Значит, за Зарубиным они выставились как раз сегодня или даже вчера, а теперь проверяют, чем вызвано такое странное утреннее свидание с бывшей коллегой, полковником в отставке Каменской. А если проверка не плановая и ноги Сержику приделали в рамках разработки? Где-то накосячил? Или все дело в убийствах, посвященных Учителю? Контролируют возможную утечку информации? Зарубин дал понять, что вокруг этого дела поднялась довольно дурно пахнущая возня… Послать лесом майора Паюшина? Глупо. Сережке только хуже будет, лишние подозрения.

– Про Стеклову я вспомнила, потому что вчера вечером мне сообщили, что она скончалась месяц назад или около того. Мы немного поговорили о Светлане Валентиновне, о ее работе на кафедре, о вкладе в науку. Честно говоря, я сталкивалась с ней так давно, что если бы не вчерашний звонок от бывшего коллеги, я бы сегодня вряд ли вспомнила это имя.

– А кто же вам вчера звонил, если не секрет? – Паюшин обезоруживающе улыбнулся.

– Никакого секрета. Но у меня есть принципы, – Настя постаралась улыбнуться примерно так же, но уверенности, что у нее получилось, не было. – Я – пенсионер, отставник, и у вас нет полномочий разрабатывать меня. Я для вас никто. Поэтому мои телефонные переговоры есть мое сугубо частное дело. Имя профессора Стекловой и ее научные труды составляют государственную или служебную тайну? Если да – я отвечу на все ваши вопросы, чтобы вы могли привлечь виновных к ответственности за разглашение. Если нет – тогда извините.

– Не любите вы нас, Анастасия Павловна, – удрученно констатировал майор.

«А кто ж вас любит-то? Сами знаете, вашу службу вся полиция называет «гестапо». Надо полагать, даете повод».

Она пожала плечами.

– Имею право. Я – никто, и мое личное отношение к любому из подразделений правоохранительных органов не должно никого волновать.

– Понимаю. – Паюшин пожевал губами и снова вздохнул. – Вы обижены. Всего два месяца назад с вами обошлись… ну, скажем, не вполне корректно. Так что я понимаю ваши чувства.

– Нет, не понимаете, – Настя снова улыбнулась, на этот раз весело и совершенно искренне. – У меня нет обиды ни на следствие, ни на розыск, ни на начальников, ни на вас лично. Никто из вас не виноват, вы все просто пешки в одной большой грязной игре. Вы делаете вынужденные ходы, которые даже не вы сами придумали. Вам эти ходы навязали, а вы послушно исполняете чужую волю, и в этом нет вашей вины.

– Что вы хотите сказать?

– То, что сказала. Это длинная многолетняя многоходовка, рассчитанная людьми, хорошо умеющими планировать. Когда-то очень давно, когда вы еще не родились, господин Паюшин, председатель КГБ сильно не любил министра МВД. Вам, наверное, этого ни в школе, ни в вузе не рассказывали, а если и рассказывали, то вы мимо ушей пропустили. Как только председатель КГБ стал руководителем нашей страны, он немедленно поменял тогдашнего министра на своего ставленника, чекиста, не особо умного и ничего не понимавшего ни в том, что такое преступность, ни в том, что вообще с ней делают и в какую розетку включают. Этот новый министр столь же шустро начал наводнять органы внутренних дел совершенно посторонними ребятами как из своего родного КГБ, так и из комсомольских и партийных органов. Его трудно в этом винить, ведь любой начальник стремится привести свою команду. И если прежде на протяжении десятилетий милиция была монолитной по крайней мере в психологическом и этическом плане, то теперь она четко разделилась на своих и пришлых, на старую школу и безграмотных варягов. Первый клин вбили, развал начался. Вторым шагом в этой многоходовке была оголтелая борьба с пьянством и алкоголизмом.

– А это-то при чем тут? – вполне искренне удивился Паюшин. – Вы что, одобряете пьянство? По вашему виду не скажешь, что вы злоупотребляете.

– Я вообще не пью и пьяных не люблю, но речь в данном случае не об этом. В России всегда пили много, и оперсостав исключением не был. Так вот, под предлогом борьбы с распитием на рабочих местах из органов внутренних дел быстренько выперли костяк наиболее опытных профессионалов, которые и преступления раскрывать умели и любили, и молодых обучали. Разрушилось кадровое ядро. Молодые приходили, но перенимать опыт стало не у кого. А случилось это, когда вас еще на свете не было. Теперь переходим к третьему шагу этой блистательной операции. Вы слышали гуляющую в народе байку об академике Семашко, который в бытность свою народным комиссаром здравоохранения сказал, что зарплату врачам можно установить совсем маленькую, потому что доктора сами себя прокормят? Не знаю, правда это или действительно байка, но с полицией, которая в ту пору была еще милицией, именно так и поступили в начале девяностых или даже чуть раньше, когда во второй половине восьмидесятых начали выползать из подполья огромные теневые капиталы, на которых и строился в те годы весь частный бизнес. Милиция нищала на глазах, оклад содержания не соответствовал ни быстро растущим ценам, ни уровню нагрузки и личного риска. А и фиг с ними, с ментами этими, они сами себя прокормят! Возможности же есть, они своего не упустят. Они и не упустили, тем более зарплату платили через пень-колоду. Впрочем, вы этого наверняка не помните, вы тогда еще были слишком маленьким, в школе учились, верно? Потом, в те же девяностые, в милицию влили армейских офицеров, которые принесли с собой трепетное отношение к слову «приказ». Зачем голова? Зачем совесть? Зачем правосознание? Кому это все надо, если есть приказ? Выполнить, ни о чем не думая, и скорее бежать зарабатывать на жизнь, крышевать, договариваться, разруливать, решать вопросы, выполнять левые заказы. Затем нужно было осуществить еще один маневр: не оставить милиции ни малейшей возможности реально осуществлять защиту граждан. А то мало ли как сложится, вдруг численность тех, кто пришел служить, так сказать, по зову сердца, превысит критическую массу. Вдруг они начнут создавать атмосферу и насаждать среди остальных коллег свой ненужный и даже вредный идеализм? Нельзя такого допускать! Нужно перекрыть им кислород полностью, чтобы даже не думали высовываться. Нас загрузили таким количеством бумажной работы, придумали столько отчетов, докладных записок, письменных запросов и письменных же ответов, справок и прочей писанины, что на работу по раскрытию преступлений просто не осталось времени и сил. А о предупреждении преступлений речь и вовсе не идет, про него давно забыли. Сосед регулярно бьет жену? Ничего, вот когда убьет совсем, тогда и приходите. В подъезде наркоманы тусуются? А вам-то что? Квартиру обворуют? Ну, обворуют – приходите, мы посмотрим, подумаем и, может быть, подключимся. Для чего это нужно? А чтобы граждане чувствовали себя полностью беззащитными и бесправными, чтобы понимали, что высовываться нельзя, отстаивать свои интересы нельзя, иметь гражданскую позицию тоже нельзя, ибо никто не защитит, даже если ты сто раз прав и ни разу не виноват. Ни в чем не заинтересованная, но при этом хорошо управляемая полиция, которой наплевать на людей, нужна власти, чтобы насадить и вырастить в населении страх. Выученную беспомощность. Чтобы никто и не пытался что-то там отстаивать и защищать. Чтобы никто не выступал и пикнуть не смел. Затравленными и запуганными рабами, оставленными без поддержки со стороны закона, так легко управлять, правда? Намного легче, чем свободными людьми, которые четко знают свои права и готовы за них бороться. В те годы, когда пришли на службу и вы, и почти все из тех, кто сегодня работает, все уже сложилось. Быстро и четко выполни приказ, и можешь заниматься своими финансовыми вопросами. Разве можно винить вас или, к примеру, того молоденького следователя, который так рвался сделать из меня убийцу? Он всего лишь выполнял приказ своего начальника, а когда носишь погоны, то вынужден ставить слово «приказ» выше всех остальных слов. И вся эта почти тридцатилетняя эпопея принесла, наконец-то, желаемый результат: полиция и прочие силовики легко и с удовольствием выполняют политически окрашенные приказы, которые зачастую являются на самом деле заказами и не имеют никакого отношения к понятию «правопорядок», потому что четко понимают свои перспективы. Они знают, что ни в коем случае нельзя допустить никаких изменений режима, потому что новые начальники их сожрут за то, что они творят сегодня. И хорошо, если только сожрут, а то ведь и посадить могут, они ведь за годы службы много чего успели наворотить. И избивали людей вплоть до инвалидности, и у виновных деньги брали за отмаз, и невиновных сажали, и граждан, которые пришли заявить о преступлении, отфутболивали и месяцами мурыжили, только чтобы заявление не принимать и не регистрировать. Грехов у них полно, и больших, и малых. Власть сменится – и что им делать? Уходить со службы? Так они же ничего не умеют, разве что отписки сочинять, ведь раскрывать преступления они так и не научились, им возможности такой не дали, бумажками завалили. Профессии в руках нет, образование получено кое-как и давно забыто, и куда им теперь? Заранее примкнуть к оппозиции тоже опасно, ненадежное это дело, а вдруг да не выиграют. Так что никаких обид и претензий у меня нет, поверьте, господин Паюшин. Я к полиции отношусь с большим сочувствием. Не они это все придумали. Не они начали – не им и заканчивать.

Паюшин смотрел на нее в немом изумлении.

– Вы это серьезно, Анастасия Павловна? Вот уж никак не ожидал услышать от вас такую жуткую конспирологическую теорию. Вы же разумный человек, здравый, а плетете какую-то историю заговора. Вы что, действительно полагаете, что какие-то таинственные силы целых сорок лет осуществляли такую долговременную комбинацию? Вам самой не смешно?

Настя улыбнулась и сунула в рот последнюю ложечку суфле. Вкусно. Настолько вкусно, что даже этот майор не смог испортить удовольствие.

– Да бог с вами, какие там комбинации! Насчет длинной многоходовки – это я вас обманула. Пошутила. Комбинации были, конечно, но более, так сказать, кратковременные, и последовательно осуществлялись разными интересантами, друг с другом не связанными. Однако вся эта история – прекрасная иллюстрация того, какими могут быть отдаленные последствия взаимной неприязни всего лишь двух отдельно взятых персонажей. Согласитесь, красиво?

Она посмотрела на часы. Без четверти два. Совсем скоро Лешка появится. Ладно, не будет она терзать этого дорого одетого Паюшина, он ведь тоже приказ выполняет, государеву службу несет. Он не виноват.

– Теперь о деле. Вас интересует, кто и в связи с чем разговаривал со мной о Стекловой, я правильно поняла?

Паюшин одобрительно закивал, Настина сговорчивость ему явно понравилась.

– Да, правильно.

– Со мной разговаривал вчера вечером по телефону капитан Дзюба, а сегодня утром – полковник Зарубин.

Скрывать смысла нет, не зря же этот крендель приперся к ней на занятия. Значит, либо наружка доложила об утренней встрече, либо они контролируют звонки оперов, занимающихся делом Учителя. Если она попытается соврать так грубо, то ребятам точно не поздоровится. А вот если не грубо, то…

– Что они вам пояснили?

– Ничего. Дзюба спросил, знала ли я Стеклову и могу ли хоть что-то рассказать о ней. Я ответила, что была знакома со Светланой Валентиновной в тот период, когда работала над диссертацией, изучала ее труды и имею некоторое, не очень глубокое, представление о том, как она руководила кафедрой, но это было давно, полтора десятка лет назад. Утром я встретилась с полковником Зарубиным и поделилась с ним своими воспоминаниями более подробно. На этом всё.

– Но они хоть как-то объяснили вам свой интерес к личности профессора Стекловой?

– Они не обязаны ничего мне объяснять. Они спросили – я ответила. Господин Паюшин, я, конечно, уже десять лет в отставке, но работу свою помню неплохо, можете мне поверить. Я знаю, что такое служебная тайна и тайна следствия, и понимаю, что действующий оперативник скажет мне ровно столько, сколько сочтет нужным и сколько дозволено нашими, то есть теперь уже вашими, внутренними приказами и инструкциями. Поэтому никаких вопросов я им не задавала. Раз спрашивают, значит, им это нужно для дела, а не для того, чтобы посплетничать на лавочке с соседями. Кстати, вам я тоже вопросов не задаю, если вы заметили. Службу вашу я не люблю и не скрываю этого, но к понятию «должностные обязанности» отношусь с уважением. Сергей Кузьмич, как я поняла, прикидывал, являюсь ли я источником информации, нужной для доказывания, и можно ли использовать меня в качестве свидетеля, то есть буду ли я полезна для следствия. Стандартная задача любого опера.

– И к какому выводу пришел Зарубин?

– Понятия не имею. Он ничего не сказал, только поблагодарил. Но я готова к тому, что меня может вызвать на допрос следователь, это нормально.

– Неужели полковник Зарубин не пояснил вам, по какому делу он интересуется личностью Стекловой?

– Не пояснил. Но мне показалось, что речь идет об обстоятельствах ее смерти.

– Ее смерти? – растерянно переспросил Паюшин. – А что не так с ее смертью?

Да, парень, ты и сам импровизировать не умеешь, и к чужим экспромтам не готов. Как же ты до майора-то дослужился с такими хилыми навыками?

– У меня сложилось впечатление, что у Сергея Кузьмича возникли определенные подозрения. Речь шла о характере Стекловой, о наличии у нее преданных друзей и явных недоброжелателей, а такие вопросы обычно задают, когда пытаются понять, кому может быть выгодна смерть человека. Но это только мое впечатление, оно вполне может быть ошибочным. Сам Зарубин ничего не говорил по этому поводу.

Настя лгала непринужденно и легко. Но не говорить же правду! Как будто у Сережки и Ромчика мало проблем и без этого «гестаповца». Ромка, поди, и так уже клянет себя за то, что на свадьбе выпил чуток лишнего и проболтался Насте.

– Я удовлетворила ваше любопытство, господин майор? – Она демонстративно посмотрела на часы. – Прошу меня извинить, с минуты на минуту здесь появится мой муж. Полагаю, афишировать нашу задушевную беседу не в ваших интересах, или я ошибаюсь?

– Афишировать не стоит, – со значением, тяжеловесно и многозначительно подтвердил Паюшин.

Ох ты господи… И что он сделает, если Настя через две минуты позвонит Зарубину и все расскажет? На ком будет отыгрываться? Никаких домашних заготовок, никакой мало-мальски приемлемой легенды, одна сплошная самодеятельность, круто замешанная на самонадеянности. Основа основ оперативной работы: прежде чем войти в помещение – подумай, как будешь из него выходить. Планирование, предварительная проработка, просчет вариантов – куда все девалось? Никого этому уже не учат, потому что ни от кого это уже и не требуется.

Через окно Настя увидела приближающегося Чистякова.

– Вам пора, – быстро проговорила она. – Мой муж уже здесь.

Паюшин поднялся, но не уходил, стоял и смотрел на нее вопросительно. Ну ясен пень, чувствует себя слоном в посудной лавке и не знает, как все исправить. Нет у Насти Каменской к нему зла, ну честное слово, нет. Но и жалости нет тоже. Человек на службе. Однако халтуру это не оправдывает.

– Ничего не могу обещать, – ответила она на незаданный, но хорошо читаемый вопрос. – Мои отношения с друзьями – это мое частное дело, в вашу компетенцию оно не входит.

«Вот теперь иди и мучайся вопросом: когда я позвоню Зарубину или Ромчику? Прямо сейчас? Или хотя бы вечером? Иди-иди, слуга государев».

Колюбаев

Дмитрий расправил плечи, сделал глубокий вдох и непроизвольно поморщился. Совсем недавно, каких-нибудь пять лет тому назад воздух в Подмосковье разительно отличался от того, чем дышали москвичи, особенно в прилегающих к большим трассам районах плотной застройки. А теперь разницы никакой нет. Большой город расползался во все стороны щупальцами многополосных автострад и многоэтажными «человейниками», и почти всюду невозможно было на глазок определить, это еще столица или уже область. Все одно: дышать нечем.

В офисе строительной компании Роберта Тремасова они провели почти два часа, разговаривали со всеми, кого смогли найти, но фамилия Очеретина так и не всплыла, хотя название фирмы «Сталк-Модем» было всем знакомо. «Да, регулярно появляются, все налаживают. Да, конечно, с некоторыми мальчиками сотрудники потом общаются по поводу своих домашних компьютеров, тем более они такие симпатичненькие, мальчики эти… Как зовут? Ну, самый миленький – это Федор, у него такая прическа прикольная и глазки красивые, на него наша Юля запала, почти каждую неделю к себе домой вызывает, уж не знаю, роман у них или что… Я? Нет, я брутальных люблю, если айфон глючит или мне дома что-то нужно – я Вадику звоню. Еще кто? Ну, еще управляющий наш тоже личные контакты наладил, у него сын – крутой геймер, из соревнований не вылезает, но к нему ездит их старший, он самый продвинутый. Олегом зовут. На самом деле этот Олег уже сто лет обслуживает домашнюю технику у управляющего, а когда наш офис открыли, управляющий специально заключил договор с фирмой Олега, типа он их давно знает и доверяет им…»

Федор, Вадик, Олег, еще какие-то имена. И никакого Матвея. Ни разу.

Пустышка.

– Не повезло, – констатировал Дмитрий. – Имя плохое.

– Почему? – не понял Женя Есаков. – Хорошее имя, в тренде.

– Балбес ты! Плохое, потому что редкое. Был бы наш Очеретин каким-нибудь Сашей или Вовой, его сто пудов назвали бы, просто по теории вероятности. Вот ты в классе, небось, был единственным Женей?

– Ну да.

– А Саш сколько было?

Есаков задумался, вспоминая.

– Четверо.

– О том и речь. «Сталк-Модем» – большая фирма, работников до фига, имена по многу раз повторяются. Если бы нам сейчас рассказали про какого-нибудь Сашу, мы бы с чистой совестью принесли эту информацию следаку, а там уже неважно, Очеретин этот Саша или кто другой, следак все равно бумагу для суда слепит. Ну, окажется потом, что это вовсе не тот Саша, так какая разница? Подумаешь, большое дело. Главное – результат: Очеретина еще какое-то время подержат в камере, а мы за это время настоящую инфу на него накопаем.

Вид у Есакова был совсем растерянным, Колюбаев даже рассмеялся. Малыш, пацанчик, не просекает, как этот мир устроен. Дмитрий-то сразу почуял, что Зарубину почему-то очень надо прогнуться перед следователем и обязательно найти связь задержанного Очеретина с семьей депутата Чекчурина. А коль следователю приспичило, никакая информация от оперов ничего не изменит, он все равно по-своему сделает. Особенно такой, как Барибан. Наслышан Дмитрий об этой фигуре, много всякого о Николае Остаповиче рассказывают. Говорят, верткий, как уж, и всегда у него получается так, как он хочет. И если в данный момент Барибану нужно, чтобы убийство Леонида Чекчурина выглядело сведением счетов с его отцом или мачехой, то оно и будет так выглядеть, хоть тресни. А вот почему Барибан не рвется раскручивать линию Учителя – это вопрос. Большой и очень интересный. И Зарубин, кажется, тоже не больно-то стремится. О записках велено молчать. Какая-то интересная игра идет, и хорошо бы в ней поучаствовать.

– Ладно, не кручинься, лейтенант, – Колюбаев покровительственно похлопал Евгения по плечу, – не все потеряно. Сейчас поедем к людям, которые нам расскажут про большую любовь между Тремасовым и женой Чекчурина. Может, там что-то и проклюнется.

– Слушай, а почему вы все время говорите об отце Чекчурина и его жене? – вдруг спросил Есаков. – Что, у убитого матери нет?

Молодец, соображает.

– Раньше была, теперь нету, – весьма цинично ответил Дмитрий. – Развод, депрессия, таблетки, похороны. Ну, чего стоишь? Садись в машину, погнали.

– Дим, пожрать бы…

– По сторонам гляди. Как увидишь «кофе навынос» – сигналь, остановимся. По кабакам рассиживаться времени нет. Нам в УБЭПе назначено, опоздаем – человечек уйдет, ищи его потом.

Они остановились у первой же заправки, Есаков быстро сбегал за кофе и пирожками. От пирожков Дмитрий отказался: знал, что на этой заправке они отвратительные, как-никак его родная земля, семь лет на ней отпахал, каждый кустик знаком. Выпил залпом кофе и снова взялся за руль.

– С крошками поаккуратнее, – недовольно заметил он, скосив глаза на аппетитно чавкающего Есакова, – только вчера салон пропылесосил, ты мне его весь загадишь своими пирожками.

– Да ладно тебе, – легкомысленно отмахнулся Женя.

Но ладонь под подбородок на всякий случай подставил.

В Управлении по борьбе с экономическими преступлениями их ждали, конечно, но без энтузиазма и восторга. Давний знакомец Дмитрия Колюбаева, вечно хмурый и какой-то вялый оперативник по имени Юрий, с дежурной вежливостью предложил чаю.

– Как оно в столицах? – спросил он.

– Так же, как здесь, никакой разницы, – коротко ответил Колюбаев. – Юр, чаю не надо, мы не будем у тебя время отнимать, у тебя ж наверняка дел полно.

Юрий заметно повеселел. Может, в сыскном деле капитан Колюбаев и не был корифеем, но людей умел чувствовать и быстро находил правильный тон.

Выслушав вопрос, Юрий кивнул и полез в сейф.

– Я на Тремасова и его компанию давно зуб точу. Горожанову я бы тоже, конечно, с удовольствием отымел, но ее трогать не дают, сам понимаешь, жена депутата, связи и все такое. Значит, смотри сюда. – Он разложил на столе карту Московской области. – Тремасов – лидер на рынке северо-востока области, он там все к рукам прибрал, но в последнее время начал сдвигаться на запад. А на западе у нас король арены – Фадеев, и он свои позиции, разумеется, сдавать не желает. Горожанова – главная фигура при решении вопросов землеотвода. Пока Тремасов и Фадеев взаимно соблюдали границы, между ними было все ровно. Каждый из них сам по себе имел дело с Горожановой, и все были довольны и по факту, и финансово. Теперь Тремасов захотел влезть на территорию Фадеева, подал заявку на участие в тендере и выиграл его. А Фадеев, соответственно, проиграл и господряд на строительство не получил. По моим данным, Горожанова как член конкурсной комиссии на этом поимела прилично миллионов долларов, часть в виде прямой взятки, часть в виде обещанных откатов от пилежки бюджетных средств. И Фадеев сильно недоволен тем, что покровительница из обладминистрации его так нагло кинула.

– А Фадеев тоже ей заплатил?

– Ну а как же! Только, видимо, меньше, чем Тремасов. Или делиться не захотел и откат поскромнее обещал. Может, понадеялся на давние крепкие отношения, хрен их разберет. Но с недавнего времени Виталий Аркадьевич Фадеев и Ирина Олеговна Горожанова – злейшие враги. Причем Фадеев своей ненависти не скрывает, а Горожанова делает невинные глазки и говорит ему, дескать, не все от нее зависит, она не одна в комиссии, есть силы и обстоятельства покруче, и люди повлиятельнее, и, соответственно, конверты потолще. И намекает на мужа своего, депутата, мол, через него сверху пришло указание дать Тремасову выиграть тендер, потому что какие-то его коллеги-депутаты материально заинтересованы.

– То есть у Тремасова с Горожановой никаких тёрок нет? Я вроде что-то слышал про конфликт между ними.

– А как без конфликтов-то в деле больших денег? – резонно заметил Юрий. – Были, конечно, конфликты, и посерьезнее, и попроще, но сам знаешь, милые бранятся – только тешатся. И Тремасов на Ирину нашу Олеговну наезжал, и она на него, всякое бывало, но разрешалось всегда к обоюдному удовлетворению. А уж в борьбе против Фадеева они выступили единым фронтом.

– Любопытно, – задумчиво протянул Колюбаев. – А что про Фадеева можешь рассказать?

Юрий вяло пожал плечами.

– Да что… Крупная рыба, в прошлом две судимости, но очень давно, первая вообще по малолетке. В девяностые начинал, как и все, с бандитского бизнеса, потом остепенился, заматерел, сменил малиновый пиджак на темно-серый. Богатый, умный, хитрый, в общем, ничего нового. Основные интересы, как я уже сказал, на западе области, но имеет несколько филиалов на всем протяжении от Москвы до Питера и постепенно тянется к юго-западу, недавно вот открыл филиал в Белгороде, уже начал там что-то строить. Техподдержка у него наша, ментовская, связи еще с девяностых налажены. Постоянно женился-разводился, у него с этим как-то легко, блин. Последняя жена – молоденькая моделька бордельного типа.

– Из бывших девушек облегченного поведения, что ли? – уточнил Колюбаев.

– Таких сведений нет, – признался Юрий. – Но имя… Снежана, прикинь? Они там все Кристины, Стеллы, Яны да Снежаны, псевдонимы берут позабористее, а как в паспорт глянешь – сплошные Тани и Лены.

– Так что, у жены Фадеева тоже имя не настоящее?

– Да нет, – Юрий отчего-то вздохнул, – настоящее, она Снежана по паспорту. Но ты ж пойми, Димка, меня пролетарская злость душит: внешность как у шлюхи, имя как у шлюхи, а сама не шлюха. Вот как такое может быть? Разрыв шаблона. А я этого не выношу, мне прям плохо становится. Я люблю, чтобы все было по правилам. «Если на клетке со слоном написано «буйвол», не верь глазам своим».

– Ишь как! Умно! Сам придумал?

– Поумнее меня найдутся, – пробурчал Юрий. – Это Козьма Прутков.

– Адресочками поделишься? Или нам самим пробивать?

– Поделюсь, я ж не жлоб.

– Последний вопросик, Юра, и мы от тебя отстанем: имя Матвей Очеретин нигде не всплывало по связям?

Юрий наморщил лоб.

– Очеретин… Очеретин… По Тремасову – точно не было, я его столько лет выпасаю, что уже наизусть все выучил. По Горожановой вроде тоже не мелькало…

– А по Фадееву? – с надеждой спросил Колюбаев.

– А вот по Фадееву что-то похожее было, – задумчиво проговорил Юрий. – Да, было. Имени, правда, не было, а фамилия звучала.

– В связи с чем?

– Не помню, Дим, врать не стану. Но, видимо, для моих целей что-то несущественное, иначе я бы не пропустил.

– Ладно, и на том спасибо.

Колюбаев посмотрел на часы. Зарубин велел доложить о результатах не позже семнадцати ноль-ноль. Время еще есть, можно попробовать наведаться к господину Фадееву, королю строительного дела в западной части Московской области. Очень неплохо было бы принести следователю Барибану связь Матвея Очеретина с человеком, у которого конфликт с мачехой убитого Леонида Чекчурина. А возможно, не только с мачехой, но и с отцом, ведь сказал же Юрка, что Ирина Горожанова, кинув Фадеева на приличное бабло, ссылалась на заказ от мужа. Расстроился Виталий Аркадьевич Фадеев до невозможности, заплакал да и решил нанять Матвея, чтобы поквитаться с кидалами. А что? Версия, конечно, дерьмо полное, никакой критики не выдерживает, но для продления срока задержания вполне может прокатить. Да даже и для ареста, если постараться.

Дмитрий посмотрел в бумажку с адресами, которые дал Юрий, подождал, пока навигатор выстроит маршрут, и только тут заметил, что Женя Есаков сидит рядом молчаливый и даже, кажется, надутый.

– Ты чего набычился? – дружелюбно спросил он.

– Ничего, – буркнул Есаков.

– Брось, я же вижу. Давай говори, что не так.

– А то не так, что ты меня даже не познакомил с этим своим Юрием! Я там сидел, как болванчик, как мебель какая-то! Типа ты генерал, а я при тебе ординарец.

– И что? Тебе-то какая разница? Думаешь, если бы у тебя роль была со словами, Юрка нам больше информации дал бы?

– Ну… это… – Есаков неожиданно замялся. – Ты бы нас познакомил по-нормальному, посидели бы, потрындели, он бы меня запомнил.

– И дальше что?

– И я смог бы потом обращаться к нему за инфой, если надо будет.

– Ах вот ты о чем! – рассмеялся Колюбаев, сделав вид, будто до него только сейчас дошло. – И не мечтай, Женёк. В нашем деле информация – это главное оружие, самое главное, за нее все держатся как за самое дорогое и дерутся не на жизнь, а на смерть. Чтобы иметь возможность получать инфу за просто так, нужно долго и упорно трудиться, понял? Связи налаживать, с людьми дружить, одолжения им делать, услуги оказывать. На это годы уходят. И деньги уходят, и силы. А ты хочешь без всяких усилий отхватить чужой кусок. Что, привык за батиной спиной прятаться и его погонами себе карьеру делать? Если Юрка что-то и сказал, то сказал мне, лично мне, а не нам с тобой. Ты тут вообще не при делах. Мог и ничего не сказать, имеет полное право, если без официального запроса. Он информацией поделился исключительно из хорошего отношения ко мне. Но я-то над этими хорошими отношениями работал не покладая рук, поэтому сейчас имею с них какие-то дивиденды. А ты пока еще ничего никуда не вложил. Соответственно, и иметь ничего не будешь. Я доходчиво объяснил?

– Сволочь ты, – угрюмо проворчал Женя.

– Ага, давай, звони бате, жалуйся на меня. Ты ж сам, небось, ничего не можешь, за тебя все вопросы отец решает, даже на Петровку тебя пропихнул, дал тебе возможность помелькать перед нужными глазами, так ты и с этим не справляешься.

– Познакомил бы меня – другое дело…

Дмитрий вздохнул. Вправлять мозги этому недоумку – только силы тратить. С другой стороны, дорога до резиденции Фадеева долгая, можно и посотрясать воздух.

– Жень, вот скажи честно: я тебе велел молчать? Велел сидеть тихо и не высовываться? Нет, не велел. Тебе кто мешал задать вопрос Юрке? Любой вопрос, только умный. Тебе кто мешал что-то уточнить? Никто не мешал. Но ты сидел как воды в рот набрал. Может, ты ждал, что к тебе специально обратятся, мол, уважаемый господин Есаков, каково ваше мнение по данному вопросу?

– Не ждал я ничего…

– А поблагодарить Юрку как следует, от души, искренне тебе кто-то мешал? Тебе рот затыкали? С Зарубиным собачиться насчет Вишнякова у тебя дурости и наглости хватило, пасть так раззявил, что не заткнуть, а сейчас что? Конечно, я понимаю, нахрапом всегда проще, а быть умным и вежливым – это ж стараться надо, напрягаться. Там, где нахрапом не прокатывает, ты уже и не можешь ничего.

Есаков сердито молчал, жевал свой пирожок. Дмитрий выдержал паузу, потом примирительно сказал:

– И не вздумай на меня обижаться. Поработаешь еще годик-другой и сам все поймешь. Станешь таким же. Если не сбежишь в более спокойное местечко. А пока не сиди без дела, покопайся в интернете, посмотри, что там есть на этого Фадеева Виталия Аркадьевича и на его молодую красивую жену. От соплежуйства пользы все одно не будет.

Кажется, обошлось. Колюбаев наезжал на Женю чуть больше, чем требовала ситуация, потому что очень не хотел, чтобы молоденький старлей заговорил об оплошности самого капитана. Во время утреннего совещания у Зарубина именно капитан Колюбаев обратил внимание на фамилию Тремасова, сказал, что у него с женой Чекчурина серьезный конфликт, и тем самым дал основания думать, что у оперативников появилась существенная зацепка. Исходя из этой информации все получили сегодняшние задания. Но вдруг оказалось, что информация-то непроверенная и врагом мадам Горожановой является вовсе не Роберт Тремасов, а его конкурент Виталий Фадеев. И если замаячила надежда, что Тремасова можно через фирму «Сталк-Модем» каким-нибудь кривым боком связать с задержанным Матвеем Очеретиным, то с Фадеевым это может и не получиться. Конечно, Юрка вспомнил, что фамилия Очеретина промелькнула где-то рядом с именем Фадеева, и есть неплохой шанс потянуть за этот кончик и вытащить приз, но картинка получится не особо привлекательная. В первом варианте Дмитрий Колюбаев сам что-то напутал, принял желаемое за действительное, использовал ненадежную информацию, в которой сам не разобрался, в результате чего вся команда впустую потратила бесценные часы работы, копая не в том направлении. Во втором же варианте капитан Колюбаев, преследуя собственные карьерные либо корыстные интересы, умышленно дезориентировал коллег, направил их внимание на заведомо бесперспективную версию, чтобы самому действовать без помех, раздобыть то, что срочно требуется начальству и следствию, гордо взойти на пьедестал и со скромной улыбкой принимать похвалы и поощрения. Н-да… Как-то это все не очень…

В общем-то, ничего сверхъестественного не произошло, в оперативной работе такое случается сплошь и рядом, и информация не подтверждается, и ниточки рвутся, и версии рассыпаются. Это обычные рабочие будни. Однако ж… Очень не хотелось Дмитрию Колюбаеву выставить себя человеком, который «прогнал лажу». Он давно уже выпестовал для себя образ умного и знающего опера, который лишнего не сболтнет, но если уж скажет, то в самое яблочко. С коллегами разговаривал полузагадками, соблюдая чуть снисходительную интонацию и удерживая на красивом смуглом лице сдержанную полуулыбку, носил очки в элегантной тонкой оправе со стеклами «хамелеон», придававшими его взгляду некоторую таинственность, хотя близорукость была настолько маленькой, что вполне можно обходиться и без диоптрий. Образ работал эффективнее, чем реальные знания и умения, и позволял чувствовать себя пусть не на голову, но хотя бы на полголовы выше окружающих. Было бы крайне неприятно, если бы Женя Есаков начал подкалывать старшего товарища за сегодняшний косяк. И уж совсем плохо выйдет, если Женька увидит в случившемся не косяк, не случайную ошибку, а умысел. Может, и промолчит, но уж папане своему «внебрачному» наверняка донесет, стукачок мелкий, а там и до начальников Дмитрия быстренько дойдет. Поэтому Женю следовало отвлечь на какие-нибудь обидки, а потом загрузить работой, чтобы лишние мысли в голову не пролезли.

Запах начинки от пирожков заполнил весь салон. Колюбаев наполовину опустил оконное стекло, чтобы проветрить. Он любил чистоту и порядок.

Вишняков

Полковник Зарубин велел Сташису самому распределить фронт работ по семье депутата Чекчурина. И Виктор ужасно обрадовался, когда Антон сказал:

– Хомич уже работал по Чекчурину, его знают и депутат, и его жена, так что он и один справится с Горожановой. А мы с Вишняковым покрутимся у Чекчурина по месту жительства.

Хомич кивнул с довольным видом. Виктор подумал, что этот майор с Юго-Запада, наверное, вообще не любит работать в паре. Одному свободнее, можно усвистать «в поле» и спокойно заниматься собственными делами. А дел у майора Хомича, по всему видать, ой как немало!

Мест жительства у депутата было два: квартира в Москве и дом за городом. Чекчурин с дражайшей супругой предпочитали проживать в доме, квартиру же отдали в распоряжение Леонида, сына от первого брака.

– Что мы искать-то должны? – спросил Виктор, усевшись на пассажирское сиденье в машине Сташиса. – Ты мне хотя бы задачу обрисуй, чтобы я понимал.

– А ты чего-то не понимаешь?

– Да вообще ничего, если честно. Вчера меня отправили сначала к родителям Масленкова, потом к его бывшей подружке, и вроде мне идея была понятна, я думал, сегодня меня к Гурновой отправят, ну, к той, которую младший Чекчурин сбил. В этом хоть логика была. А теперь играем музыку назад, что ли?

– Не назад, а сбоку, – усмехнулся Антон. – Ты вчера нам Очеретина притащил, а он входит в состав одной хитрой группы, которая вполне может оказаться причастной к трупам с записками. Так что спасибо тебе большое, но основную музыку сегодня играют Зарубин и Ромка Дзюба. А мы с тобой и Хомич – так, на подпевках. Нам нужно и Очеретина в камере подержать, пока мы с группой не разберемся, и информацию о записках прикрыть так, чтобы она в суде не прозвучала. Ты ж знаешь, сколько журналистов и всяких блогеров по судам шастают, жареное вынюхивают, а у нас жесткое указание сверху: не допустить распространения информации, которая может вызвать панику у населения. Чтобы никто и заикнуться не мог насчет того, что по Москве разгуливает маньяк и отвинчивает головы тем, кто когда-то был виновен в ДТП с тяжкими последствиями. Поэтому наша задача изо всех сил делать вид, что Очеретин хотел убить конкретно Леонида Чекчурина, а Майстренко он нам подсунул просто за компанию, для отмазки, чтобы мы начали искать маньяка, а не раскрывать заказное убийство. Ну, помнишь, наверное, у Честертона: «Где легче всего спрятать лист? – В лесу. – Где легче всего спрятать тело? – На поле битвы».

– Не, не помню. В смысле – не знаю, – честно признался Виктор. – А он кто?

– Писатель. Так вот, отвечает за всю эту шнягу в первую очередь следак, конкретно – Барибан Николай Остапович, и он велел нам быстро-быстро насобирать ему материал, с помощью которого он сделает вышеозначенный вид и выбьет у суда решение о продлении срока задержания, чтобы мы могли еще какое-то время спокойно работать.

– То есть то, что мы сейчас будем делать, это чистая туфта? – на всякий случай уточнил Вишняков. – Мы не убийцу ищем, а поддержку для штанов?

Разочарованию его не было предела. Он так радовался, что сегодня сможет работать вместе с подполковником Сташисом, который сам сказал, что верит в лейтенанта Вишнякова! И вдруг выяснилось, что Антон взял его на какое-то совсем уж сомнительное задание, которое совершенно точно не приведет к раскрытию.

– Именно так. Потому что когда штаны спадают на ходу, бежать за убийцей очень неудобно.

Ну да, тоже верно, вообще-то…

– Антон, а у вас на Петровке всегда так?

– Как – так?

– Ну, с подвывертами всякими. У нас на «земле» с убоями как-то попроще бывает. Мне самому пока не пришлось, Майстренко – мой первый труп, но парни ничего такого не рассказывали, чтоб следаку гнать одно, начальникам другое, прессе третье, а на самом деле вообще все четвертое.

– Это ты верно подметил, с подвывертами, – согласился Сташис. – Что попроще – оставляют на «земле», что похитрее – забирают наверх. У нас-то еще ничего, можно сдюжить, а вот то, что министерский главк забирает, – это вообще не приведи господь никому. Знаешь, что такое «неизвестный науке зверь»?

– Чебурашка? – быстро ответил Виктор, вспомнив детский мультик.

– Не угадал.

– Крокозябра?

– Тоже нет.

– А кто тогда?

– Неизвестный науке зверь – это огромный мохнатый зубр, который может лавировать между струйками так, чтобы не намокнуть. Такая порода зубров, выведенная специально для назначения на должность старшего опера по особо важным делам МВД России. Ну прикинь сам: у нас всего лишь непутевый сынок депутата с непонятной записочкой – и уже столько геморроя, а если министра какого-нибудь грохнут? Или главу думского комитета? Да вдобавок окажется, что убиенный связан с криминальными структурами, которые подкармливают крупных чиновников? Один неверный шаг, одно неосторожное слово – и тебя схавают с громким сладострастным чавканьем. Если дело забирают на самый верх, то на собственно раскрытие тратится хорошо если процентов десять времени и сил, потому что обычно секретов никаких нет и всем все известно, а девяносто процентов усилий уходит на то, чтобы все замарафетить и красивенько подать, чтобы и дело закрыть, и не назвать того, кого упоминать нельзя, и не обидеть того, кого обижать не следует. Поэтому, Витя, всегда нужно держать в голове желаемый верхний предел карьеры и за этот предел стараться не выходить. Я, например, про себя точно знаю, что мой предел – должность начальника отдела на уровне города, выше я уже не потяну. Не потому, что мозгов не хватит, а потому, что противно, характер у меня не тот. Если меня посадить в кресло выше зарубинского, то я из него быстро вылечу, причем с грохотом и вонью. На Петровке играют на уровне юниорской сборной, и это я более или менее освоил, а в лиге профессионалов мне делать нечего, я и себе все ноги переломаю, и им всю игру испорчу.

– Хочешь сказать, что в главке такие крутые опера? – недоверчиво прищурился Виктор.

Об оперативниках министерского уровня он слышал совсем другое. И это «другое» ни в одном своем слове не было хвалебным или хотя бы вызывающим уважение.

– Хочу сказать, что на уровне главка играют в более сложные игры, и на кону в этих играх стоят более существенные деньги и более важные вопросы влияния и власти. Ладно, вернемся к нашим тощим лысым баранам. Нам нужно в домашнем окружении депутата и его жены найти людей, которые подтвердят россказни Ахмерова о злых врагах, строящих Чекчурину и Горожановой страшные козни. В идеале – чтобы прозвучала фамилия этого…

Антон наморщил лоб, вспоминая имя, названное на совещании капитаном Колюбаевым.

– Тремасова, – быстро подсказал Вишняков.

– Да, правильно, Тремасова. Ты молодец, внимательный, цепкий.

– Да нет, – смутился Виктор, – просто на слух хорошо улавливаю и запоминаю накрепко. Особенность такая.

– Ценная у тебя особенность, – одобрительно хмыкнул Антон. – Надо ее использовать по максимуму.

Надо же… Виктор давно понял, что глазами он информацию воспринимает плохо, прочитанное мгновенно выветривается из головы, а вот услышанное оседает прочно. Но его за это обычно ругали: «Что ты повторяешь, как попка? Расскажи своими словами!» – требовали и учителя в школе, и преподаватели в Университете МВД. А как расскажешь? Чтобы своими словами изложить, нужно же смысл понимать, а с этим у Вити было туговато. Он не тупой, просто думает медленно. Потому и учеба шла трудно, требовала времени и усидчивости, настойчивости и упорства. Сначала прочитать самому себе вслух учебник, запомнить все имена, названия, даты, цифры, потом сидеть и разбираться, чтобы уловить суть и суметь осмысленно пересказать.

И вот только что его впервые похвалили за умение воспринимать на слух. Назвали это качество ценным. Посоветовали использовать его в работе. А как использовать-то?

– Хорошо бы, чтобы нам назвали Тремасова, – продолжал между тем Сташис, – а в идеальном идеале сообщили бы, что за некоторое время до убийства Леонида начали происходить какие-то необычные вещи. Московское жилище убитого отработали, там голяк полный, консьержки в подъезде нет, с соседями он не знакомился, так что никто ничего интересного не рассказал, но Леонид же приезжал к отцу за город, и довольно часто, как следует из материалов, собранных на «земле». Вот представь: приезжает в дом Чекчурина и Горожановой сам господин Тремасов, собирается порешать какие-то вопросики, или наносит визит вежливости, или праздник там, день рождения, ну, все такое. Приезжает, само собой, не один, крупные бизнесмены редко когда сами себя возят, с ним наверняка и помощник, и охранник, и водитель. И пока Тремасов развлекается разговорами за рюмочкой коньячку, кто-то из его прихлебателей обращает на себя внимание домашней челяди. Может, вопросы странные задает, суется, куда не звали, выходит за территорию и с кем-то общается. Идея понятна?

– Понятна, – кивнул Виктор и с сомнением добавил: – Тухло это все как-то… Не по делу.

– Сам знаю, – со вздохом откликнулся Антон. – А какой выход? Очеретина отпускать нельзя, пока с группой его не разберемся, а группу светить тоже нельзя.

– Да почему нельзя-то?

– Потому что один из ее участников – офицер полиции и мы обязаны проинформировать «гестаповцев», а если эти орлы влезут – все, пиши пропало. И дело загубят, и нам за утечку информации прилетит.

Вот же черт! Точно, Гиндин Илья Кириллович, капитан полиции. И почему Виктор сразу-то не сообразил? Правильно его всю жизнь тугодумом обзывали. Тормоз – он и есть тормоз.

– А легенда у нас какая? – спросил Вишняков.

– Никакой. Работаем честно и открыто. Раскрываем убийство сына хозяина и пасынка хозяйки. Сегодня утром на допросе у следователя господин Ахмеров, ближайший соратник господина Чекчурина, дал показания, из которых следует, что убийство Леонида Чекчурина связано, скорее всего, с местью недоброжелателей его отца или мачехи. Но мы тут все люди взрослые и понимаем, что оппоненты по партийной или депутатской работе никогда не станут сводить счеты таким зверским образом, значит, речь идет о бизнесе, связанном с криминалом. Убить сына, чтобы запугать родителей или отомстить им, – это почерк полных отморозков. И мы, опрашивая обитателей дома, пытаемся выяснить, кто из контактов хозяев может быть связан с подобным народцем. Попутно прощупываем имя Очеретина.

– Ясно.

* * *

Виктор отчего-то был уверен, что загородный дом депутата Чекчурина окажется огромным и похожим на дворец. По службе ему пока не приходилось бывать в таких дворцах, а вот по дружбе с однокурсниками – довелось, причем родители этих однокурсников, как правило, носили погоны и имели звания. Виктор, независтливый и равнодушный к чужому достатку, просто отмечал для себя, что те, кто поумнее да посмекалистее, умеют делать хорошие деньги и в полиции, и в прокуратуре, и на следствии. Мысль о том, что хорошо бы и ему стать таким же богатым, даже в голову не приходила. Во-первых, он, Витя Вишняков, серенький обыкновенный тугодум, никогда больших денег все равно не заработает, а во-вторых, на кой фиг они ему сдались? Денег должно быть достаточно, чтобы чувствовать себя независимым, а для этого, если подумать как следует, особо крупные суммы и не нужны. Ну, были бы у него такие хоромы, как, например, у семьи Юльки Моисеевой, где они всей группой три или четыре раза собирались, и чего? Самому убираться на всех трех этажах, мыть, пылесосить? Или прислугу нанимать, входить в лишние расходы? Или специально жениться на ком-нибудь, чтобы сидела дома и вела хозяйство? Да больно надо! От больших денег большой геморрой, в этом Виктор был свято убежден, хотя его старший брат подобную позицию не только не разделял, но еще и смеялся над младшим, называл его лузером с идеями самооправдания. Но оправдываться Вите было не в чем, он твердо знал, что имущество привязывает, а недвижимое имущество и вовсе сковывает по рукам и ногам, лишая людей возможности распоряжаться своей жизнью свободно и независимо. Вот не далее как в минувшем октябре, когда он всего месяц с небольшим прослужил в должности опера, на их «земле» жители собрались на стихийный митинг против реновации: люди не хотели выезжать из своих любовно оборудованных и отремонтированных квартир и переселяться в новое жилье. И не в том дело, что в другой район ехать (хотя и в этом тоже, само собой), а именно в том, что у них отнимали то, во что вложена душа, и вынуждали тратить силы, здоровье, нервы и финансы на обустройство на другом месте. Деньги, конечно, тоже вложены, и их тоже жалко. Но Витю тогда больше всего потрясло, что люди, пришедшие на митинг, чаще говорили не о деньгах, а именно о чувствах. Квартира досталась от родителей, это память… В этих стенах произошло столько хорошего… Мы с мужем вложили в ремонт столько фантазии, столько тягот натерпелись от этого ремонта, столько переживаний, и вот все позади, и мы счастливо живем, оборудовали комнату для детей, вся мебель встроенная, сделанная на заказ точно под размер наших комнат, и куда ее теперь? В другую планировку она не встанет. Мы надеялись на годы комфорта и покоя – и вдруг такое… В общем, много слов было сказано, пока людей не разогнали, и эти слова в тысячный, наверное, раз подтвердили правоту Виктора: не нужно оседать и пускать корни, не нужно иметь много имущества, и уж тем более не имеет смысла заводить собственные дома. Жилье должно быть съемным, его должно быть легко сменить, чтобы иметь возможность жить там, где хочется, и работать там, где нравится. И вообще, в стране, где частную собственность не охраняют и не уважают на уровне законов и государства, лучше этой собственности иметь как можно меньше. Потому что в любой момент могут прийти и все отнять. Ворвутся в семь утра и начнут дверь бензопилой выпиливать, а потом окажется, что адресом ошиблись. И даже не извинятся. А уж о том, чтобы возместить ущерб и поставить новую дверь, разговоров вообще не ведется. А «Ночь длинных ковшей», когда внезапно снесли маленькие торговые точки возле станций метро, хотя у владельцев на руках были должным образом оформленные и совершенно законно полученные документы о собственности? И вся эта эпопея с реновацией – яркий пример того, как власти относятся к праву собственности своих граждан. В нормальных странах это право свято и неприкосновенно. Но не в России. Так что не надо ля-ля, товарищи, проще и правильнее быть перелетной птицей, имущества не иметь и нигде не оседать прочно.

Дом Чекчурина оказался действительно большим, но на дворец вовсе не походил. Ни тебе башенок, ни эркеров, ни роскошной лестницы, двумя полукружьями сбегающей от входной двери к лужайке, как у Юльки Моисеевой. Обыкновенная коробка. Двухэтажная. Скучная. Хотя и весьма просторная, если судить по периметру фундамента. Участок огромный, весь засажен кустами и деревьями. На воротах звонок домофона. Вышедший из дома крепкий мужичок в униформе частной охранной фирмы доброжелательно улыбнулся, когда оперативники представились, и пригласил войти, хотя Виктор, наслушавшись рассказов коллег, готов был к длительным препирательствам, быстро переходящим в бурную свару вплоть до рукоприкладства, а то и перестрелки, и мысленно готовился продемонстрировать Сташису свою отличную физическую форму. Одним словом, все оказалось не таким, как представлялось ему на пути сюда.

– Когда Леню убили, другие опера приезжали, вопросы задавали, а теперь вот вы, с Петровки. Прежние были из Юго-Западного, – проницательно заметил охранник, представившийся Александром. – Георгий Владимирович говорил, дело из округа в Москву забрали. Так?

– Отец потерпевшего – фигура, сам понимаешь, – туманно ответил Сташис.

В действительности после убийства Леонида Чекчурина дело оперативного учета осталось в Юго-Западном округе, и работали по нему Колюбаев и Хомич, а Петровка только осуществляла то, что в официальных документах называлось контролем и методической помощью. Зато после второго трупа уголовный розыск городского уровня подключился уже в полном объеме. Но не объяснять же охраннику такие служебные тонкости!

Александр понимающе кивнул:

– Ну да, ну да. В прошлый раз про Леню спрашивали, про его друзей, девиц, про наркотики, с кем приезжал сюда, на каких машинах, ну, все такое. Мы со сменщиками рассказали, что знали. А вы про что будете спрашивать?

– Немножко про другое, – улыбнулся Антон.

Они расположились в помещении охраны – небольшой комнатке в цокольном этаже, рядом с входной дверью. Судя по изображениям на экране открытого ноутбука, дом и участок контролировались шестью камерами видеонаблюдения. Немало. То ли у хозяев было что взять, то ли за свою жизнь опасались. С другой стороны, охранник всего один на смену, для реальных опасений этого маловато. Виктор подумал, что дело, скорее всего, в дешевых понтах, и никому этот депутат с его женой из областной администрации на фиг не нужен. А им с Антоном придется искать подтверждение тому, что нужен, и даже очень. Не работа, а сплошная дребедень! Неужели на Петровке все так работают? Нет уж, спасибо, на «земле» хоть иногда получается что-то реальное сделать, а тут… Фигня полная.

– Обслуга? Ясное дело, есть, Ирина Олеговна сама у плиты не стоит и с пылесосом не возится, но все приходящие. Никто не ночует постоянно, кроме охраны. Гости? Ну как сказать… Каждый день кто-то бывает, но чаще по делу. Помощник Георгия Владимировича даже иногда ночевать остается, в одной из гостевых спален. У Ирины Олеговны тоже помощник есть, вернее, помощница, и тоже почти каждый день появляется, то привезет документы, то еще что. Часто по вечерам вместе с Ириной Олеговной приезжает, они допоздна с бумагами работают.

– И тоже ночует? – спросил Вишняков.

– Ларка? Нет, Ларка всегда домой уезжает, даже если очень поздно, у нее муж и ребенок маленький.

Сташис сделал пометку в блокноте.

– С этим понятно, – сказал он. – А другие гости? Личные или по бизнесу, по делам?

Охранник Александр работал на этом месте уже три года, знал и помнил всех и охотно делился информацией. Вишняков сперва удивился такой открытости, не характерной для представителей охраны, но потом подумал, что ведь не под хозяина копают опера, а пытаются раскрыть убийство сына, а это совсем другое дело, тут грех не пойти навстречу, не помочь.

Имя Роберта Тремасова прозвучало довольно скоро.

– Часто приезжает, часто, – подтвердил Александр. – У него с Ириной Олеговной дела. Особенно в последнее время. Георгий Владимирович даже ревновал немного, ему казалось, что неспроста эти визиты.

– Ревновал? – настороженно перебил его Виктор. – А потом что, перестал ревновать?

– Конечно. То есть на самом деле он и не ревновал, так только, вид строил, чтобы хозяйке приятное сделать. Типа в шутку.

– Хозяйка, наверное, красивая? – зачем-то спросил Виктор.

Он и сам не знал, зачем спросил. Просто связались как-то в голове два понятия: «красивая женщина» и «ревность», вот и ляпнул. Однако выражение лица охранника его озадачило.

– А вы что, Ирину Олеговну никогда не видели?

– Мы дело только-только получили, – ответил Сташис, – еще ни с кем толком не пообщались, даже с Георгием Владимировичем не разговаривали.

– Ну, – Александр как-то странно усмехнулся, – пойдемте, покажу.

Все стены просторного холла, оштукатуренные под покраску, были увешаны фотографиями, на которых Чекчурин и Горожанова вместе и по отдельности красовались в компании разных публичных персон, чьи лица известны на всю страну. Чекчурин и спикер… Чекчурин и уполномоченный по правам… Чекчурин, Горожанова и руководители одного из федеральных телеканалов, все с бокалами в руках, видать, что-то отмечают… Горожанова и губернатор области… В обнимку с популярными актерами… На пресс-конференции рядом с председателем правительства. Судя по логотипу на стене за спинами главных участников, фотография сделана в те времена, когда продвигался проект строительства Новой Москвы. Ну ясно-понятно, куда ж без решения вопросов землеотвода.

Н-да, красавицей Ирину Олеговну Горожанову вряд ли кто-то назвал бы. Она даже обыкновенной не была. Более того: и на просто невзрачную не катила. Супруга депутата Чекчурина Георгия Владимировича выглядела такой страхолюдной, что Вите Вишнякову на какой-то момент захотелось зажмуриться. Дорого и стильно одетая, с прической, сделанной у превосходного парикмахера, очень ухоженная, с элегантными украшениями, эта женщина, несмотря на все усилия, походила на свиноматку с головой невыспавшейся совы. Круглые глаза, длинный нос, тонкие губы, бесформенное расплывшееся тело на коротких толстых ножках. Вот, оказывается, на ком женятся политики и бизнесмены… А Витя-то по наивности думал, что чем богаче и влиятельнее мужик, тем больше у него возможностей выбрать себе суперкрасавицу. Например, такую, как эта, на фотографии, сделанной здесь же, на лужайке перед домом, где он в данный момент находится. Конечно, сейчас зима, земля голая, деревья выглядят утлыми и жалкими, а на фотке лето, трава тщательно подстрижена, листва сочная и буйная. На заднем плане Чекчурин с каким-то мужиком склонились над мангалом и что-то обсуждают, на переднем позируют Горожанова и невозможной красоты девушка с огромными сияющими глазами.

– Блииин, – невольно вырвалось у Вишнякова, но он тут же прикусил язык и опасливо взглянул на Сташиса и охранника.

Но те, кажется, ничего не заметили.

– А это кто? – спросил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно и незаинтересованно. – Что за мужик рядом с хозяином?

– Это Фадеев Виталий Аркадьевич, он по строительной части, у него дела в основном с Ириной Олеговной, – пояснил Александр.

– А девица? Дочка его?

– Жена, – охранник улыбнулся тепло и весело, – Снежана. Такая прикольная телка! Жалко, в последнее время они не приезжают, я по ней скучаю. Ирина Олеговна собиралась день рождения праздновать, Снежана точно приехала бы с Фадеевым, но из-за гибели Лени все отменили, конечно.

– А чего не приезжали? – полюбопытствовал Виктор. – Из страны уехали на зиму в теплые края?

– Да нет, там фигня какая-то между ними вышла, типа кошка пробежала.

– Ну, если кошка, то, скорее всего, твоя хозяйка Фадеева и не позвала бы на днюху. Разве не так? – заметил Антон.

– Смеешься? – фыркнул охранник. – Все взрослые мальчики и девочки, понимают, что в наше время бить горшки опасно, земля-то круглая. Фадеев с Ириной Олеговной давно дела ведет, у нее позиция в администрации крепкая, а ему еще строить и строить, так что ссориться насмерть никакого резона нет. Сделали паузу, отдышались – и снова за работу.

– Уверен?

– В чем? – удивленно переспросил охранник.

– В том, что отдышались и снова готовы дружить. Ты, как я погляжу, всесторонне информирован, зришь в корень, ситуацией владеешь. Проявляешь повышенный интерес к жизни хозяев? Или подхалтуриваешь на второй работе в пользу заинтересованных лиц?

Слова были неприятными и даже провокационными, и Виктор напрягся в ожидании резкой реакции со стороны Александра. Зачем же так? Вроде хорошо разговаривали, мирно, охранник с готовностью делился тем, что знает, и вдруг ни с того ни с сего Сташис чуть ли не обвиняет мужика в том, что он специально собирает информацию и кому-то ее сливает… По-хорошему, за такие высказывания полагается в морду бить вообще-то.

Но Александр, кажется, ничуть не обиделся.

– Мне интерес проявлять ни к чему, мне люди сами все рассказывают, – хитро улыбнулся он. – Мое дело – только запомнить и потом хозяину, Георгию Владимировичу, доложить. И потрепаться люблю, и слушать умею, а что водиле и бодигарду еще нужно? Во время рабочего дня с ними разве кто разговаривает? Приезжают со своими шефами и отрываются со мной. Они ведь люди, живые люди, а не тела бессмысленные, только мало кто из хозяев об этом помнит. Потребность в общении есть, и если работодатель умный – он со своим персоналом обязательно трещит о чем-нибудь, пока едет, иначе люди эту потребность будут в других местах и с другими ушами реализовывать. Вот и весь секрет. И Георгий Владимирович предупредил, что дело передали другому следователю и опера теперь другие работают, так что если придут и будут вопросы задавать, нужно не кочевряжиться, а добросовестно рассказывать все, что мне известно, потому как это на пользу делу, а ему самому скрывать нечего.

Антон одобрительно кивнул и повернулся к Виктору:

– Учись, Витя, у знающего человека, он дело говорит. Бери на заметку.

– Ага, – растерянно отозвался лейтенант.

– Так что там с Фадеевым-то? – продолжал Сташис как ни в чем не бывало. – Почему ты уверен, что хозяйка с ним помирилась?

– Так она с ним и не ссорилась, это Виталий Аркадьевич на нее заковырял, она ему тендер выиграть не дала, хотя раньше всегда шла навстречу и помогала. Ну, тут, видно, кто-то посильнее вмешался. Фадеев месяца три, наверное, здесь не показывался… Нет, не три, больше… Сейчас скажу точно. В последний раз Снежана была где-то в сентябре, потом, недели через три примерно, Фадеев без нее приезжал к Ирине Олеговне и уехал злой как черт, аж морду всю перекосило. И все, больше я их не видел. А перед самым Новым годом Ирина Олеговна отправила Ларку, помощницу, развозить приглашения на свой юбилей. Я и полюбопытствовал, чтобы знать, кого ожидать. Честно скажу: увидел имя Фадеева – обрадовался. Снежка классная, веселая, никогда с бомондом не тусуется, покажется рядом с мужем, посветит таблом минут десять, потом начинает скучать и ищет, с кем можно нормально поговорить. Если не находит – забивается в какой-нибудь уголок и торчит в телефоне, ролики смотрит или переписывается. Я люблю, когда она в мою смену приезжает, мы с ней и кофейку дернем, и поржем от души, картинки посмотрим, ролики или новое аниме, она что-нибудь интересное обязательно расскажет.

– Аниме? – изумился Вишняков.

Очень трудно было представить этого крепкого широкоплечего охранника, увлеченно смотрящего аниме или мангу.

– Ну а что? По мне-то, конечно, лучше бы боевичок или дюдик, но Снежка увлекается, косплей, Япония, Корея, все пироги. Даже языки учит. Она так смешно комментирует, что с ней вообще любую фигню можно смотреть. И персонажей имитирует очень похоже. Короче, я как список у Ларки взял – сразу по календарю проверил, чья смена будет в день юбилея, чтобы заранее договориться поменяться, если не моя. Ну а потом все это с Леней…

Он вздохнул, и непонятно было, горюет ли он по убитому Леониду Чекчурину или сожалеет о том, что не увидится с молодой женой Виталия Аркадьевича Фадеева.

Вишняков ожидал, что Антон продолжит расспрашивать про Снежану, но тот задал совсем уж странный вопрос:

– Значит, говоришь, помощница Ирины Олеговны развозила приглашения перед самым Новым годом?

– Не, – покачал головой Александр, – не совсем так. Она приглашения подготовила и список составила, это было не то двадцать девятого, не то тридцатого декабря, точно не скажу, но могу посмотреть график, в какой день я работал. Но ведь ясно же, что она вот прям сразу не кинется их развозить, с середины декабря по Москве вообще лучше не ездить, сами знаете, а потом каникулы, офисы закрыты, да и Ларка с семьей собиралась улетать куда-то не то в Эмираты, не то на Бали. Так что приглашения она развозила, скорее всего, числа одиннадцатого-двенадцатого.

Антон еще какое-то время рассматривал вывешенные в холле фотографии и с заинтересованным лицом задавал вопросы о запечатленных на них персонажах.

– А скажи-ка, друг Саня, – заговорил он совсем уж дружеским и доверительным тоном, – не происходило ли чего-нибудь эдакого незадолго до смерти Леонида? Чего-то необычного, непривычного? Может, кто-то вдруг начал им интересоваться? Вопросы задавать, вынюхивать, ну, ты понимаешь, о чем я.

– Так ваши с Юго-Запада об этом уже сто раз спрашивали, я рассказал, что знал.

– Понимаю. Но время-то прошло, а практика показывает, что человек сначала ответит, а потом может еще что-нибудь вспомнить, так часто бывает.

– Да нет, я уж в голове все, что можно, прокрутил, Леньку-то жалко, хоть он и придурок был конченый, хотелось помочь. Ничего, кроме той девки, не вспомнил.

Виктор напряг память. Да, в материалах по убийству Леонида Чекчурина была информация о том, что его преследовала некая влюбленная девица, которую Леонид то ли намеревался бросить, то ли уже бросил. При опросе домашнего персонала Чекчурина один из охранников рассказал, что приблизительно в начале декабря Леонид приехал к отцу, и пока он находился в доме, неподалеку в лесополосе была замечена молодая женщина, которая стояла неподвижно и пристально разглядывала дом и участок. Вернее, лицо ее было повернуто в сторону дома и участка, а уж куда там она смотрела на самом деле – неизвестно. Но охранник на всякий случай вышел за ворота и направился в сторону незнакомки, собираясь строго спросить, что она тут делает, и объяснить самые простые правила уважения чужой частной жизни. Разговор, однако, не состоялся, поскольку неизвестная, заметив приближение охранника, рванула через лесополосу, причем довольно шустро. Охраннику это не особо понравилось, и он немедленно доложил хозяину, а Леонид, присутствовавший при разговоре, рассмеялся, махнул рукой и заявил, что это наверняка Янка, которая никак не может смириться с тем, что все кончено, вот и таскается за ним с утра до вечера в надежде, что удастся поговорить и все вернуть обратно.

Эту версию отработали по полной, и оказалось, что тянули пустышку. Выявили всех девушек, с которыми убитый проводил время в течение последних двух месяцев перед смертью, но ни одна не имела мотива ни ревности, ни мести. Более того, ни одна не походила на словесный портрет, данный охранником. Яна среди них, конечно же, была, и Леонид с ней действительно расстался месяца за два до убийства, и переживания со слезами тоже имели место, но крайне непродолжительное время. Уже в середине ноября эта Яна начала встречаться с новым кавалером, повеселела, похорошела и о Ленечке Чекчурине даже ленилась вспоминать. На тот день, когда Леонид приезжал к отцу и охранник видел неподалеку от дома незнакомку, у Яны было алиби, подтвержденное многими людьми, да и под описание она не подходила ни ростом, ни фигурой, ни цветом волос, ни прической.

– На камеру она не попала? – безнадежным тоном спросил Сташис.

– Попала, – ответил Александр, – но со спины, лица не видно. Ваши ребята тоже про видео спрашивали, мы им все показали, они посмотрели и даже изымать не стали. Нашими камерами просматривается только периметр по линии забора, лесополоса в них не попадает. Но появилась эта девица со стороны трассы, так что ей пришлось пройти мимо одной из наших камер, чтобы встать на то место, где ее увидела охрана. Если б она двигалась в обратную сторону, то как раз лицо и попало бы, а так – одна спина и немножко ноги. Пуховик, капюшон, джинсы, дутые сапоги, короче, хватай любую – не ошибешься.

– А как же прическа, цвет волос?

– Это уже Серега, сменщик мой, глазами разглядел, когда пошел к ней. У него зрение отличное, а она, когда в пролеске стояла, капюшон сняла.

– Значит, не твоя смена была? – уточнил Антон.

– Не моя. Но это и хорошо. У меня зрение не такое острое, как у Сереги, я бы, наверное, вообще ничего не рассмотрел.

– Значит, кроме этой девушки, вспомнить нечего? Никто не проявлял неоправданного интереса к Леониду, не спрашивал, когда он в следующий раз приедет, какие у него планы?

– Ну ты даешь, подполковник! – рассмеялся Александр. – Кто ж мог знать, когда Ленька в следующий раз приедет и какие у него планы, если этот мажор сам понятия не имел, что будет делать через час? Что ему в голову взбредет – то и делал, куда левая пятка захотела – туда и шел.

– Ясно. Последний вопрос у нас остался, Саня, и больше мы тебя терзать не будем.

– Валяй.

– Тебе фамилия Очеретин что-нибудь говорит? Знакома?

Лицо Александра выразило недоумение и даже, кажется, некоторый укор.

– Очеретин? Нет, не слыхал. А точно, что Очеретин? Ты не путаешь?

Вишняков, внимательно наблюдавший за Антоном в попытках уловить ход его мысли, заметил, что при этих словах глаза Сташиса блеснули.

– Возможно, что и путаю, башка всяким мусором забита, к вечеру уже свое имя могу забыть. Какие есть варианты?

– Наверное, Черединов. Володька.

– А кто это?

– Водитель Фадеева как раз.

– Вот даже как… Тогда точно я сам напутал. Хорошо, что ты меня поправил, а то я так и гонялся бы за несуществующей жар-птицей. Ну, спасибо тебе, Саня! Если что – еще вернемся, лады?

– Всегда пожалуйста, – широко улыбнулся охранник. – Георгий Владимирович велел оказывать полиции любую помощь. Хоть и придурковатый, но сын все-таки.

Они перешли из холла в комнату охраны, надели куртки и направились к калитке.

– Антон, – шепнул Вишняков, – может, попросим видео с той девкой? Мало ли…

Сташис притормозил с непонимающим видом, и Виктор понял, что мыслями его старший товарищ уже был где-то очень далеко и прочно забыл о незнакомке в лесополосе. После секундной паузы Антон, ничего не ответив, продолжил идти в сторону ворот. «Наверное, я глупость сморозил», – подумал лейтенант. Однако Сташис внезапно резко остановился и пошел назад, навстречу стоящему на крыльце охраннику.

– Вот мы и вернулись, – весело проговорил он. – Ты даже соскучиться не успел. Про видео-то мы поговорили, а копию не забрали. Я ж говорю: в голове бардак и память отшибает. Поможешь?

– Да не вопрос, все есть, мы же записи долго не храним, поэтому сделали копию еще тогда, думали, пригодится вашим, а они не взяли. Торопились, что ли, или решили, что неинтересно. Сейчас флешку принесу.

– Спасибо, что напомнил, Витя, – сказал Сташис, пока они ждали Александра. – Ты молодец.

Второй раз за день его похвалили. Это было даже больше, чем за всю пока еще не очень долгую жизнь Виктора Вишнякова.

* * *

Отъехав от дома Чекчурина метров на триста, Антон остановил машину и взялся за телефон.

– Напишу Хомичу, пусть перезвонит в удобный момент, – пояснил он, набирая текст.

Ждать пришлось недолго, майор Хомич, отправленный собирать информацию в администрацию Московской области, позвонил минут через пять. Сташис спросил его про Ларису, помощницу Горожановой.

– Уже закончил? Вернись и задай ей вопрос про приглашения на юбилей. Нужно выяснить, когда она их развозила и было ли приглашение Фадееву Виталию Аркадьевичу. Запомнил? Фадеев Виталий Аркадьевич, – повторил он чуть медленнее и четче. – И вообще все что можно про взаимоотношения Горожановой с Фадеевым. Были ли конфликты, когда, из-за чего… Ах вот даже как? Это обнадеживает. Давай там с подробностями, чем больше – тем лучше, лады?

Закончив разговор, Антон немного помолчал, о чем-то размышляя, потом тронулся.

– Хомич сказал, что о конфликте с Фадеевым ему уже и без нас рассказали. Давай-ка мы с тобой прокатимся к этому дяденьке. Звони, пусть адресок пробьют. Домашний, не офисный.

– Думаешь, он дома посреди рабочего дня? – засомневался Виктор.

Хотя опять, наверное, глупость спросил. Богатые владельцы крупных компаний вряд ли ориентируются в своей деятельности на понятия «рабочий день» и «выходной», они своим бизнесом рулят круглые сутки и из офисов, и из машин, и из дома, и из экзотических стран, где отдыхают.

– Очень надеюсь, что Виталий Аркадьевич как раз у себя в офисе, – хмыкнул Антон. – Нам его совсем не надо пока. А вот на его красивую и веселую жену очень хочется посмотреть. Она же бывала в доме у Чекчурина, значит, вполне могла и с Леонидом общаться. Нас ведь интересует Леонид, а не какой-то там строитель Фадеев, правда?

Он повернулся к Виктору и неожиданно подмигнул ему. И Виктор вдруг ужасно обрадовался, хотя и не понял до конца почему.

– Антон, а чего ты уперся в эти приглашения? Они что-то означают?

– Да фиг знает, – отозвался Антон. – Но мы же сейчас не убийцу ловим, а штаны поддерживаем, как договорились. У Горожановой с Фадеевым случилась какая-то беда, это можно считать точно установленным, потому как подтверждается из двух разных независимых источников. Фадеев примерно три недели или около того пытается вырулить, куда ему надо, и в конце концов приезжает к Горожановой домой, выясняет с ней отношения, но не особо удачно, и уезжает злой и расстроенный, после чего перестает наносить ей частные дружеские визиты, хотя прежде на протяжении длительного времени бывал в ее доме регулярно. Проходит месяц, другой… Горожановой это обострение ни к селу ни к городу, ему еще строить и строить, а ей – взятки брать и брать, зачем же убивать курицу, несущую золотые яйца. И она приглашает Фадеева с супругой на свой день рождения в виде, так сказать, акта доброй воли и жеста примирения. Выражает готовность взаимно принести извинения и все забыть. Но Фадеев-то об этом не знает, а мести жаждет. Ну, или не мести, а просто хочет показать, кто в доме хозяин, и нанимает киллера. Киллер проводит подготовительную работу, следит за Леонидом, собирает информацию. И выполняет заказ, потому что Фадеев не успевает его отменить. Леонида убили шестнадцатого января. А когда Фадеев узнал, что жесткие меры не нужны и уже можно мириться? Вот нам и нужно с точностью до часа установить, когда именно Виталий Аркадьевич получил приглашение. Не только дату, когда его доставили, но и день, когда он его реально прочитал, почту-то ему на стол ворохами кладут, руки не до всего сразу доходят.

– Думаешь, так могло быть?

Антон расхохотался.

– Ну ты что, Витя? Конечно, так быть не могло. Просто потому, что у серьезных людей так вообще никогда не бывает. Но нашему следаку нужно написать бумагу для суда. Красивую и убедительную. Можно было бы и не сильно стараться, в наших судах и не такое фуфло проходит, если есть команда сверху. А вот если команды сверху не поступало, то приходится обставляться по полной, потому что если кому-нибудь захочется потом наступить на хвост следователю или судье, то поднимут все их процессуальные решения и будут докапываться до каждой буквы в каждом документе. Если мы сегодня схалтурим и прогоним порожняк, а Барибан поверит нашей информации, то спустя время может оказаться, что мы его подставили. Зачем нам ссориться со следствием?

– Понял, – кивнул Виктор.

Фу, какая же параша эта служба в главке… Женька Есаков такой дурак, задницу рвет, чтобы оказаться на Петровке. А что хорошего? Один сплошной головняк и никакой радости.

Лейтенант достал телефон и начал выяснять адрес Виталия Аркадьевича Фадеева.

Зарубин

Подполковник полиции Игорь Андреевич Выходцев служил в подразделении, занимавшемся борьбой с экономическими преступлениями и коррупцией, был комиссован по болезни, скончался от рака летом 2018 года. Сведения, которые сообщил капитан Гиндин, подтвердились. Стало быть, Выходцев никак не мог быть убийцей Леонида Чекчурина и Татьяны Майстренко. Но он вполне мог оказаться тем самым Учителем. Идейным вдохновителем, среди адептов которого нашелся один псих.

– Если Выходцев свои идеи толкал на службе, среди оперов и других полицейских, то ученик может быть кем-то из наших, – сказал Ромка. – Тогда понятно, что у него есть доступ к куче разной информации, в том числе и о наличии камер, о том, какие из них реально работают, а какие сломаны или вообще муляжи.

– Тьфу, блин! Вечно тебе надо какую-нибудь гадость сказать, – с досадой ответил Зарубин.

Ромка, безусловно, прав, и Сергей сам уже об этом подумал, но отчего-то казалось, что если только думать, но не произносить, не выпускать пакостную мысль наружу, то, может, обойдется, и все окажется не так, и есть еще какие-нибудь убедительные версии, работать по которым и легче, и приятнее.

Он бросил взгляд на навигатор: до дома, где проживала с новым мужем бывшая жена Выходцева, оставался один квартал. Пора присматривать место для парковки.

Дом, куда направлялись Зарубин и Дзюба, был явно не дешевым, с квартирами улучшенной планировки. Когда позвонили в домофон и представились сотрудниками полиции, мгновенно загудел замок. Дверь им открыла женщина с милым улыбчивым лицом, у ее ног вертелась хорошенькая девочка дошкольного возраста.

– Вы с работы Игоря? – уверенно спросила женщина. – Проходите.

Интересно. Получается, с бывшим мужем эта женщина по имени Наталья рассталась без скандалов и даже поддерживала отношения, иначе с чего бы ей ожидать визита его коллег через год с лишним после кончины? Или тут какая-то другая замутка?

Квартира действительно была большой. Это за кого же разведенной супруге полицейского удалось так хорошо выйти замуж?

– Нам нужно задать несколько вопросов об Игоре Андреевиче, – осторожно, словно прощупывая почву, начал Зарубин.

Женщина нахмурилась, слова Сергея ей не понравились.

– Если вы работали с ним вместе, то должны знать о нем больше, чем я, – сухо ответила она. – Вы кто вообще?

Внимательно рассмотрев два раскрытых перед ней удостоверения, Наталья пожала плечами.

– Игорь умер полтора года назад. Какие еще могут быть вопросы? Пока он служил, меня пару раз дергали ваши люди из собственной безопасности, но тогда это было хотя бы понятно. А теперь-то что?

– Мы хотели поговорить о научной работе вашего мужа.

– Ах, это… – Ее лицо расслабилось. – Ну, тут я мало чем могу помочь, мы к тому времени уже были в разводе. Если бы вы спрашивали про его болезнь, то я бы все рассказала, потому что мой муж очень помогал Игорю деньгами на лечение, так что тут я полностью в курсе. А про исследования он почти ничего не говорил, да мне и неинтересно было. Я ведь не юрист, далека от всех этих материй, у меня другая жизнь, новая семья, маленький ребенок.

– Про болезнь нам тоже нужно, – встрял Ромка.

Зарубин понял, что у рыжего Дзюбы появился план, и уступил Ромке место на сцене.

– Скажите, Игорь Андреевич скончался в больнице или дома?

– Дома. А это имеет отношение к его научной работе? – скептически осведомилась Наталья. – Вы так и не объяснили причину вашего прихода, между прочим.

– Причина в научных материалах, в текстах и набросках к ним. Эти материалы не были в свое время опубликованы, а сейчас всплыли, и возникло множество вопросов, касающихся авторского права, – с невинным видом соврал Дзюба. – Вы же знаете, сколько в науке недобросовестных людей, весь интернет пестрит информацией о плагиате. И до суда зачастую доходит, а суду нужны подробности и доказательства, вот нас и подключают.

Ай, молодца! Вот же выкрутился! Зарубин мысленно поаплодировал молодому коллеге. «Эх, мне бы такую фантазию! Наверное, не зря Большой так благоволит Ромке. Есть за что», – подумал он.

Дзюба вел беседу, задавал вопросы, а Сергей внимательно слушал и составлял в голове картинку. Сначала умер маленький сын Выходцевых, потом Игорь и Наталья развелись, потом Наталья во второй раз вышла замуж и родила дочку, потом… А потом Игорь Андреевич узнал, что у него рак, который можно было диагностировать на ранней стадии и успешно лечить, но врач, находящийся в тяжелом стрессе, проглядел симптомы. Выходцев прошел обследование, перенес операцию, комиссовался, лечился за границей. Потом…

Из тетради Игоря Выходцева

На кафедре мне сказали, что Стеклова обязательно будет в четверг, потому что по четвергам заседание кафедры, а в другие дни она приходит, только если в расписании стоит ее лекция, и сразу уходит. Зато по четвергам она находится на кафедре с самого утра и до позднего вечера, разбирается с накопившимися вопросами, встречается с теми, с кем не может пообщаться у себя дома. По тону, которым мне изложили эту информацию, я понял, что Стеклову не то боятся, не то просто не любят, а может быть, и то и другое одновременно. Наверное, считают, что она слишком стара, чтобы руководить, ей пора на покой, освобождать дорогу молодым.

В четверг я пришел, долго ждал в коридоре под дверью, ожидая, когда профессор вернется с заседания кафедры, но она появилась не одна, с ней были еще четверо. Я снова ждал, пока Стеклова закончит решать с ними какие-то вопросы. Когда вышел последний из четверых, я открыл дверь и заглянул в кабинет. Стеклова медленно и тщательно складывала в папку какие-то документы. Она действительно была очень-очень пожилой, движения неуверенные, осторожные. Я представился и начал что-то говорить, но она прервала меня:

– Мне нужно идти к декану. Он ждет. Позвоните мне, поговорим и решим, нужно ли нам встречаться. А лучше – напишите имейл, изложите свой вопрос.

И протянула мне визитку, на которой были номера домашнего и мобильного телефонов и адрес электронной почты. В общем, можно считать, что встретила меня профессор Стеклова крайне нелюбезно и сухо. Но меня это не остановило и не остудило. Разве могут такие мелочи помешать человеку, который готовится умереть?

Я написал ей пространное письмо, в котором ставил вопрос о законодательном закреплении учета психологического состояния жертвы преступления и – что не менее важно! – ее близких. В ответ я получил предложение нанести ей визит и просьбу предварительно позвонить и согласовать время. Коротко и официально. Через два дня я впервые пришел к Светлане Валентиновне домой. Рассказал ей свою историю, умолчав, само собой, о трех совершенных мною казнях. Мой личный план не имел никакого отношения к вопросам, которые я задавал Стекловой: почему горе от внезапной потери близкого человека компенсируется государством в размере трех дней «на похороны», а потеря работоспособности и профпригодности в результате шока и стресса не учитывается вообще никак. Мне, много лет прослужившему сначала в милиции, потом в полиции на оперативной работе, было отлично известно, что, когда речь идет о человеке, погибшем в результате преступления или несчастного случая, эти пресловутые «три похоронных дня» никогда не совпадают с первыми, самыми страшными, днями, когда нужно осознать, пережить, принять, а внутри тебя все сопротивляется, цепляется за воспоминания, за иллюзии. Когда ты готов думать о ползущей по стене мухе, только чтобы не вспоминать о своей потере, в которую невозможно поверить. Когда ты в буквальном смысле слова теряешь сознание от душевной боли, от непереносимости внезапной утраты. Следователь должен выдать разрешение на захоронение, а это возможно только после проведения судебно-медицинской экспертизы. От мгновения утраты, первого шока и периода острейшей боли до «трех похоронных» проходит в самом лучшем случае неделя, а бывает, что и два-три месяца. Вроде бы считается, что тех трех дней, которые человек имеет право не работать без потери заработка, вполне достаточно, чтобы прийти в себя. Может, и так, но это касается случаев некриминальной смерти. Да и то не всегда. Я ведь помнил себя после смерти Ванечки. Какие там три дня, вы что?! Мне снесло крышу всерьез и надолго. Но в случаях смерти от рук преступника никто не освобождает близких потерпевшего от необходимости работать, а «похоронные» когда еще наступят… Таксист, содержащий неработающую жену и малолетних детей, не может позволить себе не выйти на линию, осесть дома и предаваться своему горю. Врач, назначивший операцию, необходимую для спасения жизни больного, не может ее отменить со словами: «Да пусть помирает, мне какое дело? Ах, кроме меня никто не сделает? Меня некем заменить? Ничего не знаю. У меня горе, я не могу работать, хотите – увольняйте за прогул». И так далее.

Светлана Валентиновна выслушала меня очень внимательно, ни разу не перебив. Потом начала говорить. Я пробыл у нее не меньше трех часов, и она уже не казалась мне нелюбезной и сухой.

– Вы ставите очень хорошие вопросы, Игорь, и правильно формулируете проблему. Но вы смотрите на нее слишком узко. Сама проблема куда шире и объемнее. Вы читали что-нибудь о клинике острого горя?

– А что, есть такая клиника? – удивился я. – Никогда не слышал. Где она, у нас, в Москве?

– Да нет, – улыбнулась Стеклова, – клиника не в смысле «медицинское учреждение», а в смысле совокупности клинических проявлений. Стало быть, о Линдеманне тоже ничего не знаете. Не буду тратить наше с вами время, у нас его и без того мало, я уже старая, а вы – смертельно больны. Запомните фамилию и почитайте на досуге, в интернете есть его знаменитая работа «Клиника острого горя», написана еще в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Кроме этой работы существует и множество других. В них нет ответов на вопросы, которые вы ставите, но если вы разберетесь и поймете хотя бы одну сотую того, что там написано, это позволит нам с вами начать формулировать тезисы для первой публикации.

– Публикации? Вы о чем?

Стеклова развела руками, и я впервые обратил внимание, какие они морщинистые и дрожащие.

– Ну а как вы хотели, мой дорогой? Подвигнуть государство к решению проблемы – задача очень непростая и чрезвычайно длительная. Недостаточно просто обозначить проблему, необходимо добиться, чтобы ее поняли и осознали. Сначала статьи, потом глава в монографии, потом один абзац в учебнике, потом целый параграф, спустя годы – диссертация, научные доклады, публичные выступления, статьи в СМИ. И только потом – предложения de lege ferenda. А параллельно – постоянное активное обсуждение соответствующих вопросов в интернет-пространстве. Общественное мнение нужно готовить, и позицию законодателя – тоже. Боюсь, мы с вами уже ничего этого не успеем, но хотя бы начало положим.

Вот такая она, Светлана Валентиновна Стеклова. Режет правду-матку прямо в глаза, без всяких экивоков, без попыток обойти скользкий вопрос. «Я старая, а вы смертельно больны, мы ничего этого не успеем». В первую секунду мне даже не по себе стало от такой жесткости и прямоты, и я тогда подумал, что не зря старушку на кафедре не любят. Наверное, она никого не щадит, что думает – то и рубит, без малейшего снисхождения и жалости ни к себе, ни к другим.

Ее слова о статье напугали меня не меньше, чем прямое и открытое признание моей скорой смерти. Рапорты, справки, отчеты – да, этого добра я накатал за годы службы тонну, но статья?

– Не бойтесь, – рассмеялась Стеклова, – напишем в соавторстве. Вернее, я сама напишу. Идеи ваши – текст мой. И две наши фамилии под заголовком.

– Но моя-то зачем? – изумился я. – Мне публикации не нужны, я же не ученый.

Профессор посмотрела на меня строго и немного неодобрительно.

– Все должно делаться по правилам. И по-честному. Если из нашей затеи выйдет толк, то когда-нибудь будут говорить: «Этот вопрос впервые был поставлен Стекловой и Выходцевым». Несправедливо, если при этом назовут одно только мое имя. Ну а если ничего не получится, то вам никакого вреда. В любом случае, даже если до практического воплощения дело не дойдет, науке давно уже пора заняться проблемой рикошетных жертв.

– Рикошетных? – переспросил я.

Такое словосочетание я слышал впервые.

– Ну да. Тот, на кого было направлено преступное деяние, или тот, кто непосредственно пострадал от несчастного случая, называются первичной жертвой или прямой жертвой. А те, кто помимо них страдает в результате случившегося, называются жертвами рикошетными. Члены семьи, родственники, друзья, коллеги, иногда целые коллективы на производстве, если преступными действиями экономического характера нанесен такой огромный ущерб, что предприятие банкротится и закрывается, а масса людей оказываются выброшенными на улицу, без работы и без дохода. Рейдерские захваты, крупные мошенничества, банковские аферы, ну, вы понимаете, о чем я говорю. Это относительно новый термин в криминологии, ему едва ли лет двадцать, так что когда вы получали юридическое образование, в учебниках его еще не было и до сих пор нет. Вам простительно не знать. В конце девяностых некоторые юристы уже писали, что рикошетные жертвы испытывают такие же страдания и проявляют такие же симптомы психологических затруднений, как и первичные жертвы. Посттравматический стресс, гнев, униженность, страх и депрессия являются спутниками виктимизации рикошетных жертв точно так же, как и прямых жертв. Но, насколько мне известно, голоса этих криминологов-первопроходцев так и не были услышаны.

В тот раз мы на этом и расстались. Договорились, что я приду на следующий день и она прочитает мне небольшую лекцию, чтобы я понял, насколько узко смотрю на проблему. Если честно, то мне не было интересно, узко я на нее смотрю или широко, и писать статью мне тоже не было интересно. Я спешил. В моем списке оставалось еще шесть фамилий. Но не хотелось обижать старую женщину, которая поняла меня с первого слова и так горячо откликнулась.

Обещанная лекция затянулась надолго. Стеклова легко оперировала цифрами, показывала графики и диаграммы, сыпала терминами, которые не всегда были мне знакомы. Работу Линдеманна я, разумеется, не прочитал, в чем и признался сразу же, но Светлана Валентиновна отнеслась к этому снисходительно, с пониманием.

– В проблеме выделяем три части: психологическую, экономическую и правовую, – начала она. – Потом присоединим к ней философскую, если получится.

Сперва она коротко пересказала самые общие сведения о клинике острого горя, и я впервые в жизни услышал такие слова, как «горевание», «работа горя», «разрешение работы горя», «нормальная реакция горя». В тот момент, помнится, все внутри меня встало дыбом: какая «нормальная реакция горя»?! Разве горе может быть нормальным?

– Горе – это горе, – печально говорила Стеклова. – Это всегда плохо и тяжело. Но переносить его, реагировать на него можно по-разному. Поэтому в психологии принято различать «нормальное горе» и «болезненные реакции горя». Вы потом сами почитаете, не будем застревать на этом, пойдем дальше, а то ничего не успеем.

Она тоже торопилась. И по той же причине, что и я. Это как-то примиряло меня с необходимостью слушать длинные объяснения, которые в тот момент казались мне ненужными и лишними. Однако постепенно я втянулся, особенно когда услышал, что одним из проявлений неразрешившейся реакции горя может быть яростная враждебность против определенных лиц. Елки-палки, это же прямо про меня! Моя ненависть, моя злость, мой гнев! А еще про повышенную активность без чувства утраты… Это же доктор Долгих! Мне и Новицкий что-то такое говорил об этом. Фаза «острой тоски», когда появляется чувство, что «он где-то здесь», и невольно, но постоянно ищешь знакомое лицо в толпе, как я глазами искал когда-то Ванечку, проходя мимо детских площадок или видя малышей с родителями на улицах. В общем, я включился по полной. Теперь каждое слово Светланы Валентиновны отзывалось во мне пониманием и находило свое подтверждение и в моем поведении, и в поведении бывшей жены, и даже в том, что я думал и чувствовал, оказавшись наедине с раком.

– Вы, Игорек, стремитесь найти виноватого и переложить на него ответственность за горе, свое или чужое. Это нормально для фазы острой тоски. И теоретически правильно для уголовного права, которое как раз и оперирует понятиями вины и ответственности. Но это не годится для перспективы, – говорила Стеклова. – Для перспективы нужны ходы, позволяющие минимизировать неизбежный ущерб. Событие уже произошло, горе уже с вами, и первоочередная задача должна состоять не в том, чтобы наказать виновного, а в том, чтобы переживание горя обернулось наименьшими потерями как для самого горюющего, так и для окружающих. Подход должен быть гуманистическим, а не карательным, понимаете разницу? С психологией потом сами закончите, а сейчас переходим к экономической составляющей.

Тут она начала рассказывать об оценке ущерба от преступности, о том, какие составляющие принято было включать в эту оценку. Мне снова стало скучно, но ровно до того момента, пока она не стала приводить конкретные расчеты.

– Возьмем в качестве примера ваши любимые ДТП. Не будем жестокими, начнем с малого: жертв нет, производство административное, признана обоюдная вина. Как вам, вероятно, известно, в таких случаях страховые компании ничего не выплачивают. Каждый участник ДТП оплачивает ремонт автомобиля из собственного кармана. Логично?

Я не мог не согласиться.

– А теперь усложним ситуацию. Участники ДТП – водители Иванов и Сидоров. Иванов правила нарушил, Сидоров ехал, как положено, всё соблюдал. У Иванова старенькая иномарочка, которая уже на ладан дышит и вот-вот развалится, и нет КАСКО, поскольку машинке цена три копейки и в случае чего ее останется выкрасить да выбросить. У Сидорова – дорогая новая машина, которую он неделю назад купил в кредит, при этом деньги на первый взнос взял в долг. Машина нужна ему для работы в такси бизнес-класса, и ОСАГО есть. А КАСКО не оформил, не успел или денег свободных не было, она же дорогая. Вы знаете, Игорек, что нынче многие банки предоставляют автокредит без обязательного оформления КАСКО? Вот тут у нас с вами именно такой случай. Сидоров трясется над своей машиной, она должна стать его кормилицей, он ездит строго по правилам, потому что работодатель увольняет за штрафы. Иванов же ездит, как бог на душу положит, он вообще человек нахальный и легкомысленный, а брат или близкий друг у него – какой-то начальник в городском отделе ГИБДД. Иванов грубо нарушил правила и должен был бы оплачивать ремонт машины Сидорова, но благодаря связям все устраивается так, что признается обоюдная вина водителей. Ущерб обеим машинам нанесен серьезный, но старая иномарка и без того уже стоит три копейки в базарный день, ее дешевле выбросить, чем ремонтировать. А вот ремонт новой дорогой машины встанет в солидную сумму. Иванова все устраивает, приехавшие на место аварии сотрудники ДПС быстренько оформляют протокол «обоюдки», и если его не оспорить в суде, то страховая компания чаще всего от выплат отказывается. Иванов-то эти выплаты, как говорится, в гробу видал, его обоюдная вина более чем устраивает, а вот у Сидорова начинаются большие проблемы. Чтобы подать иск в суд и опротестовать протокол, нужно получить экспертную оценку ущерба, а это деньги, которые плюсуются к уже имеющимся долгам и кредитам. Чтобы хоть как-то выглядеть в суде со своим иском и вообще правильно его составить, нужно приглашать адвоката, то есть снова платить. Насколько мне известно, при простой «административке» стоимость ведения дела адвокатом составляет в Москве тридцать-сорок тысяч рублей, в других местах может быть немного меньше. Если воспользоваться услугами юриста без адвокатской лицензии, то выйдет дешевле, конечно. Стоимость заключения специалиста-автоэксперта – минимум пятнадцать-двадцать тысяч и выше, а если автоэксперт элитный, с регалиями, репутацией и всеми пирогами, то за одну только первичную консультацию с вас возьмут столько же, сколько за всю работу обычного эксперта, а потом еще за составление масштабной схемы ДТП по первичной схеме ГИБДД попросят в два раза больше, чем за консультацию. И речь идет, заметьте себе, не о документе, который в суде может выполнять роль доказательства, а всего лишь о схеме, то есть о наглядном отражении дороги и автомобилей на местности. Если же дело дойдет до экспертного заключения, то его стоимость может оказаться в десять раз выше стоимости схемы. Ну и оплата участия эксперта в судебном заседании, это уж как водится. Вот теперь скажите мне: реально обычному водителю добиться в суде опротестования либо сфальсифицированного, либо небрежно составленного протокола?

Я не уставал поражаться тому, как много знает Стеклова и какое количество цифр удерживает в голове. Ну ладно, про преступность и про всякое такое – я бы еще понимал, все-таки ее специальность на протяжении полувека. Но про ДТП и соответствующие расценки?! Она же машину отродясь не водила… А может, водила? Ничего-то я о ней толком не знал.

– А с машиной что делать? – продолжала между тем Стеклова. – Ремонтировать? Нет денег. Снова брать в долг? Или не ремонтировать, ждать страховых выплат, то есть сидеть дома и не зарабатывать? Не забываем, что суд может обязать страховую компанию к выплате, а может и не обязать. Это уж как он решит насчет обоюдности вины. И вот теперь смотрим, что у нас получилось. С одной стороны, ущерб машине Сидорова оценивается, предположим, в восемьдесят тысяч рублей. Условно. Именно такая цифра попадет в ту статистику, на основании которой потом хитромудрые аналитики будут оценивать общий ущерб от преступности и правонарушений. А на самом деле? Какие экономические потери понесет наш Сидоров? Кто-нибудь посчитает, во сколько ему обойдется подобная ситуация? Сколько нервов и здоровья он потратит, уговаривая кредиторов подождать, сколько денег потратит на экспертную и юридическую помощь, сколько еще долгов и с какими процентами наберет, чтобы обеспечивать семью, пока машина не на ходу и нет работы? Сколько глупостей наделает от отчаяния, в какие еще кредиты влезет, каким опасным людям задолжает, сколько опрометчивых решений примет? Вот то-то и оно. За все это будет расплачиваться и он сам, и вся его семья. И, возможно, долгие годы.

Вот же я расписался-то! Хоть и умирающий, а все-таки мужик: как про психологию – так все сократил до минимума, а как про машинки – так меня и понесло, даже забыл, что сам же принял решение экономить время и силы. Дурак я… Устал. А столько хотел еще тебе сказать сегодня. Ладно, бог даст – до завтра доживу и еще кое-что успею.

Но, похоже, успею я совсем мало…

Конец первого тома

Content

Александра Маринина
Отдаленные последствия. Том 1

Матвей

Каменская

Зарубин

Сташис

Инга. За год до событий

Каменская

Матвей

Инга. За полгода до событий

Аппаратные игры

Сташис

Вишняков

Матвей

Вишняков

Сташис

Каменская

Аппаратные игры

Зарубин

Колюбаев

Сташис

Дзюба

Инга. За три месяца до событий

Каменская

Из тетради Игоря Выходцева

Дзюба

Зарубин

Инга. Январь 2020 года

Аппаратные игры

Матвей

Сташис

Зарубин

Дзюба

Инга. Февраль 2020 года

Каменская

Колюбаев

Вишняков

Зарубин

Из тетради Игоря Выходцева