Луиза Мэй Олкотт

Маленькие женщины

© И. М. Бессмертная, перевод, примечания, 2017, 2019

© А. В. Глебовская, перевод, примечания, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020 Издательство Иностранка®

Маленькие женщины

Открой же, книжечка, ворвавшись вдруг

В отмеченный веселием досуг,

Все то, что затаила ты в груди,

Благослови всех ищущих в пути, –

И пусть им радость выпадет одна,

Что нам с тобою не была дана.

Начни о Милосердье разговор –

Оно ведь в странствиях с давно забытых пор –

Пусть встретит юных барышень вдали,

Чтоб мир познали, мудрость обрели.

Направь к Создателю девчушек малых сих

Тропой, что помнит легкий шаг святых[1].

Глава первая. Игра в пилигримов

– Ну, без подарков и Рождество – не Рождество, – проворчала Джо, растянувшись на ковре перед камином.

– Это так ужасно – быть бедными, – вздохнула Мег, опустив взгляд на подол своего старенького платья.

– А мне кажется, это несправедливо, когда у некоторых девочек так много всяких красивых вещей, а у других совсем ничего, – произнесла маленькая Эми, обиженно шмыгнув носом.

– Зато у нас есть папа и мама, а еще у нас есть… все мы друг у друга, – откликнулась из своего уголка Бет с очень довольным видом.

При этих словах четыре юных лица, озаренные яркими бликами пылавшего в камине огня, просветлели, но тотчас снова омрачились, когда Джо грустно возразила:

– Но ведь сейчас папы с нами нет и долго еще не будет! – Джо не добавила «может быть, никогда», но, как и каждая из сестер, про себя подумала об этом, ведь их отец был теперь очень далеко – там, где шли бои[2].

С минуту девочки молчали. Потом Мег сказала уже иным тоном:

– А вы знаете, почему мама предложила нам в это Рождество обойтись без подарков? Дело в том, что эта зима будет для всех очень тяжелой, и мама полагает, что нам не следует тратить деньги на удовольствия, когда нашим мужчинам в воюющей армии приходится так страдать. Много мы сделать не можем, но можем принести свои маленькие жертвы, и сделать это надо с радостью. Только я боюсь, что с радостью… у меня не получится. – И Мег покачала головой, с грустью вспомнив о тех чудесных вещах, какие ей так хотелось иметь.

– А вот мне не кажется, что то немногое, что мы могли бы потратить, пойдет кому-нибудь на пользу. У каждой из нас – всего-то по доллару, и армия не много выиграет, если мы ими пожертвуем. Я согласна вовсе не ожидать подарков ни от мамы, ни от вас, но мне так хочется купить себе книжку «Ундина и Синтрам»[3] – я так давно о ней мечтаю! – сказала Джо, которая была настоящим книгочеем.

– А я собиралась на мой доллар купить себе новые ноты, – сказала Бет, тихонько вздохнув, так, что никто ее вздоха не услышал, кроме метелки для каминной плиты и подставки для чайника.

– А мне хочется купить хорошую коробку фаберовских карандашей для рисования, – решительно заявила Эми. – Они мне на самом деле очень нужны.

– Мама совсем ничего не говорила про наши карманные деньги. Она и не захочет, чтобы мы отдали их все. Пусть каждая из нас купит то, что ей нужно, и у нас у всех будет порадостнее на душе. Ведь мы работаем не покладая рук, разве мы этого не заслуживаем? – воскликнула Джо, мужественно – как истый джентльмен – разглядывая набойки на своих башмаках.

– Еще бы мы не заслуживали! Я, например, чуть ли не целый день занимаюсь с моими нудными учениками, когда мне так хочется просто с удовольствием побыть дома! – начала Мег, снова обретя жалобный тон.

– Да тебе и вполовину не так тяжело, как мне, – перебила ее Джо. – Как бы тебе понравилось часами сидеть взаперти с нервической, привередливой старой дамой, которая держит тебя на побегушках, вечно всем недовольна и доводит тебя до того, что ты готова выскочить в окно или разреветься?

– Нехорошо жаловаться, но мне, по правде говоря, кажется, что мыть посуду, бороться с пылью, убирать и приводить в порядок дом – самая худшая из всех работ на свете. Она превращает меня в злюку и делает мои пальцы такими негибкими, что я не могу как следует играть даже простые упражнения. – И Бет взглянула на свои огрубевшие руки с таким глубоким вздохом, что на этот раз его услышали все.

– А я ни за что не поверю, что кому-нибудь из вас приходится страдать больше меня! – воскликнула Эми. – Вам же не надо ходить в школу, где наглые девчонки вечно тебе досаждают, если вдруг урока не выучишь, смеются над твоими платьями и клеют на твоего папу за то, что он бедный. А еще – оскорбляют, если у тебя нос не такой уж красивый.

– Если ты хотела сказать «клевещут» на папу, то так бы и говорила. При чем тут «клеят»? Папа ведь не банка с пикулями, чтобы на него наклейки делать! – смеясь, поправила сестру Джо.

– Я сама знаю, что хотела сказать, и незачем тебе делать мне такие статирические замечания. Это вполне прилично – использовать в разговоре хорошие слова, и нам надо улучшать свой вокибиляр, – с достоинством парировала Эми.

– Не надо клевать друг друга, девочки. Разве вам не хотелось бы, чтобы у нас были теперь те деньги, что пропали у папы, когда мы были совсем маленькими? А, Джо? Боже мой! Как счастливы мы были бы, как радовались, если бы у нас теперь не было ни забот, ни хлопот! – произнесла Мег, которая помнила их лучшие времена.

– А ты на днях говорила, что мы гораздо счастливее, чем дети Кингов, потому что они вечно дерутся и задирают друг друга, хотя их семья очень богата.

– Да, Бет, я это говорила. Ну что же, я и правда так думаю. Потому что, хоть нам и приходится работать, мы сами над собой подсмеиваемся, и вообще, мы – очень «веселая шайка славных девах», как выразилась бы Джо.

– Да уж, Джо любит жаргонные словечки, – заметила Эми, бросив неодобрительный взгляд на долговязую фигуру, растянувшуюся на ковре.

Джо тотчас села, сунула руки в карманы и принялась насвистывать.

– Не надо так делать, Джо! Это просто мальчишество!

– Потому-то я так и делаю!

– Терпеть не могу грубых девиц, не умеющих вести себя, как подобает юной леди.

– А я не терплю аффектированных крошек с манерами «фу-ты ну-ты»!

– «Птички в тесном гнездышке не топорщат перышки, мирно живу-ут», – пропела миротворица Бет, скорчив такую смешную рожицу, что сердитые голоса спорщиц смолкли, сменившись смехом, и на этот раз сестры перестали «клевать» друг друга.

– И правда, девочки, – проговорила Мег, приняв строгий тон старшей сестры и явно решив прочитать им нотацию, – вы обе не правы. Ты, Джозефина, уже достаточно взрослая, чтобы отбросить свои мальчишеские выходки и вести себя как подобает. Все это не имело большого значения, когда ты была маленькой, но теперь, когда ты стала такой высокой и делаешь прическу, подбирая волосы повыше, тебе следует помнить, что ты уже юная леди.

– А вот и нет! Если новая прическа делает меня «юной леди», я буду носить две косы до двадцати лет! – вскричала Джо, срывая с головы сетку и распуская по плечам пышную гриву каштановых волос. – Мне противна сама мысль, что я взрослею, что должна превратиться в мисс Марч, носить длинные платья и выглядеть чопорной и прилизанной, как китайская астра в саду! Девчонкой быть само по себе ужасно, когда тебе нравятся мальчишьи игры, занятия, их манера вести себя. Какое разочарование, что я не мальчишка! А теперь мне и того хуже – ведь мне до смерти хочется быть там, где папа, сражаться вместе с ним! Но все, на что я способна, – это сидеть в четырех стенах и вязать носки, словно малахольная старая старуха.

И Джо потрясла недовязанным синим армейским носком так, что спицы заклацали друг о друга, словно кастаньеты, а клубок ниток покатился на другой конец комнаты.

– Бедняжка Джо! Это и в самом деле ужасно, но ведь тут ничем не поможешь. Так что тебе надо попытаться быть довольной хотя бы тем, что ты сделала себе мальчишье имя и взяла на себя роль нашего брата, – сказала Бет, поглаживая растрепанную голову сестры рукой, которую никакое мытье посуды и никакая борьба с пылью не могли лишить способности нежно успокаивать одним прикосновением.

– Что же до тебя, Эми, – продолжала Мег, – ты слишком чопорна и придирчива. Твое высокомерие кажется забавным сейчас, пока ты мала, но ты можешь превратиться в напыщенную маленькую гусыню, если не поостережешься. Мне нравится твоя воспитанность и изысканная манера выражаться, но только не тогда, когда ты пытаешься выглядеть особенно элегантной. Ведь твои нелепые словеса так же неуместны, как жаргонные словечки Джо.

– Если Джо – просто сорванец, а Эми – гусыня, кто же тогда я, по-твоему? Скажи, пожалуйста! – попросила Бет, готовая принять свою порцию выговора.

– А ты – просто прелесть, и больше ничего! – с горячностью откликнулась Мег, и ни у кого не возникло возражений – Мышка была любимицей всей семьи.

Всем юным читателям нравится представлять себе, «как люди выглядят», так что воспользуемся моментом затишья и опишем, хотя бы вкратце, четырех сестер, сидящих в ранних сумерках за вязаньем, ни на миг его не прерывая, тогда как снаружи, за окном, тихо падает декабрьский снег, а внутри, в комнате, весело потрескивает огонь в камине. Комната удобная и приятная, хотя ковер уже выцвел, а мебель очень проста; однако стены украшают две-три хорошие картины, нишу заполняют полки с книгами, а на окнах цветут хризантемы и красные рождественские розы; здесь царит приятная атмосфера домашнего покоя и уюта.

Маргарет – то есть Мег, старшей из сестер, – уже исполнилось шестнадцать. Она очень хороша – пухленькая и беленькая, большеглазая, с прекрасными светло-каштановыми волосами, с нежным ртом и очень белыми руками, которыми она даже немножко гордится. Пятнадцатилетняя Джо отличается высоким ростом и худобой. Она смугла и напоминает жеребенка: кажется, что она никогда толком не знает, куда девать свои длинные ноги и руки, которые ей вечно мешают. Линия рта у нее решительная, нос – смешной, а серые глаза смотрят пронзительно и, как представляется, видят абсолютно все, и взгляд их бывает то яростным, то веселым, а то задумчивым. Единственной красою Джо надо назвать длинные, густые каштановые волосы, но она всегда небрежно заталкивает их в сетку, чтобы не мешали и никому не попадались на глаза. Джо сутулится, кисти рук и ступни у нее крупные, одежда на ней свободно болтается, и выглядит бедняжка неловкой, неуклюжей, как обычно выглядит девушка, слишком быстро превращающаяся во взрослую женщину и весьма этим недовольная. Элизабет, то есть Бет, как все ее называют, – розовощекая, гладко причесанная, ясноглазая девочка тринадцати лет, застенчивая, с тихим голоском и умиротворенным выражением лица, почти никогда не нарушаемым. Отец называл Бет «маленькая Мисс Спокойствие», и это имя отлично ей подходило, потому что девочка, казалось, живет в своем собственном, полном счастья мирке, из которого решается выйти навстречу только тем, кому верит, тем, кого любит. Эми, хотя и самая младшая из сестер, считается в семье – во всяком случае, по ее собственному мнению – особой самой важной. Настоящая снегурочка – голубоглазая, с золотистыми волосами, волнами спадающими ей на плечи, бледнокожая и изящная, она всегда держит себя как юная леди, не забывающая о хороших манерах.

Каковы характеры четырех сестриц, нам еще предстоит выяснить.

Часы пробили шесть, и Бет, тщательно выметя каминную плиту, поставила на нее пару домашних туфель, чтобы они согрелись. Почему-то вид этих старых туфель подействовал на девочек самым благотворным образом: вот-вот должна была прийти мама, и лица сестер радостно просветлели в ожидании скорой встречи. Мег перестала читать нотации и зажгла лампу. Эми выкарабкалась из глубокого кресла прежде, чем ей об этом напомнили, а Джо забыла о том, как она устала, поднялась и присела к камину, чтобы подержать мамины туфли поближе к пылающему огню.

– Они совсем уже износились. Маменьке нужно купить новые домашние туфли.

– Да, я как раз подумала, не купить ли ей новую пару на мой доллар? – сказала Бет.

– Нет, я сама ей куплю! – крикнула Эми.

– Но ведь я – старшая… – начала было Мег, но тут решительно вмешалась Джо:

– Сейчас, когда с нами нет папы, я в нашей семье мужчина, и это я обеспечу маму домашними туфлями, ведь папа велел именно мне особенно беречь маму, пока его нет.

– А я скажу вам, что мы сделаем. Пусть каждая из нас подарит маме то, что ей нужно, а мы обойдемся без ничего.

– Бет, милочка, ты – всегда ты! – воскликнула Джо. – Так что же мы купим маме?

Все на минуту погрузились в трезвые размышления. Затем Мег объявила так, будто эту мысль подсказал ей вид собственных белых ручек:

– Я подарю ей хорошенькие перчатки!

– Армейские туфли[4], самые лучшие! – выпалила Джо.

– Носовые платки, с каймой по краям, – сказала Бет.

– А я куплю ей маленький флакон одеколона. Мама любит одеколон, и он не очень дорогой, так что у меня еще и на карандаши останется, – добавила Эми.

– А как мы будем все это ей дарить? – поинтересовалась Мег.

– Положим все эти вещи на стол, введем маму в комнату и посмотрим, как она станет свертки распаковывать. Разве вы не помните, как мы это делали в наши дни рождения? – ответила Джо.

– А я всегда так трусила, когда приходил мой черед восседать в кресле с короной на голове и смотреть, как вы все входите торжественным шагом и приближаетесь, чтобы вручить мне подарки и поцеловать. Мне нравились подарки и поцелуи, но было так страшно распаковывать свертки, когда вы все сидели и смотрели, как я это делаю, – сказала Бет, готовившая к ужину подсушенные хлебцы: она подрумянивала над огнем ломтики хлеба и – вместе с ними – собственные щеки.

– Только пусть маменька думает, что мы покупаем что-то для самих себя, тогда все это будет для нее сюрпризом. Придется пойти за покупками завтра днем, Мег. Столько всего надо сделать, чтобы подготовить нашу пьесу к рождественскому вечеру, – сказала Джо, теперь шагавшая взад-вперед по комнате, заложив руки за спину и задрав кверху нос.

– Это будет последнее, что я берусь играть на сцене. Я уже не маленькая – я слишком взрослая для таких игр, – заявила вдруг Мег, которая, однако, оставалась еще достаточно ребенком, чтобы участвовать в веселых играх с переодеванием.

– А я уверена, что не в последний. Ты не перестанешь играть, пока можешь шествовать на виду у всех в длинном белом платье, с рассыпавшимися по плечам волосами и в «драгоценностях» из золотой бумаги. Ты у нас – самая лучшая актриса, и если ты уйдешь со сцены, придет всему конец, – сказала Джо. – Надо сегодня вечером еще порепетировать. Иди-ка сюда, Эми, повторим сцену с обмороком, а то ты в ней неподвижна, как чурбан.

– Что же я могу с этим поделать? Я ведь никогда не видела, как падают в обморок, и вовсе не жажду оказаться вся в синяках, грохаясь плашмя на пол, как это делаешь ты. Если я смогу упасть… слегка – я это сделаю, если нет – я грациозно упаду в кресло. И мне все равно, бросится на меня Хьюго с пистолетом или нет, – ответствовала Эми, не слишком высоко одаренная драматическим талантом, но избранная в актрисы потому, что была мала и злодей играемой пьесы мог легко унести ее, громко вопящую, прочь.

– Тогда сделай вот как. Сложи, как в молитве, руки и, шатаясь, иди по комнате с отчаянным криком: «Родриго, спаси! Родриго, спаси меня!» – И Джо двинулась прочь, с мелодраматическими восклицаниями, которые и правда звучали довольно волнующе.

Эми последовала ее примеру, но выставила перед собой негнущиеся руки и пошла по комнате, как-то механически подергиваясь, будто заводная кукла, а ее охи и ахи звучали так, словно в нее всаживают булавки, одну за другой, и она кричит не от мучительного страха, а от неожиданных уколов. Джо издала стон отчаяния, Мег рассмеялась, нисколько не скрываясь, а у Бет подгорел ломтик хлеба, пока она с интересом наблюдала эту забавную сцену.

– Бесполезно! – произнесла Джо. – Когда придет время, постарайся сыграть как можно лучше, а если кто-то из зрителей засмеется, я не виновата! Теперь ты, Мег.

Дальше все пошло вполне гладко, так как дон Педро без сучка без задоринки бросил вызов окружающему миру, хотя вызов этот занял целых две страницы. Ведьма по имени Агарь прохрипела – с судьбоносным результатом – ужасающее заклинание над кипящим котлом, полным отвратительных жаб. Родриго мужественно разорвал на куски свои тяжкие цепи, а Хьюго, мучимый совестью, выпил мышьяк и умер, с безумным предсмертным «ха-ха-ха!».

– Это наша самая лучшая пьеса из всех, – заключила Мег, когда мертвый злодей принял сидячее положение и потер ушибленные локти.

– Не могу представить, как это у тебя получается – писать и играть такие великолепные вещи, Джо, ты просто настоящий Шекспир! – воскликнула Бет, твердо уверенная, что ее сестры одарены гениальными способностями буквально во всем.

– Ну, не совсем, – скромно отозвалась Джо. – Я и сама думаю, что «Проклятие ведьмы, оперная трагедия» получилась не так уж плохо, но мне хотелось бы поставить «Макбета»; ах, если бы только у нас был люк для появления Банко! Мне всегда хотелось сыграть главную роль в сцене с убийством. «Неужто вижу я кинжал перед собою?» – пробормотала Джо, вращая глазами и водя рукой в воздухе перед собой, как это делал знаменитый трагик, игру которого она недавно видела.

– Нет, это только вилка для подсушивания хлебцев, а на ней, вместо ломтика хлеба, мамина домашняя туфля! Бет просто зачарована театром! – воскликнула Мег, и «репетиция» закончилась общим хохотом.

– Очень рада, что вам так весело, девочки мои, – раздался от двери радостный голос, и актеры и зрители повернулись в ту сторону, с восторгом приветствуя высокую даму с матерински добрым лицом, которому было свойственно выражение «чем-я-могу-вам-помочь?», что придавало ему особое очарование. Одежда миссис Марч не была элегантной, но даже в этой видавшей виды одежде она выглядела благородной, а девочки считали, что свободное серое пальто и немодная шляпка укрывают самую великолепную женщину на свете.

– Ну, мои дорогие, как вы тут поживали сегодня? У меня было столько работы, что я не смогла прийти домой к обеду, – мы готовили посылки к завтрашней отправке в армию. Кто-нибудь заходил, Бет? Как твоя простуда, Мег? Джо, у тебя ужасно усталый вид! Подойди-ка, поцелуй меня, детка.

Задавая свои вопросы, миссис Марч освобождалась от промокшей одежды. Затем, надев согретые у огня домашние туфли, она опустилась в глубокое кресло, привлекла Эми к себе на колени и была готова насладиться лучшими часами своего до предела загруженного дня. Дочери суетились вокруг, стараясь – каждая по-своему, – чтобы маме было поудобнее. Мег устанавливала чайный стол, Джо принесла дров и расставляла вокруг стола стулья, то и дело роняя или опрокидывая что-нибудь и громыхая всем, что попадало ей в руки. Бет молча и сосредоточенно сновала то туда, то сюда, из гостиной в кухню и обратно, тогда как Эми сидела сложив ручки и раздавала указания направо и налево.

Когда все уселись вокруг стола, миссис Марч сказала с какой-то особенно светлой улыбкой:

– А у меня есть чем вас угостить. Только после ужина.

По всем лицам солнечным зайчиком пробежала радостная улыбка. Бет захлопала в ладоши, забыв, что держит в руке печенье, а Джо подбросила вверх свою салфетку, вскричав:

– Письмо! Письмо от папы! Нашему папе – троекратное «ура»!

– Да, хорошее, подробное письмо. Папа хорошо себя чувствует и думает, что более благополучно перенесет холодное время года, чем мы опасались. Он шлет нам всем полные любви пожелания к Рождеству, а для вас, девочки, есть особое послание, – сказала миссис Марч, опуская руку в карман с таким видом, точно там находилось величайшее сокровище.

– Поторопимся, девочки! Эми, хватит оттопыривать мизинчик и жеманничать над чашкой! – воскликнула Джо, поперхнувшись чаем и роняя свой хлебец – маслом вниз – на ковер, в нетерпении получить наконец обещанное «угощение».

Бет больше ничего не ела: она тихонько пробралась в свой укромный уголок, чтобы сидеть там и наслаждаться, без помех размышляя о грядущем «угощении», пока сестры готовятся слушать письмо.

– Мне думается, что папа замечательно сделал, отправившись на войну капелланом[5], раз он оказался слишком стар для призыва и у него не хватает сил быть солдатом, – с горячностью заявила Мег.

– Ох, как бы я хотела пойти барабанщиком, этой, как ее… vivan[6]… Или сестрой милосердия – я тогда была бы с папой рядом, могла бы ему помогать, – со стоном произнесла Джо.

– Это, должно быть, ужасно неприятно – спать в палатке, есть всякую невкусную пищу и пить из жестяной кружки, – вздохнула Эми.

– Когда же он вернется домой, маменька? – чуть дрогнувшим голосом спросила Бет.

– Не раньше чем через много месяцев, дорогая, если только не заболеет. Он пробудет там столько времени, сколько хватит сил, чтобы делать свою работу. И мы не станем просить о его возвращении ни минутой раньше того, как там смогут без него обойтись. А теперь садитесь-ка поближе и послушайте, что он пишет.

Все перенесли свои стулья поближе к камину, перед которым в глубоком кресле сидела мать; Бет расположилась на ковре у ее ног, Мег и Эми взобрались на подлокотники маминого кресла, а Джо оперлась на его спинку – там никто не смог бы разглядеть на ее лице никаких эмоций, если бы письму случилось ее растрогать. В те тяжкие времена не слишком много было таких писем, какие не могли бы растрогать их читателей, и особенно трогательными были те, что писали домой отцы; но в этом письме очень мало говорилось о тех лишениях, которые их отцу приходилось переносить, об опасностях, встречавшихся на каждом шагу, о трудно преодолеваемой тоске по дому. Это было веселое, полное надежд письмо, с живописными картинами жизни в лагере, описаниями войсковых переходов и с военными новостями. И только в самом конце письма из переполненного сердца пишущего выплеснулись волны отцовской любви и тоски по его маленьким дочерям, остававшимся дома без него.

«Скажи им, что я люблю их всей душой и нежно целую; что я, при самых трудных обстоятельствах, нахожу глубочайшее утешение в их любви и уважении ко мне. Год ожидания того момента, когда мы снова увидимся, покажется девочкам очень долгим, но напомни им, что, пока мы ждем, мы все можем работать, чтобы эти тяжелые дни не пропали втуне. Я верю: они не забудут ничего из сказанного мною, навсегда останутся для тебя любящими дочерьми, будут свято исполнять свой долг, храбро бороться с „закадычными врагами“, преодолевая себя так успешно, что, когда я вернусь домой, к ним, я стану еще сильнее любить их и гордиться моими маленькими женщинами».

Когда миссис Марч дошла до этой части письма, со всех сторон послышались всхлипывания и шмыганье носом. Джо нисколько не устыдилась большой слезы, скатившейся до самого кончика ее носа, а Эми не побоялась смять свои кудряшки, уткнувшись лицом в маменькино плечо.

– Я ужасная эгоистка, – прорыдала она во всеуслышание. – Но я, честное слово, постараюсь исправиться, чтобы папа не успел во мне разочароваться!

– Мы все будем стараться! – вскричала Мег. – Я слишком много думаю о своей внешности и терпеть не могу работу, но я больше не буду так ко всему этому относиться, если только у меня получится!

– А я попробую стать «маленькой женщиной», как папа любит меня называть, а не грубой и необузданной, как мальчишка. И я буду делать все, что надо, дома, а не рваться неизвестно куда, – пообещала Джо, считавшая, что сдерживать свою необузданность дома гораздо труднее, чем схватиться напрямую с парочкой повстанцев-южан.

Бет не промолвила ни слова, только утерла слезы синим армейским носком, за который поспешно взялась, чтобы не терять ни минуты, и вязала, не жалея сил, свято выполняя свой долг – тот, что оказался под рукой. Но молча, в душе своей, она решила стать во всем такой, какой папа надеялся ее увидеть, когда закончившийся год ожидания принесет им всем радостное возвращение отца домой.

Тишину, воцарившуюся после возгласа Джо, нарушил ободряющий голос миссис Марч:

– А вы помните, девочки, как вы, бывало, играли в «Путешествие пилигрима»[7], когда были совсем малышками? Ничто не доставляло вам большего удовольствия, чем упросить меня привязать каждой из вас на спину по мешочку для лоскутов вместо котомки – как тяжкое бремя, дать каждой шляпу и палку и свиток бумаги в руку и отпустить в путешествие по дому – снизу до самого верха, – из подвала, который был Градом Разрушения, до чердака, где вы заранее собрали все, что могли, все самое, по-вашему, прекрасное, чтобы создать себе Небесный Град[8].

– Как это было интересно! Особенно когда проходили мимо львов, боролись с Аполлионом[9] и шли по долине, где нам встретились проказливые лешие, – сказала Джо.

– А мне нравилось то место, где наши котомки сваливались с плеч и кувыркались вниз по лестнице, – призналась Мег.

– А я мало что помню из нашей игры – только что ужасно боялась подвала и темного входа, но очень любила кекс с молоком, который нам давали на самом верху. Не будь я слишком взрослой для таких забав, я с удовольствием сыграла бы в пилигримов снова, – сказала Эми, которая начала заявлять, что отказывается от детских забав, достигнув весьма зрелого – двенадцатилетнего – возраста.

– Мы никогда не станем слишком взрослыми для этого, моя милая. Ведь мы постоянно так или иначе играем в эту игру. Бремя наше всегда при нас, наша дорога лежит перед нами, и стремление к счастью и добру поведет нас через все беды и ошибки к душевному покою, который и есть истинный Град Небесный. Так что теперь, мои маленькие пилигримы, может быть, начнем все сначала – уже не играючи, а всерьез – и посмотрим, как далеко мы успеем продвинуться до папиного возвращения.

– А если на самом деле, маменька, то где же наши бремена? – спросила Эми. Она все понимала совершенно буквально, эта юная леди.

– Каждая из вас только что рассказала нам о своем бремени, кроме Бет. Можно подумать, что у нее вовсе нет никакого бремени, – заметила миссис Марч.

– Конечно есть. Мое бремя – грязные тарелки и пыльные тряпки и зависть к девочкам, у которых есть хорошее фортепьяно, а еще то, что я страшусь людей.

Бремя Бет показалось всем таким забавным, что сестры чуть было не рассмеялись, но удержались, понимая, что могут сильно оскорбить чувства Бет.

– Тогда будем играть, – задумчиво произнесла Мег. – Это ведь просто другое название для наших стараний быть хорошими и добрыми, а эта история поможет нам, потому что, хотя мы сами очень хотим быть такими, это тяжелый труд, и мы порой забываемся и не так уж усердствуем.

– Сегодня вечером мы погружались в Топь Уныния, а мама явилась и, словно Помощь[10] в той книге, вытащила нас из Топи. Нам надо бы иметь при себе свиток с указаниями, как идти, такой ведь был у Христианина[11]. Как с этим быть? – спросила Джо, восхищенная тем, что давняя аллегория придает некоторую романтичность скучной обязанности выполнять долг.

– Загляните к себе под подушки в рождественское утро, и каждая найдет там свой путеводитель, – ответила миссис Марч.

Пока старая Ханна убирала со стола, сестры обсуждали свой новый план. Затем девочки взялись за рабочие корзинки, и иголки замелькали вовсю – сестры шили простыни для тетушки Марч. В таком шитье не было ничего интересного, но сегодня никто из них и не думал ворчать. План Джо – поделить длинные швы на четыре части и назвать эти части Европой, Африкой, Азией и Америкой – был всеми одобрен, так что благодаря этому работа превосходно продвигалась вперед, особенно когда, стежок за стежком прокладывая свой путь через эти разные страны, девочки говорили о них.

В девять часов они перестали работать и, как обычно, немного попели перед тем, как отправиться спать. Никто, кроме Бет, не смог бы извлечь хоть сколько-то нот из старенького пианино, но у Мышки был какой-то свой подход к его пожелтевшим клавишам, и, касаясь их мягко и нежно, она умела создать вполне приятный аккомпанемент к простеньким песенкам, которые пели сестры. Голос Мег звучал подобно флейте, и – вместе с матерью – она вела их маленький хор. Эми стрекотала, как сверчок, а Джо бродила по мелодии как заблагорассудится, издавая порой что-то вроде карканья или громкий дрожащий звук в самом неподходящем месте, портя самую печальную мелодию. Они всегда пели, начиная с того времени, когда едва могли выговорить: «Итяй, итяй, вёдока…», то есть «Мерцай, мерцай, звездочка…»[12], и это вошло у них в обычай, стало домашней традицией – ведь их мать была прирожденной певицей. Первым звуком, какой утром слышали девочки, был голос матери, заливавшейся, словно жаворонок, проходя по дому, а последним – тот же радующий их голос, так как они никогда не чувствовали себя слишком взрослыми для хорошо им знакомой колыбельной.

Глава вторая. Веселое Рождество

Джо пробудилась еще на серенькой заре рождественского утра – раньше всех. У камина не висел ни один чулок[13]. На миг она почувствовала такое же сильное разочарование, какое испытала, когда ее маленький чулочек упал оттого, что был доверху набит всякими лакомствами. Тут она вспомнила мамино обещание и, сунув руку под подушку, вытащила небольшой томик в темно-красной обложке. Джо прекрасно знала эту книгу, ибо перед ней была та прелестная старинная сказка о самой праведной жизни, какую кто-либо когда-либо прожил, и Джо почувствовала, что лучшего путеводителя для любого пилигрима, отправляющегося в долгое путешествие, просто быть не может. Она разбудила Мег возгласом «С веселым Рождеством!» и предложила ей сразу заглянуть под подушку. Оттуда появился томик в зеленой обложке с такой же картинкой под нею и несколькими словами, написанными маминой рукой, что придавало каждому подарку особую ценность в глазах девочек. Вскоре проснулись Бет и Эми, сразу нашарившие у себя под подушками такие же томики – один сизого, другой голубого цвета, и все четверо сидели, рассматривая и обсуждая свои книжки, до тех пор, пока наступающий день не окрасил восток в розовые тона.

Хотя Маргарет и тщеславилась – совсем немножко! – своей внешностью, она по натуре была девочкой милой и набожной, что очень влияло на ее сестер, впрочем, сами они этого не сознавали. Особенно ее влияние сказывалось на Джо, нежно ее любившей и принимавшей ее советы – ведь они давались так мягко!

– Девочки, – заговорила Мег очень серьезно, подняв глаза от растрепанной головы на кровати подле нее и посмотрев на две головы поменьше, в ночных чепчиках, которые были видны через открытую дверь соседней комнаты, – мама хочет, чтобы мы прочли эту книгу, полюбили ее и следовали ей в жизни. Надо начать сейчас же. Мы и так старались быть ее верными последователями, но с тех пор, как папа уехал, все эти беды, вызванные войной, выбили нас из колеи, и мы стали ко многим вещам относиться спустя рукава. Конечно, вы можете поступить, как вам захочется, но я положу ее на столик у кровати и каждое утро, как проснусь, буду читать понемножку, потому что уверена: это пойдет мне на пользу и поможет прожить наступивший день.

И Мег открыла свой томик и принялась читать. Джо, одной рукой обняв сестру и прижавшись к ней щека к щеке, тоже читала, и на ее лице воцарилось выражение спокойствия, так редко посещавшее эту возбужденную физиономию.

– Какая умница Мег! Ну-ка, Эми, давай и мы сделаем то же самое. Я помогу тебе с трудными словами, а сестры объяснят нам то, чего мы не поймем, – прошептала Бет, на которую красивые томики и пример старших сестер произвели большое впечатление.

– А я рада, что моя книжка – голубая! – заявила Эми, и тут обе комнаты погрузились в тишину: слышался лишь шелест осторожно переворачиваемых страниц, пока лучи зимнего солнца тихонько подкрадывались к девочкам, чтобы, поздравляя с Рождеством, коснуться их светлых головок и серьезных лиц.

– А где же мама? – спросила Мег, когда через полчаса они с Джо спустились вниз – поблагодарить маму за подарки.

– Да кто ж теперь знает?! Какой-то бедолага возьми да и постучись, помощи попросивши, дак ваша матушка, ничуть не задумавши, враз и пошла за ним глянуть, чего им там надобно. Нет и не было другой такой женщины, чтоб, не задумавши, отдавать еду и питье и одёжу всякую и дровишки, – отвечала Ханна, прожившая в этой семье с самого рождения Мег и давно воспринимавшаяся всеми ими скорее как друг, а не как служанка.

– Думаю, мама быстро вернется, так что можете печь ваше печенье и все приготовить, – сказала Мег, оглядывая подарки, сложенные в корзинку и упрятанные под диван в ожидании того момента, когда их можно будет преподнести. – Ой, а где же флакончик одеколона – подарок от Эми?! – удивилась она, не увидев маленькой бутылочки.

– Так Эми сама забрала его минуту назад и пошла наверх – бантик привязать или еще что-то такое, что ей в голову пришло, – сказала Джо, которая ходила приплясывая по всей комнате, чтобы размять пока еще жестковатые домашние туфли, купленные в армейском магазине.

– А мои носовые платки выглядят очень мило, правда? Ханна их для меня постирала и погладила, и я сама вышила на них метки, – сказала Бет, с гордостью поглядывая на кривоватые буковки, стоившие ей изрядного труда.

– Вот тебе и на! Наша деточка взяла да и вышила на платках «Мама» вместо «М. Марч». Ну и смех! – воскликнула Джо, взяв в руку один из платков.

– А разве это неправильно? Я подумала, что так лучше, ведь у Мег точно такие же инициалы – М. М., и мне вовсе не хочется, чтобы кто-то ими пользовался, кроме маменьки, – объяснила Бет, выглядевшая очень встревоженной.

– Все правильно, моя дорогая, очень хорошая мысль, к тому же вполне разумная, ведь теперь уже никто никогда не ошибется. И я уверена, это доставит маме большое удовольствие, – утешила сестру Мег и, нахмурившись, посмотрела на Джо, но тотчас же одарила улыбкой Бет.

– Мама идет! Прячем корзинку! Быстро! – крикнула Джо, услышав, как хлопнула входная дверь и в передней зазвучали шаги. Но в комнату поспешно вошла Эми в пальто и капоре и совсем сконфузилась, увидев, что сестры ее ждут.

– Где же ты была и что прячешь за спиной? – спросила ее Мег, удивленная, что лентяйка Эми так рано выходила из дома.

– Только не смейся надо мной, Джо! Мне просто не хотелось, чтобы кто-то узнал об этом раньше времени. Я просто решила поменять маленький флакон на большой и отдала за него все свои деньги. Я по правде стараюсь не быть эгоисткой… – Говоря это, Эми показала сестрам большой красивый флакон, заменивший маленький и дешевый, и выглядела она такой смиренной и серьезной в этом усилии отрешиться от себя самой, что Мег сразу бросилась ее обнимать, а Джо объявила, что Эми – «славный малый». Бет же подбежала к окну и выбрала самую лучшую из своих роз, чтобы еще украсить и без того великолепный флакон.

– Понимаете, после того как мы утром почитали эту книгу и поговорили о том, что надо быть добрыми и хорошими, мне вдруг стало так стыдно за мой подарок, что я, как только встала, побежала за угол и поменяла флакон, и теперь очень рада, потому что мой подарок – самый красивый из всех!

Новый хлопок входной двери отправил корзинку обратно под диван, а жаждущих завтрака девочек – к столу.

– С веселым Рождеством, маменька! И еще много-много лет весело встречать Рождество! Спасибо за книжки. Мы уже немножко почитали и будем читать каждый день! – вскричали все девочки хором.

– С веселым Рождеством, доченьки! Я рада, что вы сразу начали, и надеюсь, продолжите. Но хочу сказать вам словцо перед тем, как мы все усядемся за завтрак. Совсем недалеко от нас лежит бедная женщина с новорожденным младенцем. Шестеро других детей забились в одну постель, чтобы не замерзнуть до смерти, так как топлива у них нет. Им там нечего есть, и старший мальчик пришел и рассказал мне, как они страдают от голода и холода. Девочки мои, вы согласны отдать им свой завтрак как подарок к Рождеству?

Все четверо к этому времени ужасно проголодались, ведь они прождали почти целый час, и сначала никто не промолвил ни слова. Однако молчание длилось всего с минуту – только одну минуту, – прежде чем Джо категорическим тоном воскликнула:

– Как хорошо, маменька, что вы вернулись до того, как мы начали!

– А можно мне пойти с вами и помочь нести то, что нужно для этих бедных детишек? – тотчас спросила Бет.

– А я отнесу им сливки и сдобные булочки, – заявила Эми, героически отказываясь от того, что больше всего любила.

Мег уже укрывала гречневые оладьи салфеткой и укладывала ломтики хлеба в одну большую тарелку.

– Я так и думала, что вы все согласитесь, – сказала миссис Марч с довольной улыбкой. – Вы все пойдете со мной и поможете мне, а когда мы вернемся, мы позавтракаем хлебом с маслом и молоком, а рождественский завтрак компенсируем за обедом.

Очень скоро все было готово, и в путь отправилась целая процессия. К счастью, было еще рано, они шли задворками, прохожие почти не встречались, и некому было подсмеиваться над этой странной компанией.

Какой же бедной, пустой и жалкой предстала их глазам эта убогая комната! Битые стекла окон, никакого огня, постели в лохмотьях, больная мать с вопящим младенцем и группка бледных, голодных малышей, сгрудившихся под одним ветхим стеганым одеялом в попытках согреться.

Как пристально уставились на пришедших огромные глаза, как улыбались им посиневшие от холода губы…

– Ach, mein Gott![14] Это добрий ангели приходить к нам, – проговорила несчастная женщина, плача от радости.

– Странные ангелы – в капорах и варежках, – откликнулась на это Джо, заставив всех рассмеяться.

Через несколько минут все выглядело так, будто тут поработали добрые духи. Ханна, принесшая дрова, растопила камин и заткнула дыры в битых оконных стеклах старыми шляпами и собственным пальто. Миссис Марч напоила бедную мать чаем, дала ей овсяной каши и утешила обещанием помочь, а сама тем временем перепеленала малышку так нежно, словно она – ее собственная. Между тем девочки усадили ребятишек у огня и кормили их, словно голодных птенцов, разговаривая, смеясь и пытаясь понять их забавный ломаный английский.

– Das ist gut! Die Engel-Kinder![15] – повторяли бедняги, уплетая еду за обе щеки и грея покрасневшие руки у хорошо разгоревшегося камина. Девочек еще никто никогда не называл ангелочками, и это пришлось им вполне по душе, особенно Джо, которую чуть ли не с самого рождения прозывали Санчо[16]. Завтрак получился очень радостным, хотя сестрам не досталось ни кусочка. А когда они ушли, оставив после себя тепло и покой, мне думается, во всем городе не нашлось бы четырех людей, радовавшихся больше, чем эти голодные девочки, которые отдали другим свой праздничный завтрак и удовольствовались в рождественское утро горячим молоком с бутербродами.

– Вот это и значит – возлюбить ближнего больше самих себя, и мне это нравится, – сказала Мег, когда они принялись выставлять на стол подарки для мамы, пока сама мама собирала наверху одежду для несчастного семейства фрау Хаммель.

Нельзя сказать, что выставка подарков выглядела так уж великолепно, но в маленькие свертки было вложено столько любви, а высокая ваза с красными розами, белыми хризантемами и спускающимися из нее гибкими зелеными лозами, поставленная посередине, придавала столу вполне элегантный вид.

– Мама идет! Играй, Бет! Эми, распахни дверь! Троекратное «ура» маменьке! – кричала Джо, носясь по комнате, пока Мег шла к двери, чтобы встретить и провести маму к почетному месту.

Бет заиграла свой самый веселый марш, Эми распахнула дверь, а Мег с величайшим достоинством изобразила почетный эскорт. Миссис Марч была поражена и растрогана; улыбаясь, с увлажнившимися глазами, она разглядывала подарки и читала приложенные к ним записочки. Домашние туфли немедленно оказались у нее на ногах, новый платок, обильно смоченный одеколоном Эми, отправился в мамин карман, роза была приколота у нее на груди, а про прелестные новые перчатки мама объявила, что они совершенно впору.

Сколько было смеха, поцелуев и объяснений, все дышало таким простодушием и такой любовью, благодаря которой эти домашние праздники бывают всегда так хороши, когда проводятся и долго-долго с нежностью вспоминаются потом.

Вскоре все взялись за работу. Утренняя благотворительность и праздничные церемонии заняли столько времени, что всю оставшуюся часть дня следовало посвятить подготовке вечернего празднества. Девочки были еще недостаточно взрослыми, чтобы часто бывать в театре, а семья недостаточно богата, чтобы позволить сколько-нибудь большие траты на домашние спектакли, поэтому сестрам приходилось изрядно ломать головы, занимаясь изобретательством. Как известно, голь на выдумки хитра, и сестры сами делали все то, что надобно для представления. Некоторые из их поделок были очень хитроумны: картонные гитары, старомодные соусники, обернутые в серебряную бумагу и превращенные в старинные светильники, великолепные одеяния из старого ситца, сверкающие жестяными украшениями из консервных банок для пикулей, и доспехи со столь же полезными ромбовидными кусочками блестящей прокладки, облекающей внутренность консервной банки и остающейся целой, когда с банки срезаются крышки. Самая большая комната в доме становилась сценой многих вполне невинных, но буйных увеселений.

Мужчины на эти увеселения не допускались, так что Джо могла играть мужские роли, сколько душе угодно, и получала особое удовлетворение, надевая желтовато-коричневые кожаные мужские сапоги, подаренные ей подругой, которая была знакома с дамой, которая была знакома с актером. Эти сапоги да иссеченный разрезами дублет, когда-то использованный неким художником для какой-то картины, были основными сокровищами Джо во всех спектаклях. Малочисленность труппы вынуждала каждого из двух главных актеров брать на себя по нескольку ролей, и они несомненно заслуживают уважения за тяжкий труд, какой выпадал на их долю, когда приходилось заучивать три или четыре разные партии одновременно и то и дело быстро снимать и надевать то один костюм, то другой, да еще режиссировать спектакль. Домашние спектакли служили отличной тренировкой памяти, безвредным развлечением, и на их подготовку уходило много часов, которые в ином случае проводились бы в праздности, одиночестве или менее полезном обществе.

В рождественский вечер чуть больше десятка девиц взгромоздились на кровать, игравшую здесь роль бельэтажа. Они сидели перед голубым с желтыми узорами занавесом из мебельного ситца в самом лестном для актеров расположении духа – в нетерпеливом ожидании. Из-за занавеса до них долетали бесчисленные звуки приглушенного шепота и шуршания, слабый дымок от светильников и порой возбужденное хихиканье Эми, которой было свойственно в такие моменты впадать в истерику. Но вот половинки занавеса разошлись, и «оперная трагедия» началась.

Единственная программка сообщала, что на сцене «мрачный лес». Он был представлен несколькими кустиками в горшках, зеленой бязью на полу и пещерой на заднем плане. Сводами пещеры служили рамы для сушки белья, а комоды стали ее стенами; в пещере была небольшая жаровня, в которой пылал огонь, а на огне стоял черный котел, и над ним склонялась старая ведьма. На сцене царил мрак, мерцание огня создавало прекрасный эффект, особенно в тот момент, когда из котла стал клубиться настоящий пар, как только ведьма Агарь сняла с него крышку. Публике дали минуту, чтобы улеглось первое волнение. Позвякивая мечом на боку, в лес решительными шагами вошел чернобородый злодей Хьюго. На злодее была мягкая шляпа с опущенными вниз широкими полями, совершенно невероятный плащ и те самые сапоги. Походив взад-вперед по лесу в сильном возбуждении, Хьюго ударил себя по лбу и вдруг разразился яростной арией, признаваясь в своей ненависти к Родриго, в своей любви к Заре и в своем милом сердцу решении убить одного и завоевать другую. Злобный тон и хриплый голос Хьюго, переходивший порою в крик, когда чувства брали над злодеем верх, произвели сильное впечатление на слушателей, и как только он смолк, чтобы набрать в грудь воздуха, раздались бурные аплодисменты. Поклонившись с видом человека, давно привыкшего к восторгам публики, он прокрался к пещере и командным тоном приказал Агари выйти к нему:

– Эй, ты, красотка! Выходи! Ты мне нужна!

И вышла Мег со свисающими на лицо седыми прядями из конского волоса, в черно-красном одеянии, с посохом в руке и каббалистическими знаками на плаще. Хьюго потребовал у нее приворотного зелья, чтобы заставить Зару его полюбить, и еще одного – чтобы уничтожить Родриго. Агарь в прелестной, полной драматизма арии обещала сделать и то и другое и принялась вызывать духа, который должен доставить ей любовный напиток:

Эльф воздушный, прилетай,

Дом свой тайный покидай,

Ты ведь розами рожден,

Утренней росой вспоен,

Сможешь ли мне то сварить,

Чем любовь приворожить?

Ароматный твой нектар

Мне неси скорее в дар,

Сладкий, крепкий, всех чудесней!

Эльф, ответь на эту песню!

Тут послышалась тихая музыка, и в глубине пещеры появилась маленькая фигурка в чем-то облачно-белом с поблескивающими крылышками, золотыми волосами и венком из роз на голове. Помахивая волшебной палочкой, она запела:

Я по зову прямому

Прилетаю из дома

С серебристой далекой луны.

Ты используй напиток

Не во вред, не в убыток,

Иль все чары иссякнуть должны.

И, уронив маленькую позолоченную бутылочку к ногам ведьмы, дух исчез.

Новая песнь Агари явила миру другого духа – вовсе не привлекательного, ибо с громким треском пред ведьмой возник весь черный, уродливый черт, который, прохрипев какой-то ответ, швырнул в Хьюго темного цвета бутылкой и с издевательским смехом исчез.

Издав благодарственную трель и засунув бутылки за голенища сапог, Хьюго удалился, а Агарь сообщила публике, что, поскольку он в былые времена убил нескольких ее друзей, она давно прокляла его и теперь намерена, помешав исполнению его планов, осуществить свою месть. На этом занавес закрылся, слушатели смогли отдохнуть и угоститься сладостями, одновременно обсуждая достоинства спектакля.

Прежде чем занавес распахнулся снова, зрителям пришлось довольно долго слушать раздающийся из-за него стук молотков, но когда стало очевидно, какой шедевр плотницкого искусства был создан на сцене, ничьи уста не проронили ни единого недовольного звука. Увиденное превосходило все ожидания. На сцене возвышалась башня, чуть ли не упиравшаяся в потолок; на полпути к ее вершине виднелось окошко с горящей на нем лампой, а за белой занавеской появилась Зара, в прелестном голубом с серебряными узорами платье, ожидающая Родриго. Он явился пред нею в великолепном наряде: шляпа с пером, красный плащ, каштановые локоны и, разумеется, те самые сапоги, а в руках – гитара. Опустившись на одно колено у подножия башни, он пропел трогательную серенаду. Зара ответила ему и после этого музыкального диалога согласилась бежать из дома. И тут наступил самый грандиозный момент спектакля: Родриго извлек из-под плаща веревочную лестницу с пятью перекладинами, забросил наверх один ее конец и предложил Заре спуститься. Она с робостью выбралась из окна на лестницу, оперлась рукой на плечо Родриго и уже готова была грациозно спрыгнуть на землю, когда… Увы, увы, бедная Зара! Она забыла про свой шлейф. Он зацепился за решетку окна, башня покачнулась, наклонилась вперед и с грохотом рухнула, похоронив под своими руинами несчастных влюбленных!

Всеобщий вопль ужаса раздался в комнате, когда зрители увидели яростные взмахи желто-коричневых сапог среди руин и высунувшуюся из-под обломков золотистую головку Зары, восклицающей: «Я же тебе говорила! Ну я же говорила тебе!» С поразительным присутствием духа дон Педро – жестокий вельможа-отец – бросился на место события и вытащил дочь из руин, поспешно шепнув в сторону: «Не смейтесь, сыграйте так, будто все идет правильно!»

Приказав Родриго встать, он с гневом и презрением запретил ему впредь появляться в их королевстве. Но Родриго, хотя и потрясенный падением на него Зары вместе с башней, отважился противостоять вельможе и не двинулся с места. Этот безупречный пример воспламенил Зару, и она тоже решилась противостоять родителю. Тогда тот приказал заключить обоих в самые глубокие подземелья замка. Толстенький маленький слуга явился с цепями и увел несчастных, но выглядел он при этом очень испуганным и явно забыл слова, которые должен был произнести.

Акт третий представлял комнату в замке, где появляется Агарь, явно затем, чтобы освободить влюбленных и покончить с Хьюго. Услышав его шаги, она прячется, видит, как он выливает напитки в два бокала с вином и велит маленькому робкому слуге отнести их каждому заключенному в камеру: «Скажи им, я сию минуту приду». Слуга отводит Хьюго в сторонку, чтобы что-то ему сказать, и Агарь успевает поменять бокалы на другие, безвредные. Фердинандо, малыш-слуга, уносит их заключенным, а Агарь ставит на стол бокал с зельем, предназначенным для Родриго. Хьюго, испытывая жажду после долгого пения, выпивает отравленное вино, теряет разум и, похватавшись некоторое время за разные предметы и потопав вокруг неверными ногами, наконец падает навзничь и умирает; агония и смерть происходят в то время, как Агарь в арии, поразительной по силе и мелодичности, сообщает ему о том, что она совершила.

Эта сцена получилась поистине волнующей, хотя некоторым из присутствующих могло показаться, что смерть злодея несколько утратила свою эффектность из-за неожиданно рассыпавшихся по сцене в большом количестве длинных рыжих волос. Однако, когда занавес закрылся, Хьюго вызывали несколько раз, и он с величайшей пристойностью выходил к публике, ведя за руку Агарь, чье пение все сочли еще более изумительным, чем весь спектакль, вместе взятый.

Акт четвертый: перед зрителями охваченный отчаянием Родриго, готовый вонзить себе в сердце кинжал, потому что ему сказали, что Зара его покинула. Как раз в тот миг, когда он подносит кинжал к своему сердцу, под его окном раздается прелестная песнь о том, что Зара ему верна, но находится в опасности и он может спасти ее, если пожелает. В окно ему брошен ключ, которым отпирается дверь, и в порыве восторга герой разрывает свои цепи и бросается прочь, чтобы отыскать и спасти свою даму сердца.

Акт пятый начинается с бурной сцены между Зарой и доном Педро. Отец хочет, чтобы дочь ушла в монастырь, но она и слышать об этом не желает и после трогательных просьб готова уже упасть в обморок, но в этот момент к ним врывается Родриго и требует ее руки. Дон Педро отказывает – ведь Родриго не богат! Оба кричат и яростно жестикулируют, но не могут прийти к согласию. Родриго уже готов унести потерявшую силы Зару, когда входит робкий маленький слуга с письмом и тяжелой сумой от Агари, которая таинственным образом вдруг куда-то исчезла. В письме сообщается, что Агарь завещает молодым влюбленным несказанное богатство, а дону Педро – ужасную гибель, если он помешает их счастью. Суму открывают, из нее на сцену дождем сыплется целая куча жестяных монет, так что весь пол начинает сверкать. Это сразу смягчает сурового вельможу. Он соглашается на брак дочери без единого звука. Все объединяются в радостном хоре, и занавес закрывается на том, как дон Педро благословляет влюбленных, преклонивших колена с непревзойденной романтической грацией.

Последовали шумные аплодисменты, неожиданно смолкшие, поскольку раскладная кровать, на которой был построен бельэтаж, вдруг сложилась, мгновенно погасив энтузиазм аудитории. Родриго и дон Педро немедленно бросились на выручку, все слушатели были извлечены целыми и невредимыми, хотя многие потеряли дар речи – от хохота. Возбуждение едва улеглось, когда появилась Ханна и объявила:

– Миссис Марч всех приветствует и просит юных леди спуститься вниз: ужин на столе.

Это оказалось сюрпризом даже для актеров, а когда сестры увидели стол, они переглянулись меж собою в восторженном изумлении. Маменька всегда была готова устроить для них какой-нибудь небольшой праздник с угощением, но ни о чем столь чудесном они и слыхом не слыхали с давно прошедших дней изобилия. На столе красовалось мороженое, целых два блюда: в одном – розовое, в другом – белое, и торт, и фрукты, и – с ума сойти! – французские шоколадные конфеты, да еще посреди стола четыре великолепных букета цветов из оранжереи! От всего этого просто захватывало дух, и девочки сначала смотрели только на стол, а потом – на свою маму, которая выглядела так, будто ей это доставляло немыслимое удовольствие.

– Это принесли феи? – спросила Эми.

– Санта-Клаус, – ответила Бет.

– Это все мама сделала. – И Мег улыбнулась своей самой нежной улыбкой, несмотря на седеющую бороду и совершенно седые брови.

– У тетушки Марч был приступ великодушия, и она прислала нам этот ужин! – вскричала Джо в порыве вдохновения.

– Нет, вы все ошибаетесь. Это старый мистер Лоренс прислал нам ужин, – ответила миссис Марч.

– Дедушка того мальчика из дома Лоренсов? – воскликнула Мег. – С какой стати такая мысль могла прийти ему в голову? Мы же с ним вовсе не знакомы!

– Ханна рассказала одному из его слуг про ваш веселый завтрак. Он чудаковатый старый джентльмен, но ему это понравилось. Много лет назад он знавал моего отца и сегодня днем прислал мне письмо, в котором попросил моего позволения выразить его дружеские чувства к моим детям, прислав им скромные подарки в честь Рождества. Я не могла ему отказать, и вот вы получили маленький пир вечером как компенсацию за завтрак из молока с бутербродами.

– Это тот мальчик его надоумил, точно! Я уверена: это он. Он чудесный малый, я бы хотела с ним познакомиться. А у него такой вид, будто он тоже хочет завести знакомство с нами, только стесняется. И Мег вся такая правильная, что не позволяет мне заговорить с ним, когда мы встречаем его на улице, – сказала Джо, когда тарелки уже были розданы и мороженое начало бесследно «истаивать» с обоих блюд прямо на глазах у присутствующих под их восторженные охи и ахи.

– Ты имеешь в виду тех людей, что живут в большом доме рядом с вами, да? – спросила одна из подруг. – Моя мама знает старого мистера Лоренса, только она говорит, что он очень гордый и не желает знаться с соседями. Он держит своего внука взаперти, когда тот не ездит верхом или не выходит на прогулку с воспитателем, и заставляет его все время заниматься. Мы приглашали его к нам в гости, но он не пришел. Мама говорит, он очень мил, но с нами, девочками, он никогда не разговаривает.

– А у нас как-то кошка сбежала, и он принес ее к нам, и мы с ним отлично поболтали через ограду. У нас получился потрясающий разговор про крикет и всякое такое. Потом он увидел, что Мег идет, и ушел. Я все-таки собираюсь как-нибудь с ним познакомиться: уверена, ему не так уж весело живется, – решительно заявила Джо.

– Он хорошо воспитан, выглядит как маленький джентльмен, и это мне нравится. Так что у меня нет возражений против вашего знакомства с ним, если появится возможность сделать это подобающим образом. Он сам принес цветы, и мне стоило бы пригласить его к нам, но я не знала точно, что у вас там, наверху, происходит. Мальчик казался таким опечаленным, когда уходил, слыша, как вы веселитесь, и не имея ничего подобного у себя дома.

– Как удачно, что вы его не пригласили, маменька! – рассмеялась Джо, взглянув на свои сапоги. – Но мы как-нибудь поставим другой спектакль, который он сможет посмотреть, а то и сыграть в нем. Это было бы так весело, правда?

– У меня еще никогда не было такого прекрасного букета, – сказала Мег, с большим интересом разглядывая свои цветы. – Красивый – глаз не оторвешь!

– Они все прелестны. Но розы Бет для меня – всех милее, – проговорила миссис Марч, нюхая полузавядший цветок у себя на груди.

Бет придвинулась поближе и, прижавшись к матери, шепнула ей тихонько:

– Как мне хотелось бы послать мой букет папе! Боюсь, у него там вовсе не такое веселое Рождество, как у нас…

Глава третья. Мальчик из дома Лоренсов

– Джо! Джо! Где ты там? – крикнула Мег, стоя у подножия лестницы на чердак.

– Я тут! – ответил ей сверху охрипший голос, и, взбежав по ступенькам, Мег обнаружила на чердаке сестру, жующую яблоко и заливающуюся слезами над «Наследником Рэдклиффа[17]». Горло Джо было замотано шарфом, и она полулежала на старом трехногом диване у солнечного окошка. Чердак был любимым убежищем Джо, она часто укрывалась здесь, взяв с собою полдюжины яблок и хорошую книгу, чтобы насладиться тишиной и обществом своего любимца – домашней крысы по имени Скрэбл, – который жил где-то поблизости от дивана, но ничуть не возражал против присутствия Джо. Как только появилась Мег, Скрэбл исчез в своей норке. Джо смахнула слезинки со щек и подняла голову, ожидая услышать какую-нибудь новость.

– Как интересно! Ты только посмотри! Настоящее приглашение от миссис Гардинер на завтрашний вечер! – восклицала Мег, размахивая драгоценной бумажкой, а потом с девчачьим восторгом принялась ее читать: – «Миссис Гардинер была бы очень рада увидеть мисс Марч и мисс Джозефину[18] на небольшом вечере с танцами в канун Нового года». Маменька хочет, чтобы мы пошли. Только что мы наденем?

– Ну что толку спрашивать? Ты ведь сама знаешь, что у нас с тобой, кроме поплиновых платьев, ничего другого нет. Их и наденем! – с полным ртом ответила Джо.

– А мне так хочется шелковое! – вздохнула Мег. – Мама говорит, у меня оно, вероятно, будет, когда мне исполнится восемнадцать. Но два года – это же целую вечность ждать!

– А я уверена, что наши поплинчики выглядят совершенно как шелковые, и они нам очень идут. Твое платье почти совсем как новое, а мое… Я и забыла, что обожгла его в одном месте и порвала в другом. Что же мне делать? Ожог очень виден, и я ничем не могу его отчистить.

– Придется тебе сидеть не поднимаясь, сколько сможешь, да так, чтобы спину не было видно. А перед у тебя в полном порядке. У меня в волосах будет новая лента, и маменька обещала дать свою маленькую брошку с жемчужиной. Мои новые туфли– просто прелесть, перчатки тоже сойдут, хотя они не так хороши, как мне бы хотелось.

– А я свои испортила лимонадом, и новые мне не купить, так что придется пойти без перчаток, – сказала Джо, которую никогда не заботило то, как она одета.

– У тебя должны быть перчатки! – вскричала Мег с решимостью в голосе. – Иначе я не пойду! Перчатки важнее всего. Танцевать без них просто невозможно. И даже если тебе все равно, мне будет до смерти стыдно!

– Тогда я танцевать совсем не буду. Я не очень-то люблю танцевать, когда много людей танцуют парами. Это вовсе не интересно – плавно скользить по кругу. Я люблю носиться туда-сюда и выделывать всякие коленца.

– Тебе нельзя просить маму купить новые перчатки, они слишком дорогие, а ты слишком небрежна. Когда ты те испортила, она сказала, что в эту зиму не сможет купить тебе новую пару. А у тебя не получится как-то свои подправить? – с беспокойством спросила Мег.

– Я могу держать их смятыми в руке, так что никто не увидит, какие на них пятна. Вот и все, что я могу сделать. Ой, нет! Я скажу тебе, как мы с этим справимся: каждая из нас наденет одну хорошую перчатку, а испорченную будет держать в руке. Понимаешь?

– У тебя руки больше моих, ты мне ужасно растянешь перчатку, – начала было Мег, у которой собственные перчатки были весьма уязвимым местом.

– Ну так я пойду без них. Мне все равно, что люди скажут! – вскричала Джо, снова берясь за книгу.

– Ну хорошо, хорошо! Ты можешь взять перчатку! Только не наставь на ней пятен и веди себя прилично. Не закладывай руки за спину, не смотри ни на кого слишком пристально и не произноси «Христофор Колумб!», ладно?[19]

– Не беспокойся за меня. Я буду такой правильной, какой только смогу, и постараюсь не влипать ни в какие истории – если сумею. А теперь пойди ответь на записку и дай мне дочитать эту потрясающую историю.

Так что Мег отправилась «с благодарностью принять приглашение», осмотреть свое платье и, напевая, в самом счастливом расположении духа привести в порядок единственный, из настоящего кружева рюш, а Джо в это время, покончив с чтением и четырьмя остававшимися яблоками, затеяла шумную игру со Скрэблом.

В канун Нового года гостиная пустовала, ибо две младшие девочки взяли на себя роль камеристок, а две старшие были заняты архиважным делом подготовки к вечеру с танцами. Какими бы простенькими ни были туалеты сестер, дом оказался полон суеты, беготни вверх и вниз, смеха и болтовни, а в какой-то момент в нем стал слышен сильный запах паленых волос. Мег захотелось, чтобы лицо ее обрамляли несколько кудряшек, и Джо взялась зажать завернутые в бумажки локоны в плоечные щипцы[20].

– А разве от них должен идти такой дым? – спросила Бет из своего укромного местечка на кровати.

– Это влага высыхает, – ответила Джо.

– Как странно пахнет! Похоже на жженые перья, – заметила Эми, приглаживая собственные хорошенькие кудряшки с видом превосходства.

– Ну вот. Теперь я сниму бумажки, и вы увидите целое облако мелких колечек, – пообещала Джо, откладывая щипцы.

Она и в самом деле сняла бумажки, но никакого облака колечек не было видно: волосы остались на комоде, перед ее жертвой.

– Ой-ёй-ёй! Ох, ну что ты наделала! Ты же меня изуродовала! Я не смогу пойти! Мои волосы… О, мои волосы! – причитала Мег, в отчаянии разглядывая неровные курчавинки у себя на лбу.

– Вот так мне всегда везет! Зачем ты попросила меня это сделать?! Вечно я все порчу! Прости меня, пожалуйста, щипцы оказались слишком горячими, и я наделала бед, – простонала несчастная Джо, со слезами сожаления глядя на маленькие, плоские, как блины, черные кругляшки на комоде.

– И нисколько не изуродовала! Надо всего лишь подвить волосы немножко и завязать твою ленту так, чтобы кончики чуть-чуть выходили на лоб, тогда это будет выглядеть как последний крик моды. Я видела – многие девочки так делают, – проговорила Эми, стараясь утешить сестру.

– Так мне и надо! Незачем было так прихорашиваться, – недовольно воскликнула Мег. – Надо было оставить мои волосы такими, как есть.

– Да, я тоже так считаю. Но они ведь скоро опять отрастут, – сказала Бет, подходя, чтобы успокоить и поцеловать остриженную овечку.

В конце концов после многочисленных, но менее крупных неудач Мег была готова, а волосы Джо усилиями всей семьи убраны наверх в красивую прическу, и платье надето. Обе девочки очень хорошо выглядели в своих простых нарядах. Мег – в серебристо-сером с голубой бархатной лентой на голове и с кружевным рюшем на платье, заколотым жемчужной брошкой. Джо – в темном бордо с жестким, подобно мужскому, воротничком из белого полотна; единственным украшением у нее была пара белых хризантем. Каждая из сестер надела одну хорошую светлую перчатку и держала другую, испорченную, в руке. Все объявили, что вид у обеих «прекрасный и совершенно непринужденный». Новые туфельки Мег, на высоких каблуках, были очень тесными и сильно жали, но она не желала этого признавать, а девятнадцать шпилек Джо – все как одна – казались воткнутыми прямо ей в голову, что было не так уж приятно, но – святые Небеса! – будем же элегантны или умрем на месте!

– Желаю вам хорошо провести время, мои дорогие, – напутствовала их миссис Марч, когда сестры элегантно удалялись по дорожке. – Не ешьте слишком много за ужином и уходите в одиннадцать часов: к этому времени я пришлю за вами Ханну.

Когда калитка за девочками захлопнулась, из окна раздался голос:

– Девочки, девочки, а красивые носовые платочки вы с собой взяли?

– Да, да! Ужасно красивые, и Мег свой надушила одеколоном, – крикнула Джо в ответ и со смехом добавила, не убавляя шага: – Знаешь, я уверена, что маменька спросила бы нас про это, даже если бы мы убегали от землетрясения.

– У маменьки аристократические вкусы, и это один из них, и притом очень правильный, ведь настоящую леди узнают по изящной обуви, перчаткам и носовому платку, – отвечала Мег, у которой было целое множество собственных маленьких «аристократических вкусов».

В гардеробной миссис Гардинер, стоя перед зеркалом, Мег долго прихорашивалась, а потом сказала:

– Джо, не забудь, что тебе надо держать испорченную сторону юбки подальше от чужих глаз. Как моя лента – на месте? А волосы – они очень плохо выглядят?

– Но я обязательно забуду! Если заметишь, что я что-то не так делаю, просто подмигни мне, чтобы напомнить, ладно? – откликнулась Джо, поддергивая воротничок и торопливо приглаживая волосы щеткой.

– Нет, леди не подобает подмигивать. Я только приподниму брови, если что-то будет не так, и буду кивать тебе головой, если все в порядке. А теперь перестань сутулиться и иди мелкими шажками, и не вздумай никому пожимать руку, когда тебя станут с кем-то знакомить. Это не принято.

– И как только тебе удается заучивать все эти вещи? У меня это никогда не получается. Какая веселая музыка, правда?

И они пошли вниз по лестнице, ощущая некоторую робость, так как редко бывали на таких вечерах, и хотя этот небольшой званый вечер вовсе не был торжественным приемом, для сестер он явился настоящим событием. Миссис Гардинер, величественная пожилая дама, доброжелательно поздоровалась с девочками и подвела их к старшей из своих шести дочерей. Мег уже знала Сэлли и скоро почувствовала, что совсем освоилась, но Джо, не очень-то жаловавшая девиц и девичьи сплетни, стояла в сторонке спиною к стене и чувствовала себя здесь такой же неуместной, как жеребенок в цветнике. В другой части комнаты собралась группка мальчиков – человек шесть, они оживленно беседовали о катании на коньках, и Джо жаждала пойти и принять участие в их беседе, так как катание на коньках было одной из главных радостей в ее жизни. Она взглядом телеграфировала об этом Мег, но брови сестры взлетели так тревожно высоко, что Джо не осмелилась даже пошевелиться. Никто не подошел поговорить с ней, и мало-помалу группа девиц разбрелась, так что Джо осталась в полном одиночестве. Она не могла развлечения ради походить по комнате, так как тогда испорченная спинка платья стала бы всем видна, и поэтому стояла и разглядывала присутствующих, пока не начались танцы. Мег тотчас пригласили, и тесные туфельки понеслись по полу так живо, что никто и не догадался бы, какую боль, с улыбкой на устах, терпит их носительница. Джо увидела большого рыжеволосого юношу, направляющегося в ее сторону, и, испугавшись, что он намеревается ее пригласить, скользнула в занавешенную нишу, собираясь потихоньку посматривать из-за занавеса и наслаждаться покоем. К сожалению, еще одно застенчивое существо избрало для себя это убежище, ибо, как только занавес за Джо закрылся, она очутилась лицом к лицу с мальчиком из дома Лоренсов.

– Вот тебе и на! Я… я не знала, что здесь кто-то есть! – заикаясь, промолвила Джо, готовая исчезнуть так же быстро, как появилась.

Но мальчик рассмеялся и сказал очень вежливо, хотя и выглядел несколько испуганным:

– Не обращайте на меня внимания, оставайтесь, если хотите.

– А я вас не побеспокою?

– Нисколько. Я зашел сюда только потому, что мало кого здесь знаю и, видите ли, поначалу почувствовал себя как-то странно.

– И я тоже! Не уходите, пожалуйста. Если, конечно, вам не хочется.

Мальчик снова сел и смотрел не отрываясь на свои бальные туфли, пока Джо не произнесла, пытаясь быть любезной и непринужденной:

– Мне думается, я уже имела удовольствие видеть вас раньше. Вы живете по соседству с нами, не правда ли?

– В соседнем доме. – И он рассмеялся весело и открыто, потому что светские манеры Джо выглядели и правда забавно, ведь ему помнилось, как они болтали о крикете, когда он принес им сбежавшую кошку.

От его смеха Джо почувствовала себя совершенно как дома и тоже рассмеялась, проговорив самым сердечным своим тоном:

– Ох и веселились же мы за столом с вашими подарками!

– Это дедушка их послал.

– Но ведь это вы ему подсказали, верно?

– А как поживает ваша кошка, мисс Марч? – спросил мальчик, пытаясь быть серьезным, хотя его черные глаза весело смеялись.

– Очень хорошо, спасибо, мистер Лоренс. Только я не мисс Марч, а всего лишь Джо, – ответствовала юная леди.

– Ну а я не мистер Лоренс, а всего лишь Лори.

– Лори Лоренс – какое поразительное имя!

– Меня назвали Теодором, но мне это имя не нравится, потому что ребята стали звать меня Дора. Так что я заставил их звать меня Лори.

– Я тоже терпеть не могу свое имя. Оно такое сентиментальное! Хочу, чтобы все звали меня Джо, а не Джозефина. А как вы добились того, что ребята перестали называть вас Дора?

– Задал им трепку.

– Но не могу же я задать трепку тетушке Марч! Так что, как видно, придется терпеть. – И Джо, печально вздохнув, примирилась со своей участью.

– А вы разве не любите танцевать, мисс Джо? – спросил Лори с таким видом, словно считал, что это имя вполне ей подходит.

– Почему же? Люблю, даже очень, если места хватает и каждый может двигаться живо и весело. А в таком месте, как это, я наверняка что-нибудь опрокину, стану наступать всем на ноги или сделаю еще что-нибудь ужасное, так что лучше мне держаться подальше от беды и дать Мег плавно поскользить по комнате. А как вы? Не танцуете?

– Иногда – да. Видите ли, довольно много лет я прожил за границей и пока еще недостаточно бывал в обществе, чтобы разобраться, как и что у вас тут делается.

– За границей?! – воскликнула Джо. – Ах, расскажите мне про это! Я просто обожаю слушать, как рассказывают про путешествия.

Казалось, Лори не знает, с чего начать, но жадные расспросы Джо вскоре помогли ему разговориться, и он рассказал ей, как учился в школе в Вевее, где мальчики не носили головных уборов и у них на озере стоял целый флот лодок, а в каникулы они ходили в пешие походы по Швейцарии со своими учителями, и это было очень интересно.

– Ох, какая жалость, что меня там не было! – вскричала Джо. – А в Париж вы ездили?

– Мы провели там прошлую зиму.

– И вы умеете говорить по-французски?

– А нам в Вевее и не разрешали говорить на других языках.

– Ой, поговорите чуть-чуть! Я могу читать, но совсем не умею произносить.

– Quel nom a cette jeune demoiselle en les pantoufles jolis?[21]

– Как мило у вас это получается! Но погодите… Вы сказали «Кто эта юная леди в хорошеньких туфельках?», верно?

– Oui, mademoiselle.

– Так это же моя сестра Маргарет, вы ведь знали, что это она! Вы находите ее хорошенькой?

– Да, она напоминает мне немецких девушек, она выглядит такой юной и нежной и танцует, как настоящая леди.

Джо просто засияла, радуясь тому, как мальчик похвалил ее сестру, и сохранила в памяти его слова, чтобы передать их Мег. Оба они тайком смотрели на танцы из-за занавеса, обменивались критическими замечаниями, болтали и вскоре почувствовали себя давнишними знакомыми. Застенчивость Лори быстро исчезла, так как мальчишеская манера Джо вести себя «по-джентльменски» его весьма позабавила и помогла ему освоиться. К Джо тоже вернулась ее обычная веселость, испорченное платье было забыто, и никто не поднимал брови из-за ее поведения. «Мальчик из дома Лоренсов» нравился ей еще больше, чем прежде, и она успела бросить на него несколько «пристальных взглядов», с тем чтобы потом как следует его описать своим сестрам, ведь у них не было братьев, всего только несколько кузенов, и мальчишки были для них существами почти неизвестными.

«Вьющиеся черные волосы, смуглое лицо, большие черные глаза, красивый нос, прекрасные зубы, небольшие руки и ступни, выше меня ростом и для мальчика очень любезен. И вообще очень мил. Интересно, сколько ему лет?»

Вопрос был у нее уже на самом кончике языка, но Джо вовремя удержалась и с необычным для нее тактом решила выведать это с помощью обходного маневра.

– Я полагаю, вы собираетесь скоро поступить в колледж? Я так понимаю, что вы сейчас всё зубрите без отдыха и срока… То есть нет, я хотела сказать – усердно занимаетесь. – И Джо залилась краской стыда из-за вырвавшегося у нее ужасного слова «зубрите».

Лори улыбнулся, но, по-видимому, вовсе не был шокирован и ответил, пожав плечами:

– Да нет, у меня еще год-два в запасе. Раньше семнадцати я все равно поступать не собираюсь.

– Неужели вам всего пятнадцать? – удивилась Джо, окидывая взглядом высокого мальчика, который в ее воображении уже достиг семнадцати лет.

– Почти шестнадцать. В следующем месяце исполнится.

– Мне так хотелось бы поступить в колледж! А вам, похоже, это не так уж по душе.

– А мне это противно! Сплошная долбежка либо сплошная гульба. Мне не нравится, как ребята все это делают. Здесь, в нашей стране.

– А что же вам нравится?

– Жить в Италии и проводить время так, как я сам хочу.

Джо очень хотелось спросить его, как именно он сам хочет, но его черные брови сошлись так угрожающе, что она поспешно сменила тему и сказала, притопывая ногою в такт музыке:

– Какая полька чудесная! Почему бы вам не пойти танцевать? Попробуйте!

– Только если вы тоже пойдете, – произнес он с галантным полупоклоном.

– Не могу. Я обещала Мег, что не стану, потому что…

И Джо замолкла, нерешительно глядя на Лори, не зная, сказать почему или просто засмеяться.

– Потому что – что?

– А вы никому не скажете?

– Никогда!

– Ну, я завела себе дурную привычку стоять у пылающего камина и так сожгла свои платья, а это сильно подпалила. И хотя его хорошо починили, это все-таки заметно, вот Мег и велела мне не очень-то двигаться, чтобы никто не увидел. Можете смеяться, если вам хочется, я понимаю, это смешно.

Однако Лори не засмеялся. Он только на миг опустил глаза, и выражение его лица озадачило Джо, когда он мягко произнес:

– Не думайте об этом. Я скажу вам, как мы поступим. Здесь рядом – длинный коридор, где никого нет, мы можем танцевать там, и никто нас не увидит. Прошу вас, пойдемте!

Джо поблагодарила и радостно пошла с Лори, пожалев, что у нее нет второй чистой перчатки, так как увидела красивые, жемчужного цвета перчатки партнера. Коридор был пуст, и они великолепно станцевали польку, потому что Лори танцевал хорошо и даже научил ее немецкому па, которое восхитило Джо, так как включало быстрый ритм и свободу движений. Когда музыка смолкла, они уселись на ступеньках лестницы, чтобы отдышаться, и Лори был уже на середине рассказа о студенческом празднике в Гейдельберге, когда появилась Мег, искавшая исчезнувшую сестру. Она кивнула Джо, и та неохотно последовала за ней в боковую комнату, где обнаружила Мег с побледневшим лицом, сидящую на диване, охватив руками собственную ступню.

– Я растянула лодыжку. Этот дурацкий высокий каблук подвернулся, и из-за него ужасно вывернулась нога. Она так болит! Я едва могу стоять и не знаю, смогу ли когда-нибудь дойти до дома, – проговорила Мег, покачиваясь из стороны в сторону от боли.

– А я так и знала, что ты как-нибудь да повредишь себе ноги этими дурацкими туфлями. Мне тебя очень жалко, но я не знаю, что можно тут сделать, кроме как взять экипаж или остаться тут на всю ночь, – проговорила Джо, в то же время осторожно растирая злосчастную лодыжку.

– Я не могу взять экипаж, это стоит очень дорого. Более того, я вообще не могу взять экипаж, потому что большинство гостей приехали в собственных, а платные конюшни далеко, и послать нам за экипажем некого.

– Я схожу.

– Вот уж нет! Десятый час, и темно, как в Египте! И здесь остаться нельзя – дом полон гостей, у Сэлли ночуют подружки. Я отдохну до прихода Ханны, а потом постараюсь сделать все, что смогу.

– Я попрошу Лори, он сходит, – сказала Джо, и лицо ее просветлело от пришедшей в голову отличной идеи.

– Помилуй, Джо! Ни за что! Никого не проси и никому ничего не говори. Принеси мне мои ботики и положи туфли туда, где остальные наши вещи. Я ведь не могу больше танцевать, но как только ужин закончится, подожди Ханну и в ту же минуту, как она появится, скажи мне.

– Все уже идут ужинать. Я останусь тут, с тобой. Я так хочу.

– Нет, дорогая. Беги туда и принеси мне кофе. Я так устала, что пошевелиться не могу.

И Мег прилегла на диван, тщательно спрятав ботики, а Джо неуверенными шагами отправилась в столовую, которую отыскала после того, как сначала влезла в стенной шкаф для столового фарфора, а потом открыла дверь в комнату, где старый мистер Гардинер подкреплял свои силы в полном одиночестве. Совершив стремительный рывок к столу, она добыла желанный кофе и тут же его пролила, так что перед ее платья оказался испорчен не меньше, чем спина.

– О Небо! Ну что я за балда такая! – воскликнула Джо, одновременно погубив перчатку Мег, так как принялась отряхивать ею платье.

– Не могу ли я вам помочь? – произнес чей-то дружелюбный голос. Рядом оказался Лори с полной чашкой кофе в одной руке и тарелочкой с мороженым в другой.

– Я пыталась взять что-нибудь для Мег, она очень устала, а кто-то меня задел, и вот она я, в очень милом виде! – отвечала Джо, в унынии взглядывая то на юбку в кофейных пятнах, то на кофейного цвета перчатку.

– Очень жаль. Я искал, кому бы это предложить. Можно мне отнести все это вашей сестре?

– О, спасибо! Я покажу вам, где она. Я не предлагаю отнести это сама, так как, если бы взялась, наверняка попала бы еще в какую-нибудь передрягу.

Джо провела Лори в боковую комнату, а тот, словно давно уже привыкнув ухаживать за дамами, пододвинул к дивану маленький столик, принес вторую порцию кофе и мороженого для Джо и вел себя так мило, что даже придирчивая Мег признала, что он «славный мальчик». Они весело провели время, развлекаясь поговорками, и угощались шоколадными конфетами, находя под их оберткой бумажные ленточки с пожеланиями или шутливыми предсказаниями и характеристиками. Они успели уже погрузиться в тихую игру «Базз» с двумя-тремя другими гостями, остававшимися в доме на ночь, когда появилась Ханна. Мег к этому времени совершенно забыла про свою ногу и поднялась с дивана так поспешно, что, вскрикнув от боли, была вынуждена ухватиться за Джо.

– Ш-ш-ш! – прошептала она. – Ничего не говори! – И добавила вслух: – Это пустяки! Я немного подвернула ногу, вот и все.

И она, хромая, стала подниматься по лестнице в гардеробную – надеть теплые вещи.

Ханна их бранила, Мег плакала, а Джо просто не знала, как быть, пока не решилась взять дело в свои руки. Выскользнув из гардеробной, она сбежала вниз и, отыскав кого-то из слуг, спросила его, сможет ли он найти им экипаж. Оказалось, что этот слуга нанят на один вечер и совсем не знаком с округой; Джо озиралась в поисках кого-нибудь, кто мог бы ей помочь, когда к ней подошел Лори, слышавший, о чем она спросила слугу, и предложил ей экипаж своего дедушки, как раз, по его словам, подъехавший за ним самим.

– Но ведь еще так рано! Вряд ли вы намеревались уже уйти? – начала было Джо, чувствуя, что у нее отлегло от сердца, но не решаясь принять предложение.

– Я всегда ухожу рано, правда, поверьте! Прошу вас, разрешите мне отвезти вас домой. Это же все по пути, вы ведь и сами знаете, к тому же, говорят, дождь идет.

Последние слова решили дело, и, рассказав Лори о злосчастном происшествии с Мег, Джо с благодарностью приняла его предложение и бросилась наверх – привести остальных. Ханна, совсем как кошка, терпеть не могла дождь, так что от нее никаких возражений не последовало, и они покатили прочь в роскошном закрытом экипаже, чувствуя себя по-праздничному элегантными. Лори поехал рядом с кучером, чтобы Мег могла положить на сиденье ногу, так что сестры принялись совершенно свободно делиться впечатлениями о вечере.

– Я потрясающе провела время, – сказала Джо, взъерошив волосы и устраиваясь поудобнее. – А ты?

– Я тоже, пока ногу не подвернула. Я очень понравилась подруге Сэлли, Энни Моффат, и она пригласила меня приехать вместе с Сэлли и провести у нее неделю. Сэлли поедет весной, когда приезжает опера, и это будет просто великолепно, если только мама позволит мне поехать, – отвечала Мег, повеселев при одной мысли об этом.

– Я видела, что ты танцевала с рыжеволосым юношей, от которого сбежала я. Он тебе понравился?

– Ах, очень! И волосы у него вовсе не рыжие, а золотисто-каштановые, он был очень любезен, и мы с ним танцевали восхитительную редову[22].

– А когда он танцевал нью-степ[23], он был похож на припадочного кузнечика. Мы с Лори не могли удержаться от смеха. Ты нас не слышала?

– Нет, но вы поступили очень грубо! А что вы делали все это время, спрятавшись подальше от людских глаз?

Джо поведала ей о своих приключениях, а когда закончила рассказ, они как раз подъехали к своему дому. После многократных выражений благодарности они попрощались, пожелав Лори спокойной ночи, и прокрались наверх, надеясь никого не обеспокоить, но в ту же секунду, как скрипнула дверь их спальни, две головки в ночных чепчиках поднялись с подушек, и два сонных, но жаждущих новостей голоса воскликнули:

– Расскажите нам про вечер! Расскажите про вечер!

На это Мег откликнулась:

– Куда подевались все ваши манеры?!

А Джо принесла с собой несколько шоколадных конфет для младших сестер, и те скоро угомонились, но лишь после того, как услышали про самые волнующие события этого вечера.

– Ну, скажу я вам, я и в самом деле кажусь себе настоящей юной леди, вернувшейся домой в экипаже и сидящей в халате, в то время как горничная за мной ухаживает! – заявила Мег, когда Джо прибинтовала к ее ноге компресс с арникой и стала расчесывать ей волосы.

– А я вот не думаю, что настоящие юные леди могут радоваться и веселиться хотя бы на капельку больше, чем мы, несмотря на наши сожженные волосы, старые платья, по одной перчатке на душу да на тесные туфли, выворачивающие наши лодыжки, если нам хватает дурости такие туфли носить.

И я думаю, что в этом Джо была совершенно права.

Глава четвертая. Бремена

– О святые Небеса, как тяжело теперь снова вскидывать на плечи наши котомки и продолжать свой путь, – вздохнула Мег наутро после званого вечера, ибо каникулы уже закончились, а неделя развлечений вовсе не способствовала легкому возвращению к обязанностям, которые никогда не были ей по душе.

– Так жалко, что Рождество и Новый год бывают не каждый день! Вот было бы весело, правда? – откликнулась на это Джо, мрачно зевнув.

– Нам не следует и вполовину так весело проводить время, как мы это делаем сейчас. Но ведь это действительно кажется так приятно – устраивать легкие ужины с букетами цветов, посещать званые вечера, возвращаться домой в экипаже, читать, отдыхать и совсем не работать. Ну, знаешь, как другие люди: я всегда завидую девочкам, которые так и делают. Я ведь так люблю роскошь, – призналась Мег, пытаясь решить, какое из двух потрепанных платьев меньше всего потрепано.

– Ну, у нас этого нет, и давай не будем ворчать, а вскинем на плечи наши котомки и двинемся вперед, как это делает маменька. Могу только сказать, что тетушка Марч, как Старик-водяной[24], уж если привяжется – ни за что не отлипнет; но я надеюсь, что, если я научусь тащить ее на спине без нытья, она либо свалится сама, либо станет такой легкой, что мне на нее и внимания обращать не придется.

Эта мысль раздразнила воображение Джо и привела ее в отличное настроение, но Мег нисколько не просветлела, ведь ее бремя – обучение четверых избалованных детей – казалось сейчас тяжелее, чем прежде. У нее даже не хватало духа прихорошиться, как обычно, надев на шею синюю бархотку, и уложить волосы так, чтобы прическа была ей особенно к лицу.

– Что толку хорошо выглядеть, когда никого не видишь, кроме этих злых недоростков, и всем безразлично, хороша я или нет? – проворчала она, резким толчком задвинув ящик комода. – Видно, мне на всю жизнь суждена работа до седьмого пота с крохами развлечений в редкие дни, и я скоро стану старой, и страшной, и сварливой. И все потому, что я бедна и не могу наслаждаться жизнью, как другие девочки. Какая жалость!

Так что Мег сошла вниз с обиженной физиономией и сидела за завтраком не в самом лучшем расположении духа. Да и все остальные, казалось, были не в настроении и то и дело принимались брюзжать.

У Бет болела голова, и она пыталась успокоить боль, улегшись на диван и взяв к себе кошку с тремя котятами. Эми пребывала в сильном беспокойстве, так как уроки ее не были выучены и она никак не могла отыскать свои ботики. Джо непрерывно насвистывала и с грохотом опрокидывала все на своем пути, готовясь к уходу.

Миссис Марч была очень занята – она поспешно заканчивала письмо, которое нужно было тотчас отправить, а Ханна пребывала не в духе, потому что поздно ложиться спать ее совсем не устраивало.

– Никогда еще не видела такого сердитого семейства! – не выдержала наконец Джо, потеряв терпение после того, как опрокинула чернильницу, порвала шнурки на обоих башмаках и уселась на собственную шляпку.

– А ты в нем – самая сердитая! – парировала Эми, собственными слезами смывая с аспидной доски неверно решенный пример[25].

– Бет, если ты не будешь держать этих ужасных кошек внизу, в подвале, я велю их утопить! – раздраженно воскликнула Мег, пытаясь избавиться от котенка, который взобрался к ней на спину и пристал, как репей, пониже лопаток, – не достать!

Джо смеялась, Мег бранила кошек, Бет просила прощения, а Эми громко рыдала, потому что теперь она не могла вспомнить, сколько получится, если умножить двенадцать на девять.

– Девочки, девочки, утихните на минутку! Я должна отправить письмо ранней почтой, а вы отвлекаете меня вашими неприятностями, – вскричала миссис Марч, вычеркивая уже третье испорченное предложение в своем письме.

Моментально наступила полная тишина, неожиданно нарушенная Ханной, решительными шагами вошедшей в комнату. Она поставила на стол два горячих полукруглых пирога и столь же решительно зашагала прочь. Эти пироги были домашней традицией, и сестры называли их «муфточками» – ведь других муфточек у них не было, а горячие пироги приятно согревали им руки в холодные утра.

Ханна никогда не забывала испечь эти пироги, как бы ни была занята или не в духе, потому что путь девочкам предстоял долгий и по холоду. У бедняжек не бывало ланча, и они редко возвращались домой раньше двух часов дня.

– Обними покрепче своих кошек, Бетти, и справишься с головной болью. До свидания, маменька, мы сегодня утром просто шайка отпетых негодяек, но вернемся домой настоящинскими ангелочками. Ну, Мег, идем! – И Джо отправилась вон, громко топая башмаками и чувствуя, что пилигримы вышли в путь не совсем так, как им подобало.

Прежде чем завернуть за угол дома, девочки обычно оборачивались назад, так как мама всегда подходила к окну, чтобы с улыбкой кивнуть им и помахать на прощанье рукой. Казалось, им было бы невозможно благополучно пережить этот день без такого напутствия, и, каким бы ни было их настроение, ласковое мамино лицо, увиденное на прощанье, непрестанно освещало им путь, словно сияние солнца.

– Если бы маменька погрозила нам кулаком, вместо того чтобы посылать воздушный поцелуй, так нам было бы и надо, ведь более неблагодарных негодниц, чем мы все, свет еще не видывал! – воскликнула Джо, полная раскаяния и теперь считавшая заслуженным наказанием глубокий снег на дороге и холодный резкий ветер.

– Не надо употреблять такие ужасные выражения, – ответила Мег из-под густой вуали, в которую она закутала лицо, словно монахиня, испытывающая отвращение к миру сему.

– А мне нравятся хорошие крепкие слова, которые имеют смысл, – возразила ей Джо, ловя свою шляпку, совершившую подскок у нее на голове с явной готовностью улететь прочь.

– Ты можешь называть себя, как тебе угодно, но я вовсе не негодяйка и не негодница и не желаю, чтобы меня так называли.

– Ты просто испорченное создание и сегодня безумно раздражена оттого, что не можешь постоянно жить в роскоши! Бедняжечка! Ты только подожди, вот я заработаю себе состояние, тогда ты обязательно будешь наслаждаться экипажами, мороженым, и туфельками на высоких каблучках, и букетами цветов, и рыжеволосыми юношами для танцев.

– Какая же ты все-таки смешная, Джо!

Но забавная чепуха Джо рассмешила Мег, и настроение у нее, вопреки ей самой, улучшилось.

– А тебе просто повезло, что я такая, ведь, прими я сокрушенный вид да попытайся приуныть, как ты это делаешь, в хорошеньком состоянии мы бы с тобой оказались! Хвала Небесам, я всегда могу найти что-нибудь забавное, что меня поддержит. Брось хныкать и возвращайся домой к обеду веселой, будь паинькой!

И Джо ободряюще хлопнула сестру по плечу, расставаясь с нею на весь день, ведь каждая из них теперь отправлялась своей дорогой, каждая потуже затягивала вокруг шеи небольшую теплую шаль, каждая старалась быть повеселее, несмотря на зимнюю стужу, трудную работу и неудовлетворенные желания юности, так любящей удовольствия.

Когда мистер Марч потерял свое состояние, пытаясь помочь неудачливому другу, две старшие девочки умоляли родителей разрешить им делать что-то, чтобы участвовать хотя бы в содержании самих себя. Полагая, что никогда не рано начинать развитие активности, предприимчивости и самостоятельности, родители согласились, и обе сестры с великим рвением взялись за работу, что непременно, вопреки всем трудностям, в конце концов должно было привести к успеху.

Маргарет нашла себе место в качестве бонны и, получая маленькую плату, почувствовала, что разбогатела. По ее собственному признанию, она «любила роскошь» и бедность была ее главной трудностью. Она тяжелее, чем остальные сестры, переносила бедность, так как помнила, хоть и не очень многое, о том времени, когда дома у них было так красиво, а жизнь текла так легко и была полна удовольствий, ведь семья ни в чем не испытывала нужды. Мег старалась не завидовать, не чувствовать недовольства, но ведь это так естественно, что молодая девушка мечтает о красивых вещах, веселых друзьях и подругах, о таких достоинствах благовоспитанной девицы, как умение играть на фортепьяно, рисовать, хорошо танцевать, и вообще – о счастливой жизни. В семье Кинг, где она работала, она каждый день видела все, о чем мечтала сама, потому что старшие сестры ее питомцев как раз начали выходить в свет, и Мег то и дело попадались на глаза и элегантные бальные платья, и красивые букеты; она слышала оживленную болтовню о театрах, о концертах, о веселых санных прогулках и о самых разнообразных развлечениях. И конечно, видела, как на пустяковые мелочи швыряются деньги, которые были бы для нее так драгоценны. Бедняжка Мег редко жаловалась, но ощущение несправедливости порой вызывало у нее чувство раздражения к окружающим – ведь она пока еще не научилась понимать, как она богата теми благами, которые сами по себе могут сделать жизнь счастливой.

Случилось так, что Джо оказалась подходящей помощницей для тетушки Марч: та была хрома и нуждалась в живом и энергичном человеке, который мог бы ее обслуживать. Когда у семьи начались неприятности, бездетная старая дама предложила усыновить какую-нибудь из девочек[26] и очень обиделась, когда ее предложение отклонили. Друзья говорили мистеру и миссис Марч, что они из-за этого потеряли всякую возможность быть упомянутыми в завещании их богатой родственницы, но они – эти странные люди были явно не от мира сего! – отвечали:

– Мы не откажемся от наших девочек и за дюжину состояний. В богатстве ли, в бедности, мы останемся вместе и будем счастливы, радуясь друг другу.

Некоторое время старая дама не разговаривала ни с кем из семейства Марч. Но как-то раз она случайно встретилась с Джо в доме друзей, и смешная физиономия девочки и ее грубоватые манеры поразили воображение старой тетушки так, что она предложила взять ее в компаньонки. Джо это вовсе не устраивало, но поскольку не представилось ничего лучшего, она предложение приняла и, к всеобщему удивлению, прекрасно уживалась со своей раздражительной родственницей. Время от времени разражалась буря, а однажды Джо даже весьма решительно зашагала домой, заявив, что не может все это долее выносить, однако настроение тетушки Марч, точно небо после бури, всегда быстро «прояснялось», и она посылала за Джо, прося ее возвратиться, да так настоятельно, что девочка не могла тетушке отказать, ведь в глубине души ей нравилась эта колючая старая дама.

Подозреваю, что главным из того, что привлекало Джо в доме тетушки Марч, была большая библиотека, полная прекрасных книг, но остававшаяся во власти пыли и паучьих сетей с тех пор, как умер дядюшка Марч. Джо помнила доброго старого джентльмена, который, бывало, позволял ей строить железные дороги и мосты из словарей, рассказывал интересные истории про картинки в написанных на латыни книгах и покупал ей имбирную коврижку, когда им случалось встретиться на улице. Тускло освещенная, пыльная комната с бюстами, пристально глядящими вниз с высоких книжных шкафов, удобные кресла, глобусы и – самое лучшее – никем не тревожимый мир книг, в котором она могла бродить, где и как ей вздумается, – все это превращало для нее библиотеку в пространство райского блаженства.

Стоило только тетушке Марч вздремнуть, или в тот момент, как к ней являлись гости, Джо спешила в эту тихую комнату и, свернувшись калачиком в глубоком кресле, буквально пожирала книги стихов, романы, исторические произведения, книги о путешествиях и о картинах, точно настоящий книжный червь. Но, как всякое счастье, это длилось недолго, ибо непременно, лишь только она добиралась до самой сути читаемого, до сладчайшего стиха или строки песни, до самого гибельного приключения своего героя-путешественника, громкий клич «Джози-фина! Джози-фи-и-на!» призывал ее назад, и ей приходилось покидать свой рай, чтобы мотать пряжу, купать пуделя или часами читать «Очерки» Белшама[27].

Джо мечтала совершить что-то грандиозное. Пока еще она не представляла себе, что именно, но оставляла самому времени возможность подсказать ей это, а между тем она считала своей главной бедой невозможность читать, бегать и ездить верхом столько, сколько ей хочется. Горячность ее натуры, острый язычок и неуемный дух постоянно заводили ее в различные переделки, так что жизнь девочки превращалась в череду взлетов и падений, столь же смешных, сколь и грустных. Однако выучка, полученная ею у тетушки Марч, явилась как раз тем, что было ей необходимо, а мысль, что она делает нечто нужное для участия в собственном содержании, радовала ее, несмотря на вечно повторяющийся клич «Джози-фи-и-на!».

Бет была слишком застенчива, чтобы учиться в школе. Попытались было этого добиться, но девочка так страдала, что родителям пришлось отказаться от всяких попыток, и она стала делать школьные уроки дома под руководством отца. Даже когда отец уехал в армию, а мать была призвана посвятить свой опыт и энергию Обществу помощи воинам[28], Бет упорно продолжала заниматься самостоятельно и старалась изо всех сил. Эта крошка была маленькой домашней хозяйкой: она помогала Ханне содержать дом в чистоте и уюте, столь необходимом для работающих членов семьи, никогда не задумываясь о какой-либо иной награде, кроме любви близких. Она проводила долгие тихие дни, не ощущая одиночества, не бывая праздной, ибо ее маленький мир полнился воображаемыми друзьями, а по натуре своей она была трудолюбивой пчелкой.

У Бет было шесть кукол. Каждое утро их приходилось поднимать с постели и одевать, так как Бет все еще оставалась ребенком и не утратила всегдашней привязанности к своим любимицам. А ведь среди них – ни одной совершенно целой или особенно красивой: все они были «изгоями», пока Бет не приняла их под свое крыло, ибо когда ее сестры перерастали своих идолов, те переходили в руки Бет, ведь Эми не желала иметь ничего уродливого или старого. А Бет любила их всех тем более нежно как раз по этой самой причине и устроила больничку для кукол-инвалидов. Никогда никакие булавки не втыкались в их тряпичные тела[29], они никогда не слышали ни одного резкого слова, не получили ни одного шлепка; никогда небрежение не омрачило души ни одной из них, даже самой не располагающей к себе персоны. Все они бывали накормлены и одеты, со всеми нянчились и всех ласкали с неиссякающей нежностью. Один из жалких отбросов кукольного общества, принадлежавший ранее Джо и явно проведший бурную жизнь, стал совершенной развалиной и попал в мешок с тряпками. Из этой богадельни он был спасен сердобольной Бет и взят в ее приют. У него отсутствовала верхняя часть головы, поэтому Бет привязала на искалеченную голову аккуратную маленькую кепку, а отсутствие ног и рук скрыла, завернув беднягу в одеяльце и отдав этому неизлечимому инвалиду самую лучшую кроватку. Если бы кто-нибудь знал, сколько нежной заботы изливалось на этого куклёнка, я думаю, такой человек был бы растроган до глубины души, даже если бы это казалось ему смешным. Она приносила ему цветы из букетов, читала вслух, выносила на свежий воздух подышать, спрятав у себя под пальто, пела ему колыбельные, никогда не укладывалась спать, не поцеловав на ночь его запачканную физиономию и не прошептав ласково: «Надеюсь, ты будешь хорошо спать в эту ночь, мой милый бедняжка!»

У Бет, конечно, имелись свои трудности точно так же, как у других, и поскольку она была не ангел, а просто очень человечная маленькая девочка, она часто плакала «малюсеньким плачем», как это называла Джо, потому что она не могла брать уроки музыки, не могла иметь хорошее фортепьяно. Она так любила музыку, так старалась научиться играть и так терпеливо упражнялась на тренькающем старом инструменте, что казалось, вот-вот кто-нибудь (не станем намекать на тетушку Марч!) возьмет да и поможет ей во что бы то ни стало. Но никто тем не менее не взялся ей помочь, и никто не видел, как Бет, когда остается одна, стирает слезы с пожелтевших клавиш, не желающих звучать как надо. Работая, Бет распевала, словно маленький жаворонок. Она никогда не бывала слишком уставшей для маменьки и сестер и день изо дня с надеждой повторяла про себя: «Я знаю, со временем я научусь играть на фортепьяно, если буду хорошей и доброй».

Много есть на свете таких Бет, застенчивых и тихих, сидящих в укромных уголках, пока они не потребуются, и живущих для других так радостно, что никто не замечает их жертв, покуда этот крохотный сверчок на печи[30] не перестанет стрекотать и солнечный призрак не исчезнет, оставив после себя лишь тишину и тень.

Если бы кто-нибудь спросил у Эми, что в ее жизни доставляло ей более всего трудностей и огорчений, она ответила бы, ни на миг не задумавшись: «Мой нос». Когда она была совсем крошкой, Джо нечаянно уронила ее в ведерко с углем, и Эми утверждала, что это падение навсегда искалечило ее нос. Он не был слишком большим, он не был неуклюжим и красным, как нос бедняжки Петри[31], он был лишь чуть-чуть приплюснут, и никакие на свете прищепки не могли придать ему аристократическую утонченность. Никто не обращал на это внимания, кроме самой девочки, а сам нос очень старался вырасти, однако Эми глубоко ощущала нехватку носа древнегреческого образца и, чтобы найти утешение, изрисовывала не листы, а целые простыни бумаги красивыми носами.

Сестры прозвали Эми «Маленький Рафаэль»: у нее обнаружился несомненный талант к рисованию, и она никогда не бывала так счастлива, как срисовывая цветы, придумывая разного вида фей или иллюстрируя рассказы и сказки странными образчиками своего искусства. Ее учителя жаловались, что вместо решения примеров и задач она покрывала свою аспидную доску изображениями животных, на свободных страницах своего географического атласа она копировала карты, а из ее учебников в самые неудачные моменты вылетали трепещущие листочки язвительно-смешных карикатур. Эми удавалось благополучно преодолевать школьную премудрость в меру своих способностей и избегать нареканий благодаря образцовому поведению. Она пользовалась расположением своих соучениц, так как была уравновешенна и, к счастью, владела искусством быть, без особых усилий, приятной со всеми. Ее не очень большое важничанье и манерничанье пришлись одноклассницам весьма по вкусу, как и другие ее достоинства, ведь, кроме рисования, она умела сыграть на фортепьяно двенадцать мелодий, вязать крючком и читать вслух по-французски без того, чтобы неправильно произносить две трети слов. У Эми была манера жалобным тоном выговаривать: «Когда папа был богат, мы делали то-то…», что звучало очень трогательно, а длинные слова, которые она так любила, девочки считали «совершенно элегантными».

Как видим, Эми шла прямой дорогой к избалованности, ибо все и каждый ей потакали, ее маленькое тщеславие и не такой уж маленький эгоизм беспрепятственно возрастали. Тем не менее кое-что несколько приглушало ее тщеславие: ей приходилось носить одежду своей кузины. Кузину звали Флоренс, а мама Флоренс не обладала ни единой толикой вкуса, и Эми невероятно страдала оттого, что вынуждена носить красную шляпку вместо голубой, не вполне идущие ей платья и кричащие фартуки, не совсем подходившие по размеру. Все они были из хорошего материала, прекрасно сшиты и совсем мало ношены, но взгляд Эми-художника бывал неприятно поражен, особенно этой зимой, когда она получила, например, школьное платье тускло-лилового цвета с узором из желтых горошин и без какой бы то ни было отделки.

– Единственное утешение, – сказала она Мег, подняв на нее глаза, полные слез, – что мама не наказывает меня тем, что делает поперечные складки на моих платьях, когда я плохо себя веду, как делает мать Марайи Паркс. Милая моя, это просто ужасно! Иногда Марайя так плохо себя ведет, что ее платье едва доходит ей до колен, и тогда она не может явиться в школу! Стоит мне подумать о такой дендрации[32], как я чувствую, что смогу скорее вынести и свой приплюснутый нос, и это лиловое платье с желтыми сигнальными огнями на нем.

Мег была наперсницей и руководительницей Эми, а Джо, в подтверждение странной уверенности, что противоположности сходятся, играла ту же роль в жизни тихони Бет, и эта застенчивая девочка, сама того не сознавая, оказывала на свою безалаберную старшую сестру больше влияния, чем кто бы то ни было еще в их семействе. Две старшие – Мег и Джо – очень много значили друг для друга, кроме того, каждая из них взяла под свою опеку одну из младших и каждая оберегала избранную подопечную по-своему. Они называли это «играть в дочки-матери», реализуя материнский инстинкт, свойственный маленьким женщинам, и младшие девочки заменили им давно отброшенных кукол.

– Ну, может кто-нибудь что-нибудь рассказать? – спросила Мег, когда вечером они уселись все вместе за шитье. – День сегодня был такой унылый, что я просто умираю – так хочется хоть немного развлечься!

– У меня сегодня удивительная история вышла с тетушкой Марч, но так как я выкарабкалась из нее с пользой для себя, то могу вам про это рассказать, – начала Джо, страстно любившая рассказывать всякие истории. – Я читала ей этого бесконечного Белшама, нудила монотонно, как всегда, потому что тетушка тогда очень скоро задремывает, а я беру какую-нибудь хорошую книгу и читаю, читаю прямо как сумасшедшая, пока она не проснется. Но сегодня получилось так, что я убаюкала сама себя, и, прежде чем она начала клевать носом, я выдала такой зевок, что она спросила, с чего это я так широко открыла рот, что могла бы сразу проглотить всю книгу целиком. «Очень жаль, что у меня это не получится, не то мы сразу распрощались бы с ней, и делу конец!» – ответила я, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком дерзко. Тут она прочла мне длинную лекцию про мои грехи и велела мне посидеть и поразмыслить о них, пока она на минутку «забудется». Она никогда не «опоминается» слишком быстро, так что в то же мгновение, как ее чепец поник, словно отяжелевшая головка георгины, я выхватила из кармана «Векфилдского священника»[33] и принялась читать – один глаз в книгу, другой – на тетушку. Я как раз дошла до того места, где они все шлепаются в воду… Тут я сама забылась и рассмеялась вслух. Тетушка проснулась и, придя после сна в более доброе расположение духа, велела мне прочесть из книжки кусочек, чтобы показать ей, что за легкомысленную стряпню я предпочитаю достойному и поучительному труду Белшама. Я старалась изо всех сил, и ей понравилось, но она сказала только: «Не пойму, о чем тут речь идет. Вернись-ка к началу, девочка».

Ну я и вернулась к началу и постаралась сделать Примрозов такими интересными, как только возможно. Разок у меня хватило ехидства замолкнуть на захватывающем месте и очень кротко спросить: «Может, нам здесь остановиться, мэм? Боюсь, это вас утомляет». Она подхватила свое вязанье, выпадавшее у нее из рук, бросила на меня острый взгляд сквозь очки и произнесла резко, как обычно: «Извольте дочитать главу, мисс, и не дерзите!»

– А она призналась, что ей это понравилось? – спросила Мег.

– Ох, да что ты, ни в коем разе! Но она оставила старину Белшама в покое, а попозже днем я забежала за забытыми перчатками и вижу: тетушка так погрузилась в «Священника», что даже не слышит, как я отплясываю джигу в коридоре, смеясь от предвкушения лучших времен! Какой приятной могла бы стать ее жизнь, если бы она только захотела! Я вовсе ей не завидую, пусть она и богата. Думаю, в конце концов, – добавила Джо, – у богатых не меньше забот, чем у бедных.

– Твои слова напомнили мне, – сказала Мег, – что и я тоже могу кое о чем рассказать. Это не так забавно, как история Джо, но я много думала об этом, идя домой. Сегодня у Кингов все находились в каком-то необычайном волнении, а одна из моих питомиц сказала мне, что их самый старший брат сделал что-то ужасное и их папа куда-то его отослал. Потом я услышала, как плачет миссис Кинг, а мистер Кинг говорит очень громко; Грейс и Эллин прошли по коридору мимо меня, отворотившись, чтобы я не видела их глаз, красных и опухших от слез. Разумеется, я не стала задавать никаких вопросов, но мне стало их всех так жалко! Как хорошо, что у меня нет неуправляемых братьев, которые совершают всякие дурные поступки и позорят свою семью.

– А мне кажется, когда тебя позорят в школе, это еще гораздо позористее, чем все дурные поступки, какие может сделать плохой мальчишка, – заявила Эми, укоризненно покачивая головой, словно у нее за плечами большой жизненный опыт. – Сюзи Перкинс явилась сегодня в класс в прелестном колечке с красным сердоликом. Мне ужасно захотелось такое же, и я от всей души пожалела, что я не Сюзи. Ну вот. А она нарисовала портрет мистера Дэвиса с чудовищным носом и горбом на спине, а изо рта у него вылетало что-то вроде воздушного шарика со словами: «Юные леди, я всех вас вижу!» Мы как раз смеялись над рисунком, когда вдруг обнаружили, что он и правда нас видит, и он велел Сюзи принести ему ее грифельную доску. Она была просто перрилизована от страха, но все же пошла к его столу, и – ах! – как вы думаете, что он сделал? Он схватил ее за ухо – за ухо! Только представьте себе этот ужас! И отвел ее на помост, с которого мы наизусть читаем, и заставил стоять там целых полчаса, держа доску так, чтобы все могли видеть тот рисунок.

– А разве девочки не посмеялись над этим портретом? – спросила Джо, любившая смаковать такие стычки.

– Посмеялись?! Да ни одна! Они сидели тихенько, словно мышки, а Сюзи проливала потоки слез, я это точно знаю. И я ей перестала завидовать, потому что почувствовала, что миллионы сердоликовых колец не сделали бы меня счастливой после такого позора. Я никогда, ни за что не оправилась бы от такого чрезвычайного оскорбления. – И Эми вернулась к шитью, гордая сознанием собственной добродетельности и тем, что сумела произнести два длинных слова единым духом и без единой ошибки.

– А я сегодня утром видела то, что мне очень понравилось, и собиралась вам рассказать за обедом, но забыла, – заговорила Бет, в то же время приводя в порядок рабочую корзинку Джо, где все всегда было перевернуто вверх тормашками. – Когда я пошла в лавку купить устриц для Ханны, там был мистер Лоренс, только он меня не заметил, я стояла за бочкой с рыбой, а он был занят разговором с хозяином лавки, мистером Каттером. Какая-то бедная женщина вошла туда с ведром и шваброй и спросила мистера Каттера, не позволит ли он ей немного почистить пол «за самую малость рыбы», так как у нее ничего нет на обед детям, а работы в тот день она, к несчастью, не нашла. Мистер Каттер очень торопился и ответил довольно сердито: «Нет!» Женщина уже пошла к выходу и выглядела ужасно голодной и расстроенной, но тут мистер Лоренс подцепил загнутым концом своей трости огромную рыбину и протянул ей. Она так обрадовалась, так удивилась, что прямо схватила эту рыбину, прижала к груди и стала благодарить его без остановки. А он говорит: «Теперь идите и приготовьте им обед» – и она поспешила уйти, и такая была счастливая! Правда ведь, как он хорошо сделал?! Ах, она выглядела так забавно, держа в объятьях огромную рыбину и желая мистеру Лоренсу, чтобы ему «лёхко» было на том свете!

Отсмеявшись над рассказом Бет, девочки попросили маму тоже рассказать им что-нибудь интересное, и после минутной задумчивости она начала рассказывать без улыбки:

– Сегодня, когда я села кроить синие фланелевые куртки в помещении нашего Общества, я очень беспокоилась о вашем отце и думала о том, какими одинокими и беспомощными окажемся мы, если с ним что-то случится. Не очень-то умно было мне так думать, но я все волновалась и волновалась, пока один старик не явился получить кое-какую одежду. Он сел подле меня, и я заговорила с ним, потому что он был явно беден и казался уставшим и встревоженным. «У вас, видимо, сыновья в армии?» – спросила я, так как записка, с которой он пришел, была адресована не мне.

«Да, мэм, их было четверо, но двое погибли, один в плену, а я еду к другому – он очень плох и лежит в госпитале, в Вашингтоне», – ответил тихо старик.

«Вы великое дело сделали для нашей страны, сэр», – сказала я, почувствовав к этому человеку уже не жалость, а глубокое уважение.

«Ни на грош не больше, чем должен, мэм. Я бы и сам пошел, если б от меня толк был. А раз нету толку, так я сынов своих отдал, и вовсе не за плату какую-нито».

Произнося это, он приободрился и выглядел вполне искренним, и казалось, так радостно отдал все, что мог, что мне стало стыдно за себя. Я ведь отдала только одного, и то считала, что отдала слишком много, тогда как этот старик отдал четверых, и сделал это, не жалуясь. Не жалуется и теперь. У меня есть мои девочки, они всегда меня утешат, а его сын – последний у него оставшийся – ждет отца в госпитале, за много миль отсюда, возможно, лишь затем, чтобы навсегда с ним проститься. И я почувствовала себя такой богатой, такой счастливой, подумав о своем благословенном везении, что собрала ему хороший узел вещей, дала денег и от всего сердца поблагодарила за преподанный мне урок.

– Маменька, расскажите нам еще историю с моралью, вроде этой, – попросила Джо после минутного молчания. – Я потом очень люблю поразмыслить над ними, если они про настоящую жизнь и не слишком похожи на проповедь.

Миссис Марч улыбнулась и начала сразу же, ведь она с давних пор рассказывала разные истории перед этой маленькой аудиторией и прекрасно знала, как угодить слушательницам.

– Когда-то давным-давно жили-были четыре девицы, у которых хватало и еды, и питья, было что на себя надеть и много всяких благ и развлечений, да и добрых друзей хватало, и родители их нежно любили, а девицы эти всё не были довольны. – (Здесь слушательницы обменялись лукавыми взглядами и более усердно взялись за шитье.) – Однако девицам этим очень хотелось стать добрыми и хорошими, и они принимали множество отличных решений, но не совсем аккуратно их выполняли. Они постоянно говорили: «Ах, если бы у нас было вот это…» или: «Ах, если бы мы могли сделать так-то…», совершенно забывая, как много у них уже есть и сколь многое в действительности они могут сделать. Тогда они спросили одну старушку, каким заклятием они могли бы воспользоваться, чтобы стать счастливыми, и та им ответила: «Когда вы чувствуете, что недовольны, вспомните про те блага, что у вас есть, и будьте благодарны за это!» – (Здесь Джо быстро подняла голову, словно собираясь заговорить, но передумала, поняв, что рассказ не окончен.) – Поскольку девицы эти были достаточно разумны, они решили попробовать и последовали совету старушки – и вскоре сами стали удивляться, как хорошо все у них получается. Одна из них обнаружила, что деньги не могут освободить семьи людей богатых от позора и горестей; другая – что, несмотря на бедность, она благодаря своей юности, здоровью и веселому нраву гораздо счастливее, чем некая раздражительная, слабая здоровьем старая дама, неспособная наслаждаться теми благами, что у нее есть; а третья узнала, что, как ни неприятно бежать по холоду в лавку, чтобы помочь приготовить обед, куда неприятнее просить ради обеда милостыню. Четвертая же девица поняла, что даже сердоликовые колечки ценятся не так высоко, как хорошее поведение. Так что все четверо согласились перестать жаловаться, удовольствоваться теми благами, что имеют, и стараться быть достойными этих благ, ибо иначе вместо их увеличения они могут этих благ вовсе лишиться; а кроме того, все они поверили, что никогда не разочаруются и не пожалеют, что последовали совету старушки.

– Ну и маменька! Как это у вас ловко получилось – вы обратили наши собственные истории против нас и вместо романа прочли нам проповедь! – воскликнула Мег.

– А мне такие проповеди нравятся, – сказала Бет, правильными рядками втыкая иголки в подушечку в корзинке Джо. – Такие нам папа читал.

– А я жалуюсь вовсе не так часто, как другие, а теперь буду еще осторожней, чем раньше, ведь падение Сюзи послужило мне предостережением! – заявила добродетельная Эми.

– Мы этот урок заслужили, и нам его не забыть. А если вдруг забудем, вы, маменька, просто напомните нам слова старой Хлои из «Хижины дяди Тома»: «Низзя забувать об своих благáх, детки! Никак низзя об них забувать!» – откликнулась Джо, которая, как ни старалась, не смогла удержаться от того, чтобы не найти – пусть самую малость – забавного в маленькой проповеди, хотя приняла ее очень близко к сердцу, как и каждая из сестер.

Глава пятая. Как добрые соседи

– Ради всего святого, Джо! Что это ты собираешься теперь делать? – спросила Мег как-то перед вечером, в холодный снежный день, увидев сестру, шумно топающую через прихожую в резиновых сапогах, широком старом пальто и капюшоне, с метлой в одной руке и совком в другой.

– Выхожу поразмяться на свежем воздухе, – ответила Джо. В ее глазах светился озорной огонек.

– Я бы думала, что двух долгих прогулок сегодняшним утром вполне для этого хватило! На улице холодно и хмуро, снег мокрый, и я советую тебе посидеть дома, где тепло и сухо, у горящего камина, как делаю я, – промолвила, поежившись, Мег.

– Советов никогда не принимаю! Сидеть без движения целый день не умею и, поскольку я не кошечка, терпеть не могу подремывать у камелька. Я обожаю приключения и выхожу на их поиски.

Итак, Мег вернулась к камину поджаривать себе ножки и читать «Айвенго», а Джо принялась с величайшим энтузиазмом расчищать заметенные снегом дорожки. Снег не успел слежаться, и своей метлой девочка быстро размела дорожку, идущую вдоль изгороди по всему саду, чтобы Бет могла пройти по ней, когда покажется из-за туч солнце и куклам-инвалидам необходимо будет подышать свежим воздухом. Надо сказать, что этот сад отделял дом семейства Марч от дома мистера Лоренса. Оба здания стояли на окраине города, и место это пока еще очень походило на загородное своими рощами и лужайками, большими садами и тихо журчащими ручьями. Невысокая живая изгородь разделяла два владения. По одну сторону изгороди стоял старый, побуревший от времени дом, выглядевший каким-то обнаженным и потрепанным без густолистых стеблей плюща, обвивавших его стены летом, и массы цветов, окружавших его тогда. По другую же сторону изгороди находился величественный особняк, всем своим видом свидетельствовавший о комфортной и даже роскошной жизни, начиная с каретного сарая, содержащегося в полном порядке двора и ухоженного сада до оранжереи и всяких прекрасных вещей, какие мельком можно было увидеть меж незадернутых дорогих занавесей на окнах.

Однако особняк этот казался одиноким, безжизненным, ибо никогда на его лужайке не резвились дети, ни одно материнское лицо не глядело из его окон, и совсем немного людей входило в дом и выходило из него, помимо старого джентльмена и его внука.

Буйная фантазия Джо рисовала ей этот дом как заколдованный дворец, преисполненный великолепия и удовольствий, которыми некому насладиться. Ей давно хотелось взглянуть на спрятанное в таинственном особняке великолепие да поближе познакомиться с «мальчиком из дома Лоренсов», который, казалось, и сам был не прочь завести с сестрами знакомство, если бы только знал, как к этому приступить. После новогоднего вечера Джо захотелось этого еще больше. Она строила множество планов насчет того, как можно было бы с ним подружиться, однако в последнее время его не было видно, и Джо стала уже подумывать, не уехал ли он куда-нибудь, как вдруг однажды разглядела его смуглую физиономию в одном из верхних окон, грустно глядящую в их сад, где Бет и Эми играли в снежки.

«Этот мальчик страдает оттого, что ему недостает общества и развлечений, – сказала себе она. – Его дедушка не понимает, что на самом деле хорошо для внука, а что – плохо, и держит его взаперти, в полном одиночестве. А мальчику просто необходима компания веселых ребят, с которыми можно затеять всякие игры, или просто нужно, чтобы с ним был кто-то молодой и жизнерадостный. Я уже почти твердо решила заявиться к старому джентльмену и все ему выложить».

Эта мысль показалась Джо весьма увлекательной – она любила совершать рискованные действия и вечно шокировала бедняжку Мег своими странными выходками. План «заявиться к старому джентльмену» не был ею забыт. И вот когда наступил этот снежный день, Джо решила посмотреть, что можно будет сделать. Она увидела, как уехал из дома мистер Лоренс, и совершила «боевую вылазку» с целью прокопать себе путь к изгороди, где она, разумеется, остановилась и провела разведывательный обзор. Все спокойно, занавеси на нижних окнах задернуты, слуг нигде не видно, и ничего человекоподобного нет в поле обзора, кроме курчавой темноволосой головы, опирающейся на худую руку близ одного из верхних окон.

«Вон он где, – подумала Джо, – бедный мальчик! Совсем один в такой мрачный день, да к тому же еще и болен. Как ужасно! Брошу в окно снежок – это заставит его выглянуть – и скажу ему парочку добрых слов».

Горсть рыхлого снега взлетела вверх, и голова тотчас повернулась к окну лицом, мигом утратившим свое унылое выражение. Большие глаза загорелись, губы раскрылись в улыбке. Джо кивнула ему, засмеялась и, размахивая в воздухе метлой, крикнула:

– Здравствуйте! Как вы поживаете? Вы заболели?

Лори открыл окно и хрипло, словно ворон, прокаркал:

– Спасибо, уже лучше. Сильная простуда. Сижу взаперти целую неделю.

– А вам удается как-то развлечься?

– Да нет. Тут, наверху, мрачно, как в склепе.

– Разве вы книг не читаете?

– Не очень много. Мне не разрешают.

– Разве некому почитать вам?

– Дедушка иногда читает, только ведь мои книги ему неинтересны, а я терпеть не могу все время обращаться с просьбами к Бруку.

– Пусть тогда кто-то приходит вас повидать.

– Нет никого такого, кого мне хотелось бы повидать. Мальчишки вечно устраивают бедлам[34], а у меня голова не выдерживает.

– А разве нет какой-нибудь милой девочки, которая могла бы вам читать и как-то вас развлечь? Девочки ведь существа тихие и любят играть роль сиделки.

– Я ни с кем здесь не знаком.

– Вы же знакомы с нами, – начала было Джо, но засмеялась и смолкла.

– Ну конечно же! Так вы придете? Приходите, пожалуйста!

– Я-то как раз и не тихая, и не милая, но приду, если мама позволит. Пойду и спрошу ее. А сейчас будьте хорошим мальчиком, закройте окно и подождите, пока я приду.

С этими словами Джо вскинула на плечо свою метлу и решительно зашагала к дому, задаваясь вопросом, а что же все домашние ей на это скажут?

Лори трепетал от возбуждения при мысли о том, что у него наконец будет с кем пообщаться. Он носился по комнатам, готовясь к этому событию, ведь, как говорила миссис Марч, он был «маленький джентльмен» и, естественно, захотел почтить гостью хотя бы тем, что пригладил щеткой свою черную шевелюру, придав ей более свежий вид, и попытался прибрать у себя в гостиной, которая, несмотря на дюжину слуг, никак не желала выглядеть уютной. Вскоре послышался громкий звонок в дверь, затем решительный голос задал вопрос, дома ли мистер Лори, и изумленный слуга примчался наверх – объявить о визите юной леди.

– Все в порядке, это мисс Джо, – сказал Лори. – Проведите ее наверх. – И он подошел к двери своей маленькой гостиной, чтобы встретить Джо, румяную и чувствующую себя совершенно как дома с блюдом под крышкой в одной руке и тремя котятами Бет в другой.

– А вот и я, да со всеми пожитками! – оживленно заговорила она. – Мама шлет сердечный привет и очень рада, что я смогу что-то для вас сделать. Мег захотела, чтобы я отнесла вам немножко ее бланманже – оно у нее очень неплохо выходит, а Бет подумала, что ее котята очень благотворно действуют. Я знала, что вы, наверное, над ними посмеетесь, но не могла отказать Бет – ей так хотелось тоже что-нибудь для вас сделать.

Однако случилось так, что одолженные Бет забавные маленькие котята оказались как раз тем, что было нужно, так как они рассмешили Лори, и он, забыв свою застенчивость, сразу же стал вполне общительным.

– Оно выглядит слишком красивым, чтобы его есть! – воскликнул Лори, с веселой улыбкой глядя, как Джо раскрывает принесенное ему блюдо и показывает бланманже Мег, обложенное вокруг гирляндой из зеленых листьев и цветов красной герани, так любовно выращенной Эми.

– Да тут нет ничего особенного, просто все они относятся к вам по-доброму и хотели это показать. Скажите девушке, чтобы убрала это и подала вам к чаю. Оно ведь очень простое и мягкое, вы сможете легко его съесть, и оно ничуть не повредит вашему больному горлу. Какая у вас эта комната уютная!

– Могла бы быть, если бы ее содержали как следует. Но горничные ленивы, а я не умею заставить их уделять этому достаточно внимания. Это меня и правда огорчает.

– Да я в две минуты все тут поправлю, надо всего лишь вычистить щеткой каминную плиту – вот так… и вещички на каминной полке поставить попрямее – вот так… и книжки переставить вот сюда, а бутылки – сюда, и диван повернуть, чтобы свет на него не падал, и чуть-чуть взбить подушки… Ну вот, теперь у вас все в порядке.

И так оно и было, потому что, пока Джо смеялась и болтала, она быстро расставляла вещи по местам, чем придала комнате совершенно другой вид. Лори следил за ее действиями в уважительном молчании, а когда она жестом пригласила его сесть на диван, он уселся на него с довольным вздохом и благодарно произнес:

– Какая вы добрая! Да, это как раз то, чего мне хотелось. А теперь, прошу вас, садитесь в большое кресло и позвольте мне самому сделать что-то, чтобы развлечь мою гостью.

– Нет уж, я ведь пришла развлекать вас. Хотите, я почитаю вам вслух? – И Джо бросила полный любви взгляд на несколько привлекательных книг, стоящих поблизости.

– Спасибо! Эти все я уже прочитал, и, если вы не против, я бы лучше поговорил с вами.

– Ничуть не против! Дайте мне только волю, я буду разговаривать весь день напролет. Бет говорит, я никогда не знаю, где следует остановиться.

– Бет – это та розовощекая девочка, что чаще всего сидит дома, но иногда выходит в сад с маленькой корзинкой? – с явным интересом спросил Лори.

– Да, это Бет. Она – моя сестричка-подружка, и вот уж кто по-настоящему самая добрая и хорошая из нас всех.

– А красивая – это Мег; значит, с вьющимися волосами – это Эми?

– Да как же вы узнали?

Лори покраснел, но ответил ей вполне откровенно:

– Ну, видите ли, я часто слышу, как вы окликаете друг друга, и, когда сижу тут наверху, совсем один, не могу не посматривать на ваш дом: у вас там, как мне представляется, всегда так хорошо, так весело. Простите меня, пожалуйста, за такую дерзость, но вы порой забываете опустить штору на том окне, где стоят цветы. И когда зажигают лампы, все выглядит так, будто смотришь на картину: пылает огонь в камине, и вы все – за столом, с вашей матушкой. Ее лицо прямо напротив меня, за цветами, и оно такое доброе и милое… Не могу удержаться, все смотрю и смотрю. Вы же знаете, матери у меня нет. – И Лори принялся ворошить уголья в камине, пытаясь скрыть чуть заметное подрагивание губ, от которого ему не удавалось избавиться.

Печальный взгляд одинокого, истосковавшегося мальчика до самой глубины затронул горячее сердце Джо. Воспитывалась она очень просто, и учили ее простым вещам, так что голова ее не была забита никакими «глупостями»: в свои пятнадцать лет она была чиста душой и искренна, как всякий ребенок. Мальчик был болен и одинок, и, понимая, насколько счастлива и богата она сама домашним очагом и семейными радостями, она всей душой стремилась поделиться ими с Лори. Выражение ее лица стало особенно дружеским, а обычно грубоватый тон особенно мягким, когда она сказала:

– Мы теперь никогда не будем опускать штору, и я даю вам разрешение смотреть на нас сколько угодно. Мне только хочется, чтобы вы не просто подсматривали, а вместо этого могли приходить к нам. Мама наша так прекрасна, она сделает вам столько добра – целую кучу! – Бет споет вам, если я ее попрошу, а Эми станцует. Мы с Мег рассмешим вас своими театральными сценками, и все вместе замечательно станем проводить время. Неужели ваш дедушка вам не позволит?

– Думаю, позволит, если ваша матушка попросит. Он ведь очень добрый, хотя таким не кажется, и он довольно часто позволяет мне делать все, что мне нравится, только он боится, что я могу обеспокоить незнакомых с нами людей, – стал объяснять Лори, все более приходя в хорошее настроение.

– Мы вовсе не незнакомые, мы же соседи! И вы не должны думать, что можете нас обеспокоить. Мы хотим познакомиться с вами поближе, и я уже так долго пытаюсь этого добиться! Мы ведь здесь не так уж давно, как вы знаете, но успели познакомиться со всеми соседями, кроме вас.

– Видите ли, дедушка живет среди своих книг и не очень замечает то, что делается вокруг. А мистер Брук, мой домашний учитель, живет не у нас, поэтому мне не с кем выходить из дому, так что я все дни остаюсь взаперти и изо всех сил стараюсь как-то проводить время один.

– Это ужасно! Вам надо бы сделать над собой усилие и начать ходить в гости ко всем, кто вас приглашает, у вас тогда сразу появится множество друзей и таких мест, куда приятно пойти. И не думайте о своей застенчивости – она очень скоро пройдет, если вы станете выходить нá люди.

Лори снова покраснел, но вовсе не обиделся на то, что его попрекнули его застенчивостью, ведь в самой Джо было столько доброжелательства, что просто нельзя было не принять ее резкие слова с таким же добрым чувством, с каким они были сказаны.

– Вам нравится ваша школа? – спросил мальчик, меняя тему разговора после небольшой паузы, во время которой он молча смотрел на огонь, а Джо с явным удовольствием озирала комнату.

– А я не учусь в школе. Я ведь деловой человек, то есть – «деловая девица»: я прислуживаю двоюродной бабушке, старушка – просто прелесть, пусть будет благословенна ее старенькая душа! – ответила Джо.

Лори открыл было рот, чтобы задать еще вопрос, но, к счастью, вовремя вспомнил, что это дурная манера – задавать слишком много вопросов о делах других людей, и, снова его закрыв, почувствовал себя очень неловко.

Джо нравилась воспитанность мальчика, кроме того, она была вовсе не прочь немного посмеяться над тетушкой Марч и стала с живостью описывать суетливую старую даму, ее растолстевшего пуделька, попугая, говорившего чаще всего по-испански, и библиотеку, где сама она так наслаждалась.

Лори был в полном восторге от ее рассказа, а когда она заговорила о том, как некий чопорный старый джентльмен явился к тетушке Марч с предложением руки и сердца и посреди его прекрасной речи попугай Пол, к величайшему смятению старого джентльмена, сдернул с него парик, Лори откинулся на спинку дивана и хохотал так, что из глаз его полились слезы, а одна из горничных просунула голову в дверь гостиной, чтобы посмотреть, что там происходит.

– Ох! – воскликнул Лори, отрывая голову от диванной подушки: лицо его раскраснелось от смеха и сияло весельем. – Ваши рассказы приносят мне бесконечно больше пользы, чем лекарства! Рассказывайте дальше, прошу вас!

И Джо, окрыленная успехом, разумеется, стала «рассказывать дальше». Она поведала мальчику обо всем: об их спектаклях и планах, о надеждах и опасениях за судьбу отца и о самых интересных событиях в жизни того маленького мирка, в котором обитали сестры. Затем они добрались и до разговора о книгах, и Джо с восхищением обнаружила, что Лори любит книги точно так же, как она, и даже прочел их больше, чем удалось прочитать ей.

– Раз вы так любите книги, – сказал Лори, – пойдемте вниз, взгляните на наши. Дедушки нет дома, так что вам нечего бояться. – И он поднялся с дивана.

– Я ничего не боюсь, – ответствовала Джо, гордо вскинув голову.

– А я бы и не поверил, если бы вы сказали, что боитесь, – откликнулся мальчик, глядя на нее с восхищением; впрочем, подумал он про себя, тут как раз есть все основания бояться, если бы ей пришлось встретиться с дедушкой, когда он сильно не в духе.

Во всем доме было тепло, как летом, так что Лори повел Джо из комнаты в комнату, позволяя девочке задерживаться и рассматривать то, что поражало ее воображение. Так они в конце концов дошли и до библиотеки, где Джо захлопала в ладоши и протанцевала несколько па, как она всегда делала, когда испытывала необыкновенный восторг. Все стены библиотеки были сплошь уставлены книгами; были здесь и картины, и статуи, и изящные разделительные шкафчики, полные монет и разных древностей, и кресла «Слипи Холлоу»[35], и удивительные столики, и всякие штуки из бронзы, а лучше всего – огромный открытый камин, весь в старинных изразцах.

– Какое изобилие! – вздохнула Джо, утопая в глубинах велюрового кресла и оглядывая все вокруг с видом совершенного удовлетворения. – Теодор Лоренс, вы должны считать себя самым счастливым человеком на свете, – внушительным тоном добавила она.

– Человек не может жить только книгами, – покачал головой Лори, присевший на край стола напротив нее.

Прежде чем он смог сказать что-нибудь еще, раздался звонок в дверь, и Джо вскочила с кресла, воскликнув в тревоге:

– Святые Небеса! Это ваш дедушка!

– Ну и что же из этого? Вы ведь, как известно, ничего не боитесь! – с некоторым ехидством отозвался мальчик.

– Мне кажется, я все-таки побаиваюсь его – самую малость, не пойму почему, ведь мне мама разрешила, да и вам от этого нисколько хуже не стало, – призналась Джо, беря себя в руки, но не сводя глаз с двери.

– Мне от этого стало гораздо лучше, и я вам так признателен за все! Боюсь только, что вы устали от разговора со мной. Это было так приятно, что мне никак не хотелось останавливаться, – благодарно произнес Лори.

– Пришел ваш доктор, сэр. – Заглянувшая в дверь горничная поманила Лори прочь.

– Вы не возражаете, если я оставлю вас на минутку? Думаю, я обязан выйти и повидаться с ним, – сказал Лори.

– Не беспокойтесь обо мне, мне тут хорошо, как сверчку на печке, – ответила Джо.

Лори ушел, а его гостья принялась развлекаться по-своему. Она стояла перед прекрасным портретом старого джентльмена, когда дверь отворилась снова, и, не оборачиваясь, Джо решительно произнесла:

– Теперь я совершенно уверена, что мне вовсе не следует его бояться: у него такие добрые глаза, хотя рот суровый, и мне кажется, он выглядит как человек невероятно своевольный. Он не такой красивый, как мой дедушка, но он мне нравится.

– Благодарю вас, мэм, – произнес мрачный голос за ее спиной… Там, к величайшему смятению девочки, стоял старый мистер Лоренс.

Бедняжка Джо покраснела. Она краснела и краснела, пока дальше краснеть стало уже невозможно, а сердце ее забилось неприятно быстро при мысли о том, что она мгновение назад произнесла. Целую минуту ею владело дикое желание броситься прочь, но ведь это была бы трусость, и девчонки стали бы смеяться над нею, так что она решила остаться и попробовать выпутаться из этой неприятности, как сумеет. Второй взгляд, брошенный ею на глаза старого джентльмена – теперь уже на живые, под сдвинутыми кустистыми бровями, – убедил ее, что они еще добрее, чем на портрете, к тому же в них горел лукавый огонек, значительно ослабивший ее страх. Мрачный голос был мрачнее прежнего, когда старый джентльмен вдруг после ужасающего молчания спросил:

– Так, значит, вы меня не боитесь, а?

– Не очень, сэр.

– И вы считаете меня не таким красивым, как ваш дедушка?

– Не совсем таким, сэр.

– И я – человек невероятно своевольный, не так ли?

– Я только сказала, что мне так кажется.

– Но несмотря на это, я вам нравлюсь?

– Да. Конечно, сэр.

Этот ответ был явно приятен старому джентльмену. Он издал короткий смешок, пожал Джо руку и, подведя палец ей под подбородок, приподнял ее лицо и стал пристально в него вглядываться, затем, кивнув, отпустил его и сказал:

– Вы унаследовали дух вашего деда, хотя лицом на него не похожи. Он был очень красивым человеком, моя милая, но что еще важнее – он был храбр и честен, и я горжусь, что был его другом.

– Спасибо, сэр.

И Джо снова почувствовала себя как дома, потому что все это было как раз в ее духе.

– И что же вы тут делали с этим моим мальчишкой, а? – таков был следующий вопрос, заданный быстро и резко.

– Просто пыталась вести себя как добрая соседка, сэр. – И Джо рассказала, как случилось, что она явилась сюда с визитом.

– Так вы считаете, его надо немного приободрить, так я понял?

– Да, сэр. Он кажется мне немного одиноким, и встречи с молодыми друзьями пошли бы ему на пользу. Мы-то всего-навсего девочки, но были бы рады помочь, если сумеем, потому что мы не можем забыть замечательный рождественский дар, что вы нам тогда прислали, – сказала Джо с искренним чувством.

– Ну-ну-ну! Это мой мальчишка придумал. А как та бедная женщина?

– У нее все идет на лад, сэр. – И Джо сразу разговорилась и принялась рассказывать все, что знала о семействе Хаммель, судьбой которого ее мама сумела заинтересовать своих более богатых, чем она сама, знакомых.

– Точно так поступал и отец вашей матушки, когда творил добро. Скажите ей, я явлюсь к вам в один прекрасный день – повидать ее. А вот и гонг к чаю. Так приходите к нам и продолжайте быть доброй соседкой.

– Если это доставит вам удовольствие, сэр.

– Не приглашал бы, если б не доставляло. – И мистер Лоренс со старомодной учтивостью предложил ей опереться на его руку.

«Интересно, что сказала бы на это Мег?» – думала Джо, когда ее торжественно выводили прочь из библиотеки, а в глазах ее плясали веселые огоньки: она представляла себе, как будет рассказывать эту историю дома.

– Эй, что такое? Что за бесенок вселился в этого малого? – вскричал старый джентльмен, увидев Лори, сбегающего вниз по лестнице и замершего на бегу при поразительном зрелище: Джо шествовала под руку с его грозным дедом.

– Я не знал, что вы вернулись, сэр, – начал мальчик как раз в тот момент, когда Джо бросила на него короткий торжествующий взгляд.

– Это вполне очевидно уже по тому, как ты прогрохотал по лестнице. Отправляйтесь пить свой чай, сэр, и ведите себя, как подобает джентльмену.

И, дернув внука за волосы, что, по-видимому, означало у него ласку, мистер Лоренс об руку с Джо прошествовал дальше, а Лори за их спиной проделал несколько комических эволюций, которые чуть было не вызвали взрыв смеха у Джо, внезапный и неуместный.

За чаем старый джентльмен спокойно пил свои обычные четыре чашки и говорил очень мало, но внимательно наблюдал за внуком и его гостьей, которые очень скоро принялись болтать, словно старые друзья, и внимательный взгляд деда не мог не уловить в Лори значительной перемены. Щеки внука обрели более свежий цвет, лицо сияло, оно было полно жизни, оживленнее стали все движения мальчика, а в его смехе теперь звучало искреннее веселье.

«Она права, мальчишка и правда одинок. Посмотрим, что эти девчушки смогут для него сделать», – думал мистер Лоренс, приглядываясь и прислушиваясь к сидящей перед ним молодежи.

Джо старику понравилась – ему по душе пришлась ее непривычно прямодушная манера вести себя, и казалось, что она понимает мальчика так, будто и сама – мальчишка.

Если бы Лоренсы были, по выражению Джо, «чопорны и придирчивы», она не смогла бы установить с ними никаких отношений, ведь при такого типа людях она всегда делалась робкой и неуклюжей. Но при людях, свободных от этих черт, ведущих себя с другими легко и просто, она вела себя точно так же и производила хорошее впечатление. Когда все поднялись из-за стола, Джо предполагала уйти, но Лори сказал, что хотел бы еще кое-что ей показать, и увел ее в оранжерею, которая была освещена ради ее посещения. Джо показалось, что она попала в волшебный, сказочный мир, когда она стала ходить вверх и вниз по проходам, наслаждаясь сплошными стенами растений, цветущих по обеим сторонам, мягким светом, сыроватым и сладким ароматным воздухом, и великолепными лозами, и деревьями, чьи ветви свисали над нею, в то время как ее новый друг срезал для нее самые красивые цветы до тех пор, пока руки его не переполнились. Тогда он связал цветы в букет и сказал, выглядя при этом таким счастливым, что Джо было приятно на него смотреть:

– Передайте их, пожалуйста, вашей матушке и скажите ей, что мне очень понравилось лекарство, которое она мне прислала!

Они обнаружили мистера Лоренса перед камином в большой гостиной, однако главным, что сразу бросилось в глаза Джо и целиком поглотило ее внимание, был рояль, стоявший здесь открытым.

– Вы играете? – спросила она с уважением, обернувшись к Лори от инструмента.

– Иногда, – скромно ответил он.

– Пожалуйста, поиграйте сейчас! Мне надо послушать, чтобы потом рассказать Бет.

– А не хотите ли сначала сами?

– Не знаю, как это делается. Слишком глупа, чтобы научиться. Но музыку просто обожаю.

Итак, Лори играл, а Джо слушала, и нос ее роскошно утопал в гелиотропе и чайных розах. Ее уважение, как и ее расположение к «мальчику из дома Лоренсов», значительно возросло, потому что играл он необыкновенно хорошо и при этом нисколько не важничал. Ей было жаль, что Бет не могла его слышать, но она не сказала этого вслух, только хвалила Лори до тех пор, пока он совершенно не смутился, и тогда его дедушка пришел ему на выручку:

– Ну довольно, довольно, юная леди. Слишком много сладостей пользы не принесут. Играет он неплохо, но я надеюсь, что он станет так же неплохо справляться с более важными предметами. Уже уходите? Ну что же, премного вам обязан и надеюсь, вы еще к нам придете. Мое почтение вашей матушке. Доброй вам ночи, доктор Джо.

Когда они вышли в прихожую, Джо спросила у Лори:

– Я что-то не так сказала?

Мальчик покачал головой:

– Нет. Все дело во мне… Он не любит, когда я играю.

– Почему же?

– Когда-нибудь расскажу. Джон дойдет с вами до вашего дома, я-то ведь не могу.

– Нет нужды в этом. Я вовсе не юная леди, и до дома мне всего пара шагов. Берегите себя, ладно?

– Ладно. Но вы, надеюсь, еще придете?

– Если вы пообещаете, что придете повидаться с нами, когда будете здоровы.

– Приду.

– Спокойной ночи, Лори!

– Спокойной ночи, Джо, спокойной ночи!

Когда обо всех приключениях этого дня было подробно рассказано, все стали склоняться к тому, чтобы нанести Лоренсам визит всей семьей сразу, ведь в большом доме за живой изгородью каждая обнаружила что-то привлекательное для себя самой. Миссис Марч захотелось поговорить о своем отце со старым человеком, который его не забыл, Мег мечтала погулять в оранжерее, Бет вздыхала о рояле, а Эми жаждала увидеть картины и скульптуры.

– Мама, как вы думаете, почему мистеру Лоренсу не нравится, что Лори играет на фортепьяно? – спросила Джо, всегда любившая задавать вопросы.

– Я не могу быть уверена, но думаю, это оттого, что его сын – отец Лори – женился на итальянке, которая была музыкантшей, и такой брак был неприятен пожилому и очень гордому человеку. Женщина эта была добра и красива и обладала многими достоинствами, но он ее невзлюбил и не желал видеться с сыном после его женитьбы. Оба они – и сын, и его жена – умерли, когда Лори был совсем маленьким. Вот тогда-то его дедушка и взял мальчика домой. Мне представляется, что этот мальчик, родившийся в Италии, не так уж крепок, и старик боится его потерять, поэтому он так о нем заботится и осторожничает. Лори же совершенно естественно – по своей природе – полюбил музыку, он ведь очень похож на мать, и я бы сказала, что его дед просто опасается, как бы внук не пожелал стать музыкантом. Во всяком случае, способность мальчика к игре на рояле напоминает старику о женщине, которую он невзлюбил, вот он и «нахохлился», как выразилась Джо.

– Ах, как романтично! – воскликнула Мег.

– Да просто глупо! – возразила Джо. – Пусть станет музыкантом, если захочет, и нечего калечить ему жизнь, отправляя его в колледж, учиться в котором ему будет до смерти противно!

– Вот откуда, я думаю, у него такие красивые черные глаза и прекрасные манеры. Итальянцы всегда очень милы, – сказала Мег. Она была довольно сентиментальна.

– Что ты знаешь о его глазах и о его манерах? Ты вроде бы никогда с ним и слова не сказала?! – воскликнула Джо. Она-то вовсе не была сентиментальной.

– Я же видела его на том вечере, а то, что ты рассказываешь, – доказательство, что он умеет себя вести. И его маленькая речь о лекарстве, которое ему наша мама прислала, была очень мила.

– А я думаю, он имел в виду бланманже.

– Какая же ты глупышка, девочка моя! Он, конечно же, имел в виду тебя, – сказала миссис Марч.

– Разве? – И Джо широко раскрыла глаза, словно ей это никогда раньше и в голову не приходило.

– В жизни своей не видела таких наивных девиц! Ты не узнаешь комплиментов, когда их тебе делают! – заявила Мег с видом юной леди, знающей буквально все о таких вещах.

– А я считаю их ужасной чушью и буду тебе очень благодарна, если ты перестанешь глупить и портить мне все удовольствие. Лори очень хороший мальчик, он мне нравится, и я не желаю слышать никаких сентиментальных бредней про комплименты и прочую чушь. Мы все будем ему полезны, потому что у него нет матери и он сможет приходить к нам, правда ведь, маменька?

– Да, Джо. Мы все будем очень рады твоему маленькому другу, и я надеюсь, что Мег запомнит, что дети должны оставаться детьми как можно дольше.

– А я не считаю себя ребенком, хотя и не доросла еще до подростка – мне же нет тринадцати![36] – заметила Эми. – А что скажешь ты, Бет?

– А я думала о нашей книге «Путешествие пилигрима», – ответила Бет, не слышавшая ни слова. – Как мы прошли через Топь и сквозь Тесные Врата, решив стать хорошими и добрыми, а потом преодолевали Крутую Гору трудностей, стараясь этого добиться, так что поэтому, может быть, тот дом за живой изгородью, полный таких великолепных вещей, станет нашим Украшенным Чертогом?

– Нам ведь еще придется пробираться мимо львов, – предупредила Джо, но выглядела она так, будто идея Бет ей очень понравилась.

Глава шестая. Бет находит Украшенный Чертог

Большой дом и правда оказался для них Украшенным Чертогом, хотя потребовалось некоторое время для того, чтобы все они смогли попасть туда, а Бет обнаружила, что ей особенно трудно пробираться мимо львов. Самым большим львом был, разумеется, старый мистер Лоренс, однако после того, как старый джентльмен нанес им визит, сказал каждой из девочек что-то забавное или доброе, а потом долго беседовал с их матерью о былых временах, робеть перед ним почти совсем перестали все, кроме застенчивой Бет. Другим львом стало то, что Лори был богат, а они бедны: это мешало им спокойно принимать от Лори небольшие подарки, какие он любил делать им в знак признательности, – ведь они не могли ответить ему тем же. Но со временем девочки поняли, что он считает их своими благодетельницами и просто не знает, что еще он может сделать, чтобы показать им, как он благодарен за материнскую доброту миссис Марч, за их веселое сообщество, за тепло и уют их скромного дома. Так что довольно скоро они забыли о своей гордости, и взаимный обмен добротой шел беспрерывно, не позволяя его участникам задуматься о том, у кого ее больше.

В это время происходило множество всяких приятных событий, ведь новая дружба росла бурно, как трава весной. Все полюбили Лори, а Лори по секрету сообщил своему домашнему учителю, что «девицы Марч настоящинские великолепные девчонки». С замечательным энтузиазмом, столь свойственным юности, четыре сестры приняли одинокого мальчика в свою среду, высоко его ставили и всячески опекали, и он нашел нечто совершенно очаровательное в чистосердечном дружеском общении с этими простодушными девочками. Никогда не знавший ни матери, ни сестер, он очень быстро подпал под их влияние, и их живое, деятельное отношение к жизни заставило его устыдиться собственной праздности. Книги ему надоели, а теперь он обнаружил, что люди так интересны, что мистер Брук был вынужден в своих отчетах докладывать его деду о не весьма удовлетворительных результатах занятий, так как Лори часто прогуливал уроки, убегая к Марчам.

– Это не страшно. Пусть устроит себе каникулы, потом он все нагонит, – успокоил учителя мистер Лоренс. – Добрая дама, живущая в соседнем доме, говорит, что мальчик слишком усердно занимается, он нуждается в обществе сверстников, должен участвовать в их развлечениях, больше двигаться. Подозреваю, что она права и что я слишком нянчился с мальчишкой, избаловал его, словно я не дед, а его старая бабка. Пусть поступает как хочет, пока ему это нравится. Вряд ли он может ввязаться во что-нибудь дурное в этом маленьком женском монастыре за живой изгородью, а миссис Марч делает для него гораздо больше, чем можем мы с вами.

И как же прекрасно на самом деле они проводили время! Какие спектакли и живые картины они ставили, какие устраивали санные прогулки и веселые игры на коньках, как приятно коротали вечера в гостиной старого дома, и какие замечательно веселые, хотя и немноголюдные, званые вечера бывали время от времени в большом особняке! Мег могла теперь гулять в оранжерее, сколько и когда ей было угодно, и радоваться чудесным букетам, Джо жадно рылась в новой для нее библиотеке и доводила старого джентльмена до конвульсий своими критическими замечаниями, Эми копировала картины и от всей души наслаждалась созерцанием красот большого дома, а Лори в самом восхитительном стиле исполнял роль «владельца замка». Одна Бет, так мечтавшая о настоящем рояле, никак не могла набраться смелости и пойти в эту «Обитель Счастья», как называла большой дом Мег. Она было пошла туда с Джо, но старый джентльмен, не знавший о ее болезненной застенчивости, воззрился на нее из-под тяжелых бровей так пристально и так громко произнес «Эй!»[37] вместо приветствия, что перепугал девочку до того, что у нее «даже ноги застучали об пол». Бет так никогда и не рассказала об этом матери, она просто убежала домой, заявив, что никогда и ни за что больше не пойдет в этот дом даже ради обожаемого рояля. Ее пытались переубедить, но никакие убеждения, никакие уговоры не могли пересилить ее страх, пока каким-то таинственным образом этот факт не достиг слуха мистера Лоренса. Тогда он сам решительно взялся за исправление сложившейся ситуации. Во время одного из своих кратких визитов он искусно подвел собеседников к разговору о музыке и завел речь о великих певцах и певицах, с которыми был знаком, о замечательных оргáнах, которые ему приходилось слышать, и рассказал несколько таких очаровательно забавных историй, что Бет не удержалась и, тихонько выбравшись из своего укромного уголка, придвигалась все ближе и ближе к беседующим, словно подпав под эти чары. У спинки его кресла она остановилась и так и стояла, слушая, с широко распахнутыми огромными глазами и пылающими от возбуждения щеками – так взволновало ее необычное поведение старого джентльмена. Обращая на девочку не больше внимания, чем на какую-нибудь муху, мистер Лоренс продолжал говорить о Лори, о его занятиях и учителях. И тут, словно эта мысль только что пришла ему на ум, он обратился к миссис Марч с такими словами:

– Мальчик забросил занятия музыкой, и я этому даже рад, так как он все больше увлекался ею. Но рояль страдает оттого, что его не используют. Не захочет ли кто-то из ваших девочек забегать к нам время от времени, чтобы на нем поупражняться, просто, знаете ли, мэм, чтобы не дать ему расстроиться?

Бет сделала шажок вперед и крепко сжала перед собою руки, чтобы не дать им захлопать в ладоши, – слишком силен был соблазн, а при мысли о том, что она сможет упражняться на их великолепном инструменте, у нее перехватило дыхание. Прежде чем миссис Марч успела ему ответить, мистер Лоренс продолжил с довольно странным небольшим кивком и с улыбкой:

– Им ведь даже не нужно будет видеться с кем-нибудь или разговаривать, всего лишь забежать к нам – в любое время. Потому что я вечно сижу взаперти в своем кабинете в другом конце дома, Лори часто отсутствует, а слуги никогда и близко к гостиной не подходят после девяти утра.

Тут он поднялся, как бы собираясь уйти, и Бет приняла решение заговорить, так как после следующих его слов ничего лучшего и желать было бы невозможно.

– Прошу вас, передайте юным леди мои слова, а если им не захочется приходить… ну что ж, ничего не поделаешь.

И вот тут в его руку скользнула маленькая рука, и Бет подняла к нему сияющее благодарностью лицо, заговорив, как всегда, серьезно и робко:

– О сэр, им захочется, очень и очень захочется!

– Так это вы и есть музыкальная девица? – спросил он, совсем ее не напугав. – Эй! – И ласково поглядел на маленькую Бет с высоты своего роста.

– Да. Я – Бет. Я обожаю музыку, и я приду, если только вы уверены, что никто меня не услышит и я никого не обеспокою, – добавила она, опасаясь быть слишком невежливой и трепеща от собственной дерзости при этих словах.

– Ни единой души, моя милая. Дом пуст целых полдня, так что приходите и барабаньте по клавишам, сколько вам угодно, а я буду вам весьма обязан.

– Вы очень добры, сэр!

Бет заалелась, словно роза, под дружелюбным взглядом мистера Лоренса, но испугана она в этот раз вовсе не была и благодарно пожала его руку, так как у нее просто не было слов, чтобы поблагодарить его за столь драгоценный дар. Старый джентльмен осторожно погладил челку Бет и, отведя волосы со лба девочки, наклонился и запечатлел на нем нежный поцелуй, сказав тоном, какой редко кто-либо у него слышал:

– Когда-то и у меня была девочка с такими же глазами, как у тебя. Да благословит тебя Бог, моя милая!

И, неожиданно заторопившись, он сразу ушел.

Бет поделилась своим восторгом с мамой, которая восхищалась ничуть не меньше, чем дочь, а потом бросилась наверх, чтобы сообщить блистательную новость куклам-инвалидам, поскольку сестер еще не было дома. Как радостно пела она в этот вечер и как утром они смеялись над нею, потому что она разбудила ночью Эми, пытаясь во сне сыграть что-то на ее щеке, словно на рояле.

На следующий день, увидев, как оба джентльмена, и старый и молодой, покинули большой дом, Бет после двух-трех отступлений все же вошла в особняк через боковой вход и тихонько, как настоящая мышка, проделала свой путь до гостиной, где стояло ее божество. И конечно, совершенно случайно, на крышке лежали ноты прелестных и совсем не трудных мелодий, и Бет, дрожащими пальцами и с частыми остановками – надо ведь было и посматривать, и прислушиваться к тому, что делалось вокруг, – наконец прикоснулась к клавишам великолепного инструмента… Тут она сразу же забыла свои страхи, саму себя и все остальное – все, кроме несказанного наслаждения, какое дарила ей музыка, ибо звучала эта музыка, как голос горячо любимого друга.

Бет оставалась в гостиной до тех пор, пока не явилась Ханна, чтобы забрать ее домой – обедать; однако аппетита у девочки не было, и она могла только сидеть молча и улыбаться всем и каждому в охватившем ее с головы до ног состоянии неописуемого блаженства.

С этого дня маленькая фигурка в коричневой шапочке проскальзывала через живую изгородь почти каждый день, а в большой гостиной царил звучный дух музыки, появлявшийся и исчезавший незаметно для глаз. Бет так никогда и не узнала, что мистер Лоренс открывал настежь дверь своего кабинета, чтобы послушать старинные арии, которые он так любил. Она никогда не замечала, что Лори стоял на страже в коридоре, не допуская, чтобы к гостиной приближались слуги. Она не подозревала, что сборники упражнений и ноты новых песен, которые она находила на пюпитре, были поставлены там специально для нее, а когда старый джентльмен говорил с нею о музыке у них дома, она лишь поражалась тому, как он добр, что говорит с ней о вещах, которые очень помогают ей в ее занятиях. Так что Бет наслаждалась от всей души и обнаружила – что случается далеко не всегда, – что исполненное желание было и в самом деле все, о чем она мечтала, на что надеялась. И возможно, именно потому, что благодарность ее за этот дар была так глубока, ей было даровано еще больше. Во всяком случае, она несомненно заслужила оба эти дара.

– Маменька, знаете, я собираюсь вышить для мистера Лоренса домашние туфли. Он так ко мне добр, я обязательно должна как-то его поблагодарить, а ничего другого придумать не могу. Можно мне это сделать? – спросила Бет несколько недель спустя после его столь богатого важными последствиями визита.

– Да, дорогая. Это будет ему очень приятно – ты придумала чудесный способ поблагодарить старого джентльмена. Девочки помогут тебе сделать это, а я заплачу сапожнику за шитье, – ответила миссис Марч, которая всегда с особым удовольствием выполняла просьбы Бет – ведь эта девочка так редко просила что-нибудь для себя самой.

После множества серьезных дискуссий с Мег и Джо был наконец выбран узор, куплены материалы, и работа над домашними туфлями началась. Букет лиловых, радующих взор анютиных глазок на более интенсивного цвета пурпурном фоне девочки сочли прелестным и вполне подходящим к случаю, и Бет принялась за работу, уделяя этому занятию ранние утренние и поздние вечерние часы, лишь изредка, в особенно трудных местах, обращаясь за помощью. Она быстро и ловко управлялась с иглой – эта маленькая женщина была прекрасной рукодельницей, и туфли были закончены прежде, чем успели всем надоесть. Тогда Бет написала коротенькую простую записку, и с помощью Лори в одно прекрасное утро дар и письмо были тайно – контрабандой – пронесены и положены на письменный стол мистера Лоренса еще до того, как старый джентльмен встал с постели.

Когда завершился этот волнующий период, Бет стала ожидать, что произойдет дальше. Прошел целый день и еще часть следующего, прежде чем пришло некое «уведомление о получении», и она уже начала беспокоиться, что могла каким-то образом обидеть своего непредсказуемого друга. Перед вечером второго дня ожидания Бет пришлось выйти из дома по какому-то поручению и заодно вывести на свежий воздух очередную пациентку своей больнички – Джоанну. Подходя на обратном пути к своему дому, она увидела три… нет – четыре головы, то появляющиеся, то снова исчезающие в окнах гостиной; как только ее приближение было замечено, несколько рук приветственно замахали ей и несколько радостных голосов возопили:

– Письмо! Письмо от старого джентльмена! Скорей, скорей, иди и прочти!

– Ах, Бет, он прислал тебе… – начала было Эми с неподобающим юной леди энтузиазмом, но не смогла закончить – голос ее не стал слышен, так как Джо резко захлопнула окно.

Бет ускорила шаги, трепеща от ожидания, полного неизвестности. У входной двери сестры подхватили ее на руки и торжественной процессией буквально внесли в комнату. Все руки указывали в одном направлении, и все голоса одновременно произнесли:

– Посмотри! Посмотри туда!

И Бет посмотрела… Пораженная, она побледнела от непередаваемого восхищения, ибо там, куда ей указывали, стоял небольшой кабинетный рояль, на сверкающей крышке которого, словно афиша, лежал конверт с адресом «Для Мисс Элизабет Марч».

– Для меня?! – выдохнула Бет, крепко ухватившись за Джо и чувствуя, что вот-вот упадет, – так потрясло ее все происходящее.

– Да, моя ненаглядная, все это – для тебя! Ну разве это не великолепно со стороны старого мистера Лоренса? Разве ты не находишь, что он самый милый старикан на свете? А в конверте – ключ от рояля. Мы не распечатали письмо, но просто умираем от жажды узнать, что он тебе пишет, – вскричала Джо, горячо обнимая сестру и передавая ей конверт.

– Ты прочти его сама – я не могу! Я так странно себя чувствую! Ах, этот рояль такой прелестный! – И Бет, совсем выбитая из колеи драгоценным подарком, спрятала лицо в переднике Джо.

Джо развернула листок бумаги и рассмеялась, потому что первые увиденные ею слова были необычайны:

«Мисс Марч, досточтимая госпожа!..»

– Как прекрасно это звучит! Жаль, что мне никто так не напишет! – воскликнула Эми, посчитавшая столь старомодное обращение весьма элегантным.

– «За мою долгую жизнь мне пришлось износить немало домашних туфель, но никогда ни одна пара не подходила мне лучше, чем Ваша, – продолжала читать Джо. – Утешение сердца – мои любимые цветы[38], а Ваши всегда станут напоминать мне об их доброй дарительнице. Я люблю платить свои долги и потому верю, что Вы позволите „старому джентльмену“ послать Вам что-то, некогда принадлежавшее его маленькой внучке, которую он потерял. С сердечной благодарностью и наилучшими пожеланиями остаюсь Вашим благодарным другом и преданным слугою, Джеймс Лоренс».

– Знаешь, Бет, это честь, какой следует гордиться! Лори говорил мне, как мистер Лоренс любил малышку, которая умерла, как бережно он хранит все ее вещички. Подумай только – он подарил тебе ее рояль!.. Вот что значит – иметь голубые глаза и любить музыку! – пошутила вдобавок Джо, стараясь успокоить Бет, которая дрожала с ног до головы и была так взволнована, как никогда не бывала прежде.

– Ты только взгляни, как эти подсвечники искусно сделаны! А розетка из зеленого шелка – шелк весь так красиво собран, и в середине – золотая роза! А пюпитр – просто прелесть, да еще вертящийся табурет… все в комплекте! – прибавила Мег, открывая инструмент и демонстрируя его красоты.

– «Остаюсь Вашим преданным слугою, Джеймс Лоренс». Только подумай – написать такое тебе! Расскажу в классе. Девочки найдут, что это великолепно, – сказала Эми, на которую письмо произвело большое впечатление.

– Испытай-ка его, солнушко. Послушаем, какой звук у этой малышки-пинины, – попросила Ханна, всегда принимавшая участие в радостях и горестях семьи.

И разумеется, Бет его испытала, и все заявили, что малыш-рояль – самое замечательное фортепьяно на свете. Он явно был заново настроен и приведен в безупречное состояние, однако при всем его совершенстве, мне думается, истинное очарование придавало всему самое счастливое лицо из всех счастливых физиономий в гостиной – лицо Бет, склонявшееся над роялем, когда ее пальцы любовно касались красивых черных и белых клавиш, а ноги нажимали на блестящие медные педали.

– Ну что ж, придется тебе пойти поблагодарить мистера Лоренса, – сказала Джо как бы шутя, так как мысль о том, чтобы ее робкая сестричка и в самом деле совершила такой подвиг, никогда прежде не приходила ей в голову.

– Да, я так и собираюсь сделать. Может даже, пойду прямо сейчас, пока не перепугалась, думая об этом.

И к несказанному удивлению всего собравшегося вместе семейства, Бет решительно двинулась через сад, прошла сквозь живую изгородь и скрылась в дверях дома Лоренсов.

– Ну, помереть мне прям тут, на месте, если это не самая страньшая штука, что я в жизни видала! Пинина эта ей мозги набекрень поворотила! Она ж в здравом-то уме не пошла б ни за что! – воскликнула Ханна, провожая удаляющуюся Бет пристальным взглядом, тогда как девочек это чудо буквально лишило дара речи.

Они были бы потрясены еще более, если бы видели, как поступила Бет, войдя в дом. Хотите – верьте, хотите – нет, но она взяла да постучалась в дверь кабинета мистера Лоренса, прежде чем подумала о том, что ей делать дальше, и когда неприветливый голос откликнулся: «Войдите!» – она и впрямь вошла, тут же направившись к мистеру Лоренсу, который, казалось, был совершенно потрясен этим явлением, и протянула ему руку со словами – причем голос ее только слегка дрогнул – «Я пришла поблагодарить вас, сэр, за…», но ей не удалось закончить, потому что старый джентльмен глядел на нее так по-дружески, что все слова вылетели у нее из головы, и, помня лишь о том, что он потерял любимую маленькую внучку, она обвила его шею руками и поцеловала.

Если бы с его дома вдруг улетела прочь крыша, старый джентльмен был бы изумлен ничуть не больше. Но это ему понравилось. О да, еще бы, это ему понравилось – поразительно! Он был так тронут и получил такое удовольствие от этого доверчивого детского поцелуя, что вся его очерствелость мигом исчезла; он усадил девочку к себе на колени и прижался своей морщинистой щекой к ее румяной щеке, чувствуя себя так, словно его маленькая внучка вдруг к нему вернулась. С этой минуты Бет совершенно перестала его бояться: она уютно устроилась у него на коленях, разговаривая так, словно знала его всю жизнь, ведь любовь гонит страх прочь, а благодарность способна покорить гордость. Когда Бет отправилась домой, мистер Лоренс дошел с ней до ее калитки, сердечно пожал ей руку, приподнял на прощанье шляпу и зашагал к своему дому, очень прямой и величественный, как и подобает красивому старому джентльмену, сохранившему военную выправку.

Девочки видели в окно эту сцену, и Джо принялась отплясывать джигу, выражая полное свое удовольствие, Эми чуть было не выпала из окна от удивления, а Мег воскликнула, высоко воздев руки:

– Ну, мне думается, наступает конец света!

Глава седьмая. Эми в Долине Уничижения

– Этот мальчик – самый настоящий циклоп, правда же? – воскликнула однажды Эми, увидев, как под грохот копыт скачет верхом Лори, который к тому же приветственно взмахнул хлыстом, проносясь мимо их окна.

– Как ты смеешь так называть его, когда у него оба глаза на месте?! Да еще такие красивые! – прикрикнула на нее Джо: ее возмущало любое неуважительное замечание в адрес ее друга.

– А я и не думала говорить про его глаза! Не понимаю, с чего это ты вдруг вспылила, когда меня просто восхищает его умение ездить верхом.

– Ох, вот тебе и раз! Наша маленькая гусыня имела в виду кентавра, а назвала Лори циклопом! – вскричала, расхохотавшись, Джо.

– И незачем мне грубить, это просто «ляп линги»[39], как выражается мистер Дэвис, – ответствовала сердито Эми, желая прикончить Джо своей латынью. – Жаль, у меня нет хотя бы малой доли тех денег, что Лори тратит на свою лошадь, – добавила она как бы про себя, но все же надеясь, что сестры ее услышат.

– Почему же? – добродушно спросила Мег, тогда как Джо снова разразилась смехом, услышав «латынь» Эми.

– Ах, они мне ужасно нужны! Я в таком страшном долгу, а мой черед получать карманные деньги придет только через месяц.

– В долгу, Эми? Что ты этим хочешь сказать? – Вид у Мег был очень серьезный.

– Ну как же! Я задолжала по меньшей мере целую дюжину маринованных лаймов, а я, понимаешь, не могу заплатить за них, пока не получу денег, ведь маменька не разрешила мне брать в долг в магазине.

– Расскажи-ка мне поподробнее. Что, теперь в моде лаймы? Я в свое время накалывала кусочки резины, чтобы делать шарики. – Мег очень старалась сохранить серьезную мину. Вид у Эми был мрачный и очень важный.

– Ну как же! Видишь ли, девочки их всегда покупают, и если не купить, тебя сочтут жадюгой, так что хочешь не хочешь, а тебе тоже приходится их покупать. Просто теперь время такое, и все их посасывают, когда на уроках за партами сидят, а на переменах меняют их на карандаши, колечки из бус, на бумажных куколок или еще на что-то такое. Если какая-нибудь девочка дружит с другой, она может уделить ей немножко, а если сердится на нее, то съедает лайм у нее на глазах, даже и пососать лайминку не даст. Они меня угощают все по очереди, и я уже съела очень много, но так им ничего и не вернула. А ведь я обязана вернуть, потому что это долг чести, как ты понимаешь!

– Сколько же может понадобиться, чтобы расплатиться с девочками и восстановить твою честь… и твой кредит? – спросила Мег, доставая свой кошелек.

– Четверти доллара вполне хватит, и еще несколько центов останется – угостить тебя. Разве ты не любишь лаймы?

– Не очень. Можешь оставить мою долю себе. Вот тебе деньги. Потяни их подольше, ты ведь сама понимаешь – это не слишком много.

– Ой, спасибо тебе большое! Как должно быть приятно – всегда иметь карманные деньги! Устрою великий пир, ведь я не попробовала ни единого лайма за всю неделю! Мне было неловко брать у девочек угощение, раз я не могла дать ничего взамен, и я на самом деле очень страдаю, так мне хочется съесть хоть один лайм!

На следующий день Эми явилась в школу довольно поздно, но не удержалась от соблазна представить всем на обозрение влажный пакет из коричневой оберточной бумаги, прежде чем поместила его в самый дальний и укромный угол своей парты. В следующие несколько минут слух о том, что Эми Марч принесла двадцать четыре (один она успела съесть по дороге) восхитительных лайма и собирается угощать, распространился в ее ближайшем окружении, и любовное внимание к ней ее подруг поразительно возросло. Кэтти Браун тут же пригласила ее к себе на следующую вечеринку. Мэри Кингсли настояла на том, чтобы дать ей поносить свои часики – до перемены, а Дженни Сноу, сатирически настроенная юная леди, которая подло вышучивала Эми за ее безлаймовое состояние, немедленно зарыла топор войны и предложила поделиться решением нескольких ужасающих задачек. Однако Эми не забыла коварных выпадов мисс Сноу по поводу некоторых персон, чьи носы оказались недостаточно приплюснутыми, чтобы не чуять запаха чужих лаймов, а также некоторых зазнаек, чья гордость недостаточно велика, чтобы на эти лаймы не напрашиваться, так что все надежды «этой девицы Сноу» сразу же оказались повержены в прах уничтожающей телеграммой: «Незачем становиться вдруг такой вежливой, все равно ничего не получишь».

Случилось так, что в это утро школу посетило некое весьма выдающееся лицо, и это лицо похвалило прекрасно выполненные географические карты Эми. Такая честь, выпавшая на долю ее врагини, разожгла злобу в душе мисс Сноу и побудила мисс Марч принять вид молодого ученого павлина. Но – увы, увы! Не взбирайся высоко – падать будет далеко, и мстительная Сноу перевернула ситуацию в угодную ей сторону с катастрофическим успехом. Как только выдающийся гость высказал учителю – мистеру Дэвису – свои привычные, давно успевшие зачерстветь комплименты и с поклоном удалился, Дженни Сноу, под тем предлогом, что хочет задать важный вопрос, сообщила учителю, что в парте Эми Марч находятся маринованные лаймы.

Надо сказать, что мистер Дэвис давно объявил лаймы контрабандным товаром и торжественно поклялся публично положить контрабанде конец, а также подвергнуть наказанию линейкой того, кто нарушит закон. Сей многотерпеливый муж после длительной и бурной военной кампании преуспел в запрещении жевательной резинки, устроил большой костер из конфискованных романов и газет, подавил деятельность тайной почтовой конторы, запретил искажение природных черт лица, а также прозвища, и клички, и карикатуры и совершил все, что способен сделать один человек, чтобы держать в должном порядке полсотни бунтующих девчонок. Мальчишки – тоже великое испытание для человеческого терпения, тут нечего и говорить, но девчонки бесконечно несноснее, особенно для нервных джентльменов с тираническими наклонностями, к тому же обладающих талантом к учительству в еще меньшей степени, чем доктор Блимбер[40]. Мистер Дэвис имел невероятное количество всяческих знаний: он владел греческим и латынью, знал алгебру и множество разнообразных «-ологий», и по этой причине его считали прекрасным учителем, тогда как манере вести себя, моральным качествам учителя, его чувствам и личному примеру особой важности не придавалось. Момент для доноса оказался весьма неудачным для Эми, и Дженни это прекрасно понимала. По-видимому, в то утро кофе мистера Дэвиса был слишком крепким, ветер задувал восточный, что всегда сильно подстегивает невралгию, а ученицы мистера Дэвиса, по его мнению, недостаточно отдавали ему то должное, какого он – он это чувствовал – несомненно заслуживал. Воспользуемся не весьма элегантным, зато очень выразительным языком одной из школьниц. «Он был весь на нервах, как старая карга, злился и смотрел волком». Слово «лаймы» было для него точно горящий фитиль для пороха: желтое лицо учителя вспыхнуло, он постучал по столу так энергично, что Дженни с небывалой быстротой скачками бросилась на свое место.

– Прошу внимания, юные леди! Будьте любезны!

Вслед строгому приказанию мерное жужжание смолкло, и пятьдесят пар голубых, черных, серых и карих глаз послушно обратились на ужасающую физиономию мистера Дэвиса.

– Мисс Марч, подойдите к моему столу!

Эми, выполняя приказ, поднялась с места с видимым спокойствием, но с тайным страхом в душе, так как совесть ее отягощали запретные лаймы.

– Принесите сюда лаймы, находящиеся у вас в парте! – последовала неожиданная команда, остановившая Эми прежде, чем она успела выйти в проход меж партами.

– Все не бери! – тихо шепнула ей соседка, юная леди, обладавшая редким присутствием духа.

Эми поспешно вытряхнула из пакета с полдюжины лаймов, а остальные положила пред очами мистера Дэвиса, полагая, что ни один человек с человеческим сердцем не мог бы не смягчиться, как только его носа достигнет столь восхитительный аромат. К несчастью, мистер Дэвис терпеть не мог запаха этой модной маринованной гадости: отвращение еще более усилило его гнев.

– Это все?

– Н-не совсем, – заикаясь, произнесла Эми.

– Немедленно несите остальные!

Бросив полный отчаяния взгляд на своих подружек, Эми подчинилась приказу.

– Вы уверены, что больше ничего не осталось?

– Я никогда не лгу, сэр.

– Я это вижу. Теперь берите эти отвратительные штуки, по две в каждую руку, и выбрасывайте их в окно.

Послышался одновременный всеобщий вздох, а затем, когда последний проблеск надежды угас и вожделенное угощение было вырвано из девичьих уст, по классу пронесся словно небольшой порыв ветра. С пылающим от стыда и гнева лицом, Эми шесть мучительных раз ходила туда и обратно, и, когда очередная обреченная на гибель пара лаймов – ах, таких упругих и сочных! – выпадала из ее неохотно разжимавшихся рук, радостные клики с улицы усиливали отчаяние девочек в классе, так как утраченный ими пир вызывал теперь восторг у ирландских мальчишек, их давних заклятых врагов. Да уж, это – это было слишком! На непреклонного мистера Дэвиса обратились все взоры – сверкающие возмущением или молящие о помиловании, а одна страстная любительница лаймов даже расплакалась.

Когда Эми возвратилась из своего последнего путешествия к окну, мистер Дэвис издал зловещее «Хмм!» и произнес самым внушительным тоном:

– Юные леди, вы помните, чтó я говорил вам неделю тому назад. Я сожалею, что так случилось, но я никогда не допускаю, чтобы мои установления нарушались, и никогда сам не нарушаю своего слова. Мисс Марч, протяните руку!

Эми вздрогнула и убрала обе руки за спину, обратив к нему умоляющий взгляд, просивший о пощаде яснее слов, которых она не могла произнести. Она была вроде бы одной из любимиц «старика Дэвиса», как его, разумеется, успели прозвать, и, по моему личному мнению, он в этом случае мог бы нарушить свое слово, если бы возмущение некой неукротимой юной леди не нашло себе выхода в шиканье[41]. Это шиканье, каким бы слабым оно ни было, еще озлобило раздражительного джентльмена и решило судьбу преступницы.

– Вашу руку, мисс Марч, – таков был единственный ответ на ее немую мольбу, и слишком гордая, чтобы плакать или умолять вслух, Эми сжала зубы, вызывающе откинула назад голову и, не дрогнув, перенесла несколько обжигающих ударов по своей маленькой ладони. Их было не так уж много, они были не так уж болезненны, но вовсе не это имело для нее значение. Впервые в жизни ей были нанесены побои, и этот позор, в ее глазах, был столь же непереносим, как если бы учитель ударом сбил ее с ног.

– А теперь, мисс, вы постоите на помосте до перемены, – сказал мистер Дэвис, явно решивший, что должным образом доведет дело до конца, раз уж он его начал.

Это было ужасно. Было бы достаточно ужасно идти к своему месту, встречая жалостливые взгляды подруг и удовлетворенные ухмылки немногих врагинь, но стоять лицом ко всему классу с этим новым позорным наказанием показалось ей совершенно невозможным, и на секунду она почувствовала, что ей остается только упасть на пол тут же, на месте, и выплакать всю душу в слезах. Но горькое чувство несправедливости и мысль о Дженни Сноу помогли ей пережить и это, и, заняв позорное место, она остановила застывший взор на печной отдушине, поверх – как ей теперь казалось – целого моря лиц, и стояла так, неподвижная и до того бледная, что девочки с трудом могли продолжать занятия при этой трагической фигуре, стоявшей на возвышении перед ними.

Все последовавшие пятнадцать минут впечатлительная и гордая девочка испытывала мучительный стыд и боль, чего никогда так и не смогла забыть. Кому-то другому произошедшее с нею, вероятно, показалось бы смехотворным или вполне банальным эпизодом, однако для нее это стало тяжелым жизненным опытом, ибо все двенадцать лет ее жизни ею руководили исключительно с любовью, и такого рода удар никогда еще не бывал ей нанесен. Жжение в ладони и боль в душе были забыты при обжигающей мысли, что ей придется все рассказать дома: «Они будут так во мне разочарованы!»

Пятнадцать минут, казалось, тянулись целый час, но и они наконец кончились. Никогда еще возглас «Перемена!» не был для Эми таким желанным.

– Вы можете идти, мисс Марч, – сказал мистер Дэвис, и выглядел он при этом так, словно чувствовал себя довольно неловко.

Не скоро удалось ему забыть полный упрека взгляд, брошенный на него выходившей из класса Эми, которая, не сказав никому ни слова, прошла прямо в вестибюль, забрала свои вещи и покинула этот дом «навсегда», как она страстно объявила самой себе. Домой она явилась уже в весьма плачевном состоянии, а когда, несколько позже, прибыли старшие, немедленно была созвана «сходка протеста». Миссис Марч говорила не очень много, но выглядела обеспокоенной и утешала свою страдающую младшую дочку со всей нежностью, на какую была способна. Мег омыла оскорбленную ладошку слезами и глицерином. Бет чувствовала, что даже ее любимые котята не смогут пролить бальзам на раны, нанесенные таким горем. Джо гневно заявила, что мистер Дэвис должен быть незамедлительно арестован, а Ханна погрозила «злодею» кулаком и с такой силой толкла картофель к обеду, будто сам учитель оказался у нее под пестом.

Никто в школе не обратил внимания на то, что Эми сбежала с уроков, кроме ее соучениц, но остроглазые девицы приметили, что мистер Дэвис был вполне благожелателен весь тот день, хотя и необычайно нервничал. Незадолго до окончания занятий в классе появилась мрачнолицая Джо. Она решительно подошла к учительскому столу и вручила мистеру Дэвису письмо от своей матери, затем собрала все, что здесь принадлежало Эми, и удалилась, тщательно оттерев свои башмаки от уличной грязи о коврик у двери класса, словно отряхая прах этого места от ног своих.

– Да, ты можешь устроить себе небольшие каникулы, но я хочу, чтобы ты каждый день понемногу занималась с Бет, – сказала в тот вечер миссис Марч. – Я не одобряю телесных наказаний, особенно для девочек. Мне не нравится, как преподает мистер Дэвис, и я не думаю, что девочки, с которыми ты общаешься в классе, могут принести тебе какую-то пользу. Так что я попрошу совета у вашего отца, прежде чем посылать тебя в какую-то другую школу.

– Вот и хорошо! Мне только жаль, что все другие девочки не бросят эту дряхлую школу и не испортят ему все дело! Просто можно с ума сойти, как подумаешь про те чудесные лаймы! – с видом мученицы вздохнула Эми.

– А мне вовсе не жаль, что ты их потеряла, ведь ты нарушила правила и заслуживала какого-то наказания за непослушание, – последовал суровый ответ, сильно разочаровавший нашу юную леди, которая теперь не ожидала ничего, кроме сочувствия.

– Неужели вы хотите сказать, что довольны тем, как меня опозорили перед всем классом, маменька? – вскричала Эми.

– Нет, я бы выбрала не такой метод исправления провинности, – ответила миссис Марч, – однако я вовсе не уверена, что менее жесткий метод принес бы тебе больше пользы. Ты становишься довольно тщеславной, моя милая, и настала пора тебе приняться за исправление этого недостатка. У тебя множество небольших достоинств и талантов, но вовсе незачем ими хвастаться, ибо тщеславие наносит вред даже гениальной одаренности. Редко случается, чтобы истинный талант или высокая добродетель оставались долгое время незамеченными, но даже если такое случается, сознание, что ты ими обладаешь и хорошо их используешь, должно тебя удовлетворять, а самое большое очарование всякой силы – в скромности.

– Так оно и есть! – воскликнул Лори, игравший с Джо в шахматы в углу гостиной. – Я знавал одну девочку, у которой был поистине замечательный музыкальный талант, а она об этом не подозревала, не догадывалась даже, какие прелестные вещицы сочиняла, когда оставалась одна, и не поверила бы, если бы кто-нибудь сказал ей об этом.

– Как бы мне хотелось познакомиться с этой милой девочкой! Может быть, она помогла бы мне, я такая тупица! – сказала Бет, стоявшая рядом с ним и внимательно его слушавшая.

– Вы ее знаете, и она помогает вам гораздо лучше, чем мог бы кто-то другой, – ответил Лори, глядя на нее с такой лукавинкой в веселых черных глазах, что Бет вдруг мучительно покраснела и уткнулась лицом в диванную подушку, не в силах выдержать столь неожиданное для себя открытие.

Джо дала Лори обыграть себя в награду за похвалу ее ненаглядной Бет, которую после такого комплимента невозможно было уговорить сыграть им что-нибудь. Так что вместо нее постарался Лори: он играл и восхитительно пел – в этот вечер он был особенно оживлен, да и вообще, в доме Марчей он никогда не проявлял переменчивую или угрюмую сторону своего характера. Когда он ушел, Эми, которая оставалась задумчивой весь вечер, вдруг произнесла, словно занятая какой-то новой идеей:

– А что, Лори – способный и образованный мальчик?

– Да, он образован и воспитан, и очень талантлив. Он вырастет прекрасным человеком, если его не избалуют, – ответила миссис Марч.

– И он не тщеславен, правда? – спросила Эми.

– Нисколько. Вот почему он так обаятелен, вот почему он так нравится нам.

– Понятно. Это чудесно – иметь столько достоинств, быть таким элегантным, но не выставлять себя напоказ и не задирать нос, – задумчиво заключила Эми.

– Такие свойства всегда видны и чувствуются в человеке по его манере вести себя и разговаривать: если человек скромен, их нет необходимости демонстрировать, – объяснила миссис Марч.

– Не более, чем надевать все свои шляпки, и наряды, и ленты сразу, чтобы люди увидели, что они у тебя есть, – добавила Джо, и наставление завершилось всеобщим смехом.

Глава восьмая. Джо встречает Аполлиона

– Куда это вы собрались, девочки? – спросила Эми, зайдя в комнату сестер перед вечером в субботу и обнаружив, что они с таинственным видом готовятся выйти из дома: это не могло не возбудить ее любопытства.

– Это тебя не касается. Маленьким девочкам не полагается задавать много вопросов! – резко ответила ей Джо.

Надо сказать, что если и есть что-либо, сильно задевающее наши чувства, когда мы еще так юны, то это именно такие слова в наш адрес да еще совет: «Ну, беги, беги, дорогая!» – и последний особенно оскорбителен. Эми тотчас внутренне вознегодовала и решила во что бы то ни стало проникнуть в их тайну, не отставая от них хоть целый час. Обратившись к Мег, которая никогда и ни в чем не способна была долго ей отказывать, она принялась за уговоры:

– Ну скажи мне! Думаю, ты могла бы разрешить мне пойти с вами, ведь Бет суетится вокруг своего рояля, а мне совершенно нечем заняться, и я так одинока!

– Не могу, дорогая, тебя же не пригласили.

– Ну, Мег, тебе лучше бы помолчать, не то ты все испортишь! А тебе, Эми, нельзя пойти, так не будь малым дитятей и не хнычь из-за пустяка!

– Вы же идете куда-то с Лори! Что я, не понимаю?! Вы вчера целый вечер шептались и смеялись, сидя вместе на диване, и замолчали, когда я вошла в комнату. Так вы с ним идете?

– С ним, с ним. А теперь придержи язык и перестань приставать.

Эми язык придержала, но дала волю глазам и заметила, как Мег прятала себе в карман веер.

– А я знаю, а я знаю! Вы идете в театр, смотреть «Семь замков»[42]! – воскликнула она и решительно заявила: – И я тоже пойду, потому что мама сказала, что мне можно это посмотреть, и я получила карманные деньги, и это низко, что вы мне ничего вовремя не сказали!

– Послушай меня минуточку и будь хорошей девочкой, – успокаивающим тоном проговорила Мег. – Мама не хочет, чтобы ты выходила на этой неделе, потому что у тебя глаза еще не совсем прошли и могут не выдержать яркого освещения этой пьесы-сказки. На следующей неделе ты сможешь пойти с Бет и Ханной, и вы прекрасно проведете время.

– А мне это и вполовину не так приятно, как пойти с вами и с Лори. Прошу тебя, Мег, позволь! Я проболела простудой и просидела взаперти так долго, я просто до смерти истосковалась по какому-нибудь развлечению. Ну пожалуйста, Мег! Я очень хорошо буду себя вести! – молила Эми, глядя на сестру так жалобно, как только могла.

– Допустим, что мы возьмем Эми… Не думаю, чтобы мама возражала, если мы хорошо ее укутаем, – начала Мег.

– Если пойдет Эми, не пойду я, а если не пойду я, это не понравится Лори, и получится очень невежливо, если мы возьмем да потащим с собой Эми, – ведь он пригласил только нас с тобой. Мне бы казалось, что Эми должно быть не так уж приятно соваться туда, куда ее не звали, – сердито сказала Джо: ей вовсе не улыбалась обязанность следить за неугомонной девчонкой, когда ей самой так хотелось хорошо развлечься. Тон Джо и сама ее манера обозлили Эми, которая уже начала было надевать ботики, и она заявила в своем самом несносном тоне:

– А я возьму и пойду! Мег говорит, что можно, и если я плачу за билет, Лори тут вообще ни при чем!

– Ты не сможешь сидеть с нами, так как наши места заказаны заранее, а одной тебе сидеть нельзя, и Лори придется уступить тебе свое место – это испортит нам все удовольствие. Или же ему придется покупать тебе другой билет, на место рядом с нами, а это неприлично, ведь тебя не приглашали. Так что успокойся – ты никуда ни на шаг отсюда не двинешься, сиди на месте и не рыпайся! – выговорила сестре Джо, рассердившаяся, как никогда прежде, тем более что в спешке она сильно уколола себе палец.

Эми, сидевшая на полу в одном ботике, расплакалась, а Мег принялась ее урезонивать, когда снизу раздался голос Лори, и две старшие девочки сбежали вниз по лестнице, бросив громко рыдающую младшую сестру, ибо та время от времени забывала о собственной «взрослой» манере вести себя и становилась просто избалованным ребенком. Как раз в тот момент, когда вся компания выходила из дома, Эми угрожающе выкрикнула с площадки, перегнувшись через перила:

– Ты еще об этом пожалеешь, Джо Марч, вот увидишь!

– Вздор какой! – откликнулась Джо и хлопнула дверью.

Вечер получился славный, потому что пьеса-сказка «Семь замков Алмазного озера» оказалась такой блестящей, такой чудесной, какой только могла пожелать душа. Но несмотря на смешных красных бесенят, сияющих эльфов и великолепных принцев и принцесс, в наслаждении Джо чувствовалась капля горечи. Золотистые локоны королевы фей напоминали ей об Эми, а в антрактах между актами пьесы она развлекалась мыслями о том, что же такое сделает ее сестра, чтобы заставить ее «пожалеть об этом»? В жизни этих двух девочек случалось немало жарких перепалок – обе отличались взрывным темпераментом и в сильном гневе не склонны бывали сдерживаться. Эми поддразнивала Джо, а Джо раздражала Эми, и меж ними происходили полуслучайные взрывы, о которых обе потом очень жалели. Джо, хотя и старшая из них двоих, плохо умела себя контролировать, попытки держать в узде свой горячий нрав давались ей с трудом, и он вечно ввергал ее во всяческие неприятности. Гнев ее, однако, никогда не длился долго, и, смиренно признав свою вину, она искренне раскаивалась и старалась как-то ее загладить. Сестры частенько говорили, что им даже нравится доводить Джо до взрыва, потому что после этого она «просто ангел»! Бедняжка Джо делала отчаянные попытки вести себя «как подобает», однако ее «закадычный враг» был всегда готов вспыхнуть и свести все попытки девочки на нет, так что ей потребовался не один год терпеливых усилий, чтобы его приструнить.

Вернувшись домой, они застали Эми читающей книгу в гостиной. Когда они вошли, вид у нее был оскорбленный, и она даже глаз поднять от книги ни разу не пожелала и ни одного вопроса не задала. Возможно, любопытство победило бы ее негодование, но в гостиной была и Бет, сразу бросившаяся расспрашивать их и получившая весьма пылкое описание спектакля. Когда Джо поднялась наверх убрать на место свою лучшую шляпку, ее первый взгляд упал на комод, потому что после их предыдущей ссоры Эми утихомирила свои чувства, вывернув все содержимое верхнего ящика Джо на пол. Тем не менее все оказалось на своих местах, и, быстро заглянув в свои разнообразные шкафчики, сумки и коробки, Джо решила, что Эми простила и забыла свои обиды.

Тут, однако, Джо была не права, ибо на следующий день ей пришлось сделать открытие, вызвавшее настоящую бурю. В конце дня Мег, Бет и Эми сидели вместе в гостиной, когда туда влетела разъяренная Джо и, задыхаясь от возбуждения, резко спросила:

– Кто-нибудь из вас брал мою книжку?

Мег и Бет тотчас в один голос ответили «нет!» и удивленно посмотрели на Джо. Эми поправляла огонь в камине и ничего не сказала. Джо заметила, что Эми вдруг покраснела, и мигом на нее набросилась:

– Эми, книжка у тебя!

– Нет, не у меня!

– Значит, ты знаешь, где она!

– Нет, не знаю!

– Врешь! – вскричала Джо, схватив Эми за плечи и с такой яростью глядя на нее, что могла бы испугать и кого-нибудь более храброго, чем Эми.

– Я не вру, у меня ее нет, не знаю, где она теперь, и мне на это наплевать!

– Ты что-то про нее знаешь, и лучше бы тебе сказать мне сейчас же, иначе я тебя заставлю! – И Джо слегка тряхнула сестру.

– Можешь ругаться сколько влезет, а свою дурацкую старую книжку все равно никогда больше не увидишь! – выкрикнула Эми, в свою очередь разозлившись.

– Как это?

– Я ее сожгла!

– Что?! Мою книжечку? Я ее так любила, я так над ней работала, хотела закончить ее к папиному возвращению домой! Ты что, правда ее сожгла? – спросила Джо, сильно побледнев, хотя глаза ее пылали, а руки нервно сжимали плечи Эми.

– Да! Я это сделала. Я же сказала, что заставлю тебя пожалеть, что ты была такая злая вчера вечером. И заставила, так что…

Больше Эми ничего не смогла сказать: горячий нрав Джо одержал верх над ее благими намерениями, и она принялась трясти Эми с такой силой, что у той во рту застучали зубы. А Джо кричала в страстном порыве гнева и горя:

– Ты злая, злая девчонка! Я никогда не смогу написать ее снова и никогда в жизни тебя не прощу!

Мег тотчас рванулась спасать Эми, а Бет – утихомиривать Джо, но та была совершенно вне себя и, отвесив сестре последнюю затрещину, со всех ног бросилась вон из комнаты и укрылась на чердаке, закончив свою битву на старом диване в полном одиночестве.

Внизу же буря утихла, ибо домой вернулась миссис Марч и, выслушав историю всего произошедшего, привела Эми в чувство и помогла ей понять, как зло и несправедливо поступила она по отношению к сестре. Книжка была самой большой гордостью Джо, и все семейство считало эту книжку многообещающим ростком литературного таланта. В ней было всего-навсего полдюжины небольших сказок, но Джо терпеливо и тщательно работала над ними, вкладывая в работу всю душу и надеясь создать что-то, достойное быть напечатанным. Она только что аккуратно их переписала и уничтожила старую рукопись, так что устроенный Эми «костер» уничтожил плоды любовной работы нескольких лет. Кому-то другому это могло бы показаться ничтожной потерей, но для Джо такая утрата стала поистине ужасным несчастьем, и она чувствовала, что такое никогда не может быть заглажено. Бет горевала, словно по котенку, отошедшему в мир иной, и даже Мег не пожелала заступиться за свою любимицу. Миссис Марч ходила мрачная и опечаленная, и Эми чувствовала, что не сможет вернуть любовь никого из них до тех пор, пока не попросит прощения за содеянное зло, о чем сама она теперь жалела больше, чем кто бы то ни было из них.

Когда прозвонил гонг к чаю, появилась Джо, такая мрачная и неприступная, что Эми с трудом удалось набраться храбрости, чтобы произнести:

– Прости меня, Джо, пожалуйста! Я очень, очень жалею, что так сделала.

– Я тебя никогда не прощу, – последовал суровый ответ, и с этой минуты Джо совершенно перестала замечать Эми.

Никто ни словом не упоминал об этой большой беде, даже миссис Марч, ведь все они знали по опыту, что, когда Джо в таком настроении, любые слова бывают напрасны, и самое мудрое – дождаться, пока какое-нибудь мелкое событие или ее собственное великодушие не смягчат негодование Джо и не положат конец ссоре. Вечер шел совсем не радостно, хотя они уселись за шитье, как обычно, и мама читала им кое-что из Фредрики Бремер[43], Вальтера Скотта и Марии Эджуорт[44], но чего-то недоставало, милый домашний покой был потревожен. Это они особенно остро почувствовали, когда пришло время петь на ночь, потому что Бет могла только играть, Джо стояла холодная и немая, точно камень, а Эми совсем не могла петь, так что Мег с мамой пели одни. Однако вопреки их усилиям звучать весело, как свойственно жаворонкам, их подобные флейте голоса, казалось, никак не могли слиться друг с другом и звучали не в лад.

Целуя Джо на ночь, миссис Марч ласково шепнула ей на ухо:

– Дорогая, не дай зайти солнцу прежде, чем остынет твой гнев![45] Простите друг дружку, помогайте одна другой и начните жить по-новому с завтрашнего утра.

Джо очень хотелось прижаться головой к маминой груди и выплакать без остатка свой гнев и горе, но ведь слезы – слабость, не подобающая мужчине, к тому же она чувствовала себя столь глубоко оскорбленной, что на самом деле не способна еще была простить сестру. Так что она изо всех сил постаралась сморгнуть слезы, покачала головой и сказала суровым тоном, ведь Эми ее слышала:

– Это отвратительный поступок, и она не заслуживает прощения.

С этими словами она решительно отправилась в постель, и в этот вечер не слышно было ни веселых сплетен, ни доверительного шепота.

Эми чувствовала себя невероятно оскорбленной тем, что ее попытка примирения была отвергнута, и пожалела, что ей пришлось так унизить себя, – это заставило ее оскорбиться еще сильнее и кичиться собственной исключительной добродетельностью столь явно, что это не могло не выводить других из себя. Джо по-прежнему ходила темнее грозовой тучи, и все у нее в этот день шло ни шатко ни валко. С утра было очень холодно, а Джо уронила в сточную канаву свою драгоценную шаль, тетушка Марч весь день находилась в страшном раздражении, Мег, когда Джо пришла домой, выглядела задумчивой, Бет – погруженной в тоску и печаль, а Эми постоянно упоминала о людях, которые вечно рассуждают о том, что надо быть хорошими и добрыми, а сами никогда даже не пытаются следовать доброму примеру, какой им подают другие.

«Все такие противные! Позову-ка я Лори покататься на коньках. Он всегда такой добрый и веселый, он приведет меня в порядок, уж это точно!» – сказала она себе и ушла.

Эми услышала, как звякнули коньки, и, выглянув в окно, раздраженно воскликнула:

– Ну вот! Она же обещала, что в следующий раз я пойду с ней кататься, – ведь это уже последний лед в нынешнем году. Но ведь нет никакого смысла просить такую злюку взять меня с собой!

– Не говори о ней так! Ты поступила очень нехорошо, и ей трудно простить тебе потерю ее драгоценной книжечки, но мне кажется, что теперь она уже сможет тебя простить, если ты снова попытаешься попросить ее и выберешь удачный момент, – сказала Мег. – Отправляйся вслед за ними. Только ничего не говори, пока Джо не придет в добродушное настроение, катаясь с Лори, тогда улучи спокойную минутку и просто подойди и поцелуй или еще что-нибудь доброе сделай, и я уверена – Джо снова от всего сердца станет тебе другом.

– Попробую, – ответила Эми, так как этот совет ее вполне устраивал, и после поспешных сборов она бросилась вослед друзьям, которые как раз исчезали за холмом. До реки было недалеко, но оба они были готовы кататься еще до того, как к ним подошла Эми. Заметив ее, Джо повернулась к ней спиной, а Лори ее не увидел – он осторожно катался вдоль берега, проверяя лед, потому что незадолго до наступившего теперь похолодания была краткая оттепель.

– Я пройду до первого поворота и посмотрю, все ли в порядке со льдом, прежде чем мы начнем гонки, – услышала Эми его слова, когда он бросился прочь, похожий на молодого русского в отороченном мехом полушубке и такой же шапке.

Джо слышала, как Эми старается отдышаться после бега, как топает ногами и дышит на замерзшие пальцы, пытаясь надеть коньки, но даже не обернулась. Крупными зигзагами она медленно удалялась вниз по реке, испытывая горькое, нерадостное удовлетворение от затруднительного положения младшей сестры. Она ведь лелеяла свой гнев до тех пор, пока он не вошел в полную силу и не завладел всем ее существом, как это всегда происходит со злыми чувствами и мыслями.

– Держитесь у берега, посередине лед небезопасен! – услышала она голос Лори, Эми же как раз с трудом вставала на коньки и не слыхала ни слова. Джо глянула через плечо, но дьяволенок, засевший у нее в груди, шепнул ей: «Какая разница, слыхала она или нет?! Пусть сама о себе заботится!»

Лори уже исчез за поворотом, а Джо собралась было повернуть вслед за ним, когда далеко отставшая от них Эми, бросившись туда, где лед был глаже всего, выехала на середину реки. На миг Джо застыла на месте от странного чувства, вдруг возникшего в ее душе, потом все же решила двинуться дальше, но что-то заставило ее остановиться и обернуться – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эми вскинула вверх руки, проваливаясь вниз, и услышала треск подтаявшего льда, всплеск воды и крик, от которого у Джо в ужасе замерло сердце. Она попыталась окликнуть Лори, но голос у нее пропал. Она попыталась броситься назад, к Эми, но ее ноги, казалось, совершенно обессилели, и какой-то миг она могла только недвижно стоять на месте, пораженная непреодолимым ужасом, с искаженным лицом, глядя на маленький голубой капор над черной водой. Что-то молнией промчалось мимо нее, и она услышала крик Лори:

– Несите жердь, быстро! Скорей!

Как она это сделала, ей так никогда и не удалось вспомнить, но в течение следующих нескольких минут Джо действовала словно одержимая, слепо выполняя команды Лори, который полностью сохранил самообладание и, лежа плашмя на льду, удерживал Эми рукой и хоккейной клюшкой, пока Джо выдергивала из ближайшего забора жердину, а потом они вместе вытаскивали девочку из воды: та была больше испугана, чем пострадала как-то иначе, – ран или ушибов у нее не оказалось.

– Ну вот, теперь надо поскорее отвести ее домой. Наденьте на нее все наши одежки, пока я сниму эти треклятые коньки, – скомандовал Лори, окутав Эми своим полушубком и дергая крепежные ремешки коньков, которые никогда еще так упорно не сопротивлялись, как в этот раз.

Они привели Эми домой, дрожащую и в слезах, с нее все еще капала вода, и некоторое время спустя, когда улеглось всеобщее волнение, Эми, завернутая в теплое одеяло, уснула перед жарко пылающим камином. Во время всей этой суматохи Джо едва ли вымолвила хоть одно слово, она только носилась туда и сюда, бледная, полураздетая, с распустившимися волосами, в совершенном отчаянии. Платье ее было порвано, руки, исцарапанные льдом и жердями забора, да еще непослушными пряжками ремешков, – в синяках и ссадинах. Когда успокоившаяся Эми стала уютно посапывать во сне, а весь дом затих, миссис Марч, сидевшая подле ее кровати, подозвала к себе Джо и принялась перевязывать ее израненные руки.

– Вы уверены, маменька, что опасности нет? – прошептала Джо, виновато глядя на золотистую головку, которую течение чуть было навсегда не унесло прочь у нее на глазах, затянув под предательский лед.

– Совершенно уверена, моя дорогая. Она обошлась без повреждений, ей, я думаю, даже простуда не грозит, так разумно вы ее укутали и так быстро привели домой, – с готовностью ответила ей мать.

– Все это сделал Лори. Я всего лишь позволила ей кататься. Маменька, если она умрет, виновата в этом буду я. – И Джо упала на колени у кровати в покаянных рыданиях и рассказала обо всем, что случилось, горько обвиняя себя в жестокосердии, а потом лила слезы благодарности за то, что ей дано было избежать заслуженной ею тяжкой кары. – Все дело в моем кошмарном характере! Я пытаюсь от него излечиться, и мне уже кажется, что вылечилась, а он вдруг прорывается наружу, да еще хуже, чем раньше. Ах, маменька, что мне делать? Что же мне делать? – в отчаянии вскричала бедная Джо.

– Следи за собой и молись, дорогая, не оставляй своих стараний – никогда! – и никогда не думай, что победить свои недостатки невозможно, – отвечала миссис Марч, притянув взлохмаченную голову дочери к своему плечу и целуя ее мокрые щеки с такой нежностью, что Джо зарыдала еще сильнее.

– Вы не знаете, вы даже не догадываетесь, как все плохо! Мне кажется, что я способна на все, когда разозлюсь. Я становлюсь прямо дикарем каким-то, могу причинить боль и радоваться этому. Боюсь, я когда-нибудь совершу что-то ужасающее и погублю свою жизнь – и заставлю всех меня ненавидеть. Ах, маменька, помогите мне, пожалуйста, помогите!

– Я помогу тебе, девочка моя, обязательно помогу. Не надо так горько плакать. Просто запомни этот день и от всей души пообещай себе, что ты никогда в жизни не позволишь себе пережить еще такой же. Джо, моя дорогая, мы все проходим через искушения, гораздо более значительные, чем твое, и часто случается так, что на их преодоление требуется вся жизнь. Ты полагаешь, что твой характер самый плохой на свете, но мой был когда-то точно таким же.

– Ваш, маменька? Как это? Вы же никогда не сердитесь! – И, пораженная, Джо на миг забыла о своем покаянии.

– Я сорок лет пыталась от этого излечиться, и мне удалось лишь научиться держать свой характер под контролем. Я всю жизнь сержусь почти каждый день, Джо, но я научилась никому свой гнев не показывать и все еще надеюсь, что вскоре перестану его чувствовать, хотя вполне может случиться, что для этого потребуются следующие сорок лет.

Спокойное смирение маминого лица, столь нежно ею любимого, послужило для Джо лучшим уроком, чем самое мудрое назидание, самый строгий выговор. Она тотчас почувствовала себя успокоенной и утешенной материнским сочувствием и доверием, оказанным ей. Сознание, что у ее матери был тот же недостаток, что у нее самой, и что мать старалась его исправить, помогло Джо легче нести свою собственную беду и укрепило ее решимость от нее излечиться, хотя сорок лет показались пятнадцатилетней девочке слишком долгим сроком, потребным для того, чтобы следить за собой и молиться.

– Маменька, а это значит – вы сердитесь, когда вы плотно сжимаете губы и выходите из комнаты, если тетушка Марч бранится и ворчит или кто-то другой вас огорчает? – спросила Джо, чувствуя, что стала матери ближе и любимее, чем когда-либо прежде.

– Да, я теперь умею удерживать поспешные речи, что рвутся из моих уст, и когда я чувствую, что они готовы вырваться наружу против моей воли, я просто выхожу на минутку и задаю себе маленькую встряску за то, что я такая безвольная и злая, – ответила миссис Марч, вздохнув и улыбнувшись, а затем пригладила и заколола растрепавшиеся волосы Джо.

– Как же вы научились сдерживаться? Ведь именно это и есть самое трудное! У меня резкие слова вылетают изо рта прежде, чем я сознаю, что собираюсь сказать, и чем больше говорю, тем сильнее злюсь, и все продолжаю, и мне становится приятно ранить чувства других людей, говоря им кошмарные вещи. Скажите же мне, маменька моя дорогая, как вы это делаете?

– Мне очень помогала моя добрая матушка…

– Как вы – нам, – перебила ее Джо, благодарно поцеловав мать.

– Но ведь я потеряла ее, когда была чуть старше, чем ты теперь, и многие годы мне пришлось справляться самой, в полном одиночестве, потому что я была слишком горда, чтобы признаться кому-нибудь другому в своем безволии. Мне приходилось очень трудно, Джо, и я пролила немало горьких слез из-за своих неудач, ибо вопреки всем моим усилиям мне казалось, я никак не продвигаюсь вперед. Затем появился ваш отец, и я была так счастлива, что вдруг поняла: это совсем не трудно – быть хорошей и доброй. Однако мало-помалу все изменилось, вокруг меня появилось четверо маленьких дочек, мы стали бедны… Вот тогда моя старая беда вернулась снова, ведь от природы я неспокойна, нетерпелива, и для меня стало большим испытанием видеть, что моим детям не хватает то одного, то другого.

– Бедная маменька! Что же помогло вам это вынести?

– Ваш отец, Джо. Он никогда не теряет терпения, не знает сомнений и никогда не жалуется. Он всегда надеется, работает и ждет так радостно, что становится стыдно при нем поступать иначе. Он помогал мне, он меня утешал и доказал мне, что я должна повседневно проявлять те достоинства, какие хотела бы видеть у своих маленьких дочерей, ведь именно я являюсь для них примером. И гораздо легче было стараться ради вас, чем ради себя самой. Испуганный или удивленный взгляд кого-нибудь из вас, когда я произносила что-то резкое, служил мне гораздо более строгим упреком, чем любые слова, а любовь, уважение и доверие моих детей – сладчайшей наградой, какую я могла получить за мои усилия стать такой женщиной, на какую они хотели бы походить.

– Ах, маменька, если б я могла стать хотя бы наполовину такой доброй и хорошей, как вы, я была бы очень довольна! – воскликнула Джо, глубоко растроганная.

– А я надеюсь, ты станешь гораздо лучше, моя дорогая, только тебе надо постоянно следить за твоим «закадычным врагом», как ваш отец его называет, иначе он сделает твою жизнь более несчастной, если не испортит совсем. Ты получила предупреждение. Помни об этом. Вложи и душу, и сердце в старания обуздать свой вспыльчивый нрав, прежде чем он принесет тебе более тяжкое горе и еще худшие сожаления, чем те, что ты познала сегодня.

– Я буду стараться, маменька, честно – буду! Только вам придется мне помогать – напоминать мне, удерживать от взрывов. Я ведь замечала, как папа порой подносил к губам палец и смотрел на вас таким добрым и серьезным взглядом, а вы всегда плотно сжимали губы и выходили из комнаты. Это он вам напоминал? – тихонько спросила Джо.

– Да. Я его просила так мне помогать, и он никогда не забывал это делать и избавил меня с помощью этого малозаметного жеста и доброго взгляда от множества резких слов.

Джо увидела, что при этих словах глаза матери наполнились слезами, а ее губы дрогнули, и испугалась, что позволила себе сказать слишком много. Она взволнованно прошептала:

– Это было нехорошо – наблюдать за вами и заговорить об этом? Я не хотела быть непочтительной, но ведь это так утешает, когда можно сказать вам открыто все, что думаешь, ведь тогда сразу чувствуешь себя дома такой защищенной и счастливой…

– Девочка моя, ты можешь говорить твоей маме все-все, ведь это для меня – великая радость и гордость, что мои дочери доверяются мне и знают, как я их люблю.

– А мне показалось, что я вас огорчила.

– Нет, милая, но ты заговорила об отце и напомнила мне, как мне его не хватает, сколь многим я ему обязана и как преданно мне следует работать и ради него следить за тем, чтобы его дочери были всегда здоровы и благополучны.

– И все же вы, маменька, сказали ему, что надо идти на войну, и не плакали, когда он уходил, и теперь никогда не жалуетесь, и даже кажется, что ни в какой помощи вы уже не нуждаетесь, – сказала пораженная Джо.

– Я отдала лучшее, что имела, стране, которую люблю, и не дала слезам пролиться, пока он не уехал. С какой же стати мне жаловаться, если мы с ним оба просто выполняем свой долг и благодаря этому будем еще счастливее, когда все закончится? Если кажется, что я не нуждаюсь в помощи, то это потому, что у меня есть друг, который даже лучше, чем ваш отец: он утешает меня и поддерживает. Дитя мое, беды и искушения твоей жизни уже начались, их может быть много, но ты сумеешь их все преодолеть и пережить, если научишься чувствовать силу и любовь твоего Небесного Отца так же, как ты чувствуешь силу и любовь отца земного. Чем сильнее ты полюбишь Его и уверуешь в Него, тем ближе к Нему ты себя почувствуешь и тем меньше станешь зависима от силы и мудрости людей. Его любовь и забота неутомимы и неизменны, они никогда не могут быть у тебя отняты, наоборот – они могут на всю жизнь стать для тебя источником душевного мира, счастья и силы. Поверь этому от всего сердца и приходи к Богу со всеми своими заботами и надеждами, с грехами и горестями так же открыто и доверчиво, как ты приходишь к своей матери.

Единственным ответом Джо было тесно прижаться к матери, и в воцарившемся молчании из ее сердца вознеслась самая искренняя молитва без слов, какую она когда-либо возносила. Ибо в этот печальный, но в то же время счастливый час она познала не только горечь сожаления и отчаяния, но и сладость самоотречения и самообладания, и, ведомая рукою матери, она приблизилась к Другу, который всегда приветствует каждое Свое чадо с любовью более сильной, чем любовь земного отца, и более нежной, чем любовь земной матери.

Эми пошевелилась и вздохнула во сне, и, словно стремясь тотчас начать искупление вины, Джо подняла голову: на лице ее было выражение, какого оно никогда не знало прежде.

– Я дала солнцу зайти прежде, чем остыл мой гнев. Я не хотела ее простить, и сегодня, если бы не Лори, могло бы стать слишком поздно! Как могла я быть такой жестокой? – сказала она, склоняясь над сестрой и осторожно поглаживая ее еще влажные пряди, разметавшиеся по подушке.

Как бы услышав ее слова, Эми открыла глаза и протянула к сестре руки с улыбкой, которая проникла в самую глубь души Джо. Ни та ни другая не произнесли ни слова, но их объятие было крепким, несмотря на множество одеял, и все было прощено и забыто – хватило одного сердечного поцелуя.

Глава девятая. Мег отправляется на Ярмарку Тщеславия

– А я и вправду считаю невероятной удачей то, что мои питомцы именно сейчас заболели корью, – сказала Мег в один апрельский день, стоя в окружении сестер у себя в комнате перед раскрытым сундуком «для уезжанья», который она упаковывала.

– И так мило со стороны Энни Моффат, что она не забыла о своем приглашении! Целых две недели развлечений – вот это по-настоящински великолепно, – откликнулась Джо, похожая в этот момент на ветряную мельницу: она своими длиннющими руками складывала юбки для Мег.

– И погода стоит такая чудесная, я так этому рада! – добавила Бет, аккуратно разбирая ленты для волос и бархотки для шеи, уложенные в ее самую лучшую коробку, – она одолжила их сестре по случаю великого события.

– Мне тоже хотелось бы поехать, и весело провести время, и поносить все эти прелестные вещи, – пробормотала Эми, чей рот был занят булавками, которыми она весьма художественно пополняла подушечку сестры.

– Мне хотелось бы, чтобы вы все со мной поехали, но раз это невозможно, я постараюсь запомнить все свои приключения и все расскажу вам, когда вернусь. Это, конечно, самое малое, что я могу сделать в ответ на вашу доброту – ведь вы столько всего мне дали и так помогали подготовиться к отъезду! – ответила на это Мег, глядя на разложенные в комнате очень простые наряды, которые, на взгляд сестер, были почти совершенством.

– А что мама дала тебе из своих сокровищ, которые лежат у нее в сундучке? – спросила Эми, не присутствовавшая при открывании заветного сундучка из кедрового дерева, где миссис Марч хранила немногие остатки былой роскоши – дарить дочерям, когда наступал для этого подходящий момент.

– Пару шелковых чулок, хорошенький резной веер и прелестный синий пояс. Я хотела лиловый, шелковый, но времени не было его переделать, так что придется обойтись старым, тарлатановым[46].

– Он будет очень мило выглядеть на моей новой муслиновой юбке – пояс ее подчеркнет и придаст всему еще более красивый вид. Жалко, что я расколошматила свой коралловый браслет, ты могла бы его с собой взять, – пожалела Джо, очень любившая одалживать и отдавать насовсем принадлежавшие ей вещи, только беда была в том, что они всегда оказывались слишком истрепаны для того, чтобы ими можно было воспользоваться.

– У мамы в шкатулке для драгоценностей лежит чудесный старинный убор из жемчуга, но она говорит, что лучшее украшение для молодой девушки – живые цветы, и Лори обещал прислать мне любые, какие мне понадобятся, – ответила Мег. – Ну, теперь посмотрим: вот мой серый прогулочный костюм, только опусти перышко на шляпке, Бет; вот поплиновое воскресное и для малых приемов, оно тяжеловато для весны, вам не кажется? Лиловое шелковое было бы так мило! Ох, что же мне делать?

– Не думай об этом, у тебя есть тарлатан для больших приемов, и в белом ты всегда выглядишь как ангел, – утешила ее Эми, грустно взиравшая на небольшую горку украшений, столь дорогих ее сердцу.

– У него вырез недостаточно глубокий, и юбка не очень развевается, но с этим придется смириться. Зато голубое домашнее стало таким хорошеньким после того, как его перелицевали и заново отделали, что мне кажется, я надеваю совсем новое. Мой шелковый сак совсем вышел из моды[47], а шляпка – та, что без полей, – совсем не такая, как у Сэлли. Мне не хотелось ничего говорить, но я очень огорчилась из-за зонтика. Я просила у мамы черный с белой ручкой, а она забыла и купила зеленый с желтоватой! Он прочный и аккуратный, так что мне не следует жаловаться, но я знаю, что буду стесняться его перед Энни, у которой зонтик шелковый, с золотым наконечником, – вздохнула Мег, глядя на маленький зонтик с величайшим неодобрением.

– Так поменяй его, – посоветовала Джо.

– На такую глупость я не способна – это обидело бы маменьку, она ведь так старалась все для меня собрать. Это просто мои дурацкие представления, и я не собираюсь им поддаваться. Меня очень утешают шелковые чулки и две пары новых перчаток. А ты просто милочка, Джо, что одолжила мне свои, – я почувствовала себя такой богатой и даже элегантной с этими двумя парами, да еще старые вычищены – они для обычных дней. – И Мег с облегчением бросила взгляд на ящичек с перчатками. – У Энни Моффат на ночных чепчиках голубые и розовые бантики. Ты не сделала бы на моих тоже такие? – спросила она у Бет, когда та внесла в комнату стопку этих белых муслиновых вещиц, только что полученных из рук Ханны.

– Я этого не делала бы. Потому что затейливые чепчики не подойдут к ничем не украшенным строгим ночным сорочкам. Беднякам незачем расфуфыриваться! – решительно заявила Джо.

– Неужели мне никогда не выпадет счастье носить настоящие кружева на платьях и бантики на чепчиках?! – раздраженно воскликнула Мег.

– На днях ты говорила, что будешь совершенно довольна, если тебе выпадет счастье просто поехать к Энни Моффат, – напомнила ей Бет в своей обычной спокойной манере.

– Да, конечно, я так говорила. Ну и что? Я действительно очень довольна и не стану портить себе удовольствие такими пустяками. Только мне кажется, что чем больше ты получаешь, тем больше тебе хочется, правда ведь? Ну вот, все полочки заполнены и хорошо вошли[48], и уложено все, кроме моего бального платья, которое я оставлю упаковать маменьке, – сказала Мег, повеселев и переводя взгляд с до половины заполненного сундука на много раз глаженное и чиненное белое платье из тарлатана, которое она с важным видом называла своим «бальным платьем».

Погода на следующий день выдалась прекрасная, и Мег торжественно отбыла на две недели – развлекаться и набираться новых впечатлений. Миссис Марч согласилась на эту поездку без большой охоты, опасаясь, что Маргарет вернется еще более недовольная, чем уезжает. Но дочь так ее просила, а Сэлли пообещала так хорошо о подруге заботиться, да и, кроме того, возможность для Мег получить чуть больше удовольствий после зимы, заполненной нудной работой, казалась такой восхитительной, что мать сдалась, и дочь отправилась в гости, чтобы впервые испробовать вкус модной светской жизни.

Семейство Моффат тщательно следовало моде, и простушка Мег поначалу была совершенно обескуражена великолепием их дома и элегантностью его обитателей. Однако, несмотря на полную увеселений жизнь, люди они были доброжелательные и очень скоро помогли своей гостье почувствовать себя легко и просто. Возможно, Мег ощущала, не вполне сознавая почему, что хозяева этого дома не отличаются особой культурой или особенным умом и вся эта позолота не может скрыть вполне ординарного материала, из которого они сделаны. Разумеется, приятно жить в роскоши, разъезжать в красивой карете, каждый день надевать свое лучшее платье и не делать ничего иного, как только получать всяческие удовольствия. Мег все это вполне устраивало, и вскоре она начала вести себя и разговаривать, подражая манере тех, кто ее окружал. Она стала важничать, бросаться французскими выражениями, завивать волосы и изо всех сил старалась болтать о модах, как они. Чем больше красивых вещей видела она у Энни Моффат, тем бóльшую зависть она испытывала, тем сильнее жаждала быть богатой. Свой дом, когда она о нем вспоминала, казался ей теперь голым и мрачным, работа представлялась все более и более тяжкой, и она чувствовала себя совершенно обездоленной и униженной, несмотря даже на новые перчатки и шелковые чулки.

Впрочем, времени огорчаться у нее не было, так как три юные девицы были по уши заняты тем, что «хорошо проводили время». Они делали покупки, гуляли, катались верхом, днем ходили в гости, вечером в театр – на спектакль или в оперу, а не то, так затевали веселые игры дома, ведь у Энни было множество друзей, и она умела их развлечь. Ее старшие сестры выглядели весьма утонченными юными леди, а одна из них была уже помолвлена. «Как интересно и романтично!» – думала Мег. Мистер Моффат, полный добродушный старый джентльмен, знавал ее отца, а миссис Моффат, его жене, тоже полной и добродушной старой даме, Мег пришлась по душе не меньше, чем ее дочери. Все ее всячески ласкали, и Дейзи, как ее там прозвали[49], шла прямым путем к головокружению от успеха.

Когда наступил вечер малого приема, Мег обнаружила, что ее поплиновое платье вовсе не годится: другие девушки надели легкие, тонкие наряды и выглядели поистине прекрасно. Так что на свет было извлечено тарлатановое бальное, выглядевшее гораздо более старым, утратившим форму и потрепанным рядом с новым, с иголочки, платьем Сэлли. Мег заметила, как подруги взглянули на ее платье, а потом переглянулись меж собой, и почувствовала, как вспыхнули ее щеки, – при всей ее мягкости, она была очень горда. Никто не произнес ни слова об этом, но Сэлли предложила ее причесать, Энни помогла повязать пояс, а Белл, та, что была помолвлена, восхитилась белизной ее обнаженных рук. Однако в этой их доброте Мег разглядела только жалость из-за ее бедности, и у нее было тяжело на душе, когда она стояла одна, пока другие болтали, смеялись и порхали вокруг, словно прозрачнокрылые бабочки. Тяжелое, горькое чувство росло и росло в ней, но тут горничная внесла коробку с цветами. Мег не успела и слова вымолвить, как Энни сняла крышку, и все принялись ахать и охать над прелестными розами, вереском и папоротниками, заполнявшими коробку.

– Это, конечно, для Белл! Джордж всегда посылает ей цветы, но эти просто восхитительны! – воскликнула Энни, усердно вдыхая чудесный аромат.

– Это для мисс Марч, так слуга сказал, – вмешалась горничная. – И вот еще записка. – И она протянула Мег конверт.

– Как интересно! От кого это? А мы и не знали, что у тебя есть кавалер! – вскричали девицы, окружившие Мег, трепеща от удивления и любопытства.

– Записка от мамы, а цветы от Лори, – простодушно объяснила Мег, тем не менее очень довольная, что Лори о ней не забыл.

– Ах вот как! – сказала Энни, как-то странно взглянув на подругу. Мег как раз прятала записку в карман, будто это талисман от зависти, тщеславия и ложной гордости, потому что несколько полных любви слов замечательно на нее подействовали, а цветы своей прелестью обрадовали ее и ободрили.

Снова почувствовав себя почти счастливой, она отложила несколько роз и папоротников для себя, а остальные собрала в красивые букетики для подруг – украсить платье на груди, прическу или юбку у талии, и предложила им эти букетики так мило, что Клара, старшая из сестер, заявила ей, что она, Дейзи, «самая милая малышка из всех, кого она видела», и все они, казалось, были совершенно очарованы столь небольшим проявлением ее внимания к ним. И так случилось, что это происшествие покончило с ее унынием: когда все они собрались показаться миссис Моффат, Мег, прикалывая к своим волнистым волосам веточку папоротника, а к платью розы, увидела в зеркале счастливое ясноглазое лицо и подумала, что теперь ее «бальное» выглядит не таким уж потрепанным.

В тот вечер она веселилась от всей души, так как танцевала чуть ли не до упаду. Все были к ней очень добры, и она получила целых три комплимента. Энни упросила ее спеть, и кто-то сказал, что у нее замечательно красивый голос. Майор Линкольн спросил, кто эта новенькая девочка с такими красивыми глазами, а мистер Моффат приглашал ее танцевать, потому что, как он изящно выразился, «она попусту волынку не тянет, в ней какая-то живинка есть!». Так что, в общем, Мег получала от этого «малого приема» большое удовольствие, пока случайно не услыхала обрывок разговора, который ее крайне встревожил. Она сидела в глубине оранжереи, ожидая, когда ее партнер принесет ей мороженое, и вдруг услышала, как чей-то голос по другую сторону цветочной стены спросил:

– А сколько ему лет?

– Шестнадцать или семнадцать, – отвечал другой голос.

– Это было бы грандиозно для одной из тех девиц, правда? Сэлли говорит, они теперь очень сблизились и старик их просто обожает.

– Ну, смею сказать, миссис М. все заранее спланировала и хорошо сыграет свою игру, хоть это, пожалуй, и рановато. Девочка-то явно об этом еще и подумать не успела, – сказала миссис Моффат.

– Она же все выдумала про записку от ее мамаши – так, будто давно обо всем этом знает, и так мило покраснела, когда принесли цветы. Бедняжка! Она могла бы быть такой красивой, если бы ее одевали поэлегантнее! Это ее немодное, поношенное платье из тарлатана! Как вы думаете, она бы обиделась, если бы мы предложили дать ей на четверг другое платье? – спросил третий голос.

– Девочка горда, но я не думаю, что она откажется, потому что ее тарлатановое платье, кажется, единственное, что у нее есть. Оно может сегодня порваться, и это будет достойный повод предложить ей приличную замену.

Тут как раз появился партнер Мег, заметивший, что она совсем раскраснелась и кажется сильно взволнованной. Она действительно была горда, и гордость ее в этот момент пошла ей на пользу: она помогла Мег скрыть чувство унижения, гнев и отвращение, вызванные тем, что она только что услышала. Ибо при всей ее наивности, при абсолютном отсутствии у нее подозрительности, она не могла не понять смысла сплетен, которыми обменивались ее друзья. Она пыталась выбросить из головы услышанное, но не могла и повторяла про себя: «миссис М. заранее все спланировала», «она же все выдумала про записку от ее мамаши» и «немодное, поношенное платье из тарлатана» – до тех пор, пока не почувствовала, что готова расплакаться и поспешно броситься домой – поведать о своих неприятностях и просить совета. Поскольку такой возможности у нее не было, она изо всех сил старалась казаться веселой, и, так как она была очень возбуждена, ее старания оказались весьма успешными: никому и в голову не пришло, какое усилие над собой делала Мег. Она была счастлива, когда вечер наконец закончился, и тихонько лежала в постели, где могла теперь обо всем вдоволь подумать, поудивляться и покипеть от возмущения, пока не разболелась голова, и тогда вполне естественные слезы остудили ее разгоревшиеся щеки. Услышанные ею глупые, но незлые речи открыли Мег новый мир и сильно потревожили покой ее прежнего мира, где она до сих пор жила, счастливая, как дитя. Ее чистосердечная дружба с Лори оказалась осквернена глупыми речами, случайно ею услышанными. Ее вера в непогрешимость матери была несколько поколеблена тем, какие «мирские» планы приписывала маменьке миссис Моффат, судившая о других по себе, и разумное решение довольствоваться простым гардеробом, подобающим дочери бедняка, пошатнулось от ненужной жалости подруг, считавших поношенное платье одним из величайших бедствий на свете.

В эту ночь бедная Мег спала беспокойно и встала с припухшими глазами, нерадостная, полуобиженная на подруг и полустыдящаяся самой себя из-за того, что не способна откровенно поговорить с ними и все уладить. В это утро все как-то попусту тратили время, и полдень наступил прежде, чем девицы собрались с силами, чтобы взяться за каждодневное вышивание и вязание. Мег сразу же поразилась перемене в поведении ее подруг. Они, как ей показалось, относились к ней теперь с бóльшим уважением, проявляли тактичную заинтересованность в том, о чем она говорила, и глядели на нее с нескрываемым любопытством. Все это ее удивляло и даже льстило ей, хотя она не могла понять, в чем тут дело, пока мисс Белл не перестала что-то писать и не произнесла с чувством:

– Дейзи, моя дорогая, я послала приглашение твоему другу, мистеру Лоренсу, на четверг. Нам хотелось бы с ним познакомиться, и это на самом деле вполне заслуженный комплимент тебе самой.

Щеки Мег зарделись, но шаловливое воображение побудило ее поддразнить подруг, и она ответила:

– Благодарю вас, только, боюсь, он не приедет.

– Почему же, cherie?[50] – спросила мисс Белл.

– Он слишком стар.

– Дитя мое, что ты хочешь этим сказать?! Сколько же ему лет, скажи нам, я тебя умоляю! – воскликнула мисс Клара.

– Думаю, около семидесяти, – ответила Мег и принялась считать петли, чтобы спрятать смеющиеся глаза.

– Ах ты, хитрушка! Конечно же, мы имели в виду молодого человека, – вскричала мисс Белл со смехом.

– Да у них там и нет такого! Лори просто мальчик. – И Мег весело рассмеялась, увидев, каким странным взглядом обменялись сестры Моффат, когда она таким образом описала своего предполагаемого кавалера.

– Примерно твоего возраста? – спросила Нэн[51].

– Скорее возраста моей сестры Джо. Мне в августе будет семнадцать, – объявила Мег, гордо вскинув голову.

– Очень мило с его стороны было послать тебе цветы, не так ли? – заметила Энни с таким видом, будто она обо всем догадалась, хотя догадываться было не о чем.

– Да, он часто посылает нам цветы, всем нам, потому что у них в оранжерее цветов много, а мы их очень любим. Дело в том, что маменька и мистер Лоренс – большие друзья, и вполне естественно, чтобы мы – дети – подружились и стали играть вместе. – Мег надеялась, что на этом разговор окончится.

– Совершенно очевидно, что Дейзи еще не выезжала по-настоящему, – сказала мисс Клара, многозначительно кивнув Белл.

– Абсолютно пасторальная наивность[52] во всех отношениях, – откликнулась мисс Белл, пожав плечами.

– Я собираюсь выйти и кое-что купить моим девочкам. Может быть, вы захотите, чтобы я выполнила какие-нибудь ваши поручения, мои юные леди? – спросила миссис Моффат, неуклюже вдвигаясь в комнату, словно слон, облаченный в шелк и кружева.

– Нет, спасибо, мэм, – ответила Сэлли, – я уже купила себе новое платье на четверг, из розового шелка, так что мне ничего не нужно.

– А мне… – начала было Мег и замолкла – ей пришло в голову, что хорошо бы попросить миссис Моффат купить ей несколько нужных вещиц, но ведь она не может этого себе позволить!

– А что ты наденешь?

– Опять мое старое белое, если смогу починить его так, чтобы можно было в нем показаться: оно сильно порвалось вчера вечером, – сказала Мег, стараясь говорить спокойно и просто, но чувствуя себя очень неловко.

– Так почему бы не послать домой, за другим? – спросила Сэлли, не отличавшаяся большой наблюдательностью.

– У меня нет ничего другого. – Это признание стоило Мег больших усилий, однако Сэлли этого не заметила и воскликнула, вполне по-дружески изумившись:

– Только это?! Как странно… – Речь свою она не смогла закончить, так как Белл посмотрела на нее, качая головой, и вмешалась в разговор, доброжелательно заявив:

– И вовсе не странно! Какой смысл иметь много платьев, если она еще не выезжает? И незачем посылать домой, Дейзи, даже если бы их у тебя дома была целая дюжина. У меня есть очень миленькое голубое, шелковое, я из него выросла, и ты его наденешь, чтобы доставить мне удовольствие, ведь наденешь, правда, дорогая?

– Вы все очень добры ко мне, но меня не смущает мое старое платье, если вы ничего против него не имеете. Оно вполне подходит для такой, как я, несветской девочки, – ответила ей Мег.

– Ну пожалуйста, позволь мне получить удовольствие от того, что я наряжу тебя в соответствующем стиле! Я обожаю это делать! Штрих там, штрих тут, и ты у нас будешь настоящей маленькой красавицей. Я никому не позволю взглянуть на тебя, пока все не закончу, пока ты не будешь готова, и тогда мы неожиданно ворвемся к ним, точно Золушка со своей крестной, приехавшие на бал, – уговаривала ее Белл, вложив всю силу убеждения в свои слова.

Мег не могла отказаться от предложения, сделанного таким дружеским тоном, да и желание увидеть, станет ли она и впрямь «маленькой красавицей» после одного-двух «штрихов», заставило ее согласиться и забыть о неприятных чувствах, некоторое время тому назад возникших у нее к Моффатам.

В четверг вечером Белл заперлась у себя в комнате со своей горничной, и совместными усилиями они превратили Мег в светскую даму. Они завили ей волосы волнами и закрутили их в локоны, напудрили тонкой душистой пудрой шею, плечи и руки, коснулись губ кораллиновой помадой[53], придав им более сочный цвет, и Гортенс – горничная – добавила бы даже малую толику румян, если бы Мег не воспротивилась этому. Они зашнуровали ее в небесно-голубое платье так туго, что она едва могла дышать, а вырез показался ей таким глубоким, что скромная Мег покраснела, увидев себя в зеркале. К сему был добавлен убор из филигранного серебра – браслеты, ожерелье и даже серьги, так как Гортенс сумела привязать их розовой шелковинкой так, что ее не было видно. Букет из нескольких бутонов чайной розы и рюш на груди примирили Мег с выставленными напоказ прелестными белоснежными плечами, а шелковые ботиночки на высоком каблуке окончательно удовлетворили ее самые сокровенные желания. Кружевной платочек, веер из страусовых перьев и букет в наплечной букетнице довершили превращение, и мисс Белл оглядела Мег с удовольствием маленькой девочки, по-новому нарядившей свою куклу.

– Мадемуазель выглядит charmante, tres jolie[54], не правда ли? – воскликнула Гортенс, хлопнув в ладоши в притворном восторге.

– Пойдем, покажись всем остальным, – предложила мисс Белл и пошла вперед, в ту комнату, где ожидали их другие сестры.

И Мег пошла за ней, шурша шелком, волоча по полу шлейф юбки, позвякивая серьгами, кудри ее развевались, а сердце колотилось в груди, и она чувствовала, что вот-вот наконец начнется для нее настоящее развлечение: ведь само зеркало ясно сказало ей, что она – «маленькая красавица». Да и подруги ее с энтузиазмом повторили эту фразу несколько раз, и она постояла какое-то время, подобно вороне из басни, наслаждаясь одолженными ей павлиньими перьями, пока остальные девицы вокруг нее трещали, как стайка сорок.

– Нэн, пока я одеваюсь, научи ее справляться с юбкой и с этими французскими каблуками, не то она может споткнуться и упасть. А ты, Клара, возьми свою серебряную бабочку и подхвати эту длинную прядь с левой стороны ее прически, и пусть никто из вас не испортит чудесную работу моих рук! – распорядилась Белл, явно весьма довольная собственным успехом, и поспешно выбежала из комнаты.

– Ты нисколечко на себя не похожа, но выглядишь очень мило. Мне теперь с тобой даже и не сравниться, потому что у Белл бездна вкуса и ты стала совсем француженка, я тебя уверяю. Держи свой букет свободнее, пусть цветы немного свисают, не осторожничай с ними и старайся не споткнуться о шлейф, – посоветовала ей Сэлли, пытавшаяся не огорчаться, что Мег выглядит красивее, чем она.

Ни на миг не забывая об этом предупреждении, Маргарет благополучно сошла вниз по ступеням лестницы и вплыла в гостиные, где с несколькими ранними гостями уже находились мистер и миссис Моффат. Мег очень скоро обнаружила, что в богатой одежде кроется некое очарование, привлекающее людей определенного класса и неминуемо вызывающее их уважение. Несколько юных леди, прежде не обращавших на нее никакого внимания, вдруг стали с ней очень милы. Несколько молодых джентльменов, на предыдущем приеме лишь поглядывавших в ее сторону, теперь не только поглядывали, но просили быть ей представленными и наговорили ей массу глупостей, тем не менее довольно приятных, а несколько пожилых дам, расположившихся на диванах и обменивавшихся критическими замечаниями о других гостях, с интересом спрашивали, кто она такая. Она слышала, как миссис Моффат отвечала одной из них:

– Это Дейзи Марч… Отец – полковник, сейчас в армии… Одно из лучших семейств здесь, у нас, но – превратности судьбы, знаете ли… Близкие друзья Лоренсов… Милейшее создание, уверяю вас, мой Нед от нее в совершенном восторге!

– Подумать только! – произнесла пожилая дама, поднимая к глазам лорнет, чтобы еще раз обозреть Мег, которая старалась сделать вид, что ничего не слышала и вовсе не шокирована выдумками миссис Моффат. «Странное чувство» никуда не девалось, но Мег представила себе, что теперь она играет новую для себя роль светской дамы, и справилась с нею довольно неплохо, хотя из-за туго зашнурованного платья у нее болели бока, шлейф постоянно попадал под ноги, и ее не покидал страх, что одна из сережек может вдруг слететь и потеряться или сломаться. Она кокетничала, играла веером и смеялась неостроумным шуткам юного джентльмена, пытавшегося острить, когда вдруг смех ее замер – так она была смущена: прямо напротив себя она увидела Лори. Он смотрел на нее во все глаза с нескрываемым удивлением и даже, как ей показалось, с неодобрением, так как, несмотря на то что он поклонился ей с улыбкой, что-то в этих честных глазах заставило ее покраснеть и пожелать, чтобы на ней было ее старое платье. В довершение неловкости она заметила, как Белл подтолкнула Энни локтем и обе они взглянули на нее, а потом на Лори, который, к ее великой радости, выглядел необычайно юным и застенчивым.

«Глупые девчонки, взяли и вбили мне в голову такие мысли! Не стану об этом думать, ни на йоту не изменюсь», – решила Мег и поспешила пройти через всю гостиную – пожать другу руку.

– Я рада, что вы здесь, я боялась, что вы не приедете, – произнесла она самым взрослым своим тоном.

– Джо хотела, чтобы я поехал, а потом рассказал ей, как вы выглядели, вот я и явился, – ответил Лори, не глядя на нее, хотя позволил себе слегка улыбнуться ее материнскому тону.

– И что же вы ей скажете? – спросила Мег, снедаемая желанием выяснить его мнение о себе и впервые за все время чувствуя себя с ним неловко.

– Скажу, что я вас не узнал, – вы выглядите такой взрослой и непохожей на себя. Я вас побаиваюсь, – признался он, теребя пуговичку у себя на перчатке.

– Какая нелепость! Девочки нарядили меня ради шутки, и мне это даже нравится. А Джо не раскрыла бы глаза от удивления, если бы меня увидела? – продолжала расспросы Мег, которой хотелось заставить его сказать, считает ли он, что она похорошела, или нет.

– Да, думаю, раскрыла бы, – мрачно откликнулся Лори.

– Такой я вам не нравлюсь? – прямо спросила Мег.

– Нет, такой – не нравитесь, – столь же прямо ответил Лори.

– Почему же нет? – Тон был взволнованный.

Лори окинул взглядом ее прическу, мелкие волны и локоны, обнаженные плечи и фантастически разукрашенный наряд с таким выражением, что смутил ее гораздо больше, чем своим ответом, в котором не было и следа его обычной обходительности.

– Мне не нравятся разодетые в пух и прах девицы.

Услышать такое от мальчика почти на два года младше, чем она сама, было уж слишком, и Мег двинулась прочь, обиженно бросив ему:

– Вы самый грубый из всех мальчишек, каких мне доводилось видеть!

Чувствуя себя сильно задетой за живое, Мег отошла подальше, к укромному окну, и встала там, желая остудить разгоревшиеся щеки, так как слишком узкое платье придало им необычайно яркий цвет. Пока она там стояла, мимо нее прошел майор Линкольн, и минуту спустя она услышала, как он сказал своей матери:

– Они делают из той молоденькой девушки глупую гусыню. Я хотел, чтобы вы, матушка, на нее посмотрели, но сегодня она всего лишь кукла – они ее совершенно испортили.

«Вот так-то! – вздохнула Мег. – Какая жалость, что я, неразумная, не надела свое собственное платье! Тогда я не вызывала бы отвращения у других и не чувствовала бы такого неудобства и неловкости, да и не стыдилась бы самой себя».

Она прислонилась лбом к холодному стеклу и стояла так, полускрытая занавесями, не обращая внимания на то, что начался ее любимый вальс, пока не почувствовала, как кто-то коснулся ее руки, и, обернувшись, увидела Лори, с раскаянием на нее глядящего. С самым элегантным поклоном он протянул к ней руку и произнес:

– Прошу вас простить мою грубость и согласиться танцевать со мной.

– Боюсь, это будет вам слишком неприятно, – отвечала Мег, пытаясь сохранить обиженный вид, что ей совершенно не удавалось.

– Ничего подобного! Мне до смерти хочется танцевать с вами. Мне не нравится ваше платье, но вы сами, как я нахожу, просто великолепны! – И Лори всплеснул руками, будто ему не хватало слов, чтобы выразить свое восхищение.

Мег заулыбалась и смилостивилась, а когда они стояли, выжидая момента, чтобы попасть в ритм, она шепнула ему:

– Только смотрите не споткнитесь о мой шлейф, это просто бедствие какое-то, и я – глупая гусыня, что согласилась это надеть!

– А вы заколите его вокруг шеи, и тогда он окажется полезен, – посоветовал Лори, глядя на ее голубые шелковые ботиночки, которые он, по-видимому, одобрял. И они быстро и грациозно вступили в круг, ведь они много раз танцевали дома и успели прекрасно станцеваться, так что эта солнечная юная пара радовала глаз, весело кружась по комнате, и оба они ощущали, что дружба их после небольшой размолвки только окрепла.

– Лори, я хочу попросить вас об одолжении, вы не возражаете? – спросила Мег, когда они остановились и он принялся обмахивать ее веером, так как у нее очень скоро перехватило дыхание, хотя она не хотела бы даже себе признаться почему.

– Неужели я стал бы возражать?!

– Пожалуйста, не рассказывайте им дома о моем сегодняшнем наряде. Этой шутки они не поймут, и мама встревожится.

«Так зачем же вы согласились?» – спросили глаза Лори так явственно, что Мег поспешила добавить:

– Я сама им про все расскажу, и маменьке поведаюсь в том, какой глупой я оказалась. Только лучше мне самой все это сделать. Так что вы не скажете им, нет?

– Даю вам слово, что нет, но что же мне сказать им, когда меня спросят?

– Да просто скажите, что выгляжу я вполне хорошо и весело провожу время.

– Ну, первое я скажу от всей души, а как быть со вторым? По вашему виду не скажешь, что вам здесь удается так уж весело проводить время. А вам весело? – И Лори взглянул на нее так выразительно, что ей ничего не оставалось, как прошептать:

– Нет. Сейчас – вовсе нет. Не считайте меня такой уж отвратительной, мне просто захотелось немного развлечься, только я нахожу, что такие развлечения – совсем не то, чего я ожидала, я от них начинаю уставать.

– Сюда направляется Нед Моффат. Чего ему надо? – спросил Лори, нахмурив свои черные брови так, будто не считал молодого хозяина дома приятным добавлением к званому вечеру.

– Он записался на три танца и, видимо, идет, чтобы их получить. Вот скучища-то! – ответствовала Мег, принимая томный вид, безмерно позабавивший Лори.

Ему больше не удавалось поговорить с Мег до самого ужина, когда он увидел, что она пьет шампанское с Недом и его приятелем Фишером, которые вели себя, как рассудил Лори, «точно пара отпетых дураков», ведь он чувствовал, что обладает вроде бы братским правом оберегать девиц Марч и бросаться за них в бой, как только им понадобится защитник.

– Утром у вас будет раскалываться от боли голова, Мег, если вы много выпьете. На вашем месте я не стал бы, и вы знаете, что вашей матушке это не по душе, – прошептал он, склонившись над ее креслом, когда Нед отвернулся, чтобы вновь наполнить ее бокал, а Фишер наклонился поднять ее веер.

– А я вовсе не Мег сегодня вечером. Я – кукла, способная совершать всяческие сумасбродства. Вот завтра я сброшу свой «пух и прах» и снова стану умопомрачительно хорошей и доброй! – ответила она, притворно засмеявшись.

– Как жалко, что теперь не завтра, – буркнул он, отходя, огорченный увиденной в ней переменой.

Мег танцевала и флиртовала, болтала и хихикала, точь в точь как это делали ее подруги.

После ужина она пошла танцевать котильон, но делала массу ошибок, чуть не опрокинула партнера, споткнувшегося о ее шлейф, и скакала и шумела так, что Лори был просто скандализован, но продолжал смотреть, обдумывая грядущую нотацию. Однако ему так и не случилось ее прочесть – Мег старательно держалась от него подальше, пока он не подошел к ней проститься.

– Не забудьте! – произнесла она, пытаясь изобразить улыбку – ее головная боль уже началась.

– Silence à la mort[55], – с мелодраматическим поклоном ответил, уходя, Лори.

Эта почти мимическая сцена возбудила любопытство Энни, однако Мег слишком устала, чтобы теперь обмениваться сплетнями, и легла спать, чувствуя себя так, будто присутствовала на маскараде и провела вечер не так весело, как ожидала. Весь следующий день она недомогала, а в субботу отправилась домой, совершенно изнуренная двухнедельными развлечениями, с ощущением, что чуть слишком долго задержалась «на лоне роскоши».

– До чего же приятно побыть в тишине и покое и не все время вести себя, «как подобает в хорошем обществе». Дома у нас очень мило, хотя наш дом вовсе не великолепен, – сказала Мег, глядя вокруг с выражением глубокого покоя, охватившего ее, когда она вместе с матерью и Джо сидела в воскресный вечер в гостиной.

– Я рада слышать, как ты это говоришь, дорогая, ведь я опасалась, что после тамошних украшенных чертогов наш дом покажется тебе скучным и бедным, – ответила ей мать, не раз за этот день бросавшая на нее обеспокоенный взгляд. Ибо глаз матери быстро улавливает малейшую перемену в выражении лица ее ребенка.

Мег уже успела весело рассказать ей о своих приключениях и все повторяла и повторяла, какими очаровательными были дни, проведенные в доме подруги. Но все же создавалось впечатление, что ее настроение было чем-то омрачено, и, когда младшие девочки отправились спать, она сидела задумчивая, пристально глядя в огонь камина, и молчала, – казалось, что-то ее тревожит. Когда часы пробили девять и Джо предложила пожелать друг другу спокойной ночи, Мег неожиданно встала со своего места, взяла скамеечку Бет и, опершись локтями о колени матери, отважно произнесла:

– Маменька, я хочу поведаться!

– Так я и думала. Что случилось, милая?

– Мне уйти? – на всякий случай спросила Джо.

– Да что ты, конечно нет! Разве я не рассказываю тебе всегда и все? Я постеснялась говорить об этом при младших, но мне хочется, чтобы вы с маменькой знали про все то ужасное, что я натворила у Моффатов.

– Мы к этому готовы, – сказала миссис Марч с улыбкой, но глядя на дочь с некоторой тревогой.

– Я вам говорила про то, как меня нарядили, но не сказала, что меня напудрили, зашнуровали, завили и сделали похожей на картинку из модного журнала. Лори посчитал, что это не настоящая я. Он, правда, так не сказал, но я знаю – он так подумал. А другой человек назвал меня куклой. Я понимаю, это глупо, но все остальные меня хвалили, льстили мне, называли красавицей и наговорили бездну всякой чепухи, а я позволила им делать из меня глупую гусыню.

– И это все? – спросила Джо, пока миссис Марч молча смотрела на поникшую голову своей прелестной дочери, не находя в душе достаточно сил, чтобы винить ее за не такое уж опасное безрассудство.

– Нет. Я пила шампанское, скакала и шумела во время котильона и пыталась флиртовать. Я была ужасно гадкой, – призналась Мег, искренне упрекая себя за это.

– Есть ведь еще что-то, мне кажется. – И миссис Марч погладила нежную щечку дочери, вдруг заалевшую, когда Мег медлительно произнесла:

– Да. Это ужасно глупо, но мне хочется рассказать об этом, потому что я терпеть не могу, когда люди говорят и думают такие вещи про нас и Лори.

И она пересказала матери и Джо отрывки бесед, услышанных в доме у Моффатов, и, когда она говорила, Джо заметила, как мать плотно сжимает губы, видимо неприятно пораженная тем, что такие мысли вбиваются в голову юношески наивной Мег.

– Ну уж это – дряннейшая чепуха, самая большая из всех, что я когда-нибудь слышала! – возмущенно воскликнула Джо. – Что же ты не выскочила и не объяснила им все сразу?

– Я не смогла. Это было так огорчительно. Сначала я просто не могла не слышать, а потом так рассердилась и мне так стало стыдно, что я даже не подумала, что мне следует уйти!

– Ты только подожди. Вот только встречусь с Энни Моффат, я покажу тебе, как надо улаживать такие смехотворные дела. Подумать только – какие-то «планы» и доброе отношение к Лори потому, что он богатый и со временем может взять нас замуж! Да он лопнет со смеху, когда я ему расскажу, что эти балбески говорят про нас – нищих бедняжек! – И Джо рассмеялась, словно, подумав еще разок, решила, что из всего этого получится хорошая шутка.

– Если ты ему скажешь, я тебя никогда в жизни не прощу! Ей ведь нельзя ему про это сказать, маменька, правда же нельзя? – спросила Мег, явно расстроившись.

– Нет, ни в коем случае не пересказывайте никому эти глупые сплетни и сами поскорее выбросьте их из головы, – серьезно посоветовала миссис Марч. – Неразумно было с моей стороны отпустить тебя к людям, которых я так мало знаю. Могу лишь заключить, что они доброжелательны, но суетны, дурно воспитаны и полны самых вульгарных представлений о молодежи. Я огорчена более, чем смогу выразить, из-за того, какой урон способен нанести тебе этот визит, Мег.

– Не огорчайтесь, маменька! Я не позволю этому визиту нанести мне вред. Я забуду все плохое и буду вспоминать только хорошее, потому что я там и в самом деле получила большое удовольствие и очень вам благодарна за разрешение поехать. Я не стану слезливой и недовольной, мама, я понимаю, что я еще мала и глупа, и я останусь с вами, пока не смогу сама о себе заботиться. Но оказывается, очень приятно, когда тебя хвалят и тобой восхищаются, и я не хочу скрывать, что мне это нравится, – полуустыдившись своего признания, сказала Мег.

– Это совершенно естественно и вовсе не вредно, если только не дать этому чувству перерасти в страсть и довести себя до глупых, неподобающих девице поступков. Научись понимать и ценить по достоинству те похвалы, что стоит принимать, и вызывать восхищение людей замечательных не только красивой внешностью, но и своей скромностью, Мег.

С минуту Маргарет сидела молча, размышляя, тогда как Джо, стоявшая, заложив руки за спину, глядела на нее с интересом, но и в некотором замешательстве, ведь она впервые видела Мег с горящими от смущения щеками, рассуждающую о восхищении, кавалерах и тому подобных вещах. И Джо чувствовала, что за прошедшие две недели сестра ее поразительно повзрослела и как бы уплывает от нее в совсем иной мир, куда она, Джо, не может за нею последовать.

– Мама, скажите, – застенчиво начала Мег, – вы и правда «строите планы», как выразилась миссис Моффат?

– Да, моя милая, и очень много планов, как свойственно всем матерям. Только подозреваю, что они несколько отличаются от планов миссис Моффат. Я расскажу тебе о некоторых из них, – видимо, пришло время, когда мои слова могут направить эту романтическую головку и юное сердечко по верному пути в том, что касается очень серьезного предмета. Ты молода, Мег, но не настолько, чтобы не понять меня, а уста матери более всего подходят для того, чтобы говорить о таких вещах с такими, как ты, дочерьми. Джо, твое время тоже, по-видимому, скоро наступит, так что и ты послушай про мои планы и помогай мне их осуществить, если они хороши.

Джо подошла и уселась на подлокотник маминого кресла с таким видом, словно они собрались объединиться ради какого-то серьезного и важного дела. Взяв руку каждой из дочерей в свои и с легкой грустью следя за выражением их лиц, миссис Марч заговорила серьезным тоном, но со своей всегдашней ободряющей улыбкой:

– Я хочу, чтобы мои дочери были красивыми, благовоспитанными и добрыми. Чтобы они вызывали восхищение, любовь и уважение. Чтобы юность их шла счастливо, чтобы они хорошо и мудро вступили в брак и вели бы жизнь полезную и приятную, не слишком отягощенную заботами и горем, какие Господь рассудит послать им во испытание. Быть любимой хорошим и добрым человеком – это самое лучшее, самое светлое, что может случиться с женщиной, и я искренне надеюсь, что этот прекрасный опыт выпадет на долю моим дочерям. Вполне естественно думать об этом, Мег, можно и нужно надеяться и ожидать этого и мудро подготавливать к тому, чтобы, когда наступит счастливая пора, дочь чувствовала себя готовой к исполнению семейных обязанностей и была достойна семейных радостей. Мои дорогие, у меня для вас честолюбивые планы, но не в том смысле, чтобы вы пробивались вверх по общественной лестнице, вышли замуж за богатых женихов лишь ради их богатства или роскошных домов, где нет домашнего очага потому, что недостает любви. Деньги – вещь нужная и прекрасная и даже, если ими пользуются достойно, вещь благородная, но я не хочу, чтобы вы хоть когда-нибудь сочли, что это первое и единственное благо жизни, к которому следует стремиться. Мне легче было бы видеть вас женами бедняков, но счастливыми, любимыми и довольными, чем королевами на престолах, лишенными самоуважения и душевного покоя.

– Бедным девицам не выпадает никаких возможностей, как утверждает Белл, если они сами не сделают все, чтобы быть замеченными, – вздохнула Мег.

– Тогда мы останемся старыми девушками! – энергично провозгласила Джо.

– Ты права, Джо. Лучше быть счастливыми старыми девушками, чем несчастными женами или недостойными девицами, охотящимися за мужьями, – решительно проговорила миссис Марч. – Не волнуйся, Мег, бедность редко препятствует искреннему влюбленному. Некоторые из самых лучших и глубоко почитаемых женщин в юности были бедными девицами, но столь достойными любви, что им не дозволено было остаться старыми девушками. Дайте всему этому время. Старайтесь, чтобы наш домашний очаг был счастливым, чтобы в будущем вы были способны сделать счастливыми свои собственные дома, если вам такое будет предложено, и, не теряя спокойствия души, оставайтесь здесь, если этого не случится. Помните одно, мои девочки: мама всегда будет вашей верной наперсницей, папа – всегда вашим другом, и еще – что мы оба надеемся и верим: наши дочери, выйдут ли они замуж или нет, будут нашей гордостью и утешением до конца нашей жизни.

– Конечно, конечно, маменька! – в один голос вскричали обе девочки от чистого сердца.

Мать пожелала им спокойной ночи.

Глава десятая. П. К. и П. П.

С наступлением весны в моду вошел новый набор развлечений, а удлинившиеся дни подарили долгие предвечерние часы для разного рода работ и игр. Следовало привести в порядок сад, и каждая из сестер обрабатывала свою четверть их небольшого сада, где могла делать все, что ей приходило в голову. Ханна, бывало, говорила: «Я б распознала, которая какой из энтих садочков обделывает, будь они хоть в самом Катае!» – и, несомненно, узнала бы без труда, так как вкусы девочек разнились точно так же, как их характеры. Мег сажала мирт, розы и гелиотроп, а кроме того, у нее на участке росло небольшое апельсиновое деревце. «Поле» Джо не оставалось одинаковым от одного сезона к другому, ибо она постоянно экспериментировала. В этом году здесь намечалась плантация подсолнухов, семена этого веселого, вдохновляющего растения должны были накормить некую Тетушку Светлую Головушку и ее куриное семейство. В садике у Бет росли старомодные душистые цветы – душистый горошек и резеда, гвоздика, анютины глазки и кустарниковая полынь, да еще сорная гвоздичка для птиц и котовик для котят. А у Эми стояла маленькая беседка, формой чуть-чуть напоминающая уховертку, но прелестная на вид: она вся была увита жимолостью и пурпурным вьюнком, чьи яркие трубочки и колокольчики украшали ее изящными венками, а рядом располагались высокие белые лилии, хрупкие папоротники и множество красочных, живописных растений, какие только соглашались там цвести.

Садоводство, прогулки, гребля на реке, охота за интересными цветами занимали солнечные дни, а в дождливые девочки устраивали себе развлечения дома: порою – старые, порою – новые, но все более или менее оригинальные. Одним из новых было П. К., ибо, поскольку в моду вошли тайные общества, было найдено правильным создать таковое, а так как все любили Диккенса, они назвали свое общество Пиквикским Клубом. С несколькими перерывами эта игра длилась целый год, и члены Клуба встречались каждый субботний вечер на просторном чердаке, по случаю чего проводилась следующая церемония: три стула устанавливались рядком у стола, на котором стояла лампа, а перед нею – четыре белые ленты с эмблемой – большими разноцветными буквами «П. К.» на каждой, а также еженедельная газета, называвшаяся «Пиквикский Портфель», в которую каждый член Клуба так или иначе вносил свою лепту, тогда как Джо, получавшая особое наслаждение от пера и чернил, была еще и ее редактором. В семь вечера четверо членов тайного общества поднимались в «клубную залу» – Пиквик-Холл, каждый повязывал ленту с эмблемой себе на голову и с большой торжественностью садился на свое место. Мег, как самая старшая, была Сэмюэл Пиквик, Джо, имевшая склонность к писательству, – Огастус Снодграсс, Бет, пухленькая и розовощекая, – Трейси Тапмен, а Эми, та, что всегда пыталась сделать что-то для нее невозможное, – Натаниел Уинкль. Пиквик – Председатель Клуба – читал вслух газету, полную оригинальных рассказов и сказок, стихов, местных новостей, забавных приключений и намеков, добродушно напоминавших им об их промахах и недостатках. В каком-то случае мистер Пиквик даже водрузил на нос очки без стекол, постучал по столу, откашлялся и, пристально воззрившись на мистера Снодграсса, который откинулся назад так, что его стул качался на задних ножках, не отводил от него взора до тех пор, пока тот не сел как подобает. Лишь тогда Председатель начал читать:

Пиквикский Портфель

Мая 20, год 18…

Уголок поэта

ЮБИЛЕЙНАЯ ОДА

Мы здесь собрали всех друзей

Под знаком П. и К.

Петь достославный юбилей –

Ведь нам пятьдесят два!

Мы в Пиквик-Холле все сейчас,

Здоровы и бодры,

Никто из нас не бросил нас,

Не вышел из игры.

И каждый видеть снова рад

Знакомое лицо

И руку друга крепко жать,

Ступив в друзей кольцо.

Наш славный Пиквик на посту!

Мы чтим его досель,

Когда с очками на носу

Читает он «Портфель».

И пусть простужен он теперь,

Все мудрые слова

Влетают в душ раскрытых дверь

Сквозь хрип и кашель, верь не верь,

И в нас любовь жива!

«Портфель» наш дивных полн вещей,

Рассказов и поэм,

Советов мудрых и вестей,

Намеков, важных всем!

Шестифутовый Снодграсс встал[56] –

В нем выправка видна,

Всех членов Клуба обласкал

С изяществом слона.

Огонь поэзии в очах,

Борец с судьбою, но

Все ж на носу – увы и ах! –

Чернильное пятно…

Наш мирный Тапмен рядом с ним,

Розовощек и пухл,

Смеется шуткам так, что с ним

Валится на пол стул!

И образцовый Уинкль здесь,

Причесан, надушён,

Долби ему и в ночь, и днесь –

Лица не моет он!

Уж минул год, но мы опять

Идем – рука с рукой –

Шутить, смеяться, и читать,

И славу вместе добывать

Литературной трудною тропой.

Живи и здравствуй, наш П. П.

Полезный Клуб, продлись века!

Благословение тебе,

Веселый наш П. К.!

О. Снодграсс

СВАДЬБА В МАСКАХ

(Сказка о Венеции)

Гондола за гондолой изящно подплывали к мраморным ступеням и оставляли свою прелестную ношу пополнять блистательную толпу гостей в величественных залах графа де Аделона. Рыцари и дамы, эльфы и пажи, монахи и цветочницы – все перемешались в веселом танце. Приятные голоса и звучные мелодии наполняли воздух, и веселый маскарад продолжался под звуки чудесной музыки.

– Ваше высочество видели сегодня вечером леди Виолу[57]? – осведомился галантный трубадур у королевы фей, которая вплыла в залу, опираясь на его руку.

– Да! И ведь правда она красива, несмотря на то что так печальна? И наряд ее удачно выбран – ведь через неделю она выходит замуж за графа Антонио, которого страстно ненавидит.

– Клянусь честью, я ему завидую! А вот и он идет. Наряжен женихом, если бы только не черная маска. Когда он ее снимет, мы увидим, какие взоры бросает он на прекрасную деву, сердце которой не смог завоевать, хотя ее жестокий отец дарует ему ее руку, – отвечал трубадур.

– Ходит шепоток, что она любит молодого англичанина, художника, который увивается за ней по пятам, но тот с презрением отвергнут старым графом, – пояснила дама, когда они уже вступали в круг танцующих.

Веселье было в самом разгаре, когда появился священник и увел молодую пару в беседку, увешанную пурпурным бархатом. Там он жестом велел им опуститься на колени. Мгновенная тишина пала на веселую толпу, ни один звук, кроме журчания фонтанов или шороха апельсиновых рощиц, дремлющих в лунном свете, не нарушал молчания. И граф де Аделон молвил так:

– Леди и джентльмены, гости мои, прошу простить уловку, посредством каковой я собрал вас здесь, чтобы вы стали свидетелями вступления в брак моей дочери. Святой отец, мы ожидаем, что вы свершите свой долг.

Все взоры устремились на брачную пару, по толпе прошел удивленный шумок, ибо ни жених, ни невеста не сняли с себя масок. Любопытство и изумление овладели всеми сердцами, но почтение удерживало языки гостей, пока длилось священнодействие. Затем возбужденные зрители окружили графа, требуя объяснений.

– С радостью дал бы я вам требуемое, если бы мог. Но скажу лишь, что таков был каприз моей застенчивой Виолы, и я уступил ей. А теперь, дети мои, игра окончена, снимите маски и примите мое благословение.

Однако молодые не преклонили колен, ибо жених заговорил таким тоном, что все, услышав его голос, были поражены, а он в тот же миг отбросил маску, открыв благородное лицо влюбленного художника Фердинанда Деверо. На грудь его, где теперь сияла звезда английского графа, склоняла голову прелестная невеста – Виола де Аделон, сияющая радостью и красотой.

– Милорд, вы с презрением пожелали мне, чтобы я просил руки вашей дочери, когда стану обладателем столь же высокого имени и столь же несметного состояния, какими обладает граф Антонио. Я же способен на большее, ибо даже ваша тщеславная душа не решится отвергнуть графа Деверо и Де Вера, когда он отдаст свое древнее имя и свое неисчислимое состояние за возлюбленную руку этой прекрасной дамы.

Граф де Аделон стоял, словно обратившись в соляной столб, а Фердинанд Деверо, обернувшись к недоумевающей толпе гостей, добавил с веселой, торжествующей улыбкой:

– Вам же, мои любезные друзья, я могу лишь пожелать, чтобы ваши искания возлюбленной руки были столь же успешны, как мои, и чтобы каждый из вас завоевал любовь невесты, столь же прекрасной, как моя юная супруга, ставшая ею благодаря этой свадьбе в масках.

С. Пиквик

Вопрос: Чем П. К. напоминает Вавилонскую башню?

Ответ: Он тоже являет собою сборище неуправляемых языков[58].

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ТЫКВЫ

Жил да был на свете один фермер, и посадил он в огороде маленькое семечко. Через некоторое время семечко проросло и стало лозой, а на лозе выросло много маленьких тыквочек. Как-то днем, в октябре, когда тыквочки созрели, фермер сорвал одну и отнес на рынок. А бакалейщик купил тыкву и выставил в своей лавке. В то же утро девочка в коричневой шапочке и синем платьице, с округлым личиком и курносым носом, пришла в лавку и купила тыкву для своей мамы. Она притащила тыкву домой, разрезала на куски и сварила ее в большой кастрюле. Потом она размяла часть сваренной тыквы с солью и сливочным маслом, сделав пюре к обеду. А к оставшейся части добавила пинту молока[59], два яйца, четыре ложки сахара, мускатный орех и несколько крекеров, положила в глубокий противень и запекала до тех пор, пока смесь не стала коричневой и красивой. А на следующий день тыква была съедена семейством по имени Марч.

Т. Тапмен

Мистер Пиквик Сэр.

Я обращаюсь к Вам на тему греха грешника то есть является ли человек по имени Уинкль который причиняет беспокойство в своем клубе своим смехом и иногда не пишет свой вклад в эту прекрасную газету я надеюсь вы простите его негодность и позволите ему прислать французскую басню потому что он не умеет писать из головы ведь у него так много уроков и так мало мозгов в будущем я постараюсь схватить время за выворот[60] и сразу готовить какое-то произведение которое будет совсем commi la fo[61] что значит все в порядке а я спешу потому что почти уже время в школу С уважением ваш

Н. Уинкль

Вышеопубликованное есть мужественное и прекрасное признание прошлых проступков. Если бы наш молодой друг изучил правила пунктуации, это пошло бы ему на пользу.

ПЕЧАЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

В прошедшую пятницу мы были потрясены страшным шумом, донесшимся из подвала, вослед чему раздались горестные крики. Бросившись всем Клубом в подвал, мы обнаружили нашего возлюбленного Председателя распростертым на полу, поскольку он споткнулся и упал, спустившись туда набрать дров для домашних надобностей. Нашим глазам предстала картина полнейшего крушения, ибо в падении своем мистер Пиквик угодил головой и плечами в кадушку с водой, опрокинул бочонок с жидким мылом на всю свою мужественную фигуру и сильно изорвал на себе платье. По вызволении его из сего опасного положения было обнаружено, что наш Председатель не понес телесного ущерба, за исключением нескольких синяков и ссадин, и мы счастливы добавить, что в настоящее время он чувствует себя хорошо.

Ред.

ОБЩЕНАРОДНАЯ УТРАТА

На долю нашего издания выпал печальный долг сообщить о неожиданном и таинственном исчезновении нашего дорогого друга, миссис Снежок Ласковая Лапка. Эта прелестная и обожаемая кошечка была любимицей широкого круга горячих и восторженных поклонников, ибо красота ее привлекала все взоры, а изящество ее и ее добродетели привлекали к ней все сердца. Все наше сообщество глубоко скорбит о ее утрате.

Когда ее видели в последний раз, она сидела у калитки, следя за тележкой мясника, и высказываются опасения, что некий злодей, плененный ее очаровательной внешностью, подло ее украл. Миновали недели, но до сих пор следы ее так и не были обнаружены, посему мы вынуждены, отказавшись от надежд, повязать траурную ленту на ее корзинку, убрать подальше ее тарелку и оплакать дорогого друга, навек утраченного нами.

Жемчужина, присланная сочувствующим другом:

ЭЛЕГИЯ

Памяти С. Ласковая Лапка

Скорбим мы о любимице ушедшей,

Вздыхаем о несчастной, злой судьбе:

Ведь вспоминаем мы, к камину подошедши,

Что не сидеть здесь более тебе!

Уж не играть у старенькой калитки,

К могилке сына уж тебе не подойти,

А нам – не плакать у твоей могилки,

Нам к ней никак не отыскать пути!

Пустует ложе, мяч не ждет бросанья –

Тебя им более не увидать,

Чуть слышных лап твоих и нежного урчанья

Теперь нам никогда не услыхать…

За мышкою твоей следит другая кошка,

С нечистой мордочкой, совсем иной на вид,

Охотится она не тихо и сторожко,

Как ты: коль промахнется, зло кричит.

В игре она совсем не грациозна,

Так не похожа, дорогая, на тебя,

И нам поверить просто невозможно,

Что там она, где ты ходила, нас любя.

Та лишь шипит на псов, а наша дорогая

По-рыцарски гнала их со двора!

Та все ж старается, полезна, но – другая,

И некрасивая, а ты – ты нам всегда нужна!

Не можем мы твое отдать ей место,

Ценить ее, как мы тебя ценили,

И нам даже пытаться неуместно

Другую полюбить так, как тебя любили.

ОБЪЯВЛЕНИЯ

МИСС ОРАНТИ БЛАГГИДЖ, благовоспитанная и эмансипированная лектор, прочтет свою знаменитую лекцию «ЖЕНЩИНА И ЕЕ ПОЗИЦИЯ» в Пиквик-Холле в вечер следующей субботы после обычных церемоний.

ЕЖЕНЕДЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ будет проведено на Кухонной Территории с целью обучения юных девиц приготовлению пищи. Руководитель – Ханна Браун. Приглашаются все.

АССОЦИАЦИЯ СОВКА И МЕТЛЫ соберется в следующую СРЕДУ и пройдет парадом по верхнему этажу Клубного Дома. Каждый член Ассоциации является в форме, с метлой на плече, точно в девять часов утра.

Миссис БЕТ ХВАСТУНИШКА открывает новую коллекцию кукольных шляпок на следующей неделе. Прибыли последние парижские модели. Почтительная просьба предоставить другие.

НОВАЯ ПЬЕСА будет представлена в БАРНВИЛЛ-ТЕАТРЕ через несколько недель. Представленная пьеса превзойдет всё когда-либо игравшееся на американской сцене. Название сей волнительной драмы «Греческий раб Константина-Мстителя»!!!

НАМЕКИ

Если бы С. П. не тратил столько мыла на свои ручки, ему не пришлось бы вечно опаздывать к завтраку.

О. С. почтительно просят не свистать на улице.

Т. Т., будьте добры, не забудьте салфетку Эми.

Н. У. не следует беспокоиться – ведь на его платье пока еще нет девяти поперечных складок.

ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЙ ОТЧЕТ

Мег – хорошо

Джо – плохо

Бет – очень хорошо

Эми – посредственно

Как только Председатель закончил читать газету (каковая – в этом я прошу позволения заверить читателя – представляет bona fide[62] копию газеты, писанной когда-то давным-давно bona fide девочками того времени), раздались всеобщие аплодисменты, и мистер Снодграсс встал, чтобы внести предложение.

– Мистер Председатель, джентльмены! – начал он, приняв вполне парламентский вид и тон. – Я хотел бы внести предложение о приеме в наш Клуб нового члена – того, кто высочайшим образом заслуживает этой чести, будет за нее глубоко благодарен и сделает огромный вклад в духовное богатство нашего Клуба; он повысит литературную ценность нашей газеты, а также будет всегда бесконечно веселым и милым. Я предлагаю принять мистера Теодора Лоренса в качестве почетного члена П. К. Ну давайте же, примем его в Клуб!

Неожиданная смена тона заставила всех рассмеяться, однако сестры Джо выглядели несколько возбужденными, и никто не произнес ни слова, когда Снодграсс садился на свое место.

– Мы ставим вопрос на голосование, – произнес Председатель. – Каждый, кто за данное предложение, пусть будет добр обнародовать это, сказав «ай»[63].

Последовал громогласный отклик от Снодграсса, а за ним, к всеобщему удивлению, застенчивый – от Бет.

– Противоположно настроенных прошу сказать «ноу».

Мег и Эми оказались противоположно настроенными; мистер Уинкль встал и с великой элегантностью произнес:

– Мы не желаем никаких мальчишек, они только подсмеиваются и без толку носятся повсюду. Это дамский клуб, и мы желаем, чтобы в нем все было тихо и чинно.

– А я опасаюсь, что он будет смеяться над нашей газетой, а потом станет и нас высмеивать, – заметил мистер Пиквик, покручивая завиток волос надо лбом, как она делала всегда, если ею овладевали сомнения.

И тут встал Снодграсс, очень серьезный:

– Сэр, даю вам честное слово джентльмена, Лори никогда не сделает ничего подобного. Он любит писать и сумеет придать должный тон нашим собственным вкладам, удерживая нас от сентиментальности. Неужели вы не понимаете? Мы так мало можем для него сделать, а он так много делает для нас. Я считаю, самое малое, что мы можем для него сделать, – это предоставить ему здесь место и горячо приветствовать его, если он согласится прийти.

Искусное упоминание об оказанных благодеяниях заставило Тапмена вскочить на ноги с таким видом, будто он принял бесповоротное решение:

– Да, нам следует это сделать, хотя мы и опасаемся. Я заявляю, что он может прийти, и его дедушка тоже, если захочет.

Столь вдохновенная, неожиданная от Бет вспышка наэлектризовала весь Клуб, и Джо, покинув свое место, принялась одобрительно пожимать всем руки:

– Ну, тогда давайте голосовать снова. Пусть каждая из нас вспомнит: это же наш Лори! И скажет «ай»! – взволнованно воскликнул Снодграсс.

– Ай! Ай! Ай! – в один голос вскричали все трое.

– Прекрасно! Да благословит вас Небо! Ну, теперь, раз нет ничего лучше, чем схватить время за выворот, как со свойственной ему тонкостью заметил Уинкль, разрешите мне представить вам нашего нового члена!

И к всеобщему смятению, Джо рывком распахнула дверь чулана, и глазам членов Клуба предстал Лори, сидящий на мешке с тряпьем, раскрасневшийся и прищуривший глаза от сдерживаемого смеха.

– Ах, негодяйка! Предательница! Джо, как ты могла?! – вскричали три сестры, когда мистер Снодграсс торжествующе выводил своего друга из чулана и, сразу же предоставив ему и стул, и ленту с эмблемой, мгновенно водворил его «в должность».

– Хладнокровие этих двух шельмецов поразительно! – начал было мистер Пиквик, пытаясь напустить на себя ужасающую строгость, хотя получилась у него всего лишь дружелюбная улыбка. Однако новый член Клуба оказался на высоте положения и, поднявшись на ноги, с выражениями благодарности приветствовав Президиум, произнес в самой располагающей своей манере:

– Мистер Председатель, леди… прошу прощения… джентльмены, позвольте мне представиться. Я – Сэм Уэллер, нижайший слуга Пиквикского Клуба.

– Прекрасно! Прекрасно! – выкрикнула Джо, грохнув о стол ручкой старой железной угольной грелки, о которую она опиралась.

– Мой верный друг и благородный покровитель, – продолжал Лори, махнув в ее сторону рукой, – который столь лестно представлял меня здесь, нисколько не виновен в сегодняшней коварной стратагеме. Это я все спланировал, а она уступила лишь после долгих уговоров.

– Да ладно вам, не нужно взваливать всю вину на себя! Вы же помните – я предлагала шкаф, – вмешался Снодграсс, получавший от этой шутки невероятное наслаждение.

– Не обращайте внимания на то, что она говорит! Я – тот несчастный, кто совершил все это, сэр, – заявил новый член с типично уэллерским кивком мистеру Пиквику. – Но, клянусь честью, я никогда больше ничего подобного не сделаю и отныне посвящу себя целиком и полностью интересам нашего бессмертного Клуба.

– Слушайте! Слушайте! – выкрикнула Джо, прозвенев крышкой грелки, словно медной тарелкой.

– Продолжайте, продолжайте! – поддержали ее Уинкль и Тапмен, тогда как Председатель благосклонно ему улыбался.

– Я всего лишь желаю сказать, что в качестве скромного знака признательности за оказанную мне честь и как средство успешного развития дружественных отношений между соседствующими друг с другом народами я оборудовал столбовое П. О. – то есть почтовое отделение – в дальнем углу сада: прекрасное высокое здание с замками на дверях и всеми потребными для получения и отправления почты удобствами как для мужчин, так и для женщин, если мне будет позволено так выразиться. Это большая старая скворечня, но я забил вход, а крышу сделал подъемной и навесил замок, так что теперь здание может вместить самые разные вещи и тем сэкономить нам уйму драгоценного времени. Письма, рукописи, книги и разнообразные посылки могут передаваться посредством этого П. О., и, поскольку каждый из народов получает свой ключ, это будет, как мне представляется, чрезвычайно удобно. Дозвольте мне вручить вам клубный ключ и с глубочайшей благодарностью за дарованную мне привилегию занять свое место.

Бурные и продолжительные аплодисменты сопровождали жест мистера Уэллера, возлагавшего на стол маленький ключик, а затем опустившегося на свой стул. Грохотала о корпус грелки ее высоко вздымаемая крышка, и прошло некоторое время, пока порядок в Пиквик-Холле был восстановлен. За сим последовала долгая дискуссия, и выступление каждого члена являлось сюрпризом, ибо каждая старалась вовсю. Так что это собрание прошло необычайно оживленно и не кончалось до весьма позднего часа, когда было наконец закрыто после троекратного «ура!» в честь нового члена.

Никому никогда и в голову не пришло пожалеть о допуске в Клуб Сэма Уэллера, потому что более преданного, более благонравного, живого и веселого члена не мог бы иметь в своем составе никакой клуб. Он, несомненно, внес огромный вклад в «духовное богатство» Клуба, оживил его собрания, определил «тон» и добавил «тональности» газете, ибо его устные выступления вызывали конвульсии у слушателей, а письменные были превосходны – патриотичны, классичны, комичны или драматичны, но никогда не сентиментальны. Джо считала их достойными Бекона, Мильтона и Шекспира и переделывала свои собственные произведения – как она полагала – весьма эффективно!

Столбовое П. О. оказалось поистине превосходной, хотя и не очень крупной институцией и чудесно процветало, так как его посредством передавалось почти столько же странных и удивительных вещей, как через реальную почтовую контору. Трагедии и галстухи, стихи и пикули, семена для сада и длинные письма, ноты и пряники, калоши, приглашения, нагоняи и щенки. Старому джентльмену нравилась забавная игра, и он развлекался, посылая странные посылочки, таинственные сообщения и забавные телеграммы, а его садовник, покоренный чарами Ханны, вполне всерьез послал на адрес Джо любовное письмо для передачи его возлюбленной! Каким хохотом приветствовали они эту вышедшую наружу тайну, не способные тогда даже представить себе, сколько любовных писем проследует через это крохотное П. О. в грядущие годы!

Глава одиннадцатая. Эксперименты

– Первое июня! Завтра Кинги отправляются на море, и я свободна. Трехмесячный отпуск – какое блаженство! – восклицала Мег, входя домой в жаркий летний день и видя, что Джо простерта на диване в необычайном изнеможении, тогда как Бет стягивает с нее запыленные башмаки, а Эми готовит лимонад для подкрепления сил всей компании.

– А тетушка Марч отправилась сегодня – ох, радуйтесь, радуйтесь! – потребовала Джо. – Я смертельно боялась, что она попросит меня поехать с ней. Если бы попросила, я решила бы, что, скорее всего, вынуждена буду просить ее меня отпустить. У нас там такая суета шла со сборами старой дамы в отъезд, и я так пугалась каждый раз, как она заговаривала со мной, и так спешила поскорее все закончить, что была необычайно услужлива и добра и страшно боялась, вдруг из-за этого она не захочет со мною расстаться. Я тряслась от страха до того самого момента, когда она благополучно расположилась в карете, а напоследок – о ужас! – только карета отъехала, как тетушка высунулась в окошко и крикнула: «Джозефина, а вы не…» Больше я ничего не слышала, потому что бесчестно отвернулась и бросилась прочь. Я бежала со всех ног, по-настоящему, и юркнула за угол: только там я почувствовала себя в безопасности.

– Бедная наша Джо! Она влетела в дом, будто за нею гнались медведи, – сказала Бет, по-матерински прижимая к себе ступни сестры.

– Тетушка Марч – самый настоящий самфир[64], правда ведь? – заметила Эми, с критическим видом пробуя приготовленную ею смесь.

– Она хотела сказать «вампир», – чуть слышно проговорила Джо, – но это не так уж важно. Слишком жарко, чтобы тщательно разбираться в частях речи…

– А что же ты собираешься делать во время своего отпуска? – спросила Эми, тактично меняя тему разговора.

– Буду долго лежать в постели и ничего не делать, – отозвалась Мег из глубин кресла-качалки. – Меня всю зиму оттуда силком вытаскивали, и я целые дни была вынуждена работать для других, так что теперь я собираюсь отдыхать и наслаждаться, сколько моей душе угодно.

– Ну уж нет, – возразила Джо, – такой сонливый отдых не в моем вкусе. Я отложила на это время целую кучу книг и собираюсь украсить эти солнечные часы, читая на своем насесте – на старой яблоне, если только мы с Лори не пус…

– Ой, только не говори «пустимся во все тяжкие» – это такое грубое выражение! – взмолилась Эми в отместку за поправку к «самфиру».

– Тогда я скажу – «пустимся во все легкие!». Это будет не грубо и вполне подходит, ведь Лори – птичка певчая, поет, как соловей.

– И знаешь, Бет, давай некоторое время не делать никаких уроков, будем только играть и отдыхать, как наши старшие собираются, – предложила Эми.

– Ладно, я с удовольствием, если мама не будет против. Мне хочется разучить несколько новых песен, да и моим детишкам нужно поправить кое-что к лету. Они у меня сейчас в ужасном беспорядке, и им на деле не хватает летних одежек.

– Можно нам так сделать, мама? – обратилась Мег к матери, сидевшей за шитьем в той части гостиной, что они называли «Маменькин уголок».

– Можно попробовать. Поэкспериментируйте неделю и посмотрите, как вам это понравится. Мне думается, в субботу вечером вы обнаружите, что только играть, совсем не работая, так же плохо, как только работать, совсем не играя.

– Ах, да нет же! Это будет восхитительно, я нисколько не сомневаюсь, – самоуверенно заявила Мег.

– А теперь я провозглашу тост, как выражается «мой друг и парднёр Сэйри Гэмп»[65]: «Веселиться всегда, надрываться – никогда!» – воскликнула Джо, поднимаясь со стаканом в руке, поскольку лимонад уже был налит всем присутствующим.

Все весело выпили лимонад и тут же приступили к эксперименту, начав с того, что остаток дня провели, ничего не делая. На следующее утро Мег появилась лишь после десяти часов. Завтрак, съеденный ею в одиночестве, оказался не таким уж вкусным, комната казалась пустой и неприбранной, потому что Джо не поменяла воду в вазах, Бет не вытерла пыль, а книжки Эми валялись повсюду в беспорядке. Все вокруг казалось неопрятным и неприятным, кроме Маменькиного уголка, который выглядел совершенно так, как прежде. Там и села Мег «отдохнуть и почитать», что означало – позевать и помечтать о том, какие красивые летние платья она приобретет на полученное жалованье. Джо провела все утро на реке с Лори, а день – наверху, на яблоне, читая и рыдая над книгой «Этот огромный, огромный мир»[66]. Бет принялась вытаскивать все из большого чулана, где проживало ее «семейство», но утомилась, не доделав и половины намеченного, оставила все в своем хозяйстве вверх тормашками и взялась за ноты, радуясь, что ей не нужно мыть посуду. Эми привела в порядок свою беседку, надела самое лучшее белое платье, пригладила кудряшки и села в беседке рисовать, втайне надеясь, что кто-нибудь ее увидит и спросит, кто эта юная художница. Поскольку не появился никто, кроме любознательного паука-косинога, с интересом ее обследовавшего, она пошла прогуляться, попала под короткий ливень и вернулась домой, промокшая до нитки.

За вечерним чаем, обменявшись впечатлениями, они пришли к выводу, что это был восхитительный, но необыкновенно долгий день. Мег, ходившая по магазинам во второй половине дня и купившая себе «миленький голубой муслинчик», обнаружила, после того как успела отрезать ярлыки, что его нельзя стирать. Эта неприятность ее несколько раздражила. Джо во время гребли сожгла на солнце нос, и на нем стала лупиться кожа, а от беспрерывного чтения у нее страшно разболелась голова. Бет огорчили беспорядок в ее чулане и трудность разучивания трех или четырех песен сразу. А что касается Эми, та глубоко сожалела о том, что испортила свое лучшее белое платье, потому что на следующий день у Кэтти Браун намечалась вечеринка, а Эми теперь, подобно Флоре Макфлимзи[67], «нечего было надеть». Но ведь это были сущие пустяки, и девочки уверяли маму, что эксперимент прекрасно работает. Мама улыбнулась, ничего не промолвив, и с помощью Ханны сделала все то, что они не озаботились сделать, сохранив тем самым приятную атмосферу в доме и не дав домашней машине нарушить ее всегда безупречную работу. Совершенно поразительно, однако, какое необычное и тревожно-неудобное положение создалось в результате самого процесса «отдыха и наслаждения». Дни становились все длиннее и длиннее, погода этим летом была непривычно переменчива, и так же переменчиво было настроение: чувство неустроенности завладело всеми, а Сатана нашел для праздных рук массу возможностей набедокурить. Верхом наслаждения для Мег было то, что она уже закончила кое-что для себя шить, но теперь она обнаружила, что свободное время тяжко давит на плечи, и принялась кромсать и всячески портить свои платья, пытаясь переделать их à la Моффат. Джо читала до тех пор, пока глаза не отказали, пока книги не надоели и пока она сама не стала такой беспокойной, что даже добродушный Лори с ней поссорился, и настроение у нее резко упало, заставив в отчаянии пожалеть, что она не уехала с тетушкой Марч. Бет переносила эту неделю вполне благополучно, так как она то и дело забывала, что полагается только играть и нисколько не работать, и время от времени принималась за свои обычные дела. Но что-то в атмосфере дома, несомненно, затрагивало и ее, и ее привычное спокойствие не однажды нарушалось настолько, что как-то раз Бет по-настоящему тряхнула милую бедняжку Джоанну и сказала ей, что она «просто ужас»! У Эми дела шли хуже всего, потому что ее ресурсы были невелики, и, когда сестры оставили ее развлекаться самостоятельно, она обнаружила, что благовоспитанная и значительная маленькая особа – это тяжкая обуза. Ей не по душе были куклы, волшебные сказки – все это слишком отдавало детством! Но ведь человек не может рисовать весь день напролет! Чаепитие в гостях тоже не такая уж интересная затея, как и пикники, если только не организовать их как следует. «Конечно, если бы иметь прекрасный дом, полный симпатичных девочек, или поехать путешествовать, лето было бы восхитительным. Но сидеть дома с тремя сестрами-эгоистками и взрослым мальчишкой – от такого терпение лопнуло бы даже у Вооза![68]» – жаловалась мисс Малапроп[69] после нескольких дней ничегонеделанья, обеспокоенная и наскучившая бездельем.

Ни одна из них не захотела бы сознаться, что устала от эксперимента, однако к вечеру пятницы каждая успела втайне подумать о том, как она рада, что неделя подошла к концу. В надежде усилить впечатление от полученного урока, миссис Марч, обладавшая изрядным чувством юмора, решила завершить испытание подобающим образом. Она дала Ханне отпуск, позволив девочкам в полной мере насладиться результатами их игровой системы.

Утром в субботу, когда они встали, огонь на кухне не был разожжен, в столовой не обнаружилось никакого завтрака, а мамы нигде не было видно.

– Милосердное Небо! Что такое случилось? – вскричала Джо, оглядывая все вокруг широко раскрытыми в испуге глазами.

Мег бросилась наверх и вскоре спустилась, успокоенная, но несколько растерянная и пристыженная.

– Мама не заболела, она просто очень утомлена и говорит, что побудет у себя в комнате в тишине и покое и чтобы мы поступали, как нам больше всего нравится. Как странно, маменька ведь никогда так не поступала – это вовсе на нее не похоже! Но она говорит, что эта неделя далась ей тяжело, так что нам не следует ворчать, а надо самим позаботиться о себе.

– Ну, это не так уж трудно, мне нравится такая идея, – заявила Джо. – Меня прямо тянет что-нибудь поделать… это ведь будет новое развлечение, вы же понимаете! – поспешно добавила она.

По правде говоря, возможность немного поработать явилась для всех величайшим облегчением, и девочки с охотой взялись за дело. Однако они очень скоро обнаружили, как права была Ханна, приговаривая: «Знать, дом вести – не по садику брести!» Продуктов в кухонной кладовке было много, и, пока Бет и Эми накрывали на стол, Мег и Джо соорудили завтрак, задаваясь вопросом, с чего это служанки вечно говорят о том, какая тяжелая у них работа.

– Отнесу что-нибудь наверх маменьке, хотя она и говорила, чтобы мы о ней не думали, она сама о себе позаботится, – сказала Мег, председательствовавшая за столом у горячего чайника и чувствовавшая себя настоящей матроной – матерью семейства.

Тут же, прежде чем они приступили к завтраку, был нагружен едою поднос и доставлен наверх, с наилучшими пожеланиями от кухарки. Заваренный чай оказался очень горьким, яичница пересушена, печенье испещрено комочками чайной соды, но миссис Марч приняла это угощение с великой благодарностью, а потом, когда Джо ушла, посмеялась от души.

– Бедные мои девчушки! Боюсь, им трудно придется, но страдать они не станут, и все это пойдет им на пользу, – сказала она себе, извлекая наиболее съедобные волоконца из принесенных ей яств, чтобы подкрепиться и таким образом разделаться с неудавшимся завтраком, не оскорбив дочерних чувств, – маленькая материнская хитрость, за которую дочери были всегда ей благодарны.

А внизу раздавались бесчисленные жалобы, и велики были огорчение и досада главной кухарки из-за собственных неудач.

– Не расстраивайся. Я приготовлю обед и сама буду прислуживать, а ты будешь хозяйкой. Береги свои ручки, поддерживай разговор с гостями и отдавай распоряжения, – сказала Джо, которая еще меньше, чем Мег, разбиралась в премудростях кулинарии.

Столь любезное предложение было с радостью принято, и Маргарет удалилась в гостиную, где быстро навела порядок, заметя мусор под диван и задернув шторы, чтобы не затруднять себя вытиранием пыли. Джо с абсолютной уверенностью в собственных способностях и с искренне дружеским стремлением уладить ссору тотчас же положила в «почтовое отделение» записку для Лори с приглашением на обед.

– Ты бы лучше сначала выяснила, что у тебя есть, прежде чем думать о том, чтобы гостей приглашать, – сказала Мег, когда узнала об этом дружественном, но весьма рискованном акте гостеприимства.

– Да там всего полно! Солонина, картошка, да я еще приготовлю немножко спаржи и омара – «для смаку», как Ханна говорит. У нас будет зеленый салат. Я не знаю, как это делать, но ведь в поваренной книге все объяснено. И я сделаю бланманже, а потом – кофе, если захочешь выглядеть элегантной.

– Не устраивай слишком большой кутерьмы, Джо, ты же не умеешь готовить ничего съедобного, кроме имбирной коврижки и леденцов из черной патоки. Я умываю руки – я не желаю отвечать за твой «званый обед», и раз ты сама решила пригласить Лори, можешь сама о нем позаботиться.

– А я и не хочу, чтобы ты что-нибудь делала, просто будь с ним любезна и помоги с пудингом. Ты же сможешь дать мне совет, если я в чем-то запутаюсь, правда? – спросила Джо, несколько обиженная такой реакцией.

– Конечно, но ведь и я не так уж много знаю, если не говорить о тесте для хлеба и разных мелочах. А тебе лучше спросить у мамы разрешения, прежде чем заказывать что-то в магазине, – предусмотрительно посоветовала Мег.

– Конечно, обязательно! Я же не идиотка! – И Джо, разгневанная сомнениями в ее способностях, отправилась наверх.

– Покупай что хочешь, а меня не беспокой. Я приглашена на обед, скоро ухожу и не могу заниматься домашними проблемами, – сказала миссис Марч, когда Джо обратилась к ней с вопросами. – Я никогда не получала особого удовольствия от занятий домашним хозяйством и собираюсь устроить себе выходной день. Почитаю, напишу письма, пойду в гости – немного развлекусь.

Необыкновенное зрелище – вечно занятая мама, с раннего утра уютно устроившаяся в кресле-качалке и читающая книгу, – вызвало у Джо такое чувство, будто происходит нечто совершенно противоестественное, ибо даже затмение, землетрясение или извержение вулкана вряд ли показались бы ей более странными явлениями, чем это.

– Все как-то странно расстроилось в этом доме, – говорила Джо себе, спускаясь по лестнице. – Там внизу как будто Бет плачет – это верный признак, что в нашем семействе что-то пошло не так, а если еще Эми станет занудничать, я устрою ей встряску!

Чувствуя, что и она сама сильно расстроена, Джо поспешила в гостиную, где обнаружила Бет, рыдающую над Пипом – кенарем, который лежал, мертвый, на дне своей клетки, вытянув вперед лапки с крохотными коготками, словно моля о пище, из-за недостатка которой ему пришлось умереть.

– Это моя вина! Я про него забыла – у него нет ни зернышка, ни капли воды. Ох, Пип, Пип! Как могла я так жестоко обойтись с тобой?! – плакала Бет, вытаскивая бедную птичку из клетки и пытаясь вернуть ее к жизни.

Джо заглянула в полуприкрытый глаз кенаря, пощупала, бьется ли его крохотное сердечко, и, убедившись, что весь он – застывший и холодный, покачала головой и предложила свою коробочку из-под домино для гробика.

– А вы положите его в духовку, – может, он согреется и оживет, – посоветовала Эми с надеждой.

– Он погиб голодной смертью, и я не собираюсь его спечь теперь, когда он умер. Я сошью ему саван, и он будет похоронен в саду, и у меня уже никогда не будет другой птички, никогда, мой Пип, потому что я слишком плоха для того, чтобы держать птиц, – тихонько говорила Бет, сидя на полу со своим любимцем в сложенных ковшиком ладонях.

– Похороны состоятся сегодня же, после полудня, и мы все придем. А теперь перестань плакать, Бетти. Кенаря очень жалко, но на этой неделе все у нас идет наперекосяк, а с Пипом получилось хуже всего – наш эксперимент его доконал. Сшей ему саван и уложи в мою коробку, а после обеда мы устроим ему хорошие маленькие похороны, – уговаривала Джо сестру, начиная чувствовать себя так, словно уже множество раз занималась похоронными делами.

Оставив других утешать плачущую Бет, Джо отбыла на кухню, которую обнаружила в состоянии удручающего беспорядка. Надев огромный фартук, она составила грязную посуду так, чтобы можно было приняться за мытье, и тут увидела, что огонь в плите погас.

– Ох и миленькая же перспективочка! – пробурчала Джо, с грохотом отворяя дверцу плиты и яростно мешая кочергой тлеющие угли.

Наконец огонь запылал снова, и она подумала, что, пока греется вода, она успеет сходить на рынок. Прогулка пешком вернула ей хорошее настроение, и, льстя себе искренней верой в то, что сделала недорогие и удачные покупки, Джо шагала домой с очень юным омаром, очень пожилой спаржей и двумя коробками кислой клубники. К тому времени, как она привела кухню в порядок, обед был готов, а плита успела раскалиться докрасна. Ханна оставила кастрюлю с тестом для хлеба, которое должно было подняться. Мег его еще раньше вымесила и оставила у плиты, чтобы оно снова поднялось, и совершенно о нем забыла. Она в гостиной развлекала разговором Сэлли Гардинер, когда дверь с размаху отворилась и обсыпанное мукой, охрипшее, раскрасневшееся и взлохмаченное существо возникло в проеме, ехидно вопрошая:

– Слушай, что, тесто недостаточно «поднято», если оно уже вытекает из кастрюль?

Сэлли прыснула со смеху, но Мег кивнула и подняла брови на такую высоту, на какую только они способны были взлететь, в результате чего привидение немедленно исчезло и засунуло перекисшее тесто в духовку без дальнейшего промедления.

Миссис Марч ушла из дома, заглянув то в одну комнату, то в другую – посмотреть, как идут дела, и сказать что-нибудь в утешение Бет, которая сидела за шитьем маленького савана, пока дорогой усопший торжественно покоился в коробке из-под домино. Странное чувство беспомощности охватило девочек, когда серая шляпка исчезла за углом, и отчаяние поселилось в их душах, когда явилась мисс Крокер и сообщила, что она пришла к ним пообедать. Надо сказать, что мисс Крокер, тощая, пожелтевшая старая девушка с острым носом и излишне любопытным взглядом, видела все и сплетничала обо всем, что видела. Сестры ее недолюбливали, но их приучили быть с нею добрыми просто потому, что она была стара и бедна, и потому, что у нее было мало друзей. Так что Мег придвинула ей глубокое кресло и принялась занимать ее разговором, а мисс Крокер стала задавать ей всякие вопросы, и все критиковать, и рассказывать разные истории о своих знакомых.

Никакой язык не в силах описать волнение, приключения и усилия, в то утро выпавшие на долю Джо, а обед, поданный ею вечером, стал непреходящей темой для шуток. Опасаясь то и дело просить совета, она изо всех сил старалась справиться сама и открыла для себя, что требуется нечто гораздо большее, чем энтузиазм и добрая воля, чтобы хорошо готовить. Она варила спаржу целый час и огорчилась, обнаружив, что головки разварились, а стебли стали жестче, чем были. Хлеб подгорел до черноты, потому что приправа к салату потребовала от нее таких усилий, что она так и не смогла сделать ее съедобной. Омар стал для нее ярко-красной загадкой, но она била его молотком и ковыряла вилкой до тех пор, пока вся его крохотная съедобная часть не оказалась скрыта в зеленой роще из листьев салата. Картофель надо было поторопить, чтобы не заставлять спаржу ждать слишком долго, но он так толком и не сварился до самого последнего момента. Бланманже получилось с комочками, а клубника оказалась вовсе не такой спелой, как выглядела при продаже, – ее просто умело «выложили».

«В конце концов, они смогут поесть мяса с бутербродами, если голодны, только ведь до смерти обидно потратить всю первую половину дня понапрасну», – думала Джо, когда позвонила к обеду, на полчаса позже, чем обычно, и стояла, запарившаяся, усталая и притихшая, оглядывая пиршественный стол, накрытый для Лори, привыкшего к элегантности во всем, и мисс Крокер, чей болтливый язык ославит их на всю округу.

Бедная Джо с радостью залезла бы под стол, когда увидела, как то одно, то другое блюдо было отставлено после первой пробы; Эми хихикала, Мег выглядела расстроенной, мисс Крокер поджимала губы, а Лори разговаривал и смеялся, как только мог, пытаясь придать веселый характер задуманному празднику. Единственным достоинством Джо в этом «пире» были фрукты, ибо она обильно посыпала клубнику сахаром и к ней еще поставила на стол кувшин с густыми сливками. Ее разгоревшиеся щеки остыли, правда самую малость, и она глубоко вздохнула, когда прелестные стеклянные тарелочки были поставлены перед всеми, и каждый с удовольствием взирал на розовые островки в целом океане сливок. Мисс Крокер первой попробовала десерт, состроила кислую мину и поспешно отпила немного воды из стакана. Джо, отказавшаяся от своей порции в опасении, что десерта может не хватить, так как почти все, попробовав ягоды, почему-то грустно замедлили темп, взглянула на Лори, который мужественно продолжал есть, хотя у его губ возникла едва заметная морщинка, а взгляд был упорно устремлен в тарелку. Эми, обожавшая деликатесы, взяла в рот полную ложку, закашлялась, уткнулась лицом в салфетку и стремглав выбежала из комнаты.

– Ох, да что случилось? – вскричала потрясенная Джо.

– Соль вместо сахара, а сливки прокисли, – трагически махнув рукой, ответила Мег.

У Джо вырвался громкий стон, и она откинулась на спинку стула, вспомнив, как она, в спешке, посыпала ягоды, схватив одну из двух коробок, стоявших на кухонном столе, а сливки просто забыла поставить в холодный шкаф. Покраснев до ушей, она готова была разрыдаться, когда встретила взгляд Лори: глаза его смеялись, несмотря на героические усилия, требуемые клубникой. Комическая сторона происходящего вдруг дошла до сознания Джо. Она расхохоталась и не могла остановиться, пока слезы не полились из ее глаз. Смеялись все, даже мисс Крокер – мисс Каркер, как прозвали ее меж собою сестры, так что злополучный обед закончился очень весело, тем более что на помощь пришли бутерброды, оливки и веселые шутки.

– Сейчас у меня силы духа не хватит заняться уборкой, так что давайте-ка приведем себя в серьезное настроение похоронами Пипа, – предложила Джо, когда все поднялись из-за стола и мисс Крокер готовилась уйти, в жажде рассказать новую историю за еще одним обеденным столом у еще одних друзей.

И они действительно стали серьезными – ради Бет. Лори вырыл могилку в роще, под папоротниками, маленький Пип был в нее опущен, сопровождаемый горькими слезами его добросердечной хозяйки, и укрыт мхом, а на камне рядом был повешен венок из фиалок и дикой гвоздики и написана эпитафия, сочиненная Джо еще тогда, когда она воевала с обедом:

Покоится здесь Пип Марч.

Погиб он июня седьмого.

Любим был, оплакан он горько,

Не скоро забудем его мы.

Когда церемония закончилась, Бет ушла к себе, не в силах преодолеть эмоции и омара, но не смогла найти места для отдохновения, ибо постели не были постланы, и в результате она нашла облегчение горю, взбивая подушки и приводя все в порядок. Мег помогла Джо убрать остатки пиршества, что заняло у них полдня и так их утомило, что они решили на ужин удовольствоваться чаем с подсушенными хлебцами. Лори пригласил Эми проехаться в карете, совершив подвиг милосердия, так как прокисшие сливки, по-видимому, дурно повлияли на ее настроение. Миссис Марч вернулась домой после обеда, и беглый взгляд на кладовку дал ей представление о том, насколько успешной оказалась одна из частей эксперимента.

Прежде чем юные хозяйки могли позволить себе отдохнуть, их посетили несколько гостей, и им пришлось в суматохе готовиться к их приему. Потом надо было заняться чаем, выполнить несколько поручений и справиться с необходимым шитьем, отложенным до последнего момента. И вот пали сумерки, тихие и росные, и, одна за другой, сестры появились на террасе, уже украшенной бутонами чудесных июньских роз, и каждая из сестер, усаживаясь, издавала вздох или стон, как бы от усталости или от огорчения.

– Ужасающий выдался нам денек сегодня, – произнесла Джо, обычно первой начинавшая разговор.

– Он был короче, чем другие, но какой-то нескладный, – отозвалась Мег.

– Ни капельки не похожий на то, как у нас дома всегда бывает, – добавила Эми.

– Так и не могло быть похоже – без маменьки и без маленького Пипа, – тяжело вздохнула Бет, подняв полные слез глаза на пустую клетку над головой.

– Но мама уже здесь, милая, и завтра у тебя будет другая птичка, если тебе захочется.

С этими словами миссис Марч вышла на террасу и села посреди дочерей с таким видом, словно ее выходной день был не более приятным, чем их.

– Удовлетворены ли вы своим экспериментом, девочки, или вам понадобится еще неделя? – спросила она, когда Бет примостилась подле нее, а остальные обратили к матери просветлевшие лица, как цветы поворачивают головки к солнцу.

– Мне – нет! – решительно воскликнула Джо.

– Мне тоже! – в один голос отозвались остальные.

– Значит, вы думаете, что лучше иметь какие-то, пусть и немногие, обязанности и немного жить для других, а не только для себя, не правда ли?

– Безделье да «все тяжкие» не окупаются, – заметила Джо, покачав головой. – Я от этого устала и намерена взяться за какое-нибудь дело с места в карьер.

– Может быть, тебе стоит поучиться готовить простые блюда, ведь это умение, без которого никакой женщине не обойтись, – предположила миссис Марч, внутренне посмеиваясь при воспоминании о званом обеде Джо, отчет о котором она услышала от мисс Крокер, встретившейся ей по пути домой.

– Мама, вы специально ушли, оставив все, – пусть будет как будет! – чтобы посмотреть, как мы сами тут справимся? – задала вопрос Мег, весь день мучившаяся таким подозрением.

– Да. Мне хотелось, чтобы вы увидели, как удобство всех зависит от того, что каждый добросовестно выполняет свою долю работы. Пока мы с Ханной выполняли вашу работу, вы существовали вполне благополучно, хотя, думаю, не очень радостно, да и не очень согласно. Так что, решила я, в качестве небольшого урока покажу-ка я вам, что случится, если каждая из нас будет заботиться только о себе. Разве вы не чувствуете, насколько приятнее помогать друг другу, иметь каждодневные обязанности, которые делают досуг, когда приходит ему время, особенно сладким, и проявлять терпение и выдержку ради того, чтобы домашний очаг был уютным и прекрасным для всех нас?

– Конечно, маменька, конечно! – прозвучали ей в ответ голоса дочерей.

– Тогда позвольте мне дать вам такой совет: пусть каждая из вас снова вскинет на плечи свое маленькое бремя, потому что, хотя порой оно кажется тяжким, нести его нам полезно, и оно становится все легче по мере того, как мы научаемся его нести. Труд благотворен, и его с избытком хватает на каждого. Он спасает нас и от уныния, и от озорства, благотворно влияет на здоровье и настроение, рождает в нас энергию и силу и дает нам независимость гораздо успешнее, чем деньги или модная одежда.

– Мы станем трудиться, как рабочие пчелки, и с огромным удовольствием, вот увидите! – заявила Джо. – Я научусь готовить простые блюда – это будет моим домашним заданием на каникулы, и мой следующий званый обед увенчается успехом!

– А я сошью комплект сорочек для папы вместо вас, маменька. Я ведь умею – и все сделаю, хотя не очень люблю шить. Это будет полезнее, чем возиться с моими собственными одежками, которые и так вполне достаточно хороши, – сказала Мег.

– А я стану делать уроки каждый день и буду меньше времени отдавать музыке и куклам. Я ужасно глупая, мне надо больше учиться и меньше играть! – таково было решение Бет, а Эми, следуя примеру сестер, героически объявила:

– А я научусь обметывать петли и стану уделять больше внимания частям речи!

– Очень хорошо. Тогда я могу сказать, что вполне удовлетворена нашим экспериментом, и мне представляется, что не будет необходимости его повторять. Только не нужно впадать в другую крайность и, словно рабы, пахать до изнеможения. Пусть у вас будут определены часы и для работы, и для игр, пусть каждый ваш день станет и полезным, и приятным: докажите, что вы осознаете цену времени, хорошо его используя. Тогда ваша юность станет прекрасной, а старость принесет меньше сожалений, и вся жизнь будет успешной, несмотря на бедность.

– Мы будем это помнить, маменька!

И они это помнили.

Глава двенадцатая. Бивуак «Лоренс»

Бет была назначена заведующей почтой, поскольку она больше всех бывала дома и могла аккуратно за нею следить. Ей пришлась очень по душе каждодневная обязанность отпирать маленькую подъемную дверцу и распределять полученные почтовые отправления. Однажды, в прекрасный июльский день, она вошла домой с полными руками и ходила из комнаты в комнату, разнося письма и посылочки, словно почтовый курьер.

– Ваш букетик, маменька! Лори о нем никогда не забывает, – сказала она, опуская цветы в вазочку, стоявшую в Маменькином уголке и благодаря любящему мальчику всегда полную свежих цветов.

– Мисс Мег Марч – одно письмо и одна перчатка, – продолжала Бет, передавая названные предметы сестре, которая сидела подле матери, пришивая обшлага к мужской сорочке.

– Как это? Я оставила там обе, а здесь – только одна?! – удивилась Мег, глядя на серую хлопчатую перчатку. – Ты, случайно, не обронила вторую там, у почты?

– Нет, не обронила. На почте точно была только одна, я уверена.

– Терпеть не могу непарные перчатки! Ну, не важно, другая еще может найтись. А письмо – это просто перевод немецкой песни, я хотела, чтобы мистер Брук мне ее перевел, потому что ведь видно, что это почерк не Лори.

Миссис Марч взглянула на Мег, которая выглядела очень миловидной в своем льняном полосатом утреннем платье, с ее легкими кудряшками, обрамляющими лоб. Она казалась очень женственной, сидя за небольшим рабочим столиком, полным аккуратных белых катушек и свертков ткани. Мег спокойно шила, тихо напевая про себя и совершенно не сознавая, о чем думает ее матушка. Игла так и порхала в ее пальцах, а голова была занята девичьими мечтами, столь же чистыми и свежими, как анютины глазки, приколотые ею у пояса. Видя все это, миссис Марч улыбнулась – она была удовлетворена.

– Два письма Доктору Джо, книга и смешная древняя шляпа – она закрывала всё П. О. и даже торчала наружу, – сказала Бет со смехом, входя в кабинет отца, где сидела Джо – она что-то писала.

– Ох и коварный же малый этот Лори! Я как-то сказала, мне, мол, жалко, что не в моде шляпки побольше, потому что я в жаркие дни постоянно лицо на солнце обжигаю. А он говорит: «Зачем считаться с модой? Носите большую шляпу, пусть вам будет удобно!» Ну, я сказала, мол, носила бы, если бы она у меня была. Вот он и прислал эту древность – чтобы меня испытать. А я возьму да надену ее – ради смеха, пусть знает, что мне на моду наплевать.

И, водрузив старомодную «широкополиху» на голову Платона – бюст философа украшал кабинет, – Джо принялась читать доставленные ей письма.

Одно было от мамы, и от него ярко зарделись щеки Джо, потому что мама писала:

Моя дорогая, хочу сказать тебе словечко, которое выразит, с каким удовольствием я смотрю на твои усилия сдерживать свой вспыльчивый нрав. Ты ничего не говоришь о своих трудностях, неудачах или успехах и, возможно, думаешь, что никто этого не замечает, кроме Друга, за чьей помощью ты обращаешься каждый день, если следует доверять сильно потрепанной обложке твоего «путеводителя». Однако и я тоже все это вижу и всем сердцем верю в искренность твоего решения, поскольку оно уже начало приносить плоды. Продолжай идти по этому пути, моя дорогая, и всегда верь, что никто более нежно не сочувствует тебе, чем твоя любящая…

Мама.

– Как хорошо! Это дороже миллионов, дороже мимолетных похвал! Ах, маменька, я ведь и правда стараюсь, и буду еще стараться, и никогда не устану, раз у меня есть такой помощник, как вы!

Положив голову на согнутые в локтях руки, Джо омочила счастливыми слезами маленький роман, который писала, ибо она действительно считала, что ни одна душа не замечает, не ценит ее стараний быть хорошей и доброй, и материнские заверения были вдвойне драгоценными, вдвойне ободряющими, так как явились неожиданно и от человека, чье одобрение было для Джо дороже всего. Чувствуя себя более сильной теперь, чем когда-либо прежде, и вполне готовой встретить и преодолеть своего Аполлиона, она приколола записку матери на груди, под платьем, в качестве щита и напоминания, чтобы ничто не могло захватить ее врасплох, и взялась за другое письмо, опять-таки готовая и к хорошему, и к плохому. Своим крупным, размашистым почерком Лори писал:

Дорогая Джо, вот это да!

Несколько ребят из Англии – девчонки и мальчишки – приезжают завтра ко мне в гости, и я хочу здорово повеселиться. Если это вам подойдет, я собираюсь поставить палатку в Лонгмедоу, пройти туда всей оравой на веслах и устроить там ланч, крокет, разжечь костер, наделать всяческих делов – в цыганском духе – и пуститься во все тяжкие. Они – хорошие ребята и любят такие вещи. С нами будет Брук – держать мальчишек в узде, и Кейт Воун – сама пристойность, – чтобы девицы блюли приличия. Я хочу, чтобы поехали вы все, не соглашусь отказаться от Бет ни за какие коврижки. Никто ее не побеспокоит. Насчет еды не тревожьтесь, я сам об этом позабочусь, и обо всем остальном тоже. Только, пожалуйста, поедемте, будьте молодцом! Ужасно спешу,

всегда Ваш, Лори.

– Вот роскошь-то! – вскричала Джо, влетая в гостиную, чтобы сообщить новость Мег.

– Мы, конечно же, сможем поехать, правда, маменька? Это будет такая помощь Лори – ведь я могу грести, а Мег присмотрит за ланчем, да и младшие девочки сумеют какую-то пользу принести.

– Надеюсь, взрослые Воуны не очень чопорные люди? Ты что-нибудь о них знаешь, Джо? – спросила Мег.

– Только то, что детей у них четверо. Кейт постарше тебя, Фред и Фрэнк – близнецы – моего возраста, и малышка Грейс, ей лет девять-десять. Лори познакомился с ними за границей, и мальчики ему понравились. Мне подумалось, – из-за того, как Лори поджал губы, когда говорил о Кейт, – что она ему не очень-то по вкусу пришлась.

– Я так рада, что мое платье из французского ситца чистое. Оно как раз то, что надо, и так мне идет! – самоуверенно заметила Мег. – А у тебя есть что-нибудь приличное, Джо?

– Серый с алым костюм для лодки мне вполне подойдет, надо же будет грести и топать туда-сюда, так что ни о чем нежном и крахмальном мне и думать незачем. Ты ведь поедешь, Бетти?

– Если ты не позволишь никаким мальчишкам со мной заговаривать.

– Ни единому!

– Мне нравится, что я могу сделать что-то приятное для Лори, а мистера Брука я не боюсь – он такой добрый! Мне только не хочется играть, петь или говорить что-нибудь. Я просто стану делать все, что понадобится, никого не беспокоя, а ты, Джо, сама обо мне позаботишься. Так что я поеду.

– Вот и умничка! Ты по-настоящински стараешься одолеть свою застенчивость, я еще больше тебя за это люблю. Борьба с собственными недостатками – нелегкое дело, по себе знаю, и ободряющее словечко вроде как тебя всегда приподымает – спасибо, маменька. – И Джо запечатлела благодарный поцелуй на худой щеке миссис Марч, для которой он не стал бы драгоценнее, даже если бы вернул ее щекам румяную округлость юности.

– А я получила коробочку шоколадного драже и картинку, которую хотела скопировать, – продемонстрировала свою почту Эми.

– А мне пришла записка от мистера Лоренса – он просит, чтобы я пришла поиграть ему сегодня перед тем, как зажгут лампы. Я обязательно пойду, – добавила Бет, чья дружба со старым джентльменом успешно процветала.

– Тогда быстро за дело! Сегодня – двойная задача: выполним и завтрашние обязанности, тогда сможем играть и веселиться, не думая о заботах, – предложила Джо, готовясь сменить перо на метлу.

Раным-рано на следующее утро яркое солнце, заглянув в окна девичьей комнаты, чтобы пообещать сестрам прекрасную погоду, стало свидетелем весьма комического зрелища. Каждая из девочек готовилась к празднику так, как ей казалось подобающим и необходимым. У Мег надо лбом появился лишний ряд папильоток, Джо обильно умастила пострадавшее лицо кольдкремом, Бет, ложась спать, взяла с собой в постель Джоанну – в возмещение надвигающейся разлуки, а кульминацией стараний Эми стало то, что она водрузила себе на нос прищепку с целью приподнять эту оскорбительно приплюснутую деталь собственной физиономии. То была прищепка, какими художники пользуются, чтобы прикреплять листы бумаги к чертежным доскам, а посему вполне подходила для означенной цели. Смешное зрелище, по всей видимости, позабавило солнце, ибо оно полыхнуло таким сиянием, что Джо проснулась и подняла сестер, громко рассмеявшись при виде нового украшения Эми.

Солнце и смех явно предвещали веселое сборище и массу удовольствий, и вскоре оба дома были охвачены радостной суетой. Бет, готовая раньше всех, не переставала сообщать о том, что происходит по соседству, и оживляла процесс одевания сестер частыми телеграммами от окна:

– Вон идет человек с палаткой! А теперь я вижу миссис Баркер, она укладывает ланч в корзинки – одна для пикника, а другая огромная! Вот мистер Лоренс вышел из дома. Смотрит на небо и на флюгер. Хорошо бы он тоже поехал! А вот и Лори в матросском костюме – прямо настоящий матрос. Какой молодец! Ой, мамочки! Карета приехала, полная народу. Высокая дама, девочка маленькая и двое ужасных мальчишек. Ой, один хромает, бедняжка, у него костыль. А Лори нам про это не говорил. Поторопитесь, девочки, становится поздно! Как?! Тут и Нед Моффат, ну, скажу я вам! Мег, ведь это он поклонился тебе, когда мы ходили за покупками, правда?

– Так и есть. Странно, что он тоже едет. Я думала, он уехал в горы. А вон и Сэлли. Я рада, что она успела вернуться. Ну как я, все в порядке, Джо? – взволнованно обратилась Мег к сестре.

– Настоящая маргаритка! Только чуть подбери юбку и надень шляпку прямо: так сильно набок получается слишком сентиментально. Да и сдует ее в один момент, при первом дыхании ветерка. Ну что же, пошли!

– Ох, Джо, неужели ты собираешься поехать в этой ужасной шляпе? Она же просто абсурдна! Ты будешь похожа на огородное пугало – ты этого хочешь?! – запротестовала Мег, увидев, как Джо подвязывает под подбородком красную ленту от старомодной широкополой шляпы из итальянской соломки, ради шутки присланной ей Лори.

– Она как раз то, что надо! Она великолепна: дает такую тень и такая легкая и большая! И с нею будет весело – она забавная, а я вовсе не боюсь выглядеть пугалом, если мне будет в ней удобно.

С этими словами Джо решительно двинулась вперед, остальные – маленькая «веселая шайка славных девах» – следом за нею, все в самом лучшем виде, в лучших летних нарядах, с радостно сияющими лицами под полями кокетливых шляпок.

Лори бросился им навстречу и представил друзьям в своей самой сердечной манере. Залой приемов служила лужайка перед большим домом, и в течение нескольких минут здесь разыгрывалась весьма оживленная сцена. Мег испытала глубокое чувство благодарности, увидев, как просто была одета мисс Кейт, хотя ей уже исполнилось двадцать! Американские девушки поступили бы очень разумно, если бы следовали ее примеру. Помимо того, Мег польстили заверения мистера Неда, что он явился исключительно ради того, чтобы увидеться с нею. Джо поняла, почему Лори «поджимал губы», когда говорил о Кейт Воун: эта юная леди держалась неприветливо, не иначе как в стиле «отойди-не-тронь-меня!», совершенно противоположном легкой и свободной манере держаться, свойственной другим девицам в этой компании. Бет, рассмотрев новых мальчишек, нашла, что хромой мальчик вовсе не ужасный, он мягок и слаб, и ей надо быть с ним подобрее. Эми сочла, что Грейс хорошо воспитанная и веселая маленькая особа, и после нескольких минут безмолвного созерцания друг друга девочки внезапно стали хорошими подружками.

Поскольку палатки, ланч и принадлежности для крокета были отправлены на место заранее, компания скоро разместилась в двух лодках, и на обеих, вместе, они дружно отплыли, покинув на берегу мистера Лоренса, махавшего им на прощанье рукой. Гребцами на одной лодке были Лори и Джо, на другой – мистер Брук и Нед, а Фред Воун, известный своей необузданностью близнец, старался изо всех сил опрокинуть обе, носясь вокруг них, словно потревоженный водяной клоп. Он прекрасно управлялся с веслами легкой маленькой лодки. Смешная шляпа Джо заслужила всеобщую благодарность, поскольку оказалась универсально пригодной и, помимо того, сломала первоначальный ледок отчужденности, вызвав неудержимый смех. Ее поля создавали вполне ощутимое дуновение ветерка, колеблясь туда-сюда во время гребли, и, как сказала Джо, шляпа могла стать отличным зонтиком для всей компании в случае дождя. Мисс Кейт Воун решила, что Джо «странновата», но не глупа, и снисходительно улыбалась ей издалека. Мег поместилась в другой лодке совершенно восхитительно – лицом к лицу с обоими гребцами, которых привела в восторг эта перспектива, и они гребли «ласточкой», с необычайным умением и ловкостью. Мистер Брук был серьезный молчаливый молодой человек с прекрасными карими глазами и приятным голосом. Мег нравилась его спокойная манера держаться, и она считала его энциклопедией полезных знаний. Он не так уж много разговаривал с нею, но он на нее смотрел, смотрел довольно много, и она чувствовала, что смотрит он на нее без неприязни. Нед, теперь учившийся в колледже, разумеется, напускал на себя всю важность, на какую был способен, что почему-то свойственно всем первокурсникам, считающим это своей непреложной обязанностью. Он был не так уж умен, но очень добродушен и оказался человеком, прекрасно умеющим поддержать бодрость духа на пикнике. Сэлли Гардинер была поглощена задачей сохранения в чистоте своего белого пикейного платья, а также болтовней с вездесущим Фредом, непрестанно приводившим Бет в ужас своими выходками.

Плыть до Лонгмедоу было не так уж далеко, однако к тому времени, как они туда прибыли, палатка была уже возведена и воротца для крокета установлены. Красивый зеленый луг с тремя мощными раскидистыми дубами посередине и с гладкой, выстланной дерном площадкой для крокета открылся глазам гостей.

– Добро пожаловать на бивуак «Лоренс», – произнес юный хозяин, когда они с восторженными восклицаниями высадились из лодок.

– Брук – главнокомандующий, я – генерал-интендант, другие ребята – офицеры штаба, а вы, дамы, – наше войско. Или, лучше всего, компания наших гостей. Палатка – исключительно для вашего удобства, а под дубами – ваша гостиная. Вторая палатка – офицерская столовая, в третьей – походная кухня. А теперь давайте-ка сыграем партию в крокет, пока не жарко, а потом позаботимся о еде.

Фрэнк, Бет, Эми и Грейс уселись смотреть на игру, в которой участвовали восемь остальных членов компании. Мистер Брук выбрал Мег, Кейт и Фреда, а Лори взял в команду Сэлли, Джо и Неда. Англичане играли отлично, но американцы показали себя еще лучше и отстаивали каждый дюйм площадки так вдохновенно, будто в них вселился боевой дух семьдесят шестого года[70]. Между Джо и Фредом случилось несколько стычек, разок даже чуть до бранных слов дело не дошло. Джо уже прошла последние воротца, но промазала, пытаясь «заколоться»[71], – такая неудача сильно ее раздражила. Фред шел за ней по пятам, из-за ее промаха его черед бить пришел раньше, чем ее. Фред стукнул молотком по шару, тот ударился о воротца и остановился в дюйме от них, не пройдя на другую сторону. Вблизи никого не было, и, подбежав к шару, Фред ухитрился подтолкнуть его носком башмака, так что шар теперь оказался на нужной стороне площадки, как раз в дюйме от ворот.

– Я прошел! Ну, мисс Джо, теперь я с вами рассчитаюсь: я буду первым! – вскричал сей юный джентльмен, раскачивая молоток и готовясь нанести удар.

– Вы же его подтолкнули! Я видела. Теперь мой черед бить, – резко возразила Джо.

– Честное слово, я его не двигал. Возможно, он откатился немного, но это дозволяется. Так что будьте добры встать в сторонке и позвольте мне «заколоться».

– У нас, в Америке, не жульничают. Но вам, конечно, позволяется, если вы так предпочитаете играть, – сердито ответила Джо.

– Да янки такие жулики, каких свет не видывал, это всем известно. Вот вам, получайте! – огрызнулся Фред, крокируя ее шар как можно дальше.

Джо открыла было рот, готовая произнести какую-то грубость, но вовремя удержалась, покраснев до корней волос, и с минуту стояла, изо всех сил ударяя молотком по воротцам, тогда как Фред, метко поразив колышек, с ликованием объявил, что вышел. Джо отправилась отыскивать свой шар и потратила уйму времени, прежде чем нашла его в густых зарослях крапивы. Однако вернулась она хладнокровной и молчаливой и спокойно ждала своей очереди. Ей понадобилось провести шар через несколько ворот, чтобы вернуть себе утраченное последнее место, и, когда она его получила, другая команда почти уже пришла к победе, ибо предпоследним был шар Кейт, и лежал он совсем близко к колышку.

– Клянусь, мы берем верх! – возбужденно вскричал Фред, когда все они подошли посмотреть, чем закончится игра. – Прощайся, Кейт! Мисс Джо задолжала мне одну партию, так что теперь выходишь ты!

– У янки имеется хитрый трюк – быть великодушными к своим противникам, – сказала Джо, так взглянув на Фреда, что тот покраснел, – особенно в тех случаях, когда янки их побеждают, – добавила она и, не задев шара Кейт, точным ударом поразила колышек.

Лори подбросил вверх свою шляпу, но замолк посреди радостного клича, вспомнив, что не должен ликовать по поводу неудачи своих гостей, и прошептал на ухо Джо:

– Вы молодчина, Джо! Он действительно сжульничал, я тоже это видел. Мы ведь не можем ему прямо сказать, но, попомните мое слово, он никогда больше так не станет делать.

Мег под тем предлогом, что хочет поправить ей выбившуюся из прически прядь, отвела сестру в сторону и одобрительно сказала:

– Это было ужасно – он вел себя просто вызывающе! Но ты сдержалась, и я так рада за тебя, Джо.

– Не хвали меня, Мег, я даже сейчас, сию минуту готова надавать ему затрещин. Я бы, конечно, вскипела и выплеснула все ему в лицо, если бы мне не пришлось так долго шарить в крапиве, что я успела взять себя в руки и придержать язык. Во мне и сейчас гнев бурлит, так что я очень надеюсь, этот Фред будет держаться от меня подальше, – ответила Джо, кусая губы и возмущенно глядя на мальчишку из-под своей широкополихи.

– Пора ланча наступает, – провозгласил мистер Брук, взглянув на часы. – Генерал-интендант, займитесь-ка костром и водой, пока мы с мисс Марч и мисс Сэлли будем накрывать на стол. Кто умеет хорошо готовить кофе?

– Джо умеет, – откликнулась Мег, очень довольная, что может рекомендовать сестру.

Так что Джо, чувствуя, что ее недавние уроки кулинарии могут послужить к ее чести, отправилась председательствовать у кофейника, пока младшие девочки собирали хворост, а юные джентльмены разжигали костер и носили воду из близлежащего источника. Мисс Кейт делала зарисовки к этюду, а Фрэнк разговаривал с Бет, которая плела маленькие маты из камышинок: они должны были служить тарелками.

Главнокомандующий вместе с помощницами скоро разложили на траве большую столовую клеенку со множеством самых соблазнительных яств и напитков, изящно декорированных зелеными листьями. Джо объявила, что кофе готов, и все уселись вокруг «стола», чтобы с энтузиазмом приняться за еду и питье: юность ведь практически не знает несварения желудка, а упражнения на свежем воздухе развивают здоровый аппетит. Ланч получился очень веселым, так как все казалось таким необычным, новым и забавным, и частые взрывы смеха пугали почтенную старую лошадь, пасшуюся неподалеку. «Стол» отличался некоторой довольно приятной неровностью, что тем не менее причиняло массу неприятностей чашкам и тарелкам; желуди падали в молоко, маленькие черные муравьи и ворсистые гусеницы спускались с дерева, чтобы посмотреть, что тут происходит. Трое белоголовых малышей поглядывали через забор, а какой-то дурно воспитанный пес облаял их с другого берега реки со всей яростью, на какую был способен.

– Они с солью, – предупредил Лори, протягивая Джо тарелочку ягод со сливками.

– Благодарю. Мне больше нравится с пауками, – отвечала та, выуживая из тарелки двух злополучных паучков, погибших сливочной смертью. – Но как вы смеете напоминать мне о том ужасающем обеде, когда ваш ланч получился таким удачным во всех отношениях?! – добавила Джо.

Оба они смеялись и ели из одной тарелки – посуды явно не хватало.

– Да мне просто замечательно хорошо было в тот день, я до сих пор еще не могу забыть этого удовольствия. А ланч, знаете ли, вовсе не моя заслуга. Это вы и Мег и Брук всех заводите, и все идет как по маслу – я бесконечно вам признателен. А что мы будем делать, когда больше не сможем есть? – спросил Лори, чувствуя, что его козырная карта уже отыграет свою роль, когда ланч закончится.

– Станем играть в тихие игры, пока жара не спадет. Я взяла с собой «Авторов»[72], а у мисс Кейт, думаю, есть что-нибудь новое и интересное. Вы бы пошли и спросили у нее – она интересный собеседник, вам с нею надо побыть подольше.

– А вы разве не интересный собеседник? Я полагал, она больше подходит Бруку, но он все время болтает с Мег, а мисс Кейт только взирает на них через этот свой смешной монокль. Но я иду, иду, так что не пытайтесь читать мне проповедь о приличиях, у вас это не получается, Джо!

Мисс Кейт действительно знала несколько новых игр, и, так как юные леди не хотели, а юные джентльмены больше не могли есть, все они перешли в гостиную – под дубы – играть в «Ригмароль»[73].

– Один из играющих начинает рассказ – любую ерунду, какая в голову придет, заботясь лишь о том, чтобы вдруг остановиться на самом волнующем месте, следующий подхватывает, а затем поступает точно так же. Это очень смешно, если хорошо получается, и создает такую невероятную путаницу трагического и комического, что вызывает смех. Будьте добры, мистер Брук, начните вы, – сказала Кейт таким приказным тоном, что поразила Мег, которая относилась к учителю с не меньшим уважением, чем к любому другому джентльмену.

Лежавший на траве у ног двух юных леди, мистер Брук покорно начал рассказывать, не сводя своих прекрасных карих глаз с блистающей в солнечных лучах реки:

– Когда-то давным-давно некий рыцарь вышел в большой мир в поисках счастья и удачи, ибо он не имел иного достояния, кроме своего меча и щита. Долго он путешествовал, почти восемь и еще двадцать лет, и много тягот встретил он на своем пути, пока не достиг дворца доброго старого короля, предложившего награду любому, кто усмирит и объездит замечательного, но необъезженного молодого коня: король очень любил этого жеребенка. Рыцарь согласился попытать счастья и сел на коня, не торопясь, но вполне уверенно, так как тот был великолепным и галантным созданием и скоро полюбил своего нового хозяина, хотя и был капризен и дик. Каждый день, давая уроки королевскому любимцу, проезжал рыцарь по городу и, скача по улицам, тщательно осматривал все вокруг, ища одно определенное прекрасное лицо, много раз виденное им во сне, но так до сих пор и не найденное. Однажды, когда он вот так ехал, гарцуя, по тихой улочке, он заметил в окне полуразрушенного замка то прелестное лицо. Он был в восторге, стал расспрашивать, кто живет в замке, и ему рассказали, что там с помощью колдовства заточены несколько пленных принцесс. Они прядут целый день напролет, чтобы накопить денег и купить себе свободу. Рыцарю очень хотелось принцесс освободить, но ведь он был беден и мог лишь проезжать мимо каждый день, чтобы видеть милое лицо и мечтать увидеть его вне мрачных стен, в солнечных лучах. Наконец он решился проникнуть в замок и узнать, как мог бы он помочь принцессам. Он пошел и постучал в дверь. Огромная дверь замка распахнулась, и он узрел…

– Восхитительно прекрасную леди, которая громко воскликнула в восторге: «Наконец-то! Наконец-то!» – продолжала Кейт, начитавшаяся французских романов и обожавшая их стиль. – «Это она!» – вскричал граф Густав и в экстазе радости упал к ее ногам. «Ах, встаньте!» – промолвила леди, простирая к нему руку мраморной белизны и красоты. «Ни за что! Пока вы не скажете, как я смогу спасти вас», – поклялся рыцарь, все еще стоявший на коленях. «Увы, мой жестокий рок судил мне оставаться в заточении, пока мой тиран не будет уничтожен». – «Где же он, этот злодей?» – «В светло-лиловом салоне. Идите, храбрая душа, спасите меня от отчаяния!» – «Я покоряюсь вашему приказу и либо вернусь с победой, либо погибну!» С этими словами рыцарь бросился прочь и, распахнув дверь светло-лилового салона, уже готов был войти, когда вдруг получил…

– Сокрушительный удар по лбу толстым латинским словарем, которым запустил в него старик в черном одеянии, – сказал Нед, – но тотчас же сэр Как-его-там пришел в себя, вышвырнул тирана в окно и повернулся, чтобы возвратиться к прекрасной леди с победой, хотя и с шишкой на лбу, однако обнаружил, что дверь заперта, сорвал занавеси, сплел веревку, сделал веревочную лестницу, спустился до половины, тут лестница оборвалась, он пролетел вниз головой шестьдесят футов и упал прямо в ров с водой. Плавал он, как утка, проплыл вокруг замка, доплыл до маленькой двери, охраняемой двумя крепкими малыми, стукнул их лбами друг о дружку так, что их головы раскололись, словно пара орехов, затем совсем легким напряжением своих немереных сил взломал дверь и поднялся по паре ступеней, на целый фут покрытых пылью, жабами с мой кулак величиной и такими пауками, что вы бы перепугались до истерики, мисс Марч. Поднявшись по этим ступеням, рыцарь наткнулся на такое зрелище, что у него перехватило дыхание и кровь застыла в жилах…

– Высокая фигура, вся в белом, с белой вуалью, закрывшей лицо, и с лампой в исхудалой руке, – продолжала Мег, – маня его за собой, бесшумно заскользила прочь по длинному коридору, темному и холодному, словно какой-то склеп. Расплывчатые фигуры в доспехах стояли по обеим сторонам, мертвая тишина безраздельно царила здесь, лампа горела голубоватыми язычками, а белая фигура то и дело оборачивалась к рыцарю, сверкая на него своим страшным взором сквозь белую вуаль. Они приблизились к занавешенной двери, из-за которой слышалась прелестная музыка. Одним прыжком рыцарь рванулся к двери, желая войти, однако призрак оттащил его назад и угрожающе махнул перед ним…

– Табакеркой, – произнесла Джо замогильным голосом, который сильно смутил слушателей. – «Спасибочки», – вежливо сказал рыцарь, взяв понюшку табаку, и чихнул семь раз подряд, да так сильно, что голова у него слетела с плеч долой. «Ха! Ха! Ха!» – рассмеялся призрак, и, заглянув в замочную скважину на принцесс, изо всех сил прядущих ради спасения собственной драгоценной жизни, злобный дух поднял на руки свою жертву и поместил злосчастного рыцаря в огромный жестяной ящик, где уже находились одиннадцать таких же безголовых рыцарей, упакованных вместе, как сардинки, которые все вдруг поднялись и начали…

– Отплясывать хорнпайп[74], – вмешался Фред, поскольку Джо приостановилась, чтобы перевести дух, – и, пока они плясали, ветхий старый замок превратился в военный корабль, идущий на всех парусах. «Кливер поднять, толсель-фалы зарифить, держать прямо по ветру, к орудиям стать!» – прорявкал капитан, завидев приближающийся корабль португальских пиратов, на чьей фок-мачте развевался флаг, черный, как чернила. «На абордаж, к победе, мои молодчаги!» – говорит капитан, и начинается потрясающая битва. Конечно, британцы их побивают – ведь британцы побивают всех и всегда.

– Ничего подобного! – подала реплику в сторону Джо.

– Взяв в плен пиратского капитана, они прямо врезались в португальскую шхуну, чьи палубы были загромождены трупами, а из шпигатов[75] с подветренной стороны лилась кровь, потому что приказ был «В сабли их и не сдаваться!». «Боцманмат, возьми шлаг[76] от бом-кливера и займись этим злодеем, если он не признается во всех своих грехах, да побыстрее!» – велел британский капитан. Португалец держал язык за зубами, молчал как рыба и прошел по доске[77], а тем временем веселые моряки – свойские парни – во всю глотку кричали «ура!». Однако коварный пес поднырнул под днище корабля, пробил там отверстие и потопил корабль: он пошел на дно со всеми парусами. «На дно моря, моря, моря», где…

– Милосердные Небеса! Что же мне-то теперь сказать? – вскричала Сэлли, когда Фред закончил свою ригмароль, где перемешал как попало мореходные выражения и эпизоды из своих любимых книг. – Ну ладно, так они пошли ко дну, а там их приветствовала очень милая русалка, огорчившаяся, что обнаружила на корабле ящик с безголовыми рыцарями. Она любезно законсервировала их в рассоле из морской воды, надеясь раскрыть тайну их гибели, ведь как женщина она была любопытна. Время шло, и вот как-то один ныряльщик спустился в это место, и русалка сказала: «Я дам тебе целый ящик жемчужин, если ты поднимешь этот ящик наверх», потому что ей очень хотелось вернуть злополучных бедняжек к жизни, а она даже приподнять такую тяжесть была не в силах. Так что ныряльщик втащил этот жестяной ящик наверх и был ужасно разочарован, открыв его и не увидев в нем никаких жемчужин. Он оставил ящик лежать на огромном заброшенном поле, где он был найден…

– Маленькой пастушкой, которая пасла на этом поле сотню жирных гусей, – заговорила Эми, когда сочинительские усилия Сэлли иссякли. – Девочке стало жаль безголовых рыцарей, и она спросила у одной старой женщины, что нужно сделать, чтобы помочь им. «Твои гуси все тебе скажут, они все знают», – ответила ей старая женщина. Тогда девочка-пастушка спросила у гусей, что ей можно использовать для новых голов, поскольку прежние были потеряны, и вся сотня громко прокричала в ответ…

– «Кочаны капусты!» – тотчас продолжил Лори. – «Как раз то, что надо!» – сказала девочка и скорей побежала на огород, чтобы взять оттуда двенадцать прекрасных кочанов. Она тут же надела их на рыцарей, и те немедленно ожили, поблагодарили пастушку и отправились каждый своим путем, даже не заметив разницы, ведь на свете так много подобных голов, что никто и не задумывается об этом. Интересующий меня рыцарь возвратился к прелестному личику и обнаружил, что принцессы выпряли себе свободу и все разошлись кто куда и повыходили замуж – все, кроме одной. Рыцарь возрадовался этому всей душой, вскочил на своего молодого коня, который оставался верен ему и в радости, и в горе, и бросился в полуразрушенный замок – выяснить, которая же осталась. Заглянув тайком за живую изгородь, он увидел владычицу своих чувств, срезающую цветы в саду. «Не подарите ли вы мне розу?» – спросил он. «Вы сами должны зайти и взять ее у меня. Я не могу подойти к вам – это неприлично», – отвечала она голосом сладким, как мед. Рыцарь попытался перелезть через изгородь, но она, казалось, прямо на глазах становилась все выше и выше. Он попытался пролезть сквозь нее, но она становилась все гуще и гуще, и его охватило отчаяние. Тогда он стал терпеливо отламывать ветку за веткой, пока не сделал отверстие, в которое он мог заглянуть, и произнес умоляюще: «Впустите меня! Впустите же меня!» Однако красавица-принцесса, казалось, его не понимала, ибо она продолжала спокойно срезать розы, оставив его силой пробивать к ней свой путь. Пробил он путь к ней или нет, вам расскажет Фрэнк.

– Ой, нет, я не могу. Я не играю. Я никогда не играю, – отказался Фрэнк, обескураженный сентиментальным затруднением, из которого ему предстояло вывести эту абсурдную пару. Бет исчезла за спиною Джо, а Грейс просто спала.

– Итак, бедного рыцаря придется оставить застрявшим в живой изгороди, не правда ли? – спросил мистер Брук, по-прежнему не сводивший глаз с реки и поигрывавший цветком шиповника у себя в петлице.

– Мне думается, она дала ему анютины глазки и через некоторое время все-таки открыла калитку, – сказал Лори, улыбаясь каким-то своим мыслям и бросаясь в своего учителя желудями. – Ох и чепуху же мы состряпали! Но, напрактиковавшись, мы могли бы составить что-то и поумнее. А кто-нибудь знает «Правду»?

– Надеюсь, что кто-то знает, – серьезно ответила Мег.

– Я имел в виду игру.

– Как в нее играют? – заинтересовался Фред.

– А вот как: складывают в кучу карточки, каждый выбирает себе номер, и все по очереди вытягивают, и тот, кто свой номер вытягивает, честно отвечает на любой заданный ему остальными вопрос. Получается забавно.

– Давайте попробуем! – поддержала его Джо, любившая всякие эксперименты.

Мисс Кейт, мистер Брук, Мег и Нед отказались, но Фред, Сэлли, Джо и Лори сложили карточки кучкой и стали тянуть. Жребий отвечать выпал Лори.

– Кто ваши герои? – спросила Джо.

– Дедушка и Наполеон.

– Кого из присутствующих леди вы считаете самой красивой? – спросила Сэлли.

– Маргарет.

– А кто из них вам больше всех нравится? – послышалось от Фреда.

– Конечно Джо.

– Ничего умнее не мог спросить?! – И Джо пренебрежительно пожала плечами, тогда как остальных рассмешил слишком прозаический тон Лори.

– Давайте еще. Неплохая игра, – заявил Фред.

– Для вас как раз очень хорошая, – произнесла Джо язвительно, но негромко.

Пришел ее черед.

– Ваш самый большой недостаток? – спросил Фред, как бы проверяя ее на то достоинство, какого недоставало ему самому.

– Вспыльчивый нрав.

– Чего вы желаете более всего? – спросил Лори.

– Пару шнурков для ботинок, – ответила она, догадавшись, куда он клонит, и не давая ему попасть в цель.

– Неправда. Вы должны сказать, чего вы на самом деле более всего жаждете.

– Жажду таланта! Разве вам не хотелось бы мне его подарить, а, Лори? – И она лукаво улыбнулась прямо в его разочарованное лицо.

– Какие достоинства вы более всего цените в мужчине? – задала ей вопрос Сэлли.

– Смелость и честность.

– А теперь моя очередь, – вызвался Фред, поскольку его карточка была последней.

– Зададим ему по первое число! – шепнул Лори на ухо Джо. Она кивнула и сразу же спросила:

– Вы жульничали в крокете?

– Ну… Да, совсем немного.

– Разве то, что вы рассказывали, не из книги «Морские львы»[78]? – спросил Лори.

– Отчасти.

– Разве вы не считаете, что англичане – нация, самая совершенная во всех отношениях? – задала свой вопрос Сэлли.

– Мне следовало бы устыдиться самого себя, если бы я так не считал.

– Вот истинный Джон Буль! А теперь, мисс Сэлли, у вас есть шанс отвечать на вопросы без необходимости тянуть карточку. Я не слишком разворошу ваши чувства, если спрошу, не полагаете ли вы, что вы – самую малость – кокетка? – обратился к ней Лори, а Джо в этот момент как раз кивнула Фреду в знак того, что между ними объявлен мир.

– Вы – дерзкий мальчишка! Конечно нет! – вскричала Сэлли тоном, который явно свидетельствовал об обратном.

– Чего вы более всего не любите? – спросил Фред.

– Пауков и рисовый пудинг.

– А что вам более всего нравится? – задала ей вопрос Джо.

– Танцы и французские перчатки.

– Ну ладно. Мне кажется, «Правда» – ужасно глупая игра. Давайте во что-нибудь разумное поиграем – в «Авторов», например, освежим наши мозги, – предложила Джо.

Нед, Фрэнк и младшие девочки к ним присоединились, а трое старших, пока шла игра, сидели в сторонке, беседуя. Мисс Кейт снова взялась за свой этюд, Маргарет внимательно смотрела, как она это делает, а мистер Брук снова улегся на траве с книгой, которую не читал.

– Как красиво это у вас получается! Так жаль, что я не умею рисовать, – сказала Мег. В голосе ее звучало и восхищение, и сожаление.

– А почему бы вам не поучиться? Мне кажется, у вас и вкуса хватает, и таланта достаточно для этого, – любезно откликнулась мисс Кейт.

– Не хватает времени.

– По-видимому, ваша Мамá предпочитает какие-то другие достойные занятия. Так было и с моею, но я сумела доказать ей, что у меня есть талант, взяв по секрету от нее несколько уроков, и тогда она сама пожелала, чтобы я продолжила занятия. А вы с вашей гувернанткой не могли бы так же сделать?

– У меня нет гувернантки.

– Ах, я забыла, что в Америке молодые леди учатся в школах чаще, чем у нас, в Англии. И в прекрасных школах, так Папá говорит. Вы же в частной школе учитесь, я полагаю?

– Я вовсе не учусь. Я сама гувернантка.

– Ах вот как! – произнесла мисс Кейт, но она вполне могла бы сказать: «Неужели?! Какой ужас!» – таков был ее тон. И что-то в выражении ее лица заставило Мег покраснеть и пожалеть, что она была так откровенна.

Мистер Брук поднял на них глаза и поспешно объяснил:

– Молодые леди в Америке любят независимость с такой же силой, как их предки. И их любят и почитают за то, что они сами могут себя содержать.

– Ах, разумеется, это очень мило и вполне пристойно с их стороны так поступать. У нас тоже есть множество уважаемых и достойных молодых женщин, которые поступают так же, их нанимают в аристократические дома, потому что эти молодые женщины – дочери джентльменов, они благородного происхождения и, знаете ли, обладают всяческими достоинствами, – сказала мисс Кейт таким снисходительным тоном, что сильно ранила гордость Мег, заставив ее счесть свою работу не только неприятной, но и унизительной.

– А немецкая песенка подошла вам, мисс Марч? – спросил мистер Брук, нарушив наступившее неловкое молчание.

– О да! Она совершенно прелестна, я так признательна тому, кто ее для меня перевел! – И поникшее было лицо Мег просветлело при этих словах.

– А вы сами разве не читаете по-немецки? – спросила мисс Кейт, удивленно взглянув на нее.

– Не очень хорошо. Мой отец, учивший меня немецкому, сейчас не с нами, а сама я продвигаюсь не очень успешно, потому что некому исправлять мое произношение.

– Почему бы не попробовать немного сейчас? Вот «Мария Стюарт» Шиллера и учитель, который очень любит учить. – И мистер Брук, дружески улыбаясь, положил свою книжку на колени Мег.

– Это так трудно, я боюсь даже пробовать, – благодарно отозвалась Мег, оробевшая в присутствии столь образованной молодой леди, как Кейт Воун.

– Я прочту немного, чтобы вас приободрить.

И мисс Кейт прочла один из самых красивых пассажей, прочла совершенно правильно, но совершенно невыразительно.

Мистер Брук никак не комментировал ее попытку, когда она возвратила ему книгу, а Мег простодушно заметила:

– А я думала, это стихи…

– Частично. Попробуйте-ка вот этот пассаж.

На губах мистера Брука играла странная улыбка, когда он подал ей книгу, раскрытую на плаче злосчастной Марии.

Мег, послушно следуя за длинной травинкой, которой ее новоявленный учитель указывал ей строки, читала медленно и застенчиво, придавая трудным словам поэтичность мелодичными интонациями своего нежного голоса. Ниже и ниже по странице опускалась зеленая указка, и вскоре, забыв о своем слушателе, увлеченная красотой печальной сцены, Мег стала читать так, словно находилась в полном одиночестве, придавая трагический оттенок словам несчастной королевы. Если бы она тогда обратила внимание на карие глаза, она сразу остановилась бы, но ее глаза не отрывались от строк, и урок для нее не был испорчен.

– Очень хорошо, на самом деле хорошо! – сказал, когда она замолкла, мистер Брук, совершенно проигнорировав ее многочисленные ошибки, и с таким видом, будто он и правда очень любил учить.

Мисс Кейт вдела в глаз монокль, обозрела живую картину перед собою, захлопнула альбом для этюдов и снисходительно заметила:

– У вас милый акцент, и со временем вы научитесь читать с пониманием. Советую вам учиться, ибо владение немецким языком очень ценно для учителей. А мне нужно присмотреть за Грейс – она скачет где попало.

И мисс Кейт решительно зашагала прочь, бормоча себе под нос: «Я не затем сюда приехала, чтобы быть дуэньей какой-то гувернантки, хотя она юна и хороша собой. Что за странные люди эти янки. Боюсь, Лори совсем среди них испортится».

– А я и забыла, что англичане задирают нос перед гувернантками, относятся к ним совсем не так, как мы, – сказала Мег, с досадой глядя вслед удаляющейся фигуре.

– Домашним учителям тоже не очень сладко там приходится, насколько я, к сожалению, знаю. Нет другого такого места на свете, как Америка, для нас, людей работающих, мисс Маргарет.

И мистер Брук посмотрел на Мег с таким довольным и веселым видом, что она устыдилась своих жалоб на тяжкую долю.

– В таком случае замечательно, что я живу в Америке. Я не люблю свою работу, но в конечном счете я получаю от нее большое удовлетворение, так что мне не на что жаловаться. Мне только хотелось бы полюбить преподавание, как любите его вы.

– Я думаю, вы тоже полюбили бы, если бы вашим учеником был Лори. Мне будет очень жаль с ним расстаться в следующем году, – сказал мистер Брук, усердно протыкая дырочки в дерне.

– Он, видимо, поступает в колледж? – Губы Мег задавали только этот вопрос, но глаза ее добавляли: «А что же будет с вами?»

– Да, давно пора – ведь он уже вполне подготовлен. И как только он поступит, я пойду в армию: я там нужен.

– Я очень рада! – воскликнула Мег. – Я думаю, каждый молодой человек хотел бы служить в армии, несмотря на то что это так тяжело для их матерей и сестер, остающихся дома, – горестно добавила она.

– У меня ведь совсем нет близких и не очень много друзей, так что никого не озаботит, жив я или погиб, – с некоторой горечью ответил мистер Брук, рассеянно укладывая увядший цветок шиповника в проделанное в дерне углубление и прикрывая его землей, словно крохотную могилку.

– Лори и его дедушка были бы очень огорчены, и мы все тоже, если бы с вами приключилось что-либо дурное, – сердечно отозвалась на его слова Мег.

– Благодарю вас, мне это очень приятно, – начал было мистер Брук, глядя чуть повеселее, однако, прежде чем он успел закончить свою речь, появился Нед Моффат на неуклюжей старой лошади: он желал продемонстрировать юным леди свое умение ездить верхом, и с тишиной в этот день было покончено.

– А ты не любишь ездить верхом? – спросила Грейс у Эми, когда они остановились отдохнуть после гонок вокруг лужка вместе с другими гостями, возглавляемыми Недом.

– Обожаю! Моя сестра Мег ездила, когда наш папа был богат, но мы теперь не держим лошадей, кроме Древесной Эллин, – рассмеявшись, ответила Эми.

– Расскажи мне побольше про Древесную Эллин. Это что, ослик? – с любопытством спросила Грейс.

– Да вот видишь ли, Джо просто с ума сходит по лошадям, и я тоже, а у нас сохранилось только одно дамское седло, а никаких лошадей вовсе нет. Зато в саду у нас есть старая яблоня, у которой одна толстая ветка растет очень низко, так что Джо приладила на нее седло, прикрепила вожжи на ту часть, что поднята вверх, и мы вовсю скачем на Древесной Эллин, как только нам захочется.

– Как забавно! – рассмеялась Грейс. – У меня есть пони, и я езжу верхом в парке почти каждый день, с Фредом и Кейт. Это очень приятно, потому что и мои подруги тоже ездят, и Роу всегда полон нарядных леди и джентльменов[79].

– Ах, это очаровательно! Я надеюсь как-нибудь тоже поехать за границу, но мне, пожалуй, больше хочется съездить в Рим, чем в Роу, – ответствовала Эми, которая ни малейшего представления не имела о том, что такое Роу, но ни за что на свете не стала бы спрашивать.

Фрэнк, сидевший прямо позади девочек, услышал, о чем они говорили, и, видя, как активные молодые люди поглощены всякими смешными физическими упражнениями, раздраженным жестом оттолкнул от себя костыль. Бет, подбиравшая разбросанные карточки от игры в «Авторов», подняла голову и спросила застенчиво, но очень дружелюбно:

– Боюсь, вас все это утомило. Могу я что-нибудь для вас сделать?

– Поговорите со мной, пожалуйста. Такая скука – сидеть тут в полном одиночестве! – отвечал Фрэнк, которому, по всей вероятности, дома уделяли много внимания.

Даже если бы он попросил ее произнести торжественную речь на латыни, это не показалось бы робкой девочке более сложной задачей, однако бежать ей отсюда было некуда, никакой Джо, чтобы укрыться за ее спиной, рядом не оказалось, а бедный мальчик смотрел на нее такими печальными глазами, что Бет решилась попробовать.

– О чем вы любите разговаривать? – спросила она, возясь с карточками и уронив добрую половину из них в попытке увязать их все вместе.

– Ну, я люблю слушать про игру в крикет, про греблю и про охоту, – ответил Фрэнк, пока еще не научившийся приспосабливать свои развлечения к своим возможностям.

«Ох! Что же мне делать? Я же обо всем этом ничего не знаю», – подумала Бет и, в спешке своей забыв о несчастье мальчика, надеясь, что такой вопрос заставит его заговорить, сказала:

– Я никогда не видела охоты, но вы-то, наверное, все об охоте знаете?

– Я один раз охотился, но теперь уже никогда больше не смогу охотиться снова, потому что я расшибся, беря тот проклятый пятипланочный барьер, так что теперь для меня не будет ни лошадей, ни гончих псов, – произнес Фрэнк с таким вздохом, что Бет возненавидела себя за собственный невинный промах.

– Должна сказать, что ваши олени гораздо красивее выглядят, чем наши уродливые буйволы, – начала она, радуясь, что прочла одну из «мальчишьих» книжек, которыми так увлекалась Джо.

Буйволы оказались не только вполне подходящим, но и успокаивающим средством, и в своем стремлении развлечь беднягу Бет забыла себя и совершенно не замечала удивления и удовольствия, более того – восхищения сестер, наблюдавших необычайное зрелище – Бет, самозабвенно болтающую с одним из «ужасных мальчишек», от которых сама просила защиты.

– Да благословит Небо ее сердечко! – промолвила Джо. – Ей жаль мальчика, и она старается быть к нему подобрее! – И Джо с крокетной площадки послала сияющую улыбку младшей сестре.

– Я всегда говорила – Бет у нас маленькая святая, – заявила Мег таким тоном, словно сомнений в этом и быть не могло.

– А я уже очень давно не слышала, чтобы наш Фрэнк столько смеялся, – сказала Грейс Эми – они сидели неподалеку, беседуя о куклах и делая чайные сервизы из желудевых чашечек.

– Моя сестрица бывает очень привередлива, когда ей хочется такою быть, – сказала Эми, очень довольная успехом Бет. Она хотела сказать «привлекательна», но так как Грейс, по малости лет, еще не очень точно знала значение слова «привередлива», оно показалось ей весьма звучным и произвело хорошее впечатление.

Цирковой экспромт, шашечная игра «Волки и овцы» и товарищеский матч на крокетной площадке завершили светлую часть этого дня. К закату палатки были сняты, корзины уложены, воротца вытащены из дерна, лодки нагружены, и вся компания поплыла вниз по течению, распевая во всю мощь юных голосов. Нед, расчувствовавшись, пропел сентиментальную серенаду с печальным припевом:

Одинок, одинок я, ах! Горе мне, одинок! –

и на строках:

Мы оба юны, у обоих – сердца,

От холóдности вашей мучусь я без конца! –

он взглянул на Мег, сделав такое несчастное лицо, что она неудержимо расхохоталась и испортила ему серенаду.

– Как можете вы быть так жестоки ко мне? – прошептал Нед, пользуясь прикрытием оживленного хора других голосов. – Вы не отходили от этой перекрахмаленной англичанки целый день, а теперь вы надо мною смеетесь.

– Я, право же, не хотела, но у вас был такой забавный вид! Я просто не смогла удержаться, – отвечала Мег, пропустив мимо ушей первую часть упрека, так как она действительно старалась держаться от Неда подальше, вспоминая званый вечер у Моффатов и разговор после него.

Нед обиделся и обратился ради утешения к Сэлли, сказав ей довольно раздраженным тоном:

– В этой девице нет ни капли кокетства, не правда ли?

– Ни капельки, но она просто прелесть! – откликнулась Сэлли, встав на защиту подруги, но все же признавая ее недостатки.

– Ну, во всяком случае, она вовсе не трепетный олень, – произнес Нед, пытаясь неумело сострить и тем не менее преуспев, как это обычно бывает с очень юными джентльменами.

На лужайке перед большим домом, где они собирались утром, члены маленькой компании распрощались, сердечно пожелав друг другу спокойной ночи, всего хорошего и счастливого пути, ибо Воуны уезжали в Канаду. Когда четыре сестры уходили домой через сад, мисс Кейт взглянула им вслед и сказала, позабыв свой обычный снисходительный тон:

– Американские девушки, несмотря на их экспансивность, все же очень милы, когда с ними поближе познакомишься.

– Совершенно с вами согласен, – поддержал ее мистер Брук.

Глава тринадцатая. Воздушные замки

Однажды, прекрасным теплым сентябрьским днем, Лори роскошествовал, покачиваясь туда-сюда в гамаке и подумывая о том, что делается у его соседей, но его слишком одолевала лень, так что он не мог пойти и выяснить это. Настроение у него было хуже некуда. День получился бесполезным и неудовлетворительным, и жаль было, что нельзя прожить его снова – совсем иначе. Жара побудила Лори быть праздным, он пренебрег занятиями, истощил до предела терпение мистера Брука, рассердил дедушку бесконечными фортепьянными экзерсисами, перепугал служанок чуть не до смерти, намекнув, что одна из его собак – на грани бешенства, и, обменявшись нелицеприятными замечаниями с конюхом из-за примерещившегося ему небрежения последнего к его лошади, сей юный джентльмен бросился в любимый гамак, продолжая кипеть по поводу тупости всего окружающего мира в целом, пока умиротворенность прекрасного дня, вопреки ему самому, не привела в порядок его растрепанные чувства. Неотрывно глядя в зеленую мглу простертых над ним каштановых крон, он грезил наяву, и в голове его рождались самые разные мечты. Он как раз представлял себе, что его качает на волнах океан, по которому он теперь совершает кругосветное плавание, когда до него донеслись голоса, во мгновение ока заставившие его сойти на берег. Глянув сквозь сетку гамака, он увидел девиц Марч, как будто бы отправлявшихся в некую экспедицию.

«Куда же это они, ради всего святого, собрались?» – подумал Лори, широко раскрывая сонные глаза, чтобы получше рассмотреть девочек, поскольку во внешности его соседок на этот раз виделось что-то не совсем обычное. На каждой была большая, с широкими мягкими полями шляпа, коричневая холщовая сума на лямке через плечо и у каждой в руке – высокий посох. Мег несла подушку, Джо – книгу, Бет – корзинку, а Эми – портфель. Все они молча прошли по саду, вышли через заднюю калитку и стали взбираться на холм, что стоял меж домом и рекой.

«Ну и ну! Вот здорово! – сказал про себя Лори. – Устраивают пикник, а меня даже не зовут! К лодке они идти не могут – у них ключа нет. Может, они про то забыли? Ладно, отнесу им ключ и посмотрю, что там происходит».

Шляп у Лори было не меньше дюжины, однако ему понадобилось некоторое время, чтобы отыскать подходящую; потом началась охота за ключом, который наконец обнаружился у него же в кармане, так что, когда он перепрыгнул через ограду и бросился вдогонку за сестрами, тех давно уже и след простыл. Пробежав кратчайшим путем до эллинга, Лори ожидал, что девочки вот-вот появятся, однако никто так и не пришел, и он решил подняться вверх по холму, чтобы обозреть окрестности. Часть холма покрывал сосновый борок, и из самой его глубины до слуха Лори донеслись звуки более ясные, чем тихие вздохи сосен или дремотное стрекотание кузнечиков.

«Вот это пейзаж!» – подумал он, заглянув сквозь кусты. Теперь у него был вид человека, не только совершенно проснувшегося, но и обретшего доброе расположение духа.

Картина, открывшаяся перед ним, была действительно хороша: сестры сидели кружком в тенистом уголке меж кустов, душистый ветерок развевал их волосы и охлаждал разгоревшиеся щеки, а мелкий лесной народец вокруг них продолжал жить своей жизнью, словно девочки были здесь не чужаками, а давними друзьями. Мег сидела на принесенной ею подушке и что-то аккуратно шила своими изящными белыми пальчиками: в розовом платье, посреди густой зелени, она выглядела свежей и нежной, словно роза. Бет перебирала шишки, густо устилавшие землю под болиголовом рядом с нею, отбирая подходящие, – она делала из них разные хорошенькие вещицы. Эми рисовала набросок с группы папоротников, а Джо читала им вслух и одновременно что-то вязала. Тень прошла по лицу юного джентльмена, наблюдавшего эту сцену: он понимал, что ему следует уйти, – ведь его не позвали! Однако он медлил: дома будет так одиноко, а эта мирная компания в лесу необоримо влекла к себе его взбудораженный дух. Лори стоял так неподвижно, что белка, занятая сбором урожая, сбежала вниз по сосновому стволу совсем рядом с ним, увидела его вдруг и бросилась назад, бранясь так визгливо, что Бет подняла голову и углядела его печальное лицо за кустами.

– Можно мне к вам? Или я помешаю? – спросил он, медленно подходя ближе.

Мег подняла было брови, но Джо грозно глянула на нее и быстро ответила:

– Конечно можно. Надо было вам раньше сказать, но мы подумали, такая девчачья игра придется вам не по вкусу.

– Ваши игры мне всегда нравятся, но если Мег против, я могу уйти.

– Я не против, если вы чем-то займетесь. А то получится против правил – нельзя бездельничать, – серьезно, но вполне любезно ответила Мег.

– Премного обязан. Я все что угодно стану делать, если вы позволите мне побыть тут немного, а то там, внизу, скучно, как в пустыне Сахара. Хотите, буду шить, читать, собирать шишки, рисовать или возьмусь за все сразу? – И Лори уселся рядом с ними с таким смиренным видом, что смотреть на него было одно удовольствие.

– Закончите этот рассказ, а я пока починю свой каблук, – сказала Джо, вручая ему книгу.

– Слушаюсь, мэм, – последовал смиренный ответ, и Лори принялся изо всех сил доказывать свою признательность за то, что был удостоен допуска в «Сообщество трудолюбивых пчелок».

Рассказ оказался достаточно кратким, и Лори отважился задать вопрос – в награду за заслуги:

– Простите, мэм, могу я осведомиться, является ли эта высоко поучительная, а также очаровательная институция совершенно новой?

– Ну, девочки, как по-вашему? Вы бы ему сказали? – обратилась Мег к сестрам.

– Он станет смеяться, – предостерегающе высказалась Эми.

– Ну и что?! – фыркнула Джо.

– Я думаю, ему понравится, – заметила Бет.

– Да конечно же понравится! Слово даю, что не стану смеяться. Рассказывайте, Джо, не бойтесь!

– Бояться – вас?! Подумать только! Вот, видите ли, мы в детстве играли в «Путешествие пилигрима» и продолжали играть, уже всерьез, всю эту зиму и все это лето.

– Ну да, – кивнул Лори со всепонимающим видом. – Я это знаю.

– Кто вам сказал? – резко спросила Джо.

– Духи.

– Нет, это я ему сказала. Мне хотелось его как-то вечером развлечь, когда никого из вас не было дома, а у него настроение было мрачное. И ему это все понравилось, так что не ругай меня, Джо, – смиренно призналась Бет.

– Ты не умеешь хранить тайну. Но сейчас это уже не важно. Во всяком случае, благодаря этому нам теперь меньше хлопот.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Лори, видя, что Джо погрузилась в работу с видом некоторого неудовольствия.

– А-а, так она не рассказала вам о нашем новом плане? Дело в том, что мы пытаемся не потратить впустую свои каникулы, и каждая из нас взяла себе задачу и работала над ней с большой охотой. Каникулы уже подходят к концу, обязательства наши выполнены, и мы все очень радуемся, что не потратили времени зря.

– Еще бы вам не радоваться! – И Лори подумал о своих зря потраченных днях.

– Наша мама любит, чтобы мы побольше бывали на свежем воздухе, так что мы берем сюда работу и чудесно проводим здесь время. А чтобы было позабавнее, мы приносим наши вещички в этих котомках, надеваем старые шляпы и берем посохи – взбираться на холм: играем в пилигримов, как много лет назад, в раннем детстве. Этот холм мы называем «Гора Услады», потому что отсюда мы можем видеть далеко вокруг и смотреть на местность, где когда-нибудь, как мы надеемся, будем жить.

И Джо указала рукой, куда смотреть. Лори сел попрямее, чтобы убедиться: через прогалину в бору открывался вид на широкую синюю реку, луга за нею, на другой стороне, а вдалеке, за окраинами большого города, виднелись зеленые горы, высоко к небу вздымавшие свои вершины. Солнце стояло уже низко, и небеса сияли во всем великолепии осеннего заката. Золотисто-пурпурные облака лежали на вершинах гор, и, высоко поднимаясь в это красочное великолепие, сияли серебром белоснежные пики, словно воздушные шпили Града Небесного.

– Какая красота! – прошептал Лори, понимавший и умевший видеть и чувствовать все прекрасное.

– Так тут бывает часто, и мы любим смотреть на это, потому что оно никогда не повторяется, но всегда великолепно, – сказала Эми, которой очень хотелось суметь это написать.

– Джо говорит о той местности, где мы надеемся когда-нибудь жить, – о реальной местности, сельской, с поросятами и цыплятами и сенокосом. Это было бы хорошо, конечно, но мне хочется, чтобы реальной была та местность – та страна! – что наверху, и мы могли бы всегда в нее войти, – мечтательно сказала Бет.

– Есть еще прелестнее страна, куда все мы со временем уйдем, если будем достойны ее, – отозвалась Мег своим самым нежным тоном.

– А мне ожидание кажется таким долгим, таким трудным! Мне бы хотелось улететь сразу, как ласточки улетают, и сразу влететь в те великолепные врата.

– Ты будешь там, Бет, рано или поздно, обязательно будешь, не бойся, – заверила ее Джо. – Это мне суждено бороться, и трудиться, и карабкаться, и ждать, и, может статься, так никогда туда и не попасть.

– Ну а я составлю вам компанию, если это может послужить утешением. Мне придется здорово попутешествовать, прежде чем я хоть одним глазком смогу взглянуть на ваш Град Небесный. Если я прибуду с опозданием, замолвите за меня словечко, Бет, а?

Что-то в выражении лица Лори обеспокоило его маленькую подругу, но она весело ответила, не сводя глаз с то и дело меняющихся облаков:

– Если люди действительно хотят попасть туда и действительно всю жизнь стараются, я думаю, они обязательно туда попадают, потому что не может быть, чтобы на тех дверях были замки или у входа стояла стража. Я всегда представляю себе все так, как в книге на картинке, где Лучезарные протягивают руки к бедному Христианину, чтобы его приветствовать, когда он поднимается к ним от реки.

– Как было бы интересно, если бы все воздушные замки, что мы строим, воплотились в действительности и мы смогли бы в них жить, – произнесла Джо после небольшой паузы.

– Я их столько настроил, что трудно было бы решить, который выбрать, – откликнулся на это Лори, растянувшись на траве и швыряясь шишками в предавшую его белку.

– Вам следовало бы взять самый любимый. Это какой, по-вашему? – спросила Мег.

– Если я скажу, вы скажете про свой?

– Да. Если девочки тоже скажут.

– Мы скажем. Говорите, Лори.

– После того как я объезжу весь мир… ну, не весь, а столько, сколько мне захочется, и посмотрю то, что захочу увидеть, я хотел бы поселиться в Германии и заниматься музыкой столько, сколько мне понадобится, потому что я собираюсь стать знаменитым музыкантом, таким, чтобы вся вселенная стремилась меня услышать. И мне никогда не придется заботиться о деньгах и о делах и можно будет только наслаждаться и жить такой жизнью, какой я захочу. Таков мой любимый замок. А каков ваш, Мег?

Маргарет, казалось, поняла, что ей не так уж легко рассказывать о своем любимом замке. Она помахала перед лицом веточкой папоротника, словно отгоняя воображаемых комаров, и медленно заговорила:

– Мне хотелось бы жить в красивом доме, полном роскошных вещей – вкусной еды, красивой одежды, прекрасной мебели, приятных людей и кучи денег. Я – хозяйка этого дома и веду его так, как мне хочется, с помощью множества слуг, так, что самой мне вовсе не приходится ничего делать. Ах, как бы я этим наслаждалась! Ведь я не была бы праздной, я творила бы добро, и все бы меня очень любили.

– А разве в вашем замке не было бы хозяина? – задал ей Лори коварный вопрос.

– Но я же упомянула приятных людей, разве нет? – И Мег принялась тщательно завязывать шнурок на своем башмачке, так что никто не мог увидеть ее лица.

– Почему бы тебе прямо не сказать, что у тебя будет прекрасный, мудрый, добрый муж и несколько ангелочков-детишек? Ты же понимаешь – твой замок никогда не станет совершенным без всего этого, – сказала прямодушная Джо, которой не были пока еще знакомы нежные мечты: она все еще с некоторым презрением относилась к романтическим бредням – кроме тех, что встречала в книгах.

– Зато в твоем замке не будет ничего, кроме лошадей, чернильниц и толстых романов, – раздраженно парировала Мег.

– А как же иначе? У меня там были бы конюшни, дополна заставленные арабскими жеребцами, комнаты, доверху набитые книгами, и я писала бы, обмакивая перо в волшебную чернильницу, так что мои работы стали бы такими же знаменитыми, как музыка Лори. Мне хочется сделать что-то великолепное, прежде чем я войду в свой замок, что-то героическое или чудесное, что не будет забыто после моей смерти. Не знаю, что это будет, но я терпеливо выжидаю удобного случая и собираюсь в один прекрасный день всех вас поразить. Я думаю, что стану писать книги и буду богата и знаменита, это мне вполне подошло бы, вот это и есть моя самая заветная мечта.

– А моя – благополучно оставаться дома, с папой и мамой, и помогать им заботиться о семье, – призналась Бет с видом полного удовлетворения.

– И вам ничего более не нужно? – удивился Лори.

– С тех пор как у меня есть мой маленький рояль, я совершенно всем довольна. Мне только хотелось бы, чтобы мы все всегда были благополучны и оставались вместе, а больше ничего.

– А у меня вечно так много всяких желаний, но самое заветное – быть художницей, поехать в Рим, писать картины и стать самым лучшим живописцем на свете! – таково было скромное желание Эми.

– Ох и честолюбивый же мы народец, вам не кажется? Все мы, за исключением Бет, хотим стать богатыми, и знаменитыми, и замечательными во всех отношениях. Интересно бы знать, удастся ли кому-нибудь из нас добиться желаемого? – произнес Лори, жуя травинку, словно задумчивый теленок.

– У меня-то есть ключ к моему воздушному замку, но вот смогу ли я отпереть дверь, остается пока невыясненным, – загадочно высказалась Джо.

– У меня тоже имеется ключ, только мне не позволено дверь отпереть. Треклятый колледж! – пробурчал Лори с раздраженным вздохом.

– А мой ключ – вот! – помахала карандашом Эми.

– А у меня никакого ключа нет! – проговорила Мег безнадежным тоном.

– Да конечно же есть! – тотчас уверенно возразил Лори.

– Где же он?

– Он – ваше лицо.

– Вздор какой! Что в нем толку?

– А вот подождите – и увидите, не принесет ли оно вам что-то вполне достойное, – сказал юный джентльмен, посмеиваясь при мысли о том, что владеет прелестной маленькой тайной, какую, по его мнению, он разгадал.

Мег покраснела за веточкой папоротника, но вопросов никаких не задавала, только смотрела за реку с тем же выражением лица, какое было у мистера Брука, когда он начинал рассказывать историю о рыцаре.

– Если через десять лет от нынешнего дня все мы будем живы, давайте встретимся и посмотрим, скольким из нас удалось осуществить свои мечты, или хотя бы насколько ближе к их исполнению мы оказались, чем сегодня, – предложила Джо, всегда готовая представить некий план действий.

– Святые Небеса! Я же тогда такая старая буду! Двадцать семь лет! – воскликнула Мег, уже считавшая себя совершенно взрослой в свои только что наступившие семнадцать.

– Вам и мне будет по двадцать шесть, Тедди, Бет – двадцать четыре, а Эми двадцать два. Что за почтенная компания! – отметила Джо.

– Надеюсь, я к этому времени успею сделать что-то, чем смогу гордиться, однако я такой лодырь, что, боюсь, проволыню все время, Джо.

– Мама говорит, вам нужен побудительный мотив, и, когда он у вас появится, вы будете великолепно работать, она в этом не сомневается.

– Правда? Клянусь Юпитером[80], так оно и будет, если только у меня появится возможность! – вскричал Лори, с неожиданным энтузиазмом сев прямо. – Мне надо бы удовлетвориться тем, что я могу сделать приятное дедушке, и я действительно стараюсь это делать, но ведь это значит – действовать себе во вред, понимаете, и потому дается с трудом. Он хочет, чтобы я, подобно ему, занялся торговлей с Индией, а мне это – хоть застрелись! Я терпеть не могу весь этот чай, шелк и специи – вообще то барахло, что его дряхлые суденышки везут сюда, и меня совершенно не заботит, как скоро они все пойдут ко дну, когда попадут ко мне в руки. Мое поступление в колледж должно его удовлетворить, потому что, если я подарю ему эти четыре года, он не станет пока вводить меня в дело. Но он сам все уже решил, и я должен делать так, как делал он, если только не отважусь поступить, как поступил мой отец, – порвать с домом и жить так, как хочу я. Если бы только был какой-то человек, кто мог бы со старым джентльменом остаться, я сделал бы это завтра же.

Лори говорил возбужденно, и видно было, что он и правда готов привести свою угрозу в исполнение при малейшем неудовольствии, ибо он очень быстро взрослел и, несмотря на склонность к ничегонеделанию, как всякий молодой мужчина, терпеть не мог подчиняться кому бы то ни было, стремясь самостоятельно пробовать мир на вкус.

– А я советую вам отплыть на одном из ваших кораблей и никогда больше домой не возвращаться, пока не попробуете идти своим собственным путем, – сказала Джо, чье воображение вдруг воспламенилось от мысли о таком дерзновенном подвиге, а сочувствие к бедному мальчику еще более возросло из-за того, что она называла «притеснениями Тедди».

– Это неправильно, Джо! Ты не должна так говорить, и Лори не должен следовать такому дурному совету. Вам нужно поступать так, как желает ваш дедушка, мой дорогой мальчик, – возразила Мег своим самым материнским тоном. – Старайтесь изо всех сил хорошо учиться в колледже, и, когда ваш дедушка увидит, как вы пытаетесь угодить ему, он не будет с вами так непреклонен и несправедлив. Вы же сами говорите, что, кроме вас, некому с ним остаться, некому его любить, и вы бы в будущем никогда не смогли простить себе, если бы оставили его без его разрешения. Не отчаивайтесь, не беспокойтесь, просто выполняйте свой долг, и вы обретете свою награду, как обрел ее мистер Брук, и будете уважаемы и любимы.

– А что вы о нем знаете? – спросил Лори, благодарный за добрые слова, но в душе протестуя против нотации и с радостью отводя разговор от собственной персоны после неожиданного взрыва эмоций.

– Только то, что рассказал нам о нем ваш дедушка про то, как нежно мистер Брук заботился о своей матери вплоть до ее смерти и не поехал за границу домашним учителем к хорошему человеку, так как не захотел оставить ее одну. И как он помогает теперь той пожилой женщине, что была у его матери сиделкой, и никогда никому об этом не говорит, а просто ведет себя как щедрый, добрый и терпимый человек, каким только он и может быть.

– Да, старина Брук просто замечательный, – сердечно отозвался на эти слова Лори, когда раскрасневшаяся и посерьезневшая во время своего рассказа Мег остановилась. – В этом – весь мой дедушка: он не мог не выяснить все о мистере Бруке, ни намеком не дав ему узнать об этом, не мог не рассказать другим о том, какой он хороший, чтобы все его полюбили. Брук не понимал, почему ваша матушка была так к нему добра, и приглашала его приходить к вам вместе со мной, и отнеслась к нему так по-дружески прекрасно. Он нашел, что она – замечательная женщина, и говорил об этом целые дни напролет, и обо всех вас говорил в самых пламенных выражениях. Если я когда-нибудь добьюсь исполнения своих желаний, вот увидите, что я сделаю для Брука.

– Начните с того, чтобы не отравлять ему жизнь! – резко ответила Мег.

– Откуда вам это знать, мисс?

– Я всегда могу угадать это по выражению его лица, когда он от вас уходит. Когда вы хорошо себя ведете, он выглядит довольным и идет бодро. А если отравляете ему жизнь, он задумчив, идет медленно, и кажется, что ему хочется вернуться назад и все переделать получше.

– Это мне нравится! Значит, вы ведете счет моим хорошим и плохим отметкам по выражению лица Брука?! Я вижу, как он кланяется и улыбается, проходя мимо вашего окна, но не понял, что вы установили там телеграфное сообщение.

– Ничего мы не установили. Не сердитесь, Лори, и – ах, прошу вас, не говорите ему, что я вам что-то сказала! Я только хотела показать вам, что меня заботит, как у вас идут дела, а то, что мы говорим здесь, говорится между нами, вы же понимаете, – воскликнула Мег, встревоженная тем, что могло воспоследовать за ее неосторожным высказыванием.

– Я не склонен сводить сплетни, – ответствовал Лори, напустив на себя «спесиво-надменный вид», как называла Джо то выражение, какое порой принимало его лицо. – Только, если Брук собирается превратиться в термометр, я должен это учитывать и постоянно устраивать ему хорошую погоду, о которой он и будет вам сообщать.

– Ну пожалуйста, не обижайтесь! Я вовсе не хотела читать вам проповеди или сводить сплетни и говорить глупости. Просто я подумала, что Джо поощряет те ваши чувства, о которых вы со временем станете жалеть. Вы так добры к нам, мы относимся к вам так, как если бы вы были нам родным братом, и мы говорим вам все, что думаем. Простите меня, я говорила из самых добрых чувств. – И Мег с любовью и в то же время застенчиво протянула Лори руку.

Устыдившись краткой вспышки гнева, Лори сжал маленькую добрую ручку в своей ладони и вполне искренне признал:

– Это я должен просить прощения. Я сердит и весь день был в дурном настроении. Мне очень по душе, когда о моих ошибках и недостатках говорите вы, и очень нравится, что вы относитесь ко мне, как родные сестры. Так что не обращайте внимания, если я иногда бываю брюзглив. Я все равно вам благодарен.

И, стремясь показать, что вовсе не обижен, Лори всячески старался сделать девочкам приятное: он мотал нитки для Мег, читал стихи по просьбе Джо, тряс с дерева шишки для Бет и помогал Эми с ее папоротниками, доказывая, что он – персона, вполне достойная членства в «Сообществе трудолюбивых пчелок». Посреди оживленного обсуждения домашних привычек черепах (одно из этих дружелюбных созданий добралось до них от реки) еле слышный звук гонга предупредил их о том, что Ханна поставила чай «настаиваться» и им едва хватит времени, чтобы попасть домой к ужину.

– Так можно мне участвовать? – спросил Лори.

– Да, если будете себя хорошо вести и полюбите свой букварь, как обычно говорят начинающим ученикам, – ответила, улыбнувшись, Мег.

– Я постараюсь.

– Тогда можно. А я научу вас вязать носки, как это делают шотландские мужчины, – сейчас очень требуются мужские носки, – пообещала Джо, помахав своим вязаньем, словно большим синим флагом, когда они расставались у калитки.

Вечером, когда сумерки сгустились и Бет играла мистеру Лоренсу, Лори стоял у окна в тени занавеса и слушал песню «Маленький Дэвид», чья простая мелодия всегда успокаивала его смятенный дух. Он смотрел на своего старого деда, сидевшего, опустив на руку седую голову, и явно с нежностью вспоминавшего теперь маленькую умершую внучку, которую он так любил. В памяти Лори все еще звучал дневной разговор, и он, с чувством радости решив принести эту жертву, сказал себе: «Я дам своему замку растаять в воздухе, я останусь с дорогим мне стариком, пока буду ему нужен, ведь я – все, что у него есть».

Глава четырнадцатая. Тайны

Джо была ужасно занята на чердаке. Октябрьские дни становились все холоднее, послеполуденное светлое время – все короче. Солнце теперь стояло в высоком оконце всего два-три часа, согревая сидевшую на дряхлом диване Джо, что-то увлеченно писавшую; рядом с нею, на сундуке, лежали листы рукописи, а любимый крыс Скрэбл прогуливался по потолочным балкам над ее головой в сопровождении своего старшего сына, юнца, явно весьма гордившегося собственными усами. Глубоко ушедшая в работу Джо быстро исписывала листок за листком, пока не заполнила последний; тут она вздохнула, подписала свою фамилию с красивым росчерком и отбросила перо, воскликнув:

– Ну вот! Я сделала все, что могла. Если это не подойдет, придется мне подождать, пока я сумею сделать что-нибудь получше.

Улегшись на диване на спину, она внимательно прочитала всю рукопись, ставя черточки то тут, то там и вставляя во многих местах восклицательные знаки, похожие на маленькие воздушные шарики. Потом она перевязала рукопись крепкой и длинной красной лентой и с минуту сидела, глядя на нее с рассудительным и печальным видом, ясно говорившим, какой по-настоящему серьезной была ее работа. Письменным столом Джо здесь, наверху, служил старый, крытый жестью кухонный, прикрепленный к стене. В нем девочка хранила свои бумаги и кое-какие книги, тщательно оберегаемые от Скрэбла: тот, подобно своей покровительнице, имевший склонность к литературе, считал, что пользуется библиотекой с выдачей книг на дом, если какие-то произведения попадались ему на глаза, и буквально пожирал их, страницу за страницей. Из сего хранилища Джо извлекла еще одну рукопись и, уложив обе в карманы, тихонько спустилась вниз, оставив своего приятеля грызть ее перо и пробовать на вкус оставшиеся чернила.

Как можно бесшумнее она надела шляпку и жакет и, пройдя к окну на дальней стороне дома, вылезла на крышу низкого заднего крыльца, спрыгнула вниз на поросший травой пригорок и закоулками вышла на дорогу. Тут она приободрилась, помахала проходившему мимо омнибусу и покатила в город. Вид у нее при этом был очень веселый и таинственный.

Если бы кто-нибудь за нею наблюдал, он нашел бы ее действия решительно странными, ибо, сойдя с омнибуса, Джо поспешила далее и быстро шагала до тех пор, пока не достигла определенного дома на определенной, весьма оживленной улице. Не без трудностей отыскав нужный ей вход, она вошла в двери, смерила взглядом грязную лестницу и, постояв с минуту совершенно неподвижно, вдруг вынырнула обратно на улицу и пошла прочь так же быстро, как пришла. Такой маневр она повторила не один раз, чем весьма позабавила черноглазого юного джентльмена, бездельничавшего у окна в доме напротив. Вернувшись в третий раз, Джо встряхнулась, надвинула шляпку пониже на лоб и двинулась вверх по лестнице с таким видом, будто ей нужно было вырвать все зубы сразу.

У входа, среди других вывесок, была и вывеска зубного врача, и, посмотрев с минуту на пару вставных челюстей, медленно открывавшихся и закрывавшихся, чтобы затем продемонстрировать два ряда прекрасных зубов, черноглазый юный джентльмен надел пальто, взял шляпу и вышел, чтобы занять пост у дверей противоположного дома, сказав себе с некоторым содроганием, но все же с улыбкой: «С нее, конечно, станется – пойти одной! Но если ей придется там туго, ей может понадобиться чья-то помощь, чтобы добраться до дому».

Десять минут спустя Джо сбежала вниз по лестнице с раскрасневшимся лицом и с видом человека, только что прошедшего через тяжелейшее испытание. Когда она увидела юного джентльмена, лицо ее вовсе не выразило удовольствия, и она прошла мимо, едва этому джентльмену кивнув. Однако тот последовал за нею и с участливым видом спросил:

– Вам там туго пришлось?

– Не очень.

– Вы быстро отделались.

– Да уж.

– Почему вы пошли одна?

– Не хотела, чтобы кто-нибудь знал.

– Вы – самое странное существо из всех, кого я знаю. И сколько же вышло таких, от которых вам пришло в голову избавиться?

Джо глядела на своего друга, как бы ничего не понимая, и вдруг рассмеялась так, словно что-то ее сильно позабавило.

– Я хотела, чтобы вышло два, но мне придется подождать целую неделю.

– Что вас так рассмешило, Джо? Вы явно задумали какую-то хитрую штуку! – вскричал совершенно озадаченный Лори.

– А вы-то сами? Чем это вы занимались, сэр, в бильярдном зале на той стороне улицы?

– Пардон, мэм, это вовсе не бильярдный, а гимнастический зал, и у меня был там урок фехтования.

– Очень рада.

– Почему?

– Вы научите меня фехтовать, и, когда мы поставим «Гамлета», вы сыграете Лаэрта, и мы с вами сделаем замечательную фехтовальную сцену.

Лори рассмеялся таким заливистым мальчишеским смехом, что несколько прохожих не смогли удержаться от улыбки.

– Я научу вас все равно, поставим мы «Гамлета» или нет. Фехтование – такое великолепное дело, оно доставляет удовольствие и здорово поможет вам выпрямиться. Только я не верю, что это ваша единственная причина для того, чтобы так решительно сказать «очень рада». Я прав?

– Да. Я обрадовалась, что вы не были в бильярдной, потому что надеюсь, вы вообще не ходите в такие места. А вы ходите?

– Не часто.

– Лучше бы вовсе не ходить.

– В этом нет ничего дурного, Джо. У меня дома есть бильярд, но играть неинтересно, если нет хороших партнеров. Так что я иногда хожу туда – сыграть одну-две партии с Недом Моффатом или с кем-то другим из знакомых.

– Ох, как мне жаль! Ведь вам это будет нравиться все больше и больше, вы станете тратить на это и время, и деньги, станете таким же, как все эти ужасные, несносные мальчишки! Я надеялась, что вы всегда останетесь вполне респектабельным и ваши друзья не будут в вас разочарованы, – заявила Джо, качая головой.

– Неужели молодому человеку нельзя позволить себе немного невинных развлечений без того, чтобы утратить свою респектабельность? – спросил явно уязвленный Лори.

– Это зависит от того, как и где он это себе позволяет. Мне не нравится Нед и его компания, и я хотела бы, чтобы вы держались от них подальше. Мама не разрешает приглашать Неда к нам домой, хотя он очень хочет приходить. А если вы станете похожи на него, она не позволит нам бывать вместе и устраивать всякие штуки, как мы это можем делать сейчас.

– Не позволит? – огорченно спросил Лори.

– Нет. Она терпеть не может модных щеголей и скорее запрет нас всех в каком-нибудь чулане, чем разрешит с такими людьми связываться.

– Ну, вашей матушке нет сейчас никакой нужды готовить для вас чуланы. Я вовсе не модный щеголь и не собираюсь таким быть, зато люблю время от времени проказничать, участвовать в безобидных веселых проделках. А вы разве нет?

– Еще бы! Кто же против этого? Проказничайте на здоровье, только знайте меру, хорошо? Не то нашему веселому времяпрепровождению придет конец.

– Клянусь, я стану дважды дистиллированным святым!

– Терпеть не могу святош! Будьте простым, честным, респектабельным человеком, и мы никогда вас не покинем. Я даже представить себе не могу, что бы я делала, если бы вы поступили, как сын мистера Кинга. У него была куча денег, но он не знал, куда их потратить, стал пить, играл в карты, убежал из дома и, кажется, подделал подпись отца – словом, повел себя совершенно ужасающе.

– Так вы думаете, я склонен к тому же? Премного обязан!

– Нет, я так не думаю… ох, конечно же нет! Только я постоянно слышу, как люди говорят про деньги – что это великий соблазн, и мне иногда хочется, чтобы вы были бедняком. Тогда я бы не волновалась.

– Так вы за меня волнуетесь, Джо?

– Самую малость. Когда у вас дурное настроение и вы выглядите недовольным, как это с вами порой бывает, потому что у вас такая сильная воля, что, если вы когда-нибудь ступите на дурной путь, вас трудно будет остановить.

Несколько минут Лори шел рядом с ней молча, и Джо посматривала на него, жалея, что не удержала язык за зубами, так как друг ее, казалось, смотрел сердито, хотя на губах его играла улыбка, словно он посмеивался над ее предостережениями.

Через некоторое время он спросил:

– Вы собираетесь читать мне лекции всю дорогу домой?

– Вовсе нет. А что такое?

– Да просто если да, то лучше я поеду в омнибусе, а если нет, то расскажу вам что-то очень интересное.

– Кончаю проповедовать! Мне ужасно хочется услышать что-нибудь новенькое.

– Прекрасно! Тогда идем дальше. Но это не новенькое, а моя тайна. Если я расскажу ее вам, вы должны будете открыть мне свою.

– А у меня нет никаких… – начала было Джо и замолкла, вспомнив, что тайна у нее действительно есть.

– Вы сами знаете, что есть, и вы ведь не умеете ничего скрывать, так что давайте-ка поведайтесь, иначе я ничего вам не скажу! – воскликнул Лори.

– А ваша тайна – она хорошая?

– А как же! Она про тех, кого вы знаете, и все так здорово! Вам обязательно надо про это услышать, а мне все это время так хотелось вам рассказать. Давайте, вы начинаете!

– А вы никому у нас дома не скажете?

– Ни слова!

– И не станете потихоньку дразнить меня потом?

– Я никогда никого не дразню.

– Нет, дразните! И вообще, вы всегда добиваетесь от всех чего хотите. Не пойму, как это у вас получается, только вы – прирожденный уговорщик.

– Благодарю вас. Выкладывайте!

– Ну, я отдала два своих рассказа издателю газеты, и он даст мне ответ на следующей неделе, – прошептала Джо на ухо своему верному другу.

– Да здравствует мисс Марч, прославленная американская писательница! – вскричал Лори, подбросив в воздух и снова поймав свою шляпу, к несказанному восторгу двух уток, четырех кошек, пяти кур и полудюжины ирландских ребятишек, так как он и Джо уже вышли за пределы города.

– Ч-ш-ш, тихо! Думаю, это ни к чему не приведет, просто я уже не могла быть спокойна, пока не попыталась проверить, и я ничего никому не сказала, потому что мне не хотелось, чтобы кто-то еще оказался разочарован.

– Провала не может быть, Джо! Ну как же! Ваши рассказы – шекспировские шедевры по сравнению с теми, что публикуются изо дня в день. Вот будет здорово увидеть их в печати! И как же мы будем гордиться нашей писательницей!

У Джо сияли глаза – ведь всегда приятно, когда в тебя верят, а похвала друга всегда много слаще, чем десятки дутых газетных восхвалений.

– Ну а где же ваша тайна? Надо играть честно, Тедди, не то я никогда не поверю вам снова, – пригрозила Джо, стараясь пригасить надежды, ярко вспыхнувшие после его ободряющих слов.

– Мне может грозить скандал, если я расскажу, но я не давал обещания никому не говорить, так что могу сказать, потому что в душе все время чувствую какую-то неловкость, пока не поделюсь с вами ставшей мне известной вкусной новостью. Я узнал, где находится перчатка Мег.

– И это все? – разочарованно произнесла Джо, а Лори кивнул и подморгнул, храня загадочную и всепонимающую мину.

– Этого в настоящий момент вполне хватит, если вы узнаете, где она.

– Так скажите же!

Лори наклонился и прошептал три слова на ухо Джо, что произвело неожиданный комический эффект. Она остановилась и с минуту смотрела на него с удивлением и неудовольствием, потом зашагала дальше, сердито спросив:

– Откуда вам это известно?

– Я видел.

– Где?

– У него в кармане.

– Все это время?

– Да. Это очень романтично, вы не находите?

– Нет. Это ужасно.

– Вам это не нравится?

– Конечно нет. Это же смешно. Этого никто не допустит. С ума сойти! Что бы сама Мег на это сказала?!

– Вы никому не должны говорить об этом. Учтите, пожалуйста.

– Я не обещала.

– Это подразумевалось, и я вам поверил.

– Ну ладно, я пока никому не скажу. Только мне противно, и лучше бы вы мне про это не говорили.

– Я думал, вам это будет приятно.

– Приятно, что кто-то явится и уведет от нас Мег? Нет уж, спасибо большое.

– Вы добрее к этому отнесетесь, когда кто-то явится и уведет вас.

– Хотелось бы посмотреть, кто отважится попробовать! – с яростью воскликнула Джо.

– Мне тоже. – При этой мысли Лори усмехнулся.

– Мне думается, тайны – это не для меня. У меня все мозги взъерошились после того, как вы мне про это сказали, – неблагодарно заявила Джо.

– Побежим наперегонки вниз по холму, и вы сразу хорошо себя почувствуете, – предложил Лори.

Никого не было видно вокруг, гладкая дорога плавно и приглашающе спускалась вниз перед нею, и Джо, не в силах устоять перед искушением, бросилась вперед, очень скоро оставив позади и шляпку, и гребенку и роняя на бегу шпильки. Лори достиг цели первым и был вполне доволен успехом своего способа лечения, ибо его Аталанта явилась, бурно дыша[81], с развевающимися волосами, сияющими глазами и раскрасневшимися щеками, без малейшего признака неудовольствия на физиономии.

– Жалко, что я не лошадь! Тогда я могла бы мчаться милю за милей в такую чудесную погоду, не теряя дыхания. Это было здорово, но видите, что со мною стало?! Будьте моим ангелом-хранителем – да вы такой и есть! – пойдите подберите то, что я разбросала, – попросила Джо, буквально валясь с ног под кленом, устилавшим берег ковром из темно-красных листьев.

Лори неторопливо отправился вверх по холму, чтобы возвратить Джо утраченную собственность, а та принялась приводить в порядок косы, надеясь, что никто не появится вблизи прежде, чем она снова будет выглядеть как подобает. Но кто-то как раз появился, и не кто иной, как Мег собственной персоной, да еще выглядевшая в своем праздничном наряде поистине как юная леди, потому что она только что наносила визиты.

– Что это ты здесь делаешь? – спросила она, разглядывая свою растрепанную сестру с удивлением хорошо воспитанной девицы.

– Листья собираю, – смиренно ответствовала Джо, перебирая горсть только что поспешно подобранных красных листьев.

– И шпильки тоже, – добавил Лори, бросив полдюжины оных ей на колени. – Они растут тут, на дороге, Мег, вместе с гребенками и коричневыми соломенными шляпками.

– Так ты бегала, Джо! Ну как ты могла?! Когда же ты прекратишь эти свои ужимки и прыжки?! – упрекала Мег сестру, в то же время оправляя свои манжеты и приглаживая локоны, с которыми ветерок позволил себе некоторые вольности.

– Никогда! Только если стану неподвижной и старой и буду вынуждена передвигаться с костылем. Не заставляй меня взрослеть раньше времени, Мег. И так уже достаточно тяжело видеть, как ты вдруг изменилась. Дай мне еще немного побыть девчонкой, пока есть такая возможность.

Говоря все это, Джо низко склонила лицо над листьями, чтобы скрыть дрожание губ, потому что в последнее время она все сильнее ощущала, как быстро Маргарет превращается во взрослую женщину, а тайна, угаданная Лори, заставила ее опасаться разлуки, уже неминуемой и теперь представлявшейся очень близкой. Лори увидел ее встревоженное лицо и постарался отвлечь от нее внимание Мег, спросив:

– Кого же вы посещали в таком чудесном наряде?

– Я была с визитом у Гардинеров, и Сэлли со всеми подробностями рассказывала мне про свадьбу Белл Моффат. Свадьба получилась совершенно великолепной, а теперь молодые уехали в Париж и проведут там всю зиму. Подумать только, какой это, должно быть, восторг!

– Вы ей завидуете, Мег? – спросил Лори.

– Боюсь, что да.

– А я рада этому, – буркнула Джо, рывком подвязывая шляпку.

– Почему? – удивленно спросила Мег.

– Потому что, если тебе так нравится роскошь, ты никогда не выйдешь замуж за бедняка, – объяснила Джо, нахмурившись в сторону Лори, безмолвно предупреждавшего ее о том, чтобы она думала, что говорит.

– Я никогда ни за кого не выйду замуж, – произнесла Мег, с достоинством ступая по дороге, тогда как другие двое следовали за ней, перешептываясь, смеясь и прыгая с камня на камень, словом, вели себя, по мнению Мег, как малые дети, хотя сама она могла бы поддаться искушению и последовать их примеру, если бы не ее самый лучший наряд.

Целую неделю, а то и две Джо вела себя так необыкновенно, что ее сестры просто не знали, что и думать. Она бросалась к дверям, когда звонил почтальон, грубила мистеру Бруку, когда бы он ей ни встречался, сидела, взирая на Мег горестным взглядом, периодически вскакивая и бросаясь к ней, чтобы встряхнуть за плечи и поцеловать сестру с весьма загадочным видом. Они с Лори обменивались какими-то таинственными знаками и разговаривали об орлах с распростертыми крыльями[82], так что в конце концов девочки объявили, что и тот и другая несколько «сдвинулись». В субботу второй недели, прошедшей с того дня, когда Джо вылезла в заднее окно дома, Мег сидела за шитьем у окна и была совершенно скандализована, увидев, как Лори гонится за Джо по всему саду, а затем настигает ее в беседке Эми. Что там происходило, Мег разглядеть не смогла, но оттуда слышались взрывы смеха, за которыми последовали тихие голоса и хлопанье газетных листов.

– Ну что поделаешь с этой девчонкой?! Она никогда не станет вести себя, как подобает юной леди, – вздохнула Мег, с досадливым неодобрением глядя на бегущих от беседки друзей.

– Очень на это надеюсь. Она такая забавная и милая – пока она такая, как есть, – отозвалась Бет, которая никогда не признавалась, что ей бывает больно, когда Джо заводит секреты с кем-то другим, а не с ней.

– Разумеется, очень досадно, но нам никогда не удастся сделать ее commi la fo, – сказала Эми, сооружавшая для себя новые оборочки, которые вместе с очень привлекательно подвязанными кудряшками должны были, как она чувствовала, сделать ее необычайно элегантной юной леди.

Прошло несколько минут, и в комнату ворвалась Джо, улеглась на диван и сделала вид, что читает газету.

– Нашла там что-то интересное? – несколько свысока спросила Мег.

– Ничего. Только вот рассказ… думаю, он не такой уж удачный, – откликнулась Джо, тщательно скрывая от глаз сестер название газеты.

– Ты бы лучше почитала его нам вслух. Нас это развлечет, а тебя удержит от проказ, – заметила Эми своим самым взрослым тоном.

– А как он называется? – спросила Бет, пораженная тем, что Джо старается спрятать лицо за газетным листом.

– «Художники-соперники».

– Звучит прекрасно. Читай, – решила Мег.

Громко откашлявшись и набрав в грудь побольше воздуха, Джо начала читать. Читала она очень быстро, девочки слушали с интересом: история была романтическая и даже трагическая, поскольку в конце ее большинство персонажей погибло.

– Мне понравилось то, что написано про великолепную картину, – таково было одобрительное замечание Эми, когда Джо умолкла.

– Мне больше понравилась та часть, где про любовничанье. А Виола и Анджело – наши любимые имена, вот удивительно, правда? – сказала Мег, отирая глаза, потому что часть «про любовничанье» была трагической.

– А кто же написал это? – спросила Бет, которой удалось мельком увидеть физиономию Джо.

Чтица вдруг рывком села прямо, отбросила газету, открыв разгоревшееся лицо, и, забавно сочетая торжество и волнение, во всеуслышание объявила:

– Ваша сестра!

– Ты?! – вскричала Мег, роняя на пол свое шитье.

– Он очень хорош, – тоном критика заметила Эми.

– Я так и знала! Я так и знала! О Джо, моя дорогая, я так тобой горжусь! – И Бет в экзальтации от такого успеха сестры подбежала ее обнять.

Невозможно описать, в каком восторге все они, конечно же, пребывали. Как Мег не могла поверить, пока не увидела слова «Мисс Джозефина Марч», черным по белому напечатанные в газете. Как изящно Эми анализировала те части рассказа, где говорилось о работе художников, и какие советы давала для его продолжения, что, к сожалению, невозможно было исполнить, поскольку герой и героиня рассказа успели погибнуть. Как была возбуждена Бет, как она прыгала по гостиной, распевая от радости. И как Ханна вошла и в невероятном изумлении воскликнула: «Вот это да! Ну, я бы ни за что…», услышав о том, что «Джо сотворила». Какую гордость за дочь почувствовала миссис Марч, когда узнала об этом. Как смеялась со слезами на глазах Джо, когда объявила, что теперь она вполне может стать самовлюбленным павлином и бросить писать, ведь «Орел с распростертыми крыльями», можно сказать, уже торжественно машет ими над домом семейства Марч. Газета же тем временем переходила из одних рук в другие.

– Расскажи нам про все!

– Когда это вышло?

– Сколько тебе за него заплатили?

– А что папа скажет?

– А Лори не станет смеяться?

Такими вопросами – да все в один голос – засыпало Джо ее семейство, тесно столпившееся вокруг нее, потому что эти нелепые, нежно любящие друг друга обитатели старого дома устраивали настоящий праздник из любой незначительной домашней радости.

– А ну-ка перестаньте тараторить, девочки, и я все вам расскажу, – остановила их Джо, задаваясь вопросом, чувствовала ли себя мисс Бёрни[83] более великолепно после своей «Эвелины», чем она – Джо – после «Художников-соперников».

Поведав сестрам о том, как она распорядилась своими рассказами, Джо добавила:

– А когда я пришла за ответом, человек этот сказал, что ему понравились оба рассказа, но ничего не заплатил, потому что он начинающим не платит, а только разрешает им публиковаться в его газете и рецензирует их работы. Это хорошая практика, говорил он, и, когда начинающие усовершенствуются, им станет платить кто угодно. Так что я отдала ему оба рассказа, а сегодня мне был прислан этот, и Лори меня с ним застал и настоял на том, чтобы на него взглянуть, так что пришлось ему разрешить. И он сказал что рассказ хороший и я буду еще писать а он хочет добиться чтобы за следующий заплатили а я ужасно счастлива потому что со временем вероятно смогу содержать себя и помогать моим девочкам…

Тут дыхание у Джо перехватило, и, укрыв голову газетой, она оросила свой маленький рассказ самыми натуральными слезами, так как стать независимой и заслужить похвалу тех, кого она так любила, было самой сокровенной мечтой ее души, а это событие явилось первым шагом к заветной цели.

Глава пятнадцатая. Телеграмма

– Ноябрь – самый отвратительный месяц в году, – проговорила Маргарет, стоя у окна в один тусклый, пасмурный день, глядя на ощипанный морозом сад.

– Потому-то я и родилась в ноябре, – с обидой в голосе заметила Джо.

– А если бы сейчас случилось что-то очень приятное, мы подумали бы, что он – самый великолепный, – возразила Бет, всегда с надеждой смотревшая вперед, даже в ноябре.

– Готова была бы согласиться, да только в нашем семействе ничего приятного теперь не происходит, – заявила Мег, пребывавшая в дурном расположении духа. – Мы всё работаем да работаем, день за днем, без просвета и почти без развлечений. Прямо как на каторге.

– Ну и ну! До чего же мы грустны! – вскричала Джо. – Я не очень-то и удивляюсь, бедняжка моя дорогая, ведь ты постоянно видишь, как другие девицы весело проводят время, пока ты из года в год впрягаешься в нудную работу. Ох, как бы мне хотелось устроить твои дела, как я устраиваю их для моих героинь! Ведь ты и хороша собою, и добра, так что я могла бы найти какого-нибудь богатого родственника, который совершенно неожиданно оставил бы тебе целое состояние. Тогда бы ты вырвалась на свободу, как богатая наследница, с презрением смотрела бы на всех, кто тебя унижал, и уехала бы за границу, а потом вернулась как миледи Такая-то в блеске великолепия и элегантности.

– В наши дни люди не получают состояний, оставленных им в такой манере. Мужчинам приходится самим зарабатывать на жизнь, а женщинам – выходить замуж из-за денег: этот мир ужасно несправедливо устроен, – горько отозвалась на это Мег.

– Мы с Джо собираемся заработать целых два состояния для всех вас. Только подождите лет десять, и сами увидите, что так оно и будет, – пообещала Эми, сидевшая в уголке и лепившая «пирожки из глины», как называла Ханна ее глиняные фигурки птиц, зверей и фруктов, а также изображения человеческих лиц.

– Не могу ждать. И боюсь, не очень верю в чернила, тушь и глину, хотя очень благодарна вам за благие намерения.

Мег вздохнула и снова вперила взор в окно на оголенный морозом сад. Джо, издав горестный стон, с мрачным видом оперлась обоими локтями на стол, но Эми продолжала энергично шлепать свои «пирожки», а Бет, сидевшая у другого окна, сказала с улыбкой:

– Нас прямо сейчас ждут два приятных события: маменька возвращается, она идет по улице, а Лори шагает через сад с таким видом, словно хочет сообщить нам что-то хорошее.

И вот они оба вошли в дом. Миссис Марч с обычным вопросом: «Есть ли письма от папы, девочки?» А Лори со словами, произнесенными его обычным убеждающим тоном: «Не хочет ли кто-нибудь из вас прокатиться со мной? Я зубрил математику, пока голова крýгом не пошла, так что собираюсь освежить мозги быстрой ездой. День довольно мрачный, но все не так уж плохо, и я предложил отвезти Брука домой, так что будет весело ехать. Поедемте, Джо, вы и Бет ведь не откажетесь, правда?»

– Конечно нет!

– Весьма признательна, только я занята! – И Мег быстро достала свою рабочую корзинку, потому что они с маменькой решили, что девушке покамест лучше не слишком часто кататься с вышеупомянутым молодым джентльменом.

– А мы втроем будем готовы через минуту! – крикнула Эми, выбегая из гостиной, чтобы вымыть руки.

– Могу ли я что-нибудь сделать для вас, мадам матушка? – спросил Лори, склонившись над креслом миссис Марч и, как всегда, с любовью на нее глядя. Любовь слышалась и в его тоне, когда он к ней обращался.

– Нет, спасибо, мой дорогой. Только загляните в почтовую контору, если вам не трудно. Сегодня как раз наш день получать письма, а почтальон не пришел. Отец наших девочек всегда точен, как само солнце, но, видимо, что-то задержало письмо в пути.

Громкий звонок в дверь прервал ее речь, и через минуту в гостиную вошла Ханна с конвертом в руке.

– Тут эту ужастную телеграфную штуковину принесли, ма-ам, – сказала она, вручая хозяйке конверт с такой осторожностью, будто он мог вот-вот взорваться или нанести какой-либо вред.

При слове «телеграфную» миссис Марч схватила конверт, прочла две строки, там содержавшиеся, и снова упала в кресло, побелев так, словно белый листок бумаги пулей пронзил ее сердце. Лори бросился на кухню за водой, Мег и Ханна поддерживали миссис Марч, а Джо прерывающимся от испуга голосом читала вслух:

Миссис Марч, ваш муж очень болен. Приезжайте немедленно. С. Хейл. Госпиталь Бланка. Вашингтон.

Какая тишина воцарилась в комнате, когда все слушали Джо, затаив дыхание, как странно сразу потемнел день за окном и как вдруг показалось, что резко изменился весь мир, когда девочки стояли вокруг матери, чувствуя, что все счастье, вся опора их жизни могут быть у них вот-вот отобраны.

Однако миссис Марч быстро пришла в себя, перечитала телеграмму, раскрыла объятия дочерям и проговорила тоном, которого они никогда не смогли забыть:

– Я тотчас поеду, но ведь может быть уже поздно! Ах, дети, дети мои, помогите мне это вынести!

Несколько минут в гостиной слышались лишь рыдания, прерываемые неловкими словами утешения, нежными заверениями в готовности помочь и шепотом, полным надежд, но заглушаемым плачем. Бедняжка Ханна первой сумела оправиться и с неосознанной мудростью показала всем добрый пример, ибо для нее панацеей от большинства бед была работа.

– Да охранит Господь нашего дорогого! Не стану я время попусту терять на рев да охи и ахи, а соберу-ка вам враз вещички в дорогу, ма-ам, – сказала она самым сердечным тоном, отирая фартуком мокрое от слез лицо и горячо пожимая руку хозяйки своей крепкой рукой, и тут же отправилась прочь – работать за троих.

– Она права, для слез у нас нет времени. Успокойтесь, девочки, и дайте мне сосредоточиться.

Они попытались успокоиться, бедняжки, а их маменька, бледная, но взявшая себя в руки, выпрямилась в кресле и, отвлекшись от горестных предчувствий, принялась обдумывать дальнейший план действий для себя и для дочерей.

– А где же Лори? – спросила она, собравшись с мыслями и решив, что следует делать прежде всего.

– Здесь, мэм! Ах, пожалуйста, позвольте мне что-то сделать для вас! – вскричал юноша, вбегая из соседней комнаты, куда он скрылся, почувствовав, что первое горе семьи должно быть слишком сокровенно даже для его дружеского взора.

– Отправьте телеграмму, что я буду незамедлительно. Следующий поезд идет завтра, рано утром. Я выеду этим поездом.

– Что еще? Лошади готовы. Я могу поехать куда угодно, сделать что угодно, – сказал Лори, готовый лететь хоть на край света.

– Оставьте записку у тетушки Марч. Джо, дай-ка мне твою ручку и листок бумаги.

Оторвав чистую часть от одной из только что переписанных страниц, Джо пододвинула стол к маминому креслу, хорошо понимая, что деньги на долгую, печальную поездку придется занимать, и чувствуя, что она готова на что угодно, лишь бы добавить немного к той сумме, что так необходима отцу.

– Ну, отправляйтесь, мой дорогой, только не разбейтесь по дороге, мчась на бешеной скорости, – никакой нужды в этом нет.

Предостережение миссис Марч, вполне очевидно, было брошено на ветер, так как через пять минут Лори промчался мимо их дома на своей быстроногой лошади, скача так, словно речь шла о спасении его жизни.

– Джо, сбегай в комнаты Общества помощи воинам и предупреди миссис Кинг, что я не смогу прийти. По пути купи мне вот что, я сделаю список: такие вещи могут понадобиться, и я должна быть готова к уходу за больным или раненым. Больничные запасы не всегда достаточны. Бет, пойди и попроси у мистера Лоренса две бутылки старого вина. Я не так горда, чтобы не попросить чего-то ради вашего отца. У него будет все самое лучшее. Эми, скажи Ханне, чтобы достала мой черный дорожный сундук, а ты, Мег, иди со мной и помоги мне найти нужные вещи, так как я несколько сбита с толку.

Бедной миссис Марч пришлось писать, размышлять и раздавать указания практически одновременно, так что немудрено было и сбиться с толку. Мег буквально умолила ее некоторое время посидеть спокойно у себя в комнате, позволив заняться делами дочерям. Все они разлетелись, словно листья от порыва ветра, а спокойствие и счастье, прежде царившие здесь, были вдруг разрушены: телеграмма вторглась в этот дом, словно злой дух.

Мистер Лоренс поспешил явиться вместе с возвратившейся Бет и принес все необходимое, о чем только добрый старый джентльмен мог подумать, для помощи больному, а также – самые дружеские обещания заботы и поддержки девочкам на время отсутствия их матери, что значительно успокоило миссис Марч. Не было буквально ничего такого, чего бы он не предложил ей, от его собственного шлафрока для больного до самого себя в качестве эскорта миссис Марч в Вашингтоне. Последнее было совершенно невозможно. Миссис Марч и слышать не желала о том, чтобы старый джентльмен предпринял столь долгую поездку, однако на лице ее отобразилось облегчение, когда он об этом заговорил, ибо волнение – плохой спутник для путешествующего. Мистер Лоренс заметил это, нахмурил кустистые брови, потер ладони и быстро зашагал прочь, сказав, что сразу же вернется. Никто не успел и подумать о нем снова, когда Мег, пробегавшая через прихожую с парой калош в одной руке и чашкой чая – в другой, вдруг наткнулась на мистера Брука.

– Мне так огорчительно было узнать об этом, мисс Марч, – произнес он добрым, тихим голосом, что было очень приятно ей сейчас в ее обеспокоенном состоянии. – Я пришел, чтобы предложить себя в качестве сопровождающего для вашей матушки. У мистера Лоренса есть для меня поручения в Вашингтоне, и мне поистине большим удовольствием будет оказаться полезным миссис Марч.

На пол полетели калоши, да и чай чуть было не последовал за ними, когда Мег, в порыве благодарности, протянула мистеру Бруку свою ладошку с таким выражением лица, что тот мог бы почувствовать себя вознагражденным за гораздо бóльшие жертвы, чем столь пустяковая затрата времени и покоя, на какую он был готов отважиться.

– Как вы все добры к нам! Мама согласится, я уверена, и это будет таким облегчением для нас – знать, что с нею есть кто-то, кто может там о ней позаботиться! Спасибо вам, очень большое спасибо!

Мег говорила от всей души, совершенно забывшись, пока что-то в выражении карих глаз, глядящих на нее сверху, не заставило ее вспомнить об остывающем чае и провести их владельца в гостиную, сказав, что сейчас она позовет маменьку.

Все было уже устроено к тому времени, как вернулся Лори, который привез записку от тетушки Марч; в тот же конверт была вложена и желаемая сумма денег, а в нескольких строках записки повторялось то, что тетушка часто говорила и прежде: она всегда считала абсурдом то, что Марч пошел в армию, всегда предсказывала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и надеется, что в следующий раз они послушают ее совета. Миссис Марч бросила записку в камин, положила деньги в сумочку и продолжала готовиться к отъезду, плотно сжав губы, что было бы правильно понято Джо, если бы она при сем присутствовала. Короткий день подходил к концу. Все остальные поручения были выполнены, и Мег с матерью занялись кое-каким необходимым шитьем, тогда как Бет и Эми готовили чай, а Ханна заканчивала поспешную глажку с «шумом и громом», как сама это называла, но Джо все еще не было дома. Они уже начинали беспокоиться, Лори отправился ее искать, потому что никто не знал, какая причуда могла взбрести в голову этой девице. Однако он ее как-то проглядел, и Джо появилась с очень странным выражением на физиономии, на которой виделись и радость, и страх, и удовлетворение, и сожаление – все вместе, что привело в полнейшее замешательство ее семейство, как и несколько ассигнаций, положенных Джо перед матерью.

– Это мой вклад для того, чтобы облегчить положение папы и привезти его домой, – произнесла девочка чуть срывающимся от волнения голосом.

– Моя дорогая! Откуда они у тебя? Двадцать пять долларов! Ты не сделала ничего опрометчивого, я надеюсь?

– Нет. Они мои, по-честному. Я не просила милостыню, не воровала, не занимала. Я их заработала. И я думаю, вы не станете меня за это винить, потому что я продала то, что было мое, мое собственное.

Проговорив все это, Джо сняла капор, и все вскрикнули в один голос, так как ее пышные густые волосы оказались коротко остриженными.

– Твои волосы! Твои прекрасные волосы!

– Моя милая девочка! В этом не было нужды!

– Она совсем не похожа на мою Джо, но я еще бо-о-ольше люблю ее за это!

Пока все так восклицали, а Бет нежно гладила ее остриженную голову, Джо напускала на себя равнодушный вид, не способный никого ввести в заблуждение ни на йоту, и произнесла с притворно довольным видом, ероша свой каштановый ежик:

– Это не скажется на судьбах страны, так что нечего тебе причитать, Бет. Мне это пойдет только на пользу, я стала слишком гордиться своей гривой. И мозгам моим полезно освободиться от этой копны. Голове моей стало восхитительно легко и прохладно, а парикмахер сказал, что у меня, возможно, скоро вырастет роскошная кудрявая шевелюра в мальчиковом стиле, что будет мне к лицу, да еще станет легче с уходом за волосами. Так что, прошу, возьмите деньги и давайте ужинать.

– Расскажи-ка все подробно, Джо. Я не очень довольна, но не могу винить тебя, потому что понимаю, как охотно ты пожертвовала предметом своего тщеславия, как ты это называешь, ради любви к отцу. Но, дорогая моя, в этом не было необходимости, и я боюсь, что совсем скоро ты об этом станешь жалеть.

– Нет, не стану, – решительно возразила Джо, чувствуя огромное облегчение оттого, что ее проделка не вызвала всеобщего осуждения.

– Что заставило тебя решиться на это? – спросила Эми, которая скорее позволила бы отрубить себе голову, чем отрезать свои хорошенькие кудряшки.

– Мне просто до смерти нужно было сделать что-нибудь для папы, – объяснила Джо, когда все собрались за столом, ведь молодые, здоровые люди хотят есть даже тогда, когда приходит беда. – Я так же, как наша маменька, терпеть не могу занимать деньги, и я знала, что тетушка Марч станет каркать, она вечно каркает, даже если гривенник у нее попросишь. Мег отдала всю свою зарплату за квартал, чтобы уплатить за аренду, а я на свою только одежки себе купила, так что почувствовала себя негодяйкой и просто обязана была достать немного денег – хоть собственный нос с лица продать, но достать.

– Ты напрасно почувствовала себя негодяйкой, девочка моя, у тебя не было одежды на зиму, и ты купила все самое простое на свои трудно заработанные деньги! – сказала миссис Марч, глядя на дочь так, что у той потеплело на душе.

– Мне и в голову сначала не приходило, что можно продать мои волосы, но, пока я ходила и думала о том, что способна сделать, я почувствовала, что могла бы зайти в какой-нибудь дорогой магазин и попробовать чем-нибудь там поживиться, но тут я увидела в витрине парикмахера выставленные там косы с ценниками, а на одной черной косе, потоньше, чем моя, было указано: «сорок долларов»! И вдруг меня словно осенило: у меня же есть что-то, за что я могу получить деньги! И я не задумываясь вошла в парикмахерскую, спросила, покупают ли они волосы и сколько дадут за мои.

– Я даже представить себе не могу, как ты на это решилась! – сказала Бет в благоговейном ужасе.

– Ну, парикмахер оказался малюсеньким человечком, который, наверное, способен был только собственные волосы бриолинить и больше ничего. Сначала он просто стоял и смотрел на меня, будто не привык, чтобы к нему врывались девицы, жаждущие продать свои волосы. Он сказал, что мои ему не нравятся – цвет у них не модный, и он вообще никогда много за волосы не платит: работа с ними требует больших затрат и так далее. Становилось поздно, и я побоялась, что если не сделаю этого сразу, то не сделаю уже никогда, а ведь вы знаете, когда я что-то начинаю, я терпеть не могу бросать это на половине. Так что я стала уговаривать его их купить и объяснила ему, почему я так спешу. Ну, должна признать, это было глупо, но это заставило его передумать, так как я немного взволновалась и рассказала ему всю историю вперемешку, как это у меня часто бывает. А его жена это услышала, и она этак по-доброму говорит ему: «Купи волосы, Томас, и услужи этой юной леди. Я бы сделала то же самое для нашего Джимми в любой момент, если бы у меня был хоть один завиток, годный для продажи!»

– А кто он такой, этот Джимми? – спросила Эми, любившая выяснять все неясное по ходу дела.

– Это ее сын, сказала она, который сейчас в армии. Как такие вещи сближают людей, даже совсем незнакомых, правда ведь? Она говорила и говорила, пока ее муж меня стриг, чем очень мило отвлекала мои мысли.

– А тебе не стало ужасно страшно, когда отрезали первую прядь? – с содроганием спросила Мег.

– Я в последний раз взглянула на свои волосы, когда этот человек доставал инструменты, и на этом все кончилось. Я никогда не трясусь из-за таких пустяков. Впрочем, должна признаться, когда я увидела мои дорогие бывшие волосы, разложенные на столе, а на голове нащупала только их короткие жесткие кончики, мне показалось, что у меня вроде отняли руку или ногу. А та женщина поймала мой взгляд, и выбрала одну длинную прядь, и отдала мне – сохранить на память. Я отдам ее вам, маменька, как память о былой славе, потому что шевелюра настолько удобнее, что я больше не стану отращивать гриву.

Миссис Марч свернула длинный вьющийся локон и уложила его в свой стол рядом с коротким седым, промолвив только:

– Спасибо, милая моя.

Однако что-то в выражении ее лица побудило дочерей сменить тему и заговорить веселее, насколько им это удавалось, о предложении мистера Брука, о его доброте, о возможности хорошей погоды на следующий день и о счастливом времени, которое наступит, когда отец вернется домой выздоравливать, а они станут за ним ухаживать.

Никто не хотел отправляться спать в десять часов, когда миссис Марч отложила последнюю законченную работу и сказала:

– Идемте, девочки.

Бет подошла к роялю и заиграла любимый псалом их отца. Все храбро запели хором, но одна за другой замолкали, захлебнувшись слезами, так что Бет вскоре продолжала петь в одиночестве, потому что для нее музыка всегда служила нежным утешением.

– Идите спать и не болтайте там, у себя, так как нам нужно встать очень рано, и всем необходимо как следует выспаться. Спокойной ночи, мои милые, – сказала миссис Марч, когда Бет закончила играть любимый псалом отца и никому не захотелось начинать какой-нибудь другой.

Молча они поцеловали мать и отправились в свои постели так тихо, словно их дорогой больной спал здесь же, в соседней комнате. Бет и Эми заснули почти сразу, несмотря на беду, но Мег лежала без сна, занятая такими серьезными мыслями, какие никогда еще не приходили ей в голову за всю ее короткую жизнь. Джо была совершенно неподвижна, и сестра ее вообразила, что та крепко спит, когда вдруг услышала приглушенное рыдание, и, коснувшись мокрой от слез щеки, воскликнула:

– О чем ты, Джо, дорогая? Ты плачешь о папе?

– Нет. Сейчас не о нем.

– О чем же?

– О моих… О моих волосах! – едва выговорила сквозь рыдания несчастная Джо, пытаясь задушить свое горе подушкой.

Мег это вовсе не показалось смешным. Она поцеловала и очень нежно приласкала расстроенную героиню.

– Мне вовсе их не жалко, – заявила Джо, всхлипывая, – я бы и завтра еще раз сделала то же самое, если бы такое было возможно. Это только та, тщеславная моя часть берет да ревет так по-дурацки. Никому не говори про это, с этим покончено. Я думала, ты уже спишь, вот и постонала чуть-чуть, втихомолку, о том единственном, что у меня было красивого. А как случилось, что ты не заснула?

– Никак не могу заснуть. Я так волнуюсь.

– А ты думай о чем-нибудь приятном, сразу провалишься в сон.

– Я так и сделала, да только совсем проснулась.

– О чем же ты думала?

– О красивых лицах. Особенно о глазах, – ответила Мег, улыбнувшись про себя в темноте.

– А какого цвета они тебе больше всего нравятся?

– Карие. То есть только иногда. Голубые очень хороши.

Джо рассмеялась, а Мег резко велела ей перестать болтать, но потом дружелюбно пообещала сделать ей завивку и уснула, чтобы увидеть во сне, как она живет в своем воздушном замке.

Часы били полночь, в комнатах дома царила тишина, когда одинокая фигура стала бесшумно переходить от кровати к кровати, тут приглаживая одеяло, там поправляя подушку, останавливаясь, чтобы вглядеться долго и нежно в каждое отрешенное во сне лицо, прикоснуться к каждому губами, только что немо благословившими и вознесшими жаркие мольбы, на какие способны одни лишь матери. Когда она приподняла занавеску и взглянула в окно на беспросветный мрак ночи, луна неожиданно вынырнула из-за туч и просияла перед нею всем своим светлым, благожелательным ликом и, казалось, шепнула ей в ночной тиши: «Утешься, дорогая! За тучами всегда кроется свет».

Глава шестнадцатая. Письма

На заре холодного серого дня сестры зажгли лампу и прочли очередную главу с более глубоким чувством, чем когда-либо прежде. Потому что теперь, когда нависла над ними тень настоящей беды, эта маленькая книга давала им помощь и утешение, и, одеваясь, девочки договорились попрощаться с маменькой весело, с добрыми надеждами и проводить ее в столь волнующую поездку, не опечалив слезами и жалобами. Когда они спустились вниз, все там показалось им очень странным: за окнами дома было так сумрачно и тихо, а внутри – полно света и суеты. Завтракать в такой ранний час тоже было странно, и даже давно знакомое лицо Ханны выглядело чужим, когда она металась по кухне, забыв снять ночной чепец. Большой дорожный сундук стоял в полной готовности в прихожей, мамины пальто и шляпка лежали на диване, а сама мама сидела, пытаясь что-нибудь съесть, такая бледная и изможденная бессонницей и беспокойством, что дочерям очень трудно было сохранять свою решимость. Глаза Мег то и дело увлажнялись слезами. Джо пришлось не один раз прятать лицо в кухонном полотенце, а младшие не могли избавиться от выражения серьезного беспокойства на лицах, словно горе было для них совершенно новым жизненным опытом.

Говорили мало, но, когда подошло время и они уже ожидали карету, миссис Марч обратилась к девочкам, что-то делавшим для нее – одна складывала ее шаль, другая расправляла тесемки у шляпки, третья помогала натянуть ботики, а четвертая застегивала дорожную сумку:

– Дети мои, я оставляю вас заботам Ханны и под защитой мистера Лоренса. Ханна – воплощенная преданность, а наш добрый сосед охранит вас, как если бы вы были ему родные. Я не опасаюсь за вас, но меня беспокоит то, что вы можете не совсем правильно отнестись к этой беде. Не горюйте, не волнуйтесь, когда я уеду, не думайте, что теперь можно расслабиться и ничего не делать, не утешайтесь бездельем, пытаясь тем самым забыть о беде. Продолжайте свою обычную работу – в работе найдете благое утешение. Не теряйте надежды, не переставайте трудиться и помните: что бы ни случилось, вы никогда не останетесь без отца – Отец Небесный вас не оставит.

– Да, мама.

– Мег, дорогая, будь предусмотрительна, присматривай за сестрами, советуйся с Ханной и с любыми затруднениями обращайся к мистеру Лоренсу. А ты, Джо, будь терпимее, не впадай в дурное настроение, не поступай сгоряча, пиши мне почаще и оставайся моей мужественной дочкой, всегда готовой всем прийти на помощь и всех приободрить. Бет, почаще находи успокоение в музыке и не оставляй занятий небольшими домашними делами, а ты, Эми, помогай всем и всюду, где только сможешь, будь послушной и радуйся, что можешь спокойно оставаться дома.

– Все так и будет, мама. Не беспокойтесь!

Послышался стук колес подъезжавшего экипажа, все встрепенулись и прислушались. Момент был трудный, но девочки перенесли его стойко. Ни одна не заплакала, ни одна не бросилась прочь, не издала ни оха, ни вздоха, хотя у всех было тяжело на душе, когда они просили передать отцу слова, полные любви, в то же время сознавая, что для этого могло быть уже слишком поздно. Они молча поцеловали мать, теснясь вокруг нее, нежно ее касаясь, и, когда она отъезжала, махали вслед ей руками, стараясь казаться веселыми. Лори явился вместе с дедушкой – проводить миссис Марч, а мистер Брук показался им таким сильным и благоразумным, что девочки моментально присвоили ему имя Мистер Великодушное Сердце[84].

– Прощайте, мои родные! Да благословит и да хранит нас всех Господь! – прошептала миссис Марч, целуя одно за другим дорогие ей лица, и чуть ли не бегом поспешила к карете.

Карета уже отъезжала от дома, когда солнце высвободилось из туч, и миссис Марч, оглянувшись, увидела, как оно ярко осветило группку людей, стоявших у калитки, словно подавая ей добрый знак к отъезду. Они тоже поняли это, заулыбались, энергичнее замахали руками, и последнее, что она увидела перед поворотом за угол, были четыре веселых личика, за ними, точно телохранитель, старый мистер Лоренс, а рядом с ним – верная Ханна и преданный Лори.

– Как все они добры к нам! – сказала миссис Марч, отворачиваясь от окна и находя подтверждение этому в уважительном сочувствии молодого человека, ясно отразившемся на его лице.

– Да как они могли бы не помогать вам?! Вот чего я никогда не пойму! – поразился мистер Брук. И он рассмеялся так заразительно, что она не удержалась от улыбки. Так что ее путешествие началось с доброго предзнаменования: солнце сияло, сияли улыбки и звучали добрые слова.

– У меня такое чувство, будто произошло землетрясение, – призналась Джо, когда их соседи отправились домой завтракать, оставив девочек одних, чтобы они смогли отдохнуть и прийти в себя.

– А у меня такое, будто у нас рухнуло полдома, – несчастным голосом добавила Мег.

Бет открыла было рот, чтобы сказать что-то, но только молча указала на стопку аккуратно заштопанных чулок, лежавшую на мамином рабочем столе, говорившую о том, что даже в последние поспешные минуты мать думала и заботилась о них. Это была, конечно, всего лишь малость, но такая, что тронула их до глубины души, и, несмотря на их мужественную решимость, девочки не выдержали и горько расплакались.

Мудрая Ханна дала им выплакать горе в слезах, и когда ливень стал ослабевать и появились проблески ясного неба, она пришла на выручку, вооруженная кофейником.

– А ну-ка, милые мои девицы, вспомните, что ваша мамаша говорила, и не волновайтесь. Идите-ка да выпейте кохвею по чашечке, да поживей за работу, чтоб честь семьи не обронить.

Кофе – это было как раз то, что нужно, и Ханна проявила истинный такт, приготовив его в это утро. Никто не мог устоять перед ее убеждающими кивками, перед ароматным приглашением, исходящим из носика самого кофейника. Девочки медленно потянулись к столу, сменив намокшие платки на салфетки, и минут через десять все пришли в себя.

– Надежда и труд! – вот отныне наш девиз, так давайте посмотрим, кто лучше всех его запомнит, – предложила Джо, с наслаждением отпивая кофе. – Я, как обычно, отправляюсь к тетушке Марч. Ох и наслушаюсь же я от нее нотаций! – добавила она с вернувшейся к ней бодростью.

– А я иду к своим Кингам, хотя мне очень хотелось бы остаться дома и заняться домашними делами, – сказала Мег, жалея, что у нее так сильно покраснели глаза.

– В этом вовсе нет нужды. Мы с Бет совершенно прекрасно можем сами содержать дом в порядке, – с важным видом заявила Эми.

– Ханна подскажет нам, что надо делать, и, когда вы вернетесь, все тут у нас будет хорошо, – присоединилась к ней Бет, без промедления берясь за тряпку и таз для мытья посуды.

– Мне думается, состояние тревоги – это очень интересно, – заметила Эми, задумчиво грызя кусочек сахара.

Девочки дружно рассмеялись, и от этого сразу почувствовали себя лучше, несмотря на то что Мег покачала головой, с упреком глядя на юную леди, сумевшую найти утешение в сахарнице.

Вид теплых маленьких шалей заставил Джо снова погрустнеть, и когда обе сестры отправились выполнять свои каждодневные обязанности, они горестно обернулись на окно, где привыкли всегда видеть лицо матери. Теперь его там не было, но Бет помнила этот небольшой семейный ритуал, и – вот она, в окне, ее круглое личико кивало им на прощанье, как розовощекий китайский мандарин[85].

– Как это похоже на мою Бет! – воскликнула Джо, с полным благодарности лицом размахивая шляпкой. – Всего хорошего, Мегги, надеюсь, Кинги сегодня не очень тебя утомят. И не волнуйся так о папе, моя дорогая, – добавила она, когда они расставались.

– А я надеюсь, что тетушка Марч не станет сегодня каркать. И стрижка тебе к лицу – она выглядит очень мило и по-мальчишьи, – отозвалась Мег, пытаясь сдержать улыбку при взгляде на курчавую голову, казавшуюся теперь комично миниатюрной на плечах ее рослой сестры.

– В этом – мое единственное утешение. – И, коснувшись, à la Лори, полей шляпы, Джо зашагала прочь, чувствуя себя как остриженная овечка в холодный зимний день.

Новости об отце были весьма утешительны. Несмотря на то что болезнь его была опасной, присутствие самой лучшей и самой нежной сиделки само по себе принесло больному пользу. Мистер Брук ежедневно посылал им бюллетени о здоровье отца, а Мег, как глава семьи, настаивала на регулярном чтении вслух депеш, которые становились все веселее день ото дня. Поначалу все жаждали писать письма, и пухлые конверты аккуратно просовывались в почтовый ящик то одной, то другой из сестер, чувствовавших себя важными персонами, ведущими переписку с Вашингтоном. Поскольку каждое из этих отправлений представляется весьма характерным для всей компании, мы ограбим воображаемую почтовую контору и прочтем то, что в них содержится.

Моя дражайшая матушка.

Невозможно описать, как мы были счастливы, получив Ваше последнее письмо с такими хорошими новостями, что не могли удержаться от смеха и от радостных слез! Как замечательно добр мистер Брук и как удачно, что дела мистера Лоренса позволяют ему задержаться рядом с Вами на столь долгое время, раз он оказался так полезен Вам и папе. Девочки все – просто золото, так хорошо они ведут себя. Джо помогает мне с шитьем и настаивает на том, чтобы выполнять всю самую трудную работу. Я опасалась бы, что она может перетрудиться, если бы не знала, что этот ее «высокоморальный порыв» не продлится слишком долго. Бет точно, как часы, выполняет свои обязанности, никогда не забывая о том, что Вы ей сказали. Она горюет о папе и выглядит грустной, за исключением тех случаев, когда садится за свой маленький рояль. Эми мило меня слушается, и я очень о ней забочусь. Она сама ухаживает за своими волосами, а я учу ее делать петли и штопать чулки. Она очень старается, и я уверена – Вы будете довольны тем, как она исправляется, когда приедете домой. Мистер Лоренс не спускает с нас глаз, прямо как старая наседка, – это Джо так говорит, а Лори очень добр и ведет себя очень по-соседски. Они с Джо всячески нас веселят, потому что мы с Эми порой бываем грустны и чувствуем себя осиротевшими, когда Вы так от нас далеко. Ханна – просто святая. Она совсем нас не бранит, зовет меня не иначе как мисс Маргарет, что теперь, как Вы понимаете, ей и подобает делать, и относится ко мне вполне уважительно. Все мы в полном здравии и в работе, но день и ночь ждем не дождемся Вашего возвращения. Передайте мой горячий привет любимому папе и верьте, что я остаюсь всегда

Вашей Мег.

Это письмо, красиво написанное на надушенной бумаге, разительно отличалось от другого, нацарапанного на большом листе тонкой заграничной бумаги, с многочисленными кляксами, со всяческими росчерками и буквами с завитушками.

Драгоценная моя маменька.

Тройное «ура» дорогому папе! Брук – молодчина, что послал нам телеграмму сразу, как только папе стало лучше, чтобы мы знали. Я бросилась на чердак, когда она пришла, – пыталась поблагодарить Бога за такую Его к нам доброту, но только и смогла, что расплакаться и сказать: «Я рада, я так рада!» Это не получилось вроде настоящей молитвы, нет? Потому что в душе у меня было так много! У нас время идет очень забавно, и я теперь просто наслаждаюсь, потому что все так отчаянно добры, что живешь, словно в гнездышке у голубки. Вы бы посмеялись, взглянув на Мег, сидящую во главе стола: как она старается вести себя по-матерински. Она хорошеет с каждым днем, и я временами бываю совершенно в нее влюблена. Младшенькие – просто архангелы, а я… ну, я ведь Джо и никогда никем другим не стану. Ох, я должна сказать Вам, что чуть было совсем не рассорилась с Лори. Я открыто высказалась насчет одной дурацкой мелочи, а он обиделся. Я была права, только говорила не так, как надо, и он зашагал домой, заявив, что больше не придет, если я не попрошу прощения. А я заявила, что этого не будет, и ужасно обозлилась. Это тянулось весь день. Мне было худо и так не хватало Вас! И Лори, и я – мы оба слишком горды. Очень трудно просить прощения. Но я думала: он придет, ведь права была я. Он не пришел. И вот, перед вечером, я вспомнила, что Вы мне говорили, когда Эми упала в реку. Я почитала свою маленькую книжку, почувствовала себя лучше, решила не дать солнцу зайти прежде, чем иссякнет мой гнев, и помчалась к большому дому – просить у Лори прощения. И встретила его у калитки – бегущим к нам с тем же. Мы оба рассмеялись, извинились друг перед другом, и нам обоим снова стало легко и хорошо. Вчера я сочинила для папы «паэму», когда помогала Ханне мыть посуду. И так как я знаю, что ему нравятся мои дурацкие маленькие поделки, я кладу ее в письмо, пусть она его позабавит. Передайте ему мое любовнейшее объятие и поцелуйте себя целую дюжину раз за Вашу

взбалмошную Джо.

ПЕСНЬ ИЗ МЫЛЬНОЙ ПЕНЫ

Королева лохани, я громко пою,

Белоснежная пена взлетает все легче,

Я стираю белье, отжимаю и тру,

И, развесив его, прищепляю покрепче.

А белье веселится на свежем ветру,

В ярком солнце, сияющем нам поутру.

Как хотела бы я наши души, сердца

Все от пятен недели отмыть до конца,

Чтоб своим волшебством воздух, ветр и вода

Отстирали от пятен нас всех навсегда,

И тогда на Земле, во Вселенной летящей,

Совершился б День Стирки – большой, настоящей!

И тогда вдоль дороги полезной жизни

Будут цветы Радость сердца цвести[86],

Мысли печальные, мрачные мысли

В занятый ум не сумеют взбрести,

И все тревоги долой сметут

Те, кто храбро метлу возьмут.

Я рада, что мне заданье дано

Трудиться все больше день ото дня,

Я верю, что сделать должно оно

Сильной и полной надежд меня.

И я хочу научиться

Весело так говорить:

«Голова, ведь ты можешь думать,

Сердце, ты можешь любить,

Рука, ты будешь трудиться!»

Дорогая мама.

Мне осталось здесь места только с любовью послать Вам привет и несколько засушенных анютиных глазок от того ростка, что я храню дома для папы, чтобы он посмотрел, когда вернется. Я каждое утро читаю, весь день стараюсь вести себя хорошо и убаюкиваю себя папиными псалмами. Не могу только петь псалом «Райская страна», сразу начинаю плакать. Все к нам очень добры, и мы очень счастливы, насколько можем быть, когда Вас с нами нет. Эми нужна остальная часть листка, так что я должна закончить. Я не забываю закрывать крышки и каждый день завожу часы во всех комнатах. Поцелуйте милого папеньку в ту щеку, которую он называет моей. Ах, приезжайте поскорей к Вашей любящей

маленькой Бет.

Ma Chere Mamma.

Мы все здоровы я всегда делаю свои уроки и никогда не противокрепливаю своим сестрам – Мег говорит я хотела сказать не «противоречиваю»[87] так что я это тоже вставляю сюда и Вы можете выбрать которое больше подходящее. Мег доставляет мне огромное утешение и позволяет каждый вечер с чаем есть желе а это мне очень полезно потомучто держит меня в хорошем настроении говорит Джо. Лори не так увожитилен как должен теперь, когда мне уже почти одиннадцать, он зовет меня Цыпленок и задевает мои чуства разговаривая со мной на французком очень быстро когда я говорю Merci или Bon jour как это делает Хэтти Кинг. Рукава моего голубого платья совсем износились и Мег пришила новые, но весь перед получился неправильно и они больше синие чем все платье. Я чуствовала себя плохо но не беспокоилась я переношу мои трудности хорошо только мне хочется чтобы Ханна клала больше крахмала на мои передники и варила гречку каждый день. Что ей, трудно? Правда у меня мило вышел этот вапрасительный знак? Мег говорит у меня панктуакция и праваписание просто позор и я обижаюсь но что поделаешь мне столько всего приходится делать что не могу остановиться. Adieu, я шлю кучу приветов Papa. Ваша дочь…

Эми Кёртис Марч.

Дорогая Мс Марч.

Я толька строчку чтоб сказать мы паживаем первый сорт. Девачки все умнецы и литают вакруг как нада. Мисс Мег будит настаящая харошая хазяйка. Она ето любит и на диво побыстрыму набираеца опыту. Джо поправде идет попиред всех, да толька никада напиред не пощитает, и никада не знаишь. куда ее занисет. Она целую карыту отстирала в панидельник, толька она накрохмалила все, ище не выжав, и посинила розавое ситцывое платье так, что я чуть со смеху не памерла. Бет лучче всех из етих всех дитей, оченно мне помагаит, такая уж она благаразумная да надежная. Она стараеца всему научица и на рынок ходит вофси не как малая дитя, и щета ведет, с маей помочью, вабще прикрасно. И мы жывем оченно иканомно. Я не дозваляю девачкам кохвей пить. толька один раз на нидели, как вы вилели, и держу их на прастой здаровой писче. С Эми все харашо, она не капризит, ходит в ееных луччих нарядах и ест сласти. Мистер Лори как всигда дурачица и часто пириварачивает весь дом вверх дном. но он виселит девачек и я дозваляю им расхадица во всю. Старый джентельмен шлет нам кучу всего и ето даже утамляит, но он ето от добра, и мне тут невместно выгаваривать. Мои хлебы падходют, так что все на етот раз. Я шлю должное Мистеру Марчу и надеюс, он уже одделался от евоной Невмонии,

Ваша увожающая

Ханна Маллет.

Главной сестре милосердия палаты № 2

На Раппаханноке[88] все спокойно, войска в отличной форме, интендантская часть управляется соответственно. Отряд местной обороны под началом полковника Тедди всегда на страже, Главнокомандующий генерал Лоренс инспектирует армию ежедневно, квартирмейстер Маллет поддерживает порядок в лагере, а майор Лайон несет караульную службу ночью. По получении добрых новостей из Вашингтона был устроен салют из двадцати двух орудий, а перед штаб-квартирой прошел парад войск в парадной форме. Главнокомандующий шлет Вам свои наилучшие пожелания, в чем к нему от всей души присоединяется

полковник Тедди.

Дорогая Мадам.

Все девочки в полном порядке, Бет и мой мальчик докладывают мне обо всем каждый день. Ханна – образцовая служанка, она стережет красавицу Мег, словно дракон. Очень рад, что погода стоит хорошая. Прошу Вас как можно более пользоваться услугами Брука, а также обращаться ко мне за потребными средствами. Не позволяйте Вашему мужу ни в чем нуждаться. Слава Богу, он поправляется.

Ваш искренний друг и слуга, Джеймс Лоренс.

Глава семнадцатая. Верная душа

Целую неделю старый дом был так переполнен добродетелями, что их хватило бы на всю округу. Это было поистине поразительно: все и каждый, казалось, пребывали в самом великолепном расположении духа, и самоотречение стало здесь последним криком моды. Первоначальное тяжкое беспокойство о здоровье отца оставило девочек, и они, не сознавая того, ослабили свои столь достойные похвалы усилия, постепенно возвращаясь к прежним привычкам. Они не забывали о своем девизе, но надеяться и трудиться теперь им казалось легче, а после своих неимоверных усилий они почувствовали, что Старание вполне заслуживает выходного дня, и устроили таких довольно много.

Джо подхватила сильную простуду из-за того, что не озаботилась потеплее укрывать коротко остриженную голову, и ей было велено сидеть дома, пока не поправится, ибо тетушка Марч не любила, чтобы ей читали люди с насморком. Джо это чрезвычайно понравилось, и, энергично перерыв весь дом, от чердака до подвала, она водрузилась на диван с книгами и арсеникумом[89] – лечить свой насморк. Эми сочла, что искусство и работа по дому – вещи не вполне совместные, и вернулась к своим «пирожкам из глины». Мег ежедневно отправлялась к своим ученикам и занималась дома шитьем – или полагала, что им занимается, но очень много времени уделяла писанию писем матери или же читала и перечитывала депеши из Вашингтона. Бет продолжала свою обычную деятельность с весьма нечастыми приступами праздности или грусти.

Все ее небольшие обязанности тем не менее каждый день ею выполнялись, как и многие обязанности других ее сестер, потому что те о них частенько забывали, и тогда дом походил на часы, чей маятник ушел в гости. Когда душу Бет обременяла тоска по маменьке или накипали слезы о папеньке, девочка укрывалась в одном из стенных шкафов, прятала лицо в складках любимого старого халата, и тихонько стонала, и тихонько молилась в полном одиночестве. Никто ее не слышал, никто не знал, что ее ободряло, когда она брала себя в руки, однако все ощущали, как нежна с ними Бет, как велика ее помощь, и начинали все чаще обращаться к ней за утешением или советом по поводу разных небольших дел.

Девочки не сознавали, что этот опыт стал для каждой из них испытанием характера, и, когда прошли первые волнения, почувствовали, что все получилось хорошо и они достойны похвалы. Так оно и было в действительности, но их ошибкой стало то, что они перестали поступать так же, и поняли это, лишь получив урок в виде новых волнений и сожалений.

– Мег, мне хотелось бы, чтобы ты навестила Хаммелей. Помнишь, мама говорила, чтобы мы о них не забывали? – сказала Бет дней через десять после отъезда миссис Марч.

– Сегодня я слишком устала, – отвечала Мег, удобно расположившись с шитьем в кресле-качалке.

– А ты не могла бы, Джо?

– Слишком ветрено для моего насморка!

– А я думала, он почти уже прошел.

– Он настолько прошел, что я могу выйти к Лори, но не настолько, чтобы отправиться к Хаммелям, – смеясь, возразила Джо, но вид у нее был несколько пристыженный из-за такой непоследовательности.

– А почему бы тебе самой не пойти? – спросила Мег.

– Я там бываю каждый день, но малышка больна, а я не знаю, что с этим делать. Миссис Хаммель уходит на работу, о малышке заботится Лотхен. Но ей с каждым днем все хуже и хуже, я думаю, тебе или Ханне надо туда пойти.

Бет говорила настоятельно, и Мег обещала пойти к Хаммелям завтра.

– Попроси у Ханны чего-нибудь вкусненького и отнеси им, Бет, свежий воздух пойдет тебе на пользу, – извиняющимся тоном посоветовала Джо. – Я бы пошла, но мне хочется закончить мою писанину.

– У меня болит голова, и я устала, вот и подумала, что, может быть, кто-то из вас пойдет, – призналась Бет.

– Эми вот-вот будет дома, она сбегает за нас, – предположила Мег.

Так что Бет прилегла на диване, старшие вернулись к своим делам, и Хаммели были на время забыты. Прошел час. Эми не возвращалась. Мег ушла в свою комнату – примерить новое платье, Джо заканчивала свой рассказ, Ханна крепко спала у печки на кухне, когда Бет тихонько оделась, наполнила корзинку всякими мелочами для бедных детишек и вышла в холодный сумрак с тяжелой головой и полными горестного терпения глазами. Когда она вернулась, было поздно, и никто не видел, как она пробралась наверх и закрылась в маминой комнате. Через полчаса после этого Джо пошла взять что-то из маминого стенного шкафа и обнаружила там Бет, сидящую на ящике с домашней аптечкой, очень печальную, с покрасневшими глазами и с пузырьком камфары в руке.

– Христофор Колумб! Что случилось? – вскричала Джо, когда Бет протянула к ней руку, как бы желая ее от чего-то предостеречь, и поспешно спросила:

– У тебя была скарлатина, нет?

– Сто лет тому назад, когда Мег болела. А что?

– Тогда я могу сказать. Ах, Джо, малышка умерла!

– Какая малышка?

– Малышка миссис Хаммель. Она умерла у меня на коленях, еще до возвращения ее матери, – рыдая, проговорила Бет.

– Бедняжка моя дорогая, как это ужасно для тебя! Надо было мне пойти! – полным раскаяния голосом произнесла Джо, обнимая сестру и садясь с нею в большое мамино кресло.

– Это было не ужасно, Джо, только так печально! Я в первую же минуту увидела, что ей хуже, но Лотхен сказала, что миссис Хаммель пошла за доктором, так что я взяла у нее малышку, чтобы Лотти отдохнула. Казалось, она заснула, только вдруг она тихонько вскрикнула и вздрогнула, я попыталась ей ножки согреть, а Лотти дала ей молока, но она не пошевелилась, и я поняла, что она умерла.

– Не плачь, моя хорошая. И что же ты сделала?

– Просто сидела и тихонько ее держала, пока миссис Хаммель не вернулась с доктором. Он сказал, что она умерла, и посмотрел Генриха и Минну, у которых горло болит. «Скарлатина, мадам, надо было позвать меня раньше», – сердито сказал он. А миссис Хаммель сказала, что они – бедняки и что она пыталась лечить ребенка сама, но теперь уже поздно, и она может только просить его помочь другим детям, и чтобы он поверил, что благотворители оплатят его услуги. Тут он улыбнулся и стал добрее, но все это было очень грустно, и я плакала вместе с ними, пока он вдруг не повернулся ко мне и не велел мне тотчас уйти и сразу принять белладонну, не то я тоже заболею скарлатиной.

– Нет! Ты не заболеешь! – вскрикнула Джо, бросив на сестру испуганный взгляд и прижимая ее к себе. – Ох, Бет, если ты заболеешь, я себе никогда не прощу! Что мы тогда будем делать?!

– Не пугайся так, Джо, думаю, я не заболею так уж тяжело. Я посмотрела в маминой книжке и увидела, что скарлатина начинается с головной боли, боли в горле и странных ощущений вроде моих, так что я уже приняла немного белладонны и чувствую себя лучше, – утешала сестру Бет, положив холодные ладони на свой горячий лоб и пытаясь казаться вполне здоровой.

– Ах, если бы только мама была дома! – воскликнула Джо, хватая мамину книжку: она вдруг ощутила, как невероятно далеко от их дома находится Вашингтон. Прочитав страничку, она осмотрела Бет, пощупала ее лоб, заглянула в горло и мрачно заключила: – Ты дольше недели наклонялась над малышкой и находилась среди других детей, которые вот-вот заболеют, Бет. Я позову Ханну, она все знает про эту болезнь.

– Не позволяй Эми подходить ко мне. У нее-то скарлатины не было, и мне вовсе не хочется ее заразить. А у вас с Мег не может она повториться? – взволнованно спросила Бет.

– Думаю, нет. Да и пусть я заболею, будет мне поделом, такой свинье-эгоистке! Надо же – отпустить к ним тебя, чтоб самой остаться писать всякую ерунду! – упрекала себя Джо, отправляясь на кухню – советоваться с Ханной.

Добрая женщина тотчас же совершенно проснулась и, посчитав, что нет нужды волноваться, ведь все всегда болеют скарлатиной, а если их правильно лечат, то никто не помирает – чему Джо безусловно и с большим облегчением поверила, – вместе с Джо пошла позвать Мег.

– А теперь я скажу вам, что мы сделаем, – заявила Ханна после того, как осмотрела Бет. – Мы позовем доктора Бэнгса, просто на тебя посмотреть, моя милая, и сказать, правильно мы начинаем или нет. Потом мы отошлем Эми к тетушке Марч на какое-то время, чтоб вреда ей тут не приключилось, а одна из вас – старших – сможет оставаться дома пару-тройку дней, чтобы Бет не скучно было.

– Конечно, останусь я. Я ведь старшая! – взволнованно и виновато начала было Мег.

– Останусь я, ведь это моя вина, что она заболела. Я обещала маме, что буду выполнять эти поручения, и не выполняла, – решительно прервала ее Джо.

– А ты-то из них кого хочешь, Бет? Нужна-то ведь всего одна, – спросила Ханна.

– Джо, пожалуйста. – И Бет с довольным видом прижалась лбом к сестре, что сразу же решило дело.

– Пойду предупрежу Эми, – сказала Мег, чувствуя некоторую обиду, но одновременно и облегчение, так как ухаживать за больными ей было не очень по душе, тогда как Джо это нравилось.

Эми тотчас же взбунтовалась и гневно заявила, что она скорее согласится заболеть скарлатиной, чем отправиться к тетушке Марч. Мег приводила резоны, умоляла, приказывала – все было тщетно. Эми твердо заявляла, что не поедет, и Мег, уйдя от нее в совершенном отчаянии, решила спросить у Ханны, как поступить. Она еще не вернулась, когда явился Лори и, войдя в гостиную, застал Эми в слезах, уткнувшуюся лицом в диванные подушки. Она рассказала ему обо всем, ожидая, что он ее станет утешать, но он засунул руки в карманы и принялся шагать по комнате в глубокой задумчивости, что-то насвистывая и нахмурив брови. Затем он сел возле Эми и заговорил своим самым «обольстительным» тоном:

– Послушай, будь разумной маленькой женщиной и сделай, как они говорят. Нет, ты не плачь, а выслушай, как здорово я все придумал. Ты отправишься к тетушке Марч, а я буду каждый день приходить за тобой и брать тебя на прогулки или в поездки, и мы станем ужасно здорово проводить время. Разве это не лучше, чем хандрить тут в одиночестве?

– Я не желаю, чтобы меня отсылали прочь, будто я тут всем мешаю! – начала было Эми оскорбленным тоном.

– Да что с тобой, деточка?! Это же чтобы сохранить твое здоровье! Тебе же не хочется болеть, правда?

– Конечно же нет! Но я уверена, что заболею, ведь я все время была с Бет.

– Тем больше причин тебе немедленно уехать, чтобы ты смогла от этого уберечься. Смена всего окружения и забота поддержат тебя в здоровом состоянии, я уверен, или, даже если не совсем в здоровом, скарлатина у тебя пройдет гораздо легче. Я советую тебе убраться отсюда как можно скорее, потому что скарлатина – не шутка, мисс!

– Но у тетушки Марч такая скука, а сама она такая злая! – со страхом проговорила Эми.

– Там не будет скучно, ведь я стану забегать каждый день, чтобы сообщать, как Бет, и забирать тебя, чтобы пуститься в разгул. Старая дама хорошо ко мне относится, а я буду с ней ласков до предела, так что она нас не заклюет, что бы мы с тобой ни вытворяли.

– А вы возьмете меня прокатиться на коляске для скачек, с Паком?

– Слово джентльмена – возьму!

– И будете приходить каждый божий день?

– Вот увидишь.

– И отвезете меня обратно, как только Бет поправится?

– В ту же самую минуту.

– И в театр со мной пойдете, честно?

– В целую дюжину театров, если будет можно.

– Ну… Думаю, тогда я поеду, – медлительно произнесла Эми.

– Вот и умница! Позови Мег и сообщи ей, что сдаешься, – сказал Лори, одобрительно погладив ее по головке, что было Эми еще неприятнее, чем «сдаешься».

Мег и Джо вбежали в гостиную и узрели чудо, сотворенное Лори, а Эми, ощутившая себя высоко ценимой персоной, приносящей себя в жертву, пообещала им, что уедет, если доктор скажет, что Бет заболевает.

– А как наша маленькая любимица? – спросил Лори: к Бет он чувствовал особую привязанность и беспокоился о ней больше, чем хотел это выказать.

– Она лежит в маминой постели и чувствует себя лучше. Смерть малышки ее ужасно взволновала, но я бы сказала, что она всего лишь простудилась. Ханна тоже так говорит, но выглядит обеспокоенной, а это заставляет и меня дергаться, – ответила Мег.

– Ох и несносный же этот мир, в котором мы живем! – сказала Джо, нервно ероша свой ежик. – Только выбрались из одних треволнений, как на тебе – сыплются другие. И кажется, просто не за что ухватиться, когда мамы нет рядом, так что я в полной растерянности.

– Перестаньте превращать себя в дикобраза, Джо, это вам не к лицу. Приведите свою голову в порядок и скажите мне, не надо ли телеграфировать вашей матушке или сделать что-нибудь еще? – спросил Лори, так и не примирившийся с утратой «единственной красы» своей подруги.

– Как раз это меня и беспокоит, – призналась Мег. – Мне кажется, нам надо сообщить маме, если Бет действительно заболела, однако Ханна говорит, это их только обеспокоит. Бет не проболеет долго, и Ханна знает, что нужно делать, а мама говорила, что нам следует ее слушаться. Так что я думаю, что надо бы сообщить, но теперь мне это не представляется таким уж правильным.

– Хмм… Ну, тут я не могу ничего сказать. Может быть, вам стоит спросить у дедушки, когда доктор у вас побывает.

– Так мы и сделаем. Джо, сейчас же пойди пригласи доктора Бэнгса, – велела Мег сестре. – Мы не можем ничего решать, пока он не придет.

– Не двигайтесь с места, Джо. Это я – мальчик на побегушках в этом учреждении, – сказал Лори, берясь за шапку.

– Боюсь, вы слишком заняты… – начала было Мег.

– Нет, на сегодня я с уроками покончил.

– А вы что же, и в каникулы занимаетесь?

– Я беру пример со своих соседей, – последовал ответ, и Лори тут же выбежал из гостиной.

– Я возлагаю большие надежды на этого мальчишку, – заметила Джо, с одобрением глядя, как он прямо-таки перелетает через изгородь.

– Для мальчишки он ведет себя на удивление хорошо, – ответила Мег, не испытывая особой благодарности, поскольку сей предмет ее не очень интересовал.

Доктор Бэнгс пришел, сказал, что у Бет – симптомы скарлатины, но что он надеется, болезнь не будет тяжелой, хотя на историю с Хаммелями он смотрел очень серьезно. Эми было велено отправить прочь из дома незамедлительно, и, снабженная кое-чем необходимым, чтобы устранить опасность, она с великой помпой отбыла с Джо и Лори в качестве эскорта.

Тетушка Марч приняла их с обычным для нее гостеприимством.

– А теперь что вам потребовалось? – спросила она, устремив на них пронзительный взор поверх очков, тогда как попугай, восседавший на спинке ее кресла, выкрикнул:

– Пр-рочь, пр-рочь! Мальчишкам вход воспр-рещен!

Лори отошел подальше, к окну, а Джо поведала тетушке их печальную историю.

– Меньшего я и не ожидала, если вам дозволяется совать нос в дела бедного люда. Эми может у меня остаться и постараться быть в доме полезной, если не заболеет, хотя я не сомневаюсь, что так оно и случится, она уже выглядит нездоровой. Не плачь, детка, мне неприятно слышать, как кто-то хлюпает носом.

Эми готова была разрыдаться, но Лори коварно дернул попугая за хвост, чем заставил Полли издать возмущенный возглас «Чер-рт побер-ри!», это прозвучало так забавно, что она вместо слез рассмеялась.

– Что слышно от вашей матери? – ворчливым тоном спросила старая дама у Джо.

– Отцу много лучше, – ответила Джо, стараясь удержаться от смеха.

– Ах вот как? Ну, мне представляется, вряд ли это долго продержится. Марч никогда особой стойкостью не отличался, – последовал ободряющий ответ.

– Ха-ха! Не говор-ри – дело швах, лучше нюхай табак, и пр-рощай, пр-рощай! – заверещал Полли, подпрыгнув на спинке кресла и цепляя коготками тетушкин чепец, так как Лори легонько ущипнул его сзади.

– Придержи язык, дерзкая птица! Ты – старая невежа! А тебе, Джо, лучше немедленно отправляться домой, не подобает девице так поздно шататься с пустоголовыми болтунами вроде…

– Придержи язык, дер-рзкая птица! Ты – стар-рая невежа! – выкрикнул Полли, неуклюже спрыгнув с кресла и подбегая клюнуть «пустоголового мальчишку», который трясся от смеха после заключительной речи попугая.

«Не думаю, что смогу это вынести, но постараюсь», – решила Эми, оставшись наедине с тетушкой Марч.

– Проваливай, ты, пугало! – выкрикнул Полли, и в ответ на эту грубую речь Эми не смогла не хлюпнуть носом.

Глава восемнадцатая. Черные дни

Бет действительно заболела скарлатиной, и гораздо тяжелее, чем кто-либо подозревал, кроме Ханны и доктора. Девочки ничего про эту болезнь не знали, а мистеру Лоренсу не позволяли ее навещать, так что Ханна делала все по своему собственному разумению, а очень занятый доктор Бэнгс старался изо всех сил, но оставлял многое на усмотрение этой замечательной сиделки. Мег оставалась дома, чтобы не заразить Кингов, и ведала хозяйством, чувствуя себя несколько виноватой, когда писала письма, ни словом не упоминая о болезни Бет. Она думала, что поступает дурно, обманывая мать, но ведь ей было велено слушаться Ханну, а та и слышать не желала о том, «чтоб сообчать миссис Марч» про скарлатину и беспокоить ее «эфтой юрундой».

Джо посвятила себя уходу за Бет, не разделяя дня и ночи. Впрочем, задача оказалась не слишком тяжелой, потому что Бет была очень терпелива и переносила болезнь, не жалуясь, пока могла себя контролировать. Но пришло время, когда при высокой температуре она начинала бредить, говорила быстро хриплым прерывающимся голосом, и пальцы ее бегали по одеялу, словно по клавишам ее любимого маленького рояля, а еще она пыталась петь, хотя горло у нее так распухло, что никакой мелодии вовсе не выходило. Наступала пора, когда она не узнавала знакомых лиц вокруг, называла всех другими именами и умоляюще призывала маму. Тогда Джо пугалась, Мег настаивала, чтобы ей разрешили написать правду, и даже Ханна обещала подумать об этом, хотя «пока еще опастности нет». Письмо из Вашингтона принесло им новое беспокойство, так как у мистера Марча произошел рецидив болезни и он мог не вернуться домой еще довольно долго.

Какими черными казались им эти дни, каким печальным и опустевшим стал домашний очаг, и как тяжко было на душе у сестер, пока они трудились и ждали под тенью смерти, нависшей над их, когда-то счастливым, домом.

И вот тогда Маргарет, сидевшая над шитьем и часто ронявшая слезы на свою работу, поняла, как богата была она прежде тем, что более драгоценно, чем любая роскошь, какую могут купить деньги, – ведь у нее была любовь, защита, покой и здоровье – истинные блага жизни. Тогда же и Джо, обитавшая теперь в затемненной комнате с тяжко страдающей маленькой сестрой, тут, прямо перед ее глазами, с этим жалобным голоском, то и дело звучащим в ее ушах, сумела увидеть красоту и нежность самой натуры Бет, осознать, какое глубокое и теплое чувство она рождала к себе в душах всех, кто ее знал, и понять, чего стоит стремление Бет жить для других и сделать их домашний очаг более счастливым, используя простейшие достоинства, какие могут быть свойственны каждому, те достоинства, что следует ценить более, чем талант, богатство или красоту. А Эми во время своей ссылки страстно тосковала по дому, мечтая что-нибудь сделать для Бет, чувствуя, что никакая услуга не была бы ей теперь в тягость, не вызвала бы раздражения, и вспоминала, как много поручений, не выполненных ею самой, с готовностью выполняли за нее руки Бет. Лори то и дело появлялся в опечаленном доме, словно беспокойный призрак, а мистер Лоренс запер концертный рояль, ибо ему было невыносимо, когда что-то напоминало о юной соседке, превращавшей для него сумерки в приятное время дня. Всем недоставало маленькой Бет. Молочник, булочник, бакалейщик и мясник спрашивали, как она себя чувствует, бедная миссис Хаммель приходила просить прощения за свое недомыслие, а еще – взять саван для Минны, соседи посылали всяческие утешения и добрые пожелания, и даже те, кто ближе всех знал девочку, были поражены тем, сколько у нее оказалось друзей.

А Бет тем временем лежала в постели со старенькой Джоанной под боком, ибо даже в беспамятстве она не забывала о своей несчастной протеже. Она тосковала о своих котятах, но не разрешала приносить их из боязни, что они заболеют, а в ее спокойные периоды ужасно волновалась о Джо. Она посылала полные любви слова Эми, уговаривала всех написать маме, что скоро сама ей напишет, и часто просила дать ей карандаш и бумагу, чтобы попробовать написать словечко папе – пусть не думает, что она о нем забывает. Но вскоре прекратились даже эти краткие периоды, когда она бывала в сознании, и девочка беспокойно металась в постели, изо рта ее вырывались неразборчивые слова, а порой она погружалась в тяжелый сон, не приносивший ей облегчения. Доктор Бэнгс приходил дважды в день, Ханна сидела с ней по ночам. Мег держала у себя в столе заранее заготовленную телеграмму, чтобы отослать в любую минуту, а Джо не отходила от постели больной сестры.

Первое декабря стало для них поистине зимним днем: задувал резкий ветер, сыпал снег, казалось, сам год готовится к смерти. В это утро доктор Бэнгс долго осматривал Бет, потом взял ее горячую ладошку в обе свои руки и держал так целую минуту, затем осторожно опустил ее на постель.

– Если миссис Марч сможет оставить мужа, ей лучше бы приехать, – тихо сказал он, обращаясь к Ханне.

Ханна кивнула, не промолвив ни слова, – у нее нервно подергивались губы. Мег упала в кресло, словно при этих словах все силы разом ее оставили, а Джо, с побелевшим лицом, постояла с минуту, затем влетела в гостиную, схватила телеграмму и, набросив на себя какие-то одежки, выбежала на завьюженную улицу. Вернулась она очень быстро, и когда бесшумно стягивала с себя пальто, в прихожей появился Лори с письмом и сообщил, что мистеру Марчу стало снова лучше. Джо прочла письмо с благодарным чувством, однако оно, казалось, не облегчило той тяжести, что лежала у нее на душе.

– Что такое? Бет стало хуже?

– Я вызвала маму, – сказала Джо, пытаясь стянуть с себя ботик. Трагическое выражение не сходило с ее лица.

– Вы молодчина, Джо! Вы это сделали на свой страх и риск? – спросил Лори, усадив ее в коридорное кресло и снимая непослушные ботики, – он заметил, как трясутся у нее руки.

– Нет. Нам доктор так велел.

– Ох, Джо, неужели так плохо? – с исказившимся от страха лицом вскричал Лори.

– Да, так плохо. Она нас не узнает, она даже не говорит уже о стаях зеленых голубей, как она называла виноградные листья на стене. Она стала не похожа сама на себя, моя Бет, и некому нам помочь это перенести. Мамы и папы с нами нет, и Бог кажется теперь таким от нас далеким, что я не могу Его отыскать!

Слезы ручьями катились по щекам несчастной Джо, она беспомощно протянула вперед руки, словно нащупывая путь во тьме, и Лори схватил их в свои, с трудом шепча сквозь вставший в горле ком:

– Я с вами. Держитесь за меня, Джо, моя дорогая!

Говорить она не могла, но она и вправду «держалась за него», так что горячая поддержка дружеской руки успокоила переполненное горем сердце девочки и, казалось, подвела ее ближе к Божественной деснице, которая одна лишь могла укрепить ее в этой беде.

Лори очень хотелось сказать ей что-нибудь ласковое и утешительное, но подходящие слова никак не приходили ему в голову, поэтому он стоял молча и только тихонько гладил ее низко склоненную голову, как, бывало, делала ее мать. Это было лучшее, что он мог сделать, гораздо более утешительное, чем самые красноречивые слова, ибо Джо чутко воспринимала его невысказанное сочувствие и в молчании познала сладость утешения, какое любовь дарует горю. Вскоре Джо осушила слезы, принесшие ей облегчение, и благодарно взглянула на друга:

– Спасибо, Тедди, теперь мне получше, я уже не чувствую себя такой всеми покинутой. Попытаюсь вынести это, если это случится.

– Не теряйте надежды на лучшее, это вам поможет, Джо. Скоро ваша матушка вернется, и все будет в порядке.

– Я так рада, что папе лучше. Маме теперь будет не так трудно его оставить. Да уж! Так и кажется, что все беды собрались в одну кучу, а на мои плечи навалилась самая тяжкая ее часть, – вздохнула Джо, расстилая мокрый носовой платок на коленях, чтобы он просох.

– А разве Мег не тянет наравне с вами? – с возмущенным видом спросил Лори.

– О да, она старается, но ведь она любит Бет не так, как люблю ее я, и не станет так остро ощущать ее утрату. Ведь Бет – это моя совесть, я не могу от нее отказаться. Не могу без нее! Не могу!

Джо уткнулась лицом в мокрый платок и зарыдала в отчаянии, ведь до сих пор она держалась мужественно, за все время болезни Бет не проронив ни слезинки. Лори провел ладонью по глазам. Он не мог говорить, пока не справился с душившим его комом в горле и дрожанием губ. Возможно, это было не по-мужски, но он не мог ничего с этим поделать, и я этому рада. Вскоре, когда рыдания Джо утихли, он сказал с надеждой:

– Я думаю, что Бет не умрет. Она такая добрая, а мы все так ее любим. Не верю, что Господь ее у нас теперь заберет.

– Добрые и любимые всегда раньше всех умирают, – простонала Джо, но рыдать все же перестала, так как слова друга ободрили ее, несмотря на все сомнения и страхи.

– Бедная девочка, вы просто переутомились. Вам вовсе не свойственно чувствовать себя несчастной. Погодите минутку. Я вас мигом приободрю.

Лори умчался наверх, прыгая через две ступеньки сразу, а Джо опустила усталую голову на коричневую шапочку Бет, которую никто и не подумал убрать со стола в прихожей, где та ее оставила. Должно быть, в шапочке крылась некая магия, ибо смиренный дух ее нежной владелицы, казалось, вселился в Джо, и, когда Лори спустился к ней со стаканом вина в руке, она с улыбкой взяла стакан и мужественно произнесла:

– Я пью… За здоровье моей Бет! Вы – добрый доктор, Тедди, и такой чудесный друг-утешитель! Уж и не знаю, как отплатить вам за все? – добавила она, когда вино освежило ее физические силы, а добрые слова – силы душевные.

– Я пришлю вам счет. Но это со временем. А сегодня вечером я доставлю вам что-то, что согреет и возрадует ваше сердце сильнее, чем целая кварта вина, – пообещал Лори, причем все лицо его светилось от скрываемого до сих пор удовольствия.

– Что такое? – вскричала Джо в удивлении, на миг забыв о своих горестях.

– Вчера я телеграфировал вашей матушке, и Брук ответил, что она немедленно выезжает, так что она будет здесь сегодня ночью! И все уладится. Неужели вас не радует, что я так сделал?

Лори говорил очень быстро, покраснев от волнения, он выпалил все разом: ведь он скрывал свой тайный план, опасаясь огорчить девочек, нанести вред Бет. Джо побелела как полотно, буквально взвилась из кресла и, как только Лори умолк, поразила его, словно громом, обвив руками его шею с радостным криком:

– О Лори! О мама! Я так рада!

Она больше не плакала, но истерически хохотала, вся дрожа и прижимаясь к своему другу, будто слегка обезумев от неожиданного известия.

Лори, хотя и был решительно потрясен, вел себя с величайшим присутствием духа. Он успокаивающе погладил девочку по спине и, обнаружив, что Джо приходит в себя, робко поцеловал ее раз-другой, что тотчас привело ее в чувство. Ухватившись рукой за перила лестницы, Джо мягко отстранила его и выговорила, едва дыша от смущения:

– Ох, не надо! Я не хотела… Я поступила ужасно! Но вы – вы так замечательно сделали, что взяли и отправили телеграмму, несмотря на Ханну, что я не удержалась, вот и налетела на вас. Расскажите мне подробно про телеграмму и больше не давайте мне вина – это все из-за него.

– А я вовсе не против, – засмеялся Лори, поправляя галстук. – Ну что сказать, я малость струхнул, да и дедушка тоже. Мы решили, что Ханна перебарщивает со своим авторитетом и вашей матушке следует знать. Она нам никогда не простит, если Бет… Ну, знаете, если что-то случится. Так что я постарался, чтобы дедушка сказал, что, мол, давно пора нам это сделать, и я вчера ринулся в почтовую контору, иначе доктор бы строго посмотрел на меня, а Ханна вообще снесла бы мне голову с плеч, если бы я это предложил. А я не выношу, когда мною «помыкают», так что дедушкины слова решили дело, я успокоился и отправил телеграмму. Ваша матушка приедет, я уверен, самый поздний поезд приходит в два часа ночи. Я к нему подъеду, чтобы ее встретить, так что вам остается только покрепче закупорить свой восторг и постараться, чтобы Бет была спокойна, пока ваша благословенная матушка не прибудет домой.

– Лори, вы просто ангел. Сумею ли я когда-нибудь вас отблагодарить?

– Налетите на меня еще разок. Мне это очень понравилось, – ответил Лори, лукаво глядя на Джо, чего он не позволял себе уже целых две недели.

– Нет уж, благодарю вас! Я доверю это кому-нибудь другому, например вашему дедушке, когда он придет. Не дразните меня, лучше отправляйтесь домой и отдохните, вам ведь полночи не спать! Да благословит вас Небо, Тедди! Да благословит вас Небо!

Джо тихонько пятилась, отходя подальше к углу, и, произнеся эти слова, вдруг стремительно укрылась на кухне, где, усевшись на шкафчик для кастрюль, сообщила сбежавшимся кошкам, что она «счастлива, так счастлива!», в то время как Лори уходил, чувствуя, что ему удалось все сделать на удивление удачно.

– Вот уж самый поперед всех лезýчий малый из тех, кого я на свете видала, но я его за это звиняю и оченно надеюсь, миссис Марч прям севодни и приедет, – заявила Ханна с облегчением, когда Джо сообщила ей эту добрую новость.

Мег восторгалась молча, а потом грустно задумалась над письмом, пока Джо приводила в порядок комнату, где лежала больная, а Ханна «завела пару пирогов по случáю нежданных гостей». Казалось, дом почувствовал дыхание свежего ветерка, и что-то более яркое, чем лучи солнца, осветило притихшие комнаты. Казалось, всё и вся ощутили дарящий надежду перелом. Птичка, принадлежавшая Бет, вдруг подала голос, на розовом кусте Эми, что стоял на окне, обнаружился наполовину распустившийся бутон. Огонь в каминах горел вроде бы веселее, чем обычно, и каждый раз, когда сестры встречались, их бледные лица озарялись улыбками, и они обнимали друг друга, ободряюще шепча:

– Мама едет, моя дорогая! Мама едет!

Радовались все, кроме Бет. Девочка лежала в тяжком забытьи, равно недоступная как для надежды и радости, так и для сомнений и опасений. Поистине больно было видеть это когда-то розовое лицо таким изменившимся, лишенным всякого выражения, когда-то умелые, деятельные ручки – такими слабыми и изможденными, когда-то улыбавшиеся губы – безмолвными, а когда-то прелестные, тщательно ухоженные и причесанные волосы, теперь жесткие и путаные, – разметавшимися по подушке. Она лежала весь день, лишь изредка опоминаясь, чтобы пробормотать «воды!», такими пересохшими губами, что они едва могли выговорить это слово. Джо и Мег не отходили от нее, следя, ожидая, надеясь и уповая на Бога и на маменьку, а снег падал весь день напролет, резкий ветер бушевал за окном, и часы тянулись долго и медленно. Наконец пришла ночь, и сестры, сидя по обе стороны кровати, с каждым боем часов взглядывали друг на друга все более и более радостно – ведь каждый час приближал к ним помощь. Приходил врач, сказавший, что какая-то перемена в состоянии больной – к худшему или к лучшему, – скорее всего, наступит примерно в полночь и что к этому времени он вернется.

Ханна, совершенно изможденная, прилегла на диван в ногах кровати Бет и крепко заснула. Мистер Лоренс мерил шагами гостиную, чувствуя, что ему было бы легче встретить лицом к лицу повстанческую орудийную батарею, чем взглянуть в глаза миссис Марч, когда она войдет в дом. Лори лежал там же, на ковре, делая вид, что отдыхает, но неотрывно смотрел на огонь в камине, задумавшись о чем-то таком, отчего его черные глаза казались еще прекраснее в своей доброте и ясности.

Девочки на всю жизнь запомнили эту ночь. Сон не смежил глаз ни одной из них, пока они несли свое дежурство, с ужасом сознавая собственное бессилие, обуревающее нас в такие часы.

– Если Господь пощадит Бет, я больше никогда ни на что не пожалуюсь, – искренне прошептала Мег.

– Если Он пощадит Бет, я постараюсь любить Его и служить Ему всю свою жизнь, – с той же искренностью откликнулась ей Джо.

Последовало молчание. Потом Мег сказала со вздохом:

– Хотела бы я, чтобы у меня не было сердца… Оно так болит!

– Если жизнь часто бывает так тяжела, не представляю даже, как сможем мы ее вынести, – мрачно добавила ее сестра.

Тут часы пробили двенадцать, и сестры забыли о себе, вглядываясь в изнуренное лицо Бет, которое, как им показалось, отразило какую-то перемену. Дом стоял недвижный и безмолвный, как смерть, ничто, кроме завывания ветра за окном, не нарушало его мертвую тишину. Усталая Ханна спала крепким сном, и никто, кроме сестер, не заметил легкую тень, что, казалось, пала на маленькую постель. Прошел час, и ничего не случилось, кроме того, что Лори неслышно уехал на вокзал. Еще час, и по-прежнему никто не явился; беспокойство и страхи по поводу задержки из-за вьюги, дурных происшествий в пути или – самое страшное – из-за большого горя в Вашингтоне обуревали девочек. Был уже третий час ночи, когда Джо, стоявшая у окна и думавшая о том, как мрачно выглядит мир, обернутый в снежный саван, услышала какое-то шевеление у кровати и, быстро обернувшись, увидела Мег на коленях перед большим креслом матери, прячущую в нем лицо. Необоримый холодный ужас обуял Джо, решившую: «Бет умерла, и Мег боится сказать мне!»

В один миг она очутилась у кровати больной, и ее взволнованный взгляд обнаружил великую перемену, произошедшую за эти часы. Лихорадочный румянец и выражение боли исчезли, любимое лицо выглядело таким бледным и спокойным в своей абсолютной безмятежности, что у Джо даже не возникло желания плакать или горевать. Низко склонившись над самой любимой из своих сестер, она поцеловала влажный лоб Бет с такой нежностью, точно вся ее душа в этот момент была у нее на губах, и прошептала едва слышно:

– Прощай, моя Бет. Прощай!

Словно разбуженная ее движениями, Ханна рывком вскочила с дивана, поспешив подойти к больной, взглянула на нее, пощупала ее руки, наклонилась ухом к ее губам, а потом, набросив на лицо передник, села и, раскачиваясь взад-вперед, тяжело дыша, заговорила:

– Лихорадка переломилася, она спит – прям натурально спит! Кожа у ней влажная, да и дышит она лёгко! Слава Тебе! Ох. Боже ж Ты мой!

Девочки не успели еще поверить счастливой новости, как явился доктор и подтвердил, что Ханна права. Был он не очень хорош собою, но им показалось, что он божественно прекрасен, когда, по-отечески глядя на них, он улыбнулся и произнес:

– Да, мои милые, я думаю, малышка на этот раз выкарабкается. Пусть в доме будет очень тихо, пусть спит подольше, а когда проснется, дайте ей…

Однако они уже не услышали, что надо ей дать: обе неслышно исчезли из комнаты, уселись на лестнице, тесно прижавшись дуг к другу, радуясь без слов – так переполнены счастьем были их сердца. Когда они возвратились, Ханна обняла и расцеловала их обеих от всей души, и они обнаружили, что Бет спит, как всегда спала, подложив ладошку под щеку, ужасная бледность исчезла с ее лица, и дыхание стало ровным, будто она только что уснула.

– Хоть бы мама как раз сейчас приехала! – сказала Джо, увидев, что тьма зимней ночи рассеивается.

– Гляди-ка, – окликнула ее Мег, подходя к ней с полураспустившейся белой розой в руке. – Я думала, она не распустится настолько, чтобы можно было вложить ее в руку Бет, если она… она уйдет от нас. Но цветок почти расцвел за эту ночь, и я поставлю его в своей вазе здесь, рядом, чтобы, когда наша дорогая девочка проснется, первым, что она увидит, была эта роза и мамино лицо.

Никогда еще восход солнца не казался таким красивым, никогда еще сей мир не выглядел таким прекрасным в глазах Мег и Джо, как в это раннее утро, когда закончилось их долгое, грустное бдение.

– Все кругом выглядит как в сказке, – сказала Мег, отведя штору, и, глядя в окно на сверкающий мир, улыбнулась своим мыслям.

– Слышишь?! – воскликнула Джо, вскакивая на ноги.

Да, от двери внизу послышались звонки, возглас Ханны и голос Лори, его радостный шепот:

– Девочки, она здесь! Она приехала! Она приехала!

Глава девятнадцатая. Завещание Эми

Тогда как дома происходили все эти события, Эми переживала тяжкие времена в апартаментах тетушки Марч. Она была глубоко расстроена тем, что ее отправили «в ссылку», и впервые в жизни осознала, как ее любили и как ласковы с ней были дома. Тетушка Марч никогда ни с кем ласкова не бывала – она этого не одобряла, но, вообще-то, она хотела быть доброй, потому что эта девчушка вела себя хорошо и очень ей нравилась, к тому же в стареньком сердце тетушки Марч таилась некая слабость к детям ее племянника, хотя сама тетушка считала для себя недостойным в этом признаться. Старая дама действительно старалась сделать все возможное, чтобы Эми было у нее хорошо, но какие же невероятные промахи она совершала! Некоторые пожилые люди остаются молодыми в душе, несмотря на свои морщины и седины, они способны сочувствовать маленьким заботам, горестям и радостям детей, умеют сделать так, чтобы они чувствовали себя как дома, и прикрывают нотации интересными играми, даря и принимая дружбу с самым привлекательным видом. Однако тетушка Марч не владела таким даром, она досаждала Эми своими правилами и приказаниями, своей чопорностью и долгими, докучливыми беседами. Увидев, что младшая девочка более покладиста и дружелюбна, чем ее сестра, старая дама сочла своим долгом попытаться противостоять, насколько окажется возможным, дурному влиянию их домашней свободы и потакания баловству. Так что она как бы взяла Эми за ручку и принялась учить ее, как учили ее саму шестьдесят лет назад, – этот процесс внес в душу Эми беспросветное отчаяние, и она почувствовала себя как муха в сетях очень требовательного паука.

Каждое утро девочке приходилось мыть чашки, начищать старомодные серебряные ложки и большущий, тоже серебряный, заварочный чайник и до блеска протирать зеркала. А потом она должна была вытирать в комнате пыль, и какой же сложной оказалась эта работа! Ни пылинки не ускользало от глаз тетушки Марч, а вся мебель ее стояла на когтистых лапах и была украшена изобильной резьбой, которую никогда нельзя было так оттереть, чтобы ни пылинки не осталось. Затем надо было покормить Полли, расчесать комнатную собачку, сбегать дюжину раз то наверх, то вниз, что-то принести или передать приказания, потому что старая дама сильно хромала и редко покидала свое кресло. После сих утомительных трудов Эми принималась за уроки, становившиеся каждодневным испытанием всех достоинств, какими она обладала. Потом она получала час на игры или прогулки, и как же она этим часом наслаждалась!

Лори являлся каждый день и умильно уговаривал тетушку Марч до тех пор, пока она не позволяла Эми выйти с ним из дому. Тогда они прогуливались или катались и замечательно проводили время. После обеда Эми должна была читать тетушке вслух и тихонько сидеть, пока та дремала в кресле, что обычно длилось около часа, поскольку засыпала тетушка после первой же страницы. Далее начиналась работа с шитьем лоскутных одеял или подрубанием полотенец, и Эми шила, внешне совершенно смиренная, но бунтуя в душе, вплоть до сумерек. Лишь тогда ей дозволялось развлекаться, как самой заблагорассудится, до чаепития. А вот вечера были хуже всего, ибо тетушка Марч пристрастилась рассказывать Эми длиннющие истории про свою юность, и они были так невообразимо скучны, что Эми каждый раз намеревалась отойти ко сну в слезах о своей тяжкой судьбе, но засыпала прежде, чем успевала выжать из глаз не более чем одну-две слезинки.

Если бы не Лори и старенькая Эстер – горничная тетушки Марч, Эми никак не смогла бы пережить это ужасное время. Чего стоил один только попугай! Он вполне мог довести ее до умопомрачения, так как очень скоро почувствовал, что девочка его вовсе не жалует, и мстил ей за это, проказничая изо всех сил. Он дергал ее за волосы, как только она оказывалась рядом с ним, переворачивал кормушку с молоком и хлебом в тот же момент, как Эми успевала вычистить его клетку, заставлял Мопа лаять, когда задремывала Мадам, спеша тотчас клюнуть песика сзади, прилюдно обзывал Эми гадкими именами и во всех отношениях вел себя как достойная всяческого порицания старая ворона. Кроме того, Эми совершенно не выносила и пса, жирного и злобного зверюшку, который рычал на нее и тявкал, когда она совершала его туалет, или укладывался на спинку и болтал в воздухе всеми четырьмя лапами с самым идиотским выражением на физиономии, когда просил чего-нибудь поесть, что он проделывал по дюжине раз на день. Повар был человек раздражительный, старик-кучер – глухой, и Эстер оказалась единственной, кто уделял внимание нашей юной леди.

Эстер была француженка, прослужившая у Мадам, как она называла свою хозяйку, много лет и, надо сказать, умело тиранизировавшая старую даму, потому что та уже не могла без нее обойтись. Настоящее ее имя было Эстель, но тетушка Марч велела ей поменять его на Эстер, и она согласилась – на том условии, что ее не заставят сменить и веру[90]. Мадемуазель очень полюбилась старой горничной, и она удивляла и развлекала девочку рассказами о своей жизни во Франции, когда Эми сидела с ней, в то время как сама она приводила в порядок кружева Мадам. А еще она разрешала Эми бродить всюду по огромному дому и рассматривать невиданные – старинные и красивые – вещи, хранящиеся в больших гардеробах и древних сундуках, ибо тетушка Марч собирала и припрятывала их, словно сорока. Более всего восхищал Эми индийский шкафчик со множеством странных ящичков, углублений и тайных укрытий, где хранились разнообразные украшения, некоторые драгоценные, некоторые просто любопытные, но все более или менее древние. Рассматривать и раскладывать эти украшения было для Эми огромным удовольствием, особенно это касалось футляров с драгоценностями, где на бархатных подушечках покоились украшения, подчеркивавшие красоту прекрасной леди полвека тому назад. Здесь находился гарнитур, который надевала тетушка Марч, когда выходила в свет, жемчуга, подаренные ей отцом в день ее свадьбы, бриллианты от ее возлюбленного, траурные кольца и броши из черного янтаря, удивительные фермуары – медальоны с портретами умерших друзей и подруг и другие – с плакучими ивами внутри, сделанными из волос, а также детские браслеты, которые носила единственная маленькая дочь тетушки. Были там большие карманные часы дядюшки Марча с красной печаткой, с которой играли многие детские руки, а в отдельной коробке одиноко, само по себе, лежало обручальное кольцо тетушки Марч, слишком узкое теперь для ее ставшего толстым пальца, но бережно хранимое, как самая большая из всех ее драгоценностей.

– Что бы захотела из всего этого взять Мадемуазель, если бы была на то ее воля? – спросила Эстер, которая всегда в таких случаях сидела рядом – присмотреть, а потом запереть все эти ценности.

– Больше всего мне нравятся бриллианты, но здесь нет ожерелий, а я люблю ожерелья – они так мне к лицу! Я бы тогда выбрала вот это, если бы мне позволили, – ответила Эми, с искренним восхищением глядя на нить бус из золота и черного дерева, на которой висел такой же, довольно тяжелый крест.

– Я тоже с вожделением смотрю на них, только это ведь не ожерелье, не бусы. О нет! Для меня это четки, и я, как добрая католичка, должна бы их использовать для молитвы, – объяснила Эстер, печально взирая на красивую вещицу.

– Она предназначается для того, чтобы ею пользовались, как пользуются бусами из душистого дерева, какие обычно вешают над зеркалом?

– Да, верно. Чтобы читать с ними молитвы. Это было бы приятно святым, если бы кто-то пользовался ими не как суетным украшением, а как красивыми четками.

– Мне кажется, вы находите большое утешение в молитве, Эстер, и после этого всегда приходите спокойная и довольная. Хотелось бы мне тоже так уметь.

– Если бы Мадемуазель была католичкой, она находила бы истинное утешение, но раз уж этому не бывать, было бы хорошо, если бы вы уходили отдельно, каждый день, поразмысливать и помолиться, как это делала моя добрая хозяйка, которой я служила до Мадам. У нее была маленькая часовня, и она находила там большую утешительность для многих тревог.

– А правильно ли будет, если я стану поступать так же? – спросила Эми, которая в своем одиночестве ощутила острую нужду в некой помощи и обнаружила, что стала забывать о своей маленькой книжке теперь, когда рядом не было Бет, чтобы ей о том напомнить.

– Это было бы отлично и очаровательно, и я с радостью так устрою маленькую гардеробную для вас, если вы хотите. Ничего не говорите Мадам, но когда она спит, идите вы, сидите одной немножко – подумать хорошие мысли и помолить дорогой Господь хранить вашу сестру.

Эстер была глубоко верующей женщиной и совершенно искренне советовала Эми, как поступать: у нее было любящее сердце, и она очень сочувствовала сестрам в их беспокойстве о больной. Ее план понравился Эми, и она позволила горничной устроить в небольшом чулане рядом со своей комнатой такое убежище, надеясь, что это ей поможет.

– Хотелось бы мне знать, кому достанутся все эти красивые вещицы, когда тетушка Марч умрет? – спросила она как-то, медлительно укладывая сверкающие четки и закрывая футляры с драгоценностями один за другим.

– Вам и вашим сестрам. Я знаю. Мадам мне доверяет. Я свидетельствовала ее завещание, и так оно и будет, – улыбаясь, прошептала Эстер.

– Вот и хорошо! Только мне хотелось бы, чтобы она отдала их нам сейчас. Откладывать – это нас не устраивает, – заявила Эми.

– Слишком рано молодым девицам носить такие вещи. Первая, которая заневестится, получит жемчуга, Мадам так говорит, и я представляю, что маленькое бирюзовое колечико будет дано вам, когда вы уйдете, потому что Мадам одобряет ваше хорошее поведение и очаровательные манеры.

– Вы так думаете? Ах, я буду просто послушной овечкой, если могу получить это прелестное кольцо! Оно ведь даже красивее, чем колечко Китти Брайант. Мне все-таки нравится тетушка Марч.

И Эми примерила голубое колечко: лицо ее сияло восторгом и решимостью его заслужить.

С этого дня ее послушание стало совершенно образцовым, и старая дама с удовлетворением отметила успех, достигнутый ее воспитанием. Эстер поставила в маленьком чулане столик, скамеечку для ног перед ним, а над ним – картину, взятую из одной запертой комнаты. Она полагала, что картина эта была не весьма ценной, но вполне подходящей, и решила одолжить ее на время, в уверенности, что Мадам никогда об этом не узнает, а если и узнает, не придаст этому никакого значения. Картина, однако, была очень дорогой копией с одного из знаменитейших полотен мира, и умевший ценить красоту взор Эми не мог оторваться от нежного лика Матери Божьей, когда любовь к собственной матери и мысли о ней переполняли душу девочки. На столик Эми положила молитвенник и псалтирь, поставила вазочку с самыми лучшими цветами из тех, что приносил ей Лори, и каждый день приходила «сидеть одной», думать хорошие мысли и молить дорогого Господа хранить ее сестру. Эстер принесла ей и четки – черные бусы с серебряным крестиком, но Эми повесила их на стену и не пользовалась ими, усомнившись в применимости католических четок к протестантским молитвам.

Эта маленькая девочка все свои поступки совершала с полной искренностью: оказавшись в одиночестве, за пределами безопасного родного гнезда, она почувствовала такую острую нужду в некой руке, за какую могла бы ухватиться, что инстинктивно обратилась к Другу, чья отеческая любовь, скорее всего, даруется Его маленьким чадам. Эми недоставало материнской поддержки, мать не могла теперь помочь ей понять и направить самое себя, но ее научили, куда смотреть, где искать путь, и она постаралась его найти и уверенно ему следовать. Однако она была еще очень юным пилигримом, и именно теперь ее бремя казалось ей особенно тяжким. Она старалась поменьше думать о себе, быть повеселее, довольствоваться тем, что поступает правильно, хотя никто этого не замечает и никто не хвалит ее за это. Делая первые усилия быть очень-очень хорошей и доброй, она решила составить свое завещание, как это сделала тетушка Марч, на случай, если она вдруг заболеет и умрет, с тем чтобы все ее имущество было разделено щедро и по справедливости. А ведь ей было больно даже подумать о том, чтобы отказаться от ее маленьких сокровищ, которые в ее глазах были не менее драгоценны, чем сокровища старой дамы.

Однажды в свой «игровой час» Эми села и сочинила этот важнейший документ со всем тщанием, на какое была способна, с некоторой помощью Эстер в том, что касалось определенных юридических терминов, и после того, как добросердечная француженка подписала под ним свое имя, Эми, почувствовав, что на душе у нее стало легче, убрала его не очень далеко, чтобы показать Лори, которого ей хотелось взять вторым свидетелем. День был дождливый, и она отправилась развлекаться в одну из самых просторных комнат, взяв с собою – для компании – Полли. В комнате этой стоял большой гардероб, полный старомодных нарядов, с которыми Эстер позволяла девочке играть, и это стало ее любимым развлечением: она наряжалась в выцветшую парчу и торжественно прогуливалась туда-сюда перед высоким зеркалом, совершая величавые реверансы и волоча за собою шлейф платья с шуршанием, восхищавшим ее слух. Она была так поглощена этим занятием, что не услышала, как позвонил Лори, не увидела его лица, когда он заглянул в приоткрытую дверь комнаты. Она продолжала прогуливаться взад-вперед с серьезным видом, кокетливо помахивая веером и гордо вскидывая голову, на которой красовалась огромная розовая шляпа-тюрбан, невообразимо контрастировавшая с голубой парчою платья и желтой стеганой нижней юбкой. Эми приходилось ступать осторожно, так как она была в туфлях на высоких каблуках, и как Лори потом рассказывал Джо, зрелище ему представилось весьма комическое: Эми семенила по комнате в своем развеселом наряде, а Полли, пытаясь ей подражать, бочком семенил следом за нею и подпрыгивал изо всех сил, время от времени останавливаясь, чтобы захохотать или выкрикнуть: «Р-разве мы не пр-рекр-расны? Пр-роваливай, ты, пугало! Пр-ридержи язык! Ха! Ха! Ха! Поцелуй меня, милочка!»

С трудом удержавшись, чтобы не прыснуть со смеху, – ведь он мог бы оскорбить ее величество! – Лори постучал в дверь и был милостиво принят.

– Садитесь и отдыхайте, пока я уберу на место эти вещи, а потом я хочу посоветоваться с вами об очень серьезном деле, – сказала Эми, продемонстрировав Лори свой роскошный наряд и загнав Полли в дальний угол. – Эта птица – самое тяжкое испытание в моей жизни, – продолжала она, стягивая с головы розовый холм, в то время как Лори усаживался верхом на стул. – Вчера, когда тетушка Марч спала, а я старалась сидеть тихонько, как мышка, Полли как завизжит в своей клетке, как начнет крыльями хлопать, ну, я пошла его выпустить, а там – огромный паук. Я его выкинула из клетки, он быстро заполз под книжный шкаф. Полли зашагал за ним, наклонился, заглянул под шкаф и сказал забавно, как он всегда говорит, и даже одним глазом мне подмигнул: «Выходи пр-ройтись, моя милочка». Я не выдержала и рассмеялась, а Полли стал ругаться, и тетушка Марч проснулась и выбранила нас обоих.

– И что же, паук принял приглашение старого хлыща? – спросил Лори, зевая.

– Да, он выполз, а Полли удрал, перепугавшись до смерти, и вскарабкался на тетушкино кресло, крича: «Лови! Лови! Лови ее!», а я гонялась за пауком.

– Вр-ранье! Ой-ёй-ёй! – закричал попугай и, подскочив к Лори, принялся клевать носки его башмаков.

– Будь ты моим, я бы тебе шею свернул, ты, старая ворона! – воскликнул Лори, грозя кулаком попугаю, который склонил голову набок и мрачно прокаркал: «Аллилуй! Благо твоим запонкам, миляга!»

– Ну вот. Я готова, – сказала Эми, закрыв гардероб и доставая листок бумаги из кармана. – Мне хочется, чтобы вы это, пожалуйста, прочитали и сказали, законно ли оно и правильно или нет. Я почувствовала, что нужно его написать, потому что жизнь такая непрочная, а я не хочу никаких недобрых чувств над моей могильной плитой.

Лори закусил губу и, слегка отворотясь от печальной просительницы, прочел следующий документ с достойной похвалы серьезностью, если принять в расчет орфографию написанного:

МОЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ И ЗАВИЩАНИЕ

Я, Эми Кёртис Марч, будучи в моем здравом уме, собираюсь отдать и завищать все мое земное имусчество – viz.[91] – т. е. – именно

Моему отцу, мои лучшие картины, этюды, карты и произвидения искусства, включая рамы. Так же мои $100, в полное распорижение.

Моей матери, всю мою одежду, кроме голубого передника с карманами – так же мой портрет, и мою медаль, с большой любовью.

Моей дорогой сестре Маргарет, я даю мое беризовое кольцо (если я его получу), так же мою зеленую шкатулку с голубями на ней, так же кусок моих настоящих кружев ей на шею, и мой набросок ее портрета как память об «ее малышке».

Джо я оставляю мою нагрудную брош, ту, что залипили сургучом, так же мою бронзовую чернильницу – она сама от нее крышку потеряла – и самого любимого гипсового кролика, потому что я прошу простить что сожгла ее сказку.

Бет (если она меня пережывет) я даю мои куклы и маленький комодик. мой веер, мои полотняные воротнички и мои новые тапочки если сможет их носить когда будет худая после болезни. И еще я при сем оставляю ей мои сожеления что раньше смеялась над старой Джоанной.

Моему другу и саседу Теодору Лоренсу я завищаю мой бювар[92] из папимашэ, мою модель лошади (глина), хотя он сказал у нее никакой шеи нет. Так же в ответ на его великую доброту в горесный час любую из моих художественых работ какую он захочет. Noter Dame – лучше всего[93].

Нашему достопочтеному благодетелю мистеру Лоренсу я оставляю мою пурпурную шкатулку с зеркалом в крышке которая пригодится для его ручек и напомнит ему об ушедшей девочке благодарной за его распаложение и помощ ее семье, особенно Бет.

Я желаю чтоб моя любимая подруга Китти Брайант получила мой голубой шелковый передник и мое колечко из золотых бусин с поцелуем.

Ханне я завищаю мою картонку для шляп. она ее хотела, и все лоскутные поделки я ей оставляю в надежде что «как взглянит, так вспомнит».

А теперь распоредившись моим самым ценным имусчеством я надеюсь все будут довольны и не станут винить покойных. Я всех прощаю, и верю что мы все сможем встретится когда трубный глас прозвучит. Аминь.

К сей моей воле и завищанию я прилагаю мою руку и печать сего 20-го дня Ноя. Anni Domino 1861[94]

Эми Кёртис Марч

Свидетели:

Эстель Вальнор, Теодор Лоренс.

Второе имя было написано карандашом, и Эми объяснила, что Лори следует переписать его чернилами и запечатать документ за нее должным образом.

– Что заставило тебя об этом подумать? Разве тебе говорили, что Бет раздала свои вещи? – серьезно спросил девочку Лори, когда та положила перед ним кусок красной тесьмы, сургуч, свечу для его нагревания и поставила чернильный прибор.

Эми объяснила, потом, волнуясь, спросила его:

– А что сделала Бет?

– Не надо бы мне говорить об этом, но раз уж я это сделал, скажу… Она так плохо себя однажды почувствовала, что сказала Джо, как ей хочется отдать свой рояль Мег, котят – тебе, а бедную старую куклу – Джо, которая станет ее любить ради Бет. Она пожалела, что может отдать так мало, и оставила прядки волос нам, остальным, а дедушке – самую нежную любовь. Но о завещании она не думала никогда.

Лори говорил это, одновременно подписывая и взявшись уже запечатывать завещание, так что глаз на Эми он не поднимал, пока большая слеза не упала на бумагу. Лицо Эми было полно тревоги, но она спросила только:

– А нельзя людям делать что-нибудь вроде постскриптума к завещанию, хоть иногда?

– Да, это называется «кодицил»[95].

– Тогда добавьте и к моему один. Я желаю, чтобы все мои кудряшки были срезаны и отданы друзьям и подругам, я забыла об этом, но хочу, чтобы так было сделано, хотя это испортит мой вид.

Лори добавил это распоряжение, улыбнувшись при мысли о сей последней – и величайшей – жертве Эми. Затем он развлекал ее целый час и проявил большой интерес к ее испытаниям. Но когда он уже собрался уходить, она остановила его и прошептала:

– А Бет действительно в большой опасности?

– Боюсь, что да, но мы должны надеяться на лучшее, так что не надо плакать, моя дорогая.

И, совсем как брат, Лори обнял девочку, что стало ей большим утешением.

Когда Лори ушел, она укрылась в своей часовенке и, сидя в сумерках, молилась о Бет, с болью в сердце проливая слезы и чувствуя, что миллионы бирюзовых колец не смогут утешить ее, если она потеряет свою любимую сестричку.

Глава двадцатая. Конфиденциальная

Мне кажется, я не смогу найти слова, чтобы рассказать о встрече матери с ее дочерьми. Такие часы прекрасны, когда их переживаешь, но описывать их очень трудно, так что я оставляю это воображению моих читателей, сказав лишь, что дом был переполнен истинным счастьем, что самая нежная мечта Мег осуществилась, ибо, когда Бет пробудилась от долгого целительного сна, первое, на что упал ее взгляд, была маленькая роза и лицо матери. Слишком ослабевшая для того, чтобы чему-то удивляться, девочка лишь улыбнулась и теснее прижалась к любовно обвившим ее рукам матери, чувствуя, что ее отчаянная тоска наконец-то утолена. Затем она снова уснула, а старшие ее сестры принялись ухаживать за матерью, которая не могла, да и не хотела разжать исхудалые пальцы, сжимавшие ее руки даже во сне.

Ханна «сочинила» и подала путешественнице поразительный завтрак: иначе найти выход своим взбудораженным чувствам она не могла, и Мег с Джо, словно два почтительных аистенка, кормили свою матушку, слушая ее отчет шепотом о состоянии отца, об обещании мистера Брука остаться и ухаживать за ним, о задержках поезда из-за снежной бури на пути домой и несказанном облегчении уже от вида полного надежды лица Лори, когда она, изможденная усталостью, волнениями и холодом, наконец приехала.

Каким же странным и в то же время приятным выдался этот день! За окнами все было так ярко и весело: казалось, весь мир высыпал наружу – приветствовать первый снег. И так тихо и спокойно было все в доме, потому что все спали, изнуренные долгим бдением, и в доме воцарился Священный день отдохновения, охраняемый близ дверей клюющей носом Ханной. С благим чувством освобождения от тяжкого бремени Мег и Джо смежили усталые очи и улеглись отдохнуть, словно потрепанные штормом корабли, наконец-то вставшие на якорь в тихой гавани. Миссис Марч не покидала Бет, но отдыхала в большом кресле, часто просыпаясь, чтобы взглянуть на Бет, пощупать ее лоб и поразмышлять об этом своем ребенке, словно скупец о почти уже утраченном, но вновь обретенном сокровище.

Тем временем Лори был отправлен успокоить Эми и поведал там всю историю так умело, что тетушка Марч фактически сама «захлюпала» и ни разу не произнесла «Я же вам говорила!». Эми по этому поводу показала себя такой сильной, что я решила: хорошие мысли в ее маленькой часовне действительно стали приносить свои плоды. Она быстро отерла слезы, обуздала нетерпеливое стремление поскорее увидеться с мамой и ни на миг не задумалась о бирюзовом колечке, когда старая дама от всей души согласилась с мнением Лори о том, что Эми вела себя как замечательная маленькая женщина. Даже Полли, казалось, изменил к ней отношение, так как назвал ее доброй дéвицей, благословил ее запонки и пригласил «выйти пр-ройтись» своим самым дружелюбным тоном. Она с радостью вышла бы насладиться погожим зимним днем, но, обнаружив, что Лори буквально засыпает на ходу, хотя весьма мужественно силится скрывать этот факт, она убедила его отдохнуть на диване, пока она напишет записку матери. Это занятие потребовало у нее много времени, и когда она вернулась, он крепко спал, растянувшись на диване, подложив обе руки под голову, а тетушка Марч, опустив занавеси, сидела совершенно праздно в необычайном приступе добросердечия.

Через некоторое время обе они подумали, что он может не проснуться до вечера, да и я тоже так думаю, если бы его с успехом не пробудил радостный возглас Эми при виде ее матушки. В этот день, вероятно, в городе было великое множество счастливых девочек, но – и это мое личное мнение – Эми была самой счастливой из всех, когда сидела на коленях у мамы и рассказывала ей о своих испытаниях, слушала утешительные слова и была вознаграждена одобрительными улыбками и нежной лаской. Они сидели вдвоем, уединившись в часовенке, против которой у матери не возникло возражений, когда Эми объяснила ей причину и цель.

– Наоборот, детка, мне это очень нравится, – сказала миссис Марч, переведя взгляд с пыльных четок на сильно потрепанную маленькую книжечку, а затем на прелестную картину, увитую гирляндой вечнозеленых лоз. – Отличный план – устроить такое местечко, куда можно уйти, чтобы побыть в тишине и покое, когда что-то волнует или огорчает нас. В жизни нашей случается много тяжких часов, но мы всегда можем все вынести, если обратимся за помощью как надо. Думается мне, моя маленькая дочка как раз и учится этому.

– Да, мама. И когда я отправлюсь домой, я собираюсь устроить себе уголок в большом чулане, где помещу свои книги и копию этой картины, которую уже попыталась сделать. Лицо женщины не очень получилось, оно слишком прекрасно, чтобы я смогла его написать, но младенец получился получше, и мне это очень нравится. Я люблю думать, что Он когда-то тоже был маленьким, тогда уже не кажется, что я слишком далеко от Него, и это мне помогает.

Эми показала на младенца Христа на коленях Богоматери. Миссис Марч заметила что-то на ее поднятой руке, и это вызвало у нее улыбку. Она ничего не сказала, но Эми перехватила и поняла ее взгляд и после минутного молчания серьезно сказала:

– Я хотела поговорить с вами об этом, но забыла. Тетушка Марч подарила мне это кольцо сегодня. Она меня подозвала к себе, поцеловала, надела его мне на палец и сказала, что она мною гордится и хотела бы оставить меня у себя навсегда. И она дала мне этот забавный гард[96], чтобы не слетало бирюзовое – оно мне великовато. Мне хотелось бы их носить, можно, маменька?

– Они очень хороши, но мне думается, ты слишком мала еще для таких украшений, Эми, – сказала миссис Марч, взглянув на маленькую пухлую ручку с кольцом из небесно-голубых камней на указательном пальце и на затейливый гард в виде двух маленьких, сложенных вместе золотых рук.

– Я постараюсь не стать тщеславной, – пообещала Эми. – Мне кажется, кольцо нравится мне не только потому, что оно такое красивое, а потому, что я хочу носить его, как та девочка из рассказа носила свой браслет, чтобы он ей о чем-то напоминал.

– Чтобы оно напоминало о тетушке Марч? – И ее мама рассмеялась.

– Нет, чтобы оно напоминало мне не быть эгоисткой.

Вид у Эми при этом был такой искренний и серьезный, что миссис Марч перестала смеяться и вполне уважительно выслушала маленький план дочери.

– В последнее время я много думала про мою «котомку недостатков»; самый большой в ней – то, что я эгоистка, поэтому я хочу изо всех сил постараться от этого излечиться, если только смогу. Бет совсем не эгоистка, и по этой причине все ее любят и ужасно боятся ее потерять. Никто не будет так сильно бояться потерять меня, если я вдруг заболею, я этого не заслуживаю, а мне хотелось бы, чтобы меня очень многие любили и скучали бы обо мне, как настоящие друзья, так что я буду стараться быть как Бет – изо всех сил. Я часто забываю про свои решения, но если у меня всегда будет что-то такое, что напомнит мне об этом, я думаю, все получится гораздо лучше. Можно, мы так попробуем?

– Да, только я больше надежд возлагаю на уголок в большом чулане. Носи свое кольцо, моя милая, и старайся изо всех сил. Думаю, у тебя все получится, потому что искреннее желание быть хорошей и доброй – уже половина дела. А теперь мне надо вернуться к Бет. Не оставляй стараний, моя малышка, и очень скоро мы снова увидим тебя дома.

В тот же вечер, когда Мег писала отцу отчет о благополучном приезде путешественницы, Джо тихонько проскользнула наверх и, найдя матушку на ее обычном месте, постояла с минуту, беспокойным жестом запустив пальцы в собственную шевелюру, лицо ее выражало полнейшую нерешительность.

– Что такое, милая моя? – протянула к ней руку миссис Марч, ее лицо говорило: «Доверься мне!»

– Мама, я хочу вам что-то сказать…

– О Мег?

– Как вы сразу догадались! Да, это о Мег. И хотя это всего лишь малость, меня это как-то беспокоит.

– Бет уснула, ты говори потише, но расскажи мне все, что хотела. Этот Моффат, надеюсь, у нас не бывал?

– Нет, я бы дверь захлопнула ему в лицо, если бы он посмел! – заявила Джо, усаживаясь на пол у ног матери. – Прошлым летом Мег оставила пару перчаток там, у Лоренсов, и вернулась только одна. Мы об этом забыли, а потом Тедди сказал мне, что мистер Брук признался, что ему нравится Мег, только он не смеет этого сказать, она слишком молода, а он так беден. Ну вот. Правда ведь, это ужасное положение?

– А ты думаешь, он нравится Мег? – с тревогой спросила миссис Марч.

– Ох, маменька! Да я ничего не знаю про любовь и всякую такую ерунду! – воскликнула Джо, комично смешав в этом возгласе заинтересованность и презрение. – В романах девицы выказывают ее, вздрагивая и краснея, падая в обморок, худея и поступая по-идиотски. А наша Мег ничего подобного не совершает. Она ест и пьет и спит, как разумное существо, глядит прямо мне в глаза, когда я говорю об этом человеке, и краснеет только тогда, когда Тедди начинает шутить про влюбленных. Я ему запрещаю это делать, но он не слушается меня так, как следовало бы.

– Значит, ты считаешь, что Джон ее не интересует?

– Кто? – вскричала Джо, устремив удивленный взгляд на мать.

– Мистер Брук. Теперь я зову его Джон. Мы с отцом так решили в госпитале, и Бруку это нравится.

– Ох, вот беда! Я знаю – вы на его стороне! Он так хорошо относится к папе, что вы не захотите его отослать прочь и разрешите Мег выйти за него замуж, если она захочет. О хитрец! Взяться обласкивать папу, подольститься и помогать вам лишь ради того, чтобы добиться вашего расположения!

И Джо опять гневно дернула себя за волосы.

– Погоди, не сердись, моя дорогая, и я расскажу тебе, как все это было. Джон поехал со мною по просьбе мистера Лоренса и так преданно помогал вашему отцу, что мы не могли его не полюбить. Он был очень откровенен с нами и достойно повел себя в отношении Мег. Он признался нам, что любит Мег, но хочет заработать на вполне удобный дом, прежде чем решится попросить ее руки. Он всего лишь просил нашего позволения любить ее, и работать ради нее, и иметь право завоевать ее любовь, если ему это удастся. Он и в самом деле прекрасный молодой человек, и мы не могли не выслушать его, но я не согласилась, чтобы Мег была помолвлена уже теперь, – она слишком молода.

– Ну конечно же нет! Это было бы просто идиотство какое-то! Я знала, что готовится какая-то гадость, я чувствовала. А теперь все даже хуже, чем я воображала. Ну почему я сама не могу жениться на Мег, чтобы она спокойно осталась в семье?!

Столь странный способ решения проблемы вызвал у миссис Марч улыбку, однако она серьезно ответила:

– Джо, послушай. Я скажу тебе, но прошу ничего не говорить об этом Мег. Когда Джон вернется и я увижу их вместе, я смогу вернее судить о ее чувствах к нему.

– Она увидит его прекрасные глаза, о которых постоянно говорит, и с ней все будет кончено. У нее такое мягкое сердце! Оно растает, как сливочное масло на солнышке, если кто-то бросит на нее сентиментальный взгляд. Она читала и перечитывала его короткие отчеты чаще, чем ваши письма, и щипала меня, когда я заговаривала об этом, и ей нравятся карие глаза, и «Джон» для нее вовсе не противное имя, и она просто возьмет да и влюбится в него, и все – конец нашему совместному веселью, и миру, и уюту в нашем доме. Я все это ясно вижу! Они будут тут влюбленничать по всему дому, а нам придется от них увертываться. Мег будет поглощена, мне ничего хорошего от нее уже не светит. Брук как-нибудь да наскребет себе состояньице, утащит ее от нас, пробьет дыру в нашей семье, и сердце мое разорвется, и все будет отвратительно нескладно… О господи! Ну почему мы все не мальчишки?! Тогда не о чем было бы беспокоиться.

Джо с безутешным видом уткнулась подбородком в собственные колени и погрозила кулаком в адрес столь предосудительного Джона. Миссис Марч вздохнула, и Джо с облегчением взглянула на мать:

– Вам это тоже не по душе, маменька? Я рада этому. Давайте мы пошлем его заниматься своими делами, а Мег про все это ни слова не скажем, просто будем все счастливы вместе, как всегда были до сих пор.

– Да, я вздохнула, но я была не права, Джо. Ведь это естественно и совершенно правильно, чтобы вы все со временем разошлись по собственным семейным очагам, хотя мне хочется удержать моих девочек при себе подольше, и я жалею, что это случилось так рано, потому что Мег всего лишь семнадцать, и потребуется несколько лет, чтобы Джон смог создать для нее домашний очаг. Мы с твоим отцом считаем, что ей не следует связывать себя никоим образом или выходить замуж, пока ей не исполнится двадцать лет. Если они с Джоном любят друг друга, они могут подождать и тем самым проверить свою любовь. Мег – девочка разумная, и я не опасаюсь, что она отнесется к нему недостаточно добросердечно. У моей прелестной дочки нежное сердце! Я надеюсь, все у нее сложится счастливо.

– А разве вам не хотелось бы, чтобы она лучше вышла за богатого человека? – спросила Джо, услышав, что голос матери чуть дрогнул при последних словах.

– Деньги – хорошая и полезная вещь, Джо, и я надеюсь, что моим дочерям никогда не придется в них слишком нуждаться, но не возникнет и соблазна иметь их слишком много. Мне бы хотелось только знать, что Джон прочно встал на ноги, занявшись каким-то делом, дающим ему достаточный доход, чтобы не лезть в долги и дать Мег спокойную и удобную жизнь. Я не амбициозна, не стремлюсь получить великолепное состояние, высокий пост или знаменитое имя для моих дочерей. Если чины и деньги явятся вместе с любовью, а также и с добродетелью, я приму их с благодарностью и стану наслаждаться вашей удачей, однако я знаю по опыту, сколько истинного счастья может быть в простом небольшом доме, где ежедневно зарабатывается хлеб насущный, а некоторые лишения придают особую сладость немногим удовольствиям. Я довольна тем, что вижу: наша Мег начинает с малого, но – если я не ошибаюсь – она обретет богатство, завладев сердцем хорошего человека, а это много лучше, чем деньги.

– Я понимаю, маменька, и я с вами согласна, только я разочарована из-за Мег, потому что планировала выдать ее со временем за Тедди, чтобы она могла прожить всю свою жизнь в роскоши. Правда ведь, это было бы хорошо, да? – И Джо с просветлевшим лицом подняла взгляд на мать.

– Но ты же знаешь, он младше Мег, – начала было миссис Марч, однако Джо прервала ее:

– Совсем чуть-чуть, и он выглядит старше своих лет: он высок и умеет вести себя совсем как взрослый, когда это ему угодно. Потом, он богат, и щедр, и добр, и он нас всех любит, вот я и говорю – жалко, что мой план так испортили!

– Боюсь, Лори вовсе не такой уж взрослый, во всяком случае – для Мег, и кажется пока еще слишком ветреным юнцом, чтобы кто-то мог на него полагаться. Не надо строить планы за сестер и друзей, Джо, дай времени поработать, а их собственным сердцам самим выбрать себе пару. Нельзя нам вмешиваться в такие дела – это добром не кончится. Лучше не забивать себе голову «романтической ерундой», как ты это называешь, не то можно невзначай повредить нашу дружбу.

– Ладно, не буду, только ужасно видеть, как все идет наперекосяк и запутывается, когда только тут подтяни, а там отрежь – и все будет как надо! Вот поносить бы нам на головах утюги тяжелые, чтобы не расти, не взрослеть… Но бутоны должны стать розами, а котята – котами, что тем более жалко!

– Что за речи про утюги и котят? – спросила Мег, тихонько входя в комнату с оконченным письмом в руке.

– Всего лишь одна из моих дурацких речей. Я иду спать. Пошли, Пегги[97], – предложила Джо, постепенно распрямляясь, как ожившая составная картинка[98].

– Все совершенно правильно и красиво написано, – сказала миссис Марч, просмотрев письмо и отдавая его обратно. – Только добавь, пожалуйста, привет от меня Джону.

– Вы зовете его Джоном? – с улыбкой спросила Мег, без всякого смущения глядя прямо в глаза матери.

– Да, он был с нами как сын, и мы очень его полюбили, – ответила миссис Марч, проницательно взглянув на дочь.

– Это меня радует, он такой одинокий. Спокойной ночи, маменька, дорогая, как несказанно хорошо и уютно, когда вы с нами! – прозвучали в ответ слова Мег.

Миссис Марч очень нежно поцеловала ее, а когда дочь ушла, сказала удовлетворенно, но и с сожалением: «Она Джона еще не любит, но скоро научится его любить».

Глава двадцать первая. Лори буянит, а Джо восстанавливает мир

На лицо Джо следовало бы внимательно посмотреть на следующий день, так как их с матерью секрет лег на ее плечи тяжким грузом, и девочке было очень трудно удержаться, чтобы не принять таинственный и важный вид. Мег это заметила, но не побеспокоилась расспросить, в чем дело, так как хорошо знала, что справляться с Джо лучше всего, следуя «закону противоположностей», и не сомневалась – сестра расскажет ей все сама, если ее не спрашивать. А посему она была весьма удивлена, когда молчание осталось нерушимым и Джо вдруг обрела покровительственный тон, явно угнетавший Мег, которая в свою очередь приняла вид полной достоинства сдержанности и целиком посвятила себя заботам о матери. Таким образом, Джо оказалась полностью предоставлена самой себе, потому что миссис Марч заняла ее место сиделки при Бет и посоветовала ей отдохнуть, поразмяться и поразвлечься после столь долгого заточения. И так как Эми отсутствовала, ее единственным прибежищем оказался Лори, но, притом что ей всегда было приятно и интересно находиться в его обществе, теперь она стала его опасаться, потому что он беспрестанно ее поддразнивал, и она боялась, что он вызнает у нее ее секрет.

Она была, разумеется, права, потому что не успел этот проказник заподозрить, что она хранит от него некую тайну, как вознамерился все тут же выведать и устроил Джо поистине тяжкую жизнь. Он пытался подольститься к ней, подкупить, высмеивал, угрожал, притворялся совершенно безразличным к тому, узнает он правду или нет, заявлял, что и так все сам знает, потом – что его это больше не интересует, и, наконец, благодаря неослабному упорству, удовольствовался сообщением, что тайна касается Мег и мистера Брука. Возмущенный тем, что его учитель не доверился ему, он решил «пошевелить мозгами» и измыслить подходящее возмездие за проявленное к нему пренебрежение.

Между тем Мег, очевидно, забыла обо всем этом и была поглощена подготовкой к возвращению домой отца, однако с ней вдруг произошла разительная перемена, и пару дней она, казалось, была сама не своя. Она вздрагивала, когда с нею заговаривали, краснела, когда на нее смотрели, стала очень молчалива и сидела над пяльцами с шитьем как-то неуверенно и тревожно. На вопросы маменьки она отвечала, что чувствует себя вполне хорошо, а Джо заставляла умолкнуть, требуя оставить ее в покое.

– Она чувствует ее прямо в воздухе – это я про любовь – и идет к ней ужасно быстро. У нее уже видны почти все симптомы: она возбуждена и сердита, не ест, лежит без сна и забивается в уголок – похандрить. Я подслушала, как она напевает ту песенку, что он для нее переводил, а один раз она назвала его «Джон», совсем как вы, и потом стала красная, как мак. Что же мы будем делать, маменька?! – вопрошала Джо, готовая на любые меры, вплоть до насильственных.

– Ничего – только ждать. Оставь ее в покое, будь доброй и терпеливой, а приезд вашего отца все расставит по своим местам, – ответила миссис Марч.

– Смотри-ка, Мег, тебе записка, запечатанная. Как странно! Тедди никогда мне не запечатывает, – сказала на следующий день Джо, распределяя содержимое маленькой почтовой конторы.

Миссис Марч и Джо погрузились в собственную корреспонденцию, когда странный возглас Мег заставил их поднять глаза и увидеть, что она пристально смотрит на полученную записку, а на лице ее – ужас.

– Что с тобой, девочка моя? – воскликнула ее мать, бросаясь к ней, а Джо попыталась отобрать у нее листок, причинивший какое-то зло.

– Это все ошибка! Он не мог это мне послать! Ах, Джо, как ты могла такое сделать? – И Мег закрыла лицо руками, рыдая так, словно у нее разрывалось сердце.

– Мег, я ничего не сделала! О чем она говорит? – закричала пришедшая в полное замешательство Джо.

Обычно добрые глаза Мег теперь сверкали гневом. Она вытащила из кармана смятую записку и бросила ее в Джо, говоря с упреком:

– Ты это написала, а дрянной мальчишка тебе помогал. Как могла ты быть такой грубой, Джо, такой низкой и жестокой к нам обоим?

Джо почти не слышала ее слов, так как они с матерью в это время читали записку, написанную чужим почерком:

Моя дражайшая Маргарет!

Я не могу долее скрывать свою страсть и должен узнать мою судьбу прежде, чем возвращусь. Я еще не посмел сказать об этом Вашим родителям, но думаю, что они дали бы свое согласие, если бы узнали, что мы обожаем друг друга. Мистер Лоренс поможет мне получить хорошее место, и тогда, моя прелестная девочка, Вы сделаете меня счастливым. Я умоляю Вас пока ничего не говорить Вашим родным, но пошлите одно слово надежды через Лори

Вашему преданному Джону.

– Ох, ну и злодей же он, хоть и малолетний! Это он мне так решил отплатить за то, что я маме слово дала молчать. Ну и задам же я ему – от всей души, и приведу его сюда – прощенья просить! – воскликнула Джо, горя желанием немедленно осуществить правосудие. Однако миссис Марч удержала ее, сказав с таким выражением, какое редко можно было увидеть на ее лице:

– Погоди, Джо, прежде всего тебе следует очиститься от обвинения. Ты устраивала столько всяческих проказ, что, я боюсь, ты могла приложить руку и к этой.

– Даю вам слово, мама, я тут ни при чем! Я никогда не видела этой записки раньше и ничего о ней не знаю, и это такая же правда, как то, что я живу на свете, – заявила Джо так серьезно и с такой искренностью, что и мать, и сестра сразу ей поверили. – Если бы я в этом участвовала, я бы это сделала гораздо лучше и в записке был бы какой-то смысл. Мне казалось бы, что вы сразу распознаете, что мистер Брук никак не мог написать бессмыслицу вроде этой, – добавила она, с презрением отбросив бумажку.

– Это похоже на… его почерк, – запинаясь, проговорила Мег, сравнивая эту записку с какой-то другой, которую держала в руке.

– Ах, Мег, ты ведь на ту ему не ответила, правда? – поспешно спросила миссис Марч.

– Да. Я… ответила! – И пристыженная Мег закрыла лицо руками.

– Ну и скандал! Позвольте же мне притащить этого противного мальчишку сюда – пускай объяснится и получит по заслугам! Не успокоюсь, пока он не попадет ко мне в руки! – И Джо снова направилась к двери.

– Тихо! Дайте мне со всем этим разобраться! Все гораздо хуже, чем я думала. Маргарет, расскажи-ка мне все по порядку, – приказала миссис Марч, усаживаясь рядом с Мег и придерживая рукою Джо, чтобы та не умчалась прочь.

– Я получила первое письмо через Лори, было непохоже, что он знает что-нибудь про это, – начала Мег, не поднимая глаз. – Сначала я заволновалась, хотела вам рассказать, потом вспомнила, как вам нравится мистер Брук, и подумала, что вы не рассердитесь, если я немножко – несколько дней – подержу все в секрете. Я такая глупая – мне приятно было думать, что никто ничего не знает, и, пока я решала, что же мне ответить, я чувствовала себя, как те девушки в книжках, которым приходилось так делать по необходимости. Простите меня, мама, я расплачиваюсь теперь за свою глупость. Я уже никогда не смогу прямо посмотреть ему в глаза.

– Так что же ты ему ответила? – спросила миссис Марч.

– Я написала только, что еще слишком молода, чтобы что-то делать по такому поводу, что не хочу иметь от вас секретов и что ему следует поговорить с папой. Я написала, что очень ему благодарна за доброту и буду ему другом и больше ничего на долгое время.

Миссис Марч улыбнулась, словно была очень этим довольна, а Джо захлопала в ладоши и воскликнула со смехом:

– Ну, ты прямо как Кэролайн Перси[99] – просто воплощенное благоразумие! Дальше, Мег! Рассказывай – что он на это ответил?

– Он пишет совершенно по-иному. Он говорит, что никогда не посылал никаких писем о любви и очень сожалеет, что моя проказливая сестрица Джо позволила себе столь вольно обращаться с нашими именами. Его письмо очень доброе и уважительное, но подумать только, как все это ужасно для меня!

И Мег склонилась к материнскому плечу в безысходном отчаянии, а Джо, сердито топая, зашагала по комнате, всячески браня Лори. Вдруг она резко остановилась, схватила оба письма и, внимательно их просмотрев, решительно заявила:

– Я думаю, Брук ни одного из них и в глаза не видал. Тедди написал оба сам и оставил у себя твое, Мег, чтобы поиздеваться надо мной за то, что я не открыла ему мой секрет.

– Незачем тебе иметь секреты, Джо! Расскажи его маме и избавься от всякого беспокойства, – предостерегающим тоном посоветовала Мег.

– Спасибо, деточка! Этот секрет мама мне сказала.

– Довольно, Джо! Я успокою Мег, а ты тем временем пойди за Лори и приведи его сюда. Я выясню все досконально и тотчас положу конец таким проделкам.

И прочь умчалась Джо, а миссис Марч тихо и мягко стала рассказывать Мег о том, что на самом деле чувствует к ней мистер Брук.

– А теперь, дорогая, скажи, что чувствуешь к нему ты? Любишь ли ты его настолько, чтобы подождать, пока он создаст для тебя домашний очаг, или ты хочешь остаться пока совершенно свободной?

– Я так напугана и так переволновалась за это время, что теперь не желаю слышать ни о каких любовных делах и о возлюбленных, а может, и вообще никогда больше не захочу! – тоном капризного ребенка ответила Мег. – Если Джон ничего об этой глупости не знает, не надо ему рассказывать, а Джо с Лори надо заставить держать язык за зубами. Я не позволю, чтобы мне досаждали, обманывали меня или считали дурой. Стыд какой!

Видя, что обычно кроткий нрав Мег взбудоражен, а гордость ее уязвлена этой озорной проделкой, миссис Марч постаралась успокоить дочь, посоветовав ей не говорить о случившемся никому на свете и в будущем быть особенно осмотрительной. Как только в прихожей раздались шаги Лори, Мег поспешила укрыться в отцовском кабинете, и миссис Марч принимала виновника происшедшего в одиночестве.

Джо не сказала ему, почему он вдруг потребовался, из опасения, что он может не согласиться пойти, но он все понял в ту самую минуту, как увидел лицо миссис Марч, и остановился, вертя в руках шляпу с виноватым видом, тотчас же его выдавшим. Джо сказали, что она может быть свободна, но она предпочла остаться шагать взад и вперед по прихожей, словно солдат на часах, немного страшась, что пленник может сбежать. Голоса в гостиной звучали то громче, то тише, и продолжалось это не менее получаса, но что там происходило во время этой встречи, Мег и Джо так никогда и не узнали.

Когда же девочек туда позвали, Лори стоял рядом с их матушкой, а лицо его было полно такого раскаяния, что Джо тут же его простила, однако подумала, что будет не так уж умно прилюдно обнаружить этот факт, а Мег приняла его смиренные просьбы о прощении и была весьма утешена его заверениями, что Брук ничего не знал о его проделке.

– Я никогда ему не скажу об этом – до самого моего смертного часа, даже табун диких коней не вытрясет из меня эту тайну, так что вы простите меня, Мег, а я вывернусь наизнанку, чтобы доказать вам, как мне жаль, что я это сделал! – произнес он, всем своим видом показывая, как ему стыдно за себя.

– Я попытаюсь простить вас, только это было сделано так не по-джентльменски, я бы и подумать не могла, что вы способны совершить такой коварный и злой поступок, Лори! – ответила Мег, которая старалась скрыть свое смущение, напустив на себя мрачно-укоризненный вид.

– Это было совершенно отвратительно, и я заслуживаю того, чтобы вы со мною не разговаривали целый месяц, но ведь вы все равно будете, правда? – И Лори таким умоляющим жестом сложил руки и таким неотразимо убедительным тоном говорил это, что было невозможно хмуриться и сердито глядеть на него, несмотря на его скандалёзное поведение.

Мег его простила, и напряженное выражение лица миссис Марч сменилось на обычное доброжелательное, несмотря на ее усилия выглядеть суровой, когда она услышала его заверения в том, что он постарается любыми способами искупить свою вину и станет пресмыкаться, словно червь во прахе, пред девицею, им оскорбленной.

Джо стояла, отчужденно молча, пытаясь ожесточить свое сердце против Лори, но преуспела лишь в том, чтобы лицо ее приняло выражение крайнего неодобрения. Лори глянул на нее раз-другой, и, поскольку она не смягчилась, он почувствовал себя уязвленным и повернулся к ней спиной, а когда Мег с матушкой оставили его в покое, он отвесил ей низкий поклон и вышел, не промолвив ни слова.

Однако стоило ему уйти, как Джо тут же пожалела, что была так непростительно неуступчива, и, когда Мег и матушка отправились наверх, она почувствовала себя ужасно одинокой и затосковала о Тедди. Посопротивлявшись некоторое время, она все-таки уступила соблазну и, вооружившись книгой, которую следовало возвратить, направилась к большому дому.

– Что, мистер Лоренс дома? – осведомилась она у горничной, спускавшейся по лестнице.

– Да, мисс, но я не думаю, что его сейчас можно будет увидеть.

– Отчего же нет? Он заболел?

– Нет, что вы, мисс! Просто у них была сцена с мистером Лори, у которого сегодня из-за чего-то опять приступ раздражения, а это выводит старого джентльмена из себя, так что я не смею к нему даже близко подходить.

– А Лори где?

– Заперся у себя наверху и никак не откликается, хоть я стучала-стучала! И не знаю, что с обедом-то будет, он ведь готов, а есть его некому.

– Пойду посмотрю, в чем там дело. Я их не боюсь – ни того ни другого.

И Джо зашагала наверх. Там она энергично постучала в дверь маленького кабинета Лори.

– Прекратите, не то я выйду, и вы у меня получите!

Джо немедленно постучала снова.

Дверь распахнулась, и девочка влетела в комнату прежде, чем Лори успел оправиться от изумления. Увидев, что он действительно выведен из себя, Джо, знавшая, как нужно с ним управляться, приняла сокрушенный вид и, театрально опустившись на колени, смиренно произнесла:

– Пожалуйста, простите меня за то, что я была так сердита! Я пришла восстановить мир и не могу уйти, пока этого не сделаю.

– Хорошо. Встаньте. И не стройте из себя глупую гусыню, Джо, – последовал кавалерственный ответ на ее петицию.

– Благодарю вас. Не буду. Могу ли я спросить, что случилось? Непохоже, чтобы у вас было очень легко на душе.

– Мне задали трепку, и терпеть это я не желаю.

– Кто же вам ее задал? – Вопрос Джо прозвучал очень настоятельно.

– Мой дед. Если бы это был не он, я бы… – И оскорбленный юноша закончил свою фразу энергичным жестом правой руки.

– Подумаешь! Я сама часто задаю вам трепку – вы же ничего не имеете против! – успокаивающим тоном произнесла Джо.

– Оставьте! Вы – девушка, и мы просто забавляемся. Мужчине я этого никогда не позволю!

– Ну, я думаю, никто и не осмелится даже попробовать, если вы будете так похожи на грозовую тучу, как сейчас. Почему же с вами так обошлись?

– Только потому, что я не захотел сказать, зачем ваша матушка меня звала. Я же обещал никому не говорить и, разумеется, не собирался нарушить слово.

– А вы не могли как-то иначе ответить дедушке, чтобы его удовлетворить?

– Нет. Ему нужна была правда, вся правда, и ничего, кроме правды[100]. Я бы рассказал ему о своей роли в том скандале, если бы мог обойтись без упоминания Мег. А так как я не мог, я держал язык за зубами и выносил брань, пока старый джентльмен не схватил меня за шиворот. Тогда я сбежал, испугавшись, что потеряю самообладание.

– Нехорошо получилось. Но он жалеет об этом, я уверена. Так что пойдите к нему и помиритесь. Я вам помогу.

– Да пусть меня сначала повесят! Я не допущу, чтобы меня тут отчитывали и колошматили все, кому не лень, за пустые проделки. Я жалею, что так обошелся с Мег, и я извинился, как и подобает мужчине, но я бы не сделал этого, если бы не был не прав, и никогда не сделаю.

– Он же этого не знал.

– Ему следовало бы мне доверять и не относиться ко мне как к малому ребенку. Это бессмысленно, Джо! Ему надо понять, что я способен уже сам о себе позаботиться и не нуждаюсь в чьих-то тесемках от фартука, чтобы за них цепляться и не падать при ходьбе!

– Ну и перчик же вы, скажу я вам! – вздохнула Джо. – Как вы предполагаете все это уладить?

– Ну, ему следовало бы извиниться и поверить мне, когда я говорю, что не могу сказать ему, о чем весь этот сыр-бор.

– Да что вы?! Он этого не сделает.

– Без этого я к нему не пойду.

– Погодите, Тедди, будьте же благоразумны! Не обращайте внимания на это, а я вам объясню, что сумею. Вы ведь не можете вечно оставаться здесь, наверху, так что нет смысла устраивать мелодраму.

– А я и не предполагаю здесь долго оставаться. Ни в коем случае. Я выберусь отсюда потихоньку и отправлюсь куда-нибудь путешествовать, а когда дед меня хватится, он быстренько утихомирится.

– Скорее всего. Только вам не следовало бы уезжать и заставлять его волноваться.

– Хватит мне проповеди читать, Джо. Поеду в Вашингтон к Бруку. Там весело, и я прекрасно проведу время после всех этих треволнений.

– Ох и весело же вам там будет! Я бы тоже хотела сбежать туда! – воскликнула Джо, позабыв о взятой на себя роли ментора, сразу заслонившейся яркими картинами «боевой» жизни в столице.

– Так поедем тогда! Почему бы и нет?! Поезжайте, устройте сюрприз вашему батюшке, а я расшевелю старину Брука, вот ведь славная выйдет шутка! Давайте, Джо! Мы оставим письмо, что с нами все в порядке, и тотчас пустимся в бега. Денег у меня хватит. А вам это пойдет не во вред, а только на пользу, раз вы едете к вашему отцу.

С минуту казалось, что Джо готова согласиться, ибо, каким бы безумным ни выглядел этот план, он вполне пришелся ей по нраву. Она устала от забот, от долгого заточения, ей хотелось какой-то перемены, а мысли об отце соблазнительно смешивались с новыми, влекущими к себе возможностями – бивуаками, госпиталями, свободой и веселым времяпрепровождением. Ее глаза загорелись и мечтательно обратились к окну, но там пред ними предстал старый дом, и Джо покачала головой, приняв горестное решение:

– Если бы я была мальчишкой, мы убежали бы вместе и провели бы время с блеском. Но я всего лишь злосчастная девчонка, я должна вести себя как подобает и сидеть дома, у очага. Не соблазняйте меня, Тедди, это просто безумный план.

– В том-то и прелесть! – начал Лори, охваченный приступом своеволия, стремлением вырваться за все и всяческие пределы.

– Да замолчите вы или нет?! – вскричала Джо, затыкая уши. – Моя судьба – жеманство да кокетство, и мне, видно, придется с этим смириться. Я пришла к вам мораль читать, а не слушать о том, чтобы бежать отсюда вприпрыжку!

– Я был уверен, что Мег напрочь заклеймила бы такое предложение, но думал, что у вас-то хватит на это духу… – вкрадчиво начал Лори.

– Замолчите, дурной мальчишка! Лучше сядьте и подумайте о своих грехах, вместо того чтобы заставлять меня совершать новые! Если я добьюсь, чтобы ваш дедушка извинился за трепку, вы согласитесь не убегать? – вполне серьезно спросила Джо.

– Да, только вам этого никогда не добиться, – ответил Лори, желавший примирения, но ощущавший, что его оскорбленное достоинство должно быть прежде умиротворено.

– Если я могу управляться с младшим, то смогу сладить и со старшим, – пробормотала себе под нос Джо, выходя из кабинета, где остался Лори, склонившийся над картой железных дорог и подпиравший буйную голову обеими руками.

– Войдите! – Неприветливый голос мистера Лоренса звучал еще неприветливее, чем обычно, когда Джо осторожно постучала в его дверь.

– Это только я, сэр, пришла вернуть вам книгу, – тихо сказала Джо, входя в кабинет.

– Какую-нибудь еще хотите? – спросил старый джентльмен. Выглядел он мрачным и сердитым, но старался этого не выказывать.

– Да, если можно. Мне очень понравился старина Сэм. Я думаю, может, мне второй том почитать? – отвечала Джо, надеясь расположить к себе старого джентльмена, приняв вторую дозу босуэлловского «Джонсона»[101], поскольку именно мистер Лоренс рекомендовал ей это веселенькое произведение.

Нахмуренный лоб несколько разгладился, когда мистер Лоренс подкатил лесенку к шкафу, где размещалось литературное наследие Джонсона и книги о нем. Джо быстро вскочила на самый верх лесенки и, усевшись там, сделала вид, что ищет нужный том, однако на самом деле раздумывала над тем, как лучше всего приступить к достижению опасной цели ее визита. Казалось, мистер Лоренс уже заподозрил, что в голове у нее кое-что заваривается, так как, проделав несколько быстрых кругов по кабинету, он поворотился к ней и заговорил так неожиданно, что «Расселас»[102] упал вниз лицом прямо на пол.

– Что такого наделал этот мальчишка? Не пытайтесь его выгораживать. Я знаю, что он напроказил, видел по тому, как он повел себя, когда явился домой. Не могу ни слова из него вытянуть, а когда пригрозил вытрясти из него правду, он удрал наверх и заперся там, у себя.

– Он поступил нехорошо, но мы его простили и все пообещали никому ни слова об этом не говорить, – с видимой неохотой ответила Джо.

– Так не пойдет! Нечего ему укрываться за обещанием, полученным от вас, мягкосердечных девиц: если он сделал что-то неподобающее, он должен в этом признаться, извиниться и понести наказание. Выкладывайте, Джо, этому не следует крыться во мраке.

Мистер Лоренс выглядел таким грозным и говорил так резко, что Джо с радостью бросилась бы прочь, если бы могла, но она сидела на верхушке лесенки, а он стоял у самого ее подножия, словно лев на тропе, так что девочке пришлось остаться на месте и храбро, лицом к лицу, встретить опасность.

– Но на самом деле, сэр, я не могу этого рассказать. Мама нам запретила. Лори во всем признался, попросил прощения и был вполне достаточно наказан. Мы молчим вовсе не для того, чтобы его выгораживать, но чтобы защитить кого-то другого, а если вы вмешаетесь, это лишь принесет еще больше неприятностей. Прошу вас, не делайте этого. Тут есть отчасти и моя вина, но сейчас уже все уладилось. Так что давайте забудем все и лучше поговорим о «Рамблере»[103] или о чем-нибудь приятном.

– Плевать я хотел на «Рамблера»! Слезайте оттуда и дайте мне слово, что этот мой безалаберный мальчишка не оказался неблагодарным или дерзким по отношению к вам. Если он таким оказался, я выпорю его своею собственной рукой!

Это прозвучало как страшная угроза, но Джо нисколько не встревожилась – она была уверена, что старый джентльмен никогда и пальцем не тронет своего внука, пусть даже и говорит обратное. Она послушно сошла с лестнички и постаралась всячески преуменьшить значение мальчишеской проделки, хотя не выдала Мег и нисколько не забыла о том, что случилось на самом деле.

– Хмм… Ну, если мальчишка держал язык за зубами оттого, что дал слово, а не из упрямства, я его прощаю. Он – упрямец, с ним трудно управляться, – сказал мистер Лоренс, ероша волосы на голове так, что стало казаться, будто вокруг него только что бушевала буря, а затем ладонью точно стер хмурость со лба и с облегчением вздохнул.

– Да я и сама такая же, но доброе слово со мною управится легче всего даже там, где вся королевская конница и вся королевская рать не смогут ничего сделать, – провозгласила Джо, пытаясь замолвить словечко за своего друга, который, казалось, то и дело попадал из огня да в полымя.

– Вы полагаете, я к нему недостаточно добр, а? – последовал резкий отклик.

– О нет, сэр, нет! Вы, скорее, слишком добры порой, только потом бываете немножко вспыльчивы, когда он испытывает ваше терпение. Вам не кажется, что так оно и бывает, а, сэр?

Джо твердо решила высказать старому джентльмену все сразу и пыталась казаться совершенно спокойной, хотя во время этой дерзкой речи ее пробирала довольно сильная дрожь. К величайшему ее облегчению, да и к неменьшему удивлению, старый джентльмен только с грохотом швырнул свои очки на стол и воскликнул с полной откровенностью:

– Вы правы, девочка, это так и есть! Я люблю мальчишку, но он непереносимо испытывает мое терпение, и я знаю, чем это кончится, если так будет продолжаться.

– Я сама вам скажу – он сбежит.

Джо пожалела о своих словах в ту же минуту, как они вылетели у нее изо рта. Ей хотелось предостеречь деда, сказать ему, что его внук не вынесет слишком строгих ограничений, и она надеялась, что тогда старый джентльмен будет более снисходителен к внуку.

Раскрасневшееся лицо мистера Лоренса вдруг резко изменилось, и он опустился в кресло, бросив тревожный взгляд на портрет красивого мужчины, висевший прямо над его столом. Это был портрет отца Лори, в юности сбежавшего из дому и женившегося вопреки деспотической воле отца. Джо представилось, что мистер Лоренс вспомнил о прошлом и сильно об этом пожалел, а она пожалела, что заговорила о возможном побеге мальчика.

– Лори этого не сделает, если только очень сильно не разволнуется, он просто иногда грозится этим, когда ему зубрежка надоедает. Мне тоже часто этого хочется, особенно с тех пор, как я волосы остригла, так что, если вы когда-нибудь нас хватитесь, помещайте объявления про двух мальчиков и разыскивайте их на кораблях, отплывающих в Индию.

Джо говорила все это со смехом, и мистер Лоренс явно почувствовал облегчение, видимо принимая ее речь как шутку.

– Ах вы, дерзкая девчонка! Как вы смеете со мной так разговаривать? Куда подевалось ваше уважение ко мне, куда делось подобающее воспитание?! Паршивые мальчишки и девчонки! Они просто настоящие мучители, и – надо же – мы не можем без них обойтись! – заключил он, добродушно ущипнув Джо за обе щеки. – Пойдите приведите этого мальчишку вниз, обедать, скажите, все уладилось, и посоветуйте ему не напускать на себя трагический вид при его дедушке. Я этого не терплю.

– Он не пойдет, сэр. Он ужасно расстроился, потому что вы ему не поверили, когда он говорил, что не может сказать вам. И я думаю, трепка очень сильно его оскорбила.

Джо старалась напустить на себя жалостливый вид, но, вероятно, это у нее получилось не очень удачно, так как мистер Лоренс рассмеялся, и она поняла, что битва выиграна.

– Я жалею, что так сделал, и должен быть благодарен, что он не задал мне трепку в ответ. Так чего же этот чертенок от меня теперь хочет? – спросил старый джентльмен, видимо несколько устыдившись своей раздражительности.

– На вашем месте я бы написала ему и извинилась, сэр. Он говорит, что не спустится вниз, если этого не случится, и поднимает разговор о Вашингтоне, и строит абсурдные планы. Формальное извинение поможет ему понять собственную глупость, и он явится вниз в добром расположении духа. Попробуйте так. Он любит позабавиться, а этот способ лучше всяких разговоров. Я отнесу записку наверх и научу его поступить как надо.

Мистер Лоренс одарил ее проницательным взглядом и, надевая очки, сказал раздумчиво:

– Вы – хитрая кошечка, но я не против того, чтобы со мною управлялись вы и Бет. Ну-ка дайте мне листок бумаги, и покончим со всей этой ерундой.

Записка была написана в выражениях, какими один джентльмен пользуется после того, как нанес другому тяжкое оскорбление. Джо торопливо поцеловала старого джентльмена в лысинку на макушке, бросилась наверх, чтобы просунуть записку под запертую дверь Лори и через замочную скважину посоветовать ему быть уступчивым, благопристойным… и упомянула еще парочку приятных невозможностей. Обнаружив, что дверь по-прежнему не отпирается, она решила дать записке время самой делать свое дело и уже тихонько направилась прочь, когда юный джентльмен обогнал ее, съехав вниз по перилам лестницы, подождал у последней ступеньки и сказал с самым добродетельным выражением на физиономии, на какое был способен:

– Ох и молодчина же вы, Джо! На вас накричали? – добавил он, посмеиваясь.

– Нет. Он был довольно покладист, в общем и целом.

– А-а! Так это я все получил сполна. Даже вы меня бросили там, наверху, и я уже просто был готов пойти ко всем чертям, – заговорил Лори довольно жалобным тоном.

– Не надо так говорить, лучше переверните страницу, Тедди, и давайте-ка начните новую жизнь, сын мой!

– Да я только и делаю, что переворачиваю страницы и порчу их, как портил в школьных тетрадках, и уже столько раз начинал сначала, что и конца не видать! – последовал меланхолический ответ.

– Идите-ка съешьте свой обед – вы почувствуете себя гораздо лучше! Мужчины вечно ворчат, когда голодны. – И с этими словами Джо выскочила за дверь дома.

– Это она «клеит» на мою «секту», – произнес Лори, подражая Эми и направляясь в столовую – участвовать в сцене смирения гордыни вместе с дедом, который весь остаток дня был просто ангельски кроток и проявлял к внуку всяческое уважение. (Мои читатели, конечно, успели догадаться, что последнее высказывание Лори означало: «Она клевещет на мужскую касту».)

Все полагали, что тем дело и кончилось и маленькая тучка рассеялась, но вред был нанесен, и хотя другие скоро забыли об этом, Мег забыть не смогла. Она больше никогда не упоминала об определенном человеке, но очень много о нем думала, видела о нем сны чаще, чем прежде, а однажды Джо, роясь в столе у сестры в поисках марок, нашла клочок бумаги с нацарапанными на нем словами «Миссис Джон Брук», при виде которых она издала трагический стон и швырнула бумажку в огонь камина, чувствуя, что озорство Лори ускорило наступление дня, столь для нее злосчастного.

Глава двадцать вторая. Душистые луга

Последовавшие затем мирные недели были подобны солнечному сиянию после бури. Здоровье больных улучшалось с каждым днем, и мистер Марч стал поговаривать о возвращении домой в самом начале нового года. Бет уже могла проводить целый день, лежа на диване в кабинете отца, сначала просто забавляясь с котятами, а позже взявшись шить одежки для кукол. В этом занятии чувствовалось сильное отставание. Ее когда-то ловкие пальцы стали такими слабыми и негибкими, что Джо принялась ежедневно «проветривать» сестру, нося ее на своих сильных руках по всему дому. Мег весело коптила и обжигала свои беленькие ручки, готовя для «нашей любимицы» изысканные блюда, тогда как Эми, преданная рабыня кольца, ознаменовала свое возвращение домой тем, что раздала сестрам столько всего из своих сокровищ, сколько смогла уговорить их принять.

С приближением Рождества в доме, как обычно, начали возникать таинственные явления, и Джо часто доводила все семейство до конвульсий, предлагая устроить либо совершенно невозможные, либо великолепно абсурдные церемонии в честь сего необыкновенно веселого Рождества. Лори был равно непрактичен, он желал бы разжигать костры, и запускать в небо ракеты, и воздвигать триумфальные арки, дай только ему волю. После множества стычек и язвительных замечаний амбициозную парочку сочли вполне укрощенной, они оба ходили с огорченными лицами, которым несколько противоречили взрывы смеха, раздававшиеся, как только эти двое оказывались вместе.

Несколько дней необычайно мягкой погоды явились прелестным введением к великолепному Дню Рождества. Ханна «прям у себя в костях чуйствовала», что это будет необыкновенно прекрасный день, и оказалась поистине пророчицей, так как всё и вся словно сговорились приносить успех. Начать хотя бы с письма мистера Марча, где он писал, что «скоро будет с ними», следом за этим Бет утром почувствовала себя непривычно хорошо и, облаченная в подарок маменьки – мягкий темно-красный пеньюар из мериносовой шерсти, была с высочайшей торжественностью поднесена к окну гостиной, чтобы узреть совместное творение Джо и Лори. «Неукротимые» сделали все возможное, чтобы оказаться достойными этого наименования, ибо, словно эльфы, они работали ночью и создали смешной сюрприз. За окнами, в саду, стояла величавая снежная баба, увенчанная короной из ветвей остролиста, держащая в одной руке корзинку с фруктами, а в другой – большой свиток нот; на ее холодных плечах совершенной радугой сиял вязаный шерстяной плед, а из губ исходил рождественский гимн на длинной розовой ленте.

БЕТ ОТ ЮНГФРАУ

Благословение тебе, о королева Бесс!

И пусть ничто тебя не огорчает.

Здоровье и покой, сияние небес

В День Рождества и впредь тебя встречают.

Вот фрукты – нашей пчелке неустанной,

Цветы – порадовать ее носишко,

И ноты, чтоб не смолкло фортепьяно,

И плед, чтоб пальцы ног не мерзли слишком.

А вот портрет Джоанны – посмотри:

Он – кисти Рафаэля № 2,

Трудился Рафаэль не день, не два, не три

И верен был натуре, как всегда.

И ленту алую, прошу, прими скорей,

Для хвостика твоей Мадам Мурлуки,

Монблан мороженого в маленьком ведре,

Его готовили прелестной Пегги руки.

В мою вложили грудь, холодную, из снега,

Создатели мои любовь, что сердце жжет!

Прими ее и гор Альпийских деву

От любящих тебя – от Лори и от Джо.

Как же смеялась Бет, когда она это все увидела, как бегал Лори вверх-вниз, вверх-вниз, внося в дом подарки, и какие смешные речи произносила Джо, преподнося их!

– Я так переполнена счастьем, что – если бы еще и папа был с нами – я больше бы ни капельки не выдержала! – вымолвила Бет, чуть ли не задыхаясь от удовольствия, когда Джо несла ее прочь от окна в кабинет – отдохнуть от волнений и поддержать силы восхитительным виноградом, присланным ей от «Юнгфрау»[104].

– И я тоже, – заявила Джо, похлопывая по карману, где покоились столь давно желаемые «Ундина и Синтрам».

– А я-то! – эхом отозвалась Эми, указывая на гравюру «Мадонна с Младенцем» в прелестной рамке, подаренную ей мамой.

– Так и я, конечно же! – воскликнула Мег, разглаживая серебристые складки первого в жизни шелкового платья, принять которое настоятельно просил мистер Лоренс.

– А как могла бы я чувствовать себя иначе? – благодарно произнесла миссис Марч, переводя взгляд с письма мужа на улыбающееся лицо Бет, в то время как рука ее нежно поглаживала брошь, сделанную из седых, золотистых, каштановых и почти черных волос, которую ее дочери только что прикололи ей на грудь.

В нашем прозаичном повседневном мире время от времени случаются сказочно великолепные вещи, и какое же это утешение! Буквально через полчаса после того, как все объявили, что они так счастливы, что смогут выдержать только еще одну капельку счастья, эта капелька и явилась. Лори приоткрыл дверь гостиной и тихонько просунул в щель голову. Он мог бы с таким же успехом пройтись колесом и издать индейский боевой клич, потому что лицо его так явно говорило о подавляемом возбуждении, а голос был так предательски радостен, что все вскочили со своих мест, хотя он произнес всего-навсего: «Вот еще один рождественский подарок для семейства Марч».

Прежде чем эта фраза была толком завершена, говорящего куда-то вытащили из двери, и на его месте возник высокий человек, закутанный до самых глаз и опирающийся на руку другого высокого человека, который порывался что-то вымолвить, но не мог. Разумеется, началась всеобщая суматоха, и на протяжении нескольких минут казалось, что все и каждый сошли с ума, ибо творились странные вещи, но никто и слова не произнес.

Мистер Марч исчез из вида в объятиях четырех пар любящих рук. Джо покрыла себя позором, чуть было не упав в обморок, и Лори пришлось оказывать ей медицинскую помощь в чулане для столовой посуды. Мистер Брук расцеловал Мег исключительно по ошибке, как он это несколько невразумительно объяснил. А полная собственного достоинства Эми полетела, споткнувшись о скамеечку, и, не сумев нигде остановиться, самым трогательным образом расплакалась над папенькиными башмаками. Миссис Марч первой пришла в себя и предостерегающе подняла руку:

– Тише! Подумайте о Бет!

Но было уже поздно. Дверь кабинета распахнулась, маленький красный пеньюар возник на пороге, радость наполнила силой ослабевшие члены, и Бет бросилась прямо в объятия отца. И не существенно, что произошло сразу после этого, потому что полные сердца перелились через край, и это смыло всю горечь прошлых дней, оставив лишь сладость настоящего.

И хотя еще одно новое впечатление было вовсе не так романтично, смех от души снова привел всех в чувство, ибо они обнаружили, что Ханна рыдает над упитанной индейкой, которую она забыла поставить, когда побежала из кухни наверх.

Смех наконец утих, и миссис Марч принялась благодарить мистера Брука за ту преданную заботу, с которой он ухаживал за ее мужем, и тут мистер Брук неожиданно спохватился, что мистер Марч нуждается в отдыхе, и, схватив Лори, стремительно удалился. Затем двум пациентам было велено тотчас отправиться отдыхать, что они и сделали, усевшись вместе в большое кресло и принявшись неумолчно разговаривать.

Мистер Марч рассказывал, как он мечтал сделать им сюрприз и как, когда началась хорошая погода, его врач разрешил ему воспользоваться этой удачей; как преданно помогал ему мистер Брук и какой он вообще достойный и честный молодой человек. Почему мистер Марч как раз на этом месте вдруг на миг умолк и взглянул на Мег, яростно ворошившую уголья в камине, а потом устремил взгляд на жену и вопросительно поднял брови – догадываться об этом я оставляю вашему воображению. Как и о том, почему миссис Марч только чуть кивнула и спросила довольно неожиданно, не хочет ли он чего-нибудь поесть. Джо увидела и поняла этот взгляд и мрачно зашагала прочь – принести вино и крепкий бульон. Закрывая дверь, она пробурчала про себя:

– Терпеть не могу достойных молодых людей с карими глазами!

Никогда еще в этом доме не бывало такого рождественского обеда, как в тот день. Упитанная индейка – о, это надо было видеть! Ханна доставила ее наверх фаршированную, подрумяненную и украшенную. Столь же прекрасен был и пудинг, таявший во рту. И разнообразные желе, которыми Эми наслаждалась, точно мушка в банке с медом. Все вышло просто прекрасно, и это была поистине «милость Господня», как выразилась Ханна.

– У меня так ум расшелся, ма-ам, что прям чудо, что я пудин в печи не запекла[105] да индюшку изюмом не нафаршила и полотном не обернула.

Мистер Лоренс и его внук обедали с ними, как и мистер Брук, на которого, к великому и тайному удовольствию Лори, бросала мрачно-сердитые взгляды Джо. Два глубоких кресла стояли бок о бок во главе стола, в них сидели Бет и ее папенька, скромно угощавшиеся цыпленком и небольшой порцией фруктов. Все пили за здоровье друг друга, рассказывали всяческие истории, пели песни, обменивались воспоминаниями, как выражаются старожилы, и прекрасно провели время. Планировалось катание на санях, но девочки не захотели оставить отца, так что гости рано ушли, и, когда сгустились сумерки, счастливое семейство собралось вокруг камина.

– Ровно год тому назад мы тут стонали по поводу мрачного Рождества, какого мы тогда ожидали. Помните? – спросила Джо, нарушив недолгое молчание, воцарившееся после беседы об очень многом.

– А получился очень приятный год – в целом! – сказала Мег, улыбаясь огню в камине и поздравляя себя с тем, что вполне достойно обошлась с мистером Бруком.

– А мне кажется, он был очень тяжелым, – заметила Эми, задумчивым взглядом следя за бликами света на бирюзовом кольце.

– Я рада, что он закончился, потому что мы получили вас обратно, – прошептала Бет, сидевшая на коленях у отца.

– Вам досталась довольно ухабистая дорога, маленькие мои пилигримы, особенно в последней части пути. Но вы храбро ее преодолевали, и я думаю, ваши котомки с бременами наверняка вот-вот свалятся с ваших плеч, – сказал мистер Марч, с отеческим удовольствием глядя на юные лица дочерей, теснившихся вокруг него.

– Откуда же вы про это знаете? Мама вам рассказала? – спросила Джо.

– Не очень подробно. Да ведь соломинки подскажут, куда путь ветра ляжет, и я сделал сегодня несколько открытий.

– Ой, расскажите нам какие! – вскричала Мег и села поближе к отцу.

– Вот одно. – И, взяв руку, лежавшую на подлокотнике его кресла, он указал на огрубевший указательный палец, ожог на ее тыльной стороне и два-три затвердения на ладони. – Я помню время, когда эта ручка была белой и гладкой, и твоей первой заботой было сохранить ее такой. Она была тогда очень красива, но для меня она сейчас гораздо красивее, так как в этих кажущихся недостатках я читаю маленькую повесть. Жертвенное всесожжение тщеславия – вот что было совершено тобою, отвердевшая ладонь заслужила нечто большее, чем волдыри, и я уверен, что шитье, сотворенное этими исколотыми пальчиками, очень долго не износится – столько добра войдет в эти стежки. Мег, милая моя, я очень ценю женские умения, которые делают дом счастливым гораздо успешнее, чем беленькие ручки или модные «достоинства благовоспитанной девицы». Я горжусь тем, что могу пожать эту добрую, трудолюбивую ручку, и надеюсь, что меня не скоро попросят отдать ее кому-то другому.

Если Мег и желала награды за часы терпеливого труда, она получила ее в виде сердечного пожатия отцовской руки и одобрительной улыбки, которой он одарил свою старшую дочь.

– А как насчет Джо? Прошу вас, скажите что-нибудь, она так старалась и была так добра, так добра ко мне! – прошептала Бет на ухо отцу.

Мистер Марч рассмеялся и взглянул на рослую девушку, сидевшую напротив него с необычайным для нее мягким выражением на лице.

– Несмотря на курчавую шевелюру, я больше не вижу «сынишку Джо», оставленного здесь, когда я уезжал в армию год тому назад, – сказал мистер Марч. – Я вижу юную леди, которая аккуратно пристегивает воротничок, тщательно шнурует башмаки и не только не пытается свистать, но и не пользуется жаргоном, не валяется на ковре, как частенько бывало раньше. Сейчас лицо у нее довольно худое и бледное от бессонных ночей и треволнений, но мне нравится смотреть на него – оно стало нежнее, а ее голос звучит мягче. Она не скачет, ее движения спокойны, и она по-матерински заботится о некой маленькой особе, что приводит меня в восхищение. Я, пожалуй, скучаю по своей необузданной девчонке, но, если у меня вместо нее появится сильная, всегда готовая помочь мягкосердечная женщина, я буду вполне доволен. Не знаю, стрижка ли отрезвила нашу черную овечку, но знаю зато, что во всем Вашингтоне я не смог найти ничего достаточно красивого, что стоило бы купить за чудесные двадцать пять долларов, присланных мне моей доброй дочерью.

Ясные глаза Джо на миг затуманились, а худое лицо порозовело при свете камина, когда она слушала хвалебные слова отца, чувствуя, что они – отчасти – ею заслужены.

– А теперь – про Бет, – проговорила Эми, страстно желавшая услышать о себе, но готовая подождать.

– От нее так мало осталось, что я боюсь много говорить – вдруг она совсем ускользнет, хотя она теперь уже не так застенчива, как раньше, – начал их отец довольно весело. Однако, вспомнив, что чуть было ее не потерял, он крепко обнял девочку и сказал нежно, прижавшись щекой к ее щеке: – Я нашел тебя благополучной, когда опасность уже миновала, моя Бет, и, Бог даст, смогу уберечь тебя и дальше!

После минутной паузы он взглянул вниз, на Эми, которая сидела на скамеечке у его ног, и заговорил, поглаживая ее блестящие кудряшки:

– Я заметил, что Эми за обедом брала ножки, что она выполняла поручения мамы, вечером уступила свое место Мег и ухаживала за всеми терпеливо и с добрым расположением духа. Я также замечаю, что она не очень раздражается и не слишком часто смотрится в зеркало, а о красивом колечке, которое она теперь носит, даже ни разу и словом не обмолвилась, так что я заключил, что она научилась думать о других больше, а о себе меньше и решила попытаться вылепить свой характер так же тщательно, как она лепит свои фигурки из глины. Я радуюсь этому, потому что, хотя я весьма гордился бы изящной статуей, сотворенной руками Эми, я был бы бесконечно более горд достойной любви дочерью, обладающей талантом сотворить красивую жизнь для себя и для других.

– О чем ты задумалась, Бет? – спросила Джо после того, как Эми, поблагодарив отца, рассказала о своем кольце.

– А я сегодня прочла в «Путешествии пилигрима», как после многих бед Христианин и Уповающий вышли на душистый зеленый луг, где лилии цветут целый год напролет, и там они радостно отдыхали – вот как мы сейчас, – прежде чем продолжить путь к цели своего путешествия, – отвечала Бет и добавила, выскальзывая из объятий отца и направляясь к роялю: – Время петь. Я хочу вернуться на свое всегдашнее место. Я попробую спеть песенку пастушка, которую услышали пилигримы. А мелодию я сочинила для папы, потому что ему нравятся эти стихи.

И так, сидя за любимым маленьким роялем, Бет мягко тронула клавиши и нежным голоском, которого они уже не надеялись вновь услышать, под собственный аккомпанемент запела странный старинный псалом, который оказался необычайно подходящей песней для этой девочки:

Тот, кто внизу, не боится паденья,

Тот, кто унижен, – не горд,

Тот, кто смиренен, верь без сомненья –

Ведет тебя за руку Бог.

Я удоволен тем, что имею,

Мало иль много – не стану считать,

Ведь к тем, кто доволен, придет благодать –

Таких Ты желаешь спасать.

Изобилие – тяжкая ноша для тех,

Пилигримом кто хочет стать,

В этой жизни – нужда, но из века в век

За Пределом нас ждет благодать!

Глава двадцать третья. Тетушка Марч решает вопрос

На следующий день жена и дочери кружили около мистера Марча, словно пчелы, роящиеся вокруг матки, забросив все ради того, чтобы осмотреть, обслужить и послушать своего нового пациента, которому теперь явно грозила погибель от доброты. Обложенный подушками, он сидел в глубоком кресле рядом с диваном Бет, а три ее сестры находились тут же, и Ханна то и дело просовывала в дверь голову «глянуть на дорогого человечка», и казалось, что ничего более не требовалось им для полного счастья. Однако что-то все же требовалось, и старшие это ощущали, хотя никто в том не признавался. Мистер и миссис Марч с волнением переглядывались между собой, внимательно следя за Мег; на Джо находили неожиданные приступы задумчивости, и было замечено, что она порой грозит кулаком зонтику мистера Брука, забытому им в прихожей. Мег пребывала в рассеянности, была застенчива и молчалива. Она вздрагивала, когда раздавался звонок в дверь, и краснела, когда упоминалось имя Джон. Эми говорила: «Кажется, все чего-то ждут, и это очень странно – ведь папа уже в безопасности, и он с нами!» – а Бет наивно интересовалась, почему это соседи не забегают к ним, как обычно бывало.

Во второй половине дня Лори проходил мимо их дома и, увидев Мег у окошка, был, видимо, охвачен мелодраматическим порывом, так как вдруг умоляюще опустился на одно колено, как бы прося о какой-то милости. А когда Мег велела ему вести себя как подобает и уйти, он выжал воображаемые слезы из якобы промокшего носового платка и, пошатываясь, скрылся за углом в притворном отчаянии.

– И что только этот гусеныш имел в виду, хотела бы я знать?! – сказала Мег, пытаясь сделать вид, что ничего не понимает.

– Он показывает, как со временем поведет себя твой Джон. Трогательно, правда? – презрительно ответствовала Джо.

– Не надо говорить «мой Джон», это неприлично, и это неверно. – Однако голос Мег как-то задержался на этих двух словах, будто их звучание было ей приятно. – Очень прошу, не дразни меня, Джо, я же тебе говорила, он мало меня занимает, и тут не о чем разговаривать, только мы все должны быть друзьями и вести себя, как всегда.

– Да ведь не можем уже! Что-то все-таки было сказано, и проделка Лори тебя ужасно испортила – в том, что касается меня. Я это вижу, и мама тоже. Ты же стала совсем другая, на себя ничуть не похожа и кажешься такой далекой от меня. Я вовсе не собираюсь тебя дразнить и все вынесу, как подобает настоящему мужчине, но мне хочется, чтобы все уже окончательно решилось. Терпеть не могу ждать! Так что, если ты намерена это сделать, поторопись и быстро покончи с этим, – раздраженно проговорила Джо.

– Но я же ничего не могу сказать, пока он не скажет, а он не скажет, потому что папа утверждает, что я слишком молода, – начала Мег, склоняясь над шитьем со странной полуулыбкой, как бы говорившей, что в этом пункте она не вполне согласна с отцом.

– Да ведь если бы он заговорил, ты бы не знала, что ответить, и только заплакала бы, или покраснела, или позволила бы ему поступать, как ему самому угодно, вместо того чтобы сказать хорошее, решительное «нет!».

– Я не так глупа и не так слаба, как ты полагаешь. Я знаю, что именно мне следует сказать, потому что я это все спланировала, чтобы не быть захваченной врасплох. Никогда ведь не знаешь, что может случиться, и я хотела быть готовой.

Джо не сумела сдержать улыбку при взгляде на важный вид, бессознательно принятый Мег, когда она произносила эти слова: он очень шел к ней, так же как милый румянец, то и дело менявший оттенок ее щек.

– А ты не против того, чтобы сказать мне, что ты ему ответишь? – спросила Джо более уважительным тоном.

– Вовсе нет. Тебе уже шестнадцать, ты достаточно взрослая, чтобы быть моей наперсницей, а мой опыт может со временем оказаться тебе полезен в твоих собственных делах такого рода.

– Не собираюсь иметь дела такого рода. Забавно смотреть, как другие флиртуют, только я буду чувствовать себя последней дурой, если придется делать это самой, – заявила Джо с довольно встревоженным видом.

– Думаю, нет, если тебе кто-то очень сильно понравится, а ты понравишься ему. – Мег говорила словно сама с собой и посматривала за окно, в переулок, где в летние вечера она частенько видела парочки, гулявшие там в сумерках.

– Я так поняла, что ты собираешься сообщить мне свой ответ этому человеку, – грубо прервала Джо мечтания сестры.

– О, мне просто следует ответить совершенно спокойно и решительно: «Благодарю вас, мистер Брук, вы очень любезны, но я согласна с папой, что пока еще слишком молода, чтобы связывать себя каким-то образом, поэтому прошу вас ничего больше об этом не говорить, и давайте останемся друзьями, какими мы были до сих пор».

– Гмм, это жестко и достаточно холодно! Не верю, что тебе удастся это произнести, и знаю, что он не будет удовлетворен, если ты это скажешь. Если он станет продолжать, как обычно делают отвергнутые любовники в книгах, ты ведь наверняка уступишь, чтобы не ранить его чувства.

– Нет, я не уступлю. Я скажу ему, что я так решила, и с достоинством выйду из комнаты.

Говоря это, Мег поднялась и уже собиралась прорепетировать достойный уход, когда шаги в коридоре заставили ее броситься на свое место и приняться за шитье столь поспешно, словно ее жизнь зависела от того, закончит она именно этот шов в данное время или нет. Джо подавила смешок, вызванный неожиданной переменой настроения, и, когда кто-то робко постучал в дверь, отворила ее с мрачным видом, весьма мало отдававшим гостеприимством.

– Добрый день! Я зашел забрать свой зонт, то есть посмотреть, как сегодня чувствует себя ваш батюшка, – промолвил мистер Брук, несколько смутившись и переводя взгляд с одного девичьего лица на другое.

– Зонт? Он сегодня очень хорошо. И папа… Он на вешалке, сейчас принесу, я скажу ему, если вы пока посидите здесь.

И Джо, в своем ответе удачно перемешавшая отца с зонтом, выскочила из комнаты, давая Мег возможность произнести заготовленную речь и принять полный достоинства вид. Однако стоило ей исчезнуть, как Мег начала потихоньку, бочком двигаться к двери, бормоча:

– Маменька будет рада повидать вас. Посидите, очень вас прошу, я ее позову.

– Не уходите. Неужели вы меня боитесь, Маргарет? – Мистер Брук выглядел таким обиженным, что Мег испугалась, не поступила ли она слишком грубо. Она покраснела до маленьких завитков на лбу, ибо он никогда еще не называл ее «Маргарет», и удивилась тому, как естественно и сладко ей было слышать, что он это произносит. Стремясь выглядеть дружелюбной и вполне «в своей тарелке», она протянула ему руку и с доверчивым и благодарным видом сказала:

– Как могла бы я вас бояться, когда вы были так добры к моему отцу?! Я хотела бы только выразить вам свою благодарность.

– Можно, я скажу вам, как это сделать? – спросил мистер Брук, удерживая маленькую ручку в обеих своих и глядя сверху вниз на Мег с такой любовью в прекрасных карих глазах, что сердце у нее затрепетало и ей захотелось одновременно и броситься бежать, и остаться слушать.

– О нет, пожалуйста, не надо! Я… лучше не надо, – пробормотала она, пытаясь вытянуть свою ладошку из его рук и испуганно глядя на него вопреки тому, что только что отрицала.

– Я не стану докучать вам. Я только хочу знать, нравлюсь ли я вам хоть немного, Мег. Я так люблю вас, дорогая, – нежно добавил мистер Брук.

Наступил тот самый момент, когда ей следовало произнести ту самую речь, однако Мег ее не произнесла. Она ее забыла напрочь – всю, от слова до слова. Она опустила голову и ответила:

– Я не знаю, – так тихо, что Джон вынужден был наклониться, чтобы разобрать еле слышный глупенький ответ.

Казалось, он решил, что ответ его устраивает, потому что он улыбнулся, как человек, вполне удовлетворенный, пожал пухленькую ручку и сказал своим самым убеждающим тоном:

– А вы не могли бы попытаться выяснить это? Я так хотел бы это узнать, потому что я не смогу работать в полную силу, если не буду знать, заслужу ли я свою награду в конце концов или нет.

– Я… слишком… молода, – еле выговорила Мег, поражаясь, отчего это она вся дрожит, но тем не менее радуется тому, что происходит.

– Я буду ждать. А тем временем вы, возможно, научитесь меня любить. Ведь это не будет слишком трудным домашним заданием, правда, дорогая?

– Нет, если я сочту это возможным, только…

– Прошу вас, сочтите возможным этому научиться, Мег! Ведь я так люблю учить, а это гораздо легче, чем выучить немецкий язык, – перебил ее Джон, завладевая ее второй рукой, так что она уже никак не могла спрятать лицо, когда он наклонился, чтобы заглянуть ей в глаза.

Тон мистера Брука был, как и подобает, вполне умоляющим, однако, украдкой бросив на него робкий взгляд, Мег увидела, что глаза его светились не только нежностью, но и весельем, а на губах играла довольная улыбка человека, не сомневающегося в своем успехе. Она почувствовала себя уязвленной. Глупые уроки кокетства, преподанные ей Энни Моффат, пришли ей на ум, и желание властвовать, дремлющее в груди даже самых лучших маленьких женщин, вдруг пробудилось в Мег и завладело всем ее существом. Она почувствовала странное возбуждение и, не зная, как поступить, поддалась капризному порыву, вырвала свои ладони из его рук и произнесла недовольным тоном:

– Нет, не сочту возможным. Пожалуйста, уходите и оставьте меня в покое!

Бедный мистер Брук! Он выглядел так, словно его прелестный воздушный замок рушился прямо ему на голову, так как ему никогда еще не приходилось видеть Мег в таком настроении, и это привело его в полнейшее замешательство.

– Вы говорите это серьезно? – обеспокоенно спросил он, следуя за ней, поскольку она направилась прочь из комнаты.

– Да, серьезно. Я не желаю, чтобы меня беспокоили такими вещами. Папа говорит, что мне это не нужно, что это слишком рано, и я не хочу.

– А разве мне нельзя надеяться, что вы со временем можете передумать? Я буду ждать, не стану ничего говорить, пока не пройдет достаточное для вас время. Не нужно играть со мною, Мег, я такого о вас и подумать не мог.

– А вы и не думайте. Я бы хотела, чтобы вы обо мне вовсе ничего не думали, – заявила Мег, получая греховное удовлетворение от возможности испытывать не только терпение любящего ее человека, но и собственную власть над ним.

Теперь он побледнел и стал мрачен и выглядел гораздо более похожим на восхищавших ее книжных героев, только он не ударял себя по лбу, не расхаживал по комнате, как это делали те, он просто стоял, глядя на нее в такой печальной задумчивости, что она почувствовала, как – вопреки ее желанию – сердце ее смягчается.

Не могу сказать, что случилось бы далее, если бы как раз в эту минуту тетушка Марч не вошла, ковыляя, в гостиную.

Старая дама не смогла преодолеть настоятельное стремление повидать своего племянника, так как она встретила Лори, когда выходила подышать свежим воздухом, и, услышав от «этого мальчишки» о возвращении мистера Марча, сразу же приехала его навестить. Вся семья была занята своими делами в дальней части дома, и тетушка Марч тихонько прошла через прихожую, надеясь сделать им сюрприз. Она действительно сделала сюрприз этим двоим, застав их врасплох, так что Мег вздрогнула, словно увидев привидение, а мистер Брук поспешил укрыться в кабинете.

– Милосердные Небеса, что тут происходит? – вскричала старая дама, стукнув тростью об пол и переводя взгляд с бледного лица молодого джентльмена на красное лицо юной леди.

– Это д-друг папеньки. Я т-так удивилась, увидев вас! – заикаясь, объяснила Мег. Она чувствовала, что ей придется теперь выслушать целую проповедь.

– Это вполне очевидно, – едко заметила тетушка Марч, усаживаясь в кресло. – Но что же такое говорит тебе этот папенькин друг, отчего ты становишься похожей на пион? Тут творится что-то неладное, и я настаиваю на том, чтобы узнать, в чем дело, – последовал новый удар тростью об пол.

– Мы просто разговаривали. Мистер Брук зашел за своим зонтиком, – начала было Мег, желавшая, чтобы мистер Брук вместе со своим зонтиком благополучно и как можно скорее оказался за пределами этого дома.

– Брук? Домашний учитель того мальчишки? А-а! Теперь я понимаю. Я все про это знаю. Джо по ошибке проговорилась про одно сообщение в письме вашего отца, и я заставила ее все мне рассказать. Ты, надеюсь, не приняла его предложение, деточка, нет? – вскричала совершенно скандализованная тетушка Марч.

– Тише! Он же услышит! Мне позвать маменьку? – с беспокойством спросила Мег.

– Пока нет. Мне нужно кое-что тебе сказать, и я должна сделать это тотчас, чтобы облегчить душу. Скажи-ка мне, ты намерена выйти замуж за этого Кука? Если да, то тебе не достанется ни единого пенни из моих денег. Запомни это и будь разумной девочкой, – внушительно закончила старая дама свою речь.

Надо сказать, что тетушка Марч в совершенстве владела искусством возбуждать дух сопротивления в самых покладистых людях и получала от этого большое удовольствие. Даже лучшие из нас бывают чуть-чуть приперчены какой-нибудь неправильностью, особенно в наши юные годы, да когда к тому же влюблены. Если бы тетушка Марч уговаривала Мег принять предложение Джона Брука, Мег, скорее всего, заявила бы, что и не подумает это сделать, но, поскольку ей было безоговорочно приказано не любить этого молодого человека, она немедленно пришла к решению его любить, а склонность, как и толика неправильности, облегчили ей приход к решению, и, будучи к этому моменту и так возбуждена, Мег воспротивилась тетушке Марч с необычайной силой духа.

– Я выйду замуж за кого захочу, тетушка Марч, а вы можете оставить ваши деньги, кому вы захотите, – сказала она, с решительным видом кивнув головой.

– Скажите пожалуйста! Так-то вы принимаете мои советы, мисс?! Вы со временем об этом пожалеете: вот попробуете с милым рай в шалаше и обнаружите, что ничего не получается.

– Это не может быть хуже, чем то, что некоторые обнаруживают в больших богатых домах, – запальчиво возразила Мег.

Тетушка Марч надела очки и устремила на Мег пронзительный взор, ибо она никогда еще не видела сию девицу в подобном настроении. Мег же себя и сама не узнавала, такую смелость и независимость она ощущала в себе, так была рада защитить Джона и утвердить свое право на любовь к нему, если захочет его любить! Тетушка Марч поняла, что начала неправильно, и после небольшой паузы решила сделать новый заход, сказав таким мягким тоном, на какой только была способна:

– Послушай, Мег, милая моя, будь же разумной и последуй моему совету. Я желаю тебе добра и не хочу, чтобы ты испортила себе всю жизнь, совершив ошибку в самом ее начале. Тебе надо сделать хорошую партию и помочь твоим родным. Твой долг выйти за богатого, и это надо тебе внушить.

– А папа и мама так не считают. Им нравится Джон, хотя он беден.

– Родители твои, моя милая, наделены житейской мудростью не более, чем пара грудных младенцев.

– И я этому рада! – воскликнула Мег.

Не обратив внимания на ее возглас, тетушка Марч продолжала проповедовать:

– Этот Рук беден, и у него нет никаких богатых родственников, не правда ли?

– Да, но у него много друзей – они его горячо любят.

– Человек не может жить на средства друзей. Попробуй разок – и увидишь, какой холодной станет их горячая любовь. И никаким крупным делом он не занимается?

– Пока нет. Мистер Лоренс собирается ему в этом помочь.

– Ну, это ненадолго. Джеймс Лоренс – старик со странностями, на него не стоит полагаться. Так что, ты собираешься выйти замуж за человека без денег, без положения в обществе и без своего дела и будешь работать тяжелее, чем сейчас, когда могла бы прожить в полном довольстве все свои дни, послушав меня и сделав лучшую партию? Я полагала, что у тебя больше здравого смысла, Мег.

– Я не могла бы сделать лучшую партию, проживи я в ожидании целых полжизни! Джон добрый и мудрый, у него целая куча талантов, он готов и любит работать и наверняка продвинется – он полон энергии и очень смел. Все его любят и уважают, и я горжусь тем, что я ему нравлюсь, хотя бедна и еще так молода и глупа, – с полной серьезностью проговорила Мег, и выглядела она при этом красивее, чем когда-либо.

– Он же знает, что у тебя есть богатые родственники, деточка. Вот и весь секрет его любви, как я подозреваю.

– Тетушка Марч! Как вы смеете говорить такие вещи? Джон выше этого, он не способен на такую низость, и я не стану ни минуты вас слушать, если вы будете говорить такое! – с возмущением воскликнула Мег, забыв обо всем, кроме несправедливости подозрений старой дамы. – Мой Джон никогда не женился бы ради денег, как и я не вышла бы из-за денег замуж. Мы оба готовы работать и собираемся подождать. Я не боюсь бедности, потому что до сих пор была счастлива, и я знаю, что буду счастлива с ним, потому что он меня любит, а я…

Тут Мег вдруг остановилась, припомнив, что еще не приняла решения, что велела «своему Джону» уйти и что он, может быть, сейчас слышит ее непоследовательные заявления.

Тетушка Марч очень рассердилась. Она от всей души стремилась выдать свою красивую внучатую племянницу за богатого человека, а что-то в счастливом лице юной девушки заставило одинокую старую женщину почувствовать не только печаль, но и разочарование.

– Ну что же. Тогда я умываю руки – мне до всего этого нет никакого дела. Ты – своевольное дитя и потеряла больше, чем предполагаешь, в результате этой глупости. Но нет, я не остановлюсь. Я в тебе разочаровалась, и сейчас у меня не хватает духу на то, чтобы увидеться с твоим отцом. Не жди от меня ничего, когда выйдешь замуж. Пусть о тебе позаботятся друзья твоего мистера Брука. Я же с тобою покончила – навсегда.

И, захлопнув дверь прямо в лицо Мег, тетушка Марч отбыла восвояси, возмущенная до глубины души. Казалось, она увезла с собой всю храбрость Мег, так как, оставшись в одиночестве, девушка постояла с минуту, не в силах понять, смеяться ей или плакать. Но прежде чем она успела принять решение, ею завладел мистер Брук, единым духом проговоривший:

– Я не мог не слышать, Мег! Спасибо вам, что защищали меня, и я благодарен тетушке Марч, доказавшей, что я вам хоть немного дорог.

– Я не знала, насколько вы мне дороги, пока тетушка Марч не начала вас оскорблять, – начала Мег.

– Значит, я не должен уйти? Я могу остаться и быть счастлив, правда, дорогая?

И тут снова появилась прекрасная возможность произнести сокрушительную речь и совершить величественный уход, однако Мег и не подумала сделать ни то ни другое: она навеки опозорила себя в глазах Джо, беспомощно прошептав «да, Джон!» и спрятав лицо в его жилете.

Минут через пятнадцать после отъезда тетушки Марч Джо тихо сошла вниз по лестнице, остановилась на миг у двери гостиной и, не слыша из-за нее ни звука, кивнула с довольной улыбкой и сказала себе: «Она его выпроводила прочь, так что этот вопрос решен. Пойду послушаю, как все забавно вышло, и мы с ней хорошо посмеемся».

Однако посмеяться бедняжке Джо так и не удалось, ибо на самом пороге она была прикована к месту зрелищем, заставившим ее рот распахнуться так же широко, как раскрылись ее глаза. Готовая войти и восторжествовать над поверженным врагом, а также восхвалить решительность сестры, отвергнувшей неприемлемого претендента, она была потрясена, узрев вышеупомянутого врага, в безмятежном спокойствии сидящего на диване, и свою решительную сестру, восседавшую у него на коленях, будто на троне, с выражением унизительной покорности на лице. Джо то ли охнула, то ли громко набрала в грудь воздуха, словно неожиданно попала под холодный душ, ибо от столь неожиданного оборота дел у нее действительно перехватило дыхание. Обернувшись на этот странный звук, влюбленные увидели Джо в дверях. Мег тотчас вскочила с видом одновременно гордым и смущенным, однако «этот человек», как называла его Джо, на самом деле рассмеялся и сказал, с полным хладнокровием целуя потрясенную новоприбывшую:

– Сестрица Джо, поздравьте нас!

К нанесенной ране добавилось еще и оскорбление, и это было уже слишком во всех отношениях, так что Джо, проделав какие-то странные жесты руками, безмолвно исчезла из гостиной. Взбежав вверх по лестнице и ворвавшись в комнату, она перепугала маменьку и выздоравливающих пациентов трагическим возгласом:

– Ох, пусть кто-нибудь спустится вниз и что-нибудь сделает! Скорей! Джон Брук ведет себя ужасающе, а Мег это нравится!

Мистер и миссис Марч поспешно покинули комнату, а Джо, бросившись на кровать, бурно разрыдалась, в то же время бранясь и сообщая ужасную новость Бет и Эми. Младшие девочки, однако, сочли эту новость вполне приятным и интересным событием, так что на долю Джо досталось от них весьма мало сочувствия, и она отправилась наверх, в любимое убежище на чердаке – поведать о своих неприятностях крысам.

Никто так никогда и не узнал, что происходило в тот день в гостиной, но беседа была очень долгой, говорилось очень много, и молчаливый мистер Брук поразил своих друзей красноречием и силой духа, с которыми он отстаивал свое сватовство, рассказывал о собственных планах и убедил их устроить все именно так, как он сам того хотел.

Гонг к вечернему чаю прозвучал прежде, чем он закончил описывать рай, который он намеревался своим трудом создать для Мег, но к ужину он гордо повел ее сам, причем оба выглядели такими счастливыми, что у Джо не хватило духу ни на ревность, ни на мрачный вид. Огромное впечатление на Эми произвела преданность Джона ее сестре и достоинство, с которым Мег это принимала. Бет смотрела на них сияющими глазами с почтительного расстояния, а мистер и миссис Марч оглядывали юную пару таким нежным и радостным взором, что стало вполне очевидно, как права была тетушка Марч, назвав их «наивными, словно пара грудных младенцев». Все ели мало, но выглядели очень счастливыми, и старая комната словно помолодела и поразительно посветлела, когда в ней началась первая в этом семействе история любви.

– Теперь ты уже не сможешь сказать, что ничего приятного никогда больше не происходит, правда, Мег? – спросила Эми, в то же время пытаясь решить, как ей сгруппировать этих влюбленных в этюде, который она планировала написать.

– Конечно же нет! Столько приятного произошло с тех пор, как я это говорила! Может показаться, целый год прошел, – отвечала Мег, которая пребывала в мечтательном блаженстве, высоко вознесясь над столь обыденными вещами, как хлеб с маслом.

– На этот раз радости быстро следуют за горестями, поэтому, я думаю, можно надеяться, что начались перемены, – сказала миссис Марч. – В большинстве семей время от времени случается тот или иной год, переполненный событиями. У нас таким получился нынешний, но он в конце концов завершается хорошо.

– Надеюсь, наступающий закончится получше, – проворчала Джо, которой тяжко было видеть, насколько Мег прямо у нее на глазах поглощена этим чужаком, ибо Джо не очень многих людей любила всей душой и всегда боялась утраты или малейшего ослабления их привязанности к ней самой.

– А я надеюсь, что третий год после этого будет окончен еще лучше, если я доживу до осуществления своих планов, – произнес мистер Брук, улыбнувшись Мег так, будто все теперь для него стало возможным.

– А разве это не слишком долго – столько ждать? – спросила Эми, ужасно торопившаяся на свадьбу.

– Мне столькому нужно будет научиться, прежде чем я почувствую себя готовой, что этот срок мне кажется довольно коротким, – ответила Мег с милой степенностью, какой прежде никогда не замечалось на ее лице.

– Вам нужно будет всего лишь ждать, дорогая, всю работу буду делать я, – заявил Джон, начиная свой труд с того, что подал Мег ее салфетку с таким видом, что Джо потрясла головой и, услышав, как хлопнула входная дверь, с облегчением сказала себе: «Вот идет Лори. Теперь можно будет поговорить о чем-нибудь вполне разумно».

Однако Джо ошибалась. Лори вошел приплясывая, в прекрасном расположении духа, с огромным, похожим на свадебный, букетом цветов для «миссис Джон Брук», и явно действовал под ложным убеждением, что все произошедшее стало возможным в результате его отличного руководства.

– Я знал, что Брук добьется своего, он всегда добивается, потому что, когда он решает что-то сделать, он это сделает, хоть камни с неба падай! – заявил Лори, едва вручив свой букет и поздравив помолвленных.

– Премного обязан за такую рекомендацию. Принимаю ее как доброе предзнаменование на будущее и тут же, на месте, приглашаю вас на свою свадьбу, – отвечал мистер Брук, чувствовавший себя теперь в мире со всем человечеством и даже со своим проказливым учеником.

– Я явлюсь, будь я даже на краю света, хотя бы лишь затем, чтобы увидеть физиономию Джо во время этого события – такое зрелище достойно столь долгого путешествия! У вас вовсе не праздничный вид, мэм, в чем дело? – спросил Лори, проследовав за ней в дальний угол гостиной, в которую все перешли, чтобы приветствовать мистера Лоренса.

– Я не одобряю этого брака, но решила смириться и не произнесу ни слова против, – торжественно пообещала Джо. – Вам не понять, как тяжело мне отказаться от Мег, – добавила она чуть дрогнувшим голосом.

– Вы от нее вовсе не отказываетесь, вы просто делите ее пополам, – попытался успокоить ее Лори.

– Никогда уже не будет так, как было прежде. Я потеряла моего самого дорогого друга, – вздохнула Джо.

– Но ведь у вас во всяком случае есть я. Я не слишком на многое гожусь, я понимаю, но я всегда останусь рядом, Джо, все и каждый день моей жизни. Это так, честное слово! – произнес Лори то, что думал на самом деле.

– Я знаю, что так и будет, и я ужасно благодарна вам за это. Вы всегда такая мне поддержка, Тедди, – отвечала Джо, пожимая ему руку с искренней признательностью.

– Ну и хорошо, а теперь – прочь уныние, будьте молодцом. Вы же видите – всё в порядке, Мег счастлива, Брук будет порхать, как на крыльях, и незамедлительно все устроит, дедуля ему поспособствует, и будет так здорово видеть Мег в ее собственном маленьком домике. А мы будем замечательно проводить время, когда она уедет, потому что я довольно скоро окончу колледж и мы отправимся за границу в какое-нибудь из самых интересных путешествий. Разве это вас не утешит?

– Пожалуй, утешит, но кто может знать, что случится через три года? – задумчиво проговорила Джо.

– Это верно. Но разве вам не хотелось бы заглянуть немного вперед и увидеть, где мы все будем тогда? Мне бы хотелось, – сказал Лори.

– Думаю, нет. Ведь я могу увидеть там что-то печальное, а все выглядят такими счастливыми сейчас, что вряд ли можно было бы хоть что-то улучшить. – И взгляд Джо обежал комнату, постепенно все больше светлея, так как представшая перед ней панорама радовала глаз.

Отец и мать сидели рядом, молча переживая вновь первую часть истории любви, начавшуюся для них около двадцати лет назад. Эми рисовала влюбленных, сидевших отдельно от остальных, в их собственном волшебном мире, и свет этого прекрасного мира с большим изяществом играл на их лицах, но юная художница не умела этого передать. Бет лежала на диване, беседуя со своим старым другом, державшим ее маленькую ручку так, будто он чувствовал, что девочка обладает властью провести его по той полной умиротворения дороге, по которой идет сама. Джо опустилась на свое любимое низкое сиденье со спокойным, серьезным видом, который был ей более всего к лицу, а Лори, опершись на спинку ее стула так, что его подбородок находился вровень с ее курчавой головой, улыбался с самым дружелюбным видом и кивал ей из высокого зеркала, где отражались они оба.

На этом опускается занавес, закрывая Мег, Джо, Бет и Эми. Поднимется ли он снова, зависит от приема, который будет оказан первому акту семейной драмы под названием «Маленькие женщины».

Юные жены

Глава первая. Сплетни

Итак, чтобы снова начать и суметь попасть на свадьбу Мег, освободившись от посторонних мыслей, хорошо будет немного посплетничать о семействе Марч. И позвольте мне сразу же предупредить, что, если кто-то из старожилов найдет – как я опасаюсь, – что в этой истории слишком много «влюбленничают» (у меня нет опасений, что молодежь станет возражать против этого), я смогу лишь повторить вслед за миссис Марч: «Чего же иного можно ожидать, если в доме четыре веселые девчушки, а по соседству – малец удалой сорванец?!»

Прошедшие три года мало что изменили в тихой жизни этого семейства. Война закончилась, мистер Марч благополучно пребывает дома, погруженный в свои книги и в дела своего небольшого прихода, прихожане которого находят в нем пастыря столько же по призванию, сколько и по милости Господней. Мистер Марч по своей натуре – человек спокойный, хорошо образованный, обогащенный мудростью, что бывает еще ценнее учености, милосердием, что всех людей называет братьями, благочестием, что расцветает характером прекрасным и полным достоинства.

Эти качества и, несмотря на его бедность, неподкупная честность, стоявшая преградой более мирским путям к успеху, всегда привлекали к нему многих достойных восхищения людей столь же естественно, как благоуханные растения влекут к себе пчел, и столь же естественно он отдавал им мед, в который за пятьдесят лет трудного опыта не просочилось ни капли горечи. Серьезные молодые люди видели в седовласом ученом человека душой столь же молодого, как они; вдумчивые или чем-то удрученные женщины инстинктивно тянулись к нему со своими сомнениями, уверенные, что найдут у него самое искреннее сочувствие, смогут получить самый мудрый совет. Грешники приходили к нему поведать о своих прегрешениях и получали от этого чистого сердцем старого человека не только заслуженный выговор, но и отпущение. Люди одаренные находили в нем прекрасного собеседника. Честолюбивые замечали, что его стремления благороднее, чем их собственные, и даже души совершенно «мирские», ради успеха готовые на все, признавали, что его убеждения прекрасны, хотя, конечно же, «никогда не окупаются».

Окружающие полагали, что домом правят пять энергичных женщин, и на самом деле так оно и было во многих отношениях; однако молчаливый, погруженный в свои книги ученый тем не менее был настоящим главою семейства, совестью всех и каждого в доме, их опорой и утешителем, ибо именно к нему в трудные минуты всегда обращались эти деятельные женщины со своими тревогами, находя в нем мужа и отца в самом истинном смысле этих священных слов. Сердца дочерей были доверены попечению матери, духовные же стремления – попечению отца, и обоим родителям, которые всю жизнь так преданно трудились ради них, дочери отдавали любовь, все возраставшую по мере того, как они взрослели, и связавшую их вместе столь нежно и нерушимо сладчайшими узами, что осчастливливают жизнь и помогают пережить саму смерть. Миссис Марч все так же оживлена и бодра, хотя седины в ее волосах стало больше, чем было, когда мы видели ее в прошлый раз. Сейчас она настолько занята делами Мег, что госпитали и дома, по-прежнему переполненные ранеными и больными «мальчиками», да и солдатские вдовы тоже скучают без материнской заботы этой ласковой миссионерки.

Джон Брук мужественно выполнял свой воинский долг в течение года, был ранен, отправлен домой, и ему не разрешили возвратиться в строй. Он не получил ни звезд, ни нашивок, но он их, конечно, заслуживал, ибо с готовностью рисковал всем, что имел, а ведь жизнь и любовь весьма драгоценны в ту пору, когда они в полном цвету. Совершенно смирившись со своим увольнением из армии, Джон посвятил свои усилия тому, чтобы быстрее вылечиться, приняться за работу и создать домашний очаг для Мег. Со свойственными ему здравомыслием и стойкой независимостью характера он отказался принять более щедрые предложения мистера Лоренса и поступил на должность бухгалтера, считая, что лучше начать с того, чтобы честно зарабатывать деньги, чем пойти на риск и заняться бизнесом на деньги, взятые в долг.

Мег провела эти годы, по-прежнему работая, но и ожидая, и становясь все более женственной: она овладевала искусством вести дом и к тому же становилась все краше и краше – ведь любовь великолепно умеет делать нас красивее! Разумеется, у нее были девичьи амбиции, девичьи мечты, и она чувствовала некоторое разочарование при мысли о том, как скромно должна начаться ее новая жизнь. Нед Моффат только что женился на Сэлли Гардинер, и Мег не могла не сравнивать их великолепный дом и прекрасный экипаж, множество подарков и прелестный свадебный наряд подруги с тем, что будет у нее, не могла не желать втайне, чтобы и она сама обладала такими же замечательными вещами. Но почему-то зависть и тревога тут же исчезали, стоило ей подумать о стойком терпении, о любви и упорном труде, каким Джону удалось обрести для нее тот небольшой дом, что ждал ее теперь, и когда они сидели вместе в сумерках, обсуждая свои скромные планы, будущее тотчас представлялось таким прекрасным и светлым, что Мег забывала о великолепии Сэлли и чувствовала себя самой счастливой девушкой во всей христианской вселенной.

Джо больше не вернулась к тетушке Марч, потому что старая дама так привязалась к Эми, что подкупила ее предложением оплачивать ее уроки рисования у одного из лучших учителей города, а ради этого Эми была бы готова служить и гораздо более суровой госпоже. Так что теперь она посвящала свои утра исполнению долга, а дни – удовольствиям и преуспевала во всем. Джо тем временем целиком отдавалась литературе и Бет – девочка была все еще слаба здоровьем, хотя тяжелая скарлатина стала уже делом давнего прошлого. Бет вовсе не превратилась в инвалида в полном смысле этого слова, но ее щеки никогда больше не розовели так ярко, и она не походила на то пышущее здоровьем создание, каким была раньше. Тем не менее она всегда оставалась полной надежд, счастливой и спокойной, не переставала молчаливо выполнять свои любимые обязанности – быть другом всем и каждому и сущим ангелом в доме задолго до того времени, когда те, кто так сильно ее любил, научились это понимать.

Пока газета «Спред Игл»[106] платила Джо по доллару за колонку ее «вздора», как она называла эти рассказы, наша сочинительница чувствовала себя «женщиной со средствами» и аккуратно плела свои романтические небылицы. Однако в ее деятельной душе и честолюбивом мозгу заваривались великие планы, а на чердаке, в старом, обитом жестью кухонном столе, медленно, но неуклонно росла испещренная кляксами многостраничная рукопись, которой в один прекрасный день предстояло запечатлеть имя Марч на скрижалях славы.

Лори, почтительно выполняя свой долг, к великому удовольствию деда, поступил в колледж и теперь проходил курс учения самым по возможности легким образом, получая не меньшее, чем его дедушка, удовольствие. Всеобщий любимец, благодаря деньгам, прекрасным манерам, недюжинному таланту и необычайному добросердечию, из-за которого он вечно попадал во всяческие передряги, пытаясь вытащить из них кого-то другого, юный Лоренс оказался лицом к лицу с опасностью стать человеком, до предела избалованным. И возможно, так оно и случилось бы, как это бывает со многими мальчиками, подающими большие надежды, если бы Лори не обладал талисманом против такого зла: он помнил о добром старике, всем существом своим заинтересованном в успехе внука, о женщине-друге, что по-матерински не спускала с него глаз, словно он и вправду был ее сыном, и, наконец, но вовсе не в последнюю очередь он знал, что четыре чистых сердцем девушки любят его, им восхищаются и каждая из них верит в него всей душой.

Разумеется, он был всего лишь «блистательный отпрыск рода человеческого»: он озорничал и флиртовал, пытался быть модным щеголем, увлекался то водным спортом, то гимнастикой, то сентиментальничал, послушно следуя повелениям моды своего колледжа; он подшучивал над другими студентами, а те подшучивали над ним, он широко пользовался студенческим жаргоном и не единожды оказывался на грани исключения – временного, а то и окончательного. Однако причиною его озорства всегда бывало веселое расположение духа и любовь к забавам, так что Лори удавалось спасти положение откровенным признанием вины, достойной компенсацией ущерба или непреодолимой силой убеждения, которой он владел в совершенстве. На самом деле он даже гордился тем, как ему удается выпутываться из почти безвыходных ситуаций, и ему нравилось волновать девиц Марч подробнейшими описаниями своих триумфов над гневными кураторами[107], достопочтенными профессорами и поверженными противниками.

«Джентльмены нашей группы» стали героями в глазах четырех девиц, которым никогда не надоедало слушать о подвигах «наших ребят». Девицам даже дозволялось купаться в лучах улыбок, расточаемых этими великими существами, когда Лори приезжал с ними к себе домой из колледжа.

Этой высокой честью особенно наслаждалась Эми, ставшая у них «царицей бала», ибо сия юная леди рано почувствовала в себе – и научилась использовать – дар очарования, которым она была наделена от рождения. Мег была слишком поглощена своим собственным и совершенно исключительным Джоном, чтобы интересоваться какими-то другими владыками Вселенной, застенчивая Бет осмеливалась лишь время от времени поглядывать на них издалека и изумляться, как это Эми решается ими командовать, ну а Джо чувствовала себя в их среде совершенно в своей стихии, и ей было трудно удержаться от подражания манерам этих джентльменов, их выражениям и поступкам, что для нее казалось более естественным, чем внешняя благопристойность, предписываемая юным леди. Всем «нашим ребятам» Джо нравилась невероятно, но никто и не думал в нее влюбиться, хотя очень немногие избежали соблазна уплатить сентиментальную дань в виде пары-другой вздохов у обители Эми. А раз уж мы заговорили о сантиментах, это должно совершенно естественно привести нас к «Давкоту»[108].

Таково было имя небольшого дома из коричневого кирпича – первого домашнего очага, который мистер Брук приготовил для Мег. Окрестил его так не кто иной, как Лори, заявивший, что такое имя в высшей степени подобает обиталищу нежных влюбленных, которые не только целуются да милуются, но еще и воркуют, словно голубок и горлица. «Давкот» был крохотный домик, с маленьким садом за ним и лужайкой впереди, почти такой же величины, как носовой платок. Здесь Мег намеревалась устроить фонтан, насадить кустарник и массу прелестных цветов; правда, в настоящее время роль фонтана исполняла потрепанная непогодой урна, видом своим весьма напоминавшая сильно потрепанную непогодой бадью для помоев, кустарник состоял из нескольких молоденьких лиственниц, пока еще не решивших, стоит ли им жить или лучше сразу помереть, а на массу цветов пока намекали лишь полчища палочек, намечавших места, куда должны были лечь семена. Разумеется, коридор в доме был так узок, что явилось великой удачей отсутствие у них фортепиано, ибо никакое фортепиано никогда не могло бы протиснуться там в целости и сохранности; столовая была так мала, что шестеро обедающих с трудом могли бы в ней поместиться, а лестница, ведущая на кухню, казалась созданной со специальной целью низвергать слуг и разнообразный фарфор прямо в ларь для угля. Но стоило лишь привыкнуть к этим не очень значительным недостаткам, как оказывалось, что все здесь совершенно безупречно, ибо здравый смысл и хороший вкус главенствовали при выборе обстановки и результат удовлетворял самым высоким требованиям. В доме не было мраморных столиков и высоких зеркал, не было и кружевных гардин в маленькой гостиной, зато была простая мебель, множество книг, пара-тройка чудесных картин, жардиньерка в эркере, полная цветов, и разложенные повсюду милые подарки от друзей, ставшие еще более милыми благодаря полным любви запискам, в них вложенным.

Я не думаю, что Психея из париана[109], подарок от Лори, утратила хоть малую толику своей прелести оттого, что Джон сам приделал к стене полочку, на которую ее поставили; что у какого-нибудь драпировщика простые муслиновые занавеси могли бы висеть более изящными складками, чем выйдя из художнических рук Эми; или что какая-то другая кладовая оказалась бы более полна припасов, сопровождаемых веселыми словами, добрыми пожеланиями и выражением самых счастливых надежд, чем кладовая маленького дома, куда Джо вместе с матерью доставили для Мег разнообразные ящики, бочонки и пачки; и я до глубины души уверена, что с иголочки новая кухонька никогда не выглядела бы такой уютной, если бы Ханна не переставляла каждую кастрюлю и сковородку туда и сюда по дюжине раз и не разложила бы дрова в камине так, что его можно было разжечь в ту же минуту, как «мисус Брук войдет в еёный дом». Сомневаюсь к тому же, что какая-нибудь иная юная хозяйка начинала самостоятельную жизнь со столь богатым запасом тряпок для пыли, тряпок-прихваток и мешочков для лоскутов, ибо заботливая Бет нашила их столько, что Мег всего этого хватит до серебряной свадьбы. А еще она придумала три разных вида посудных тряпочек – специально для сверхспешного мытья свадебных тарелок и чашек.

Люди, делающие себе все эти вещи на заказ, не имеют даже понятия о том, чтó они теряют, потому что самые неприятные домашние обязанности становятся приятнее, если выполнять их помогают любящие руки, и Мег обнаружила столько доказательств этого, что все в ее крохотном гнездышке – от скалки на кухне до серебряной вазы на столе в гостиной – красноречиво говорило о родном доме, о любви и нежной заботливости близких.

Какие счастливые часы проводили они, вместе всё планируя, как торжественно совершали экскурсии по магазинам, какие забавные ошибки они делали и какой неудержимый хохот вызывали у них смехотворные «выгодные приобретения» Лори. Из любви к забавным шуткам этот юный джентльмен, почти уже окончивший колледж, по-прежнему оставался еще мальчишкой. Последним его капризом стало привозить в каждый из его еженедельных приездов домой какую-нибудь новую, полезную и хитроумную вещицу для молодой хозяйки. То мешок замечательных прищепок для белья, то чудесную мельничку для мускатных орехов, развалившуюся на куски при первой же попытке ее использовать, затем – очиститель для ножей, попортивший все вычищенные им ножи, а то еще специальную щетку для ковра, счищавшую с ковра ворс, но оставлявшую на нем пыль и грязь, потом – быстродействующее мыло, экономящее усилия и сдирающее с рук кожу, безупречную оконную замазку, прочно прилипавшую исключительно к пальцам разочарованного покупателя, а не к чему-либо иному, и, наконец, всяческие скобяные изделия, от игрушечной копилки для лишних монеток до поразительного бака для кипячения, который должен стирать белье посредством собственного пара, с явной перспективой непременно взорваться во время этого процесса.

Напрасно Мег упрашивала Лори остановиться, напрасно Джон смеялся над ним, а Джо называла его «Мистер Тудлз»[110]. Но юным джентльменом овладело маниакальное стремление поощрять американскую изобретательность, а также желание обеспечить друзей ее результатами надолго вперед. Так что каждая новая неделя становилась свидетельницей нового абсурда.

Наконец все было сделано, Эми даже успела расположить разноцветные брусочки мыла так, чтобы они соответствовали цвету обоев в каждой из по-разному оклеенных комнат, а Бет – накрыть стол для первой трапезы в новом доме.

– Ну как, ты довольна? Тебе уже представляется, что здесь ты – у себя дома? Чувствуешь ли сейчас, что сможешь быть здесь счастлива? – спросила миссис Марч, обходя новые владения Мег об руку с дочерью, ибо как раз теперь они обе явно стремились быть как можно ближе и нежнее друг с другом, чем когда-либо прежде.

– Да, мама, совершенно довольна благодаря вам всем и до того счастлива, что даже говорить об этом не могу. – И взгляд Мег сказал гораздо больше, чем ее слова.

– Вот если бы она завела хотя бы одну или двух служанок, тогда все было бы в порядке, – заявила Эми, выходя к ним из гостиной: там она пыталась решить, где лучше смотрится бронзовый Меркурий – на этажерке или на каминной полке.

– Мы с мамой говорили об этом, и я думаю попробовать для начала последовать ее примеру. У меня ведь будет так мало обязанностей, что с Лотти на побегушках по моим поручениям и с ее всегдашней готовностью мне в чем-то помочь у меня едва достанет работы, чтобы не дать мне совсем облениться или заскучать по родному дому, – безмятежным тоном откликнулась Мег.

– А у Сэлли Моффат целых четыре… – начала было Эми.

– Если бы Мег завела себе четырех служанок, они не поместились бы у нее в доме и хозяину с хозяйкой пришлось бы разбить для себя лагерь в саду, – перебила ее Джо, которая в этот момент, завернувшись в огромный синий фартук, наводила окончательный блеск на дверные ручки.

– Но ведь Сэлли – не жена бедняка, и то, что у нее много горничных, вполне соответствует ее средствам и прекрасному положению в обществе. Мег с Джоном начинают весьма скромно, но у меня такое ощущение, что в их маленьком доме будет нисколько не меньше счастья, чем в каком-нибудь большом. Молодые девушки вроде Мег совершают величайшую ошибку, когда не оставляют себе никаких иных дел, кроме как наряжаться, отдавать приказания да сплетничать. Когда я только вышла замуж, мне, бывало, так хотелось, чтобы мои новые платья поскорее износились или порвались, тогда я могла бы с наслаждением заняться их починкой – так мне надоело заниматься вышиванием и ухаживать за своим носовым платочком.

– Так почему же вам было не отправиться на кухню и не перевернуть там все вверх дном, готовя разные кушанья, как, по словам Сэлли, она порой делает, чтобы развлечься? – спросила Мег. – Правда, у нее они никогда толком не получаются, и слуги над нею посмеиваются, – добавила она.

– Со временем я туда и отправилась, только не «перевернуть все вверх дном», а поучиться у Ханны, как все это делать, чтобы моим слугам не пришлось надо мной посмеиваться. Тогда это было всего лишь игрой, но пришла пора, и я была поистине благодарна за то, что у меня явилось не только желание, но и способность готовить полезные кушанья для моих маленьких дочек и обходиться без помощи слуг, когда я не могла больше их нанимать. А ты начинаешь с другого конца, Мег, дорогая моя, но урок, выученный тобою теперь, будет полезен и когда Джон станет богаче: ведь хозяйке дома, каким бы великолепным он ни был, следует разбираться в том, как должна выполняться работа, если она хочет, чтобы ей служили честно и добросовестно.

– Да, мама, я уверена, что так оно и есть, – отвечала Мег, уважительно выслушав маленькую лекцию матери, ибо эта самая лучшая из женщин очень любила рассуждать на столь всеобъемлющую тему, как домашнее хозяйство. – А знаете, вот комнатка, которая в моем домике-малышке нравится мне больше всех других, – сказала она минутой позже, когда все они поднялись наверх и она заглянула в чулан для столового и постельного белья с почти доверху заполненными полками.

Там обнаружилась Бет, все еще укладывавшая на свободные полки аккуратные белоснежные стопки и не перестававшая восхищаться великолепным подбором белья. Все дружно рассмеялись в ответ на слова Мег, так как этот бельевой чулан был неистощимым поводом для шуток. Ведь заявив, что, если Мег выйдет замуж за «этого Брука», она не получит ни цента из тетушкиных денег, тетушка Марч оказалась в довольно затруднительном положении, когда время утишило ее гнев и заставило старую даму пожалеть о своей угрозе. Она никогда не нарушала данного ею слова, и ей пришлось довольно сильно напрягать умственные способности, решая, как такое затруднение обойти; в конце концов она придумала план, который вполне удовлетворял ее надобностям. Миссис Кэррол, матери Флоренс, было дано распоряжение купить материю, сшить на заказ и пометить невероятное количество домашнего белья: столовое белье и постельное, полотенца и чехлы для мебели – чего там только не было! – а затем отослать все это в качестве подарка от самой миссис Кэррол, что та преданно и исполнила. Но тайна выплыла наружу, и все семейство получило великое удовольствие, глядя, как тетушка Марч тщетно пытается сделать вид, что совершенно ничего об этом не знает, да еще утверждает, что дарить ей нечего, кроме давно обещанных первой невесте старомодных жемчугов.

– Вот это – вкус настоящей хозяйки дома, какой мне радостно видеть. У меня в молодости была подруга, которая так наладила домашнее хозяйство, что обходилась всего тремя парами простыней, но зато у нее было достаточно полоскательниц для пальцев[111], чтобы подать каждому, когда к обеду приглашались гости, и это ее вполне устраивало, – сказала миссис Марч, поглаживая стопку дамастовых скатертей[112], с поистине женским чутьем восхищаясь их превосходным качеством.

– А у меня нет ни одной полоскательницы для пальцев, зато Ханна говорит, что этого запаса белья мне хватит до конца моих дней. – И Мег выглядела очень довольной, да ведь иначе и быть не могло!

По дороге к дому быстро и решительно шагал широкоплечий молодой человек; его коротко стриженную голову покрывала шляпа, похожая на не слишком глубокий фетровый таз, а на плечах свободно развевался плащ. Он перешагнул через низкую изгородь, не задержавшись, чтобы открыть калитку, и приблизился к миссис Марч, протягивая ей обе руки с сердечным:

– Вот и я, матушка! Да, все в порядке.

Последние слова были ответом на взгляд, устремленный на молодого человека пожилой женщиной – его старшим другом, и прекрасные глаза Лори встретили этот добрый вопрошающий взгляд так открыто, что эта маленькая церемония закончилась, как обычно, материнским поцелуем.

– «Для миссис Джон Брук, с поздравлениями и приветствиями от того, кто это сделал…»[113] Вы просто Божье чудо, Бет! А вы, Джо, – что за ободряющее зрелище! Эми, вы становитесь слишком красивой для незамужней девицы!

Произнося все это, Лори успел вручить Мег сверток в коричневой оберточной бумаге, дернуть Бет за ленточку, поддерживавшую ее волосы, пристально оглядеть огромный фартук Джо и встать в позу иронического восхищения перед Эми, а затем принялся пожимать всем руки, и тут уж заговорили все разом.

– А где же Джон? – обеспокоенно спросила Мег.

– Задержался, чтобы получить лицензию на завтра[114], мэм.

– Кто победил в последнем матче, Тедди? – задала ему вопрос Джо, по-прежнему интересовавшаяся мужскими видами спорта, несмотря на свои девятнадцать лет.

– Наши, разумеется. Жаль, тебя там не было – ты бы на них посмотрела!

– А как поживает прелестная мисс Рэндал? – вопросила Эми с многозначительной улыбкой.

– Еще более жестока, чем всегда. Разве тебе не заметно, как я чахну день ото дня?! – Лори звонко шлепнул себя по широкой груди и издал мелодраматический вздох.

– А какова же его новая шутка? Распакуй же сверток, Мег, и посмотри, – сказала Бет, с большим любопытством взиравшая на бугристый пакет.

– Это – полезная штука, которую надо иметь в доме на случай пожара или ограбления, – пояснил Лори, когда из свертка под смех сестер появилась колотушка ночного сторожа. – В любое время, если Джона не будет дома, а вам, миссис Мег, вдруг станет страшно, просто высуньте ее в окно и тряхните – вся округа поднимется в один момент. Замечательная вещь, не правда ли? – И Лори для примера тут же продемонстрировал им мощь этого устройства, что заставило всех тотчас заткнуть уши.

– Вот вам людская благодарность! Кстати, заговорив о благодарности, я вспомнил, что мне нужно сказать вам: следует поблагодарить Ханну за спасение свадебного торта от разрушения. Я видел, как его несли к вам в дом, когда проходил мимо, и, если бы она мужественно не бросилась на его защиту, я непременно взял бы себе кусок на пробу, потому что он выглядел невероятно соблазнительным.

– Вы когда-нибудь подрастете, Лори, или нет, хотела бы я знать? – произнесла Мег тоном почтенной замужней дамы.

– Я очень стараюсь, мэм, но, боюсь, не смогу подрасти так уж намного, ведь шесть футов[115] – это практически все, чего способны достичь мужчины в наш дегенеративный век, – ответствовал юный джентльмен, чья голова почти касалась небольшой люстры.

– Я полагаю, что будет профанацией – есть в этом новеньком, с иголочки, гнездышке, а так как я невероятно голоден, то предлагаю перенести наше заседание в другое место, – тут же продолжил он.

– Мы с мамой хотим дождаться Джона. Осталось еще кое-что уладить напоследок, – сказала Мег и поспешила прочь.

– Мы с Бет идем к Китти Брайант – взять еще цветов для завтрашнего дня, – проговорила Эми, прикрепляя живописную шляпку к своим живописным кудряшкам и наслаждаясь полученным эффектом ровно столько же, сколь и остальные.

– Пойдемте, Джо, не бросайте человека в беде! Я так истощен, что не способен дойти до дому без посторонней помощи. И пожалуйста, не снимайте ваш фартук, что бы вы в нем ни делали, он вам особенно к лицу, – попросил Лори, однако Джо уже укладывала этот предмет его особого отвращения в объемистый карман своего платья, после чего предложила молодому человеку руку, чтобы придать устойчивости его слабеющим шагам.

– А теперь, Тедди, я хочу серьезно поговорить с вами о завтрашнем дне, – начала Джо, когда они вместе медленно шли прочь от дома. – Вы должны пообещать, что будете вести себя хорошо и не станете разыгрывать никаких шуток, иначе вы сорвете все наши планы.

– Ни единой!

– И не произнесете ничего смешного, когда мы должны будем сохранять серьезность.

– Да я никогда такого не делаю. Это как раз в вашем духе.

– И умоляю: не смотрите на меня во время брачной церемонии! Я обязательно рассмеюсь, если вы посмотрите.

– Да вы меня и не увидите: вы будете так плакать, что возникший вокруг вас густой туман скроет всю перспективу.

– Я никогда не плачу. Только если какое-то большое несчастье.

– Ну да, например, если кто-то уезжает в колледж, не так ли? – заметил Лори, лукаво усмехаясь.

– Ну и нечего важничать, как павлин, – я только похныкала немножко, за компанию с девочками.

– Вот именно. Послушайте, Джо, а как на этой неделе дедушка? В хорошем расположении духа?

– Вполне. А что? Вы опять угодили в какую-нибудь передрягу и теперь хотите понять, как он это воспримет? – довольно сурово спросила Джо.

– Ох, Джо, неужели вы могли подумать, что я способен, глядя в глаза вашей матушке, заявить: «Все в порядке», если это не так? – И, приняв обиженный вид, Лори резко остановился.

– Нет, не думаю.

– Тогда не стоит меня в чем-то подозревать. Мне просто понадобились деньги, – объяснил он, снова двинувшись вперед, вполне успокоенный ее сердечным тоном.

– Вы очень много тратите, Тедди.

– Я-то, с позволения сказать, их вовсе не трачу, они как-то сами тратятся и исчезают прежде, чем я успеваю это заметить.

– Вы так щедры и добросердечны, что никому не можете сказать «нет» и позволяете всем и каждому брать у вас деньги взаймы. Мы все слышали про Хеншоу и про то, что вы для него сделали. Если бы вы всегда тратили деньги таким образом, никто вас не осуждал бы, – сочувственно заметила Джо.

– Да он просто делает из мухи слона. Вы бы и сами не захотели, чтобы я позволил этому замечательному парнишке заморить себя до смерти работой из-за того, что ему просто некому помочь, не так ли? А ведь он стóит дюжины таких лодырей, как многие из нас.

– Конечно, вы правы. Только я не вижу пользы в том, что вы завели себе семнадцать жилетов, несчетное количество галстуков и каждый приезд домой появляетесь в новой шляпе. Я-то думала, вы уже пережили свой период щегольства, но оно время от времени прорывается то тут, то там, каждый раз на новом месте. В данный момент модно себя уродовать, добиваться, чтобы голова походила на жесткую щетку для пола, пиджаки носить прямые, перчатки – оранжевые, а ботинки неуклюжие и с квадратными носами. Если бы это было дешевое уродство, я ни слова бы не сказала, но оно ведь стоит столько же, сколько и все другое, и мне это вовсе не доставляет удовольствия.

В ответ на эту атаку Лори рассмеялся от всей души, закинув назад голову так, что у него свалилась шляпа, и Джо прошагала прямо по ней. Это оскорбление дало ему возможность все то время, что он складывал и заталкивал в карман злополучную шляпу, распространяться о достоинствах готовой, пусть и грубо сделанной одежды.

– Будьте хорошей девочкой, не читайте мне больше лекций! – попросил он затем. – Мне их на неделе и так хватает, а когда я приезжаю домой, мне хочется просто наслаждаться. Завтра я оденусь так, чтобы доставить удовольствие моим друзьям, чего бы это мне ни стоило.

– Я оставлю вас в покое, если вы снова отрастите волосы. Я вовсе не аристократка, но у меня нет желания показываться людям на глаза в компании человека, похожего на начинающего боксера, – строго проговорила Джо.

– Сей непритязательный стиль способствует изучению наук, вот почему мы приняли его на вооружение, – ответствовал Лори, которого, конечно же, нельзя было бы упрекнуть в тщеславии, поскольку он добровольно принес свои прекрасные вьющиеся волосы в жертву моде, требовавшей вместо них стерни в четверть дюйма высотой. – Между прочим, Джо, мне кажется, маленький Паркер на самом деле отчаянно влюблен в Эми. Он непрестанно говорит о ней, пишет стихи и бродит всюду, как во сне, с самым подозрительным видом. Лучше бы ему пресечь свою детскую страсть в зародыше, правда? – после минутного молчания доверительно, тоном старшего брата заговорил Лори.

– Конечно правда. Мы вовсе не хотим новых свадеб в нашем семействе в ближайшие годы. Милосердные Небеса, о чем только эти детишки думают?! – Джо выглядела такой скандализованной, словно Эми и маленький Паркер еще не достигли подросткового возраста.

– Наш век быстр и легкомыслен, мэм, я и сам не пойму, куда мы катимся. Вы всего лишь дитя малое, но вы следующая на выданье, Джо, а нам останутся горькие сожаления, – произнес Лори, покачивая головой по поводу нравственного оскудения упомянутых времен.

– Вам незачем тревожиться. Я – не из тех, кто нравится. Никто на меня не позарится, и хвала Небесам, потому что в семье обязательно должна быть одна старая девушка.

– Вы никому не оставляете ни одного шанса, – заметил Лори, искоса взглянув на Джо, и лицо его чуть заметно покраснело под загаром. – Вы не хотите выказывать нежные стороны вашей натуры, а если человек случайно их углядит и не сможет скрыть, что они ему нравятся, вы обращаетесь с ним, как миссис Гаммидж[116] обращалась с любившим ее человеком: обливаете его холодной водой и выпускаете такие шипы, что никто не решится не то чтобы вас тронуть, но даже на вас взглянуть.

– Мне все это не по душе, у меня слишком много дела, чтобы заниматься всякой ерундой, и я считаю, что это ужасно, когда вот так разрушается семья. А теперь – больше ни слова об этом. Свадьба Мег нам всем головы вскружила, мы ни о чем другом не говорим, все только о влюбленных и прочих глупостях. Я не хочу сердиться, Тедди, так что давайте сменим тему.

Казалось, Джо была уже вполне готова плеснуть в человека холодной водой при малейшей провокации.

Какими бы ни были чувства Лори, он нашел для них выход, издав долгий негромкий свист и произнеся ужасающее предсказание, когда они расставались у калитки:

– Запомните мои слова, Джо: вы – следующая!

Глава вторая. Первая свадьба

В то утро июньские розы, увивавшие крыльцо, пробудились во всей своей красе очень рано, всем сердцем радуясь сиянию солнца в безоблачном небе, словно маленькие друзья-соседи семейства Марч, какими они и были на самом деле. Их личики разрумянились от волнения, а сами они покачивались под ветерком, перешептываясь друг с другом о том, что они видят, ибо одни из них заглядывали в окна столовой, где был накрыт пиршественный стол, другие взобрались повыше – кивнуть и улыбнуться сестрам, наряжавшим невесту, третьи приветственно махали входившим и выходившим – кто в сад, кто на крыльцо или в прихожую – по разным поручениям, и все розы, от самого яркого, полностью раскрывшегося цветка до самого бледного, только народившегося бутона, несли дань красоты и благоухания своей хозяйке, что так любила их и так долго о них заботилась.

Мег и сама походила на розу: все, что было самого лучшего, доброго и милого в ее душе, казалось, расцвело теперь на ее лице, сделало его особенно прелестным и нежным, наполнив тем очарованием, что прекрасней самой красоты. Для своего подвенечного наряда Мег не пожелала ни шелка, ни кружев, ни флердоранжа.

– Моя свадьба не будет модной: я хочу, чтобы вокруг меня были только те, кого люблю, а для них мне хочется и выглядеть, и оставаться самой собой – такой, какой они меня знают.

Так что она сама сшила себе подвенечное платье, вложив в него все нежные надежды и наивную романтику девичьего сердца. Сестры заплели и высоко уложили ее прелестные волосы, и единственным украшением ее наряда были ландыши, которые ее Джон любил больше всех живых цветов.

– Ты и правда выглядишь совсем как наша родная и любимая Мег, только еще милее и прелестнее! Я бы бросилась тебя обнимать, если бы не боялась измять твое платье! – вскричала Эми, с восторгом оглядев сестру после того, как все было сделано.

– Это меня радует. Только, пожалуйста, вы все обнимайте меня и целуйте, не думая о моем платье. Я хочу, чтобы сегодня оно сильно помялось именно по этой причине. – И Мег раскрыла свои объятия сестрам, которые, с просветлевшими лицами, тесно обступили ее, ибо на минуту их охватило ощущение, что новая любовь ничуть не изменила старую. – Теперь я пойду помогу Джону повязать галстук, а потом побуду несколько минут с папой в тишине его кабинета. – И Мег побежала вниз – исполнить эти церемонии, чтобы затем присоединиться к маменьке, куда бы та ни направлялась, ведь дочь сознавала, что, несмотря на не сходящую с лица матери улыбку, в материнском сердце таилось невысказанное горе: из гнезда улетал первый птенец.

Пока младшие девицы Марч остаются в комнате вместе, внося последние штрихи в свои незамысловатые туалеты, мне стоит, пожалуй, использовать это время, чтобы рассказать о некоторых изменениях, совершенных протекшими тремя годами в их внешности, тем более что как раз сейчас все они выглядят наилучшим образом.

Угловатость Джо сильно смягчилась, она научилась держаться и двигаться если не с изяществом, то легко и свободно. Короткие курчавинки отросли и превратились в густые локоны, гораздо более подходящие к не очень крупной голове, венчающей статную фигуру девушки. На загорелых щеках играет свежий румянец, глаза сияют мягким светом, а с острого язычка сегодня слетают только нежные слова.

Бет стала стройной, бледной и еще более тихой, чем всегда. Ее прекрасные добрые глаза стали еще больше, и в них затаилось выражение, вызывающее у вас печаль, хотя само по себе оно не печально, это – тень страдания, окрасившего юное лицо такой трогательной бледностью, однако Бет редко жалуется и всегда утверждает, что скоро будет чувствовать себя лучше.

Эми вполне справедливо считается «красой семьи»: в свои шестнадцать лет она обрела манеру держаться, свойственную взрослой женщине. Она не стала красивой, но обладает тем неописуемым очарованием, какое зовется изяществом. Оно видится в линиях ее фигуры, в форме и движениях рук, в том, как ложатся складки ее платья, как ниспадают ее волосы; изящество ее неосознанно, но гармонично и привлекает многих не меньше, чем сама красота. Нос Эми по-прежнему ее огорчает, потому что он так и не стал греческим, да и рот тоже слишком широк, а подбородок слишком решителен. Эти неприятные черты придают лицу Эми характер, но сама она никак не может этого понять и утешает себя тем, что у нее чудесный цвет лица, умные голубые глаза, а кудри более густые и золотистые, чем когда-либо прежде.

Вся троица сейчас одета в костюмы из легкого серебристо-серого материала (в их лучшие летние наряды), с красными розами в волосах и на груди, и все трое выглядят именно такими, какие они и есть, – юными, свежими и радующимися от всего сердца, прервавшими на миг свои каждодневные заботы, чтобы мечтательным взором прочесть сладчайшую главу в романе о женской судьбе.

Никаких особых свадебных церемоний не намечалось, все должно было идти естественно и по-домашнему, насколько это было возможно, так что, когда прибыла тетушка Марч, она оказалась совершенно скандализована тем, что сама невеста прибежала ее приветствовать и ввести в дом, жених прикреплял на место неожиданно свалившуюся гирлянду, а отец невесты – он же священник – шагал вверх по лестнице с весьма серьезным выражением лица, неся под мышками по бутылке вина.

– Ну и положение вещей тут у вас, честное мое слово! – воскликнула старая дама, усаживаясь на приготовленное для нее почетное место и с величайшим шуршанием оправляя складки своего муарового платья цвета лаванды. – Ты же не должна показываться до последней минуты, девочка!

– Но я же не картина, тетечка, и те, кто придет, явятся не для того, чтобы меня рассматривать, критиковать мой наряд или подсчитывать стоимость моего угощения. Я слишком счастлива, чтобы заботиться о том, кто что скажет или подумает, и я хочу, чтобы моя маленькая свадьба была такой, как мне нравится… Джон, дорогой, вот твой молоток! – И Мег умчалась прочь – помогать «этому человеку» в его совершенно не приличествующем жениху занятии.

Мистер Брук даже спасибо ей не сказал, но, наклонившись за своим отнюдь не романтическим инструментом, поцеловал невесту за открытой раздвижной дверью и так поглядел на нее, что тетушка Марч вынуждена была поспешно вытащить из кармана платочек из-за неожиданных росинок, выступивших на ее проницательных старческих глазах.

Грохот, вскрик, смех Лори, сопровождаемый его неблагопристойным восклицанием: «Юпитер-Амон! Джо опять опрокинула торт!»[117] – вызвали минутное смятение, едва затихшее, когда появилась стайка кузенов и кузин и «вся вечеринка пришла», как, бывало, говорила малышка Бет.

– Не разрешай этому юному гиганту слишком ко мне приближаться, он досаждает мне сильнее, чем полчища комаров! – прошептала тетушка Марч на ушко Эми, когда комнаты заполнились гостями, над которыми возвышалась черноволосая голова Лори.

– Он обещал сегодня хорошо себя вести, тетечка, и умеет быть беспредельно элегантным, когда сам этого хочет, – отвечала Эми, плавно ускользая прочь, чтобы предостеречь Геркулеса от встречи с драконом; это побудило его следовать за старой дамой повсюду с таким усердием, что чуть было не довело ее до умопомрачения.

Церемонии «выход невесты» не было, но в комнате вдруг воцарилась тишина, когда мистер Марч и молодая пара заняли свои места под аркой из зеленых гирлянд. Мать невесты и сестры встали перед ними очень близко, словно не желая отдавать Мег в чужие руки. Голос отца прерывался не один раз во время венчания, однако казалось, что это делает всю службу еще более прекрасной и торжественной. Рука жениха явственно дрожала, а его ответов священнику никто не мог расслышать. Но Мег глядела прямо в глаза своему мужу и произнесла «да» с таким нежным доверием в выражении лица и в голосе, что ее маменька возрадовалась всей душой, а тетушка Марч всхлипнула во всеуслышание.

Джо не плакала, хотя в какой-то момент была очень близка к этому; спасло ее сознание, что на нее пристально смотрит Лори, а веселая насмешка и сочувствие довольно комично смешались в его ехидных черных глазах.

Бет уткнулась лицом в мамино плечо, но Эми стояла недвижно, грациозная, словно статуэтка, а солнечный луч очень кстати касался ее белого лба и красной розы в волосах.

Боюсь, все шло не так, как положено, ведь в ту же минуту, как Мег оказалась обвенчана, она воскликнула: «Первый поцелуй – маменьке!» – и, повернувшись, от всего сердца расцеловала мать. В следующие пятнадцать минут она стала еще более похожа на розу, чем когда-либо прежде, так как каждый из присутствующих стремился сполна воспользоваться выпавшей ему на долю привилегией, от мистера Лоренса до старой Ханны, которая в устрашающе великолепном, замечательно сделанном головном уборе налетела на нее в прихожей, восклицая промеж рыданий и смеха:

– Благослови тебя Бог, миленькая, тыщу раз благослови! Торт в целости да в сохранности, и все выглядит – просто прелесть.

После этого все снова пришли в себя, и каждый сказал что-то яркое или хотя бы попытался сказать, что тоже встречали нисколько не хуже, потому что, когда на душе легко, смех всегда наготове. Выставки подарков не устраивали – ведь они уже находились в маленьком доме молодых – и не устраивали роскошного завтрака, но было подано обильное угощение – торт и фрукты, украшенные цветами. Мистер Лоренс и тетушка Марч пожали плечами и улыбнулись друг другу, обнаружив, что только вода, лимонад и кофе были призваны служить нектаром, который разносили гостям три Гебы[118]. Никто не сказал ни слова, пока Лори, настоявший на том, чтобы именно он обслуживал молодую, не появился перед нею с подносом для писем в руке и с совершенно озадаченным выражением лица.

– Неужели Джо могла случайно переколотить все бутылки? – прошептал он. – Или я тяжко заблуждаюсь в том, что сегодня утром заметил несколько полных бутылок, лежавших на виду?

– Вовсе нет. Ваш дедушка любезно предложил нам несколько из его самых лучших, а тетушка Марч просто взяла и прислала несколько бутылок, но папа отложил некоторые для Бет, а остальные отправил в приют для раненых. Он, знаете ли, полагает, что вино следует использовать только в случае болезни, и мама говорит, что ни она, ни ее дочери никогда не предложат вина ни одному мужчине в стенах ее дома.

Мег говорила вполне серьезно и ожидала, что Лори нахмурится или рассмеется в ответ, однако он не сделал ни того ни другого. Бросив на нее быстрый взгляд, он сказал со свойственной ему импульсивностью:

– А мне это даже нравится. Ведь я достаточно насмотрелся на вред, который приносит вино, и мне самому хотелось бы, чтобы и другие женщины думали так же, как вы.

– Надеюсь, такая мудрость – не результат собственного опыта? – В тоне Мег прозвучала нотка беспокойства.

– Нет, даю вам честное слово. Я рос в стране, где вино – столь же обычное питье, как вода, где оно почти столь же безвредно. Однако сам я вина не люблю, но, видите ли, когда тебе его предлагает милая девушка, отказываться не очень-то приятно.

– Но вы ведь откажетесь? Если не ради себя, то ради других? Послушайте, Лори, обещайте и подарите мне еще один повод считать этот день самым счастливым в моей жизни.

Столь неожиданное и столь серьезное требование заставило молодого человека на минуту заколебаться, ибо часто бывает так, что насмешки вынести гораздо труднее, чем самоотречение. Мег понимала, что, если Лори даст такое обещание, он выполнит его, чего бы это ему ни стоило, и, сознавая свою власть над ним, воспользовалась ею, как истая женщина, во благо своего друга. Она ничего больше ему не сказала, только смотрела на него, подняв к нему лицо, сделавшееся красноречивым от счастья, с улыбкой, говорившей: «Сегодня мне никто ни в чем не может отказать!»

Лори, конечно же, не мог и, улыбнувшись в ответ, протянул ей руку со словами:

– Обещаю, миссис Брук.

– Спасибо, Лори! Большое, большое спасибо.

– А я пью за ваше решение, Тедди! Многая ему лета! – вскричала Джо, в знак крещения окропив приятеля лимонадом: она как раз в этот миг взмахнула своим бокалом, одобрительно глядя на юного джентльмена сияющими глазами.

Итак, тост прозвучал, напитки за него были выпиты, зарок дан и отныне исполнялся неуклонно, несмотря на бесчисленные искушения, ибо интуитивная мудрость четырех сестер помогла им улучить счастливый момент, чтобы оказать другу услугу, за которую тот оставался благодарен им всю жизнь.

Покончив с угощением, все разбрелись по двое, по трое по дому и саду, наслаждаясь ярким солнцем, сиявшим и снаружи, и внутри. Случилось так, что Мег и Джон как раз стояли вдвоем посреди зеленой лужайки, когда Лори был охвачен вдохновением, нанесшим последний штрих, завершивший эту немодную свадьбу.

– Пусть все женатики возьмутся за руки и попляшут хороводом вокруг молодоженов, как это делается у немцев, а мы – холостяки и незамужние девицы – попрыгаем парами вокруг всех них! – бросил клич Лори, прогуливавшийся с Эми по дорожке, и они показали пример с таким воодушевлением и изяществом, что все немедленно и беспрекословно ему последовали. Миссис и мистер Марч, тетушка и дядюшка Кэррол оказались первыми, к ним быстро присоединились остальные, даже Сэлли Моффат, мгновение поколебавшись, перебросила свой шлейф через руку и поспешно втянула Неда в круг. Но коронным номером оказались мистер Лоренс и тетушка Марч, потому что, когда величавый старый джентльмен чинно направился пригласить старую даму, она тут же сунула свою трость под мышку и торопливо заковыляла впереди него, чтобы присоединиться к остальным танцующим вокруг молодоженов, а неженатая молодежь в это время порхала по всему саду, словно бабочки в яркий летний день.

Танцоров стало подводить дыхание, и импровизированный бал закончился и гости начали расходиться.

– Я желаю тебе счастья, моя милая, от всего сердца желаю тебе счастья, но боюсь, что ты об этом еще пожалеешь, – сказала тетушка Марч, прощаясь с Мег; потом, когда новоиспеченный супруг вел тетушку к экипажу, она продолжила: – Вам досталось сокровище, молодой человек, смотрите, чтобы вы его заслуживали!

– Это самая симпатичная свадьба из всех, на каких я побывала за это время, Нед, хотя я не пойму почему – ведь в ней не было ни капельки стиля! – заметила миссис Моффат своему мужу, когда карета увозила их прочь.

– Лори, мой мальчик, если ты когда-нибудь захочешь доставить себе такое же удовольствие, возьми одну из этих девочек, и я буду вполне удовлетворен твоим выбором, – проговорил мистер Лоренс, усаживаясь в глубокое кресло – отдохнуть от волнений этого утра.

– Я сделаю все возможное, чтобы угодить вам, сэр! – последовал необычайно почтительный ответ внука, в этот момент осторожно откалывавшего букетик, вдетый Джо в его петлицу.

«Давкот» находился недалеко, так что единственное свадебное путешествие Мег было недолгим и спокойным: они с Джоном просто прошли из старого дома в новый.

Когда Мег спустилась в прихожую из своей прежней комнаты в костюме голубиного цвета и в соломенной шляпке с белой лентой, похожая на миловидную юную квакершу[119], все семейство так трогательно собралось, чтобы попрощаться с ней, словно она отправлялась в грандиозное турне.

– Пусть у вас не возникнет чувства, что я рассталась с вами, маменька, дорогая моя, или что моя любовь ко всем вам стала хоть на чуточку меньше оттого, что я так сильно люблю Джона, – сказала Мег, на миг прижавшись к матери с глазами, полными слез. – Я стану приходить каждый день, папа, и надеюсь, что мое местечко в ваших сердцах сохранится, несмотря на то что я теперь замужем. Бет собирается довольно долго побыть со мной, а другие девочки время от времени станут забегать, чтобы посмеяться над тем, с какими приключениями я веду хозяйство. Спасибо вам всем за замечательную свадьбу, какую вы мне устроили. До свидания, всего вам хорошего!

Оставшиеся стояли, глядя, как Мег уходит, и лица их светились любовью, и надеждой, и гордой нежностью, а Мег с охапкой цветов в руках шла, опираясь на руку мужа, и сияние июньского солнца озаряло ее счастливое лицо, делая его еще более радостным… вот так и началась замужняя жизнь Мег.

Глава третья. Попытки найти себя в Искусстве

Довольно долгое время должно пройти, прежде чем человек научится видеть разницу между талантом и гениальностью, особенно если речь идет о юном и честолюбивом человеке, будь то мужчина или женщина. Эми училась видеть эту разницу путем тяжких огорчений, ибо, ошибочно принимая энтузиазм за вдохновение, она бралась за любой вид изобразительного искусства с по-юношески дерзкой отвагой. Довольно значительное время длилось затишье в ее занятиях «пирожками из глины», и она посвящала свои усилия тончайшему рисунку пером и тушью, в чем проявила такой вкус и мастерство, что ее изящные поделки оказались не только приятными, но и выгодными. Однако перенапряжение глаз заставило Эми отложить перо и тушь ради смелых попыток заняться выжиганием по дереву. Пока длился этот приступ, семья жила в вечном страхе, ожидая всепожирающего пожара, ибо сильный запах жженого дерева пронизывал весь дом в любые часы дня и ночи, дым поднимался с чердака и из кладовой для инструментов с частотой, вызывавшей тревогу, раскаленные докрасна покеры[120] беспорядочно валялись где попало, и Ханна никогда не ложилась спать без полного ведра воды и обеденного гонга, водруженных у двери ее комнаты – на случай пожара.

Вскоре на нижней стороне доски для разделки теста появилось четко изображенное лицо Рафаэля, а на верхней части пивного бочонка – Вакх. Поющий херувим украсил крышку сахарницы, а попытки создать портреты Ромео и Джульетты некоторое время пополняли запасы щепы для растопки.

От огня к маслу – переход, совершенно естественный для обожженных пальцев, и Эми углубилась в живопись с ничуть не меньшим пылом. Приятель-художник снабдил ее собственными, готовыми на выброс палитрами, кистями и красками, и она принялась малевать без остановки пасторальные и морские пейзажи, каких никто никогда не видал ни на суше, ни на море. Ее чудовищные изображения домашнего скота могли бы брать призы на всех сельскохозяйственных ярмарках, а гибельная качка ее судов была бы способна вызвать морскую болезнь у самого искушенного в мореходстве зрителя, если бы только абсолютное небрежение всеми известными правилами судостроения и оснащения кораблей не заставило его корчиться от смеха при первом же взгляде на картину. Смуглые мальчики и темноглазые Мадонны, пристально глядевшие из одного угла студии, приводили на память Мурильо; маслянисто-коричневые тени лиц с бледной полосой отблеска не там, где требовалось, подразумевали Рембрандта; пышные дамы и одутловатые, словно от водянки, младенцы – Рубенса, тогда как Тернер явился в яростных взрывах синих бурь, в оранжевых молниях, коричневом дожде и пурпурных облаках с томатного цвета мазком посреди них, что могло означать солнце, или буек, или рубашку матроса, или мантию короля – как заблагорассудится зрителю.

Далее последовали портреты углем, и все семейство повисло рядком на стене с таким испуганным и болезненным видом, словно всех их только что вытащили из угольного ларя. Снизойдя до этюдов мелками, Эми добилась большего успеха, то есть большего сходства, и ее волосы, нос Джо, рот Мег и глаза Лори были провозглашены «исключительно чудесными».

Затем произошло возвращение к глине и гипсу, и похожие на привидения гипсовые слепки ее друзей и знакомых не только заполнили углы дома, но принялись падать с чуланных полок на головы его обитателей. В дом стали заманиваться дети, служившие моделями, и их невнятные рассказы о загадочных занятиях мисс Эми создали ей в округе репутацию чуть ли не юной людоедки. Однако этим ее усилиям неожиданно был положен конец в результате неблагоприятного происшествия, загасившего ее энтузиазм. Поскольку другие модели какое-то время не появлялись, она решила сделать слепок собственной прелестной ножки, и в один прекрасный день все семейство было взбудоражено невероятным грохотом и криками и, бросившись вызволять жертву из беды, они обнаружили юную энтузиастку, дико скачущую по кладовой для инструментов с одной ногой, прочно застрявшей в кастрюле с гипсом, неожиданно слишком быстро затвердевшим. Жертва была откопана с большими трудностями и даже с некоторой опасностью, так как Джо одолевал такой хохот, пока она вела раскопки, что ее нож проник слишком глубоко, поранив злосчастную ступню, и на довольно долгое время оставил Эми памятный знак о по крайней мере одной из ее попыток найти себя в Искусстве.

После этого Эми утихомирилась, пока ею не овладела мания создавать эскизы с натуры, что побудило ее то и дело выходить на реку, в поле и в лес, чтобы заниматься живописью на природе, вздыхая о том, что нет поблизости развалин, которые она могла бы воспроизвести на бумаге. Она то и дело подхватывала простуду, сидя на сырой траве, чтобы занести в альбом «этот вкуснейший кусочек», состоящий из камня, пня, одинокого гриба и надломленного стебля коровяка[121] или из «божественного нагромождения облаков», похожих на выставленные в витрине дорогие и прекрасно взбитые пуховые перины. Эми даже жертвовала своим цветом лица, плавая по реке под ярким летним солнцем, чтобы изучать светотень, и обрела морщинку меж бровей, пытаясь найти «точки обзервации»[122], или как там они называются, эти дела, когда сначала глаза прищуривают, а потом широко раскрывают?

Если гениальность есть «бесконечное терпение», как утверждает Микеланджело, то Эми имела некоторое право претендовать на эту божественную черту, ибо не оставляла своих попыток, несмотря на множество препятствий, неудач и разочарований, твердо веря, что со временем она сумеет создать нечто, достойное именоваться «высоким искусством».

Она училась, занималась своим делом, однако успевала получать и другие удовольствия, так как решила быть привлекательной и образованной женщиной, даже если ей не удастся стать великим художником. В этом Эми обрела значительно больший успех, ибо она была одной из тех счастливо созданных особ, что умеют очаровывать без усилий, повсюду заводят друзей и принимают жизнь с такой легкостью и изяществом, что особы менее счастливые поддаются искушению поверить в счастливую звезду, под которой родились те, другие. Эми нравилась всем, потому что, среди других достоинств, была одарена чувством такта. Она интуитивно чувствовала, что могло быть подходящим и приятным, всегда говорила то, что следовало сказать в данном случае данному человеку, делала именно то, что требовалось в данное время, и в любых ситуациях умела владеть собою так, что ее сестры говорили: «Если бы Эми пришлось явиться в суд без всякой подготовки, она и тогда точно знала бы, что надо делать».

Одной из слабостей Эми была ее мечта «вращаться в лучшем обществе», хотя она не вполне ясно представляла себе, что это такое. Деньги, высокое общественное положение, модные знания и умения и, конечно, элегантные манеры имели в ее глазах огромную ценность, и она стремилась встречаться именно с теми людьми, кто обладал такими достоинствами; при этом она часто ошибалась, принимая ложное за истинное и восхищаясь тем, что вовсе не было ее восхищения достойно. Никогда не забывая о том, что она хорошего происхождения, Эми старалась развить в себе аристократические чувства и вкусы, чтобы, если возникнет возможность, она могла быть готова занять подобающее место, которого теперь из-за бедности оказалась лишена.

«Миледи», как прозвали ее подруги, искренне желала быть настоящей леди, а в душе такою и была, но ей предстояло еще понять, что деньгами утонченной натуры не купишь, что высокий ранг не всегда придает благородство и что истинная воспитанность всегда проявляется вопреки внешним недостаткам.

Однажды, войдя в гостиную с очень серьезным видом, Эми произнесла:

– Хочу попросить вас об одолжении, мама.

– Да, девочка моя, о каком? – отвечала ее мама, в глазах которой эта стройная юная леди по-прежнему оставалась ее «малышкой».

– Занятия моего художественного класса на следующей неделе заканчиваются, и перед тем, как девочки разъедутся на лето, я хочу пригласить их сюда, к нам, на целый день. Им ужасно хочется посмотреть на нашу реку, сделать наброски сломанного моста и срисовать кое-какие вещицы, которые им очень понравились в моем альбоме. Они всячески проявляли свое доброе отношение ко мне, и я им благодарна за это, ведь они все богаты, а я понимаю, что я-то бедна, но никто из них никогда не дал мне почувствовать эту разницу.

– С какой стати они стали бы так делать? – Миссис Марч задала свой вопрос с тем видом, какой ее дочери называли «вид Марии-Терезии»[123].

– Вы не хуже меня знаете, что очень многие, почти все, именно так и делают, поэтому не надо топорщить перышки, словно наша любимая курочка-наседка, когда ее цыпляток клюют птички понаряднее. Вы же помните, маменька, что гадкий утенок превратился в прекрасного лебедя! – И Эми улыбнулась без всякой горечи, ведь у нее был счастливый характер, известная сила духа и сердце, полное надежд.

Миссис Марч рассмеялась и пригладила встопорщившуюся материнскую гордость, спросив:

– Так что у тебя за планы, мой прекрасный лебедь?

– Мне хотелось бы пригласить девочек на ланч на следующей неделе, взять их проехаться в коляске по тем местам, которые они желают увидеть, и устроить небольшой художнический праздник на открытом воздухе.

– Это представляется мне вполне выполнимым. Что бы ты хотела для ланча? Торт, сэндвичи, фрукты и кофе – это, пожалуй, все, что будет необходимо?

– О нет, нет! У нас должны быть холодный язык и холодный цыпленок, французский шоколад и, кроме того, мороженое. Девочки к этому привыкли, и я хочу, чтобы мой ланч был элегантным и таким, как полагается, хоть я и зарабатываю себе на жизнь самостоятельно.

– И сколько же таких юных леди в твоем классе? – спросила миссис Марч. Вид у нее при этом сделался довольно озабоченным.

– В нашем классе их двенадцать, а то и четырнадцать, но, полагаю, они явятся не все.

– Святые Небеса! Да тебе понадобится нанять целый омнибус, чтобы их на прогулку вывезти!

– Ну что вы, мама! Как вам в голову могло прийти такое? Их, скорее всего, будет шесть или восемь, так что я найму открытую коляску и одолжу у мистера Лоренса шар-банан. – Так Ханна называла шарабан[124].

– Все это дорого обойдется, Эми.

– Не очень. Я уже все подсчитала. И я сама за все заплачу.

– А ты не думаешь, моя милая, что, раз уж эти девочки привыкли к таким вещам, а самое лучшее из того, что мы сможем им предложить, не составит для них ничего нового, более простой план оказался бы им приятнее, да и нам был бы удобнее, чем покупать и одалживать то, что нам самим вовсе не нужно, и пытаться поддерживать стиль, вовсе не соответствующий нашим обстоятельствам?

– Если мне нельзя будет устроить все это так, как мне нравится, я вообще не хочу ничего устраивать. Я знаю, что смогу выполнить все намеченное самым лучшим образом, если вы вместе с моими сестричками согласитесь мне немного помочь, и я не понимаю, почему это нельзя, если я готова заплатить за все сама? – отвечала Эми с решимостью, которую противление неминуемо превратило бы в неуемное упрямство.

Миссис Марч знала, что опыт – прекрасный учитель, и, когда это было возможно, оставляла дочерей самостоятельно получать уроки, которые сама была бы рада им облегчить, если бы девочки не отказывались получать советы столь же часто, как соли и сенну.

– Очень хорошо, Эми. Если ты твердо решила это сделать и видишь, как обойтись без слишком большой затраты денег, времени и нервов, я больше ничего не стану говорить. Обсуди все это с сестрами, и, что бы вы ни решили делать, я всячески постараюсь вам помочь.

– Спасибо, мама, вы всегда к нам так добры! – И Эми удалилась, чтобы предложить свой план на обсуждение сестрам.

Мег согласилась сразу и обещала Эми свою помощь, радостно предлагая поделиться всем, что имела, от собственного маленького дома до своих самых лучших ложечек для соли. А вот Джо поначалу нахмурила брови, осуждая сам проект в целом, и заявила, что не желает иметь со всем этим никакого дела.

– С какой это стати тебе вдруг понадобилось тратить свои сбережения, беспокоить всю семью и весь дом переворачивать вверх дном ради компании девиц, которые ни на грош тебя не ценят? Мне казалось, что ты слишком горда и разумна, чтобы раболепствовать перед обыкновенной смертной женщиной только из-за того, что она носит французские ботиночки и разъезжает в роскошной карете, – высказалась она. (Джо только что оторвали от трагической кульминации ее романа, и она была в настроении, вовсе не подходящем для забав суетного света.)

– Я вовсе не раболепствую, и я нисколько не меньше тебя не терплю, когда ко мне относятся свысока, – возмутилась Эми, ведь эти двое по-прежнему перебранивались, когда возникали подобные вопросы. – Девочки меня ценят, а я тоже их ценю, и все они отличаются большой добротой, разумностью и талантом, невзирая на то, что ты называешь «модной ерундой». Ты не заботишься о том, чтобы понравиться людям, не стараешься войти в хорошее общество, улучшать свои манеры и вкусы, а я стараюсь и намерена использовать до предела любую представившуюся мне возможность. А ты, если тебе так нравится, можешь шагать по свету, выставив наружу оба локтя да задрав нос повыше, и называть это независимостью. Только это не мой путь.

Дав волю языку и высказав все, что у нее было на уме, Эми обычно оказывалась в выигрыше, ибо она почти никогда не теряла здравого смысла, тогда как Джо в своей любви к свободе и ненависти к условностям заходила так беспредельно далеко, что – естественно – оказывалась разбитой в споре в пух и прах. Толкование, данное Эми представлению Джо о независимости, так великолепно попало в точку, что обе они рассмеялись, и обсуждение обрело более дружеский тон. Хотя и против собственной воли, Джо в конце концов согласилась пожертвовать один день в пользу миссис Гранди[125] и помочь сестре справиться с тем, что сама она считала «нелепой затеей».

Приглашения были разосланы и почти всеми приняты, так что понедельник следующей недели был выделен для намеченного грандиозного события. Ханна пришла в дурное расположение духа, потому что распорядок ее еженедельной работы был нарушен, и предсказывала, что «коли стирка да глажка не лигулярно делаютца, дак вабче ничего и нигде по-хорошему не выходит». Сбой в работе домашней машины дурно сказывался на всем предприятии в целом, однако всегдашним лозунгом Эми было «Nil desperandum!»[126], и, раз приняв решение о том, что надо делать, она продолжала делать это, несмотря на все препятствия.

Начать с того, что не очень хорошо вышли приготовленные Ханной блюда. Цыпленок получился жестким, язык был пересолен, а шоколад не желал взбиваться как следует. Затем выяснилось, что торт и мороженое обошлись дороже, чем предполагала Эми, как, впрочем, и коляска, да и разные другие затраты, поначалу представлявшиеся пустячными, подсчитанные под конец, выглядели весьма внушительно. Бет простыла и слегла в постель; Мег была вынуждена сидеть дома из-за необычайного наплыва визитеров, а Джо настолько разошлась сама с собой во мнениях, что частота и серьезность совершаемых ею поломок и оплошностей, как и прочих неприятных случайностей, не могли не вызывать раздражения.

Было договорено, что, если в понедельник погода будет дурная, девицы приедут во вторник: это рассердило Ханну и Джо до предела. Утром в понедельник погода была в таком нерешительном настроении, какое выводит из себя сильнее, чем бесконечный проливной дождь. То чуть моросило, то недолго сияло солнце, то поднимался ветерок, и погода никак не могла принять определенное решение, пока не стало поздно и для всех других решить что бы то ни было определенно. Эми была на ногах уже на заре и тормошила спящих, торопя их вылезать из постелей и не задерживаться за завтраком, чтобы вовремя привести в порядок дом. Гостиная неожиданно поразила ее своим необычайно потрепанным видом. Однако Эми, ни на миг не задержавшись, чтобы повздыхать о том, чего ей недоставало, искусно использовала то, что имела. Она переставила кресла так, чтобы они закрыли изношенные места на ковре, и спрятала пятна на обоях статуэтками домашнего изготовления, что вкупе с вазами цветов, там и сям расставленными Джо, придало комнате вполне художественную атмосферу.

Накрытый на воздухе ланч выглядел очаровательно, и, обозревая его, Эми надеялась, что одолженный хрусталь, фарфор и серебряные столовые приборы вернутся домой в целости и сохранности. Экипажи были обещаны, Мег и матушка были полностью готовы приветствовать гостей, Бет оказалась в силах помогать Ханне «за кулисами», Джо изо всех сил старалась быть оживленной и дружелюбной, насколько ее рассеянность и головная боль, а также решительное неодобрение всего происходящего и его участников это позволяли. Пока, усталая, она одевалась, Эми подбадривала себя ожиданием тех радостных минут, когда, благополучно завершив ланч, она покатит прочь вместе со своими подругами, чтобы насладиться сугубо художественными удовольствиями, так как сломанный мост и шар-банан являли собою самые сильные стороны ее затеи.

Затем наступили часы напряженного ожидания, в течение которых она, волнуясь, перебегала из гостиной на крыльцо и обратно, а общественное мнение то и дело менялось, вслед за указаниями флюгера. Сильный ливень в одиннадцать часов, по-видимому, загасил энтузиазм тех юных леди, что должны были прибыть к двенадцати, так как ни одна не явилась, и в два часа пополудни истомленное семейство уселось под пылающими лучами солнца поглощать легко портящиеся деликатесы намечавшегося пиршества, чтобы ничто не пропадало впустую.

– Сегодня никаких сомнений по поводу погоды быть не может, так что нам надо сбегать кое за чем, чтобы быть готовыми к приему, – сказала Эми, когда солнце разбудило ее на следующее утро. Она произнесла все это оживленно, однако в тайниках своей души уже жалела, что предложила девицам и вторник, ибо ее интерес к собственной затее, как и ее торт, успел несколько утратить свежесть.

– Мне не удалось купить ни одного омара, так что сегодня тебе придется обойтись без салата, – сказал мистер Марч, вернувшись через час домой с выражением спокойного отчаяния на лице.

– Можно взять для этого цыпленка. В салате его жесткость не будет заметна, – посоветовала ему жена.

– Ханна на минуточку оставила его на кухонном столе, и до него добрались котята, мне очень жаль, Эми, – добавила огорчений Бет, все еще остававшаяся кошачьей патронессой.

– Тогда мне во что бы то ни стало нужен омар, потому что одного холодного языка явно недостаточно! – решительно заявила Эми.

– Может, мне поспешить в город и раздобыть омара? – вопросила Джо с великодушием настоящей мученицы.

– Да ты ведь тогда заявишься домой с омаром под мышкой и без всякой обертки, просто ради того, чтобы досадить мне! Я сама поеду, – отвечала Эми, чье терпение уже начинало сдавать.

Окутанная густой вуалью и вооруженная элегантной дорожной корзинкой, она отправилась в город, чувствуя, что поездка по утреннему холодку утихомирит ее взбудораженный дух и придаст ей силы справиться с трудностями дня. Не так уж быстро, но все же вожделенный объект был приобретен, как и бутылка готового соуса к нему, чтобы не терять больше времени на его приготовление, и Эми отправилась домой, весьма довольная собственной предусмотрительностью.

Поскольку в омнибусе, кроме нее, оказалась лишь одна пассажирка, сонная пожилая дама, Эми решилась уложить вуаль в карман и рассеять скуку долгого пути, попытавшись уяснить себе, куда же ушли все ее деньги. Она была настолько поглощена картой своих расходов, испещренной упрямыми цифрами, что не обращала внимания на нового пассажира, вскочившего в омнибус на ходу, до тех пор, пока не услышала, как мужской голос произнес: «Доброе утро, мисс Марч», и, подняв глаза, узрела одного из самых элегантных друзей Лори по колледжу. Всей душой надеясь, что он выйдет раньше ее, Эми совершенно игнорировала корзину, стоявшую у ее ног, и, поздравив себя с тем, что на ней новое дорожное платье, отвечала на приветствие молодого человека весело и с обычной своей обходительностью.

Они разговорились, и их беседа шла великолепно, потому что главная забота Эми очень скоро ее оставила, поскольку стало известно, что юный джентльмен выйдет первым, и она оживленно болтала в какой-то на удивление высокопарной манере, когда пожилая дама, собираясь выходить, пошла к двери; запнувшись, она опрокинула корзину и – о ужас! – омар, такой вульгарно огромный и блестящий, открылся высокородному взору потомка Тюдоров.

– Клянусь Юпитером, она забыла свой обед! – воскликнул ничего не подозревающий юноша, тросточкой заталкивая ярко-красное чудовище обратно в корзину и готовясь вынести ее прочь вслед за пожилой дамой.

– Не надо, прошу вас… он… он мой! – пролепетала Эми, лицо у нее было почти того же цвета, что ее омар.

– Ох, в самом деле? Прошу прощения. Необыкновенно замечательный экземпляр, не правда ли? – произнес Тюдор с великолепным присутствием духа сохраняя вид трезвой заинтересованности, что делало честь его воспитанию.

Эми пришла в себя сразу, едва переведя дыхание; она мужественно поставила корзину на сиденье рядом с собой и, рассмеявшись, спросила:

– А вам не хотелось бы попробовать немножко салата, для которого он предназначен, и повидаться с очаровательными юными леди, которым предстоит его отведать?

Вот что называется такт! Ибо Эми затронула две главные слабости мужской души. Омар немедленно попал в окружение самых приятных реминисценций, а любопытство по поводу «юных леди» отвлекло внимание потомка Тюдоров от комического происшествия.

«Он, разумеется, посмеется и позубоскалит об этом с Лори, но я ведь их не увижу, а это уже утешение!» – подумала Эми, когда Тюдор, раскланявшись, вышел из омнибуса.

Дома Эми ни словом не обмолвилась об этой встрече (хотя обнаружила, что из-за опрокинутой корзинки ее новое платье сильно пострадало от соуса, извилистыми ручейками пробиравшегося вниз по юбке), однако она упорно продолжала подготовку к приему, что теперь казалось ей гораздо менее приятным, чем прежде, и в двенадцать часов все снова было готово. Ощущая, что соседи весьма интересуются ее предприятием, она стремилась сегодняшним грандиозным успехом стереть из их памяти свою вчерашнюю неудачу, так что попросила подать шар-банан к этому времени и величественно отбыла встречать своих гостей, чтобы доставить их на банкет.

– Я слышу шум колес, они едут! Пойду-ка встречу их на крыльце. Это будет выглядеть гостеприимно, а мне хочется, чтобы бедная девочка после всех неприятностей осталась приемом довольна, – проговорила миссис Марч, сопровождая свои слова делом. Однако первый же взгляд с крыльца побудил ее вернуться назад, и выражение ее лица было бы трудно описать, потому что в шар-банане, совершенно потерявшись в большом открытом экипаже, сидела Эми, а с нею – одна юная леди.

– Бежим, Бет! Поможем Ханне убрать половину приборов со стола! Абсурд – предлагать ланч на двенадцать персон единственной гостье, – вскричала Джо, спеша вниз, слишком возбужденная и неспособная задержаться даже затем, чтобы рассмеяться.

И в дом вошла Эми, поразительно спокойная, проявляющая восхитительную сердечность к единственной гостье, выполнившей свое обещание. Остальные члены семейства, весьма приверженные драматическому искусству, прекрасно исполняли свои роли, и мисс Элиот нашла, что они – исключительная по своей замечательности компания, так как было совершенно невозможно хоть как-то утихомирить веселье, их всех обуявшее. Переделанный ланч был радостно съеден всеми участниками, студия и сад посещены, проблемы искусства с энтузиазмом обсуждены. Эми попросила подать двухместный кабриолет (увы элегантному шар-банану!) и без всякой помпы повозила свою гостью по округе до захода солнца, когда «вечеринка ушла».

К тому моменту, как Эми, уже пешком, вернулась домой, очень уставшая, но, как всегда, совершенно спокойная, малейшие следы незадавшегося пира успели исчезнуть, кроме подозрительной складочки, наметившейся у Джо в уголках рта.

– Какой подходящий денек выдался сегодня для вашей поездки, моя дорогая, – уважительно промолвила миссис Марч, словно в гостях у дочери побывали все двенадцать девиц.

– Мисс Элиот очень милая девушка, и, по-моему, ей у нас понравилось, так мне показалось, – с необычайной теплотой заметила Бет.

– А ты не могла бы уделить мне немножко от твоего торта? Ко мне столько народу приходит, торт мне и правда очень нужен, я не умею делать такие вкусные вещи, какие получаются у тебя, – серьезно сказала Мег.

– Да возьми его весь, у нас только одна я – сластена, и он тут просто заплесневеет, пока я с ним расправлюсь, – отвечала Эми, со вздохом подумав о том, сколько всего было щедро вложено в эти «вкусные вещи» ради такого результата.

– Как жаль, что Лори нет с нами, чтобы нам помочь, – начала было Джо, когда они садились за стол, чтобы второй раз за два дня съесть салат и мороженое.

Предостерегающий взгляд матери остановил дальнейшие замечания, и семейство продолжало есть в героическом молчании, пока мистер Марч довольно нерешительно не проговорил:

– Салат был одним из любимейших блюд у древних, и Эвелин…

На этом месте взрыв дружного, неудержимого хохота прервал краткую «историю салатов», к великому изумлению ученого джентльмена.

– Да уложите все это в корзину и отнесите Хаммелям! Немцам нравится такая мешанина! А меня уже от одного взгляда на это тошнит, и я не вижу причин для того, чтобы вам всем приходилось умирать от переедания из-за моей дурости, – воскликнула Эми, отирая слезы, выступившие от смеха у нее на глазах.

– А я думала, что помру, когда увидела только вас двоих, с грохотом трясущихся по дороге в этом, как его там, словно два крохотных ядрышка в огромной ореховой скорлупе, и маменьку, величественно стоящую на крыльце, чтобы встретить эту толпу девиц! – вздохнула Джо, совершенно обессилев от смеха.

– Мне очень жаль, милая, что ты разочарована, но мы все делали все, что в наших силах, чтобы ты осталась довольна, – сказала миссис Марч, и в тоне ее звучало материнское сочувствие.

– Но я довольна. Я смогла сделать то, что наметила, и не моя вина, что предприятие потерпело неудачу. И я себя этим утешаю, – ответила Эми, и тут голос ее чуть дрогнул. – Я вам всем очень благодарна и буду еще более благодарна, если вы не станете напоминать мне об этом хотя бы месяц.

Никто из них не напоминал ей об этом много месяцев, однако слово «пир» долго вызывало у всех улыбку, а в день рождения Эми подарком от Лори стал крохотный коралловый брелок в виде омара для цепочки ее карманных часов.

Глава четвертая. Уроки литературы

Фортуна неожиданно подарила Джо свою улыбку, подбросив на ее пути счастливый пенни. Если говорить точно, он не был золотым, этот пенни, но я сомневаюсь, чтобы даже полмиллиона могли принести ей больше радости, чем та малая сумма, какая попала ей в руки таким образом.

Раз в несколько недель она непременно и надолго укрывалась у себя в комнате, надевала «бумагомарательский костюм» и «окуналась в пучину», как она это называла, всею душой и сердцем погружаясь в работу над своим романом, ибо «пока он не закончен, ей не найти покоя». Ее бумагомарательский костюм состоял из черного шерстяного передника, о который Джо могла, когда ей заблагорассудится, отирать перо, и шапочки из того же материала, украшенной веселым красным бантом, под которую она убирала свои отросшие волосы, когда все палубы были очищены и подготовлены к решительным действиям. Шапочка являла собою предостерегающий маяк вопрошающим взглядам остальных членов семьи; сами же они в такие периоды держались на расстоянии, решаясь лишь просовывать голову в дверь и только в половине этих редких случаев задавать вопрос: «Как, Джо, огонь гениальности еще пылает?» И даже такой вопрос они задавали не всегда, поскольку внимательно следили за шапочкой и поступали соответственно. Если сия выразительная деталь костюма была низко надвинута на лоб, это служило знаком, что идет тяжкая работа; в волнующие моменты шапочка лихо сдвигалась набекрень, а когда автора обуревало отчаяние, ее напрочь сдирали с головы и даже швыряли на пол. В такое время любопытствующий молча втягивал голову обратно, и до тех пор, пока веселый красный бант не становился снова виден высоко над гениальным лбом, никто из родных не отваживался обратиться к Джо. Сама она отнюдь не считала себя гениальной, однако, когда на нее находил «писательский стих»[127], она целиком и полностью отдавалась ему, забывая о заботах и нуждах, не замечая дурной погоды, живя в счастливом покое и безопасности воображаемого мира, в окружении множества друзей, почти столь же реальных и дорогих ей, как те, кого она знала во плоти. Она забывала об утомленных глазах, ее еда стояла нетронутой, день и ночь оказывались для нее слишком кратки, чтобы вдоволь насладиться тем счастьем, что нисходило на нее только в часы «бумагомарания» и делало эти часы столь яркими, что их стоило прожить, даже если бы они не приносили иных плодов. Божественное вдохновение длилось неделю, а то и две, а затем Джо возникала из «пучины» голодная, невыспавшаяся и сердитая или же приунывшая.

И вот теперь она как раз оправлялась от одного из этих приступов, когда ее уговорили сопроводить мисс Крокер на некую лекцию и в награду за это доброе деяние она обрела новую идею. Лекция была о египетских пирамидах, из программы «Народный курс», и Джо даже подивилась выбору такой темы для такой аудитории, однако приняла как должное, исходя из того, что какое-то огромное социальное зло, вероятно, окажется исправленным или какая-то огромная общественная нужда удовлетворена, если будут раскрыты великолепие и краса фараонов тем слушателям, чьи мысли заняты ценами на уголь и на муку, а жизнь посвящается решению загадок более трудных, чем загадка Сфинкса.

Джо с мисс Крокер явились рано, и, пока мисс Крокер поправляла пятку своего чулка, Джо развлекалась, рассматривая лица людей, сидевших на скамье рядом с ними. Слева от нее расположились две матроны с массивными лбами и в соответствующих шляпах, напоминающих чепцы, они обсуждали Женские Права и плетение кружев. Далее она увидела парочку скромных влюбленных, безыскусно державшихся за руки, мрачную старую девушку, поедавшую мятные лепешечки из бумажного кулька, и пожилого джентльмена, погруженного в предварительную дрему под прикрытием желто-пестрого носового платка. Справа же ее единственным соседом был прилежного вида паренек, поглощенный чтением газеты. Это было иллюстрированное издание, и Джо внимательно вгляделась в ближайшее к ней произведение искусства, праздно интересуясь тем, какое поистине удачное стечение обстоятельств нуждалось в мелодраматическом описании: индеец в полном боевом облачении валился в пропасть вместе с волком, вцепившимся ему в горло, в то время как неподалеку от них двое разъяренных молодых джентльменов, с ненатурально маленькими ножками и огромными глазами закалывали друг друга шпагами, а на заднем плане какая-то растрепанная женщина с широко открытым ртом убегала прочь.

Оторвавшись от чтения, чтобы перевернуть страницу, паренек заметил, куда Джо смотрит, и с мальчишеским добродушием, не колеблясь предложил ей половину газеты со словами: «Хотите почитать? Ох и первоклассная же это история!»

Джо с улыбкой приняла предложенное, ведь она так и не переросла своей особой приязни к мальчишкам, и очень скоро оказалась втянута в обычный лабиринт любовных и загадочных приключений и убийств, ибо история эта принадлежала как раз к такого рода легкой литературе, где страсти правят бал, а когда автору недостает изобретательности, грандиозная катастрофа очищает сцену от половины personae dramatis[128], оставляя другой половине возможность бурно радоваться поражению первой.

– Здорово, верно? – спросил паренек, когда взгляд Джо пробежал последний абзац ее части рассказа.

– Ну, думаю, вам или мне удалось бы это сделать ничуть не хуже, если бы мы попробовали, – отвечала Джо, пораженная тем, как его восхищает такая чушь.

– А я бы посчитал себя настоящим счастливчиком, если б смог. Она здорово зарабатывает на таких рассказах, как я слышал. – И паренек указал на имя автора: «Миссис С.Л.Э.Н.Г. Нортбери»[129] под названием рассказа.

– А вы с нею знакомы? – спросила Джо, с неожиданно проснувшимся интересом.

– Нет, но я читаю все, что она пишет, и знаком с одним парнем из конторы, где печатается эта газета.

– И вы говорите, она хорошо зарабатывает рассказами вроде этого? – И Джо с гораздо большим уважением взглянула на взволнованную группу героев и густую россыпь восклицательных знаков, украшавших газетную страницу.

– Еще бы нет! Она знает, что людям нравится, так и пишет. За то ей и платят так хорошо.

Тут лекция началась, однако Джо слышала из нее очень немного, так как, пока профессор Сэндс скучно разглагольствовал о Бельцони[130], Хеопсе, скарабеях и иероглифах, она украдкой списывала адрес газеты и принимала дерзостное решение участвовать в конкурсе на сенсационный рассказ за стодолларовый приз, предлагаемый на ее страницах. К тому моменту, как лекция закончилась и слушатели проснулись, Джо успела построить себе великолепное состояние (отнюдь не первое, построенное на бумажном фундаменте) и уже углубилась в сотворение своего рассказа, не зная пока, устроить ли ей дуэль до побега влюбленных или после убийства.

Дома она никому о своем плане не сказала, но на следующий же день принялась за работу, чем обеспокоила свою матушку, которая всегда выглядела несколько взволнованной, когда «гениальность начинала пылать». Джо еще не приходилось писать в этом стиле, она удовлетворялась весьма мягким романтизированием для газеты «Спред Игл». Ее собственный опыт и беспорядочное чтение теперь послужили ей на пользу, поскольку давали хоть какое-то представление о драматическом эффекте, а также предоставляли сюжет, язык и костюмы. Ее рассказ был настолько же полон безрассудств и отчаяния, насколько ее ограниченное знакомство с такими неприятными явлениями позволяло ей этого добиться, и, поместив действие рассказа в Лиссабон, она в качестве впечатляющей и вполне подходящей развязки завершила его землетрясением[131].

Рукопись была тайно отправлена в сопровождении записки, где скромно говорилось, что, если рассказ не получит приза, на который автор вряд ли может надеяться, она будет рада любой сумме, какой он, по мнению редакции, заслуживает.

Полтора месяца – долгий срок для того, кто ждет, и еще более долгий для девушки, не желающей выдать тайну, однако Джо справилась и с тем и с другим и уже начала было терять всякую надежду даже на то, что вообще сможет снова увидеть свою рукопись, когда пришло письмо, от которого у нее чуть не перехватило дух, ибо, едва она распечатала конверт, как из него, прямо ей на колени, выпал чек на сто долларов. Целую минуту она глядела на него так, будто это была змея, потом прочла письмо и расплакалась. Если бы добродушный джентльмен, написавший это любезное письмо, знал, какое несказанное счастье принес он своему ближнему, я думаю, он посвятил бы часы своего досуга – если они у него есть! – именно такому развлечению, ведь для Джо это письмо оказалось значительно большей ценностью, чем деньги: оно ее поощряло, и ей, после многолетних усилий, приятно было сознавать, что она научилась что-то делать, пусть хотя бы только писать сенсационные рассказы.

Редко можно было бы увидеть женщину более гордую, чем Джо, когда, овладев собою, она взволновала все семейство, появившись перед родными с письмом в одной руке, чеком в другой, и объявила, что она выиграла приз. Разумеется, был устроен грандиозный праздник, а когда рассказ вышел, все и каждый его прочитали и похвалили, хотя ее отец, сказав, что язык рассказа хорош, романтический эпизод свеж и крепко сбит, а трагедия поистине волнует, покачал головой и добавил в свойственной ему, «не от мира сего», манере:

– Ты способна сделать гораздо лучше, Джо. Стремись к наивысшему и никогда не думай о деньгах.

– А мне кажется, что деньги в этом деле и есть самое лучшее, – заявила Эми, устремив на магический листок бумаги почтительный взор. – Что ты будешь делать с таким богатством?

– Отправлю Бет с мамой к морю на месяц-другой, – не задумываясь, ответила Джо.

К морю они и отправились после множества споров и обсуждений, и хотя Бет вернулась не такой розовощекой и пухленькой, как можно было бы желать, ей стало гораздо лучше; зато миссис Марч объявила, что чувствует себя помолодевшей на десять лет. Так что Джо была вполне удовлетворена тем, как сумела вложить свои призовые деньги, и с веселым воодушевлением принялась за работу, намереваясь заработать побольше таких восхитительных чеков. Она и правда в тот год заработала их несколько и почувствовала себя в доме некоей силой, поскольку магией пера ее «чепуха» превращалась в земные блага для всей семьи. «Дочь герцога» уплатила по счету мясника, «Призрачная рука» расстелила в гостиной новый ковер, а «Проклятие семьи Кавентри» обернулось благословением для семьи Марч, дав им возможность запастись бакалейными продуктами и купить кое-какую одежду.

Богатство, несомненно, вещь весьма желательная, но и у бедности есть своя привлекательная – солнечная – сторона, и одна из приятных черт этих неприятных обстоятельств – глубочайшее удовлетворение, которое дает усердная работа мысли или рук, и именно необходимости мы обязаны вдохновением, принесшим миру благословенно мудрые, прекрасные и полезные дары. И Джо с наслаждением вкусила от этого удовлетворения и перестала завидовать более богатым подругам, довольная тем, что может сама обеспечивать свои нужды, ни у кого не прося ни гроша.

Мало кто обратил внимание на ее рассказы, тем не менее своего читателя они нашли, и, ободренная этим, Джо отважилась на дерзновенный рывок к славе и деньгам.

Переписав свой роман уже в четвертый раз, прочитав его всем своим самым близким друзьям и предложив его, со страхом и трепетом, трем издателям, она в конце концов решила от него избавиться, поскольку по условиям требовалось сократить роман на треть и убрать из него как раз те части, которые ей самой особенно нравились.

Созвав семейный совет, Джо сказала:

– Ну вот. Теперь я должна либо свалить все это в свой старый кухонный стол, обитый жестью, пусть он там плесневеет, либо напечатать книжку за свой счет, или уж порезать рукопись на куски для удобства покупателей в лавках и по возможности хоть что-то за это получить. Слава – прекрасная вещь для домашнего обихода, да только деньги гораздо удобнее, поэтому мне хотелось бы узнать, что считают по этому важному поводу участники нашего заседания.

– Не стоит портить свою книжку, девочка моя, в ней есть нечто большее, чем ты сейчас видишь, и ее идея разработана очень хорошо. Пусть она отлежится и дозреет, – таков был совет ее отца, у которого слово никогда не расходилось с делом: он сам терпеливо прождал тридцать лет, пока созрели плоды его труда, и даже теперь, когда они стали сладкими и сочными, не торопился их собирать.

– Мне представляется, что Джо больше выиграет не ожиданием, а не оставляя стараний, – сказала миссис Марч. – Критика – наилучшая проверка такой работы, ибо выявляет в ней как незамеченные достоинства, так и недостатки, а это поможет ей в следующий раз написать лучше. Мы слишком пристрастны, но хвала и хула посторонних окажется полезной, даже если Джо станет получать меньше денег.

– Да, – нахмурила брови Джо. – В том-то и дело. Я столько возилась с этой штукой, что уже и в самом деле не понимаю, хороша ли она, плоха или ни то ни се. Мне очень помогло бы, если бы нашлись спокойные, беспристрастные люди, которые посмотрели бы ее и сказали мне, что они о ней думают.

– А я бы ни слова из нее не выкинула. Ты ее испортишь, если согласишься, потому что ее интерес заключен более в мыслях и чувствах, чем в действиях людей, и все запутается, если ты по ходу дела не станешь ничего объяснять, – сказала Мег, в твердом убеждении, что этот роман – самая замечательная из всех когда-либо написанных книг.

– Но мистер Аллен говорит: «Уберите объяснения, сделайте роман кратким и драматичным, пусть сами персонажи рассказывают эту историю», – прервала ее Джо, имитируя тон издателя.

– Ну и сделай, как он говорит. Он знает, что станут покупать, а мы – нет. Сделай хорошую популярную книжку и получи столько денег, сколько сможешь. Со временем, когда у тебя будет имя, ты позволишь себе отвлекаться и описывать в своих романах людей с философскими и метафизическими идеями, – сказала Эми, рассматривая проблему с сугубо практической точки зрения.

– Ну, – воскликнула, рассмеявшись, Джо, – если мои герои высказывают философские или метафизические идеи, то я в этом ни капельки не виновата, потому что сама я про такие вещи ничего не знаю, разве только то, что папа порой говорит. Если какие-то из его идей замешались в мой роман, тем лучше для меня. А ты-то что скажешь, Бет?

– А мне так хотелось бы поскорей увидеть его в печати! – вот и все, что произнесла Бет, и она улыбалась, говоря это. Однако, совершенно бессознательно, она сделала ударение на слове «поскорей», а глаза ее, так и не утратившие детского чистосердечия, были печальны. На миг это их выражение пронзило сердце Джо холодком дурного предчувствия, и она решила предпринять свою маленькую авантюру «поскорей».

Итак, со спартанской твердостью юная писательница уложила своего первенца на стол и искромсала его безжалостно, словно какая-нибудь людоедка. В надежде угодить всем и каждому, она учла все полученные ею советы и, подобно старику с ослом из известной басни, не угодила никому[132].

Отцу Джо понравилась метафизическая струйка, бессознательно просочившаяся в роман, так что она получила разрешение остаться, хотя у автора были сомнения на этот счет. Мама полагала, что в книге чуть многовато описаний. Прочь описания, а с ними вместе – многие необходимые, связующие рассказ нити. Мег восхищалась трагической линией, так что Джо сгустила краски до предела, чтобы угодить сестре, а поскольку Эми возражала против смешных сцен – с самыми лучшими намерениями, какие можно себе представить, – Джо притушила веселые эпизоды, облегчавшие мрачный характер повествования. Затем, довершая развал, она сократила роман на треть и легковерно отправила незадачливую тоненькую рукопись, словно ощипанную малиновку, в большой, занятый своими делами мир, навстречу ее судьбе.

Ну что же, роман был напечатан, а Джо получила триста долларов и множество похвал, хотя не меньше и хулы: и того и другого больше, чем ожидала, настолько больше, что впала в невероятную растерянность, из которой ей пришлось выбираться довольно долгое время.

– Вы говорили, маменька, что критика мне поможет. Но как же это возможно, если она так противоречива, что я не пойму – написала ли я многообещающую книгу или нарушила все десять христианских заповедей? – вскричала бедная Джо, перебирая груду отзывов, которые она просматривала, каждую минуту переходя от гордости и радости к гневу и отчаянию. – Вот, например, один критик пишет: «Изысканная книга, полная правды, красоты и искренности». Тут все мило, чисто и здорово, – продолжала растерявшаяся писательница. – А вот следующий: «Сама теория книги дурна, книга полна патологических измышлений, идеи ее спиритуалистичны, а персонажи ненатуральны». Но ведь у меня не было никакой теории книги, я не признаю спиритуализма, а персонажи мои взяты из жизни, я не вижу, как этот критик может оказаться прав. Еще один говорит: «Это один из лучших американских романов, появившихся за многие годы». (Ну, я-то знаю и получше!) А еще один утверждает: «Хотя роман оригинален и написан с большой силой и чувством, эта книга опасна». Ничего подобного! Некоторые над ним смеются, другие – перехваливают, и почти все настаивают, что я развиваю какую-то глубокую теорию, а я просто писала все это ради собственного удовольствия и из-за денег. И мне жаль, что он не напечатан целиком, лучше бы уж совсем не издавать – ужасно, что обо мне так неверно судят!

Все семейство Джо и ее друзья не жалели слов утешения и добрых советов. И все же это время было весьма тяжким для тонко чувствующей, пылкой Джо, которая желала сделать как можно лучше, а получилось явно хуже. Тем не менее это пошло ей на пользу, ибо критика тех, чье мнение реально оказалось стоящим, послужила к наилучшему воспитанию автора, и, когда первая горечь прошла, Джо смогла позволить себе посмеяться над злосчастной книжкой, но все же не отвергать ее, и почувствовала, что благодаря нанесенным ей ударам она стала мудрее и сильнее.

– Я ведь не гений, как Китс, так что все это меня не может убить[133], – отважно заявила она, – да и правда в этой шутке – на моей стороне, потому что отвергнутые части, которые сочли невозможными и нелепыми, были взяты прямо из самой жизни, тогда как те, что я выдумала из собственной дурацкой головы, объявлены очаровательно натуральными, нежными и точными! Так что я могу утешаться этим и, когда буду готова, снова возьмусь за свое и попытаюсь еще разок.

Глава пятая. Опыт домоводства

Подобно большинству юных жен, Мег начинала свою замужнюю жизнь с решимостью стать образцовой хозяйкой дома. Джон должен обрести в своем доме рай земной, видеть в нем всегда улыбающееся лицо жены, ежедневно вкушать самую изысканную пищу и никогда не ощущать потери ни единой пуговицы. Мег столько любви, энергии и радости вкладывала в эту работу, что не могла не добиться успеха, несмотря на кое-какие препятствия. Ее земной рай вовсе не был спокойным местом, потому что маленькая женщина волновалась по пустякам, слишком стараясь угодить, и суетилась, словно библейская Марта[134], обремененная множеством забот. Порою она так уставала, что даже улыбнуться не могла, а у Джона началось несварение желудка после целого ряда изысканных блюд, и он неблагодарно потребовал простой пищи. Что же касается пуговиц, Мег очень скоро научилась удивляться тому, куда же они в конце концов исчезают, покачивать головой по поводу небрежности мужчин и грозить, что заставит Джона пришивать их самостоятельно и тогда посмотрит, выдержит ли его работа, сделанная нетерпеливыми и неумелыми пальцами, хоть немного дольше, чем ее.

Они были очень счастливы даже после того, как обнаружили, что невозможно жить только любовью. Джон не считал, что Мег стала менее красивой оттого, что глядит на него из-за хорошо знакомого кофейника. Да и Мег не считала своего мужа менее романтичным оттого, что он, каждое утро прощаясь с ней нежным поцелуем, неизменно и ласково спрашивал: «Что мне прислать тебе для обеда, моя дорогая, – телятины или баранины?»

Дом-малыш перестал быть прелестной беседкой для влюбленных, превратившись в домашний очаг, и молодые супруги скоро почувствовали, что такая перемена – к лучшему. Поначалу оба они просто играли в «вести дом», и это их по-детски забавляло. Затем Джон всерьез взялся за свое дело, почувствовав, что на его плечи легли теперь заботы главы семьи, а Мег убрала подальше свои батистовые рабочие халатики, надела большой фартук и принялась за работу, как уже упоминалось, вкладывая в нее больше энергии, чем благоразумия.

До тех пор пока длилась ее кулинарная мания, Мег пользовалась «Поваренной книгой» миссис Корнелиус так, словно это был сборник математических задач, терпеливо и с тщанием решая каждую из них. Иногда она приглашала на обед свое большое семейство – отведать слишком обильного пиршества – результата ее успехов, иногда же тайком отправляла Лотти домой с целым пакетом неудач, которые следовало скрыть от посторонних глаз в весьма подходящих для этой цели желудках младших Хаммелей. Вечер, проведенный с Джоном над книгой расходов, обычно вызывал временное охлаждение кулинарного энтузиазма, сменявшегося приступом бережливости, когда бедняге-мужу приходилось довольствоваться хлебным пудингом, вчерашним мясом с овощами и разогретым кофе, что было ему вовсе не по душе, хоть он и переносил все это с достойной похвалы стойкостью. Золотую середину удалось найти лишь после того, как Мег добавила к своим кухонным принадлежностям то, без чего не обходится практически ни одна молодая семья, – «семейную банку»[135].

Горя хозяйственным рвением, Мег желала видеть свою кладовую заполненной домашними заготовками, поэтому она решила поставить туда сделанное своими руками желе из красной смородины. Она попросила Джона заказать на дом примерно дюжину небольших банок и дополнительное количество сахара, так как их собственная смородина уже созрела и следовало заняться ею незамедлительно. Джон был твердо уверен в том, что «моя жена» сумеет справиться с чем угодно, и, естественно, гордясь ее уменьями, он не сомневался, что следует пойти навстречу ее желаниям и тогда их единственный фруктовый урожай окажется заготовлен на зиму в самом привлекательном виде.

И вот домой прибыли четыре дюжины восхитительных небольших банок, полбочонка сахара и мальчик – собирать для Мег смородину. Убрав свои дивные волосы под тугую шапочку, с обнаженными по локоть руками и надев клетчатый фартук с нагрудником, придававший ей, несмотря на нагрудник, вполне кокетливый вид, юная хозяйка принялась за работу, нисколько не сомневаясь в успехе: разве она не сотню раз видела, как это делает Ханна? Целая армия банок поначалу несколько ее поразила, но Джон так любит смородиновое желе, а прелестные баночки будут так чудесно выглядеть на верхней полке, что Мег решила заполнить их все до одной и потратила весь долгий день, собирая, варя, процеживая и всячески возясь с этим желе. Она очень старалась, она советовалась с миссис Корнелиус, она ломала голову, пытаясь вспомнить, как это делала Ханна и что упустила из виду она сама, она переваривала и добавляла сахару и снова процеживала, но это ужасное варево никак не соглашалось «зажеливаться»!

Ах, как ей хотелось побежать домой, прямо так, в фартуке и прочем, и упросить маменьку подать ей руку помощи! Но ведь они с Джоном давно договорились никогда и никому не докучать своими проблемами, экспериментами или ссорами. Они даже посмеялись тогда над этим последним словом, будто подразумеваемая в нем идея противоречила здравому смыслу, однако они твердо держались своего решения и, когда только могли, обходились без помощи; впрочем, никто и не вмешивался в их дела, ибо такой план был принят по совету миссис Марч. Так что Мег в полном одиночестве сражалась с неподдающимся сладким месивом весь тот жаркий летний день напролет, а в пять часов уселась в своей перевернутой вверх дном кухоньке, ломая запятнанные соком руки, и зарыдала в голос.

Надо сказать, что на заре ее новой жизни Мег часто говорила: «Мой муж вправе приводить в дом кого-нибудь из друзей, когда ему заблагорассудится. Я буду всегда готова. Не будет никакой суеты и спешки, никаких выражений недовольства, никакой неловкости, только опрятный дом, веселая жена и вкусный обед. Джон, милый, никогда не спрашивай моего позволения, приглашай кого захочешь и будь уверен – я всегда с радостью стану приветствовать гостя».

Как очаровательно это звучало! Как же было Джону не сиять от гордости, услышав такие слова, как не почувствовать, что это за благословение – иметь такую превосходную жену! Однако хотя к ним время от времени приходили гости, никогда еще не случалось так, чтобы это было неожиданно, и Мег до сих пор не представлялось возможности отличиться. Так ведь всегда и бывает в сей юдоли слез: существует определенная закономерность в отношении таких вещей, чему мы можем лишь дивиться, о чем можем сожалеть, но что приходится переносить как можно достойнее.

Если бы Джон напрочь не забыл о смородиновом желе, было бы и в самом деле непростительно, что он из всех дней в году выбрал именно этот день для того, чтобы неожиданно привести друга обедать к себе домой. Поздравляя себя с тем, что утром он попросил жену приготовить прекрасный обед, уверенный, что все будет готово вовремя, минута в минуту, он пребывал в чудесном расположении духа, предвкушая восторг, который все это вызовет, когда его прелестная жена радостно выбежит ему навстречу; и он вел друга к своему особняку с неугасимым оптимизмом молодого супруга и хозяина дома.

Но наш мир – мир разочарований, как обнаружил Джон, когда оба они приблизились к «Давкоту». Парадная дверь его обычно стояла гостеприимно распахнутой. Сейчас она не просто была закрыта, но и заперта, а ступени крыльца все еще украшала вчерашняя грязь. Окна гостиной тоже были закрыты, занавеси задернуты, а в патио перед домом их глазам не предстало зрелище прелестной жены в белом, с шитьем в руках и увлекательно крохотным бантиком в волосах или ясноглазой хозяйки дома, с застенчивой улыбкой приветствующей гостя. Ничего подобного! Нигде не видно было ни души, кроме мальчика, спавшего под кустами смородины и казавшегося окровавленным.

– Боюсь, что-то случилось. Пройдите в сад, Скотт, пока я буду разыскивать миссис Брук, – сказал Джон, встревоженный тишиною и пустотой вокруг дома.

Он поспешно забежал за дом, ведомый терпким запахом жженого сахара. Мистер Скотт последовал за ним, с довольно странным выражением на лице. Он остановился несколько поодаль, когда Брук исчез, но со своего места мог и видеть, и слышать и, как холостяк, от души наслаждался предвкушением грядущей сцены.

На кухне царило смятение и отчаяние. Первая редакция желе тихо сочилось из одной банки в другую, вторая простерлась на полу, а третья весело подгорала на плите. Лотти, с поистине тевтонским флегматизмом, спокойно уплетала хлеб со смородиновым «вином», поскольку желе по-прежнему пребывало в безнадежно жидком состоянии, тогда как сама миссис Брук сидела, накинув передник на голову, и горько рыдала.

– Девочка моя дорогая, в чем дело? – вскричал Джон, врываясь в кухню и представляя себе ужасные картины обожженных рук, внезапных бедствий, да еще испытывая затаенный страх при мысли о нежданном госте в саду.

– Ох, Джон, я так устала, и мне так жарко, и я сердита и расстроена! Я целый день это делала, до изнеможения. Иди скорей и помоги мне, не то я тут просто умру.

И его изможденная жена прижалась к его груди с нежным и сладким, во всех смыслах этого слова, приветствием, потому что ее передник получил крещение соком в тот же момент, что и пол.

– Но что же тебя расстроило, милая? Разве случилось что-то ужасное? – спрашивал Джон в волнении, нежно целуя макушку тугой шапочки, слегка съехавшей набок.

– Да-а! – в отчаянии прорыдала Мег.

– Так скажи мне поскорей! Только не плачь. Я все могу вынести гораздо легче, чем это. Ну же, любовь моя, выкладывай!

– Же… Желе никак не зажеливается, и я не знаю, что делать!

Джон Брук рассмеялся так, как не решался смеяться более никогда в жизни, а иронически настроенный Скотт не смог удержаться от улыбки, услышав этот хохот, положивший заключительный мазок на картину горестей молодой хозяйки.

– Всего-то навсего? Выплесни все это в окошко, и пусть оно тебя больше не заботит. Только пожелай, и я куплю тебе сколько хочешь большущих банок желе, но, ради всего святого, кончай истерику, потому что я привел к нам обедать Джека Скотта, и…

Больше Джон ничего не успел сказать, так как Мег его оттолкнула и, трагическим жестом сжав руки, упала в кресло, воскликнув тоном, в котором слышались и возмущение, и упрек, и отчаяние:

– Гость к обеду, а дома все вверх дном! Джон Брук, ну как ты мог такое сделать?

– Ш-ш-ш! Он же в саду! Я напрочь забыл про это проклятое желе, но теперь уж ничего не поделаешь, – ответил Джон, рассматривая всю открывшуюся ему перспективу обеспокоенным взглядом.

– Тебе надо было послать кого-нибудь предупредить меня или сказать мне утром и надо было помнить, как я занята, – обиженно продолжала Мег, потому что ведь даже горлинка клюется, если встопорщишь ей перышки.

– Утром я об этом еще не знал, и у меня не оставалось времени тебя предупредить, так как я встретил Джека, когда уходил домой. Я никак не думал о том, чтобы просить у тебя позволения, ведь ты всегда говорила, что я могу поступать, как мне заблагорассудится. Я раньше никогда так не поступал, и пусть меня повесят, если я когда-нибудь еще раз попробую, – произнес Джон с удрученным видом.

– Очень надеюсь. Уведи его прочь немедленно. Я не могу с ним видеться, и у нас нет никакого обеда.

– Вот как? Это мне нравится! А где же мясо и овощи, что я послал домой, и обещанный тобою пудинг? – вскричал Джон, бросаясь в кладовую для продуктов.

– У меня времени не было что-нибудь готовить. Я собиралась пообедать у мамы. Прости, Джон, но я была так занята… – И слезы Мег снова полились ручьем.

Джон был человек мягкий, но всего лишь человек – и после целого дня на работе, придя домой усталым и голодным, застать там хаос, пустой стол и сердитую жену… Картина была вовсе не такой, какая могла бы способствовать душевному покою или мирному поведению. Однако он сдержал себя, и небольшая стычка скоро затихла бы, если бы не одно неудачное слово.

– Это неприятность, согласен, но если ты мне поможешь, приложишь руку, мы выкрутимся и еще сможем хорошо провести время. Не плачь, дорогая, просто сделай над собой усилие и приготовь нам что-нибудь поесть. Мы оба голодны, как охотники, так что нам все равно, что это будет. Дай нам холодного мяса и хлеба с сыром. А на желе мы не претендуем!

Джон хотел, чтобы шутка прозвучала добродушно, но одно-единственное слово решило его судьбу. Мег сочла, что намекать на ее печальный провал с желе слишком жестоко со стороны мужа, и последние капли ее терпения после его шутки испарились.

– Из этой неприятности тебе придется выкручиваться самому – как сумеешь. Я слишком измучена, чтобы еще «делать над собой усилие» для кого бы то ни было. Это так по-мужски – предлагать гостям кость и вульгарный хлеб с сыром! В моем доме ничего подобного не будет. Отведи этого Скотта к маме, скажи ему, что я уехала, заболела, умерла – все, что угодно. Я не хочу его видеть, а вы оба можете смеяться надо мной и моим желе, сколько пожелаете. У меня вы ничего больше не получите. – И, одним духом выразив свое недовольство, Мег бросилась вон из кухни – оплакивать себя в уединении своей комнаты.

Что эти два субъекта делали в ее отсутствие, Мег так никогда и не узнала, однако мистер Скотт не был «отведен к маме», а когда Мег сошла вниз после того, как они, оба вместе, зашагали прочь, она обнаружила следы неразборчивой трапезы, ужаснувшие ее до глубины души. Лотти же доложила, что «мущины ели всё много и велико смеялись, и хозяин велел кинуть весь сладкость прочь, а банки прятать».

Мег отчаянно хотелось броситься к маменьке и все ей рассказать, но чувство стыда и сознание собственных недостатков удержали ее от этого, да и преданность Джону тоже: «Может быть, он и жесток, только никто не должен знать об этом»; и после безотлагательного приведения дома в порядок Мег оделась как можно более к лицу и села в гостиной ожидать возвращения Джона, чтобы его простить.

К несчастью, Джон, смотревший на произошедшее в ином свете, не возвращался. Он ушел вместе со Скоттом, считая это хорошим продолжением шутки, извинился, как мог, за отсутствие жены и сыграл роль радушного хозяина столь успешно, что друг его получил большое удовольствие от обеда и обещал прийти к ним снова; однако Джон был сердит, хотя не подавал вида, чувствуя, что Мег бросила его в тяжелый час. «Это же несправедливо – говорить человеку, чтобы он приводил друзей домой в любое время совершенно свободно, а когда он ловит тебя на слове, взрываться и винить его за это, а потом покинуть в беде, когда он мог выглядеть перед гостем смешным или жалким. Да уж, клянусь святым Георгием, несправедливо! И Мег должна это понять».

Джон внутренне кипел все время, пока они пировали, но, когда суматоха осталась позади и он пешком возвращался домой, настроение его помягчело. «Бедная малышка! Ей трудно пришлось, она же от всего сердца хотела сделать мне приятное. Она, разумеется, была не права, но ведь она так молода! Я должен быть терпеливее и ее всему учить».

Он надеялся, что Мег не пошла домой к маме, – Джон терпеть не мог пересудов и постороннего вмешательства. На миг он снова взъерошился, почувствовав раздражение при самой мысли о такой возможности, но затем страх, что Мег вдруг доплачется до какой-нибудь болезни, смягчил его сердце и ускорил его шаги; он решил быть спокойным и добрым, но все же твердым, даже очень твердым и объяснить жене, в чем именно она нарушила свой супружеский долг.

Мег, подобно Джону, тоже пришла к решению быть «спокойной и доброй, но твердой» и показать мужу, что значит супружеский долг. Ей очень хотелось выбежать ему навстречу и попросить прощения и получить в ответ поцелуй и слова утешения – она не сомневалась, что все именно так и будет, но она, конечно же, ничего подобного не сделала и, когда увидела входящего в дом Джона, принялась очень натурально напевать что-то про себя, покачиваясь в кресле-качалке с вышиванием в руках, как светская дама, наслаждающаяся досугом в своей лучшей гостиной.

Джон был несколько разочарован, не обнаружив нежной Ниобеи[136], однако, считая, что чувство собственного достоинства требует, чтобы первые извинения были принесены ему, он молча, лениво шагая, прошел к дивану и лег, сделав исключительно уместное замечание:

– У нас, видимо, намечается новолуние, моя дорогая.

– У меня нет возражений, – столь же успокоительно ответила Мег.

Мистер Брук предложил еще несколько тем, представляющих общий интерес, однако и они были с тем же равнодушием погашены миссис Брук, и беседа зачахла. Джон встал, направился к одному из окон, развернул газету и, фигурально выражаясь, ушел в нее с головой. Мег прошла к другому окну и снова принялась за вышивание, словно новые розочки на домашних туфлях были насущной жизненной необходимостью. Ни тот ни другая не говорили ни слова. Оба выглядели совершенно «спокойными и твердыми», обоих угнетало чувство невыносимой неловкости.

«Ах, как ужасно, – думала Мег, – замужество – необычайно трудное дело и действительно требует бесконечного терпения, а не только любви, как маменька и говорит». Слово «маменька» привело ей на память и другие материнские советы, преподанные давно и воспринятые с недоверием и протестами.

«Джон хороший человек, но и у него есть недостатки, тебе следует об этом помнить и с терпением их переносить, памятуя о своих собственных. Он очень тверд в решениях, но не станет упрямиться, если ты не будешь раздраженно возражать ему, а по-доброму приведешь свои доводы. Он всегда точен и щепетильно честен и требует того же от других – это прекрасная черта, хоть ты и называешь его привередой. Никогда не пытайся обмануть его ни взглядом, ни словом, Мег, и он одарит тебя доверием, которого ты заслуживаешь, и поддержкой, которая тебе необходима. У Джона горячий нрав – не такой, как у нас: вспышка, и все прошло, – а добела раскаленный, тихий гнев, редко возникающий, но уж если возгорится, его трудно унять. Будь осторожна, очень осторожна, чтобы не пробудить его гнев по отношению к самой себе, ибо покой и счастье вашей семьи зависят от его уважения к тебе. Следи за собой, первой проси прощения, если ошиблись вы оба, и избегай мелких стычек, размолвок и необдуманных, поспешных слов: они часто мостят дорогу к горьким сожалениям и мукам».

Мамины слова пришли Мег на ум, когда она сидела за вышиванием в лучах закатного солнца, особенно – последние. То, что произошло, было первой серьезной размолвкой с мужем, ее собственные необдуманные речи, как ей припомнилось, прозвучали не только глупо, но и недобро, ее гнев, как ей теперь казалось, выглядел по-детски, а от воспоминания о том, как бедный Джон пришел домой к устроенной ею сцене, сердце ее совсем растаяло. Она взглянула на мужа полными слез глазами, но он их не увидел. Мег отложила вышивание и встала, подумав: «Я первой скажу „Прости меня!“», но он, казалось, ее не услышал. Она очень медленно подошла к нему и остановилась рядом, но он и головы к ней не повернул. На миг она усомнилась в том, что на самом деле готова извиниться, но затем ей пришло в голову, что это – начало: «Я выполню свой долг, и мне не в чем будет себя упрекнуть», и, наклонившись, она тихонько поцеловала мужа в лоб.

И конечно же, этим все разрешилось. Поцелуй раскаяния был лучше самого лучшего из всех прекрасных слов на свете, и Джон тут же усадил жену к себе на колени, нежно сказав ей:

– Нехорошо было смеяться над злосчастными баночками с желе. Прости меня, дорогая. Такое со мной никогда больше не повторится.

Но такое с ним повторялось – увы, да! – сотни раз, и с Мег тоже, однако оба они утверждали, что это желе было самым сладким из всех, что они когда-либо делали, ибо именно в этой маленькой «семейной баночке» был сохранен их семейный мир.

После этого случая мистер Скотт явился к обеду по особому приглашению от Мег, и ему подали весьма приятное угощение вместо распаренной жены в качестве первого блюда: на сей раз Мег была так весела и грациозна и так очаровательно провела этот прием, что мистер Скотт признал, что Джону, счастливцу, повезло, и всю дорогу домой покачивал головой, сокрушаясь о трудностях холостяцкой жизни.

Осенью на долю Мег выпали новые испытания, пришел новый опыт. Сэлли Моффат возобновила с ней дружбу и то и дело забегала в маленький дом – угоститься сплетнями или приглашала «эту милую бедняжку» к себе – провести денек в ее большом доме. Мег это было приятно, потому что в пасмурную погоду она нередко чувствовала себя одиноко. Дома, у мамы, все были заняты, Джон до вечера отсутствовал, и делать было совершенно нечего, кроме как шить, читать или бесцельно слоняться по комнатам. Так что получилось вполне естественно, что Мег привыкла щебетать и сплетничать со своей подругой. Видя красивые вещи у Сэлли, она снова затосковала и стала жалеть себя – ведь у нее таких не было! Сэлли, очень добрая по натуре, часто предлагала ей пустячки из тех, что Мег так хотелось иметь, но Мег всегда отказывалась, зная, что Джон этого не одобрит, и тогда наша глупая маленькая женщина взяла да и сделала такое, чем Джон оказался еще более недоволен.

Она знала доходы своего мужа, и ей очень нравилось чувствовать, что он доверяет ей не только свое счастье, но и то, что некоторые мужчины ценят гораздо больше, – свои деньги. Ей было известно, где они хранятся, она могла свободно брать сколько хотела, и единственное, о чем он просил, – это чтобы она вела строгий счет каждому пенни, раз в месяц оплачивала все счета и не забывала, что она – жена человека бедного. До сих пор все это ей прекрасно удавалось, она была бережлива и точна, держала свои маленькие счетные книжки в порядке и каждый месяц бесстрашно показывала их мужу. Однако в эту осень в семейный рай Мег проник змей-искуситель и соблазнил ее, подобно многим Евам наших дней, не яблоками, но платьями.

Мег было неприятно чувствовать, что ее жалеют и дают понять, что она бедна. Это ее раздражало, но она стыдилась в этом признаться и время от времени стала утешаться тем, что покупала себе что-нибудь красивое – пусть Сэлли не думает, что ей приходится экономить. После этого она всегда чувствовала, что поступила дурно, ведь эти красивые вещицы редко бывали необходимы; впрочем, они стоили так мало, что не следовало об этом беспокоиться, зато в их с Сэлли экскурсиях по магазинам Мег больше не была пассивной зрительницей.

Однако «пустячки» оказались дороже, чем кто-то мог бы себе представить, и когда в конце месяца она подвела итог, он ее несколько напугал. Джон был в тот месяц особенно занят и оставил счета на ее усмотрение, в следующем месяце он отсутствовал, но на третий месяц пришлось грандиозное подведение квартальных итогов, которого Мег никогда не могла забыть. За несколько дней до этого она совершила нечто ужасное, и ее поступок тяжко обременял ее совесть. Сэлли покупала отрезы шелка на платья, и Мег невыносимо захотелось, чтобы у нее тоже было новое платье, просто красивое, легкое платье – для вечеринок, ведь ее черное шелковое было таким обыкновенным, а тонкие вечерние наряды теперь как раз очень приняты для молоденьких женщин. Тетушка Марч в канун Нового года обычно дарила сестрам деньги – по двадцати пяти долларов на каждую. Оставалось ждать всего месяц, а перед нею лежал прелестный, фиалкового цвета шелк, идущий по очень выгодной цене, и у нее как раз были деньги, если только она решится их взять. Джон всегда говорил, что все принадлежащее ему – ее, однако сочтет ли он правильным, если она потратит не только свои будущие двадцать пять долларов, но плюс к ним еще двадцать пять из денег, отложенных на хозяйственные расходы? Вот в чем вопрос! Сэлли уговаривала Мег сделать покупку, предложила одолжить ей деньги и с самыми лучшими намерениями на свете соблазняла нашу маленькую женщину так, что у той не хватило сил противиться. В недобрый миг продавец развернул и поднял прелестные, поблескивающие серебром складки и произнес:

– Это очень выгодно, мэм, могу вас заверить!

И Мег ответила:

– Я его беру.

И шелк был отрезан и оплачен, и Сэлли восторгалась, а Мег смеялась, словно поступок этот не мог иметь последствий, но по пути домой чувство у нее было такое, будто она украла что-то и теперь полиция следует за нею по пятам.

Вернувшись домой, Мег попыталась умерить мучительные угрызения совести, раскинув перед собой прелестный шелк, однако сейчас он казался ей не таким серебристым и вроде бы даже не был ей к лицу, а слова «пятьдесят долларов» представлялись ей как бы отпечатанными на каждом полотнище ткани, словно узор. Она убрала шелк, но его образ преследовал ее, не доставляя удовольствия, как следовало бы будущему новому платью, а ужасая, будто призрак совершенной ею глупой ошибки, от которого не просто избавиться. Когда в тот вечер Джон достал счетные книги, у Мег сжалось сердце и, впервые за все время своего замужества, она почувствовала страх перед мужем. Казалось, что его добрые карие глаза глядят сурово, и, хотя он был необычайно весел, она вообразила, что он все уже обнаружил и только не намерен дать ей это понять. Все домашние счета были оплачены, все книги – в полном порядке, Джон ее похвалил и уже начал было расстегивать старый бумажник, который они называли своим «банком», когда Мег, знавшая, что «банк» пуст, остановила его руку, сказав с волнением:

– Ты еще не посмотрел мою книжку личных расходов.

Джон никогда не просил ее показывать ему эту книжку, но Мег всегда на этом настаивала, и ей обычно доставляло большое удовольствие то, как он, чисто по-мужски, поражается странным вещам, какие бывают нужны женщинам, и побуждать его самостоятельно догадываться, что такое «бигуди», яростно требовать объяснения, что означает «обними-меня-крепче», или же изумляться, как эта крохотная вещица, состоящая из трех розовых бутонов, лоскутка бархата и пары тесемок, превращается в шляпку, да еще и стоит шесть долларов.

В тот вечер он, казалось, и сам хотел бы позабавиться, подшучивая над ее записями, притворно ужасаясь ее расточительностью, как частенько это делал, на самом-то деле особенно гордясь своей бережливой женой.

Маленькая книжка была довольно медленно вынута и положена перед Джоном. Мег встала за его креслом, как бы желая разгладить морщины на усталом челе мужа, и из-за его спины проговорила, причем паника ее возрастала с каждым словом:

– Джон, милый, мне стыдно показывать тебе мою книжку, потому что я в последнее время и впрямь была ужасно расточительна. Я стала так много выходить, мне нужны всякие вещи, как ты понимаешь, а Сэлли посоветовала мне это купить, и я так и сделала, но мои новогодние деньги частично покроют эту трату, только я все равно потом об этом пожалела, потому что знаю – ты считаешь, что это у меня дурная черта.

Джон рассмеялся, вытянул ее из-за кресла и усадил рядом, добродушно ответив:

– Нечего прятаться, я же не побью тебя, если ты купила себе пару умопомрачительных ботиночек. Я очень горжусь ножками моей жены и не стану возражать, если она потратит восемь-девять долларов на свои ботинки, если они хороши.

То был один из последних ее «пустячков», и взгляд Джона упал как раз на эту запись, когда он произносил свои слова. «Ох, что же он скажет, дойдя до тех ужасающих пятидесяти долларов?» – содрогнувшись, подумала Мег.

– Это хуже, чем ботиночки, это – шелковое платье, – со спокойствием отчаяния произнесла она, желая, чтобы самое худшее было уже позади.

– Ну что же, милая, каков «треклятый итог», как выражается мистер Манталини[137]?

Это было вовсе не похоже на Джона, и Мег увидела, что он смотрит на нее тем прямым, искренним взглядом, какой она до сих пор всегда была готова встретить, отвечая на него столь же прямо и искренне. Она перевернула страницу и, в то же время отвернувшись от мужа, указала на цифру, которая была бы достаточно плоха и без «тех пятидесяти», но с ними казалась ей теперь отвратительной.

С минуту в комнате царила тишина, затем Джон сказал – неторопливо, но Мег почувствовала, каких усилий ему стоило не выказать своего недовольства:

– Ну, не знаю, слишком ли это много – пятьдесят долларов за платье со всеми оборками и прочими мелочами, нужными в наши дни для того, чтобы вышло вполне законченное платье.

– Оно не сшито и не отделано, – еле слышно выдохнула Мег, потому что неожиданное напоминание о грядущих затратах окончательно ее ошеломило.

– Двадцать пять ярдов шелка – довольно большая мера для того, чтобы окутать одну маленькую женщину, но у меня нет сомнений, что моя жена будет выглядеть не хуже жены Неда Моффата, когда она все эти ярды на себя наденет, – сухо заметил Джон.

– Я понимаю, что ты сердишься, Джон, но что же я могу тут поделать? Я не собираюсь зря тратить твои деньги, и я не думала, что все эти вещицы вызовут такие траты. У меня нет сил противиться, когда я вижу, как Сэлли покупает все, что ей захочется, и жалеет меня из-за того, что я этого не делаю. Я стараюсь быть всем довольной, но это трудно, и я устала быть бедной.

Последние слова прозвучали совсем тихо, и Мег подумала, что Джон их не услышал, но он их слышал, и они ранили его до глубины души, ведь ради Мег сам он отказывал себе во многих удовольствиях. А она пожалела, что не откусила себе язык в тот же миг, как произнесла эти слова, ибо Джон отшвырнул счетные книги и встал, сказав чуть дрогнувшим голосом:

– Вот этого я и боялся. Я делаю все, что могу, Мег.

Если бы он ее отругал или даже задал ей трепку, это не так надорвало бы ей сердце, как эти несколько слов. Она бросилась к нему, обняла, тесно прижавшись, проливая слезы раскаяния.

– Ах, Джон, мой любимый, добрый, усердно работающий мальчик, я не это хотела сказать, я не это имела в виду! А получилось так жестоко, так неблагодарно! Как я могла такое сказать?! О, как я могла?!

Он был к ней очень добр, охотно ее простил и ни словом ее не упрекнул, однако Мег понимала – она сказала и совершила такое, что не скоро забывается, хотя Джон, возможно, никогда больше и не упомянет об этом. Ведь она поклялась любить его и в радости, и в горе[138], а теперь она – его жена! – упрекнула его в бедности, легкомысленно истратив заработанные им деньги. Это было ужасно, а самое худшее заключалось в том, что после всего произошедшего Джон вел себя так спокойно, словно ничего не случилось, только теперь он задерживался в городе дольше, чем прежде, а дома работал по ночам, когда Мег отправлялась спать и плакала до тех пор, пока глаза ее не смыкал сон. Неделя раскаяния чуть было не довела Мег до болезни, а открытие, что Джон отозвал свой заказ на новое зимнее пальто, довело ее до такого отчаяния, что на нее жалко было смотреть. В ответ на ее удивленный вопрос, почему он передумал, он просто сказал: «Я не могу себе этого позволить, моя дорогая».

Мег ничего больше не спросила, но несколькими минутами позже Джон застал ее в прихожей: уткнувшись лицом в его старое пальто, она рыдала так, словно сердце ее готово было разорваться.

В тот вечер они долго говорили, и Мег поняла и полюбила мужа еще сильнее из-за его бедности, потому что именно бедность, казалось, сделала его мужчиной, придала ему сил и мужества, чтобы пробивать свой собственный путь в жизни, и научила заботливому терпению, с которым ему приходилось переносить и утихомиривать столь естественные вожделения и промахи тех, кого он любил.

На следующий день Мег, убрав в карман свою гордость, отправилась к Сэлли, рассказала ей правду и попросила подругу, в виде одолжения, купить у нее злосчастный шелк. Добросердечная миссис Моффат охотно пошла ей навстречу и оказалась достаточно деликатной, чтобы сразу же не предложить ей этот шелк в подарок. Затем Мег заказала на дом зимнее пальто, от которого отказался Джон, а когда он пришел с работы, надела пальто и спросила мужа, как ему нравится ее новое шелковое платье? Можно себе представить, каков был его ответ, как он принял этот подарок и какое счастливое настроение воцарилось в маленьком доме. Джон стал приходить домой раньше, Мег больше не бегала пощебетать, а зимнее пальто каждое утро оказывалось на плечах очень счастливого мужа, тогда как вечером его помогала снять с этих плеч очень преданная маленькая женушка.

Так промелькнул год, а в середине лета к Мег пришел новый опыт, самый интимный и самый нежный опыт в жизни женщины.

Как-то в субботу Лори, крадучись, вошел на кухню «Давкота», и лицо его горело от возбуждения. Его встретило бряцание кимвал[139] – это Ханна, держа в одной руке кастрюлю, а в другой – крышку, аплодировала ими во всю мочь.

– Как наша маленькая мама? Куда все подевались? Почему вы мне ничего не говорили, пока я домой не приехал? – громким шепотом начал Лори.

– Счастливая прям как королева, наша миленькая! А из них кажная божья душа наверху почтенье оказывают. Мы не хотели тут никаких бурев устраивать. А вы теперь подите-ка в гостиную, и я ихнюю всю кумпанию к вам пошлю, – таков был несколько путаный ответ, с которым Ханна исчезла, фыркая от приступов смеха, словно в экстазе.

Вскоре появилась Джо, гордо неся фланелевый сверток, возложенный на большую подушку. Лицо Джо было совершенно серьезно, но глаза сияли, а в голосе слышался странный отзвук какого-то усмиренного чувства.

– Закройте глаза и протяните руки, – призывно произнесла она.

Лори поспешно отступил в какой-то угол и спрятал руки за спину с умоляющим возгласом:

– Нет, спасибо! Лучше не надо. Я его уроню или помну, это же ясно как день.

– Тогда вы не увидите вашего племяша, – решительно заявила Джо, поворачиваясь и будто бы собираясь уйти.

– Ладно, ладно. Только отвечать за повреждения придется вам. – И, подчинившись указаниям, Лори героически закрыл глаза, в то время как что-то было положено на его протянутые руки.

Взрыв смеха со стороны Джо, Эми, миссис Марч, Ханны и Джона в тот же миг заставил его их открыть, и он обнаружил, что ему вручили двух младенцев вместо одного! Все смеялись, но удивляться тут нечему, так как выражение, появившееся на лице Лори, было столь комичным, что рассмешило бы до конвульсий даже квакера[140]. Лори стоял с широко раскрытыми глазами, в таком смятении переводя недоуменный взгляд с невинных, безмятежно спящих младенцев на веселящихся зрителей, что Джо, заливаясь смехом, уселась на пол.

– Двойняшки! Клянусь Юпитером! – вот и все, что он смог произнести в первую минуту. Потом, обратившись к женщинам с комически жалостным видом, он взмолился: – Возьмите же их у меня, кто-нибудь, скорее! А то я сейчас засмеюсь и уроню их!

Джо спасла от него младенцев и принялась ходить с ними по комнате, держа по малышу на каждой руке, словно была уже посвящена в тайны ухода за новорожденными, тем самым дав Лори возможность вволю посмеяться, пока по щекам у него не покатились слезы.

– Это самый блестящий розыгрыш нынешнего сезона, правда? Я ни за что не хотела раньше вам говорить, потому что всей душой решила устроить вам сюрприз, и льщу себя надеждой, что у меня это здорово получилось! – заявила Джо, едва переведя дух.

– Никогда в жизни не был я так потрясен. Ну разве не здорово? Они оба мальчики? А как вы их назовете? Дайте-ка мне еще разок на них взглянуть. Поддержите меня, Джо, потому что, собственной жизнью клянусь, для меня это ровно на одного больше, чем можно было ожидать! – восклицал Лори, разглядывая младенцев, словно огромный ньюфаундленд, доброжелательно взирающий на парочку недавно рожденных котят.

– Мальчик и девочка. И такие оба красивые, не правда ли? – вопросил гордый папаша, просияв над своими маленькими красненькими «дрыгунками», словно те были бескрылые ангелочки.

– Они – самые замечательные дети, каких я когда-либо видел. А кто тут кто? – И Лори, подобно колодезному журавлю, низко склонился над ними, чтобы как следует осмотреть чудо-младенцев Джона.

– Эми надела на мальчика голубую ленточку, а на девочку – розовую по французской моде, так что их всегда можно различить. Кроме того, у одного – голубые глаза, а у другого – карие. Поцелуйте племяшей, дядюшка Лори, – посоветовала коварная Джо.

– Боюсь, это может им не понравиться, – начал было Лори, вдруг проявив необычайную застенчивость в этих делах.

– Конечно понравится – они ведь к этому уже привыкли. Сей же миг поцелуйте, сэр! – скомандовала Джо, испугавшись, что Лори может передоверить это кому-то другому.

Лицо у Лори напряглось, однако он послушался и очень осторожно прикоснулся губами к щечке каждого из малышей, что вызвало новый взрыв смеха у взрослых, младенцы же завопили в ответ.

– Ну вот, я так и знал, им это не понравилось! Это все мальчишка! Видите, как он лягается и кулаками размахивает, как большой. Ну-ка, юный Брук, будь так добр, бросайся на того, кто тебе самому под стать, очень прошу! – вскричал Лори, восхищенный ударом крохотного кулачка по своей физиономии, хотя тот просто бесцельно махал в воздухе.

– Он у нас будет Джон Лоренс, а девочка – Маргарет, как ее мама и бабушка. Но мы будем звать ее Дейзи[141], чтобы в доме не было двух Мег, а мужчиночка будет Джек, если мы не придумаем ему имени получше, – объявила Эми тоном заботливой тетушки.

– Назовите его Демиджон[142], а сокращенно зовите Деми, – предложил Лори.

– Дейзи и Деми – как раз то, что надо! Я так и знала – Тедди все придумает, и делу конец! – вскричала Джо, захлопав в ладоши.

Тедди в этот раз и правда положил делу конец, ведь к концу главы малыши уже звались Дейзи и Деми.

Глава шестая. Визиты

– Пора, Джо. Идем!

– Куда?

– Неужели ты собираешься сказать мне, что забыла? Ты же обещала сделать сегодня со мной полдюжины визитов!

– Я сделала множество поспешных и глупых поступков в своей жизни, но мне кажется, я еще не совсем сошла с ума, чтобы пообещать нанести шесть визитов за день, когда даже один-единственный выводит меня из себя на целую неделю.

– Обещала, обещала! Мы же с тобой сделку заключили: я должна была закончить для тебя портрет Бет пастелью, а ты – должным образом пойти со мной наносить ответные визиты нашим соседям.

– Если бы погода была хорошая, это был бы честный договор, Шейлок[143], а дав обязательство, я всегда исполняю его до последней буквы! Но на востоке видна целая куча туч, идет гроза, а это в нем не учтено, значит договор не честный, так что я никуда не иду.

– Ну, знаешь, это просто уклонение от обязательств. Погода чудесная, нет и намека на дождь, а ты гордишься тем, что всегда держишь слово, так что будь честна, выполни свой долг и пойдем со мной, а следующие полгода снова будешь жить спокойно.

Как раз в тот момент Джо была особенно поглощена шитьем одежды, ибо стала генеральным портным, создававшим манто для всех членов семьи, и сама справедливо ставила это себе в заслугу, потому что владела иглой столь же искусно, как пером. Бывает совсем некстати, когда тебя прерывают во время первой прикидки, да еще велят в жаркий июльский день выходить с визитами в твоей лучшей одежде. Джо терпеть не могла формальных визитов; она никогда их не делала до тех пор, пока Эми не стала принуждать ее к этому с помощью сделок, подкупа или обещаний.

На этот раз никакого выхода не оставалось, и, возмущенно клацнув ножницами и заявив, что носом чует грозу, Джо сдалась, отложила свое шитье и, с видом полнейшего смирения взяв шляпку и перчатки, объявила Эми, что жертва готова.

– Джо Марч! Твоя извращенность способна вывести из себя даже святого! Надеюсь, ты не намереваешься делать визиты в таком виде? – вскричала Эми, потрясенно глядя на сестру.

– Да почему же нет? Одежда моя опрятна, мне в ней прохладно и удобно, она вполне годится для ходьбы по пыльной дороге в жаркий день. Если людей больше заботит моя одежда, чем я сама, то я не желаю их видеть. Ты можешь разодеться за нас обеих и быть сколько угодно элегантной – тебе это только на пользу. А мне – вовсе нет, оборки да побрякушки меня только раздражают.

– Святые Небеса! Теперь у нее приступ противостояния! Это сведет меня с ума прежде, чем я добьюсь, чтобы она была по-настоящему готова! А на самом деле – что мне-то за удовольствие идти сегодня с визитами? Но ведь это наш долг перед обществом, а никто другой не может его выполнить, кроме нас с тобой, Джо. Я для тебя сделаю все, что захочешь, если только ты мило оденешься и поможешь мне выполнить этот долг вежливости. Ты так хорошо умеешь беседовать, можешь так аристократично выглядеть в твоей нарядной одежде и так замечательно вести себя, если постараешься, что я тобой горжусь. Я боюсь идти одна, прошу тебя – пойдем со мной, позаботься обо мне хоть немножко!

– Ты – коварная маленькая кисонька, всегда умеешь подольститься и уговорить свою старую злюку-сестру. Подумать только, я – аристократична и хорошо воспитана, а ты боишься пойти куда-нибудь одна! Не знаю даже, что из этого более абсурдно. Ладно уж, пойду, раз должна, и сделаю все, что в моих силах. Ты будешь командовать вылазкой, а я – слепо тебе подчиняться. Это тебя удовлетворит? – спросила Джо, неожиданно сменив свою несговорчивость на ангельскую кротость.

– Ты просто настоящий херувим! Теперь надевай все самое лучшее, а я буду говорить тебе, как надо вести себя в том или другом доме, чтобы произвести хорошее впечатление. Мне хочется, чтобы ты всем понравилась, и так оно и случится, стоит тебе лишь постараться вести себя чуть более согласно с правилами. Уложи волосы покрасивее и приколи бледно-красную розу к шляпке. Это будет тебе к лицу, а то ты выглядишь слишком серьезной в твоем простом, без украшений, наряде. Возьми светлые перчатки и вышитый платочек. Мы зайдем к Мег, попросим у нее ее белый зонтик от солнца, а ты сможешь взять мой, цвета крыльев голубки.

Эми отдавала эти распоряжения, одеваясь, а Джо выполняла их, впрочем не так уж беспрекословно, ибо она вздыхала, надевая новое, шуршащее платье из органди[144], мрачно хмурилась своему отражению, вывязывая тесемки собственной шляпки безупречным бантом, яростно сражалась с булавками, пристегивая воротничок, морщилась всем лицом, расправляя платочек, чья вышивка столь же сильно травмировала ее нос, сколь сегодняшняя миссия – все ее чувства. А втиснув руки в качестве завершающего ее элегантность штриха в тугие перчатки с тремя пуговками и кисточкой, она обернула к Эми обезумевшее лицо и кротко произнесла:

– Я чувствую себя совершенно несчастной, но если ты находишь, что я выгляжу достойно, я умру счастливой.

– Да, ты можешь удовлетворить самые высокие требования. Теперь медленно поворачивайся, дай мне как следует все осмотреть.

Джо стала медленно поворачиваться, а Эми принялась добавлять по штриху то тут, то там, затем отступила назад, склонив голову набок, и благосклонно заметила:

– Да, так годится. Твоя головка – просто все, чего можно было бы желать, ведь эта белая шляпка с розой совершенно очаровательна. Выпрями спину и не держи руки так напряженно, даже если перчатки жмут. Знаешь, есть одна вещь, которую ты замечательно умеешь делать, это носить шаль, Джо. Я-то не могу[145], но смотреть на тебя в шали – истинное удовольствие, и я так рада, что тетушка Марч подарила тебе такую прелесть. Шаль простая, но очень красивая, а ее складки спадают с твоих плеч на руки по-настоящему артистично. Посмотри, кончик моей мантильи точно ли посередине и ровно ли лежат складки платья? Мне нравится, когда видны ботиночки – ведь у меня красивые ноги, хотя мой нос таким не назовешь!

– Да ты у нас всегда – воплощение вечной радости и красоты, – ответствовала Джо, с видом знатока разглядывая через сложенную трубочкой ладонь голубое перо на фоне золотистых волос. – Должна ли я волочить свое лучшее платье по пыли, или мне перекинуть юбку через руку, подскажите, мэм, очень прошу?

– Просто приподнимай юбку, когда идешь по дороге, но сразу опускай, как войдешь в дом. Пышные длинные юбки – стиль, более всего тебе подходящий, и тебе следует научиться так их носить, чтобы подол изящно скользил по полу. Ты один манжет застегнула лишь до половины, немедленно все поправь! Ты никогда не будешь выглядеть изысканно, если станешь пренебрегать мелочами, ведь именно они создают приятную цельность.

Джо, вздохнув, покорилась и чуть не пооборвала пуговицы на перчатке, спеша застегнуть манжет, однако в конце концов обе сестры были готовы и плавно удалились прочь – «хороши, прям как картинки», по выражению Ханны, высунувшейся из верхнего окна, чтобы посмотреть им вслед.

– А теперь, Джо, дорогая, помни, что Честеры считают себя людьми весьма элегантными, так что я хочу, чтобы ты показала им свои самые лучшие манеры. Не допускай никаких резких высказываний, никаких странных выходок, очень тебя прошу! Просто будь холодна, сдержанна и молчаливо-спокойна, такое поведение безопасно и вполне подобает леди. А ты вполне способна минут пятнадцать такою быть, – говорила Эми, когда они, одолжив белый зонтик и пройдя инспекционный досмотр у Мег, державшей по младенцу на каждой руке, подходили к первому из намеченных Эми домов.

– Дай мне подумать. Холодна, сдержанна и молчаливо-спокойна? Да, полагаю, это я могу пообещать. Мне приходилось играть роль чопорной юной леди в спектакле, и я попробую это показать. У меня же великолепные способности, ты сама увидишь, так что пусть твоя душенька будет спокойна, дитя мое.

Эми вздохнула с облегчением, но озорница Джо поймала ее на слове, и во время первого визита сидела, грациозно расположив свои руки и ноги и даже складки своего платья, спокойная, словно летнее море, холодная, как снежный сугроб, и молчаливая, словно сфинкс. Тщетно упоминала миссис Честер о ее «прелестном романе», напрасно юные мисс Честер заводили разговор о вечеринках, пикниках, об опере и последних фасонах. Все до единой получали они в ответ лишь улыбку, наклон головы и сдержанное «да» или «нет», произносимые холодным тоном. Тщетно телеграфировала ей Эми слово «беседуй!», пытаясь вытянуть ее из «спокойной молчаливости», тщетно наносила ей никому не видимые толчки ногой, Джо сидела, будто бы совершенно не чувствуя всего этого, и лицо ее было подобно лицу Мод[146] – «холод совершенства, роскошное ничто».

«Что за высокомерное, неинтересное создание – эта старшая мисс Марч!» – было, к несчастью, хорошо расслышанное сестрами замечание одной из дам, когда за гостьями закрывалась дверь. Все то время, что они шли через прихожую, Джо беззвучно смеялась, но Эми был противен такой провал ее поучений, и она, вполне естественно, возлагала всю вину за это на Джо.

– Как могла ты так неверно все истолковать? Я всего лишь хотела, чтобы ты вела себя с истинным достоинством и сдержанностью, а ты притворилась бездушной деревяшкой. Постарайся у Лэмбов быть общительной, посплетничай, как это делают другие девицы, прояви интерес к платьям, к флирту и к любой чепухе, о какой зайдет разговор. Они же все вращаются в самом лучшем обществе, и нам очень важно поддерживать с ними знакомство, я ни за что не хотела бы провалить наши попытки произвести на них хорошее впечатление.

– Я буду вести себя более приятно. Я стану сплетничать и хихикать, ужасаться и восторгаться какими угодно пустяками. Я сумею – ведь у меня есть теперь модель – Мэй Честер, и я даже смогу ее немного улучшить. Пожалуй, мне это начинает нравиться. Вот увидишь, у Лэмбов скажут: «Что за живое, милое создание – эта Джо Марч!»

Эми взволновалась, и не напрасно, ведь если уж Джо начинает озорничать, никогда не угадаешь, где она остановится. Надо было видеть лицо Эми, когда у нее на глазах ее сестрица впорхнула в очередную гостиную, бурно расцеловала всех юных леди, одарила всех юных джентльменов благожелательно сияющим взглядом и вступила в беседу с таким воодушевлением, что поразила всех, кто это мог наблюдать. Эми же в тот момент оказалась во власти миссис Лэмб, которая ее очень любила, и должна была выслушать длинный отчет о последнем припадке Люкриши, тогда как три восхитительных юных джентльмена крутились поблизости, ожидая паузы, чтобы совершить вторжение и спасти несчастную жертву. В создавшейся ситуации Эми была бессильна остановить Джо, которой, по-видимому, завладел дух озорства, и она болтала без умолку, как и хозяйка дома. Сонм заинтересованных голов собрался вокруг нее, и Эми напрягала слух, пытаясь расслышать, что там происходит, так как долетавшие к ней обрывки фраз возбуждали ее любопытство, а учащавшиеся взрывы смеха рождали страстное желание участвовать в этой забаве. Легко можно представить себе, как страдала она, расслышав, к примеру, такой отрывок беседы: «Она великолепно ездит верхом. Кто ее учил?» – «Никто. Она тренировалась садиться верхом, управляться с поводьями и правильно держаться в седле, пользуясь старым седлом, укрепленным на дереве. А теперь она может скакать на чем угодно – ведь она не знает страха, и владелец конюшни дает ей любую лошадь задешево, потому что она так хорошо обучает их подчиняться дамам-наездницам. У нее просто страсть к этому делу, и я часто говорю ей, что, если ей ничего другого не удастся добиться, она сможет стать объездчиком лошадей и так зарабатывать себе на жизнь».

Слушая это ужасное высказывание, Эми с трудом сдерживалась, ведь о ней создавалось впечатление как о довольно легкомысленной юной девице, а сие вызывало у нее особое отвращение. Но что она могла тут поделать? Миссис Лэмб добралась лишь до середины своего повествования, а задолго до того, как пожилая дама умолкла, Джо снова принялась за свое, произнося все новые забавные откровения и делая все больше устрашающе глупых ошибок.

«Да, Эми в тот день была просто в отчаянии: всех хороших лошадей разобрали, а из трех оставшихся одна была хромая, одна – слепая, а третий – такой норовистый, что приходилось ему полон рот грязи набивать, прежде чем он трогался с места. Милое животное для приятной прогулки, не правда ли?» – «И какую же из них она выбрала?» – спросил один из смеющихся джентльменов, явно наслаждавшихся темой разговора. «Да никакую. Она слышала о молодом жеребце на ферме за рекой, и, хотя он еще никогда не ходил под дамским седлом, она решила попробовать, потому что он был красивый и горячий. Ее старания тогда стали поистине героическими. Не было никого, кто мог бы доставить коня к седлу, так что Эми пришлось своими силами тащить к нему седло. Моя дорогая сестрица! Ей на деле пришлось самой грести с этим седлом через реку, водрузить его себе на голову и шагать так до амбара, к величайшему изумлению старика-хозяина!» – «И что же, она все-таки поехала на этом жеребце?» – «Конечно! И великолепно провела время. Я-то ожидала, что ее доставят домой вдребезги разбитой, но она с ним совершенно блестяще управилась и стала душой всей компании». – «Ну, вот это смелость, скажу я вам!» И юный мистер Лэмб устремил одобрительный взор на Эми, удивляясь при этом, что же такое могла говорить ей его матушка, чтобы заставить юную леди так покраснеть и выглядеть такой смущенной.

Однако минуту спустя Эми стала выглядеть еще краснее и еще смущеннее, так как неожиданный поворот в беседе породил новый сюжет: одежда. Одна из девиц спросила у Джо, где она взяла ту замечательно блеклую желтовато-коричневую шляпку, в которой была на пикнике, а глупая Джо, вместо того чтобы просто сказать, в каком магазине она ее купила два года тому назад, ни с того ни с сего ответила с никому не нужной откровенностью: «Ах, это Эми ее покрасила. Невозможно купить такие приглушенные оттенки, так что мы сами красим свои шляпки в любой цвет, какой нам понравится. Огромное удобство – иметь сестру-художницу».

– Какая оригинальная идея, не правда ли? – воскликнула мисс Лэмб, находившая Джо весьма забавной.

– Но что это в сравнении с другими ее придумками? Нет ничего такого, чего эта девочка не могла бы сотворить! Ну как же, вот ей понадобились голубые ботиночки к вечеринке у Сэлли, так она просто покрасила свои запачкавшиеся белые в небесно-голубой цвет прелестнейшего оттенка, какой только можно себе представить, и они стали выглядеть как настоящие атласные, – откровенничала Джо, и видно было, как она гордится талантами своей сестры, а это раздражило Эми до такой степени, что она с огромным облегчением запустила бы в негодницу футляром для визитных карточек.

– На днях мы читали один из ваших новых рассказов, и он доставил нам большое удовольствие, – промолвила старшая мисс Лэмб, желая сделать Джо комплимент как даме-литератору, хотя следует признаться, что в тот момент Джо вовсе на таковую не походила.

Любое упоминание ее работ всегда плохо сказывалось на настроении Джо: она либо застывала и казалась обиженной, либо сразу меняла тему разговора, кратко заметив – вот как сейчас:

– Жаль, что у вас не нашлось ничего лучшего для чтения. Я ведь пишу эту чепуху потому, что она продается и простым людям она нравится. А вы поедете в Нью-Йорк этой зимой?

Поскольку мисс Лэмб получила большое удовольствие от рассказа, сей отклик прозвучал не такой уж благодарностью и вовсе не мог быть принят за ответный комплимент. В ту же минуту, как она произнесла это, Джо поняла свою ошибку, но, опасаясь еще более осложнить ситуацию, вспомнила, что сама должна сделать первый шаг к уходу, и так и поступила, но слишком поспешно, из-за чего трое участников беседы остались с недосказанными фразами во рту.

– Эми, нам пора идти. До свидания, дорогая. Приходите повидать нас. Мы просто жаждем вашего визита. Я не решаюсь приглашать вас, мистер Лэмб, но если вам захочется прийти к нам, не думаю, что я осмелюсь отослать вас прочь!

Джо произнесла все это с такой забавно-бурной интонацией – в экспансивном стиле Мэй Честер, – что Эми пришлось выйти из комнаты со всей быстротой, какая была возможна, поскольку у нее возникло сильное желание прыснуть со смеху и разрыдаться в одно и то же время.

– Ну как, хорошо я себя вела? – с удовлетворенным видом спросила Джо, когда они удалялись от дома Лэмбов.

– Да хуже некуда! – прозвучал уничтожающий ответ Эми. – С чего вдруг тебе в голову пришло рассказывать им все эти истории про мое седло, и про шляпки, и ботиночки, и все остальное?

– А что тут такого? Это же все забавно и всех развлекает. Они же знают, что мы бедны, так что нет смысла делать вид, что у нас имеются грумы, что мы можем приобрести три или четыре дамских седла или покупать себе четыре новые шляпки каждый сезон с такой же легкостью и изяществом, как это делают они сами.

– Тебе вовсе незачем было рассказывать им о всех наших маленьких уловках и выставлять напоказ нашу бедность с такой ненужной откровенностью. У тебя нет ни капельки должной гордости, тебе ни за что не научиться, когда следует придержать язык, а когда – высказываться! – заявила Эми в отчаянии.

Бедняжка Джо выглядела совершенно сконфуженной и молча терла кончик своего носа жестким вышитым платочком, как бы в наказание за неправильное поведение.

– А как же мне вести себя здесь? – спросила она, когда они приближались к третьему особняку.

– Да как тебе заблагорассудится. Я умываю руки, – коротко отвечала ей Эми.

– Тогда я смогу получить здесь большое удовольствие. Мальчики теперь дома, на каникулах, и мы прекрасно проведем время. Беру Небо в свидетели, что мне необходима хотя бы небольшая перемена обстановки – элегантность оказывает дурное влияние на мой организм, – ворчливо отозвалась Джо, почувствовав, что ее душевное равновесие нарушено, раз ей не удалось угодить сестре.

Но энтузиазм, с которым их приветствовали трое юношей и несколько симпатичных детишек, очень быстро утихомирил взъерошенные чувства Джо. Так что, оставив Эми развлекать хозяйку дома и мистера Тюдора, который как раз в это время тоже явился с визитом, Джо посвятила все свое внимание молодежи и нашла такую перемену обстановки весьма освежающей.

Она с глубоким интересом слушала истории из жизни колледжа, безропотно ласкала пойнтеров и пуделей, от всего сердца подтверждала, что «Том Браун[147] молодчага», не считаясь с неэлегантностью подобной формы выражения похвалы, а когда один из подростков предложил ей посетить его бассейн с черепахами, она согласилась с такой готовностью, что их маменька просияла ей улыбкой, поправляя чепец, сбитый набок и совершенно смятый сыновьями, чьи объятия, хотя и нежные, все же слегка походили на медвежьи, но были более матери дорогими, чем безупречная куафюра, сотворенная руками вдохновенной француженки.

Предоставив сестре действовать по ее собственному усмотрению, Эми наслаждалась теперь от всей души. Дядюшка мистера Тюдора был женат на англичанке, которая оказалась троюродной кузиной какого-то ныне живущего лорда, и Эми относилась ко всему семейству с величайшим почтением, ибо, вопреки своему американскому происхождению и воспитанию, она питала почтение к титулам, каковое не чуждо даже лучшим из нас, – этакую не признаваемую преданность стародавней вере в королей, которая несколько лет тому назад повергла самый демократичный народ в сильнейшее волнение при известии, что в страну прибывает желтоволосый юнец королевской фамилии. Такая преданность все еще как-то соотносится с той любовью, что наша молодая страна питает к старой, подобно тому как большой, повзрослевший сын относится к своей маленькой властной матери, удерживавшей его при себе, пока это было возможно, и отпустившей его, отругав на прощанье, когда он взбунтовался.

Однако даже удовольствие от разговора с дальней кузиной британского аристократического семейства не позволило Эми забыть о времени, и, когда прошло положенное количество минут, она неохотно оторвалась от этого аристократического общества и огляделась, ища в комнате Джо, всей душой надеясь, что ее неисправимая сестрица не будет обнаружена в ситуации, могущей принести бесчестье гордому имени Марч.

Могло бы быть гораздо хуже, но Эми сочла, что и это плохо. Ибо Джо сидела на траве посреди целого лагеря мальчишек, на юбке ее великолепного праздничного платья расположился какой-то грязнолапый пес, а она в это время рассказывала восхищенной аудитории о какой-то из проделок Лори. Один из малышей тыкал в черепах обожаемым летним зонтиком Эми, другой ел имбирную коврижку прямо над выходной шляпкой Джо, а третий играл в мяч в ее перчатках, но тем не менее все явно наслаждались происходящим, и, когда Джо собрала свои попорченные пожитки, намереваясь уйти, весь лагерь поднялся, чтобы служить ей эскортом, приглашая ее приходить еще. «Было так весело слушать про проделки Лори!»

– Превосходные ребята, правда? Я снова чувствую себя молодой и свежей после этого, – призналась Джо, бодро шагая рядом с Эми и заложив руки за спину, отчасти по привычке, отчасти – чтобы скрыть забрызганный грязью зонтик.

– Почему это ты всегда избегаешь мистера Тюдора? – спросила Эми, мудро воздерживаясь от комментариев по поводу неряшливого вида Джо.

– Не люблю его. Он задается, свысока смотрит на своих сестер, вызывает беспокойство у отца и неуважительно говорит о своей матери. Лори утверждает, что он легкомыслен, и я не считаю таким уж желательным знакомство с мистером Тюдором, потому и не обращаю на него внимания.

– Но ты могла бы, по крайней мере, быть с ним просто вежливой, а ты только холодно ему кивнула, зато сейчас поклонилась и очень любезно улыбнулась Томми Чемберлену, отец которого держит бакалейную лавку. Если бы ты поменяла кивок и поклон местами, это было бы как раз то, что надо, – с упреком произнесла Эми.

– Нет, не то, что надо. Я не люблю, не уважаю Тюдора и не испытываю восхищения перед ним, пусть даже племянница племянника дядюшки его дедушки – троюродная кузина какого-то лорда. Томми беден и застенчив, и он очень добрый и очень умный. Я хорошо к нему отношусь, и мне нравится показывать ему это отношение, потому что он – джентльмен, несмотря на все их пакеты из коричневой оберточной бумаги.

– Нет смысла с тобою спорить… – начала было Эми.

– Ни малейшего, моя милая, – прервала ее Джо, – а посему давай-ка будем выглядеть подружелюбнее и оставим здесь визитную карточку, так как Кингов явно нет дома, за что я глубоко благодарна судьбе.

Футляр для семейных карточек сослужил свою службу, и сестры отправились к следующему дому, где Джо снова возблагодарила судьбу, поскольку им сообщили, что юные леди заняты.

– А теперь пойдем-ка домой, вовсе не обязательно идти сегодня к тетушке Марч. Можно забежать к ней в любой день, в любое время, и на самом деле просто жаль тащиться по такой пыли в наших лучших выходных одежках, да еще когда мы уставшие и сердитые.

– Говори, пожалуйста, за себя, если тебе так хочется. Тетушка Марч любит, чтобы ей делали приятное, нанося визиты в должном стиле и по всей форме. Это такая малость, но она доставляет тетушке удовольствие, и мне не верится, что это повредит твоим одежкам хотя бы вполовину так, как смогли их попортить грязные собаки и неуклюжие мальчишки. Наклонись, дай мне счистить крошки с твоей шляпки.

– Какая же ты добрая девочка, Эми! – с раскаянием проговорила Джо, переводя взгляд со своего попорченного костюма на одежду сестры, по-прежнему безупречно чистую и свежую. – Хотелось бы и мне делать то, что ты называешь «такой малостью», так же легко, как это делаешь ты, чтобы доставлять людям удовольствие. Я думаю об этом, но выполнение таких малостей отнимает так много времени, что я откладываю их на потом, ожидая возможности оказать великую услугу. А ведь мелкие в конечном счете говорят о нас больше и лучше, как я понимаю.

Эми улыбнулась, тотчас смягчившись, и сказала, приняв умудренно-материнский вид:

– Женщинам следует учиться быть приятными, особенно тем, что бедны, ибо у них нет других способов отплатить за доброту и любезности, какие им оказывают. Если бы ты помнила об этом и практически пользовалась этим принципом, ты всем нравилась бы намного больше, чем я, ведь в тебе гораздо больше тебя.

– Я – старая и ворчливая особа, такой и останусь, однако я готова с охотою признать, что ты права, только мне гораздо легче рискнуть собственной жизнью ради человека, чем быть с ним приятной, если мне это не по душе. Ужасное несчастье – иметь такие сильные пристрастия и предубеждения, правда?

– Но еще ужаснее – не уметь их скрывать. Могу сказать, что я тоже не одобряю Тюдора, но никто не просил меня говорить ему об этом, да и тебя тоже. Так что незачем делаться неприятной из-за того, что он сам такой.

– Но я думаю, что девушкам следует показывать молодым людям, когда они их не одобряют, а как же иначе могут они это сделать, если не своей манерой обращения с ними? Проповеди никакой пользы не приносят, я это, к моему великому огорчению, хорошо знаю с тех пор, как мне пришлось управляться с Тедди. Но существует масса почти незаметных способов, какими я могу повлиять на него без единого слова, и я утверждаю, что нам следует, если возможно, так же поступать и с другими юными джентльменами.

– Тедди – необыкновенно примечательный юноша, и его нельзя сравнивать с другими молодыми людьми, – заявила Эми, и в тоне ее звучала святая убежденность, которая заставила бы необыкновенно примечательного юношу содрогаться от смеха, если бы он это услышал. – Будь мы светскими красавицами или состоятельными женщинами с положением в обществе, мы, вероятно, могли бы что-то сделать, но таким, как мы с тобой, бесполезно хмуриться на какую-то группу молодых джентльменов из-за того, что мы их не одобряем, и улыбаться другой группе, показывая им свое одобрение, – это не будет иметь ни малейшего эффекта. Нас просто сочтут странными или пуританками.

– Значит, нам следует мириться с теми вещами и с теми людьми, которых мы терпеть не можем, потому что мы не красавицы и не миллионерши, да? Что за прелестная мораль!

– Я не умею спорить о таких вещах. Я знаю только, что так уж принято вести себя в обществе и что над теми людьми, кто восстает против этого, все смеются, ибо их старания тщетны. Я сама не люблю реформаторов и надеюсь, что ты не будешь даже пытаться стать одной из них.

– А мне они нравятся, и я стану одной из них, если сумею, потому что, хотя общество и смеется над ними, оно без них не сможет двигаться дальше. Мы с тобой никогда в этом не будем согласны, так как ты принадлежишь к группе людей со старыми взглядами, а я – к сторонникам новых. Ты продвинешься лучше и дальше, чем я, зато мои дни будут полны увлекательной жизни. Пожалуй, меня даже станут радовать каменья и поношения.

– Ну ладно, а теперь соберись и не вздумай беспокоить тетушку своими новыми идеями.

– Постараюсь не беспокоить. Только меня всегда тянет разразиться какой-нибудь особенно резкой революционной речью в ее присутствии. Это просто рок какой-то, я не могу с этим сладить.

У тетушки Марч они застали и тетушку Кэррол: обе старые дамы были увлечены обсуждением какого-то очень интересного сюжета, но, обменявшись понимающими взглядами, прекратили разговор сразу же, как только появились сестры, и это предательски выдало девушкам, что тетки говорили о своих племянницах. Джо пребывала в дурном настроении, к ней вернулся дух противоречия, однако Эми, добродетельно выполнившая свой долг перед обществом, была чрезвычайно терпелива, всем приятна и находилась в самом ангельском расположении духа. Ее дружелюбие почувствовалось сразу же, и обе тетушки ее буквально «тетешкали», очень нежно называя ее «моя дорогая», а Эми при этом выглядела так, что потом эти старые дамы с чувством утверждали: «Это дитя хорошеет с каждым днем!»

– Ты собираешься помогать на благотворительной ярмарке, моя дорогая? – спросила миссис Кэррол, когда Эми усаживалась рядом с ней с видом полной доверчивости, какой пожилым людям так нравится в людях молодых.

– Да, тетя. Миссис Честер спросила меня, буду ли я участвовать, и я предложила постоять за одним из столиков, раз я ничего другого, кроме своего времени, предложить не могу.

– А я не буду, – решительно вмешалась Джо. – Я терпеть не могу, когда ко мне относятся свысока, а Честеры полагают, что оказывают нам великую услугу, разрешая помогать на их ярмарке, в которой принимают участие высокопоставленные особы. Меня удивляет, Эми, что ты согласилась. Им ведь просто нужно, чтобы ты для них поработала.

– А я и хочу поработать. Ведь это – для освобожденных невольников[148], а не только для самих Честеров, и я считаю, что очень любезно с их стороны позволить мне участвовать и в этом труде, и в этом развлечении. Отношение свысока меня не задевает, если за ним стоят добрые намерения.

– Совершенно верно. Мне нравится, что в тебе жив дух благодарности, моя дорогая. Это большое удовольствие – помогать людям, которые ценят наши старания. Некоторые на это не способны, что весьма огорчительно, – заметила тетушка Марч с довольно мрачным видом, устремив взгляд поверх очков на Джо, покачивавшуюся в кресле-качалке чуть поодаль.

Если бы только Джо могла знать, какое огромное счастье ждало одну из сестер на колеблющихся невидимых весах, она в тот же миг стала бы нежной, словно голубица, но, к сожалению, в груди у нас нет окон, и мы не видим, что творится в душах наших друзей и близких. Да и лучше, что не видим, если говорить в общем плане, но от раза к разу это было бы так удобно, так экономило бы время и умеряло бы вспыльчивый нрав! Последовавшей за тем речью Джо лишила себя нескольких лет удовольствий и напросилась на своевременный урок должного умения держать язык за зубами.

– Я не люблю покровительства, не люблю одолжений – они меня угнетают, вызывают такое чувство, будто я попала в рабство. Я лучше буду всего добиваться сама и останусь совершенно независимой.

– Кхм! – негромко кашлянула тетушка Кэррол и взглянула на тетушку Марч.

– Ну я же тебе говорила, – ответствовала тетушка Марч, утвердительно кивнув тетушке Кэррол.

В счастливом неведении о том, что она только что совершила, Джо сидела, гордо задрав нос, с видом весьма революционным и не весьма привлекательным.

– А ты говоришь по-французски, моя дорогая? – спросила миссис Кэррол, положив свою руку на руку Эми.

– Довольно хорошо: спасибо тетушке Марч – она разрешает Эстер говорить со мною так часто, как мне этого хочется, – отвечала Эми, благодарно взглянув на тетушку Марч, что вызвало у старой дамы довольную улыбку.

– А как у тебя с языками? – обратилась миссис Кэррол к Джо.

– Не знаю ни словечка! Я ужасно тупа, глуха к любому ученью, не выношу французского – он такой скользкий, глупый язык! – последовал резкий ответ.

Тут же последовал и новый обмен взглядами между старыми дамами, и тетушка Марч обратилась к Эми:

– Я полагаю, ты теперь совсем окрепла и чувствуешь себя хорошо, моя дорогая? Глаза тебя больше не беспокоят, не правда ли?

– Совсем не беспокоят, спасибо, мэм. Я очень хорошо себя чувствую и намереваюсь будущей зимой сделать что-нибудь особенно замечательное, чтобы быть готовой к поездке в Рим в любой момент, как только представится эта радостная возможность.

– Умница, девочка! Ты вполне заслуживаешь такой поездки, и я уверена, что когда-нибудь она состоится, – сказала тетушка Марч, одобрительно погладив Эми по голове, так как племянница наклонилась, чтобы подобрать упавший у тетушки клубок.

– Старая метелка[149],

Не злись, задвинь защелку,

Сядь у огня и пряди! –

заверещал вдруг Полли со своего «насеста» – спинки тетушкиного кресла, – с таким комичным выражением наглой заинтересованности наклоняясь, чтобы заглянуть в лицо Джо, что невозможно было удержаться от смеха.

– До чего же наблюдательная птица! – заметила его старая хозяйка.

– Выходи пр-ройтись, моя милочка! – прокричал Полли, прыжками направляясь к шкафчику с фарфором, всем своим видом намекая, что заслужил кусочек сахара.

– Спасибо, с удовольствием. Пойдем, Эми, – отвечала на его предложение Джо, таким образом положив визиту конец и острее, чем обычно, ощущая, что визиты и в самом деле оказывают дурное влияние на ее организм.

Она по-джентльменски распрощалась с тетушками, пожав обеим руки, тогда как Эми расцеловала обеих старушек, и сестры удалились, оставив после себя впечатление как бы тени и солнечного света. Именно такое впечатление и побудило тетушку Марч сказать, как только они исчезли:

– Лучше тебе самой этим заняться, Мэри. А деньги я обеспечу.

На это тетушка Кэррол решительно ответила:

– Конечно, с удовольствием займусь, если ее отец и мать дадут свое согласие.

Глава седьмая. Последствия

Ярмарка миссис Честер была так немыслимо элегантна и столь избирательна, что приглашение поработать за столиком считалось молодыми девицами всей округи великой честью, и все они были в этом чрезвычайно заинтересованы. Эми получила приглашение, а Джо – нет, что оказалось большой удачей для обеих сторон, так как в тот период ее юности она постоянно «держала руки в боки», угрожающе демонстрируя свои острые локти, и потребовалось весьма значительное количество синяков и шишек, чтобы она научилась несколько легче шагать по жизни. На «высокомерное, неинтересное создание» совершенно перестали обращать внимание, зато талант и вкус Эми были должным образом оценены, и ей в качестве комплимента предложили столик с произведениями искусства, так что она прилагала всевозможные усилия, чтобы что-то подготовить и, кроме того, получить у жертвователей подходящие и достаточно ценные предметы для распродажи.

Все шло вполне гладко вплоть до последнего дня перед открытием ярмарки, и именно тогда произошло одно из тех столкновений, какие почти неизбежны, когда двадцать пять (или около того) женщин, пожилых и молодых, со всеми своими тайными обидами и предубеждениями, пытаются работать вместе.

Мэй Честер довольно сильно завидовала Эми – ведь та пользовалась гораздо большим успехом, чем она сама, а как раз в это время несколько мелких событий значительно подогрели это чувство. Изящные работы Эми пером совершенно затмили раскрашенные Мэй вазы – это был один из шипов. Затем, на последней вечеринке, всепобеждающий Тюдор протанцевал с Эми целых четыре раза, а с Мэй – только один, – и это был шип номер два. Но самой главной обидой, терзавшей душу Мэй и оправдывавшей ее недружелюбное поведение в ее собственных глазах, был слух, нашептанный бедняжке какой-то услужливой сплетницей, о том, что девицы Марч высмеивали ее в гостях у Лэмбов. Вся вина за этот проступок должна была бы пасть на Джо, ибо ее озорная имитация оказалась слишком точной и узнавания невозможно было избежать, а безудержные Лэмбы позволили шутке выплеснуться наружу. Однако ни намека на это не дошло до самих виновниц, так что можно себе представить, каково было смятение Эми, когда вечером, в самый канун открытия ярмарки, нанося завершающие штрихи на своем прелестном столике, она услышала, как миссис Честер, которой, конечно же, не могло понравиться предполагаемое осмеяние ее дочери, произносит вполне вежливым тоном, но сопровождая его весьма холодным взглядом:

– Я замечаю, моя милая, что молодые девицы не одобряют моего решения поручить этот столик кому-то иному, кроме моих дочерей. Этот столик сразу бросается в глаза, и он, как некоторые полагают, самый привлекательный из всех, а так как мои девочки – главные устроительницы ярмарки, считается, что им и следует занять это место. Мне очень жаль, но я знаю, что ты слишком искренне заинтересована в успехе нашего дела, чтобы огорчаться из-за небольшого личного разочарования, и если захочешь, то получишь другой столик.

Миссис Честер поначалу предполагала, что ей будет легко произнести эту небольшую речь, однако, когда пришло время, она, глядя в глаза ничего не подозревавшей Эми, устремленные на нее и сразу наполнившиеся удивлением и беспокойством, вполне естественно обнаружила, что сделать это ей довольно трудно.

Эми понимала, что за словами миссис Честер что-то кроется, но не могла догадаться об истинной причине, и тихо ответила, чувствуя себя глубоко оскорбленной и выказывая это чувство:

– Вероятно, вы предпочли бы, чтобы у меня совсем не было столика?

– Ну, моя милая, прошу тебя, не надо обид, Речь идет о простой целесообразности: видишь ли, мои девочки, естественно, будут играть ведущую роль, и этот столик считается надлежащим местом именно для них. Я-то как раз думаю, что оно очень подходит для тебя, и очень тебе благодарна за твои старания сделать его таким прелестным, но мы, разумеется, должны отказываться от наших личных предпочтений. Я позабочусь, чтобы ты получила хороший столик в другом месте. Хочешь цветочный? Им занялись младшие девочки, но они не очень довольны тем, что у них получается. А ты могла бы сделать из него что-то очаровательное, ведь, как известно, цветочный столик всегда привлекает внимание.

– И особенно – внимание джентльменов, – добавила Мэй, тем самым просветив Эми хотя бы в отношении одной из причин столь внезапной утраты благосклонности.

Эми покраснела от гнева, но никак иначе не прореагировала на этот полудетский сарказм, и отвечала с неожиданным дружелюбием:

– Пусть все будет так, как вы желаете, миссис Честер. Я тотчас освобожу это место и займусь цветочным столиком, если вам угодно.

– Ты можешь забрать отсюда свои вещицы, чтобы положить их на твой новый столик, если хочешь, – начала было Мэй, чувствуя некоторые угрызения совести при взгляде на прелестные рамочки, расписные раковины и утонченные цветные рисунки, так тщательно выполненные Эми и так изящно ею расположенные. Мэй предложила это из добрых побуждений, но Эми восприняла ее слова иначе и поспешно сказала:

– О, разумеется, если они тебе мешают!

Она, как попало, смела все собственные поделки в свой фартук и зашагала прочь, чувствуя, что и она сама, и ее работы получили оскорбление, которое никак не возможно простить.

– Ну вот, теперь она обозлилась. О Небо! И зачем только я попросила вас поговорить с ней, мамá! – произнесла Мэй, огорченным взглядом окидывая пустые места на теперь уже ее столике.

– Девичьи ссоры кончаются скоро, – отозвалась ее мать, слегка устыдившись своего участия в этом, и не напрасно.

Младшие девочки с восторгом приветствовали Эми и ее сокровища, и такой прием до некоторой степени умиротворил ее смятенный дух, так что она тут же взялась за работу, полная решимости добиться успеха – хотя бы цветами, если нельзя произведениями искусства. Однако казалось, что все идет против нее. Было уже поздно, она устала. Все остальные оказались слишком заняты своими делами, чтобы помогать ей, а младшие девочки только мешали: эти милые малышки без конца суетились и стрекотали, словно стайка сорок, своими неумелыми стараниями установить идеальный порядок создавая невероятный беспорядок. Арка из веток ели, только что возведенная Эми, не желала стоять как следует – покачивалась и грозила свалиться ей на голову, как только корзинки, развешанные на ней, были заполнены. На ее лучшую керамическую плитку брызнула вода, и на щеке Купидона осталась светло-коричневая слезинка. От работы с молотком в руках у Эми остались ссадины, да еще она успела промерзнуть на сквозняке, а эта беда наполнила ее душу страхом за завтрашний день. Любая из юных читательниц, переживших подобные беды, посочувствует бедняжке Эми и пожелает ей удачно справиться с выпавшей на ее долю задачей.

Велико было возмущение домашних, когда этим вечером Эми поведала им свою печальную историю. Маменька сказала, что это просто безобразие, но что Эми вела себя совершенно правильно. Бет заявила, что не пошла бы на эту ярмарку совсем, а Джо возмутилась, почему же она не забрала сразу все свои прелестные вещицы и не бросила этих подлых людишек управляться без ее помощи?

– То, что они подличают, никак не резон, что я должна поступать так же, мне это вовсе не по душе. И хотя я считаю, что имею право обидеться, я не собираюсь это им показывать. Такое они поймут скорее, чем сердитые высказывания или раздраженное поведение, правда ведь, маменька?

– Ты правильно все воспринимаешь, моя дорогая. Поцелуй за пощечину – это всегда лучший ответ, хотя поступать так бывает порою очень нелегко, – отвечала ей маменька с видом человека, на собственном опыте познавшего разницу между проповедью и практикой.

Несмотря на множество разнообразных и вполне естественных искушений, зовущих ее негодовать или ответить в том же роде, Эми оставалась верна своему решению весь следующий день, собираясь победить врага добротой. Начала она хорошо благодаря безмолвному напоминанию, явившемуся ей неожиданно, но весьма удачно и своевременно. Утром, приводя в должный вид новый столик (младшие девочки находились в это время в вестибюле, заполняя корзинки), она взяла в руки свое самое любимое изделие – небольшую книжку, старинную обложку которой ее отец заметил среди своих сокровищ, а внутри, на ее веленевых листах[150], Эми великолепно иллюстрировала разные тексты. Она с извинительной гордостью переворачивала страницы книги, богато украшенные изящными рисунками, когда ее взгляд упал на один из стихов, заставивший ее остановиться и задуматься. Обрамленные ярким орнаментом из алых, синих и золотых завитков, с крохотными изображениями духов доброй воли, помогающих друг другу пробираться вверх и вниз среди терний и цветов, там были начертаны слова: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

«Надо бы, но не получается», – подумала Эми, переведя взгляд с яркой страницы на смятенное лицо Мэй над большими вазами, которым не удалось скрыть пустые места, раньше заполнявшиеся изящными вещицами Эми. Эми постояла минуту-другую с книгой в руках, переворачивая листы, видя на каждом какой-нибудь добродушный упрек за всяческие сердечные недовольства и немилосердности души. Множество мудрых и верных проповедей читаются нам каждый день на улице, в школе, на работе или дома не сознающими того проповедниками. Даже ярмарочный столик может превратиться в кафедру, если сумеет преподать добрый и полезный совет, который никогда не бывает несвоевременным. Сознание Эми тотчас прочло ей небольшую проповедь, подсказанную прочитанным стихом, и она сделала то, что не так уж часто делают многие из нас, – приняла эту проповедь всей душой и сразу же применила совет на практике.

Группка девиц собралась у столика Мэй, выражая свое восхищение красивыми вещами на нем и обсуждая смену продавщиц. Они приглушали голоса, но Эми понимала, что говорят они о ней, выслушав версию лишь одной из сторон, и судят соответственно этому. Ей стало неприятно, однако ею уже овладело иное, доброжелательное настроение, и вскоре представилась возможность доказать это на деле. Эми услышала, как Мэй с огорчением произносит:

– Это ужасно, потому что уже нет времени сделать какие-то новые вещицы, а я не хочу заполнять пустые места чем попало. Столик был тогда как раз завершен. Теперь он испорчен.

– А я думаю, она вернула бы их обратно, если бы ты ее попросила, – предположила одна из девиц.

– Как же я попрошу ее после такой неприятности? – начала было Мэй, но не успела закончить, так как с другой стороны залы донесся голос Эми, любезно предложившей:

– Ты можешь взять их, пожалуйста, без всяких просьб, если они тебе нужны. Я как раз подумывала о том, чтобы положить их обратно, ведь они гораздо больше принадлежат к твоему столику, чем к моему. Вот они. Бери их, пожалуйста, и прости, если вчера я слишком поторопилась их забрать.

Эми говорила все это, уже возвращая свои пожертвования, и улыбнулась, кивнув, а затем поспешила прочь, чувствуя, что гораздо легче сделать что-то дружелюбное, чем задержаться и выслушать слова благодарности за это.

– Ну, скажу я вам, это прелестно, что она так сделала, правда? – воскликнула одна из девиц.

Что ответила Мэй, расслышать не удалось, но какая-то юная леди, чей характер был, видимо, несколько окислен во время приготовления лимонада, с неприятным смешком добавила к сказанному:

– Очень красиво! Ведь она поняла, что за своим столиком ей никогда их не продать.

А вот это было жестоко. Когда мы приносим маленькие жертвы, нам хочется, чтобы их, по крайней мере, ценили, и Эми на миг пожалела о том, что сделала, почувствовав, что добродетель не всегда сама по себе награда. Но все же это действительно так, и она очень скоро в этом убедилась, ибо настроение ее стало улучшаться, новый столик начал расцветать под ее искусными руками, юные леди были с нею очень добры, и казалось, что этот ее небольшой акт поразительным образом очистил атмосферу.

День представлялся Эми очень долгим и очень тяжким, когда она сидела за своим столиком, чаще всего в полном одиночестве, так как младшие девочки скоро ее покинули. Мало кому хотелось покупать цветы летом, и ее букеты стали поникать задолго до наступления вечера.

Столик с произведениями искусства был самым привлекательным в зале. Вокруг него весь день толпились люди, а ярмарочные помощники то и дело бегали туда и обратно с важными лицами и звенящими ящиками для сбора денег. Эми часто устремляла грустный взгляд на ту сторону залы, всей душой желая быть там, где она чувствовала себя как дома и была счастлива, а не здесь, в дальнем углу, где и делать-то вовсе нечего. Некоторым из нас могло бы показаться, что это не так уж тяжко, но для красивой, жизнерадостной молодой девушки сидеть там было не только скучно, но и весьма досадно, а мысли о Лори и его друзьях превращали это сидение просто в мученичество.

Домой она пошла уже совсем вечером и была так бледна и молчалива, что родные поняли – день был тяжелым, хотя Эми не произнесла ни слова жалобы и даже не рассказала о том, что она сделала. Маменька дала ей дополнительную чашку крепкого ароматного чая. Бет помогла переодеться и сплела для нее прелестный маленький венок – украсить прическу. А Джо поразила все семейство, одевшись с необычайной для нее тщательностью и мрачно намекнув, что дела вот-вот примут иной оборот, а столики поменяются ролями.

– Не надо никаких резкостей, очень тебя прошу, Джо, я не хочу излишней суеты, пусть все это минует и забудется, ты просто веди себя спокойно, – убеждала Эми сестру, выходя из дома в надежде пополнить подбор цветов так, чтобы они освежили ее несчастный столик.

– Да я просто намерена быть обворожительно приятной со всеми, кого я знаю, и задерживать их в твоем углу как можно дольше. Тедди и его ребята нам помогут, и мы еще здорово повеселимся, – отвечала ей Джо, глядя поверх калитки, чтобы не пропустить Лори.

Очень скоро в сгущающейся тьме послышался знакомый звук решительных шагов, и Джо выбежала навстречу другу:

– Это мой мальчик идет?

– Конечно, раз это – моя девочка! – И Лори продел руку Джо под свой локоть с видом человека, чьи желания наконец исполнились.

– Ох, Тедди, у нас такие дела! – Джо принялась рассказывать ему о неприятностях Эми с чисто сестринским пылом.

– Да тут наши ребята должны приехать, целое стадо, и пусть меня повесят, если я не заставлю их купить каждый цветок, какой у Эми найдется, а после этого встать лагерем вокруг ее столика, – заявил Лори, горячо принимая сторону пострадавшей.

– Эми говорит, цветы не очень красивые, а свежие могут не прибыть вовремя. Мне не хочется быть несправедливой или подозрительной, но я не удивилась бы, если бы их так никогда и не доставили. Ведь раз люди совершили одну подлость, они вполне способны совершить и другую, – заметила Джо возмущенным тоном.

– А разве Хейз не дал вам самых лучших из нашего сада? Я же сказал ему, чтобы дал.

– Я об этом не знала, а он, видно, забыл, ведь ваш дедушка плохо себя чувствовал. Мне не хотелось беспокоить его просьбами.

– Ну, Джо, как вы могли подумать, что надо кого-то просить? Ведь они столько же ваши, сколько мои! Разве мы с вами не делим все пополам? – заговорил Лори тем тоном, от которого у Джо сразу же вырастали колючки.

– Святые Небеса, надеюсь, это не так! Половина некоторых из ваших вещей меня вовсе не устроит. Но нечего нам стоять здесь и кокетничать. Я должна помочь Эми, а вы отправляйтесь-ка домой и приведите себя в великолепный вид, да уж будьте так добры, позвольте Хейзу отправить в Холл немножко цветов покрасивее[151], и я тогда стану вечно вас благословлять.

– А сейчас это сделать нельзя? – спросил Лори так недвусмысленно, что Джо с негостеприимной поспешностью захлопнула калитку прямо перед его носом, крикнув сквозь перекладины:

– Идите домой, Тедди, я занята!

Благодаря нашим заговорщикам дело и вправду приняло иной оборот, ибо Хейз в ту ночь отправил в Холл целую уйму цветов и вдобавок очаровательную корзину, составленную в его самой лучшей манере, чтобы поместить ее в центре столика. Затем семейство Марч вышло en masse[152], а старания Джо были отнюдь не напрасны, так как люди не только приходили, но и оставались, смеясь ее чепухе, восхищаясь вкусом Эми и явно наслаждаясь происходящим. Лори и его друзья храбро бросились в брешь – раскупать букеты, а затем встали лагерем перед столиком и превратили этот угол в самое оживленное место в зале. Эми оказалась теперь в своей стихии и из благодарности, если не говорить ни о чем другом, была так воздушна и грациозна, как только могла, и к этому времени уже убедилась, что, в конце концов, добродетель действительно сама по себе награда.

Джо вела себя с примерной уместностью и, убедившись, что Эми вполне счастлива в окружении своего почетного караула, принялась ходить по всему Холлу, тут и там подхватывая обрывки пересудов, давших ей понять, что заставило Честеров поменять место старта. Она упрекала себя за свою роль в возбуждении враждебного отношения и решила как можно скорее оправдать Эми, снять с нее обвинение. Узнала она также и о том, что сделала Эми со своими вещицами в то утро, и сочла, что ее сестра – образец великодушия. Проходя мимо столика с художественными произведениями, Джо быстро оглядела его, ища взглядом работы сестры, но не увидела ни одной. «Затолкали куда-нибудь, с глаз долой, я полагаю», – подумала она, готовая прощать собственные обиды, но горячо негодуя, если хоть как-то обижали ее родных.

– Добрый вечер, мисс Джо. Как дела у Эми? – спросила Мэй примирительным тоном, желая показать, что она тоже способна быть великодушной.

– Она распродала уже все, что стоило продавать, и теперь весело проводит время. Ведь цветочный столик, как известно, всегда привлекает внимание, «особенно внимание джентльменов». – Джо не смогла удержаться от этого легонького шлепка, однако Мэй приняла его так покорно, что в следующую же минуту Джо пожалела об этом и принялась хвалить огромные вазы, которые все еще оставались непроданными.

– А что, книжка с иллюстрациями Эми где-нибудь тут лежит? Мне очень захотелось купить ее для нашего отца, – спросила Джо, жаждавшая узнать хоть что-нибудь о судьбе работ своей сестры.

– Все до одной работы Эми давно проданы. Я позаботилась, чтобы они попались на глаза тем, кому надо, и ее вещицы принесли нам хорошую, кругленькую сумму, – ответила Мэй, которой в тот день удавалось преодолевать все малые соблазны, как накануне удалось это сделать Эми.

Весьма довольная, Джо поспешила обратно, чтобы сообщить Эми радостные вести, а Эми была и растрогана, и удивлена рассказом о том, что говорила и как вела себя Мэй.

– А теперь, джентльмены, я хочу, чтобы вы пошли и отдали должное другим дамам, и столь же великодушно, как сделали это для меня, особенно у столика с произведениями искусства, – сказала Эми, выпроваживая «ребят Тедди», как сестры называли его друзей по колледжу.

– «Вперед, Честер, запрашивай свою цену!» – вот ваш девиз для этого столика, но выполняйте свой долг как подобает мужчинам, и за свои деньги вы получите искусство сполна и во всех смыслах этого слова, – побуждала их неукротимая Джо, когда преданная фаланга готовилась выйти на поле битвы.

– Приказ услышав, исполняй, но Март прекраснее, чем Май[153], – продекламировал маленький Паркер, изо всех сил стараясь быть одновременно и остроумным, и нежным, однако его тут же утихомирил Лори, сказав:

– Очень хорошо, сынок, для такого малыша, как ты! – и увел его прочь, отечески поглаживая по голове.

– Купите у нее вазы, – шепнула Эми на ухо Лори, оканчивая собирать своей противнице на голову горящие уголья[154].

К великому восторгу Мэй, мистер Лоренс не только купил ее вазы, он обошел всю залу, держа по огромной вазе под мышками. Другие джентльмены столь же опрометчиво играли на повышение, без разбора покупая хрупкие безделушки, а потом беспомощно бродили туда-сюда, нагруженные восковыми цветами, раскрашенными веерами, филигранными бюварами и другими полезными и нужными им приобретениями.

Тетушка Кэррол была на ярмарке, слышала эту историю и выглядела очень довольной, а потом, в уголке, сказала что-то такое тетушке Марч, что заставило эту даму просиять от удовольствия и наблюдать за племянницей полными гордости и волнения глазами, хотя причину собственного удовольствия она открыла лишь несколько дней спустя.

Было объявлено, что ярмарка прошла весьма успешно, и, когда Мэй на прощанье пожелала Эми спокойной ночи, она не изливала, как обычно, потоки слов, но просто с нежностью ее поцеловала, и взгляд ее говорил: «Прости и забудь!» Этого Эми было достаточно, а когда она пришла домой, то обнаружила, что вазы Мэй красуются в гостиной на каминной полке, каждая – с великолепным букетом цветов в ней. «Заслуженная награда великодушной Марч!», как с театральным жестом провозгласил Лори.

– У тебя больше принципиальности, великодушия и благородства характера, чем я когда-либо могла предположить, Эми. Ты вела себя чудесно, и я уважаю тебя всей душой, – горячо проговорила Джо, когда они вместе расчесывали волосы на ночь.

– Да, мы все уважаем ее и любим за ее готовность прощать. Это, наверное, было ужасно трудно после того, как ты вложила столько труда и такое значение придавала тому, чтобы все эти твои прелестные вещички продать. Мне думается, я не смогла бы сделать это так по-доброму, как ты, – добавила Бет, уже опустившая голову на подушку.

– Ну что вы, девочки, не надо так уж меня хвалить. Я всего лишь поступила так, как поступили бы со мной. Вы вот смеетесь надо мной, когда я говорю, что хочу стать настоящей леди, а я ведь имею в виду по-настоящему благородную женщину, по духу и воспитанию, и пытаюсь так и поступать, насколько разумею. Я не сумею точно объяснить, но мне хочется быть выше мелких низостей, глупостей и недостатков, которые портят такое множество женщин. Я очень далека еще от этого, но я стараюсь и надеюсь со временем стать такой, как наша мама.

Эми произнесла это с глубочайшей серьезностью, и Джо отвечала, сердечно ее обняв:

– Теперь я понимаю, что ты имеешь в виду, и никогда больше не стану над тобой смеяться. Ты движешься вперед быстрее, чем думаешь, и я буду брать у тебя уроки истинной учтивости, потому что ты, я думаю, знаешь секрет. Не оставляй попыток, дорогая моя, и в один прекрасный день ты получишь свою награду, и никто не будет восторгаться этим больше, чем я.

Через неделю Эми и в самом деле получила свою награду, а бедняжка Джо обнаружила, как трудно ей этим восторгаться. Пришло письмо от тетушки Кэррол, и лицо миссис Марч озарилось до такой степени, когда она его читала, что Джо и Бет, присутствовавшие при этом, тут же спросили, что за радостные вести оно принесло.

– Тетушка Кэррол едет за границу в следующем месяце и хочет…

– Чтобы я поехала с ней! – прервала ее Джо, выскочив из кресла в неудержимом порыве восторга.

– Нет, дорогая. Не ты. Это Эми.

– Ах, мама, но Эми еще мала! Сейчас моя очередь. Я так долго об этом мечтала. Это принесло бы мне столько пользы и было бы так великолепно. Я должна поехать.

– Боюсь, что это невозможно, Джо. Тетушка пишет – Эми, это решено, и не нам диктовать условия, когда она так любезно делает нам это одолжение.

– Ну, это всегда так! Эми получает все развлечения, а я – всю работу. Это несправедливо, ах, это так несправедливо! – страстно вскричала Джо.

– Боюсь, отчасти ты сама в этом виновата, дорогая. Когда на днях тетушка говорила со мной, она посетовала на твои резкие манеры и слишком независимый дух, а вот тут она пишет, как бы цитируя, что говорила ты: «Я сначала планировала взять с собою Джо, но, поскольку одолжения ее обременяют и она „не терпит французского“, я думаю, что не решусь ее пригласить. Эми более покладиста, она будет хорошей компаньонкой для Флоренс и с благодарностью воспримет любую помощь, какую эта поездка сможет ей дать».

– О, мой язык, мой гадкий язык! И почему я никак не научусь держать его за зубами? – простонала Джо, вспоминая свои речи, ставшие причиной ее неудачи.

Когда миссис Марч выслушала объяснение, почему прозвучали процитированные фразы, она огорченно сказала:

– Мне очень хотелось бы, чтобы ты поехала, но на этот раз никакой надежды не осталось, так что попытайся перенести это весело, не расстраивай Эми, не надо портить ей удовольствие упреками или сожалениями.

– Я постараюсь, – сказала Джо, учащенно моргая и опускаясь на колени, чтобы подобрать рабочую корзинку, которую она в радости опрокинула. – Я воспользуюсь страничкой из ее учебника и попытаюсь не просто казаться радостной, но радоваться на самом деле и не позавидую ни одной ее счастливой минутке. Только это будет нелегко, потому что я ужасно разочарована. – И бедняжка Джо оросила тугую подушечку для булавок, которую держала в руке, несколькими очень горькими слезинками.

– Джо, дорогая, я ужасная эгоистка, но я не могла бы без тебя обойтись, и очень рада, что ты пока еще не уезжаешь, – прошептала Бет, обнимая сестру с ее корзинкой и всем остальным, так нежно и так тепло прижавшись к ней, что горе Джо утешилось, несмотря на ее острое желание надавать самой себе пощечин и смиренно просить тетушку Кэррол обременить ее таким одолжением и посмотреть, как благодарно она это перенесет.

К тому времени, как пришла Эми, Джо оказалась в силах принять участие в семейном торжестве – вероятно, не настолько от всей души, как обычно, но безропотно принимая счастливую судьбу Эми. Сама же юная леди восприняла новость как известие о великой радости, ходила по дому в каком-то торжественном восхищении и в тот же вечер принялась отбирать краски и упаковывать карандаши, оставив такие пустяки, как одежда, деньги и паспорта, на долю тех, кто был менее, чем она, поглощен лицезрением искусства.

– Для меня ведь эта поездка не только удовольствие, девочки, – внушительно говорила она, отскребая свою лучшую палитру. – Поездка решит вопрос о моей карьере, потому что, если у меня есть большой талант, я это выясню в Риме и сделаю что-то такое, чем смогу это доказать.

– А вдруг его у тебя нет? – спросила Джо, не отрываясь от шитья, хотя глаза ее уже покраснели: она шила новые воротнички, которые нужно было вручить Эми перед отъездом.

– Тогда я вернусь домой и стану преподавать рисование, чтобы зарабатывать себе на жизнь, – с философским хладнокровием отвечала ей взыскующая славы сестра, не переставая отскребать краску с палитры, словно принимая энергические меры прежде, чем отказаться от своих надежд.

– Нет, будет не так. Ты ведь терпеть не можешь тяжелую работу. Ты вернешься домой и выйдешь замуж за богатого человека и все свои дни проживешь в роскоши и довольстве, – предсказала Джо.

– Твои предсказания иногда сбываются, но мне не верится, что сбудется и это. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы оно сбылось, ведь если я сама не смогу стать художником, я хотела бы помогать тем, кто стал, – сказала Эми, улыбнувшись так, будто роль леди Баунтифул[155] устроила бы ее гораздо лучше, чем роль бедного учителя рисования.

– Гм! – произнесла Джо со вздохом. – Если ты этого желаешь, то так оно и будет, потому что твои желания всегда исполняются, мои же – никогда.

– А ты хотела бы поехать? – спросила Эми, в задумчивости пошлепывая ножом по собственному носу.

– Еще бы!

– Хорошо, через год-два я тебя вызову и мы станем копаться на Форуме в поисках древностей и осуществим все наши планы, которые мы так много раз строили.

– Спасибо, я напомню тебе о твоем обещании, когда наступит этот радостный день – если он когда-нибудь наступит! – отозвалась Джо благодарно, принимая это несколько туманное, но великолепное предложение.

Оставалось не так уж много времени на подготовку, и до самого отъезда Эми весь дом стоял вверх дном. Джо переносила все это очень хорошо вплоть до последнего трепетания голубой ленточки, исчезнувшей вдали, а тогда она укрылась в своем убежище на чердаке и рыдала там до тех пор, пока хватало сил на рыдания. Эми тоже держалась вполне стойко, пока не отплыл пароход. Тут, как раз когда готовились поднять трап, ею вдруг овладела мысль о том, что скоро-скоро целый океан станет катить свои волны между нею и теми, кто ее так нежно любит, и она не могла оторваться от Лори, оставшегося на палубе последним из провожавших, и, всхлипнув, сказала:

– Ах, позаботьтесь о них за меня, и если что-то случится…

– Конечно, моя дорогая, обязательно! И если что-то случится, я приеду, чтобы тебя утешить, – прошептал Лори, которому даже во сне не могло бы присниться, что его и в самом деле призовут исполнить свое обещание.

Так уплыла Эми, чтобы отыскать для себя Старый Свет, который всегда предстает юным глазам новым и прекрасным, а ее отец и друг смотрели ей вслед с берега, горячо надеясь, что ничто иное, кроме радостей и удач, не выпадет на долю этой девочки с радостным сердцем, которая махала им рукой на прощанье, пока они могли это видеть, а потом осталось лишь ослепительное сияние солнца на морских волнах.

Глава восьмая. Наш иностранный корреспондент

Лондон

Мои самые дорогие! Вот она – я, на самом деле сижу перед фасадным окном отеля «Бат», что на Пикадилли. Отель не очень модный, но дядюшка останавливался здесь сто лет тому назад и не захотел ехать ни в какой другой. Однако мы не собираемся долго здесь оставаться, и все это не так уж важно. Ах, я даже не знаю, как начать рассказывать вам о том, какое наслаждение мне доставляет буквально все! Я никогда не сумею, так что просто стану посылать вам отрывки из моей записной книжки, потому что, с тех пор как отправилась, я ничего другого не делаю, кроме набросков и записей. Я послала вам строчечку из Галифакса, когда чувствовала себя ужасно несчастной, но после этого все у меня пошло замечательно, я редко болела, почти весь день проводила на палубе, где было множество приятных людей, которые меня развлекали. Все были со мною очень добры, особенно офицеры. Не смейся, Джо, джентльмены на борту корабля действительно совершенно необходимы, чтобы было за кого держаться или кто мог бы тебе услужить, а так как заняться им нечем, то чистое милосердие – заставлять их приносить пользу, иначе, боюсь, они докурились бы до смерти.

Тетушка и Фло все время чувствовали себя нехорошо и не хотели, чтобы их беспокоили, так что, сделав для них все, что могла, я выходила и прекрасно проводила время. Какие прогулки по палубе, какие закаты, какой великолепный воздух и волны! Это было почти так же возбуждающе, как быстро скакать верхом, когда мы устраивали грандиозные скачки. Как жаль, что Бет не могла поехать, это принесло бы ей так много пользы. А вот Джо сразу бы взобралась и уселась в грот-мачтовой бочке[156], или как она там называется, эта штука высоко наверху. Джо подружилась бы с судовыми механиками и подудела бы в капитанский рупор – в какой восторг она бы здесь пришла!

Все это было божественно, но я обрадовалась, увидев побережье Ирландии, и она мне очень понравилась – я нашла ее очень красивой, такой зеленой и солнечной, с коричневыми хижинами там и сям, развалинами на вершинах некоторых холмов и с дворянскими имениями в долинах, где в парках пасутся олени. Утро было раннее, но я не пожалела, что встала, чтобы все это увидеть, потому что залив был полон маленьких лодок, берег необычайно живописен, а над головой моей – розовый небосвод. Я никогда этого не забуду.

В Квинстауне[157] один из моих новых знакомых – мистер Леннокс – покинул нас, а когда я сказала что-то про озера Килларни[158], он вздохнул и, устремив на меня взгляд, пропел:

Ах, слыхали ль вы когда о Кэтти Киэрни?

Там, у озера, живет она, у Килларни.

От ее дивных глаз

Убегал я не раз,

Ведь смертелен взгляд моей Кэтти Киэрни!

Какая бессмыслица, правда?

В Ливерпуле мы остались всего на несколько часов. Это грязный, шумный город, и я была рада его покинуть. Дядюшка второпях выбежал туда, купил пару лайковых перчаток, какие-то уродливые толстые башмаки и зонтик, но первым делом побрился а-ля баранья отбивная[159]. После этого он льстил себе надеждой, что выглядит как настоящий бритт, но стоило ему в первый раз почистить от грязи башмаки, как маленький чистильщик сапог распознал, что в них стоит американец, и сказал, ухмыльнувшись: «Вот вам, пжалста, сэр, я на их самый последний мериканский блеск навел». Это невероятно дядюшку позабавило. О! Я еще должна сказать вам, что сделал тот абсурдный Леннокс! Он договорился со своим другом Уордом, который ехал с нами дальше, заказать для меня цветы, и первое, что я увидела в моем номере, был прелестный букет с карточкой «Привет от Роберта Леннокса». Вот как интересно, девочки, правда? Обожаю путешествовать!

Мне никогда не добраться до Лондона, если не потороплюсь. Поездка походила на проезд по длинной картинной галерее, полной прелестных пейзажей. Фермерские дома – просто восторг, с соломенными крышами, увитые плющом до самого карниза, с решетчатыми окошками, а в дверях – полные женщины с розовыми детишками. Даже скот выглядел более спокойным, чем у нас, стоя по колено в клевере, и куры квохтали вполне удовлетворенно, будто им никогда не приходилось нервничать, как цыпочкам янки. И никогда я не видела такого совершенного цвета: трава такая зеленая, небо такое голубое, зерно такое желтое, а лес такой темный! Я всю дорогу не переставала восхищаться. Фло тоже, и мы то и дело перебегали с одной стороны вагона на другую, чтобы все увидеть, пока мчались вперед со скоростью шестьдесят миль в час. Тетушка устала и прилегла поспать, но дядюшка читал свой путеводитель и не собирался ничему изумляться.

Вот как мы ехали дальше.

Эми, подскакивая к окну: «Ой, это, должно быть, Кенуорт, вон там – серое здание среди деревьев!» Фло, бросаясь на мою сторону: «Какая прелесть! Надо когда-нибудь туда поехать, поедем, папá, да?»

Дядюшка, спокойно любуясь своими башмаками: «Нет, моя дорогая, если только тебе не захочется пива. Это пивоварня».

Пауза… Потом восклицает Фло: «Святые Небеса! Вон виселица, и человек к ней идет!» – «Где? Где?» – вопит Эми, глядя в окно на два столба с поперечной перекладиной, с которой свисают цепи.

«Это каменноугольная копь», – замечает дядюшка, а в глазах у него смешливые огоньки.

«А вот стадо красивых ягнят, и все они лежат», – говорит Эми. «Взгляни, папá, ну разве они не хорошенькие?» – сентиментально добавляет Фло.

«Это гуси, юные леди», – отзывается дядюшка таким тоном, что мы замолкаем до тех пор, пока Фло не усаживается наслаждаться «Любовными похождениями капитана Кавендиша»[160] и я не получаю все пейзажи в собственное распоряжение.

Конечно же, в Лондоне, когда мы туда приехали, шел дождь и не на что было смотреть, кроме тумана и зонтов. Мы отдохнули, распаковались и сделали кое-какие покупки в промежутках между ливнями. Тетушка Мэри купила мне несколько новых вещей, так как я уезжала в такой спешке, что оказалась и наполовину не подготовленной. Белую шляпку с голубым пером, муслиновое платье в том же стиле и самую прелестную мантилью на свете! Делать покупки на Риджент-стрит совершенно великолепно. Все кажется таким недорогим, очень милые ленточки всего по шесть пенсов за ярд. Я сделала целый запас, но перчатки куплю уже в Париже. Правда ведь, это звучит как-то элегантно и богато?

Мы с Фло заказали себе двухколесный экипаж с кучером сзади – просто ради забавы, пока тетушка с дядюшкой отсутствовали, и отправились кататься, хотя потом мы узнали, что было вовсе не принято, чтобы молодые девицы ездили в таких экипажах одни. А нам было так весело! Потому что, когда мы оказались заперты в экипаже, так как кучер задвинул за нами деревянную дверцу, он помчал нас так быстро, что Фло перепугалась и сказала мне, чтобы я его остановила, но он был где-то сзади и высоко, я не могла до него добраться. Он меня не слышал и не видел, как я машу зонтиком впереди, и вот так мы, совершенно беспомощные, грохоча и со всего маху заворачивая за углы, неслись сломя голову по улицам. Наконец, уже в полном отчаянии, я увидела маленькую дверцу в крыше, ткнула в нее, она открылась, и в ней появился красный глаз, и пропитанный пивом голос произнес:

– Ну дак что, мэм?

Я, как можно серьезнее, сделала ему свои указания, и он ответил, захлопывая дверцу:

– Есть, мэм, – и заставил свою лошадь идти шагом, словно на похоронах.

Я снова ткнула в дверцу и приказала: «Чуть быстрее!» Тогда он снова бросился вперед очертя голову, и мы покорились своей судьбе.

Сегодня погода прекрасная, и мы отправились в Гайд-парк, он совсем рядом, потому что мы оказались гораздо более аристократичными, чем выглядим. Герцог Девоншир живет по соседству с нами, я часто вижу его лакеев, бездельничающих у задних ворот, да и дом герцога Веллингтона тоже недалеко. А какие зрелища я там видела, мои дорогие! Все равно что в журнале «Панч» карикатуры смотреть: толстые престарелые аристократки катили там в своих красных и желтых каретах, с великолепными джеймсами[161] в шелковых чулках и бархатных камзолах, стоящими на запятках, и с кучерами в пудреных париках впереди. Нарядные горничные с такими румяными детишками, каких я никогда не встречала, интересные девицы с полусонными лицами, лондонские денди в причудливых английских шляпах, синевато-бледные подростки, болтающиеся вокруг, и рослые солдаты в коротких красных куртках и кепи пирожком, сдвинутых набекрень, – они такие смешные, что мне ужасно захотелось их зарисовать.

«Роттен-Роу» на самом деле означает «Route de Roi»[162], то есть «путь короля», только сейчас он больше походит на школу верховой езды, чем на что-то другое. Лошади великолепны, и мужчины, особенно грумы, ездят хорошо, но женщины напряженно застывшие и подскакивают, что не соответствует нашим правилам езды. Мне ужасно захотелось показать им неистовый американский галоп, до того торжественно они рысят взад и вперед в своих узких амазонках и цилиндрах, похожие на женщин из игрушечного Ноева ковчега. Тут ездят верхом все – старики, пожилые дамы, маленькие дети, а молодежь здесь вволю флиртует. Я видела, как одна пара обменялась розовыми бутонами, ведь сейчас модно носить в петлице розовый бутон, и мне показалось, что это довольно милая придумка.

Во второй половине дня – в Вестминстерское аббатство, только не ждите, что я это стану описывать, такое невозможно, так что я просто скажу – это было возвышенно! А вечером мы пойдем смотреть Фештера[163], что станет достойным завершением самого счастливого дня моей жизни.

Уже очень поздно, но я не могу позволить моему письму отправиться утром в путь без рассказа о том, что случилось вчера вечером. Как вы думаете, кто к нам явился, когда мы пили чай? Английские друзья Лори – Фред и Фрэнк Воуны! Я так удивилась! Да я бы их и не узнала, если бы не визитные карточки. Оба такие рослые, с усами, Фред красив – в английском духе, а Фрэнк чувствует себя гораздо лучше, так как теперь он только прихрамывает и никакие костыли ему не нужны. Они от Лори узнали, где мы остановимся, и пришли пригласить нас к себе домой, но дядюшка не пожелал пойти, так что мы ответим на их визит одни и повидаем их, когда сможем. Они пошли в театр вместе с нами, и мы совершенно замечательно провели все это время, потому что Фрэнк целиком посвятил себя Фло, а мы с Фредом говорили о прошлых, настоящих и будущих веселых развлечениях так, словно были знакомы друг с другом всю жизнь. Скажите Бет, что Фрэнк спрашивал о ней и был огорчен, услышав, что она нездорова. Фред рассмеялся, когда я заговорила о Джо, и просил передать «самый почтительный привет ее огромной шляпе». Они оба не забывают про «Бивуак Лоренс», о том веселье, каким мы там наслаждались. Кажется, целая вечность прошла с тех пор, не правда ли?

Тетушка стучит мне в стенку уже в третий раз, так что мне надо остановиться. Я и правда чувствую себя так, будто я – распущенная лондонская аристократка, сижу тут поздно ночью и пишу, а комната полна красивых вещей, а в голове моей – мешанина из парков, театров, новых платьев и галантных существ, восклицающих «ах!» и покручивающих свои белокурые усы с истинно английской аристократичностью. Мне так хочется увидеть всех вас, и я, несмотря на всю эту чепуху, остаюсь по-прежнему вашей любящей

ЭМИ.

Париж

Дорогие девочки!

В предыдущем письме я писала про наш лондонский визит и про то, как Воуны были добры к нам и какие приятные встречи они для нас устраивали. Однако поездки в Хэмптон-Корт и Кенсингтонский музей доставили мне больше удовольствия, чем все другое, потому что в Хэмптоне я видела картины Рафаэля, а в музее – залы, полные картин Тёрнера, Лоренса, Хогарта и других великих художников. День, проведенный в Ричмонд-парке, был очарователен. Нам устроили настоящий английский пикник, и мне там на долю пришлось гораздо больше великолепных дубов и оленьих группок, чем я могла зарисовать. А еще я слышала соловья и видела взлетающих в небо жаворонков. Мы «сделали» почти весь Лондон – сколько душе было угодно – благодаря Фреду и Фрэнку, и нам было жаль уезжать, потому что, хотя англичане не так уж быстро вас принимают, они, если уж решились на это, ни с кем не сравнимы в своем гостеприимстве, как мне представляется. Воуны надеются встретить нас в Риме грядущей зимой, и я буду ужасно разочарована, если они этого не сделают, так как мы с Грейс стали большими друзьями, а мальчики очень милы, особенно Фред.

Ну вот, едва успели мы здесь обосноваться, как Фред объявился снова, сообщив, что приехал на каникулы и собирается в Швейцарию.

Тетушка сначала посмотрела на это весьма сурово, но Фред так хладнокровно этого не заметил, что она не смогла произнести ни слова. А теперь у нас все идет вполне мило, мы очень рады, что он приехал, ведь он говорит по-французски, как настоящий француз, и я не знаю, как бы мы без него обходились. Дядюшка и десяти слов не знает и упорно пытается говорить по-английски, но очень громко, будто это заставит людей его понимать. Тетушкино произношение старомодно, а мы с Фло, хотя и льстили себе, что много знаем, обнаруживаем, что это вовсе не так, и очень радуемся, что есть кому за нас «парлевукать»[164], как дядюшка это называет.

Как восхитительно проводим мы здесь время! Осмотр достопримечательностей – с утра до вечера, с перерывами на ланч в нарядных кафе, и неожиданные веселые приключения самого разного рода. Дождливые дни я провожу в Лувре, упиваясь картинами. Джо задрала бы свой спесивый нос, увидев некоторые из самых лучших, потому что душа у нее не лежит к этому виду искусства, но у меня-то лежит, и я стараюсь развивать свое видение и вкус настолько быстро, насколько могу. Ей больше понравились бы реликвии великих людей. К примеру, я видела треугольную шляпу и серый сюртук Наполеона, его старую зубную щетку и колыбель его младенца-сына, а также изящную туфельку Марии-Антуанетты, кольцо святого Дионисия и меч Карла Великого[165] и множество других интересных вещей. Часами буду рассказывать о них, когда вернусь, но писать – времени нет.

Пале-Рояль совершенно божественное место, полное bijouterie[166] и всяких прелестных вещей – до того, что я чуть голову не потеряла, потому что не могу их купить. Фред хотел было купить мне кое-что, но я, конечно же, не позволила. Потом – Буа и Елисейские Поля – trés magnifique[167]. Несколько раз я видела императорскую семью, император[168] – уродливый, жестокий на вид человек, императрица бледна и хороша собою, но одета безвкусно, как мне кажется: платье пурпурное, зеленая шляпа и желтые перчатки. Маленький Нап – красивый мальчик, он болтал со своим воспитателем и посылал воздушные поцелуи публике, проезжая в ландо четверкой, с форейторами в красных атласных камзолах и с конными гвардейцами впереди и позади.

Мы очень часто гуляем в саду Тюильри, потому что он такой красивый. Но старый Люксембургский сад меня больше устраивает. Кладбище Пер-Лашез довольно любопытное, многие памятники похожи на небольшие комнаты, и, заглядывая внутрь, видишь стол с изображениями или портретами усопших и стулья для скорбящих, чтобы они могли посидеть здесь и их оплакать.

Наши комнаты на Рю-де-Риволи, и, сидя на балконе, мы видим и справа и слева эту длинную сверкающую улицу. Так приятно, что мы можем проводить там вечера за беседой, поскольку, устав от целого дня работы, не способны никуда выходить. Фред очень занимательный молодой человек и вообще самый приятный из всех, кого я знаю, кроме Лори, чьи манеры намного более очаровательны. Жаль, что Фред не темноволос, я не очень жалую белокурых мужчин, однако Воуны очень богаты и родом из очень хорошей семьи, так что нечего мне придираться к их рыжеватым волосам, ведь мои собственные – еще рыжее.

На следующей неделе мы уезжаем в Германию и Швейцарию, а так как мы будем путешествовать быстро, я смогу посылать вам только торопливые письма. Я веду дневник и стараюсь «правильно запоминать и четко записывать все, что я вижу и чем восхищаюсь», как папа советовал. Это хорошая практика для меня, а с моим этюдником вместе дневник даст вам лучшее представление о моей поездке, чем эти каракули. Adieu[169], я нежно вас обнимаю.

Votre Amie[170].

Гейдельберг

Дорогая мама,

у меня остался спокойный часок до нашего отъезда в Берн, и я попробую рассказать Вам, что тут происходило, ибо кое-что из этого очень важно, как Вы сами увидите.

Плавание вверх по Рейну прошло совершенно замечательно, так что я просто сидела и наслаждалась им изо всех сил. Возьмите старые папины путеводители и почитайте про это – у меня не хватает слов, достаточно красивых, чтобы все описать. В Кобленце мы провели время просто очаровательно, так как несколько студентов из Бонна, с которыми на корабле познакомился Фред, устроили нам серенаду. Сияла луна, и около часу ночи мы с Фло были разбужены восхитительной музыкой под нашими окнами. Подлетев к окнам, мы спрятались за занавесями, но взгляды украдкой показали нам Фреда со студентами, увлеченно распевающими внизу. Это было совершенно романтично, такого я в жизни никогда не видала: река, целый мост из судов, огромная крепость на том берегу, все залито лунным сиянием, и музыка, способная растрогать самое каменное сердце. Когда они закончили, мы уронили к ним несколько цветков и видели, как они бросились за ними со всех ног, послали воздушные поцелуи невидимым дамам и ушли, смеясь, курить и пить пиво, как я предполагаю.

На следующее утро Фред показал мне один из помятых цветков, вставленный в кармашек его жилета, а сам выглядел при этом весьма сентиментально. Я же над ним посмеялась и сказала, что это не я его бросила, а Фло, что, кажется, вызвало у него отвращение, потому что он выкинул цветок в окно и снова принял разумный вид. Боюсь, мне предстоят с этим мальчиком неприятности – очень на то похоже. Купание в Нассау было очень веселым, как и в Баден-Бадене, где Фред проиграл кое-какие деньги, за что я его отругала. Ему нужен кто-то, кто за ним приглядывал бы, когда Фрэнка нет рядом. Кейт как-то сказала, что надеется на его скорую женитьбу, и я вполне согласна с ней, что это пошло бы ему на пользу.

Франкфурт восхитителен. Я побывала в доме Гёте, видела статую Шиллера и знаменитую «Ариадну» Даннекера[171]. Скульптура прелестна, но она понравилась бы мне еще больше, если бы я лучше знала связанную с нею историю. Спрашивать мне не хотелось, поскольку всем она была известна, или же они делали вид, что знают. Хорошо бы Джо мне все об этом рассказала. Мне, конечно, надо было побольше читать, я обнаруживаю, что вовсе ничего не знаю, и это приводит меня в отчаяние.

Теперь начинается серьезная часть, потому что это случилось здесь и Фред только что уехал. Он был такой добрый и веселый, что мы все к нему очень привязались. Я никогда не воспринимала это никак иначе, чем дружбу с товарищем по путешествию, – до ночи с серенадой. После той ночи я стала чувствовать, что прогулки при луне, беседы на балконе и разные приключения днем для Фреда были гораздо большим, чем просто развлечения. Я не флиртовала с ним, маменька, правда-правда, я ведь помнила все, что Вы мне говорили, и старалась вести себя как можно лучше. Я ничего не могу поделать с тем, что я нравлюсь людям. Я не пытаюсь подтолкнуть их к этому, и меня беспокоит, если они мне не по душе, хоть Джо и говорит, что у меня нет сердца. Теперь, я знаю, моя матушка покачает головой, а девочки скажут: «Ах, вот корыстная маленькая негодница!», но я уже приняла решение, и, если Фред сделает мне предложение, я приму его, хотя я в него не влюблена до потери рассудка. Он мне нравится, нам просто и удобно друг с другом. Он красив, молод, достаточно умен и очень богат – во много раз богаче Лоренсов. Не думаю, что его отец станет возражать, и я буду очень счастлива, так как они все добрые, прекрасно воспитанные, великодушные люди, и я им нравлюсь. Я предполагаю, что Фред, как старший из близнецов, получит имение, а оно такое великолепное! Городской дом на модной улице Лондона, не такой кричащий, как многие большие дома у нас, но вдвое удобнее и полон солидной роскоши, какая так по душе англичанам. Мне это нравится, потому что это – настоящее. Я видела столовое серебро, фамильные драгоценности, старых слуг и картины с изображением их имения, с его старинным парком, великолепным домом, прелестными лужайками и прекрасными лошадьми. О, это было бы все, о чем можно мечтать! И я хотела бы получить именно такое, а не высокий титул, за какой готовы ухватиться многие наши девицы, а потом обнаруживают за ним пустоту. Может, я и корыстна, но я ненавижу бедность и не собираюсь терпеть ее ни минутой дольше, чем сумею от нее избавиться. Одна из нас обязана выйти замуж по расчету. Мег не вышла, Джо не хочет, Бет пока не может, так что это сделаю я, и все у нас у всех будет тогда о’кей. Я не вышла бы за человека, мне неприятного или мною не уважаемого, в этом Вы можете быть уверены, и, хотя Фред не герой моего романа, он подходит очень хорошо, а со временем я смогла бы сама достаточно к нему привязаться, если бы он стал очень ко мне привязан и позволял мне поступать ровно так, как мне хочется. Вот всю последнюю неделю я поворачивала эти вопросы в голове и так и сяк, потому что невозможно было не видеть, что я нравлюсь Фреду. Он ничего не говорил, но всякие мелочи ясно это показывали. Он никогда не ходит с Фло, всегда оказывается рядом со мной в карете, за столом или во время прогулки, глядит на меня сентиментально, когда мы остаемся одни, и хмурится на любого, кто осмеливается со мною заговорить. Вчера за обедом, когда один австрийский офицер сказал что-то своему приятелю, нагловатого вида барону, про «ein wunderschönes Blondchen»[172], Фред стал похож на разъяренного льва и принялся нарезать мясо так яростно, что оно чуть не разлетелось по сторонам с его тарелки. Он не из тех холодных, застывших англичан, он довольно вспыльчив, потому что в нем есть частичка шотландской крови, как можно догадаться по его красивым голубым глазам.

Ну вот, вчера вечером, почти уже на закате, мы поднялись в крепость, во всяком случае, пошли все, кроме Фреда, который должен был подойти туда после того, как сходит на почту за письмами до востребования. Мы прелестно провели время, глазея на развалины, на винные погреба, где еще стоит чудовищных размеров бочка, и на прекрасный сад, который когда-то давно создал курфюрст для своей жены-англичанки. Больше всего мне понравилась великолепная терраса, потому что вид оттуда был божественный, так что, когда все остальные отправились осматривать внутренние помещения, я сидела там, пытаясь зарисовать голову льва из серого камня на стене, обрамленную алыми побегами какого-то вьющегося растения, свисающими кругом. Я чувствовала себя словно внутри какого-нибудь романа, сидя там, глядя, как катит свои струи по долине Неккар, слушая музыку австрийского оркестра, доносящуюся снизу, и ожидая своего возлюбленного, словно настоящая героиня рассказа из литературного сборника. Меня не покидало чувство, будто должно что-то случиться, но я не испытывала трепета, была совершенно спокойна, только чуточку возбуждена.

Некоторое время спустя я услышала голос Фреда, а затем он и сам появился, торопливо войдя через большую арку, и увидел меня. Он выглядел таким взволнованным, что я совершенно забыла о себе и спросила его, в чем дело. Он ответил, что только что получил письмо с просьбой немедленно возвратиться домой, так как Фрэнк очень болен. Поэтому он тотчас уезжает вечерним поездом, у него времени осталось только на то, чтобы попрощаться. Мне стало его очень жаль, и я была разочарована – огорчена за себя, но лишь на минуту, потому что Фред сказал, пожимая мне руку, и сказал это таким тоном, что я не могла ошибиться: «Я скоро вернусь, вы меня не забудете, Эми?»

Я ничего не пообещала, только посмотрела на него, и он, казалось, был этим удовлетворен, и уже не оставалось времени ни на что другое, как только сообщить об отъезде и попрощаться, потому что он уехал через час, и мы все о нем ужасно скучаем. Я знаю – он хотел заговорить, только мне представляется – из того, о чем он как-то намекнул, что он обещал отцу не совершать ничего такого слишком поспешно в ближайшее время, поскольку он молод и опрометчив, а старый джентльмен опасается невестки-иностранки. Мы скоро встретимся в Риме, и тогда, если я не передумаю, я скажу «Да, спасибо!» в ответ на его «Согласитесь, прошу вас!».

Разумеется, все это – абсолютная личная тайна, но мне хотелось, чтобы Вы знали, что происходит. Не беспокойтесь за меня, помните: я Ваша благоразумная Эми – и верьте, что я не поступлю необдуманно. Присылайте мне побольше советов, я воспользуюсь ими, если смогу. Как хотелось бы мне повидать Вас для большого хорошего разговора, маменька! Любите и верьте мне.

Всегда Ваша Эми.

Глава девятая. Злоключения любви

– Джо, меня беспокоит Бет.

– Почему, мама? С самого появления малышей она, кажется, необычайно хорошо себя чувствует.

– Меня сейчас беспокоит не ее здоровье, а ее душевное состояние. Я уверена – ее душу что-то гнетет, и я хочу, чтобы ты это выяснила.

– Но что заставляет вас так думать, мама?

– Она много времени сидит одна и не разговаривает с отцом так часто и много, как прежде. А на днях я застала ее плачущей над малышами. Когда она поет, ее песни неизменно печальны, и время от времени у нее появляется такое выражение лица, которого я не могу понять. Это совсем не похоже на нашу Бет, и это меня беспокоит.

– А вы не спрашивали ее об этом?

– Попыталась раз или два, но она либо избегает ответа на мой вопрос, либо глядит так огорченно, что я сама прекращаю разговор. Я никогда не принуждаю моих девочек к откровенности, и мне редко приходится ждать ее слишком долго.

Говоря это, миссис Марч взглянула на Джо, но лицо напротив нее казалось совершенно свободным от какого-либо иного, скрываемого беспокойства, помимо мыслей о Бет. Джо, на минуту задумавшись, молча продолжала шить, потом сказала:

– Я думаю, она взрослеет и поэтому начинает предаваться мечтам, грезить и надеяться, и страшится этого, и дрожит, не понимая, что с нею, и не умея этого объяснить. Ну как же, мама, Бет уже восемнадцать, а мы этого не замечаем и относимся к ней как к ребенку, забывая, что она – женщина!

– Ты, конечно, права. Святые Небеса, как же быстро вы все взрослеете! – со вздохом отозвалась ее матушка и улыбнулась.

– Тут уж ничего не поделаешь, маменька, придется вам примириться с мыслью о всяческих новых тревогах и заботах и позволить вашим птичкам – одной за другою – выпрыгнуть из гнезда. Обещаю вам никогда не упрыгивать далеко, если это станет для вас хоть каким-то утешением.

– Это великое утешение, Джо. Я всегда чувствую себя сильнее, если ты дома, теперь, когда Мег ушла. Бет слишком слаба, а Эми слишком юна, чтобы на них можно было опереться, но ты, когда приходит трудный момент, всегда готова.

– А как же! Вы же знаете – я не так уж часто отказываюсь от трудных дел, и в семье всегда должна быть хоть одна неумеха, готовая мыть, скрести и чистить. Эми великолепна в тонких работах, а я – нет, зато я чувствую себя в своей стихии, когда нужно поднимать и чистить все ковры или когда половина семейства в одночасье заболевает. Эми сейчас старается добиться успеха за границей, но если что-нибудь пойдет не так у нас дома, я – ваш человек, маменька.

– Тогда я передаю Бет в твои руки, ведь она откроет свою маленькую нежную душу любимой Джо скорее, чем кому-то еще. Будь с нею очень добра, не позволь ей догадаться, что за ней наблюдают или говорят о ней. Если бы только она совсем окрепла и снова стала радостной, мне было бы нечего больше в жизни желать.

– Вот счастливая женщина! А у меня желаний целая куча.

– Какие же, моя дорогая?

– Сначала я разберусь с заботами Бетти, а после расскажу вам про свои. Они не столь значительны, могут и подождать. – И Джо продолжала делать стежок за стежком, так мудро кивнув, что сердце ее матушки освободилось от беспокойства о ней, по крайней мере на ближайшее время.

По всей видимости, совершенно погруженная в собственные дела, Джо присматривалась к Бет и после многих, противоречащих друг другу предположений в конце концов остановилась на одном, которое, как ей казалось, могло объяснить произошедшую с сестрой перемену. Небольшой эпизод дал Джо, как ей представилось, ключ к этой тайне, а ее живое воображение и любящее сердце довершили остальное. Как-то субботним днем, когда они с Бет были одни, Джо притворилась, что увлеченно пишет, однако, выводя свои каракули, она не упускала из вида Бет, которая была необычайно молчалива. Сестра сидела у окна, работа ее часто падала ей на колени, а сама она с удрученным видом склоняла голову на руку, однако взгляд ее не отрывался от унылого осеннего пейзажа. Вдруг кто-то прошел внизу за окном, насвистывая, словно певчий дрозд, и чей-то голос прокричал: «Все в порядке. Вечером зайду».

Бет вздрогнула, наклонилась ближе к окну, улыбнулась и кивнула, продолжая смотреть вслед прохожему, чьи быстрые шаги замирали вдали, затем сказала совсем тихо, как бы про себя: «Каким сильным, здоровым и счастливым выглядит наш дорогой мальчик!»

– Хм! – произнесла Джо, не спуская глаз с лица Бет, потому что ее яркий румянец погас столь же быстро, как возник, улыбка исчезла, и вскоре на подоконник, блеснув, упала слеза. Бет тотчас ее смахнула, а на ее полуотвернувшемся лице Джо прочла нежную печаль, отчего ее собственные глаза наполнились слезами.

Опасаясь выдать себя, она выскользнула из комнаты, пробормотав, что ей нужно взять еще бумаги.

– Милосердные Небеса, она любит Лори! – вымолвила Джо, бросившись на стул у себя в комнате, бледная от только что совершенного, по ее мнению, открытия. – Я никогда и представить себе такого не могла. Что мама скажет? Неужели ее… – Тут Джо замолкла и покраснела от неожиданной мысли. – Если он ее не полюбит в ответ, это будет ужасно. Он должен! Я его заставлю. – И она покачала головой, глядя на портрет озорного мальчишки, смеющегося ей со стены комнаты. – Это же надо! Мы взрослеем, да еще с какой скоростью! Мег замужем и уже – мама. Эми изо всех сил процветает в Париже, а Бет влюбилась. Я – единственная, кому хватает здравого смысла, чтобы держаться подальше от беды.

С минуту Джо упорно размышляла, не сводя глаз с портрета, затем разгладила морщины на лбу и сказала лицу напротив, решительно кивнув:

– Нет, спасибо, сэр. Вы очаровательны, но постоянства у вас не больше, чем у флюгера. Так что нет нужды писать мне трогательные записочки и улыбаться с таким проникновенным видом, это вам нисколечко не поможет, и я этого не желаю.

Тут она вздохнула и впала в задумчивость, от которой очнулась только с наступлением ранних сумерек, заставивших ее спуститься вниз ради новых наблюдений, которые лишь подтвердили ее подозрения. Хотя Лори всегда кокетничал с Эми и шутил с Джо, его отношение к Бет неизменно отличалось особой добротой и мягкостью, но ведь так относились к ней все. Поэтому никому и в голову не приходило, что она нравится ему больше, чем остальные. И на самом деле у всего семейства создалось впечатление, что в последнее время «наш мальчик» все больше и больше привязывался к Джо, которая, однако, не желала ни слова слышать об этом сюжете и яростно бранила тех, кто осмеливался предположить такое. Если бы только они знали, сколько разных нежных признаний было пресечено в зародыше, у них была бы возможность с величайшим удовлетворением заявить: «Ну я же вам говорила!» Но Джо не терпела «донжуанства» и не допускала таких попыток, всегда имея наготове шутку или улыбку при малейшем признаке надвигающейся опасности.

Когда Лори впервые отправился в колледж, он стал влюбляться примерно раз в месяц, но эти мелкие любовные вспышки, хотя и весьма пылкие, оказывались столь же краткими и не причиняли никакого вреда. Зато они сильно забавляли Джо, проявлявшую большой интерес к переходам юноши от надежд к отчаянию и смирению, о которых он доверительно сообщал ей в еженедельных беседах.

Но наступило такое время, когда Лори прекратил совершать служение во многих святилищах, стал таинственно намекать на одну всепоглощающую страсть и порой не отказывал себе в удовольствии погрузиться в байроническую мрачность. Затем он начал упорно избегать разговоров о нежных чувствах, стал писать Джо философические записки, принялся заниматься всерьез и объявил во всеуслышание, что собирается зубрить, чтобы выйти из колледжа в сиянии славы. Это устраивало нашу юную леди больше, чем доверительные беседы в сумерках, пожимание руки и красноречивые взгляды, ибо ум у Джо развился много раньше, чем сердце, и она предпочитала воображаемых героев, ведь если они ей надоедали, воображаемых очень легко можно было запереть в обитом жестью кухонном столе до тех пор, пока их не вызовут снова, тогда как реальными управлять оказывалось много труднее.

Таково было положение вещей, когда совершилось «великое открытие», и Джо в тот вечер наблюдала за Лори так пристально, как никогда прежде. Если бы эта новая идея не пришла ей в голову, она ничего необычного не увидела бы в том, что Бет была очень тиха, а Лори – очень добр с нею. Однако, отпустив поводья своего живого воображения, Джо позволила ему мчаться галопом с огромной скоростью, и, поскольку ее здравый смысл оказался несколько ослаблен длительным писанием романтических историй, он не приходил ей на помощь.

Как обычно бывало, Бет лежала на диване, а Лори сидел рядом на низком стульчике, забавляя ее разнообразными новостями, так как она неизменно ждала от него еженедельных «небылиц», и он никогда ее не разочаровывал. Но в этот вечер Джо вообразила, что глаза Бет устремлены на оживленное смуглое лицо рядом с нею с особым удовольствием и она слушает с напряженным интересом про какой-то волнующий крикетный матч, хотя выражения «поймал с тайса» или «выбит с питча»[173] и тому подобные были ей ровно столько же понятны, сколько санскрит. Джо, кроме того, вообразила, раз уж она всей душой решила это увидеть, что мягкость Лори возросла, что время от времени, разговаривая с Бет, он понижает голос, смеется реже, чем обычно, несколько рассеян и укутывает ноги Бет теплым вязаным пледом с прямо-таки любовным старанием.

«Кто может знать? Случаются в жизни и более странные вещи, – думала Джо, нервно ходя по комнате. – Она сделает из него сущего ангела, а он сделает жизнь для нашей дорогой Бет восхитительно легкой и приятной, если только они полюбят друг друга. Я не понимаю, как он может ее не полюбить, и уверена, что, если все остальные уберутся с его дороги, он в нее влюбится».

Поскольку все остальные – кроме нее – вовсе не стояли у него на дороге, Джо почувствовала, что ей следует распорядиться собой в этом смысле как можно скорее. Но куда же ей деваться? И, горя желанием возлечь на жертвенный алтарь преданности сестре, она уселась решать эту задачу.

Надо сказать, что старый диван на чердаке был настоящим диваном-патриархом: длинный, широкий, с мягкой обивкой, невысокий, самую малость потрепанный – а как же иначе? – ведь девочки на нем спали, ползали младенцами, а став постарше, «ловили рыбку»[174] через его спинку, скакали верхом на его подлокотниках и устраивали под ним зверинцы; взрослея, склоняли на него усталые головы, предавались мечтам, а став юными женщинами, слушали нежные речи. Все они любили старый диван, ведь он был для них семейным прибежищем, но один его угол давно стал любимым местом отдохновения Джо. Среди множества подушек, украшавших достопочтенное ложе, была одна, длинная, твердая, круглая, крытая колючей волосяной бортовкой и отделанная шишковатой пуговицей с обоих концов. Эта отвратительная подушка, став исключительной собственностью Джо, использовалась ею как орудие защиты, в качестве баррикады или же как суровый предохранитель от слишком долгой дремоты.

Лори хорошо знал эту подушку и имел повод питать к ней глубокое отвращение, поскольку был немилосердно отшлепан ею в давние дни, когда шумные игры и возня дозволялись, а теперь она часто лишала его права занимать самое желанное для него место – в углу дивана, рядом с Джо. Если эта «колбаса», как они ее называли, стояла на торце, это являлось знаком, что можно приблизиться и расположиться, но если она плоско лежала поперек дивана, горе тому мужчине, женщине или ребенку, кто осмелился бы ее потревожить. В тот вечер Джо забыла забаррикадировать свой угол и не просидела там и пяти минут, как рядом с нею очутилась массивная фигура и две длинные руки простерлись на спинке дивана, а впереди фигуры протянулись по полу две длинные ноги. С удовлетворенным вздохом Лори воскликнул:

– А вот это дорогого стоит!

– Ненавижу сленг! – буркнула Джо, хлестнув его подушкой. Но слишком поздно: места для этого не хватало и, скатившись на пол, подушка исчезла самым таинственным образом.

– Да ладно, Джо! Уберите колючки. После того как от занятий науками человек за неделю превратился в скелет, он заслуживает, чтобы его приласкали, и должен это получить.

– Бет вас приласкает. Я занята.

– Нет, ее не надо беспокоить из-за меня. А вам нравятся такие вещи, если только вы не утратили к ним вкуса. Неужели утратили? Возненавидели вашего мальчика и хотите расстрелять его подушками?

Редко можно было услышать от Лори что-либо более жалостное, чем эта трогательная просьба, однако Джо охладила «своего мальчика», обратившись к нему с жестоким вопросом:

– А сколько букетов послали вы мисс Рэндал за эту неделю?

– Ни единого, честное слово! Она уже помолвлена. Ну так…

– Очень этому рада. Ведь это – один из примеров вашего дурацкого расточительства – посылать цветы и всякие штучки девицам, которые вас ни на пенни не интересуют.

– Разумные девицы, которые интересуют меня на целые горы пенни, не позволяют мне посылать им цветы и всякие штучки, так что же мне делать? Мои чувства требуют выхода.

– Наша матушка не одобряет флирта, даже шутливого, а вы отчаянно флиртуете, Тедди.

– Я бы что угодно отдал за возможность ответить: «Но ведь и вы тоже!» Но раз не могу, скажу только, что не вижу ничего дурного в этой маленькой милой забаве, когда все ее участники понимают, что это всего лишь игра.

– Пожалуй, это и правда выглядит мило, только я никак не могу научиться этому. Я пыталась, потому что начинаешь чувствовать себя неловко в обществе, если не можешь поступать так же, как все остальные, но я, кажется, никак не могу добиться тут успеха, – призналась Джо, позабыв играть роль ментора.

– Берите уроки у Эми – у нее к этому истинный талант.

– Да, у нее это очень красиво получается, и она, как кажется, никогда не заходит слишком далеко. Я думаю, некоторым людям от природы дано быть приятными без всяких усилий, тогда как другим – всегда говорить и делать не то, что надо, да еще и не там, где надо.

– А я рад, что вы не умеете флиртовать. На самом деле это ведь очень освежает – видеть разумную и прямодушную девушку, которая умеет быть любезной и веселой, не строя из себя идиотку. Между нами, Джо, некоторые девицы, которых я знаю, действительно ведут себя так развязно, что мне за них стыдно становится. Я уверен, они не имеют в виду ничего дурного, но если бы они знали, как мы, парни, потом о них говорим, они, как мне представляется, изменили бы манеру вести себя.

– Они делают то же самое, а так как их язычки значительно острее ваших, вам, парням, приходится похуже, потому что сами вы точно так же глупы, как они, буквально во всем. Если бы вы вели себя как подобает, их поведение было бы таким же, но раз они знают, что вам нравятся их глупости, они и держатся соответственно, а вы потом их за это осуждаете.

– Много вы в этом понимаете, мэм, – произнес Лори высокомерным тоном. – Нам не нравятся болтуньи и кокетки, хотя порой мы делаем вид, что они нас увлекают. А о красивых и скромных девицах мы в обществе джентльменов говорим не иначе как в самом уважительном тоне. У вас благословенно чистая душа, Джо, и если бы вы побыли хоть месяц на моем месте, вы бы насмотрелись кое-чего такого, что вас несколько поразило бы. Честное слово, когда я встречаю этих безрассудных девиц, мне всегда хочется сказать, вместе с нашим приятелем Петухом Робином[175]: «Прочь пошла! Тьфу на тебя. Дерзкая вертихвостка».

Невозможно было удержаться от смеха, до того комичным оказалось противоречие между рыцарским нежеланием Лори говорить дурно о всех женщинах вообще и его вполне естественной неприязнью к неженственной глупости, множество примеров которой демонстрировало ему модное общество. Джо знала, что «молодой Лоренс» считается у светских мамаш одним из самых подходящих женихов, что ему нежно улыбаются очень многие из их дочерей и что ему всячески льстят дамы любого возраста: все это могло бы сделать из него завзятого фата, так что она ревностно следила за ним, опасаясь, как бы его не избаловали, и ее гораздо сильнее, чем она признавалась, обрадовало то, что – как обнаружилось – он по-прежнему ценит девиц скромных.

Неожиданно вернувшись к наставительному тону, Джо сказала, понизив голос:

– Если вам во что бы то ни стало нужен выход, Тедди, возьмите да посвятите свои усилия одной из красивых, скромных девушек, которых вы уважаете, не тратя времени впустую на глупых.

– Вы это всерьез мне советуете? – И Лори посмотрел на нее со странным выражением веселья, смешанного с тревогой.

– Да, всерьез, но вам лучше подождать до окончания колледжа, и вообще, пока не станете вполне пригодным к тому, чтобы занять подобающее место. Вы еще и наполовину не так хороши, как надо, для… для той скромной девицы, кем бы она ни была. – Произнося это, Джо тоже выглядела довольно странно, ведь имя девицы чуть было не сорвалось с ее уст.

– Не так хорош – это верно, – неохотно согласился Лори, с несвойственным ему смиренным видом, опустив глаза и рассеянно наматывая на палец тесемку передника Джо.

«Милосердные Небеса, так дело не пойдет!» – подумала Джо и громко воскликнула:

– Пойдемте, спойте мне что-нибудь, умираю – так музыки хочется, а ваша мне всегда нравится!

– Спасибо, а мне больше хочется тут остаться.

– Ну, это нельзя, тут места нет. Отправляйтесь вниз и займитесь чем-то полезным, ведь вы слишком большой, чтобы служить просто украшением. Мне казалось, вы ненавидите, когда мужчин привязывают тесемками от женских передников[176]? – строго отвечала ему Джо, цитируя его собственное возмущенное высказывание.

– Ах, все ведь зависит от того, на ком надет этот передник! – И Лори дерзко дернул тесемку за кисточку.

– Идете вы или нет? – вопросила Джо, быстро нырнув за подушкой.

Лори тотчас бежал, и в тот момент это было самое настоящее «Восстанем с беретами Бонни Данди!»[177]. Она выскользнула с чердака и не возвращалась в гостиную, пока юный джентльмен, уязвленный до глубины души, не отправился восвояси.

В ту ночь Джо долго лежала без сна, но только начала засыпать, как звук подавляемого рыдания заставил ее броситься к кровати Бет и взволнованно спросить:

– Что с тобой, дорогая?

– Я думала, ты спишь! – прорыдала Бет.

– Что, старая боль опять вернулась, солнышко?

– Нет, это новая, но я могу ее вытерпеть. – И Бет попыталась сдержать слезы.

– Расскажи мне об этом поподробнее и позволь мне ее полечить, как я часто лечила прежнюю.

– Ты не сможешь – она неизлечима. – Тут голос у Бет сорвался, и, прижавшись к сестре, она расплакалась так отчаянно, что Джо испугалась.

– Где ты ее чувствуешь? Может быть, маму позвать?

– Нет-нет! Не зови ее и не говори ей. Мне скоро станет лучше. ты только сделай мне «бедную головушку», я успокоюсь и засну, правда-правда.

Джо покорилась, но в то время, как ее рука нежно поглаживала горячий лоб Бет и ее влажные веки, сердце ее переполнилось, ей так хотелось заговорить… Однако, как ни молода была Джо, она уже знала, что с сердцами, как с цветами, нельзя обращаться грубо, они должны раскрываться естественно, поэтому, хотя она была уверена, что знает, чем вызвана эта новая боль сестры, она только спросила самым нежным своим тоном:

– Тебя что-то беспокоит, милая?

– Да, Джо, – прозвучало после долгого молчания.

– Тебе не станет легче, если ты скажешь мне, что это?

– Не сейчас, пока еще нет.

– Тогда я не буду спрашивать, только ты помни, Бетти, что мама и Джо всегда рады тебя выслушать и помочь, если это в их силах.

– Я это знаю. Я скажу тебе немного погодя.

– А сейчас уже поменьше болит?

– О да! Значительно меньше. Ты так чудесно успокаиваешь, Джо!

– Засыпай, родная, я побуду с тобой.

Так они и заснули – щека к щеке, и утром Бет снова казалась такой же, как всегда, ведь в восемнадцать лет ни голова, ни сердце не болят слишком долго, а слово любящего человека способно вылечить от множества бед.

Однако Джо уже приняла решение и, поразмыслив над своим проектом несколько дней, доверительно сообщила о нем матери.

– На днях вы спросили меня о моих желаниях, маменька. Я расскажу вам об одном из них, – заговорила она, когда они сидели за работой одни. – Я хочу уехать куда-нибудь этой зимой – сменить обстановку.

– Почему, Джо? – Мать поспешно подняла на нее взгляд, словно за ее словами крылось какое-то иное значение.

Не сводя опущенных глаз со своей работы, Джо ответила серьезным, спокойным тоном:

– Мне хочется чего-то нового, я чувствую какое-то беспокойство, и меня тянет видеть, делать и узнавать больше, чем у меня получается здесь. Я слишком погружена в собственные мелкие дела, и мне нужно встряхнуться, так что, раз этой зимой без меня дома можно обойтись, я хотела бы упрыгать чуть подальше и испытать мои крылышки.

– И куда же ты хочешь упрыгать?

– В Нью-Йорк. Вчера мне в голову пришла светлая идея, она вот какая: вы помните, миссис Кёрк спрашивала вас о какой-нибудь респектабельной молодой особе, которая могла бы учить ее детей и притом умела бы шить. Найти такую не так уж легко, но думаю, что я подошла бы, если бы постаралась.

– Дорогая моя, уехать из дома, чтобы прислуживать в этом огромном пансионе! – И миссис Марч взглянула на дочь с удивлением, но без огорчения.

– Ну, не совсем «уехать, чтобы прислуживать», ведь миссис Кёрк – ваша приятельница и такая добрейшая душа, каких свет не видывал: я верю, уж она постарается, чтобы работать у нее было мне приятно. Семья ее живет отдельно от съемщиков квартир, и никто меня там не знает. Да и какая разница, даже если и знают? Ведь это честная работа, и я ее не стыжусь.

– Я тоже. Но как же твои писания?

– Только выиграют от перемены. Я увижу и услышу много нового, возникнут новые идеи, и даже если будет мало времени писать, я привезу домой целую груду материала для моего вздора.

– Тут у меня нет никаких сомнений, но разве только в этом причина столь внезапной фантазии?

– Нет, мама.

– А могу я узнать, каковы же другие?

Джо подняла глаза на мать и тут же снова потупила их, как бы на работу. Потом, с неожиданно закрасневшимся лицом, медлительно ответила:

– Может быть, тщеславно и неправильно так говорить, но… боюсь… я начинаю слишком сильно нравиться Лори.

– Значит ли это, что ты не так сильно расположена к нему, как он – что очевидно – становится расположен к тебе?

– Да конечно же нет! Я люблю нашего милого мальчика, как всегда любила, и невероятно горжусь им, но о чем-то большем и речи быть не может.

– Меня это радует, Джо.

– Почему же, скажите, маменька.

– Потому что считаю, что вы не подходите друг другу. Вы очень счастливы в дружбе, и ваши частые размолвки быстро забываются, но я опасаюсь, что оба вы скоро восстали бы друг против друга, если бы были связаны на всю жизнь. Вы слишком похожи, слишком свободолюбивы, не говоря уже о вспыльчивости и сильной воле обоих, чтобы спокойно и счастливо уживаться вместе во взаимоотношениях, требующих бесконечного терпения, выдержки и снисходительности не менее, чем любви.

– Вот и я как раз чувствовала то же самое, хотя не сумела бы это выразить. Я рада, что и по вашему мнению, Лори только начинает становиться более расположен ко мне. Мне было бы ужасно неприятно сделать его несчастным, только не могу же я влюбиться в дорогого старого друга просто из благодарности, правда ведь?

– А ты уверена в его чувствах к тебе?

Румянец на щеках Джо стал ярче, когда она отвечала с видом довольным и гордым и вместе с тем огорченным, с каким молодые девушки говорят об их первых влюбленных в них молодых людях:

– Боюсь, это действительно так, мама. Он ничего не говорил мне, но он очень часто так смотрит… Лучше мне уехать, пока это не вышло наружу.

– Я с тобой согласна, и, если это можно будет устроить, ты поедешь.

Джо вздохнула с облегчением и, помолчав, сказала с улыбкой:

– Как подивилась бы миссис Моффат вашему неумению устраивать дела, если бы об этом узнала, и как обрадуется тому, что ее Энни все еще может надеяться!

– Ах, Джо, матери могут различаться в умении устраивать дела, но надежда у всех у них одна и та же – видеть своих детей счастливыми. Мег счастлива, и я довольна ее успехом. Тебя я оставляю наслаждаться свободой, пока ты от нее не устанешь, ибо лишь тогда ты поймешь, что существует нечто более сладкое. Моя главная забота сейчас – Эми, но ее здравый смысл придет ей на помощь. Особых надежд для Бет у меня нет, только чтобы ее здоровье поправилось. Кстати, последние день или два она, кажется, в лучшем настроении. Ты с нею говорила?

– Да. Она призналась, что ее что-то беспокоит, и обещала рассказать мне об этом немного погодя. Я ничего больше не сказала, так как думаю, что знаю, в чем дело.

И Джо поведала матери о своих соображениях.

Миссис Марч покачала головой, не приняв столь романтичного взгляда на сей счет, но выглядела довольно мрачной и повторила, что ради Лори Джо следует на время уехать.

– Не станем ничего говорить об этом Лори, пока все с нашим планом не уладится, а тогда я сбегу, не дав ему опомниться и воспринять все трагически. А Бет должна считать, что я еду ради собственного удовольствия, что так и есть, ведь не могу же я говорить с нею о Лори. Зато она сможет быть с ним ласковой и утешать его после моего отъезда и так излечит нашего мальчика от его романтической фантазии. Он уже успел пройти столько маленьких испытаний того же рода, что должен был к ним привыкнуть, и быстро излечится от своего «влюботчаяния».

Джо говорила с надеждой в голосе, но никак не могла отделаться от дурного предчувствия, от опасения, что это «маленькое испытание» окажется более тяжким, чем другие, и что Лори не сумеет излечиться от своего «влюботчаяния» столь же легко, как это случалось с ним до сих пор.

План Джо был обсужден на семейном совете и одобрен, так как миссис Кёрк с радостью согласилась принять Джо и обещала сделать пребывание девушки в ее доме приятным. Преподавание обеспечит ей независимое положение, а достаточный досуг, возможно, окажется доходным, если ей удастся зарабатывать писанием рассказов, тогда как новые впечатления и новое общество будут ей не только полезны, но и приятны. Джо нравилась открывавшаяся ей перспектива, она рвалась уехать – домашнее гнездышко становилось слишком тесным для ее беспокойной натуры и авантюрного духа. Когда все было договорено, Джо со страхом и трепетом рассказала об этом Лори, но, к ее удивлению, он воспринял новость очень спокойно. Он сам в последнее время был серьезнее, чем обычно, но очень мил и приветлив, а когда, в шутку, его винили в том, что он «начал жизнь с чистого листа», он спокойно отвечал: «Так оно и есть, и мне хочется, чтобы он оставался чистым».

Джо почувствовала огромное облегчение оттого, что один из приступов добродетельности у Лори пришелся как раз на это время, и готовилась к отъезду с легким сердцем, ведь и Бет сейчас казалась более веселой, поэтому Джо надеялась, что поступает так, как лучше для всех.

– Одну вещь я оставляю твоим особым заботам, – сказала Джо вечером, накануне отъезда.

– Ты имеешь в виду свои бумаги? – спросила Бет.

– Нет, своего мальчика. Будь к нему очень добра, ладно?

– Конечно буду. Только я ведь не смогу заполнить твое место, и он станет скучать и грустить.

– Ну, это ему не повредит, так что помни, я оставляю его твоим заботам, чтобы ты всячески докучала ему, ласкала и держала его в полном порядке.

– Я очень постараюсь, Джо, ради тебя, – пообещала Бет, задаваясь вопросом, отчего это сестра так странно на нее смотрит.

Когда Джо и Лори прощались, он весьма значительно шепнул ей: «Это бесполезно и ни к чему не приведет, Джо. Я глаз с вас не спущу, так что ведите себя пристойно, не то я приеду и заберу вас домой».

Глава десятая. Дневник Джо

Нью-Йорк, ноябрь

Дорогие маменька и Бет,

я собираюсь написать целый том, ведь мне надо рассказать вам огромную кучу всего, хотя я вовсе не аристократическая юная особа, путешествующая по Европе. Когда исчезло из вида такое любимое и привычное папино лицо, я немножко взгрустнула и чуть было не обронила две-три горькие слезы, если бы одна ирландская дама с четырьмя малыми детишками, с разной громкостью ревущими наперегонки, не отвлекла мое внимание, и я стала забавляться, роняя имбирные орешки[178] через спинку сиденья, как только они раскрывали рты, чтобы зареветь снова. Вскоре выглянуло солнце, у меня на сердце тоже прояснилось, и я принялась от всей души наслаждаться своей поездкой.

Миссис Кёрк приветствовала меня с такой теплотой, что я сразу почувствовала себя как дома, хотя это большущее здание полно чужих людей. Она выделила мне смешную маленькую гостиную под самой крышей – ничего другого у нее нет, – но в ней есть плита и хороший стол в нише солнечного окна, так что я смогу сидеть и писать здесь, когда мне только заблагорассудится. Замечательный вид и высокая башня храма напротив – награда за бесчисленные лестницы, и я тут же влюбилась в свою «берлогу». Детская, где мне предстоит учить и шить, приятная комната рядом с личной гостиной миссис Кёрк, две маленькие девчушки прелестны, хотя довольно избалованы, как мне представляется, но я девочкам понравилась после того, как рассказала им сказку «Семеро непослушных поросят», и теперь не сомневаюсь, что из меня выйдет образцовая гувернантка.

Есть я буду вместе с детьми, если мне так больше по душе, чем за общим столом, и я пока что предпочитаю этот вариант, потому что оказалась застенчива, хотя никто в это не поверит.

«Ну а теперь, дорогая, располагайтесь и чувствуйте себя как дома, – сказала мне миссис Кёрк свойственным ей материнским тоном. – Сама я с утра до ночи на бегу, как вы можете понять, при таком семействе, но огромная тревога свалится с моей души, если я буду знать, что благодаря вам с детьми все в порядке. Мои комнаты вам всегда открыты, а вашу я постараюсь сделать для вас настолько удобной, насколько смогу. В доме есть несколько очень приятных людей, если вы захотите с кем-то познакомиться, а вечера у вас будут всегда свободны. Обращайтесь ко мне, если что не так, и будьте счастливы здесь, насколько это возможно. Вот и звонок к чаю. Я должна бежать, переодеть чепчик». И она заторопилась прочь, оставив меня устраиваться в моем новом гнездышке.

Сойдя через некоторое время вниз, я увидела то, что мне очень понравилось. Лестничные пролеты очень длинны в этом высоком доме, и, когда я стояла на площадке перед третьим пролетом, ожидая, чтобы молоденькая служанка взобралась по лестнице мне навстречу с тяжелым ведерком угля, я увидела, как какой-то джентльмен нагнал ее, забрал у нее из рук ведерко с углем, пронес его до конца пролета и, оставив его у ближайшей двери, сказал с добродушным кивком и с иностранным акцентом: «Так оно лутше идет. Маленький спина слишком молот иметь такой тяжесть».

Правда ведь, как это хорошо с его стороны? Мне очень нравятся такие вещи, ведь, как папа говорит, мелочи высвечивают характер человека. Когда вечером я упомянула об этом эпизоде миссис К., она сказала: «Это, вероятно, был профессор Баэр. Он всегда так делает».

Миссис К. рассказала мне, что он – из Берлина, очень ученый и очень добрый, но беден как церковная мышь и дает уроки, чтобы было на что жить ему и двум его маленьким сиротам-племянникам, которых он воспитывает здесь, в Америке, ибо этого желала его сестра, бывшая замужем за американцем. История не весьма романтическая, но мне она показалась интересной, и я обрадовалась, услышав, что миссис К. дает профессору одну из ее личных гостиных для занятий с некоторыми его учениками. Между этой гостиной и детской есть стеклянная дверь, и я намереваюсь поглядывать на профессора, тогда смогу рассказать вам, как он выглядит. Ему уже почти сорок лет, так что в этом никакого вреда быть не может, маменька.

После чая и предпостельной возни с девчушками я атаковала огромную рабочую корзину и провела тихий вечер, болтая с моей новой подругой. Я стану продолжать письмо-дневник, отсылая его раз в неделю, так что доброй ночи, а дальше будет завтра.

Вторник. Веч.

Провела довольно бурное утро в моей «семинарии» – дети вели себя просто как два неуемных Санчо[179], и в какой-то момент я была почти готова задать им вселенскую трепку. Но, видимо, некий добрый ангел внушил мне занять их гимнастикой, и мы продолжали это занятие, пока девчушкам не захотелось сесть и посидеть тихо, что они и сделали с радостью. После ланча горничная вывела их на прогулку, а я вернулась к работе иглой «с великой охотой», подобно маленькой Мейбл[180]. Я как раз благодарила свою звезду за то, что научилась хорошо делать петли, когда дверь гостиной миссис К. отворилась и затворилась и кто-то стал напевать мотив «Kennst Du das Land…» – очень похоже на гудение большого шмеля. Это было ужасающе неприлично, я понимаю, но я не могла противиться искушению, и, приподняв один край гардины у стеклянной двери, я заглянула в гостиную. Там был профессор Баэр, и, пока он раскладывал на столе свои книги, я хорошо его разглядела. Он – настоящий немец, довольно плотный, каштановые волосы в полном беспорядке покрывают всю голову, густая борода, хороший нос, добрейшие в мире глаза и великолепный низкий голос, такой приятный для слуха, особенно после нашего визгливого или небрежно-бессмысленного американского бормотания. Костюм у него порыжевший, а в его лице не найти ни одной по-настоящему красивой черты, кроме прекрасных зубов, и все же он мне понравился, так как у него красивая голова, его сорочка отлично выглядит, а сам он кажется истинным джентльменом, пусть даже двух пуговиц на его пиджаке не хватает и на одном башмаке видна заплатка. Хотя он и напевал себе под нос, он казался вполне серьезным, пока не подошел к окну – повернуть гиацинтовые луковицы к солнцу – и не погладил кошку, которая приняла его как старого друга. Тут он заулыбался и, когда раздался легкий стук в дверь, откликнулся громко и оживленно:

– Herein![181]

Я была уже готова броситься прочь, когда увидела крохотульку-девочку, тащившую толстую книжку, и осталась на месте – посмотреть, что происходит.

– Моя хочет моя Баэр, – сказала крохотулька, шлепнув книжку на пол и бросаясь ему навстречу.

– Ты полутшишь твой Баэр. Иди ко мне и полутши от него большой объятий, моя Тина, – произнес профессор со смехом, подхватывая девочку на руки и поднимая ее так высоко над головой, что ей пришлось наклониться к лицу Баэра, чтобы его поцеловать.

– Тепер моя нада делай моя урок, – промолвила смешная малышка.

Тогда профессор усадил малышку за стол, открыл принесенный ею толстый словарь, подал ей бумагу и карандаш, и она принялась с увлечением выводить каракули, время от времени переворачивая листы словаря и ведя по странице вниз пухленьким пальчиком, как бы отыскивая нужное слово, да с таким серьезным видом, что я чуть было не выдала себя, рассмеявшись. А мистер Баэр стоял, гладя ее прелестную головку так по-отечески, что я даже подумала: «Она, должно быть, его родная дочь», хотя малышка походила больше на француженку, чем на немку.

Новый стук в дверь и появление двух молодых девиц заставили меня возвратиться к работе, над которой я добродетельно и сидела под шум и болтовню, доносившиеся из-за стеклянной двери. Одна из девиц непрестанно притворно смеялась и кокетливо произносила: «Ну, профессор…», а другая так выговаривала немецкие слова, что ему, наверное, ужасно тяжело было сохранять спокойствие. На мой взгляд, обе они жестоко испытывали его терпение, ибо не один раз я слышала, как он говорил: «Нет, нет, это не так, вы не слушаль, что я сказаль», а один раз даже раздался громкий стук, будто он шлепнул книгой по столу, затем последовал возглас: «Этот день все идет нехорошо».

Бедный профессор, мне так его было жаль. А когда девицы ушли, я еще разок поглядела из-за гардины – убедиться, остался ли он в живых после всего этого. Он, казалось в совершенном изнеможении, откинулся на спинку своего стула и сидел так с закрытыми глазами, пока стенные часы не пробили два. Тогда он вскочил, затолкал книги в карман, словно собираясь на другой урок, и, взяв на руки малышку Тину, которая заснула на диване, тихонько унес ее прочь. Мне представляется, что ему не так легко даются эти уроки.

Миссис Кёрк спрашивала меня, не сойду ли я вниз в пять часов к общему обеду, и я подумала, немножко соскучившись по дому, что стоит сойти – просто посмотреть, какие же люди живут под одной крышей со мною. Поэтому я приняла вполне респектабельный вид и попыталась проскользнуть в столовую за спиной миссис К., но, так как она мала ростом, а я – высокая, мои усилия войти незамеченной оказались совершенно тщетными. Она дала мне место подле себя, и, после того как мои щеки чуть поостыли, я набралась отваги и осмотрелась. Места за длинным столом все были заняты, и сидевшие за ним весьма сосредоточенно расправлялись со своим обедом, особенно джентльмены, которые, казалось, соревновались – кто быстрее, поскольку они буквально бросались прочь, как только с едой было покончено. Здесь присутствовал вполне обычный ряд молодых людей, поглощенных собой, молодые пары, поглощенные друг другом, замужние дамы, не видящие никого, кроме своих детей, и пожилые джентльмены, погруженные в политику. Я думаю, что мне вряд ли так уж захочется иметь дело с кем-нибудь из них, кроме одной незамужней пожилой дамы с очень милым лицом: в ней, кажется, что-то есть.

Заброшенный на самый дальний конец стола, сидел профессор: он громко выкрикивал ответы на вопросы глухого старого джентльмена, сидевшего с одного его бока и оказавшегося излишне любопытным, а с другого его бока сидел какой-то француз, с которым профессор пытался вести философскую беседу.

Если бы здесь была Эми, она навсегда отворотила бы от него свой носик, так как – грустно сказать – аппетит у него колоссальный, и манера, с какой профессор отправлял к себе в рот свой обед, ужаснула бы «ее светлость». А меня – нет, потому что мне нравится «глядеть, как люди кушают со смаком», по выражению Ханны, а бедняга явно нуждался в обильной пище после того, как весь день учил идиотов.

Когда после обеда я шла наверх, два молодых человека надевали перед зеркалом в холле шляпы, и я услышала, как один из них спросил у другого: «А кто эта новенькая?» – «Да гувернантка или что-то вроде того». – «Тогда какого дьявола она обедает за нашим столом?» – «Она – приятельница нашей хозяйки». – «Прекрасная голова, но стиля – никакого». – «Да уж, стиля вовсе нет! Ну, дай-ка нам огоньку, и пошли отсюда».

Я сначала рассердилась, а потом мне это стало безразлично: ведь гувернантка – все равно что клерк, и даже если у меня нет стиля, зато хватает здравого смысла, а это много больше того, что имеется у некоторых людей, судя по замечаниям тех элегантных существ, что загрохотали каблуками вниз по лестнице, дымя, словно худые печные трубы. Терпеть не могу людей заурядных!

Четверг

Вчерашний день выдался тихим и спокойным, он был проведен за уроками, шитьем, а затем – писанием при свете лампы и горящем камине в моей маленькой комнате, которая очень уютна. Я услышала кое-что из новостей и была представлена профессору. Кажется, малышка Тина – дочь француженки, которая занимается глажкой тонких вещей в нашей прачечной. Малышка всем сердцем привязалась к мистеру Баэру и следует за ним повсюду, словно собачка, как только он оказывается дома, а ему это доставляет большое удовольствие, так как он очень любит детей, хотя сам и «холостякует». Китти и Минни Кёрк тоже относятся к нему с любовью и рассказывают всяческие истории про игры, какие он для них придумывает, про подарки, какие он им дарит, и про прекрасные сказки, какие он рассказывает. Молодые люди, как мне кажется, над ним посмеиваются, дают ему всякие прозвища – Старый Фриц, Лагер Бир[182], Большая Медведица, – строят эти прозвища на произношении или на значении его фамилии. Но он наслаждается всем этим, как мальчишка, говорит миссис Кёрк, и так добродушно все воспринимает, что нравится всем, несмотря на то что ведет себя как иностранец.

Незамужнюю даму зовут мисс Нортон. Она очень богата, культурна и добра. Мисс Нортон сама заговорила со мной сегодня за обедом (я опять пошла в столовую – так забавно наблюдать людей) и пригласила меня зайти к ней в гости. У нее есть прекрасные книги и картины, она знакома с интересными людьми и кажется мне весьма дружелюбной, так что я постараюсь заставить себя быть приятной, ведь мне тоже хочется войти в хорошее общество, только это совсем не то общество, которое так нравится Эми.

Вчера вечером я была в нашей гостиной, когда пришел мистер Баэр с газетами для миссис Кёрк. Ее самой там не было, но Минни – эта маленькая старушка – очень мило меня ему представила:

– Это – подруга нашей мамá, мисс Марч.

– Да, и она веселая и нам ужасно нравится, – добавила Китти, которая считается enfant terrible[183].

Мы поклонились друг другу, но тут же оба рассмеялись, так как формальное представление и не очень вежливое к нему добавление составляли довольно комичный контраст.

– Ах да, я слышать, как эти непослушки бес конец досадить вам, миис Марш. Эсли так снова, позовить мне, и я приходить сам, – сказал профессор, грозно нахмурив брови, к величайшему удовольствию маленьких негодниц.

Я обещала его позвать, и он удалился, но я, кажется, обречена часто с ним видеться, ибо сегодня, проходя мимо его двери, я ударилась о нее зонтиком, он резко раскрылся, и на пороге появился профессор в халате, с огромным синим носком, надетым на одну руку, и штопальной иглою в другой. Он вовсе не казался из-за этого смущенным, и, когда я, объяснив ему, в чем дело, повернулась, чтобы уйти, он помахал мне рукой – с носком и всем прочим, сказав громко и весело, как ему свойственно: «Вы имеет хороший погод для ваш прогулка. Bon voyage, Mademoiselle!»[184] Все то время, что я шла вниз, мне было смешно, но и немножко жалко думать о бедном профессоре, вынужденном самостоятельно чинить свою одежду. Немецкие джентльмены, насколько я знаю, вышивают, но ведь штопка чулок и носков – это совсем другое дело, и это не так красиво.

Суббота

Не произошло ничего такого, о чем стоило бы писать, кроме визита к мисс Нортон, комната которой полна красивых вещей и которая была со мной совершенно очаровательна, показала мне все свои сокровища и спросила, не соглашусь ли я время от времени ходить с нею на лекции и на концерты в качестве сопровождающей, если они мне доставляют удовольствие. Она сказала это так, будто просила о любезности с моей стороны, но я уверена, что миссис Кёрк рассказывала ей про нас и мисс Нортон делает это из доброго отношения ко мне. Я ведь горда, как Люцифер, но такие одолжения от таких людей меня вовсе не обременяют, и я с благодарностью его приняла.

Когда я вернулась в детскую, в гостиной стоял такой шум и гам, что я в нее заглянула и обнаружила там мистера Баэра на четвереньках, с малышкой Тиной на спине, Китти, ведущую его на поводке за скакалку, и Минни, кормящую тминным печеньем двух маленьких мальчиков, рычащих и яростно мечущихся в «клетках», построенных из стульев.

– Мы играем в зверушник, – пояснила Китти.

– Эта есть моя своник! – добавила Тина, крепко ухватившаяся за профессорскую шевелюру.

– В субботний день мамá всегда разрешает нам делать все, что мы захотим, когда приходят Франц и Эмиль, правда ведь, мистер Баэр? – сказала Минни.

«Лонс», столь же всерьез занятый игрой, что и все остальные, выпрямился и сел и произнес совершенно спокойно:

– Я таю вам мое слофо, это так. Эсли мы телай слишком обширно шум, вы скажете нам «Ш-ш-ш!» – и мы ведем более тихо.

Я пообещала так и сделать, но оставила дверь открытой и наслаждалась их забавами не меньше, чем они сами, потому что никогда еще не приходилось мне воочию видеть ничего более восхитительного, чем эти шалости. Они играли в пятнашки, в солдатиков, танцевали и пели, а когда стало темнеть, все кучкой сбились на диване вокруг профессора, а он принялся рассказывать им чудесные сказки про аистов на верхушках дымовых труб, про крохотных кобольдов – озорных малышей-эльфов, что катаются верхом на летящих с неба снежинках. Как жаль, что наши американцы не столь простодушны и естественны, как немцы, правда ведь?

Мне так нравится писать, что я могла бы прясть эту пряжу без конца, если бы меня не останавливало стремление к экономности, ведь, хотя я пишу на тонкой бумаге и мелким почерком, мысль о марках, которые потребуются для столь длинного письма, приводит меня в трепет. Пожалуйста-пожалуйста, перешлите мне письма Эми, как только сможете без них обойтись. Мои малые новости покажутся вам совсем плоскими после ее великолепий, но я знаю, что они вам понравятся. Неужели Тедди сейчас так усердно занимается, что не находит времени, чтобы написать друзьям? Бет, заботься о нем получше за меня, и рассказывай мне все про малышей, и передай всем целую кучу полных любви приветов. От верной вам Джо.

P. S. Перечитала письмо – оно оказалось чуть слишком баэрским, но ведь меня всегда интересуют необычные люди, и мне действительно больше не о чем было писать. Будьте благословенны!

Декабрь

Драгоценная моя Бетси,

поскольку это будут наспех написанные каракули, я адресую это письмо тебе, чтобы тебя позабавить и дать представление о том, как мне тут живется, потому что, хотя все тихо и спокойно, дела мои довольно забавны, а посему – о, возрадуйся!

После того, что Эми назвала бы «Геркулановыми усилиями»[185] в области умственной и нравственной агрикультуры, мои молодые идеи принялись и стали давать ростки, а мои маленькие лозы начинают виться туда, куда я только могла бы пожелать. Они мне не так интересны, как малышка Тина и мальчики, но я старательно выполняю свои обязанности по отношению к ним, и они меня полюбили. Франц и Эмиль – чудесные мальчуганы, совершенно мне по сердцу, ибо смесь немецкого и американского духа приводит их в состояние неизменного душевного подъема. Субботние дни достойны особого упоминания, проводим ли мы их дома или нет. В приятную погоду все выходят на прогулку, словно школьный класс во главе с профессором, но со мною тоже – для поддержания порядка, и как же это весело!

Мы теперь стали очень хорошими друзьями, а еще я начала брать уроки. С этим ничего нельзя было поделать, это случилось так смешно, как бы в шутку, я просто должна тебе рассказать.

Начну с самого начала. Как-то миссис Кёрк окликнула меня, когда я проходила мимо комнаты мистера Баэра, где она что-то перебирала:

– Вы когда-нибудь видели такую берлогу, моя дорогая? Зайдите-ка сюда и помогите мне привести эти книги в порядок, потому что мне пришлось все тут перевернуть вверх дном – я пыталась выяснить, что он сделал с полудюжиной новых носовых платков, которые я подарила ему совсем недавно.

Я вошла и, пока мы там прибирали, оглядывала все вокруг, так как это и правда была берлога[186], иначе и не назовешь. Повсюду – книги и бумаги, на каминной полке – сломанная пенковая трубка и старая флейта, словно заброшенные туда навсегда, над сиденьем в одной оконной нише щебечет какая-то драная птица без малейших признаков хвоста, а у другого окна – ящик с белыми мышами. Посреди рукописей – неоконченные кораблики и куски бечевки. Перед камином сушатся грязные детские ботинки, а следы его горячо любимых племянников, ради которых профессор вынужден трудиться как последний раб, видны по всей комнате. После великих раскопок три экземпляра из утерянных предметов были обнаружены: один платок прикрывал птичью клетку, другой был выпачкан в чернилах, а третий, коричневый от огня, служил, видимо, прихваткой.

– Что за человек! – добродушно рассмеялась миссис К., бросая останки платков в мешок для тряпок. – Я думаю, другие разорваны на оснастку корабликов, на бинты для порезанных пальчиков или на хвосты для бумажных змеев. Но я даже бранить его не могу – он такой рассеянный и такой добросердечный! Эти мальчишки ездят на нем как хотят, совсем его не жалеют. Я разрешила, чтобы ему у нас стирали и чинили одежду, но он забывает сдавать свои вещи, а я забываю их просматривать, так что он иногда попадает в неприятное положение.

– Позвольте мне чинить его одежду, – сказала я. – Мне это не трудно, а ему вовсе незачем об этом знать. Я возьмусь за это с удовольствием, ведь он так любезно приносит мои письма и всегда дает мне книги почитать.

Вот так я привела его вещи в порядок и надвязала пятки на двух парах его носков, ведь от его необыкновенной штопки они совершенно потеряли форму. Никто об этом ничего не говорил, и я уже надеялась, что он так и не узнает, когда на прошлой неделе он неожиданно застал меня за этим занятием. Слушая уроки, которые он дает другим, я так заинтересовалась и нашла это столь забавным, что мне в голову взбрело тоже поучиться, потому что Тина то и дело бегает туда-сюда, оставляя дверь открытой, и я все слышу. Я сидела близ этой двери с одним из его носков, пытаясь понять, что он говорит своей новой ученице, которая тупа точно так же, как я. Девица ушла, я подумала, что и он тоже, было так тихо, а я усердно и неумело все повторяла и повторяла этот глагол, покачиваясь взад-вперед с самым нелепым видом, как вдруг какой-то короткий каркающий звук заставил меня поднять глаза, и я узрела мистера Баэра, глядящего на меня, тихо посмеиваясь и делая знаки Тине, чтобы она его не выдавала.

– Так! – произнес он, когда я остановилась и уставилась на него, как глупая гусыня. – Вы за мной подглядывает, а я подглядывает за вами, и это не плохо, но вы понимайт, я не есть просто любезни, эсли сказать, вы имеете желаний для немецкий язык?

– Да, но вы слишком заняты, а я слишком тупа, чтобы учить язык, – ляпнула я, покраснев, как пион.

– Пфуй! Мы телай время, и мы не упускай находить разум. На фечер я даю маленький урок с большой радост, так как, послюшайте вы, миис Марш, я толжен платить этот долг. – И он указал на мою работу. – «Да, – говорят они друг другу, эти добры дамы, – он глупы старик, не видит, что мы телай ему, никогда не самечаль, что его носкоф пятка уже не ходит с дырка, он тумаль, его пуговиц сам снова вырос, эсли отпал, и вериль, что шнурки сам себя телайт». Ах! Но я имеет зрений, и я много видит. Я имеет сердце, и я чувствует много благодарност за это. Приходите. Маленький урок время от время, или больше никакой добри волшебни работы для меня и моих.

Разумеется, после этого я ничего не могла сказать, а так как это на самом деле великолепнейшая возможность, я согласилась на эту сделку, и мы начали. Я получила четыре урока, а потом прочно завязла в болоте немецкой грамматики. Профессор был со мною очень терпелив, но для него это должно было стать настоящим мучением, и он то и дело бросал на меня взгляд с таким выражением тихого отчаяния, что я просто не знала, рассмеяться мне или разрыдаться. Я попробовала сделать одновременно и то и другое, и когда я шмыгнула носом от стыда и глубокого горя, он просто бросил учебник грамматики на пол и зашагал прочь из комнаты. Я почувствовала себя навеки опозоренной и покинутой, но ни на йоту не сочла его виноватым и собирала свои записи, намереваясь тотчас бежать наверх и задать себе хорошую трепку, когда он возвратился, свежий и сияющий, словно я покрыла себя неувядаемой славой.

– Теперь мы с вам попробуем новый путь. Вы и я станем читать вместе вот эти приятные маленькие Märchen[187] и не будем больше долбить ис этой старой, сухой книжки. Она идет в угол за сделать нам неприятность.

Он говорил с такой добротой и открыл передо мною сказки Ганса Андерсена с таким гостеприимным видом, что я устыдилась еще больше и вгрызлась в немецкий так, словно сама моя жизнь была поставлена на карту. Мой новый стиль невероятно развлек профессора: я забыла свою застенчивость и грызла гранит (другого выражения не подберешь!) изо всех сил, спотыкаясь на длинных словах, произнося их по мгновенному вдохновению и превосходя самое себя.

Когда я закончила читать первую из назначенных мне страниц и остановилась, чтобы перевести дух, он захлопал в ладоши и воскликнул от всей души, как ему свойственно:

– Das ist gut![188] Тепер мы идем хорошо! Моя очередь. Я телай его по-немецки. Дайт мне ваш ухо.

И принялся он читать своим сильным голосом, и рокотали слова, и он так наслаждался их звучанием, что мне было приятно не только его слушать, но и на него смотреть. К счастью, это была «Сказка о стойком оловянном солдатике», а она, как ты знаешь, забавная, так что я могла смеяться, хотя не поняла и половины из того, что он читал. Я неспособна была удержаться – он так всерьез делал все это, я была так возбуждена, а вся сцена так комична!

После этого у нас стало получаться гораздо лучше, я читаю свои задания вполне хорошо, ибо такой способ обучения мне подходит и я могу видеть, как грамматика упрятана в стихах и сказках, словно тебе дают пилюли, упрятанные в желе. Мне это очень нравится, да и ему, кажется, пока еще не надоело, что очень хорошо с его стороны, правда ведь? Я намерена подарить ему что-нибудь на Рождество, так как не отваживаюсь предлагать ему деньги.

Напишите мне что-нибудь хорошее, маменька! Я рада, что Лори, видимо, так счастлив и так занят, что бросил курить и решил дать волосам отрасти. Вы видите, Бет руководит им гораздо лучше, чем это делала я. Я не ревную, Бетси, милая, старайся изо всех сил, только не сделай из него святого. Боюсь, он перестал бы мне нравиться без острой приправы в виде чисто человеческого озорства.

Почитайте ему кусочки из того, что я пишу: у меня не хватает времени много писать, а это вполне ему подойдет. Благодарение Небу за то, что Бет сейчас благополучна.

Январь

Счастливого Нового года вам всем, дражайшее мое семейство, которое, конечно, включает в себя мистера Л. и молодого человека по имени Тедди. Не могу выразить, какое наслаждение доставил мне ваш рождественский узелок, тем более что я получила его лишь поздно вечером и почти утратила всякую надежду. А письмо ваше пришло утром, но вы же ничего не написали про посылку, желая сделать мне сюрприз, так что я была разочарована, хотя вроде бы и чувствовала, что вы не забудете обо мне. Когда после чая я сидела у себя в комнате, на душе у меня было немножко грустно, и тут вдруг мне принесли большущий, грязный и на вид сильно потрепанный пакет. Я прямо-таки схватила его в объятия и запрыгала от радости. Все в нем было такое домашнее, такое ободряющее и вкусное, что я уселась на пол, и читала, и рассматривала, и ела, и смеялась, и плакала, – все, как всегда, в собственном абсурдном стиле. Все вещички – как раз то, чего мне хотелось, и особенно дороги оттого, что они сделаны своими руками, а не куплены в магазине. Сшитый Бет передничек от чернильных пятен совершенно замечательный, а коробка с сухим имбирным печеньем от Ханны станет моим настоящим сокровищем. И я, конечно, непременно буду носить прелестные фланельки[189], что Вы прислали, маменька, и внимательно прочту книги с папиными пометами. Спасибо вам всем, целые горы спасибо!

Заговорила о книгах и вспомнила, что становлюсь все богаче в этом смысле, так как мистер Баэр в день Нового года подарил мне замечательный том Шекспира. Он ценит Шекспира очень высоко, а я часто восхищалась этим томом, который стоял у него на почетном месте, рядом с немецким изданием Библии, Платоном, Гомером и Мильтоном, так что вы можете представить себе, что я почувствовала, когда он принес мне этот том без картонного футляра и показал, что на книге написано мое имя и что это «от ваш друг Фридрих Баэр».

– Вы часто говорили, вы хочет библиотек. Вот я даю это вам, ибо между эти крышки, – (он имел в виду обложки), – есть много книг в одном. Читайте его хорошо, и он много поможет вам, ибо исследование характеров в эта книга поможет вам читать характер в обществе и рисовать это вашим пером.

Я благодарила его, как только могла, и говорю теперь о «моей библиотеке» так, словно в ней целая сотня книг. Я ведь прежде и не знала, сколько в Шекспире всего, но ведь у меня раньше и не было такого Баэра, что мог бы объяснить мне это. А вы, пожалуйста, не смейтесь над его ужасной фамилией, она произносится вовсе не похоже на Бер или на Бир[190], как тут часто говорят, но как бы между этими двумя вариантами, как только сами немцы умеют выговорить. Я рада, что вам обеим нравится то, что я про него пишу, и надеюсь, что вы когда-нибудь с ним познакомитесь. Мама бы восхитилась его горячим сердцем, папа – его мудрой головой, меня восхищает и то и другое, и я понимаю, что стала гораздо богаче, обретя «мой друг Фридрих Баэр».

Денег у меня немного, и я не знаю, что могло бы ему понравиться, поэтому я купила несколько мелочей и расставила их у него в комнате так, чтобы он мог неожиданно их заметить. Они полезны, красивы или забавны. Новый чернильный прибор ему на стол, вазочка для цветка – он всегда приносит один или веточку зелени в стакане, чтобы чувствовать себя свежим, как он говорит, и прихватку для его каминных мехов, чтобы ему не приходилось жечь свои mouchoirs[191], как Эми их называет. Я сшила эту прихватку, как когда-то изобрела Бет: в виде большой бабочки с толстым тельцем и черно-желтыми крыльями, с шерстяными усиками и глазками-бусинками. Она тут же совершенно покорила его сердце, и он посадил ее на каминную полку, словно предмет наивысшего достоинства, так что в конечном счете это был скорее провал.

При его бедности, он тем не менее не забыл ни одной служанки, ни одного ребенка в нашем доме, и ни одна душа здесь не забыла о нем, от француженки-прачки до мисс Нортон. Я так этому обрадовалась!

Они тут устроили маскарад и очень веселились в канун Нового года. Я не собиралась сойти вниз, ведь у меня не было костюма. Но в последний момент миссис Кёрк вспомнила о своих старых нарядах из парчи, а мисс Нортон одолжила мне кружева и перья. Так что я нарядилась миссис Малапроп[192] и вплыла в залу в маске. Никто меня не узнал, потому что я изменила голос, никому и присниться не могло, что молчаливая и высокомерная мисс Марч (ведь они думают, что я высокомерна и холодна, то есть большинство из них, а я такая и есть с наглецами) умеет танцевать, наряжаться и даже способна разразиться целой уймой остроумно перепутанных эпитафий вроде «аллегорий на берегах Нила[193]». Я буквально наслаждалась всем этим, и когда мы сняли маски, было так забавно видеть, как все уставились на меня. Я слышала, как кто-то из молодых людей сказал другому, что он знал, что я – актриса, он вроде бы вспомнил, что видел меня в одном из небольших театров. Мег будет в восторге от этой шутки.

Мистер Баэр был Ткач Основа, а малышка Тина – Титания – совершенная маленькая фея[194] у него на руках. Видеть их танцующими – вот это был пейзаж, если употребить знакомый «теддиизм»!

В общем, я очень счастливо встретила Новый год, и когда у себя в комнате подумала обо всем этом, то почувствовала, что вроде бы начинаю немножко продвигаться вперед, несмотря на многие неудачи, потому что я теперь всегда бодра и в хорошем настроении, тружусь с охотой и стала больше, чем прежде, интересоваться другими людьми, и все это меня вполне удовлетворяет. Будьте вы все благословенны! Остаюсь всегда вашей любящей… Джо.

Глава одиннадцатая. Друг

Несмотря на то что Джо чувствовала себя вполне счастливой в атмосфере того общества, что ее окружало, и была очень занята повседневной работой, дававшей ей хлеб насущный и делавшей этот хлеб еще более сладким от затраченных усилий, она находила время и для своего литературного труда. Стремление, что теперь овладело ею, было естественным для бедной и честолюбивой молодой девушки, но средства для достижения своей цели она избрала не самые лучшие. Джо видела, что деньги дают власть, вот она и решила поэтому добиться денег и власти – не столько ради себя самой, сколько ради тех, кто был ей дороже жизни. Мечта о том, чтобы наполнить родной дом земными благами, дать Бет все, что та пожелает, от клубники зимой до фисгармонии в спальне, о поездке за границу для себя самой и о том, чтобы иметь всегда больше, чем просто необходимо, и тогда с радостью позволить себе роскошь благотворительности, уже много лет была для Джо самым лелеемым из воздушных замков.

Опыт с писанием рассказов на приз, казалось, открывал ей один из путей, способных – после долгих переездов и упорного карабканья в гору – привести в конце концов к этому восхитительному Chateau en Espagne[195]. Однако катастрофа с публикацией романа на какое-то время пригасила ее храбрость, ведь общественное мнение – это великан, пугавший и более стойких душой храбрецов, подобных Джеку на бобовом стебле, победителю великанов. Как и этот бессмертный герой, Джо взяла на время передышку после первой попытки, приведшей к падению и получению наименее ценных из великанских сокровищ, если я правильно помню сказку[196]. Однако у Джо стремление «подняться и снова начать» было столь же сильным, что и у Джека, и она принялась карабкаться вверх, правда теперь по теневой стороне стебля, и получила больше трофеев, но чуть было не оставила позади нечто гораздо более ценное, чем мешки с золотом. Она пристрастилась писать рассказы-сенсации, ибо в те темные времена даже достигшая во всем совершенства Америка читала всякую чушь. Никому ничего не сказав, она состряпала «захватывающий» рассказ, а затем сама храбро понесла его мистеру Дэшвуду, редактору журнала «Уикли Волкано»[197]. Ей не приходилось читать «Sartor Resartus»[198], но чисто по-женски она чувствовала, что одежда обладает более мощным влиянием, чем достоинства характера или магия хорошего воспитания. Так что она надела все самое лучшее и, пытаясь убедить себя, что она спокойна и вовсе не волнуется, бестрепетно преодолела два пролета темной и грязной лестницы и очутилась в комнате, где царил беспорядок, плавали облака сигарного дыма и где присутствовали три джентльмена, чьи каблуки находились значительно выше их шляп: эти предметы одежды означенные джентльмены даже не потрудились снять при ее появлении. Несколько обескураженная таким приемом, Джо заколебалась на пороге, пробормотав в сильном замешательстве:

– Простите, я ищу контору «Уикли Волкано». Я хотела бы повидать мистера Дэшвуда.

И опустилась самая высокозадранная пара каблуков, поднялся самый дымящий из джентльменов и, бережно лелея меж пальцев свою сигару, двинулся к ней навстречу с физиономией, не выражавшей ничего, кроме желания спать. Ощущая, что ей придется так или иначе пробиться сквозь эту преграду и завершить дело, Джо протянула ему рукопись и, краснея с каждой фразой все больше и больше, запинаясь, стала произносить куски из тщательно заготовленной для этого случая маленькой речи.

– Моя подруга пожелала, чтобы я предложила вам… рассказ… просто ради эксперимента… хотела бы… ваше мнение… рада будет написать еще, если этот подойдет.

Пока она краснела и запиналась, мистер Дэшвуд забрал у нее рукопись и принялся перелистывать страницы двумя довольно грязными пальцами, бродя критическим взором то вверх, то вниз по аккуратным листам.

– Не первый опыт, как я понимаю? – заметил он, увидев, что страницы пронумерованы, исписаны лишь с одной стороны и не обвязаны ленточкой – что было бы явным признаком новичка.

– Нет, сэр. У нее уже есть некоторый опыт, и она получила приз в «Знамени красноречия».

– Ах вот как? – И мистер Дэшвуд одарил Джо быстрым взглядом, который, казалось, охватил все, что на ней было надето, – от бантика на ее шляпке до пуговиц на ботинках. – Ну что же, можете оставить, если вам так хочется. У нас такого добра в настоящее время больше, чем может понадобиться, но я бегло просмотрю это и дам вам ответ на следующей неделе.

Джо теперь уже не хотелось оставлять ему «это», так как мистер Дэшвуд ей самой вовсе не подходил, но в создавшихся обстоятельствах ей ничего не оставалось делать, как кивнуть ему и уйти, и выглядела она при этом особенно высокой и полной достоинства, как случалось всегда, если она бывала уязвлена или сконфужена. А в тот раз она испытывала оба эти чувства, так как по понимающим взглядам, какими обменялись джентльмены, было совершенно очевидно, что ее нехитрую выдумку о «моей подруге» сочли хорошим поводом для шуток, и смех, раздавшийся вслед за каким-то замечанием редактора, когда она закрывала за собою дверь, довершил возникшее у нее чувство неловкости. Почти уже решив больше никогда сюда не возвращаться, Джо пошла домой и выплескивала свое раздражение в шитье передничков, делая быстрые и яростные стежки, и через час или два достаточно остыла, чтобы посмеяться над этой сценой и с нетерпением ожидать наступления следующей недели.

Когда же она явилась туда во второй раз, мистер Дэшвуд был один, чему Джо несказанно обрадовалась. Мистер Дэшвуд находился в гораздо менее сонном состоянии, чем прежде, и это было приятно, и мистер Дэшвуд не столь глубоко успел погрузиться в дым своей сигары, чтобы забыть о хороших манерах, так что вторая встреча прошла в более благоприятной обстановке, чем первая.

– Мы возьмем это, – (редакторы никогда не говорят «я»), – если вы не станете возражать против некоторых изменений. Это слишком длинно, но сокращение нескольких абзацев, которые я пометил, сделает размер как раз таким, как надо, – сказал он деловым тоном.

Джо едва могла узнать собственную рукопись, так измяты и исчерканы были ее страницы и абзацы, но, испытывая чувство, какое мог бы испытать нежный родитель, если бы его попросили отрезать ножки своему младенцу, чтобы тот уместился в новой колыбели, она посмотрела на помеченные абзацы и с удивлением обнаружила, что все ее размышления о морали, специально вставленные как балласт с целью уравновесить излишнюю романтичность придуманных приключений, оказались вычеркнуты.

– Но, сэр, я полагала, что в каждом рассказе должна заключаться какая-то мораль, поэтому я и заставила некоторых из моих грешников раскаиваться.

Редакторская серьезность мистера Дэшвуда разбавилась улыбкой, ибо Джо забыла о «моей подруге» и заговорила так, как мог говорить лишь сам автор.

– Знаете ли, людям нужны не проповеди, а развлечения. Нравственность нынче плохо продается.

(Это заявление, между прочим, было не совсем верно.)

– Так вы думаете, что с этими изменениями рассказ вам подойдет?

– Да, сюжет нов, вполне удачно разработан… язык хорош и все такое… – прозвучал любезный ответ мистера Дэшвуда.

– А что вы… то есть какую компенсацию… – начала Джо, не вполне уверенная, в какую форму ей следует облечь свой вопрос.

– Ах да! Ну, мы даем от двадцати пяти до тридцати за вещицы такого рода. Платим после выхода, – отвечал мистер Дэшвуд так, словно эта мелочь как-то выпала из его редакторской памяти. Говорят, с редакторами такое бывает.

– Очень хорошо, вы можете взять рассказ, – сказала Джо, возвращая ему рукопись с довольным видом, ведь для нее и двадцать пять после доллара за колонку казались отличной платой. – А могу я сказать подруге, что вы и другой возьмете, если у нее будет что-то получше этого? – спросила она, не заметив своей оговорки и ободренная неожиданным успехом.

– Ну, мы посмотрим. Не могу обещать, что возьмем. Скажите ей, чтоб сделала его кратким и острым. И пусть не обращает внимания на мораль. – Потом небрежным тоном: – А какое имя ваша подруга хотела бы поставить под рассказом?

– Совсем никакого, если вы позволите. Она не хочет, чтобы ее имя появлялось в печати, а псевдонима у нее нет, – сказала Джо, против воли краснея.

– Это – как ей заблагорассудится. Рассказ выйдет на следующей неделе. Вы сами зайдете за деньгами или мне выслать их вам? – спросил мистер Дэшвуд, почувствовавший естественное желание узнать, кто же все-таки его новый автор.

– Я зайду сама. Всего доброго, сэр.

И Джо удалилась, а мистер Дэшвуд водрузил ноги на стол и снисходительно промолвил: «Бедна и горда, обычное дело, но нам подойдет».

Следуя указаниям мистера Дэшвуда и взяв миссис Нортбери за образец, Джо очертя голову нырнула в пенистое море сенсационной литературы, но благодаря спасательному кругу, вовремя брошенному ей другом, выплыла на поверхность без особых повреждений. Как большинство юных писак, она в поисках своих героев и пейзажей отправлялась за границу, и banditti[199], графы, цыгане и цыганки, монахини и герцогини заполняли ее подмостки и играли свои роли с той долей достоверности и воодушевления, какой и следовало ожидать. Читатели ее не были придирчивы к таким мелочам, как грамматика, пунктуация и вероятность происходящего, а мистер Дэшвуд благосклонно дозволял ей заполнять его колонки – за самую низкую плату, – не сочтя необходимым сообщить ей, что истинной причиной его благосклонности был уход одного из его литературных поденщиков, которому предложили более высокую оплату, и тот покинул своего редактора в трудный момент.

Джо вскоре почувствовала заинтересованность в своей работе, так как ее истощенный кошелек постепенно полнел, и небольшая «кубышка», которую она тайно завела с намерением отвезти Бет в горы будущим летом, неизменно, хотя и понемногу заполнялась от недели к неделе. Только одно обстоятельство нарушало ее душевное равновесие: ведь обо всем этом она не сообщила своим домашним. У нее возникло ощущение, что отец и мать ее действий не одобрят, и она предпочла сначала поступить по-своему, а уж потом попросить прощения.

Соблюсти ее тайну было легко, ведь рассказы выходили без имени автора. Разумеется, мистер Дэшвуд выяснил этот вопрос весьма скоро, но обещал хранить молчание и, к ее удивлению, сдержал свое слово.

Джо считала, что это не принесет ей вреда, ибо искренне намеревалась не писать ничего такого, чего потом ей пришлось бы стыдиться, и утихомиривала уколы совести предвкушением той счастливой минуты, когда она предъявит родным заработанное и посмеется по поводу умело сохраненной ею тайны.

Однако мистер Дэшвуд отказывался брать рассказы, не имевшие вызывающего трепет сюжета, и, поскольку трепет не мог быть вызван ничем иным, кроме как терзанием читательских душ, сочинительнице для этой цели понадобилось обшаривать историю и разного рода романы, землю и море, науку и искусство, полицейские протоколы и дома для умалишенных. Джо вскоре обнаружила, что ее девический опыт позволил ей лишь мельком увидеть немногие проявления трагедий, скрывающихся под поверхностью общественной жизни, так что, рассудив об этом с деловой точки зрения, она взялась пополнять недостаток сведений со свойственной ей энергией. Стремясь найти достойный материал и упорствуя в том, чтобы сюжеты были оригинальными, пусть даже и не вполне мастерски разработанными, она обшаривала газеты в поисках несчастных случаев, происшествий и преступлений. Она вызывала подозрения библиотекарей, прося книги о ядах. Она изучала лица прохожих и характеры людей – хороших, дурных и заурядных, – тех, что ее окружали. Она ворошила прах давно прошедших времен, разыскивая факты столь древние, что они казались новыми, и познавала глупость, греховность и несчастье настолько глубоко, насколько позволяли ей ее ограниченные возможности. Джо полагала, что успешно продвигается вперед, тогда как – не сознавая того – начинала осквернять самые женственные свойства женской натуры. Она попала в дурное общество, и, хотя оно было воображаемым, его влияние не могло не сказаться на ней, ведь ее душа и ее воображение питались опасным и несытным кормом, и последние цветы ее юности опадали из-за ее преждевременного знакомства с темными сторонами жизни, а оно в свое время все равно приходит к каждому из нас.

Она уже начинала скорее ощущать, чем осознавать это, поскольку, постоянно описывая страсти и чувства других людей, стала изучать свои собственные и размышлять о них, – нездоровое развлечение, которым здоровые молодые умы по доброй воле не увлекаются. Дурной поступок всегда несет с собою свое собственное наказание, и Джо его получила как раз тогда, когда более всего в нем нуждалась.

Я не знаю, помогло ли ей пристальное чтение Шекспира вникать в характеры, или врожденный инстинкт женщины наделил ее пониманием того, что честно, сильно и смело, но, одаряя своих воображаемых героев всеми земными совершенствами, Джо открыла для себя живого героя, который заинтересовал ее, несмотря на многие чисто человеческие недостатки. Мистер Баэр в одной из их бесед посоветовал ей присматриваться к простым, настоящим и прекрасным натурам, изучать их характеры, где бы она с ними ни встретилась, ибо это – самая лучшая подготовка для писателя. Джо поймала его на слове, хладнокровно обратила свой взор на профессора и принялась изучать его – занятие, каковое очень удивило бы его, так как этот достойный человек был весьма скромного о себе мнения.

Почему он всем нравится? – вот что озадачило Джо с самого начала. Он не был ни богат, ни велик, ни молод, ни красив, ни в каком отношении не мог быть назван обаятельным, представительным или блистательным, и тем не менее он был столь же привлекателен, как праздничный костер: людей, казалось, тянуло собраться вокруг него, словно у горящего камелька. Профессор был беден, но каким-то образом у него всегда находилось, что дать другим; чужак, он становился другом всем и каждому; уже далеко не юноша, он умел радоваться жизни, как мальчишка; он не был красив, он был странен, но лицо его многим казалось прекрасным, а странности ему прощались – ради того, каким он был. Джо часто наблюдала за ним, пытаясь открыть источник очарования, и в конце концов решила, что дело в его благожелательности, творившей чудеса. Если у него случалось какое-либо огорчение, «оно сидело, засунув голову под крыло», а сам он оборачивался к людям только своею солнечной стороной. У него на лбу было несколько морщин, но Время обошлось с ним довольно милостиво, памятуя, как он добр к окружающим. Симпатичные округлые складочки у рта служили напоминанием о множестве дружеских слов и о частом веселом смехе, взгляд его никогда не бывал холодным или жестким, а большая его рука отличалась теплым и крепким пожатием, еще более выразительным, чем слова.

Даже его одежда, казалось, старалась выказать гостеприимную натуру ее носящего. Она выглядела так, будто ей быть на нем легко и удобно, будто ей самой нравится быть удобной ему. Его объемистый жилет наводил на мысли о большом сердце, что под ним бьется. Порыжевший пиджак говорил об общительности его владельца, а обвисшие карманы брюк ясно указывали, что детские ручонки часто влезали туда пустыми, а вылезали полными. Даже его башмаки выглядели доброжелательно, а воротнички никогда не отличались поскрипывающей крахмальной жесткостью, как у других мужчин.

– Вот оно! – сказала себе Джо, когда в конце концов сделала открытие, что подлинное доброжелательство по отношению к собрату-человеку может украсить и возвеличить даже полноватого учителя немецкого языка, который торопливо ест, сам штопает себе носки и к тому же обременен неблагозвучной фамилией Баэр.

Джо высоко ценила доброту, однако испытывала и чисто женское преклонение перед интеллектом, так что ее небольшое открытие, касавшееся профессора, значительно улучшило ее отношение к нему.

Он никогда не говорил о себе, так что никто не знал, что в своем родном городе он был человеком весьма известным и пользовался большим почетом за присущую ему ученость, прямоту и честность. Не знали об этом до тех пор, пока навестить его не приехал один из его соотечественников. Тот тоже не говорил о себе, а в беседе с мисс Нортон сделал известным сей приятный факт. От нее-то Джо все и узнала, и это понравилось ей еще больше именно потому, что сам мистер Баэр об этом никогда не упоминал. Она чувствовала гордость за него, зная, что он был почитаемым профессором в Берлине, хотя в Америке стал всего лишь учителем иностранного языка, и это новое открытие придало его обыденной, занятой нелегкой работой жизни острый и облагораживающий привкус романтики. Еще один, более ценимый ею, чем интеллект, дар был показан ей с совершенно неожиданной стороны. Мисс Нортон была вхожа в самый высший круг хорошего общества, но Джо никогда не имела бы возможности сей круг увидеть, если бы не ее новая приятельница. Одинокую женщину заинтересовала честолюбивая девушка, и она доброжелательно оказывала множество услуг подобного рода и Джо, и профессору. В один прекрасный вечер она взяла их с собой на закрытый симпозиум, проводимый в честь нескольких знаменитостей[200].

Джо шла туда, готовая склониться в обожании пред могущественными творцами, которым она с юношеским энтузиазмом издали поклонялась. Однако ее преклонение перед гениальностью получило в тот вечер жестокий удар, и понадобилось некоторое время, чтобы она оправилась от потрясшего ее открытия: великие создания оказались всего-навсего лишь мужчинами и женщинами.

Представьте себе ее смятение, когда, украдкой бросив взгляд робкого обожания на поэта, чьи строки заставляли предполагать в авторе эфирное создание, питающееся лишь «святым духом, огнем и росой[201]», она увидела его поглощающим ужин со всем пылом страсти, заливающей багрянцем его интеллектуальную физиономию. Отвернувшись от него, словно от поверженного кумира, она совершила еще и другие открытия, которые быстро развеяли ее романтические иллюзии. Великий писатель постоянно фланировал меж двумя большими графинами, знаменитое божество открыто флиртовало с одной из двух мадам де Сталь[202] наших дней, бросавшей убийственные взгляды на вторую Коринну[203], которая добродушно-сатирически отзывалась о ней теперь, после того как ловко одержала над нею верх в усилиях завладеть вниманием глубокомысленного философа, тогда как тот с джонсоновским наслаждением упивался чаем[204] и, казалось, задремывал, поскольку словоохотливость дамы не давала ему возможности отвечать. Светочи науки, позабыв о своих моллюсках и ледниковых периодах, обменивались сплетнями о представителях искусств, в то же время с профессиональным рвением посвящая свое внимание устрицам и мороженому; юный музыкант, завораживавший весь город подобно еще одному Орфею, рассуждал о лошадях, а благородный представитель британской аристократии, при сем присутствовавший, оказался самым ординарным человеком в этом собрании.

Вечер еще и наполовину не закончился, а Джо уже чувствовала себя столь беспредельно разочарованной, что уселась в дальнем углу, пытаясь восстановить душевное равновесие. Вскоре к ней присоединился мистер Баэр, тоже оказавшийся как бы не совсем в своей стихии. И тут как раз несколько философов – каждый усевшись на своего конька – приблизились неторопливо иноходью, чтобы устроить интеллектуальное состязание в укромном месте. Их беседа была на бесчисленные мили вне пределов понимания Джо, но она наслаждалась ею, хотя Кант и Гегель оказались богами, ей незнакомыми, а Субъективное и Объективное – терминами, смысл которых ей был неизвестен, и единственной вещью, «извлеченной из глубин ее подсознания», стала страшная головная боль, когда это все закончилось.

Постепенно ей становилось все яснее, что привычный мир был разобран на части и снова собран на новых и, как утверждали говорившие, на гораздо лучших принципах, чем прежде, что религия должна быть справедливо и обоснованно отправлена в небытие, а единственным Богом должен стать интеллект.

Джо ничего не понимала ни в философии, ни в метафизике, но ею овладело какое-то тревожное любопытство, наполовину приятное, наполовину причиняющее боль, когда она слушала все это с таким чувством, словно ее вдруг пустили плыть во времени и пространстве без руля и ветрил, как новый воздушный шарик, запущенный в праздничный день. Она обернулась, желая посмотреть, нравится ли все это профессору, и обнаружила, что он смотрит на нее с таким мрачным выражением, какого она прежде никогда у него не замечала. Он покачал головой и поманил ее уйти прочь, однако она была зачарована свободой Спекулятивной Философии[205] и осталась сидеть, пытаясь разобраться в том, на что же эти мудрые джентльмены предполагают опираться после того, как уничтожат все прежние убеждения и верования.

Ну а мистер Баэр был человеком, недостаточно уверенным в себе, и не торопился высказывать свои взгляды – не оттого, что они были неустойчивыми, но оттого, что были слишком искренни и серьезны для легкой беседы. Переведя взгляд от Джо на нескольких молодых людей, привлеченных сверканием философской пиротехники, он нахмурил брови и возымел сильное желание заговорить, испугавшись, что какая-нибудь легко воспламеняемая юная душа будет совлечена с прямого пути этим фейерверком лишь затем, чтобы по окончании показа обнаружить, что от сверкавших ракет остался всего-навсего пустой стержень с обгоревшей ручкой.

Профессор терпел все это, сколько мог, но когда к нему обратились с просьбой высказать свое мнение, он разразился возмущенной речью и защищал религию с выразительностью, вдохновленной самою истиной, с красноречием, сделавшим его ломаный английский мелодичным, а простое лицо – прекрасным. Он вел тяжкую битву, ибо мудрые джентльмены весьма умело приводили аргументы, но он не понимал, когда его побивали в споре, и продолжал защищать свое знамя, как подобает мужчине. Каким-то образом, пока он говорил, мир Джо снова встал на свое место. Прежние убеждения и верования, просуществовавшие столь долго, теперь выглядели лучше, чем новые. Бог вовсе не был слепою силой, а бессмертие души из красивой сказки опять стало благословенной реальностью. Она почувствовала себя так, будто снова обрела твердую почву под ногами, и, когда мистер Баэр умолк, не в силах переговорить возражавших, но ни на йоту не переубежденный ими, Джо захотелось захлопать в ладоши и его поблагодарить.

Ни того ни другого она не сделала, но запомнила эту сцену и наградила профессора глубочайшим уважением, потому что понимала, как тяжко обошлось ему усилие, неожиданно для себя самого, открыто высказаться в том окружении и в тот вечер, поскольку собственная совесть не позволяла ему промолчать. Она увидела, что обладать сильным характером лучше, чем деньгами, чинами, интеллектом или красотой, и поняла, что если величие, как определил один из мудрых джентльменов, заключается «в правдивости, уважительности и доброжелательности»[206], то ее друг Фридрих Баэр не только хороший, но и великий человек.

Это убеждение крепло в ней день ото дня. Она ценила его почтительность в отношениях с нею, стремилась завоевать его уважение, хотела быть достойной его дружбы и как раз тогда, когда это ее желание стало наиболее искренним, чуть было не утратила все это. Начало этому положил эпизод с треуголкой: как-то вечером профессор спустился вниз, чтобы дать Джо урок, в солдатской треуголке из газеты, которую малышка Тина водрузила ему на голову, а он забыл ее снять.

«Он явно не смотрит на себя в зеркало, прежде чем выйти на люди», – подумала Джо, улыбнувшись, когда он произнес «Добри фечер» и уселся с серьезным видом, не сознавая комического контраста между предметом урока и своим головным убором – ведь он собирался читать ей «Смерть Валленштейна»[207].

Она ничего ему сначала не сказала, но ведь она любила слышать его смех – басовитый смех от всей души, когда случалось что-то забавное, так что она оставила ему возможность обнаружить это самостоятельно и вскоре совершенно обо всем забыла, ибо слышать, как немец читает Шиллера, – занятие всепоглощающее. После чтения начался урок, проходивший очень оживленно, так как Джо в тот вечер овладело веселое настроение, а из-за треуголки в глазах ее плясали смешинки. Профессор не знал, что о ней и подумать; наконец он прекратил урок и спросил с выражением мягкого, но непреоборимого изумления:

– Миис Марш, сачем вы смеетес в лицо ваш учитель? Не имеет вы уважений ко мне, рас вести так плёхо?

– Как же могу я уважать вас, сэр, когда вы забываете снимать при мне вашу шляпу?

Поднеся руку к голове, рассеянный профессор мрачно нащупал и снял маленькую треуголку, с минуту глядел на нее, а затем, откинув назад голову, рассмеялся, словно зазвучал развеселившийся контрабас.

– Ах! Тепер я его видель. Это тот шалюн Тина делаль меня дураком с моя шляпа. Это нишего, но вы будет видеть, эсли урок не идет хорошо, вы тоже будет его надевать.

Но урок несколько минут совсем не шел, потому что мистеру Баэру попалась на глаза картинка на треуголке и, развернув ее, он сказал с отвращением:

– Жаль, что такие газеты появляются в доме. Их не следует видеть детям, а молодежи не следует их читать. Это не есть хорошо, и я не имей терпений к ним, кто делает такой вред.

Джо взглянула на газетный лист и увидела приятнейшую иллюстрацию, состоявшую из безумца, трупа, злодея и ядовитой змеи. Картинка ей не понравилась, но порыв, заставивший ее перевернуть страницу, был вызван не неудовольствием, а страхом, потому что на миг ей примерещилось, что газета была – ее «Волкано». Однако это был не «Волкано», и ее паника утихла, тем более что она вспомнила: ведь даже если бы это был он и в нем – одно из ее сочинений, ее рассказы выходят без имени автора и не могут ее выдать. Она тем не менее выдала себя сама – взглядом и краской, залившей ее лицо, ибо, хотя профессор и был рассеян, он видел многое – больше, чем представляли себе о нем другие. Он знал, что Джо пишет, и не однажды видел ее вблизи газетных редакций, но, поскольку она никогда о том не упоминала, он не задавал ей вопросов, хотя испытывал сильное желание увидеть ее работу. Сейчас ему в голову пришло, что она делает нечто такое, в чем ей стыдно признаться, и это его обеспокоило.

Он не сказал себе: «Это не мое дело, я не имею права говорить ей что бы то ни было», как сказали бы многие другие. Но он помнил о том, что эта девушка молода и бедна, что живет она вдали от материнской любви, вдали от отцовской заботы, и у него тотчас возникло стремление, столь же спешное и естественное, как порыв тотчас протянуть руку, чтобы вытащить из лужи малого ребенка. В один миг все это промелькнуло у него в голове, хотя ни следа таких мыслей не выказалось на его лице, и к тому моменту, когда газета была отброшена, а игла Джо заработала снова, профессор был вполне готов сказать совершенно спокойно, но очень серьезным тоном:

– Да, вы правы отбрасывать это от вас. Я не думаю, что хорошие молодые девушки следует читать такие вещи. Они делаются приятные для некоторых, но я скорее дал бы мои мальчики порох поиграть, чем этот гадкий мусор.

– Ну, знаете ли, они ведь могут не все быть гадкими, просто глупыми, а если на них есть спрос, я не вижу вреда в том, чтобы их писали и печатали. Многие вполне уважаемые люди честно зарабатывают себе на жизнь тем, что называется «сенсационными рассказами», – сказала Джо, так яростно и небрежно собирая сборки, что вслед за ее иглой появился рядок узеньких щелочек.

– На виски тоше есть спрос, но я думаю, нам с вами не нравится ее продавать. Эсли уважаемый люди знали бы, какой вред они делают, они не чувствоваль, что это честный саработок. Они не имейт прав положить яд в сладкий леденец и позволит малыши это кушать. Нет, они долшен немного думать и вымести грязь с улиц, раньше, чем такой вещь делать.

Все это мистер Баэр проговорил весьма горячо и направился к камину, комкая в руках газету. Джо сидела недвижимо, с таким видом, будто огонь подобрался и к ней самой: щеки ее горели еще долго после того, как треуголка превратилась в струйку дыма и благополучно вылетела в трубу.

– Я бы хотель все другие посылать за ним вслед, – пробормотал профессор, с облегчением отходя от камина.

А Джо подумала о том, какое пламя разгорелось бы, брось она в камин ту пачку, что лежит у нее наверху, и в эту минуту ее трудно заработанные деньги тяжко обременили совесть девушки. Но потом она успокоила себя, молча подумав: «Мои рассказы ведь не такие, они просто глупые, но гадкими никогда не бывают, так что я не стану волноваться», – и, взявшись за свой учебник, с видом послушной ученицы, она спросила:

– Мы будем продолжать, сэр? Я стану теперь очень хорошей и буду все делать правильно.

– Я хочу надеяться так, – вот и все, что профессор ответил, но подразумевал он гораздо больше, чем она полагала, и от его доброго и серьезного взгляда Джо почувствовала себя так, будто слова «Уикли Волкано» напечатаны у нее на лбу крупным шрифтом.

Поднявшись к себе в комнату, она тотчас же достала свои бумаги и внимательно перечитала каждый из рассказов. Джо была немного близорука, а мистер Баэр иногда пользовался очками. Как-то раз она примерила их и с улыбкой заметила, насколько они увеличивают мелкий шрифт ее учебника. Теперь она, казалось, читала в «умственных» или «нравственных» очках профессора, ибо недостатки этих злосчастных рассказов, ужасая ее, бросались ей в глаза и наполняли ее душу смятением.

– Они и правда – мусор и станут еще худшим мусором, если я буду продолжать, потому что каждый следующий более сенсационен, чем предыдущий. Я слепо трудилась без передышки, вредя самой себе и другим ради денег. Я понимаю, что это так, потому что не могу читать этот вздор всерьез и по-честному без жгучего чувства стыда. И что мне делать, если они вдруг попадутся кому-то на глаза из домашних или в руки мистеру Баэру?

При одной мысли об этом Джо бросило в жар, и она тут же уложила всю толстую связку бумаг в топку, устроив в камине чуть ли не настоящий пожар – так бушевало в нем пламя.

«Да, вот самое подходящее место для такой пожароопасной чепухи. Пожалуй, лучше мне самой дом спалить дотла, чем позволить другим людям гибнуть, взрываясь от пороха, которым я даю им поиграть», – думала Джо, глядя, как уносится в трубу «Демон Юры»[208] – легкий черный пепел с огненными искрами глаз.

Но когда от ее трехмесячных трудов не осталось ничего, кроме кучи пепла в камине и кошелька с деньгами на коленях, она, сидя на полу, всерьез задумалась над вопросом, что же ей теперь делать с тем, что она заработала?

– Я думаю, что пока еще не успела принести слишком много вреда, так что могу эти деньги оставить в уплату за потраченное время, – проговорила она после долгого раздумья. Затем чуть нетерпеливо добавила: – Мне почти жаль, что у меня есть какая-то совесть, – это так неудобно! Если бы мне было все равно, делаю я правильно или нет, и я не чувствовала бы себя так неловко, поступив неправильно, я бы процветала пышным цветом. Не могу не пожалеть, что наши мама и папа особенно заботились о таких вещах.

Ах, Джо! Вместо того чтобы сожалеть об этом, возблагодари Бога за то, что ваши «папа и мама» оказались столь заботливы, и от всего сердца пожалей тех, у кого нет таких хранителей, которые могли бы оградить их со всех сторон моральными устоями, что порою представляются нетерпеливой юности тюремными стенами, но оборачиваются прочным фундаментом для построения характера взрослой женщины.

Джо больше не писала сенсационных рассказов, решив, что такие деньги недостаточны для того, чтобы оплатить «сенсации», выпавшие на ее долю. Однако, впав в другую крайность, как бывает свойственно людям ее склада, она пошла по пути миссис Шервуд, мисс Эджворт и Ханны Мор[209] и произвела на свет повествование, которое скорее можно было бы назвать эссе или проповедью, столь интенсивно нравственным было оно. С самого начала ее мучили сомнения на его счет, потому что ее живое воображение и девический романтизм страдали от чувства неловкости в одежде нового стиля, как она сама почувствовала бы себя в маскараде, обрядившись в жесткий и неуклюжий костюм прошлого века. Джо разослала эту дидактическую жемчужину в несколько издательств, но рассказ не нашел для нее покупателя, и Джо была склонна согласиться с мистером Дэшвудом, что «нравственность нынче плохо продается». Потом она попробовала написать рассказ для детей и могла бы легко им распорядиться, если бы не оказалась слишком корыстолюбивой и не пожелала на нем слишком сильно «нажиться». Единственным человеком, предложившим ей столько, чтобы можно было счесть это достаточной оплатой ее трудов, был достойный джентльмен, полагавший, что его миссия – обратить весь мир в свою особую веру. Но как бы сильно ни желала Джо писать для детей, она не могла согласиться описывать, как всех ее озорных мальчишек пожирают медведи или же как их вскидывают на рога бешеные быки из-за того, что они не посещают особую субботнюю школу, да к тому же рассказывать, как все послушные дети вознаграждаются любыми видами блаженства, от золоченых имбирных пряников до ангелов, сопровождающих их на пути в мир иной, куда они шествуют с псалмами или проповедями на шепелявящих устах. Так что ничего из этих ее попыток не вышло, и Джо заткнула пробкой свою чернильницу и промолвила в приступе весьма благотворного смирения:

– Я же ничего не знаю. Подожду, пока узнаю, тогда попытаюсь снова, а тем временем стану «мести грязь с улиц», раз не умею делать ничего получше, – это, по крайней мере, будет честно.

Такое решение доказало, что второе падение Джо вниз по бобовому стеблю принесло ей кое-какую пользу.

Пока происходили все эти внутренние революции, наружная жизнь Джо оставалась такой же полной забот и лишенной событий, как бывало обычно, а если она порой казалась слишком серьезной или грустной, никто не замечал этого, кроме профессора Баэра. Но он все замечал молча, и Джо вовсе не догадывалась, что он за нею наблюдает, желая увидеть, восприняла ли она его упрек и сделала ли полезный для себя вывод. Тем не менее она выдержала испытание, и он был удовлетворен, ибо, хотя они не обменялись о ее решении ни словом, он понимал, что писать она перестала. Мистер Баэр догадывался об этом не только потому, что указательный палец ее правой руки больше не был выпачкан чернилами, но и потому, что Джо стала проводить свои вечера внизу, а не у себя в комнате, он не встречал ее больше вблизи газетных издательств, а на его уроках она работала терпеливо, с адским упорством, что убедило его в ее стремлении занять свой ум чем-то полезным, пусть и не очень приятным.

Он во многом помогал ей, доказав тем самым, что он настоящий друг, и Джо была счастлива, ибо, тогда как ее перо лежало без дела, сама она не была праздной – она обучалась не только немецкому языку, закладывая фундамент для сенсационного рассказа о собственной жизни.

Эта зима была хорошей и долгой, так как Джо не покидала миссис Кёрк до самого июня. Когда же подошло время отъезда, казалось, все и каждый были огорчены. Дети казались безутешными, а у мистера Баэра волосы на голове буквально стояли дыбом, потому что он всегда яростно их ерошил, если что-то его беспокоило.

– Едете томой? Ах, вы счастлиф, что имеете том, куда ехать, – проговорил он, когда Джо сообщила ему об этом, и сидел молча в уголке, теребя свою бороду, когда она устроила небольшой прощальный прием в тот последний вечер.

Уезжала она рано утром, так что попрощалась со всеми накануне, и когда пришел его черед, она сказала с большой теплотой:

– Ну что же, сэр, я надеюсь, вы не забудете приехать повидаться с нами, если как-нибудь попадете в наши края, не правда ли? Я никогда не прощу вам, если забудете, потому что я хочу, чтобы все мои узнали моего друга.

– Правда? Мне приехать? – спросил он, глядя на нее с высоты своего роста таким полным ожидания и надежды взглядом… Однако она этого взгляда не увидела.

– Да, приезжайте в июле – Лори тогда окончит колледж и вам понравится выпускное торжество в их актовом зале, ведь это будет для вас что-то новое!

– Он – тот ваш лучший друг, о ком вы мне говориль? – спросил он изменившимся тоном.

– Да, это мой мальчик Тедди, и я им ужасно горжусь. Мне очень хотелось бы, чтобы вы его увидели.

Тут Джо подняла глаза, не сознавая ничего иного, кроме собственного удовольствия от перспективы показать их друг другу. Что-то в выражении лица мистера Баэра напомнило ей, что в Лори она может обнаружить нечто большее, чем «лучшего друга», и именно потому, что ей особенно не хотелось выказать, что все между ними не так уж просто, она невольно покраснела, и чем более старалась удержаться от этого, тем более ярким становился ее румянец. Если бы не малышка Тина у нее на коленях, она не знала бы, что станется с нею дальше. К счастью, девчушка вдруг бросилась ее обнимать, так что на миг ей удалось спрятать свое лицо в надежде, что профессор ничего не заметит. Но он заметил, и его собственное лицо сразу утратило минутное выражение взволнованного ожидания и выглядело совершенно обычным, когда он сердечно произнес:

– Я опасаюсь, что не смогу делать время для этого, но я желаю этот друг много успех, а вам все счастье. Бох благослови вас.

С этими словами мистер Баэр тепло пожал Джо руку и, посадив к себе на плечо Тину, вышел из комнаты.

Но когда его племянники были уложены, он долго сидел в своей комнате у камина, а лицо его казалось усталым и полным heimweh – то есть тоски по дому, тяжко гнетущей душу. Вдруг ему вспомнилось, как Джо сидела с необычной для нее нежностью в выражении лица, держа на коленях девчушку. Он на миг опустил голову в ладони, а затем принялся бродить по комнате, как бы в поисках чего-то, чего не мог найти.

– Это все – не для меня, я не должен сейчас надеяться на это, – сказал он себе со вздохом, более похожим на стон. Затем, словно упрекая себя за тоскливое чувство, которого не мог подавить, он подошел к кровати и поцеловал две взлохмаченные головки на подушке, взял с каминной полки свою пенковую трубку, которой так редко пользовался, и открыл томик Платона.

Он делал все, что мог, и вел себя очень мужественно, но я не думаю, что двое буйных парнишек, трубка или даже столь любимый им Платон могли бы утешить профессора, достойно заменив ему и жену, и ребенка, и дом.

Несмотря на ранний час, на следующее утро он пришел на вокзал, чтобы проводить Джо, и благодаря ему она начала свое одинокое путешествие с приятным воспоминанием о знакомом лице, улыбавшемся ей в окно на прощанье, и с букетом фиалок для компании, но – что лучше всего – с радостной мыслью: «Ну что же, я не написала никаких книг, не заработала целого состояния, но зато завела себе достойного друга и постараюсь сохранить эту дружбу на всю жизнь».

Глава двенадцатая. Сердечные муки

Какими бы ни были к тому его мотивы, Лори в последний год учился так, что смог закончить колледж с отличием и произнес выпускную речь на латыни с изяществом Филлипса[210] и красноречием Демосфена, – так говорили его друзья. Там были все они: его дедушка – о, как же горд он был! – мистер и миссис Марч, Джон и Мег, Джо и Бет, и все с любовью восхищались им искренне и беспредельно, но юноши, в момент своего торжества, не очень высоко это ценят, однако после этого ничего подобного уже не получают от окружающих, какими бы ни были их дальнейшие триумфы.

– Мне придется остаться на этот треклятый выпускной ужин, но я буду дома завтра, рано поутру. Вы ведь придете встретить меня, как всегда, девочки? – спросил Лори, усаживая сестер в экипаж, когда окончились радостные события этого дня. Он сказал «девочки», но подразумевал Джо, ведь именно она поддерживала эту давнюю традицию. А у Джо не хватило решимости хоть в чем-то отказать своему великолепному, такому успешному мальчику, и она горячо отозвалась:

– Я приду, Тедди, будь дождь или зной, и пройду торжественным маршем перед вами, исполняя на варгане[211] гимн «Слава победителю-герою».

Лори поблагодарил ее таким взглядом, что она, вдруг запаниковав, подумала: «Ох, вот беда! Я знаю, он теперь кое-что скажет, и что же мне тогда делать?»

Вечерние размышления и утренние занятия несколько утихомирили ее страхи, и, решив, что никто ведь не станет делать предложение, если ему дали веские причины понять, что оно не будет принято, она в назначенный час отправилась встречать Тедди, надеясь, что он не сделает ничего такого, что заставило бы ее ранить его злополучные чувства. По пути она успела забежать к Мег, расцеловать близнецов, и этот визит и освежающе новый запах и вкус Дейзи и Демиджона еще более укрепили силы Джо перед ее свиданием тет-а-тет, но все же, когда вдали замаячила некая рослая фигура, у нее возникло сильное желание повернуть назад и броситься прочь.

– А где же варган, Джо? – воскликнул Лори, едва оказавшись на расстоянии, с которого она могла его расслышать.

– Я о нем забыла. – И Джо снова набралась храбрости, ведь такое приветствие не могло называться «любовничаньем».

Прежде, вот так встречая Лори, она всегда просовывала свою руку под его локоть, но теперь не сделала этого, однако он не стал протестовать, что было плохим знаком, а продолжал торопливо болтать о самых отдаленных предметах, пока они не свернули с дороги на неширокую тропу, ведущую через рощу к их домам. Тут Лори замедлил шаг, вдруг утратил все свое красноречие и время от времени допускал ужасающие паузы. Пытаясь спасти их беседу из одной такой бездны молчания, куда та то и дело проваливалась, Джо поспешно сказала:

– Теперь вам надо обязательно устроить себе хороший и долгий отдых!

– Я так и намереваюсь сделать.

Что-то в его решительном тоне заставило Джо тотчас поднять на него глаза, и она обнаружила, что Лори глядит на нее с выражением, убедившим ее, что грозный момент настал. Она умоляющим жестом протянула к нему руку:

– Нет, Тедди! Прошу вас – не надо!

– Нет, надо! И вы должны меня выслушать. Это не имеет смысла, Джо, нам непременно нужно все высказать друг другу, и чем скорее, тем лучше для нас обоих, – ответил он, вдруг покраснев и взволновавшись.

– Тогда скажите то, что вам хотелось, – я выслушаю.

Лори был молод и в любви совсем неопытен, однако чувство его было нешуточным, и он намеревался «все высказать», даже если бы эта попытка грозила ему смертью, так что он бросился в выяснение отношений с характерной стремительностью, заговорив голосом, время от времени прерывавшимся, несмотря на его мужественные усилия сдержать волнение:

– Я полюбил вас сразу, как только познакомился с вами, Джо, ничего не мог с этим поделать, вы были ко мне так добры. Я пытался выказать вам это – вы мне не позволяли. Сейчас я хочу заставить вас услышать это и дать мне ответ, потому что я больше не могу продолжать по-прежнему.

– Мне хотелось уберечь вас от этого, я думала, вы поймете… – начала Джо, обнаружившая, что все это гораздо тяжелее, чем она ожидала.

– Я знаю, вы так и поступали, но ведь девушки такие странные существа, никогда не поймешь, что они на самом деле имеют в виду. Они говорят «да», а имеют в виду «нет» и сводят человека с ума просто ради забавы, – возразил Лори, укрываясь за неопровержимым фактом.

– Я так не делаю. Я никогда не старалась вам понравиться, да еще так сильно, я даже уехала, чтобы удержать вас от этого.

– Я так и думал. Это было вполне в вашем духе, но не имело никакого смысла. Я только еще сильнее полюбил вас. И я стал усердно заниматься, чтобы доставить вам удовольствие, и бросил бильярд и все, что было вам не по душе, и ждал, не жалуясь, потому что надеялся, что вы меня полюбите, хотя я и наполовину этого не достоин…

Тут у него так перехватило дыхание, что он не смог ничего с этим поделать, и обезглавил несколько лютиков, прочищая «это клятое горло».

– Это же вы, вы намного лучше, вы слишком хороший для меня, и я так вам благодарна и так горжусь вами, и вы так мне дороги. Я не понимаю, почему я не могу полюбить вас так, как вы этого хотите. Я пыталась, но я не сумею изменить свое чувство к вам, и это будет неправда, если я скажу, что изменю, раз я не сумею.

– В самом деле? Это правда, Джо?

Перед тем как задать свой вопрос, он вдруг резко остановился и, взяв обе ее руки в свои, устремил на нее такой взгляд, какой она не скоро смогла забыть.

– В самом деле. Это правда, мой дорогой.

Они стояли сейчас в роще, у самого перелаза, и, когда последние слова Джо неохотно прозвучали из ее уст, Лори выронил ее руки и повернулся, как бы желая идти дальше, но впервые в его жизни перелаз оказался ему не по силам. Тогда он просто прижался лбом к замшелому столбу забора и стоял столь недвижимо, что Джо испугалась:

– Ох, Тедди, простите меня! Мне до отчаяния жаль, я способна была бы убить себя, если бы это хоть как-то могло помочь! Я вовсе не хотела, чтобы вы так тяжело все это восприняли. Ведь я ничего с этим не могу поделать. Вы же сами знаете – человек не может заставить себя полюбить кого-то, если он не любит! – вскричала Джо безыскусно, но с глубоким сожалением, тихонько поглаживая плечо Лори и вспоминая, как он когда-то давно так же утешал и ее.

– Иногда может, – раздался приглушенный голос от столба. – Только я не верю в такую любовь, и лучше мне ее даже не пробовать, – последовал решительный ответ.

Последовало долгое молчание, во время которого дрозд на иве у реки заливался жизнерадостной песней, а высокая трава шуршала под ветерком. Вскоре Джо произнесла очень серьезно, сев на ступеньку перелаза:

– Лори, я хочу что-то вам сказать.

Лори вздрогнул, словно в него выстрелили, вздернул голову и с яростью в голосе выкрикнул:

– Не говорите мне об этом, Джо, сейчас я этого не вынесу.

– О чем не говорить? – спросила она, пораженная его яростью.

– О том, что вы любите этого старика.

– Какого еще старика? – резко спросила Джо, полагая, что он имеет в виду своего деда.

– Этого чертова профессора, о котором вы все время писали. Если вы скажете, что полюбили его, я знаю – я совершу что-нибудь отчаянное! – И Лори выглядел так, словно и вправду был готов сдержать свое слово: кулаки его были сжаты, глаза гневно сверкали. Джо чуть не рассмеялась, но сумела удержаться и сказала с горячностью, ибо ее тоже все это взбудоражило:

– Не надо браниться, Тедди! Он вовсе не стар и вовсе не так плох, он хороший и добрый человек и самый лучший мой друг, почти такой же, как вы. Очень прошу вас – не злитесь. Я хочу, чтобы все было по-доброму, но чувствую, что рассержусь, если вы станете плохо говорить о моем профессоре. Я ни малейшего представления не имею, как могла бы полюбить его или кого-то еще.

– Но вы же полюбите кого-нибудь со временем, и что тогда будет со мной?

– Вы тоже полюбите кого-нибудь еще, как всякий разумный мальчик, и позабудете все эти тревоги.

– Я не смогу полюбить никого больше, и я никогда вас не забуду, Джо. Никогда! Никогда! – Он топнул ногой, чтобы еще подчеркнуть смысл своих страстных слов.

– Что же мне с ним делать? – вздохнула Джо, подумав, что эмоции вовсе не так легко управляемы, как она полагала. – Вы же не выслушали того, что я собиралась вам сказать. Садитесь и послушайте, потому что я и правда хочу сделать все по-хорошему, хочу, чтобы вы были счастливы, – заговорила она, надеясь, что сумеет его хоть немного утешить здравыми рассуждениями, а это показывает, что она совершенно ничего не знала о любви.

В ее последних словах для Лори мелькнул лучик надежды, и он бросился на траву у ног Джо, облокотился на нижнюю ступеньку перелаза и устремил к девушке полный ожидания взгляд. Однако такая позиция отнюдь не способствовала – с точки зрения Джо – ни спокойной беседе, ни ясности мысли, ибо как могла бы она сказать жестокие слова своему мальчику, когда он неотрывно смотрел на нее глазами, полными любви и тоски, а на его ресницах все еще блестели горькие слезинки, порожденные ее жестокосердием? Она мягко повернула его голову прочь от себя и заговорила, поглаживая его вьющиеся волосы, которым он дал отрасти ради нее – как трогательно, что он это сделал!

– Я согласна с маменькой, что мы с вами не подходим друг другу, потому что горячий темперамент и сильная воля обоих могут, по всей вероятности, сделать нас очень несчастными, если бы мы совершили такой глупый шаг и… – Тут, перед последним словом, она на миг остановилась, но Лори сам произнес его совершенно восторженным тоном:

– Поженились!.. Нет. Нам не следует этого делать! Но если бы вы любили меня, Джо, я мог бы стать совершенно святым – вы же можете сделать из меня кого угодно.

– Нет, я не сумею. Я пыталась, но из этого ничего не вышло. И я не хочу рисковать нашим счастьем, устраивая такой серьезный эксперимент. Мы не подходим друг другу и никогда не подойдем, поэтому лучше останемся добрыми друзьями на всю нашу жизнь и не станем делать никаких необдуманных шагов.

– Нет, станем, если будет такая возможность! – воспротивившись, пробормотал Лори.

– Да послушайте же голос разума, взгляните здраво на наш случай, – взмолилась Джо, окончательно теряясь и прямо-таки не зная, что делать дальше.

– Не стану я слушать голос разума, не желаю «смотреть здраво», как вы это называете, мне это не поможет. Мне не верится, что у вас вообще есть сердце.

– Очень хотела бы, чтобы не было.

Голос у Джо слегка дрогнул, и Лори, подумав, что это добрый знак, снова повернулся к ней лицом и заговорил, пустив в ход всю присущую ему силу убеждения, да к тому же самым прельстительным тоном, какой никогда еще не бывал столь опасно прельстителен:

– Не будем никого разочаровывать, моя дорогая! Ведь все и каждый ожидают от нас этого. Дедушка мой всем сердцем только этого и ждет, и вашим родным это по душе. А я не могу жить дальше без вас. Скажите, что согласны, и давайте будем счастливы. Ну, скажите же, скажите!

Лишь много месяцев спустя сумела Джо понять, как ей хватило сил не отказаться от своего решения, к которому она пришла, убедив себя, что не любит и никогда не сможет полюбить своего мальчика. Удержаться было очень трудно, но она сделала это, сознавая, что промедление будет не только бесполезным, но и еще более жестоким.

– Я не могу по-честному сказать «да», поэтому и не скажу его вовсе. Вы со временем поймете, что я права, и еще скажете мне спасибо за это… – начала было Джо торжественным тоном.

– Да пусть меня повесят, если я так сделаю! – И Лори вскочил с травы, кипя от возмущения при одной мысли об этом.

– Вы обязательно так и сделаете, – упорствовала Джо. – Вы справитесь с этим через некоторое время и найдете себе прелестную, полную достоинств девушку, которая будет обожать вас и станет прекрасной хозяйкой вашего прекрасного дома. Я-то ведь не стану, я некрасива, неуклюжа, странна и старше своих лет и поэтому старше вас, вы стали бы меня стесняться, и мы начали бы ссориться – вы же видите, мы и сейчас без этого не обходимся, – и мне не понравилось бы элегантное общество, а вам оно нравилось бы, и вы возненавидели бы мою писанину, а я не смогла бы жить без нее, и мы были бы несчастны и жалели бы, что сделали это, и все было бы ужасно!

– Есть еще что-нибудь? – спросил Лори, находя слишком тяжким трудом терпеливо внимать этому извержению пророчеств.

– Ничего больше, кроме того, что я вряд ли когда-нибудь вообще выйду замуж. Я слишком люблю свою свободу, чтобы спешить отказаться от нее ради какого-то смертного мужчины.

– Я знаю лучше, чем вы, – прервал ее Лори. – Это вы теперь так думаете, но придет такое время, когда вы влюбитесь в кого-то и полюбите его с невероятною силой, будете готовы жить и умереть ради него. Я знаю, это так и будет, это в вашем духе, а мне придется стоять рядом и все это видеть! – И отчаявшийся влюбленный швырнул свою шляпу оземь жестом, который мог бы показаться комичным, если бы лицо у Лори не было столь трагическим.

– Да, я буду готова жить и умереть ради него, если он когда-нибудь явится и заставит меня его полюбить вопреки самой себе, и вы сами должны теперь сделать все, что только в ваших силах, – вскричала Джо, теряя терпение со своим бедным Тедди. – Я-то ведь сделала все, что могла, но вы не желаете слышать голос разума, и это просто эгоизм с вашей стороны дразнить меня тем, чего я никак не могу дать. Я всегда буду любить вас, очень любить, по-настоящему – как друг, но я никогда не стану вашей женой, и чем скорее вы поверите в это, тем лучше для нас обоих – вот теперь все!

Эти слова подействовали, точно взрыв пороха. Лори глядел на Джо с минуту, словно не понимая, что ему теперь с собою делать, затем резко повернулся прочь и произнес каким-то совершенно безнадежным тоном:

– Вы когда-нибудь пожалеете об этом, Джо.

– Ох, куда же вы уходите? – вдруг вскрикнула она, так испугало ее его лицо.

– Ко всем чертям, – последовал успокоительный ответ.

На мгновение сердце у Джо замерло, когда Лори быстро зашагал вниз, к берегу реки, однако требуется много глупости, грехов или несчастий, чтобы побудить молодого человека к насильственной смерти. Лори же был вовсе не из тех слабых созданий, что сдаются при единственной неудаче. Ему и в голову не приходило устроить мелодраматический бросок в воду, но некий слепой инстинкт подсказал ему, что надо зашвырнуть шляпу и плащ в лодку и грести во всю мочь вверх по течению со скоростью, какой он никогда не достигал в гребных гонках. Джо глубоко вздохнула и разжала стиснутые ладони, когда разглядела, как ее бедный Тедди пытается оставить далеко позади горе, которое угнездилось у него в сердце.

– Усталость пойдет ему на пользу, и он вернется домой в состоянии такого задумчиво-нежного раскаяния, что я не решусь с ним увидеться, – проговорила она и добавила, медленно направляясь домой и чувствуя себя так, словно только что убила какое-то ни в чем не повинное существо и похоронила его под листьями в лесу. – А теперь мне надо пойти и подготовить мистера Лоренса, чтобы он был особенно добр к моему бедному мальчику. Мне хочется, чтобы Лори полюбил Бет… Может быть, со временем он ее и полюбит, только я начинаю думать, что ошибалась насчет нее. Вот ведь беда! И как только девушки могут и любят заводить себе поклонников и отказывать им? Мне это представляется таким ужасным!

В уверенности, что, кроме нее самой, никто не мог бы хорошо справиться с этим делом, Джо сразу же прошла к мистеру Лоренсу, храбро поведала ему всю свою тяжкую историю с начала и до конца и тут вдруг не выдержала, так отчаянно разрыдавшись над собственной бесчувственностью, что добрый старик, хотя и был горько разочарован, не произнес ни слова упрека. Ему трудно было понять, как вообще какая-нибудь девушка может не влюбиться в Лори, и он надеялся, что она передумает, однако он знал – и гораздо лучше, чем Джо, – что насильно мил не будешь, поэтому он только печально покачал головой и решил увезти своего внука подальше от греха, ибо прощальные слова юного нетерпеливца, обращенные к Джо, встревожили деда больше, чем он хотел бы признать.

Когда Лори вернулся домой, смертельно уставший, но вполне овладевший собой, дедушка встретил его так, будто ничего не знал о случившемся, и очень успешно поддерживал этот тон почти два часа кряду. Но когда в сумерках они сидели вдвоем – они особенно любили бывать вместе в это время, – старому джентльмену стало очень трудно продолжать обычную болтовню о том о сем, а молодому еще труднее слушать, как его хвалят за успехи прошедшего года, которые теперь казались ему всего лишь бесплодными усилиями любви. Лори терпел это, сколько мог, затем отошел к роялю и принялся играть. Окна стояли открытыми, и Джо, прогуливавшаяся в саду вместе с Бет, на этот раз понимала музыку лучше, чем ее сестра, ибо Лори играл Патетическую сонату так, как никогда не играл ее прежде.

– Это превосходно, я должен признать, но так грустно – до слез! Дай-ка нам что-нибудь более веселое, мой мальчик, – попросил мистер Лоренс, чье доброе старое сердце было полно сочувствия к внуку, и он жаждал выказать ему это, но не знал как.

Лори стремительно заиграл какую-то легкую, живую мелодию, исполнял ее весьма бурно несколько минут и храбро доиграл бы до конца, если бы во время краткой паузы не послышался голос миссис Марч, позвавшей:

– Джо! Зайди-ка в дом, дорогая! Ты мне нужна.

Как раз это и жаждал сказать Лори, правда в другом смысле! Услышав этот зов, он потерял мелодию, музыка оборвалась посреди аккорда, а музыкант остался сидеть молча в сгустившейся тьме.

– Не могу больше, это невыносимо! – пробормотал старый джентльмен.

И тут он встал, ощупью прошел к фортепиано, положил добрые ладони на широкие плечи молодого человека и сказал нежно, словно женщина:

– Я понимаю, мой мальчик. Я все знаю.

Долгий миг не было ответа. Потом Лори спросил:

– Кто же сказал вам?

– Джо. Сама.

– Значит, это конец! – И Лори стряхнул ладони деда со своих плеч, так как, хотя и был благодарен ему за сочувствие, мужская гордость юноши не могла вынести жалости мужчины.

– Не совсем. Я только хочу сказать тебе одну вещь, и тогда покончим с этим, – возразил мистер Лоренс с необычной для него мягкостью. – Тебе, по-видимому, не захочется теперь оставаться дома?

– Я не намерен убегать от какой бы то ни было девицы. Джо не может запретить мне видеть ее, я останусь дома и буду видеть ее, сколько мне заблагорассудится! – перебил деда Лори протестующим тоном.

– Нет, если ты – джентльмен, каким я тебя считаю. Я разочарован, но ведь девочка тут ничего не может поделать, и единственное, что тебе остается, – это уехать на время. Куда ты поедешь?

– Все равно куда. Мне безразлично, что со мною теперь будет.

И Лори поднялся на ноги с безнадежным смешком, резанувшим слух деда.

– Ради бога, прими это как мужчина и не поступи опрометчиво. Почему бы тебе не отправиться за границу, как ты планировал, и там забыть обо всем?

– Не могу.

– Но ведь ты так рвался туда, и я обещал, что ты поедешь, когда окончишь колледж.

– Ох, да я же не собирался ехать туда в одиночестве! – И Лори быстро зашагал через всю комнату – к двери с таким исказившимся лицом, что надо радоваться, что его дед этого не видел.

– А я и не предлагаю тебе ехать в одиночестве. Есть кое-кто, готовый с радостью отправиться с тобой куда угодно, хоть на край света.

– И кто же это, сэр? – Лори остановился как вкопанный.

– Я сам.

Лори бросился назад так же стремительно, как уходил прочь, и, протянув деду руку, произнес вдруг охрипшим голосом:

– Я – эгоист, я… просто скотина, но… вы же понимаете… дедушка!

– Господь милосердный, да, конечно же, я понимаю, потому что ведь и я когда-то пережил то же самое – когда-то, в мои юные годы, и потом снова, с твоим отцом. А теперь, мой дорогой мальчик, просто посиди спокойно и послушай, какой у меня план. Все уже решено и может быть осуществлено тотчас же, – сказал мистер Лоренс, крепко обняв молодого человека, словно страшась, что тот, как когда-то его отец, сбежит из дома.

– Хорошо, сэр. Так что же это за план? – И Лори сел рядом, но ни на лице его, ни в голосе не было никаких признаков интереса.

– В Лондоне есть одно дело, за которым надо бы присмотреть. Я хотел, чтобы это сделал ты, но лучше мне заняться им самому, а здесь дела и так пойдут прекрасно под руководством Брука. Партнеры мои почти всё делают сами, я держусь лишь до того времени, пока ты не займешь мое место. Так что я могу уехать когда угодно.

– Но вы же терпеть не можете такие путешествия, сэр. Я не смею просить вас об этом – в вашем-то возрасте! – начал Лори, благодарный за предложенную дедом жертву, но предпочитавший поездку в одиночестве, если все же решился бы поехать.

Старый джентльмен прекрасно понимал это и именно этого вовсе не желал, ибо настроение, в котором он обнаружил своего внука, внушало ему, что опасно и потому не следует оставлять юношу на произвол судьбы. Так что, подавив естественное сожаление при мысли о покидаемом домашнем уюте, он решительно заявил:

– Ну, видит Бог, я еще не слишком стар. Мне эта идея пришлась очень по душе. Путешествие пойдет мне на пользу, а мои старые кости вовсе не пострадают, потому что путешествовать в наши дни стало почти так же удобно, как сидеть дома в кресле.

Беспокойное движение Лори подсказало деду, что то ли кресло внука было не вполне удобным, то ли ему не понравился план. Это заставило старика поспешно добавить:

– Я не собираюсь стать тебе помехой или обузой. Я еду, так как полагаю, что тебе это было бы приятнее, чем оставить меня здесь. Я не намерен шататься вместе с тобой повсюду, ты будешь свободен ездить куда захочешь, пока я стану развлекаться по-своему. У меня есть друзья в Лондоне и Париже, которых я хотел бы навестить. Ты же тем временем можешь поехать в Италию, Германию, Швейцарию – куда захочешь, наслаждаться музыкой, картинами, пейзажами и приключениями, сколько твоей душе будет угодно.

Надо сказать, что в тот момент Лори чувствовал, что сердце его разбито вдребезги и весь мир – всего лишь печальная и дикая пустыня, но когда прозвучали некоторые слова, искусно вплетенные дедом в последнее предложение, разбитое сердце внука неожиданно встрепенулось, а в печальной и дикой пустыне появились один-два зеленеющих оазиса. Он вздохнул и сказал безжизненным тоном:

– Как скажете, сэр. Не важно, куда я поеду или что буду делать.

– Но это важно мне, мой мальчик, помни об этом. Я предоставляю тебе полную свободу, но убежден, что ты честно ею воспользуешься. Обещай мне это, Лори.

– Все, что пожелаете, сэр.

«Хорошо, – подумал старый джентльмен. – Сейчас тебе все равно, но придет время, и это обещание удержит тебя от всего дурного, или я очень ошибаюсь».

Человек весьма энергичный, мистер Лоренс ковал железо, пока оно горячо, и прежде, чем подавленный депрессией дух внука обрел силу воспротивиться, они уже были в пути.

В то время, что шли необходимые сборы, Лори вел себя, как обычно ведут себя молодые джентльмены в таких случаях. Он стал как бы никем, то раздражался, то грустил, то терял аппетит, был небрежен в одежде и много времени уделял бурной игре на фортепиано. Он избегал Джо, однако утешал себя тем, что с трагическим лицом смотрел на нее из своего окна, и это лицо преследовало ее в ночных кошмарах, а днем усиливало в ней и так тяжкое чувство вины. В отличие от некоторых страдальцев, Лори никогда не говорил о своей безответной страсти и не позволял никому, даже миссис Марч, произнести ни слова утешения или сочувствия. В каком-то смысле это было облегчением для его друзей, но недели до его отъезда оказались очень тревожными для окружающих, и все радовались, что «бедный дорогой мальчик уезжает, чтобы забыть о своей беде и вернуться домой счастливым». Разумеется, Лори мрачно улыбался в ответ на их заблуждение, но обходил его молчанием с печальным превосходством человека, который знает, что его верность, как и его любовь, неизменна.

Когда пришло время прощаться, Лори притворился веселым, чтобы скрыть те неуместные чувства, что стремились вырваться наружу. Веселость эта никого не обманула, но все они старались показать, что поверили в нее, – ради него, и ему удавалось держаться очень хорошо, пока миссис Марч не поцеловала его, с материнским сочувствием что-то ему прошептав. Тут, почувствовав, что выдержка быстро его покидает, он принялся поспешно обнимать всех подряд, не забыв и потрясенную Ханну, и со всех ног бросился вниз по лестнице. Минутой позже Джо последовала за ним – помахать ему рукой, если он обернется. Он обернулся, возвратился, обнял ее – она стояла на ступеньке выше его – и взглянул вверх, на нее с таким лицом, что его короткая мольба прозвучала и красноречиво, и трогательно:

– Ах, Джо, неужели не можете?

– Тедди, дорогой, как я хотела бы смочь!

И это было все, кроме недолгого молчания. Потом Лори выпрямился, сказал: «Все в порядке. Не обращайте внимания» – и молча зашагал прочь. Ох, но ведь все не было в порядке, и Джо не могла не обращать внимания, потому что после ее твердого ответа, в тот миг, когда курчавая голова Лори прижалась к ее руке, она почувствовала себя так, точно заколола кинжалом самого дорогого друга, а когда он ушел, не обернувшись, поняла, что ее мальчик Лори больше никогда не придет.

Глава тринадцатая. Тайна Бет

Когда в том июне Джо возвратилась домой, она была поражена тем, как изменилась Бет. Никто дома не говорил об этом, казалось даже, что они этого не сознают, перемена наступала столь постепенно, что не могла испугать тех, кто видел Бет каждый день, но взгляд Джо, обостренный долгим отсутствием, увидел ее очень ясно, и страшная тяжесть легла на ее сердце, когда она всмотрелась в лицо сестры. Оно не стало бледнее, оно лишь чуть больше осунулось, чем было осенью, но выглядело странно прозрачным, будто все смертное в нем медленно вычищалось, сменяясь бессмертным сиянием, лучащимся сквозь хрупкую плоть с неописуемо трогательной красотой. Джо не только увидела, но и почувствовала это, однако в тот момент ничего не сказала, и вскоре первое впечатление утратило свою остроту, ибо Бет казалась счастливой, и ни у кого не являлось сомнений, что она чувствует себя лучше, так что за другими заботами Джо на время забыла о своем страхе.

Однако, когда уехал Лори и в доме снова воцарился мир, смутное беспокойство вернулось и стало преследовать Джо. Она призналась сестре в собственных прегрешениях и получила прощение, однако, когда она показала Бет свои накопления и предложила поездку в горы, та от всей души поблагодарила ее, но попросила не уезжать так далеко от дома. Новая поездка к морю гораздо лучше ей подойдет, а так как бабушку невозможно было уговорить покинуть малышей, Джо сама повезла Бет в тихое местечко, где та могла много времени проводить на открытом воздухе и позволять свежим морским ветеркам навевать легкий румянец на ее бледные щеки.

Место, где они жили, не было модным, но даже среди приятных тамошних жителей наши девицы почти не завели себе друзей, предпочитая просто жить друг для друга. Бет была слишком застенчива, чтобы получать удовольствие от малознакомого общества, а Джо оказалась слишком занята сестрой, чтобы интересоваться еще кем-то. Так они и стали буквально всем друг для друга и приходили и уходили, не сознавая присутствия других людей вокруг себя и того интереса, который они возбуждали у тех, кто следил сочувственным взором, как сильная девушка и ее слабенькая сестра всегда и всюду бывают вместе, словно интуитивно ощущают, что их долгая разлука недалека.

У них и правда было такое ощущение, однако ни та ни другая не заговаривали об этом, ведь между нами и нашими дорогими и близкими часто существует некая сдержанность, которую очень трудно преодолеть. Джо представлялось, что между ее душой и душою Бет пала какая-то завеса, а когда она протягивает руку, чтобы эту завесу приподнять, молчание кажется священным и надо ждать, пока Бет заговорит сама. Ее поражало и в то же время она была благодарна, что родители, казалось, не увидели того, что видела она, и в те спокойные недели, когда замеченные ею тени стали ей так ясно видимы, она ничего не сообщила домашним, полагая, что все скажется само собой, когда – по их возвращении – дома увидят, что Бет не стало лучше. Ей очень хотелось бы знать, действительно ли сестра догадывается о горькой истине и какие мысли бродят у Бет в голове, когда она лежит на теплых камнях у берега, головой опираясь о колени преданной Джо, а ветерки навевают ей здоровье и море музыкой звучит у ее ног.

Но однажды Бет ей призналась. Джо думала, что сестра спит: та лежала так тихо! Джо отложила книгу и сидела, глядя на сестру грустными глазами, пытаясь усмотреть проблески надежды в слегка порозовевшем лице Бет. Однако ей не удавалось отыскать достаточно таких признаков, что могли бы ее удовлетворить, потому что щеки Бет были слишком худы, а руки слишком слабы, чтобы удержать даже те розовые раковины, какие они собирали. И она поняла с большей горечью, чем когда-либо прежде, что Бет медленно уплывает от нее прочь, и руки Джо инстинктивно обвились и крепко сжали в объятии самое драгоценное сокровище, каким она обладала. Глаза ее затуманились на минуту и ничего не видели, а когда они снова прояснились, Бет смотрела на нее с такой нежностью, что вряд ли понадобились бы слова, которые она все же произнесла:

– Джо, моя дорогая, я рада, что ты знаешь. Я пыталась сказать тебе, но не смогла.

Ответа не последовало, только щека сестры нежно прижалась к щеке Бет, не было даже слез, потому что, когда Джо бывала глубоко тронута, она не могла плакать. Сейчас она оказалась слабее сестры, и это Бет старалась утешить ее и поддержать, обняв и нашептывая ей на ухо успокоительные слова.

– Я ведь давно поняла это, моя дорогая, и теперь уже привыкла, думать об этом уже не тяжело, и переносить это мне не трудно. Попробуй смотреть на это так же и не беспокойся обо мне, потому что на самом деле так – лучше всего. Право, гораздо лучше.

– Ты из-за этого чувствовала себя такой несчастной осенью, да, Бет? Ты ведь не так чувствовала это тогда и смогла так долго хранить все про себя, да? – спрашивала Джо, отказываясь видеть или говорить, что так лучше всего, но обрадованная тем, что Лори не имел отношения к несчастью Бет.

– Да, тогда-то я и перестала надеяться, но мне не хотелось признавать это. Я пыталась считать это просто болезненной фантазией и не позволяла себе никого своими опасениями обеспокоить. Но когда я увидела тебя такой счастливой и полной сил и радостных планов, стало так тяжко понимать, что я никогда не смогу быть такой же, как ты, и вот тогда я почувствовала себя ужасно несчастной, Джо.

– О Бет, что же ты ничего мне не сказала, не дала мне тебя утешить, помочь тебе? Как ты могла так отгородиться от меня, выносить все это совершенно одна?

В голосе Джо звучал нежный упрек, а сердце щемило от мысли о той внутренней борьбе, какую Бет вела с собою в полном одиночестве, пока сумела сказать «прощай» здоровью, любви и жизни и нести свой крест с такой светлой готовностью.

– Может быть, это было неправильно, только я старалась сделать как лучше. Ведь никто ничего не говорил, и я надеялась, что ошибаюсь. Было бы эгоизмом напугать вас всех, когда маменька так волновалась из-за Мег, а Эми уехала за границу и ты была такая счастливая с Лори – во всяком случае, мне так казалось тогда.

– Но я же думала, что ты его любишь, Бет, потому и уехала, зная, что я не смогу его полюбить, – вскричала Джо, радуясь возможности открыть сестре всю правду.

Бет взглянула на нее с таким удивлением, что Джо улыбнулась, несмотря на свою боль, и сказала очень тихо:

– Так ты не была в него влюблена, моя родная? Я боялась, что это именно так, и вообразила, что твое бедное маленькое сердечко все это время было полно «несчастного влюбленничества».

– Почему, Джо? Как могла бы я в него влюбиться, когда он так любил тебя? – спросила Бет наивно, как дитя. – Я и правда его очень люблю. Он так добр ко мне, его невозможно не любить. Но он никогда никем иным не мог бы стать для меня – только братом. И я искренне надеюсь, что станет – со временем.

– Не через мое посредство, – решительно заявила Джо. – Ему остается Эми, они отлично подошли бы друг другу, а у меня душа не лежит к таким вещам, во всяком случае сейчас. Мне все равно, что станет с кем-нибудь, кроме тебя, Бет. Ты должна выздороветь.

– Я хочу этого, Джо, ах, я так хочу этого! Я стараюсь, но с каждым днем я немножко теряю силы и все больше убеждаюсь в том, что никогда не смогу их вернуть. Это – как отлив, Джо. Когда отлив начинается, он идет очень медленно, но остановить его невозможно.

– Он должен быть остановлен! Твой отлив не может так скоро начаться, девятнадцать лет – слишком юный возраст. Я не могу тебя отпустить. Я буду работать и молиться и бороться против этого. Я удержу тебя вопреки всему! Должны же быть способы, еще не может быть слишком поздно. Господь не будет так жесток, чтобы отнять тебя у меня, – воскликнула бедная Джо, бурно протестуя, ведь ее дух был гораздо менее религиозно смиренным, чем дух Бет.

Простые, искренние люди редко бывают многословны, говоря о своей вере. Она чаще проявляется в их поступках, чем в речах, и оказывает более сильное воздействие, чем поучения или напыщенные слова. Бет не умела рассуждать о своей вере или объяснить, каким образом эта вера вселила в нее и мужество, и терпение, позволяющие ей отказаться от жизни и со светлой готовностью ожидать смерти. Словно доверчивое дитя, она не задавала вопросов, оставляя все на волю Бога и природы – Отца и матери всех живущих на земле, чувствуя, что именно они – и только они – могут научить и укрепить сердце и душу для этой жизни, как и для жизни грядущей. Бет не упрекала Джо за неправедные слова, только еще сильнее любила сестру за столь страстную заботу и еще теснее прижалась к источнику драгоценной человеческой любви, от которой наш Отец Небесный никогда не желает нас отлучить, но посредством которой Он притягивает нас ближе к себе.

Бет не могла сказать: «Я рада умереть», ведь жизнь была ей так сладка. Она могла лишь прорыдать: «Я стараюсь захотеть этого», тесно прижавшись к Джо, когда первая горькая волна страшного горя захлестнула их обеих.

Немного погодя Бет спросила с вернувшимся к ней спокойствием:

– Ты скажешь им об этом, когда мы вернемся?

– Я думаю, они сами увидят, без всяких слов, – вздохнула Джо, ибо теперь ей казалось, что Бет изменяется с каждым днем.

– А может, и нет. Я слышала, что самые любящие часто бывают более слепы к таким вещам, чем все другие. Если они не увидят, ты им скажешь об этом вместо меня. Я не хочу никаких секретов, и гораздо добрее будет их подготовить. У Мег есть Джон и малыши, она утешится ими, а ты должна быть рядом с папой и мамой, Джо, обещаешь?

– Если смогу. Но, Бет, я еще не опускаю руки. Я намерена верить, что это твоя болезненная фантазия, и не позволять тебе думать, что она верна, – заявила Джо, стараясь говорить бодрым тоном.

Бет с минуту лежала, задумавшись, потом заговорила в своей обычной спокойной манере:

– Не знаю, как выразить то, что со мной происходит, да и не нужно мне пытаться это сделать ни для кого, кроме тебя, потому что я ни с кем не умею свободно говорить, лишь с тобой, с моей Джо. Я хочу сказать только, что у меня такое чувство, что я никогда не была предназначена для долгой жизни. Ведь я не такая, как вы все. Я никогда не строила планов насчет того, что буду делать, когда вырасту. Никогда не думала о замужестве, как все вы. Кажется, я никогда не могла представить себя никем иным, кроме как глупой маленькой Бет, семенящей по всему нашему дому и умеющей быть полезной только здесь, и больше нигде. Мне никогда не хотелось уехать из дома, и самое трудное сейчас для меня – это разлука со всеми вами. Я не боюсь, только мне кажется, что и на небе я стану тосковать по дому и о вас.

Джо не могла говорить, и несколько минут не раздавалось ни звука, кроме вздохов ветерка и плеска прибоя. Белокрылая чайка пролетела над ними, отблеск солнца сверкнул на ее серебристой грудке. Бет провожала ее взглядом, пока та не скрылась, но глаза ее были полны печали. Маленькая серая трясогузка прибежала вприпрыжку к ним через пляж, тихонько щебеча что-то про себя, как бы наслаждаясь солнцем и морем. Она подошла совсем близко к Бет, взглянула на нее дружелюбным глазком, уселась рядом на теплый камень и принялась причесывать свои влажные перышки, чувствуя себя совершенно как дома. Бет улыбнулась и тоже почувствовала, что у нее стало спокойнее на душе. Казалось, что крохотная птичка предлагает ей свою дружбу и напоминает, что мир прекрасен и им еще возможно наслаждаться.

– Какая милая пичужка! Смотри-ка, Джо, она совсем ручная! Мне щебетуньи нравятся больше, чем чайки. Они не такие дикие, не такие красивые, но кажутся такими радостными и доверчивыми маленькими созданиями. Я прошлым летом назвала их моими пичужками, а маменька сказала, что они похожи на меня – хлопотливые, в неяркой одежде, держатся поближе к своему берегу и всегда щебечут свою негромкую, безмятежную песенку. Ты – чайка, Джо, сильная и свободная, ты любишь и ветер, и бурю, ты улетаешь далеко в море и бываешь счастлива в одиночестве. Мег – голубка, а Эми словно жаворонок, о котором она пишет, взлетающий вверх, к облакам, но всегда слетающий вниз, в свое гнездышко. Милая наша девочка! Она так тщеславна, но сердце у нее доброе и нежное, и как бы высоко она ни взлетела, она всегда будет помнить о доме. Я надеюсь еще ее увидеть, но она, кажется, так далеко!

– Она возвращается этой весной, и я уверена, что ты будешь готова ее увидеть и насладиться встречей с нею. Я собираюсь добиться, чтобы ты снова была румяной и здоровой к этому времени, – начала Джо, почувствовав, что самой значительной переменой в Бет была перемена в ее манере говорить, потому что казалось, что для этого ей теперь не требовалось делать над собой усилие, она просто размышляла вслух в совершенно не свойственной застенчивой Бет манере.

– Джо, дорогая, не стоит больше надеяться. Это ведь ничему не поможет. Я в этом уверена. Мы не будем несчастными, мы станем наслаждаться тем, что мы вместе, пока мы ждем. У нас будут счастливые дни, потому что ведь я не очень страдаю, и я благодарна, что отлив идет легко, если ты мне помогаешь.

Джо склонилась к сестре и расцеловала ее спокойное лицо, и этими поцелуями посвятила себя всею душой и телом любимой Бет.

Джо оказалась права. Не было нужды в словах, когда они вернулись домой, ибо и отцу и матери стало вполне очевидно то, что они так боялись увидеть и от чего молили Небо их избавить. Уставшая от недолгого переезда, Бет сразу отправилась в постель, успев лишь сказать, как она рада снова быть дома, а когда Джо спустилась в гостиную, она поняла, что будет избавлена от трудной задачи открыть родителям секрет сестры. Отец их стоял, опершись лбом о каминную полку, и не обернулся, когда она вошла, а мама простерла к ней руки, словно моля о помощи, и Джо принялась утешать ее без единого слова.

Глава четырнадцатая. Новые впечатления

В три часа пополудни все фешенебельное общество Ниццы можно лицезреть на Promenade des Anglais[212] – в месте очаровательном, ибо этот широкий бульвар, окаймленный пальмами, цветами и тропическими кустарниками, по одну сторону граничит с морем, а по другую – с великолепной дорогой для экипажей с отелями и виллами по обеим ее обочинам, а за нею простираются апельсиновые сады и открывается вид на горы. Здесь представлены многие нации, звучит множество языков, видны разнообразные одежды, и в солнечные дни зрелище становится столь же веселым и сверкающим, как во время карнавала. Высокомерные англичане, оживленные французы, серьезные немцы, некрасивые русские, боязливые евреи, непринужденные американцы – все катаются верхом или в экипажах, сидят или прогуливаются здесь, обсуждают новости, критикуют новых знаменитостей – Ристори[213], Диккенса, короля Виктора Эммануила или королеву Сандвичевых островов. Экипажи столь же разнообразны, как само общество, и так же много привлекают внимания, особенно низенькие плетеные, словно корзиночки, ландо с дамами, которые правят парой мчащихся пони сами, яркие сетки придерживают их пышные воланы, чтобы те не выплеснулись за края крохотного экипажа, а на запятках у них непременно стоит маленький грум.

Вдоль этого бульвара в рождественский день, заложив руки за спину, медленно шел высокий молодой человек с несколько отсутствующим выражением на физиономии. Внешне он походил на итальянца, одет был как англичанин, а держался независимо, словно американец, каковое сочетание заставляло каждую пару женских глаз с одобрением обращаться ему вослед, тогда как каждый денди в черном бархатном костюме, при галстуке цвета розы, в желтых кожаных перчатках и с оранжевым цветком в петлице, лишь пожимал плечами, но не мог не завидовать его росту. На бульваре встречалось множество красивых женских лиц, однако молодой человек уделял им мало внимания. Лишь изредка он время от времени бросал взгляд на одну какую-нибудь блондинку в голубом. Вскоре он решительно покинул Promenade и остановился на миг у перехода, как бы не уверенный, стоит ли пойти и послушать музыку, доносившуюся из Jardin Publique[214], или пройтись вдоль пляжа к Замковой горе[215]. Торопливый перестук конских копыт заставил его поднять глаза – по дороге к нему быстро приближался как раз такой маленький экипаж, содержавший одну-единственную юную леди. Эта леди была молода, светловолоса и вся в голубом. Какой-то миг молодой человек приглядывался, а затем лицо его словно проснулось, и, размахивая шляпой словно мальчишка, он поспешил леди навстречу.

– О Лори, неужели это и правда вы?! Я думала, вы уже никогда не приедете! – вскричала Эми, бросая вожжи и протягивая ему обе руки, ужасно скандализовав тем самым французскую маман, поспешившую увести прочь свою дочь, чтобы та не была развращена зрелищем слишком свободного поведения этих «безумных англичан».

– Меня задержали в переездах, но ведь я обещал провести с вами Рождество, и вот он – я!

– А как ваш дедушка? И когда же вы приехали? Где остановились?

– Прекрасно – вчера вечером – в отеле «Шовен». Я заходил к вам в гостиницу, но вас не было.

– Мне так много нужно вам сказать. Даже не знаю, с чего начать! Садитесь ко мне, и мы сможем поговорить без помех. Я собралась проехаться, а Фло экономит силы для вечера. Я просто истосковалась по компаньону.

– А что намечается – бал?

– Рождественский вечер в нашем отеле. Там полно американцев, и они устраивают праздник. Вы же, конечно, пойдете с нами? Тетушка будет в восторге.

– Спасибо. А теперь куда? – спросил Лори, откинувшись на спинку сиденья и сложив руки. Этот его поступок весьма устроил Эми, так как она предпочитала править сама, ведь ее кнут с зонтиком от солнца и голубые вожжи на фоне белых спин двух ее пони доставляли ей высочайшее эстетическое наслаждение.

– Мне сначала нужно зайти к банкирам за письмами, а потом я собиралась на Замковую гору. Вид оттуда прекрасный, а еще я люблю кормить там павлинов. Вы бывали там когда-нибудь?

– Часто. Сто лет тому назад, но я вовсе не прочь взглянуть на нее еще раз.

– А теперь расскажите мне все про себя. Последним, что я о вас слышала, было сообщение вашего дедушки о том, что он ожидает вас из Берлина.

– Да, я провел месяц в Берлине, а потом приехал к нему в Париж, где он решил провести зиму. У него там друзья, и он находит себе массу развлечений, так что я приезжаю туда и уезжаю, и у нас сложились великолепные отношения.

– Ну что ж, это вполне по-дружески, – заметила Эми, которой чего-то явно недоставало в теперешней манере общения Лори, хотя она не могла бы определить, чего именно.

– Ну как же! Видите ли, он терпеть не может путешествия, а я ненавижу сидеть на одном месте, так что каждый из нас выбирает то, что ему более по нраву, и у нас не возникает никаких разногласий. Я часто бываю с ним, и он наслаждается рассказами о моих приключениях, мне же приятно чувствовать, когда я возвращаюсь из своего бродяжничества, что есть кто-то, кто всегда рад меня видеть. Грязная ветхая дыра, правда? – прервал он себя, когда, проезжая по бульвару, они приблизились к дому Наполеона в старом городе.

– Эта грязь живописна, так что я не против. Река и холмы восхитительны, а промельки пересекающихся улиц вызывают у меня просто восторг. Но вот теперь нам придется пережидать, пока пройдет эта процессия. Они идут в храм Святого Иоанна.

Пока Лори с полным безразличием наблюдал за процессией священников, шествовавших под балдахинами, за монахинями под белыми покрывалами, несущими в руках тонкие горящие свечи, а также за членами какого-то братства в синих одеждах, бормотавшими что-то нараспев в такт шагам, Эми наблюдала за самим Лори и чувствовала, как ею овладевает непривычная новая застенчивость, ибо он стал иным, и она уже не могла отыскать мальчика с веселыми глазами, оставленного ею дома, в этом грустнолицем взрослом мужчине, что сидел теперь с нею рядом. Он стал еще красивее, чем когда-либо прежде, значительно изменился к лучшему, думала она, но сейчас, когда миновал первый всплеск радости от встречи с нею, он казался усталым и опустошенным – не больным, не таким уж несчастным, но более постаревшим и опечаленным, чем один-два года вполне успешной жизни способны были бы его сделать. Эми ничего не могла понять, но не решалась задавать никаких вопросов, так что лишь покачала головой и тронула пони, поскольку процессия, извиваясь, уже прошла через арки моста над рекой Пальон и скрылась в храме.

– Que pensez-vous?[216] – спросила Эми, как бы проветривая свой французский, который значительно улучшился в количестве, если и не в качестве, после ее приезда за границу.

– Эта мадмуазель с великой пользой употребила проведенное здесь время, и результат просто очарователен, – по-французски же ответил ей Лори, поклонившись и прижав руку к сердцу. И он одарил ее восхищенным взглядом.

Щеки Эми зарделись от удовольствия, однако что-то в его комплименте ее не удовлетворило – это не было похоже на прямую похвалу, какой он одаривал ее дома, когда похаживал вокруг нее во время праздников и заявлял, что она «чудо как хороша», улыбаясь во весь рот и одобрительно поглаживая ее по голове. Ей не нравился его новый тон: хотя он вовсе не был пресыщенным, но звучал равнодушно, вопреки взгляду.

«Если это он так взрослеет, лучше бы ему навсегда оставаться мальчишкой», – подумала Эми со странным чувством разочарования и неловкости, тем временем изо всех сил стараясь казаться всем довольной и веселой.

В банкирской компании «Авигдор» она отыскала драгоценные письма из дома и, передав вожжи Лори, читала их с огромным наслаждением, пока они мчались по извилистой тенистой дороге меж живых изгородей, где цвели чайные розы, такие же свежие, как в июне.

– Бет очень неважно себя чувствует, пишет мама. Я часто думаю, что мне надо бы поехать домой, но они все твердят «оставайся». Вот я и остаюсь, ведь другой такой возможности у меня никогда не будет, – сказала Эми, с серьезным видом просматривая одну из страниц.

– Я думаю, тут вы правы. Дома вы ничего не смогли бы сделать, а для них – великое утешение знать, что вы здоровы и счастливы и получаете такое удовольствие, путешествуя, моя дорогая.

Лори придвинулся чуть ближе к ней и выглядел чуть более похожим на себя прежнего, когда произносил эти слова, так что страх, порой тяжким грузом ложившийся на душу Эми, стал несколько легче, потому что взгляд Лори, его движение и братское «моя дорогая», казалось, заверяли ее, что, случись и в самом деле беда, она не останется в полном одиночестве на чужбине. Очень скоро она уже смеялась, показывая ему небольшой набросок – Джо в «бумагомарательском» костюме, с бантом, яростно вздыбившимся на ее шапочке, и с вылетающими у нее изо рта словами: «Огонь гениальности еще пылает!»

Лори улыбнулся, взял набросок, спрятал его в карман жилета, «чтобы не улетел», и с интересом стал слушать весьма живое письмо, которое Эми ему читала.

– Это Рождество обещает быть для меня по-настоящему веселым, с подарками утром, с вами и письмами днем и с балом вечером, – сказала Эми, когда оба вышли из коляски посреди руин старого форта, и целая стая великолепных павлинов немедленно столпилась вокруг: покорно, словно ручные, они ожидали, пока их накормят.

В то время как Эми стояла на насыпи, выше Лори, смеясь и разбрасывая крошки ярким птицам, он смотрел на нее так же, как она в коляске смотрела на него, с естественным любопытством пытаясь разглядеть перемены, произведенные в ней временем и оторванностью от дома. Он не обнаружил ничего такого, что могло бы озадачить его или разочаровать, зато многим можно было восхититься, многое одобрить, и, если не обращать внимания на чуть излишнюю аффектацию в разговорах и поведении, она была так же радостно оживлена и грациозна, как всегда, только добавилось то неописуемое нечто в одежде и поведении, что мы называем элегантностью. Всегда не по годам взрослая, Эми обрела теперь некоторый апломб, что сказывалось в ее манере держаться и говорить, и от этого она казалась более светской, чем была на самом деле, однако ее былая капризность время от времени все еще проявлялась, да и сильная воля так и не утратила своей силы, а природная искренность осталась не затронута чужеземной полировкой.

Лори, конечно, не уяснил себе все это в тот самый момент, когда смотрел на Эми, пока она кормила павлинов, однако увидел достаточно такого, что не только удовлетворило, но и заинтересовало его, и унес в памяти прелестную небольшую картину: девушка с радостно сияющим лицом стоит в солнечных лучах, высветивших мягкие тона ее платья, свежий румянец щек, яркое золото волос, сделав ее самой заметной фигурой в этой милой сценке.

Когда они взобрались на каменное плато, венчающее гору, Эми повела вокруг рукой, как бы приглашая Лори в свое излюбленное и часто посещаемое прибежище, и спросила, указывая то в одну сторону, то в другую:

– А вы помните кафедральный собор и Корсо, рыбаков у залива, тянущих сети, и дивную дорогу к Вилла-Франко, Башне Шуберта[217] там, внизу, и – прекраснее всего – вон ту крохотную крапинку далеко в море, которая, говорят, и есть Корсика?

– Помню. Изменений особых тут нет, – ответил он без энтузиазма.

– Чего бы не дала Джо, чтобы только взглянуть на эту знаменитую крапинку! – воскликнула Эми, находясь в приподнятом состоянии духа и желая, чтобы и Лори чувствовал себя так же, как она.

– Да. – Вот и все, что он ответил. Однако он повернулся в ту сторону и напряг зрение, чтобы разглядеть островок, который более мощный узурпатор, чем сам Наполеон, сделал теперь для него еще интереснее.

– Рассмотрите эту крапинку получше ради Джо, а потом идите ко мне и расскажите, что вы сами делали все это время, – сказала Эми, удобно усаживаясь и готовясь к обстоятельному разговору.

Но такого разговора у них не получилось, так как, хотя Лори подошел к ней и отвечал на все ее вопросы вполне свободно, она смогла узнать лишь, что он объездил всю Европу и побывал в Греции. Словом, часок пробездельничав, они отправились в ее коляске домой, и Лори, отдав дань уважения миссис Кэррол, покинул их, пообещав вернуться вечером.

Следует отметить, что в тот вечер Эми прихорашивалась с особым тщанием. Время и разлука усердно поработали над нашими молодыми людьми. Эми увидела своего старого друга новыми глазами – не как «нашего мальчика», но как красивого и приятного мужчину – и ясно осознавала, что у нее возникло вполне естественное желание добиться его расположения. Она прекрасно понимала, каковы ее сильные стороны, и умела ими воспользоваться и с тонким вкусом, и весьма искусно, а это и составляет истинное богатство бедной и красивой женщины.

Тарлатан и тюль в Ницце были дешевы, так что Эми драпировалась в них в таких, как теперь, случаях и, следуя благоразумной английской моде, требовавшей, чтобы молодые девушки одевались просто, устраивала себе очаровательные «маленькие туалеты»[218], украшая их свежими цветами, какими-нибудь недорогими безделушками и используя всяческие тонкие уловки, недорогие, но весьма эффектные. Надо признать, что здесь частенько художник брал верх над женщиной и позволял себе удовольствие создавать прически и драпировки в античном стиле и принимать классические позы. Однако, милые мои, у всех у нас имеются маленькие слабости, и мы легко прощаем их молодым, доставляющим нам удовольствие своей пригожестью и веселящим наши сердца своей безыскусной тщеславностью.

– Мне очень хочется, чтобы Лори нашел, что я хорошо выгляжу, и хочется написать об этом домой, – говорила себе Эми, надевая старое шелковое бальное платье Фло и окутывая его целым облаком только что купленной кисеи «иллюзион», из которой ее белые плечи и золотистая головка являлись взору с весьма художественным эффектом. У Эми хватило здравомыслия оставить волосы в покое, лишь собрав их густые золотистые волны и локоны в узел на затылке а-ля Геба.

– Это не модно, но мне это к лицу, ведь я не могу позволить, чтобы из меня делали страшилище, – заявила она, когда ей предложили завить, взбить или заплести волосы соответственно требованиям последней моды.

Поскольку у Эми не нашлось украшений, достойных этого значительного события, она подколола свои пышные юбки розовыми кистями азалии, а белые свои плечи обвила изящными зелеными лозами. Вспомнив о том, как дома они красили башмачки, она с девчачьим удовольствием осмотрела свои бальные туфельки из белого атласа и заскользила по комнате, в полном одиночестве любуясь собственными аристократическими ножками.

– Новый веер как раз подходит к моим цветам, перчатки сидят – просто чудо, а настоящие кружева на тетушкином mouchoir придают особую атмосферу всему моему наряду, – заключила Эми, держа по свече в каждой руке и критическим взором оглядывая себя. – Если бы только у меня были классические нос и рот, я была бы совершенно счастлива!

Несмотря на этакую беду, Эми выглядела необыкновенно веселой и грациозной, когда выскользнула из комнаты. Она редко бегала бегом – это не соответствовало ее стилю, как она полагала, ибо она была довольно высокой и стиль величавой Юноны[219] подходил ей больше, чем спортивный или пикантный. В ожидании Лори она прогуливалась взад и вперед по длинному салону гостиницы и заняла было позицию под канделябром, эффектно освещавшим ее волосы, но, к счастью, передумала и отошла в другой конец салона, словно устыдившись девчачьего стремления создать благоприятное впечатление при первом же взгляде. И случилось так, что ничего лучшего она и придумать бы не могла, потому что Лори появился очень тихо, она его шагов не слышала, стояла у дальнего окна, отвернувшись, чуть подобрав одной рукой юбку: стройная белая фигурка на фоне красных занавесей выглядела так эффектно, словно удачно поставленная скульптура.

– Добрый вечер, Диана! – произнес Лори, глядя на нее с одобрением, и взгляд этот ей очень понравился.

– Добрый вечер, Аполлон![220] – откликнулась Эми, отвечая ему с улыбкой, ведь он тоже выглядел необыкновенно элегантным, а при мысли о том, как она войдет в бальную залу, опираясь на руку такого представительного мужчины, она от всей души пожалела четырех мисс Дэвис – ее приятельниц-дурнушек.

– Вот ваши цветы, – сказал Лори. – Я сам их подбирал, памятуя, что вы не любите готовых «сор-букеев», как Ханна их называет. – И он протянул ей маленький изящный портбукет, на который она каждый день заглядывалась в витрине знаменитого магазина «Кардилия».

– Как вы добры, Лори! – с благодарностью воскликнула она. – Если бы я заранее знала, что вы приедете, я что-нибудь приготовила бы для вас сегодня, хотя, боюсь, не такое красивое, как это!

– Спасибо. Он, конечно, не совсем то, что следовало бы подарить, но вы его украшаете, – проговорил он, когда она защелкнула серебряный браслетик на своем запястье.

– Перестаньте, пожалуйста.

– А я думал, вам нравятся все такие штучки.

– Ну не от вас же! Это звучит вовсе не натурально, и мне больше по душе ваша прежняя прямота.

– Это меня радует, – произнес он, взглянув на нее с облегчением, потом помог ей застегнуть перчатки и спросил, прямо ли у него повязан галстук, – так, как он делал это в былые времена, когда – дома – они все вместе бывали на вечеринках.

Компания американцев собралась в длинной salle a manger[221], а сам вечер был таким, какой можно видеть только в Европе, и более нигде. Гостеприимные американцы пригласили всех, с кем были знакомы в Ницце, и, не имея ни пристрастий к титулам, ни предубеждений против них, зазвали к себе некоторых титулованных особ, желая придать блеска своему рождественскому балу. Один русский князь удостоил их согласием посидеть часок в уголку, беседуя с корпулентной дамой, облаченной, подобно матушке Гамлета, в черный бархат, с целым хомутом из жемчугов под подбородком в придачу. Восемнадцатилетний польский граф целиком посвятил себя дамам, объявившим, что он – «совершенный душка», а какая-то «его светлость» из Германии, явившись исключительно ради ужина, бестолково бродил повсюду, ища, чего бы поскорее и побольше поглотать. Личный секретарь барона Ротшильда, толстоносый еврей в тесных башмаках, благодушно лучился, взирая на все общество, словно само имя его хозяина увенчало его золотым нимбом. Грузный француз, лично знавший императора, пришел ублажить собственную страсть к танцам, а леди «де» Джонс, многодетная матрона из Великобритании, решила украсить общество всеми своими восемью отпрысками. Разумеется, было здесь и множество легконогих юных американок с пронзительными голосами, холодно-красивых, смертельно скучных англичанок, а также несколько не весьма красивых, но пикантных француженок. Ну и несомненно, присутствовал обычный круг путешествующих по Европе молодых джентльменов, весело резвившихся на свободе, тогда как мамаши из разных стран, расположившись у стен залы, доброжелательно улыбались им со своих мест, пока они отплясывали с их дочерьми.

Любая молодая девушка легко представит себе настроение Эми, когда она в тот вечер «вышла на сцену», опираясь на руку Лори. Она знала, что выглядит хорошо, она любила танцевать, она чувствовала, что нога ее ступила на хорошо знакомую ей почву в этой бальной зале, и наслаждалась восхитительным ощущением полновластия, возникающим, когда молодая девушка впервые открывает для себя новое и прекрасное царство, над которым она рождена властвовать, ибо она красива, молода, и потому, что она – женщина. Эми жалела четырех мисс Дэвис, ведь они были неуклюжи, некрасивы и не было у них никакого эскорта, кроме их мрачного папá и трех еще более мрачных теток. Так что она поклонилась им всем в самой своей дружелюбной манере, когда проходила мимо, и это было хорошо с ее стороны, так как позволило им разглядеть ее наряд, а потом сгорать от любопытства, не в силах узнать, кто же такой этот ее друг, столь представительный на вид.

С первыми звуками оркестра щеки Эми зарделись, глаза заискрились, а ножки принялись нетерпеливо постукивать по полу, ибо танцевала она прекрасно и ей хотелось, чтобы Лори об этом узнал. Поэтому легче представить себе, чем описать, ее потрясение, когда она услышала его совершенно равнодушный вопрос:

– Вам хотелось бы потанцевать?

– На балу обычно танцуют.

Потрясенный вид Эми и ее поспешный ответ побудили Лори как можно быстрее загладить свой промах.

– Я имел в виду только первый танец. Так вы окажете мне честь?..

– Я смогу уделить вам один танец, если удастся отложить графа, поскольку вы – мой старый друг, – ответила Эми, надеясь, что титул произведет должный эффект и докажет Лори, что с нею шутки плохи.

– Он милый малыш, только этот польский шесток[222] слишком уж невысок, чтобы служить опорой «дочери богов, божественно высокой и еще более божественно прекрасной!» – вот, однако, и все, чем ей пришлось удовольствоваться в ответ.

Круг, в который они вступили, составляли англичане, и Эми была вынуждена картинно пройтись в котильоне, все время испытывая жгучее желание пуститься самозабвенно отплясывать тарантеллу. Лори передал ее с рук на руки «милому малышу» и отправился выполнить свой долг перед Фло, никак не обеспечив себе соучастие Эми в грядущих удовольствиях, так что это достойное порицания небрежение было достойным же образом наказано, ибо она оказалась занята другими партнерами вплоть до ужина, намереваясь все же смягчиться, если он проявит признаки раскаяния. Она продемонстрировала ему свою бальную книжечку с притворным удовольствием, когда он подошел, а не поспешил к ней, чтобы пригласить ее на следующий танец – великолепную польку-редову. Однако его вежливое сожаление Эми не обмануло, и когда она галопом мчалась прочь вместе с графом, то увидела, как Лори усаживается подле ее тетушки с видом явного облегчения.

Это было непростительно, и Эми перестала его замечать, что удавалось ей довольно долгое время, лишь бросая ему пару-другую слов, когда подходила к своей «дуэнье» за понадобившейся булавкой или просто отдохнуть с минутку. Тем не менее гнев ее возымел положительный эффект, так как она скрывала его под улыбкой и выглядела при этом необычайно жизнерадостной и блистательной. Взгляд Лори следовал за нею с удовольствием, ведь она в танце не скакала и не прохаживалась, но танцевала – танцевала грациозно и с одушевлением, делая это восхитительное и восхищающее занятие именно таким, каким оно и должно быть. Совершенно естественно, что он принялся изучать Эми с этой новой точки зрения, и не успел вечер даже наполовину подойти к концу, как Лори заключил, что «маленькая Эми становится совершенно очаровательной женщиной».

Празднование шло все более оживленно, ибо дух всемирного торжества вскоре овладел буквально каждым и рождественская радость наполнила сиянием все лица и счастьем все души, а ноги сделала удивительно легкими. Музыканты пиликали, дудели и гремели, будто это и впрямь доставляло им удовольствие, все, кто мог, танцевали, а те, кто не мог, восхищались ими с небывалой горячностью.

Воздух в зале потемнел от слишком многих мисс Дэвис, а бесчисленные Джонсы скакали повсюду, словно стадо молодых жирафов. Золотой секретарь, подобно метеору, носился туда-сюда по всей зале с шикарной француженкой, чей розовый атласный шлейф ковром укрывал весь пол. Его тевтонская светлость отыскал стол, накрытый для ужина, и был счастлив, поглощая обширное меню от начала и до конца, и привел в полное отчаяние гарсонов творимыми им опустошениями. Зато знакомец императора сумел покрыть себя славой, ибо танцевал все танцы подряд, независимо от того, были они ему известны или нет, и вводил в них немыслимые пируэты, если какие-то их фигуры его затрудняли. Мальчишеское самозабвение этого грузного человека было приятно наблюдать, так как, несмотря на свой вес, танцевал он легко, словно резиновый мячик. Он делал пробежки, он взлетал, он подпрыгивал, лицо его сияло, лысина светилась, фалды его фрака буйно развевались, его бальные туфли буквально сверкали в воздухе, а когда музыка прекращалась, он отирал капли со лба и одаривал лучащейся улыбкой своих собратий-мужчин, словно французский мистер Пиквик, только без очков.

Эми и ее польский друг выделялись равным энтузиазмом, но еще более – грациозной живостью, и Лори поймал себя на том, что невольно отбивает такт, следуя ритмическому порханию белых атласных туфелек, пролетавших мимо него так неутомимо, будто на крыльях. Когда маленький Владимир наконец возвратил ему Эми с заверениями, что он «в совершенном отчаянии оттого, что должен уйти столь рано», она была готова отдохнуть и посмотреть, как ее рыцарь-отступник выносит свое наказание.

И все пошло как по маслу, ибо в двадцать три года уязвленные чувства умащаются бальзамом дружеского общения и юношеские нервы начинают трепетать, молодая кровь веселее струится по жилам, а здоровые юные натуры не могут не воспрянуть духом, зачарованные красотой, светом, музыкой и движением.

Когда Лори встал, чтобы уступить Эми место, вид у него был вполне проснувшийся, а когда он поспешно удалился, чтобы принести ей ужин, она сказала себе с удовлетворенной улыбкой: «Ах, я так и знала, что это пойдет ему на пользу!»

– Вы сейчас похожи на «la femme peinte par elle-mêmе»[223] Бальзака[224], – сказал он, одной рукой обмахивая ее веером, а в другой держа чашку с ее кофе.

– Ну, мои румяна не сотрутся. – Тут Эми потерла свои разгоревшиеся щеки и продемонстрировала ему оставшуюся белой перчатку с такой серьезностью и простотой, что он не мог не рассмеяться.

– Как называется эта ткань? – спросил Лори, коснувшись складки ее платья, залетевшей на его колено.

– «Иллюзион».

– Подходящее название, она очень хороша. Это что же, новинка?

– Она стара, как сами горы. Вы могли видеть ее на целой дюжине девиц, но до сих пор не замечали, что она хороша, stupide![225]

– Я никогда прежде не видел ее на вас, этим, как вы понимаете, и объясняется моя оплошность.

– Прошу без таких штучек, это запрещается. Я сейчас с большей охотой приму от вас кофе, чем комплименты. Нет, не сидите так развалясь, это меня нервирует!

Лори немедленно сел прямо и смиренно принял от нее опустевшую тарелку, получая странное удовольствие оттого, что «маленькая Эми» им командует, ибо она вдруг утратила свою застенчивость и почувствовала непреодолимое желание всячески своего рыцаря усмирять, как восхитительно поступают юные девы, когда «венцы творения» проявляют малейшую готовность подчиняться.

– Где же вы научились всяким таким штукам? – спросил Лори, устремив на нее лукавый взгляд.

– Поскольку «всякие такие штуки» выражение довольно расплывчатое, не будете ли вы любезны объясниться? – ответствовала Эми, прекрасно понимая, что он имел в виду, но жестоко побуждая его описывать неописуемое.

– Ну… умение создать атмосферу, внешний вид, стиль, обрести самообладание, и… и… этот «иллюзион», наконец… ну, вы же понимаете, – рассмеялся Лори, не выдержав и помогая себе выбраться из затруднения посредством нового слова.

Эми была удовлетворена, однако никак этого не выказала, только с притворной скромностью ответила:

– Жизнь за границей наводит на тебя лоск, хочешь ты того или нет. Я учусь и вместе с тем играю, а что до этого… – И она легким жестом коснулась своего платья. – Ну что сказать? Тюль и кисея дешевы, букетики цветов покупаешь за бесценок, а я привыкла использовать то бедное и немногое, что у меня есть, наилучшим образом.

Эми тут же пожалела о своих последних словах, опасаясь, что они отдают дурным вкусом, но Лори она понравилась из-за этого еще больше, и он обнаружил, что еще сильнее восхищается и уважает ее за мужественную стойкость, с которой она наилучшим образом использует свои возможности, и за радостную бодрость духа, с какой она укрывает бедность цветами.

Эми не понимала, почему он смотрит на нее с такой добротой, почему заполняет ее бальную книжечку своей собственной фамилией, тем самым восхитительно отдавая себя в ее распоряжение на весь оставшийся вечер, но ведь порыв, способствовавший столь благотворной перемене, был явным результатом того нового впечатления, какое оба они, сами того не сознавая, произвели друг на друга.

Глава пятнадцатая. В долгом ящике

Во Франции девицы ведут жизнь весьма скучную вплоть до замужества, когда их девизом становится «Vive la liberte!»[226]. В Америке же, как известно всем и каждому, девушки очень рано подписываются под декларацией независимости и наслаждаются свободой с республиканской горячностью. Зато юные матроны обычно отказываются от этого права с первым же наследником семейного престола и скрываются в уединении, почти столь же строгом, хотя вовсе не столь же покойном, как женский монастырь во Франции. Волей-неволей они оказываются вроде бы убраны в долгий ящик, как только заканчиваются свадебные торжества, и почти каждая из них могла бы воскликнуть, как это сделала на днях очень миловидная женщина: «Я хороша по-прежнему, но никто не обращает на меня внимания, потому что я замужем!»

Мег не была ни признанной красавицей, ни модной дамой и не испытывала таких терзаний вплоть до того времени, когда ее малышам исполнился год, потому что в ее маленьком мирке царили самые простые обычаи и она наслаждалась еще большей любовью и восхищением, чем прежде. Она была очень женственна, и естественно, что материнские чувства ее были очень сильны, поэтому заботы о детях поглощали ее целиком: теперь она не замечала ничего иного и никого другого вокруг. Днем и ночью ее не покидали мысли о детях, она занималась ими с неустанной преданностью и беспокойством, оставляя заботы о Джоне на милость доброй ирландской дамы, которая теперь возглавляла у них министерство кухонных дел. А Джону, как человеку сугубо домашнему, разумеется, недоставало внимания жены, к которому он успел привыкнуть, но он обожал своих малышей и решил на время отказаться от собственного комфорта, с мужской самонадеянностью полагая, что покой вскоре будет восстановлен. Однако миновало три месяца, а спокойствие и комфорт не возвращались. Мег выглядела изможденной и нервной, младенцы занимали каждое мгновение ее времени, дом был запущен, а Китти – кухарка, смотревшая на жизнь очень «лёхко», держала его на голодном пайке. Когда он уходил утром, его обременяли мелкими поручениями для кормящей матери. Если вечером он приходил радостный, жаждая обнять свое семейство, его глушили строгим «Ш-ш-ш! Они только что заснули, прокапризничав весь день». Если он предлагал небольшое развлечение дома, отвечали: «Нет, это потревожит детей». Если он заговаривал о лекции или концерте, он получал взгляд, полный упрека, и решительное: «Бросить моих детей ради развлечений? Никогда!» Сон его нарушали младенческие вопли и зрелище призрачной белой фигуры, бесшумно мечущейся то туда, то сюда, неся ночную вахту. Трапезы Джона прерывались частыми исчезновениями возглавляющего стол доброго духа, покидавшего беднягу, не накормив и наполовину, чуть заслышится слабый щебет из гнездышка наверху. Когда же вечером он усаживался почитать газету, колика Деми вторгалась в новости о торговых морских перевозках, а падение Дейзи влияло на стоимость акций, так как миссис Брук интересовали только домашние новости.

Бедному мужу жилось очень несладко, ведь дети лишили его жены, дом превратился в детские ясли, а постоянное шиканье рождало в нем неприятное чувство, что он всего лишь жестокий нарушитель спокойствия, когда бы он ни вступил в священные пределы Бебиленда – этого младенческого королевства. Целых шесть месяцев он весьма терпеливо сносил все это, а когда не появилось ни малейшего признака улучшения ситуации, он поступил так, как поступают все отцы-изгнанники, – попытался найти покой и комфорт в ином месте. Его приятель Скотт к этому времени женился и занимался ведением своего хозяйства совсем неподалеку, вот Джон и завел себе привычку по вечерам сбегать к ним на часок-другой, пока его собственная гостиная пустовала, а его собственная жена наверху пела колыбельные песенки, которым, казалось, не будет конца.

Миссис Скотт была веселая, миловидная молодая женщина, у которой не имелось иных занятий, помимо того, чтобы быть приятной, и эту свою миссию она выполняла с завидным успехом. Гостиная была всегда ярко освещена, шахматная доска приготовлена, пианино настроено, множество забавных сплетен и милый легкий ужин предлагались в очаровательном стиле. Джон предпочел бы посидеть у своего собственного камина, если бы не чувствовал себя там так одиноко, но раз так сложилось, приходилось с благодарностью принимать не самое лучшее, и он наслаждался обществом своего соседа.

Поначалу Мег даже одобряла это новое заведение у них в доме и находила облегчение, полагая, что Джон хорошо проводит время, вместо того чтобы дремать в гостиной или топать по всему дому, будя детей. Однако со временем, когда закончились тревоги с прорезыванием зубов и кумирчики стали засыпать в положенные им часы суток, оставляя мамочке какое-то время для отдыха, она стала скучать по мужу и находить, что рабочая корзинка – вовсе не такая уж интересная компания, если он не сидит у камина напротив в старом своем халате, с большим комфортом поджаривая подошвы домашних туфель на каминной решетке. Она не собиралась просить мужа оставаться дома, но чувствовала себя уязвленной тем, что он не понимает, как он ей нужен, без того, чтобы ему об этом говорили, и напрочь забывала о многих вечерах, когда он напрасно ждал ее в гостиной. Мег нервничала, она была измождена ночными бдениями и вечным беспокойством и находилась в том неблагоразумном состоянии духа, в каком порой оказываются даже самые лучшие юные матери, когда домашние заботы слишком их обременяют. Невозможность выходить, бывать на свежем воздухе лишает их бодрости, а слишком большая преданность всеамериканскому кумиру – заварному чайнику – заставляет их чувствовать себя так, словно они состоят из сплошных нервов, а мышц у них просто нет.

– Да, – говаривала она тогда, глядя на себя в зеркало, – я старею и становлюсь уродливой. Джон уже не находит меня интересной, вот и покидает свою увядшую жену и идет повидать хорошенькую соседку, у которой нет таких обременительных забот. Ну и ладно, мои малыши меня любят, им не важно, что я худа и бледна и мне некогда завивать волосы, дети – мое утешение, и когда-нибудь Джон увидит и поймет, чем я радостно пожертвовала ради них, правда ведь, солнышки мои?

На это жалостное обращение Дейзи отвечала что-то вроде «агу» или Деми издавал какой-то радостный крик, и Мег откладывала свои ламентации, чтобы предаться шумным материнским радостям, на какое-то время умерявшим ее одиночество. Но боль ее нарастала по мере того, как Джон все больше увлекался политикой и то и дело бегал к Скотту, чтобы обсудить с ним интересные проблемы, совершенно не сознавая, что Мег ужасно по нему скучает. Она ведь ни слова ему не говорила до тех пор, однако, пока ее матушка в один непрекрасный день не застала ее в слезах и не настояла на том, чтобы узнать, в чем дело, тем более что и до этого подавленное настроение дочери не ускользнуло от ее взгляда.

– Я никому не стала бы говорить об этом, мама, кроме вас, но мне действительно очень нужен совет, потому что, если с Джоном так будет продолжаться еще какое-то время, я смогу считать себя все равно что вдовой, – отвечала матери миссис Брук с уязвленным видом, осушая слезы нагрудничком Дейзи.

– Продолжаться как, моя дорогая? – встревоженно спросила ее матушка.

– Его нет дома целый день, а вечером, когда мне хочется его видеть, он постоянно уходит к Скоттам. Это несправедливо, что на мою долю выпадает самая трудная работа, а у меня совсем нет развлечений. Мужчины ужасные эгоисты, даже самые лучшие мужчины!

– Женщины тоже! Не вини Джона, пока не поймешь, в чем не права ты сама.

– Нельзя же счесть правильным то, что он мною пренебрегает?

– А разве ты им не пренебрегаешь?

– Как же так, мама? Я думала, вы будете на моей стороне!

– Конечно, поскольку я тебе сочувствую, но я все же полагаю, что вина в этом именно твоя, Мег.

– Не вижу в чем.

– А я покажу тебе. Скажи, Джон когда-нибудь пренебрегал тобою в те времена, что ты составляла ему компанию по вечерам, в его единственные часы досуга?

– Нет, но ведь теперь я не могу этого делать, с двумя малышами на руках.

– А я думаю, что ты могла бы, дорогая, и даже должна была. Могу я говорить вполне откровенно и не забудешь ли ты, что с тобой говорит твоя мама, которая не только тебя порицает, но и сочувствует тебе?

– Конечно же не забуду! Говорите со мною, маменька, словно я еще ваша маленькая Мег. Я часто чувствую, что сейчас, когда мои малыши требуют от меня столько всего, я нуждаюсь в учении гораздо больше, чем когда-либо прежде.

Мег придвинула свое низенькое кресло-качалку поближе к материнскому, и две женщины, почти не прерывая работы, лежавшей у них на коленях, покачивались и любовно беседовали, ощущая, что материнские чувства обеих более, чем когда-либо, укрепляют их всегдашнее единение.

– Ты всего-навсего повторила ошибку, какую делают многие молодые жены, – забыла о своем долге по отношению к мужу из-за любви к детям. Ошибка вполне естественная и простительная, Мег, но лучше ее исправить прежде, чем вы пойдете разными дорогами, ибо дети должны теснее сблизить вас, а не разлучить, будто они только твои и Джону лишь то и надлежит делать, что их содержать. Я видела все это в первые несколько недель, но была уверена, что со временем все наладится.

– Боюсь, что уже не наладится. Если я попрошу его оставаться дома, он решит, что я ревную, а я не хотела бы оскорбить его даже мыслью об этом, но совсем не знаю, как сказать ему все без слов.

– Сделай все таким приятным, чтобы ему не захотелось уходить. Моя дорогая, он ведь тоскует по своему маленькому дому, но без тебя дом ему – не дом, а ты вечно в детской.

– Да разве я не должна быть там?

– Ну не все же время. Слишком долгое заточение делает тебя нервозной, а тогда ты оказываешься ни на что иное не способной. Кроме того, ты обязана что-то делать и для Джона, не только для детей. Не пренебрегай мужем, не отлучай его от детской, но научи, как помогать тебе там. Его место – в детской, так же как и твое, и он необходим детям. Пусть он почувствует, что должен участвовать, играть там свою роль, и он преданно и с радостью возьмется это делать, и так будет лучше для вас обоих.

– Вы и в самом деле так думаете, мама?

– Я знаю это, Мег. Я это испытала и редко даю советы, не проверенные на практике. Когда вы с Джо были малышками, я вела себя точно так, как ты теперь, чувствуя, что не выполню своего долга, если не посвящу себя целиком вам. Бедный ваш отец погрузился в свои книги, поскольку я отказывалась от всякой предлагаемой им помощи, и оставил меня в полном одиночестве пытаться осуществлять этот эксперимент. Я боролась с трудностями изо всех сил, сколько могла, но сладить с Джо мне оказалось не по плечу, я чуть было не избаловала ее своим потаканием. Ты была очень слабенькой, а я так беспокоилась о тебе, что в конце концов и сама слегла. Тогда на выручку пришел ваш отец, спокойно во всем разобрался и стал таким замечательным помощником, что я сразу поняла свою ошибку и с тех пор просто не могла обходиться без него. Вот тебе наш секрет семейного счастья. Он не допускает, чтобы его дела отлучали его от мелких домашних забот и обязанностей, которые важны для всех нас, а я стараюсь, чтобы домашние неурядицы не ослабляли мой интерес к его занятиям. Каждый из нас во многом самостоятельно и в одиночестве выполняет свою работу, но дома мы работаем вместе – всегда.

– Да, маменька, это так. И мое заветное желание – стать для моего мужа и для моих детей тем, кем вы стали для своего мужа и для всех нас. Покажите мне как, и я сделаю все, что вы скажете.

– Ты всегда была моей самой послушной и понятливой дочкой. Ну что же, дорогая, на твоем месте я позволила бы Джону побольше управляться с Деми, ведь мальчику нужны физические упражнения, и начинать их никогда не бывает рано. Затем я бы сделала так, как я часто тебе предлагаю, – пусть Ханна приходит помогать тебе. Нянька она превосходная, ты вполне можешь доверить ей своих драгоценных малышей, а сама тем временем займешься приведением дома в порядок. Тебе необходимо двигаться, Ханна будет счастлива отдохнуть, а Джон снова обретет свою жену. Больше выходи из дома, будь веселой и деятельной, ибо это ты озаряешь солнечными лучами всю семью: если ты мрачна, в доме не бывает хорошей погоды! Еще я бы попыталась заинтересоваться всем тем, чем бы ни увлекался Джон: говори с ним, пусть он тебе читает, обменивайся с ним мыслями, помогайте друг другу в этом тоже. Не запирайся в коробке с лентами из-за того, что ты женщина, но постарайся понять, что происходит вокруг, и образовывай себя сама, чтобы участвовать в делах общества и мира, ибо они влияют и на тебя, и на твоих близких.

– Джон такой разумный, мама, боюсь, он сочтет меня глупой, если я стану задавать ему вопросы про политику и всякое такое.

– Я не верю, что он может так подумать. Любовь прикрывает множество грехов, да и кому же ты могла бы более свободно задавать вопросы, как не ему? Попробуй, и увидишь, не найдет ли он твое общество более приятным, чем ужины у миссис Скотт.

– Я так и сделаю. Бедный Джон, я и правда позорно им пренебрегала, только я ведь думала, что я права, а он никогда и слова не сказал.

– Он старался не быть эгоистичным, но чувствовал себя довольно заброшенным, как мне представляется. Сейчас у вас как раз такое время, Мег, когда молодожены часто расходятся, а на самом деле им в это время нужнее всего быть вместе, ведь первоначальная нежность скоро изнашивается, если не позаботиться о ее сохранении. И не бывает более прекрасного и драгоценного времени у родителей, чем первые годы крохотных живых существ, дарованных им для воспитания и обучения. Не допусти, чтобы Джон стал чужим для ваших малышей, ведь они сделают много больше для того, чтобы он был благополучен и счастлив в этом мире испытаний и искушений, чем что-либо другое, и благодаря им вы научитесь познавать и любить друг друга по-настоящему. А теперь, моя дорогая, до свидания. Обдумай эту занудную мамину проповедь, последуй ей, если она кажется тебе хорошей, и да благословит вас всех Господь.

Мег, разумеется, обдумала проповедь, нашла ее хорошей и последовала ей, хотя ее первая попытка осуществилась не совсем так, как она планировала. Конечно же, дети ее тиранили, ведь они управляли домом с тех пор, как обнаружили, что дрыганье ногами и вопли доставляют им все, чего они ни пожелают. Мамочка стала покорной рабыней их капризов, но папочка покорялся не так легко и периодически причинял страдания своей нежной супруге, пытаясь по-отечески дисциплинировать своего разбушевавшегося сына. Ибо Деми унаследовал крохотку от твердого характера собственного родителя (мы не решимся назвать это упрямством), и если в его маленькую головку приходила мысль что-то получить или что-то сделать, вся королевская конница и вся королевская рать не могли бы изменить намерение этой упорной маленькой головки. Мамочка полагала, что дорогое существо слишком мало, чтобы учить его побеждать свои предубеждения, однако папочка был убежден, что не бывает рано учиться послушанию. Так что «мастер Деми»[227] рано обнаружил, что, когда он принимается «болотца» с «па-а-пá», ему всегда достается больше, чем он рассчитывал. Тем не менее малыш, совсем как англичанин, уважал покорившего его человека[228] и любил отца, чье мрачное «нет-нет» было более впечатляющим, чем все нежные мамины шлепки.

Спустя несколько дней после разговора с матерью Мег решила устроить для Джона «приятный вечер». Она заказала кухарке хороший ужин, привела в порядок гостиную, красиво оделась и пораньше уложила детей спать, чтобы ничто не помешало ее эксперименту. К сожалению, однако, самым непобедимым предубеждением Деми было нежелание ложиться спать, и как раз в этот вечер он вознамерился буйствовать. Так что бедняжка Мег пела и укачивала, рассказывала сказки и испробовала весь запас усыпляющих хитростей, какие только могла изобрести, но все было тщетно, большие глаза малыша не желали смыкаться, и еще долго после того, как Дейзи погрузилась в сон, свернувшись крохотным пухленьким комочком добродушия, так ей свойственного, негодник Деми все лежал, уставившись на свет ночника с выражением лишающей всяких надежд бодрости на физиономии.

– Деми, ты полежишь тихонько, как хороший мальчик, пока мама сбегает вниз и даст бедному папе чашечку чаю? – спросила Мег сына, заслышав, как тихонько захлопнулась входная дверь и хорошо знакомые шаги на цыпочках проследовали в столовую.

– Деми тозе тяй? – вопросил Деми, готовясь принять участие в пиршестве.

– Нет, но я оставлю тебе немного маленьких пирожных на завтрак, если ты будешь бай-бай, как Дейзи, – пообещала Мег. – Будешь, мой хороший?

– Та-а! – И Деми плотно зажмурил глаза, будто пытаясь поймать сон и поторопить приход столь желанного дня.

Пользуясь удачным моментом, Мег выскользнула из детской и бросилась вниз с сияющим улыбкой лицом и с голубым бантиком в прическе, что особенно нравилось Джону, – приветствовать мужа. Он тотчас все это заметил и произнес в радостном изумлении:

– О, маленькая мама! Как мы веселы сегодня. Вы ждете гостей?

– Только тебя, дорогой.

– Разве у нас день рождения, годовщина или еще что-нибудь?

– Нет. Мне надоело быть вышедшей из моды неряхой, так что я решила приодеться – для разнообразия. Ты ведь всегда стараешься выглядеть получше, выходя к столу, каким бы усталым ты ни был, почему же мне не делать того же, если есть время?

– Я делаю это из уважения к тебе, моя дорогая, – объяснил ее старомодный муж.

– Так и я тоже, я тоже, мистер Брук, – рассмеялась его жена, выглядя при этом молодой и, как прежде, красивой. И она кивнула Джону из-за чайника.

– Ну, это все совершенно восхитительно, словно в былые наши времена! Вот это мне вполне по вкусу. Я пью за твое здоровье, моя дорогая! – И Джон отпил чаю из чашки с видом какого-то восторженного умиротворения, к сожалению весьма кратковременного, так как, едва он поставил свою чашку на стол, дверная ручка загадочным образом задребезжала и послышался тоненький голосок, нетерпеливо потребовавший:

– Акой дель! Деми пифой.

– Это наш негодный мальчишка. Я же велела ему спать без меня, а он взял и спустился по лестнице и простудится насмерть, топоча по холщовой дорожке босиком! – воскликнула Мег, поднявшись, чтобы ответить на призыв.

– Узе уто! – объявил Деми радостным тоном, войдя в столовую. Подол его длинной ночной рубашки, перекинутый через руку, свисал фестонами, кудряшки весело подскакивали, когда он запрыгал вокруг стола, бросая на «маленькие пирожные» любовные взгляды.

– Нет, еще не утро. Тебе надо лечь в кроватку и не беспокоить бедную мамочку. Тогда ты получишь маленькое пирожное, посыпанное сахаром.

– Деми люби па-апá, – заявил маленький хитрец, готовясь взобраться на отцовское колено и насладиться запретными радостями. Однако Джон покачал головой и произнес, обращаясь к Мег:

– Раз ты велела ему оставаться в детской и засыпать без тебя, заставь его это сделать, иначе он никогда не научится тебя слушаться.

– Да, конечно, Джон. Идем, Деми. – И Мег увела сынишку, испытывая сильное желание отшлепать маленького нарушителя спокойствия, который прыгал рядом с нею в радостном заблуждении, что получит взятку, как только они доберутся до детской. И он нисколько не был разочарован, ведь эта недальновидная женщина и в самом деле дала ему кусочек сахару, уложила в кроватку и укутала, запретив какие бы то ни было еще прогулки до наступления утра.

– Та-а! – отвечал Деми-клятвопреступник, радостно посасывая кусочек сахара и полагая свою первую попытку исключительно успешной.

Мег возвратилась на свое место в столовой, и ужин продолжался в весьма приятной атмосфере, когда маленькое привидение явилось снова и разоблачило преступления матери, дерзко потребовав:

– Исё сакал, ма-а-ма!

– Ну, так дело не пойдет, – заявил Джон, пытаясь ужесточить свое сердце по отношению к маленькому грешнику. – Мы не будем знать ни минуты покоя, пока этот ребенок не научится ложиться спать, когда следует. Ты сама уже давно превратила себя в рабыню – хватит. Дай ему один урок, и это закончится раз и навсегда. Уложи Деми в постель и оставь его, Мег.

– Он там не останется, он никогда там не остается, если я не сижу рядом.

– Я сам с ним управлюсь. Деми, отправляйся наверх и ложись спать, как мама тебе велит.

– Не-а! – ответствовал маленький бунтарь, ухватив заветное пирожное и начиная спокойно и дерзко его жевать.

– Никогда не смей так отвечать твоему папá! Я тебя отнесу, если ты не пойдешь сам.

– Уди! Деми не люби па-а-па! – И Деми поспешил укрыться в маминых юбках.

Однако даже это укрытие оказалось ненадежным, ибо его передали в руки врага с возгласом «Будь помягче с ним, Джон!», что вызвало у преступника отчаяние, ибо, если и ма-а-ма его покидает, значит Судный день уже у дверей. Лишенный недоеденного пирожного, обманутый в результатах своей шалости и отнесенный сильною рукою в ту самую ненавистную кровать, несчастный Деми не смог подавить гнев и открыто воспротивился своему папá: он брыкался и вопил что было мочи на всем пути наверх. Как только его уложили в постель на один бочок, он тотчас перевернулся, выкатился из постели с другой стороны и бросился к двери, но тут же был бесчестно захвачен подолом собственной маленькой тоги, и его снова уложили в постель. Этот веселый спектакль длился до тех пор, пока силы молодого человека не иссякли, после чего он принялся реветь во все горло. Сие упражнение голоса обычно покоряло Мег, но Джон не был тронут и сидел, не трогаясь с места, недвижимый как столб, каковой повсюду принято считать глухим. Ни уговоров, ни сахара, ни колыбельных, ни сказок, даже ночник был потушен, только красные отблески огня в камине оживляли «большую тьму», которую Деми рассматривал скорее с любопытством, чем со страхом. Новый порядок вещей представлялся ему отвратительным, и он взывал: «Ма-а-ма», все отчаяннее вопя, по мере того как его бушующий гнев утихал, а воспоминания о нежной рабыне становились у плененного автократа все ярче. Жалобные вопли, последовавшие за яростным ревом, донеслись до самого сердца Мег, и она, бросившись наверх, умоляюще попросила:

– Позволь же мне посидеть с ним. Он будет себя хорошо вести теперь, Джон.

– Нет, дорогая. Я сказал ему, что он должен засыпать, как ты ему велела, и он должен, даже если я просижу тут всю ночь.

– Да он же разболеется от такого рева! – упрашивала мужа Мег, упрекая себя за то, что покинула своего сынишку.

– Нет, не разболеется. Он так устал, что скоро заснет, и тогда эта проблема будет решена, потому что он поймет, что должен слушаться. Не вмешивайся, Мег. Я с ним управлюсь.

– Он мой ребенок, и я не позволю ломать ему характер таким жестким обращением.

– Он мой ребенок, и я не могу позволить, чтобы его душа была искалечена потаканием. Иди вниз, в столовую, дорогая, и оставь мальчика со мной.

Когда Джон заговаривал с нею таким властным тоном, Мег всегда подчинялась, и не было случая, чтобы она пожалела о своей уступчивости.

– Но разреши мне хоть разок поцеловать его, Джон, пожалуйста!

– Ну, разумеется. Деми, скажи: «Спокойной ночи, мамá», и пусть она пойдет отдохнуть, она очень устала, потому что весь день заботилась о вас.

Мег всегда настойчиво утверждала, что поцелуй приносит победу, так как после него Деми рыдает потише и лежит совершенно спокойно в ногах кровати, куда он обычно сползает, извиваясь в отчаянных душевных муках.

«Бедный мой малыш, он просто изможден рыданиями и желанием спать, я его укутаю и спущусь утешить Мег, облегчить ее душу», – подумал Джон, крадучись приближаясь к кровати в надежде найти там своего взбунтовавшегося наследника заснувшим.

Но бунтарь не спал, ибо в тот самый момент, как отец бросил на него осторожный взгляд, глаза Деми раскрылись, подбородочек задрожал, и малыш протянул к отцу руки и, покаянно всхлипывая, проговорил:

– Деми узе халофый…

Сидя на ступеньке лестницы за дверью детской, Мег не могла понять столь долго длившейся тишины, последовавшей за громкими рыданиями, и, представив себе все виды невообразимых несчастий, проскользнула в комнату, чтобы утихомирить собственные страхи. Крепко спавший Деми лежал вовсе не в обычной для него позе орла с распростертыми крыльями, а покорно свернувшись комочком в изгибе отцовской руки, ухватившись за отцовский палец, словно чутьем понял, что справедливость умеряется милосердием, и заснул пусть более опечаленным, но чуть более умудренным малышом, чем был прежде. Джон, захваченный таким образом, с почти женским терпением стал ждать, чтобы маленькая ручка расслабилась, и сам заснул, утомленный борьбою с собственным сыном сильнее, чем целым днем работы.

Мег постояла там, глядя на два любимых лица рядом на подушке и тихонько самой себе улыбаясь, затем выскользнула из детской и удовлетворенно подумала: «Мне никогда не следует бояться, что Джон может жестко обойтись с моими малышами. Он на самом деле хорошо знает, как с ними управляться, и сможет стать мне великолепным помощником, потому что справиться с Деми мне уже не под силу».

Когда Джон спустился наконец в гостиную, он ожидал увидеть там печально задумчивую или недовольную жену, но был приятно удивлен, обнаружив Мег умиротворенно отделывающей шляпку и желающей, чтобы он почитал ей про выборы, если он не очень устал. Джон тотчас понял, что в доме происходит некая революция, но весьма мудро решил не задавать никаких вопросов, зная, что Мег, совершенно бесхитростное маленькое создание, не способное ничего таить, даже если бы от этого зависела сама ее жизнь, и что поэтому ключ к тайне скоро объявится. Он с самой дружелюбной готовностью прочел ей длиннющую предвыборную дискуссию, а затем разъяснил все в самой своей ясной манере, Мег же старалась выглядеть глубоко заинтересованной, задавать умные вопросы и не позволять своим мыслям разбредаться, убегая от состояния страны к состоянию собственной шляпки. Однако в тайниках своей души она заключила, что политика ничуть не легче математики и что главная задача политиков состоит в том, чтобы ругать друг друга дурными словами. Но эти – чисто женские! – идеи она держала при себе, так что, когда Джон сделал паузу, Мег покачала головой и произнесла с дипломатической, как ей казалось, неопределенностью:

– Ну, я, право, не понимаю, к чему мы придем.

Джон рассмеялся и с минуту наблюдал, как она вывешивает на руке хорошенькое небольшое изделие из кружев и цветов и рассматривает его с истинным интересом, какого горячая речь мужа так и не смогла пробудить.

«Она пытается интересоваться политикой ради меня, ну и я постараюсь заинтересоваться дамскими шляпками ради нее, это будет только справедливо», – решил Джон Справедливый, а вслух спросил:

– Это очень красиво. Это называется «чепчик для завтрака»?

– Ах ты, мой дорогой! Это же шляпка! Моя самая лучшая, нарядная концертно-театральная шляпка!

– Прошу прощения, она такая маленькая, вот я и подумал, что это одна из тех вещиц, что ты иногда надеваешь, а они вечно улетают у тебя прочь. Как же она у тебя держится?

– Вот эти кружевные ленточки закрепляются под подбородком розовым бутоном, вот так! – И Мег проиллюстрировала свою речь, надев шляпку и глядя на мужа со спокойным удовлетворением, которое было совершенно очаровательно.

– Восхитительная шляпка, но я предпочитаю лицо, что под нею, оно снова выглядит молодым и радостным! – И Джон расцеловал это улыбающееся лицо, причинив великий ущерб розовому бутону под подбородком.

– Я рада, что она тебе нравится, ведь я хочу, чтобы ты взял меня как-нибудь вечером на один из новых концертов. Мне просто необходимо послушать музыку, мне нужно, чтобы меня «настроили». Возьмешь, Джон? Пожалуйста!

– Ну конечно же, со всею душой! И вообще всюду – куда тебе только будет угодно. Ты так долго сидишь взаперти, это несомненно принесет тебе огромную пользу, да и мне при всем при том доставит истинное наслаждение. Как вдруг это тебе в голову пришло, маленькая мама?

– А у меня на днях беседа с маменькой была, и я рассказала ей, что стала нервозной и раздражительной и все время в дурном настроении, а она сказала, что мне нужно сменить обстановку и уменьшить заботы, так что Ханна будет мне помогать с детьми, а я смогу больше заниматься домом и время от времени немножко развлекаться, чтобы раньше срока не превратиться в суетливую, надломленную старуху. Это пока что только эксперимент, Джон, и я хочу его провести – ради тебя столько же, сколько и ради себя самой, потому что ведь я совершенно позорно забросила тебя в последнее время. Так что я намерена сделать наш дом снова таким, каким он был раньше, если только смогу. Надеюсь, ты не возражаешь?

Вовсе не существенно, что именно сказал Джон, как и то, с каким трудом маленькая шляпка смогла избежать полного разрушения. Наше дело – всего лишь знать, что Джон, по-видимому, и не думал возражать, если судить по тем изменениям, какие стали постепенно происходить и в доме, и в его обитателях. Дом этот вовсе не превратился в рай земной – нет, ни в коем случае, но каждому в нем стало лучше и легче благодаря системе разделения труда. Дети процветали под отцовским управлением, так как точный и последовательный Джон установил порядок и послушание в королевстве Бебиленд, а Мег восстановила былое состояние духа, избавилась от нервозности с помощью множества необходимых занятий, некоторых приятных развлечений и долгих проникновенных бесед со своим разумным мужем. Дом снова становился все более похожим на домашний очаг, и Джону уже не хотелось уходить оттуда, если только он не брал с собою Мег. Скотты теперь приходили к Брукам, и все находили их маленький домик уютным и радостным, полным счастья, согласия и супружеской любви. Даже Сэлли Моффат полюбила бывать там. «У тебя всегда так спокойно и приятно, мне здесь хорошо, Мег», – обычно говорила она, грустным взглядом окидывая все вокруг, словно пытаясь отыскать волшебный талисман, которым смогла бы воспользоваться в собственном великолепном доме, полном великолепного одиночества, ибо там не было буйных, солнечнолицых ребятишек, а Нед жил в его собственном мире, где для Сэлли не нашлось места.

Такое семейное счастье не пришло к ним сразу, однако Джон и Мег нашли к нему ключ, и каждый год, прожитый ими вместе, учил их, как этот ключ лучше использовать, открывая сокровища истинной любви и взаимопомощи в семейной жизни, какими могут обладать даже самые бедные люди, но каких не могут купить самые богатые. Это тот вид «долгого ящика», в котором молодые жены и матери легко могут согласиться пребывать, вдали от треволнений и лихорадки суетного света, найдя там беззаветную любовь своих маленьких сыновей и дочерей, прильнувших к ней навсегда, не устрашаемых ни горем, ни бедностью, ни старостью, идущих бок о бок с ними и в добрую погоду, и в бурю, вместе с верным другом, который есть в самом лучшем смысле прекрасного древнего саксонского слова их «houseband» – «скрепа дома», муж, и познавая, как познала это Мег, что самое счастливое королевство для женщины – дом, а наивысшая ее честь – искусство им управлять, только не как королева, но как мудрая жена и мать.

Глава шестнадцатая. Ленивый Лоренс[229]

Лори отправился в Ниццу, намереваясь провести там всего неделю, но остался на целый месяц. Ему надоело бродяжничать по Европе в одиночестве, а давно привычное общество Эми, как ему казалось, придавало домашнее очарование чужестранному окружению, в котором и она играла свою роль. Он сильно скучал по семейной ласковости и шутливому «влюбленничанью», к которым привык у Марчей, и снова с наслаждением вкушал и то и другое, тогда как знаки внимания со стороны девиц-иностранок, какими бы лестными они ни были, не казались ему и вполовину столь же приятными, сколь сестринское обожание девиц Марч. Эми никогда не ласкалась к нему так, как другие сестры, но она была очень рада видеть его теперь и просто льнула к нему всей душой, чувствуя в нем члена своей горячо любимой семьи, о которой тосковала больше, чем пожелала бы признать. Естественно, что эти двое находили утешение в обществе друг друга и часто проводили время вместе, выезжая в коляске или верхом, прогуливаясь, танцуя или слоняясь без дела, ибо в Ницце никто не может быть очень занят делами в веселый летний сезон. Однако в то время, как они, по-видимому, совершенно беззаботно развлекались, оба, почти не сознавая того, совершали открытия и составляли мнение друг о друге. Эми с каждым днем все более и более возвышалась в глазах своего друга, а Лори, напротив, падал, и каждый из них почувствовал, что в действительности происходит, прежде чем это выразилось в словах.

Эми старалась быть приятной и преуспевала в своих стараниях, так как была благодарна за множество приятных сюрпризов, сделанных для нее Лори. Она платила ему в ответ мелкими услугами, какие с неописуемым очарованием умеют оказывать друзьям женственные женщины. Лори же не приходилось делать никаких усилий, он, пытаясь забыться, просто плыл по течению, что ему было довольно удобно, и полагал, что все женщины на свете обязаны говорить ему добрые слова, потому что одна из них оказалась к нему холодна. Ему не требовалось никаких усилий, чтобы быть щедрым, он мог бы подарить Эми все безделушки, имевшиеся в Ницце, если бы она согласилась их принять, однако он понимал, что она не сможет изменить мнения, какое теперь у нее о нем складывалось, и стал побаиваться ее проницательных голубых глаз, которые, казалось, наблюдают за ним с отчасти горестным, отчасти презрительным удивлением.

– Все отправились в Монако на целый день, а я решила остаться дома, написать письма. Но с ними уже покончено, и я собираюсь в Вальрозу, на этюды. Вы присоединитесь? – спросила Эми, выйдя к Лори, когда он, как всегда, неспешно вошел в салон-гостиную около полудня.

– Да, пожалуй. Только не слишком ли жарко для такой долгой прогулки пешком? – ответил он раздумчиво, ведь затененная салон-гостиная выглядела весьма соблазнительно после ослепительного солнечного сияния снаружи.

– Я предполагаю взять маленькую коляску, а править будет Батист, так что вам не придется ничего делать, кроме как держать свой зонтик и хранить в неприкосновенности свои перчатки, – заметила Эми, бросив саркастический взгляд на безупречные замшевые перчатки Лори – это было одно из его слабых мест.

– Тогда я с удовольствием присоединяюсь. – И он протянул руку за ее этюдником.

Но Эми сунула этюдник себе под мышку.

– Не беспокойтесь. Мне это вовсе не составит труда, а вот вам, как кажется, с ним не справиться.

Лори лишь приподнял брови и неспешным шагом последовал за нею, Эми же стремглав сбежала вниз. Однако когда они сели в коляску, Лори взял вожжи сам, позволив маленькому Батисту бездельничать, так что тот сидел, сложа руки, и мирно спал на своем высоком сиденье позади.

Эти двое никогда не ссорились. Эми была слишком хорошо воспитана, а Лори как раз в это время стал слишком ленив, так что минуту спустя он заглянул под поля ее шляпы с вопрошающим видом. Эми ответила ему улыбкой, и они продолжали совместный путь в самом дружелюбном расположении духа.

Прогулка в коляске оказалась чудесной, они ехали по извилистым дорогам, мимо живописных пейзажей и сцен, что доставляют такое наслаждение восприимчивому к красоте глазу. Тут – древний монастырь с доносящимся до них торжественным пением монахов. Там – голоногий пастух в деревянных сабо, островерхой шляпе и с грубой курткой, наброшенной на одно плечо, сидит на камне, играя на дудочке, пока одни из его коз скачут среди скал, а другие лежат у его ног. Кроткие, мышиного цвета ослики, нагруженные корзинами или тюками свежескошенной травы проходят мимо, порой с миловидной девушкой в capeline[230], усевшейся меж зеленых тюков, или со старой женщиной с прялкой, не перестающей прясть по пути. Смуглые, с ласковыми глазами ребятишки выбегают из древних каменных лачуг, предлагая букетики цветов или связки зеленых веток с апельсинами на них. Сучковатые оливы укрывают холмы своей темно-зеленой листвой, в садах золотятся плоды, и огромные алые анемоны обрамляют дорогу, а вдали за нею зеленые склоны и скалистые вершины Приморских Альп вздымаются круто и белоснежно на фоне ярко-голубого итальянского неба.

Вальроза – «Долина роз» – вполне заслуживает этого названия, ибо в климате непреходящего лета розы тут цветут повсюду. Они оплетают арки, просовываются сквозь брусья решетки огромных ворот, сладостным ароматом приветствуя проходящих, выстраиваются вдоль аллей, вьются меж лимонных деревьев и перистых пальм, вплоть до самой виллы на холме. Каждый тенистый уголок со скамьей, манящей вас присесть и отдохнуть, заполнен массою цветущих роз, в каждом прохладном гроте обитает мраморная нимфа, улыбающаяся вам сквозь вуаль из цветов, а каждый фонтан отражает темно-красные, нежно-розовые или белые розы, склоняющиеся к воде и улыбающиеся собственной красоте. Розы увивают стены дома, драпируют карнизы, взбираются на столбы и колонны и бушуют на балюстраде широкой террасы, откуда вы смотрите вниз, на солнечное Средиземное море и белостенный город на его берегу.

– Тут просто рай земной для медового месяца, правда? Видели вы когда-нибудь такие розы? – спросила Эми, остановившись на террасе, чтобы насладиться видом оттуда и пряным ароматом, то и дело долетавшим сюда с каждым дуновением ветерка.

– Нет, никогда, зато и не чувствовал таких шипов, – отозвался Лори, не вынимая большого пальца изо рта после неудачной попытки взять в плен одинокий алый цветок, оказавшийся для него недосягаемым.

– А вы попробуйте те, что растут пониже и выбирайте без шипов, – посоветовала Эми, сорвав три небольшие, кремового цвета розы, что звездочками усыпали стену позади нее. Она вдела их в петлицу Лори – в знак примирения, и с минуту он стоял, глядя на них с каким-то странным выражением, так как в итальянской глубине его натуры сохранилась чуточка суеверий, а он как раз тогда был в том состоянии полусладкой-полугорькой меланхолии, когда воображение людей молодых отыскивает значение в пустячках, а пищу для романтических предчувствий в чем и где угодно. Потянувшись за шипастой красной розой, он думал о Джо, потому что ей были к лицу яркие цветы и дома она часто носила розы вроде этой из его оранжереи. Кремовые розы, что Эми дала ему, итальянцы обычно вкладывают в руки умерших, но никогда не вплетают в свадебные венки, и на миг он задумался, был ли этот дурной знак предназначен Джо или ему самому. Однако в следующий момент его американский здравый смысл восторжествовал над сентиментальностью, и Лори рассмеялся гораздо веселее, чем Эми приходилось слышать с самого его приезда.

– Это хороший совет, вам лучше последовать ему и сберечь свои пальцы, – продолжала она, подумав, что его позабавили ее слова.

– Благодарствую, – шутливо отвечал он и через пару минут с полной серьезностью последовал ее совету.

– Лори, когда вы предполагаете вернуться к дедушке? – вскоре спросила она, усевшись на грубую скамью из неотесанного камня.

– Очень скоро.

– Вы уже говорили это. Дюжину раз за последние три недели.

– Осмелюсь напомнить, что краткий ответ спасает от бед.

– Он ведь вас ждет, и вам в самом деле следовало бы к нему поехать.

– Ну и гостеприимное же вы создание! Я знаю, что следует.

– Тогда почему же не едете?

– Врожденная испорченность, как я полагаю.

– Врожденная леность, хотите вы сказать? Это и в самом деле ужасно. – Эми глядела на него весьма сурово.

– Это не так дурно, как выглядит, ведь я только замучаю его, если приеду, так что мне лучше остаться и подольше мучить вас, вы гораздо легче это переносите, да фактически я подозреваю, что это вас даже вполне устраивает. – И Лори расположился отдохнуть на широкой закраине балюстрады.

Эми покачала головой, затем со смиренным видом раскрыла свой этюдник, решив, однако, отчитать «этого мальчишку», и через минуту начала снова:

– А чем вы сейчас заняты?

– Наблюдаю ящериц.

– Нет-нет! Я имела в виду, чем вы намерены и желаете заняться?

– Закурить сигарету, если вы позволите.

– Какой вы противный! Я не одобряю никаких сигар и разрешу вам курить только при условии, что вы позволите мне включить и вас в мой этюд. Мне нужна человеческая фигура.

– С превеликим удовольствием! И как же вы меня изобразите, в полный рост или труакар[231], стоящим на голове или на ногах? Я бы, со всем уважением, предложил позицию лежа, да еще включите и себя в этот этюд и назовите его «Dolce far niente»[232].

– Оставайтесь так, как есть, и можете даже спать, если вам угодно. Я собираюсь трудиться, сколько сил хватит, – заявила Эми самым энергическим своим тоном.

– Какой восхитительный энтузиазм! – И Лори склонился на пьедестал высокой каменной урны с видом полнейшего удовлетворения.

– Что бы сказала Джо, если бы увидела вас сейчас? – с раздражением спросила Эми, надеясь растормошить его упоминанием имени своей, еще более энергической сестры.

– Как всегда: «Идите домой, Тедди. Я занята!» – Он произнес эти слова со смехом, но смех прозвучал неестественно, и по лицу Лори прошла тень, упоминание столь привычного имени явно коснулось пока еще не затянувшейся раны. И тон его, и эта тень поразили Эми: она ведь видела и слышала такие сцены раньше, а теперь успела вовремя поднять на Лори глаза, чтобы увидеть новое выражение на его лице – жесткое, горькое, полное боли, разочарования и сожаления. Оно исчезло прежде, чем она успела хорошенько в него вглядеться, сменившись снова вялым безразличием. Некоторое время она смотрела на него как художник, с профессиональным удовольствием, думая о том, как он сейчас походил на итальянца, лежа, греясь на солнышке с непокрытой головой, с сонной южной мечтательностью во взгляде; казалось, он, предавшись грезам, совсем позабыл о ней.

– Вы похожи на изображение молодого рыцаря, навеки уснувшего на собственном надгробии, – произнесла Эми, тщательно перенося на бумагу строго очерченный профиль, четко выделяющийся на фоне темного камня.

– Хотел бы им быть!

– Глупое желание, ведь вы пока еще не вовсе испортили себе жизнь! Вы так изменились, Лори, что я порой думаю… – Тут она остановилась, с полузастенчивым-полупечальным видом, говорящим много больше, чем ее недосказанные слова.

Лори увидел и понял волнение любящей души, которое она не решилась выразить, и, глядя ей прямо в глаза, сказал так, как обычно говорил ее матери: «Все в порядке, мэм!»

Эти слова удовлетворили Эми и утихомирили те сомнения, что начали в последнее время ее беспокоить. Они к тому же очень ее тронули, и она показала Лори, что это так, сказав самым сердечным тоном:

– Я рада этому. Я не думала, что вы уж слишком дурно себя вели, но мне представлялось, что вы, возможно, много денег расшвыряли в этом ужасном Баден-Бадене, разбили себе сердце из-за какой-нибудь замужней француженки или ввязались в какую-нибудь свару, из тех, что у молодых мужчин принято считать необходимой принадлежностью поездки за границу. Не лежите долго там, на солнце, перейдите сюда, полежите на траве и «давайте подружимся», как говаривала Джо, когда мы забирались в угол дивана и делились секретами.

Лори послушно бросился на траву и принялся развлекаться, просовывая маргаритки за ленты лежавшей рядом с ним шляпы Эми.

– Я готов слушать секреты. – И он бросил на нее взгляд, полный явного интереса.

– У меня секретов нет. Можете начать сами.

– Ни одного, просто нечем похвастать! Я подумал, может, у вас есть какие-то новости из дома…

– Вы слышали все, что я получила в последнее время. А вы разве не часто получаете? Я думала, Джо посылает вам целые тома!

– Она очень занята. Я все время переезжаю с места на место. Невозможно регулярно писать, вы же понимаете. Так когда же вы возьметесь за свое великое произведение, Рафаэлла? – спросил он, резко меняя тему разговора после новой паузы, во время которой он подумал, что, возможно, Эми знает его тайну и хотела бы об этом поговорить.

– Никогда, – отвечала та с безнадежным, но решительным видом. – Рим напрочь лишил меня тщеславия, потому что, увидев там все эти чудеса, я почувствовала себя настолько ничего не значащей в жизни, что в отчаянии отказалась от всех моих глупых надежд.

– С какой же стати, Эми? С вашей энергией и талантом!

– Как раз поэтому! Талант ведь не гениальность, и никакая энергия, сколько бы ее ни было, не сделает его таковой. Я хочу либо стать великой, либо остаться ничем, я не желаю быть мазилой средней руки, так что и пытаться больше не собираюсь.

– И что же вы теперь собираетесь с собою делать, могу я спросить?

– Отшлифовать другие свои таланты и сделаться украшением общества, если представится такая возможность.

Подобные речи были вполне для Эми характерны; слова ее звучали дерзко, но ведь безудержная смелость к лицу молодым, а самонадеянность Эми имела под собою хороший фундамент. Лори улыбнулся: ему понравилось то, с какой решимостью она взялась осуществлять свое новое намерение, когда давно лелеемая мечта канула в небытие, да и то, что она не стала зря тратить время на ламентации.

– Прекрасно. Вот тут-то и является на сцену Фред Воун, как мне представляется?

Эми хранила благоразумное молчание, но на ее склоненном лице виделось смущение, и это заставило Лори подняться и сесть; и он произнес вполне серьезно:

– А сейчас я намерен поиграть в старшего брата и стану задавать вам вопросы. Можно?

– Я не обещаю на них отвечать.

– Ваше лицо ответит, если язык промолчит. Вы пока еще не стали совсем светской дамой и не умеете скрывать свои чувства, дорогая моя. До меня в прошлом году дошли слухи о вас с Фредом, и у меня создалось о том собственное мнение, что, если бы его так неожиданно не вызвали домой и он не задержался бы там так надолго, что-то такое из этого вышло бы, а?

– Не мне об этом судить, – последовал мрачный ответ Эми, однако губы ее не удержались от улыбки, а в глазах зажегся предательский огонек, свидетельствовавший, что она знает о своей власти и знание это доставляет ей удовольствие.

– Надеюсь, вы еще не помолвлены? – Лори вдруг стал выглядеть совсем-совсем как старший брат и заговорил очень серьезно.

– Нет.

– Но будете помолвлены, если Фред вернется и, как водится, опустится на колени, верно?

– Скорее всего.

– Значит, вы полюбили старину Фреда?

– Могла бы, если постараться.

– Однако вы не намерены стараться до определенного момента? Боже милосердный, какая неземная предусмотрительность!

– Он богат, он – джентльмен, у него великолепные манеры, – начала Эми, пытаясь быть совершенно хладнокровной, но чувствуя себя несколько пристыженной, несмотря на искренность своих намерений.

– Я понимаю. Быть украшением общества без денег невозможно, следовательно, вам нужно выйти замуж по расчету и так ступить на этот путь? Правильно, так и должно быть – ведь так принято в обществе. Только это весьма странно звучит в устах одной из дочерей вашей матушки.

– И тем не менее это правда.

Ответ был кратким, но спокойная решимость, с которой он был произнесен, как-то странно не вязалась с юной особой, его произнесшей. Лори сразу это почувствовал и снова опустился на траву, с ощущением ничем не объяснимого разочарования. Его взгляд и его молчание, как и некоторое тайное недовольство самой собою, рассердили Эми и побудили ее отчитать Лори незамедлительно.

– Мне хотелось бы, чтобы вы оказали мне любезность и немного встряхнулись, – резко заявила она.

– Так встряхните меня, будьте милочкой!

– И могла бы, если постараться! – По ее виду можно было решить, что ей очень хотелось бы сделать это без малейшего отлагательства.

– Так постарайтесь. Я даю вам свое позволение, – отвечал Лори, всегда радовавшийся возможности кого-то поддразнить и давно уже оторванный от столь любимого времяпрепровождения.

– Вы же рассердитесь через пять минут!

– Я никогда не сержусь на вас: ведь для огонька нужны два кременька. А вы мягки и холодны, словно снег.

– Да вы просто не знаете, на что я способна. Снег дает свет и яркость, создает фон и усиливает оттенки, если найти ему верное применение. А ваше равнодушие наполовину напускное, и хорошая встряска это доказала бы.

– Так трясите же, мне это не повредит, а вас, возможно, позабавит, как сказал рослый муж своей маленькой жене, когда та стала его колотить. Смотрите на меня как на этого мужа или как на ковер и колотите, пока сил хватит, если вам такие упражнения по сердцу.

Основательно раздосадованная собою и всей душой желавшая, чтобы Лори стряхнул с себя апатию, что так его изменила, Эми «навострила» и язык, и карандаш и приступила к делу.

– Мы с Фло придумали вам новое имя: Ленивый Лоренс. Как оно вам нравится?

Она думала, что это будет ему неприятно, но он лишь заложил руки под голову с невозмутимым: «Неплохо. Спасибо, леди».

– А хотите знать, как я по-честному о вас думаю?

– Изнемогаю от желания услышать!

– Так вот: я вас презираю.

Пусть бы Эми произнесла «Я вас ненавижу», но капризным или кокетливым тоном, Лори только рассмеялся бы, это ему могло бы даже понравиться, однако серьезное, почти печальное звучание ее голоса заставило его открыть глаза и поспешно спросить:

– Почему же? Объясните, прошу вас!

– Потому что при всех ваших возможностях быть порядочным, полезным и счастливым, вы непорядочны, бесполезны и несчастливы.

– Сильно сказано, мадмуазель.

– Если вам нравится, я продолжу.

– Милости просим, это весьма интересно.

– Я так и думала, что вам понравится. Люди эгоистические всегда любят беседовать о себе.

– Разве я эгоистичен?

Этот вопрос вырвался у Лори непроизвольно и прозвучал удивленно, так как единственное достоинство, которым он в себе гордился, была его щедрость.

– Да, вы очень эгоистичны, – спокойно и хладнокровно продолжала Эми, и это было намного эффективнее, чем если бы она говорила сердито. – Я вам покажу в чем, потому что я вас изучала, пока мы тут с вами резвились, но я вовсе не была вами довольна. Вот вы здесь, за границей, уже почти шесть месяцев, но не делали ничего, только зря тратили деньги и время и разочаровывали своих друзей.

– А разве человек не может получить немного удовольствия после четырехлетней зубрежки?

– Что-то не видно, чтобы вы его много получили. Во всяком случае, вам от этого вовсе не стало лучше, насколько я могу судить. Когда мы впервые здесь увиделись, я сказала, что вы изменились к лучшему, но сейчас я беру свои слова обратно, потому что, на мой взгляд, вы теперь и вполовину не так хороши, как были дома, когда я уезжала. Вы стали отвратительно ленивы, вам нравятся сплетни, вы тратите время на фривольности, предпочитаете, чтобы вас жалели и ласкали и обожали всякие глупые люди, вместо того чтобы быть любимым и уважаемым людьми мудрыми. С деньгами, талантами, с положением в обществе, с вашим здоровьем и красотой! Ах, вам нравится этот старый кумир – Тщеславие! Но ведь это все правда, и я не могу не сказать вам, что, обладая всеми этими великолепными вещами, которые вы могли бы с наслаждением использовать, вы не находите чем заняться, кроме как бездельничать, и вместо того, чтобы стать человеком, каким вы должны быть, вы стали всего лишь… – Тут она умолкла, но глаза ее были полны боли и сожаления.

– Святым Лоренсом[233] на решетке для пытки огнем, – добавил Лори, любезно заканчивая за нее недосказанную фразу. Однако отповедь Эми начинала свое воздействие, ибо в глазах его вдруг зажглись искорки тревоги, а равнодушное выражение лица сменилось полусердитым-полууязвленным.

– Я предполагала, что вы так все это и воспримете. Вы – мужчины – говорите нам, что мы ангелы, и утверждаете, что мы можем сделать вас такими, как нам угодно, но как только мы искренне пытаемся принести вам пользу, вы начинаете над нами смеяться и не слушаете, что и доказывает, чего на самом деле стоит ваша лесть.

Эми говорила это с горечью и повернулась спиной к досадившему ей мученику, простертому у ее ног.

Через мгновение страницу этюдника прикрыла рука, так что художница не могла больше рисовать, и голос Лори произнес, забавно имитируя тон раскаявшегося ребенка:

– Я буду хороший, ах, я буду хороший!

Но Эми не рассмеялась, она принимала все это всерьез и, постукав по протянутой над этюдом руке карандашом, очень трезво спросила:

– А вы не стесняетесь, что у вас такая рука? Она мягка и бела, словно женская, будто никогда ничего и не делала, а только носила самые лучшие перчатки от Жувена и рвала цветочки для дам. Хвала Небесам, вы все-таки не денди, и я рада видеть, что на вашей руке нет бриллиантов или больших перстней с печатками, только одно маленькое колечко, что давным-давно подарила вам Джо. Ах, моя родная, как я хотела бы, чтобы она была здесь! Она бы мне помогла.

– И я того же хочу!

Рука исчезла так же неожиданно, как появилась, а эхо желания Эми прозвучало так энергично, что удовлетворило даже ее. Она глянула вниз, на Лори, и вдруг новая мысль пришла ей в голову, но он лежал, прикрыв половину лица шляпой, словно затеняя его от солнца, а усы скрывали его губы. Эми видела только, что грудь его мерно поднимается и опускается в такт глубокому дыханию, возможно, это были вздохи, а рука с колечком укрылась в траве, словно пряча нечто слишком драгоценное или слишком ранимое, чтобы можно было о нем говорить.

В один миг разные недомолвки и мелочи обрели в уме Эми форму и значение и подсказали ей то, в чем никогда не признавалась ей сестра. Она вдруг припомнила, что Лори ни разу не заговаривал о Джо по своей воле, связала воедино тень, недавно пробежавшую по его лицу, перемену в его характере и то, что он носит маленькое старое колечко, которое никак не может служить украшением красивой мужской руки. Молодые девушки быстро прочитывают такие знаки и понимают их красноречивую весть. Эми и раньше подозревала, что в корне изменений кроются любовные неурядицы, теперь же она была в этом совершенно уверена. Проницательные глаза ее вдруг увлажнились, и, когда она заговорила вновь, тон был уже иной, ведь если она того хотела, голос ее звучал восхитительно мягко и доброжелательно.

– Я знаю, что не имею права говорить с вами так, Лори, и если бы вы не обладали самым чудесным нравом на свете, вы ужасно рассердились бы на меня. Но мы же все так любим вас и так гордимся вами, что для меня невыносима была сама мысль о том, что все у нас дома будут разочарованы в вас так же, как я, хотя, вероятно, такая перемена им может быть более понятна, чем мне.

– Я думаю, они поняли бы, – донеслось к ней из-под шляпы. Голос прозвучал мрачно, и это было не менее трогательно, чем рыдание.

– Им надо было предупредить меня, а не допускать, чтобы я тут наделала непростительных ошибок и взялась отчитывать вас, вместо того чтобы быть более доброй и терпимой, чем всегда. Мне никогда не нравилась эта мисс Рэндал, а теперь я ее просто возненавидела! – заявила хитроумная Эми, желавшая на сей раз точно выяснить факты.

– Да пусть ее повесят, эту мисс Рэндал! При чем тут она? – вскричал Лори, сшибая шляпу с лица и глядя на Эми так, что никаких сомнений по поводу его чувств к упомянутой леди не могло и быть.

– Прошу прощения, я подумала… – Тут Эми дипломатично умолкла.

– Да нет, ничего вы не подумали, вы прекрасно знали, что я никогда никого не любил, кроме Джо!

Лори произнес это в своей прежней пылкой манере и при этих словах отвернулся.

– Я так и предполагала, но поскольку они мне ничего ни про что не сообщали, а вы уехали, я решила, что ошибалась. И что же, Джо не была к вам доброжелательна? Как же так, я была уверена, что она любит вас всем сердцем.

– Она была доброжелательна, но не в том, в чем надо, и ее счастье, что она меня не любит, если я такой ничтожный человек, как вы считаете. Впрочем, это ее вина, можете ей так и сказать.

Жесткое, горькое выражение лица вернулось, когда Лори произносил это, что встревожило Эми, так как она не знала, какой бальзам можно здесь применить.

– Я была не права. Я ведь не знала. Мне очень жаль, что я была так раздражена, но я не могу не желать, чтобы вы получше переносили это, Тедди, дорогой мой!

– Не надо! Это Джо так меня называла! – И Лори быстрым жестом поднял руку, пытаясь остановить слова, сказанные свойственным Джо добродушно-укоризненным тоном. – Подождите, пока сами такого не испытаете, – добавил он совсем тихо, пучками вырывая траву из земли.

– Я восприняла бы это мужественно и, раз уж не заслужила любви, постаралась бы добиться уважения, – ответствовала Эми с уверенностью человека, ничего не знающего о таких вещах.

Надо сказать, что сам Лори льстил себе, полагая, что переносит все это на удивление хорошо – без стонов, без просьб о сочувствии, к тому же увезя свою беду в далекие края, чтобы изжить ее в одиночестве. Отповедь Эми представила ему все дело в ином свете, и впервые он увидел, что его поступки выказывают его самого слабым и эгоистичным, опустившим руки при первой же неудаче и укрывшимся в угрюмой безучастности. Он почувствовал, что его словно бы встряхнули, пробудив от печального сна, и он неожиданно обнаружил, что заснуть снова уже не сможет.

Через некоторое время он сел и спросил:

– Вы думаете, что Джо станет презирать меня так же, как вы?

– Стала бы, если бы увидела вас теперь. Почему бы вам не взять да сделать что-нибудь такое великолепное, чтобы она вас полюбила?

– Я вон из кожи лез, но все оказалось напрасно!

– Вы имеете в виду, что хорошо колледж окончили? Так этим вы не более как сделали то, что должны были сделать ради вашего дедушки. Стыдно было бы провалиться, затратив столько времени и денег на учебу, когда все на свете знали, что вы можете прекрасно успевать.

– Но ведь я и правда провалился, раз Джо меня не смогла полюбить, – начал было Лори, в отчаянии опуская голову на руку.

– Нет, это не так, и вы сами в конце концов так скажете, потому что это пошло вам на пользу и доказывает, что вы смогли бы что-то сделать, если бы постарались. Если бы только вы теперь поставили перед собою какую-то другую задачу, вы снова стали бы таким, как прежде, – крепким, сердечным, веселым и забыли бы о своей беде.

– Это невозможно.

– Попробуйте, и увидите. И незачем пожимать плечами, думая, мол, много она понимает в таких делах! А я и не претендую на мудрое понимание, просто я наблюдаю и вижу гораздо больше, чем вы могли бы себе представить. Потому что меня интересует опыт других людей, их состоятельность или несостоятельность, и, хотя объяснить этого я не могу, я все запоминаю и использую это для собственного блага. Любите Джо хоть до скончания ваших дней, если вам угодно, но не допускайте, чтобы ваша любовь вас испортила, ведь это жестоко – выкинуть столько прекрасных даров из-за того, что вам недоступен тот, который вам так нужен. Впрочем, я не собираюсь больше читать вам нотации, потому что знаю – теперь вы проснетесь и снова будете мужчиной, несмотря на то что эта девица оказалась столь жестокосердна.

Несколько минут оба они молчали. Лори сидел, поворачивая у себя на пальце маленькое колечко, а Эми добавляла последние штрихи к быстро сделанному рисунку, над которым трудилась во время разговора. Вскоре она положила листок на колено Лори и спросила:

– Как вам это? Нравится?

Лори взглянул и… улыбнулся – никак не мог удержаться: набросок был выполнен прекрасно – лениво распростертая на траве фигура с вяло-равнодушным лицом и полузакрытыми глазами, одна рука держит сигару, из которой вьется дымок, веночком обвивающий голову сонного мечтателя.

– Как хорошо вы рисуете! – сказал он с искренним удивлением, радуясь ее умению, и добавил с усмешкой: – Да, это я.

– Вы – как есть. А это – вы, как были.

И Эми положила рядом с первым другой рисунок, вовсе не так хорошо сделанный, но полный жизни и одухотворенности, что компенсировало многие его недостатки, и он так живо напоминал о прошедшем, что при взгляде на него лицо молодого человека вдруг совершенно изменилось. Это был всего лишь черновой набросок – Лори, укрощающий коня. Шляпа и пальто, каждая черточка активно действующей фигуры, решительное лицо и властный вид – все выражало энергию и было исполнено смысла. Прекрасное животное, только что приведенное к покорности, стояло, изогнув шею под туго натянутой уздой, одним копытом нетерпеливо ударяя о землю, и, навострив уши, точно прислушивалось к голосу того, кто только что его усмирил. В спутанной гриве, во взъерошенных ветром волосах наездника, в его напряженно прямой фигуре чувствовалось внезапно остановленное движение, сила, отвага и юношеское жизнелюбие. Все это резко контрастировало с ленивой грацией этюда «Dolce far niente».

Он ничего не сказал, однако в то время, как взгляд Лори переходил с одного рисунка на другой, Эми увидела, как лицо его вспыхнуло и он плотно сжал губы, будто прочел и воспринял преподанный ему новый небольшой урок. Это ее удовлетворило, и, не ожидая, чтобы он заговорил, она с обычной своей живостью сказала:

– А вы помните тот день, когда вы изображали Рейри[234] с Паком, а мы все были зрителями? Мег и Бет пугались, Джо аплодировала, а я сидела на заборе и вас рисовала. Я на днях отыскала тот набросок у себя в портфеле, немножко его подправила и сохранила, чтобы вам показать.

– Премного обязан. Вы сильно преуспели с тех пор, я вас поздравляю. Могу ли я осмелиться в этом «земном раю для медового месяца» высказать предположение, что в пять часов в вашем отеле время обеда?

Произнося это, Лори поднялся на ноги, улыбаясь, с поклоном возвратил ей этюды и взглянул на часы, будто желая напомнить Эми, что даже лекции о нравственности должны иметь конец. Он пытался возобновить свой прежний легкий, безучастный стиль, но теперь это стало явно напускным, ибо пробуждение оказалось гораздо более действенным, чем самому Лори хотелось бы признать. Эми тотчас ощутила холодок в его манере обращаться с нею и сказала себе: «Ну вот, я его обидела. Что ж, это только ему на пользу. Я рада, а если он меня возненавидит, мне будет жаль, но все это правда, и я не могу взять назад ни единого слова».

Они смеялись и болтали всю дорогу домой, и маленький Батист сзади, наверху, подумал, что месье и мадмуазель пребывают в замечательном настроении. Однако оба они чувствовали себя неловко. Дружеская близость была поколеблена, солнечное сияние омрачила тень, и, несмотря на видимую веселость, в душе у каждого из них поселилась тайная тревога.

– Мы увидим вас сегодня вечером, mon frere?[235] – спросила Эми, когда они расставались у дверей ее тетушки.

– К сожалению, я буду занят. Au revoir, mademoiselle[236]. – И Лори склонился, как бы желая – в чужестранной манере – поцеловать ее руку, что шло ему гораздо больше, чем многим другим мужчинам.

Что-то в его лице побудило Эми поспешно и горячо произнести:

– Нет, Лори, прошу вас, будьте самим собой со мною! Расстанемся по-старому, как в былые добрые дни. Я бы предпочла одно крепкое и сердечное английское рукопожатие всем сентиментальным французским приветствиям.

– До свиданья, дорогая. – И с этими словами, сказанными тем тоном, который ей так нравился, Лори ушел, сердечно, чуть не до боли, пожав ей руку.

На следующее утро, вместо обычного визита, Эми получила записку, которая вызвала у нее сначала улыбку, а потом вздох:

«Мой дорогой Ментор, прошу Вас передать мои прощальные приветствия Вашей тетушке и возрадоваться в душе, ибо Ленивый Лоренс отбыл к своему дедуле, как самый послушный из всех на свете внуков. Приятной Вам зимы, и пусть боги даруют Вам полный счастья медовый месяц в Вальрозе! Я думаю, Фред весьма много выиграет, получив такого „пробудителя“. Передайте ему это вместе с моими поздравлениями. Ваш благодарный Телемах»[237].

– Какой послушный мальчик! Я так рада, что он уехал, – сказала Эми с одобрительной улыбкой. В следующий миг физиономия ее вытянулась, так как, обведя взглядом пустую гостиную, она добавила с невольным вздохом: – Да, я рада, но как же я буду без него скучать!

Глава семнадцатая. Долина смертной тени[238]

Когда первая горечь осознания ослабела, семья приняла беду как неизбежность, и все старались переносить происходящее без уныния, помогая друг другу с той особой любовью, которая является в тяжкие времена, чтобы еще нежнее связать семью воедино. Они отгоняли личное горе, и каждый старался внести свою лепту, стремясь сделать последний год Бет счастливым.

Ей выделили самую приятную комнату в доме, и там было собрано все то, что она больше всего любила, – цветы, картины, ее рояль, маленький рабочий столик и ее любимые кошечки. Туда же отыскали путь любимые книги отца и маменькино глубокое кресло, конторка Джо, лучшие этюды Эми, а Мег каждый день приводила к ней своих малышей, устраивая им «паломничество любви» ради «тетечки Бет, чтобы для нее ярче сияло солнышко». Джон молча отложил некую сумму, желая получить возможность постоянно доставлять больной фрукты, какие она любила или очень хотела. Старая Ханна без устали изобретала для нее изысканные блюда, стараясь улестить ее капризный аппетит, то и дело роняя во время стряпни слезы, а из-за моря приходили маленькие подарки и веселые письма, приносившие, как казалось, теплое дуновение и благоухание из стран, не ведающих зимы.

Здесь, в этой комнате, и пребывала Бет, бережно лелеемая, словно фамильная святыня в особой раке, спокойная, всегда чем-то занятая, ибо ничто не могло изменить ее милую альтруистичную натуру, и даже готовясь покинуть эту жизнь, она старалась сделать ее более счастливой для тех, кого оставляла за собою. Ослабевшие пальцы никогда не бывали праздными, и одним из ее главных удовольствий было делать маленькие вещицы для маленьких школьников, каждый день проходивших то туда, то обратно, и ронять для них из своего окна то пару митенок для посиневших от холода детских ручек, то подушечку-книжечку для иголок, предназначенную маленькой матушке множества кукол, то многослойные перочистки для юных каллиграфов, с трудом пробирающихся сквозь дебри крючков и палочек, или альбомы для вырезок – тем глазам, что любят картинки, а также всякие другие приятные и нужные поделки, так что ребятишки, не слишком охотно карабкавшиеся вверх по лестнице школьных знаний, обнаружили, что путь их усыпан, можно сказать, цветами, и стали считать добрую дарительницу как бы своей волшебницей-крестной, что пребывает где-то наверху и ниспосылает им дары, чудесно отвечающие их вкусам и нуждам. Если Бет и ждала какой-то благодарности, она находила ее в сияющих физиономиях ребят, неизменно обращенных к ее окну, в кивках и улыбках, в смешных записочках, приходивших к ней, полных благодарности и клякс.

Несколько месяцев прошли очень счастливо, и Бет довольно часто, оглядевшись вокруг, говорила: «Как все это прекрасно!» Так бывало и когда они все вместе сидели в ее солнечной комнате, малыши Мег возились и щебетали на полу, маменька и сестры работали рядом, а отец читал им своим чудесным голосом из мудрых старых книг, которые были, казалось, преисполнены добрых и успокаивающих слов, столь же пригодных ныне, как и века тому назад, когда были написаны. Комната стала как бы маленькой домашней часовней, где отец-священник преподавал своей пастве трудный урок, какой должны выучить все живущие: он старался показать им, что любовь может быть утешена надеждой, а вера помогает смириться с неотвратимым. Простая проповедь эта проникала прямо в души тех, кто ее слушал, ибо вера священника жила в самом сердце отца, чей голос часто срывался, невольно придавая особую выразительность тому, что он говорил или читал.

Хорошо, что всем им дан был такой спокойный период, подготовлявший их к грядущим часам печали, так как Бет вскоре призналась, что «игла такая тяжелая», и отложила ее навсегда. Разговоры стали ее утомлять, лица беспокоили, боль потребовала внимания к себе, и ее безмятежный дух был трагически потревожен страданиями, обрушившимися на ее немощную плоть. О горе! Такие тяжкие дни! Такие долгие, долгие ночи! Какая боль в каждом сердце, какие отчаянные молитвы, когда те, что так нежно ее любили, были вынуждены видеть умоляюще простертые к ним исхудалые руки, слышать горестный крик: «Помогите мне! Ну помогите же мне!» – и сознавать, что помочь невозможно. Трагическое затмение безмятежно светлой души, пронзающая сердце борьба юной жизни со смертью… Но все это длилось недолго: прежняя безмятежность вскоре милосердно вернулась еще более прекрасной, чем когда-либо. С разрушением тела окрепла душа Бет, и, хотя девушка говорила мало, все окружающие поняли, что она готова, увидели, что их паломница, призванная первой, оказалась и самой достойной. Они ожидали вместе с нею, стоя на берегу, пытаясь разглядеть вдали Лучезарных[239], идущих встретить ее, когда она переправится через реку.

Джо никогда не оставляла сестру дольше чем на час с тех пор, как Бет сказала ей: «Я чувствую себя более сильной, когда ты здесь». Она спала в той же комнате на кушетке, часто пробуждаясь, чтобы подправить огонь в камине, накормить, приподнять, поухаживать за терпеливым созданием, редко о чем-нибудь просившем, чтобы «никому не доставлять беспокойства». Джо весь день проводила в комнате Бет, не допуская никого другого ухаживать за больною и гордясь тем, что ей выпала честь быть избранной для этого, сильнее, чем любой иной наградой, выпавшей ей на долю за ее жизнь. Эти часы явились для Джо не только драгоценным даром, но и принесли пользу, так как теперь ее сердце получило урок, в котором весьма нуждалось. Уроки терпения были так нежно ей преподаны, что она не могла не воспринять их: она научилась милосердию ко всем, обрела чудесную способность воистину простить и забыть чью-то недоброту и укрепила верность долгу, делающую самое тяжкое легким, и искреннюю, ничего не страшащуюся, не знающую сомнений веру.

Часто бывало, что, просыпаясь, она видела Бет читающей свою сильно потрепанную маленькую книжку, слышала, как сестра тихонько напевает что-то, чтобы как-то скоротать бессонную ночь, или замечала, как та прячет лицо в ладонях и слезы медленно стекают меж ее исхудалых прозрачных пальцев. Тогда Джо лежала, наблюдая за нею, и мысли ее были слишком глубоки для слез[240], ведь она понимала, что Бет просто и неэгоистично, как ей всегда было свойственно, пытается отлучить себя от столь любимой привычной жизни, приспособиться к жизни грядущей с помощью священных слов утешения, тихих молитв и музыки – всего, что она так любила. То, что Джо увидела здесь, повлияло на нее больше, чем самые мудрые проповеди, самые священные псалмы, самые пламенные молитвы, какими бы голосами они ни были произнесены. Ведь глаза, омытые горькими слезами, и горюющее сердце, смягченное нежной любовью, помогли ей увидеть и осознать всю красоту жизни, прожитой ее сестрою, – жизни без особых событий и стремлений, однако исполненной истинных достоинств, что «цветут порою и в пыли»[241], – полного забвения себя, что заставляет Небеса замечать и помнить самых смиренных на земле скорее, чем других, а ведь это и есть успех, достижимый для всех.

Однажды вечером, просматривая книги у себя на столике в поисках чего-то, что помогло бы ей забыть о смертельной усталости, переносить которую было не менее тяжко, чем боль, Бет перелистывала страницы своей давней любимицы – книжки «Путешествие пилигрима», и нашла там листок, исписанный каракулями Джо. Ее внимание привлекло имя сестры и то, что строки на листке расплылись, отчего Бет почувствовала уверенность, что на листок падали слезы.

«Бедняжка Джо! Она так крепко спит, не стану будить ее и спрашивать позволения. Она всегда показывает мне все свои вещи, не думаю, что она обидится, если я просмотрю и эту», – решила Бет, взглянув на сестру, лежавшую на коврике перед камином, с каминными щипцами под боком, готовая в любую минуту проснуться, если вдруг вывалится из огня кусок полена.

МОЯ БЕТ

Ты ждешь, живя в тени спокойно,

Чтоб благой явился свет,

Освящаешь предостойно

Дом, где ныне мира нет.

Горе, радости земные

Исчезают без следа,

Словно всплески голубые,

Как бегучая вода

Меж брегов реки глубокой

И торжественной на вид,

Где, готова к жизни новой,

Наша Бет теперь стоит.

О сестра, ты покидаешь

Мир людских забот и бед,

Завещай, коль пожелаешь,

То, чего у меня нет:

Те достоинства, какие

Жизнь украсили твою,

Незлобивость и терпенье,

Верность долгу и смиренье,

Силу воли, стойкость к боли

И отсутствие сомненья

Даже бездны на краю,

И частичку светлой, мудрой,

Доброй храбрости твоей,

Что тропу труда и долга

Облегчает для людей.

Твой мне дай характер милый,

Что с небесной добротой

Все прощает всем с любовью,

И, прошу, прости мне мой!

Так наше расставанье по крупице

Теряет что-то от своей ужасной боли:

Уча урок свой, хоть и поневоле,

Я боль утраты возмещу сторицей.

Ведь это горе может нрав мой дикий

В спокойнейший характер превратить,

Дать жизни новое, благое вдохновенье,

Добром наполнить каждое мгновенье

И в мир духовный, взору неподвластный,

Заполнив душу сей мечтой прекрасной,

Бестрепетную веру укрепить.

Отныне, часто за реку взирая,

Гораздо больше видеть стану я,

Любимая душа, моя родная,

На берегу другом ты будешь ждать меня.

Надежда с верой, обострившиеся в горе,

Хранителями встанут надо мной,

Как ангелы, и Бет – моя опора –

Руками ангелов введет меня Домой[242].

Расплывшиеся, в кляксах, очень слабые и полные неточностей в ритме и рифмах строки вызвали у Бет чувство невыразимого удовольствия, и лицо ее приняло спокойное выражение, ибо главным ее сожалением было то, что она слишком мало успела в жизни сделать, а стихи Джо, казалось, уверяли ее, что жизнь ее не была бесполезной и что ее смерть не принесет в семью того безмерного отчаяния, какого она страшилась.

Она сидела, спрятав сложенный листок меж ладоней, когда обгоревшее полено вдруг выкатилось из огня. Джо тут же вскочила, возродила в камине пламя и, крадучись, приблизилась к постели Бет, надеясь, что та спит.

– Я не сплю, но я так счастлива, моя дорогая! Смотри – я нашла вот это и прочла. Я знала, что ты не станешь сердиться. Неужели я была для тебя и правда такой, Джо? – с застенчивой искренностью грустно спросила Бет.

– Ах, Бет, еще бы! И даже более того! – И голова Джо опустилась на подушку рядом с головою сестры.

– Теперь я перестану считать, что прожила свою жизнь напрасно. Я вовсе не такая хорошая, как ты обо мне думаешь, но я все же старалась делать все как надо. А сейчас, когда уже поздно даже начинать делать что-то получше, такое утешение узнать, что кто-то так меня любит и чувствует, что я хоть в чем-то смогла помочь.

– Больше, чем кто бы то ни было другой на свете, Бет. Я всегда считала, что не смогу позволить тебе уйти, однако теперь я учусь понимать, что я тебя все равно не теряю, что ты становишься для меня чем-то гораздо большим, чем когда-либо, и что смерть не способна разлучить нас, хотя и кажется, что разлучает.

– Я знаю, что не способна, и я ее уже не страшусь, ведь я уверена, что останусь по-прежнему твоей Бет, что буду любить и помогать тебе больше, чем прежде. А ты должна занять мое место рядом с папой и мамой, когда я уйду. Они прибегнут к тебе – не оставь их без своей заботы, а если тебе станет трудно одной делать это, не забывай, что я о тебе помню и что ты будешь счастливее в этих трудах, чем в сочинении великолепных книг или в лицезрении разных стран мира, ведь любовь – единственное, что мы можем унести с собою, когда уходим. А это так облегчает уход.

– Я буду стараться, Бет. – И тотчас, с места не сходя, Джо отреклась от прежних стремлений и посвятила себя новым и лучшим, признав тщету иных желаний и чувствуя благостное утешение в убеждении, что любовь бессмертна.

Пришли дни весны – и прошли, небо прояснилось, зазеленела земля, цветы расцвели довольно рано, и птицы вернулись вовремя, чтобы попрощаться с Бет. А она, словно усталое и доверчивое дитя, льнула к тем рукам, что вели ее по всей ее жизни, – ведь это отец и мать вели ее теперь через Долину смертной тени, чтобы передать затем в руки Господа.

В реальной жизни, в отличие от книг, редко случается так, чтобы умирающие уходили в мир иной с памятными словами, с прозрениями или с просветленными лицами, и те, кому приходилось провожать много отходящих душ, знают, что к большинству из них конец приходит так же естественно и просто, как сон. Как и надеялась Бет, «отлив» прошел легко и свершился в темный предрассветный час. У той же груди, где она сделала свой первый вздох, она тихо издала и свой последний, без прощальных слов, только с одним полным любви взглядом, с одним чуть слышным вздохом.

Со слезами и молитвами отец и мать вместе с сестрами нежными руками приготовили Бет к тому долгому сну, что никогда больше не будет нарушен болью. Благодарные взоры их видели, что прекрасная безмятежность очень скоро сменила на ее лице выражение трогательного терпения, столь долго надрывавшего их сердца, и с чувством благоговейной радости они подумали, что смерть к их любимой явилась как милосердный ангел, а не как устрашающий призрак.

Когда наступило утро, впервые за много месяцев в камине не было огня, место Джо опустело и в комнате царили неподвижность и тишина. Однако совсем рядом, за окном, радостно пела птица, там, под окном, только что расцвели подснежники, а весеннее солнце посылало в комнату свои яркие лучи, словно благословляя безмятежно спокойное лицо на подушке, лицо, преисполненное теперь такой умиротворенности, что те, кто ее любил, улыбались сквозь слезы и благодарили Бога за то, что Бет наконец хорошо.

Глава восемнадцатая. Учимся забывать

Отповедь Эми пошла Лори на пользу, хотя, разумеется, он очень долго не мог этого признать. Мужчины редко признают такое, ибо, когда «венцам творения» советуют женщины, они не принимают совета, пока не убедят себя в том, что они сами именно так и намеревались поступить. Затем они следуют этому совету и, если все идет успешно, отдают немощнейшему сосуду[243] лишь половину чести за успех. Если же случается неудача, то они щедро возлагают на советчицу всю вину целиком. Лори отправился к деду и несколько недель настолько преданно вел себя по отношению к нему, что старый джентльмен похвалил климат Ниццы, столь благотворно повлиявший на внука, и заявил, что тому стоит подвергнуться этому влиянию снова. Ни о чем лучшем молодой джентльмен и мечтать не мог, но после отповеди, полученной от Эми, его туда и слонами было бы не затащить. Гордость это запрещала, и, как только желание поехать туда особенно усиливалось, он противился ему, подкрепляя свое решение воспоминанием о словах, оставивших у него самое горькое впечатление: «Я вас презираю!» и «Почему бы вам не взять да сделать что-нибудь, такое великолепное, что заставило бы ее полюбить вас?».

Лори столь часто возвращался мыслями к этой проблеме, что вскоре дошел до того, что признал собственную эгоистичность и леность, сочтя, однако, что, когда у человека большое горе, он может позволить себе любые удовольствия и испытать все возможные капризы судьбы, пока не изживет это горе. Он чувствовал, что его незадавшиеся чувства теперь уже совершенно мертвы и ему ничего более не остается, как преданно носить вечный траур вдовца, хотя у него и нет возможности носить этот траур открыто. Джо его никогда не полюбит, но он мог бы заставить ее его уважать, им восхищаться, если совершит нечто такое, что доказало бы ей: никакое «нет!» ни одной девушки не способно испортить ему жизнь. Он всегда намеревался что-то совершить, и совет Эми здесь был совершенно ни при чем. Лори просто ждал, пока вышеупомянутые незадавшиеся чувства окажутся приличным образом преданы земле. Поскольку это свершилось, он вполне готов «укрыть от глаз израненное сердце и дальше продолжать свой тяжкий труд»[244].

Подобно Гёте, когда тот испытывал «блаженную печаль»[245] и изливал это чувство, вкладывая его в песнь, Лори решил забальзамировать свою горестную любовь в музыке и сочинить Реквием, который встревожит душу Джо и растопит сердце каждого, кто его услышит. Посему, когда старый джентльмен, находя, что внук снова стал беспокоен и подвержен частой смене настроений, велел ему уехать, Лори отправился в Вену, где у него были друзья-музыканты, и усердно взялся за работу с твердым намерением добиться признания. Но то ли его горе оказалось слишком велико для бальзамирования в музыке, то ли музыка слишком бесплотна, чтобы принять в себя и сохранить его смертельную скорбь, но только он осознал, что Реквием в данное время ему не под силу. Вполне очевидно, что разум его пока еще не пришел в рабочее состояние, мысли должны как следует проясниться, ибо довольно часто, когда он напевает жалобную мелодию, он неожиданно переходит к танцевальному мотиву, живо напоминающему о рождественском бале в Ницце и особенно о грузном французе. Это весьма эффективно и положило – на какое-то время – конец работе над трагической композицией.

Тогда он решил взяться за оперу, ведь поначалу ничего не было такого, что казалось бы ему невозможным, однако и здесь его одолевали непредвиденные трудности. Он хотел сделать героиней оперы Джо и призывал свою память снабдить его самыми нежными воспоминаниями и романтическими сценами из истории его любви. Но память оказалась предательницей, словно одержимой наваждением и питающей к девушке какое-то противоположное чувство: она приносила ему одни лишь странности Джо, ее промахи и причуды и стремилась представить ее в совершенно не допускающем сентиментальности виде: выбивающей коврики, с головой, повязанной фуляровым платком, забаррикадировавшей себя от него диванной подушкой или же обливающей его холодной водой а-ля миссис Гаммидж… и тогда неудержимый хохот портил печальную картину, которую Лори так стремился создать. Джо не желала умещаться в оперу ни за какие деньги, и ему не оставалось ничего иного, как оставить ее в покое со словами: «Молвить не в обиду, ну и мука же с этой девчонкой!» – и схватить себя за волосы, как подобает отчаявшемуся композитору.

Когда же он оглянулся вокруг в поисках другой, менее неподатливой девицы, каковую можно было бы обессмертить в мелодии, память тотчас предложила ему одну такую с самой услужливой готовностью. У этой тени оказалось много лиц, но у нее всегда были золотистые локоны, ее окутывало прозрачное облако, и она плыла пред его мысленным взором в увлекательном хаосе из роз, павлинов, белых пони и голубых лент. Лори не дал этому благодушному видению никакого имени, но взял его в качестве своей героини и вскоре очень к этой героине привязался, да она и стоила того, так как он наделил ее всеми талантами и добродетелями на свете и провел невредимой через такие испытания, что совершенно уничтожили бы любую смертную женщину.

Благодаря этому вдохновению Лори некоторое время продолжал свой труд без сучка без задоринки, однако работа постепенно утрачивала свое очарование, он забывал сочинять музыку и сидел, задумавшись, с пером в руке или бродил по веселящемуся городу с целью найти новые идеи и освежить свой ум, который, казалось, в эту зиму находился в несколько неустойчивом состоянии. Он успел сделать не так уж много, но очень много размышлял и пришел к выводу, что с ним, вопреки ему самому, происходит какая-то перемена. «Вероятно, во мне закипает гениальность. Пусть закипает потихоньку, посмотрим, что из этого выйдет», – сказал он себе, в то же время втайне подозревая, что речь может идти вовсе не о гениальности, а о чем-то гораздо более обыкновенном. Чем бы это ни оказалось, оно закипало явно с какою-то целью, ибо его все сильнее и сильнее стала тревожить собственная беспорядочная жизнь, он затосковал по какому-нибудь настоящему, честному делу, каким он смог бы заняться, отдавшись ему и душою и телом. В конце концов он пришел к мудрому заключению, что не всякий любящий музыку человек способен стать композитором. Возвратившись с одной из великих опер Моцарта, великолепно поставленной в Королевском театре, он просмотрел свое сочинение, сыграл несколько самых удачных пассажей, посидел, устремив взгляд на бюсты Мендельсона, Бетховена и Баха, которые, в свою очередь, благосклонно взирали на него. Затем, поддавшись порыву, принялся страницу за страницей рвать ноты собственного творения и, когда последние клочки бумаги вылетели из его рук, серьезно сказал самому себе:

– Она права – талант еще не гениальность, и ты не можешь сделать его таковой. Гениальная музыка выбила из меня тщеславие точно так, как Рим избавил от него Эми, и я не стану больше обманываться. Но что же мне делать теперь?

Казалось, что на этот вопрос ответить очень трудно, и Лори даже пожалел, что ему не нужно зарабатывать себе на хлеб насущный. Теперь ему, более чем когда-либо прежде, представлялась удобная возможность «пойти ко всем чертям», как он яростно когда-то выразился, ибо денег у него имелось много, а делать ему было нечего, а Сатана, как говорится, обожает находить занятия для полных и праздных рук. Беднягу Лори соблазны окружали со всех сторон, и снаружи и внутри, однако он вполне удачно противился им, ибо, при всей его любви к свободе, он еще более ценил преданность и доверие, так что его обещание деду и желание иметь возможность с честным взглядом сказать женщинам, так его любившим: «Все в порядке!», помогали ему сохранять стойкость и благополучие.

Вполне вероятно, что некая миссис Гранди заметит: «Да не поверю я в это ни за что. Мальчишки – всегда мальчишки, а молодые мужчины должны перебеситься, и женщинам незачем ждать от них чудес». Разумеется, вы не поверите, миссис Гранди, но это все же правда. Женщины совершают множество чудес, и я глубоко убеждена, что они даже способны поднять уровень человечества уже хотя бы тем, что откажутся повторять подобные поговорки. Пусть мальчишки остаются мальчишками, и чем дольше, тем лучше, и пусть молодые мужчины стремятся перебеситься, если им это необходимо. Но матери, сестры и женщины-друзья могут помочь этим последним сократить сроки и не позволить самому процессу нанести слишком большой вред, поверив – и показав, что верят, – в возможность приверженности мужчин тем достоинствам, что делают их в глазах лучших женщин самыми мужественными мужчинами на свете. Если такое убеждение – всего лишь чисто женская иллюзия, оставьте нас наслаждаться ею, пока мы можем это делать, ибо, исчезни она, половина красоты и романтичности жизни исчезнет с нею и горестные предчувствия омрачат все наши надежды на смелых, нежных душою подрастающих мальчиков, которые пока еще любят своих матерей больше, чем самих себя, и не стыдятся признавать это.

Лори полагал, что задача забыть его любовь к Джо потребует напряжения всех его сил и способностей на много лет вперед, но, к великому своему удивлению, обнаружил, что ему становится с каждым днем все легче и легче. Поначалу он отказывался этому поверить, сердился на самого себя, не мог понять, что происходит, но ведь эти наши сердца – вещь такая любопытная и противоречивая, а время и человеческая природа творят над нами собственную волю, не испрашивая на то нашего согласия. Сердце Лори не желало болеть. Рана упорно заживала с такой быстротой, что ему оставалось только поражаться, и вместо того, чтобы стараться забыть, он обнаружил, что старается вспоминать. Такого оборота событий он никак не ожидал и оказался к нему совершенно не готов. Он стал отвратителен самому себе, был удручен собственным непостоянством и полон странного разочарования, смешанного с чувством облегчения оттого, что так скоро смог оправиться от столь невероятного удара. Он с великим тщанием перемешивал тлеющие угольки своей утраченной любви, но они не желали разгораться в пламя. От них шло всего лишь приятное сияние, согревавшее его и несшее с собою что-то доброе, не вызывая лихорадочного возбуждения, так что ему пришлось, хоть и неохотно, признать, что его мальчишеская страсть понемногу превращается в гораздо более спокойное чувство, очень нежное, чуть печальное и пока еще немного обиженное, но обида должна была со временем пройти, оставив лишь братскую любовь, которая продлится до скончания дней.

Когда, в ходе его размышлений, ему явились слова «братская любовь», он улыбнулся и взглянул на портрет Моцарта, что висел прямо перед ним.

«Ну что же, он был человек великий, но когда не смог получить одну сестру, он взял другую и был счастлив».

Лори не произнес этих слов вслух, но он так подумал, однако в следующую же минуту поцеловал старенькое колечко на своем мизинце и сказал себе:

– Нет, я этого не сделаю! Я не забыл, я никогда не смогу. Я снова попытаюсь, и если и на этот раз сорвется, вот тогда…

Оставив эту фразу незаконченной, Лори схватил бумагу и перо и написал Джо, что не может ни на чем остановиться, ни за что взяться, пока у него остается хотя бы малая толика надежды, что она когда-нибудь изменит свое решение. Не сможет ли она, не захочет ли она… не позволит ли она ему возвратиться домой и быть счастливым? Ожидая ответа, он ничего не делал, однако был полон энергии, так как им овладело лихорадочное нетерпение. Наконец ответ пришел и весьма эффективно направил его мысли в одну точку, ибо Джо решительно не смогла и не захотела. Она была поглощена заботами о Бет и не желала слышать ни слова о любви – никогда. Далее она просила его быть счастливым с какой-нибудь другой девушкой, но сохранить маленький уголок в его сердце и для любящей его сестрицы Джо. А в постскриптуме она выразила свое желание, чтобы он не говорил Эми, что Бет стало хуже, что к весне Эми сама вернется домой и незачем омрачать ей последние дни за границей. Времени, слава богу, еще достаточно, но пусть Лори пишет Эми почаще, не давая ей чувствовать себя одинокой, беспокоиться и тосковать по дому.

«А я и сам того хочу, напишу сейчас же. Бедная девочка, боюсь, ее возвращение домой будет таким печальным!» И Лори раскрыл свой секретер так, словно письмо к Эми было достойным завершением фразы, не оконченной несколько недель тому назад.

Однако письма в тот день он писать не стал, потому что, когда он принялся разбирать свои самые нужные бумаги, ему попалось на глаза кое-что, сразу изменившее его намерение. Замешавшись среди счетов, паспортов и разных деловых бумаг, в одном из отделений секретера лежали несколько писем от Джо, а в другом – три записки от Эми, тщательно перевязанные ее голубой ленточкой и нежно напоминающие об увядших розочках – тех, что она дала ему в Вальрозе, а он их тогда сохранил. Полураскаиваясь и полупосмеиваясь, Лори отобрал все письма Джо, тщательно их разгладил, сложил и аккуратно уложил в один из маленьких ящичков секретера, постоял с минуту, задумчиво поворачивая колечко на мизинце, потом медленно его снял, положил на письма, запер ящик и отправился слушать торжественную мессу в собор Святого Стефана, чувствуя себя так, словно только что свершились похороны, и, хотя это не было тяжкой бедой, месса казалась ему более подобающим времяпрепровождением, чем писание писем очаровательным юным леди.

Тем не менее письмо вскоре было отправлено, и на него тут же пришел ответ, так как Эми тосковала по дому и призналась ему в этом с самой восхитительной откровенностью. Переписка пышно расцветала, всю раннюю весну письма летели и туда, и сюда с безупречной регулярностью. Лори продал бюсты композиторов, сделал «спички» из обрывков своей оперы и вернулся к деду в Париж, надеясь, что кто-нибудь вскоре туда приедет. Ему отчаянно хотелось поехать в Ниццу, но он не собирался этого делать, пока его не пригласят, а Эми не приглашала его, так как у нее в это время происходили некие собственные небольшие переживания, из-за которых она очень желала избежать испытующих взоров «нашего мальчика».

Фред Воун вернулся и задал ей тот вопрос, на который она когда-то решила ответить: «Да! Благодарю вас!», но теперь сказала «Благодарю вас, нет!» – вполне доброжелательно, но твердо, ибо, когда время ответа пришло, отвага ее покинула и она вдруг обнаружила, что необходимо нечто большее, чем деньги и высокое положение, чтобы утолить то новое томление, что переполняло ее сердце любовными надеждами и опасениями. Слова «Фред неплохой парень, Эми, но не из тех мужчин, каких вы могли бы полюбить…» и лицо Лори, когда он их произносил, все время вспоминались ей столь же неуклонно, как и ее собственные, когда она – пусть не словами, но взглядом – ответила ему: «Я выйду замуж по расчету». Теперь все это ее тревожило, ей хотелось бы взять свои слова и взгляд обратно, это было так неженственно! Ей не хотелось, чтобы Лори счел ее бессердечной светской особой. Ей теперь уже и вполовину не так сильно хотелось стать украшением общества, как быть женщиной, достойной любви. Она радовалась, что он не возненавидел ее за то, что она наговорила ему столько ужасных вещей, но воспринял их просто прекрасно и стал к ней еще добрее, чем раньше. Его письма были для нее таким утешением, ведь письма из дома приходили вовсе не регулярно, а когда все-таки приходили, не могли и наполовину удовлетворить ее так, как письма от Лори. Отвечать на них было не только удовольствием, но и долгом, ведь бедный мальчик был покинут и одинок и нуждался в ласке, поскольку сердце упрямой Джо по-прежнему оставалось каменным. Джо следовало бы сделать над собою усилие и попытаться полюбить Лори. Вряд ли это было бы так уж трудно: очень многие гордились бы и радовались, если бы такой милый юноша их полюбил. Но ведь Джо никогда в жизни не поступает так, как другие девушки, так что ничего иного не остается, как быть к нему очень доброй и относиться как к брату.

Если бы ко всем братьям относились так, как в этот период относились к Лори, они представляли бы собою гораздо более счастливое человеческое племя, чем то, что ныне. Теперь Эми уже не читала нотаций. Она интересовалась его мнением по всем вопросам, расспрашивала обо всем, что он делал, дарила ему очаровательные маленькие подарки и посылала по два письма в неделю, наполненные веселыми сплетнями, сестринскими откровенностями и прелестными зарисовками пленительных видов, ее окружавших. Поскольку лишь очень немногих из братьев можно поздравить с тем, что их письма постоянно пребывают в карманах их сестер, читаются и прилежно перечитываются, вызывают слезы, если бывают слишком коротки, и поцелуи, если длинны, и бережно хранятся, словно сокровища, мы не станем намекать, что Эми совершала такие наивные и глупые поступки. Однако она действительно несколько побледнела в эту весну и стала более задумчивой, почти утратила свой восторженный интерес к веселому обществу и гораздо чаще выезжала на этюды в полном одиночестве. У нее не так много бывало такого, что она могла показать по возвращении домой: Эми, осмелюсь сказать, просто занималась изучением природы, часами сидя на террасе Вальрозы сложа руки или рассеянно зарисовывая любой предмет, вдруг затронувший ее воображение: мощную фигуру рыцаря, высеченную на могильной плите, юношу, уснувшего на траве со шляпой, наполовину прикрывающей его глаза, или кудрявую девушку в великолепном наряде, прогуливающуюся по бальной зале под руку с высоким джентльменом, причем лица их представляли собою размытые пятна – соответственно последнему крику моды в художественном творчестве, что было безопасно, но не вполне удовлетворительно.

Тетушка ее полагала, что Эми сожалеет о своем отказе Фреду, и, убедившись в том, что возражения бесполезны, а объяснения невозможны, племянница оставила тетку в покое, позволив той думать так, как ей угодно, и озаботясь лишь тем, чтобы Лори узнал, что Фред отправился в Египет. Только и всего, однако Лори сразу все понял и с видом умудренного годами старца произнес:

– Я был уверен, что она, поразмыслив, передумает. Бедный парень! Я и сам прошел через все это, так что могу ему посочувствовать.

Сказавши так, он глубоко вздохнул, а затем, словно до конца исполнив свой долг перед прошлым, улегся с ногами на диван и, роскошно растянувшись, принялся наслаждаться, перечитывая письмо от Эми.

Пока за границей происходили все эти перемены, домой пришла беда. Но письмо, сообщавшее, что Бет уходит, так и не добралось до Эми, а следующее настигло ее в Вевее, ибо зной в мае изгнал их из Ниццы и они, не торопясь, переехали в Швейцарию, проследовав через Геную и задержавшись на итальянских озерах. Эми перенесла известие вполне хорошо и молча согласилась с постановлением всех домашних, что ей не следует сокращать свое пребывание за границей, раз все равно она уже опоздала попрощаться с Бет. Лучше ей оставаться там и дать расстоянию смягчить ее горе. Но на душе у Эми было тяжело, ей ужасно хотелось домой, и каждый день она грустно глядела вдаль, за озеро, ожидая, что Лори приедет, чтобы ее утешать.

И он действительно приехал – ведь оба они получали письма той же почтой, но сам он в это время был в Германии, и письму понадобилось несколько лишних дней, чтобы до него добраться. В один момент, как только он получил письмо, Лори упаковал свой дорожный мешок, попрощался с друзьями по пешим путешествиям и отправился исполнить данное когда-то обещание с душой, полной радости и горя, надежды и неизвестности.

Вевей[246] Лори знал прекрасно, и, как только его суденышко коснулось маленькой пристани, он поспешил вдоль берега прямо к Башне, где, на условиях пансиона, поселилось семейство Кэррол. Гарсон был в отчаянии, поскольку все семейство отправилось на прогулку по озеру, но нет, мадмуазель-блондинка, возможно, осталась в саду шато. Если месьё обеспокоит себя тем, чтобы посидеть и подождать всего лишь одно мгновение времени, она будет ему предоставлена. Однако месьё не мог подождать ни одного «мгновения времени» и посредине сей речи отправился отыскивать мадмуазель самостоятельно.

Прелестный старый сад у самого края восхитительного озера, с шуршащими над головой каштанами, с плющом, обвивающим все вокруг, и черною тенью Башни, далеко протянувшейся по солнечной воде. У одного конца широкой низкой стены стояла скамья, здесь-то часто и сидела Эми, приходя сюда поработать, почитать или утешиться окружавшей ее здесь красотой. Вот и в этот день она сидела тут, склонив голову на руку, с тоскою по дому, переполнявшей ее душу, и с опечаленным взглядом, думая о Бет и задаваясь вопросом, отчего же не едет Лори. Она не слышала, как он прошел через двор далеко за нею, не видела, что он остановился под аркой подземного входа в сад. С минуту Лори стоял там, глядя на Эми новыми глазами: письма с пятнами от слез, лежавшие на ее коленях, черная ленточка, придерживающая волосы, женственное выражение страдания и терпения на лице и особенно маленький эбонитовый крестик у горла – все казалось ему необычайно трогательным, ведь это он подарил ей этот крестик, и она носила его теперь как единственное свое украшение. Если у него и были какие-то сомнения насчет того, как он будет принят, то они рассеялись в тот же момент, как Эми подняла голову и увидела его, потому что, роняя все, она бросилась к нему навстречу с возгласом, исполненным несомненной любви и тоски:

– О, Лори, Лори! Я знала, что вы приедете ко мне!

Я думаю, что все было сказано и решено в тот самый момент, ибо, когда они стояли там вдвоем, какое-то время не произнося ни слова, и темноволосая голова, словно оберегая, склонялась над золотистой, Эми ощутила, что никто в целом мире не смог бы утешить и поддержать ее так, как Лори. А Лори решил, что Эми – единственная женщина на свете, способная заполнить место Джо и сделать его счастливым. Он не сказал ей этого, но она не была разочарована, так как оба они чувствовали правду, были этим удовлетворены и с радостью оставили хранить все остальное молчанию.

Минутою позже Эми вернулась на свое место, и, пока она осушала слезы, Лори подбирал рассыпанные бумаги, находя при взгляде на все свои настолько зачитанные письма и ее многоговорящие наброски, что все они суть благие знамения будущего. Покончив с бумагами, Лори сел рядом с Эми, а она вдруг снова смутилась и залилась розовым румянцем, вспоминая свое порывистое приветствие.

– Я ничего с собой не могла поделать, мне было так одиноко и грустно, и я так обрадовалась, увидев вас. Это был настоящий сюрприз, когда я подняла голову, а вы тут стоите! Ведь я как раз начинала опасаться, что вы уже не приедете, – пояснила она, тщетно пытаясь говорить совершенно естественным тоном.

– Я приехал тотчас, как узнал. Мне очень хотелось бы сказать вам что-нибудь, что могло бы утешить вас в утрате нашей любимой Бет, но я способен только чувствовать и… – Лори не смог дольше говорить, ибо и им вдруг овладела застенчивость и он не сумел найти нужных слов. Ему очень хотелось прижать головку Эми к своему плечу и уговорить ее поплакать как следует, но он не осмеливался, так что всего-навсего взял ее руку и сочувственно пожал, что было гораздо лучше всяких слов.

– А вам и не нужно ничего говорить, вы и так меня утешаете, – тихо сказала Эми. – Бет теперь хорошо, она счастлива, а мне страшно возвращаться домой, как бы сильно мне ни хотелось всех наших увидеть. Не будем сейчас о них говорить, не то я опять начну плакать, а мне хочется просто насладиться вашим присутствием, пока вы здесь. Вам ведь не нужно сразу возвращаться, правда?

– Нет, если я вам нужен, дорогая.

– Конечно же, очень! Тетушка и Фло очень добры, но ведь вы вроде бы один из членов нашей семьи, и мне станет таким утешением, если вы побудете здесь какое-то время.

Говоря это, Эми была так похожа на соскучившегося по дому ребенка, что Лори сразу забыл свою застенчивость и одарил ее тем, к чему она так привыкла, – лаской и оживленной беседой, что было ей просто необходимо.

– Бедное создание, вы выглядите так, словно горе чуть было не довело вас до болезни! Беру на себя заботы о вас, так что не нужно больше плакать, а лучше пойдемте-ка и прогуляемся вместе, ветер слишком прохладен, чтобы вам можно было здесь сидеть без движения, – предложил Лори таким нежно-повелительным тоном, что Эми это очень понравилось, а он тем временем сам подвязал ей шляпку, продел ее руку под свой локоть и принялся ходить с нею взад и вперед по солнечной дорожке под каштанами, оперившимися новорожденной листвой. В движении он чувствовал себя более свободно, а Эми обнаружила, что это очень приятно – опираться на сильную руку, видеть улыбающееся тебе знакомое лицо и слышать ласковый голос, восхитительно предназначенный лишь для тебя одной. Старинному саду, очаровательному самою его стариной, приходилось укрывать под своими кронами множество любовных пар, и казалось, что он был создан исключительно для них, таким солнечным и уединенным был он, с этой Башней, которая только одна и могла здесь за ними подглядывать, и просторным озером внизу, чья зыбь уносила вдаль эхо их речей. Наша новая пара целый час прогуливалась, беседовала и отдыхала на низкой широкой стене, наслаждаясь чудесным воздействием нежных чувств, придававших еще большее очарование времени и месту, а когда неромантический звук обеденного гонга потребовал их возвращения, Эми почувствовала себя так, словно бремя ее одиночества и горя было оставлено ею далеко позади – в саду шато.

Стоило миссис Кэррол бросить один взгляд на преобразившееся лицо девушки, как ее озарила новая идея, и достойная дама воскликнула про себя: «Теперь я все понимаю – девочка просто чахла из-за молодого Лоренса! Милосердные Небеса! Мне такое и в голову никогда не приходило!» С весьма похвальной осторожностью она ничего не сказала вслух и никак не выказала озарившего ее просветления, но сердечно пригласила Лори остаться и просила Эми насладиться его обществом, ибо оно принесет ей больше пользы, чем ее постоянное уединение. Девочка оказалась образцом послушания, а так как ее тетушка была много времени занята с Фло, Эми ничего иного не оставалось, как развлекать своего друга, что она и делала с гораздо большим, чем обычно, успехом.

В Ницце Лори бездельничал, а Эми его отчитывала. В Вевее Лори никогда не бывал праздным: он гулял, ездил верхом или в экипаже, катался на лодке или что-то изучал самым энергичным образом. Эми же восхищалась всем, что он делал, и следовала его примеру настолько точно и настолько быстро, насколько могла. Он утверждал, что перемена в нем произошла благодаря климату, и Эми не стала ему противоречить, радуясь, что сможет тем же объяснить восстановление своего здоровья и бодрости духа. Живительный воздух принес пользу им обоим, а постоянное движение и физические нагрузки оздоровительно воздействовали не только на их тела, но и на их умы. Их взгляды на жизнь и долг прояснились там, наверху, посреди вечных гор. Свежие ветры выдули из их голов обескураживающие сомнения, обманчивые фантазии и хмурую мглу. Теплое весеннее солнце вызвало к жизни самые разные вдохновляющие идеи, любовные надежды, счастливые думы. Озеро, как казалось, смыло с их душ все прошлые треволнения, а величественные древние горы словно благосклонно взирали на них с высоты, как бы желая сказать: «Дети малые, любите друг друга!»

Несмотря на их недавнее горе, это время было очень для них счастливым, таким счастливым, что Лори не мог решиться потревожить его ни единым словом. Ему потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от изумления из-за того, что он смог излечиться от своей первой и, по твердому его убеждению, последней и единственной любви. От собственных упреков в кажущейся неверности он пытался оправдать себя той мыслью, что сестра Джо – это почти сама Джо, и уверенностью, что для него было бы невозможным полюбить никакую другую женщину, кроме Эми, так скоро и так горячо. Первое его ухаживание проходило весьма бурно, и теперь он смотрел на него как бы сквозь целую вереницу лет, с сочувствием и сожалением. Ему нечего было тут стыдиться, он просто отстранил это подальше как одно из горько-сладких событий своего жизненного опыта, за что он сможет быть благодарным, когда пройдет боль. Второе же его ухаживание, решил он, должно быть настолько спокойным и простым, насколько это возможно. Не было никакой нужды в ссорах, вряд ли даже требовалось говорить Эми, что он ее любит, – она знала об этом без всяких слов и давно дала ему желаемый ответ. Все произошло так естественно, что ни тому ни другой не на что было и пожаловаться, и Лори понимал, что будут довольны все – даже Джо. Но когда бывает попрана наша первая страсть, мы становимся осторожны и медлительны в совершении второй попытки, так что он позволял дням проходить за днями, наслаждаясь каждым их часом и оставляя на волю случая произнесение слов, которые положат конец первой и самой сладкой части его нового романа.

Лори с удовольствием представлял себе, как он сделает предложение Эми в саду шато, при лунном свете, по всем правилам и в самой изящной своей манере, но все получилось совершенно наоборот, ибо вопрос решился на озере, в полуденный час, с помощью нескольких маловразумительных слов. С самого утра они плавали по озеру на лодке, от мрачного маленького Сен-Жингольфа на южном берегу до солнечного Монтрё, с Альпами Савойи по одну сторону и перевалом Сен-Бернар и скалой Дан-дю-Миди по другую, с прекрасным Вевеем в долине и Лозанной на холме позади него, а над ними – безоблачное голубое небо и еще более голубое озеро под ними, с живописными лодками там и сям, похожими на белокрылых чаек.

Они беседовали о Бониваре[247], скользя мимо Шильона, и о Руссо, когда взглянули вверх, на Кларан, где Руссо писал свою «Элоизу»[248]. Они ее не читали, но оба знали, что это – история любви, и каждый из них втайне задавал себе вопрос, была ли она хоть наполовину так интересна, как их собственная.

Ладонь Эми тихонько плескалась в воде, беседа меж ними ненадолго затихла, а когда девушка подняла взгляд на Лори, он склонялся над веслами, а в глазах его было такое выражение, что ей пришлось поспешно произнести, просто ради того, чтобы что-то сказать:

– Вы, должно быть, устали. Отдохните немного, дайте-ка мне грести. Мне это пойдет на пользу, ведь я после вашего приезда только то и делаю, что ленюсь и роскошествую.

– Я не устал, но вы можете взяться за весло, если вам угодно. Места вполне достаточно, хотя мне приходится сидеть посередине, иначе лодку не уравновесить, – отвечал Лори так, будто ему понравилось их будущее расположение.

Чувствуя, что исправить ситуацию ей не очень-то удалось, Эми поместилась на предложенной ей трети скамьи и, тряхнув волосами так, что они упали ей на глаза, взялась за весло. Грести она умела так же хорошо, как делала многое другое, и, хотя гребла она двумя руками, а Лори одной, весла работали ритмично и лодка гладко скользила по воде.

– Как хорошо у нас получается тянуть вместе, правда? – спросила Эми, которая как раз в тот момент была против молчания.

– Так хорошо, что мне захотелось, чтобы мы могли всегда тянуть вместе, в одной лодке. А вам, Эми? – очень ласково прозвучало в ответ.

– Да, Лори! – Это было сказано совсем тихо.

Тут оба они перестали грести и, не сознавая того, добавили небольшую, но прелестную живую картину человеческой любви и счастья к расплывающимся в воде озера отражениям окружающих пейзажей.

Глава девятнадцатая. Совсем одна

Легко пообещать самоотречение, когда сама ты вся поглощена другим существом, а душа твоя и сердце очищены светлым примером. Однако когда способствовавший этому голос умолк и каждодневные уроки прекратились, а любимое существо ушло из жизни и не осталось ничего, кроме одиночества и горя, вот тогда Джо и осознала, как трудно ей выполнять данное сестре обещание. Как сможет она утешить отца и мать, когда ее собственное сердце полно тоски по сестре? Как сумеет сделать дом «оживленным и радостным», когда его свет, тепло и красота, казалось, ушли из него с уходом Бет в ее новое обиталище? И где в целом мире сможет она отыскать себе «какую-нибудь полезную и радостную работу, которая заменит ей то служение любящего сердца, которое было само себе наградой»? Она старалась, слепо и безнадежно, выполнять свой долг, все время втайне восставая против этого, так как ей казалось несправедливым, что ее столь немногие радости должны быть сокращены, а обременительные обязанности увеличены и жизнь ее, чем больше она трудится, становится тяжелее. И представляется, что некоторым людям достается весь солнечный свет, а другим – одна только тень. А это несправедливо, потому что ведь она больше, чем Эми, старается вести себя правильно, только никогда не бывает вознаграждена за это, ей достаются сплошные разочарования, беды и тяжкий труд.

Бедняжка Джо, то были для нее черные дни, ибо что-то очень близкое к отчаянию овладело ею, когда она подумала, что проведет всю свою жизнь в этом затихшем доме, целиком посвятив себя рутинным заботам, с немногими незначительными удовольствиями и с обязанностями, которые вряд ли когда-нибудь станут легче.

«Мне с этим не справиться, я не создана для такой жизни и чувствую, что не вытерплю, вырвусь отсюда и совершу что-нибудь отчаянное, если никто не появится и не поможет мне!» – сказала она себе, когда увидела, что первые ее попытки оказались тщетными и ее охватывает мрачное, безнадежное настроение, какое часто возникает, когда сильная воля оказывается вынуждена отступить перед неизбежностью.

Однако кто-то все-таки явился и помог ей, хотя Джо не сразу признала своих добрых ангелов, ибо внешне они выглядели весьма ей знакомыми и пользовались совсем простыми чарами, более всего подобающими обычным людям. Очень часто Джо вздрагивала по ночам – ей казалось, что ее окликает Бет, и, когда из-за неутолимого горя вид узкой пустой кровати вызывал у нее рыдания, она твердила: «О, Бет, вернись! Вернись!» И не напрасно простирала она молящие руки. Ведь столь же чутко, как она слышала самый слабый шепот сестры, рыдания Джо слышала ее мать, являвшаяся ее утешить, и не одними лишь словами, но и своей терпеливою нежностью, что успокаивает уже самим прикосновением, немыми слезами, напоминающими дочери о горе, более глубоком, чем ее, и прерывистым шепотом, более выразительным, чем молитвы, ведь полное надежд примирение с судьбою идет рука об руку с естественной болью утраты. Священные мгновения, когда в ночной тиши душа говорит с душою, – мгновения, обращающие беду в благословение, осветляющие горе и укрепляющие любовь. И Джо чувствовала, как облегчается ее ноша, а выполнение долга становится радостнее и жизнь более сносной, если взглянуть на все из надежного укрытия материнских объятий.

Когда страдающее сердце немного успокоилось, встревоженный ум тоже нашел себе утешение, так как в один чудесный день Джо вошла в отцовский кабинет и, склонившись над прекрасной седой головою, поднятой от бумаг, чтобы приветствовать ее спокойной улыбкой, с глубоким смирением попросила:

– Папенька, поговорите со мной, как вы говорили с Бет! Мне это необходимо даже больше, чем ей, потому что я вся – неправильная.

– Моя дорогая, ничто не смогло бы утешить меня больше, чем это, – ответил он ей дрогнувшим голосом и прижал ее к себе обеими руками, словно и сам он нуждался в помощи и не страшился об этом просить.

И Джо, сидя в детском еще креслице Бет, совсем близко к отцу, рассказала ему о своих бедах, о полном негодования горе утраты, о бесплодных стараниях, ее обескураживавших, о непрочности своей веры, что делала ее жизнь столь беспросветной, и обо всех ее трагических недоумениях, которые мы называем отчаянием. Дочь одарила отца предельным доверием, а он ее – той помощью, в какой она так нуждалась, и оба они нашли в таком взаимодействии утешение. Ведь для них уже наступило время, когда они могли говорить друг с другом не только как отец с дочерью, но и как мужчина и женщина, способные и радостно готовые услужить один другому с искренним сочувствием и любовью. Давние счастливые, глубоко содержательные часы в старом отцовском кабинете, который Джо называла «храмом одного прихожанина», откуда она всегда выходила с обновленным мужеством, возрожденной бодростью духа и с более покладистым нравом. Ибо родители, которые смогли научить одну дочь без страха встретить смерть, старались теперь научить другую принимать жизнь без уныния или недоверия и пользоваться прекрасными возможностями этой жизни с энергией и благодарностью.

Однако были у Джо и другие помощники – скромные, целебные обязанности и удовольствия, роль которых в услужении ей невозможно отрицать, что она постепенно научилась понимать и ценить по достоинству. Веник, щетки и тряпочки для мытья посуды никогда уже не могли быть ей так неприятны, как прежде, поскольку над ними прежде главенствовала Бет, и казалось, что какая-то часть ее склонности к ведению домашнего хозяйства по-прежнему живет в каждой тряпочке или в старой, так и не выкинутой щетке. Пользуясь ими, Джо обнаружила, что напевает мелодии песен, какие напевала Бет, подражая методичным стараниям сестры и добавляя дополнительные штрихи там и сям, чтобы все выглядело свежим и уютным. А ведь это и были первые шаги к тому, чтобы дом снова стал счастливым, хотя сама Джо того и не подозревала, пока Ханна не сказала, одобрительно сжав ей руку:

– Вы, мисс, оченно даже чуткая сусчество, вы, знать, решили, чтоб мы не тосковали по нашей дорогой овечке, коли сумеете. Мы мало чего говорим, но мы видим, и Господь вас за ето наградит, вот увидите, уж Он наградит вас!

Как-то, когда они сидели вместе за шитьем, Джо вдруг открыла для себя, как сильно и к лучшему изменилась Мег, как хорошо она стала беседовать, как много знает о добрых, чисто женских порывах, мыслях и чувствах, как счастлива со своим мужем и детьми и как много все они делают друг для друга.

– Замужество – чудесная штука в конечном счете. Интересно, смогла ли бы я хотя бы вполовину так великолепно расцвести, как ты, если бы тоже попыталась? – всегда «предполагая», что смогла бы, спросила Джо, конструируя воздушного змея для Деми в перевернутой вверх тормашками детской.

– Это как раз то, что тебе нужно, чтобы проявилась вся нежная, женственная часть твоей натуры, Джо. Ведь ты – словно каштан в кожуре – колючая снаружи, но шелковисто-мягкая изнутри, да еще со сладким ядрышком, если только до него добраться. В один прекрасный день любовь заставит тебя выказать твое сердце, и тогда вся грубая кожура отпадет.

– От мороза кожура каштанов лопается и отпадает, мэм, только нужна еще хорошая встряска, чтобы каштаны сбить. Мальчишки отправляются «по орехи», и мне вовсе не улыбается попасть в их мешки, – возразила Джо, увлеченно склеивая части змея так, что никакой ветер, как бы ни дул, не смог бы его поднять, потому что Дейзи оказалась привязанной к нему вместо хвоста.

Мег рассмеялась, радуясь тому, что заметила у Джо проблески былого бодрого духа, но сочла своим долгом подкрепить высказанное мнение всеми имеющимися у нее доводами, и сестринские советы не пропали втуне, ибо самым эффективным доводом послужили Мег ее малыши, которых нежно любила Джо. Горе помогает некоторым сердцам раскрыться, и сердце Джо оказалось почти готовым упасть в упомянутый «мешок». Чуть больше солнца, чтобы дозрел каштан, и вот тогда – не мальчишья торопливая встряска, но мужская рука сорвет каштан с ветки, чтобы очистить и найти ядрышко, полностью созревшее и сладкое. Если бы только сама она заподозрила такое, она тут же наглухо закрылась бы и стала еще более колючей, чем когда-либо, но, к счастью, она не думала о себе, так что, когда время настало, она упала с ветки.

Конечно, если бы Джо была героиней морализаторских книжных рассказов, она в этот период ее жизни превратилась бы в настоящую святую, удалилась бы от мирских забот и ходила бы повсюду, совершая добрые дела, напялив на голову невероятно унылую шляпку и набив карманы религиозными трактатами. Однако, видите ли, Джо вовсе не была такой героиней, была она всего лишь ищущим себя человеком, обыкновенной девушкой, как сотни других; она просто поступала соответственно своей натуре, печалилась, сердилась, впадала в апатию или была полна энергии – в зависимости от настроения. Это ведь очень достойно – сказать: «Мы станем добродетельными!», но ведь мы не можем сделать это тотчас же, здесь требуются усилия – долгие и мощные, как для крутого подъема в гору, причем усилия совместные, прежде чем хотя бы некоторым из нас удастся направить собственные стопы на верную дорогу. Джо уже продвинулась довольно далеко, она научилась выполнять долг и уже чувствовала недовольство собой, когда ей не удавалось это сделать, но выполнять долг бодро и весело – ах, это совсем другое дело! Прежде она часто говорила, что ей хочется совершить что-то великолепное, каким бы трудным оно ни было, и вот теперь ее желание исполнялось, ибо что же могло быть более прекрасным, чем посвящение своей жизни отцу и матери, стремление сделать домашний очаг столь же счастливым для них, каким они создали его для нее? А если трудности неизбежны для того, чтобы возрастало великолепие ее усилий, то что же могло быть труднее для неугомонной, честолюбивой девицы, чем отказ от собственных надежд, планов и желаний ради того, чтобы радостно жить для других?

Провидение явно поймало Джо на слове. Перед нею встала задача, вовсе не такая, как она ожидала, но гораздо лучше, ибо здесь не принимало участия ее «я». Но вставал вопрос, способна ли она это осуществить. Джо решила, что следует попытаться, и с первых же попыток обрела помощников. А затем получила и еще одного и приняла эту помощь не как награду, но как утешение, как Христианин в той книге принял подкрепление, предоставленное ему маленькой рощицей, где он остановился отдохнуть, когда взобрался на крутую Гору Трудностей[249].

– Почему ты больше не пишешь? Раньше это всегда приносило тебе радость, – спросила ее матушка как-то раз, когда приступ отчаяния особенно омрачил лицо Джо.

– Писать мне духа не хватает, да если бы и писала, так ведь никого не интересует то, что я пишу.

– Нас интересует. Напиши что-нибудь для нас и не обращай внимания на остальной мир вокруг. Попробуй, дорогая. Я уверена – тебе это будет только на пользу, а нам доставит большое удовольствие.

– Не думаю, что смогу.

Однако Джо выдвинула конторку и принялась ворошить свои незаконченные рукописи. Час спустя ее матушка украдкой заглянула в дверь… Дочь, в своем черном переднике, увлеченно скрипела пером по бумаге и была совершенно поглощена этим занятием, что вызвало на уста миссис Марч улыбку, и она скользнула прочь, очень довольная успехом своего предложения.

Джо никогда не могла понять, как это все случилось, но нечто такое вошло в тот рассказ, что глубоко трогало сердца тех, кто его читал, а все ее семейство заставило смеяться и плакать над ним; затем ее отец, чуть ли не против ее воли, отправил рассказ в один из популярных журналов, и, к ее крайнему удивлению, за него не только заплатили, но и попросили прислать еще! Следом за публикацией рассказа пришли письма от нескольких персон, чья похвала была высокой честью, газеты стали его перепечатывать, им восхищались не только друзья, но и совершенно незнакомые люди. Эта малая вещица неожиданно возымела великий успех, и Джо удивлялась теперь больше, чем тогда, когда ее роман хвалили и ругали одновременно.

– Не понимаю я этого. Что такого может быть в простом маленьком рассказе вроде моего, что заставляет людей так его хвалить? – спрашивала она в совершенном недоумении.

– В нем – правда, Джо, вот в чем секрет. Юмор и чувство сострадания делают рассказ живым, а сама ты здесь нашла наконец свой собственный стиль. Ты писала его, не помышляя ни о славе, ни о деньгах, и ты, дочь моя, вложила в него душу. Тебе досталось много горького, теперь является сладкое. Старайся изо всех сил и наслаждайся своим счастьем, как мы наслаждаемся твоим успехом.

– Если в том, что я пишу, есть что-то доброе и правдивое, это не от меня, а от вас и маменьки и от Бет, – отвечала Джо, более растроганная словами отца, чем каким бы то ни было множеством похвал от всего окружающего мира.

Вот так, наученная любовью и горем, Джо писала свои маленькие рассказы и отправляла их искать друзей самим себе и ей, обнаруживая при этом, что мир очень милосерден к таким смиренным странникам, ибо их доброжелательно встречали, а домой приходили утешительные знаки внимания к их родительнице, словно от хороших детей, которым выпал счастливый случай.

Когда Эми и Лори написали домой о своей помолвке, миссис Марч побоялась, что Джо будет трудно принять эту новость с радостью, однако опасения ее очень скоро рассеялись, потому что, хотя Джо поначалу и выглядела довольно мрачной, она приняла это спокойно и была полна надежд и планов «для детей» еще до того, как прочла и еще раз перечитала письмо. Оно казалось чем-то вроде письменного дуэта, в котором каждый из них прославлял другого, как и подобает влюбленным. Это было приятно читать, и приятно было думать об этом, ведь никто не мог ничего возразить против их брака.

– Вы это одобряете, мама? – спросила Джо, когда они обе отложили густо исписанные страницы и взглянули друг на друга.

– Да, я надеялась, что так и будет, с тех самых пор, как Эми написала о том, что отказала Фреду. Я почувствовала уверенность, что ею овладевает нечто лучшее, чем «корыстный дух», как ты это называешь, а туманные намеки то тут, то там пробудили у меня подозрения, что любовь и Лори в один прекрасный день одержат победу.

– Как вы прозорливы, маменька, и как молчаливы! Никогда ни одним словом со мною не обмолвились.

– Матерям необходимы прозорливый взгляд и осторожный язык, если им приходится управляться с дочерьми. Я немного опасалась, что забери ты эту идею себе в голову, ты, пожалуй, напишешь им письма с поздравлениями прежде, чем все будет решено.

– Но я уже не та легкомысленная девчонка, что была раньше. Вы можете мне доверять. Я умею мыслить трезво и достаточно разумна, так что теперь гожусь в наперсницы кому угодно.

– Разумеется, моя дорогая. И мне надо было бы взять тебя в наперсницы, да только я боялась, что тебе будет больно узнать, что твой Тедди полюбил другую.

– Ах, маменька, неужели вы могли подумать, что я настолько глупа и эгоистична, после того как я отвергла его любовь – такую юношески свежую, хотя, возможно, и не самую прекрасную?

– Я знаю, тогда ты была совершенно искренна, Джо. Однако в последнее время мне приходило в голову, что, если бы он вернулся и попросил тебя снова, ты, вероятно, могла бы захотеть ответить ему иначе. Прости меня, дорогая, но ведь я не могла не видеть, что ты чувствуешь себя очень одинокой и порой у тебя бывает такой жаждущий чего-то взгляд, что просто ранит мне сердце. Вот я и вообразила, что твой мальчик мог бы заполнить пустующее место.

– Нет уж, маменька, лучше так, как есть, и я рада, что Эми научилась его любить. Но вы правы в одном: мне действительно одиноко, и если бы Тедди попытался снова, я, вероятно, могла бы сказать «да», не потому, что стала любить его больше, но потому, что мне больше хочется быть любимой, чем тогда, когда он уехал.

– Я рада это слышать, Джо, ведь это показывает, что ты идешь вперед. И вокруг так много любви к тебе! Попробуй быть довольной любовью отца и матери, сестер и братьев, друзей и малышей Мег, пока самый лучший из всех на свете любящих не явится, чтобы тебя вознаградить.

– Самые лучшие из всех любящих на свете – это матери, но я вовсе не против того, чтобы шепнуть маменьке на ушко, что я хотела бы посмотреть на самых разных других. Это очень любопытно, только чем больше я стараюсь быть довольной родственными и дружескими привязанностями, тем все большего мне хочется. Я и не представляла себе, что сердца так вместительны! Мое теперь так растягивается, что его, кажется, никогда не заполнить. А ведь раньше мне было вполне достаточно нашей семьи. Не могу этого понять.

– А я могу. – И миссис Марч улыбнулась своей мудрой улыбкой, глядя, как Джо перелистывает страницы письма, чтобы перечитать то, что Эми пишет о Лори:

«Это так прекрасно, когда тебя любят так, как Лори любит меня. Он вовсе не сентиментален, он мало говорит об этом, но я вижу и чувствую это во всем, что он говорит и делает, и от этого я так счастлива и стала такой смиренной, словно я уже совсем не та, какой была раньше. Я до сих пор даже не представляла себе, как добр, великодушен и как нежен Лори, потому что он позволяет мне читать в его душе, а я нахожу ее преисполненной таких благородных устремлений, надежд и целей и так горжусь тем, что она принадлежит мне! Лори говорит, что он чувствует, что сумеет совершить успешное плавание с таким помощником капитана, как я, и с огромным грузом любви в качестве балласта. А я молюсь, чтобы это ему удалось, и пытаюсь быть такой, какой он меня считает, потому что люблю моего доблестного капитана всею душой, всем сердцем и всеми своими силами и никогда его не покину, пока Господь дает нам быть вместе. О, маменька, я даже не подозревала, как этот мир похож на мир небесный, когда двое любят друг друга и живут каждый для другого!»

– И это – наша холодная, сдержанная и светская Эми! Воистину любовь свершает чудеса! Как же они должны быть счастливы, очень счастливы. – И Джо осторожно сложила шуршащие листки вместе, подобно тому как закрывают обложку прелестного романа, глубоко захватившего читателя и не отпускавшего его до самого конца, но вот теперь этот читатель оказывается снова одинок в сером будничном мире.

Некоторое время спустя Джо побрела наверх, так как день был дождливый и выйти пройтись она не могла. Ею овладел дух беспокойства, и снова возвратилось давнее чувство, правда, теперь уже не горького, как когда-то, но горестно-спокойного удивления: почему одной из сестер достается все, чего она ни попросит, а другой – ничего? Это не было правдой, и Джо, сознавая это, старалась отогнать несправедливые мысли, однако естественная жажда любви оказалась сильнее, а счастье Эми пробудило в Джо страстное желание полюбить кого-то «всею душой, всем сердцем и никогда его не покинуть, пока Господь дозволит нам быть вместе». Наверху – на чердаке, – где закончились беспокойные блуждания Джо, стояли рядком четыре небольших деревянных сундучка, каждый из которых был помечен именем его владелицы и был заполнен реликвиями детства и девичества – времен, теперь уже закончившихся для всех четверых. Джо в них заглянула, а когда дошла до своего собственного, оперлась подбородком о край бортика и принялась рассеянно рассматривать его хаотически набросанное содержимое, пока ее взгляда не привлекла связка старых тетрадок. Она их вытащила оттуда, повертела в руках и заново пережила ту чудесную зиму, что провела в доме добрейшей миссис Кёрк. Сначала она улыбалась, потом стала выглядеть задумчивой, затем – печальной, а когда наткнулась на записочку с почерком профессора, губы у нее задрожали, тетрадки соскользнули с колен, а Джо застыла, глядя на дружеские слова, обретшие теперь новое значение и затронувшие самое чувствительное место в ее душе:

«Ждите меня, мой дружок. Я могу задержаться, но я обязательно приеду».

– Ах, если бы только он приехал! Такой добрый, такой хороший, такой всегда терпеливый со мною, мой дорогой старина Фриц! А я и вполовину его как надо не ценила, когда он был со мной. Зато сейчас я была бы так рада его увидеть! Ведь меня теперь, кажется, все покидают, и я остаюсь совсем одна. – И, крепко зажав в руке записку, словно это обещание должно было обязательно исполниться, Джо опустила голову на удобно подвернувшийся мешок с тряпками и горько расплакалась, как бы соревнуясь с дождем, барабанившим по крыше.

Что это все было – жалость к самой себе, одиночество, дурное расположение духа? Или же пробуждение чувства, которое дожидалось своего часа столь же терпеливо, как и сам вдохновитель этого чувства? Кто может сказать?

Глава двадцатая. Сюрпризы

Были сумерки, Джо, совершенно одна, лежала на старом диване, глядя на огонь в камине и размышляя. Это был ее любимый способ проводить сумеречный час. Никто ее здесь не беспокоил, и она обычно лежала, подложив под голову красную подушечку Бет, планируя свои рассказы, грезя или предаваясь нежным воспоминаниям о сестре, которая, казалось, никогда не была от нее слишком далеко. Лицо ее было усталым, мрачным, даже печальным, так как завтра наступал ее день рождения, и она думала о том, как быстро течет время, какой старой она становится и сколь немногого ей удалось достичь. Уже почти двадцать пять – и нечего предъявить за все это время. Тут Джо ошибалась. Она могла предъявить довольно много, и чуть погодя она это поняла и почувствовала, что благодарна за это.

– Незамужняя женщина – вот кем мне предстоит быть. Литературная старая девица, с пером вместо супруга, а рассказы и повести заменят семью с детьми… И лет через двадцать, возможно, немножко славы, когда я, как бедняга Джонсон[250], буду уже так стара, что не смогу ею насладиться, так одинока, что не с кем будет ее разделить, и так независима, что не буду в ней нуждаться. Ну что же, незачем мне становиться ни угрюмой святошей, ни эгоистичной грешницей, да и вообще, быть старой девушкой очень удобно, стоит лишь к этому привыкнуть, только вот… – И тут Джо вздохнула так, словно подобная перспектива не казалась ей слишком заманчивой.

Так оно нередко и бывает – поначалу и тридцать лет в двадцать пять представляются концом всего на свете. Но это вовсе не так худо, как кажется на первый взгляд, и человек может двигаться вперед, если у него в самом себе есть на что опереться. В двадцать пять девушки начинают говорить о стародевичестве, но в глубине души таят уверенность, что им оно не грозит. В тридцать они о нем уже не говорят, но молча смиряются с этим фактом и, если им хватает здравого смысла, утешают себя мыслями о том, что впереди у них еще двадцать более плодотворных, счастливых лет жизни и они успеют научиться стареть вполне элегантно. Не смейтесь над старыми девами, дорогие девушки, ведь очень часто в сердцах, что так негромко бьются под их скромными нарядами, кроются самые нежные, самые трагические романы и многие молчаливые жертвы: юность, здоровье, честолюбие, да и сама любовь – все это делает их увядшие лица такими прекрасными в глазах Господа. Даже печальных, угрюмых старых дев следует принимать с добротою – ведь им не удалось вкусить от самой сладкой доли жизни, если нет иных причин для такого приема. И, глядя на них с сочувствием, а не с презрением, девицам в полном цвету следует помнить, что и они тоже могут пропустить пору расцвета. Что румяные щечки не долговечны, что серебряные прядки могут появиться в прекрасных каштановых волосах и что доброта и уважение со временем могут показаться столь же сладкими, как любовь теперь.

И вы, джентльмены, то есть мальчики и юноши, будьте по-рыцарски любезны со старыми девушками, какими бы бедными, некрасивыми или жеманными они вам ни казались, ведь единственно достойная рыцарственность – та, что более всего готова выказать почтение старым, защитить слабых и услуживать женщинам, независимо от их ранга, возраста или цвета кожи. Просто припомните собственных добрых тетушек, которые не только вам выговаривали и суетились вокруг, но и ухаживали за вами и ласкали вас, весьма часто не получая благодарности, вспомните ссоры и драки, из которых они вас вызволяли, мелкие деньги, какие они вам уделяли из своего скудного запаса, стежки, сделанные их старыми пальцами на ваших одежках, шаги их старых ног – тоже ради вас, и с благодарным чувством окажите немного внимания старым женщинам, ведь женщины любят получать знаки внимания до конца своей жизни. Ясноглазые девицы быстро примечают такие черты, и за это вы еще больше им понравитесь, а если смерть – почти единственная сила, что разлучает матерей с их сыновьями, – лишит вас вашей матушки, вы, несомненно, найдете нежный прием и материнскую заботу со стороны кого-то из тетушек – какой-нибудь тетушки Присциллы[251], что сохранила самый теплый уголок своего одинокого старого сердца для «самого лучшего племяша на свете».

Джо, по-видимому, заснула (как, осмелюсь предположить, и мой читатель во время этого наставления), так как неожиданно перед ее глазами, казалось, вырос призрак Лори, вполне вещественный, жизнеподобный, склоняющийся над нею с таким выражением, какое бывало ему свойственно, когда он чувствовал многое, но пытался не подать вида. Однако, подобно Дженни в одной балладе[252], «она подумать не могла, что это – он». И Джо лежала молча, не сводя с него глаз, перепуганная и удивленная, пока он, наклонившись к ней, ее не поцеловал. Тогда она его узнала, тотчас вспорхнула с дивана и вскричала радостно:

– О, мой Тедди! О, мой Тедди!

– Джо, дорогая, так вы рады меня видеть?

– Рада? Мой дорогой мальчик, да у меня слов не хватит, чтобы выразить мою радость! А где же Эми?

– Ваша матушка захватила ее у Мег. Мы зашли туда по пути, и я уже не мог вытащить мою жену из их когтей.

– Вашу… кого? – вскричала Джо, так как Лори, не сознавая того, произнес эти два слова с гордостью и удовольствием, выдававшими его с головой.

– Ох, вот дьявольщина! Теперь я проговорился. – Лори выглядел таким виноватым, что Джо моментально на него напустилась.

– Вы что же, взяли и поженились?!

– Да, простите, пожалуйста, но такое больше никогда не повторится! – И Лори опустился на колени, покаянно сложив руки, а лицо его светилось озорством, весельем и торжеством.

– На самом деле поженились?

– Совершенно на самом деле, спасибо большое.

– Помилуй нас, Господи! Какой еще ужас вы собираетесь сотворить теперь? – И Джо, чуть не задохнувшись, с размаху села на диван.

– Весьма характерное, хотя и не вполне комплиментарное поздравление, – заметил Лори по-прежнему смиренным тоном, но лучась удовольствием.

– А чего же вы можете ожидать, когда пугаете человека до потери дыхания, прокрадываясь в дом, как тать в ночи, да еще и выпускаете котов из мешков? Поднимайтесь с колен, вы, смешной мальчишка, и рассказывайте мне все про все.

– Ни единого слова, пока вы не позволите мне занять мое всегдашнее место и не пообещаете, что не станете устраивать баррикады.

В ответ на это Джо рассмеялась так, как не смеялась уже много долгих дней, и приглашающе похлопала ладонью по дивану, сердечно объяснив:

– Старая подушка – на чердаке, да теперь в ней и нужды нет, так что садитесь и «поведайтесь», Тедди.

– Как чудесно это звучит и как приятно слышать, когда вы называете меня «Тедди»! Никто и никогда меня так не называет, кроме вас. – И Лори уселся на диван с видом величайшего удовлетворения.

– А как вас Эми называет?

– Милорд.

– С нее станется – ведь это Эми! Но вы так и выглядите. – И взгляд Джо явственно свидетельствовал, что она находит своего мальчика еще более привлекательным, чем когда-либо.

Старой подушки не было, но тем не менее баррикада все же существовала – совершенно естественная, созданная временем, разлукой и переменой в их отношениях. Оба они это почувствовали и с минуту глядели друг на друга так, словно этот невидимый барьер бросал на каждого из них легкую тень. Однако это быстро прошло, когда Лори произнес, тщетно пытаясь держаться с достоинством:

– Разве я не выгляжу человеком женатым и разве не похож на главу семьи?

– Ни капельки! У вас это никогда не получится. Вы стали еще крупнее, еще прекраснее, но остаетесь все тем же шалопаем, что и прежде.

– Ну право, Джо, вам следовало бы относиться ко мне с гораздо большим уважением, – начал Лори, беспредельно всем этим наслаждавшийся.

– Как это возможно, когда сама мысль о вас как о человеке женатом и остепенившемся так непреодолимо смешна, что я не могу отнестись к этому серьезно? – отвечала Джо, улыбаясь во весь рот, да так заразительно, что оба снова рассмеялись, а затем расположились поудобнее для хорошей беседы – совсем как в чудесные былые времена.

– Нет смысла вам выходить на холод, чтобы забрать оттуда Эми, они ведь сами скоро явятся все вместе. А я не мог ждать – мне хотелось самому принести вам этот великолепный сюрприз и снять «первые сливки», как мы, бывало, говорили, когда спорили из-за пустяков.

– Еще бы вам не хотелось! Только вы взяли и испортили свой рассказ, начав не с того конца. А теперь начинайте правильно и расскажите, как это все случилось. Я сгораю от нетерпения все узнать.

– Ну, я так сделал, чтобы доставить удовольствие Эми, – начал Лори, и в глазах его зажегся огонек, заставивший Джо воскликнуть:

– Вранье номер один! Это Эми так решила, чтобы доставить удовольствие вам. Продолжайте, но говорите правду, если только вы на это способны, сэр.

– Ну вот, теперь она сама пытается все испортить! Ну не здорово ли такое снова от нее услышать?! – обратился Лори к огню в камине, и огонь, заискрившись, вспыхнул, словно он был совершенно согласен с говорившим. – Это ведь одно и то же, знаете ли, ведь она и я – единое целое. Мы собирались вернуться домой вместе с Кэрролами, примерно с месяц тому назад, но они неожиданно передумали и решили провести еще одну зиму в Париже, а дедушка хотел домой. Он же поехал в Европу ради моего удовольствия, и я не мог позволить ему возвращаться в одиночестве, да и Эми я не мог бы одну оставить, а миссис Кэррол не разрешала Эми ехать с нами. Так что я уладил все дело, сказав: «Давайте поженимся и тогда сможем поступать так, как нам хочется».

– Ну конечно, а что еще вы могли бы сказать? Вы же всегда добиваетесь, чтобы было так, как вам угодно.

– Не всегда.

Что-то в тоне Лори побудило Джо поспешить с вопросом:

– А как же вам все-таки удалось убедить тетушку согласиться?

– Это был тяжкий труд, но ведь трудились мы оба – мы ее переговорили, потому что была целая куча достойных резонов в нашу пользу. Не оставалось времени на переписку о разрешении на брак, но ведь вам всем это пришлось по душе, все со временем на это согласились, и мы просто «ухватили время за щетку», как выражается моя жена.

– Ах, как мы гордимся этими двумя словами, и ах, как нам нравится их выговаривать! – в свою очередь, обратилась Джо к огню в камине, с восторгом наблюдая, как засияли счастьем глаза, которые были так трагически мрачны, когда она виделась с Лори в последний раз.

– Ну, может быть, совсем чуть-чуть. Эми такая обворожительная маленькая женщина, что я не могу ею не гордиться. Ну вот, дядюшка с тетушкой присутствовали при всем этом ради соблюдения приличий. Мы же были так поглощены друг другом, что существование на этой земле поодиночке не имело бы смысла, а такое чудесное решение проблемы все разом облегчало. Так мы и сделали.

– Когда, где, как? – вопросила Джо, снедаемая лихорадочным интересом и чисто женским любопытством, – она никак не могла осознать всей реальности произошедшего.

– Шесть недель тому назад, в американском консульстве в Париже мы поженились, разумеется, очень тихо и скромно – ведь даже в нашем великом счастье мы не могли забыть дорогую маленькую Бет.

При этих словах Джо вложила свою ладонь в руку Лори, а он другой рукой нежно погладил красную подушечку Бет, которую хорошо помнил.

– Почему же вы и потом не дали нам знать? – уже более спокойно спросила Джо после того, как они с минуту посидели в молчании.

– Нам захотелось сделать вам сюрприз. Мы предполагали поехать сразу домой, но наш замечательный старый джентльмен, как только мы поженились, обнаружил, что будет готов к отъезду не раньше чем через месяц, и отправил нас провести медовый месяц там, где нам заблагорассудится. Эми как-то назвала Вальрозу земным раем для медового месяца, так что туда мы и отправились и были там так счастливы, как бывает только один раз в жизни. Подумать только! Любовь среди роз!

Лори, казалось, на минуту забыл о присутствии Джо, а она была только рада этому, ведь то, что он говорил ей обо всем так свободно и естественно, убеждало ее, что он ее простил и все забыл. Она попыталась вытащить свою ладонь из его руки, но, словно догадавшись о мыслях, вызвавших этот полубессознательный порыв, Лори сжал ее ладонь крепче и сказал с мужественной серьезностью, какой она не знала в нем раньше:

– Джо, я хочу сказать вам одну вещь, и мы навсегда оставим эту тему. Когда я писал вам в том письме, что Эми была ко мне очень добра, но что я никогда не перестану любить вас, я писал правду. Однако любовь моя изменилась, и я сумел увидеть, что так, как есть, – лучше. Вы с Эми поменялись местами в моем сердце, вот и все. Думаю, так оно и было предназначено и, так или иначе, произошло бы совершенно естественно, если бы я подождал, как вы и пытались меня заставить. Но мне никогда не хватало терпения, и сердце мое терзала боль. Я был мальчишкой тогда, упрямым и не знавшим удержу, и потребовался тяжкий урок, показавший мне, в чем моя ошибка. Одна-единственная ошибка, Джо, как вы и говорили, и я ее обнаружил лишь после того, как свалял такого дурака. Честное слово, в голове у меня все так перемешалось, что я долго не мог разобрать, кого из вас я больше люблю – вас или Эми, даже пытался равно любить вас обеих. Но не смог, а когда увидел Эми в Швейцарии, все, казалось, стало мне сразу ясно, вы обе заняли подобающие вам места, и я почувствовал, что моя прежняя любовь ушла раньше, чем пришла новая, и я мог честно поделить свое сердце между сестрой Джо и женой Эми и всей душой любить обеих. Захотите ли вы поверить этому и вернуться в те счастливые времена, когда мы впервые узнали друг друга?

– Я поверю в это всей душой, но, Тедди, мы никогда уже не сможем снова стать мальчиком и девочкой. Счастливые старые времена не могут вернуться, и нам не нужно этого ожидать. Мы – взрослые мужчина и женщина, нам предстоят серьезные дела, игры закончились, озорству пришел конец. Я не сомневаюсь, что вы и сами это чувствуете. Я вижу, как вы изменились, а вы, конечно, увидите перемены и во мне. Мне будет недоставать моего мальчика, но я стану нисколько не меньше любить мужчину и восхищаться им даже больше, потому что он подает надежду быть таким, как мне мечталось. Мы не можем больше быть маленькими сотоварищами по играм, но станем братом и сестрой и будем любить и помогать друг другу до конца жизни. Правда, Лори?

Лори не произнес ни слова, но взял протянутую ему руку и на мгновение прижался к ладони Джо лицом, чувствуя, что из праха мальчишеской страсти выросла прекрасная, крепкая дружба, ставшая великим благом для них обоих.

Почти тотчас Джо, не желавшая, чтобы возвращение «детей» домой было окрашено грустью, весело заговорила:

– Никак не могу принять всерьез то, что вы, дети, в самом деле женаты и собираетесь обзавестись собственным хозяйством. Ну как же, ведь, кажется, только вчера я подвязывала Эми слюнявчик, а вас дергала за волосы, когда вы меня поддразнивали! Надо же, как время летит!

– Поскольку один из детей несколько старше, чем вы, вам не стоит выступать в роли бабушки. Льщу себя надеждой, что я – «взрослый джентльмен», как няня Пеготти называла Дэвида[253], а когда вы увидите Эми, вы найдете ее, пожалуй, не по летам развитым младенцем, – заявил Лори, явно забавляясь ее материнским тоном.

– Вы можете быть чуточку старше по возрасту, но я гораздо старше вас в том, что касается чувств, – женщинам такое всегда свойственно. А этот последний год был таким тяжелым, что я чувствую себя уже сорокалетней.

– Бедная Джо! Мы оставили вас переносить все это в полном одиночестве, тогда как сами развлекались. Вы действительно стали старше. Вот одна морщинка, а вот – другая. И если вы не улыбаетесь, глаза у вас грустные, а когда я дотронулся до подушечки – вот только что, – я почувствовал, что она смочена слезами. Вам пришлось многое вынести, и притом – в полном одиночестве. Какая же я эгоистичная скотина! – И Лори с огорченным видом сам дернул себя за волосы.

Однако Джо просто перевернула предательскую подушечку и сказала, постаравшись, чтобы ее голос звучал повеселее:

– Да нет же, ведь мне помогали и папа, и мама, да и любимые малыши меня очень утешали. И мысли о том, что вы с Эми благополучны и счастливы, помогали легче переносить здешние беды. Порою я чувствую себя одинокой, но, признаюсь, мне это только на пользу и…

– Вы никогда больше не будете одинокой, – прервал ее Лори, обхватив одной рукой, словно желая защитить от всяческого зла. – Мы с Эми не сможем без вас обойтись, так что вам придется приходить и учить «детей» вести дом и делить с нами все пополам, как мы делали прежде, и позволить нам ласкать вас и баловать, и все вместе мы будем замечательно счастливы и дружны.

– Если я не буду вам мешать, это было бы чудесно. Я снова начинаю чувствовать себя совсем молодой, кажется, все мои несчастья каким-то образом отлетели прочь. Вы всегда умели меня утешить, Тедди. – И Джо прижалась лбом к его плечу, как она сделала много лет назад, когда болела Бет и Лори предложил ей «держаться за него».

Он посмотрел на нее, подумав, что и она, видимо, вспоминает то время, но Джо улыбалась своим мыслям, словно и вправду с его приездом все ее беды отлетели прочь.

– А вы все та же Джо, минута – и вы роняете слезы, другая – и вы уже смеетесь. Но теперь у вас довольно коварный вид. В чем дело, бабуля?

– А мне интересно бы знать, как вы с Эми уживаетесь?

– Как ангелы!

– Да, разумеется. Но кто из вас правит?

– Не стану скрывать от вас, что сейчас правит Эми, во всяком случае, я позволяю ей так думать, знаете, ведь ей это приятно. А со временем мы станем меняться ролями, потому что, как говорится, брак наполовину уменьшает твои права, но вдвое увеличивает твои обязанности.

– Это продолжится, как началось, и Эми будет править вами до скончания дней.

– Ну, она делает это столь нечувствительно, что я и не думаю слишком уж возражать. На самом деле мне это даже нравится, она так нежно и мило обернет тебя вокруг своего пальчика, намотает, как шелковую нить на клубок, а ты при этом почувствуешь себя так, словно тебе оказывают большую услугу.

– Надо же мне было дожить до того, чтобы увидеть вас жениным подкаблучником, да еще и наслаждающимся этим состоянием! – вскричала Джо, воздев руки к небу.

Замечательно было видеть, как в ответ на такую инсинуацию расправил плечи Лори и как он улыбнулся мужественно-презрительной улыбкой, а затем произнес своим самым «высокомерно-аристократическим» тоном:

– Эми слишком хорошо воспитана для того, чтобы так править, да и я не из тех мужчин, что готовы так подчиняться. Мы с женой слишком уважаем самих себя и друг друга, чтобы стать тиранами или затевать ссоры.

Джо это очень понравилось, она сочла, что новое чувство собственного достоинства Лори очень к лицу, однако ей казалось, что ее мальчик слишком быстро становится мужчиной, и к ее чувству удовольствия примешивалось сожаление.

– Я уверена, что так все и будет. Вы с Эми никогда не ссорились, как, бывало, мы с вами. Эми – солнце, а я – ветер, как в басне Лафонтена, и солнце, что вы, конечно, помните, гораздо лучше управлялось с человеком, чем ветер.

– Ну, Эми может и бурю человеку устроить, а не только ему сиять, – рассмеялся Лори. – Я от нее такую отповедь в Ницце получил! Слово даю, это было во много раз хуже любой вашей выволочки, просто что-то из ряда вон выходящее! Когда-нибудь все вам про это расскажу, Эми-то сама не скажет: ведь после того, как она заявила, что презирает и стыдится меня, она взяла да и отдала свое сердце этому презренному ничтожеству и вышла за него замуж.

– Какая низость! Ну, если она станет с вами дурно обращаться, приходите ко мне. Я за вас заступлюсь.

– Похоже, что я в этом очень нуждаюсь, не правда ли? – спросил Лори, поднимаясь и принимая вдруг совершенно иной вид – уже не внушительный, а восторженный, поскольку послышался голос Эми:

– Где она? Где моя дорогая старшенькая Джо?

В комнате появилась целая толпа родственников, все обнимались, целовались и, оторвавшись друг от друга, снова бросались обниматься и целоваться и лишь после нескольких бесплодных попыток бродяжек наконец усадили, чтобы как следует их разглядеть и ими восхититься. Мистер Лоренс, как всегда, здоровый и крепкий, подобно молодым, значительно изменился к лучшему после поездки за границу, ибо его раздражительность, казалось, почти прошла, а старомодная любезность обрела некий лоск, отчего стала еще доброжелательнее, чем прежде. Приятно было видеть, как он сияет, глядя на «моих детей», как он называл юную пару. Еще приятнее было видеть, с какой любовью выполняет Эми «дочерний долг» по отношению к старому джентльмену, чем она совершенно покорила его сердце, и наблюдать, как неустанно Лори крутится возле них обоих, словно не может наглядеться на столь прелестную картину.

В тот же миг, как взгляд ее упал на наряд Эми, Мег поняла, что ее собственное платье не имеет парижского шика, что юная миссис Лоренс совершенно затмит молодую миссис Моффат и что ее светлость миледи – абсолютно во всем самая элегантная и грациозная женщина. А Джо подумала, наблюдая за юной парой: «Как хорошо они смотрятся вместе! Я была права, и Лори нашел себе ту самую красивую, со многими достоинствами девушку, которая гораздо лучше подходит его дому, чем неуклюжая старая Джо, и она станет для него гордостью, а не мукой».

Миссис Марч и ее муж улыбались и кивали друг другу с весьма довольным видом, ибо понимали, что у их младшенькой все хорошо, ведь помимо жизненных благ она обрела и гораздо более ценное благо – любовь, доверие и счастье.

И действительно, лицо Эми сияло мягким светом, говорившим о мире, царящем в ее душе, в голосе ее звучала новая нежность, а холодная, чопорная манера держать себя сменилась спокойным, привлекательно женственным достоинством. Во всем этом не видно было ни малейшего признака неестественности, а искренняя сердечность Эми выглядела еще более обаятельной, чем новообретенная красота ее по-прежнему изящной фигуры, став безошибочным знаком того, что Эми – настоящая леди, какою она всегда и мечтала быть.

– Как много сделала любовь для нашей малышки! – тихонько произнесла ее мать.

– У нее всю жизнь перед глазами был хороший пример, моя дорогая, – прошептал в ответ на это мистер Марч, с любовью взглянув на изможденное лицо и поседевшую голову рядом с собою.

Дейзи нашла для себя невозможным отвести взгляд от «касивинькой тёточки» и, словно комнатная собачка, следовала по пятам за этой сказочной хозяйкою замка, у которой оказалось столько замечательно чудесных вещиц. Деми помедлил, рассматривая новых родственников, прежде чем решился скомпрометировать себя, слишком поспешно приняв взятку, предложенную ему в виде соблазнительного семейства деревянных медведей из Берна. Однако в результате флангового маневра последовала безусловная сдача позиций, так как Лори хорошо знал, чем окончательно завлечь мальчика.

– Молодой человек, когда впервые я имел честь свести с вами знакомство, вы дали мне пощечину. Теперь я требую от вас, как от джентльмена, сатисфакции. – И с этими словами высоченный дядюшка принялся так подбрасывать и тормошить маленького племянника, что нанес столько же вреда его философическому достоинству, сколько удовольствия его мальчишечьей душе.

– Разрази меня гром, ежели она не в шелках с головы и до самых пяток! Вот ведь приятственный вид какой – сидит прям как скрыпочка настройная. А послушать только, как все наши называют малышку Эми «миссис Лоренс»! – бормотала себе под нос старая Ханна, не в силах удержаться и украдкой то и дело не подглядывать из столовой, где она, на удивление беспорядочно, накрывала стол.

Милосердные Небеса, как же они все говорили! Сначала один, потом – другая, потом врывались все вместе, пытаясь рассказать о событиях трех лет за какие-нибудь полчаса. К счастью, под рукой у всех оказался чай, дававший им возможность помолчать и подкрепить силы, иначе каждый из них, продолжай он это чуть дольше, мог бы охрипнуть и совсем ослабеть.

А какая радостная процессия проследовала затем в маленькую столовую! Мистер Марч гордо вел туда миссис Лоренс, миссис Марч столь же гордо опиралась о руку «своего сына». Старый джентльмен вел Джо, прошептав ей на ушко: «Теперь вы должны заменить мне мою девочку!» Его взгляд на опустевшее место у камина заставил Джо шепнуть ему в ответ:

– Я попытаюсь хотя бы заполнить ее место, сэр.

Близнецы прыгали позади, чувствуя, что для них наступает золотой век, ведь из-за того, что все были так заняты новоприбывшими, они оказались целиком предоставлены собственной воле, и вы можете не сомневаться, что они воспользовались этой чудесной возможностью в полной мере. Они тайком прихлебывали чай, набивали рот пряниками ad libitum[254] и в качестве завершающего нарушения всех и всяческих запретов каждый украдкой упрятал соблазнительное маленькое пирожное к себе в карман, где эти пирожные предательски раскрошились и прилипли, преподав малышам ту истину, что, как и сам человек, пирожное недолговечно. Отягощенные нечистой совестью из-за конфискованных пирожных и опасаясь, что острый взгляд Додо[255] проникнет сквозь тонкое прикрытие из батиста или даже из шерсти, маленькие грешники не отходили от «дедули» – он-то был без очков! Эми, которую передавали из рук в руки, словно угощение, возвратилась в гостиную под руку с папой Лоренсом. Все остальные поделились на пары, как раньше, и в результате Джо осталась без компании. В тот момент она не обратила на это внимания, так как задержалась, чтобы ответить на настойчивый вопрос Ханны:

– А будет мисс Эми кататься в коляске парой и брать к обеду те перекрасные миски из серебра, что у нас лежат далёко убраты?

– Не удивилась бы, если бы она ездила на шестерке белых лошадок, а есть стала бы на золоте и каждый день надевала бы алмазы и игольные кружева. Тедди считает, что для нее ничто не может быть слишком хорошо! – отвечала Джо с беспредельным удовлетворением.

– Дак ведь и нету такого! Вы чего хочете на завтрак – мясо резаное или рыбные тефтели?

– Мне все равно. – И Джо захлопнула дверь, чувствуя, что в этот момент еда – неподходящая тема для обсуждения. С минуту она постояла, глядя на компанию, удалявшуюся наверх, и, когда короткие клетчатые ножки Деми преодолели последнюю ступеньку, ею вдруг овладело такое острое чувство одиночества, что она оглядела все вокруг затуманенным взором, как бы пытаясь отыскать, на что опереться, ведь даже Тедди ее покинул. Если бы только она знала, какой подарок ко дню рождения все приближался и приближался к ее дому, она не сказала бы себе: «Я немножко поплачу потом, когда улягусь в постель. А сейчас не годится быть мрачной». И Джо провела рукою по глазам – ведь одной из ее мальчишеских привычек было никогда не знать, где ее носовой платок, но, едва она успела вызвать на лицо свое улыбку, как с крыльца послышался стук в дверь. С гостеприимной поспешностью она дверь отворила и вздрогнула, словно новый призрак явился, чтобы сделать ей сюрприз. На крыльце стоял высокий бородатый джентльмен, сияя ей улыбкой из темноты, как полуночное солнце.

– О, мистер Баэр, я так рада вас видеть! – воскликнула Джо, схватив его за руку, словно боялась, что ночь поглотит гостя прежде, чем она успеет втащить его в дом.

– И я – видеть мисс Марш. Но нет, вы имеет гости. – И профессор умолк, расслышав голоса и постукивание танцующих ног, доносящиеся к ним сверху.

– Нет, это моя сестра с друзьями, они только что вернулись домой, и мы все очень счастливы. Входите и станьте одним из нас.

Мистер Баэр был человеком весьма общительным, однако я думаю, что он все же вполне красиво ушел бы и явился снова в другой день, но как он мог это сделать, если Джо заперла дверь у него за спиной и лишила его шляпы? По-видимому, и выражение ее лица сыграло в этом свою роль, так как она при его появлении забыла скрыть свою радость и проявила ее с откровенностью, неопровержимо доказавшей этому одинокому человеку, что столь радостный прием превышает самые смелые его ожидания.

– Эсли я не буду Monsieur de Trop[256], я буду так радый видеть их все. Вы болел, мой друг?

Он задал этот вопрос быстро и неожиданно, так как, когда она вешала его пальто, свет упал ей на лицо и профессор увидел, что Джо изменилась.

– Нет, я не болела, я просто устала и горюю. У нас тут случилась беда за то время, что мы с вами не виделись.

– Ах да, я снаю. Мое сердце болел за вас, когда я слышал это. – И он снова пожал ей руку с искренним участием, ставшим для Джо таким утешением, какое могло сравниться лишь со взглядом этих добрых глаз и с пожатием этой большой, теплой руки.

– Папа, маменька, это – мой друг, профессор Баэр, – произнесла Джо, а лицо ее и голос были исполнены такой гордости и удовольствия, что она могла бы с тем же эффектом рывком распахнуть дверь и протрубить в фанфары.

Если бы этого незнакомца одолевали сомнения по поводу его приема, они тотчас исчезли бы, так сердечно был он здесь встречен. Его приветствовали очень доброжелательно, поначалу просто ради Джо, но вскоре и ради него самого, так как он всем им понравился. Тут ничего нельзя было поделать, ведь он обладал талисманом, открывавшим любые сердца, и эти простые люди сразу же тепло расположились к нему и были еще более дружелюбны из-за того, что он беден. Ибо бедность обогащает тех, кто живет, не считаясь с нею, выше ее, и становится надежным пропуском к поистине гостеприимным душам. Мистер Баэр сидел, глядя вокруг с видом путешественника, постучавшего в чужую дверь и, когда ее отворили, обнаружившего, что он оказался дома. Малыши вились вокруг него, словно пчелы вокруг горшочка с медом и, решительно утвердившись на каждом его колене, с детской беспардонностью продолжали завладевать им, обыскивая его карманы, теребя его бороду и исследуя его часы. Женщины взглядами телеграфировали свое одобрение друг другу, а мистер Марч, чувствуя, что обрел в госте родственную душу, открыл ему самые редкостные из своих задумок, в то время как молчаливый Джон Брук слушал и наслаждался их беседой, не произнося ни слова, а мистер Лоренс счел для себя невозможным отправиться спать.

Не будь Джо занята иным образом, поведение Лори ее позабавило бы, потому что какой-то укол – нет, не ревности, но скорее подозрения – заставил нашего джентльмена поначалу держаться свысока и наблюдать за новоприбывшим с чисто братской настороженностью. Однако продолжалось это недолго. Вопреки самому себе он заинтересовался разговором и, сам того не заметив, оказался втянут в круг беседующих. Ибо, скажем по справедливости, мистер Баэр в этой дружелюбной атмосфере говорил хорошо. Он редко обращался к Лори, но часто взглядывал на него, и по лицу его пробегала тень, словно, глядя на молодого человека в расцвете лет, он жалел о своей ушедшей юности. Затем его взор устремлялся к Джо с такой грустью, что она наверняка ответила бы на его немой вопрос, если бы это видела. Но Джо приходилось внимательно следить за собственными глазами, и, понимая, что не может им довериться, она упорно не спускала их с детского носочка, который вязала, как образцовая незамужняя тетушка.

Время от времени она все же украдкой бросала на компанию взгляд, и он придавал ей силы, как глоток свежей воды после ходьбы по пыльной дороге, потому что иногда, незаметно взглянув искоса, она могла увидеть кое-какие добрые предзнаменования. Лицо мистера Баэра утратило растерянное выражение, оживилось и говорило о его интересе к тому, что происходит в данный момент. «Оно стало по-настоящему молодым и прекрасным», – подумала она, забыв сравнить профессора с Лори, как обычно сравнивала со своим мальчиком всех других мужчин, к величайшему их уничижению. Кроме того, он казался весьма воодушевленным, хотя погребальные ритуалы древних, к которым прибрела каким-то образом беседа, вряд ли можно было счесть таким уж оживляющим сюжетом. Джо просияла, когда Лори оказался разбит в споре, а увидев глубокую заинтересованность на лице отца, подумала: «Как он будет наслаждаться, беседуя каждый день с таким человеком, как мой профессор!» В довершение всего на мистере Баэре красовался новый черный костюм, в котором он выглядел еще более джентльменом, чем когда-либо. Его непослушные волосы были подстрижены и гладко причесаны, однако не могли оставаться в таком порядке сколько-нибудь долго, ибо в волнующие моменты он, как всегда, забавно их ерошил, а Джо больше нравилось, когда они стояли торчком и вовсе не были приглажены, так как она считала, что тогда они придают прекрасному лбу профессора нечто от Юпитера. Бедняжка Джо, как же она превозносила этого не очень красивого человека, сидя в молчании со своим вязаньем, но не упуская ничего, даже того факта, что в безупречных манжетах мистера Баэра поблескивали золотые запонки. «Ах, милый мой старина! Он не мог бы лучше принарядиться, даже если бы собирался за кем-то ухаживать», – сказала себе Джо, и тут вдруг мысль, порожденная этими словами, вызвала на ее лицо такой яркий румянец, что ей пришлось уронить клубок ниток и опуститься за ним на пол, чтобы лицо спрятать.

Однако маневр этот возымел вовсе не тот успех, какого она ожидала, ибо как раз тогда, когда профессор поджигал погребальный костер, метафорически выражаясь, он бросил свой факел и совершил нырок за маленьким синим шариком. Разумеется, он и Джо ударились друг о друга лбами, у каждого посыпались искры из глаз, и оба поднялись на ноги, раскрасневшись и рассмеявшись, но без клубочка. И каждый вернулся на свое место, жалея о том, что оно было покинуто.

Никто не заметил, куда подевался вечер, потому что Ханна в ранний час и очень умело извлекла из него малышей, их головки покачивались, словно два розовых мака, а мистер Лоренс отправился домой отдыхать. Остальные сидели кружком у камина, совершенно не обращая внимания на течение времени, пока не собралась уходить Мег, в чьей материнской головушке создалось твердое убеждение, что Дейзи выпала из кроватки, а Деми поджег на себе ночную рубашку, изучая строение спичек.

– Нам нужно спеть хором, как мы раньше всегда пели, ведь мы снова собрались все вместе, – предложила Джо, чувствуя, что громогласное пение даст благополучный и приятный выход ликованию, таящемуся в ее душе.

Они были не «все вместе». Но никто не счел слова Джо неразумными или не соответствующими истине, ведь казалось, что Бет по-прежнему среди них, ее умиротворяющее присутствие, пусть невидимое, было еще более дорого, чем прежде, ведь даже смерть не могла разбить этот семейный союз, который нерушимо спаяла любовь. Стульчик Бет стоял на прежнем месте. Опрятная корзинка с остатком работы, которую Бет не успела закончить, когда «игла стала такой тяжелой», все еще была видна на привычной полке. Любимый инструмент, к которому теперь редко кто прикасался, никуда не был сдвинут, а поверх него – лицо Бет, безмятежное и улыбающееся, как в ранние дни, глядело вниз, на собравшихся, как бы говоря: «Будьте счастливы. Я – здесь».

– Сыграй что-нибудь, Эми. Пусть все услышат, насколько ты лучше стала играть, – предложил Лори с извинительной гордостью за свою многообещающую ученицу.

Но Эми прошептала с глазами, полными слез:

– Не сегодня, дорогой. Не смогу я сегодня показывать свои успехи.

Однако кое-что она все-таки показала, и гораздо лучшее, чем способности или умение, потому что она пела песни Бет с такой музыкальной нежностью в голосе, какой не мог бы научить ни один даже самый лучший учитель пения, и тронула сердца слушателей так сладостно и мощно, как никакое иное вдохновение не помогло бы ей этого сделать.

В комнате стало очень тихо, когда ее чистый голос вдруг оборвался на последней строке любимого гимна Бет. Трудно было произнести: «Нет горя на земле, что Небо не излечит!» – и Эми, чувствуя, что ее возвращение домой не было вполне совершенным без поцелуя Бет, прислонилась к мужу, стоявшему позади нее.

– А теперь мы должны завершить все песней Миньоны, потому что мистер Баэр ее поет, – поспешила сказать Джо, прежде чем молчание стало гнетущим. А мистер Баэр, прочистив горло довольным «кхм», прошел в тот угол, где стояла Джо, и спросил:

– Вы будет петь со мной? Мы отлично идем вместе.

Это, кстати говоря, была весьма приятная, но выдумка, ведь в музыке Джо ориентировалась ничуть не больше кузнечика. Однако Джо согласилась бы, даже если бы профессор предложил ей пропеть целую оперу, и радостно зачирикала, не считаясь ни с мелодией, ни с ритмом. Впрочем, большого значения это не имело, ибо мистер Баэр, как истый германец, пел от всей души и очень хорошо, тогда как Джо вскоре умерила свой пыл до приглушенного подпевания, чтобы и самой суметь услышать густой и мягкий голос, певший, казалось, для нее одной.

«Ты знаешь ли край[257], где лимонные рощи цветут…» – это когда-то была любимейшая строка профессора, ведь «край» – «das Land» – означал тогда для него Германию, однако теперь он, казалось, с особым теплом и мелодичностью выпевал слова:

Ты знаешь ли край тот? Туда бы с тобой,

Туда бы ушел я, мой друг дорогой!

И одна из слушавших была так взбудоражена этим приглашением, что готова была ответить – да, она знает этот край и с радостью отправится туда, когда только он пожелает.

Песня имела большой успех, и певец удалился на свое место, увенчанный лаврами. Но через несколько минут он совершенно забыл о хороших манерах и пристально уставился на Эми, надевавшую шляпку, так как ее представили ему, просто сказав «моя сестра», и никто с самого прихода профессора не удосужился назвать ее новым именем. Он еще более забылся, когда Лори произнес в самом своем элегантном стиле:

– Мы с женою очень рады знакомству с вами, сэр. Пожалуйста, не забывайте, что в соседнем доме вас всегда ждет радушный прием.

Тут наш профессор поблагодарил его так сердечно и выглядел таким сияющим от удовольствия, что Лори счел его самым экспансивным из всех пожилых людей, каких он в жизни встречал.

– Я тоже уйду, дорогая мадам, но непременно приду снова, эсли вы дозволит, ибо небольшой дело в городе задержит меня здесь несколько дней.

Профессор обращался к миссис Марч, но смотрел он на Джо, а ответ матери на его просьбу был таким же сердечным, как взгляд ее дочери, ведь миссис Марч была вовсе не так равнодушна к интересам своих дочерей, как полагала миссис Моффат.

– Мне представляется, что он – человек мудрый, – произнес мистер Марч, стоявший на коврике у камина после ухода последнего гостя.

– А я уверена, что он – человек хороший, – с явным одобрением добавила миссис Марч, заводя большие часы.

– Я так и думала, что он вам понравится, – вот и все, что сказала Джо, ускользая из гостиной к себе – спать.

Ей очень хотелось бы знать, что за дело привело мистера Баэра в их город, и в конце концов решила, что он получил какое-то весьма почетное назначение, но из скромности не хотел о нем упоминать. Если бы она видела его лицо, когда он смотрел на портрет строгой, даже суровой юной леди с массой пышных волос на голове и, по-видимому, мрачно вглядывающейся в будущее, это зрелище могло бы пролить какой-то свет на сей сюжет, особенно когда профессор выключил газовый рожок и в темноте поцеловал портрет.

Глава двадцать первая. Милорд и миледи

– Прошу вас, мадам матушка, не могли бы вы одолжить мне мою жену на полчасика? Пришел багаж, и я уже перевернул вверх тормашками все парижские наряды и украшения Эми, пытаясь отыскать кое-какие нужные мне вещицы, – спросил Лори, войдя на следующий день в гостиную и обнаружив миссис Лоренс сидящей на коленях у матери, будто ее снова, как когда-то, «делали малышкой».

– Конечно! Иди, моя дорогая, я и забыла, что у тебя есть еще дом, кроме нашего. – И миссис Марч сжала белую ручку, на которой красовалось обручальное кольцо, словно прося прощения за материнскую жадность.

– Я бы не пришел за нею, если бы мог что-то с этим поделать, но я никак не могу обойтись без моей маленькой женщины, словно…

– Словно флюгер без ветра! – предложила Джо, поскольку Лори замолк, подыскивая сравнение. После приезда Тедди она снова стала самой собою, такой же язвительной, какой была прежде.

– Совершенно точно: ведь Эми почти всегда заставляет меня смотреть на запад, лишь порою позволяя мельком повернуться в направлении юга, и у меня не было ни одного случая взглянуть в восточную сторону с тех самых пор, как я женился. Про север вообще ничего не знаю, зато я крепок и полезен, а, миледи?

– Погода пока прекрасная, не знаю, как долго она простоит, но я не страшусь бурь, потому что учусь вести мой корабль. Пойдем домой, милый, я найду твой «сапогосниматель» – ведь ты, я думаю, его искал в моих вещах? – сказала Эми, приняв вид настоящей матроны, чем привела своего супруга в восхищение.

– Чем вы оба предполагаете занять себя, когда устроитесь? – поинтересовалась Джо, застегивая плащ на Эми, как когда-то застегивала ей переднички.

– У каждого из нас имеются собственные планы. Мы пока не собираемся много о них говорить, но не намереваемся праздно тратить время. Я войду в дело деда, как преданный внук, что доставит ему большое удовольствие, и докажу ему, что не так уж избалован. Мне и самому нужно что-то вроде этого, чтобы твердо стоять на ногах. Надоело болтаться без дела, и я предполагаю работать, как подобает мужчине.

– А Эми? Что она собирается делать? – спросила миссис Марч, очень довольная решением Лори и тем воодушевлением, с каким он говорил.

– После того как она отдаст все полагающиеся визиты вежливости и продемонстрирует нашу самую лучшую новую шляпку, мы поразим вас элегантным гостеприимством нашего дворца, мы приложим все усилия, чтобы принять у себя весь мир целиком. Вот, пожалуй, и все, не так ли, мадам Рекамье[258]? – спросил Лори, с добродушной насмешкой взглянув на жену.

– Время покажет. Уходим, мистер Наглец, незачем тебе шокировать моих родных, обзывая меня всякими именами прямо им в лицо! – отвечала Эми, решившая, что сначала следует создать дом с хорошей женою в нем, а уж потом устраивать салон, где она станет украшением общества.

– Какими счастливыми вместе выглядят наши дети! – заметил мистер Марч, обнаружив, после того как молодые ушли, что ему стало трудно сосредоточиться на своем любимом Аристотеле.

– Да, и я думаю, это надолго, – согласилась миссис Марч, и лицо ее выражало спокойное удовлетворение лоцмана, благополучно приведшего свой корабль в порт.

– А я уверена, что так и будет. Счастливая Эми! – И Джо вздохнула, а потом светло улыбнулась, увидев, как профессор нетерпеливым толчком открывает калитку.

Попозже вечером, когда мысли Лори пришли в порядок и он успокоился насчет своего «сапогоснимателя», он вдруг обратился к жене:

– Миссис Лоренс!

– Да, милорд?

– Этот человек хочет жениться на Джо.

– Очень надеюсь. А ты – нет, дорогой?

– Ну, любовь моя, я нахожу, что он хоть и староват, но славный малый, во всех смыслах этого яркого выражения, только хотелось бы, чтобы он был помоложе и побогаче.

– Ох, Лори, не будь слишком уж привередлив и корыстолюбив. Если они любят друг друга, ни капельки не важно, сколько кому лет или как кто беден. Женщинам никогда не следует выходить замуж ради денег… – Произнеся эти слова, Эми вдруг спохватилась и взглянула на мужа, а он ответил со зловещей мрачностью:

– Разумеется, не следует, хотя порой приходится слышать, как очаровательные девицы говорят, что намереваются это сделать. Если память мне не изменяет, вы однажды полагали своим долгом заключить именно такой союз. Вероятно, это объясняет ваш брак с таким ничтожеством, как ваш покорный слуга.

– Ах, мой дорогой, дорогой мальчик, никогда не говори так! Я совсем забыла, что ты богат, когда ответила «да!». Я бы вышла за тебя, даже если бы у тебя не было ни пенни за душой, и мне иногда даже хочется, чтобы ты был беден, чтобы я могла показать тебе, как сильно я тебя люблю.

И Эми, которая на людях держала себя с величайшим достоинством, а дома была существом нежным и любящим, убедительно доказала Лори правоту своих слов.

– На самом деле ты ведь не считаешь меня такой корыстолюбивой особой, какой я пыталась когда-то быть, правда? У меня сердце разобьется, если ты не поверишь, что я с радостью стала бы грести в одной лодке с тобой, даже если бы тебе пришлось зарабатывать на жизнь греблей на озере.

– А я что, по-твоему, дурак и скотина? Как мог бы я подумать такое, когда ради меня ты отказала человеку, который много богаче, а теперь не позволяешь дать тебе и половину того, что я хочу, на что имею право? Девушки, бедняжки, поступают так каждый день и приучены думать, что в этом их единственное спасение, но тебя учили лучше, и дочь оказалась верна урокам матери. Вчера я так и сказал матушке, а она так радостно и благодарно посмотрела на меня, будто я ей миллион подарил на благотворительность. Но вы не слушаете моих морализаторских замечаний, миссис Лоренс. – И Лори замолк, потому что, хотя глаза Эми были устремлены на его лицо, взгляд у нее был отсутствующий.

– Нет, слушаю и одновременно восхищаюсь родинкой у тебя на подбородке. Не хочу, чтобы ты слишком уж тщеславился, но должна признаться, что горжусь моим красавцем-мужем гораздо больше, чем всеми его деньгами. Не смейся, только твой нос так меня утешает! – И Эми с удовлетворением настоящего художника осторожно погладила прекрасно вылепленный нос мужа.

Лори за свою жизнь получал немало комплиментов, но никогда такого, какой понравился бы ему больше, чем этот, что он явственно и выказал, хотя и посмеялся над странным вкусом жены. А она задумчиво спросила:

– Дорогой, можно мне задать тебе один вопрос?

– Конечно.

– Тебе будет неприятно, если Джо и правда выйдет замуж за мистера Баэра?

– О, вот что тебя беспокоит, да? А я все думал, откуда эта морщинка, она тебе не очень идет. Я вовсе не собака на сене, а самый счастливый человек на земле из всех на ней живущих. Могу тебя заверить, что стану танцевать на свадьбе Джо с душою столь же легкой, как мои ноги. Ты что же, сомневаешься в этом, моя любимая?

Эми подняла на него глаза и была вполне удовлетворена. Ее маленький ревнивый страх совершенно прошел, и она поблагодарила мужа с доверием и любовью.

– Как жаль, что мы не можем сделать что-нибудь для этого замечательного старого профессора. Не можем ли мы выдумать богатого родственника, который удачно скончается где-то там, в Германии, и оставит ему хорошенькое маленькое состояньице? – спросил Лори, когда они рука об руку прохаживались взад-вперед по длинной гостиной, как любили делать, вспоминая о саде шато.

– Джо выведет нас на чистую воду и все испортит. Она им очень гордится – именно таким, каков он есть. Вчера она сказала, что бедность – прекрасная штука.

– Бедняжка, добрая душа! Она перестанет так считать, когда у нее будет пишущий муж и дюжина маленьких профессорят, которых необходимо содержать.

– Сейчас нам не нужно вмешиваться, мы станем выжидать удобного случая и сможем как-то помочь им, захотят они того или нет. Я обязана Джо за часть моего образования, а она всегда считала, что человек должен честно платить свои долги, так что я воспользуюсь этим и одержу над нею верх. Это прекрасно, когда можешь помогать другим, верно? Я всегда мечтала иметь возможность дарить легко и свободно, и теперь благодаря тебе эта мечта сбывается.

– Да, мы станем делать много доброго. Есть особый вид бедности, которой я больше всего люблю помогать. О простых нищих заботятся, а обедневшим людям из благородного сословия приходится худо, ведь они сами не попросят о помощи, а другие не осмелятся ее им предлагать. Однако существуют тысячи способов таким людям помочь, если знаешь, как сделать это достаточно деликатно, чтобы их не обидеть. Должен сказать, что мне больше по душе услужить обедневшему джентльмену, чем льстивому оборванцу. Скорее всего, я не прав, но так оно и есть, хотя это труднее.

– Потому что нужно самому быть благородным джентльменом, чтобы так поступать, – пояснил другой член домашнего общества взаимного восхищения.

– Спасибо. Боюсь, я не заслуживаю такого дивного комплимента. Но я собирался сказать, что, пока я бездельничал за границей, я видел множество талантливых молодых людей, жертвовавших очень многим и переносивших всяческие трудности ради того, чтобы осуществились их мечты. Некоторые из них были просто замечательные ребята, работали героически, в бедности, без друзей, но были исполнены такого мужества, стойкости и честолюбия, что я устыдился за самого себя и мне захотелось им помочь по-настоящему выбиться из нужды. Вот таким людям помогать – поистине удовольствие, в них чувствуется гениальность, это действительно честь, если тебе позволено оказать им услугу и не допустить угасания или промедления из-за недостатка топлива под кипящим котлом. А если оказывается, что гениальности нет, приятно просто утешить таких бедняг, уберечь их от отчаяния, когда они это обнаруживают.

– Да, это правда, и есть еще другой круг тех, кто не способен просить и страдает молча. Я кое-что знаю об этом, ведь я сама к ним принадлежала, пока ты не сделал меня принцессой, как король сделал девушку-нищенку в одной старой сказке. Честолюбивым девушкам туго приходится, и частенько они видят, как юность, здоровье и прекрасные возможности проходят мимо просто потому, что никто не сумел хоть немного помочь им в нужный момент. А вот ко мне люди были очень добры, и когда я вижу, как девушки борются за свое счастье, как это делали мы, мне хочется протянуть им руку и помочь, как помогали мне.

– Так оно и будет, мой ангел, ты станешь это делать, как ангелу и подобает! – воскликнул Лори, решив основать и финансировать некое учреждение со специальной целью помогать молодым женщинам с наклонностями к искусству, в нем вспыхнула страсть к филантропическим деяниям. – Богатые не имеют права просто сидеть и наслаждаться или накапливать деньги ради того, чтобы их зря тратил кто-то другой. Ведь и вполовину не так разумно оставлять наследство после своей смерти, как еще при жизни мудро воспользоваться своими деньгами и радоваться, что с их помощью сделал счастливым своего ближнего. Мы и сами сможем радоваться жизни и получать еще дополнительное удовольствие, щедро одаривая других. Хочешь стать маленькой Доркас[259], ходить повсюду с большой корзинкой, опустошать ее, раздавая всякие вещи, и наполнять добрыми делами?

– Да, со всей душою, если ты будешь храбрым святым Мартином[260], прерывающим свой доблестный путь по всему миру ради того, чтобы укрыть нищего своим плащом.

– Договор заключен и вся выгода – на нашей стороне!

И наша молодая пара, подтвердив сделку рукопожатием, радостно возобновила прогулку по гостиной с ощущением, что их уютный дом стал для них еще более домом из-за того, что они собираются добавить света и в другие дома, и веря, что их ноги станут с бóльшим правом ступать по открывающейся перед ними дороге, обсаженной цветами, если станут разглаживать ухабистые пути для других ног, и понимая, что их души еще теснее связывает друг с другом любовь, не забывающая о тех, кто не столь благословен, как они сами.

Глава двадцать вторая. Дейзи и Деми

Я не смогу со всем правом почувствовать, что выполнила свой долг как смиренный историк семейства Марч, не посвятив хотя бы одной главы самым драгоценным и важным его членам. Дейзи и Деми теперь достигли того возраста, когда человек уже несет ответственность за свои поступки, ибо в наш скорый век малыши трех-четырех лет не только заявляют, но и обретают свои права, что гораздо более того, что получают многие из тех, кто старше их. Если когда-либо на свете и существовала парочка близнецов, над которыми нависла угроза быть крайне избалованными, то это именно наши маленькие щебечущие Бруки. Конечно же, они – самые замечательные из когда-либо являвшихся на свет детей, как вам станет очевидно, если я упомяну, что ходить они начали уже в восемь месяцев от роду, заговорили связно в год, а в два уже заняли свои места за большим столом и вели себя настолько прилично, что вызывали восхищение всех, кто это видел. В три года Дейзи потребовала «игойку» и действительно сшила четырьмя стежками мешочек. Кроме того, она завела целое хозяйство в кухонном чулане и управлялась с микроскопической плитой с таким умением, что вызывала слезы гордости на глаза старой Ханны. Деми тем временем выучивал с дедушкой буквы, причем дедушка изобрел новый способ обучения алфавиту, изображая буквы с помощью рук и ног, тем самым совмещая гимнастику для головы с гимнастикою для конечностей. У мальчика очень рано развились гениальные способности ко всякой механике, что восхищало его отца и приводило в отчаяние его мать, ибо он пытался воссоздать каждую увиденную им машину и приводил детскую в хаотический беспорядок посредством своей «швишины» – загадочной конструкции из веревки, стульев, бельевых прищепок и катушек – для того, чтобы колесики ходили «квугом и квугом». А еще на спинку стула была навешена корзина, куда он тщетно пытался поднять свою слишком доверчивую сестренку, которая с женской преданностью позволила брату стукать ее головой об это сооружение до тех пор, пока ее не спасли, после чего изобретатель возмущенно заметил: «Ну, ма-а-ма! Это зе мой лиф, и я побоваю ее пондять».

Совершенно несхожие характерами, близнецы тем не менее отлично ладили между собой и редко ссорились более трех раз за день. Деми тиранил Дейзи, но доблестно защищал ее от всех иных агрессоров, а Дейзи охотно соглашалась на роль галерного раба и обожала своего братца – единственное совершенное существо на свете. Дейзи – розовощекое, пухленькое, солнечное создание – находила путь к сердцу всех и каждого и поселялась там навсегда. Она была из тех очаровательных малышек, которые просто созданы для того, чтобы их ласкали, прижимали к груди, наряжали, поклонялись им, как маленьким богиням, и выставляли на всеобщее обозрение и одобрение по любому праздничному поводу. Ее детские достоинства были так милы, что девочку сочли бы поистине ангелоподобной, если бы у нее не было нескольких небольших недостатков, которые оставляли ее восхитительно человечной. В ее маленьком мире всегда царила прекрасная погода, и каждое утро, еще в ночной рубашечке, она взбиралась на подоконник, заглядывала в окно и восклицала, даже если шел дождь или снег: «О, хавоший дей! О-о, хавоший дей!» Все и каждый становились ей друзьями, и она дарила поцелуи незнакомцам так доверчиво, что даже заядлый холостяк сдавался ей на милость, а те, что любили детей, становились ее верными поклонниками.

– Я любу сех! – заявила она однажды и распахнула руки, держа в одной кружку, а в другой – ложку, словно готова была обнять и накормить целый мир.

По мере того как Дейзи росла, ее мать все яснее понимала, что в «Давкоте» по воле Провидения поселилось благословенное существо, столь же безмятежно спокойное и любящее, как то, что помогало превратить старый дом в настоящий домашний очаг, и Мег стала молиться, чтобы ее миновала утрата, подобная той, что не так давно заставила всех их понять, как долго они, сами того не зная, принимали у себя в доме ангела. Дедушка Дейзи частенько называл ее «Бет», а бабушка смотрела за нею с неустанной заботой, будто старалась искупить какую-то давнюю вину – ту, что ничей иной взгляд, кроме ее собственного, не мог разглядеть.

Деми, как истый янки, был мальчик с пытливым складом ума, желавший все знать, и его очень тревожило то, что он часто не получал удовлетворительного ответа на свои вечные «для чего?» и «почему?».

Кроме того, он имел склонность к философии – к величайшему удовольствию деда, который любил вести с ним беседы в чисто сократовском духе[261], во время которых драгоценный ученик порою, к вящему удовольствию дамской части семейства, приводил своего учителя в некоторое замешательство.

– Почему ходют мои ноги, деда? – как-то вечером, отдыхая после предпостельного буйства, спросил маленький философ, разглядывая эту активнейшую часть своего организма с задумчиво-созерцательным видом.

– Их заставляет ходить твой маленький мозг, Деми, – ответил мудрец, уважительно погладив светловолосую голову мальчика.

– А что такое – «маненький моск»?

– Это то, что заставляет двигаться все твое тело, как та пружинка, что двигала колесики в моих часах, когда я тебе их показывал.

– Откой меня, хочу видеть, как оно ходит квугом.

– Я не могу тебя открыть, так же как ты не можешь открыть часы. Тебя заводит Бог, и ты ходишь, пока Он тебя не остановит.

– Я ходю? – И карие глаза Деми стали еще больше и загорелись – ему пришлась по вкусу новая идея. – Он заводит меня, как часы?

– Да, но я не могу показать тебе как, ведь это делается, когда мы не видим.

Деми пощупал свою спину, словно ожидая найти там место завода, как у часов, а затем серьезно заметил:

– Я удадал – Он это делает, когда я спю.

Последовало весьма аккуратное объяснение, на что обеспокоенная бабушка вопрошающе промолвила:

– Дорогой, ты полагаешь, это хорошо – говорить с нашим малышом о таких вещах? У него же глазки отекают, и он учится задавать такие вопросы, на которые совершенно невозможно отвечать.

– Если он в этом возрасте задает такие вопросы, значит он достаточно взрослый, чтобы получать верные ответы. Я не вкладываю мысли ему в голову, я только помогаю ему развернуть те, что уже пришли туда. Эти дети умнее нас, и у меня нет никаких сомнений, что мальчик понимает каждое слово, какое я ему сказал. Ну-ка, Деми, скажи мне, где ты хранишь свой мозг?

Если бы мальчик, подобно Алкивиаду[262], ответил: «Клянусь богами, Сократ, я не могу сказать», его дедушка не удивился бы, но, когда, постояв с минуту на одной ноге, словно задумавшийся аистенок, тот ответил в спокойной убежденности: «У меня в животике», старый джентльмен мог лишь рассмеяться, последовав примеру жены, и тем завершить урок метафизики.

Конечно, у матери мальчика могли бы возникнуть основания для беспокойства, если бы Деми не давал убедительных доказательств того, что он не только философ в зародыше, но и настоящий мальчишка, ибо очень часто, после обсуждений, побуждавших Ханну предсказывать со зловещими кивками неизвестно кому, что «етому дитю недолго на сем свете быть», он вдруг делал крутой оборот и утихомиривал все ее страхи какой-нибудь из проделок, которыми наши дорогие, всегда замурзанные озорные плутишки то приводят в отчаяние, то до глубины души восхищают своих родителей.

Мег создала для себя множество этических правил и старалась их соблюдать, но какая же мать устоит перед всепобеждающими хитроумными проделками, изобретательными отговорками или невозмутимым нахальством этих миниатюрных мужчин и женщин, что так рано выказывают себя в роли Ловкого Доджера?![263]

– Я больше не дам тебе изюма, Деми. От него у тебя будет «тошняк», – объясняет мама юному джентльмену, охотно предлагающему ей свои услуги на кухне в день приготовления рождественского пудинга.

– Я любу тошняк.

– Ты мне здесь не нужен, так что беги-ка и помоги Дейзи делать котлетки.

Он неохотно удаляется, но уязвленная гордость тяжко давит на состояние его духа, и со временем, при первой же возможности восстановить душевное равновесие, ему удается маму перехитрить, изобретательно заключив с нею выгодную сделку.

– Ну вот, вы хорошо себя вели, и я теперь смогу играть с вами во все, что вам захочется, – объявляет Мег, ведя своих ассистентов по кухонным операциям вверх по лестнице, когда пудинг уже стал мирно подпрыгивать в кастрюле.

– Ма-а-ма, честно? – спрашивает Деми, в чью обильно напудренную мукой головенку пришла блистательная идея.

– Конечно честно. Всё, что скажете, – отвечает недальновидная родительница, готовясь спеть им про «Трех маленьких котят» не менее полудюжины раз подряд или повести их за покупками песенкой «Купим булочку за пенни», невзирая на ветер или опасность. Однако Деми загоняет маму в угол хладнокровным ответом:

– Тогда мы пойдем и съедим весь изюм.

Тетя Додо была у детей самым главным соратником в играх, и это трио переворачивало вверх тормашками весь дом. Тетя Эми пока что существовала для них всего лишь как имя, тетя Бет вскоре стала приятно смутным воспоминанием, а вот тетя Додо являлась им как живая реальность: оба малыша использовали ее «на всю катушку», и за такой «комплимент» сама Джо была им глубоко благодарна. Однако когда приехал мистер Баэр, Джо забросила своих сотоварищей по играм, и их души были охвачены тревогой и отчаянием. Дейзи, любившая расхаживать повсюду, продавая вразнос свои поцелуйчики, потеряла своего самого надежного покупателя и обанкротилась. Деми с детской проницательностью вскоре обнаружил, что Додо больше любит играть с медведь-человеком, чем с ним, но, хотя и был уязвлен, скрывал свою боль, ибо не осмеливался оскорбить соперника, чей жилетный карман был доверху набит шоколадным драже, а в другом хранились часы, которые легко вынимались из чехольчика и восхищенные желающие могли трясти сколько угодно.

Конечно, кое-кто был бы способен счесть такие милые поблажки просто взятками, но Деми никогда не рассматривал их в таком свете и не переставал «опекать» медведь-человека с глубокомысленным дружелюбием, тогда как Дейзи дарила ему свое не слишком большое расположение лишь в последнюю очередь, тем не менее считая его плечо своим троном, его руки – своим укрытием, а его подарки – превосходящими все остальные.

Джентльмены порою бывают охвачены неожиданно горячей любовью к юным родичам дам, которым они оказывают честь своим вниманием, однако такой фальшивый приступ чадолюбия сидит на них, как не по мерке костюм, и никого ни на йоту не обманет. Любовь же мистера Баэра к детям была искренней и поэтому эффективной, ибо честность есть наилучшая политика – что в любви, что в суде. Он был из тех мужчин, которые чувствуют себя с детьми совершенно в своей стихии, и выглядел особенно счастливым, когда маленькие детские физиономии создавали приятный контраст с его мужественным лицом. Его занятия, какими бы они ни были, день за днем поглощали его время, но редко случалось так, чтобы вечер не привел его повидать… вообще-то, он всегда спрашивал о мистере Марче, так что, я полагаю, именно его он и хотел видеть и наслаждался беседой с ним, столь близким ему по духу, пока случайное замечание более наблюдательного внука вдруг не отрезвляло мистера Марча.

Как-то вечером, войдя в дом, мистер Баэр остановился на пороге кабинета, в изумлении наблюдая открывшуюся перед ним сцену. Распростершись на полу, мистер Марч лежал, высоко задрав свои весьма респектабельные ноги, а рядом с ним, точно так же распростершись, лежал Деми, пытаясь воспроизвести позицию деда своими короткими, одетыми в красные чулочки ножками. Оба ползуна были настолько серьезно поглощены этим упражнением, что не замечали зрителей, пока мистер Баэр не рассмеялся своим звучным смехом, а совершенно скандализованная Джо не воскликнула:

– Папа! Папа, профессор пришел!

И тогда опустились облаченные в черное ноги, и поднялась седая голова, и наставник сказал с невозмутимым достоинством:

– Добрый вечер, мистер Баэр! Одну минуту, извините меня, пожалуйста. Мы как раз заканчиваем урок. Ну, теперь, Деми, сделай букву и скажи нам, как она называется.

– Я его знаю! – И после нескольких конвульсивных попыток красные ножки поднялись, изобразив как бы две ножки циркуля, а сообразительный ученик с торжеством выкрикнул: – Это «Ви», деда, это «Ви»![264]

– Да он – прирожденный Уэллер![265] – рассмеялась Джо, тогда как ее родитель поднимался на ноги, а племянник пытался встать на голову, посчитав это за единственный способ выразить свое удовольствие от окончания школьных занятий.

– Чем же еще ты занимался сегодня, bubсhen?[266] – спросил мистер Баэр, поднимая гимнаста на руки.

– Я ходил видеть маленькую Мэри.

– А что ты делаль там?

– Я ее целовал, – с наивным простодушием отвечал Деми.

– Фуй! Ты начиналь рано! И что сказаль на это маленькая Мэри? – спросил мистер Баэр, продолжая исповедовать юного грешника, который задержался на его колене, исследуя упомянутый жилетный карман.

– О, ей это понравилось, и она меня целовала, и мне понравилось. А разве маленьким мальчикам не нравятся маленькие девочки? – спросил Деми с набитым ртом и с видом полнейшего удовлетворения.

– Ах ты, драгоценный мой цыпленок! Кто же вложил это в твою головенку? – воскликнула Джо, восхищаясь невинными откровениями не меньше, чем профессор.

– Это у мне не в голове, это в роте! – пояснил буквалист Деми, высунув язык с шоколадным драже на нем, полагая, что его тетушка говорит не об идеях, а о конфетах.

– Вы должен оставлять немношко для наш маленьки подруг. Сладости – сладостным, mannling![267] – И мистер Баэр предложил Джо драже, улыбнувшись и так посмотрев на нее, что она задумалась: не обратился ли сей шоколад в нектар – напиток богов? Деми тоже увидел эту улыбку, она произвела на него впечатление, и он простодушно спросил:

– А очень большим мальчикам нравятся большие девочки, да, ‘фессор?

Подобно юному Вашингтону, мистер Баэр не умел лгать, так что он довольно туманно ответствовал, что, как он полагает, иногда – да, и таким тоном, что мистер Марч вынужден был, положив одежную щетку, взглянуть на отстраненное лицо Джо и опуститься поглубже в любимое кресло с таким видом, будто драгоценный цыпленок «вложил в его голову» какую-то идею – сладкую, но с кислинкой.

Почему Додо, застав Деми через полчаса в чулане с чайной посудой, чуть было не выдавила весь воздух из его маленького тельца нежными объятиями, вместо того чтобы задать ему хорошую трепку за пребывание в запретном шкафу, и завершила этот новый подвиг, неожиданно одарив преступника ломтем хлеба с фруктовым желе, наводит на мысль об одной из проблем, над которыми Деми ломал свою головенку и был вынужден оставить навсегда нерешенной.

Глава двадцать третья. Под зонтом

В то время как Эми и Лори совершали супружеские прогулки по бархатным коврам, обустраивая свой домашний очаг и планируя счастливое будущее, мистер Баэр и Джо наслаждались прогулками совсем иного рода, шагая по раскисшим дорогам и промокшим полям.

«Я всегда выхожу прогуляться перед вечером и не понимаю, с чего бы мне отказываться от этого, если мне вдруг случается встретить профессора, когда он выходит из дома?» – спрашивала себя Джо после двух или трех таких случайных встреч, потому что, хотя к домику Мег вели две дорожки, по какой бы Джо ни пошла, она неминуемо встречала профессора, выходящего из дома или возвращающегося туда. Он обычно шел очень быстро и, казалось, никогда ее не замечал, пока она не подходила совсем близко; тогда он глядел на нее так, будто его близорукие глаза не узнают приближающуюся к нему даму до последнего момента. Тогда, если она направлялась к Мег, у него непременно находилось что-нибудь для малышей. Если же лицо ее было обращено к ее дому, оказывалось, что он просто ходил на реку, а теперь возвращается, чтобы по пути зайти к ним, если им не надоели его частые визиты.

В таких обстоятельствах что же оставалось Джо делать, кроме как вежливо его приветствовать и пригласить к ним? Если ей и надоели его визиты, она весьма умело это скрывала и даже заботилась о том, чтобы к столу обязательно был кофе, поскольку Фридрих – я хочу сказать, мистер Баэр – чая не любил.

К началу второй недели все уже прекрасно понимали, что происходит, хотя каждый пытался делать вид, что ослеп и совершенно не замечает, как изменилось выражение лица у Джо. Никто из домашних никогда не спрашивал, почему она теперь поет за работой, трижды на дню делает прическу и так расцветает после своих вечерних прогулок на свежем воздухе. И казалось, ни у кого не возникло ни малейших подозрений о том, что, ведя философские беседы с папой Марчем, профессор Баэр дает его дочери уроки любви.

А Джо, отдавая свое сердце, даже не умела соблюсти приличествующий декорум, она просто старалась подавить свое чувство, только это ей не удавалось, и она вела довольно тревожную жизнь. Джо совестливо опасалась, что над нею станут смеяться – ведь она так часто и так страстно заявляла о своей независимости. И более всего страшил ее Лори, хотя он благодаря новому «управляющему» вел себя с достойной всяческих похвал деликатностью, никогда не называл мистера Баэра прилюдно «славным старым малым», никогда не упоминал, даже слабым намеком, на изменившийся к лучшему вид Джо, не выражал ни малейшего удивления, почти ежевечерне замечая профессорскую шляпу на столике у Марчей. Однако каждый вечер он втайне торжествовал и с нетерпением ожидал того часа, когда сможет подарить ей металлическую пластинку с изображением медведя и ободранного посоха в качестве вполне подходящего герба.

Две недели профессор приходил и уходил с постоянством истинного поклонника. Потом отсутствовал целых три дня, не подавая никаких признаков жизни, каковая процедура заставила всех сильно посерьезнеть, тогда как сама Джо стала печально-задумчивой – но это поначалу, зато потом – увы, романы! – очень сердитой.

«Опротивело ему, скорее всего, вот он и уехал домой так же неожиданно, как приехал. Мне-то что – ничего страшного, конечно, но я бы думала, что он мог приехать попрощаться с нами, как подобает джентльмену!» – сказала она себе однажды, без всякой надежды поглядывая на калитку в пасмурный предвечерний час, когда одевалась, чтобы выйти на свою обычную прогулку.

– Тебе лучше бы взять маленький зонтик, дорогая. Похоже, собирается дождь, – посоветовала ее матушка, увидев, что дочь надела новую шляпку, но не упоминая об этом факте.

– Хорошо, маменька. А вам ничего не нужно в городе? Мне надо забежать в магазин, купить немного бумаги, – откликнулась Джо, выправляя из-под воротника бант на шее и глядясь в зеркало, чтобы не смотреть на мать.

– Да, мне нужно немного твиловой саржи[268], пачку иголок номер девять и два ярда узкой ленты лавандового цвета. Ты башмаки на толстой подошве надела? А что-нибудь теплое под плащ?

– Думаю, да, – рассеянно ответила Джо.

– Если тебе случится встретить мистера Баэра, приведи его домой, к чаю. Я очень скучаю без визитов этого милого человека, – добавила миссис Марч.

Джо услышала ее совет, но ничего не ответила, только поцеловала мать и торопливо зашагала прочь, подумав в приливе горячей благодарности, несмотря на боль в сердце: «Как она добра ко мне! Как же обходятся другие девушки, у которых нет матерей, помогающих им справляться с трудностями?»

В деловом центре города, где находились бухгалтерские конторы, банки и товарные склады оптовых компаний, то есть там, где более всего собираются джентльмены, галантерейных магазинов не было, однако Джо очутилась именно в этом районе прежде, чем выполнить хотя бы одно из поручений, и медленно прохаживалась там, как бы поджидая кого-то, с совершенно неженственным интересом осматривая инструменты для инженерных дел в одной витрине, образцы шерстяных тканей – в другой; она натыкалась на бочки, чуть не была раздавлена сыплющимися сверху тюками и испытывала бесцеремонные толчки со стороны занятых делом мужчин, глядевших на нее так, будто все и каждый задавались вопросом «кой черт занес ее сюда?».

Капля дождя, упавшая ей на щеку, вернула ее мысли от несбывшихся надежд к порванным ленточкам. Ибо капли продолжали капать и, оставаясь женщиной, к тому же влюбленной, она почувствовала, что, хотя было уже слишком поздно спасать свое сердце, она еще может спасти свою шляпку. И тут она вспомнила о маленьком зонтике, который забыла взять, торопясь поскорее уйти, однако сожаления были бесполезны, сделать ничего уже было нельзя, кроме как одолжить у кого-то зонт или промокнуть до костей. Она взглянула вверх, на все ниже нависающее небо, вниз – на малиновый бант, уже испещренный черными пятнышками, вперед – вдоль раскисшей улицы, затем устремила долгий, неторопливый взгляд назад, на некий закоптелый товарный склад с вывеской «Хофман, Шварц и Ко» над дверью, и сказала самой себе тоном сурового упрека:

– Так мне и надо! Зачем было надевать все самое нарядное и идти болтаться тут попусту в надежде увидеть профессора? Джо, мне стыдно за тебя. Нет, ты туда не пойдешь одалживать зонтик или выяснять, расспрашивая его друзей, где профессор. Ты под этим дождем покатишься прочь отсюда и выполнишь все поручения, а если ты простудишься насмерть и испортишь новую шляпку, это будет ровно то, чего ты заслуживаешь! Ну, шагай!

С этими словами, она так стремительно бросилась вперед, через дорогу, что едва избежала полного уничтожения под проезжавшей там тяжело груженной ломовой телегой, и со всего маху вверглась в объятия статного пожилого джентльмена, который произнес: «Прошу прощения, мэм!», но выглядел при этом смертельно обиженным. Несколько обескураженная, Джо приосанилась, прикрыла носовым платком обреченные на гибель ленточки на шляпке и, оставив позади все соблазны, поспешила далее со все возрастающим хлюпаньем влаги у щиколоток и с непрестанным хлопаньем чужих зонтов у себя над головой. Тот факт, что один из них, синий и довольно потрепанный, постоянно оставался над ее незащищенной шляпкой, вдруг привлек ее внимание, и, взглянув наверх, она увидела мистера Баэра, глядящего вниз.

– Я чувствоваль, что я зналь эта леди с сильная воля, кто мог так храбро шагать под так много лошадных носов и так быстро по так много грязь. Что делайт вы тут, в горот, мой друг?

– Я делаю покупки.

Мистер Баэр улыбнулся, взглянув на маринадную фабрику по одну сторону улицы и на концерн «Оптовая продажа шкур и кож» – по другую, но только очень вежливо сказал:

– Вы не имеет зонтик. Могу я тоже идти и брать ваш пакеты?

– Да, спасибо.

Щеки Джо были того же цвета, что и ее бант, и ей ужасно хотелось знать, что он о ней подумал, но вскоре это перестало ее заботить – ведь она шла под руку со своим профессором, чувствуя себя так, словно необычайно яркое солнце прорвалось сквозь тучи, что с миром теперь снова все в порядке и что в этот день, сквозь дождь и слякоть, шлепает по лужам некая абсолютно счастливая женщина.

– А мы думали, что вы уехали, – поспешила сказать Джо, чувствуя, что он на нее смотрит. Шляпка ее была недостаточно велика, чтобы скрывать ее лицо, и она опасалась, что профессор может счесть радость, которую это лицо выдавало, неподобающей девице.

– И вы поверили, что я способный уехать без прощаний с люди, кто быль так самечательно добрий ко мне? – спросил мистер Баэр с таким упреком, что Джо подумалось: да уж не оскорбила ли она его? И она сердечно ответила:

– Нет, я не поверила. Я понимала, что вы заняты своими собственными делами, но мы без вас скучали, особенно моя мама и отец.

– А вы?

– А я всегда рада видеть вас, сэр.

В своих стараниях, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее, она переборщила и произнесла эти слова довольно прохладно, а морозное односложное слово в конце, казалось, совсем остудило профессора, ибо улыбка его исчезла и он мрачно ответил:

– Я благодарю вас и зайду один еще рас, перед мой отъезд.

– Так вы уезжаете?

– Я не имей долее дело тут. Все кончено.

– Надеюсь, успешно? – спросила Джо, расслышав горечь разочарования в его коротком ответе.

– Надо думать так, рас мне открыт путь, как я могу саработыват мой хлеб и дать много помощь мой junglings[269].

– Расскажите мне, пожалуйста, мне хочется знать все про… про ваших мальчиков, – от всей души вскричала Джо.

– Это так добро от вас! Я с радость скажу. Мои друзья находили для меня место в колледж, там я могу учить, как дома, и саработывать довольно, чтобы делать гладкий дорога для Франц и Эмиль. За это надо быть благодарен, расфе нет?

– Разумеется, надо! Как чудесно, что вы сможете делать то, что любите, и мы сможем часто вас видеть и ваших мальчиков тоже! – воскликнула Джо, крепко держась за мальчиков в качестве предлога для оправдания собственного удовольствия, которого она никак не могла скрыть.

– Ах! Но ведь мы не можем часто встречать, как я боюсь. Это место есть на запад.

– Так далеко! – И Джо выпустила из рук свои юбки, предоставив их собственной плачевной судьбе, будто теперь не имело значения, как выглядит ее наряд или даже она сама.

Мистер Баэр умел читать на нескольких языках, но так и не научился читать в сердцах женщин. Он льстил себе надеждой, что хорошо знает Джо, и поэтому был поражен противоречиями в ее тоне, в выражении ее лица и в манере вести себя, которые в тот день являлись ему, быстро сменяя друг друга, ибо у Джо за эти полчаса сменилось чуть ли не полдюжины настроений.

Когда Джо встретила профессора, она выглядела удивленной, хотя он не мог не заподозрить, что она пришла именно с этой целью. Когда он предложил ей опереться на его руку, она согласилась и так взглянула на него, что его обуял восторг, но когда он спросил, скучала ли она без его визитов, ответ ее прозвучал так холодно и официально, что его охватило отчаяние. Узнав о том, как ему повезло, она чуть не захлопала в ладоши. Но не было ли это всего лишь радостью за мальчиков? Потом, узнав, куда он должен уехать, она воскликнула «Так далеко?» тоном столь глубокого отчаяния, что это вознесло его на самую вершину надежды, однако в следующую же минуту Джо свергла его оттуда, заметив, как человек, совершенно поглощенный своим делом:

– А вот здесь я и должна выполнить данные мне поручения. Вы войдете со мной? Это не займет много времени.

Джо немного гордилась своей способностью совершать покупки, и ей очень хотелось произвести впечатление на своего провожатого четкостью и быстротой, с какими она выполняет подобные поручения. Однако из-за того, что она была так взволнована, все пошло кувырком.

Она опрокинула лоток с иголками, забыла, что нужна была саржа твиловая, вспомнив о том, когда кусок уже был отрезан, и покрыла себя позором, попросив лавандовую ленту у прилавка с коленкором. Мистер Баэр, повсюду оставаясь рядом с нею, видел, как она краснеет и все больше ошибается, и казалось, что, наблюдая это, он постепенно утрачивал свою растерянность, ибо начинал подозревать, что женщины, как сны, «сбываются» наоборот.

Когда они вышли из магазина, профессор сунул сверток под мышку с гораздо более веселым видом и принялся шлепать по лужам так, словно все это в целом доставляло ему большое удовольствие.

– Не можно ли мы делать немношко то, что вы называйте «покупки» для малыши и маленьки прощальни пир сегодня в вечер, эсли я иду на мой последни визит в ваш так приятни дом? – спросил он, остановившись перед витриной, заполненной фруктами и цветами.

– А что мы купим? – спросила Джо, проигнорировав последнюю часть вопроса, и вошла в магазин, вдыхая смесь ароматов с преувеличенным восторгом.

– А можно они кушайт апельсин и фиги? – поинтересовался мистер Баэр с видом любящего отца.

– Они едят их, когда им их могут дать.

– А вы любите орехов?

– Как белка.

– Гамбургский виноградни. Да, мы станем выпивать за мой Vaterland[270] с этим.

Джо нахмурилась на такое проявление расточительности и спросила, почему бы ему не купить корзину фиников, целую коробку изюма и мешок миндаля и на этом покончить с покупками? В ответ мистер Баэр конфисковал ее кошелек, предъявил свой собственный и завершил закупки, приобретя несколько фунтов изюма, горшок розовых маргариток и хорошенькую банку меда, которую следовало рассматривать в качестве демиджона[271]. Затем, набив и уродливо растянув карманы узловатыми кульками, он дал ей нести цветы, раскрыл свой старый зонт, и они снова пустились в путь.

– Мисс Марш, я имей просить вас о великий услуга, – начал профессор, когда их променад под дождем позволил им одолеть полквартала. – Я имей дерсость говорить это, хотя такой тошть, потому что время остается мне так мало.

– Да, сэр? – И Джо чуть не раздавила горшочек с маргаритками, вдруг изо всех сил сжав его обеими руками.

– Я желаю купить маленьки платье для моя Тина, но я слишком глуп идти один. Хотите вы любесно дать мне слово от хороши вкус и помощь?

– Да, сэр. – И Джо вдруг почувствовала себя такой спокойной и холодной, словно ступила в холодильный шкаф.

– Мошет быть, еще шаль для Тина мама, она так бедна и больна, и муш у нее – такая сабота! Да-да, плотный теплый шаль был бы дружески вещь, чтоб брать для маленькая мама.

– Я это сделаю с удовольствием, мистер Баэр. – «А со мной все происходит слишком быстро, и он становится все дороже мне с каждой минутой!» – добавила она про себя. Затем, внутренне встряхнувшись, она принялась за дело с такой энергией, что приятно было глядеть.

Мистер Баэр оставил все на усмотрение Джо, так что она сама выбрала нарядное платьице для Тины, а затем попросила показать шали. Продавец, явно человек женатый, проявил к нашей паре снисходительный интерес, решив, что они, по-видимому, делают покупки для своей семьи.

– Ваша супруга может предпочесть вот эту. Эта вещь превосходного качества, самого желаемого цвета, по стилю она строга и благородна, – произнес он, встряхнув перед ними уютную серую шаль и набрасывая ее на плечи Джо.

– А вас это устроит, мистер Баэр? – спросила Джо, поворачиваясь к нему спиной и испытывая глубокую благодарность за такую возможность скрыть зардевшееся лицо.

– Превосходно хорошо. Мы будем это брать, – отвечал профессор, расплачиваясь у кассы и улыбаясь тайком, пока Джо, как завзятый охотник за выгодными покупками, копошилась возле разных прилавков.

– Ну, теперь мы домой? – спросил он так, словно эти слова были ему очень приятны.

– Да, уже поздно, и я так устала! – Голос Джо звучал гораздо более жалобно, чем она полагала. Ведь теперь ей казалось, что солнце скрылось так же неожиданно, как появилось, а мир вокруг снова стал мокро-грязным и жалким, и впервые за все время она ощутила, что ноги у нее замерзли, голова болит, а сердце застыло даже сильнее, чем ноги, и болит больше даже, чем голова. Мистер Баэр уезжает, она его интересует всего лишь как друг, все это было ошибкой, и чем скорее это закончится, тем лучше. Как только эта мысль пришла ей в голову, она остановила омнибус таким резким жестом, что цветы вылетели из горшка и оказались сильно попорчены.

– Это не наш омнибу-ус, – произнес профессор, махнув рукой, чтобы переполненный пассажирами экипаж ехал дальше и наклоняясь, чтобы подобрать бедные маленькие маргаритки.

– Извините меня, пожалуйста, я не разобрала название. Но это не важно, я привыкла шлепать по грязи и могу идти пешком, – откликнулась Джо, часто моргая, ведь ей легче было бы умереть на месте, чем открыто отереть глаза.

Мистер Баэр увидел слезы, катящиеся по ее щекам, хотя она отвернулась. Казалось, это зрелище его очень тронуло, ибо он, вдруг наклонившись к ней, спросил тоном, полным величайшего значения:

– Сердце мое, моя дорогая, почему вы плачет?

Конечно, если бы Джо не была новичком в таких вещах, она заявила бы, что вовсе не плачет, что у нее насморк, или использовала бы любую другую дамскую выдумку, подходящую к случаю. Вместо того эта недостойная особа ответила, неудержимо разрыдавшись:

– Потому, что вы уезжаете!

– Ach, mein Gott![272] Как это хорошо! – вскричал мистер Баэр, каким-то образом ухитрившись молитвенно сложить ладони, несмотря на зонт и свертки. – Джо, я не имей ничефо дать вам, кроме моя любоф, я ехаль видеть, нравится вам это или нет, и я хотель уверенность, что я немношко более чем друг. Это так? Вы может стелать немношко место для старый Фриц в ваше сердце? – Все это выговорил он единым духом.

– О да! – только и промолвила Джо, но он был вполне удовлетворен: ведь она обвила его руку обеими своими и глядела на него с выражением, которое ясно показывало, как счастлива она будет вот так идти с ним по жизни, даже когда у нее не окажется лучшего укрытия, чем старый зонт, если этот зонт будет нести он.

Несомненно, это было «предложение, сделанное в затруднительных обстоятельствах»[273], ибо, даже если бы мистер Баэр хотел того, он никак не смог бы опуститься на колени, принимая в расчет мокрую грязь. Не мог он и предложить Джо свою руку иначе как фигурально, поскольку обе руки у него были заняты. Еще менее был он способен выказать свою нежность на глазах у всей улицы, хотя был весьма к этому близок. Так что ему оставался один-единственный способ выразить свой восторг – смотреть на Джо таким взглядом, какой делал его лицо прекрасным и освещал его так, что в дождевых капельках на его бороде в самом деле виделись маленькие радуги. Если бы наш профессор не любил Джо так сильно, мне думается, что в тот момент она вряд ли могла бы ему понравиться, потому что выглядела она далеко не привлекательной: юбки ее находились в прискорбном состоянии, резиновые ботики были заляпаны до щиколоток, а шляпка представляла собою руину. К счастью, мистер Баэр считал Джо прекраснейшей из всех живущих на свете женщин, а сам он, с ее точки зрения, был сейчас более, чем когда-либо, схож с Юпитером, хотя поля его шляпы обвисли, и с них ему на плечи стекали ручейки дождевой воды (ведь зонтик он держал над головою Джо), а каждый палец его перчаток нуждался в штопке.

Встречные прохожие, вероятно, считали их парочкой безобидных безумцев, так как они совершенно забыли о том, что можно подозвать омнибус, и неспешно прогуливались, не замечая ни сгущавшихся сумерек, ни тумана. Весьма мало заботило их и то, что кто-либо мог о них подумать, они просто наслаждались счастливым часом, какой редко выпадает каждому на долю чаще, чем раз в жизни, тем волшебным моментом, что дарит юность пожилым, красоту – невзрачным, достаток – бедным и озаряет душу человека предвкушением райского блаженства. Профессор выглядел теперь так, словно покорил целое королевство и весь мир уже не мог бы ничего более предложить ему для полного счастья. А Джо устало плелась рядом с ним, испытывая удивительное чувство, что ее место всегда было именно рядом с ним, и поражаясь, как это она могла бы выбрать себе иную судьбу. И разумеется, первой заговорила она, то есть, я хочу сказать, заговорила вразумительно, ведь эмоциональные высказывания, последовавшие за ее пылким «О да!» не носили ни разборчивого, ни поддающегося передаче характера.

– Фридрих, а почему вы не…

– Ах Небо, она насывать мне имя, как никто другой после смерть Минны! – вскричал профессор, остановившись прямо посреди лужи, чтобы с восторженной благодарностью посмотреть на Джо.

– Я про себя вас всегда так называю… Я забылась, но не стану, если вам это неприятно.

– Неприятно? Это мне более сладко, чем я мог бы сказать. И еще – говори мне «ты»[274], и я скажу, что ваш язык почти такой же прекрасный, как мой.

– Не слишком ли сентиментально это «ты»? – спросила Джо, втайне находя, что сей «односложник» прелестен.

– Сентиментально? Да! Слава бох, мы, немцы, верим в сантименты, und so[275] сохраняем себя молодыми. Ваше английское «вы» такое холодное, говори мне «ты», радость души моей, это так много для меня значит! – молил Джо мистер Баэр, более похожий сейчас на романтического студента, чем на умудренного профессора.

– Ну, хорошо. Почему же ты не говорил мне обо всем этом раньше? – застенчиво спросила Джо.

– Теперь я долшен открыть тебе все мое сердце, и я так радостно сделаю это, ведь тебе с этих пор надо будет о нем заботиться. Видишь, моя Джо – ах, дорогая, забавное маленькое имя! – у меня было желание сказать что-то в тот день, когда я прощался в Нью-Йорке, но я подумал, что красивый друг был с тобою помолвлен, и потому я не говорил. А ты тогда ответила бы «да», если бы я говорил?

– Не знаю. Боюсь, что нет. Ведь у меня тогда вовсе не было сердца.

– Чепуха! В это я не поверю. Просто оно спало, пока сказочный принц не прошел через лес его разбудить. Ах, ладно, пусть «Die erste Liebe ist die beste»[276], но я такого и не мог бы ожидать.

– Да, первая любовь – самая лучшая, но ты можешь быть вполне доволен, ведь у меня никогда не было другой любви. Тедди был всего-навсего мальчик и очень скоро преодолел свои фантазии, – успокоила его Джо, стремясь поскорее исправить ошибку профессора.

– Прекрасно! Тогда я буду спокоен и счастлив и уверен, что ты отдаешь мне всю себя. Я так толго ждал, я становлюсь эгоист, как ты увидишь, Профессорша!

– Мне это нравится! – воскликнула Джо в восторге от нового прозвища. – А теперь скажи мне, что тебя в конце концов привело к нам, и как раз тогда, когда ты был мне так нужен?

– Вот это. – И мистер Баэр вынул из жилетного кармана небольшой потертый листок.

Джо развернула его и пришла в полное замешательство, так как это было ее собственное стихотворение, посланное ею в газету, платившую за стихи, чем и объяснялось то, что она от случая к случаю решалась их туда отсылать.

– Как могло это привести тебя к нам? – спросила она, не понимая, что он имел в виду.

– Я нашель его случайно. Узнал по именам и инициалам, и там была одна маленькая строфа, которая, казалось, меня звала. Найди его и прочти. Я посмотрю, чтобы ты не ступить в мокрое.

НА ЧЕРДАКЕ

Четыре сундучка, встав рядом под окно,

Тусклы от пыли и источены годами,

Старинна форма их, заполнены руками

Детей, что стали взрослыми давно.

Четыре ключика над ними, тоже в ряд,

На выгоревших ленточках висят,

Когда-то ярких, радостно цветных, –

Мы с детской гордостью привязывали их!

Четыре имени – по одному на крышке –

Искусно вырезаны ножиком мальчишки,

Под ними, спрятаны, истории лежат

Счастливой шайки четырех девчат.

Бывало, здесь играя и вдруг замерев,

Мы слушали милый, знакомый напев,

То тихий, то громкий, звучавший нам с крыши:

То капли дождя, мы любили их слышать.

«Мег» на первой крышке – красиво и приятно,

Внутрь гляжу с любовью, крышку приоткрыв:

Сложены с заботой, очень аккуратно,

Так милы вещицы, как хозяйка их.

Здесь мирной жизни Мег страницы,

Дары ребенку и девице,

Невесты платье и жене строка,

Ребенка прядь, а вот – два башмачка.

Но нет здесь игрушек, их все унесли,

Чтоб в новые игры включиться могли,

И старое с новым в единстве опять

Поможет Мег в новые игры играть.

О мать счастливая! Я знаю,

Ты слышишь на исходе дня –

Та колыбельная родная

Приходит в каплях летнего дождя.

«Джо» – на следующей крышке,

Весь в царапинах узор,

А под нею – куклы, книжки,

Птички, кролики, мартышки – беспорядочный набор.

Трофеи из сказки, с волшебной земли,

Где лишь юные ноги скитаться могли,

Мечты о будущем, что не осуществились,

О прошлых радостях, что вовсе не забылись.

Стихи полудописаны, безумные рассказы,

Апрельские послания, теплы и холодны,

Дневник капризной девочки, и выспренние фразы,

И признаки старения – прядь ранней седины.

А женщина одна под опустелой крышей,

Ей слышится напев, что грустью сердце жжет:

«Достойной будь любви, любовь к тебе придет,

Ты в каплях летнего дождя ее услышишь!»

О Бет моя! Всегда пыль сметена

С той крышки, где твое сияет имя,

Она слезами вымыта моими,

Моей рукою вытерта она.

Святая Бет! Она покоится во мраке,

Канонизировала смерть ее для нас,

Любовно мы храним в домашней раке

Все, что от детства сберегла она.

Вот колокольчик тот, что был в ее руках,

Но редко так звенел, последний чепчик милый,

Екатерина, вверх на ангельских крылах

Влекомая от гибельной могилы, –

Офорт, висевший на ее дверях.

И песни те, что пело нам святое то дитя

Без жалоб на свою темницу боли…

Для нас, оставшихся в земной юдоли,

Они звучат как капли летнего дождя.

У последней же крышки заманчивый вид,

Надпись и сказочна, и верна:

Благородный рыцарь держит свой щит,

Буквы – «Эми» – и злато, и голубизна!

А под крышкой – сетки для волос мятежных,

Туфельки для бала, отплясавшие свое,

Засохшие цветы, хранимые так бережно,

И веер, погрузившийся в благое забытьё.

Смешные валентинки от поклонников прежних,

Пустячки, что, однако, влияли порой

На дéвичьи страхи, на стыд и надежды –

Свидетельства жизни ее молодой.

А теперь ее сердце доставило ей

Чувства много прекрасней и много верней,

В каплях летнего дождика, как пленительный зов,

Слышен звон ей венчальных колоколов.

Четыре сундучка, встав рядом под окно,

Тусклы от пыли и источены годами,

Четыре женщины и счастьем, и бедами

Научены любить, страдать, работать заодно.

Родные сестры, мы на час не расставались,

Держась друг друга. Но из нас одна

Ушла скорее всех. Для тех же, что остались,

Навек дороже сделалась она:

Хоть то нечасто повелось от века,

От Бога больше в ней, чем ждешь от человека!

Ах, пусть те сокровенные архивы

Откроются родительским очам,

Напомнят о былых часах счастливых

И о делах, что к чести были нам.

О жизни ясной, что как музыка звучит,

Духоподъемно души возбуждает,

Пусть песня радости взлетает и звенит

И ярко солнце после дождика сияет.

– Это очень плохие стихи, они совсем не поэтичны, но в них как раз то, что я ощущала, когда писала их в один непрекрасный день, чувствуя себя ужасно одинокой, и хорошенько поплакала, уткнувшись в мешок с тряпками. Я и подумать не могла, что они доберутся до ушей, которые прислушаются к их россказням, – призналась Джо, разрывая листок со стихами, которые профессор так долго и бережно хранил.

«Туда им и дорога, они выполнили свой долг, а я буду иметь свежие, когда прочитаю всю коричневую тетрадь, где она хранит свои маленькие тайны», – подумал мистер Баэр, с улыбкой глядя, как ветер уносит прочь клочки бумаги.

– Да, – серьезно произнес он вслух, – я это прочитал, и я думал себе: «Она имеет горе, она одинока, она найдет утешений в верная любофь. А мое сердце полное, полное для нее. Почему мне не поехать и не сказать: „Если это не слишком бедно за то, что я надеюсь получить, возьми это, ради бох!“?»

– Так ты и приехал, и обнаружил, что это не слишком бедно, а та самая драгоценная вещь, что была мне нужнее всего, – прошептала Джо.

– У меня сначала не хватало смелость даже так думать, несмотря на то что ты встретила меня с божественной добротой. Однако вскоре я стал надеяться, а потом сказал: «Я добьюсь ее или умру!» – и так оно и будет, – вскричал мистер Баэр, упрямо наклонив голову, словно сгущавшийся вокруг них туман был стеной, через которую ему следовало перебраться или доблестно ее сокрушить.

Джо подумалось, что все это великолепно, и она тут же решила стать достойной своего рыцаря, хотя он и не прискакал к ней на боевом коне в роскошном одеянии.

– А почему же ты так долго к нам не приходил? – спросила она, сразу же почувствовав, как это приятно – задавать личные вопросы и получать на них восхитительные ответы, так что молчать она уже не могла.

– Мне это было нелегко, но я не мог набрать смелость, чтобы увезти тебя из такой счастливой семьи, не имея перспективы создать такую для тебя, пусть через много время и много работы. Как мог я просить тебя бросайт так много ради староватый человек, кто не имейт состояний, кроме немного знаний?

– А я рада, что ты беден. Я не смогла бы вынести жизни с богатым мужем, – решительно заявила Джо, затем, уже мягче, добавила: – Не надо бояться бедности. Я была с ней знакома достаточно долго, чтобы потерять страх перед нею и с радостью работать ради тех, кого люблю. И не называй себя старым: сорок лет – самый цветущий возраст. Я не могла бы не полюбить тебя, даже если бы тебе было семьдесят!

Ее слова так растрогали профессора, что он рад был бы воспользоваться платком, если бы мог его достать. Но он не мог, так что Джо сама отерла ему глаза и сказала со смехом, отбирая у него пару свертков:

– Меня, возможно, бывает трудно переубедить, но никто не скажет, что я не понимаю, о чем берусь сейчас судить, ведь предполагается, что это особая миссия женщины – осушать слезы и нести бремя. Мне следует нести свою долю, Фридрих, и помогать тебе зарабатывать на домашний очаг. Решайся на это, иначе я никогда не поеду с тобой, – весьма твердо добавила она, когда он попытался вернуть себе отобранные свертки.

– Мы посмотрим. Ты имейт терпений ждать долгое время, Джо? Я долшен уехать и телать своя работа один. Я толшен сначала помочь моим мальчикам, потому что, даже ради тебя, я не могу нарушить мое слово Минне. Можешь ты простить это и быть счастливой, пока мы будем надеяться и ждать?

– Да, я уверена, что смогу, ведь мы любим друг друга, а это помогает легче вынести все остальное. У меня тоже есть свои обязанности и своя работа. Я не могла бы жить спокойно, если бы пренебрегла всем этим даже ради тебя, так что нет никакой нужды торопиться или проявлять нетерпение. Ты можешь выполнять свою долю работы там, на западе, а я свою – здесь, и мы оба будем счастливы, надеясь на лучшее, оставив будущее на волю Бога.

– Ах, ты даешь мне такую надежду и такую смелость, а я не имейт ничего дать тебе, кроме полного сердца и пустых рук! – вскричал профессор, совершенно покоренный.

Никогда, никогда наша Джо не научится вести себя как полагается, ибо стоило ему произнести эти слова, как она – они в тот момент стояли на ступенях лестницы – вложила обе свои руки в его ладони, прошептала нежно: «Теперь уже не пустые» – и, наклонившись к нему, поцеловала своего Фридриха тут же, под зонтом. Это было ужасно, но она сделала бы это, даже если бы стайка длиннохвостых воробьев на зеленой изгороди была человеческими существами, ибо Джо уже зашла слишком далеко и ей не было дела ни до чего иного, кроме своего счастья. И хотя оно явилось в таком непритязательном обличье, то был наисчастливейший момент в жизни их обоих, когда, выйдя из ночи, бури и одиночества в свет, тепло и покой уютного дома, встретившего их с радостным: «Добро пожаловать домой!», Джо ввела туда своего возлюбленного и закрыла дверь.

Глава двадцать четвертая. Сбор урожая

Целый год Джо и ее профессор работали и ждали, надеялись и любили, встречаясь время от времени и посылая друг другу такие объемистые письма, что, по словам Лори, именно этим объяснялась возросшая цена на писчую бумагу. Второй год начался довольно безрадостно, так как их перспективы не стали светлее, а тетушка Марч неожиданно скончалась. Но когда первое горе немного утихло – ведь они все любили эту старую даму, несмотря на ее острый язык, – обнаружилось, что у них есть повод и для радости, ибо тетушка оставила Джо свое имение «Пламфилд», что давало наследнице множество самых разных счастливых возможностей.

– Это прекрасный старинный дом, он принесет вам значительную сумму денег, ведь вы, конечно, намереваетесь его продать? – сказал Лори, когда они несколько недель спустя обсуждали эту тему.

– Нет, я не собираюсь этого делать, – решительно ответила Джо, поглаживая жирного пуделя, которого она «усыновила» из уважения к его прежней хозяйке.

– Неужели вы хотите там жить?

– Да, хочу.

– Но, моя дорогая девочка, это же огромный дом, он потребует кучу денег только на то, чтобы содержать его в порядке. Для одного сада, особенно для фруктовой его части, понадобятся два или три человека, а сельский труд вовсе не в духе Баэра, как я себе его представляю.

– Он попробует набить себе в этом деле руку, если я это предложу.

– И вы предполагаете жить на то, что будет производить ваше имение? Ну что же, это кажется просто земным раем, но вы убедитесь, что это потребует от вас изнуряюще тяжкого труда.

– Плоды, которые мы предполагаем выращивать, необычайно доходны. – Тут Джо рассмеялась.

– Что же это за плоды такие, мэм?

– Я хочу открыть школу для маленьких мальчиков – добрую, радостную, похожую на домашний очаг школу, где я сама буду о них заботиться, а Фриц будет их учить.

– Вот поистине великолепный, совершенно джоский план для вас обоих! Не правда ли, в этом – вся Джо? – воскликнул Лори, обращаясь ко всему семейству, все члены которого выглядели столь же удивленными, как он сам.

– Мне нравится, – решительно сказала миссис Марч.

– Мне тоже, – согласился с нею ее муж.

– Это будет величайшей заботой для Джо, – проговорила Мег, поглаживая головку одного-единственного сына, поглощавшего всю ее целиком.

– Джо сможет это сделать и будет счастлива в этом. Прекрасная идея. Расскажите нам подробно обо всем! – воскликнул мистер Лоренс, мечтавший о том, чтобы предложить свою помощь этим влюбленным, но понимавший, что они откажутся ее принять.

– Я была уверена, что вы меня поддержите, сэр. И Эми тоже – я вижу это по ее глазам, хотя она осторожничает и хочет сначала все обдумать, прежде чем высказываться. А теперь, мои дорогие, – продолжала Джо уже вполне серьезно, – просто поймите, что это не новая моя идея, а давно лелеемый план. Еще прежде, чем явился мой Фриц, я часто думала о том, как, когда я составлю себе состояние и уже не буду никому нужна дома, я сниму большой дом, подберу каких-нибудь бедных, заброшенных детишек, у которых нет матерей, и стану о них заботиться, и сделаю их жизнь прекрасной до того, как это станет для них слишком поздно. Я ведь вижу, как много таких мальчишек идут к своей гибели потому, что им не помогли в нужную минуту. Я с любовью стану делать для них все, что угодно, мне кажется, я чувствую, чего они хотят, в чем нуждаются, и искренне сочувствую их бедам, и – ох! – я так хотела бы всем им стать матерью!

Миссис Марч протянула Джо руку, которую Джо с улыбкой взяла, а глаза ее наполнились слезами, но она продолжила в своей былой, полной энтузиазма манере, какой им всем уже довольно долго не приходилось наблюдать:

– Я как-то рассказала Фрицу о своем плане, и он заявил, что мой план как раз то, что ему по душе, и согласился, что стоит попробовать, когда мы станем богаты. Хвала его доброму сердцу – он делает это всю жизнь, то есть помогает бедным мальчишкам, хочу я сказать, а вовсе не становится богатым. Деньги у него в кармане надолго не задерживаются, так что и откладывать нечего. Но теперь благодаря моей доброй старой тетушке, которая меня любила больше, чем я того заслуживала, я стала богата… во всяком случае, я так себя чувствую, и мы сможем жить в «Пламфилде» замечательно хорошо, если наша школа будет процветать. Это как раз подходящее место для мальчишек: огромный дом, прочная, простая мебель, много места внутри для десятков ребят и великолепные площадки снаружи. Ребята могли бы помогать в саду и на фруктовом участке тоже. Такая работа ведь полезна для здоровья, да, сэр? А Фриц смог бы их тренировать и учить по-своему, как он это умеет делать, а папа ему станет помогать. Я же могу их кормить, и ухаживать за ними, и ласкать, и ругать их, а мама станет меня подменять. Мне всегда ужасно хотелось иметь целую кучу мальчишек, мне их всегда было мало, а теперь я смогу заполнить ими весь дом и наслаждаться дорогими малышами, сколько моей душеньке угодно. Только подумать, какая роскошь – «Пламфилд», мой собственный, и целая куча мальчишек, радующихся ему вместе со мной!

Тут Джо всплеснула руками и восторженно вздохнула, а все семейство охватил приступ бурного веселья, даже мистер Лоренс смеялся так, что все испугались, не случится ли с ним вдруг апоплексический удар.

– Не вижу здесь ничего смешного, – мрачно произнесла Джо, когда стало возможно ее услышать. – Не может быть ничего более естественного и вполне подобающего, чем то, что мой профессор открывает школу, а я предпочитаю жить в собственном имении.

– Она уже задается! – определил Лори, воспринимавший ее идею как великолепную шутку. – Но могу ли я поинтересоваться, как вы собираетесь содержать это заведение? Если все ученики – маленькие оборвыши, ваши плоды не будут так уж доходны в мирском понимании этого слова, миссис Баэр.

– Да не пытайтесь гасить наш энтузиазм, Тедди! Разумеется, я возьму и богатых учеников тоже… Даже, вероятно, вообще начну с них. Потом, когда начало будет положено и дело пойдет, я смогу взять одного или двух оборвышей, просто ради удовольствия. Дети богачей часто нуждаются в заботе и комфорте не меньше, чем бедняки. Мне приходилось видеть немало несчастных маленьких созданий, оставленных на слуг или просто отставших, которых резко толкают вперед, а ведь это по-настоящему жестоко. Некоторые начинают плохо себя вести из-за дурного с ними обращения или из-за небрежения, другие теряют своих матерей. Самым лучшим приходится справляться с неуклюжим переходным возрастом, а это как раз то время, когда они более всего нуждаются в нашем терпении и доброте. Люди смеются над ними, гоняют их туда-сюда, пытаясь убрать их с глаз долой, и ждут, что они могут вот так сразу превратиться из хорошенького ребенка во взрослого молодого человека. Они нечасто жалуются – стойкие маленькие души, – но они всё это чувствуют. Я и сама отчасти прошла через нечто подобное, так что все про это знаю. У меня особый интерес к таким большим медвежатам, и мне хочется показать им, что я вижу горячие, честные, полные добрых стремлений сердца за их неуклюжими руками и ногами и взбалмошными головами. И у меня есть опыт, ибо разве не я воспитала одного мальчика так, что он стал гордостью и честью всей его семьи?

– Я могу засвидетельствовать, что вы пытались это сделать, – сказал Лори, благодарно взглянув на Джо.

– И я добилась успеха превыше всех моих ожиданий, потому что вот вы – здесь, надежный, разумный деловой человек, делающий на свои деньги много добра, накапливая не доллары, а благословения бедняков. Но вы ведь не только деловой человек, вы – ценитель хороших, красивых вещей, которыми наслаждаетесь сами и даете наслаждаться ими другим – как вам всегда было свойственно и в былые времена. Я горжусь вами, Тедди, так как вы от года к году становитесь все лучше, и все это чувствуют, хотя вы не разрешаете никому говорить об этом. Да, а когда я заведу свою «паству», я укажу им на вас и скажу: «Вот вам образец, мои мальчики!»

Бедный Лори не знал, куда ему девать глаза от смущения, потому что, хотя он и был уже вполне взрослым мужчиной, что-то вроде его юношеской застенчивости овладело им, когда все взгляды с одобрением обратились к нему при этом всплеске похвал в его адрес.

– Послушайте, Джо, это уж слишком… – начал он в своей прежней мальчишеской манере. – Вы все сделали для меня больше, чем я когда-нибудь смогу отблагодарить вас за это иначе, чем стараясь делать все как можно лучше, чтобы вас не разочаровать. А вы, Джо, меня несколько забросили в последнее время, но у меня тем не менее была очень хорошая помощь. И если я вообще как-то продвинулся в этот период, то вы можете поблагодарить вот этих двоих. – И Лори ласково положил одну ладонь на голову своего деда, а другую – на золотистую головку Эми, ибо эти трое никогда не бывали далеко друг от друга.

– А я и правда считаю, что семья – самая прекрасная вещь на свете! – воскликнула Джо, пребывавшая в этот день в необычайно приподнятом состоянии духа. – Когда у меня будет своя собственная, надеюсь, она будет такой же счастливой, как те три, что я знаю и так люблю. Если бы еще Джон и мой Фриц были здесь с нами, это был бы поистине маленький рай на земле, – добавила она уже более спокойно.

И в ту ночь, когда она ушла в свою комнату после счастливого вечера семейного совета, надежд и планов, сердце ее было так переполнено счастьем, что успокоить его она смогла, лишь опустившись на колени у опустелой кровати, так и оставшейся стоять рядом с ее собственной, и с любовью думая о Бет.

Вообще этот год выдался совершенно поразительным, потому что все стало происходить с необычайной быстротой и самым восхитительным образом. Прежде чем Джо успела осознать что и как, она оказалась уже замужем и жила в «Пламфилде». Затем вокруг нее, подобно грибам, выросла семейка из семи мальчишек, каковая расцветала на удивление успешно: в ней были и бедные, и богатые мальчики, потому что мистер Лоренс постоянно отыскивал какие-то трогательные случаи нужды и заброшенности и просил Баэров пожалеть ребенка, за которого он готов немного заплатить сам. Таким образом, хитрый старый джентльмен обвел гордую Джо вокруг пальца и смог снабдить ее теми мальчишками, которые доставляли ей больше всего удовольствия.

Разумеется, поначалу – на подъеме – это была очень трудная работа, и Джо делала удивительные ошибки, но ее мудрый профессор благополучно провел ее в более спокойные воды, и самый буйный из оборвышей был в конце концов усмирен.

Как же Джо наслаждалась своей «кучей мальчишек», и какие стенания издавала бы дорогая старая тетушка Марч (будь она здесь), глядя на священные пределы строгого, тщательно упорядоченного «Пламфилда», заполненные носящимися повсюду Томами, Диками и Гарри! В конечном счете в этом виделось что-то вроде поэтической справедливости, ведь старая дама была грозою всех мальчишек на много миль вокруг, а теперь эти изгнанники пировали, свободно угощаясь запретными сливами[277], безнаказанно расшвыривали нечестивыми башмаками гравий дорожек и играли в крикет на большом лугу, где раздражительная корова с обломанным рогом порою приглашала неосмотрительных юнцов подойти поближе и пободаться. «Пламфилд» стал чем-то вроде мальчишьего райского сада, и Лори предложил называть его «Баэргартен»[278] – в честь директора и как подобало его обитателям.

Это заведение так никогда и не стало модной школой, так что профессору не удалось накопить состояния, однако школа получилась как раз такой, какой Джо намеревалась ее создать, – это был счастливый, похожий на домашний очаг уютный дом для мальчиков, нуждавшихся в обучении, заботе и доброте. Каждая комната в этом большом доме очень скоро заполнилась. Каждый маленький участок в саду получил своего владельца. В амбарах и сараях возник настоящий зверинец, так как мальчишкам было разрешено иметь домашних любимцев. И три раза на дню Джо улыбалась своему Фрицу, сидя во главе длинного стола, обе стороны которого обрамляли два ряда счастливых юных лиц, смотревших на нее любящими глазами, обращавшихся к ней с доверительными речами, а сердца ребят были исполнены благодарности и любви к «Маме Баэр». Теперь ей вполне хватало мальчишек, и они ей никогда не надоедали и даже не утомляли, хотя нельзя сказать, что они были ангелочками – ни в коем случае! – а некоторые из них причиняли профессору и профессорше множество хлопот и всяческого беспокойства. Но вера Джо в то, что в сердце самого непослушного, ехидного и лживого оборвыша существует нечто доброе, наделяла ее терпением и умением и со временем приносила успех, ибо ни один смертный мальчишка на свете не смог бы долго противиться взгляду Папы Баэра, благожелательно, словно солнце, ему сияющему, и Маме Баэр, прощающей его в семьдесят седьмой раз. Как драгоценна была для Джо дружба этих ребят, их покаянные всхлипывания и шепот после проступков, их веселые или трогательные откровения, их умилительные порывы, надежды и планы, даже их злоключения – ведь все это только делало их еще ближе ей и дороже! Среди них были мальчишки медлительные и застенчивые, мальчишки слабые и буйные, мальчишки, что шепелявили, и мальчишки-заики, один или двое мальчишек хромали, а еще был один веселый малыш-квартерон[279], которого не принимали в другие школы, но тепло встретили в Баэргартене, хотя кое-кто предрекал, что его появление там погубит школу.

Да, Джо в «Пламфилде» стала очень счастливой женщиной, несмотря на трудную работу, множество забот и постоянный шум и гам. Она наслаждалась от всей души, и аплодисменты ее мальчишек доставляли ей больше удовольствия, чем похвалы широкой публики, потому что теперь она уже не писала рассказов ни для кого, кроме пламфилдской паствы, состоявшей из восторженно верящих ей обожателей. Годы шли своим чередом, и у Джо появилась парочка собственных мальчишек, отчего ее счастье еще более возросло: один получил имя Роб – в честь дедушки, а второй – Тедди, веселый и шаловливый мальчуган, – казалось, унаследовал солнечно сияющий нрав своего отца вместе с неуемным духом собственной матери. Как этим двоим вообще удалось возрасти в этом вечном круговороте мальчишек, было великой тайной для их бабушки, однако они расцветали, словно одуванчики весной, а их грубоватые няньки любили их и отлично им служили.

В «Пламфилде» устраивалось очень много праздников, и одним из самых восхитительных был ежегодный сбор яблок. Потому что тогда семейства Марч, Лоренс, Брук и Баэр выходили вместе, дружными рядами и развлекались этим занятием целый день. Через пять лет после свадьбы Джо, в мягкий октябрьский денек, когда все полно бодрящей свежести, что так поднимает настроение, а кровь весело отплясывает в жилах, происходил как раз один из таких плодотворящих фестивалей. Старый фруктовый сад был облачен в свой праздничный наряд, золотарник и астры окаймляли его замшелые стены. Кузнечики проворно выпрыгивали из привядшей травы, сверчки распевали, словно сказочные музыканты у фей на пиру. Белки хлопотали, собирая свой крохотный урожай. В переулке, на старых ольхах, прощально щебетали птички, а каждая яблоня стояла, готовясь сбросить вниз целый дождь красных или желтых яблок при первом же потряхивании ее ветвей.

Все и каждый были здесь. Все и каждый смеялись и пели, лезли наверх и сваливались вниз. И каждый заявлял, что никогда еще не было такого чудесного дня или такой веселой компании, собравшейся, чтобы этим днем насладиться. И каждый отдавался целиком незамысловатым удовольствиям счастливого часа так легко и свободно, словно в мире не существовало ничего подобного заботам и горю.

Мистер Марч размеренно шагал по саду, приводя мистеру Лоренсу цитаты из Тассера, Каули и Колумеллы[280], в то же время с наслаждением ощущая во рту «сочных яблок винный вкус». А профессор, словно стойкий тевтонский рыцарь, с длинным шестом, как с копьем, вел свое мальчишье войско, вооруженное крюками и лестницами, по всему саду, сквозь зеленые проходы меж деревьев и совершал чудеса акробатики, не только наземной, но и воздушной. Лори посвятил себя малышам, катал свою маленькую дочку в большой округлой корзине, поднимал Дейзи высоко – к птичьим гнездам и удерживал склонного к рискованным авантюрам Роба от попыток сломать себе шею. Миссис Марч и Мег, словно две Помоны[281], сидели среди яблочных куч, сортируя доставленное и постоянно пополняемое богатство, тогда как Эми, с прелестно материнским выражением лица, зарисовывала то одну, то другую группку и при этом следила за одним бледным мальчуганом, который сидел, с обожанием глядя на нее, а рядом с ним лежал маленький костыль.

Джо в тот день пребывала абсолютно в своей стихии и носилась по всему саду с высоко подоткнутыми юбками и в шляпке, сидевшей где угодно, только не на голове, а под мышкой она держала своего малыша, готового к любому приключению, какое могло ему подвернуться. Казалось, что жизнь маленького Тедди была зачарована, ибо с ним никогда не случалось ничего дурного, и Джо никогда не испытывала беспокойства, если его вдруг затаскивал высоко на дерево один какой-нибудь паренек или какой-то другой мчался галопом прочь, унося его на спине, или же он получал недозревшие красные от своего любящего папочки, действовавшего по истинно германскому убеждению, что младенцы способны переваривать все, что угодно, от квашеной капусты до пуговиц, гвоздей и собственных башмачков. Она была уверена, что маленький Тед появится, как всегда, через некоторое время, благополучный и розовощекий, грязный и безмятежный, и всегда встречала его, радуясь от всей души, ведь она нежно любила своих малышей.

В четыре часа наступило затишье, корзины стояли пустыми, пока собиратели яблок отдыхали и сравнивали свои успехи и ссадины – у кого чего больше? Затем Джо и Мег, вместе с отрядом старших ребят, соорудили ужин на траве, так как чаепитие на воздухе всегда было коронным удовольствием, завершающим этот день. Земля во время таких событий буквально «текла млеком и медом», ведь не требовалось, чтобы мальчишки сидели за столом, им дозволялось угощаться яствами так, как каждому было угодно, ведь для мальчишечьей души свобода – наилучшая приправа к любому блюду. И ребята воспользовались этой привилегией сполна: одни проводили увлекательный эксперимент, пытаясь выпить молоко, стоя на голове, другие добавляли очарования чехарде, жуя пироги в перерывах между прыжками, на лугу происходил широкий посев печенья, а пирожки с яблоками угнездились на деревьях, словно птицы какой-то новой породы. Малышкам-девочкам устроили отдельное чаепитие, а Тед перемещался между вкусностями по своему собственному прелестному разумению.

Когда никто уже не мог ничего больше съесть, профессор предложил первый настоящий тост, какой всегда предлагался в таких случаях, – «За тетушку Марч – светлая ей память!» За этот тост, предложенный от всего сердца добрейшим человеком, никогда не забывавшим, чем он ей был обязан, молча выпили все мальчики: их научили хранить о ней светлую память.

– А теперь – за шестидесятилетие бабушки! Долгих ей лет и еще трижды три столько!

Это было сказано с большим энтузиазмом, как вы можете себе представить, и крики «ура!», раз они начались, было очень трудно остановить. Потом пили за здоровье каждого, начиная с мистера Лоренса, которого считали своим патроном, до обомлевшей от удивления морской свинки, каким-то образом покинувшей назначенную ей зону обитания в поисках своего юного хозяина. Деми, как самый старший внук, преподнес царице этого фестиваля разнообразные подарки, столь многочисленные, что их пришлось доставить на место его проведения в садовой тачке. Они были довольно смешные, эти подарки, – во всяком случае, некоторые из них, но то, что виделось бы другим глазам как недостатки, глазам бабушки представлялось украшениями: ведь подарки детей были творением их собственных рук. Каждый стежок, нанесенный терпеливыми руками Дейзи на носовые платочки, которые она подрубила, был для миссис Марч лучше всякой вышивки. Шкатулка оказалась чудом технической сноровки Деми, хотя крышка у нее не закрывалась, а табуреточка Роба отличалась качающимися ножками, но это, как заявила миссис Марч, действовало очень успокаивающе, а из страниц дорогой книги, которую дочка Эми подарила бабушке, ни одна не выглядела для миссис Марч прекрасней, чем та, где красовались пьяноватыми заглавными буквами выведенные слова: «Дорогой бабуле от ее маленькой Бет».

Во время этой церемонии все мальчишки таинственным образом исчезли, а когда миссис Марч хотела поблагодарить своих ребятишек, но вдруг расплакалась и маленький Тедди принялся отирать ее слезы своим передничком, профессор неожиданно запел. И тут откуда-то сверху, над его головой, следуя друг за другом, послышались голоса, подхватывающие слова песни, и от дерева к дереву эхом зазвучал невидимый хор: мальчики пели, вкладывая всю душу в песню, слова которой сочинила Джо, Лори положил их на музыку, а профессор отрепетировал ее исполнение со своими ребятами, добившись замечательного эффекта. Это было нечто совершенно новое, и оно возымело невероятный успех, ибо миссис Марч, не в силах оправиться от изумления, пожелала пожать руки буквально каждой из беспёрых птичек, от рослых Франца с Эмилем до малыша-квартерона, чей голос был самым нежным из всех. После этого мальчики снова испарились, готовые к очередной проказе, оставив миссис Марч с дочерьми под фестивальным древом.

– Не думаю, что мне придется еще когда-нибудь называться «незадачливой Джо», ведь моя самая заветная мечта так замечательно сбылась, – проговорила миссис Баэр, извлекая кулачок Тедди из кувшина с молоком, которое малыш с восторгом пытался взбивать.

– Но все-таки твоя жизнь сильно отличается от той, что ты рисовала себе много лет тому назад. Ты помнишь наши воздушные замки? – спросила Эми, с улыбкой наблюдавшая за Лори и Джоном, играющими в крикет с мальчишками.

– Наши дорогие! Душа радуется, когда я вижу, что они способны забыть про дела и веселиться весь день напролет, – откликнулась Джо, которая теперь говорила материнским тоном обо всех мужчинах вообще. – Да, я помню про замки, но та жизнь, о какой я мечтала тогда, сейчас кажется мне эгоистичной, одинокой и холодной. Я не отказалась от надежды написать хорошую книгу, но с этим можно подождать, и я уверена, что она только лучше станет, – у меня накопится такой опыт и такие иллюстрации! – И она указала на веселых мальчишек в отдалении, на своего отца, об руку с профессором прогуливавшегося на солнышке и глубоко погруженного в одну из тех бесед, что были так по душе им обоим, а затем – на матушку, которая сидела, словно королева на троне, в окружении дочерей, тогда как дети этих дочерей расположились у нее на коленях и у ее ног, будто и те и другие находили радость и поддержку в ее лице, никогда для них не стареющем.

– Из всех наших замков мой осуществился самым точным образом. Конечно, я мечтала о всяких великолепных вещах, но в глубине души всегда знала, что буду довольна, если у меня будет свой маленький дом и Джон и несколько милых детишек – вот как эти. И я все это получила – слава богу! – так что я самая счастливая женщина на Земле. – И Мег с выражением благоговейного и полного любви удовлетворения опустила ладонь на голову своего подросшего сына.

– А мой замок очень отличается от того, какой я планировала, однако я ни за что не стала бы его менять, хотя так же, как Джо, я не отказываюсь от всех своих творческих надежд и не ограничусь лишь тем, что стану помогать другим осуществлять их мечты о красоте. Я начала лепить фигурку младенца, и Лори говорит, что это самое лучшее из всего, что я когда-либо сделала. Мне и самой так кажется, и я намерена выполнить ее в мраморе, так что, как бы дальше все ни сложилось, у меня останется хотя бы изображение моего ангелочка. – При этих словах большая слеза скатилась по щеке Эми на золотистые волосы спящей у нее на руках девочки, потому что ее единственная и горячо любимая дочь была слаба здоровьем и страх ее потерять стал тенью, омрачавшей солнечное сияние Эми. Сей крест, который несли молодые отец и мать, играл огромную роль в их жизни, ведь единство в любви и горе все теснее связывало их друг с другом. Эми становилась все более мягкой, все более глубокой, все более любящей. Лори же стал более серьезным, обрел бóльшую силу воли и твердость характера. И оба они познавали теперь ту истину, что красота, молодость, везение, даже сама любовь не могут убрать заботы и боль, утраты и горе с пути даже самых благословенных, ибо

В каждую жизнь неизбежно вторгается дождь[282],

И неизбежны в ней дни, что темны и печальны.

– Но ей становится лучше, я в этом уверена, моя дорогая. Не отчаивайся, надейся и радуйся жизни, – сказала миссис Марч, а мягкосердечная Дейзи почти сползла с колен бабушки, чтобы прижаться розовой щекой к бледной щечке своей маленькой кузины.

– Да мне и не следует отчаиваться – ведь у меня есть вы, вы всегда умеете утешить и развеселить меня, маменька, и Лори всегда готов взять на себя больше половины любого бремени, – горячо отозвалась Эми. – Он никогда не показывает мне своего беспокойства и так нежен и терпелив со мной, с такой преданностью относится к Бет… Он всегда мне и опора, и утешение, у меня просто сил не хватает любить его так, как он того заслуживает. Так что, хоть я и несу свой крест, я могу сказать вместе с Мег, что я – счастливая женщина.

– А мне вовсе нет нужды говорить об этом, ведь все могут видеть, что я даже более счастлива, чем того заслуживаю, – снова заговорила Джо, переводя взгляд со своего добрейшего мужа на двух крепких, полнощеких парнишек, кувыркавшихся рядом с нею на траве. – Фриц седеет и толстеет. Я становлюсь худой, как тень, и мне скоро минет тридцать. Мы никогда не станем богатыми, а «Пламфилд» может сгореть дотла в любую ночь, потому что этот неисправимый Томми Бэнгз сворачивает себе сигары из сладкого папоротника – комптонии – и курит их под одеялом, хотя уже три раза успел сам себя поджечь. Но несмотря на эти неромантические факты, мне не на что жаловаться, и никогда за всю жизнь мне не было так здорово! Ох, простите мне эту ремарку – живя среди мальчишек, я не могу ничего с этим поделать – время от времени пользуюсь их выражениями.

– Да, Джо, я полагаю, твой урожай будет хорош, – произнесла миссис Марч, отпугивая большого черного сверчка, не сводившего глаз с Тедди, что приводило малыша в полнейшее замешательство.

– Он и вполовину не будет так хорош, как ваш урожай, мама. Вот он здесь, перед вами, и мы никогда не сумеем достаточно вас отблагодарить за терпеливое сеяние и тщательный его сбор, совершенные вами, – воскликнула Джо с той полной любви импульсивной пылкостью, которую так и не сможет притушить никакой ее возраст.

– Надеюсь, с каждым годом в нем будет все больше зерен и все меньше плевел, – тихо добавила Эми.

– Огромная вязанка, маменька, но я знаю – в вашей душе ей хватит места, – прозвучал нежный голос Мег.

Растроганная до глубины души, миссис Марч могла лишь простереть вперед руки, как бы желая прижать к груди всех своих детей и внуков, и сказала с любовью, благодарностью и смирением, ясно отразившимися на ее лице и звучавшими в голосе:

– Ах, мои девочки! Какой бы долгой ни была ваша жизнь, я не смогла бы пожелать вам большего счастья, чем это!

Маленькие мужчины

Фредди и Джонни, маленьким мужчинам, с которыми она провела самые лучшие и счастливые часы своей жизни, посвящает эту книгу любящая «тетя Види»

Глава первая. Нат

– Прошу прощения, сэр, это Пламфилд? – осведомился маленький оборванец у мужчины, открывшего внушительные ворота, перед которыми мальчугана высадил омнибус.

– Да. Тебя кто прислал?

– Мистер Лоренс. У меня письмо к хозяйке.

– Ладно, ступай в дом и передай в руки, она, паренек, тебя примет.

Мужчина говорил приветливо, и мальчик зашагал дальше, сильно приободренный. Сквозь мягкую весеннюю морось Нат увидел перед собой большое квадратное здание, точнее, гостеприимный на вид дом со старомодным крыльцом, широкой лестницей и светом во многих окнах. Жизнерадостное сияние не скрывали ни занавески, ни ставни, и, прежде чем потянуться к дверному молотку, Нат успел заметить множество маленьких теней, которые танцевали на стенах, услышать завлекательный гул мальчишеских голосов и ощутить, что вряд ли эти свет, тепло и уют могут предназначаться бездомному «пареньку» вроде него.

«Надеюсь, хозяйка меня примет», – подумал он и не слишком решительно качнул большой бронзовый дверной молоток в форме головы веселого грифона.

Открыла ему румяная служанка. Взяв у него протянутое письмо, она улыбнулась. Видимо, принимать чужих мальчиков ей было не впервой, потому что она тут же указала на стул в вестибюле и проговорила, кивнув:

– Посиди тут, пусть вода на половик стечет, а я отнесу миссус.

Нат нашел, чем заполнить ожидание, – он с любопытством озирался, радуясь и увиденному, и тому, что из темноватого уголка у двери можно делать это незаметно.

Похоже, в доме так и кишели мальчишки, которые коротали дождливые сумерки, устраивая самые разные проказы. Мальчишки были повсюду, «впереди, и позади, и куда ни погляди», потому что сквозь открытые двери видны были симпатичные компании больших мальчиков, маленьких мальчиков и средних мальчиков: кто-то из них посвящал вечер отдыху, кто-то – буйству. Две большие комнаты справа явно служили классами – в них виднелись парты, карты, доски и книги. В камине пылал огонь, несколько лентяев развалились прямо перед ним, ведя беседу про новую крикетную площадку, да с таким жаром, что ботинки так и мелькали в воздухе. В одном углу, не обращая на шум никакого внимания, упражнялся в игре на флейте долговязый юнец. Еще двое-трое прыгали через парты, время от времени приостанавливаясь, чтобы отдышаться и похохотать над забавными рисунками какого-то озорника – тот исчертил доску карикатурами на всех присутствовавших.

В комнате слева стоял длинный стол, накрытый к ужину: вместительные кувшины со свежим молоком, горки ломтей черного и белого хлеба, аккуратные стопки глазурованных пряников, столь милых мальчишескому сердцу. Пахло тостами, и к этому благоуханию примешивались нотки печеных яблочек – обольстительный запах для юного носа и желудка, сильно проголодавшихся.

Впрочем, веселее всего было в прихожей: у дальнего входа шла буйная игра в пятнашки. На одной площадке играли в шарики, на другой – в шашки, а на лестничной площадке сидели мальчик с книжкой, девочка с куклой (она пела ей колыбельную), два щенка и котенок; по перилам непрерывной чередой съезжали мальчики помладше, рискуя нанести непоправимый урон как своей одежде, так и конечностям.

Засмотревшись на эту удивительную круговерть, Нат все дальше выходил из своего уголка, и, когда один особенно проворный юнец съехал по перилам столь стремительно, что не смог вовремя остановиться, а просто свалился на пол, треснувшись о него так, что не уцелела бы ни одна голова, кроме той, которая за одиннадцать лет постоянного тресканья приобрела крепость пушечного ядра, Нат забылся окончательно и бросился к поверженному ездоку, ожидая, что тот на последнем издыхании. Однако юнец мгновенно проморгался, а потом, не вставая, посмотрел в новое лицо с удивленным:

– Привет!

– Привет, – откликнулся Нат, не зная, что тут еще можно сказать: самому ему такой ответ показался кратким и подходящим.

– Ты новенький? – не пошевелившись, осведомился распростертый на полу юнец.

– Пока не знаю.

– А звать тебя как?

– Нат Блейк.

– А меня Томми Бэнгс. Пошли наверх, попробуешь съехать тоже.

Томми поднялся на ноги, будто внезапно вспомнив о правилах гостеприимства.

– Не стоит пока, сначала понять бы, оставят меня или нет, – ответил Нат, чувствуя, что с каждой секундочкой ему все сильнее хочется остаться.

– Гляди-ка, Деми, у нас новенький. Займись им.

С этими словами непоседа Томас вернулся к своим бойким развлечениям.

В ответ на его слова мальчик, читавший на лестнице, поднял большие карие глаза, а после короткой паузы, как будто слегка смутившись, засунул книгу под мышку и неспешно спустился вниз поприветствовать новоприбывшего – тому очень пришлось по душе симпатичное, с ласковыми глазами лицо этого стройного паренька.

– Ты видел тетю Джо? – спросил он, как будто речь шла о какой-то важной церемонии.

– Я пока никого, кроме вас, не видел. Жду, – ответил Нат.

– А дядя Лори тебя видел? – вежливо, но серьезно продолжил расспросы Деми.

– Мистер Лоренс видел.

– Он – дядя Лори, и он всегда присылает симпатичных мальчиков.

Нат просиял, услышав эти слова, – от улыбки его худенькое личико сделалось очень миловидным. Что еще сказать, он не знал, поэтому они стояли без слов, дружелюбно глядя друг на друга, пока не подошла девочка с куклой в руках. Она была очень похожа на Деми, только ростом поменьше, а лицом – круглее и румянее, да и глаза у нее были голубые.

– Это моя сестра Дейзи, – сообщил Деми, как будто речь шла о некоем редкостном и очень драгоценном создании.

Дети кивнули друг другу, на щеках девочки от удовольствия проступили ямочки, и она располагающим тоном произнесла:

– Надеюсь, ты у нас останешься. Тут совершенно замечательно, правда, Деми?

– Совершенно верно: для этого Пламфилд тете Джо и нужен.

– Похоже, действительно очень милое место, – заметил Нат, чувствуя, что должен как-то ответить на такие любезные слова.

– Лучшее место на свете, правда, Деми? – сказала Дейзи, явно считавшая брата главным авторитетом во всем.

– Ну, лично я считаю, что в Гренландии, где айсберги и тюлени, все-таки интереснее. Но Пламфилд мне нравится, тут очень хорошо, – ответил Деми, который как раз читал книгу про Гренландию. Он собирался было предложить Нату вместе взглянуть на картинки, – а он объяснит, что к чему, – но тут вернулась служанка и проговорила, кивнув на дверь гостиной:

– Так, можешь входить.

– Я очень рада. Ступай к тете Джо. – Дейзи взяла его за руку с мило-покровительственным видом, отчего Нат тут же почувствовал себя как дома.

Деми вновь погрузился в чтение, а его сестра повела новенького в заднюю комнату, где полный джентльмен резвился на диване с двумя мальчишками, а худенькая дама как раз дочитывала письмо – судя по всему, по второму разу.

– Вот он, тетушка! – объявила Дейзи.

– Так это и есть новенький? Рада тебя видеть, дружочек, надеюсь, тебе у нас будет хорошо, – сказала дама, привлекая его к себе и откидывая ему волосы со лба с такой материнской заботливостью, что одинокое сердечко Ната сразу же потянулось к ней.

Была она совсем не красива, но, глядя на ее жизнерадостное лицо, каждый понял бы, что она не забыла детских причуд и привычек, и то же самое чувствовалось в ее голосе и повадках; именно эти вещи, которые непросто описать, но очень легко увидеть и ощутить, делали ее человеком легким и уживчивым, перед которым никто не робеет, – «симпатягой», как это называлось у мальчишек. Она заметила, как у Ната дрогнули губы, когда она приглаживала ему волосы, и ее вдумчивые глаза сделались мягче, а потом она притянула маленького оборвыша ближе и произнесла:

– Я – матушка Баэр, этот джентльмен – папа Баэр, а это – двое маленьких Баэров. Мальчики, идите познакомьтесь с Натом.

Троица, резвившаяся на диване, повиновалась мгновенно, полный джентльмен, посадив двух пухлых малышей на плечи, подошел поприветствовать новенького. Роб и Тедди весело улыбнулись Нату, а мистер Баэр пожал ему руку и, указав на стульчик перед камином, сердечным тоном произнес:

– Вот и местечко для тебя, сын мой, немедленно садись и высуши ноги.

– Мокрые ноги? А и действительно! Милый мой, немедленно снимай башмаки, а я моментально принесу тебе сухое! – воскликнула миссис Баэр и задвигалась с такой энергией, что Нат и глазом бы не успел моргнуть, даже если бы захотел, а уже оказался в уютном креслице, в сухих носках и теплых домашних туфлях. Вместо моргания он произнес:

– Благодарю, мадам.

Причем произнес с такой искренней признательностью, что глаза у миссис Баэр смягчились еще сильнее, и она решила обратить дело в шутку – так она всегда поступала, будучи растроганной.

– Туфли-то Томми Бэнгса, да только разве он вспомнит, что дома их надо надевать, следовательно, – не получит. Они тебе великоваты, но оно и к лучшему: надумаешь сбежать – резво у тебя не получится.

– Мне совсем не хочется сбегать, мадам. – Нат с довольным вздохом протянул чумазые ручонки к уютному пламени.

– Вот и славно! Уж я тебя прожарю на совесть и постараюсь избавить от этого мерзкого кашля. Давно он у тебя, милый? – спросила миссис Баэр, роясь в большой корзинке в поисках куска фланели.

– Всю зиму. Я простудился, и он все не проходит.

– Ну еще бы, если жить в сыром подвале, а под спинку-то и рогожку не подложат! – тихо произнесла миссис Баэр, обращаясь к мужу. Тот смотрел на мальчика вдумчивыми глазами, тут же подметившими впалые виски и обметанные лихорадкой губы, равно как и хриплый голос, и постоянные приступы кашля, которые сотрясали сгорбленные плечики под заплатанным пиджачком.

– Робин, будь паинькой, сбегай к Нянюшке, попроси у нее микстуру и мазь от кашля, – произнес мистер Баэр, взглядом послав телеграмму жене.

Ната эти приготовления несколько взволновали, однако страхи сменились искренним смехом, когда миссис Баэр прошептала ему озабоченно:

– Вот увидишь, мой проказник Тедди сейчас будет кашлять понарошку. В сироп, которым я собираюсь тебя поить, добавлен мед, он тоже хочет полакомиться.

Когда пузырек принесли, малыш Тед уже покраснел от натуги, пытаясь выдавить из себя кашель, – ему разрешили облизать ложку после того, как Нат мужественно проглотил свою дозу, а также позволил завязать себе горло фланелью.

Едва были предприняты эти первые шаги к излечению, как громко прозвонил колокольчик и оглушительный топот в коридоре возвестил о приближении ужина. Застенчивый Нат слегка оробел при мысли, что сейчас увидит множество незнакомых мальчиков, однако миссис Баэр протянула ему руку, а Роб покровительственно произнес:

– Не бойся, я тебя защитю.

Двенадцать мальчиков – по шесть с каждой стороны – стояли за спинками своих стульев, приплясывая от нетерпения, а долговязый юнец, до того игравший на флейте, пытался обуздать их пыл. Впрочем, никто не садился, пока миссис Баэр не заняла свое место у чайника – слева от нее сидел Тедди, а справа – Нат.

– Это наш новенький, Нат Блейк. После ужина можете с ним поздороваться. Тихо, мальчики, тихо.

При этих словах все уставились на Ната, а потом принялись усаживаться, пытаясь делать это чинно – впрочем, безо всякого успеха. Баэры очень старались, чтобы за едой их воспитанники вели себя подобающе, и, как правило, преуспевали, ибо правила были просты и немногочисленны, а мальчики, понимая, что им идут навстречу, изо всех сил старались им следовать. Но случалось, что голодных сорванцов было не приструнить без резкого слова, а вечер субботы, после свободной от занятий половины дня, был именно таким моментом.

– Славные мои малыши, надо же им хоть один день в неделю поорать, пошуметь и порезвиться в свое удовольствие. Выходной не выходной без радости и свободы, так что пусть хоть разок в неделю отведут душу, – говаривала миссис Баэр, когда люди строгого нрава интересовались, почему в некогда почтенных стенах Пламфилда дозволено спускаться по перилам, драться подушками и затевать иные буйные игры.

Порой действительно казалось, что упомянутые стены того и гляди рухнут, однако они не рушились, ибо одно слово папы Баэра разом смиряло стихию, а мальчики давно усвоили, что вольностями не следует злоупотреблять. Соответственно, вопреки всем мрачным предсказаниям школа процветала, ученикам прививали высокую нравственность и хорошие манеры, хотя сами мальчики плохо понимали, как именно.

Нат очень славно устроился за высокими кувшинами – Томми Бэнгс сидел неподалеку, а миссис Баэр совсем рядом, наполняя его тарелку и кружку, едва он успевал их опустошить.

– А кто этот мальчик рядом с девочкой на другом конце? – шепотом осведомился Нат у своего юного соседа, воспользовавшись взрывом смеха как прикрытием.

– Деми Брук. Мистер Баэр – его дядя.

– Ну и странное имечко!

– На самом-то деле его зовут Джон, но его прозвали Демиджон, то есть Полуджон, потому что папу его тоже зовут Джоном. Шутка такая, понимаешь? – любезно пояснил Томми.

Нат не понял, однако вежливо улыбнулся и заинтересованно спросил:

– Он очень милый, да?

– Да уж, это точно, чего только не знает и читает без остановки.

– А этот толстячок с ним рядом?

– Это Тюфяк Коул. Его настоящее имя – Джордж, но мы зовем его Тюфяком, потому что он страшный обжора. Малыш рядом с папой Баэром – его сын Роб, потом сидит большой Франц, его племянник, он кое-какие уроки ведет и вроде как за нами присматривает.

– И на флейте играет, да? – уточнил Нат, но Томми временно лишился дара речи, потому что запихал в рот печеное яблоко целиком.

Томми кивнул, а потом добавил – причем быстрее, чем, казалось бы, это возможно при таких обстоятельствах:

– Да, еще как! Мы иногда танцуем под музыку или занимаемся гимнастикой. Мне лично нравится барабан, если получится, обязательно научусь на нем играть.

– А я больше всего люблю скрипку и даже играю на ней, – сказал Нат, почувствовав себя увереннее в беседе о знакомых вещах.

– Правда? – Томми уставился на него круглыми глазами поверх ободка своей чашки. – У мистера Баэра есть старая скрипка, если захочешь, он тебе ее даст.

– А можно? Мне бы просто ужасно этого хотелось. Понимаешь, я раньше ходил с отцом и еще с одним человеком по улицам и играл на скрипке, но потом папа умер.

– Небось здорово было? – поинтересовался Томми, явно впечатленный.

– Нет, просто ужасно: зимой – холод, летом – жара. Я уставал, а еще они на меня иногда сердились и есть давали совсем мало. – Нат сделал паузу и откусил здоровенный кусок пряника, как бы убеждая себя в том, что дурные времена позади, потом с сожалением добавил: – А вот скрипочку свою я любил и очень по ней скучаю. Николо ее взял себе после папиной смерти и мне больше не давал, потому что я заболел.

– Будешь хорошо играть – тебя в оркестр возьмут. Вот увидишь.

– А у вас тут оркестр есть? – Глаза у Ната блеснули.

– Еще бы! Отличный оркестр, одни мальчики, концерты дают и все такое. Вот подожди, завтра вечером увидишь.

После этого завлекательного сообщения Томми вернулся к еде, а Нат погрузился в сладостные мечты, сидя над полной тарелкой.

Миссис Баэр слышала этот разговор, хотя на первый взгляд была занята тем, что наполняла кружки и следила за маленьким Тедом, который засыпал на ходу, – попал ложкой в глаз, склонил, точно мак, головку и наконец засопел, прижавшись щекой к мягкой булочке. Миссис Баэр специально посадила Ната рядом с Томми – маленький непоседа обладал открытым и общительным нравом, который так располагает к себе людей застенчивых. Нат это почувствовал и прямо за ужином сделал несколько небольших признаний, которые помогли миссис Баэр разобраться в характере новенького куда лучше, чем если бы она решила поговорить с ним сама.

В письме, которое мистер Лоренс прислал с Натом, было сказано:

Дорогая Джо, история прямо специально для тебя. Этот бедняжка осиротел, болен и неприкаян. Он был уличным музыкантом, я отыскал его в подвале – он скорбел по умершему отцу и отобранной скрипке. Мне кажется, в нем что-то есть, и у меня возникло ощущение, что совместными усилиями мы с тобой его вытащим. Ты излечишь его изможденное тельце, Фриц займется душой, которой часто пренебрегали, а когда придет время, я проверю, кто перед нами: гений или всего лишь мальчик, способный своим талантом зарабатывать на жизнь. Дай ему этот шанс ради твоего

Тедди.

– Дадим, разумеется! – вскричала миссис Баэр, прочитав письмо, а когда она увидела Ната, то сразу почувствовала, что ей не важно, гений он или нет, перед ней был брошенный больной ребенок, которому нужно было то, что у нее как раз имелось, – дом и материнская забота. Они с мистером Баэром исподтишка наблюдали за Натом, и сквозь изношенную одежду, неловкость манер и грязь на лице видели многое, что им очень понравилось. Нат был худым и бледным двенадцатилетним мальчиком с голубыми глазами и высоким лбом под лохматыми нечесаными волосами; на личике порой появлялись страх и тревога – он будто ждал жестоких слов или побоев; нежные губы вздрагивали при каждом добром взгляде, а от ласковых слов на лице появлялось располагающее выражение благодарности. «Ах, бедолажка, да пусть, если хочет, хоть целыми днями играет на скрипке», – подумала про себя миссис Баэр, увидев, какая радость и заинтересованность появились у Ната на лице, когда Томми заговорил про оркестр.

А потому после ужина, когда мальчики стайкой отправились в класс, чтобы «еще порезвиться», миссис Джо принесла скрипку и, переговорив с мужем, подошла к Нату – тот сидел в уголке, наблюдая за чужими шалостями с пристальным вниманием.

– Давай, дружок, сыграй нам что-нибудь. Нам в оркестре нужна скрипка, уверена, ты отлично справишься.

Миссис Баэр ждала колебаний, но Нат тотчас же схватил старенькую скрипку и огладил ее с такой нежностью и заботой, что сразу же стало ясно: музыка – его страсть.

– Я буду изо всех сил стараться, мадам. – Вот и все, что Нат произнес, а потом провел смычком по струнам, будто бы ему не терпелось вновь услышать родные звуки.

В комнате стоял страшный гам, но Нат, похоже, сделался глух ко всему, кроме тех звуков, которые производил сам; он тихо заиграл, будто бы только для себя, и, видимо, от восторга забыл обо всем на свете. Это была всего лишь простенькая негритянская мелодия, из тех, которые любят уличные музыканты, но она тут же зачаровала всех мальчиков, они замерли, слушая с изумлением и восторгом. Музыка лилась, они придвигались все ближе и ближе, подошел и мистер Баэр, чтобы рассмотреть музыканта, а Нат, будто бы оказавшись в родной стихии, играл, не замечая никого вокруг, – глаза его сияли, щеки разрумянились, а тонкие пальцы так и порхали: он сжимал старую скрипочку и заставлял ее говорить со всеми сердцами на языке, который сам очень любил.

Наградой ему стал взрыв аплодисментов – он оказался даже желаннее потока мелких монет: аплодисменты зазвучали, едва он опустил смычок и огляделся, будто бы говоря: «Я старался как мог, очень хочу, чтобы вам понравилось».

– Ух ты, первоклассно! – завопил Томми, успевший записать Ната в свои протеже.

– Будешь первой скрипкой в моем оркестре, – добавил Франц с одобрительной улыбкой.

Миссис Баэр прошептала мужу:

– Тедди прав, в этом мальчике что-то есть.

А мистер Баэр энергично закивал, хлопнул Ната по плечу и от души произнес:

– Ты отлично играешь, сын мой. А теперь сыграй-ка что-нибудь, подо что мы сможем спеть.

Никогда еще, наверное, бедняга не испытывал такой радости и гордости, как в тот момент, когда его поставили на почетное место рядом с фортепьяно, а все мальчики собрались вокруг, не обращая никакого внимания на его жалкие одежки, – они смотрели на него с уважением и нетерпеливо дожидались, когда он заиграет снова.

Они выбрали песню, которую Нат знал, и после одного-двух неудачных зачинов дружно зазвучали скрипка, флейта и фортепьяно, ведя за собой хор мальчишеских голосов, – все они так и звенели под старой крышей. Нат – он оказался слабее, чем полагал сам, – не выдержал: когда замер последний звук, лицо его исказилось, он уронил скрипку, повернулся к стене и зарыдал, как маленький.

– Что с тобой, дружочек? – спросила миссис Баэр, которая до того пела во весь голос и пыталась удержать маленького Роба, чтобы он не отбивал ритм башмачками.

– Вы так добры, и это так красиво, что я не сдержался, – всхлипнул Нат и закашлялся, задохнувшись.

– Идем, дружок, тебе нужно в кровать, отдохнуть, ты очень устал, здесь для тебя слишком шумно, – прошептала миссис Баэр и увела его в свою гостиную, где можно было выплакаться без помех.

А потом она ненавязчиво навела Ната на разговор о его невзгодах, выслушала его незамысловатый рассказ – в ее собственных глазах стояли слезы, хотя ничего нового она не услышала.

– Дружочек, теперь у тебя есть и отец, и мать, а это твой дом. Не думай больше про грустные времена, поправляйся и радуйся жизни, я тебе обещаю: мы сделаем все, чтобы ты больше никогда не страдал. Это место для того и придумано, чтобы самые разные мальчики жили здесь в свое удовольствие и учились, как я надеюсь, существовать самостоятельно и приносить пользу. Играть на скрипке сможешь столько, сколько захочешь, только сначала тебе нужно окрепнуть. Пойдем к Нянюшке, она тебя выкупает и уложит в постель, а завтра вдвоем составим всякие замечательные планы.

Нат порывисто сжал ее руку, но слов подобрать не мог, благодарность высказал его взгляд, а миссис Баэр отвела его в просторную комнату, где дожидалась полная немка с лицом таким круглым и приветливым, что оно казалось настоящим солнышком, а широкие оборки капора – лучами.

– Это Нянюшка Хаммель, она тебя искупает и подстрижет волосы, чтобы ты стал «чистюлей», как это называет Роб. Ванная вон там, и по субботам мы дочиста отмываем всех малышей и отправляем в кровать еще до того, как старшие закончат петь. Так, Роб, давай полезай.

Не прерывая разговора, миссис Баэр освободила Роба от одежды и засунула в длинную ванну, стоявшую в комнатушке рядом с детской.

Ванны здесь, собственно, были две, а еще – ванночки для ног, тазики, душевые шланги и иные приспособления, чтобы поддерживать тело в чистоте. Совсем скоро Нат уже нежился во второй ванне и, отмокая, наблюдал, как трудятся две женщины – они отмыли, переодели в чистые пижамки и распихали по кроватям четверых или пятерых малышей, которые, разумеется, устраивали по ходу дела всевозможные проказы и буквально фонтанировали весельем, пока веселье это не угасло под одеялом.

Когда Ната умыли, завернули в одеяло и посадили перед горящим камином, где Нянюшка принялась стричь ему волосы, прибыл новый отряд мальчиков – их заперли в ванной, откуда доносились такой гам и плеск, будто там резвилась стайка молодых китов.

– Ната, пожалуй, положим здесь: если ночью его будет беспокоить кашель, дадите ему напиться чая с льняным семенем, – распорядилась миссис Баэр, которая порхала туда-сюда, как беспокойная утка над большим и неугомонным выводком.

Нянюшка этот план одобрила, закутала Ната во фланелевый халат, налила в кружку чего-то теплого и сладкого, а потом уложила в одну из трех стоявших в комнате кроваток – там он лежал с видом довольной жизнью мумии и с чувством, что ничего роскошнее и быть не может. Сама по себе чистота оказалась новым и восхитительным ощущением, а о таких удобствах, как фланелевые халаты, в его мире и не слыхивали; «вкуснятина», которую он потягивал, успокоила кашель так же, как ласковые слова успокоили его сердечко, а ощущение, что о нем кто-то готов позаботиться, превратило простенькую комнатку в Небесный Чертог в глазах бездомного ребенка. Все это напоминало сладкий сон, и Нат то и дело закрывал глаза, дабы убедиться, что сон не растает, если открыть их снова. Все было слишком замечательно, чтобы заснуть, да ему это и не удалось бы при всем желании, потому что через несколько секунд его изумленным, но отнюдь не осуждающим глазам явился один из самых своеобразных обычаев Пламфилда.

Едва смолк шум водных процедур, как вдруг воздух наполнили подушки, летевшие во все стороны, – ими швырялись белые гоблины, повскакавшие со своих постелей. Битва кипела сразу в нескольких комнатах, до самого второго этажа, и время от времени даже перекидывалась в детскую, когда прижатому к стене воину приходилось искать там укрытия. Судя по всему, никого это побоище не смущало, никто его не запрещал и даже не выказывал удивления. Нянюшка продолжала развешивать полотенца, а миссис Баэр – раскладывать чистую одежду с той же невозмутимостью, с какой они это делали бы в обстановке полного порядка. Хуже того, миссис Баэр даже выгнала одного особо ретивого воина из комнаты и послала ему вдогонку подушку, которой он до того коварно запустил в нее.

– А никто не ушибется? – спросил Нат, хохотавший в кровати во все горло.

– Да ни за что! В субботу вечером у нас разрешено драться подушками. Завтра все равно наволочки менять, а после ванны такой бой очень поднимает настроение. Мне и самой нравится, – призналась миссис Баэр, вернувшись к сортировке дюжин носков.

– Какая у вас замечательная школа! – заметил Нат, оцепенев от восторга.

– Она у нас довольно странная, – рассмеялась миссис Баэр, – но ты скоро поймешь, что мы не считаем нужным портить ученикам жизнь лишними правилами и бесконечной учебой. Поначалу я запрещала беситься по вечерам, вот только от запретов не было никакого толку. Удержать мальчиков в постелях было не проще, чем чертика в табакерке. Тогда мы заключили соглашение: каждый субботний вечер я позволяю пятнадцать минут драться подушками, а они обещают в остальные дни чинно ложиться спать. Попробовали – получилось отлично. Нарушат данное мне слово – никаких забав, не нарушат – я поворачиваю к стене все стеклянное, убираю лампы в безопасное место и даю им поразвлечься.

– Прекрасное установление, – произнес Нат, которому очень захотелось принять участие в потасовке, вот только вызваться сразу в первый же вечер он не решался. А потому лежал, наслаждаясь зрелищем, которому, безусловно, было не занимать живости.

Во главе нападающих стоял Томми Бэнгс, а Деми защищал свою комнату с поразительной отвагой, сноровисто складывая за спиной прилетавшие подушки – пока захватчики не остались без боеприпасов, после чего они устремились врукопашную и вернули себе свой арсенал. Было несколько мелких травм, но никого это не смущало, звучные шлепки наносили и принимали с полнейшим добродушием – подушки летали в воздухе, как огромные снежные хлопья, но вот миссис Баэр посмотрела на часы и провозгласила:

– Мальчики, время. По постелям, а кто не спрятался, я не виновата!

– А что это значит? – удивился Нат, который даже сел в кровати, чтобы увидеть, что же будет с теми бедолагами, которые осмелятся ослушаться этой удивительной, но одновременно и такой благожелательной наставницы.

– А то, что в следующий раз не будет никаких развлечений, – ответила миссис Баэр. – Я даю им пять минут, чтобы улечься и погасить свет, – и ожидаю, что они послушаются. Они знают, что такое честь, и держат слово.

Это было совершенно очевидно, поскольку битва закончилась столь же внезапно, как и началась, – парочка запоздалых снарядов, заключительный вопль, прогремевший, когда Деми метнул седьмую подушку в отступавшего противника, посулы на следующий раз, а потом – тишь да гладь. Тишину, последовавшую за этим субботним буйством, нарушали лишь редкие смешки и приглушенные перешептывания; матушка Баэр поцеловала новенького и оставила его смотреть светлые сны о жизни в Пламфилде.

Глава вторая. Мальчики

Пока Нат отсыпается, расскажу-ка я своим юным читателям про тех мальчиков, среди которых ему предстоит проснуться.

Начнем с наших старых знакомых. Франц высок ростом, ему уже шестнадцать, типичный немец – крупный, светловолосый, начитанный, очень домовитый, общительный и музыкальный. Дядюшка готовит его к поступлению в университет, а тетушка – к счастливой семейной жизни, то есть упорно воспитывает в нем добронравие, любовь к детям, уважение к женщинам, как пожилым, так и молодым, и готовность помогать по хозяйству. Он ее правая рука во всем, положительный, добродушный и терпеливый, свою жизнерадостную тетушку он любит, как мать, каковой она и пытается для него быть.

Эмиль – совсем другой: вспыльчивый, непоседливый и деятельный, его мечта – стать моряком, ибо в жилах его течет древняя кровь викингов, укротить которую невозможно. Дядя пообещал, что отправит его в море в шестнадцать лет, и убедил изучать навигацию, подсовывал книги про славных и знаменитых адмиралов и героев, позволял, когда сделаны все уроки, вести лягушачью жизнь в речке, пруду и ручейке. Комната Эмиля похожа на каюту военного корабля: все здесь связано с морем, армией, кораблестроением. Его кумир – капитан Кидд[283], а любимое развлечение – нарядиться этим джентльменом-пиратом и горланить во всю глотку свирепые моряцкие песни. Танцует он исключительно матросские танцы, ходит вразвалочку и говорит – насколько это дозволяет дядя – на матросском языке. Мальчики называют его Командором и очень гордятся его флотом, который бороздит пруд и порой терпит крушения, они обескуражили бы всякого флотоводца, кроме этого будущего моряка.

Деми – один из тех детей, в которых явственно заметны результаты разумной любви и заботы: его душа и тело всегда в согласии друг с другом. Естественная душевная тонкость, привить которую может только влияние семьи, сообщила простоту и притягательность его манерам: мама взращивала в нем невинное и любящее сердце, папа надзирал за его физическим возмужанием, следил, чтобы здоровая пища, спортивные упражнения и сон придавали ему крепость и прямоту, а дедушка Марч развивал юный ум благожелательной мудростью современного Пифагора[284]: не забивая его долгими и сложными уроками, которые надлежит затверживать, точно попугай, а помогая раскрываться прекрасным естественным образом – так солнце и роса помогают раскрыться розе. Деми отнюдь не был идеальным ребенком, однако даже недостатки его обладали своей прелестью, а поскольку его рано обучили смирять свои порывы, он не сделался игрушкой страстей и аппетитов, что нередко бывает с несчастными маленькими смертными, наказанием которым после становится то, что они поддаются искушениям, ибо не научились им противостоять. Деми был тихим, загадочным мальчиком, серьезным и жизнерадостным; вряд ли он сознавал, что необычайно красив и умен, но при этом мгновенно подмечал сообразительность и красоту в других детях и воздавал ей должное. Он обожал книги и часто предавался живым фантазиям, которые порождали сила воображения и одухотворенность натуры; родителей его тревожили эти свойства, и они считали необходимым уравновесить их полезными познаниями и здоровым обществом, а то как бы мальчик не превратился в одного из тех бескровных умников, которые способны удивлять и восхищать родных, но потом увядают, подобно оранжерейным цветам, поскольку их юные души расцветают преждевременно и нет при них крепкого тела, с помощью которого их можно укоренить в плодородной почве нашего мира.

Именно поэтому Деми и пересадили в Пламфилд, и тамошняя жизнь пришлась ему настолько по душе, что Мег, и Джон, и дедушка единодушно признали: это был благоразумный поступок. Общение с другими мальчиками развивало в Деми практическую сметку, воспитывало волю и сдувало паутинки, к плетению которых был так склонен его молодой ум. Надо сказать, Деми немало шокировал свою маменьку, вернувшись домой, ибо научился хлопать дверью, сочно произносить: «Чтоб я провалился», а кроме того, потребовал высокие, крепкие сапоги, «чтобы топали, как папины». Джон, однако, радовался этим переменам, смеялся над выразительными репликами сына, купил ему новые сапоги и с удовлетворением произнес:

– Все идет хорошо, а значит, пускай топает. Я хочу, чтобы мой сын вырос настоящим мужчиной, и налет грубоватости ему пока не повредит. Мы со временем его отполируем, а что до знаний, их он еще соберет, как вот голуби собирают горох. Не стоит его торопить.

Дейзи излучала свет и обаяние – в ней уже просматривалась будущая женщина, ибо она была очень похожа на свою нежную маму и прекрасно рукодельничала. Было у нее семейство кукол, которым она давала образцовое воспитание; она и дня бы не прожила без своей рабочей корзинки и шитья, причем шила так ловко, что Деми то и дело вытаскивал из кармана носовой платок, чтобы продемонстрировать ее аккуратные стежки, а у малышки Джози имелась чудная фланелевая юбочка, сработанная сестричкой Дейзи. Дейзи нравилось шарить в посудном шкафу, подавать к столу солонки, раскладывать ложки, а еще она каждый день проходила по всей гостиной со щеткой и чистила все столы и стулья. Деми называл ее Бетти[285], однако радовался, что она поддерживает во всем порядок, выполняет своими ловкими ручками самые разные его поручения и помогает ему делать уроки: в смысле знаний они шли наравне, без малейшей тени соперничества.

Их взаимная любовь не утратила своей крепости, никакие насмешки не мешали Деми относиться к Дейзи с нежностью. Он доблестно защищал ее от всех обидчиков и никак не мог понять, почему некоторые мальчики стыдятся говорить напрямки, что любят своих сестренок. Дейзи обожала брата-близнеца, считала, что «ее братик» – самый замечательный мальчик на свете, и каждое утро, завернувшись в халатик, шлепала к его дверям и стучала, произнося материнским тоном: «Вставай, милый, скоро завтрак, вот тебе чистый воротничок».

Роб рос непоседливым мальчуганом: казалось, он открыл секрет вечного движения, потому что на месте не оставался ни секундочки. По счастью, озорником он не был, да и храбрецом тоже, а потому редко попадал в переделки и перелетал от мамы к папе, подобно ласковому маятнику, издающему бодрое тиканье: дело в том, что Роб был еще и болтунишкой.

Тедди был еще слишком мал, чтобы играть важную роль в жизни Пламфилда, однако и у него были свои особые обязанности, и выполнял он их с блеском. Каждому время от времени нужно кого-то приласкать, а Малыш всегда был для этого под рукой: целоваться и обниматься было как раз по его части. Миссис Джо редко с ним разлучалась, а потому ему доводилось совать свой носик во все домашние дела, причем все считали, что дела от этого делаются только лучше, поскольку в Пламфилде верили в малышей.

Дику Брауну и Адольфусу, или Долли Петтингиллу, было по восемь лет. Долли страдал сильным заиканием, но постепенно избавлялся от этой напасти, поскольку насмехаться над ним было строжайше запрещено, а мистер Баэр пытался его вылечить, побуждая его говорить не спеша. Долли был хорошим мальчиком, совершенно обыкновенным и ничем не выдающимся, однако в Пламфилде он процветал, а к повседневным обязанностям и удовольствиям относился добросовестно и невозмутимо.

У Дика Брауна был горбик на спине, однако бремя это он нес столь невозмутимо, что Деми, с обычной своей непосредственностью, однажды спросил:

– А у горбатых людей всегда добрый характер? Если так, я тоже хочу горб.

Дик был неизменно жизнерадостен и очень старался не отставать от других, ибо в тщедушном тельце жил неукротимый дух. По приезде в Пламфилд он сильно стеснялся своего недостатка, но вскоре едва ли не забыл про него совсем, поскольку никто не решался ему о нем напомнить с тех самых пор, когда мистер Баэр наказал одного из мальчиков за насмешку.

– А Богу все равно! Спина у меня кривая, а душа – прямая! – прорыдал тогда Дик в лицо своему обидчику; внушая всем эту мысль, Баэры вскоре сумели убедить Дика в том, что люди ценят его душу и не замечают его увечья, а если и замечают, то только затем, чтобы пожалеть и помочь.

Однажды они играли в зверинец, и один из мальчиков спросил:

– А ты каким будешь животным, Дик?

– Ну, я, разумеется, верблюдом. Ты что, не видишь моего горба? – ответил Дик со смехом.

– Им и будешь, дружок, но не из тех, которые таскают вьюки, а из тех, которые шагают рядом со слонами во главе процессии, – порешил Деми, руководивший постановкой действа.

– Надеюсь, и остальные будут относиться к бедняжке с той же добротой, с какой научились относиться мои мальчики, – заметила, гордясь результатами своего воспитания, миссис Джо, когда Дик прошествовал мимо нее в образе очень довольного, хотя и совсем слабосильного верблюда рядом с дородным Тюфяком, с величественной добропорядочностью изображавшим слона.

Джек Форд был сметливым и хитроватым мальчишкой – в эту школу его отправили потому, что здесь было дешево. Многие похвалили бы его за смекалку, однако миссис Баэр смущали его замашки начинающего пройдохи, а его недетское корыстолюбие и пронырливость она считала такими же увечьями, как заикание Долли и горб Дика.

Нед Баркер был одним из тысяч четырнадцатилетних мальчишек – длинноногий, нескладный и неуклюжий. Дома его называли Нескладушкой и постоянно ждали, что он наткнется на очередной стул, стукнется о стол и посшибает на пол разные безделушки. Нед любил похваляться своими способностями, но редко мог их проявить, не отличался храбростью, зато виртуозно плел небылицы. Младших он задирал, а к старшим подлизывался – ничего особо плохого в нем не было, но он был из тех, кого очень легко сбить с правильного пути.

Джорджа Коула избаловала чрезмерно заботливая маменька – она закармливала его сладостями до тошноты, считала, что он слишком слаб здоровьем, чтобы учиться, и вот к двенадцати годам он превратился в бледного одутловатого мальчугана, унылого, сварливого и ленивого. Какой-то приятель надоумил маменьку отправить его в Пламфилд. Там Джордж скоро ожил, поскольку сладостями в школе кормили редко и заставляли много двигаться, а учиться было настолько приятно, что Тюфячок постепенно начал исправляться и скоро уже изумлял взбалмошную маменьку своими успехами, чем и сумел убедить ее в том, что в воздухе Пламфилда есть нечто необычайно целительное.

Билли Уорд был из тех, кого в Шотландии принято ласково называть дурачками: в свои тринадцать он обладал разумом шестилетнего ребенка. Раньше он отличался необычайно острым умом, и отец всячески пытался развивать эти способности, давая мальчику чрезвычайно сложные задания, заставляя сидеть за книгами по шесть часов в день и вообще скармливая ему знания, как страсбургской гусыне пропихивают в глотку еду. Отец считал, что выполняет свой долг, однако едва не сгубил сына: лихорадка отправила беднягу на долгие каникулы, а когда он оправился, оказалось, что изнуренный мозг не выдержал испытания – ум Билли представлял собой грифельную доску, по которой прошлись тряпкой, стерев все записи.

Для честолюбивого отца это стало страшным уроком, он не в силах был выносить вид своего многообещающего отпрыска, превратившегося в безнадежного недоумка, а потому отправил его в Пламфилд – без особой надежды, что ему смогут помочь, с одним расчетом: что к нему будут добры. Билли был тихим и безобидным, его усердные попытки что-то усвоить вызывали искреннее сострадание – он будто бы бродил впотьмах по миру былых познаний, давшихся ему когда-то такой дорогой ценой.

Он день за днем повторял алфавит, гордо произнося «А» и «Б», думая, что все запомнил, но на следующее утро все знания улетучивались, и приходилось начинать заново. Мистер Баэр проявлял чудеса терпения и не сдавался, несмотря на внешнюю безнадежность этого предприятия: он не столько преподавал книжное знание, сколько пытался развеять туман в замутненном рассудке и вернуть мальчику достаточно разума, чтобы он не был для других помехой и обузой.

Миссис Баэр всеми возможными средствами укрепляла здоровье Билли, а остальные мальчики его жалели и не обижали. Ему не нравились их буйные игры, он мог часами сидеть и наблюдать за голубями, копал ямы для Тедди, который был прирожденной землеройкой, или ходил за работником Сайласом с места на место и смотрел, как тот трудится, – в частности, потому, что честный Сайлас относился к нему по-доброму, а Билли хотя и забывал буквы, но крепко помнил приветливые лица.

Томми Бэнгс считался позором школы, причем мир еще не видывал столь докучного позора. Проказливый, как обезьянка, он обладал настолько добрым сердцем, что все его выходки невольно забывались; рассеянный до такой степени, что чужие слова из его головы будто бы выдувало ветром, он искренне раскаивался во всех своих проступках, так что невозможно было не умиляться, когда он клялся всем на свете, что исправится, или предлагал подвергнуть его самым невероятным наказаниям. Мистер и миссис Баэр жили в постоянной готовности к очередным неприятностям – то ли Томми сломает себе шею, то ли взорвет весь дом, расшалившись с порохом, а у Нянюшки был отдельный ящик стола, где она держала бинты, пластыри и мази специально для него, ибо Томми то и дело приносили домой полумертвым, однако его ничто не останавливало: после каждой переделки он возвращался к проказам с удвоенным пылом.

В первый же школьный день он отхватил себе кусок пальца сенокосилкой, а на протяжении недели свалился с крыши сарая, едва сбежал от разгневанной курицы – она хотела выклевать ему глаза за то, что он щупал ее цыплят, попытался совершить побег, а еще Ася надрала ему уши до красноты, потому что застукала его, когда он снимал сливки с молока половинкой краденого пирога. Однако этого юнца не останавливали ни неприятности, ни упреки, он продолжал развлекаться почем зря, так что никто не чувствовал себя в безопасности. По поводу невыученных уроков у него всегда находилось разумное объяснение, а поскольку ум у него был цепкий и он очень ловко выдумывал собственные ответы, когда не знал готовых, учеба у него шла недурно. Зато за пределами класса дым стоял коромыслом, и Томми развлекался напропалую!

Толстую Асю он однажды утром в понедельник, когда хлопот полон рот, примотал к столбу ее же бельевой веревкой и оставил шипеть и ругаться на целых полчаса. Мэри-Энн однажды засунул нагретую монетку за воротник, когда красавица-служаночка подавала ужин, к которому явились гости-джентльмены, – в результате она опрокинула супницу и в расстроенных чувствах выскочила из столовой, оставив всех при убеждении, что у нее повредился рассудок. Еще он привязал ведро с водой к дереву, прикрепил к ручке ленточку, и когда Дейзи, привлеченная яркой полоской, попыталась за нее дернуть, то попала под душ, испортивший и ее чистое платьице, и ее безоблачное настроение. Когда к чаю приезжала его бабушка, он подсовывал в сахарницу белые камушки, а бедная пожилая дама потом гадала, почему сахар не растворяется в чае, однако, будучи человеком воспитанным, стеснялась спросить. В церкви он раздавал друзьям понюшки табаку, и всем пятерым мальчикам приходилось, расчихавшись, бежать к выходу. Зимой он расчищал дорожки, а потом исподтишка поливал их водой – на них поскальзывались и падали. Беднягу Сайласа он доводил до исступления, вывешивая на видных местах его огромные башмаки: дело в том, что ноги у Сайласа были колоссального размера и он очень этого стеснялся. Доверчивого маленького Долли он подговорил привязать нитку к шатающемуся зубу и вывесить ее изо рта перед сном, – тогда Томми вытащит зуб, а Долли, который этого страшно боится, ничего не заметит. Вот только зуб с первого раза не вышел, Долли проснулся в невероятном смятении и с тех пор потерял к Томми всяческое доверие.

Самая недавняя его проказа заключалась в том, что он накормил куриц хлебом, смоченным в роме, – к ужасу всех остальных обитателей птичьего двора, курицы захмелели: почтенные хохлушки пошатывались, клевались и кудахтали совершенно нелепым образом, а обитатели дома умирали от смеха, глядя на их выходки, пока Дейзи не сжалилась и не заперла куриц в курятнике, проспаться.

Вот каковы были здешние мальчики, и друг с другом они ладили настолько, насколько способны двенадцать пареньков: учились и играли, работали и задирались, боролись с недостатками и взращивали добродетели в добром старинном духе. В других школах мальчики, пожалуй, больше занимались по книгам, но хуже усваивали ценнейшую науку: как стать хорошими людьми. Латынь, греческий, математика – все это весьма полезно, однако, по мнению профессора Баэра, самопознание, самопомощь и самоконтроль куда важнее – именно им он уделял особое внимание. Его педагогические приемы иногда заставляли других качать головой, хотя они и не могли отрицать, что и манеры, и нравственность мальчиков совершенствуются не по дням, а по часам. Тем не менее, как уже сообщила Нату миссис Джо, школа у них действительно была довольно странная.

Глава третья. Воскресенье

На следующее утро, едва заслышав звон колокольчика, Нат выскочил из кровати и, к великому своему удовлетворению, обнаружил на стуле одежду, которую тотчас же и натянул. Она была не новой – это были ношеные вещи одного из богатых учеников, но миссис Баэр никогда не выбрасывала сброшенные перышки – они пригождались замерзшим птичкам, которые прибивались в ее гнездо. Едва Нат успел одеться, явился Томми, принаряженный по случаю воскресенья в чистый воротничок, и повел Ната завтракать.

Солнце заливало светом столовую и длинный стол, а также стайку проголодавшихся нетерпеливых мальчишек, которые собрались вокруг. Нат заметил, что ведут они себя куда сдержаннее, чем накануне: все молча стояли за стульями, пока маленький Роб – он вместе с отцом находился во главе стола – тихо повторял, сложив ладошки, короткую молитву на немецкий манер: мистер Баэр ее ценил и привил ту же любовь своему сыну. После этого все уселись за обильный воскресный завтрак – кофе, говядина и печеный картофель, а не молоко с хлебом, которыми обычно удовлетворяли юные аппетиты. Пока деловито позвякивали ножи и вилки, за столом не смолкала оживленная беседа, поскольку предстояло выучить воскресные уроки, определиться с воскресной прогулкой и составить планы на грядущую неделю. Нат пришел к выводу, что день, похоже, предстоит чрезвычайно приятный: он любил тишину, а все явственно притихли, хотя и не приуныли, – и это ему пришлось по душе: дело в том, что мальчик этот, несмотря на тяжелые жизненные обстоятельства, обладал обостренной чувствительностью, как это бывает со многими музыкально одаренными натурами.

– Ну, ребятки, идите делать утренние дела, и чтобы все были готовы ехать в церковь, когда подойдет омнибус, – распорядился мистер Баэр и первым подал пример: отправился в класс, чтобы подготовить учебники на завтра.

Все разбежались делать свои дела, так как каждому ежедневно давалось отдельное поручение и ожидалось, что выполнено оно будет с тщанием. Кто-то носил дрова и воду, кто-то подметал лестницу или помогал миссис Баэр. Другие кормили домашних питомцев и помогали Францу навести порядок в сарае. Дейзи вымыла чашки, а Деми их вытер: близнецам нравилось работать вместе, а Деми еще в родном доме научился выполнять свою долю хозяйственной работы. Даже у малыша Тедди были свои незамысловатые поручения, и он топал туда-сюда, складывая салфетки и задвигая стулья на место. В течение получаса мальчики жужжали, как трудолюбивые пчелки, а потом подошел омнибус, мистер Баэр вместе с Францем и восемью старшими мальчиками залезли туда и отправились в трехмильное путешествие до городской церкви.

Нат из-за своего мучительного кашля предпочел остаться дома с четырьмя младшими мальчиками и провел замечательное утро в комнате у миссис Баэр – она читала им рассказы и разучивала с ними гимны; после этого он нашел себе тихое занятие – вклеивать картинки в старый альбом.

– Это мой воскресный шкафчик, – пояснила миссис Баэр, указывая на полки, где стояли книги с картинками, ящики с красками, лежали кубики, детские дневнички и писчие принадлежности. – Мне хочется, чтобы мальчики любили воскресенье, чтобы оно проходило мирно и приятно: можно отдохнуть от учебы и привычных игр, а вместо этого насладиться тихими занятиями и безо всяких усилий усвоить уроки поважнее тех, которым учат в школе. Ты меня понимаешь? – уточнила она, глядя на сосредоточенное лицо Ната.

– Вы имеете в виду, научиться быть хорошим? – спросил он, помедлив.

– Да, быть хорошим, причем по собственной воле. Я прекрасно знаю, что порой это бывает непросто, но мы тут помогаем друг другу, а потому справляемся. В частности, помочь мальчикам я пытаюсь вот так.

Она сняла с полки толстую книгу, заполненную до половины, и открыла на странице, где было написано, наверху, одно-единственное слово.

– Это же мое имя! – воскликнул Нат, одновременно удивленный и заинтересованный.

– Да, для каждого мальчика тут есть отдельная страница. Я всю неделю записываю, как он себя ведет, а вечером в воскресенье показываю ему записи. Если он поступал плохо – я корю себя и расстраиваюсь, если хорошо – испытываю радость и гордость; но в любом случае мальчики знают, что я хочу им помочь, а потому очень стараются из любви ко мне и папе Баэру.

– Я в этом не сомневаюсь, – заметил Нат, разглядев напротив своего имени имя Томми и гадая, что может быть под ним написано.

Миссис Баэр заметила, что он вглядывается в слова, покачала головой и произнесла, переворачивая страницу:

– Нет, свои записи я не показываю никому, кроме самого героя. Я называю это своей Книгой совести: только тебе и мне дано знать, что значится на странице под твоим именем. А радостно или больно тебе будет читать эти записи в очередное воскресенье, зависит только от тебя. Полагаю, тебя будет за что похвалить; в любом случае я постараюсь облегчить тебе жизнь на новом месте, с меня хватит и того, что ты станешь придерживаться наших немногочисленных правил, хорошо уживаться с другими и понемногу учиться.

– Я буду стараться, мадам. – Худенькое лицо Ната зарумянилось от истового желания внушить миссис Баэр радость и гордость, чтобы она не корила себя и не расстраивалась. – Тяжело, наверное, делать так много записей, – добавил он, она же тем временем закрыла книгу и ободряюще похлопала его по плечу.

– Мне – отнюдь, потому что я даже не знаю, что я люблю больше: письмо или мальчиков, – ответила она и рассмеялась в ответ на изумление Ната, вызванное последним пунктом. – Да, знаю, многие считают мальчиков обузой, но это только потому, что они их не понимают. А я понимаю, и мне пока еще не встретилось ни одного мальчика, с которым у меня не сложились бы прекрасные отношения после того, как я подберу ключик к его сердцу. Право же, я и не знаю, что бы делала без моей компании славных, шумных, шаловливых, непоседливых мальчуганов, верно, Тедди?

И миссис Баэр прижала к себе маленького проказника – и как раз вовремя, иначе большая чернильница исчезла бы у него в кармане.

Нат, в жизни своей еще не слышавший ничего подобного, не мог понять матушку Баэр: то ли она слегка тронулась умом, то ли это самая замечательная женщина на свете. Он склонялся ко второму, несмотря на ее странноватые повадки: она умела наполнить тарелку, даже не дожидаясь просьбы, смеяться шуткам, нежно потягивая за ухо, или хлопать по плечу, что Нату нравилось несказанно.

– А теперь, полагаю, тебе стоит пойти в класс и разучить гимны, которые мы будем петь сегодня вечером, – сказала она, правильно угадав, что из всех дел на свете он сейчас хотел бы заняться именно этим.

Оставшись наедине с полюбившейся ему скрипочкой и нотами, стоявшими на залитом солнцем окне – снаружи весь мир купался в весенней красе, а внутри царило свойственное дню отдыха молчание, – Нат часа на два погрузился в подлинное счастье: он разучивал милые старинные мелодии, и тягостное прошлое забывалось под натиском прекрасного настоящего.

Когда мистер Баэр с мальчиками воротились со службы и обед завершился, настало время читать, писать письма домой, отвечать воскресные уроки или негромко беседовать, устроившись в облюбованном месте. В три часа все семейство отправилось на прогулку, ибо энергичные молодые тела требуют движения, а во время этих прогулок энергичные молодые умы учились распознавать и любить проявление Господней воли в дивных чудесах, которые прямо у них на глазах сотворяла природа. Мистер Баэр всегда сопровождал воспитанников на эти прогулки и в своей непритязательной отцовской манере находил для них «в деревьях – речь, в ручье текучем – книгу, и проповедь – в камнях»[286].

Миссис Баэр с Дейзи и двумя своими сынишками уехала в город, нанести еженедельный визит бабушке – для вечно занятой матушки Баэр это был единственный час досуга и великое удовольствие. Нат был слишком слаб для длинной прогулки и попросил позволения остаться дома с Томми, который великодушно предложил показать ему Пламфилд.

– Дом ты уже видел, пошли посмотрим сад, скотный двор и зверинец, – предложил Томми, когда они остались наедине с Асей, – ей поручили следить, чтобы они не проказничали, поскольку, хотя Томми и отличался завидной чистотой помыслов, с ним вечно происходили самые невероятные неожиданности, причем никто не мог понять почему.

– А где ваш зверинец? – поинтересовался Нат, когда они шагали по дорожке вокруг дома.

– Видишь ли, у каждого из нас есть свои питомцы, держим мы их в амбаре и называем его зверинцем. Вот, пришли. Чудная у меня морская свинка, правда?

Томми с гордостью указал на одного из самых уродливых представителей этого симпатичного животного семейства.

– Я знаю одного мальчика, у которого их дюжина, он сказал, что подарит мне одну, вот только мне ее держать тогда было негде, так что ничего не вышло. А она была белая с черными пятнышками, совершенное чудо – может, если захочешь, тебе разрешат ее взять, – сказал Нат, чувствуя себя обязанным чем-то отплатить Томми за его внимание.

– Я с удовольствием, а эту подарю тебе, пусть живут вместе, если не подерутся. Белые мышки – Роба, ему Франц подарил. Кролики – Неда, а бентамские курицы снаружи – Тюфяка. Вот эта квадратная штука – аквариум для черепах Деми, только у него их пока нет. В прошлом году у него было шестьдесят две, некоторые такие шустрые! Одной он сделал клеймо – свое имя и год, а потом выпустил, сказал, может, через много лет поймает ее опять и узнает. Он читал, что однажды нашли черепаху с меткой, судя по которой ей оказалось много сотен лет. Деми у нас ужасно смешной.

– А кто в этой коробке? – поинтересовался Нат, останавливаясь перед большим и глубоким ящиком, до половины заполненным землей.

– А, это магазин червей Джека Форда. Он копает их кучами и держит здесь, а как кто из нас соберется на рыбалку, приходится их у него покупать. Так оно проще, вот только просит он дороговато. Представляешь, в прошлый раз взял с меня по два цента за дюжину, да и выдал каких-то мелких. Джек вообще жадина, и я уже предупредил его, что буду копать сам, если он не снизит цену. А еще мои тут две курочки, вон те, серенькие, с хохолками. Прелесть, а не курочки, я продаю миссис Баэр яйца, но никогда не беру больше двадцати пяти центов за дюжину, никогда! Мне было бы стыдно! – добавил Томми, презрительно глянув на ящик с червями.

– А собачки чьи? – поинтересовался Нат, немало заинтересованный этими коммерческими затеями, – он решил, что иметь Т. Бэнгса в клиентах было бы и приятно, и небезвыгодно.

– Та, что побольше, – Эмиля. Зовут Христофором Колумбом. Миссис Баэр так назвала, потому что ей нравится произносить «Христофор Колумб», и никто не против, если она кличет собаку, – ответил Томми тоном циркача, показывающего свой зверинец. – Белый щенок – Роба, а рыженький – Тедди. Один дядька хотел их утопить в пруду, но папа Баэр не позволил. Для малышей они самое то, а по мне – ничего особенного. Зовут Кастором и Поллуксом[287].

– Если бы мне предложили зверушку, я бы выбрал ослика Тоби, на нем так хорошо ездить, он маленький и такой милый, – сказал Нат, вспомнив, как часто и далеко ему приходилось ходить на своих натруженных ножках.

– Его мистер Лори прислал миссис Баэр, чтобы ей не таскать Тедди на спине, когда мы ходим гулять. Мы все очень любим Тоби, и уж поверьте мне, сэр, ослик он первоклассный. Голуби у нас общие: у нас у каждого по своему питомцу, а если новые нарождаются, они для всех. Голубята очень забавные, правда, сейчас их нет, но ты можешь пойти посмотреть на взрослых голубей, а я пока гляну, не снеслись ли Хохлатка и Бабушка.

Нат забрался по лестнице, просунул голову в люк и внимательно рассмотрел симпатичных голубков, которые топтались и ворковали на просторном чердаке. Некоторые сидели в гнездах, другие влетали и вылетали, третьи устроились у летков, а очень многие порхали между освещенной солнцем крышей и усыпанным соломой скотным двором, где мирно пережевывали жвачку шесть гладких коров.

«У всех есть что-то, только не у меня. Вот бы и мне голубку, курочку, пусть даже черепашку, главное – свою», – подумал Нат, который почувствовал себя вконец обездоленным при виде восхитительных сокровищ других мальчиков.

– А откуда их всех берут? – спросил он, вернувшись вниз к Томми.

– Кто находит, кто покупает, кому люди отдают. Мне моих папа прислал, но когда я скоплю денег за яйца, куплю парочку уток. Там за птичником есть отличный прудик, а за утиные яйца платят хорошие деньги, да и утята такие симпатяги и так забавно плавают, – объявил Томми с видом миллионера.

Нат вздохнул, ведь у него не было ни папы, ни денег – вообще ничего на всем белом свете, кроме старого пустого блокнота и мастерства, запрятанного в кончики десяти пальцев. Томми, похоже, понял и вопрос, и вздох, последовавший за ответом, потому что, подумав немного, выпалил:

– Слушай, я, кажется, придумал. Будешь помогать мне собирать яйца – сам я терпеть этого не могу, а за это я буду отдавать тебе по яйцу из каждой дюжины. Будем вести счет, и когда у тебя накопится дюжина, матушка Баэр выдаст тебе двадцать пять центов, а на них ты сможешь купить что захочешь, идет?

– Конечно! Какой ты замечательный, Томми! – воскликнул Нат, совершенно ослепленный этим щедрым предложением.

– Да ладно тебе! Начнем прямо сейчас: пошарь в птичнике, а я тут подожду. Бабушка кудахтала, наверняка яичко снесла.

Томми плюхнулся на сено с приятным чувством человека, заключившего выгодную сделку и заодно оказавшего приятелю услугу. Нат с воодушевлением принялся за поиски и ощупывал все стропила, пока не отыскал два отменных яйца – одно было спрятано за балкой, а другое в мерке для корма, которую облюбовала миссис Хохлатка.

– Одно бери себе, а второе возьму я, как раз получится дюжина, а завтра начнем сначала. Подсчеты будешь вести рядом со мной, так ничего не перепутаем, – сказал Томми, указывая на ряды загадочных цифр на доске у старой веялки.

Напустив на себя важность, гордый обладатель одного яйца открыл счет у своего друга, который со смехом написал выше цифр следующие величественные слова:

Т. Бэнгс и Ко[288]

Беднягу Ната они так впечатлили, что его с трудом удалось уговорить пойти к Асе в кладовку и оставить там первое свое движимое имущество. Потом мальчики продолжили осмотр хозяйства, познакомились с двумя лошадьми, шестью коровами, тремя свиньями и одним олдернейским «сосунком» – так в Новой Англии называют телят; после этого Томми отвел Ната к старой иве, нависавшей над говорливым ручейком. Они с легкостью перебрались с забора в широкую нишу между тремя крупными ветками – их когда-то сре´зали, и теперь здесь из года в год образовывался рой молодых побегов, пока над головой не зашуршала густая крона. Здесь были сделаны сиденья, а в дупле устроен шкафчик, где помещались книга-другая, разобранная лодка и несколько недоделанных свистков.

– Это наше с Деми особое место, мы тут сами все устроили и никого не пускаем без приглашения, кроме Дейзи, ей можно, – сказал Томми, пока Нат переводил восхищенный взгляд с бурливой водички внизу на зеленую арку над головой – там музыкально жужжали пчелы, собирая нектар с высоких желтых цветков, наполнявших воздух сладким ароматом.

– Как тут замечательно! – воскликнул Нат. – Надеюсь, вы иногда станете меня сюда приглашать. Я такого прекрасного места никогда в жизни не видел. Хотел бы я быть птичкой и жить тут всегда.

– Да, местечко недурное. Можешь приходить, если Деми не запретит, а он наверняка не запретит, он вчера вечером сказал, что ты ему нравишься.

– Правда? – Нат улыбнулся от удовольствия, ведь, похоже, мнение Деми ценили все остальные мальчики, отчасти потому, что он был племянником папы Баэра, отчасти потому, что он был таким рассудительным и добропорядочным пареньком.

– Да, Деми нравятся тихони. Вы с ним наверняка поладите, если ты такой же книжник, как и он.

Румянец удовольствия на лице у бедного Ната при последних словах загустел в краску стыда, и он проговорил, запинаясь:

– Читаю я довольно плохо, никогда на это времени не было, просто все время приходилось играть на скрипке.

– Я и сам не большой охотник до чтения, но, если надо, читаю довольно быстро, – объявил Томми, предварив это изумленным взглядом, говорившим красноречивее всяких слов: «Надо же, двенадцать лет – и не умеет читать!»

– А вот ноты я читать умею, – добавил Нат, смущенный тем, что признался в своем невежестве.

– А я – нет. – Томми произнес это с уважением, и в результате Нат, расхрабрившись, добавил:

– Я собираюсь учиться изо всех сил и освоить все, что только можно, раньше у меня просто возможности не было. А у мистера Баэра уроки сложные?

– Нет, и он совсем не строгий, наоборот, объясняет, помогает в трудных местах. Не все так делают – мой бывший учитель был совсем другой. Если мы пропускали хоть словечко, ох и драл же он нас за уши!

Томми потер уши так, будто они все еще горели, – и это было единственное, что удержалось у него в памяти после года обучения у «другого учителя».

– Но это я, кажется, могу прочитать, – заметил Нат, рассмотрев книги.

– Давай почитай тогда. А я тебе помогу, – с покровительственным видом произнес Томми.

Нат старался изо всех сил и одолел целую страницу со множеством дружелюбных подсказок со стороны Томми – тот заключил, что через некоторое время Нат «намастрячится» не хуже других. А потом они долго сидели и болтали, как это свойственно мальчикам, обо всем на свете, в том числе и об огородничестве: глядя с высоты, Нат осведомился, что растет на грядках, которые располагались прямо внизу, на другой стороне ручья.

– Это наши огороды, – пояснил Томми. – У нас у каждого своя грядка, мы там выращиваем, что захочется, только каждый должен выбрать что-то свое, и ничего нельзя менять, пока не соберешь урожай, а все лето нужно за ними ухаживать.

– И что ты в этом году выращиваешь?

– Ну, я решил посадить фасоль – с ней хлопот меньше всего.

Нат, не выдержав, рассмеялся, потому что Томми сдвинул шляпу на затылок, засунул руки в карманы и произнес эти слова, невольно подражая Сайласу, работнику мистера Баэра.

– Да ладно, не смейся, фасоль куда проще выращивать, чем кукурузу или картофель. Я в прошлом году посадил разные дыни, но их портили насекомые, да и не созрели они до холодов, у меня только и вызрели что одна обычная и две «кантилупы», – пояснил Томми, в последнем слове опять передразнивая Сайласа.

– Кукуруза очень красивая, когда растет, – вежливо заметил Нат, пытаясь смягчить свою невольную насмешку.

– Да, только ее приходится мотыжить снова и снова. А фасоль – всего раз за полтора месяца, да и вообще она скоро поспеет. Мне ее отдали, потому что я первым попросил. Тюфяк хотел тоже, но ему пришлось согласиться на горох, его надо только прореживать, а ему это полезно, больно он много ест.

– Интересно, а у меня будет своя грядка? – спросил Нат, подумав, что даже мотыжить кукурузу должно быть очень приятно.

– Разумеется, – произнес снизу голос – мистер Баэр возвращался с прогулки и решил их навестить, потому что по ходу воскресного дня умудрялся переговорить с каждым из мальчиков – он знал, что эти разговоры придают воспитанникам правильный настрой на следующую неделю.

Симпатия – вещь изумительная, и в данном случае она творила чудеса, ибо каждый мальчик знал, что папа Баэр им интересуется, причем некоторые открывали ему душу с большей готовностью, чем женщинам, особенно мальчики постарше, которым нравилось беседовать о своих планах и надеждах как мужчина с мужчиной. А вот нездоровье или невзгоды неизменно толкали их к миссис Джо, младшие же во всех случаях устремлялись к ней как к матушке и исповеднице.

Спускаясь из гнездышка, Томми свалился в ручей, дело было привычное, поэтому он спокойно выбрался на берег и отправился домой обсыхать. Нат остался наедине с мистером Баэром, которому только этого и хотелось, и вот, прогуливаясь по огородам, мистер Баэр окончательно завоевал сердце новенького, выдав тому собственный «участок» и обсудив с ним будущие посадки с такой серьезностью, будто от урожая зависело пропитание всего семейства. От этой приятной темы они перешли к иным, причем на умственную почву Ната было посажено множество новых и полезных мыслей, каковые приняты были с той же благодарностью, с какой истомленная жаждой земля принимает теплый весенний дождь. По ходу ужина Нат обдумывал их непрерывно, то и дело устремляя на мистера Баэра вопросительный взгляд, в котором читалось: «Мне это по сердцу, повторите, пожалуйста, сэр». Не знаю, сумел ли мужчина понять тайный язык ребенка, но, когда мальчики собрались в гостиной у миссис Баэр для вечерней воскресной беседы, он выбрал тему, которая, скорее всего, была навеяна прогулкой по саду.

Оглядев комнату, Нат подумал, что все это больше похоже на большое семейство, чем на школу: мальчики расселись широким полукругом у камина, некоторые на стульях, другие – на ковре, Дейзи и Деми устроились на коленях у дяди Фрица, а Роб уютно угнездился за спинкой материнского кресла – там можно было незаметно дремать, если разговор превосходил его понимание.

Все выглядели довольными и слушали с вниманием – после долгой прогулки приятно было посидеть на месте, а поскольку все мальчики знали, что их попросят высказать собственное мнение, они не теряли нить разговора, чтобы иметь возможность в любой момент вступить в него по существу.

– Давным-давно жил великий и мудрый садовник, – начал в своем прелестном старомодном стиле мистер Баэр, – и был у него самый большой из всех садов на свете. Дивное это было место, и ухаживал он за ним с неизменной заботой и тщанием, выращивая самые разные вкусные и полезные вещи. Вот только и в этом великолепном саду порой появлялись сорняки, почва не всегда радовала, и брошенные в нее добрые семена порой не всходили. У садовника было много помощников-подмастерьев. Некоторые усердно трудились и честно отрабатывали жалованье, которое он им платил, другие же пренебрегали своими обязанностями, запускали грядки, что очень печалило их наставника. Был он, однако, бесконечно терпелив и многие тысячи лет трудился, дожидаясь великой жатвы.

– Ух и старый же он был, похоже, – заметил Деми, неотрывно смотревший дяде Фрицу в глаза и ловивший каждое слово.

– Деми, тише, это же сказка, – шепнула ему Дейзи.

– А вот и нет, это аррегория, – возразил Деми.

– А что такое аррегория? – осведомился Томми с обычной своей любознательностью.

– Деми, объясни ему, если сможешь, и никогда не используй слов, в значении которых ты не уверен, – сказал мистер Баэр.

– А я уверен, мне дедушка объяснил! Например, басня – это аррегория, то есть история со смыслом. Например, моя «История без конца» – аррегория, потому что ребенок в ней – это символ души. Верно, тетушка? – воскликнул Деми, стремясь доказать свою правоту.

– Совершенно верно, дружок, и история дядюшки – именно аллегория, я в этом не сомневаюсь, а потому слушайте, и тогда вы узнаете ее смысл, – откликнулась миссис Джо, всегда принимавшая участие в таких беседах и получавшая от них не меньше удовольствия, чем мальчики.

Деми сосредоточился, а мистер Баэр продолжал, стараясь говорить по-английски без изъянов: он сильно продвинулся в нем за последние пять лет и утверждал, что это благодаря мальчикам.

– Этот великий садовник отдал примерно дюжину грядок одному из своих слуг и сказал, чтобы тот постарался на совесть и вырастил добрый урожай. Слуга не отличался ни богатством, ни мудростью, ни особыми добродетелями, однако ему очень хотелось не оплошать, потому что садовник относился к нему с неизменной добротой. Он обрадовался, что ему выделили собственные грядки, и взялся за дело. Грядки были разной длины и формы, на некоторых почва была просто отличная, на других – каменистая, но все они требовали постоянного ухода, ибо на богатой почве быстро растут сорняки, а на скудной много камней.

– А что там росло, кроме сорняков и камней? – поинтересовался Нат. История так его захватила, что он даже забыл про свою застенчивость и заговорил первым.

– Цветы, – пояснил мистер Баэр, одарив Ната взглядом, полным доброты. – Даже на самой каменистой и запущенной клумбочке голубели незабудки или пробивалась резеда. На одной росли розы, душистый горошек и маргаритки, – тут он ущипнул пухлую щечку девочки, прислонившейся к его плечу[289], – а на другой – всякие диковинные растения, лежали цветные камушки, лоза ползла вверх, точно бобовый стебель Джека[290], прорастали молодые крепкие семена. За этой клумбой, понимаете ли, тщательно следил мудрый старик, всю свою жизнь проработавший в этом саду.

В этом месте «аррегории» Деми, точно любознательный птенчик, склонил голову набок и вперился блестящими глазками в лицо дяди, как будто заподозрил нечто и насторожился. Но вид у мистера Баэра был совершенно невинный, глаза его перебегали с одного юного личика на другое, а взгляд оставался серьезным и вдумчивым – и о многом говорил его жене, прекрасно знавшей, как добросовестно ее супруг возделывает свои маленькие клумбы.

– Как я вам уже сказал, культивировать, то есть возделывать, некоторые грядки было легко, другие трудно. Была там одна, находившаяся на самом солнечном месте, которая могла бы принести богатый урожай овощей, фруктов и цветов, однако почему-то она противилась, и когда ее хозяин сажал на ней, скажем, дыни, получался пшик: грядочка не давала урожая. Хозяин переживал и не сдавался, хотя каждый раз труды его оказывались напрасны, грядочка будто бы заявляла: «А я забыла».

Тут все рассмеялись и дружно посмотрели на Томми, который насторожил уши при слове «дыни» и повесил голову, когда прозвучало его любимое оправдание.

– Я так и знал, что это он про нас! – воскликнул Деми, хлопнув в ладоши. – Старик – это вы, а мы – его грядки, да, дядя Фриц?

– Правильно догадался. А теперь пусть каждый из вас скажет, какие именно семена мне лучше посеять на его грядке этой весной, чтобы осенью снять добрый урожай с моих двенадцати, нет, тринадцати грядок, – проговорил, поправившись, мистер Баэр и кивнул в сторону Ната.

– Сажать кукурузу, фасоль и горох не следует. А то мы будем слишком много есть и растолстеем, – объявил Тюфяк, и его круглое невыразительное личико вдруг просветлело от этой приятной мысли.

– Он не про такие семена. А про то, что нас сделает лучше, и сорняки – это наши недостатки! – воскликнул Деми, всегда задававший тон в таких беседах, потому что давно к ним привык и очень их любил.

– Да, подумайте, кто в чем особенно нуждается, и скажите мне, а я попробую это вырастить; вот только и вам придется постараться, а то получится как с дынями Томми: сплошная ботва и никаких плодов. Начнем по старшинству и спросим у матушки, что она хочет выращивать на своей грядке, ибо все мы – части этого прекрасного сада и можем снимать богатую жатву для Господа нашего, если в нас довольно любви к Нему, – заключил мистер Баэр.

– Я буду взращивать на своей грядке богатый урожай терпения, ибо как раз его мне особенно не хватает, – объявила миссис Джо с такой серьезностью, что и остальные крепко задумались, что сказать, когда до них дойдет очередь, а некоторые даже ощутили легкие уколы совести из-за того, что способствовали стремительному исчерпанию запасов терпения матушки Баэр.

Франц попросил выносливости, Томми – упорства, Нед – добросердечия, Дейзи – трудолюбия, Деми – «мудрости, как у дедушки», а Нат робко произнес, что он хочет столько всего, что лучше бы мистер Баэр сделал за него выбор. Остальные выбирали примерно то же, среди самых желанных плодов оказались терпение, добросердечие и щедрость. Один мальчик попросил умения рано вставать – он пока не знал, как правильно назвать эти семена, – а бедолага Тюфяк вздохнул:

– Хочу полюбить уроки так же сильно, как еду, да вот не получается.

– А мы посадим на твоей грядке самоограничение, взрыхлим землю, польем – и всходы будут столь обильны, что в следующее Рождество никто уже не будет страдать животом, объевшись за ужином. Если напрягать ум, Джордж, он проголодается вровень с телом, и книги ты полюбишь не меньше этого вот моего философа, – произнес мистер Баэр, после чего добавил, отбросив волосы с высокого лба Деми: – И тебе тоже свойственна алчность, сын мой, набивать свой ум сказками и фантазиями ты любишь не меньше, чем Джордж свой желудок пирогами и конфетами. Худо и то и другое, я хочу, чтобы ты сменил подход. Я понимаю, что арифметика не так занимательна, как «Тысяча и одна ночь»[291], но крайне полезна, а тебе пришло время ею заняться, иначе потом будет и больно, и стыдно.

– Но «Гарри и Люси» и «Фрэнк»[292] – не сказки, там сплошные барометры, кирпичики, там про то, как ковать лошадей, и про другие полезные вещи, а мне эти книги очень нравятся, верно, Дейзи? – возразил Деми, пытаясь оправдаться.

– Воистину так, но «Милого Роланда и девицу Ясный Цвет»[293] ты читаешь куда чаще, чем «Гарри и Люси», а «Фрэнка» любишь куда меньше, чем «Синдбада»[294]. Знаете, предлагаю вам обоим небольшое пари: Джордж будет есть не больше трех раз в день, а Деми читать не больше одной книжки сказок в неделю – а я вам за это построю новую площадку для крикета, только вы должны пообещать, что станете ее использовать, – заявил дядя Фриц очень уверенным тоном, хотя прекрасно знал, что Тюфяк не любит бегать, а Деми все отведенные для спорта часы проводит за чтением.

– Но мы не любим играть в крикет, – возразил Деми.

– Сейчас, может, и нет, а как научитесь, полюбите. Кроме того, вы же любите проявлять щедрость, а другим мальчикам очень хочется играть – вот вы и подарите им новую площадку.

Этому доводу оба вняли и согласились заключить пари, к великому удовольствию всех остальных.

Разговор про грядки шел еще некоторое время, а потом они спели хором. Нат пришел в восторг от их оркестра: миссис Баэр играла на фортепьяно, Франц – на флейте, мистер Баэр – на виолончели, а сам он – на скрипке. Концерт был незамысловатый, но всем он понравился, а старенькая Ася, сидевшая в углу, иногда подпевала сладчайшим голосом, поскольку в этой семье хозяева и слуги, молодые и старые, белые и черные – все участвовали в воскресном пении, возносившемся прямо к их общему Отцу. После выступления все пожали руки мистеру Баэру, а матушка Баэр перецеловала всех, от шестнадцатилетнего Франца до крохи Роба, который заполучил кончик ее носа для своих собственных поцелуев, а затем все отправились спать.

Свет ночника, горевшего в детской, мягко озарял картину, висевшую в изножье кровати Ната. На стенах виднелось еще несколько, однако именно эта представлялась мальчику особенной: она была заключена в рамку из мха и шишек, а на полочке под ней стояла ваза со свежими полевыми цветами. Картина казалась прекраснее всех остальных, и Нат долго лежал, глядя на нее, смутно догадываясь о ее значении и мечтая узнать побольше.

– Это моя картина, – произнес тоненький голосок. Нат приподнял голову и увидел Деми в ночной рубашке: тот шел из комнаты тети Джо (куда ходил забинтовать порезанный палец) к себе в спальню и приостановился.

– А что он делает с детьми? – поинтересовался Нат.

– Это Христос, Лучший из людей, а детей Он благословляет. Неужели ты про Него ничего не знаешь? – изумился Деми.

– Почти ничего, но страшно хочу узнать, очень у Него вид добрый, – ответил Нат, чьи познания о Лучшем из людей по большей части сводились к упоминаниям его имени всуе.

– Я всё знаю и очень люблю истории про Него, потому что они – правда, – отвечал Деми.

– А кто тебе рассказал?

– Дедушка, он все знает и лучше всех на свете рассказывает истории. Я, когда был маленький, играл с его толстенными книжками, строил из них мосты, железные дороги и дома, – начал Деми.

– А сколько тебе теперь лет? – почтительно поинтересовался Нат.

– Почти десять.

– И ты много всего знаешь?

– Да. Смотри, голова у меня вон какая большая, дедушка говорит, чтобы ее набить, много всего понадобится, и я стараюсь побыстрее наполнить ее умными вещами, – в свойственной ему замысловатой манере отвечал Деми.

Нат рассмеялся, а потом тихо попросил:

– Расскажи мне, пожалуйста.

Деми с готовностью зачастил, не расставляя знаков препинания:

– Я однажды нашел красивую книжку и хотел с ней поиграть, а дедушка говорит «не надо», и показал мне картинки, и все про них рассказал, а мне очень понравились истории, они про Иосифа, и его плохих братьев, и про лягушек, которые вышли из моря, и милого малыша Моисея на водах, и много всего интересного, но мне больше всего понравилось про Лучшего из людей, и дедушка столько раз мне ее рассказывал, что я выучил наизусть, а потом он мне подарил эту картинку, чтобы я не забыл, а потом ее сюда повесили, когда я заболел, и я оставил, чтобы и другие мальчики видели, если заболеют.

– А почему Он благословляет детей? – поинтересовался Нат, которого неудержимо тянуло к главной фигуре на картине.

– Потому что Он их любит.

– А это бедные дети? – задумчиво спросил Нат.

– Думаю, что да, гляди – некоторые совсем голые, да и мамы их не выглядят важными дамами. Он любил бедняков и всегда им помогал. Лечил их, кормил, а богатым говорил, чтобы относились к ним по-доброму, и за это бедняки Его крепко-крепко любили! – с энтузиазмом произнес Деми.

– А сам Он был богатый?

– Ну уж нет! Он родился в стойле и был так беден, что, когда вырос, у Него и дома-то своего не было, а иногда и поесть ничего не находилось, кроме того, что давали другие люди, и Он ходил по городам и весям, проповедуя и пытаясь научить всех добру, пока богатые Его не убили.

– За что? – Нат даже сел в кроватке, чтобы лучше видеть и слышать, так заинтересовал его рассказ о человеке, заботившемся о бедняках.

– Я тебе сейчас все расскажу, тетя Джо не будет сердиться. – Деми уселся на вторую кровать, довольный, что может поведать любимую историю такому внимательному слушателю.

Нянюшка заглянула выяснить, заснул ли Нат, а увидев, что происходит в спальне, тихонько вышла, отправилась к миссис Баэр и произнесла – причем ее доброе лицо так и светилось материнской лаской:

– Не пойдет ли милая леди посмотреть чудную картинку? Нат всем сердечком вслушивается в историю про младенца Христа, которую ему рассказывает Деми, – ну чистый белоснежный ангелочек.

Миссис Баэр и так собиралась пойти перед сном взглянуть на Ната: она знала, что серьезное слово, сказанное в такой момент, часто приносит добрые плоды. Но когда она на цыпочках подобралась к дверям спальни и увидела, что Нат жадно впитывает каждое словечко своего маленького друга, а Деми рассказывает ему милую и вечную историю в точности так, как рассказывали и ему самому, тихим голосом, устремив прекрасные глаза на умиленное личико собеседника, собственные ее глаза наполнились слезами и она неслышно удалилась, думая про себя: «Деми, сам того не сознавая, помогает бедняжке лучше, чем помогла бы я, не стану портить это ни единым словом».

Детский голосок журчал еще долго, одна невинная душа открывала бессмертные истины другой, и никто им не препятствовал. Когда голосок наконец стих и миссис Баэр пошла забрать лампу, оказалось, что Деми уже исчез, а Нат крепко спит, обратившись лицом к картине, как будто он уже научился любить Лучшего из людей, который любил маленьких детей и был верным другом всех бедняков. Лицо мальчика было безмятежно, и, глядя на него, миссис Джо поняла, что один-единственный день, полный доброты и заботы, уже сотворил чудо, а целый год терпеливого взращивания наверняка заставит этот запущенный сад принести щедрый урожай, ибо маленький миссионер в ночной рубашонке уже засеял его самыми прекрасными семенами.

Глава четвертая. Вехи

Утром в понедельник, направляясь на уроки, Нат внутренне ежился: ему казалось, что сейчас придется обнаружить перед всеми свое невежество. Однако мистер Баэр усадил его в глубокой оконной нише, где можно было повернуться ко всем спиной, и там он отвечал урок Францу, так что никто не слышал его ошибок и не видел, как он перепачкал тетрадь. Нат был от души за это признателен и трудился с таким прилежанием, что мистер Баэр, взглянув на его разгоряченное лицо и перемазанные чернилами пальцы, с улыбкой произнес:

– Не переусердствуй, сын мой, а то силы иссякнут. Времени у тебя достаточно.

– Нет, я должен проявлять усердие, иначе не догоню остальных. Они вон сколько всего знают, а я – ничего, – ответил Нат, доведенный едва ли не до отчаяния тем, как мальчики повторяют уроки из грамматики, истории и географии с отменными, как ему казалось, легкостью и точностью.

– Ты знаешь много такого, чего не знают они, – возразил мистер Баэр, присаживаясь с ним рядом, пока Франц объяснял младшеклассникам хитрую штуку под названием «таблица умножения».

– Правда? – недоверчиво переспросил Нат.

– Именно. Во-первых, ты умеешь сдерживать свои чувства, а вот Джек, который проворно считает, – нет; это важный урок, и, как мне представляется, ты его заучил крепко. Ты умеешь играть на скрипке, а никто из них не умеет, хотя им бы очень хотелось. Но самое главное, Нат, ты очень хочешь учиться, а это уже полдела. Сперва, может, будет нелегко, даже руки станут опускаться, но ты не сдавайся, и со временем будет все проще и проще.

Нат слушал эти слова, и личико его светлело на глазах, потому что, хотя список его умений и оказался недлинным, ему отрадно было сознавать, что у него есть хоть что-то за душой.

«Да, сдерживать чувства я умею – научишься, когда тебя бьет отец, – и на скрипке играю, хотя и не могу сказать, где находится Бискайский залив»[295], – думал он с неописуемым чувством облегчения.

А потом произнес вслух, да так уверенно, что Деми услышал:

– Я очень хочу учиться, и я постараюсь. Я никогда не ходил в школу, однако не по своей вине, и если мальчики не станут надо мной смеяться, у меня все получится, потому что вы и госпожа очень ко мне добры.

– Они не будут смеяться, а если вдруг надумают, я им скажу, чтобы перестали! – воскликнул Деми, забыв на миг, где находится.

Урок завершился на «семью девять», и все подняли глаза – посмотреть, что происходит.

Решив, что урок взаимопомощи сейчас важнее арифметики, мистер Баэр рассказал им про Ната, причем история у него получилась такая занимательная и трогательная, что добросердечные мальчики тут же пообещали помогать новому товарищу по мере сил, более того, сочли для себя честью поделиться премудростью с пареньком, который так отменно играет на скрипке. Призыв мистера Баэра сообщил им нужный настрой, и Нату почти не пришлось преодолевать препятствий, потому что от желающих «пособить» ему в освоении знаний отбою не было.

Однако заниматься подолгу ему, в силу слабости здоровья, не следовало, а потому миссис Джо придумывала ему всевозможные развлечения, пока остальные сидели за книгами. Лучшим лекарством, надо сказать, стала его грядка, и Нат трудился, как крот, подготавливая землю, сажая фасоль, внимательно наблюдая за ростом побегов и радуясь каждому зеленому листочку и тонкому стебельку, который вырывался из земли и тянулся вверх в теплом весеннем воздухе. Никто еще не рыхлил землю столь же добросовестно – мистер Баэр даже опасался, что семена не смогут прорасти, так часто Нат переворачивал почву; мистер Баэр давал ему несложные задания по приведению в порядок клумб или клубничных грядок – Нат работал и жужжал себе под нос, подобно сновавшим вокруг трудолюбивым пчелкам.

– Вот она, моя лучшая жатва, – говорила миссис Баэр, ущипнув когда-то худенькую щечку, которая становилась все круглее и румянее, или погладив сутулые плечики, которые постепенно распрямлялись благодаря здоровому труду, питательной пище и отсутствию тяжкого бремени бедности.

Деми был его дружком, Томми – покровителем, а Дейзи – утешительницей в минуту невзгод; несмотря на то что все они были младше Ната, его робкая душа обретала радость в их невинном обществе, чураясь более буйных игр старших мальчиков. Мистер Лоренс о нем не забывал, присылал одежду и книги, ноты и благие пожелания, а время от времени наведывался посмотреть, как у Ната дела, или свозить его в город на концерт; в таких случаях Нат мгновенно переносился на седьмое небо, потому что попадал в изумительный дом мистера Лоренса, встречался с его красавицей-женой и маленькой ангелоподобной дочкой, съедал вкусный ужин и наслаждался такой роскошью, что потом много дней подряд только этим и полнились его разговоры и сны.

Как мало нужно, чтобы сделать ребенка счастливым, и как жаль, что в мире, где столько солнечного света и всяких приятных вещей, существуют измученные личики, пустые карманы, одинокие маленькие сердца. Сознавая это, Баэры собирали каждую крошку, чтобы накормить своих голодных воробушков, ибо богаты они были лишь одним – душевной щедростью. Многие подруги миссис Джо, у которых были свои дети, присылали игрушки, которые тем надоели, и их починка стала именно тем занятием, которое увлекало Ната и очень ему подходило. Его тонкие пальчики оказались очень ловкими и аккуратными, и много дождливых дней он провел с бутылкой клея, ножом и красками за починкой мебели, животных и игр, Дейзи же играла роль портнихи при искалеченных куклах. Починенные игрушки аккуратно складывали в отдельный ящик, на рождественские подарки бедным соседским детям: именно так мальчики из Пламфилда отмечали день рождения Того, кто любил бедняков и благословлял детей.

Деми неустанно читал и пересказывал свои любимые книги – они провели много приятных часов среди ветвей старой ивы, погрузившись в «Робинзона Крузо», «Тысячу и одну ночь», рассказы мисс Эджеворт и другие славные и бессмертные истории, которые будут радовать детей еще долгие века. Перед Натом открылся новый мир, а желание узнать, куда дальше поведет сюжет, помогло ему освоить искусство чтения не хуже других, и он почувствовал себя таким богачом и так гордился своим новым достижением, что возникла опасность, как бы он не превратился в такого же книжного червя, как и Деми.

Случилась и еще одна полезная вещь, причем самым неожиданным и благоприятным образом. У нескольких мальчиков был свой «бизнес», как они это называли, – дело в том, что большинство из них были бедны, и, сознавая, что им придется самим прокладывать себе дорогу в жизни, Баэры приучали их к самостоятельности. Томми продавал яйца, Джек приторговывал червями, Франц помогал вести уроки и получал за это плату, Нед охотно плотничал, ему поставили токарный станок, и он изготавливал всевозможные полезные или симпатичные вещицы для продажи, а Деми мастерил водяные мельницы, волчки и неведомые машины, чрезвычайно сложные и совершенно бессмысленные, и сбывал их товарищам.

– Пусть станет механиком, если захочет, – говорил мистер Баэр. – Мальчику нужна профессия, тогда он обретет самостоятельность. Труд облагораживает, и какими бы талантами ни обладали эти юноши, хоть поэта, хоть пастуха, мы станем их развивать и, по возможности, ставить им на пользу.

А потому, когда однажды возбужденный Нат прибежал к нему и спросил:

– Можно я схожу поиграю для людей, которые устроили пикник у нас в лесу? Они заплатят, я хотел бы немного заработать, как и другие, а зарабатывать иначе, чем игрой на скрипке, я не умею, – мистер Баэр с готовностью ответил:

– Ступай, я очень рад. Работа несложная и приятная, хорошо, что тебе ее предложили.

Нат пошел и справился блестяще: домой он вернулся с двумя долларами в кармане, которые продемонстрировал с великим удовлетворением, а потом рассказал, как приятно прошел день, какими добрыми оказались молодые люди, как хвалили его танцевальные мелодии и пообещали пригласить его снова.

– Это куда лучше, чем играть на улице, потому что тогда мне ничего не доставалось, а теперь у меня и деньги есть, и время прошло приятно. У меня, можно сказать, тоже бизнес, как у Томми и Джека, и мне это очень нравится, – сообщил Нат, гордо поглаживая старый кошелек и уже чувствуя себя миллионером.

Бизнес действительно пошел, потому что с наступлением лета пикники стали устраивать часто и услуги Ната шли нарасхват. Ему никогда не запрещали пойти поиграть, если это не сказывалось на учебе и заказчиками выступали воспитанные молодые люди. Мистер Баэр объяснил Нату, что хорошее базовое образование необходимо всем и что ни за какие деньги нельзя соглашаться выступать перед теми, кто может сбить его с истинного пути. С этим Нат был полностью согласен, и приятно было смотреть, как этот простодушный паренек садится в тележку, которая специально подбирала его у ворот, или как возвращается домой, играя на скрипочке, усталый, но довольный, с честно заработанными деньгами в кармане, а иногда еще и с лакомствами со стола для Дейзи или малыша Теда – про них он никогда не забывал.

– Буду копить на собственную скрипку, тогда я смогу зарабатывать на жизнь, верно? – говаривал он, отдавая свои доллары на хранение мистеру Баэру.

– Надеюсь, что да, Нат, но сперва нужно вырасти и окрепнуть, а также вложить побольше знаний в твою музыкальную головку. Тогда мистер Лори подыщет тебе какое-нибудь местечко, и через несколько лет мы все будем ходить слушать твои выступления.

Совместная работа, одобрение, надежда – жизнь Ната день ото дня становилась легче и счастливее, а в музыке он делал такие успехи, что учитель прощал ему некоторое тугодумие в других вещах, зная, что чистое сердце всегда заставит голову работать. Если Нат начинал пренебрегать основными уроками, хватало простейшего наказания – у него на день отбирали смычок и скрипку. Страх навсегда лишиться закадычной подружки заставлял его погрузиться в учебу, а поскольку он не раз уже доказал себе, что в состоянии усваивать уроки, не было никакого смысла твердить: «Я не смогу».

Дейзи всей душой любила музыку и с величайшим почтением относилась ко всем музыкантам – она часто сидела на лестнице под дверью Ната, пока он занимался. Ему это страшно нравилось, и ради своей молчаливой слушательницы он играл в полную силу, ибо внутрь она не входила никогда, а предпочитала сидеть, стачивая яркие лоскутки или наряжая одну из своих куколок, с радостно-мечтательным выражением лица, заставлявшим тетю Джо смахивать слезы и произносить: «Ну вылитая моя Бет» – и тихонько проходить мимо, ведь даже ее привычное присутствие могло нарушить тихую детскую радость.

Нат очень любил миссис Баэр, однако еще сильнее его влекло к доброму профессору, который по-отечески относился к робкому, слабому ребенку, едва не утонувшему в бурном море, по которому его лодочку носило без руля целых двенадцать лет. Похоже, за ним всегда приглядывал какой-то добрый ангел, потому что, хотя тело его и пострадало, душа осталась почти незапятнанной и на берег он вышел столь же невинным, сколь и дитя с утонувшего корабля. Возможно, именно любовь к музыке позволила ему сохранить душевную чистоту, несмотря на царившие вокруг смуты; так считал мистер Лори, а уж кому знать, как не ему. Как бы то ни было, папе Баэру доставляло удовольствие пестовать добродетели Ната и исправлять его недостатки, тем более что новый его ученик оказался ласковым и послушным, точно девочка. Папа Баэр часто называл Ната своей «дочкой», когда говорил о нем с миссис Джо, она же над этим посмеивалась, потому что мадам были по душе мужественные мальчики, а Ната она считала душенькой, но слабаком, хотя догадаться об этом было невозможно – она баловала его, как и Дейзи, и он безгранично ею восхищался.

Лишь один изъян Ната доставлял Баэрам сильное беспокойство, притом что они понимали, что вскормлен он страхом и невежеством. Вынуждена сообщить, что Нату случалось лгать. То была не черная ложь, а разве что серенькая, порой же речь шла и просто о невинных, совершенно белых выдумках, но дело не в этом, ложь всегда ложь, и, хотя в нашем странном мире часто случается из вежливости говорить неправду, нет этому оправдания, и все об этом знают.

– Остерегайся постоянно: следи за своим языком, глазами и руками, потому что солгать случается словом, взглядом или делом, – сказал мистер Баэр в одной из бесед с Натом по поводу главного его недостатка.

– Знаю, и я ведь не специально, но настолько проще ладить с людьми, если не стараться всегда говорить полную правду. Раньше я лгал, потому что боялся отца и Николо, а теперь делаю это потому, что мальчики надо мной смеются. Помню, что это нехорошо, но забываюсь.

Казалось, Нат очень удручен своими грехами.

– Когда я был маленьким, мне тоже случалось говорить неправду! Ах! Какие я плел небылицы, и знаешь, как моя старая бабушка меня от этого отучила? Родители меня поучали, плакали, наказывали, но я, как и ты, забывался. А потом милая моя бабуля сказала: «Я помогу тебе запомнить и заставить этого сорванца слушаться». И с этими словами она вытащила мой язык изо рта и отхватила ножницами самый кончик – показалась кровь. Уж поверь мне, это было совершенно ужасно, однако мне пошло на пользу, потому что язык болел много дней, слова приходилось произносить медленно и я успевал подумать. После этого я сильно остерегался, и все у меня получалось, потому что я боялся больших ножниц. Милая моя бабуленька была ко мне очень добра, и, когда умирала в далеком Нюрнберге, она молилась, чтобы ее маленький Фриц всегда любил Господа и говорил правду.

– У меня никогда не было бабушки, но если вы считаете, что мне это поможет, подрежьте мне язык, – героически предложил Нат: он очень боялся боли, но совсем не хотел оставаться лгуном.

Мистер Баэр улыбнулся и покачал головой:

– Есть способ получше, я его уже один раз опробовал, и все получилось. Каждый раз, как ты солжешь, не я буду тебя наказывать, а ты меня.

– Как это? – изумился Нат.

– Будешь по старинке бить меня линейкой. Сам я редко ею пользуюсь, но если ты станешь причинять боль мне, это окажется памятнее, чем если ее будешь испытывать ты.

– Бить вас? Ни за что! – воскликнул Нат.

– Ну, тогда придется тебе последить за своим проказливым языком. Я тоже не люблю боли, но готов ее стерпеть, чтобы излечить тебя.

Это предложение так поразило Ната, что он стал ответственнее относиться к своим словам и больше не оступался, ибо расчет мистера Баэра оказался правильным: любовь к нему сдерживала Ната надежнее, чем страх за самого себя. Но увы! В один несчастливый день Нат расслабился, и, когда Эмиль посулил надрать ему уши, если окажется, что это он пробежал по его грядке и сломал лучшие кукурузные початки, Нат объявил, что он тут ни при чем, а после постыдился признаться, что именно он это и натворил, когда прошлым вечером удирал от Джека.

Нат решил, что никто не дознается, но оказалось, что его видел Томми, и когда через пару дней Эмиль заговорил об этом снова, Томми подтвердил его догадки, причем при мистере Баэре. Уроки уже закончились, все они стояли в прихожей, а мистер Баэр как раз присел на плетеную кушетку, чтобы повозиться с Тедди, но когда он услышал слова Томми и увидел, как густо покраснел Нат, он посмотрел на него испуганным взглядом, положил малыша и произнес:

– Ступай к маме, пузырь, я скоро приду.

И, взяв Ната за руку, он отвел его в класс и закрыл дверь.

В первую минуту мальчики молча переглядывались, а потом Томми выскользнул наружу и заглянул сквозь полузакрытые шторы – представшее зрелище сильно его озадачило. Мистер Баэр только что снял со стены над своим столом длинную линейку – пользовались ею так редко, что она успела покрыться пылью.

«Ничего себе! Ну в этот раз Нату и достанется! Зря я проболтался», – подумал добросердечный Томми, знавший, что в их школе нет большего позора, чем наказание линейкой.

– Помнишь, о чем мы говорили в прошлый раз? – печальным, а вовсе не сердитым тоном произнес мистер Баэр.

– Да. Только, пожалуйста, не заставляйте меня, я этого не вынесу! – воскликнул Нат, который отступал к дверям, стиснув руки за спиной, с выражением крайнего смятения.

«И чего он не соберется с духом и не потерпит, как положено мужчине? Я бы потерпел», – подумал Томми, хотя сердце его так и неслось вскачь.

– Я сдержу свое слово, а ты помни, что нужно говорить правду. Сделай, как я сказал, Нат: возьми и ударь меня как следует шесть раз.

Эти последние слова так поразили Томми, что он едва не свалился на землю, но в последний момент уцепился за подоконник и повис на нем, причем глаза у него стали такими же круглыми, как и у чучела совы на каминной полке.

Нат взял линейку, ибо, когда мистер Баэр говорил таким тоном, не подчиниться ему было невозможно, и с видом страшно перепуганным и виноватым – можно подумать, ему предложили зарезать своего наставника – нанес два слабых удара по протянутой к нему крепкой руке. Потом он остановился и поднял глаза, полуослепшие от слез, однако мистер Баэр произнес ровным голосом:

– Продолжай, да сильнее.

Будто бы поняв, что это неизбежно, и стремясь поскорее покончить с наказанием, Нат провел рукавом по глазам, нанес еще два стремительных и крепких удара – кожа на руке покраснела, однако наносившему было даже больнее.

– Не довольно ли? – спросил он, задохнувшись.

– Еще два, – прозвучал ответ, и он ударил еще дважды, почти не видя, куда бьет, а потом швырнул линейку через всю комнату и обеими ручонками стиснул добрую руку, приник к ней лицом и зарыдал от избытка любви, стыда и раскаяния:

– Я запомню! Точно! Навсегда!

Тогда мистер Баэр обнял его за плечи и произнес тоном, в котором звучало не меньше сострадания, чем чуть раньше – твердости:

– Я в этом уверен. И попроси Господа тебе помочь, чтобы нам не пришлось еще раз все это переживать.

Томми больше ничего не видел – он прокрался обратно в прихожую, причем вид у него был настолько взбудораженный и очумелый, что остальные мальчики собрались вокруг, допытываясь, что там происходит с Натом.

Томми поведал им о случившемся театральным шепотом, и вид у них стал такой, как будто небо сейчас упадет на землю: от такого переворота привычного порядка вещей у них у всех дух захватило.

– А меня он однажды заставил то же самое делать, – признался Эмиль, будто бы речь шла о некоем страшном преступлении.

– И ты ударил? Любимого нашего папу Баэра? Вот только попробуй еще раз! – воскликнул Нед, в приступе праведного гнева схватив Эмиля за воротник.

– Да это уже давно было. А теперь я не стал бы, хоть голову мне отрежь. – Эмиль мягко уложил Неда на спину, вместо того чтобы полезть на него с кулаками, что обязательно сделал бы в менее торжественном случае.

– Да как ты мог? – изумился Деми.

– Да я тогда совсем ополоумел, решил, что ничего страшного, может, мне даже понравится. Но когда я нанес дяде первый и очень крепкий удар, мне вдруг сразу вспомнилось все, что он для меня сделал, и больше я уже не смог. Никакими силами! Он мог положить меня на пол и топтать ногами, я и то бы не сопротивлялся, так ужасно мне было. – Эмиль звучно стукнул себя кулаком в грудь, показывая, как совестно ему за свои былые поступки.

– Нат ревет белугой, и стыдно ему будьте-нате, так что давайте об этом ни слова, ладно? – предложил добряк Томми.

– Разумеется, но все равно лгать ужасно. – Всем своим видом Деми показывал, что еще ужаснее, когда наказан оказывается не сам грешник, а его ненаглядный дядя Фриц.

– Пошли-ка отсюда, чтобы Нат мог незаметно пройти наверх, если захочет, – предложил Франц и повел их в сарай, где принято было искать убежища в минуты душевных смут.

Нат не пришел обедать, однако миссис Джо отнесла ему еды и ласково с ним поговорила, отчего ему сделалось легче, хотя он и не смог поднять на нее глаза. Но вот мальчики, игравшие на улице, услышали звуки скрипки и сказали себе: «Все с ним в порядке». Нату действительно полегчало, но спускаться вниз он стыдился; впрочем, когда он наконец открыл дверь, чтобы выскользнуть в лес, оказалось, что на ступенях сидит Дейзи, а в руках у нее ни куклы, ни рукоделья, только носовой платочек – она будто бы оплакивает своего пленного друга.

– Я иду гулять, хочешь со мной? – спросил Нат, пытаясь делать вид, что ничего не произошло, и одновременно испытывая к ней огромную благодарность за молчаливое сострадание: ему-то казалось, что все считают его мерзавцем.

– Конечно! – Дейзи побежала за шляпкой, гордясь, что один из старших мальчиков согласился взять ее в компанию.

Остальные видели, как они уходят, однако никто не пошел следом: мальчики обладают куда большей деликатностью, чем принято считать, а сейчас они чутьем поняли, что в минуту позора не может быть спутника желаннее, чем милая маленькая Дейзи.

Прогулка пошла Нату на пользу, домой он вернулся притихшим, но приободренным, а кроме того, весь был увешан венками из маргариток, которые сплела его спутница, пока он лежал на траве и рассказывал ей разные истории.

Про утреннюю неприятность никто не сказал ни слова, но, возможно, именно благодаря этому эффект сохранился надолго. Нат старался изо всех сил и чувствовал неизменную поддержку – не только от искренних молитв, которые он возносил своему небесному Другу, но и в силу терпеливого участия друга земного, прикасаясь к руке которого он теперь всегда помнил, что ради него рука эта согласилась претерпеть боль.

Глава пятая. Пирожки

– Ты чего, Дейзи?

– Мальчики не взяли меня играть.

– Почему?

– Говорят – девочки в футбол не играют.

– Еще как играют, я сама играла! – Миссис Баэр рассмеялась, вспоминая свои детские выходки.

– Я умею играть в футбол. Мы с Деми раньше играли, и нам было очень весело, а теперь он меня не взял – сказал, другие мальчики будут над ним смеяться.

Дейзи надулась, вспоминая жестокосердие брата.

– Мне кажется, по большому счету он прав, лапушка. Вдвоем играть – это одно, но когда на поле дюжина мальчишек, всякое может случиться. Лучше придумай себе какое-нибудь другое развлечение.

– Надоело мне самой развлекаться! – В голосе Дейзи звучала неподдельная скорбь.

– Я бы с тобой поиграла, но сейчас у меня ни секундочки, нужно подготовиться к поездке в город. Ты тоже поедешь со мной повидать маму? Если хочешь, можешь с ней остаться.

– Я с удовольствием поеду и повидаюсь с ней и с малюткой Джози, но потом, если можно, вернусь сюда. Деми без меня будет скучать, а мне тут очень нравится, тетушка.

– А без Деми ты совсем не можешь жить, да? – Судя по лицу тети Джо, она прекрасно понимала, почему девочка так любит своего брата.

– Конечно не могу, мы же близнецы, а значит, любим друг друга сильнее, чем всех остальных, – отвечала Дейзи, просветлев лицом: то, что у нее есть брат-близнец, она считала для себя высочайшей честью.

– Так, чем бы тебя занять, пока у меня нет ни секундочки? – размышляла миссис Баэр, стремительно укладывая в шкаф стопки белья.

– Не знаю, куклы и все такое мне страшно надоели. Вот если бы вы придумали для меня новую игру, тетя Джо, – сказала Дейзи, покачивая дверь туда-сюда.

– Придумать придется что-то небывалое, а на это нужно время, сходи-ка пока посмотри, что Ася приготовила вам на обед, – предложила миссис Баэр, решив, что тем самым хоть ненадолго избавится от маленькой докуки.

– Да, это я с удовольствием, если она сегодня не сердится. – И Дейзи медленно направилась в сторону кухни, где безраздельно царила их кухарка-негритянка Ася.

Через пять минут Дейзи вернулась – личико ее было оживленно, в руке она держала кусочек теста, а носик был перемазан в муке.

– Тетушка! Пожалуйста, можно я пойду делать имбирное печенье и все такое? Ася совсем не сердитая и сказала, что разрешает, а это будет так замечательно, я вас очень прошу! – на одном дыхании выпалила Дейзи.

– Самое то, конечно ступай, делай что хочешь и обратно не спеши, – ответила миссис Баэр с немалым облегчением, потому что развлечь одну девочку порой сложнее, чем дюжину мальчиков.

Дейзи убежала, а тетя Джо, продолжая свою работу, ломала голову над новой игрой. И тут ее вдруг посетила одна мысль, потому что она улыбнулась, захлопнула дверцы шкафа и торопливо вышла, приговаривая:

– Сделаю, если это возможно!

Что именно она имела в виду, в тот день никто так и не выяснил, однако у тети Джо очень ярко блестели глаза, когда она сообщила Дейзи, что придумала новую игру и все для нее купит; Дейзи страшно обрадовалась и всю дорогу до города засыпала тетю вопросами, однако ответы ни о чем ей не сказали. Дома ее оставили играть с новорожденной и радовать мамин взор, а тетя Джо тем временем отправилась по магазинам. Обратно она приехала в экипаже, по которому было распихано несколько покупок, и любопытство у Дейзи разыгралось так сильно, что она захотела сразу же вернуться в Пламфилд. Но тетя не спешила, надолго ушла к маме в комнату, сидела там на полу с малышкой на коленях, смешила миссис Брук рассказами о проделках мальчишек и прочими скучными глупостями.

Дейзи никак не могла понять, когда тетя сообщила секрет маме, но мама, похоже, все знала, потому что, завязывая маленький капор и целуя розовое личико под ним, она произнесла:

– Веди себя хорошо, доченька, и выучи эту замечательную новую игру, которую придумала тетя. Она очень интересная и полезная, тетя молодец, что решила с тобой поиграть, потому что сама она ее не очень любит.

После последних слов обе дамы покатились от хохота, что озадачило Дейзи только сильнее. Они отъехали, в задней части кареты что-то погромыхивало.

– Что это? – удивилась Дейзи, вслушиваясь.

– Новая игра, – многозначительно сообщила миссис Джо.

– А из чего она сделана? – воскликнула Дейзи.

– Из железа, латуни, дерева, меди, сахара, соли, угля и еще сотни вещей.

– Ну надо же! А какого она цвета?

– Самых разных цветов.

– А она большая?

– Местами – да, а местами – нет.

– А я ее раньше видела?

– Похожие – да, но не такие красивые!

– Ой, ну что же это такое? Поскорее бы узнать! А когда вы мне ее покажете? – Дейзи так и подпрыгивала от нетерпения.

– Завтра утром после уроков.

– А она и для мальчиков?

– Нет, только для тебя и Бесс. Мальчики тоже захотят посмотреть и поучаствовать на одном этапе. Но разрешить им или нет – твой выбор.

– Деми я разрешу, если он захочет.

– Уверяю, что все захотят, особенно Тюфячок. – Глаза миссис Баэр ярко блеснули, и она погладила странный бугристый узелок, который держала на коленях.

– Дайте и мне потрогать! – умоляла Дейзи.

– Ни за что. Ты сразу догадаешься, и будет не так интересно.

Дейзи застонала, а потом личико ее озарила улыбка, потому что сквозь дырочку в бумаге она увидела что-то блестящее.

– Невозможно так долго ждать! А можно посмотреть сегодня?

– Ну уж нет! Нужно все подготовить, столько всяких мелочей поставить на свои места. Я дала дяде Тедди слово, что ты ничего не увидишь, пока оно не будет готовенькое-преготовенькое.

– Если про это даже дядя знает, это наверняка просто замечательная штука! – воскликнула Дейзи, хлопая в ладоши. Добрый, богатый и жизнерадостный дядюшка был для них своего рода крестной феей, щедрой на веселые сюрпризы, милые подарки и удивительные развлечения.

– Да. Тедди ходил со мной его покупать, и мы здорово повеселились, выбирая в магазине отдельные части. Он хотел, чтобы все было самого лучшего качества и большого размера, так что в его руках мой скромный план превратился в целую затею. Когда он приедет, поцелуй его от всей души, потому что нет другого такого же доброго дядюшки, который покупает своим племянникам такой пи… Ах, да что же! Я едва не проговорилась! – Миссис Баэр прервалась на самом интересном месте и принялась рассматривать счета, как будто бы испугавшись, что если снова откроет рот, то обязательно выдаст свою тайну. Дейзи с покорным видом сложила ручки и сидела тихо, пытаясь догадаться, название какой игры начинается с «пи».

Когда они добрались до дома, Дейзи проводила глазами каждый пакет, выгруженный из экипажа, и один из них, особенно большой и тяжелый, который Франц отнес прямиком наверх и спрятал в детской, вызвал у нее особое любопытство и восхищение. Днем в доме происходило что-то совершенно загадочное: Франц стучал молотком, Ася бегала вверх-вниз, тетя Джо летала по коридорам, подобно болотному огоньку, таскала в переднике какие-то загадочные вещи, а маленький Тед – его единственного из всех пустили в комнату, зная, что проболтаться он попросту не сумеет, – лепетал и смеялся, пытаясь объяснить, что там за «кьясивая игуська».

Дейзи совсем потеряла голову, заразив своим волнением и мальчиков – они забросали матушку Баэр предложениями своей помощи, однако она решительно отказывала, цитируя их собственные слова:

– Девочки не играют с мальчиками. Это для Дейзи, Бесс и для меня, а вы нам ни к чему.

После этого юные джентльмены смиренно удалились и пригласили Дейзи поиграть с ними в шарики, лошадки, футбол – во что угодно, причем с такими нежданными вежливостью и теплотой, что она изумилась до самых глубин своей маленькой невинной души.

Их внимание позволило ей дотерпеть до конца дня, пораньше лечь в постель, а утром выучить все уроки с таким усердием, что дядя Фриц посетовал, почему нельзя каждый день изобретать по новой игре. По классу пробежала волна возбуждения, когда в одиннадцать часов Дейзи отпустили: все знали, что сейчас для нее начнется новая, загадочная игра.

Когда она сбега`ла вниз, за ней следило множество глаз, причем Деми настолько отвлекся, что, когда Франц спросил у него, где находится пустыня Сахара, он угрюмо ответил: «В детской» – и все покатились от хохота.

– Тетя Джо, я все уроки выучила и больше не могу ждать ни секундочки! – выкрикнула Дейзи, вбегая в комнату миссис Баэр.

– Все готово, идем. – Подхватив Тедди под мышку, а рабочую корзинку – под другую, тетя Джо повела племянницу наверх.

– Я ничего не вижу, – пожаловалась Дейзи, шагнув в детскую и оглядевшись.

– А слышишь что-нибудь? – поинтересовалась тетя Джо, хватая Теда, направившегося в угол комнаты, за платьице.

Дейзи слышала какое-то постукивание, а потом тихое бормотание – как будто запел чайник. Звуки доносились из-за занавески, натянутой перед большим эркером. Дейзи отдернула ее, радостно выдохнула: «Ох!» – и замерла, глядя – знаете на что?

Вдоль эркера шла широкая скамья, по одну ее сторону стояли и висели разные горшочки-кастрюлечки, ковшички и котелки, на другой расположился небольшой сервиз, столовый и чайный, в центре – плита. Не латунная, от которой никакого проку, а настоящая, железная, достаточно большая, чтобы наготовить еды для целого семейства очень голодных кукол. И главное – в плите горел настоящий огонь, а из носика крошечного чайника шел настоящий пар, а крышка на крошечной грелке по-настоящему танцевала джигу, потому что внутри кипела вода. Одно из стекол в раме вынули и заменили листом фольги, в ней проделали отверстие для небольшой трубы, так что наружу плыл настоящий дым, да настолько естественно, что просто сердце радовалось. Рядом стоял ящик с поленьями и углем, над ними висели метла, швабра и совок; на низеньком столике, где Дейзи раньше играла, красовалась корзиночка для продуктов, а над стульчиком висели белый передник, нагрудник и замечательный поварской колпак. Сияло солнце, как будто тоже радуясь забаве, плита весело гудела, чайник исходил паром, новенькие кастрюльки блестели, хорошенькие чашечки и тарелочки стояли заманчивыми рядами, – словом, все на этой кухоньке имелось в такой прелестной полноте, о какой всякой девочке оставалось только мечтать.

Выпалив радостное «ох!», Дейзи замерла, однако глаза ее перебегали с одной восхитительной вещицы на другую, блестя все ярче, и в конце концов остановились на довольном лице тети Джо, там они и оставались, пока счастливая девочка обнимала свою тетушку, благодарно лепеча:

– Ах, какая замечательная игра! А мне правда можно готовить на этой милой плитке, устраивать ужины и обеды, подметать пол, разводить настоящий огонь? Как здорово! Как вы это придумали?

– Я подумала об этом, когда тебе понравилось помогать Асе печь имбирное печенье, – сказала миссис Баэр, удерживая Дейзи, потому что казалось, что та вот-вот взлетит. – Я знала, что Ася рассердится, если ты будешь все время вертеться на кухне, да там и не так безопасно, как у этой печурки, вот я и подумала, не смогу ли найти для тебя маленькую плиту и научить тебя готовить, будет и весело, и полезно. Тогда я отправилась по игрушечным магазинам, но все большое стоило очень дорого, и я совсем уже было отчаялась, но тут встретила дядю Тедди. Узнав, в чем дело, он сказал, что хочет помочь, и настоял на том, чтобы купить самую большую игрушечную плиту из всех, какие нам попались. Я на него разворчалась, но он только рассмеялся и стал дразнить меня тем, как плохо я готовила, когда мы были молоды, а потом сказал, что я обязательно должна как следует научить и Бесс, и тебя, и накупил кучу всяких милых вещичек для моих «кулинарных занятий» – он так это назвал.

– Я так рада, что вы его встретили! – произнесла Дейзи, едва миссис Джо отсмеялась, вспоминая, как замечательно она провела время с дядей Тедди.

– Ты, главное, учись усердно, осваивай разные рецепты – он сказал, что будет теперь очень часто приезжать к чаю и ждет чего-нибудь исключительно вкусного.

– Это самая милая и чудная кухонька на свете, и здесь будет просто замечательно. А научите меня пирогам, тортикам, макаронам и всему остальному? – воскликнула Дейзи, танцуя по комнате с новенькой сковородкой в одной руке и крошечной кочергой в другой.

– Все в свое время. Будем играть в полезные игры, я стану тебе помогать, а ты назначаешься моей кухаркой, мое дело – говорить, что приготовить, и показывать как. Мало-помалу мы научимся готовить настоящую еду, а там ты начнешь понемногу стряпать для всей семьи. Называть я тебя буду Салли, а всем скажу, что ты – наша новая служанка, – добавила миссис Джо и взялась за работу. Тедди же сидел на полу, сосал палец и таращился на плиту как на живое существо, вызывавшее у него неподдельный интерес.

– Как здорово! А с чего начнем? – спросила Салли, причем личико у нее сияло таким счастьем и готовностью учиться, что тетя Джо подумала: быть бы всем молодым кухаркам такими симпатичными и услужливыми.

– Прежде всего надень чистый колпак и передник. Я старомодна и люблю, чтобы кухарки были опрятными.

Салли заправила кудряшки под круглый колпак и без всяких возражений надела передник, хотя обычно протестовала против нагрудников.

– А теперь наведи порядок и перемой новые тарелки. Старый сервиз тоже нужно вымыть, потому что предыдущая моя служаночка оставляла его после праздников в совершенно безобразном состоянии.

Тетя Джо произнесла это без всякой иронии, и все же Салли рассмеялась – она знала имя маленькой неряхи, после которой чашки остались липкими. А потом подвернула манжеты и, радостно вздохнув, захлопотала на своей кухоньке, то и дело ахая от восторга при виде «миленькой скалочки», «прелестного тазика для посуды» или «умнички-перечницы».

– Салли, возьми корзинку и сходи на рынок, вот список продуктов к ужину, – распорядилась миссис Джо, выдавая девочке листок бумаги; посуда к этому времени уже сияла чистотой.

– А где находится рынок? – поинтересовалась Дейзи, думая про себя, что новая игра с каждой минутой делается все интереснее.

– Рынок – это Ася.

Салли отправилась на кухню, вызвав по дороге новый приступ шушуканий в классе: проходя мимо двери в своем новом наряде, она прошептала Деми – причем личико ее так и светилось от восторга:

– Это просто невероятно замечательная игра!

Старой Асе забава понравилась не меньше, чем Дейзи, и она посмеялась от души, когда девочка влетела на кухню – колпак набекрень, крышка корзинки постукивает не хуже кастаньет, а вид у юной кухарки весьма встрепанный.

– Миссис тетя Джо просит продуктов, нужно мне их выдать моментально, – с важным видом объявила Дейзи.

– Давай поглядим, душечка: два фунта говядины, картофель, тыква, яблоки, хлеб, масло. Мясо еще не привезли, как привезут – пришлю. Остальное все есть.

Ася выбрала картофелину, яблоко, кусок тыквы, шматочек масла и булочку и сложила в корзину, велев Салли следить за мальчишкой от мясника – тот порой балуется.

– А он кто? – спросила Дейзи с надеждой, что это окажется Деми.

– Увидишь, – только и сказала Ася, после чего Салли в прекрасном расположении духа отправилась назад, напевая стишок из прекрасной книжки Мэри Хауитт[296]:

Ушла обратно Мейбл,

С собой несла она

Пирог, горшочек масла,

Бутылочку вина.

– Все, кроме яблока, пока сложи в шкаф, – распорядилась миссис Джо, когда кухарка вернулась домой.

Под центральной полкой был сделан шкафчик, Дейзи открыла его и вновь ахнула от восторга. Одна половина представляла собой кладовку – там лежали дрова, уголь и растопка. В другой стояли крошечные баночки, коробочки и прочие приспособления, куда можно было насыпать муку, крупу, сахар, соль и другие долгосрочные припасы. Тут же дожидались банка с вареньем, жестянка с имбирными пряниками, флакончик из-под одеколона со смородиновым вином и небольшой пакет с чаем. Но прелестнее всех оказались два кукольных ведерка со свежим молоком, на поверхности которого уже скопились сливки, и тут же лежала лопаточка, чтобы их снять. Дейзи захлопала в ладоши и захотела снять сливки немедленно. Тетя Джо остановила ее:

– Нет, сливки прибереги себе до ужина, ты же захочешь съесть их с яблочным пирогом.

– А мне дадут яблочного пирога? – воскликнула Дейзи, не в силах поверить, что ее ждет такое счастье.

– Да, при условии, что твоя духовка сумеет испечь пару славных пирожков, яблочный и клубничный, – сказала миссис Джо, которой, похоже, игра эта нравилась не меньше, чем Дейзи.

– Ой, а что для этого нужно делать? – воскликнула Салли, которой не терпелось приступить.

– Закрой в плите нижнюю заслонку, чтобы духовка нагрелась. Потом вымой руки, достань муку, сахар, соль, масло и корицу. Убедись, что доска для раскатки теста чистая, нарежь яблоко для начинки.

Дейзи выполнила все почти без шума и почти ничего не рассыпав – весьма похвально для столь юной кухарки.

– Вот только не знаю, как отмерять продукты для таких маленьких пирожков, придется на глазок, а ошибусь – начнем заново, – сказала миссис Джо, одновременно и озадаченная, и позабавленная этим затруднением. – Насыпь вон в ту кастрюлечку муки, добавь щепотку соли, а потом разотри масла – столько, сколько поместится на эту тарелочку. Помни: сперва нужно смешивать все сухое, потом уже добавлять жидкость. Иначе толком не перемешать.

– Я знаю как, видела, как это делает Ася. А противни ведь тоже нужно смазать маслом? У Аси это первое дело, – сказала Дейзи, проворно замешивая тесто.

– Совершенно верно! Похоже, у тебя дар готовить, ты быстро все схватываешь, – одобрительно произнесла тетя Джо. – Так, теперь плеснем холодной воды, чтобы смочить тесто, посыплем доску мукой, раскатаем тесто, да, именно так. Добавь несколько кусочков масла, раскатай еще раз. Жирным тесто делать не будем, побережем куколок от несварения.

Дейзи на это рассмеялась и щедро добавила масла. Потом долго раскатывала тесто своей восхитительной скалочкой, а закончив, стала раскладывать его на противне. После этого нарезала яблоки, щедро сдобрила их сахаром и корицей и, не дыша, положила верхнюю корочку.

– Мне всегда хотелось делать пирожки круглыми, а Ася никогда не разрешала. А теперь так здорово – я все сама! – радовалась Дейзи, обрезая ножичком лишнее тесто вокруг кукольной тарелки.

У всех кухарок, даже самых опытных, случаются неудачи, и первая постигла и Салли: она так торопливо орудовала ножичком, что тарелка соскользнула, сделала сальто в воздухе – и несчастный пирожок шлепнулся на пол. Салли ахнула, миссис Джо рассмеялась, Тедди бросился ловить тарелку, и на несколько секунд в новой кухне поднялся страшный переполох.

– Он не развалился и не лопнул, потому что я крепко защипала края, ничего ему не сделалось, так что я сейчас наколю в нем дырочки, и все будет готово, – сказала Салли, подбирая свое сокровище и возвращая ему нужную форму с детским пренебрежением к тому, что оно изрядно запылилось при падении.

– У моей новой кухарки легкий нрав, как это здорово, – сказала миссис Джо. – Так, а теперь открой банку с клубничным вареньем, положи на второй пирог – он будет открытым, а сверху выложи полоски теста, как делает Ася.

– Я в середине выложу букву «Д», а вокруг сделаю зигзаги, потом интересно будет есть, – вызвалась Салли, покрывая пирожок сложным узором, который наверняка озадачил бы настоящего пекаря. – А теперь сажаем в печку! – воскликнула она, аккуратно поместив на красную клубничную поляну последнюю кривую загогулину, и победоносно отправила пирожки в духовку.

– Теперь наведи чистоту, у хорошей кухарки посуда никогда не лежит грязной и не пылится. А потом почисти картофель и тыкву.

– Картофелина только одна, – хихикнула Салли.

– Нарежь ее на четыре части, чтобы поместилось в чайничек, и залей холодной водой, пусть полежит до варки.

– А тыкву тоже залить?

– Ни в коем случае! Просто почисти, порежь и положи готовиться на пару над кастрюлькой. Так она не размякнет, хотя это и дольше.

Тут у дверей кто-то зацарапался, Салли бросилась открывать – и появился Кит с закрытой корзинкой в пасти.

– А вот и мальчик от мясника! – воскликнула Дейзи в восторге от этой выдумки; она забрала у песика корзинку, он же лизнул ее в губы и начал выпрашивать кусочек, явно возомнив, что нес свой собственный обед – ему часто приходилось так же носить его хозяину. Обманувшись в своих ожиданиях, он ушел в сильнейшем возмущении и лаял, спускаясь по лестнице, пытаясь унять обиду.

В корзинке лежало два куска говядины (кукольные порции), печеная груша, пирожное, а сверху – листок бумаги, на котором Ася накорябала: «Мисси на ленч ежели сама не настряпает».

– Не хочу я ее груш, и вообще! Я умею стряпать и приготовлю отменный обед, вот увидите! – возмущенно воскликнула Дейзи.

– Может, они нам пригодятся, если вдруг гости нагрянут. Всегда полезно иметь что-то про запас, – заметила тетя Джо, которая усвоила этот урок на суровом опыте собственных хозяйственных передряг.

– Кусять хотю! – объявил Тедди, решивший, что хватит уже возиться с готовкой, пора положить что-нибудь в рот. Мама дала ему свою корзинку с рукоделием, чтобы он в ней покопался, – в надежде, что так он продержится, пока обед не подоспеет, – и вернулась к плите:

– Поставь овощи на огонь, накрой на стол, а потом разожги уголь – будем готовить мясо.

Как приятно наблюдать, как картошка булькает в кастрюлечке, приглядывать за тыквой, доспевающей на пару, каждые пять минут распахивать дверцу духовки, чтобы проверить, как там пироги, и наконец, когда угли раскалятся докрасна, нанизать два куска мяса на вертел длиной в палец и гордо поворачивать их вилкой. Картошка сварилась первой, и неудивительно – вода в кастрюле просто била ключом. Клубень размяли крошечным пестиком, добавили побольше масла, но не соли (кухарка от возбуждения про нее забыла), выложили пюре горкой на красное блюдо, пригладили ножом, смоченным в молоке, и отправили в духовку покрываться корочкой.

Салли так увлеклась всеми этими операциями, что вспомнила про пироги, только когда открыла дверцу, чтобы поставить в духовку пюре, – и тут прозвучал вопль отчаяния, ибо – увы! увы! – пирожки ее сгорели дочерна!

– Пирожки! Милые мои пирожки! Я их испортила! – причитала бедная Салли, заламывая испачканные ручки и глядя на свой погибший труд. Открытый пирог выглядел особенно жалко, потому что завитки и зигзаги торчали из почерневшего варенья во все стороны, будто стены и трубы дома после пожара.

– Ах ты ж господи, а я и забыла тебе напомнить, что их надо вынуть! Уж с меня станется! – виновато произнесла тетя Джо. – Не плачь, дружок, это моя вина, после обеда попробуем снова, – добавила она, потому что из глаза Салли выкатилась крупная слеза и зашипела, упав на остатки выпечки.

Покатились бы и другие слезы, но тут мясо начало пригорать, и кухарка устремилась к нему, а там вскоре и позабыла про погибшие пирожки.

– Поставь блюдо для мяса и тарелки на плиту подогреться, а тем временем разотри тыкву с маслом, солью и чуточкой перца, – командовала миссис Джо, надеясь от всей души, что остаток приготовлений обойдется без катастроф.

«Умничка-перечница» слегка утешила Салли, и тыкву она подала в отменном виде. Накрыли к столу, за него, по три с каждой стороны, посадили шестерых кукол, на одном торце восседал Тедди, на другом – Салли. Вид получился весьма внушительный, поскольку одна кукла была в полном бальном облачении, другая – в ночной сорочке, соломенный пупс Джерри явился в красном теплом костюмчике, а безносая красотка Аннабелла в совсем небрежном туалете – только в своей собственной лайковой коже. Тедди, как отец семейства, вел себя с величайшим достоинством: улыбался, ел все, что ему давали, и все считал отменно вкусным. Дейзи улыбалась своим гостям, точно усталая, заботливая и приветливая хозяйка, каких часто приходится видеть за такими вот столами, причем гостей своих она обслуживала с видом беспечно-удовлетворенным, а это встречается нечасто.

Мясо оказалось настолько жестким, что маленький ножичек с ним не справился, пюре не подрумянилось, а тыква так и осталась кусками, но гости из вежливости не обращали внимания на эти пустяки; что касается хозяина и хозяйки, они уписывали яства с завидным аппетитом. Радость от поглощения снятых сливок смягчила удар, нанесенный сгоревшими пирогами, а Асино пирожное, вызвавшее поначалу такое презрение, оказалось отменным десертом.

– Никогда в жизни я не ела такого замечательного ленча! Можно, я теперь каждый день буду готовить? – спросила Дейзи, доедая последние крошки.

– Можешь готовить каждый день после уроков, но я бы хотела, чтобы ты ела то, что получится, за столом вместе со всеми, а на ленч – только кусочек пряника. Поскольку сегодня первый раз, я не против, дальше же будем соблюдать общие правила. Днем, если хочешь, можешь приготовить что-нибудь к чаю, – сказала миссис Джо, которой очень понравился званый обед, хотя саму ее к столу и не пригласили.

– Можно я тогда напеку блинчиков для Деми? Он их страшно любит, а их весело переворачивать и посыпать сахаром! – воскликнула Дейзи, заботливо вытирая желтое пятно со сломанного носика Аннабеллы: Белла отказалась есть тыкву, хотя ее и заставляли, ведь та прекрасно помогает от «ливматизма», от какового она страдала, – что неудивительно, учитывая легкость ее наряда.

– Если ты станешь угощать Деми, все остальные захотят тоже, а это задача нелегкая.

– А можно на этот раз Деми придет ко мне на чай один? А потом я и остальным стану печь, если они будут хорошо себя вести, – предложила Дейзи, которую внезапно озарило.

– Отличная мысль, мой цветик! Твое угощение будет наградой хорошим мальчикам, а я-то знаю, что вкусненькое они любят едва ли не больше всего на свете. Если маленькие мужчины таковы же, как и большие, именно вкусная еда способна найти путь и к их сердцу, и к хорошему настроению, – добавила тетя Джо, бодро кивнув на дверь, в которой стоял папа Баэр и добродушно осматривал эту сцену.

– Последний выпад был явно в мой адрес, моя остроумничка. Принимаю, ибо каждое слово – правда, вот только если бы я, сердце мое, женился на тебе только ради твоих кулинарных способностей, туго бы мне пришлось в последние годы, – произнес профессор и рассмеялся, подбрасывая в воздух Тедди, который отчаянно лепетал, пытаясь донести до папы, какой ему только что задали пир.

Дейзи гордо показала дяде свою кухню и довольно смело пообещала испечь столько блинчиков, сколько он сможет съесть. Она как раз рассказывала, какое новое поощрение они с тетей придумали, когда в комнату ворвались мальчики во главе с Деми, принюхиваясь, как стая голодных псов, ибо уроки закончились, обед еще не подали, а запах говядины привел их прямо на место.

Не было на земле второй такой гордой хозяйки, как Салли: она показывала свои сокровища и рассказывала мальчикам, что их ждет. Некоторые только фыркнули, усомнившись, что она может приготовить что-то съедобное, однако Тюфяк тут же поверил ей на слово. Нат и Деми ни на миг не усомнились в ее способностях, остальные же сказали: поживем – увидим. Кухонька, впрочем, восхитила всех, и они с большим интересом осмотрели плиту. Деми предложил тут же приобрести у нее котел – подойдет для паровой машины, которую он строит, а Нед объявил, что самая вместительная кастрюля как раз годится, чтобы растапливать свинец, из которого он отливает пули, топорики и прочие пустяки.

Дейзи так перепугалась, что миссис Джо тут же на месте сформулировала и провозгласила правило, согласно которому мальчикам не разрешалось трогать или использовать драгоценную плиту, равно как и приближаться к ней без особого разрешения владелицы. В глазах джентльменов это только возвысило ценность плиты, тем более что нарушение правила каралось лишением права пробовать те яства, которые были обещаны всем, его соблюдающим.

Тут прозвонил колокольчик, и все отправились обедать, причем прошел обед очень оживленно – каждый из мальчиков сообщал Дейзи список кушаний, которые он хотел бы заслужить и попробовать. Дейзи, обладавшая безграничной верой в свою плиту, обещала, что сделает, если только тетя Джо научит ее как. Это сильно встревожило миссис Джо, ибо некоторые блюда были ей явно не по силам – например, свадебный торт, леденцы на палочке и щи с селедкой и вишнями – их заявил в качестве своего любимого блюда мистер Баэр, ввергнув тем самым жену в отчаяние, поскольку освоить немецкую кухню ей так и не удалось.

Дейзи хотела взяться за готовку сразу же после обеда, но позволили ей только вымыть посуду, наполнить чайник и отстирать передник, который выглядел так, будто пережил рождественскую пирушку. После этого ее отослали поиграть до пяти часов – дядя Фриц сказал, что избыточное усердие, пусть даже и за кухонной плитой, плохо сказывается на юных головах и телах, а тетя Джо в силу долгого опыта знала, как быстро надоедают новые игрушки, если пользоваться ими без удержу.

Днем все были с Дейзи необычайно любезны. Томми пообещал ей первые плоды своего огорода, хотя пока там не выросло ничего, кроме сорняков; Нат был готов бесплатно снабжать ее дровами; Тюфяк просто благоговел перед ней; Нед взялся мастерить ледник для ее кухни, а Деми, с пунктуальностью, редкостной для столь юного существа, отвел ее в детскую, как только часы пробили пять. Садиться за стол еще было рано, но он так умолял, чтобы ему позволили помочь, что получил дозволение, которое редко дается гостям: он разводил огонь, бегал по мелким поручениям и с пристальным интересом наблюдал за приготовлением своего ужина. Миссис Джо взяла на себя руководство, она то приходила, то уходила, потому что одновременно развешивала в доме чистые занавески.

– Попроси у Аси чашечку сметаны, тогда блинчики получатся пышными без всякой соды, я ее не люблю. – Таково было первое распоряжение.

Деми помчался вниз и вернулся со сметаной, а также с кривой гримасой на физиономии, потому что попробовал сметану по дороге и нашел такой кислой, что испугался за свои блинчики. Миссис Джо, воспользовавшись возможностью, прочла прямо со стремянки небольшую лекцию о химических свойствах соды – Дейзи не слушала, а вот Деми слушал и все понял, что следовало из краткого, но емкого ответа:

– Да, понял, сода делает кислое – сладким, а пузырьки придают пышность. Поглядим, Дейзи, как у тебя получится.

– Насыпь в миску муки почти до края, добавь немного соли, – продолжала миссис Джо.

– Ух ты, похоже, едва ли не всюду нужно добавлять соль, – пожаловалась Салли, которой надоело открывать коробочку для пилюль, в которой лежала соль.

– Соль – как добрая шутка, цветик: ее полезно понемногу добавлять повсюду. – Дядя Фриц, проходивший мимо с молотком в руке, приостановился и вбил в стену пару гвоздиков – повесить на них сковородки.

– Вас к ужину не пригласили, но я вас угощу блинчиком, – сказала Дейзи, приподнимая перепачканную мукой мордашку, чтобы отблагодарить его поцелуем.

– Фриц, не мешай нашим кулинарным урокам, а то я заявлюсь читать мораль к тебе на урок латыни. Думаешь, тебе это понравится? – сказала миссис Джо, роняя ему на голову здоровенную ситцевую занавеску.

– Еще как понравится, можешь попробовать, – благодушно произнес мистер Баэр и отправился дальше – напевать и вбивать гвозди по всему дому, точно гигантский дятел.

– Добавь к сметане соды и, когда появятся «пузырьки», как выразился Деми, смешай с мукой и взбей изо всей силы. К тому времени разогрей сковородку, как следует смажь маслом – и поджаривай, пока я не вернусь. – И тетя Джо тоже исчезла.

Как старательно трудилась маленькая ложка, как бойко взбивалось тесто – уж поверьте, оно стало пышнее некуда, а когда Дейзи вылила часть на сковородку, оно поднялось, точно по волшебству, и получился пухлый блинчик, при виде которого у Деми потекли слюнки. Да, первый пристал к сковородке и подгорел, потому что Дейзи забыла ее смазать, но после этой неудачи все шло хорошо, и на тарелке в итоге оказалось шесть замечательных блинчиков.

– Знаешь, мне кленовый сироп нравится больше сахара, – сказал Деми, который сидел в кресле с тех пор, как по-новому и очень необычно накрыл на стол.

– Сходи попроси его у Аси, – ответила Дейзи и отправилась в ванную комнату помыть руки.

Детская осталась без присмотра, и тут произошло ужасное. Видите ли, Кит с утра ходил обиженный, ведь он доставил мясо в целости, а ему ничего не перепало. Нет, он был хорошим песиком, но у него, как и у всякого, имелись мелкие недостатки, так что ему не всегда удавалось устоять перед искушением. И вот он случайно забрел в детскую, учуял блинчики, увидел их на низком столике без всякого присмотра и, не задумываясь о последствиях, слопал все шесть в один присест. Рада сообщить, что блинчики были горячие и он так сильно обжегся, что даже тявкнул от удивления. Дейзи услышала, прибежала, увидела пустую тарелку, а также кончик рыжего хвоста, уползавший под кровать. Она, не сказав ни слова, ухватилась за хвост, вытащила негодника и принялась его трясти – так, что только уши болтались, – а потом оттащила его вниз в сарай, где он вынужден был провести одинокий вечер на ящике с углем.

Ободренная сочувствием, которое проявил Деми, Дейзи растворила еще теста и нажарила дюжину блинчиков – они получились еще лучше прежних. Даже дядя Фриц, которому досталось два, попросил ей передать, что в жизни не пробовал таких вкусных, а все мальчики, сидевшие внизу за столом, завидовали Деми, который пировал наверху.

Ужин удался на славу – крышка от чайничка свалилась на пол всего трижды, а молочник опрокинули только один раз, блинчики плавали в сиропе, а поджаренный хлеб восхитительно отдавал говядиной, потому что и то и другое кухарка насаживала на один и тот же вертел. Деми забыл о философии и старательно набивал рот, а Дейзи мечтала о роскошных банкетах. Куклы благожелательно на все взирали.

– Ну как, дружочки, вам было хорошо? – спросила миссис Джо, входя с Тедди на плече.

– Просто отлично. Я скоро еще приду, – с чувством произнес Деми.

– Гляжу я на стол и побаиваюсь, что ты объелся.

– Вовсе нет, я всего-то съел пятнадцать блинчиков, причем очень маленьких, – запротестовал Деми, которому сестренка то и дело подкладывала на тарелку.

– Ничего ему не будет, они же очень вкусные, – добавила Дейзи с такой забавной смесью материнской заботы и хозяйской гордости, что тетя Джо смогла лишь улыбнуться и произнести:

– Что ж, выходит, новая игра удалась?

– Мне очень нравится, – подтвердил Деми, как будто кто-то ждал его одобрения.

– Самая лучшая игра на свете! – воскликнула Дейзи, обнимая свой тазик для посуды – она как раз собиралась мыть чашки. – Всем бы такую замечательную плиточку, как моя, – добавила она, любовно оглядывая свое хозяйство.

– Нужно дать этой игре какое-то название, – решил Деми, с серьезным видом очищая языком физиономию от сиропа.

– Уже есть.

– Какое? – нетерпеливо спросили оба.

– Давайте назовем ее «Пирожки».

И тетя Джо удалилась, очень гордая тем, что сумела поставить своим солнечным зайчикам очередную занятную ловушку.

Глава шестая. Подстрекатель

– Прошу прощения, мадам, можно с вами поговорить? По очень важному поводу, – произнес Нат, просовывая голову в дверь комнаты миссис Баэр.

За последние полчаса в дверь просунулась уже пятая голова, но миссис Баэр к этому привыкла, а потому подняла глаза и деловито спросила:

– В чем дело, дружок?

Нат вошел, тщательно прикрыл дверь и взволнованно выпалил:

– Дан пришел.

– Кто такой Дан?

– Мальчик, с которым я был знаком, когда был уличным музыкантом. Он продавал газеты и был ко мне очень добр, и вот я на днях встретил его в городе, рассказал, как тут хорошо, вот он и пришел.

– Милый, я бы сказала – довольно неожиданный визит.

– Это не визит, он бы остался, если вы позволите, – наивно объяснил Нат.

– Ну, не знаю… – начала было миссис Баэр, несколько опешив от такого прямолинейного предложения.

– Ну, я подумал, что вы позволяете всем бедным мальчикам у вас селиться и со всеми обходитесь так же по-доброму, как и со мной, – произнес Нат, удивленный и встревоженный.

– Так и есть, но прежде нужно узнать, кто они такие. Приходится выбирать, их слишком много. На всех места не хватит. Жаль, конечно.

– Я сказал ему прийти, потому что подумал, что он вам понравится, но если места нет, пусть идет обратно, – скорбно объявил Нат.

Миссис Баэр тронула убежденность паренька в ее гостеприимстве, ей не хватило духу его разочаровать и испортить его невинный замысел, а потому она сказала:

– Расскажи мне про этого Дана.

– Да я ничего не знаю, только что он сирота, бедный, а мне сделал много добра, вот и я тоже хотел ему сделать добро, если получится.

– Превосходные причины, все как одна, вот только, Нат, в доме полно народу, даже не знаю, куда его поселить, – сказала миссис Баэр, уже почти готовая стать той самой спасительной гаванью, которой, видимо, и считал ее Нат.

– Пусть спит в моей кровати, а я буду в сарае. Сейчас тепло, я не против, мы с папой где только не спали! – горячо произнес Нат.

Что-то в его словах и выражении лица заставило миссис Джо положить руку ему на плечо и сказать самым своим доброжелательным тоном:

– Приведи своего друга, Нат. Полагаю, мы найдем ему место, кроме твоей кроватки.

Нат радостно выскочил из комнаты и скоро вернулся с довольно противным на вид парнишкой – тот стоял ссутулившись и озирался с видом отчасти дерзким, отчасти угрюмым; после первого же взгляда миссис Баэр сказала про себя: «Боюсь, дело плохо».

– Это Дан, – сказал Нат, явно рассчитывая на теплое приветствие.

– Нат сказал, что ты хотел бы пожить у нас, – приветливым тоном начала миссис Джо.

– Да, – прозвучал хмурый ответ.

– О тебе некому позаботиться?

– Да.

– Скажи: «Да, мадам», – прошептал Нат.

– Еще чего, – пробормотал Дан.

– Сколько тебе лет?

– Типа четырнадцать.

– На вид ты старше. А что ты умеешь делать?

– Да чего угодно.

– Если ты здесь останешься, придется делать то же, что и все: не только играть, но и учиться, и работать. Ты согласен на это?

– Чего бы не попробовать.

– Хорошо, тогда оставайся на несколько дней, посмотрим, как мы уживемся. Ступай, Нат, и займись им, пока не вернется мистер Баэр, там и порешим, – сказала миссис Джо, которой было неловко в обществе этого угрюмого юнца, неотрывно глядевшего на нее пристальным и подозрительным взглядом больших черных глаз, до неприятного недетских.

– Пошли, Нат, – сказал он и двинулся к двери, все так же сутулясь.

– Благодарю вас, мадам, – добавил Нат, выходя вслед за Даном. Он ощутил, хотя и не до конца понял разницу между тем, как в этом доме приняли его и как – его невоспитанного приятеля.

– Мальчики показывают в сарае цирковое представление. Хочешь пойти посмотреть? – предложил Нат, когда они спустились по широким ступеням на газон.

– Большие мальчики? – уточнил Дан.

– Нет, большие ушли на рыбалку.

– Ну, тогда двинули, – согласился Дан.

Нат отвел его в просторный сарай и представил своим приятелям – те развлекались на полупустом чердаке. На просторном полу выложили из сена большой круг, в центре стоял Деми с длинным хлыстом, а Томми скакал по «арене» верхом на долготерпеливом Тоби, изображая обезьянку.

– По булавке с каждого, кто хочет смотреть представление, – заявил Тюфяк, стоявший рядом с тачкой, в которой размещался оркестр – он состоял из расчески, на которой играл Нед, и игрушечного барабана, по которому неритмично молотил Роб.

– Он со мной, плачу за обоих, – великодушно объявил Нат, втыкая две кривые булавки в сухой гриб, служивший кассой.

Кивнув другим зрителям, они уселись на доски, а представление продолжилось. После номера с обезьянкой Нед продемонстрировал им свою незаурядную ловкость, прыгая через старый стул и по-матросски карабкаясь по веревочным лестницам. Потом Деми сплясал джигу, да с таким серьезным видом – просто загляденье. Ната вызвали бороться с Тюфяком, он быстро уложил своего пухлого приятеля на лопатки. После этого Томми вышел крутить сальто – он очень гордился этим своим достижением, в которое вложил немало сил и терпения, упражняясь в одиночестве до синяков на каждом суставе своего маленького тела. Трюк его вызвал шквал аплодисментов, и он собирался уже покинуть арену, раскрасневшись от гордости и прилива крови к голове, как вдруг из зрительских рядов прозвучало презрительное:

– Хо! Ну и подумаешь!

– А ну, повтори-ка! – Томми весь ощетинился, точно сердитый индюк.

– Драться хочешь? – не моргнув глазом предложил Дан, слезая с бочки и деловито сжимая кулаки.

– Нет, не хочу. – Дав этот честный ответ, Томми отступил на шаг, немало ошарашенный таким предложением.

– Драться не разрешено! – хором выкрикнули остальные.

– Ну вы и слабаки, – фыркнул Дан.

– Послушай, если ты будешь плохо себя вести, тебя не оставят, – напомнил Нат, которого тоже задело оскорбление, брошенное его друзьям.

– Пусть лучше попробует, как я, или лучше, – ехидно заметил Томми.

– А вы подвиньтесь.

Дан без всякой подготовки трижды прокрутил сальто и легко опустился на обе ноги.

– У тебя так не получится, Том: ты головой ударяешься и падаешь на спину, – заметил Нат, радуясь успехам своего друга.

Больше он ничего не успел сказать – зрители завороженно уставились еще на три сальто, только назад, а потом Дан прошелся на руках, опустив голову и задрав вверх ноги. Грянули аплодисменты, причем и Томми вопил от восторга, приветствуя ловкача-гимнаста, который успел выпрямиться и теперь взирал на них с видом безмятежного превосходства.

– Как ты думаешь, я тоже могу научиться, чтобы без синяков? – смиренно спросил Том, потирая локти, которые все еще саднили после последней попытки.

– А если научу, что ты мне за это дашь? – поинтересовался Дан.

– Свой новый складной ножик. У него пять лезвий, только одно сломано.

– Ну так давай.

Томми вручил ему ножик, бросив тоскливый взгляд на гладкую рукоятку. Дан тщательно осмотрел ножик, положил в карман и, направляясь к выходу, подмигнул:

– Крутись, пока не получится, – всех-то делов.

Разгневанный вопль Томми потонул в возмущенных криках, которые не смолкали, пока Дан, оказавшийся в явном меньшинстве, не предложил сыграть в «ножички»: пусть сокровище достанется победителю. Томми согласился, игроков тут же окружили возбужденные лица, и на всех отразилось удовлетворение, когда Томми выиграл и для надежности засунул ножик в самый глубокий карман.

– Пойдем покажу, что у нас тут есть, – предложил Нат, понимавший, что с другом нужно серьезно поговорить с глазу на глаз.

Никто не знает, что между ними произошло, но, когда они вернулись, Дан вел себя куда почтительнее, хотя речь его осталась грубой, а поведение – невоспитанным; да и чего ждать от бедолаги, который всю свою короткую жизнь мыкался по свету и которого некому было поучить?

Мальчики пришли к выводу, что Дан им не нравится, поэтому бросили его на Ната, которому новые обязанности быстро сделались в тягость и отказаться от них не позволяло лишь добросердечие.

При этом Томми ощущал, что, несмотря на недоразумение с ножичком, у них с Даном много общего, и его так и тянуло вернуться к разговору про сальто. Возможность не заставила себя долго ждать: увидев, как Томми им восхищается, Дан смягчился и к концу первой недели уже неплохо ладил с непоседой Томом.

Услышав историю Дана и увидев его самого, мистер Баэр покачал головой, но произнес, не повышая голоса:

– Этот эксперимент может дорого нам обойтись, и все же попробуем.

Если Дан и испытывал какую-то признательность к своим благодетелям, виду он не показывал и все, что ему предлагали, брал, не благодаря. Он был невежествен, но, когда хотел, схватывал знания на лету, наблюдал за всем происходившим острым взглядом, был резок на язык, неотесан, а нравом – то несдержан, то угрюм. Играл он всегда с полной самоотдачей и почти во всех играх был очень силен. Со взрослыми был молчалив и хмур, но с мальчиками порой становился весьма общительным. Нравился он немногим, однако столь же немногие могли удержаться от того, чтобы не восхищаться его отвагой и силой, ибо страха он не ведал и однажды сбил с ног высокого Франца, причем с легкостью, – после этого остальные предпочитали держаться на почтительном расстоянии от его кулаков. Мистер Баэр молча наблюдал за ним и по мере сил пытался укротить «дикаря», как его прозвали, однако наедине с женой почтенный хозяин дома качал головой и здраво оценивал ситуацию:

– Надеюсь, что эксперимент окончится хорошо, и все же я побаиваюсь, что он обойдется нам слишком дорого.

Миссис Баэр теряла терпение по двадцать раз на дню, однако не сдавалась и постоянно подчеркивала, что у мальчика ведь есть и хорошие черты: к животным он проявлял больше доброты, чем к людям, и любил бродить по лесу, а самое главное – его всей душой полюбил малыш Тед. В чем тут секрет, не понимал никто, однако Малыш с первой же минуты потянулся к Дану, ворковал, когда его видел, и предпочитал его крепкую спину всем остальным, а еще сам надумал называть его «мой Данни». Тедди был единственным существом, к которому Дан выказывал приязнь, да и то делал это только тогда, когда считал, что никто его не видит; впрочем, материнский глаз зорок, а материнское сердце инстинктивно исполняется симпатии к тому, кто расположен к ее детям. Соответственно, миссис Джо быстро распознала и разумом, и сердцем, что под грубой оболочкой Дана таится мягкое нутро, и решила, что со временем сможет до него достучаться.

Однако произошло непредвиденное и очень тревожное событие, оно перевернуло все планы и привело к изгнанию Дана из Пламфилда.

Томми, Нат и Деми поначалу опекали Дана, остальные же относились к нему с откровенным пренебрежением; впрочем, скоро каждый ощутил, что его что-то восхищает в этом плохом мальчике, а потому вместо того, чтобы смотреть на него сверху вниз, они стали смотреть снизу вверх, каждый по иной причине. Томми восхищался его ловкостью и отвагой, Нат был признателен ему за прежнюю доброту, а Деми видел в нем своего рода живую увлекательную книгу, потому что Дан, когда хотел, очень интересно рассказывал про свои приключения. Дану нравилось, что у него теперь целых три обожателя, а потому он изо всех сил старался вести себя благонравно, в чем и состоял секрет его успеха.

Баэры удивлялись, надеясь, что другие мальчики хорошо влияют на Дана, однако не без тревоги ожидали развития событий – ведь все могло кончиться весьма плачевно.

Дан чувствовал, что ему не вполне доверяют, а потому никогда не показывал Баэрам свои лучшие стороны, скорее, ему доставляло нездоровое удовольствие испытывать их терпение и по мере сил сокрушать их надежды.

Мистер Баэр не одобрял рукоприкладства и считал, что нет ничего мужественного или храброго в том, чтобы двое парней тузили друг друга на забаву прочим. Все иные суровые игры и упражнения в школе поощрялись, скулить, если тебя случайно ударили или уронили, было не принято, а вот разбивать в кровь носы или ставить синяки под глазом ради удовольствия было запрещено – это считалось глупым и жестоким.

Дан только насмехался над этим правилом и так увлекательно рассказывал о собственной доблести и о своих многочисленных поединках, что некоторым мальчикам сильно захотелось устроить настоящую серьезную «потасовку».

– Покажу, ежели никому не скажете, – посулил Дан.

И вот, собрав полдюжины мальчиков за сараем, он преподал им урок бокса, после которого у большинства пыл приутих. Эмиль, впрочем, не мог стерпеть поражение от мальчика моложе себя возрастом: Эмилю шел пятнадцатый год, и он отличался отвагой, а потому вызвал Дана на бой. Дан тут же согласился, остальные с интересом наблюдали.

Никто так и не дознался, какая такая птичка доложила о поединке в генеральный штаб, но в самый разгар битвы – Дан и Эмиль сражались, точно пара юных бульдогов, а остальные с яростным возбуждением на лицах их подначивали – на ринге появился мистер Баэр, сильной рукой развел соперников и произнес – причем таким тоном, какого они раньше почти никогда не слышали:

– Этого, юноши, я допустить не могу! Прекратите немедленно, и чтобы больше я такого не видел. У меня тут школа для мальчиков, а не для диких животных. Посмотрите друг на друга и устыдитесь.

– Пустите меня, я его еще раз завалю! – завопил Дан, продолжая размахивать кулаками, хотя его крепко держали за воротник.

– Давай-давай, я тебе еще покажу! – выкрикнул Эмиль, которого уже пять раз сбили с ног, однако он пока не понял, что проиграл.

– Они, дядя Фриц, решили стать этими, гладкими-аторами, или как там их у римлян называли, – доложил Деми. Новое развлечение так ему нравилось, что глаза едва не вылезали из орбит.

– Римляне были жестокими невеждами, но мы ведь с тех пор кое-чему научились, как мне представляется, и я не позволю превращать мой сарай в Колизей. Кто предложил эту забаву? – осведомился мистер Баэр.

– Дан, – ответили несколько голосов.

– Ты разве не знаешь, что такое здесь запрещено?

– Знаю, – хмуро пробурчал Дан.

– Почему же нарушаешь правила?

– Они придуманы для слюнтяев, которые не умеют драться.

– И что, по-твоему, Эмиль – слюнтяй? А на мой взгляд, непохоже.

С этими словами мистер Баэр придвинул их друг к другу. У Дана под глазом красовался синяк, курточка была изодрана, у Эмиля же все лицо было в крови – ему рассекли губу и разбили нос, а на лбу набухла багровая шишка. Впрочем, несмотря на раны, он свирепо взирал на соперника и явно намеревался продолжить бой.

– Поучить – будет отменно драться, – оценил Дан, не удержавшись от похвалы сопернику, который заставил его выложиться до последнего.

– Боксу и фехтованию он в свое время обучится, а до тех пор, полагаю, может обойтись и без рукоприкладства. Ступайте умойтесь, и запомни, Дан: еще одно нарушение – и мы тебя отсюда выставим. У нас была договоренность; хочешь, чтобы мы ее исполняли, – исполняй тоже.

Соперники удалились, а мистер Баэр, обменявшись еще несколькими словами со зрителями, отправился следом – врачевать раны юных гладиаторов. Эмиль после этого слег, а Дан целую неделю представлял собой не самое приятное зрелище.

Однако безобразник и не думал подчиняться правилам и вскоре нарушил их снова.

Днем в субботу, когда часть мальчиков отправились играть, Томми предложил:

– Сходим к реке, вырежем новые удилища.

– Возьмем Тоби, чтобы назад привезти, кто-нибудь на нем верхом и вернется, – добавил Тюфяк, сильно не любивший ходить пешком.

– Ты, понятное дело. Ладно, лентяй, пошевеливайся, – сказал Дан.

Они отправились к реке, вырезали удилища и уже собирались возвращаться, но тут Деми некстати сказал Томми – тот сидел верхом на Тоби с длинной палкой в руке:

– Ты прямо вылитый тореадор перед боем быков, только не хватает красной тряпки и нарядного костюма.

– А посмотреть бы бой быков! Вон, старушка Зорька пасется на лугу, поезжай к ней, Томми, и прогони, – предложил Дан, всегда готовый на озорство.

– Нет, нельзя, – начал было Деми, уже научившийся не доверять благоразумию Дана.

– А чего нельзя-то, размазня? – осведомился Дан.

– Я думаю, дяде Фрицу это не понравится.

– Он что, когда-то говорил, что нельзя устраивать бои быков?

– Ну, пожалуй, не говорил, – вынужден был признать Деми.

– Тогда придержи язык. Давай, Том, вперед, а вот тебе красная тряпка, помашешь перед этой старушенцией. Надеюсь, ее это сдвинет с места.

Дан перепрыгнул через изгородь, пылая азартом новой игры, а остальные двинулись следом, прямо как стадо баранов, даже Деми, оставшийся сидеть на воротах, следил за ними с интересом.

Бедняжка Зорька была не в лучшем настроении – у нее недавно отобрали теленка, и она сильно по нему тосковала. В данный момент всех людей она считала своими врагами (не могу поставить ей это в вину), и когда к ней, гарцуя, подскакал тореадор с красным платком на кончике длинного копья, она вскинула голову и совершенно к месту произнесла: «Му-у-у!» Томми отважно мчался ей навстречу, а Тоби, признав старинную приятельницу, совершенно не возражал, но когда копье с хлопком опустилось Зорьке на спину, и корова, и ослик пришли в ужас и негодование. Тоби с возмущенным криком взвился на дыбы, а Зорька грозно опустила рога.

– Давай еще раз, Том! Ух как она взъярилась, самое то! – выкрикнул Дан, заходя сзади с еще одним удилищем, Джек и Нед последовали его примеру.

Оказавшись в осаде и возмутившись подобному неуважению, Зорька затрусила по полю, причем ее растерянность и испуг нарастали с каждой минутой, ибо, куда ни погляди, перед ней были страшные мальчишки, они улюлюкали и размахивали незнакомыми и очень неприятными кнутовищами. Им-то было весело, а вот ей отнюдь, и в конце концов она потеряла терпение и предприняла совершенно неожиданный маневр: развернулась и ринулась на своего старинного знакомца Тоби, разъярившего ее своим поведением. Бедный неуклюжий Тоби отпрянул с такой поспешностью, что оступился на камушке, после чего конь, тореадор и все их снаряжение полетели на землю неопрятной кучей, а ошалевшая Зорька всем на удивление прыгнула через изгородь и диким галопом помчалась по дороге, мгновенно скрывшись из глаз.

– Лови, хватай, вперед! Бежим! – завопил Дан, со всех ног устремляясь в погоню, ибо Зорька была любимой олдернейской коровой[297] мистера Баэра и Дан прекрасно понимал, что, если с ней что-то случится, ему крепко попадет. Сколько было беготни, догонялок, воплей и пыхтения, пока Зорьку наконец не поймали! Удилища пришлось бросить, Тоби едва с ног не сбился по ходу погони, а мальчики раскраснелись, запыхались и перепугались. Наконец беднягу Зорьку обнаружили в цветнике, куда она спряталась, утомившись от длинной скачки. Взяв веревку вместо повода, Дан повел ее домой, а за ним шагали на диво присмиревшие юные джентльмены, ибо корова была в прискорбном виде: прыгая, она повредила плечо и теперь хромала, глаза ее дико блуждали, а всегда лоснящиеся бока покрылись мокрой грязью.

– Ух и всыплют тебе теперь, Дан, – посулил Томми, который вел измотанного ослика рядом с загнанной коровой.

– Тебе тоже, ты ж помогал.

– Все помогали, кроме Деми, – уточнил Джек.

– Будет нам головомойка, – посулил Нед.

– Говорил я вам: не надо! – воскликнул Деми, крайне удрученный состоянием несчастной Зорьки.

– Старик Баэр меня теперь наверняка выгонит. Ну и ладно, – пробормотал Дан, хотя вид у него был сильно встревоженный.

– Мы за тебя попросим, все сразу, – пообещал Деми, и все его поддержали, за исключением Тюфяка, который надеялся, что вся тяжесть наказания падет на одну виновную голову.

Дан лишь произнес:

– Да мне-то что.

Впрочем, этого обещания он не забыл, хотя и взялся снова сбивать мальчишек с пути при следующей же возможности.

Увидев несчастную животину и выслушав рассказ о происшествии, мистер Баэр не сказал почти ничего – видимо, из страха, что в первый момент наговорит лишнего. Зорьку отвели в ее стойло, а мальчиков до ужина отправили по комнатам. Краткая пауза дала им возможность обдумать случившееся, погадать, каково будет наказание, и представить себе, куда теперь отправят Дана. Он насвистывал у себя в комнате, чтобы кто не подумал, будто ему не все равно, однако, пока он дожидался решения своей судьбы, желание остаться делалось сильнее, ибо он все отчетливее вспоминал уют и добро, которые изведал здесь, а также тяготы и неприкаянность, которые познал в других местах. Он знал, что ему пытаются помочь, и в глубине души испытывал признательность, вот только тяжелая жизнь сделала его жестоким и суровым, подозрительным и необузданным. Он терпеть не мог никаких ограничений, вырывался из них, словно дикий зверек, хотя и знал, что их накладывают ради его же блага, и смутно ощущал, что они ему на пользу. Он уже порешил, что его опять отправят скитаться, бродить по городу, как он бродил почти всю свою жизнь; эта перспектива заставляла его хмурить черные брови и оглядывать уютную комнатку с тоской, которая тронула бы и куда более черствое сердце, чем у мистера Баэра, будь он тому свидетелем. Однако это выражение исчезло без следа, когда добрый профессор вошел в комнату и с обычной своей серьезностью произнес:

– Я все выслушал, Дан, и, хотя ты вновь нарушил правила, я готов дать тебе еще одну попытку, ибо этого хочет матушка Баэр.

Дан густо покраснел, узнав о внезапном избавлении, но ограничился тем, что произнес, как обычно, хмуро:

– Не знал я, что есть правило против боя быков.

– Я никак не мог предположить, что бой быков затеют в Пламфилде, а потому не придумал такого правила, – ответил мистер Баэр, у которого эта отговорка вызвала невольную улыбку. После этого он добавил хмуро: – Однако одно из первых и самых главных наших правил состоит в том, чтобы по-доброму относиться ко всем бессловесным тварям. Я хочу, чтобы в этом доме счастливы были все, чтобы братья наши меньшие чувствовали любовь и доверие и служили нам, мы же будем испытывать к ним любовь и доверие и служить им верой и правдой. Я часто отмечал, что к животным ты относишься лучше, чем другие мальчики, миссис Баэр очень нравится эта твоя черта, ибо, по ее мнению, она говорит о доброте душевной. Но ты нас разочаровал, мы очень расстроены, потому что надеялись, что ты станешь одним из нас. Будем пытаться снова?

Дан смотрел в пол и нервно тискал в пальцах брусок дерева, который обстругивал, когда вошел мистер Баэр, но, услышав, каким доброжелательным тоном был задан этот вопрос, он стремительно поднял глаза и произнес с невиданной доселе почтительностью:

– Да, пожалуйста.

– Прекрасно, тогда тема закрыта, вот только на прогулку ты завтра не пойдешь, как и все остальные мальчики, а кроме того, будешь ухаживать за Зорькой, пока она не оправится.

– Буду.

– Ступай ужинать и старайся изо всех сил, сын мой, больше ради себя, чем ради нас.

После этого мистер Баэр обменялся с Даном рукопожатием, и мальчик отправился вниз: доброта укротила его куда надежнее хорошей взбучки, которую настойчиво рекомендовала Ася.

День-другой Дан очень старался, однако с непривычки скоро устал и вернулся к прежним проказам. В один из дней мистеру Баэру пришлось уехать по делам, поэтому уроки отменили. Мальчики были довольны, резвились до самого вечера, а потом почти все упали в постели и уснули как сурки. У Дана же созрел очередной план, который он раскрыл, когда они с Натом остались вдвоем.

– Гляди! – объявил он, вытаскивая из-под кровати бутылку, сигару и колоду карт. – Я решил поразвлечься, как когда-то с приятелями в городе. У меня есть пиво – от старика со станции, есть и сигара. Можешь за них заплатить, или Томми заплатит – у него денег прорва, а у меня ни цента. Я его тоже приглашаю, хотя лучше сходи ты – тебя-то они не тронут.

– Взрослым это не понравится… – начал было Нат.

– А они не узнают. Папаша Баэр в отъезде, а миссис Баэр занята Тедом, у него круп или что-то в таком духе, она от него не отходит. Мы долго сидеть не будем и шуметь тоже, кому от этого плохо?

– Ася заметит, если мы долго не будем гасить лампу, она всегда замечает.

– А вот и не заметит, я разжился фонарем со шторкой. Он светит неярко, а если услышим шаги, мы его прикроем, – сказал Дан.

Эта идея Нату понравилась – она добавляла романтики всей затее. Он пошел было звать Томми, но тут же просунул голову обратно в дверь:

– А Деми тоже позвать?

– Нет, его я не хочу. Наш Дьякон будет закатывать глаза и читать проповеди, если ему сказать, что мы затеяли. Он наверняка уже дрыхнет, так что ты просто подмигни Тому и двигай назад.

Нат послушался и через минуту вернулся с полуодетым Томми – встрепанным и очень сонным, но, как всегда, готовым поразвлечься.

– Тихо вы тут, я вас сейчас научу первостатейной карточной игре, «покер» называется, – сказал Дан, когда трое гуляк собрались вокруг стола, на котором стояла бутылка, лежали сигара и карты. – Сперва надо выпить, потом «попыхтеть», а после сыграем. Так взрослые мужчины делают, это очень здорово.

Кружка с пивом пошла по кругу, все трое громко причмокивали, хотя ни Нату, ни Томми горький напиток не понравился. Сигара оказалась еще хуже, однако признаться в этом они не решились, а потому каждый затягивался до головокружения или кашля – и, «попыхтев», передавал сигару соседу. Дан был доволен – ему это напомнило старые времена, когда ему время от времени удавалось прибиться к местному отребью. Он пил, курил и старался подражать развязностью своим былым приятелям; и вот, войдя в роль, он начал тихонько сквернословить, чтобы никто не услышал.

– Не смей говорить «черт!». Это плохо! – воскликнул Томми, до того пытавшийся не отставать.

– Да ладно! Не поучай меня, лучше играй; если не ругаться, не так весело.

– Лучше сказать: «Разгрызи меня крот», – заметил Томми, сам придумавший это забавное восклицание и очень им гордившийся.

– Или «Дьявол» – красивее звучит, – добавил Нат, на которого взрослые замашки Дана произвели сильное впечатление.

Дан фыркнул в ответ на эту «дребедень» и принялся объяснять правила игры, приправляя свою речь отъявленными ругательствами. Но вот беда: Томми хотел спать, а у Ната от пива и дыма разболелась голова, так что соображали они туго, игра шла вяло. В комнате было темно – фонарь едва светил; нельзя было ни громко смеяться, ни ходить, потому что в каморке по соседству спал Сайлас, – словом, забава вышла невеселая. А потом Дан вдруг замер и испуганно выкрикнул:

– Кто тут?

И в тот же миг закрыл шторку фонаря. В темноте прозвучал дрожащий голос:

– Я Томми потерял.

А потом стремительно зашлепали босые ноги – шаги удалялись в сторону двери, которая вела из флигеля в основное здание.

– Деми! Сейчас кого-нибудь позовет! Давай в кровать, Том, и ни гугу! – крикнул Дан, сметая со стола все приметы гулянки и срывая с себя одежду, Нат последовал его примеру.

Томми влетел к себе в комнату и нырнул в кровать, где лежал хохоча, пока что-то не обожгло ему руку: он обнаружил, что так и сжимает окурок «разгульной» сигары – именно он ее и курил, когда их прервали.

Сигара почти догорела, и Томми собирался аккуратно ее затушить, но тут послышался голос Нянюшки. Побоявшись прятать сигару в постели – вдруг выдаст, – Томми бросил ее под кровать, потыкав перед тем, чтобы, как он надеялся, загасить окончательно.

Вошли Нянюшка с Деми и очень удивились, увидев румяное личико Томми, мирно покоившееся на подушке.

– Его только что не было: я проснулся и нигде не мог его найти, – стоял на своем Деми, кинувшись к другу.

– Ты какую еще шалость задумал, плохой мальчик? – поинтересовалась Нянюшка, добродушно тряхнув спящего.

В ответ он открыл глаза и кротко пояснил:

– Да я просто сбегал к Нату по одному делу. Уходите, не мешайте, ужасно спать хочется.

Нянюшка подоткнула Деми одеяло и отправилась в соседнюю комнату, где обнаружилось, что оба мальчика мирно посапывают. «Просто мелкая шалость», – подумала она, а поскольку ничего дурного не произошло, она решила не докладывать миссис Баэр – та была занята маленьким Тедди и очень волновалась.

Томми очень хотел спать, он буркнул, чтобы Деми не лез в чужие дела и не задавал вопросов, и через десять минут уже храпел, причем ему бы и в самом страшном сне не приснилось, что происходит у него под кроватью. Сигара не потухла и тлела на соломенной циновке, пока та не вспыхнула; голодные язычки пламени поползли вверх, добрались до покрывала, потом до простыней, а потом и до самой кровати. Томми, выпив пива, спал очень крепко, а Деми оглушило дымом, так что очнулись они, только когда их уже лизал огонь – оба могли запросто сгореть заживо.

Франц засиделся за книгами и, выходя из класса, почуял запах гари; он бросился наверх и увидел дымовой столб, выползавший из левого флигеля. Он не стал тратить время и звать на помощь, сам вбежал в комнату, стащил мальчиков с охваченных огнем кроватей и вылил в пламя всю воду, какую нашел. Пламя присмирело, но не угасло, а мальчики проснулись, покатились кубарем в холодный коридор и тут же заревели во весь голос. Мгновенно примчалась миссис Баэр, а через миг и Сайлас выскочил из своей комнаты с криком: «Пожар!» – да таким, что перебудил весь дом. В коридоре сгрудилась стайка белых гоблинов с перепуганными личиками, в первый момент все онемели от ужаса.

Но миссис Баэр быстро собралась с мыслями, велела Нянюшке заняться ожогами, а Франца и Сайласа отправила вниз за мокрыми простынями – их она бросила на постели, на ковер, на занавески, которые тоже уже занялись, грозя перекинуть пламя на стены.

Почти все мальчики стояли и очумело таращились, только Дан и Эмиль проявили храбрость – таскали воду из умывальной, помогали сдергивать тлевшие занавески.

Беда скоро миновала, миссис Баэр приказала всем ложиться спать, Сайласа оставила следить, чтобы пожар не вспыхнул снова, а сама вместе с Францем отправилась к несчастным погорельцам. Деми отделался одним ожогом и сильным испугом, а у Томми обгорели волосы и была сильно опалена рука – он так и корчился от боли. Деми скоро привели в порядок, и Франц забрал его к себе в постель: добрый юноша успокоил Деми и ласково, почти по-женски, убаюкал. Нянюшка всю ночь просидела с бедным Томми, пытаясь облегчить его страдания, а миссис Баэр металась от Тедди к нему с маслом и бинтами, камфорой и вытяжкой морского лука, время от времени бормоча себе под нос, будто бы мысль эта ее сильно забавляла:

– Вот, знала ведь я, что Томми рано или поздно подожжет дом, – и он его поджег!

Когда на следующее утро мистер Баэр вернулся домой, он застал премилую картину. Томми в постели, Тедди сопит, как дельфин-косатка, миссис Джо едва держится на ногах, а все мальчики возбуждены так, что говорят разом, – они едва ли не силой потащили его обозревать урон. Под его спокойным руководством порядок скоро восстановился: каждый почувствовал, что ему и дюжина возгораний нипочем, каждый с отменным рвением выполнял все задания мистера Баэра.

Утренние занятия отменили, но к середине дня комнату привели в порядок, пострадавших подлечили – появилось время, чтобы спокойно выслушать и рассудить юных преступников. Нат и Томми сознались в своей причастности, они искренне сожалели, что навлекли опасность на милый старый дом и его обитателей. Дан же напустил на себя привычное безразличие и твердил, что ничего такого особенного не случилось.

А надо сказать, что если мистер Баэр чего и не мог терпеть, так это пьянства, азартных игр и сквернословия; он сам бросил курить, чтобы не искушать мальчиков, поэтому его очень огорчило и раздосадовало, что паренек, к которому здесь относились с такой терпимостью, воспользовался его отсутствием и склонил других к этим запретным порокам, да еще и внушил его невинным воспитанникам, что предаваться им – значит быть настоящим мужчиной. Мистер Баэр произнес длинную прочувствованную речь перед всеми мальчиками и в завершение сказал со смесью твердости и сожаления:

– Мне представляется, что Томми достаточно наказан и что шрам на руке долго еще будет ему напоминать, что таких вещей следует сторониться. Нат достаточно напуган, он искренне раскаивается и старается меня слушаться. Но тебя, Дан, извиняли уже не раз, и это не помогло. Я не могу позволить, чтобы твой дурной пример испортил моих мальчиков, не могу тратить время на разговоры с глухим, так что попрощайся с друзьями и скажи Нянюшке, чтобы сложила твои вещи в черный саквояж.

– Ах! А куда вы его отправляете, сэр? – воскликнул Нат.

– В приятное место в деревне, куда мне уже случалось отправлять тех, кто здесь не прижился. Мистер Пейдж – человек добрый, Дану у него будет хорошо, если он станет стараться.

– А он когда-нибудь вернется? – спросил Деми.

– Это только от него зависит, я надеюсь, что да.

После этих слов мистер Баэр вышел из комнаты, чтобы написать письмо мистеру Пейджу, а мальчики окружили Дана, как это делают, если товарищу предстоит отбыть в долгое и опасное путешествие в неведомые страны.

– Знать бы, понравится ли тебе там, – начал Джек.

– Не понравится – сбегу, – равнодушно ответил Дан.

– И куда отправишься? – спросил Нат.

– В море уйду или уеду на Запад, посмотреть на Калифорнию, – ответил Дан с бесшабашным видом, от которого у младших аж занялся дух.

– Не надо! Поживи у мистера Пейджа, а потом возвращайся к нам. Пожалуйста, Дан! – взмолился Нат, страшно переживавший из-за этой истории.

– Да плевать мне, куда я поеду и насколько, и чтоб я провалился, если я сюда еще вернусь. – С такой сердитой речью Дан отправился собирать вещи – все их ему подарил мистер Баэр.

Другого прощания мальчики не дождались: они сидели в сарае и обсуждали произошедшее, когда Дан спустился вниз, а Нату он приказал никого не звать. Тележка уже ждала у двери, миссис Баэр вышла проститься с Даном, и вид у нее был такой грустный, что сердце у паренька дрогнуло и он тихо попросил:

– Можно мне попрощаться с Тедди?

– Конечно, дружок, иди поцелуй его, он будет очень скучать по своему Данни.

Никто не видел выражения лица Дана, когда он склонился над колыбелькой и вгляделся в личико, осветившееся при виде его несказанной радостью, но сам он услышал, как миссис Баэр произнесла с мольбой:

– Может, дадим бедняжке еще одну попытку, Фриц?

Мистер Баэр ответил, как всегда, ровно:

– Дорогая, это неблагоразумно. Пусть едет туда, где никому не причинит вреда, а к нему будут добры; он в должный срок вернется, я тебе обещаю.

– Он единственный мальчик, с которым мы не справились, поэтому мне грустно: я думала, из него получится славный мужчина, несмотря на все его недостатки.

Дан услышал вздох миссис Баэр и уже сам хотел было попросить еще об одной попытке, но его удержала гордость, а потому он вышел с суровым выражением лица, без слов пожал всем руки и уехал вместе с мистером Баэром, а Нат и миссис Джо смотрели им вслед со слезами на глазах.

Через несколько дней пришло письмо от мистера Пейджа – он сообщал, что у Дана все хорошо, это всех обрадовало. Однако через три недели они получили еще одно письмо, сообщавшее, что Дан сбежал и о нем ничего не слышно; все пригорюнились, а мистер Баэр сказал:

– Может, и стоило дать ему еще одну попытку.

На что миссис Баэр рассудительно кивнула и ответила:

– Не переживай, Фриц. Он к нам еще вернется, я в этом уверена.

Но время шло, а Дан не появлялся.

Глава седьмая. Несносная Нан

– Фриц, у меня новая мысль! – воскликнула миссис Баэр, подойдя к мужу как-то раз после уроков.

– Что такое, дорогая?

Он приготовился с интересом выслушать ее новый план, потому что порой миссис Джо приходили в голову настолько прихотливые мысли, что над ними нельзя было не посмеяться, впрочем, по большей части они были вполне здравыми, и муж ее с готовностью брался за их воплощение в жизнь.

– Дейзи нужна подружка, да и мальчикам пойдет на пользу, если здесь появится еще одна девочка: ты же сам говорил, что маленьких мужчин и женщин лучше воспитывать совместно – давно пора претворить твои слова в жизнь. Дейзи они то балуют, то тиранят, у нее от этого портится характер. А кроме того, мальчики должны учиться благовоспитанности и хорошим манерам, а для этого не может быть ничего лучше общества девочек.

– Ты, как всегда, права. Кого же мы возьмем? – спросил мистер Баэр, поняв по глазам жены, что она уже выбрала кандидатуру.

– Маленькую Энни Хардинг.

– Что?! Несносную Нан, как ее называют мальчики? – воскликнул мистер Баэр, немало этим позабавленный.

– Да, она после смерти матери дома безо всякого присмотра, и будет жалко, если такого умненького ребенка испортят служанки. Я уже давно за ней наблюдаю, а на днях встретила в городе ее отца и спросила, почему он не отправляет ее в школу. Он ответил, что отправил бы с радостью, если бы нашел такую же хорошую школу для девочек, как у нас – для мальчиков. Я уверена, он обрадуется, если мы ее пригласим. Давай-ка съездим к ним прямо сегодня и все уладим.

– Неужели у моей Джо мало забот и хлопот, ей еще нужно мучиться с этой сорвиголовой? – изумился мистер Баэр, поглаживая руку, лежавшую у него на предплечье.

– Ну что ты! – возразила матушка Баэр. – Мне это нравится, и с тех пор, как тут завелись мальчишки, я просто счастлива. Видишь ли, Фриц, Нан мне очень по душе, потому что я и сама в детстве была озорницей и прекрасно ее понимаю. Она своевольная, нужно всего лишь научить ее, как смирять свои порывы, и она станет такой же милой, как Дейзи. Нан сообразительная, и, если найти к ней подход, она будет быстро усваивать знания. Я уверена, что строптивая непоседа быстро станет веселым и трудолюбивым ребенком. Я знаю, как с ней обращаться, – помню, как со мной обращалась моя милая матушка, и…

– Если ты добьешься хотя бы половины тех же успехов, будем считать, что ты молодец, – оборвал ее мистер Баэр, пребывавший в стойком заблуждении, что миссис Б. – самая лучшая и очаровательная из всех женщин на свете.

– Лучше не смейся над моим планом, а то я целую неделю буду варить тебе ужасный кофе, то-то же! – воскликнула миссис Джо и потянула его за ухо, как будто одного из мальчиков.

– А у Дейзи волосы дыбом не встанут при виде Нан с ее выходками? – осведомился мистер Баэр, когда Тедди начал карабкаться по его жилету, а Роб – по спине, ибо они оба буквально прилипали к отцу сразу же по окончании уроков.

– Поначалу, может, и да, но Цветику это на пользу. Она становится такой же несносно-благовоспитанной, как Бет, нужно ее расшевелить. Она любит, когда Нан приходит к нам поиграть, так что они помогут друг дружке, сами того не зная. Ах господи, половина педагогической науки состоит в осознании того, что́ дети могут сделать один для другого, и в том, чтобы правильно их свести.

– Надеюсь, у нас не появится нового очага возгорания.

– Бедный мой Дан! Я все не могу себе простить, что отпустила его, – вздохнула миссис Баэр.

Услышав знакомое имя, малыш Тедди, не забывший своего друга, высвободился из рук отца, дотопал до двери, тоскливо поглядел на залитую солнцем лужайку, притопал обратно и объявил, как объявлял всякий раз, когда обманывался в своих ожиданиях:

– Мой Данни скоё пидёт.

– Да уж, стоило его оставить хотя бы ради Тедди, малыш так к нему привязался, и, возможно, его любовь смогла бы сделать то, чего не смогли мы.

– Мне и самому так порой казалось, но Дан дурно действовал на других мальчиков и едва не сжег всю семью – я счел необходимым убрать отсюда этого подстрекателя, по крайней мере на какое-то время, – пояснил мистер Баэр.

– Ужин готов, давайте позвоню в колокольчик. – И Роб сыграл соло на этом инструменте, по ходу чего расслышать собеседника сделалось невозможно.

– Так можно я заберу к нам Нан? – уточнила миссис Джо.

– Да хоть дюжину, если тебе этого хочется, душенька, – ответил мистер Баэр, в добром сердце которого имелся уголочек для каждого заброшенного и неприкаянного ребенка в этом мире.

Когда днем миссис Баэр вернулась из поездки, она еще не успела выгрузить своих малышей, без которых редко отправлялась хоть куда-то, как девочка лет десяти уже выпрыгнула из коляски и помчалась в дом с криком:

– Дейзи, приветик! Ты где там?

Вышла Дейзи – было видно, что она рада видеть гостью, однако лицо ее слегка омрачилось, когда Нан произнесла, все еще пританцовывая, будто ей было не устоять на месте:

– Я тут навсегда останусь, папа мне разрешил, а сундучок мой привезут завтра, потому что нужно постирать и починить вещи, а твоя тетя вот так прямо меня и увезла. Правда здорово?

– Ну конечно. А ты захватила свою большую куклу? – спросила Дейзи, надеясь услышать утвердительный ответ, потому что в последний свой визит Нан буквально опустошила кукольный домик и настояла на том, чтобы умыть гипсовое личико Бланш-Матильды – от этого у бедняжки непоправимо испортился цвет лица.

– Да, ее тоже привезут, – откликнулась Нан с совсем не материнской беспечностью. – А я тебе по дороге колечко сплела – натаскала шерсти из хвоста у Доббина. Хочешь? – И Нан в знак дружбы протянула Дейзи колечко из конского волоса, поскольку при последнем прощании обе дали зарок никогда больше друг с другом не разговаривать.

Дейзи не устояла перед столь дивным приношением, растаяла и пригласила гостью в детскую, однако Нан возразила:

– Нет, я хочу повидать мальчиков и сходить в сарай.

После этого она умчалась прочь, раскачивая свою шляпу на резинке – резинка порвалась, а шляпу бросили в траве на произвол судьбы.

– Привет, Нан! – завопили мальчики, когда гостья ворвалась в их круг и возвестила:

– Я у вас остаюсь.

– Ура! – взревел Томми с изгороди, на которой сидел, – Нан была ему близка по духу, и он предвкушал множество совместных затей.

– Дай-ка мне биту, я не хуже вашего играю, – вызвалась Нан. – Она была ловка в любом спорте, а на тычки и пинки не обращала внимания.

– Мы пока не играем, а кроме того, наша команда и без тебя выиграла.

– А спорим, я тебя обгоню, – тут же объявила Нан, подчеркивая главное свое достоинство.

– Правда обгонит? – спросил Нат у Джека.

– Для девочки она очень быстро бегает, – ответил Джек, глядевший на Нан со снисходительным одобрением.

– Пробовать будешь? – не отставала Нан, которой хотелось продемонстрировать свою ловкость.

– Слишком жарко. – И Томми привалился к изгороди, изображая страшное утомление.

– А чего это с Тюфяком такое? – осведомилась Нан, обведя быстрым взглядом все лица.

– Ему мячом по руке попали, а он чуть что – сразу в рев, – презрительно пояснил Джек.

– А вот я никогда не плачу, даже когда больно, я ж не маленькая, – высокомерно объявила Нан.

– Пф! Да я тебя за две минуты доведу до слез, – вызвался Тюфяк, вставая.

– Ну попробуй.

– Тогда иди нарви пучок крапивы. – Тюфяк указал на пышный куст этого зловредного растения, росший возле изгороди.

Нан будто и не ведала, что крапива кусается, – выдернула ее и с торжеством подняла вверх, хотя боль от ожога была едва терпимой.

– Молодчина! – воскликнули мальчики, ценившие мужество даже в представительницах слабого пола.

Но Тюфяка словно укусила какая-то муха, а не крапива – он решил любой ценой довести Нан до слез, а потому презрительно заявил:

– Еще бы, ты привыкла совать руки куда ни попадя, так что это нечестно. Иди-ка стукнись головой о сарай изо всей силы – поглядим, заревешь ты тогда или нет.

– Не надо, – попытался остановить девочку Нат, ненавидевший любую жестокость.

Но Нан уже помчалась к сараю и ударила в стену головой, точно тараном, да так, что тут же свалилась на землю. Не сокрушенная – хотя в глазах и потемнело, – она поднялась на ноги и решительно заявила, несмотря на гримасу боли на лице:

– Было больно, но я не заплакала.

– Давай еще раз, – сердито потребовал Тюфяк, и Нан обязательно повторила бы, но Нат ее удержал, а Томми, забыв про жару, кинулся на Тюфяка бойцовым петушком, выкрикивая:

– Прекрати, а то полетишь через сарай!

Он так тряс и толкал несчастного Тюфячка, что тот целую минуту не мог сообразить, где у него голова, а где ноги.

– Она сама попросила, – только и сумел он выдавить, когда Томми оставил его в покое.

– А ты ее больше слушай, нельзя так поступать с маленькими девочками, – с упреком произнес Деми.

– Хо! Да поступайте сколько угодно! И никакая я не маленькая, я старше вас с Дейзи, так-то! – вскричала неблагодарная Нан.

– Кто бы тут говорил, Дьякон, ты Цветика каждый день обижаешь! – заявил Командор, как раз появившийся на поле битвы.

– Я ее никогда не обижаю, правда, Дейзи? – Деми повернулся к сестренке, которая причитала над саднящими ручонками Нан и предлагала обмыть водой багровую шишку, стремительно вздувавшуюся у нее на лбу.

– Ты самый лучший мальчик на свете, – без запинки отчеканила Дейзи, добавив, как того требовала правда: – Ты меня иногда обижаешь, но не специально.

– Уберите биты и все остальное и займитесь-ка делом, братцы. На этом корабле – никаких драк, – распорядился Эмиль, любивший покомандовать остальными.

– Ну, как поживаешь, Мэдж Уайлдфайр[298]? – осведомился мистер Баэр, когда Нан вместе с остальными явилась к ужину. – Дай мне правую руку, дитя мое, и веди себя благовоспитанно, – добавил он, когда Нан протянула ему левую ладонь.

– А другая болит.

– Бедная ручка! Откуда у тебя эта сыпь? – спросил мистер Баэр, вытаскивая руку из-за спины Нан, куда та ее засунула с таким видом, что сразу стало ясно: дело тут нечисто.

Прежде чем Нан успела придумать отговорку, Дейзи выложила все как есть, причем Тюфяк пытался по ходу спрятать лицо в миске с молоком и хлебом. Когда рассказ был закончен, мистер Баэр посмотрел на жену, сидевшую на другом конце стола, и произнес – причем глаза его смеялись:

– Это, как мне кажется, история по твоей части, так что вмешиваться я не стану, душенька.

Миссис Джо прекрасно понимала, что он имеет в виду, однако паршивая овечка только сильнее расположила ее к себе своей отвагой, и она произнесла как можно рассудительнее:

– Знаете ли вы, зачем я пригласила Нан приехать к нам?

– Чтобы издеваться надо мной, – пробормотал Тюфяк с набитым ртом.

– Чтобы сделать из вас маленьких джентльменов. Вы, как мне кажется, продемонстрировали, что, по крайней мере, некоторые из вас очень в этом нуждаются.

Тут Тюфяк снова уставился в миску и поднял голову только тогда, когда Деми вызвал всеобщий смех, произнеся в обычной своей медлительно-недоумевающей манере:

– Да как именно, если она такой сорванец?

– В том-то и суть, она нуждается в помощи не меньше вашего, и я рассчитываю, что вы станете подавать ей пример благопристойности.

– А она тоже будет маленьким джентльменом? – поинтересовался Роб.

– Ей бы хотелось, правда, Нан? – добавил Томми.

– Вот и нет, терпеть не могу мальчишек! – огрызнулась Нан, потому что рука у нее все еще горела, и она начинала подумывать, что храбрость свою нужно было проявить как-то поразумнее.

– Мне жаль, что ты терпеть не можешь моих мальчиков, потому что они умеют вести себя достойно и благопристойно, когда захотят. Истинная вежливость – это доброта в словах, делах и чувствах, а добиться этого может всякий, нужно только относиться к другим так, как ты хотел бы, чтобы они относились к тебе.

Миссис Баэр обращалась к Нан, однако мальчики принялись пихать друг друга локтями, – похоже, они приняли намек к сведению, по крайней мере на какое-то время, а потому, передавая масло, говорили «пожалуйста», и «спасибо», и «да, сэр», и «нет, мадам» с необычайными изысканностью и уважительностью. Нан помалкивала, однако сидела смирно и даже не стала щекотать Деми, хотя ей очень этого хотелось: слишком уж благопристойно он выглядел. Кроме того, она, похоже, забыла, что терпеть не может мальчишек, и до самого вечера играла с ними в слова. Было замечено, что по ходу игры Тюфяк не раз и не два позволил ей лизнуть свой леденец, чем, похоже, сумел ее усладить, потому что, уходя спать, она произнесла:

– Когда привезут мою ракетку с воланом, я дам их вам поиграть.

Первый ее вопрос утром звучал так:

– А мой сундучок доставили?

А когда выяснилось, что он ожидается в течение дня, Нан надулась и раскапризничалась, а потом задала трепку своей кукле, страшно удивив Дейзи. Впрочем, маленькая шалунья как-то дожила до пяти вечера, а потом исчезла, причем хватились ее только к ужину, потому что все считали, что она ушла на холмы с Томми и Деми.

– Я видела, как она со всех ног мчалась по дорожке, – сообщила Мэри-Энн, когда внесла заварной пудинг и все тут же обратились к ней с одним вопросом: «Где Нан?»

– Домой сбежала, шалунья! – встревоженно воскликнула миссис Баэр.

– Или на станцию, дожидаться своего багажа, – предположил Франц.

– Не может быть, она дорогу не знает, а если бы и нашла, сундучок ей милю не протащить, – заметила миссис Баэр, думая про себя, что воплощение в жизнь ее новой идеи может оказаться задачей нелегкой.

– Это на нее похоже, – сказал мистер Баэр, надевая на ходу шляпу – он собрался отправиться на поиски, – но тут раздался крик Джека, который стоял у окна, и все поспешили к дверям.

Глазам их предстала мисс Нан, которая волокла здоровенный сундук в полотняном чехле. Она раскраснелась, запылилась и выбилась из сил, но не сдавалась: пыхтя, влезла по ступеням и там со вздохом облегчения сбросила свою ношу, а сама уселась сверху, скрестив натруженные ручки и заметив:

– Не могла я больше ждать, вот и пошла за ним.

– Но ты же не знала дороги! – заметил Томми, остальные же стояли вокруг, восхищаясь смекалкой Нан.

– А я нашла. Я никогда не теряюсь.

– Туда целая миля, ты столько прошла?

– Ну, довольно далеко, но я часто отдыхала.

– А эта штука разве не тяжелая?

– Круглый он, никак толком не ухватишь, мне порой казалось – сейчас руки отвалятся.

– А почему станционный смотритель тебе его отдал? – удивился Томми.

– А я ему ничего не сказала. Он был в этой каморке, где билеты продают, и меня не видел, я забрала сундук с платформы – и ходу.

– Франц, беги скорее сказать старине Додду, что все хорошо, а то он решит, что сундук украли, – распорядился мистер Баэр, хохотавший вместе с другими над невозмутимостью Нан.

– Мы же сказали: не привезут – мы за ним пошлем. В следующий раз лучше подождать, потому что за побеги у нас наказывают. Пообещай, что больше не будешь, иначе я глаз с тебя не спущу, – объявила миссис Баэр, оттирая разгоряченное личико Нан от пыли.

– Я бы и подождала, но папа учит меня никогда ничего не откладывать на потом, вот я и не откладываю.

– Это вопрос спорный. Ладно, тебе причитается ужин, а заодно – воспитательная беседа, – сказал мистер Баэр, слишком позабавленный проделкой юной леди, чтобы по-настоящему на нее сердиться.

Мальчики решили, что проделка – просто класс, и за ужином Нан развлекала их рассказами о своих приключениях: на нее залаяла большая собака, какой-то дядя над ней посмеялся, а тетя угостила пончиком, и шляпа у нее упала в ручей, когда она остановилась попить, потому что совсем притомилась.

– Да, душенька, скучать тебе теперь будет некогда, Томми и Нан любую с ума сведут, – заметил мистер Баэр полчаса спустя.

– Я знаю, что ее не сразу удастся перевоспитать, но она такая сердечная, добрая милочка, что я бы ее любила, даже будь она еще худшей озорницей, – ответила миссис Джо, указывая на веселую стайку, в центре которой стояла Нан – она раздавала свои вещи направо и налево с такой щедростью, как будто сундук ее был бездонным.

Именно благодаря этим счастливым свойствам характера Проказница, как они ее называли, скоро сделалась всеобщей любимицей. Дейзи больше не жаловалась на скуку, поскольку Нан изобретала замечательные игры, а своими шалостями могла потягаться с Томми и забавляла этим всю школу. Она закопала в землю свою большую куклу и забыла ее там на неделю, а вытащив, обнаружила, что та вся покрылась плесенью. Дейзи пришла в отчаяние, Нан же отнесла пострадавшую маляру, который как раз работал в доме, и уговорила выкрасить ее в кирпично-красный цвет и пририсовать вытаращенные черные глаза, а потом нарядила куклу в перья и алую фланель, выдав ей один из свинцовых топориков Неда; превратившись в индейского вождя, бывшая Поппидилла швыряла томагавк во всех остальных кукол и заливала детскую потоками воображаемой крови. Свои новые туфельки Нан отдала девочке-нищенке в надежде, что самой ей позволят ходить босиком, вот только оказалось, что милосердие и комфорт не всегда хорошо совмещаются, так что ей велели спрашивать разрешения, прежде чем раздавать другим свою одежду. Она восхитила всех мальчиков, соорудив пожарное судно из щепки с двумя парусами, пропитанными скипидаром, подожгла их и в сумерках отправила свой кораблик в плавание по ручью. Старого индюка она запрягла в соломенную тележку и заставила с огромной скоростью бегать по дому. Она обменяла свое коралловое ожерелье на четырех несчастных котят, которых мучили какие-то жестокие мальчишки, и много дней ухаживала за ними с материнской заботой, смазывая ранки кольдкремом, выкармливая с кукольной ложечки и скорбя над ними, когда они умерли, – и утешить ее смогла лишь одна из лучших черепах Деми. Она убедила Сайласа сделать ей на руке татуировку якоря, как и у него самого, и еще долго выпрашивала по звездочке на каждой щеке, но на это он не решился, хотя Нан улещивала и уговаривала его, как могла, так что добряк едва не сдался. Она прокатилась на всех живших в доме животных, от крупного жеребца Энди до сердитого хряка – от него ее спасли не без труда. Без раздумий бралась она за все, на что подталкивали ее мальчики, невзирая на опасность, они же никогда не уставали испытывать ее храбрость.

Мистер Баэр предложил им проверить, кто из них сможет лучше учиться, и упражнять свою смекалку и отличную память Нан понравилось не меньше, чем непоседливые ножки и проворный язычок, мальчики же изо всех сил пытались от нее не отставать, ибо Нан продемонстрировала им, что девочки все могут делать не хуже мальчиков, а некоторые вещи даже и лучше. Оценок в школе не ставили, но одобрение мистера Баэра и хвалебная запись миссис Баэр в Книге совести приучили их исполнять свой долг добровольно и по мере сил честно, ибо рано или поздно за это ждало воздаяние. Маленькая Нан быстро привыкла к новой обстановке, радовалась ей, давала понять, что именно это ей и нужно; дело в том, что в саду этом росло множество дивных цветов, вот только они прятались под сорняками, но когда добрая рука начала ласково обихаживать сад, из земли тут же полезли зеленые ростки, обещавшие расцвести пышным цветом под теплыми лучами заботы и любви – лучшего климата для юных душ и сердец в любой части света.

Глава восьмая. Игры и забавы

Поскольку у истории этой нет четкого плана, а задача автора – описать несколько сцен из жизни Пламфилда, чтобы доставить удовольствие некоторым юным особам, в этой главе мы без особой связи расскажем о том, чем обычно занимались мальчики миссис Джо. Должна заверить моих достойных читателей, что бóльшая часть описываемых событий взята из жизни, причем самые невероятные наиболее достоверны; ибо ни один человек, даже наделенный самым живым воображением, не в состоянии придумать ничего и вполовину столь же восхитительного, как проделки и проказы, которые рождаются в непоседливых мозгах маленьких людей.

Дейзи и Деми были большими фантазерами и жили в своем собственном мире, населенном прекрасными или ужасными существами, которым они давали самые невероятные имена и с которыми играли в самые невероятные игры. Одним из этих изобретений был незримый дух по имени Проказница Котомышь, в которого дети верили, которого боялись и которому служили. При других они его упоминали редко, а все обряды проводили без посторонних глаз, однако втайне постоянно думали про него, что придавало этому существу загадочный шарм, крайне нравившийся Деми, любителю эльфов и гоблинов. Проказница Котомышь была большой причудницей и тираншей, и Дейзи служила ей со смесью удовольствия и страха, слепо повинуясь самым абсурдным ее требованиям, исходившим, как правило, из уст Деми, падкого на всякие выдумки. В ритуалах порой участвовали Роб и Тедди, им это страшно нравилось, хотя они не понимали и половины из того, что происходит.

Однажды после уроков Деми прошептал сестре, зловеще качнув головой:

– Днем Котомышь требует нас к себе.

– Зачем? – взволнованно поинтересовалась Дейзи.

– Для жертвопринесения, – торжественно отвечал Деми. – В два часа нужно развести большой костер за большим камнем, принести все наши самые любимые вещи и сжечь! – добавил он, старательно подчеркнув последние слова.

– Ах боженька! Мне так нравятся бумажные куколки, которых мне нарисовала тетя Эми; их теперь нужно сжечь? – воскликнула Дейзи, которой и в голову не приходило отказать незримому тирану в его требованиях.

– Все до единой. А я сожгу свой кораблик, лучший альбом для рисования и всех своих солдатиков, – твердо объявил Деми.

– Ну, тогда ладно, вот только злюка эта Котомышь, если требует самые лучшие наши вещи, – вздохнула Дейзи.

– Жертвопринесение и значит – отдавать то, что любишь, так что придется, – объяснил Деми, которого на эту мысль натолкнул рассказ дяди Фрица про обычаи греков – он говорил об этом со старшими мальчиками после внеклассного чтения.

– А Роба мы тоже возьмем? – осведомилась Дейзи.

– Да, причем он собирается сжечь свою игрушечную деревню, она деревянная, гореть будет отлично. У нас будет огромный костер, посмотрим, как они все пылают, да?

Эта блистательная перспектива утешила Дейзи, и за обедом она рассадила бумажных куколок перед собой – получился прощальный банкет.

В назначенный час жертвенная процессия тронулась в путь, причем каждый нес сокровища, которых возжелала ненасытная Котомышь. Тедди потребовал, чтобы и его взяли тоже, а увидев у остальных в руках игрушки, сунул под мышку одной руки ягненка с пищалкой, а другой – старую Аннабеллу, понятия не имея, какие муки ему предстоит испытать из-за этого идола.

– Вы куда, цыплятки? – осведомилась миссис Джо, когда компания проходила мимо ее двери.

– Поиграть у большого камня. Можно?

– Да, только к пруду не подходите и за Малышом приглядывайте повнимательнее.

– Я всегда приглядываю, – заверила тетушку Дейзи, сноровисто подталкивая вперед своего подопечного.

– А теперь сядьте кругом и не двигайтесь, пока я не скажу. Этот плоский камень – алтарь, я на нем разведу огонь.

Деми развел костерок – он видел, как другие это делают на пикниках. Когда пламя разгорелось, он приказал своим спутникам трижды обойти его, а потом встать кругом.

– Я начну, и, когда мои вещи сгорят, бросайте свои.

С этими словами он торжественно положил в огонь блокнотик с картинками, которые вклеил туда сам, а вслед за этим – старенькую лодочку, после чего несчастные оловянные солдатики один за другим двинулись на гибель. Никто не дрогнул и не отшатнулся, от великолепного командира в красно-желтом до маленького барабанщика, давно уже лишившегося ног, все исчезли в пламени, превратившись в лужицу расплавленного свинца.

– Давай, Дейзи! – возгласил жрец Котомыши, когда его щедрые дары обернулись пеплом, к великому удовольствию всех детей.

– Милые мои куколки, как же с вами расстаться? – запричитала Дейзи, прижимая к себе всю дюжину, – на лице у нее отражалась настоящая материнская скорбь.

– Нужно, – объявил Деми, и, запечатлев на каждой по прощальному поцелую, Дейзи опустила красоток-куколок на угли.

– Позволь мне одну оставить, эту, голубенькую, она такая прелесть! – молила несчастная мамочка, в отчаянии прижимая к себе последнюю.

– Еще! Еще! – раздался устрашающий голос, а затем Деми воскликнул: – Это Котомышь! Нужно отдать ей всех, и побыстрее, а то она нас оцарапает!

Голубая прелестница с ее воланами и розовой шляпкой порхнула в огонь, и от дивной компании остались лишь хлопья гари.

– Расставьте домики и деревья по кругу, пусть сами вспыхнут, тогда получится будто настоящий пожар, – скомандовал Деми, который даже в жертвопринесениях любил разнообразие.

Дети, очарованные этим предложением, расставили домики обреченной деревушки, выложили угли цепочкой по главной улице и сели дожидаться возгорания. Деревня занялась не сразу, поскольку была крашеной, но вот наконец один особенно честолюбивый домик вспыхнул, от него пламя перекинулось на дерево из рода пальм, то свалилось на крышу роскошного особняка, и через несколько минут весь поселок охватило пламя. Его деревянные обитатели стояли чурбачками (каковыми, собственно, и являлись) и наблюдали за уничтожением, а потом и сами вспыхнули и сгорели, не издав ни звука. Прошло некоторое время, прежде чем деревушка обратилась в пепел, и наблюдателям это очень понравилось: они радостно вскрикивали, когда обрушивался очередной домик, плясали дикие индейские пляски, когда загорелся шпиль, а одну несчастную даму-кубышку, припустившую было за околицу, даже бросили в самый жар.

Невероятный успех этой последней жертвы так восхитил Тедди, что он сам швырнул в огонь своего ягненка и, прежде чем тот успел поджариться, водрузил на погребальный костер и бедняжку Аннабеллу. Ей это, понятное дело, не понравилось, и свое недовольство и обиду она выразила способом, немало перепугавшим юного уничтожителя. Аннабелла была обтянута лайковой кожей, а потому не горела, а съеживалась, и это выглядело куда страшнее. Сперва скрючилась одна нога, потом другая, причем – о ужас! – почти как настоящая; после этого куколка в смертном страхе вскинула обе руки, голова сама повернулась на плечах, стеклянные глаза вывалились, и вот, извернувшись напоследок всем телом, бедняжка осела на обугленные руины деревни. Это неожиданное явление всех перепугало, а на Тедди и вовсе навело ужас. Он посмотрел немного, а потом заревел и припустил к дому, вопя во весь голос: «Му-умуля!»

Услышав его крик, миссис Баэр кинулась на помощь, но Тедди только прижался к ней и на своем детском языке лопотал что-то вроде «бедной Белле бойно», «стьясьный огонь» и «все кукойки сгоеи». Мама Джо, страшась непоправимого несчастья, подхватила Тедди и помчалась разбираться, в результате чего и обнаружила верных поклонников Котомыши – они предавались скорби над обугленными останками несчастной куклы.

– Что вы тут учинили? Немедленно рассказывайте! – потребовала миссис Джо, собирая волю в кулак, чтобы выслушать все с терпением, потому что вид у преступников был настолько покаянный, что она заранее им все простила.

Деми без особой охоты растолковал ей суть их игры, и тетя Джо так расхохоталась, что слезы покатились по щекам, ведь дети выглядели такими серьезными, а игра казалась такой абсурдной.

– А я-то думала, что вы достаточно умны, чтобы не играть в такие глупые игры. Вот если бы я завела Котомышь, она бы у меня была хорошая и придумывала бы симпатичные, безопасные игры, а не такие, где нужно разрушать и пугаться. Вы посмотрите, что вы натворили: Дейзи осталась без куколок, Деми – без солдатиков, Роб – без новой деревеньки, я уж не говорю про любимого ягненка Тедди и милую старенькую Аннабеллу. Мне придется все это записать в форме стишка, который раньше печатали на коробках с игрушками:

Парнишки из Голландии игрушки мастерят,

А пареньки из Бостона сломать их норовят.

Только вместо «Бостона» я напишу «Пламфилда».

– Мы больше никогда, никогда не будем! – вскричали раскаявшиеся маленькие грешники, которым стало очень стыдно после этого упрека.

– Это Деми все придумал, – наябедничал Роб.

– Я услышал, как дядя рассказывает про греков: у них были алтари и все такое, вот мне и захотелось того же самого, только никого живого для жертвопринесений у меня не было, поэтому пришлось жечь игрушки.

– Да уж, прямо как история про бобы, – снова засмеялась тетя Джо.

– Расскажите, пожалуйста, – попросила Дейзи, чтобы сменить тему.

– Жила-была одна бедная женщина, а у нее было трое или четверо детей, и она запирала их в комнате, уходя на работу, чтобы с ними ничего не случилось. Однажды она сказала перед уходом: «Детки, смотрите, чтобы малыш не выпал из окна, не играйте со спичками и не подносите бобы к носу». Про последнее дети никогда даже и не думали, но она подала им такую мысль, поэтому, едва она вышла из дому, эти шалунишки набили себе носы бобами – просто чтобы понять, каково это будет, – и, вернувшись домой, она застала их всех в слезах.

– А это было больно? – осведомился Роб, да с таким интересом, что мама сочла необходимым сделать наставительное добавление – иначе в ее семейном архиве наверняка появился бы новый вариант истории про бобы.

– Очень больно, и я это знаю точно, потому что, когда моя мама рассказала мне эту историю, я по глупости пошла и попробовала. Правда, бобов под рукой не оказалось, так что я взяла мелкие камушки и засунула несколько штук в нос. Мне это совсем не понравилось и вскоре захотелось вытащить их обратно, но они не вылезали, а мне было так стыдно сознаваться в своем дурацком поступке, что я проходила с ними много часов, и это было очень больно. Потом нос так распух, что все-таки пришлось сознаться, и мама тоже не смогла их вытащить, так что позвали доктора. Меня посадили на стул и крепко держали, Роб, а доктор своими страшными щипцами тащил камушки, пока они не выскочили. Ох и намучился мой несчастный нос, а еще как все надо мной смеялись! – И миссис Джо удрученно качнула головой, будто бы вновь пережив те же страдания.

На Роба это произвело сильное впечатление, и рада вам сообщить, что он внял маминым словам. Деми предложил устроить бедняжке Аннабелле похороны, и, вдохновившись этой мыслью, Тедди забыл свой испуг. Дейзи через некоторое время тоже утешилась, потому что тетя Эми подарила ей новых куколок, а Проказницу Котомышь, похоже, удовлетворили столь щедрые жертвы, и она больше никого не мучила.

Новая игра, изобретенная Бэнгсом, называлась «Бропы» – она захватила всех. Поскольку это любопытное животное не найдешь ни в одном зоологическом саду (вот разве что дю Шайю[299] совсем недавно привез его из дремучей Африки), расскажу вкратце о его облике и повадках – для самых любознательных. Броп – это крылатое четвероногое с человеческим лицом, юным и жизнерадостным. Когда ходит по земле, оно хрюкает, когда взлетает, пронзительно ухает, иногда встает на задние лапы и начинает разговаривать на правильном английском языке. Шкура его в обычном случае сильно напоминает шаль, иногда красную, иногда синюю, часто клетчатую, и, как ни удивительно, бропы часто меняются шкурами между собой. На голове у бропа рог, очень похожий на бумажный запал для зажигания ламп. Крылья – тоже бумажные, во время полета броп ими хлопает, летает он, как правило, невысоко, при попытке взмыть выше с силой хлопается о землю. Бропы обычно парят над землей, но при этом могут садиться на задние лапы и что-то жевать, вроде как белки. Любимая еда – сухое печенье, не отказывается броп и от яблок, а при недоступности иной пищи может погрызть морковку. Живут бропы в норах, где сооружают себе гнезда, похожие на корзины для белья, – там резвятся маленькие бропы, пока у них не окрепнут крылышки. Этим удивительным животным случается повздорить между собой, и именно в таких случаях они переходят на человеческую речь, обзываются, ревут, бранятся, иногда срывают друг с друга шкуры и рога, обиженно объявляя, что «они так не играют». Те немногие избранные, кому довелось бропов изучать, склонны видеть в них странную смесь обезьяны, сфинкса, птицы Рух и удивительных существ, которых довелось наблюдать знаменитому Питеру Уилкинсу[300].

Игра эта всем страшно нравилась, и малыши скоротали множество дождливых деньков, ползая и порхая по детской, прикидываясь маленькими умалишенными и веселясь до упаду. Надо сказать, одежде, особенно коленям брюк и локтям курточек, игра эта была отнюдь не на пользу, но миссис Баэр, садясь за починку, только приговаривала:

– Все мы иногда занимаемся чепухой, причем не обязательно столь же безобидной. Если бы я умела получать от этого занятия столько же удовольствия, сколько и эти несмышленыши, я бы сама стала бропом.

Нату больше всего нравилось работать в саду и сидеть на иве со своей скрипкой: зеленое гнездышко стало его собственным волшебным мирком, он очень любил туда забираться и выводить разные мелодии, подобно веселой пташке. Друзья называли Ната Певуном, потому что он постоянно напевал, насвистывал или играл на скрипке, и мальчикам не раз случалось отрываться от дела или от игры, чтобы послушать тихий голос его инструмента, который будто бы вел за собой маленький оркестр звуков лета. Птички, похоже, считали его за своего и без всякого страха садились на изгородь или устраивались среди ветвей и следили за ним быстрыми яркими глазками. Малиновки, жившие на соседней яблоне, явно приняли его в добрые соседи, потому что папа охотился за насекомыми у самой его головы, а мама так бесстрашно сидела рядом на голубых яичках, будто мальчик был всего лишь дроздом, скрашивавшим ей унылые часы своей песней. Бурый ручеек бурлил и блестел совсем рядом, пчелы слетались на клевер, рядом то и дело возникало приветливое личико, старый дом гостеприимно тянул к иве свои боковые крылья, и Нат, погрузившись в блаженное состояние покоя, любви и счастья, часами грезил в своем уголке, понятия не имея, какие целительные чудеса с ним происходят.

Был один слушатель, никогда не устававший от его музыки, – для него Нат стал не просто школьным приятелем. Билли очень полюбил лежать у ручья, глядя, как мимо, пританцовывая, плывут листья и клочья пены, и мечтательно вслушиваясь в музыку, доносившуюся с ивы. Он, похоже, считал Ната своего рода ангелом, что явился ему и запел, ибо в мозгу его сохранились обрывки детских воспоминаний, и, похоже, в такие моменты они делались отчетливее. Заметив, как Билли тянется к Нату, мистер Баэр попросил того помочь своими чарами развеять облако, окутавшее этот хрупкий разум. Нат был только рад хоть как-то проявить свою благодарность, а потому неизменно улыбался Билли, когда тот следовал за ним, и позволял невозбранно слушать музыку, – судя по всему, Билли понимал ее язык. «Помогать друг другу» – так звучал главный девиз Пламфилда, и Нат скоро понял, насколько содержательнее делается жизнь, если пытаться ему следовать.

У Джека Форда было свое любимое развлечение – купля-продажа; похоже, он собирался пойти по стопам своего дяди, провинциального купца, который торговал всем понемногу и быстро на всем зарабатывал. Джеку уже доводилось видеть, как в сахар подсыпают речной песок, как разводят водой патоку, в масло подмешивают жир и так далее, – и он в своих занятиях исходил из ложного представления, что в торговле иначе не бывает. Товар у него был иного сорта, но он тщился выручить как можно больше с каждого проданного червя и всегда оказывался в выигрыше, когда продавал товарищам бечевку, ножи, рыболовные крючки и прочую мелочь. У мальчиков для всех были прозвища, и Джека называли Скрягой, но он и ухом не вел – ему было важнее, что старый кисет, в котором он хранил сбережения, становится все увесистее.

Джек завел своего рода аукцион и время от времени распродавал всякое собранное им барахло или помогал товарищам при обмене. У одних он по дешевке приобретал старые клюшки, мячи, шайбы и прочее, подправлял их и продавал за несколько центов другим, причем эти сделки зачастую выходили за пределы Пламфилда вопреки установленным там правилам. Время от времени мистер Баэр пресекал эту торговлю и пытался внушить мальчику, что купеческая сноровка не сводится к тому, чтобы надуть своих соседей. Джеку случалось и прогадать, и это расстраивало его сильнее, чем любой недочет в уроках или поведении, и он вымещал обиду на следующем подвернувшемся ему ни в чем не повинном покупателе. Его «гроссбух» был прелюбопытным документом, а ловкость в обращении с цифрами – изумительной. За это мистер Баэр его хвалил и пытался развить до той же степени его понятия о честности и чести; время от времени, когда оказывалось, что без этих достоинств не обойтись, Джек признавал, что его наставник прав.

Разумеется, мальчики играли и в крикет, и в футбол, однако после захватывающих рассказов об этих играх в бессмертном «Томе Брауне в Регби»[301] слабому женскому перу не стоит замахиваться на нечто большее, чем почтительное упоминание о столь почтенных занятиях.

Эмиль проводил свободное время у реки и пруда и готовил старших мальчиков к лодочным гонкам с городскими мальчиками – те время от времени вторгались на их территорию. Состязание в итоге состоялось, однако закончилось всеобщим кораблекрушением, поэтому говорить о нем вслух было не принято; Командор серьезно помышлял о том, чтобы удалиться на необитаемый остров, ибо люди ему на некоторое время сделались противны. Однако подходящего острова не подвернулось, пришлось остаться среди друзей, и Эмиль утешился тем, что начал строить сарай для лодок.

Девочки предавались обычным для их возраста забавам, приукрашивая их в меру своей живой фантазии. Главная и самая увлекательная их игра называлась «Миссис Шекспир Смит» – название придумала тетя Джо, причем на долю этой дамы выпадали самые замысловатые невзгоды. Роль миссис Ш. С. исполняла Дейзи, а Нан была попеременно то ее дочерью, то соседкой, миссис Проказницей.

Никакому перу не под силу описать приключения двух этих особ, ибо на протяжении нескольких послеполуденных часов в семье их случались рождения, свадьбы, смерти, потопы, землетрясения, торжественные приемы и полеты на воздушных шарах. Энергичные женщины покрывали миллионы миль, облаченные в шляпки и платья, каких еще не видывал ни один смертный, – взгромоздившись на кровать, настегивая кроватные спинки, как строптивых скакунов, подпрыгивая, пока не закружится голова. Обмороки и пожары считались мелкими неприятностями, а время от времени всех для разнообразия жестоко убивали. Нан без устали изобретала все новые положения, а Дейзи со слепым восторгом шла у нее на поводу. Бедняга Тедди частенько становился жертвой обстоятельств, и его приходилось спасать от реальной опасности, ибо дамы, увлекшись, порой забывали, что он не из того же материала, что и их многострадальные куклы. Один раз малыша заперли в чулане, то есть в темнице, и забыли там – девочки убежали играть на улицу. В другой раз его едва не утопили в ванночке, играя в «хитренького китенка». Однажды его в последний момент вынули из петли – он был разбойником, и его надлежало повесить.

Но самым любимым занятием оставался Клуб. Более точного названия у него не было, да он в нем и не нуждался, будучи единственным во всей округе. Учредили его старшие мальчики, а младших иногда допускали к участию в его деятельности, если они хорошо себя вели. Томми и Деми были почетными членами, но им постоянно приходилось покидать заседания в прискорбно ранний час по причине неподвластных им обстоятельств. Заседания Клуба проходили не совсем обычно: собирался он в самых разных местах и в разное время, в нем приняты были очень забавные церемонии и развлечения, а время от времени он бурно прекращал свое существование – однако неизменно возрождался на более крепких основаниях.

В дождливые вечера члены Клуба встречались в классе и проводили время за играми: шахматы, морески[302], триктрак, фехтование, декламация, дебаты или театральные спектакли сугубо трагического содержания. В летние месяцы местом встречи становился сарай, и что именно там происходило, неведомо ни одному непосвященному. В душные вечера заседания проходили у ручья и включали водные упражнения: почтенные джентльмены, в весьма легких одеяниях, сидели в прохладной воде, подобно лягушкам. В таких случаях речи произносились с особым красноречием – они, как говорится, так и лились, но если какие-то утверждения оратора вызывали недовольство слушателей, его обливали холодной водой, чтобы пригасить пыл. На заседаниях присутствовал Франц и умудрялся поддерживать идеальный порядок – несмотря на буйный нрав членов Клуба. Мистер Баэр никогда не вмешивался в работу Клуба и был вознагражден за мудрость и терпимость тем, что время от времени его приглашали на тайные сборища – ему это очень нравилось.

Нан, поселившись в Пламфилде, заявила о своем желании вступить в Клуб, чем вызвала ожесточенные споры среди джентльменов: она раз за разом подавала заявления как в устной, так и в письменной форме, нарушала торжественность обстановки, обзывая действующих членов через замочную скважину, исполняя громкие соло на двери и оставляя оскорбительные надписи на заборах и изгородях, ибо принадлежала к числу «Неукротимых». Когда никто не внял этим призывам, девочки по совету миссис Джо учредили собственный клуб, получивший название «Уют». На его заседания великодушно приглашали тех джентльменов, которых по возрасту не допускали в другой, причем этих избранных так мило развлекали совместными ужинами, новыми играми, придуманными Нан, и прочими приятными занятиями, что старшие мальчики один за другим выразили желание принять участие в этих более элегантных забавах и после длительных обсуждений в конце концов решили предложить обмен любезностями. Членов «Уюта» пригласили украшать своим обществом (в определенные вечера) соперничающее заведение, и джентльмены, к своему изумлению, обнаружили, что присутствие дам никак не стесняет ни беседы, ни развлечения завсегдатаев, – уверяю вас, это справедливо в отношении очень немногих клубов. Дамы откликнулись на предложение мира ответной любезностью и гостеприимством, и оба заведения процветали долго и счастливо.

Глава девятая. Бал Дейзи

Миссис Шекспир Смит имеет честь пригласить мистера Джона Брука, мистера Томаса Бэнгса и мистера Натаниэля Блейка на свой бал, который состоится сегодня в три часа пополудни.

P. S. Пусть Нат принесет свою скрипочку, тогда можно будет потанцевать, а все мальчики должны хорошо себя вести, а то не получат лакомств, которые мы приготовили.

Боюсь, это изысканное приглашение было бы отклонено, не содержи последняя строка постскриптума тонкого намека.

– Они много чего вкусного настряпали, я по запаху понял. Нужно идти, – заявил Томми.

– Можем поесть и сразу улизнуть, – добавил Деми.

– А я никогда не бывал на балах. Что там нужно делать? – поинтересовался Нат.

– Да просто разыгрывать из себя мужчину, сидеть неподвижно с дурацким видом, точно взрослый, а еще танцевать, чтобы девчонки порадовались. А потом мы всё съедим и уйдем при первой же возможности.

– С этим я, пожалуй, справлюсь, – сказал Нат, обдумав слова Томми.

– Напишем, что приняли приглашение, – решил Деми и отправил следующий галантный ответ:

Все будем. Приготовьте побольше еды, пожалуйста. Д. Б., эсквайр.

Дамы очень переживали из-за своего первого бала, поскольку решили, что, если все пройдет хорошо, они потом устроят еще и званый ужин для избранных.

– Тетя Джо любит, чтобы мальчики играли с нами, если они не шалят, так что нужно сделать так, чтобы наши балы им понравились – это им пойдет на пользу, – наставительно рассудила Дейзи, накрывая на стол и тревожно оглядывая приготовленные лакомства.

– Деми и Нат проказничать не будут, а вот Томми обязательно что-нибудь учинит, точно тебе говорю, – откликнулась Нан, покачивая головой над корзиночкой, в которой она раскладывала печенье.

– Ну, тогда я его живо выставлю, – решительно объявила Дейзи.

– На званых приемах так не принято, это невоспитанно.

– Значит, больше никогда его не приглашу.

– Вот это уже лучше. Он ведь расстроится, если его не позовут на ужин, правда?

– Еще как! У нас же будут такие вкусные вещи, правда? Настоящий суп с поваришкой, – она имела в виду поварешку, – и суповой миской, понарошечная индейка, мясной соус и всякие разные гальниры. – Дейзи никак не удавалось выговорить «гарниры», она уже и пытаться перестала.

– Почти три часа, пора переодеваться, – заявила Нан, приготовившая по такому случаю особый наряд, который ей не терпелось надеть.

– Я – мать, поэтому особо наряжаться не стану, – ответила Дейзи, надевая ночной капор, украшенный красной лентой, длинную тетину юбку и шаль; очки и большой носовой платок дополнили туалет – получилась пухленькая розовощекая маленькая матрона.

Нан надела венок из искусственных цветов, старые розовые домашние туфельки, желтый шарф, зеленую муслиновую юбку и взяла веер, перья для которого выщипала из веничка для сметания пыли, а для пущей элегантности – еще и флакон для нюхательной соли без всякой соли.

– Я – дочь, мне положено наряжаться, а еще я должна петь, танцевать и говорить больше, чем ты. Матери только разливают чай и ведут себя благопристойно, сама знаешь.

Внезапно раздался громкий стук, от которого мисс Смит прыгнула в кресло и принялась вовсю обмахиваться веером, а ее маменька выпрямилась на диване, стараясь выглядеть безмятежно и «благопристойно». Маленькая Бесс, приехавшая к ним в гости, исполняла обязанности служанки – она открыла дверь и с улыбкой произнесла:

– Добло пофаловать, фентельмены. Мы фотовы.

Мальчики по такому случаю надели высокие бумажные воротнички, черные цилиндры и перчатки из разных тканей разных цветов – до них додумались в самый последний момент, и ни одной готовой пары не нашлось.

– Наше почтение, мэм, – начал Деми басом – говорить басом было так трудно, что пришлось ограничиваться короткими репликами.

Все пожали друг другу руки и расселись с видом невероятно комичным и при этом столь торжественным, что джентльмены забыли про благопристойное поведение и так и закачались на стульях от хохота.

– Ах, что вы! – воскликнула в ужасе миссис Смит.

– Будете так себя вести – вас никогда больше не пригласят, – добавила мисс Смит, стукнув мистера Бэнгса флаконом, потому что он хохотал громче всех.

– Как тут не смеяться – ты прямо настоящая фурия, – фыркнул мистер Бэнгс с совершенно неприличной искренностью.

– Сам такой, но я же не говорю это вслух, это грубо. Мы его не пригласим на званый ужин, верно, Дейзи? – возмущенно вскричала Нан.

– Давайте лучше потанцуем. Принесли вы скрипку, сэр? – спросила миссис Смит, стараясь сохранять воспитанное выражение лица.

– Она за дверью. – Нат вышел за скрипкой.

– Лучше сперва чаю выпьем, – ничуть не смутившись, продолжал Томми и откровенно подмигнул Деми, напоминая, что чем скорее они налакомятся сладостями, тем скорее можно будет сбежать.

– Нет, к столу потом, а если будете плохо танцевать, то и вовсе ничего не получите, ни кусочка, сэр, – посулила миссис Смит, да так строго, что ее разбушевавшиеся гости сообразили, что она не шутит, и разом сделались крайне благопристойными.

– Я поучу мистера Бэнгса танцевать польку, поскольку сейчас он ее танцует просто ужасно, – добавила хозяйка и глянула на Томми с таким упреком, что он разом присмирел.

Нат провел смычком по струнам, и две пары закружились в двух разных танцах. Дамы танцевали отлично, потому что им это нравилось, а джентльмены старались из несколько более эгоистичных побуждений: они понимали, что лакомства нужно заслужить, и мужественно шли к заветной цели. Когда все запыхались, было получено разрешение отдохнуть; собственно, бедняжка миссис Смит и сама в этом нуждалась, потому что не раз и не два запнулась о длинный подол платья. Юная служанка обнесла их водой с патокой в таких крошечных чашечках, что один из гостей выхлебал целых девять. Называть его имя я не стану, потому что этот легкий напиток так сильно на него подействовал, что, опрокинув девятую чашку, он во всеуслышание поперхнулся.

– А теперь попросите Нан, чтобы она вам сыграла и спела, – обратилась Дейзи к брату; он сильно напоминал сову в своем высоком воротничке, изнутри которого хмуро разглядывал происходившее.

– Прошу вас, мэм, спойте нам, – послушно попросил гость, втайне гадая, где же пианино.

Мисс Смит подплыла к старому секретеру, откинула крышку и, усевшись перед ним, принялась аккомпанировать себе столь бравурно, что старые доски так и задрожали, она же запела прелестную новую песенку, которая начиналась так:

Весело запела

Гитарная струна,

Трубадур спешит домой –

Окончилась война.

Джентльмены так громко аплодировали, что юная леди исполнила еще и «Катятся волны», и «Ты, попрыгунья», и прочие песенные шедевры, пока гости не начали намекать, что пения довольно. Миссис Смит, польщенная похвалами, которые расточали ее дочери, великодушно объявила:

– А теперь выпьем чаю. Рассаживайтесь и ничего не хватайте.

Любо-дорого было посмотреть на то, как почтенная дама председательствовала за столом, с какой кротостью сносила она мелкие неурядицы. Лучший пирог хлопнулся на пол, когда она попыталась разрезать его совсем тупым ножом, хлеб и масло исчезли со стремительностью, способной ошарашить любую хозяйку, а самое ужасное – сливочный соус оказался настолько жидким, что его пришлось пить, а не вкушать элегантно с помощью новых латунных ложечек.

С прискорбием сообщаю, что мисс Смит повздорила со служанкой из-за самой вкусной булочки, в результате Бесс подбросила в воздух все блюдо и с ревом выскочила за дверь под ливнем падающей на пол сдобы. Ее утешили, усадив за стол и отдав сахарницу в полное ее распоряжение, однако в суматохе пропала целая тарелка оладий – их так и не нашли. А они замышлялись как главное украшение стола, и миссис Смит совершенно вышла из себя, ведь оладьи она пекла лично, и получились они – загляденье. Любая хозяйка дома скажет вам, каково это – лишиться целой дюжины отменных оладий (из муки, соли и воды, с большой изюминкой на каждой, да еще и щедро посыпанных сахаром).

– Это ты их припрятал, Томми, наверняка! – вскричала возмущенная хозяйка, замахиваясь на подозреваемого молочником.

– А вот и нет!

– А вот и да!

– Пререкаться неприлично, – заметила Нан, торопливо поедавшая варенье по ходу этой перепалки.

– А ну, отдавай, Деми, – приказал Томми.

– Врешь ты все, они у тебя в кармане! – рявкнул Деми, задетый этим несправедливым обвинением.

– А давайте отберем. А то Дейзи из-за него плачет, – предложил Нат, которому первый бал показался даже волнительнее, чем он ожидал.

Дейзи уже рыдала, Бесс, как положено хорошей служанке, смешивала свои слезинки со слезами хозяйки, а Нан объявила всех мальчиков на свете «несносной напастью». Среди джентльменов разразилась перебранка: когда двое защитников справедливости стали нажимать на злодея, он укрылся за столом и принялся бомбардировать их похищенными оладьями – из них вышли отличные снаряды, поскольку по твердости они могли поспорить с пулями. Он успешно выдерживал осаду, пока не иссякли боеприпасы, однако, расстреляв последний блин, он вынужден был сдаться: его с воем вытащили за порог и в виде бесславной кучи сгрузили на пол в прихожей. После этого воодушевленные победители вернулись обратно, и, пока Деми утешал несчастную миссис Смит, Нат и Нан собрали оладьи, водрузили на место все изюминки и снова разложили лакомство на блюде, будто ничего и не было. Впрочем, вкус все равно был не тот, ведь сахар-то облетел, так что после нанесенных оладьям обид никто уже не захотел их есть.

– Нам, пожалуй, пора, – вдруг объявил Деми, заслышав на лестнице голос тети Джо.

– Да, пожалуй. – Нат торопливо положил сдобную булочку, которую только что взял.

Но миссис Джо вошла до того, как они успели ретироваться, и юные дамы принялись наперебой повествовать ей о своих огорчениях.

– Больше никаких балов, пока мальчики не исправятся – а именно не сделают для вас чего-то хорошего, – рассудила миссис Джо, кивнув в сторону троих повес.

– Да мы просто пошутили, – начал было Деми.

– А я не люблю шуток, от которых другим грустно. Я тобой недовольна, Деми, – я надеялась, что уж ты-то никогда не станешь дразнить Дейзи. У тебя ведь такая заботливая сестричка.

– Мальчики всегда дразнят сестер, мне Томми сказал, – пробурчал Деми.

– А моим мальчикам это не позволено, так что, если не будете играть мирно, я отправлю Дейзи домой, – решительно рассудила тетя Джо.

Услышав эту страшную угрозу, Деми подскочил к сестренке, а Дейзи торопливо утерла слезы, потому что близнецы даже представить себе не могли большей беды, чем разлука.

– Нат тоже хулиганил, а Томми – сильнее всех, – доложила Нан, опасаясь, что два этих грешника не получат своей доли наказания.

– Мне стыдно, – смущенно пробормотал Нат.

– А мне нет! – выкрикнул Томми в замочную скважину, за которой подслушивал во все уши.

Миссис Джо едва не рассмеялась, однако сумела сдержаться и подчеркнуто произнесла, указывая на дверь:

– Можете идти, мальчики, однако помните, что вам не разрешается играть и разговаривать с девочками до моего особого позволения. Вы не заслуживаете удовольствий, и я их запрещаю.

Невоспитанные джентльмены поспешно ретировались, а снаружи их ждали насмешки и издевки нераскаявшегося Бэнгса, который целых пятнадцать минут не желал иметь с ними ничего общего. Дейзи скоро оправилась от потрясения, горевала только из-за разлуки с братом, а также скорбела о том, как он ранил ее нежное сердечко. Нан весь этот переполох пришелся по душе, и она старательно задирала нос перед всеми троими, особенно перед Томми, который делал вид, что ничего не замечает, и громко заявлял, как он рад, что они избавились от «глупых девчонок». Впрочем, в глубине души он скоро раскаялся в своих опрометчивых поступках, из-за которых его изгнали из приятной компании, и каждый час, проведенный поврозь, лишний раз напоминал ему, как ценит он общество «глупых девчонок».

Остальные сдались еще раньше и очень хотели вернуть былую дружбу – ведь рядом больше не было Дейзи с ее лаской и лакомствами; не было Нан, которая их забавляла и врачевала; а самое главное – не было миссис Джо, с которой дом казался таким светлым, а жизнь – беспечальной. К величайшему их смятению, миссис Джо порешила, что и она – одна из обиженных девочек, и почти не разговаривала с изгоями, проходила мимо них, не глядя, и, похоже, была слишком занята, чтобы выполнять их просьбы. Эта внезапная и глубокая немилость поселила тоску в их душах, потому что, если рядом не было матушки Баэр, солнце садилось в полдень и негде было скрыться от тьмы.

Это неестественное положение вещей продолжалось три дня, а потом джентльмены не выдержали и, убоявшись, что затмение продлится вечно, отправились за помощью и советом к мистеру Баэру.

Есть у меня сильнейшие подозрения, что мистеру Баэру заранее дали наказ о том, как себя вести, если к нему обратятся с подобной просьбой. Никто, однако, этого даже не заподозрил, а он дал мальчикам несколько ценных советов, которые были с благодарностью приняты, а потом претворены в жизнь следующим образом.

Уединившись на чердаке, они посвятили несколько часов, обычно отводившихся под игры, изготовлению некоего таинственного механизма, на который ушло такое количество клейстера, что Ася разворчалась, а девочки изумились. Любопытный нос Нан едва не прищемили дверью, так ей хотелось выяснить, что же там происходит, а Дейзи сидела и страдала, почему им всем нельзя играть вместе, без всех этих дурацких секретов. В среду днем погода стояла ясная, и, многократно проверив, как там солнце и ветер, Нат с Томми куда-то удалились, а потом вернулись с огромным плоским свертком, завернутым во множество газет. Нан едва не умерла от сдерживаемого любопытства, Дейзи едва не расплакалась от досады, и обе так и дрожали от предвкушения, когда Деми проследовал в комнату к миссис Баэр, держа шляпу в руке, и объявил тоном настолько галантным, насколько это возможно для юноши его лет:

– Я вас очень прошу, тетя Джо, не согласитесь ли посмотреть на сюрприз, который мы для вас приготовили? Пожалуйста, он просто отличный.

– Спасибо, мы с удовольствием посмотрим. Только мне придется взять и Тедди, – ответила миссис Баэр с улыбкой, которая приободрила Деми не хуже солнышка после дождя.

– Очень хорошо, мы его возьмем с удовольствием. Для девочек приготовили коляску, а вы не против того, чтобы дойти пешком до вершины Мятного холма, правда же, тетушка?

– Разумеется, нет! Но вы совершенно уверены, что я вам не помешаю?

– Нет, что вы! Нам этого очень хочется, без вас и сюрприз не сюрприз! – с воодушевлением воскликнул Деми.

– Премного благодарна, сэр. – И тетя Джо присела в глубоком реверансе, ибо шутки и забавы любила не меньше всех остальных. – Так, юные леди, не заставляйте джентльменов ждать, шляпы на головы – и вперед. Мне не терпится узнать, что это за сюрприз.

После этих слов поднялась страшная суматоха, и через пять минут всех трех девочек и Тедди втиснули в «корзинку для белья», как они называли легкую коляску, в которую впрягли Тоби. Деми шел во главе процессии, а замыкала ее миссис Джо в сопровождении Кита. Шествие, уж поверьте мне, было более чем впечатляющее, потому что Тоби на голову надели султан из перьев, над коляской развевались два флага, у Кита на шее красовался голубой бантик (он едва не свел песика с ума), Деми прицепил на курточку бутоньерку из одуванчиков, а миссис Джо прихватила по такому случаю изящный японский зонтик.

Девочки то и дело прыскали от возбуждения, а Тедди так понравилась поездка, что он то и дело ронял на землю свою шляпу, а когда ее у него отобрали, едва не вывалился сам, будто решив, что и ему нужно хоть что-то предпринять, чтобы позабавить компанию.

Когда они взобрались на холм – «пусто там было, лишь трава колыхалась под ветром», как иногда пишут в сказках, – у детей вытянулись лица. Но тут Деми своим самым внушительным голосом произнес:

– Вылезайте и стойте спокойно, сейчас будет сюрприз.

После этих слов он спрятался за большой камень, над которым вот уже полчаса одна за другой появлялись две мальчишеские головы.

Последовала короткая напряженная пауза, а потом подошли Нат, Деми и Томми, причем у каждого в руке было по новенькому воздушному змею, которые они и вручили трем юным леди. Раздались восторженные крики, однако мальчики заставили их умолкнуть, произнеся – причем лица их так и лучились озорством:

– Это еще не весь сюрприз.

После чего, сбегав за камень, они притащили четвертого змея, и вовсе огромного, на котором было написано крупными желтыми буквами: «Матушке Баэр».

– Мы подумали, вам тоже захочется, потому что вы на нас рассердились и приняли сторону девочек, – воскликнули они хором и залились хохотом, ибо стало ясно, что им удалось удивить миссис Джо.

Она захлопала в ладоши и тоже расхохоталась – забава явно пришлась ей по душе.

– Ой, мальчики, какая прелесть! Кто это придумал? – спросила она, беря колоссального змея в руки с не меньшей радостью, чем до того – девочки.

– Дядя Фриц предложил, когда мы задумали делать остальных, сказал, вам понравится, вот мы и постарались, – ответил Деми, сияя от восторга, ведь замысел его удался.

– Дядя Фриц знает мои вкусы. Да, змеи великолепные, а на днях, когда вы пускали своих, нам было очень завидно, верно, девочки?

– Так мы их поэтому вам и сделали! – сознался Томми, который от полноты чувств стоял на голове.

– Давайте запустим, – заявила энергичная Нан.

– А я не умею… – начала было Дейзи.

– Мы тебе покажем, нам самим хочется! – воскликнули в приливе приязни все мальчики, а потом Деми взял змея Дейзи, Томми – Нан, а Нат не без труда убедил Бесс отдать ему своего, голубенького.

– Тетушка, подождите, мы сейчас и вашего запустим! – проговорил Деми, опасаясь вновь утратить расположение миссис Баэр, если оставить ее в стороне.

– Да я тебя умоляю, дитя мое, уж я-то в змеях разбираюсь, а мальчик, чтобы его подкинуть, у меня есть, – добавила миссис Джо, потому что из-за камня выглянул, с улыбкой от уха до уха, профессор.

Он тут же подошел, подбросил большого змея, и миссис Джо припустила с ним, сохраняя благопристойность, дети же стояли и наслаждались этим зрелищем. Змеи один за другим взмыли в небо и поплыли яркими птицами, опираясь на крылья свежего ветерка, ровно дувшего над холмом. Как всем было весело! Беготня, крики, подъем и спуск змеев, их смешные кувырки в воздухе – а еще они тянули бечевку, точно живые, пытаясь вырваться на свободу. Нан была сама не своя от счастья, Дейзи решила, что эта игра почти ничем не хуже кукол, а маленькой Бесс так понравился ее «важушный мей», что она почти не отпускала его в воздух, предпочитая держать на коленях и рассматривать замечательные картинки, написанные вдохновенной кистью Томми. Миссис Джо ее змей понравился несказанно, причем вел он себя так, будто знал, кто его хозяин: прядал к земле в самые неожиданные моменты, цеплялся за деревья, едва не свалился в речку, а в конце взмыл на такую высоту, что превратился в точку среди облаков.

В конце концов все утомились и, привязав змеев к деревьям и изгородям, присели отдохнуть – все, кроме мистера Баэра, который посадил Тедди на плечо и пошел взглянуть на коров.

– Вам когда-нибудь в жизни было так весело? – поинтересовался Нат, когда они разлеглись в траве, жуя стебельки мяты, как ягнята.

– Ни разу с тех пор, как я в последний раз запускала змея, еще в детстве, – отвечала миссис Джо.

– Жаль, что я не был с вами знаком, когда вы были девочкой, с вами, наверное, было очень интересно, – заметил Нат.

– Я, как ни стыдно это признавать, была большой озорницей.

– А мне нравятся озорницы, – вставил Томми, глядя на Нан, которая в ответ на этот комплимент скорчила страшную рожу.

– А почему я вас не помню девочкой, тетушка? Я был еще совсем маленьким? – поинтересовался Деми.

– Еще каким, дружок.

– Наверное, у меня тогда еще память не проснулась. Дедушка говорит, что мозг у нас раскрывается постепенно, значит та часть, которая отвечает за память, у меня еще не раскрылась, когда вы были маленькой, вот я вас и не помню, – рассудил Деми.

– Знаешь, маленький Сократ, этот вопрос лучше задать дедушке, мне он не по уму, – сказала тетя Джо, уходя от ответа.

– Я и задам, он про такое знает, а вы – нет, – высказался Деми, подумав про себя, что в змеях эта компания понимает лучше, чем в сложных вещах.

– Расскажите, что было, когда вы в последний раз запускали змеев, – попросил Нат, потому что миссис Джо рассмеялась, когда об этом вспомнила, а значит, история была интересная.

– Ну, было забавно: я была уже большой, лет пятнадцати, мне было стыдно, и я не хотела, чтобы меня застали за детской забавой. И тогда мы с дядей Тедди втихаря сделали себе змеев и тайком ушли их запускать. Отлично провели время, а потом присели отдохнуть, как вот сейчас, и вдруг услышали голоса и увидели группу юных леди и джентльменов, возвращавшихся с пикника. Тедди ничуть не смутился, хотя и был великоват для таких забав, я же страшно переполошилась, потому что знала: конца-краю не будет насмешкам и пересудам, ведь своими выходками я смущала наших соседей не меньше, чем Нан.

«Что мне делать?» – прошептала я Тедди, поскольку голоса звучали все ближе и ближе.

«Я тебе сейчас покажу», – ответил он и, вытащив ножик, перерезал бечевки. Змеи взмыли в воздух, и когда компания подошла, мы самым благопристойным образом собирали цветочки. Нас ни в чем не заподозрили, а мы потом долго хохотали над тем, как спаслись в самый последний момент.

– А змеи так и улетели, тетушка? – спросила Дейзи.

– Без следа, но я не переживала, потому что твердо решила: подожду-ка я, пока состарюсь, а там опять поиграю со змеями, и, как видите, дождалась, – произнесла миссис Джо и стала притягивать к себе большого змея, потому что уже смеркалось.

– Нам пора идти?

– Мне пора, а то вы все останетесь без ужина, а вас такой сюрприз явно не порадует, цыплятки.

– Правда мы устроили хороший сюрприз? – кротко осведомился Томми.

– Отличный! – ответили ему хором.

– А знаете почему? – спросила миссис Баэр. – Потому что ваши гости вели себя как положено и очень старались ничего не испортить. Вы ведь поняли, что я имею в виду?

– Да, мэм, – выговорили мальчики и смущенно переглянулись, а потом смирно положили змеев на плечи и отправились домой, вспоминая про другое событие, по ходу которого гости вели себя не как положено, из-за чего все и пошло не так.

Глава десятая. Возвращение

Настал июль, подошел сенокос, огородики процветали, и долгие солнечные дни составлялись из приятных часов. Дом с утра до ночи стоял настежь, и мальчики обитали на свежем воздухе, за исключением часов, отведенных под занятия. Уроки были краткими, выходных – множество, поскольку Баэры считали, что физические упражнения развивают крепость тела и скоротечные летние месяцы нужно проводить на свободе. Мальчики сделались румяными, загорелыми, крепкими, ели с отменным аппетитом, мускулистые руки и ноги вырастали из штанин и рукавов, не смолкал смех, и не прекращалась беготня, в сарае и в доме не стихали забавы, прогулки по холмам и долинам состояли из сплошных приключений, и вид процветающих подопечных наполнял таким удовлетворением сердца почтенных Баэров, что я не возьмусь это описать. Для полноты счастья не хватало только одного, однако и эта недостача восполнилась, причем в самый неожиданный момент.

Однажды теплым вечером, когда малыши уже спали, старшие ушли купаться на ручей, а миссис Баэр у себя в гостиной раздевала Тедди, он внезапно закричал:

– Ой, мой Данни! – И указал ручкой на окно, за которым ярко светила луна.

– Нет, лапушка, Данни тут нет, это просто красивая луна, – объяснила мама.

– Нет-нет! В окоське Данни! Тедди его видел! – настаивал разволновавшийся кроха.

– Ну, может быть. – И миссис Баэр поспешила к окну в надежде, что Тедди окажется прав. Однако лицо исчезло, никакого мальчика нигде видно не было; она позвала его по имени, подбежала к входной двери, прихватив Тедди в ночной рубашонке, попросила его позвать тоже – в надежде, что уж на голос малыша будет какой-то отклик. Ни ответа ни привета – и мама с сыном, расстроившись, вернулись обратно в дом. Отвлечь Тедди луной ей не удалось, и, когда его уложили в колыбельку, он то и дело высовывался оттуда и спрашивал, правда ли, что Данни «скоё пидёт».

В конце концов Тедди уснул, старшие тоже угомонились, в доме наступила тишина, и блаженное безмолвие летней ночи нарушало лишь стрекотание сверчков. Миссис Баэр сидела за штопкой – в ее корзинке всегда горой лежали носки с огромными дырами – и думала о пропавшем мальчике. Она уже решила для себя, что Малыш ошибся, и даже не стала тревожить мистера Баэра рассказом об этой фантазии, ведь у него, бедняги, почти не было свободного времени, пока мальчики не улягутся, и теперь он засел писать письма. Шел уже одиннадцатый час, когда миссис Баэр встала, чтобы запереть двери. Она помедлила на ступенях, наслаждаясь красотой ночи, – и тут в копне сена на лужайке мелькнуло что-то белое. Весь день на лужайке играли дети, и, решив, что Нан, как всегда, забыла свою шляпу, миссис Баэр отправилась ее подбирать. Однако, приблизившись, она разглядела, что это не шляпа и не платок, а рукав рубашки, из которого торчит смуглая рука. Миссис Баэр поспешно обогнула копну и обнаружила за ней крепко спавшего Дана.

Он выглядел оборванным, грязным, худым и измученным; одна нога босая, вторая обмотана старой холщовой курткой, которую он снял и использовал в качестве грубой перевязки – нога явно болела. Дан, видимо, хотел спрятаться за копной, но разметался во сне, и рука его выдала. Он вздохнул, что-то пробормотал, а потом, шевельнувшись, издал стон, как будто от боли, и все же не проснулся, – видимо, силы его иссякли.

– Нельзя его тут оставлять, – произнесла миссис Баэр и, наклонившись к мальчику, тихонько позвала его по имени.

Дан открыл глаза, посмотрел на нее, будто на образ из своего сновидения, а потом улыбнулся и дремотно произнес:

– Матушка Баэр, я вернулся.

Его вид и слова тронули ее до глубины души, она подсунула руку ему под голову, приподняла и ласково сказала:

– Я это предчувствовала и очень рада видеть тебя, Дан.

Тут он совсем проснулся и начал озираться, будто бы вспомнил внезапно, где находится, будто бы был не уверен, к нему ли обращено это сердечное приветствие. А потом выражение его лица изменилось, и он произнес с прежней грубоватостью:

– Утром дальше двинусь. Так, решил заглянуть по дороге.

– Может, войдешь, Дан? Ты разве не слышал, как мы тебя зовем? Тедди тебя увидел и разволновался.

– Да я не думал, что вы меня впустите, – ответил он, подхватив небольшой узелок, как будто собрался уйти сразу.

– А ты попробуй, – только и ответила миссис Баэр, вытянув руку и указав на дверь, озаренную приветливым светом.

Шумно выдохнув от облегчения, Дан подхватил крепкую палку и захромал к дому, но внезапно остановился и искательно произнес:

– Мистер Баэр рассердится. Я ж сбежал от Пейджа.

– Он это знает, очень расстроился, однако это не важно. Ты что хромаешь? – спросила миссис Джо, когда он заковылял дальше.

– Перелезал через изгородь, так мне камень упал на ногу, раздробил. Ничего. – Дан как мог скрывал боль, которую явно испытывал при каждом шаге.

Миссис Баэр помогла ему дойти до своей комнаты, там он тут же упал в кресло и опустил голову на спинку, бледный, едва живой от усталости и пережитых тягот.

– Дан, бедняжка! Выпей вот это, а потом поешь немного. Ты дома, и уж матушка Баэр о тебе позаботится.

Ответом ей стал взгляд, полный благодарности, после чего Дан выпил вина, которое она поднесла к его губам, а потом медленно принялся за еду, которой она его угостила. С каждым глотком к нему, похоже, возвращались силы, и вот Дан заговорил, как будто спеша сообщить ей все о своих приключениях.

– Где же ты был, Дан? – поинтересовалась миссис Джо, доставая бинты для перевязки.

– Сбежал-то я месяц с лишним назад. Пейдж – ничего, но уж больно строгий. Мне не понравилось, вот я и уплыл по реке с одним человеком – у него своя лодка. Вот почему никто не понял, куда я девался. Как мы с этим расстались, я пару недель поработал на ферме, но отколотил фермерова сыночка, а фермер за это отколотил меня, потому я сбежал и пришел сюда.

– Пришел пешком?

– Да, фермер мне не заплатил, а просить – не дождется. Зато сыночку его и досталось. – Дан рассмеялся, однако вид у него, когда он оглядывал свою изорванную одежду и грязные руки, был пристыженный.

– Как же ты жил? Надо же – мальчик проделал такой путь один!

– Да неплохо, пока ногу не повредил. Меня подкармливали, ночевал я по сараям, днем шел. Один раз решил срезать и заблудился, если бы не это, дошел бы быстрее.

– Но что же ты собирался делать, если не думал оставаться у нас?

– Очень уж мне хотелось Тедди повидать и вас, а после этого я собирался в город, на старую работу, вот только подустал и заснул в сене. Утром ушел бы, если бы вы меня не нашли.

– А ты об этом жалеешь? – Миссис Джо поглядела на него со смесью радости и упрека, а потом встала на колени, чтобы осмотреть его больную ногу.

Дан зарделся и, не отводя глаз от тарелки, произнес совсем тихо:

– Нет, мадам, я рад, я хотел остаться, но боялся, что вы…

Он не закончил – миссис Баэр прервала его сочувственным восклицанием: она увидела, как серьезно травмирована его нога.

– Давно это случилось?

– Три дня назад.

– И ты шел в таком состоянии?

– У меня была палка, а еще я обмывал ее в каждом ручье. Одна женщина дала мне тряпку для перевязки.

– Нужно, чтобы мистер Баэр немедленно осмотрел твою ногу и обработал. – Миссис Джо поспешила в соседнюю комнату, причем дверь прикрыла неплотно, чтобы Дан слышал их разговор.

– Фриц, мальчик вернулся.

– Который, Дан?

– Да, Тедди увидел его в окне и позвал, но он спрятался за копной на лужайке. Я его только что там обнаружила – он крепко спал, чуть живой от усталости и боли. От Пейджа он сбежал месяц назад и с тех пор шел обратно к нам. Делает вид, что не хотел, чтобы мы его увидели, якобы собирался попасть в город, на старую работу, а к нам только заглянул. Однако мне совершенно очевидно, что поддерживала его одна только надежда, что мы впустим его, и теперь он ждет твоего решения: простишь ли ты его и позволишь ли остаться?

– Он сам это сказал?

– Это сказали его глаза, а когда я его разбудила, он произнес, будто потерявшееся дитя: «Матушка Баэр, я вернулся». Мне не хватило суровости его бранить, я просто привела его в дом, точно заблудшую овечку, вернувшуюся в свое стадо. Можно мне его оставить, Фриц?

– Ну разумеется! Для меня это подтверждение, что сердцем мальчик все время был с нами, и теперь я никуда его больше не отошлю, как не отослал бы своего Роба.

Дан расслышал тихий звук – миссис Джо без слов поблагодарила мужа, и за короткую паузу, наступившую вслед, две крупные слезы медленно собрались в глазах мальчика, выкатились наружу и поползли по запыленным щекам. Их никто не видел, ибо он тут же их смахнул, однако, как мне кажется, за этот краткий миг былое недоверие Дана к хозяевам Пламфилда исчезло навсегда, они затронули самые нежные струны его души, и он ощутил горячее желание доказать, что достоин любви и сочувствия, достоин терпения и прощения. Он не сказал ни слова, но всеми силами души дал себе это обещание, с мальчишеским упорством решил его придерживаться и закрепил это решение слезами, которые до того не могли из него исторгнуть ни боль, ни изнеможение, ни одиночество.

– Пойдем посмотри его ногу. Боюсь, травма серьезна, он трое суток шел по жаре, в пыли, обмывал ее водой и бинтовал старой курткой. Говорю тебе, Фриц, этот парнишка на диво силен духом, из него выйдет настоящий мужчина.

– Ради тебя, милая моя энтузиастка, я готов в это поверить: твое упорство не может не увенчаться успехом. Пойду взгляну на этого юного спартанца. Где он?

– У меня в комнате. Только прошу, милый, обращайся с ним ласково, пусть даже он и не ответит тем же. Я убеждена, что именно так мы сможем до него достучаться. Строгость и ограничения на него не действуют, а вот добрым словом и бесконечным терпением можно его укротить – я когда-то и сама была такой же.

– Ну и уж ты никогда не была такой негодницей! – воскликнул мистер Баэр, смеясь, – впрочем, не без некоторого возмущения.

– Я была бунтаркой, хотя и бунтовала по-иному. Я чутьем понимаю, что` именно он сейчас испытывает, знаю, как можно проникнуть ему в душу, сознаю, какие искусы сбивают его с пути. И я рада нашей с ним схожести, потому что это поможет мне помочь ему, и если мне удастся сделать настоящего мужчину из этого запущенного ребенка, будет ясно, что жизнь я прожила не зря.

– Благослови Господь этот труд и помоги той, что его вершит!

Мистер Баэр теперь говорил с той же истовостью, что и жена, а потом они вдвоем отправились к Дану и обнаружили, что он уронил голову на локоть и забылся сном. Впрочем, мальчик тут же поднял глаза и попытался встать, на что мистер Баэр произнес ласково:

– Похоже, в Пламфилде тебе нравится больше, чем на ферме у Пейджа. Что ж, поглядим, может, на сей раз мы справимся лучше.

– Благодарствуйте, сэр, – произнес Дан, пытаясь проявить учтивость, причем далось ему это проще, чем он ожидал.

– Так, посмотрим твою ногу. Ого! Ничего хорошего. Придется завтра вызвать доктора Фирта. Принеси теплой воды, Джо, и старого тряпья.

Мистер Баэр обмыл и забинтовал больную ногу, а миссис Баэр застелила единственную свободную кровать в доме. Стояла она в гостевой комнатке рядом с гостиной – ею пользовались, когда кому-то из мальчиков нездоровилось, потому что так миссис Джо могла не бегать вверх-вниз, а больному было видно, что происходит вокруг. Закончив, мистер Баэр поднял мальчика на руки и отнес в кровать, помог раздеться, уложил на белую простынку и оставил отдыхать после еще одного рукопожатия и отеческого: «Спокойной ночи, сын мой».

Дан тут же провалился в сон и крепко проспал несколько часов, а потом в ноге запульсировала боль, он проснулся и долго крутился в постели, стараясь не стонать, чтобы не разбудить других, ибо был он храбрым мальчиком и боль терпел, как настоящий «маленький спартанец» – подходящее прозвище дал ему мистер Баэр.

У миссис Джо была привычка перед сном обходить двор, запирать окна, если дул студеный ветер, натягивать москитную сетку над Тедди и заглядывать к Томми, который иногда ходил во сне. Она просыпалась от малейшего шума, ей часто грезились разбойники, коты и пожары, дверь в свою комнату она не закрывала, а потому до ее чутких ушей быстро долетели тихие постанывания Дана, и она мгновенно вскочила с постели. Он как раз в отчаянии колотился о горячую подушку, но тут в коридоре мелькнул свет, и в комнату прокралась миссис Джо, похожая на привидение, – волосы свернуты в большой узел на затылке, подол длинного серого халата волочится по полу.

– Болит, Дан?

– Что-то нехорошо, но я не хотел вас будить.

– Я такая сова, вечно летаю по ночам. Да, нога просто горит огнем, нужно заново смочить повязку.

Матушка-сова, захлопав крыльями, улетела, чтобы принести охлажденные бинты и кружку воды со льдом.

– Ах, как хорошо! – вздохнул Дан, почувствовав прикосновение влажной ткани и освежив пересохшее горло.

– Вот и славно, а теперь попробуй поспать и не пугайся, если увидишь меня снова – я буду к тебе заглядывать и брызгать холодной водичкой.

С этими словами миссис Джо нагнулась, перевернула подушку, разгладила простыню – и тут, к величайшему ее удивлению, Дан обхватил ее рукой за шею, притянул к себе и поцеловал, пробормотав с запинкой: «Благодарю вас, мадам», – и слова эти сказали ей больше, чем самая витиеватая речь, ибо торопливый поцелуй и скомканная фраза означали: «Простите меня, я буду очень стараться». Она все поняла, оценила его невысказанное признание и не стала портить его, выражая свое изумление; лишь напомнила себе, что у этого мальчика нет матери, поцеловала смуглую щечку, зарывшуюся в подушку, – щечка будто бы стыдилась только что проявленной нежности, – и вышла, произнеся слова, которые Дан запомнил надолго:

– Ты теперь мне как сын и, если захочешь, сумеешь сделать так, чтобы я этим очень гордилась.

Она снова зашла к нему на рассвете – он спал так крепко, что и не шелохнулся, и явно не почувствовал, как она смачивает повязку, вот только гримаса боли на его лице разгладилась, и оно приобрело выражение полного покоя.

Настало воскресенье, в доме царила такая тишина, что Дан проснулся только к полудню и, оглядевшись, увидел, что в дверь просунулась нетерпеливая мордашка. Он протянул руки, и Тедди промчался через комнату, запрыгнул на кровать и с криком: «Мой Данни пишёл!» – обхватил его ручонками, ерзая от восторга. Потом вошла миссис Баэр и принесла завтрак – ничем не показав, что видит, как Дану неловко за вчерашнюю нежность. Тедди настоял на том, чтобы накормить Дана «зайтаком», и потчевал его, точно младенца: Дан был не слишком голоден, но ему очень понравилось.

А потом прибыл доктор, и бедному спартанцу пришлось нелегко: некоторые косточки на ноге сместились, их пришлось вправлять, и это оказалось так больно, что губы у Дана побелели, а на лбу выступили капли пота, но он ни разу не вскрикнул, только так крепко сжимал руку миссис Джо, что кожа еще долго оставалась красной.

– Обеспечьте мальчику покой как минимум на неделю, вставать ему запрещается. Потом я скажу, можно ли уже передвигаться на костылях или придется еще полежать, – вынес вердикт доктор Фирт, складывая свои блестящие инструменты, которые Дану совсем не понравились.

– Но ведь она потом заживет, да? – уточнил Дан, потому что его встревожило слово «костыли».

– Будем надеяться.

С этими словами доктор удалился, оставив Дана в сильном унынии: хромота – страшное наказание для любого непоседы.

– Не переживай, я отличная сестра милосердия, через месяц будешь бегать не хуже прежнего, – обнадежила его миссис Джо.

Однако Дана терзал страх хромоты, и даже ласки Тедди не могли его развеять; тогда миссис Джо предложила прислать кого-то из мальчиков к нему с визитом и осведомилась, кого именно он хочет видеть.

– Ната и Деми. А еще можно принести мою шляпу? В ней одна штука, которая должна им понравиться. А мой узелок с барахлом вы, наверное, выбросили? – Дан с явной тревогой задал этот вопрос.

– Нет, оставила – я подумала, там может быть что-то ценное, если ты так тщательно его хранил.

И миссис Джо принесла его поношенную соломенную шляпу, набитую жуками и бабочками, а также носовой платок, в который он складывал разные подобранные в дороге диковины: птичьи яйца, аккуратно обложенные мхом, необычные камни и ракушки, мох, а также нескольких небольших крабов, крайне возмущенных тем, что их лишили свободы.

– Можно куда-нибудь посадить этих крабиков? Мы их с мистером Хайдом нашли, они совершенно первоклассные, я хотел бы их оставить и понаблюдать за ними, если вы не против, – сказал Дан, забыв о боли в ноге, и засмеялся, глядя, как крабы ползают и пятятся на одеяле.

– Конечно можно, им подойдет старая клетка Полли. Вот только проследи, чтобы они не откусили Тедди пальчики, пока я за ней хожу. – И миссис Джо убежала, а Дан продолжал радоваться тому, что его сокровища не сочли хламом и не выбросили.

Нат, Деми и клетка появились одновременно, крабов поселили в новый дом, к величайшему восторгу всех мальчиков, – увлекшись этим процессом, они полностью отбросили неловкость, которую в противном случае могли бы почувствовать, начиная разговор с беглецом. Дан пересказал восхищенным слушателям свои приключения, причем куда в больших подробностях, чем Баэрам. После этого он предъявил свою «добычу», описав каждый предмет так красочно, что миссис Джо – она ушла в соседнюю комнату, чтобы им не мешать, – удивилась, заинтересовалась и восхитилась.

«Сколько он всего знает об этих вещах! Как поглощен темой! И какое это на данный момент спасение, ведь книгами он не интересуется, так что занять его, пока он лежит в постели, нечем; зато мальчики смогут приносить ему сколько угодно жуков и камней – и я так рада, что они ему по душе; это полезно и, кто знает, может стать делом его жизни. Если из него вырастет известный натуралист, а из Ната – музыкант, мне будет чем гордиться».

Миссис Джо сидела над книгой и улыбалась, строя эти воздушные замки прямо как в детстве, вот только тогда она мечтала о собственном будущем, а теперь – о будущем других людей, именно поэтому, видимо, многие из ее мечтаний претворились в жизнь, ибо милосердие – отличный фундамент для строительства.

Ната сильнее всего захватили приключения, а вот Деми заинтересовался бабочками и жуками – он буквально впитывал рассказы об их насыщенных событиями жизнях, будто слушал новую прекрасную сказку, ибо рассказывал Дан хотя и незамысловато, но увлекательно, страшно довольный тем, что хоть чему-то может научить маленького философа. Слушателей так заинтересовало повествование о поимке мускусной крысы, шкурка которой была в числе прочих сокровищ, что мистеру Баэру пришлось заглянуть к ним и напомнить Нату и Деми, что пора идти на прогулку. Дан так тоскливо посмотрел им вслед, что папа Баэр предложил отнести его на диван в гостиной – хоть какая перемена обстановки.

Когда Дана устроили и в доме воцарилась тишина, миссис Джо – она сидела рядом, показывая Тедди картинки, – произнесла заинтересованным тоном, кивая на сокровища, которые Дан по-прежнему держал в руках:

– А откуда ты столько всего знаешь про эти вещи?

– Мне они всегда нравились, но знал я очень мало, пока мистер Хайд мне не рассказал. Вы представляете, он живет в лесу, изучает все эти штуки – не припомню, как такой человек называется, – и пишет про лягушек, рыб и все такое. Он одно время гостил у Пейджа и все просил, чтобы я ходил с ним и помогал, мне это страшно нравилось, потому что он чего только мне не рассказывал, он страх какой умный и веселый. Очень бы хотелось с ним опять повидаться.

– Надеюсь на это, – сказала миссис Джо, и Дан так и засветился, разговор настолько его заинтересовал, что он забыл про свою вечную угрюмость.

– Вы знаете, он умеет приманивать птиц, а кролики и белки его совсем не боятся, как будто он просто ствол дерева. Вы когда-нибудь щекотали ящерицу травинкой? – увлеченно продолжал Дан.

– Нет, но с удовольствием бы попробовала.

– А я щекотал, ужасно смешно смотреть, как она переворачивается и вытягивается – ей это очень по душе. У мистера Хайда хорошо получается, а еще он умеет сделать, чтобы змеи слушали его свист, знает, когда какие цветы цветут, и пчелы его не жалят, а еще он замечательно рассказывает про рыб и мух, про индейцев и скалы.

– Похоже, тебе так понравилось с мистером Хайдом, что ты совсем забыл про мистера Пейджа, – лукаво заметила миссис Джо.

– Было дело, мне совсем не хотелось мотыжить и полоть грядки, если можно было ходить по лесу с мистером Хайдом. А Пейдж считал, что тот занимается чепухой, и самого мистера Хайда называл недоумком, потому что тот мог часами, не двигамшись, лежать на месте, наблюдая за птичкой или форелью.

– Лучше сказать «не двигаясь», а не «не двигамшись», так правильнее, – аккуратно поправила его миссис Джо, а потом добавила: – Да, Пейдж – рачительный фермер, ему не понять, что работа натуралиста может быть такой же интересной, да и не менее полезной, чем его собственная. Вот что я тебе скажу, Дан: если тебя интересуют все эти вещи, а мне кажется, что интересуют, я это только поддерживаю и обещаю, что у тебя будет время на их изучение и книги в помощь; но я хочу, чтобы ты сделал еще одну вещь, причем на совесть, в противном случае ты потом пожалеешь, поняв, что приходится все начинать сначала.

– Да, мадам, – кротко произнес Дан, явно напуганный серьезным тоном ее последнего замечания, ибо читать книги он терпеть не мог, однако, судя по всему, твердо решил, что готов изучать все, что она ему предложит.

– Видишь вон тот комодик с двенадцатью отделениями? – таким оказался следующий, неожиданный вопрос.

Дан действительно заметил рядом с фортепьяно старый поставец. Он видел его и раньше и не раз наблюдал, как оттуда достают куски бечевки, гвозди, оберточную бумагу и прочие полезные вещи. Он кивнул, улыбнулся, а миссис Джо продолжила:

– Как считаешь, подойдет этот ящик, чтобы разложить в нем твои камушки, яйца, ракушки и лишайники?

– Еще как, но вряд ли вы позволите набить его «хламом» – так говорил мистер Пейдж! – воскликнул Дан, выпрямляясь и глядя на старенький поставец заблестевшими глазами.

– Я люблю такой «хлам», а если бы и не любила, все равно отдала бы тебе этот поставец, потому что мне дороги детские сокровища и я считаю, что обращаться с ними надо уважительно. Но я собираюсь заключить с тобой, Дан, сделку и надеюсь, что ты честно выполнишь свою часть. Вот тебе поставец с двенадцатью вместительными отделениями, по одному на каждый месяц года, и ты сможешь зарабатывать их себе одно за другим, выполняя полезные для себя задания. Я считаю, что усилия должны вознаграждаться, особенно в детстве, это отличное подспорье: поначалу мы стараемся быть хорошими ради награды, но со временем, при правильном отношении, научаемся делать добро ради самого добра.

– А вы и сама получаете такие награды? – поинтересовался Дан, явно открывший для себя что-то новое.

– Еще бы! Я до сих пор не научилась без них обходиться. Вот только мои награды – не ящики, не подарки и не выходные дни, а совсем другие вещи, которые я люблю ничуть не меньше. Главная моя награда – успехи и достойное поведение моих учеников, и ради нее я согласна трудиться так же усердно, как, надеюсь, ты будешь трудиться ради своего поставца. Делай то, чего делать не хочется, причем делай на совесть, и обретешь сразу два вознаграждения: одно – реальное, которое можно подержать в руке, другое – удовлетворение от честно исполненного долга. Я понятно объясняю?

– Да, мадам.

– А маленькие подспорья нужны всем; вот ты и постараешься добросовестно учить уроки, исполнять свою работу, не обижать других мальчиков и с пользой проводить свободное время. Если мне сообщат, что ты стараешься, или если я и сама увижу это без всяких слов, ибо я быстро подмечаю успехи своих учеников, будем считать, что ты заработал очередное отделение для своих сокровищ. Видишь, некоторые из ящичков уже разделены на четыре части, я попрошу так же разделить и другие: по одной части на каждую неделю; и когда поставец заполнится красивыми и занятными предметами, я буду гордиться этим не меньше тебя, а может, даже и больше, потому что в камушках, мхе и цветистых бабочках я буду видеть претворенные в жизнь добрые устремления, укрощенные пороки и исполненные обещания. Как, попробуем, Дан?

Мальчик ответил ей более чем красноречивым взглядом – из него было ясно, что он понял и оценил ее мысль и слова, хотя и не знает, как выразить свой интерес и свою признательность за такую доброту и заботу. Она угадала смысл этого взгляда и, увидев, как Дан залился краской до корней волос, поняла, что он тронут, а ей этого и хотелось; больше она про их план рассказывать не стала, вместо этого вытянула верхний ящичек, протерла от пыли и поставила на два стула у дивана, деловито произнеся:

– Ну, начнем прямо сейчас, положим твоих замечательных насекомых в надежное место. Смотри, сюда много влезет. Бабочек и жуков я закреплю булавками на стенках, тут им ничего не сделается, а внизу останется место для более тяжелых предметов. Я дам тебе ваты, бумаги и булавок, а ты готовься к новым трудам.

– Но мне пока не выйти и не найти ничего нового, – пожаловался Дан, скорбно посмотрев на свою ногу.

– Это верно. Но ты не переживай, на эту неделю хватит того, что есть, а если попросить мальчиков, уверена, они натащат тебе кучу всякого разного.

– Они не знают, что именно нужно, а потом, лежамши здесь – в смысле лежа, – я не смогу ни работать, ни учиться – и не заработаю ни одного нового ящика.

– Уроки можно учить и здесь, да и чем мне помочь, тоже найдется.

– Правда? – Дан явно удивился и обрадовался.

– Учись проявлять терпение и бодрость, несмотря на боль и скуку. Можешь мне помочь развлекать Тедди, сматывать пряжу, можешь читать мне, пока я шью, – ты много что можешь делать, не наступая на больную ногу, так что время полетит быстро и потрачено будет не зря.

Тут вбежал Деми с большой бабочкой в одной руке и совершенно безобразной маленькой жабой в другой.

– Вот, гляди, Дан, нашел и сразу тебе принес. Правда красавица? – пропыхтел Деми, задохнувшийся от бега.

Увидев жабу, Дан рассмеялся и сказал, что ее посадить некуда, а вот бабочка совершенно великолепная и, если миссис Джо даст ему большую булавку, он прямо сейчас приколет ее к ящику.

– Я не хочу, чтобы она мучилась на булавке. Сперва нужно ее умертвить безболезненно, капелькой камфоры, – предложила миссис Джо, доставая пузырек.

– Я знаю как, потому что мистер Хайд именно так их и убивал, но у меня-то камфоры не было, вот я и использовал булавку. – Дан аккуратно капнул камфоры на головку насекомого, бледно-зеленые крылышки вздрогнули и замерли.

Сразу после этого милосердного умерщвления из спальни долетел возбужденный голосок Тедди:

– Ой, кьябы все вылезли, и большой скусял маеньких!

Деми с тетушкой помчались разбираться и увидели, как Тедди подпрыгивает на стуле, а два крабика поспешно удирают – они вылезли из клетки через прутья. Третий залез на самый верх, явно спасая свою жизнь, ибо внизу происходило нечто одновременно и грустное, и забавное: самый большой краб забрался в уголок, где раньше стояла мисочка Полли, и сидел там, с невозмутимым видом поедая одного из сородичей. Предварительно он оторвал несчастной жертве все клешни, а саму ее перевернул вверх ногами и теперь держал одной клешней возле рта, точно блюдечко, невозмутимо зачерпывая другой клешней, время от времени приостанавливаясь и ворочая глазами навыкате, а также проводя по ним тоненьким язычком и заставляя детей покатываться от хохота. Миссис Джо отнесла клетку в гостиную, чтобы Дан тоже мог посмотреть, а Деми поймал беглецов и посадил под перевернутую умывальную миску.

– Этих придется отпустить, дома их держать не получится, – с явным огорчением сказал Дан.

– Если хочешь, я возьму их себе, только скажи, как с ними обращаться, поживут у меня в аквариуме с черепахами, – рассудил Деми, которому крабы показались даже интереснее, чем любимые его медлительные черепахи.

Дан рассказал ему о повадках и потребностях крабов, и Деми унес их знакомиться с новым домом и соседями.

– Какой же он добрый! – произнес Дан, аккуратно закрепляя первую бабочку, – он вспомнил, что, дабы принести ее сюда, Деми отказался от прогулки.

– Еще бы, ведь другие очень старались сделать его таким.

– У него была родня, его учили, ему помогали, а у меня никого не было, – вздохнул Дан, думая про свое одинокое детство, которое вспоминал очень редко, и смутно ощущая, что не испытал в жизни чего-то очень важного.

– Знаю, дружочек, и поэтому не жду от тебя столько же, сколько от Деми, хотя он тебя и младше. Но мы все будем помогать тебе, как можем, и скоро ты научишься помогать себе сам. Ты ведь не забыл, что говорил тебе папа Баэр, когда ты оказался тут в первый раз, – как нужно стремиться делать добро и просить Бога о помощи?

– Нет, мадам. – Совсем тихо.

– И ты стараешься?

– Нет, мадам. – Еще тише.

– А будешь просить Его каждый вечер, ради меня?

– Да, мадам. – Очень серьезно.

– Для меня это очень важно, и я наверняка пойму, честно ли ты выполняешь свое обещание, ибо эти вещи всегда видны тем, кто в них верит, можно даже не произносить ни слова. А вот тебе занимательная история о мальчике, который повредил ногу еще сильнее, чем ты; почитай, и узнаешь, как мужественно он выносил все свои злоключения.

Она вложила ему в руки замечательную книжечку «Мальчики из Крофтона»[303] и удалилась на час, хотя и заходила время от времени, чтобы Дану не было одиноко. Читать он не любил, но скоро так увлекся, что возвращение других с прогулки стало для него неожиданностью. Дейзи нарвала ему букетик полевых цветов, а Нан потребовала, чтобы ей позволили принести Дану ужин – он лежал на диване, дверь в столовую была открыта, и он видел других мальчиков за столом, а они приветливо кивали ему, уплетая хлеб с маслом.

Мистер Баэр вскоре отнес его в постель, потом притопал Тедди в ночной рубашонке сказать «спокойной ночи» – он-то отправлялся в свое гнездышко рано, как птичка.

– Я хочу сказать молитву вместе с Данни, можно? – попросил он маму, и, получив ее согласие, встал на колени рядом с кроваткой Дана, и, сложив пухлые ладошки, тихо произнес: – Путь Бозенька багосовит всех и помозит мне быть хоёсим.

С этим он удалился, лучась милой сонной улыбкой через мамино плечо.

И вот смолкли разговоры и отзвучали вечерние гимны, а в доме повисла дивная воскресная тишина. Дан лежал без сна в своей милой комнатке, думая новые мысли, ощущая, как новые желания и надежды пробуждаются в его мальчишеском сердце, ибо туда проникли два добрых ангела: любовь и благодарность – и оба приступили к трудам, завершить которые способны лишь время и настойчивость. Истово желая сдержать первое свое обещание, Дан сложил ладони во тьме и тихо прошептал простенькую молитву Тедди:

– Пусть Боженька благословит всех и поможет мне быть хорошим.

Глава одиннадцатая. Дядя Тедди

В течение недели Дан перемещался лишь с кровати на диван; неделя оказалась долгой и мучительной, потому что нога порой сильно болела, бездеятельность тяготила подвижного мальчика, ему очень хотелось на летнее солнышко, а труднее всего было сохранять терпение. Но Дан очень старался, и каждый стремился по-своему ему помочь; в общем, время шло, а наградой Дану стали слова доктора утром в субботу:

– Заживление идет лучше, чем я полагал. Можете дать ему сегодня костыль, пусть немного походит по дому.

– Урра! – завопил Нат и помчался передавать хорошие новости остальным.

Все страшно обрадовались, и после обеда целая толпа зрителей собралась понаблюдать, как Дан ковыляет по прихожей; через некоторое время он присел на крыльцо отдохнуть. Самого его очень радовали внимание и благожелательность, с каждой секундой он все больше расцветал; мальчики пришли с ним поговорить, девочки суетились вокруг с табуретками и подушками, а Тедди присматривал за ним, точно за хрупким беспомощным созданием. Они все еще стояли и сидели на ступенях, когда к воротам подкатил экипаж, оттуда помахали, и Роб, громко закричав: «Дядя Тедди! Дядя Тедди!» – бросился по дорожке со всех своих коротеньких ног. Все мальчики, кроме Дана, наперегонки понеслись открывать ворота, через миг экипаж въехал во двор, и все обступили его, а в середине круга хохотал дядя Тедди, державший на колене свою дочурку.

– Остановите колесницу и дайте Юпитеру сойти, – приказал он и, соскочив на землю, бросился вверх по ступенькам навстречу миссис Баэр – она улыбалась и хлопала в ладоши, как маленькая.

– Как твои дела, Тедди?

– Все хорошо, Джо.

После чего они обменялись рукопожатиями, и мистер Лори передал Бесс в руки ее тетушки, прибавив, когда девочка крепко к ней прижалась:

– Златовласка так по тебе соскучилась, что я сбежал с ней вместе – мне и самому не терпелось тебя повидать. Мы хотели бы часик поиграть с твоими мальчиками, а еще посмотреть, как там поживает «бабушка в старом башмаке, у которой деточек – что воды в реке»[304].

– Я так вам рада! Идите играйте, только не озорничайте, – ответила миссис Джо.

Мальчики столпились вокруг обворожительной гостьи, восхищаясь ее длинными золотистыми волосами, милым платьицем и величавостью, поскольку маленькая «принцесса» – так они ее называли – никому не позволяла себя целовать, а лишь сидела, улыбаясь им свысока и милостиво поглаживая их по волосам белыми ручками. Все ее обожали, особенно Роб, который считал ее чем-то вроде куклы и не решался до нее дотронуться – вдруг сломается, а лишь любовался ею с почтительного расстояния и приходил в восторг от любого знака внимания юной леди. Поскольку она потребовала, чтобы ей незамедлительно показали кухню Дейзи, миссис Джо потащила ее туда, а малыши отправились следом. Остальные, все за вычетом Ната и Деми, побежали смотреть зверинец и огороды: дело в том, что мистер Лори всегда делал полный смотр всему хозяйству и очень расстраивался, обнаруживая какие-то недочеты.

Остановившись на ступенях, он повернулся к Дану и обратился к нему как к старому знакомцу, хотя до тех пор они виделись всего раз-другой:

– Как там нога?

– Лучше, сэр.

– Надоело, небось, сидеть дома?

– Еще бы! – И Дан обратил взгляд на зеленые холмы и леса, куда его так тянуло.

– Тогда давай прогуляемся, пока остальные не вернулись? Карета у меня просторная, удобная, ничем тебе не повредит, а вот свежий воздух пойдет на пользу. Неси подушку и плед, Деми, давай-ка прокатим Дана.

Мальчикам страшно понравился этот замысел, а Дан пришел в настоящий восторг, однако все же спросил с необычной для него учтивостью:

– А миссис Баэр не станет возражать?

– Ни в коем случае, мы с ней уже все порешили.

– Вы об этом не сказали ни слова, так что я не понимаю когда, – полюбопытствовал Деми.

– А мы умеем обмениваться мыслями без всяких слов. Куда лучше, чем телеграф.

– Я понял – с помощью взглядов. Я видел, как вы подняли брови и кивнули на карету, а миссис Баэр рассмеялась и кивнула в ответ, – догадался Нат, который давно уже перестал робеть перед добрым мистером Лори.

– Именно так. Ну, давай же.

Через минуту Дан уже сидел в карете, нога его покоилась на подушке, положенной на противоположное сиденье, и его укутали в плед, таинственным образом прилетевший откуда-то сверху именно в тот миг, когда он понадобился. Деми забрался на облучок рядом с Питером, чернокожим кучером. Нат сел рядом с Даном на почетное место, а дядя Тедди устроился напротив – чтобы следить за ногой, сказал он, на деле же ему хотелось рассматривать лица мальчиков, оба очень счастливые, но такие разные: у Дана – угловатое, смуглое, волевое, у Ната – удлиненное, светлое и несколько безвольное, но очень располагающее за счет кротких глаз и красивого лба.

– Кстати, у меня тут где-то книжка, которая тебе, наверно, понравится, – объявил старший из всех мальчиков и, пошарив под сиденьем, вытащил книгу, при виде которой Дан воскликнул:

– Ого! Ничего себе! А так бывает?

Он переворачивал страницы, разглядывая прекрасные изображения бабочек, птиц и самых разных занятных насекомых – картинки были цветными, как в жизни. Дан так увлекся, что даже забыл поблагодарить, однако мистера Лори это не расстроило, ему довольно было искреннего восторга мальчика и тех восклицаний, которые он издавал, натыкаясь на старых знакомых. Нат смотрел ему через плечо, а Деми повернулся спиной к лошадям и свесил ноги внутрь кареты, чтобы участвовать в разговоре.

Когда они добрались до жуков, мистер Лори вытащил из жилетного кармана какую-то странную штуковину и, положив на раскрытую ладонь, сказал:

– Этому жуку много тысяч лет.

Мальчики начали рассматривать странного жука, сделанного из камня, – серого, с виду очень старого, а мистер Лори рассказывал, что его достали из савана мумии, а до того он долго-долго лежал в знаменитой гробнице. Уловив интерес своих слушателей, он пустился в рассказы о египтянах, о прекрасных, невероятных развалинах, оставшихся после них на берегах Нила, о своем путешествии по могучей реке на ладье с дивными темнокожими гребцами; о том, как он стрелял аллигаторов, видел удивительных животных и птиц, а потом пересек пустыню верхом на верблюде, причем качало на нем, точно в шторм.

– Дядя Тедди почти такой же хороший рассказчик, как и дедушка, – похвалил Деми, когда рассказ был окончен и все стали просить продолжения.

– Спасибо, – скромно ответил мистер Лори, которому сильно польстила похвала Деми, ведь дети в таких случаях – лучшие критики, и всякий, кому удалось им потрафить, может собою гордиться.

– А вот еще пустячок-другой, которые я сунул в карман, когда копался в своих вещах и искал, чем бы таким порадовать Дана.

Дядя Тедди достал отличный наконечник для стрелы и изящное ожерелье из раковин.

– Расскажите нам про индейцев! – попросил Деми, любивший играть в вигвамы.

– Дан про них очень много знает, – добавил Нат.

– Уверен, что больше меня. Расскажи нам что-нибудь. – Вид у мистера Лори был не менее заинтересованный, чем у мальчиков.

– Мне мистер Хайд рассказывал, он у них бывал, умеет говорить по-ихнему и вообще их любит, – начал Дан, которому льстило такое внимание, однако он смущался в присутствии взрослого слушателя.

– А зачем нужна эта нитка с ракушками? – осведомился со своего возвышения Деми.

Остальные тоже начали задавать вопросы, и Дан и глазом не успел моргнуть, как пустился в пересказ того, что слышал от мистера Хайда, когда несколько недель назад они плыли вниз по реке. Мистер Лори слушал внимательно, однако мальчик его занимал куда сильнее, чем индейцы: дело в том, что миссис Джо уже рассказывала ему про Дана, и ему приглянулся непокорный паренек, сбежавший, как когда-то хотел сбежать и он, а теперь слегка укрощенный болью и долготерпением.

– Я вот подумал, что неплохо бы вам было создать собственный музей: там можно будет хранить все интересные и диковинные находки, подарки и поделки. Миссис Джо слишком добра, чтобы жаловаться, но ей не очень по душе, что весь дом забит всяким хламом: в лучшей ее вазе валяются навозные жуки, к задней двери приколочена парочка дохлых летучих мышей, на головы людям падают осиные гнезда, а в каждом углу навалены камни – хоть целую улицу мости. Не много на свете женщин, которые бы такое вынесли, верно?

Поскольку мистер Лори говорил с озорной искоркой в глазах, мальчики рассмеялись и принялись пихать друг друга локтями: было ясно, что кто-то вынес сор из избы – откуда иначе мистеру Лори знать про эти сомнительные сокровища?

– А куда нам их девать? – поинтересовался Деми, скрестив ноги и наклонясь пониже, чтобы принять участие в обсуждении.

– В старый каретный сарай.

– Там крыша течет, да и окон нет, и класть некуда, а еще везде сплошная пыль и паутина, – начал было Нат.

– А вот подожди, мы с Гиббсом его немножко подправим – вот тогда и поглядите. Он приедет в понедельник и все подготовит, а в следующую субботу приеду я, мы всё устроим и заложим основы очаровательного музейчика. Каждый принесет, что у него есть, каждому выделим место, главным хранителем у нас станет Дан, потому что он лучше других понимает в этих вещах, а кроме того, будет ему спокойное и приятное дело, которым он себе не повредит.

– Вот это здорово! – воскликнул Нат, а Дан улыбнулся от уха до уха, не в силах вымолвить ни слова. Он лишь крепче стиснул свою книгу и посмотрел на мистера Лори так, будто считал его одним из величайших благотворителей во всей истории.

– Еще кружок сделать, сэр? – осведомился Питер, когда они оказались у ворот, дважды объехав треугольник длиной в полмили.

– Нет, давайте соблюдать благоразумие, а то нас больше не отпустят. Мне нужно до отъезда обойти службы, взглянуть на каретный сарай и перемолвиться словечком с миссис Джо.

Положив Дана на диван отдыхать и разглядывать новую книгу, дядя Тедди пошел пообщаться с мальчиками, которые разыскивали его по всему дому. Оставив девочек развлекаться наверху, миссис Баэр подсела к Дану, и он принялся взахлеб рассказывать ей про поездку, а тем временем вернулась остальная компания – разгоряченные, пыльные и страшно увлеченные идеей нового музея, – все считали, что это самый гениальный план тысячелетия.

– Мне всегда хотелось основать подобное учреждение, так что начнем, – сказал мистер Лори, присаживаясь на скамеечку у ног миссис Джо.

– Одно ты уже основал. Или как ты назовешь вот это? – И миссис Джо указала на счастливые личики, сгрудившиеся рядом.

– Это я называю многообещающим садом Баэров и горжусь тем, что вхожу в его члены. Знаешь ли ты, что я старший ученик этой школы? – спросил он, поворачиваясь к Дану и ловко меняя тему, потому что терпеть не мог, когда его благодарили за добрые поступки.

– А я думал, Франц! – выпалил Дан, пытаясь понять, о чем идет речь.

– А вот и нет! Я был первым мальчиком, попавшим под надзор миссис Джо, причем таким испорченным, что она до сих пор меня не отпускает, хотя и трудится над моим исправлением уже долгие годы.

– Какая же она, выходит, старая! – наивно произнес Нат.

– Она, понимаешь ли, рано начала. Бедняжка! Когда она за меня взялась, ей было всего пятнадцать лет, а жизнь я вел такую, что просто диву даешься, почему она не постарела, не иссохла и не выбилась из сил. – Мистер Лори посмотрел на миссис Джо и рассмеялся.

– Хватит, Тедди, не смей на себя наговаривать. – И миссис Джо погладила его курчавые темные волосы с обычной своей приязнью, ибо, несмотря ни на что, Тедди так и остался ее милым мальчиком. – Если бы не ты, не было бы никакого Пламфилда. Именно то, как я преуспела с вами, сэр, и дало мне смелости осуществить свои дерзкие мечты. Так что пусть мальчики тебя отблагодарят и назовут новое учреждение «Музеем Лоренса» в честь его основателя. Согласны, мальчики? – добавила она, очень в этот момент напоминая прежнюю непоседу Джо.

– Конечно! Конечно! – закричали ее ученики, бросая в воздух шляпы: дело в том, что хотя они и сняли их, войдя в дом, как того требовали правила, но вешать на стену не спешили.

– Я страшно проголодался. Можно мне печенья? – спросил мистер Лори, когда вопли стихли, а сам он выразил свою признательность грациозным поклоном.

– Деми, сходи попроси у Аси коробку имбирного печенья. Есть в неурочное время у нас не принято, но уж ладно, по такому-то радостному поводу угостимся все, – решила миссис Джо и, когда коробку принесли, принялась щедрой рукой раздавать лакомства, так что скоро все уже сидели кружочком и жевали.

И тут мистер Лори вдруг воскликнул с полным ртом:

– О господи, я забыл бабушкин сверток!

Он помчался в карету и вернулся с загадочным белым пакетом. Когда его открыли, там оказалась целая коллекция зверушек, птиц и других диковин из хрустящего сахарного теста, изысканно подрумяненных.

– Тут по одному на каждого, а в письме сказано, кому что. Их бабушка с Ханной испекли, и я дрожу от одной мысли, как бы мне досталось, если бы я забыл вам их отдать.

Под громкий смех и шутки мистер Лори начал раздавать подарки. Дану – рыбка, Нату – скрипка, Деми – книжка, Томми – монетка, Дейзи – цветок, Нан – обруч (она дважды могла прокатить его по треугольнику без остановок), Эмилю – звезда (он любил задирать нос, потому что занимался астрономией), а Францу – самое лучшее: омнибус, потому что он очень любил править семейным экипажем. Тюфяку достался толстый поросенок, а малышам – птички, кошки и кролики с черными глазами-смородинками.

– А теперь мне пора. Где там моя Златовласка? Если я не вернусь пораньше, ее мама сама сюда примчится, – сказал дядя Тедди, когда исчезла последняя крошка, а я вас уверяю, что произошло это весьма быстро.

Юные дамы успели уйти в сад, и в ожидании, пока Франц их отыщет, Джо и Лори стояли в дверях и разговаривали.

– Как там маленькая Проказница поживает? – осведомился Лори, ибо его очень забавляли шалости Нан и он постоянно поддразнивал Джо по этому поводу.

– Прекрасно, становится все благовоспитаннее и понимает, что вести себя буйно нехорошо.

– А мальчики ее подталкивают к буйствам?

– Да, но я с ней много разговариваю, и в последнее время заметен прогресс. Сам видел, как изящно она пожала тебе руку, как кротко она вела себя с Бесс. Дейзи подает ей хороший пример, и я уверена, что еще несколько месяцев сотворят чудеса.

Тут речь миссис Джо прервало появление Нан – она пулей вылетела из-за угла, следом мчались четверо мальчиков, а в конце поспешала Дейзи с Бесс в садовой тачке. Шляпы свалились, волосы разметались, хлыст так и щелкал, тачка подпрыгивала – они пронеслись мимо в облаке пыли, буйная стайка маленьких сорванцов.

– А, так вот они, твои образцовые деточки! Хорошо, что я не привез миссис Куртис посмотреть, как в твоей школе прививают воспитанникам нравственность и хорошие манеры. Она никогда бы не оправилась после этого зрелища, – заметил мистер Лори, смеясь над преждевременной радостью миссис Джо по поводу успехов Нан.

– Смейся-смейся, а только все у меня получится. Помнится, ты говорил в университете, цитируя какого-то профессора: «Пусть опыт и провалился, принцип от этого не меняется», – заявила миссис Баэр, присоединяясь к общему смеху.

– Боюсь, это Дейзи берет пример с Нан, а не наоборот. Вы посмотрите на мою принцессу! Она совершенно забыла о благопристойности и вопит чуть ли не громче других. Что все это значит, юные леди? – И мистер Лори спас свою дочурку от неминуемой гибели, поскольку все четыре скакуна грызли удила и гарцевали вокруг, она же сидела, сжимая обеими ручками длинный хлыст.

– Мы взапуски бегаем, и я первая! – выкрикнула Нан.

– Я могла бы быстрее, но боялась выронить Бесс! – воспротивилась Дейзи.

– Н-но! Пошли! – подзадорила принцесса и так взмахнула кнутом, что лошади рванули и тут же скрылись из глаз.

– Дитя мое ненаглядное! Прочь от этой невоспитанной шайки, пока они тебя окончательно не испортили. Всего хорошего, Джо! Устрой к моему следующему приезду, чтобы мальчики занимались рукоделием.

– Это им не повредит. И учти, что я не сдаюсь, ибо все мои эксперименты по нескольку раз проваливаются, прежде чем увенчаться успехом. Передай привет Эми и милой моей мумуленьке, – крикнула миссис Джо вслед отъезжавшей карете.

Последнее, что успел рассмотреть мистер Лори, – как она в утешение катает Дейзи в тачке и, судя по всему, страшно этим наслаждается.

Всю неделю не смолкали разговоры про ремонт в каретном сарае, – впрочем, сам ремонт прошел быстро, несмотря на нескончаемые вопросы, советы и вмешательства мальчиков. Старый Гиббс едва не потерял терпение, однако задачу свою выполнил, так что к вечеру пятницы помещение было приведено в порядок, полки поставлены, стены выбелены и в одной из них прорублено окно – через него потоком вливался солнечный свет и открывался прелестный вид на ручей, луга и холмы вдалеке. Над главным входом было выведено красной краской: «Музей имени Лоренса».

Все утро субботы мальчики решали, как украсить музейный зал своими трофеями, и, когда прибыл мистер Лори и привез аквариум – миссис Эми объявила, что он ей надоел, – они пришли в полный восторг.

Весь день они расставляли экспонаты и, закончив бегать, таскать поклажу и стучать молотками, пригласили дам на открытие учреждения.

Помещение было изумительное – просторное, чистое, светлое. За открытым окном покачивал зелеными колокольчиками хмель, в центре зала стоял замечательный аквариум – в воде колыхались изящные водоросли, а между ними поблескивали бока золотых рыбок. По обеим сторонам от окна высились ряды полок, готовых принять новые, пока не найденные диковинки. Высокий поставец Дана поместили у большой двери – ее заперли, а пользовались маленькой. Сверху на поставце красовался занятный индейский идол, ужасно уродливый, но от этого не менее интересный; его прислал старый мистер Лоренс, а с ним – прелестную китайскую джонку[305] под парусом, которой выделили почетное место на длинном столе в середине зала. Сверху, как живая, покачивалась на кольце Полли – она скончалась в почтенном возрасте и была превращена в чучело: ее подарила музею миссис Джо. А вдоль стен чего только не было! Змеиная кожа, большое осиное гнездо, каноэ из бересты, птичьи яйца на нитке, веночки из серого мха с Юга и коробочки хлопчатника. Отдельное место выделили для мертвых летучих мышей, панциря черепахи и страусиного яйца – вкладов Деми, который с большой охотой рассказывал про эти диковинки всем желающим. Камней натащили столько, что включить в экспозицию все не удалось, так что на полках, среди раковин, разместили лучшие, а остальные сложили кучками по углам: пусть Дан рассмотрит на досуге.

Каждый стремился сделать свой вклад, даже Сайлас – он послал к себе домой за чучелом дикого кота, которого убил в юности. Чучело было облезлое, траченное молью, но, если поставить повыше и повернуть выигрышной стороной, оно производило сильное впечатление: желтые глаза горели, а пасть щерилась так натурально, что Тедди затрясся всем телом, когда притопал и принес свое главное сокровище – кокон, чтобы возложить его на алтарь науки.

– Ну разве не красота? А я и не думал, что у нас столько интересных штуковин. Вот моя, правда, отменная? Если брать с посетителей плату, можно неплохо заработать.

Последние слова Джека потонули в шуме и гаме, с которыми члены семьи осматривали музейный зал.

– Этот музей – бесплатный, и, если тут станут зарабатывать, я прикажу замазать мое имя на дверях, – осадил Джека мистер Лори, обернувшись столь стремительно, что мальчик пожалел, что не придержал язык.

– Совершенно согласен! – поддержал его мистер Баэр.

– Речь! Речь! – вступила миссис Джо.

– Не получится, я застенчивый. Лучше сама прочитай им лекцию, тебе не впервой, – откликнулся мистер Лори, отступая к окну и готовясь уносить ноги.

Но миссис Джо перехватила его и сказала, со смехом оглядывая дюжину пар грязных рук:

– Если я и прочту лекцию, то посвящена она будет очищающим химическим свойствам мыла. Ну же, как основатель этого учреждения, ты обязан обратиться к нам с наставлением, а мы обещаем громкие аплодисменты.

Увидев, что выкрутиться он не сможет, мистер Лори посмотрел на висевшую у него над головой Полли, и, похоже, мудрая старая птица вызвала у него прилив вдохновения. Присев к столу, он произнес своим приятным голосом:

– Мне остается отметить только одно, мальчики, а именно: хочу, чтобы это место использовалось не только для удовольствия, но и для пользы. Просто складывать на полки занятные вещицы недостаточно; нужно, чтобы вы читали про свои находки в книгах, а если вам будут задавать вопросы, умели на них отвечать с пониманием сути. Мне когда-то тоже нравились такие штуки, и я с удовольствием про них послушаю, поскольку забыл многое из того, что знал. Да и знал-то я совсем не много, верно, Джо? Вот наш Дан, он знает много историй про птиц, жуков и все такое прочее. Пусть он и занимается музеем, а вы раз в неделю будете читать тут свои сочинения или рассказывать устно про какое-нибудь животное, минерал или растение. Это будет удовольствием для всех нас, а кроме того, вы извлечете из этого много полезных знаний. Что скажете, профессор?

– Прекрасная мысль, и я буду всеми силами помогать мальчикам. Вот только им понадобятся книги по всем этим новым предметам, а у нас их, боюсь, не так много, – начал мистер Баэр с довольным видом, уже составляя в уме захватывающие лекции по своей любимой геологии. – Придется обзавестись специальной библиотекой.

– Как, Дан, книга оказалась полезной? – спросил мистер Лори, указывая на томик, который лежал открытый у одного из шкафов.

– Еще бы! Там написано про многое из того, что я давно хотел знать про насекомых. Я принес ее, чтобы прочитать, как правильно умерщвлять бабочек. Но я книжку накрыл, чтобы не испачкать, – добавил Дан, чтобы даритель не обвинил его в неаккуратности.

– Дай-ка сюда на минутку. – Мистер Лоренс вытащил карандаш и надписал на книге имя Дана, а потом поставил ее на угловую полку, где пока стояло только чучело птицы без хвоста, и прибавил: – Вот и заложена основа нашей музейной библиотеки. Я поищу еще книг, а Деми будет за них отвечать. Где там эти книжицы, которые мы читали в детстве, Джо? «Строение насекомых»[306], или как там ее, – про муравьиные битвы, пчелиных маток и сверчков, которые прогрызают дыры в одежде и крадут молоко, и все в таком духе.

– Дома, на чердаке. Попрошу, чтобы нам их прислали, и мы погрузимся в естественную историю, – с готовностью произнесла миссис Джо.

– А не трудно ли будет писать про такие вещи? – осведомился Нат, который терпеть не мог писать сочинения.

– Поначалу, может, и трудно, но потом вам понравится. Если тебе это кажется трудным – может, попробуешь осветить такой предмет, который задали одной тринадцатилетней девочке: «Беседа Фемистокла, Аристида и Перикла о предстоящем изъятии средств из Делосской лиги для украшения Афин»?[307] – поинтересовалась миссис Джо.

Мальчики застонали от одного только звука этих длинных имен, а джентльмены засмеялись над абсурдностью такого задания.

– И она справилась? – благоговейно поинтересовался Деми.

– Да, но можешь себе представить, каково ей пришлось, – и это притом, что ребенком она была смышленым.

– С удовольствием бы почитал, – вставил мистер Баэр.

– Может, и отыщу, я с ней училась в одной школе. – Вид у миссис Джо сделался настолько лукавый, что все тут же поняли, что это за девочка.

Услышав, какие страшные темы для сочинений существуют на свете, мальчики разом примирились с мыслью о том, что им придется писать про знакомые вещи. Для лекций – так было решено это назвать – выделили середину дня в среду, некоторые предпочли выступать не письменно, а устно. Мистер Баэр пообещал купить папку, в которой будут храниться письменные работы, а миссис Баэр добавила, что станет с большим удовольствием посещать этот курс.

После этого чумазых исследователей отправили умываться, а следом за ними пошел и профессор, пытаясь успокоить Роба, который только что узнал от Томми, что в любой воде полно незримых червячков.

– Мне очень нравится твой план, вот только не переусердствуй со щедростью, Тедди, – сказала миссис Баэр, оставшись с ним наедине. – Ты же знаешь, что после выхода отсюда большинству из них придется рассчитывать только на самих себя, так что приучать их к роскоши неблагоразумно.

– Я обещаю сдерживаться, но дай и мне получить удовольствие. Я иногда просто смертельно устаю от всяких деловых вопросов, и порезвиться с твоими мальчиками для меня – лучшее отвлечение. Кстати, Джо, очень мне по душе этот Дан. Он не высовывается, но глаз у него ястребиный, и, когда ты его окончательно приручишь, он еще станет твоей гордостью.

– Рада, что ты так думаешь. И спасибо, что ты так добр к нему, особенно в этой затее с музеем. Ему будет чем заняться, пока нога не заживет, а у меня появится возможность смягчить и пригладить этого грубоватого бедолагу, а заодно – привить ему любовь к нам. Что натолкнуло тебя на такую прекрасную, полезную мысль, Тедди? – поинтересовалась миссис Баэр, еще раз оглядывая с порога изумительную музейную залу.

Лори взял ее за обе руки и ответил, причем взгляд его вызвал у нее на глазах слезы счастья:

– Джо, милая! Я знаю, каково это – расти без матери, и никогда не забуду, сколько ты и твои родные сделали для меня за все эти годы.

Глава двенадцатая. Поход за черникой

В тот августовский денек гремели жестяные ведрышки, не стихала беготня, постоянно раздавались требования дать чего-нибудь поесть, – мальчики собрались за черникой и переполох подняли такой, будто отправлялись на поиски Северо-Западного прохода[308].

– Так, дружочки, постарайтесь уйти без шума: я позаботилась, чтобы Роб вас не видел, – попросила миссис Баэр, завязывая широкополую шляпу Дейзи и оправляя большой синий передник, надетый на Нан.

Вот только затея не выгорела – Роб услышал шум, решил пойти тоже и самостоятельно подготовился, никак не ожидая отказа. Отряд как раз собирался выступить в поход, и тут из верхних комнат появился наш юный мужчина, облаченный в лучшую свою шляпу, с блестящим ведерком в руке и с довольной улыбкой на физиономии.

– Ах ты ж господи! Сейчас будет сцена, – вздохнула миссис Баэр, которая иногда не без труда справлялась со своим старшим сыном.

– Я готов, – сообщил Роб и занял свое место в ряду с такой непосредственностью, что раскрыть ему правду оказалось делом нелегким.

– Для тебя далековато, лапушка. Останься, развлеки меня, а то я тут совсем одна, – начала было его мама.

– У тебя Тедди есть. Я уже большой и пойду со всеми. Ты говорила, что когда я подрасту, то можно, а я уже подрос, – стоял на своем Роб, хотя его счастливое личико и омрачилось немного.

– Мы идем на большой выпас, туда далеко, нечего тебе с нами тащиться, – заявил Джек, который не очень любил малышей.

– Не буду тащиться, я бегом и не отстану. Мамочка, ну отпусти меня, пожалуйста! Я хочу набрать свое новое ведерко полным и все принесу тебе. Ну пожалуйста, я буду хорошо себя вести! – взмолился Робби, глядя снизу вверх на маму с таким обиженным и расстроенным видом, что у нее сжалось сердце.

– Милый мой, ты устанешь, тебе будет тяжело. Пойдем лучше потом со мной, на целый день, наберем еще больше ягод.

– Да ты никогда не пойдешь, у тебя вечно дела, а мне надоело ждать. Лучше я сам пойду и принесу ягод и тебе, и себе. Я люблю их собирать, и мне уж-жасно хочется набрать полное ведерко! – захныкал Роб.

Это горестное зрелище – крупные слезы падают в новенькое ведерко, грозя наполнить его не черникой, а соленой водой, – тронуло всех присутствовавших дам. Мама погладила несчастного по спинке, Дейзи предложила остаться с ним дома, а Нан заявила с обычной своей решительностью:

– Пусть идет, я за ним присмотрю.

– Ладно бы еще Франц шел с вами, он ответственный. Но он с отцом на сенокосе, а на остальных я не могу до конца положиться, – начала было миссис Баэр.

– Туда очень далеко, – вставил Джек.

– Я бы его отнес, если бы шел, так ведь нет, – вздохнул Дан.

– Спасибо тебе, дружок, но у тебя еще нога не прошла. Вот если бы я сама могла пойти! Погодите-ка, я, похоже, придумала.

И миссис Баэр помчалась вверх по лестнице, размахивая передником.

Сайлас как раз отъезжал от дома на телеге для сена, однако развернулся и тут же дал свое согласие, когда миссис Джо попросила отвезти всех на пастбище, а в пять вечера забрать обратно.

– Вы, конечно, с работой припозднитесь, но это не страшно: заплатим черничными пирогами! – посулила она, зная слабость Сайласа.

Его обветренное смуглое лицо осветилось улыбкой, и он бодро ответил:

– Хо-хо! Ежели вот так вот вам запродаться, миз Баэр, так я оно с радостью!

– Мальчики, я устроила так, что вы можете ехать все вместе, – объявила миссис Баэр, подбегая. Она испытывала сильное облегчение, потому что ей приятно было доставлять удовольствие своим сыночкам, а всякий раз, нарушив безмятежное течение их жизни, она сильно расстраивалась; дело в том, что она верила: даже самые ничтожные замыслы и радости детей должны вызывать у взрослых трепетное уважение, их нельзя ни осмеивать, ни запрещать.

– А меня возьмут? – с надеждой спросил Дан.

– Я прежде всего про тебя и подумала. Будь осторожен, за ягодами не лазай, просто посиди и порадуйся тем замечательным вещам, которые так ловко отыскиваешь, – сказала миссис Баэр, вспомнив, как он вызвался отнести ее сына.

– И я тоже! И я! – распевал Роб, пританцовывая от радости и стуча крышкой о свое драгоценное ведрышко, точно кастаньетами.

– Да, а Дейзи и Нан должны за тобой присматривать. К пяти все выходите к изгороди – за вами приедет Сайлас.

Робби бросился благодарно обнимать маму и пообещал, что привезет все ягодки до последней, ни одной не съест. После этого их погрузили на телегу, на которой возили сено, и она покатила прочь, причем ни одно личико не сияло так радостно, как личико Роба – он устроился между двумя своими временными мамочками, улыбался от уха до уха и махал лучшей своей шляпой. Маме не хватило духу отобрать ее у него в этот праздничный миг.

Как замечательно провели они этот день, несмотря на мелкие неприятности, которые всегда случаются в таких походах! Разумеется, Томми попал в переделку: свалился прямо на гнездо шершней, и его покусали, однако он к такому привык и мужественно терпел боль, пока Дан не посоветовал приложить к укусам сырую землю – она снимет жжение. Дейзи увидела змею и, спасаясь от нее, растеряла половину собранных ягод, однако Деми помог ей заново наполнить ведерко, а после этого некоторое время очень ученым голосом рассуждал о рептилиях. Нед свалился с дерева и порвал курточку на спине, в остальном же остался невредим. Эмиль с Джеком поспорили из-за одного особенно обильного куста, но, пока они препирались, Тюфяк тихо и стремительно обчистил его и сбежал под защиту Дана, у которого выдался просто замечательный день. В костыле он больше не нуждался и бродил по просторному выгону, проверяя ногу на крепость и разглядывая интересные камни и пеньки, знакомых зверушек в траве и насекомых, плясавших в воздухе.

Но из всех приключений этого дня самое захватывающее выпало на долю Нан и Роба – оно надолго осталось в доме одной из излюбленных историй. Тщательно осмотрев местность, выдрав три лоскута из своего платья и расцарапав лицо в барбарисовом кусте, Нан начала наконец собирать ягоды – они блестели на низких зеленых кустиках подобно крупным черным бусинам. Ее ловкие пальцы так и мелькали, однако корзинка наполнялась не так быстро, как ей бы хотелось, а потому она все переходила с места на место, вместо того чтобы тщательно обирать кустик за кустиком, как это делала Дейзи. Роб ходил за Нан – эта непоседа нравилась ему больше, чем усидчивая кузина, а кроме того, ему тоже хотелось собрать самые лучшие и крупные ягодки для мумули.

– Я их все – в ведрышко, а оно не наполняется, и я устал, – объявил Роб, приостановившись и дав отдых своим коротким ножкам. Ему начинало казаться, что черника – это не так здорово, как он думал раньше, потому что солнце припекало, Нан скакала туда-сюда, подобно кузнечику, а ягоды вываливались из ведра почти с той же скоростью, с какой он их туда складывал, – дело в том, что, приподнимая веточки, Роб то и дело его переворачивал.

– В прошлый раз, когда мы сюда приходили, вон за той изгородью ягод было куда больше, а еще там есть пещера – мальчики в ней разжигали костер. Пошли дособираем быстренько, а потом спрячемся в пещере – пусть они нас ищут, – предложила Нан, которой захотелось приключений.

Роб согласился, они перелезли через изгородь, побежали с другой стороны вниз по склону – и скоро скрылись среди камней и подлеска. Ягод было навалом, и вот ведерки их наполнились. Здесь было прохладно, тенисто, а веселый ручеек утолил жажду детишек из своей мшистой чашки.

– Пойдем отдохнем в пещере и поедим, – предложила Нан, очень довольная своими успехами.

– А ты знаешь, где она? – поинтересовался Роб.

– Ну конечно. Я раз сходила – и сразу запомнила. Ты же помнишь, как я забрала свой сундучок?

Роба это убедило, и он покорно последовал за Нан – она вела его по рытвинам и колдобинам и после долгих блужданий доставила в небольшую выемку в скале: обугленный камень показывал, где раньше горел костер.

– Здорово, правда? – сказала Нан, доставая кусок хлеба с маслом, несколько пострадавший от того, что в кармане у юной леди он слипся с гвоздями, рыболовными крючками, камушками и прочими посторонними предметами.

– Да. А они нас скоро найдут? – осведомился Роб, которому в тенистой ложбинке показалось скучно и захотелось к остальным.

– Вот и нет, потому что, услышав их, я спрячусь – будет весело смотреть, как они меня ищут.

– А вдруг они не придут?

– Ну и ладно. Сама домой доберусь.

– А дом разве не далеко? – спросил Роб, глядя на свои ботиночки, намокшие и исцарапанные после длинной прогулки.

– Миль шесть, кажется. – Представления о расстояниях у Нан были смутные, зато вера в свои силы неколебимая.

– А давай пойдем, – почти тут же предложил Роб.

– Я никуда не пойду, пока ягоды не переберу. – И Нан взялась за дело, которое Робу показалось бесконечным.

– Ну вот! А говорила, ты за мной присмотришь, – вздохнул он, когда солнце вдруг одним махом съехало за холм.

– Я и так за тобой изо всех сил присматриваю. Не дуйся, мелкий, через минуту пойдем, – сказала Нан, считавшая пятилетнего Робби младенцем по сравнению с собой, взрослой.

Малыш Роб сидел, встревоженно оглядываясь, и терпеливо ждал, ведь, несмотря на легкие сомнения, он твердо верил в Нан.

– Похоже, скоро ночь настанет, – заметил он как бы про себя, когда его укусил комар, а лягушки в соседнем болоте начали вечерний концерт.

– Ах ты ж господи! Похоже, так и есть. Пошли живее, а то они уедут! – воскликнула Нан, поднимая глаза от работы: она вдруг заметила, что солнце уже закатывается.

– А я час назад рожок слышал. Может, это они нам трубили? – спросил Роб, топая следом за своей вожатой, которая размашисто шагала вверх по склону холма.

– Где именно? – резко остановилась Нан.

– Где-то там. – И Роб указал перемазанным пальчиком в совершенно неверном направлении.

– Тогда пойдем им навстречу. – Нан развернулась и двинулась через кусты, немного встревоженная, потому что коровьих тропок вокруг было множество и она никак не могла вспомнить, по какой именно они пришли.

Они преодолели еще множество рытвин и колдобин, время от времени останавливаясь и вслушиваясь, не затрубит ли рог, но он не трубил, потому что на самом деле был лишь мычанием направлявшейся домой коровы.

– Что-то не припомню эту кучу камней, а ты? – спросила Нан, присев на изгородь, чтобы передохнуть и оглядеться.

– Ничего я не помню, я хочу домой. – Голосок Роба дрогнул, так что Нан быстро обняла его, усадила на землю и сказала как можно увереннее:

– Я и так стараюсь как могу. Ты только не плачь, а как выйдем на дорогу, я тебя понесу.

– А где дорога? – Робби утер слезы, чтобы ее поискать.

– Вон за тем большим деревом. Ты разве не помнишь – это то самое, с которого Нед свалился?

– Да, оно. Может, они нас ждут. Я хочу домой на телеге, а ты? – Робби, просветлев, зашагал на дальний конец пастбища.

– Нет, я лучше пешком, – ответила Нан, совершенно уверенная, что другого выхода все равно нет, и мысленно готовясь к этому.

Они еще долго брели сквозь сгущавшиеся сумерки к новому разочарованию: оказавшись у дерева, они обнаружили, что это не то, на которое лазал Нед, и никакой дороги поблизости нет.

– Мы потерялись? – всхлипнул Роб, в отчаянии прижимая к себе ведерко.

– Так, слегка. Мне просто не видно, в какую сторону дальше, – давай-ка покричим.

Они кричали, пока не охрипли, но ответом стал лишь дружный лягушачий хор.

– Вон там еще одно высокое дерево. Наверное, там и есть дорога, – сказала Нан, у которой душа ушла в пятки, хотя она и храбрилась.

– Я, кажется, больше не могу идти, ботиночки стали тяжелые, мне их не поднять. – Робби, окончательно обессилев, опустился на какой-то камень.

– Тогда будем ночевать здесь. Я не против, главное – чтобы змеи не приползли.

– Я боюсь змей. Я не хочу здесь ночевать. Мамочка! Я не хочу теряться. – Роб приготовился заплакать, но тут ему пришла в голову новая мысль, и он с полной уверенностью произнес: – За мной мумуля придет, как всегда. Я теперь не боюсь.

– Она же не знает, где мы.

– Она не знала, что меня закрыли в леднике, и все равно нашла. Она обязательно придет, – ответил Робби с такой неколебимой верой, что у Нан полегчало на душе. Она села рядом и, виновато вздохнув, сказала:

– Зря мы убежали.

– Это я из-за тебя. Но ничего страшного, мумуля меня из-за этого не разлюбит, – ответил Роб, цепляясь за самую последнюю надежду.

– Я ужасно голодная, давай ягод поедим, – предложила Нан после паузы – Роб уже начал клевать носом.

– Я тоже, но ягоды я есть не могу, я их обещал мумуле принести.

– Если нас не спасут, придется, – сказала Нан, которая иногда начинала возражать на все подряд. – Если мы тут останемся на много-много дней, мы сначала съедим все ягоды в поле, а потом будем умирать с голоду, – прибавила она мрачно.

– А я буду есть сассафрас[309]. Я знаю большое дерево, а Дан мне рассказал, что белки выкапывают его корешки и едят, а я очень люблю копать, – откликнулся Роб, не слишком напуганный перспективой умереть с голоду.

– Да, а еще можно ловить лягушек и варить. Папа один раз их попробовал и сказал, что очень вкусно, – прибавила Нан, сумевшая обнаружить толику романтики даже в том, что они заблудились на черничном поле.

– А как мы сварим лягушек? У нас же огня нет.

– Не знаю, в следующий раз обязательно прихвачу спички, – пообещала Нан, огорченная, что эксперимент с варкой лягушек откладывается.

– А можно развести костер с помощью светлячка? – с надеждой поинтересовался Роб, глядя, как вокруг порхают крылатые искорки.

– Давай попробуем.

Несколько минут они довольно весело ловили светлячков и пытались с их помощью поджечь зеленый сучок.

– Они все-таки светлячки, а не огневечки, – огорченно сказала Нан, отбрасывая несчастное насекомое, притом что оно светило вовсю и даже послушно прогулялось по сучку взад-вперед, чтобы доставить удовольствие маленьким экспериментаторам.

– Что-то мумуля не идет, – заметил Роб после еще одной паузы, по ходу которой они рассматривали звезды над головой, вдыхали сладкий аромат папоротника, который придавили подошвами, и вслушивались в серенады сверчков.

– Вот уж не знаю, зачем Господь сотворил ночь. По-моему, день гораздо лучше, – задумчиво произнесла Нан.

– Чтобы спать, – пояснил Роб, зевнув.

– Тогда давай спать, – запальчиво произнесла Нан.

– Я хочу в кроватку. И тут нет Тедди! – воспротивился Роб, которому тихое воркование птичек в гнездышках напомнило о родном доме.

– Не верю я, что твоя мама нас найдет, – заявила Нан, постепенно впадавшая в отчаяние: терпеть и ожидать было совсем не в ее вкусе. – Тут так темно, она нас не увидит.

– В леднике было совсем черно, а я так испугался, что даже не звал ее, и все-таки она меня увидела. Увидит и теперь, как бы ни было темно, – уверенно объявил Роб, вставая и вглядываясь в темноту в ожидании помощи, которая никогда еще его не подводила.

– Вон она! Вон! – вдруг воскликнул он и со всех своих усталых ножонок бросился навстречу медленно приближавшейся темной фигуре. А потом резко остановился, развернулся и заковылял обратно, в ужасе крича:

– Нет! Это медведь! Большой черный медведь!

И он зарылся лицом в юбки Нан.

В первый момент Нан вздрогнула. При мысли о настоящем медведе мужество изменило даже ей, она едва не развернулась и не понеслась прочь, но тут мирное «му-у-у!» превратило ее ужас в радость, и она произнесла, смеясь:

– Робби, это корова! Милая черная коровушка, которую мы днем видели.

Корова, по всей видимости, удивилась тому, что по ее пастбищу разгуливают в темноте два маленьких человечка, и, будучи скотинкой приветливой, подошла разобраться. Она дала детям себя погладить и стояла, так нежно глядя на них ласковыми глазами, что Нан, которая не боялась никаких животных, кроме медведей, тут же захотела ее подоить.

– Меня Сайлас научил, а черника с молоком – это так вкусно, – заявила она, перекладывая ягоды из ведерка в шляпу и отважно берясь за дело. Роб же стоял рядом и по ее просьбе повторял стишок из «Матушки гусыни»[310]:

Милая коровка, молочка мне дай,

Дай мне молочка, не ворчи,

А я тебе за это – пышный каравай

И платье из зеленой парчи.

Но бессмертный стишок не помог: приветливую коровку уже выдоили, и голодным детишкам досталось всего четверть пинты.

– Кыш! Иди отсюда! Злюка старая! – воскликнула неблагодарная Нан, бросив безнадежные попытки. Бедная Молли побрела прочь, тихонько фыркнув от удивления и обиды.

– Давай по глоточку, а потом пойдем походим. Иначе заснем, а потерявшимся спать нельзя. Ты разве не помнишь, как Ханна Ли из того хорошенького рассказа заснула под снегом и умерла?[311]

– Но тут нет никакого снега, нам хорошо и тепло, – возразил Роб, у которого воображение было совсем не такое живое, как у Нан.

– Не важно. Побродим, потом еще позовем и, если никто не придет, спрячемся под кустами как Мальчик-с-пальчик с братьями.

Но далеко они не ушли: Роб так хотел спать, что ножки у него заплетались и он постоянно падал. Нан окончательно вышла из себя, удрученная добровольно взятой на себя ответственностью.

– Еще раз шлепнешься – буду тебя трясти, – заявила она, очень бережно поднимая на ноги маленького мужчину, потому что сердце у нее на деле было необычайно доброе.

– Не надо, пожалуйста. У меня просто башмачки очень скользят. – И Роб мужественно сдержал готовые хлынуть слезы, а потом жалобно и покорно добавил, тронув сердце Нан: – Если бы комарики так не кусались, я бы поспал, пока мумуля не придет.

– Положи головку мне на колени, а я тебя накрою передником, сама-то я не боюсь ночи, – предложила Нан, садясь и пытаясь убедить саму себя, что ей нипочем странные тени и таинственные шорохи вокруг.

– Только ты меня разбуди, когда она придет, – попросил Роб и через пять минут уже крепко спал, спрятав головку у Нан под передником.

Минут пятнадцать девочка сидела неподвижно, тревожно озираясь, – каждая секунда казалась ей часом. А потом над холмом замерцал слабый свет, и она подумала: «Видимо, ночь уже прошла, настает утро. А я люблю смотреть, как встает солнце, так что посижу пока, а потом будем искать дорогу домой».

Вот только даже и луна не успела высунуть из-за холма свою круглую физиономию и разрушить надежды Нан, а та уже крепко уснула, откинувшись в куст высокого папоротника, и сон ее в ту летнюю ночь был про светлячков и синие передники, целые горы черники и про Робби – он утирал слезы черной корове, а та рыдала: «Хочу домой! Хочу домой!»

Пока детишки спали, убаюканные сонным гулом множества своих соседей-комаров, в доме царила страшная суматоха. Телега вернулась в пять, у изгороди ее дожидались все, кроме Джека, Эмиля, Нан и Роба. Вместо Сайласа приехал Франц, и, когда мальчики сказали ему, что остальные решили пойти пешком через лес, он недовольно ответил:

– Оставили бы Роба, он устанет от такой долгой прогулки.

– Напрямик быстрее, и они его понесут, – пояснил Тюфяк, который торопился домой к ужину.

– А вы уверены, что Нан и Роб пошли с ними?

– Конечно пошли. Я сам видел, как они перелезали через изгородь, крикнул им, что уже почти пять, а Джек ответил, что они пойдут сами, – объяснил Тюфячок.

– Ну ладно, тогда залезайте.

И тележка укатила прочь, увозя уставших ребятишек с полными ведерками.

Миссис Джо сумела скрыть тревогу, услышав, что компания разделилась, и тут же отправила Франца с Тоби на поиски малышей. Ужин закончился, все семейство, как обычно, собралось в прохладном вестибюле – и тут примчался Франц, разгоряченный, запыленный и взволнованный.

– Вернулись? – закричал он еще с дорожки.

– Нет! – Миссис Джо кинулась к нему в такой тревоге, что все повскакивали с мест и окружили Франца.

– Не нашел я их, – начал было он, однако вслед за этими словами раздалось громкое «а вот и мы!» – и вошли Джек с Эмилем.

– Где Нан и Роб? – выпалила миссис Джо и схватила Эмиля так цепко, что он испугался, не лишилась ли его тетушка рассудка.

– Не знаю. А разве они не вернулись с остальными? – торопливо спросил он.

– Нет. Джордж с Томом говорят – они с вами пошли.

– Вовсе нет. Мы их даже не видели. Мы поплавали в пруду и пришли через лес, – пояснил Джек, не на шутку встревожившись.

– Позовите мистера Баэра, принесите фонари и скажите Сайласу, что он мне нужен.

Больше миссис Джо ничего не сказала, однако все всё поняли и кинулись выполнять указания. Через десять минут мистер Баэр с Сайласом уже шагали в сторону леса, а Франц мчался по дороге на старом Энди – осматривать пастбище. Миссис Джо прихватила еды со стола, бутылочку бренди из шкафчика с лекарствами, взяла фонарь и, велев Джеку и Эмилю следовать за ней, а остальным не трогаться с места, вскочила верхом на Тоби, не надев ни шляпки, ни шали. Она слышала, что кто-то бежит за ней следом, но не произнесла ни слова. Однако, когда она остановилась, чтобы покричать и вслушаться, свет фонаря упал на лицо Дана.

– Ты здесь? Я же велела Джеку пойти, – сказала миссис Джо и хотела было отправить мальчика назад, хотя отчаянно нуждалась в помощи.

– Я его не пустил, они с Эмилем не ужинали, а мне хотелось пойти сильнее, чем им, – ответил Дан, забирая у нее фонарь и глядя в лицо со спокойной улыбкой, от которой у миссис Джо сразу возникла уверенность, что ей есть на кого положиться.

Она спрыгнула с Тоби и велела Дану сесть верхом, хотя он и настаивал, что пойдет сам. Потом они двинулись дальше по пустой пыльной дороге, время от времени окликая потеряшек, и, затаив дыхание, прислушивались – не зазвучат ли где тоненькие голоса.

Когда они добрались до пастбища, по нему уже, подобно блуждающим огонькам, метались другие фонарики. Слышны были крики мистера Баэра: «Нан! Роб! Роб! Нан!» Сайлас свистел и кричал басом, Дан скакал взад-вперед на Тоби – тот, похоже, понял, в чем дело, и с непривычной кротостью забирался в самые непроходимые места. Время от времени миссис Джо призывала всех к молчанию и произносила, сглатывая комок в горле:

– Шум их может напугать, дайте я покличу. Робби узнает мой голос.

После этого она выкликала любимое имечко с невыразимой нежностью, и эхо ласково шептало его в ответ, а лес пропускал с необычайной готовностью. Но ответа не доносилось.

Небо затянуло, луна показывалась лишь изредка, в темных тучах вспыхивали зарницы, а далекие раскаты грома говорили о том, что приближается летняя гроза.

– Ах, Робби мой, Робби! – причитала бедная миссис Джо, бродя по полю, точно бледный призрак, – Дан же преданным светлячком следовал за нею. – А что я скажу отцу Нан, если с ней что-то случится? Как я отпустила своего крошку в такую даль? Фриц, ты ничего не слышал?

А когда в ответ доносилось скорбное «нет», миссис Джо заламывала руки с таким отчаянием, что Дан спрыгнул со спины Тоби, привязал его к изгороди и с обычной своей решительностью объявил:

– Они могли уйти по ручью, пойду посмотрю.

Он перелез через изгородь и зашагал так стремительно, что миссис Джо не сразу его нагнала, однако, когда нагнала, он опустил фонарь и радостно показал ей следы маленьких ног на мягкой почве у ручья. Миссис Джо бросилась на колени, осмотрела их, а потом, вскочив, воскликнула:

– Да, это следы башмачков моего Робби! Пойдем в эту сторону, они наверняка там.

Сколь утомительными оказались поиски! Однако теперь встревоженную мать точно вел неведомый инстинкт, и вот Дан вскрикнул и подхватил с дорожки какой-то блестящий предмет. Это была крышка от нового жестяного ведерка – малыши обронили ее, впервые поняв, что потерялись. Миссис Джо прижала ее к себе и покрыла поцелуями, точно живое существо. Дан хотел было радостным воплем призвать остальных, но она остановила его, устремившись вперед:

– Нет, лучше я сама их найду. Это я отпустила Роба и теперь хочу сама вернуть его отцу.

Немного дальше обнаружилась шляпка Нан, и, несколько раз пройдя мимо нужного места, они наконец-то обнаружили потеряшек – оба крепко спали. Дан навеки запомнил картинку, которую высветил в ту ночь лучик его фонаря. Он думал, что миссис Джо вскрикнет, но она только прошептала: «Ш-ш!» – мягко отогнула передник и открыла румяное личико под ним. Измазанный черникой ротик был приоткрыт, дышал ровно, влажные светлые волосики прилипли к горячему лбу, а пухлые ручонки крепко сжимали ведерко, все еще полное до краев.

То, что сыночек ее сохранил ягоды по ходу всех ночных передряг, видимо, тронуло миссис Джо до самых глубин души: она порывисто подхватила малыша и заплакала, так нежно и одновременно так безутешно, что он проснулся и в первый момент, похоже, ничего не понял. А потом вспомнил и крепко прижался к маме, заявив с победоносным смехом:

– А я знал, что ты придешь! Мумуля! Без тебя так плохо!

На несколько секунд они за объятиями и поцелуями забыли обо всем мире, ибо, как бы сильно ни заплутал, ни перепачкался и ни выбился из сил потерявшийся сынок, мама всегда его поймет и простит, заключив в кольцо заботливых рук. Счастливы те сыновья, вера которых в свою маму остается неизменной, которые во всех своих блужданиях хранят сыновний зарок, чтобы отплатить матери за ее нежную, беззаветную любовь.

Дан же тем временем извлек из папоротника Нан, причем с бережностью, какую раньше проявлял разве что по отношению к Тедди: он не дал ей всполошиться в момент внезапного пробуждения и отер ей слезы, ибо Нан тоже заплакала от радости, так хорошо ей стало, когда после, как казалось, долгих лет одиночества и страха над ней склонилось ласковое лицо, а плечи обвила сильная рука.

– Девочка моя бедная, не плачь! Все хорошо, и никто не станет тебя ругать, – сказала миссис Джо, в объятиях которой хватило места и для Нан: она прижала к себе обоих детишек, так наседка собирает потерявшихся цыпляток под материнское крыло.

– Это я виновата, и мне очень стыдно. Я пыталась за ним присматривать, накрыла, дала поспать и ягоды его не тронула, хотя и очень проголодалась. И я больше никогда так не буду, честное слово, никогда! – всхлипывала Нан, утопая в море благодарности и раскаяния.

– Позови остальных, и поехали домой, – распорядилась миссис Джо.

Дан вспрыгнул на изгородь, и над полем прозвенело радостное: «Нашлись!»

Как ринулись к ним со всех сторон блуждающие огоньки, как сгрудились среди душистых папоротников вокруг вернувшихся потеряшек! Сколько было объятий, поцелуев, слов, слез – светлячки изумились до глубины души, а комары не на шутку обрадовались и загудели пуще прежнего. Примчались и маленькие мотыльки, а лягушки квакали так, будто хотели погромче выразить свое удовольствие.

А потом необычайное шествие потянулось обратно: Франц верхом уехал вперед сообщить новости. Возглавляли колонну Дан и Тоби, за ними следовала Нан в сильных руках Сайласа, который заявил, что у него «ни в жисть еще не было такой ладной поноски» – всю дорогу до дома он дразнил девочку по поводу ее шалостей. Миссис Баэр никому не позволила нести Робби, и Малыш, освежившийся во время сна, сидел и весело лопотал, ощущая себя героем, а мама его шагала, жадно ловя каждое прикосновение его драгоценного тельца, и не уставала слушать его слова: «А я знал, что мумуля за мной придет», и смотреть, как он наклоняется, чтобы поцеловать ее и положить ей в рот черничину покрупнее: «Я ведь для тебя ягодки собирал».

Когда они добрались до аллеи перед домом, из-за туч вышла луна, и все мальчики выбежали им навстречу, так что заблудших ягняток победно и бережно внесли в дом и посадили в столовой – тут неромантичные юные создания потребовали ужин вместо новых поцелуев и ласк. Им дали хлеба с молоком, а все домочадцы стояли вокруг и смотрели. Нан быстро воспрянула духом и пустилась в рассказы об их приключениях – благо они завершились. Роб увлекся едой, но потом вдруг отложил ложку и оглушительно заревел.

– Лапушка моя, ты чего плачешь? – всполошилась мама, все еще стоявшая рядом.

– Плачу, потому что потерялся, – ответствовал Роб, пытаясь выдавить хоть еще одну слезинку, но безуспешно.

– Но ты же уже нашелся. Нан говорит, что на пастбище ты не плакал, и я очень рада, что ты у меня такой храбрый.

– А мне там было так страшно, что некогда было плакать. А теперь я хочу плакать, потому что мне не понравилось теряться, – объяснил Роб, борясь со сном, переживаниями и полным ртом хлеба с молоком.

Мальчиков так рассмешили эти попытки наверстать упущенное, что Роб отвлекся, чтобы на них посмотреть, заразился их весельем и, поглазев немного, громко захохотал, стуча ложкой по столу, будто в ответ на удачную шутку.

– Уже десять часов. В постель, все до единого, – распорядился мистер Баэр, взглянув на карманные часы.

– И пустых постелей, слава богу, в доме нынче не будет, – добавила миссис Баэр, следя глазами, полными слез, как Робби покидает столовую на руках отца, а Нан уводят Дейзи и Деми – последний теперь считал ее самой интересной героиней в своей коллекции.

– Бедная тетя Джо так устала, что ее бы и саму отнести наверх, – заметил добрый Франц, обнимая ее за плечи. Она застыла у лестницы, совершенно изнуренная переживаниями и долгой прогулкой.

– Давай сделаем «стульчик», – предложил Томми.

– Нет, дружочки, спасибо. Лучше дайте мне опереться на чье-нибудь плечо, – попросила миссис Джо.

– На мое! На мое! – И полдюжины добровольцев бросились к ней, отпихивая друг друга, потому что в бледном лице матери было нечто такое, что до самых глубин тронуло сердечки, бившиеся под их курточками.

Поняв, что помочь ей считается большой честью, миссис Джо решила удостоить ее того, кто этого заслужил, – и никто не стал протестовать, когда она положила руку на широкое плечо Дана и произнесла, да так, что он зарделся от гордости и удовольствия:

– Это он нашел детей, ему мне и помогать.

И тем самым она вознаградила Дана за его ночные труды: его не только выделили из всех – и теперь он гордо нес наверх лампу, – но миссис Джо еще и произнесла от всего сердца, когда они расстались у двери:

– Спокойной ночи, сын мой! Да благословит тебя Бог!

– Как бы мне хотелось быть вашим сыном! – произнес Дан, почувствовав, что тревоги и опасности сблизили их, как никогда.

– Ты будешь моим старшим. – И она скрепила свое обещание поцелуем, после которого Дан стал ее навеки.

Маленький Роб утром чувствовал себя лучше некуда, а у Нан болела голова, и она лежала на софе матушки Баэр – расцарапанное личико ей смазали кольдкремом. Все ее угрызения совести как рукой сняло, она явно пришла к выводу, что теряться очень занятно. Миссис Джо это совсем не обрадовало, ей не хотелось, чтобы дети ее сходили с путей добродетели, а ученики укладывались спать в черничных полях. Она серьезно поговорила с Нан и попыталась внушить той разницу между свободой и ответственностью, сопроводив свои поучения несколькими историями. Она пока не придумала, как ей наказать Нан, но ответ нашелся в одной из историй, а поскольку миссис Джо любила необычные наказания, она решила попробовать.

– Все дети убегают! – объявила Нан, как будто побег такая же естественная и неотвратимая вещь, как корь или коклюш.

– Не все, и некоторых из тех, кто убежал, больше никогда не находят, – отвечала миссис Джо.

– А вы сама разве никогда не убегали? – поинтересовалась Нан, чьи зоркие глаза давно разглядели родственную душу в серьезной даме, которая так чинно сидела с ней рядом за рукоделием.

Миссис Джо рассмеялась и призналась, что да.

– Расскажите! – потребовала Нан, чувствуя, что берет верх в споре.

Миссис Джо поняла, куда ветер дует, тут же посерьезнела и произнесла, с укором качнув головой:

– Я это делала не раз, и бедной моей мамочке приходилось от моих проказ несладко, но потом она меня излечила.

– Как? – Нан выпрямилась, личико светилось от любопытства.

– Как-то раз купили мне новые туфельки, мне очень хотелось ими похвастаться, и, хотя мне сказали не выходить из сада, я сбежала и весь день гуляла. Дело было в городе, сама не понимаю, как осталась жива. Но мне было очень хорошо. Я играла в парке с собаками, пускала с незнакомыми мальчишками кораблики, пообедала с маленькой нищенкой-ирландкой соленой рыбой и картофелем – и в итоге меня обнаружили на каком-то крыльце: я крепко спала, обняв огромного пса. Был поздний вечер, я перемазалась, как свинюшка, а новые туфельки совсем стоптались.

– Вот здорово! – выпалила Нан, явно готовая повторить то же самое.

– На следующий день было совсем не здорово. – Миссис Джо очень старалась не выдать взглядом, как приятно ей вспоминать о своих былых проделках.

– Мама вас выпорола? – полюбопытствовала Нан.

– Она меня порола всего один раз за всю мою жизнь, и то потом долго извинялась: в противном случае я бы, наверное, ее не простила, потому что страшно тогда обиделась.

– А почему она извинялась? Вот мой папа этого никогда не делает.

– Потому что сразу после я повернулась и сказала: «Смотри, ты сама страшно сердишься, тебя бы и саму выпороть». Она посмотрела на меня, а потом гнев ее как рукой сняло, и она произнесла, устыдившись: «Ты права, Джо. Я очень сержусь, так почему я наказываю тебя за несдержанность, когда сама подала тебе такой плохой пример? Прости меня, доченька, и давай попробуем помочь друг другу более действенным способом». Я этого не забыла, и мне это оказалось куда полезнее, чем целая дюжина розог.

Нан задумчиво вертела в пальцах баночку с кольдкремом, а миссис Джо молчала, давая новой мысли укорениться в деятельной головке, которая так стремительно подмечала и схватывала все вокруг.

– Мне нравится, – изрекла наконец Нан, и личико ее утратило эльфийскую миловидность: острый взгляд, любопытный носик, озорной рот. – А что сделала ваша мама в тот раз, когда вы убежали?

– Привязала меня длинной бечевкой к столбику кровати, чтобы я не могла выйти из комнаты. Там я и просидела весь день, а испорченные туфельки висели у меня перед носом, напоминая мне о моем проступке.

– Ну, тут любой исправится! – воскликнула Нан, которой дороже всего на свете была свобода.

– Меня это излечило, полагаю, излечит и тебя, так что я попробую, – сказала миссис Джо и решительно вытащила из ящика рабочего стола моток бечевки.

Нан поняла, что спор она все-таки проиграла, и окончательно впала в уныние, когда миссис Джо обвязала один конец вокруг ее талии, а другой – вокруг ручки софы и, закончив, сказала:

– Мне не нравится привязывать тебя, как нашкодившую собачку, но если у тебя память как у собачки, придется как с собачкой с тобой и обращаться.

– Ну и привязывайте, я, вообще-то, люблю играть в собачку. – И Нан, с напускным равнодушием на лице, принялась рычать и подпрыгивать.

Миссис Джо не обратила на это никакого внимания: положив поблизости пару книг и носовой платок, который нужно было подрубить, она ушла, оставив мисс Нан в одиночестве. Той одиночество пришлось не по душе, и, посидев чуточку, она решила попробовать отвязаться. Вот только оказалось, что сзади бечевка прикреплена к пояску ее передника, тогда Нан взялась за узел на другом конце. Тот поддался быстро, и, подхватив бечевку, Нан собиралась уже вылезти в окно, но тут услышала слова миссис Джо, проходившей мимо по коридору:

– Нет, я полагаю, больше она не сбежит. Эта девочка дорожит своей честью и знает, что я всего лишь пытаюсь ей помочь.

Нан тут же вскочила обратно, привязала себя к софе и деятельно взялась за шитье. Почти сразу же явился Роб, и его так очаровал этот новый способ наказания, что он сбегал за скакалкой и привязал себя к другой ручке софы самым что ни на есть добрососедским образом.

– Я тоже потерялся, поэтому и меня нужно привязать, как Нан, – пояснил он маме, когда та заметила нового пленника.

– Не могу сказать, что ты не заслуживаешь наказания: ведь ты знал, что уходить от других опасно.

– А меня Нан увела, – начал было Роб, которому хотелось насладиться интересным наказанием, но не хотелось брать на себя вину.

– Ты мог бы и не ходить. Ты хотя еще и маленький мальчик, но совесть-то у тебя есть.

– Ну, я почему-то не почувствовал укола совести, когда Нан сказала: «Полезли через изгородь», – отвечал Роб, цитируя любимую отговорку Деми.

– А ты дал ей время тебя уколоть?

– Нет.

– Тогда откуда ты знаешь?

– Ну, наверное, у меня совесть такая маленькая, что я просто укола не заметил, – рассудил Роб, обдумав ситуацию.

– Придется ее заострить. Затупленная совесть – это плохо. Так что побудь здесь до обеда и поговори об этом с Нан. И я рассчитываю на то, что вы не станете отвязываться, пока я не разрешу.

– Не станем, – откликнулись они хором, чувствуя особую добродетель в том, чтобы поспособствовать справедливому наказанию.

Целый час они вели себя безупречно, но потом им надоело сидеть в тесной комнате и очень захотелось наружу. Коридор никогда не казался настолько интересным, даже маленькая спаленка внезапно приобрела небывалую привлекательность – очень захотелось пойти туда и соорудить палатку из покрывала. Открытые окна едва не довели их до исступления, потому что до них было не добраться, а мир снаружи казался настолько прекрасным, что они диву давались, как это им раньше приходило в голову жаловаться на скуку. Нан страшно хотелось побегать по лужайке, а Роб, к ужасу своему, вспомнил, что забыл утром покормить своего песика, и страшно переживал за несчастного Поллукса. Они следили за стрелками часов. Нан ловко подсчитывала минуты и секунды, а Роб научился узнавать время от восьми до одного, да так, что и потом этого не забыл. Ужасно было вдыхать запах еды, зная, что на обед будет кукурузный пудинг с черникой, понимать, что они не успеют прибежать первыми и получить самые большие порции. Когда Мэри-Энн начала накрывать на стол, они едва не разрезали себя бечевкой напополам, пытаясь высмотреть, какое сегодня мясо. Нан даже пообещала помочь служанке стелить постели, если та «получше польет ее пудинг соусом».

Когда из класса примчались большие мальчики, они обнаружили, что малыши натянули бечевки, точно норовистые жеребята, – и их очень впечатлила, а заодно и позабавила очередная глава приключений предыдущей ночи.

– Мумуля, отвяжи меня! В следующий раз совесть будет меня колоть, как булавочка, честное слово! – взмолился Роб, когда прозвонили в колокольчик и явился Тедди – посмотреть на него с жалостью и изумлением.

– Поживем – увидим, – сказала мама, отвязывая его.

Роб пробежался по коридору, вернулся через гостиную и остановился рядом с Нан, так и лучась довольством и добродетелью.

– А можно я ей обед принесу? – спросил он, указывая на свою товарку по плену.

– Какой у меня сынок добрый! Да, пододвинь стол и принеси стул.

И миссис Джо поспешила прочь, умерять пыл прочих – они, как и всегда в середине дня, были голодны как волки.

Нан ела в одиночестве и весь долгий день провела на привязи. Миссис Баэр удлинила веревку, чтобы можно было выглядывать из окна, там Нан и стояла, глядя, как мальчики играют, а мелкие летние создания наслаждаются свободой. Дейзи устроила на лужайке пикник для кукол: пусть Нан хоть посмотрит, если не может участвовать. Томми старательно крутил для нее сальто. Деми сидел на ступенях и читал вслух, будто бы для себя, – это очень развлекло Нан, а Дан принес показать ей молодую древесную лягушку – то был очень нежный знак внимания с его стороны.

Но ничто не могло восполнить отнятую свободу, и несколько часов в заточении навеки научили Нан ее ценить. В последний, совсем тихий час, когда она сидела у подоконника, все остальные ушли к ручью, посмотреть, как Эмиль спускает на воду свой новый кораблик, – через головку ее успело протечь очень много мыслей. Вообще-то, окрестить этот кораблик должна была она и уже предвкушала, как разобьет крошечную бутылочку смородинового вина о его нос и даст ему имя «Джозефина» в честь миссис Баэр. Но ничего этого теперь не будет, а Дейзи явно справится хуже. Когда Нан вспомнила, что сама во всем этом виновата, на глаза ее навернулись слезы, и она произнесла вслух, обращаясь к толстому шмелю, ворочавшемуся в желтой сердцевине розы под самым окном:

– Если ты тоже сбежал, ступай поскорее домой и скажи маме, что тебе очень стыдно. И никогда больше так не делай.

– Я очень рада, что ты дала ему такой мудрый совет, похоже, он тебя послушался, – с улыбкой произнесла миссис Джо, когда шмель расправил запыленные крылышки и улетел.

Нан смахнула пару капелек, блестевших на подоконнике, и прижалась к своей подруге, а та посадила ее на колени, ласково добавив (ибо заметила капельки и поняла, что они означают):

– Как считаешь, хорошее моя мама придумала лекарство для любителей убегать?

– Да, мадам, – ответила Нан, которая сильно присмирела после дня без движения.

– Надеюсь, мне никогда не придется это повторять.

– Думаю, да. – И Нан подняла к ней личико настолько серьезное, что миссис Джо совершенно удовлетворилась и больше ничего не сказала: она любила, чтобы наказания действовали сами по себе, и не усугубляла их излишними нравоучениями.

Тут появился Роб, который с бесконечной бережностью тащил то, что Ася называла «пирожулькой», – маленький пирожок, испеченный на отдельном противне.

– Он из моих ягодок, и я собирался отдать тебе половину за ужином! – великодушно возвестил он.

– Зачем? Я же непослушная девчонка! – кротко осведомилась Нан.

– Мы же вместе потерялись. И ты теперь будешь послушной, правда?

– Обязательно! – решительно заявила Нан.

– Вот хорошо! Ну пойдем, пусть Мэри-Энн нам его разрежет. Скоро чай. – И Роб помахал вкусным сдобным пирожком.

Нан пошла было следом, но остановилась и сказала:

– Забыла, я не могу.

– А ты попробуй, – предложила миссис Баэр, которая по ходу этого разговора тихонько отвязала бечевку.

Нан увидела, что свободна, и, бурно расцеловав миссис Джо, умчалась прочь, будто колибри, а следом топотал Робби, оставляя за собой дорожку капель черничного сока.

Глава тринадцатая. Златовласка

После этого происшествия в Пламфилде воцарился мир, который ничем не нарушался несколько недель: старшие мальчики ощущали свою вину за исчезновение Нан и Роба и начали проявлять о них отеческую заботу, которая порой делалась несколько навязчивой, малыши же, неоднократно выслушав рассказ об их злоключениях, пришли к выводу, что потеряться в лесу – это худшее из всех человеческих зол, а потому даже носики не высовывали за главные ворота: вдруг ни с того ни с сего спустится ночь и из темноты явятся страшные черные коровы.

– Не может такое счастье длиться вечно, – рассудила миссис Джо, ибо долгие годы воспитания мальчиков научили ее одному: такие периоды затишья неизменно заканчиваются взрывом, поэтому, если женщина менее мудрая и могла бы прийти к выводу, что у мальчиков выросли ангельские крылышки, миссис Джо мысленно готовилась к извержению домашнего вулкана. Одной из причин этого долгожданного затишья стал визит маленькой Бесс: родители привезли ее на неделю, а сами поехали навестить дедушку Лоренса – тому нездоровилось. Мальчики считали Златовласку помесью девочки, ангела и феи, ибо она была прелестным созданием, а золотистые волосы, унаследованные от белокурой мамы, окутывали ее блистающим плащом, из-под которого она улыбалась своим поклонникам, когда была в настроении, и под которым пряталась в минуты обиды. Стричь ее локоны отец не позволял, и они спускались ниже пояса, такие мягкие, гладкие и блестящие, что Деми утверждал: это шелк, прямо из кокона. Все восхищались маленькой принцессой, однако ей это, похоже, не шло во вред, а лишь учило тому, что там, где она появляется, начинает сиять солнышко, а потому она всем улыбалась в ответ, а ее детские невзгоды наполняли все сердца нежностью и состраданием.

Сама того не сознавая, она осеняла своих маленьких подданных большей благодатью, чем большинство настоящих монархов, ибо правила ласково, и власть ее была ощутимой, но незримой. Благодаря природной опрятности, она все делала очень аккуратно, что благотворно влияло на маленьких нерях. Она никому не позволяла дотрагиваться до себя грубо или грязными пальцами, так что во время ее визита мыло расходовалось быстрее обычного, потому что мальчики считали за особую честь получить право поносить на руках ее высочество, и не было бесчестия худшего, чем презрительное распоряжение:

– Отойди, грязнуля!

Кроме того, ей не нравились громкие крики, а драк она просто боялась. Поэтому, обращаясь к ней, мальчики приглушали голоса, а любые потасовки в ее присутствии пресекались зрителями – в том случае, если сами их участники не могли разойтись с миром. Она любила, чтобы ей прислуживали, но даже старшие мальчики безропотно бегали по ее поручениям, а малыши превращались в ее покорных рабов. Они только что не молили об особой чести – впрячься в ее карету, поносить за ней корзинку с ягодами или передать ей за столом тарелку. Служение было беззаветным, и Томми с Недом даже подрались, не сумев договориться, кому выпадет почетное право почистить ваксой ее башмачки.

Недельное общество этой благовоспитанной, хотя и совсем юной барышни особенно пошло на пользу Нан: Бесс смотрела со смесью изумления и тревоги в огромных голубых глазах, когда юная непоседа принималась вопить и носиться. В такие минуты Бесс шарахалась от нее в сторону, будто от дикого зверька. Чуткая Нан прекрасно это сознавала. Поначалу она говорила:

– Пуф! А мне все равно.

Вот только ей было не все равно, и ее очень обидело, когда Бесс заключила:

– Я бофше люблю свою куфину, потому фто она не фкачет.

После этого Нан так тряхнула Дейзи, что у той зубы клацнули, и сбежала в сарай выплакаться. В этом убежище, куда стремились все растревоженные души, она нашла и утешение, и добрый совет. Может, ласточки прочирикали ей из своих лепных гнезд короткое наставление о том, как прелестна кротость. Как бы то ни было, Нан вернулась примолкшая, прочесала весь сад в поисках особого раннего яблочка – Бесс очень такие любила, потому что они были сладкие, маленькие и красные. Вооружившись этим даром примирения, она приблизилась к маленькой принцессе и смиренно протянула его. К великой ее радости, дар был великодушно принят, а когда Дейзи поцеловала Нан в знак прощения, Бесс последовала ее примеру, будто бы поняв, что была слишком сурова, и пожелала принести извинения. После этого все три девочки мирно играли вместе, и Нан много дней наслаждалась монаршей милостью. Надо сказать, поначалу она чувствовала себя как дикая птичка в золотой клетке и время от времени упархивала прочь, чтобы расправить крылышки в долгом полете или попеть во всю силу своих легких – но только тогда, когда это не побеспокоило бы пухлую голубку Дейзи и изящную канареечку Бесс. Для Нан общение с Бесс оказалось благотворным, ибо, глядя на то, как все любят маленькую принцессу за ее мелкие милости и добродетели, Нан принялась ей подражать – ей тоже хотелось любви, и она очень старалась ее завоевать.

Все до единого мальчики тоже ощутили на себе влияние прекрасного дитяти, все стали лучше, не понимая в точности как и почему, – ибо крошечные существа умеют творить чудеса в сердцах тех, кто относится к ним с любовью. Бедный Билли мог часами на нее таращиться, и хотя Бесс это не нравилось, она старалась даже не хмуриться – после того как поняла, что он не совсем такой, как остальные, а значит, обходиться с ним следует с особой добротой. Дик и Долли задаривали ее свистками из ивовых прутьев – это было единственное, что они умели делать. Она принимала дары, хотя никогда ими не пользовалась. Роб не отдалялся от нее ни на шаг, подобно юному возлюбленному, а Тедди ходил за ней, точно собачонка. Джек ей не нравился: у него были прыщи и грубоватый голос. Тюфяк вызвал ее неудовольствие тем, что неопрятно ел, Джордж же изо всех сил старался не чавкать, чтобы не шокировать юную барышню, сидевшую напротив. Неда навеки прогнали от ее двора, когда выяснилось, что он мучил какую-то несчастную полевку. Златовласка никак не могла забыть это страшное зрелище и, завидев поблизости Неда, всякий раз пряталась в свое покрывало из локонов, властным взмахом приказывая ему идти дальше, и восклицала со смесью горя и гнева:

– Нет, я его не фублю! Он мыфкам фостики отрефает, а они пиффят!

При появлении Бесс Дейзи немедленно уступила ей корону и царство и заняла скромную должность старшей поварихи, Нан же сделалась первой фрейлиной. Эмиль был казначеем и безоглядно тратил общественные средства на устроение спектаклей, стоивших целых девять пенсов. Франц был премьер-министром и вел все государственные дела: планировал поездки ее высочества по ее владениям, следил за тем, чтобы соседние страны вели себя уважительно. Деми сделался придворным философом, причем жизнь его была куда легче, чем обычно бывает у подобных особ. Дан взял на себя роль регулярного войска и отважно защищал границы ее владений. Томми был придворным шутом, а Нат – голосистым Риччо при невинной маленькой Марии[312].

Дядя Фриц и тетя Джо наслаждались воцарившимся покоем и наблюдали за этой милой пьеской, в которой юные создания подсознательно копировали старших, не добавляя ноток трагедии – а ведь именно они неизменно приводят к провалу драм, которые разыгрывают на взрослой сцене.

– Они дают нам не меньше уроков, чем мы – им, – заметил мистер Баэр.

– Милые лапушки! Они понятия не имеют, как часто умеют нам подсказать, что лучше для их же блага, – откликнулась миссис Джо.

– Мне кажется, ты была права: девочки оказывают на мальчиков благотворное влияние. Нан расшевелила Дейзи, а Бесс лучше нас умеет научить этих медвежат хорошему поведению. Если так и дальше пойдет, я скоро почувствую себя настоящим доктором Блимбером с его образцовыми юными джентльменами, – со смехом произнес профессор, глядя, как Томми не только снял собственную шляпу, но и сбил шляпу с головы Неда, когда они вошли в комнату, где принцесса скакала верхом на коне-качалке в обществе Роба и Тедди, оседлавших стулья и по мере сил изображавших рыцарей без страха и упрека.

– Из тебя никогда не получится Блимбер, Фриц, можешь даже и не пытаться, да и мальчики наши никогда не поддадутся его насилию. А бояться, что они вырастут слишком изнеженными, тоже не стоит: маленькие американцы слишком любят свободу. Ну а хорошие манеры они, безусловно, приобретут, если мы привьем им дух доброты, который способен озарить даже простоватое поведение, придав ему сердечности и галантности, – как вот в твоем случае, мой милый.

– Ну-ну! Не расточай комплиментов, а то я отвечу в том же духе, и ты сбежишь, а мне хочется сполна насладиться этим получасом покоя.

Тем не менее комплимент мистеру Баэру, несомненно, польстил, ибо был сама правда, и миссис Джо почувствовала, что муж сказал ей особенно теплые и нежные слова, когда дал понять, что в ее обществе наслаждается истинным счастьем и покоем.

– Вернемся к детям: я только что получила очередное доказательство благотворного влияния Златовласки, – проговорила миссис Джо, пододвигая свой стул поближе к софе, где профессор отдыхал, весь долгий день проработав на разных огородах. – Нан терпеть не может шитье, но из любви к Бесс полдня сегодня просидела над симпатичным мешочком, в котором собирается на прощание подарить своему идолу дюжину наших помидоров. Я ее похвалила, а она ответила с обычным своим остроумием: «Я люблю шить для других, а вот для себя шить глупо». Я намек поняла и собираюсь выдать ей несколько фартучков и рубашонок для детей миссис Карни. Нан – девочка добрая, она для них не пожалеет труда, а мне одной заботой меньше.

– Шитье не относится к модным занятиям, дорогая.

– Очень жаль. И уж своих-то девочек я ему обучу на совесть, пусть даже ради этого придется поступиться латынью, алгеброй и полудюжиной разных «логий», которыми в наши дни принято забивать их несчастные головки. Эми собирается вырастить из Бесс настоящую женщину, но бедный ее указательный пальчик и так весь исколот, зато она уже одарила свою матушку несколькими шедеврами, и та ценит их даже больше, чем глиняную птичку без клюва, – а этой поделкой Бесс Лори просто страшно гордится.

– У меня тоже есть доказательство того, какую власть взяла наша принцесса, – заметил мистер Баэр, понаблюдав некоторое время, как миссис Джо пришивает пуговицу, демонстрируя бесконечное презрение к новой образовательной моде. – Джеку так не хотелось попасть в одну компанию с Тюфяком и Недом, которых Бесс явно недолюбливает, что он недавно пришел ко мне и попросил смазать ему прыщики каустиком. Я уже не раз это предлагал, но он не соглашался, а на сей раз вытерпел все, как настоящий мужчина. Ощущения неприятные, но он утешается мыслями о грядущем фаворе – когда он покажет разборчивой леди свои гладкие ладони.

Миссис Баэр рассмешила эта история. Тут же явился Тюфяк – спросить, можно ли угостить Златовласку конфетами, которые ему прислала мама.

– Ей не разрешают есть сладкое, но если ты ей подаришь коробочку – она такая миленькая – и положишь туда сахарную розу, она будет очень довольна, – сказала миссис Джо, которой не хотелось пресекать этот самоотверженный порыв, поскольку «толстячок» редко делился своими засахаренными сливами.

– А розу она не съест? Я не хочу, чтобы из-за меня ей стало плохо, – заметил Тюфяк, любовно оглядывая нежное лакомство, но все же помещая его в коробку.

– Она к розе и не прикоснется. Я ей скажу – это чтобы смотреть, а не чтобы есть. Она ее обязательно сохранит и даже не подумает пробовать. А ты на такое способен?

– Еще бы! Я ведь ее гораздо старше! – возмущенно воскликнул Тюфяк.

– Ладно, попробуем. Давай сложи свои конфеты в этот мешочек, поглядим, сколько они продержатся. Дай-ка сосчитаю: два сердечка, четыре красные рыбки, три лошадки из засахаренного ячменя, девять миндальных орешков и дюжина шоколадных драже. Согласен? – спросила коварная миссис Джо, складывая сладости в мешочек для ниток.

– Да, – вздохнув, ответил Тюфяк, а потом, сунув запретный плод в карман, отправился делать Бесс подарок, чем заслужил ее улыбку и разрешение сопроводить ее на прогулку по огороду.

– Чувства пересилили аппетит – с ним, беднягой, такое впервые, но благосклонность Бесс наверняка его вознаградит, – произнесла миссис Джо.

– Счастлив тот, кто способен спрятать искушение в карман и научиться самоотречению у столь прелестной наставницы! – добавил мистер Баэр: дети как раз проходили под окном, пухлое личико Тюфяка светилось от удовольствия, а Златовласка с вежливым интересом рассматривала сахарную розу, хотя и предпочла бы настоящий цветок с «кусьным запахом».

Когда отец приехал забрать Бесс домой, все дружно возроптали и осыпали ее прощальными подарками: в результате поклажа ее возросла настолько, что мистер Лори предложил ехать в город в большом фургоне. Каждый принес свое подношение, и совсем непросто оказалось разместить белых мышей, торт, мешочек с ракушками, яблоки, кролика, отчаянно брыкавшегося в мешке, большой кочан ему на обед, банку с миногами и гигантский букет. Сцена прощания вышла трогательной, ибо принцесса сидела прямо на столе в прихожей, окруженная своими подданными. Она поцеловала кузена с кузиной и подала руку остальным мальчикам, которые бережно ее пожали, произнося разные ласковые слова, ибо она научила их, что выказывать свои чувства совсем не стыдно.

– Приезжай поскорее снова, милочка, – прошептал Дан, цепляя ей на шляпу лучшего своего зеленовато-золотистого жука.

– Главное, принцесса, не забывай меня, что бы ни случилось, – галантно произнес Томми, погладив в последний раз ее прекрасные волосы.

– Я у вас буду через неделю, так что мы увидимся, Бесс, – произнес Нат, пытаясь утешиться этой мыслью.

– Уж теперь-то давай пожмем руки! – воскликнул Джек, протягивая безупречную ладонь.

– А вот тебе еще парочка новых, отменных, чтоб ты нас помнила! – выпалили Дик и Долли, подавая ей два очередных свистка. Они, по счастью, не ведали, что семь предыдущих были исподтишка отправлены в кухонную печь.

– Лапочка моя! Я прямо сейчас засяду за твою закладку, а потом храни ее всю жизнь, – сказала Нан, горячо ее обнимая.

Но самым трогательным оказалось прощание несчастного Билли: мысль о том, что Бесс уезжает, показалась ему настолько невыносимой, что он кинулся перед ней на пол и, обнимая ее голубые туфельки, отчаянно забормотал: «Не уезжай! Ну пожалуйста!» Златовласку так смутил этот всплеск чувств, что она наклонилась и, приподняв голову бедняжки, произнесла своим нежным голоском:

– Не пфачь, Билли, бедненький! Я буду по тебе скуфать и скофо опять пиеду.

Билли после этого сразу утешился и отступил в сторону, сияя от гордости, ведь ему выпала доселе неведомая милость.

– И по мне! И по мне! – выкрикнули Дик и Долли, считавшие, что их преданность не должна остаться незамеченной. Остальные, похоже, хотели присоединиться, и что-то в этих доброжелательных светлых личиках так тронуло принцессу, что она вытянула руки и объявила с безграничной милостью:

– Я по всем буду скуфать!

Обожатели обступили свою прелестную товарку по играм – так пчелки слетаются на цветок с особо сладким нектаром – и принялись целовать ее, пока она не стала подобна алой розочке, причем делали это не грубо, но с воодушевлением: поначалу она вся, кроме макушки, скрылась из глаз. Потом папа вызволил ее, и она покатила прочь, по-прежнему улыбаясь и махая руками, а мальчики сидели на изгороди и клохтали, точно стайка цесарок: «Воз-вра-щай-ся! Воз-вра-щай-ся!» – пока экипаж не скрылся из глаз.

Все скучали по Бесс, каждый смутно ощущал, что знакомство с этим прелестным, нежным, милым существом сделало его лучше, ибо маленькая принцесса пробуждала в юных сердцах рыцарские инстинкты – стремление любить, восхищаться, защищать и благоговеть. Многие мужчины навсегда сохраняют память о дивном дитяти, проникшем им в самую душу и с помощью простой магии своей невинности сумевшем остаться там навсегда. Наши маленькие мужчины только учились ощущать эту власть, радоваться ее нежному воздействию, не стыдиться того, что по жизни их ведет маленькая рука, не стесняться своего зарождающегося благоговения перед женственностью.

Глава четырнадцатая. Дамон и Пифий[313]

Миссис Баэр оказалась права: покой оказался недолговечным, назревала буря. Через два дня после отъезда Бесс были сотрясены все нравственные основания Пламфилда.

Первопричиной всех бед оказались курицы Томми: слишком уж усердно они неслись, в итоге он, продавая яйца, выручил значительную сумму. Деньги лежат в корне всех зол, однако корень этот обладает такой пользой, что прожить без него невозможно, как невозможно прожить без картофеля. Томми уж всяко не мог и доходы свои тратил столь безоглядно, что мистер Баэр настоял, чтобы он завел копилку, и даже сделал ему подарок: солидное жестяное здание, над дверью которого красовалось имя Томми, а на крыше имелась высокая труба, в которую Томми и опускал пенсовые монетки, а потом они завлекательно звенели внутри, пока не давалось разрешение открыть особый люк в полу.

Дом прирастал в весе столь стремительно, что Томми скоро возгордился своими сбережениями и вознамерился приобрести совершенно неслыханные сокровища. Он вел учет опущенным в копилку монетам, и ему пообещали, что ее можно будет вскрыть, когда накопится пять долларов, – но при условии, что деньги он потратит разумно. Оставался последний доллар, и, когда миссис Джо заплатила за четыре дюжины яиц, Томми так обрадовался, что пулей вылетел из курятника, дабы продемонстрировать блестящие монетки Нату, который тоже откладывал деньги – на покупку вожделенного инструмента.

– Вот бы мне столько добавить к моим трем долларам, я бы уже скоро купил скрипочку, – заметил он, завистливо посмотрев на монетки.

– Я могу тебе ссудить. Пока не решил, на что их потратить, – сказал Томми, подбрасывая монетки и ловя на лету.

– Эй! Ребята! Пошли к ручью смотреть, какую Дан огромную змею поймал! – раздался голос из-за курятника.

– Пошли! – загорелся Томми и, засунув деньги в старую веялку, помчался прочь, а Нат – следом.

Змея действительно оказалась очень интересной, а потом они долго ловили хромую ворону, поймали, – все это так надолго захватило Томми, что про деньги он вспомнил только вечером, уже в постели.

– Ну и ладно, никто, кроме Ната, не знает, где они, – убедил себя беспечный юнец и крепко уснул, вовсе не заботясь о сохранности своих сбережений.

Наутро, когда все собрались в классе, Томми влетел туда, задыхаясь от волнения, и поставил вопрос ребром:

– Так, у кого мой доллар?

– Ты о чем? – не понял Франц.

Томми все объяснил, а Нат подтвердил его слова.

Все по очереди заявили, что ничего об этом не знают, а потом с подозрением посмотрели на Ната, который с каждым отрицательным ответом все сильнее терялся и конфузился.

– Видимо, кто-то его взял, – заявил Франц.

Томми в ответ погрозил кулаком всем сразу и гневно объявил:

– Разгрызи меня крот! Попадется мне этот вор – я ему так задам, долго не забудет!

– Не горячись, Том, мы его обязательно найдем: мошенники всегда плохо кончают, – со знанием дела заявил Дан.

– А может, какой бродяга ночевал в сарае и забрал? – предположил Нед.

– Нет, Сайлас такого не допускает, и потом, бродяга не стал бы искать деньги в старой веялке, – запальчиво объявил Эмиль.

– А если это сам Сайлас? – спросил Джек.

– Ну ничего себе! Да старина Сайлас честнее всех на свете. Он и пенса нашего не тронет, – возразил Томми, благородно вступившись за главного своего поклонника.

– Кто бы это ни был, пусть сразу сам признается, пока мы не выяснили, что к чему, – сказал Деми, причем вид у него был такой, будто в семье у него произошло страшное несчастье.

– Я знаю, что вы все на меня думаете, – выпалил Нат, мучительно покраснев.

– Ты один знал, где лежат деньги, – заметил Франц.

– Да, это так, но я ничего не брал. Говорю вам – не брал, не брал! – воскликнул Нат в полном отчаянии.

– Тихо, тихо, сын мой! Что за шум? – В комнату вошел мистер Баэр.

Томми повторил свою историю, и, пока мистер Баэр слушал, лицо его становилось все суровее и суровее. Дело в том, что при всех своих недочетах и недостатках до сих пор все его мальчики были честны.

– Сядьте по местам, – сказал он, а когда все расселись, медленно добавил, переводя мрачный взгляд с одного на другого – терпеть это было тяжелее, чем самую пылкую речь: – Мальчики, я задам каждому из вас один-единственный вопрос и жду на него честного ответа. Я не стану запугивать, подкупать или силком вытягивать из вас правду, ибо у каждого из вас есть совесть, и мне прекрасно известно, зачем она вам дана. Сейчас самый подходящий момент искупить зло, причиненное Тому, и оправдаться перед всеми нами. Человека, поддавшегося случайному искушению, простить куда проще, чем лжеца. Не усугубляйте кражу ложью, сознайтесь честно, и мы всё попытаемся забыть и простить.

Он сделал паузу – и в комнате повисла мертвая тишина. После этого он медленно, внушительно начал обращаться к каждому с одним и тем же вопросом и от всех получил один и тот же ответ, менялся лишь тон голоса. Лица горели от возбуждения, так что призвать цвет в свидетели мистер Баэр не мог, а некоторые из малышей так перепугались, что запнулись на двух коротких словах, что вроде бы указывало на их вину, хотя, очевидно, это было не так. Когда дошло до Ната, голос мистера Баэра смягчился – паренек выглядел таким несчастным, что вызывал сочувствие. Мистер Баэр полагал, что именно он и взял деньги, и надеялся спасти его от новой лжи, умерив его страхи и тем самым побудив к честности.

– Сын мой, ответь честно. Ты брал эти деньги?

– Нет, сэр! – И Нат бросил на него умоляющий взгляд.

Когда слова эти сорвались с дрожащих губ, кто-то зашипел.

– Прекратить! – выкрикнул мистер Баэр, резко хлопнув по столу, и бросил строгий взгляд в угол, откуда раздалось шипение.

Там сидели Нед, Джек и Эмиль. Первый и второй вроде как смутились, Эмиль же подал голос:

– Это не я, дядя! Мне стыдно было бы бить лежачего!

– И правильно! – выкрикнул Томми, пришедший в сильнейшее замешательство от всей этой истории с его злосчастным долларом.

– Тишина! – приказал мистер Баэр, а когда она воцарилась, рассудительно произнес: – Мне очень жаль, Нат, но все улики против тебя, а твой былой порок заставляет нас усомниться в тебе сильнее, чем мы усомнились бы в ком-то из тех, кто никогда не говорил неправды. Однако должен тебе сказать, сын мой, что не обвиняю тебя в этой краже и не стану наказывать, пока не получу исчерпывающих доказательств, да и вопросов больше задавать не стану. Пусть это останется между тобой и твоей собственной совестью. Если ты виновен, можешь прийти ко мне в любое время дня и ночи и сознаться – я прощу тебя и помогу исправиться. Если же ты невиновен, рано или поздно истина все равно откроется, и, как только это случится, я первым попрошу у тебя прощения за то, что усомнился, и сделаю все, чтобы обелить тебя перед другими.

– Я не брал! Не брал! – захлебывался слезами Нат, уронив голову на руки, ибо выражение недоверия и неприязни, которое он прочитал сразу во многих глазах, было ему невыносимо.

– Очень на это надеюсь. – Мистер Баэр помолчал, как будто давая провинившемуся – кем бы он ни был – еще один шанс. Никто не заговорил, тишину нарушали только сочувственные шмыганья носами, раздававшиеся со стороны малышей. Мистер Баэр покачал головой и удрученно добавил:

– Больше ничего поделать нельзя, осталось сказать одно: во второй раз я этот вопрос поднимать не стану и советую всем последовать моему примеру. Не жду, что вы станете относиться к кому-то из подозреваемых с прежним дружелюбием, но хочу и желаю, чтобы вы не мучили его, ему и так будет нелегко. А теперь – за уроки.

– Легко Нат у папаши Баэра отделался, – пробормотал Нед Эмилю, когда они склонились над книгами.

– Придержи язык, – проворчал Эмиль, которому случившееся представлялось пятном на семейной чести.

C Недом согласились многие мальчики, и тем не менее мистер Баэр оказался прав. Нату пришлось бы куда легче, если бы он сознался сразу, – на том дело бы и закончилось, потому что куда хуже любой порки, каковых ему немало приходилось раньше терпеть от отца, были ледяные взгляды, отчуждение и подозрительность со всех сторон. Если и можно представить себе мальчика, подвергшегося полному бойкоту, то это и был бедняга Нат. Целую неделю его предавали мучительной пытке, хотя никто не поднял на него руку, почти никто не задел словом.

И в этом состояло самое худшее, потому что, если бы другие высказались или даже отмолотили его как следует, это было бы проще стерпеть, чем молчаливое недоверие, из-за которого Нату всякий раз стыдно было смотреть окружающим в глаза. Его, пусть и слегка, выказывала даже миссис Баэр, притом что относилась она к Нату с почти что прежней добротой, а вот печальный, тревожный взгляд мистера Баэра ранил Ната в самое сердце, ибо он любил своего наставника и знал, что двойным прегрешением свел на нет все его надежды.

В доме оставался единственный человек, веривший Нату безоговорочно: Дейзи. Она не смогла бы объяснить, почему вопреки всему не верит в плохое, но сомнений не испытывала, и вера давала ей силы держать его сторону. Она не желала слышать никакой хулы в его адрес и даже ударила своего ненаглядного Деми, когда он попытался ее убедить, что деньги наверняка взял Нат – ведь больше никто не знал, где они.

– А может, их курицы склевали, они такие прожорливые, – заявила она, а когда Деми рассмеялся в ответ, вышла из себя, стукнула изумленного брата, после чего разрыдалась и выбежала из комнаты, выкрикивая: – Не он! Не он! Не он!

Ни дядя ее, ни тетя не пытались поколебать ее веру, лишь надеялись, что чутье этой невинной души окажется верным, и любили ее за это только сильнее. Потом, когда все уже было позади, Нат не раз повторял, что не выдержал бы, если бы не Дейзи. Другие его избегали, а она льнула к нему все сильнее, повернувшись спиной к остальным. Она больше не устраивалась на ступеньках, пока он пытался утешиться с помощью старенькой скрипочки, но садилась рядом, и на лице ее отражались такая приязнь и вера, что Нат ненадолго забывал про свой позор и обретал счастье. Она попросила его помочь ей с уроками, готовила ему в своей кухоньке всевозможные яства, а он мужественно их съедал, невзирая на вкус, ибо благодарность способна подсластить что угодно. Заметив, что он чурается других мальчиков, она предложила играть в крикет и мячик, в чем не понимала ни аза. Из цветочков, росших на ее клумбе, она делала букетики, и приносила ему на стол, и вообще всячески пыталась показать, что она из тех друзей, что познаются в беде и не бросят даже в часы испытаний. Скоро ее примеру последовала и Нан, – по крайней мере, она проявляла равную доброту: удерживалась от резких высказываний и не вскидывала презрительно носик, демонстрируя сомнения и неприязнь, что было очень похвально со стороны мадам Проказницы, ибо она была твердо убеждена в том, что деньги взял именно Нат.

Почти все мальчики с жестокосердием отвернулись от Ната, однако Дан, заявив в первый момент, что презирает Ната за трусость, следил за ним со своего рода молчаливым участием и решительно оттеснял в сторону всякого, кто пытался издеваться над беднягой или запугивать его. Его понятия о дружбе были столь же высоки, как и у Дейзи, и в собственной грубоватой манере он придерживался их с той же непреложностью.

Сидя однажды днем у ручья и изучая повадки водяных пауков, он услышал с другой стороны изгороди обрывок разговора. Нед, по природе страшно любопытный, с особым азартом пытался выяснить, кто же совершил кражу. Дело в том, что в последнее время некоторые мальчики начали подумывать, что ошибались, ибо Нат очень уж последовательно все отрицал и с неизменной кротостью терпел их пренебрежение. Эти сомнения пуще прежнего раздразнили Неда, и он несколько раз, наедине, накидывался на Ната с расспросами, нарушая твердое распоряжение мистера Баэра. Застав Ната в тенечке у изгороди – тот читал, – Нед не удержался и обратил свои мысли к запретному предмету. Когда появился Дан, Нед терзал беднягу уже минут десять, и первым, что услышал исследователь пауков, были такие слова, произнесенные терпеливым и умоляющим голосом Ната:

– Не надо, Нед! Я прошу тебя! Я не могу тебе этого сказать, потому что не знаю, и ты поступаешь дурно, расспрашивая меня исподтишка, ведь мистер Баэр велел меня не трогать. Был бы тут Дан, ты бы не посмел!

– Не боюсь я твоего Дана. Подумаешь, драчливый забияка! Может, это вообще он взял деньги Тома, а ты знаешь, да не говоришь. Давай признавайся!

– Ничего он не брал, а если бы и взял, я бы за него вступился, потому что он всегда был ко мне очень добр, – произнес Нат так истово, что Дан забыл про своих пауков и вскочил, чтобы принести свою благодарность, однако его остановили следующие слова Неда:

– А я уверен, что это сделал Дан, а потом отдал деньги тебе. Я не удивлюсь, если выяснится, что, прежде чем сюда попасть, он обчищал карманы – ведь никто про него ничего не знает, кроме тебя, – сказал Нед, не веря по большому счету в собственные слова: ему просто хотелось разозлить Ната и тем самым вытянуть из него признание.

Отчасти он преуспел в своем злокозненном замысле, потому что Нат свирепо воскликнул:

– Еще раз такое повторишь – я об этом скажу мистеру Баэру. Не люблю я ябедничать, но, честное слово, не оставишь Дана в покое – все расскажу!

– Вот и будешь не только лгуном и воришкой, но еще и ябедой, – начал было Нед издевательским тоном, ибо оскорбления в собственный адрес Нат терпел столь безропотно, что Нед и помыслить не мог, что он станет так отважно защищать Дана.

Неизвестно, что еще он собирался добавить, потому что сразу после этих слов сзади появилась длинная рука и схватила его за шиворот, а потом дернула через изгородь самым безжалостным образом, да так, что Нед с плеском рухнул прямо в ручей.

– Попробуй еще раз сказать такое – я тебя так отлуплю, в глазах потемнеет! – посулил Дан, напоминавший Колосса Родосского[314]: он замер, расставив ноги над узким ручьем, и гневно взирал на поверженного в воду юнца.

– Да я просто пошутил, – попробовал оправдаться Нед.

– Проныра ты, вот кто: выслеживаешь Ната исподтишка. Еще раз поймаю – утоплю в речке. Вставай и убирайся отсюда! – гневно выпалил Дан.

Промокший Нед сбежал, и непредвиденное купание явно пошло ему на пользу, поскольку к обоим мальчикам он стал относиться крайне уважительно, да и любопытство его, похоже, утонуло в ручье. Когда Нед исчез, Дан перепрыгнул через изгородь и обнаружил там Ната: тот лежал скрючившись, вконец измученный своими переживаниями.

– Думаю, больше он к тебе не полезет. А полезет – скажи, я с ним разберусь, – заявил Дан, пытаясь поостыть.

– Обо мне пусть говорит что угодно, к этому я привык, – грустно ответил Нат. – Но тебя чтобы не смел задевать.

– А откуда ты знаешь, что это неправда? – спросил Дан, отворачиваясь.

– В смысле, про деньги? – переспросил Нат, испуганно вскинув глаза.

– Да.

– Я в это не верю! Тебя деньги не интересуют, тебе только и нужны что твои жучки и паучки. – И Нат недоверчиво рассмеялся.

– Мне сачок хочется не меньше, чем тебе хочется скрипку. Почему бы мне не стянуть деньги? – спросил Дан, по-прежнему глядя в сторону и старательно тыкая палочкой в дерн.

– Вряд ли бы ты стал это делать. Да, ты иногда любишь подраться, но ты не врешь, и в то, что воруешь, я тоже не верю. – И Нат решительно качнул головой.

– Мне случалось делать и то и другое. Я когда-то врал напропалую, просто здесь это ни к чему. А еще, когда я сбежал от Пейджа, я воровал овощи на огородах, чтобы прокормиться, так что, как видишь, я очень дурной, – объявил Дан в прежней своей грубовато-бесшабашной манере, от которой в последнее время почти избавился.

– Ах, Дан! Только не говори, что это ты! Пусть лучше кто угодно другой! – воскликнул Нат в таком исступлении, что Дан от души обрадовался и даже показал это, повернувшись к другу со странным выражением на лице, хотя ответил всего лишь следующее:

– Про это ничего не скажу. Ты, главное, не переживай, как-нибудь выкрутимся, верное дело.

Что-то в его повадке и тоне голоса напугало Ната, и он проговорил, сложив ладони в умоляющем жесте:

– Мне кажется, ты знаешь, кто виновник. Если так, Дан, пожалуйста, скажи ему: пусть сознается. Так ужасно, что все ненавидят меня ни за что. Я долго не выдержу. Было бы мне куда идти, я бы сбежал, хотя мне ужасно нравится в Пламфилде, но я не такой смелый и взрослый, как ты, так что придется дожидаться, пока кто-нибудь объяснит им, что я не лгал.

Вид у Ната был настолько убитый и потерянный, что Дан не выдержал и смущенно пробормотал:

– Долго ждать не придется. – После чего стремительно ушел и пропал на много часов.

– Что такое с Даном? – В воскресенье, последовавшее за неделей, которая показалась бесконечной, мальчики не раз и не два задавались этим вопросом. Дан часто впадал в мрачность, но в этот день был сдержан и молчалив, а вытянуть из него ничего не удалось. Во время прогулки он отбился от остальных, домой вернулся поздно. Он не принимал участия в вечерней беседе, сидел в тени, так глубоко уйдя в собственные мысли, что, казалось, ничего не слышал. Когда миссис Джо показала ему необычайно лестную запись в Книге совести, он взглянул на нее без улыбки и угрюмо произнес:

– Так вам кажется, я исправляюсь?

– Еще как, Дан! Я этому очень рада, потому что всегда считала: немного помощи – и ты станешь мальчиком, которым можно гордиться.

Дан посмотрел на нее странным взглядом своих черных глаз, и на лице его отразилась смесь гордости, любви и сожаления – миссис Баэр тогда не смогла расшифровать это выражение, но впоследствии вспомнила о нем.

– Боюсь, вы во мне разочаруетесь, но я действительно очень стараюсь, – произнес он, закрывая Книгу и не выказывая ни малейшей радости по поводу страницы, которую обычно очень любил прочитывать и обсуждать.

– Тебе нездоровится, дружок? – спросила миссис Джо, опустив руку ему на плечо.

– Нога побаливает, пойду-ка лягу в постель. Спокойной ночи, матушка, – добавил он и на миг прижал ее ладонь к своей щеке, а потом ушел с таким видом, будто распрощался с родной душой.

– Бедняга Дан! Он очень сильно переживает из-за Ната. Странный он мальчик, я все гадаю, смогу ли когда-нибудь понять его до конца, – пробормотала себе под нос миссис Джо, обдумывая с удовлетворением недавние успехи Дана и при этом ощущая, что в этом мальчике много такого, о чем она раньше и не подозревала.

Сильнее прочего Ната ранил поступок Томми: лишившись денег, Томми заявил ему беззлобно, но твердо:

– Не хочу обижать тебя, Нат, но ты же понимаешь, я не могу терпеть убытки, так что партнерами мы больше не будем.

И с этими словами Томми стер надпись «Т. Бэнгс и Ко».

Нат очень гордился этим «Ко», старательно выискивал яйца, дотошно вел все записи – и скопил немалую сумму от продажи своей доли.

– Том! Неужели иначе нельзя? – спросил он, ибо ему казалось, что теперь его доброе имя в мире бизнеса утрачено навсегда.

– Нельзя, – с прежней твердостью ответил Томми. – Эмиль говорит, что если кто-то умахнул (кажется, такое слово означает «стащить и удрать») деньги у своего партнера, то партнеру полагается подать на него в суд или стребовать с него свое добро и никогда больше с ним не водиться. Так вот, ты умахнул у меня деньги. В суд я на тебя подавать не стану, требовать ничего не буду, однако деловые отношения с тобой прекращаю, поскольку не могу тебе доверять и не хочу разориться.

– Сделать так, чтобы ты мне поверил, я не могу, денег ты тоже не возьмешь, хотя я с радостью отдал бы тебе все мои доллары, только бы ты подтвердил, что я ничего у тебя не брал. Пожалуйста, можно я буду по-прежнему искать яйца? Без всякой оплаты, просто так. Я знаю все места и очень это люблю! – взмолился Нат.

Но Томми покачал головой и, напустив на круглое лицо подозрительно-суровое выражение, кратко ответил:

– Не выйдет, лучше бы ты не знал этих мест. И не вздумай собирать яйца исподтишка и наживаться на них!

Беднягу Ната это поразило в самое сердце. Он чувствовал, что лишился не только партнера и покровителя, но и своей порядочности и нет ему обратной дороги в мир честного бизнеса. Никто не поверит больше его слову, ни устному, ни письменному, как бы ни старался он искупить былую ложь. Вывеска снята, фирма распущена, а он – конченый человек. Сарай, их с Томми общая Уолл-стрит[315], больше знать его не знает. Хохлатка с сестрами зазря взывали к нему своим кудахтаньем, – казалось, они сочувствуют ему от всей души и даже нестись стали хуже, а некоторые из их товарок от обиды перебрались на новые гнезда, отыскать которые Томми так и не удалось.

– Мне они доверяют, – пояснил Нат, услышав про это. И хотя слова его встретили возмущением, самого Ната они утешили, потому что, когда от тебя отвернулся весь мир, даже уважение пестрой несушки – отрада для души.

Другого партнера Томми искать не стал: в душе его зародились сомнения, отравив покой его прежде безгранично доверчивой души. Нед предложил себя, но Томми отказался, заявив с делавшей ему честь рассудительностью:

– Может, еще окажется, что это не Нат взял мои деньги, и тогда мы с ним снова станем партнерами. Не очень я в это верю, но готов дать ему шанс, так что пусть пока его место пустует.

Единственным, кому Бэнгс еще мог доверять, был Билли: собирать яйца он умел, никогда их не разбивал, а в качестве оплаты довольствовался яблоком или конфетой. Наутро после того воскресенья, которое Дан провел в мрачности, Билли заявил, демонстрируя своему начальнику плоды длительных розысков:

– Всего два.

– С каждым днем все хуже и хуже. В жизни не видел таких противных куриц, – проворчал Томми, вспоминая счастливые дни, когда глаз его радовали и шесть яичек. – Ну ладно, положи в мою шляпу и дай новый кусочек мела, нужно пометить.

Билли влез на посудину для отмеривания корма и заглянул внутрь веялки – там Томми держал писчие принадлежности.

– Тут много денег, – сообщил Билли.

– Ну да, рассказывай. Чтоб я еще где хоть монетку оставил, – проворчал Томми.

– А я вижу один, четыре, восемь, два доллара, – стоял на своем Билли, не до конца еще освоивший счет.

– Да ну тебя! – Томми вскочил, чтобы самостоятельно достать мел, но едва не свалился, потому что своими глазами увидел четыре новенькие монетки по двадцать пять центов, а рядом бумажку с указанием: «Тому Бэнгсу» – ошибиться было невозможно.

– Разгрызи меня крот! – ахнул Томми и, подхватив монетки, помчался в дом, громко крича: – Все хорошо! Вот мои деньги! Где Нат?

Ната скоро нашли, однако его удивление и радость оказались настолько искренними, что почти никто не усомнился, когда он заявил, что ничего не знает про эти монеты.

– Как я мог их вернуть, если не брал? Поверьте мне, пожалуйста, и больше не гоните, – произнес он таким умоляющим тоном, что Эмиль тут же хлопнул его по спине и заявил, что лично он согласен.

– И я тоже, а еще я страшно рад, что не ты их взял. Вот только кто? – удивился Томми, сердечно пожав Нату руку.

– Какая разница, если они нашлись, – вставил Дан, не сводивший глаз со счастливого лица Ната.

– Как это какая? Хорошенькое дело – сперва увели деньги, а потом – фокус-покус – взяли и вернули! – воскликнул Томми, разглядывая монетки и будто бы подозревая, что тут не обошлось без колдовства.

– Найдем мы этого фокусника, хотя ему хватило ума написать печатными буквами, чтобы его не опознали по почерку, – сказал Франц, рассматривая записку.

– А Деми очень красиво пишет печатными буквами, – вставил Роб, не слишком хорошо понимавший, к чему весь шум.

– Вот уж никогда не поверю, что это он, хоть режь меня, – заявил Томми, а остальные возмущенно забормотали, потому что «маленький дьякон», как они его называли, был вне подозрений.

Нат почувствовал разницу в том, как говорили про Деми и как – про него, и готов был отдать все свои богатства, и нынешние, и будущие, лишь бы и к нему проявили такое же доверие. Он познал, как легко потерять уважение и какой это тяжкий труд – завоевывать его снова, в итоге истина обрела для него особую ценность, ибо он пострадал за то, что раньше ею пренебрегал.

Мистер Баэр обрадовался этому первому шагу в нужном направлении и с надеждой ждал новых откровений. Они опередили все его ожидания, причем явились в форме, сильно его удивившей и расстроившей. Когда вечером все сели ужинать, миссис Баэр вручили квадратный пакет от одной из соседок, миссис Бейтс. Пакет сопровождала записка. Пока мистер Баэр ее читал, Деми развернул бумагу и, увидев содержимое, воскликнул:

– Ого, так это же книга, которую дядя Тедди подарил Дану!

– Дьявол! – не сдержался Дан, не полностью еще отучившийся от бранных слов, хотя он очень старался.

Услышав это слово, мистер Баэр стремительно поднял глаза. Дан попытался встретиться с ним взглядом, но ему это не удалось. Тогда он потупился и сидел, кусая губы и все гуще заливаясь краской, пока не превратился в подлинное воплощение стыда.

– Что такое? – встревоженно спросила миссис Баэр.

– Я предпочел бы обсудить это наедине, однако Деми лишил меня такой возможности, придется говорить при всех, – произнес мистер Баэр с видом довольно строгим – он всегда делался таким, когда приходилось иметь дело с жестокосердием или обманом.

– Записка от миссис Бейтс, она пишет, что ее сын Джимми, по собственным словам, в прошлую субботу купил эту книгу у Дана. Она поняла, что книга стоит гораздо больше доллара, и, решив, что здесь какая-то ошибка, прислала книгу мне. Ты ее действительно продал, Дан?

– Да, сэр, – прозвучал неохотный ответ.

– Почему?

– Деньги были нужны.

– Зачем?

– Заплатить одному человеку.

– Кому именно?

– Томми.

– Он у меня в жизни ни цента не брал! – воскликнул Томми, явно перепугавшись: он догадался, что последует, и подумал, что предпочел бы, чтобы все это было каким-нибудь колдовством, ведь он безмерно восхищался Даном.

– Так он, наверное, их и украл! – воскликнул Нед, до сих пор дувшийся на Дана за то купание: будучи простым земным мальчиком, он не преминул сквитаться с обидчиком.

– О Дан! – вскричал Нат, стиснув ладони и напрочь забыв о том, что держит в них кусок хлеба с маслом.

– Нелегкое это дело, но я обязан довести его до конца: неприемлемо, чтобы вы шпионили друг за другом, будто сыщики, и смущали тем самым всю школу. Это ты утром положил этот доллар в сарай?

Дан посмотрел ему в лицо и твердо ответил:

– Да, я.

Гул прошел по столу, Томми с грохотом уронил чашку, Дейзи воскликнула: «Я знала, что это не Нат!» Нан разрыдалась, а миссис Джо выскочила из комнаты с выражением такого разочарования, жалости и стыда на лице, что Дан этого не выдержал. В первый миг он спрятал лицо в ладонях, но потом вскинул голову, сгорбился, будто опустив на плечи тяжкий груз, и, затравленно глядя вокруг, произнес тем самым самоуверенно-бесшабашным тоном, которым говорил поначалу:

– Все это сделал я. Поступайте со мной как хотите, но больше я не скажу ни слова.

– Не скажешь даже, что тебе стыдно? – спросил мистер Баэр, сильно встревоженный этой переменой.

– А мне не стыдно.

– Я-то тебя прощаю, меня и спрашивать не надо, – сказал Томми, чувствуя, что видеть позор храброго Дана даже тяжелее, чем позор робкого Ната.

– Больно мне нужно твое прощение, – хмуро ответствовал Дан.

– Когда ты все спокойно обдумаешь, возможно, оно тебе и понадобится. Сейчас я не стану тебе говорить, как я удивлен и расстроен, но через некоторое время приду к тебе в комнату для разговора.

– Да ничего это не изменит, – объявил Дан, пытаясь говорить запальчиво, но сорвался, глянув в огорченное лицо мистера Баэра. Рассудив, что его слова – приказ удалиться, Дан покинул комнату, будто остаться в ней был не в силах.

И зря – оставшись, он узнал бы много для себя лестного, ибо мальчики принялись обсуждать случившееся со столь искренними сожалениями, жалостью и изумлением, что Дана бы это, возможно, тронуло и заставило попросить прощения. Открытию, что виноват именно Дан, не радовался никто, даже Нат, ибо, несмотря на все многочисленные недостатки Дана, его успели полюбить, ведь под грубой оболочкой в нем скрывались мужские достоинства, которые все мы уважаем и ценим. Миссис Джо была главным воспитателем и заступником Дана, ее крайне удручило то, что последний и самый интересный ее ученик так позорно себя проявил. Украсть – само по себе дурно, но еще и солгать по этому поводу и заставить другого страдать из-за ложных обвинений – во много раз хуже. Сильнее же всего ее расстроила эта попытка вернуть деньги исподтишка, ибо она свидетельствовала не только о недостатке мужества, но и о криводушии, которое ничего хорошего не сулило в будущем. Еще более мучительным оказался упорный отказ Дана обсуждать случившееся, просить прощения, выказывать укоры совести. Шли дни, Дан посещал уроки, делал свою работу – молчаливый, угрюмый, не раскаявшийся. То, как относились к Нату, видимо, послужило ему уроком, а потому он никого не просил о сострадании, отвергал все попытки с ним сблизиться и в свободные часы бродил по лесам и полям, выискивая себе товарищей среди птиц и зверей, – это ему удавалось лучше, чем удалось бы другим, поскольку он знал и любил своих меньших братьев.

– Если это затянется, боюсь, он убежит снова: он слишком юн, чтобы терпеть такую жизнь, – заметил мистер Баэр, немало удрученный бесплодностью своих усилий.

– Некоторое время назад я была уверена, что никакие искушения не сманят его отсюда, но теперь я готова ко всему, так он переменился, – отвечала бедная миссис Джо: она переживала за своего сына и не могла утешиться, поскольку ее он избегал даже упорнее, чем всех остальных, и смотрел на нее одновременно и яростным, и затравленным взглядом попавшего в западню зверька, особенно тогда, когда она пыталась поговорить с ним наедине.

Нат следовал за ним тенью, его Дан не гнал столь же грубо, как всех остальных, лишь говорил с обычной своей прямотой:

– Вы все правы, не переживайте за меня. Мне оно проще, чем было тебе.

– Но мне не нравится, что ты совсем один, – печально отвечал Нат.

– А мне нравится. – И Дан решительно уходил, порой подавляя вздох, ибо было ему совсем одиноко.

В один из этих дней он шел березовой рощей и наткнулся на своих товарищей: они забавлялись тем, что залезали на деревья и потом плавно опускались вниз на тонких и гибких стволах, клонившихся под их весом до земли. Дан приостановился, чтобы понаблюдать, но напрашиваться в игру не стал, и, пока он смотрел, настала очередь Джека. Тот, на свою беду, выбрал слишком крупное дерево: когда он раскачался, оно согнулось лишь слегка и Джек повис на опасной высоте.

– Лезь обратно, у тебя получится! – крикнул снизу Нед.

Джек попытался, но ветки выскальзывали из рук, обхватить ствол ногами не удавалось. Он дергался, брыкался, пытался уцепиться, но вскоре выдохся, бессильно повис и объявил:

– Ловите! На помощь! Буду падать!

– Да ты убьешься! – воскликнул страшно перепуганный Нед.

– Держись! – выкрикнул Дан, полез вверх и стремительно подобрался к Джеку – тот смотрел на него снизу вверх глазами, полными страха и надежды.

– Оба сорветесь! – выкрикнул Нед, пританцовывая от волнения на пригорке. Нат же воздел обе руки в обреченном стремлении смягчить падение друзей.

– Мне одно нужно: отойдите! – хладнокровно ответил Дан. В тот же момент деревце под его весом склонилось к земле гораздо сильнее.

Джек с легкостью спрыгнул, но березка, облегченная вполовину, столь стремительно взмыла вверх, что Дан, который пытался перевернуться, чтобы спрыгнуть ногами вниз, не удержался и упал, тяжело ударившись о землю.

– Все хорошо, сейчас встану, – сказал он, садясь. Лицо его было бледным, взгляд – мутным. Мальчики сгрудились вокруг, восхищенные и встревоженные.

– Ну ты даешь, Дан! Молодчина! Я тебе страшно благодарен! – воскликнул Джек.

– Да ладно, ерунда, – пробормотал Дан, медленно поднимаясь.

– Вовсе не ерунда, и я хочу пожать тебе руку, хотя ты и… – Нед осекся прежде, чем опрометчивое слово успело сорваться с языка, и протянул Дану руку, ощущая все благородство своего поступка.

– А я проныре руку пожимать не стану. – И Дан презрительно повернулся спиной, заставив Неда вспомнить про ручей и с нелицеприятной поспешностью удалиться.

– Пошли домой, дружище, давай помогу. – И Нат ушел вместе с Даном, оставив остальных обсуждать этот подвиг, гадать, когда Дан «опамятуется», и выражать желание, чтобы все «паршивые доллары Томми исчезли вместе с Иерихоном[316] – никто бы тогда и не переживал».

На следующее утро мистер Баэр появился в классе с таким счастливым выражением на лице, что мальчики даже удивились, а потом и вовсе решили, что он повредился умом, потому что их учитель подошел прямиком к Дану и, взяв обе его ладони в свои, крепко их пожал, после чего произнес на одном дыхании:

– Я все выяснил и прошу у тебя прощения. Это был поступок в твоем духе, и я очень его ценю, хотя лгать и некрасиво, даже ради друга.

– Что такое? – вскинулся Нат, Дан же не сказал ни слова, только поднял голову повыше, будто бы тяжкий груз свалился с его спины.

– Дан не брал чужих денег. – Эти слова мистер Баэр на радостях выкрикнул громким голосом.

– А кто же взял? – хором откликнулись мальчики.

Мистер Баэр указал на пустой стул, все глаза проследили за его пальцем, а потом на целую минуту повисло изумленное молчание.

– Джек сегодня рано утром уехал домой, но оставил вот это.

И в наступившей тишине мистер Баэр прочитал записку, которую, поднявшись утром, обнаружил привязанной к ручке своей двери:

Это я взял доллар Томми. Я подглядывал в щелку и видел, куда он его положил. Сперва я хотел признаться, но боялся. На Ната мне наплевать, но Дан молодчина, и я больше не могу. Деньги я не потратил, они в моей комнате под ковром, у самого умывальника. Мне очень стыдно. Я уезжаю домой и, наверное, не вернусь, так что пусть Дан берет все мои вещи.

Джек.

Выглядело это признание не слишком приглядно – почерк ужасный, все в кляксах и совсем краткое. Однако для Дана бумажка эта имела огромную ценность, и, когда мистер Баэр умолк, мальчик подошел к нему и произнес, запинаясь, но с ясным взглядом и в той самой искренней, почтительной манере, которой его пытались научить:

– Вот теперь я скажу, что мне очень стыдно, и я прошу вас простить меня, сэр.

– То была благородная ложь, Дан, и я не могу тебя не простить. Но сам видишь, ничего доброго из нее не проистекло, – произнес мистер Баэр, опустив руки мальчику на плечи, на лице у него отражались приязнь и облегчение.

– Зато к Нату никто больше не приставал. Я затем все и устроил. А то уж больно он ходил несчастный. Мне оно легче далось, – объяснил Дан, явно радуясь возможности заговорить после долгого молчания.

– Как ты мог! Какой же ты добрый! – запинаясь, вымолвил Нат, которому очень хотелось обнять своего друга и заплакать. Два этих девчачьих поступка наверняка вызвали бы у Дана сильнейшее неудовольствие.

– Ладно, старина, теперь все в порядке, так что не дури, – сказал Дан, проглотив комок в горле и рассмеявшись, чего не делал много недель. А потом жадно осведомился: – А миссис Баэр уже знает?

– Да, она так счастлива, что прямо и не знаю, что она теперь с тобой сделает, – начал было мистер Баэр, но осекся, потому что все мальчики с радостью и любопытством обступили Дана, и поднялась страшная кутерьма.

Впрочем, Дан успел ответить разве что на дюжину вопросов, когда прозвучал голос:

– Дану – трехкратное «ура!».

И в класс ворвалась миссис Джо, размахивая кухонным полотенцем. Вид у нее был такой, будто она сейчас на радостях запляшет джигу, как плясала в детстве.

– Ну, крикнули! – скомандовал мистер Баэр, и прозвучало громоподобное «ура!», перепугавшее Асю на кухне и заставившее мистера Робертса – он как раз проезжал мимо – покачать головой и сварливо произнести:

– Не те теперь школы, что были в моей молодости!

Дан поначалу крепился, но восторг миссис Джо стал последней каплей: он пулей выскочил через коридор в гостиную, куда она последовала за ним, и следующие полчаса их не видели.

Мистер Баэр с трудом утихомирил своих взбудораженных воспитанников. Поняв, что провести сейчас урок не удастся, он решил занять их тем, что рассказал прекрасную древнюю историю о двух друзьях, которые преданностью друг другу обессмертили собственные времена. Мальчики внимали рассказу и откладывали его в памяти, ибо сердца их были несказанно тронуты поступками двух куда более скромных друзей. Лгать дурно, однако любовь, которая подвигла ко лжи, и мужество, которое побудило молча терпеть незаслуженный позор, превратили Дана в их глазах в героя. Понятия «честность» и «честь» обрели новый смысл. Оказалось, что доброе имя дороже золота, ибо если его утратить, то потом уже не купишь ни за какие деньги, а вера друг в друга делает жизнь счастливой и безоблачной.

Томми с гордостью восстановил былое название своей фирмы. Нат пуще прежнего боготворил Дана, а все остальные пытались как могли загладить свою подозрительность и пренебрежение. Миссис Джо радовалась за своих воспитанников, а мистер Баэр никогда не уставал раз за разом пересказывать историю своих юных Дамона и Пифия.

Глава пятнадцатая. На иве

Много старое дерево перевидало в то лето событий, много услышало тайных признаний, поскольку стало любимым убежищем всех детей. Иве это, похоже, нравилось, ибо встречала она их с неизменным гостеприимством, так что тихие часы, проведенные в ее объятиях, всем шли на пользу. Особенно часто гости являлись днем в субботу, и некая шустрая птичка потом докладывала, чем они занимались.

Первыми пришли Нан и Дейзи, с тазиками и кусочками мыла: на них напала тяга к опрятности, и они перестирали в ручье всю одежду своих кукол. «Разводить сырость» на кухне Ася им не позволяла, а в ванную их не допускали, потому что однажды Нан забыла закрыть воду, она перелилась через край ванны и с потолка внизу закапало. Дейзи действовала систематично: сперва постирала белое, потом – цветное, все прополоскала и развесила на веревке, протянутой между двумя барбарисами, да еще и закрепила каждую вещь маленькой прищепкой: их для нее изготовил Нед. Нан же замочила все вещи в одном тазике, а потом позабыла про них, потому что отправилась собирать пух от чертополоха для подушки Семирамиды[317], царицы вавилонской, – так звали одну из кукол. Это заняло довольно много времени, и когда миссис Проказница достала белье из тазика, на всем обнаружились яркие зеленые пятна: она забыла, что у одной накидки зеленая подкладка, и зеленый цвет запятнал все розовые и голубые платьица, крошечные рубашечки и даже любимую ее юбку с оборочками.

– Ух ты! Вот ужас-то! – вздохнула Нан.

– Положи их на траву, на солнышке выцветут, – с опытным видом предложила Дейзи.

– Я так и сделаю, а мы с тобой посидим в гнездышке и последим, чтобы их ветром не унесло.

Гардероб царицы вавилонской расстелили на берегу ручья, а маленькие прачки, поставив тазы сушиться, залезли в гнездо и разговорились, как это свойственно дамам в перерывах между делами по хозяйству.

– А у меня будет к новой подушке еще и перина, – объявила миссис Проказница, перекладывая пух из кармана в носовой платок – примерно половина по ходу дела разлетелась.

– А у меня нет. Тетя Джо говорит, что спать на перине вредно для здоровья. Я своим детям позволяю спать только на матрасах, – наставительным тоном отозвалась миссис Шекспир Смит.

– Подумаешь! У меня дети такие здоровые, что иногда и вовсе на полу спят, и хоть бы что. – (Это была чистая правда.) – Девять матрасов мне не по карману, а еще я люблю все делать своими руками.

– А разве Томми не попросит денег за перо?

– Может, и попросит, но платить я не стану, а он не станет требовать, – заявила миссис П., довольно эгоистично пользуясь общеизвестным великодушием Т. Бэнгса.

– Боюсь, розовый выцветет быстрее, чем зеленые пятна, – заметила миссис С., глядя вниз и меняя тему разговора, поскольку они с собеседницей не сходились во мнениях по многим вопросам и миссис Смит, будучи дамой воспитанной, избегала этих тем.

– И ладно, надоели мне эти куклы! Я их всех, пожалуй, спрячу и буду заниматься своим огородом: это интереснее, чем играть в хозяйку, – заявила миссис П., неосознанно выражая желание многих дам постарше, у которых, однако, нет никакой надежды с той же легкостью избавиться от своих семейств.

– Бросать их нельзя, ведь они без мамы погибнут! – воскликнула чувствительная миссис Смит.

– И пусть погибают. Надоело мне возиться с младенцами, я лучше буду играть с мальчиками, а заодно их воспитывать, – твердо объявила вторая дама.

Дейзи ничего не знала о правах женщин: она без малейших усилий получала все, что ей требовалось, никто ей ни в чем не отказывал – и все потому, что она не брала на себя ничего непосильного, а подсознательно использовала всю силу своего влияния на то, чтобы другие даровали ей только те привилегии, право на которые она уже доказала. Нан же пробовала и то и это, прискорбные неудачи ее не смущали, а еще она свирепо дралась за право делать все то же, что и мальчики. Они над ней смеялись, отгоняли в сторонку, ворчали, что она лезет не в свое дело. Однако Нан была неукротима, и не выслушать ее было невозможно, ибо она обладала сильным характером и духом бунтаря-реформатора. Миссис Баэр ценила эти свойства, однако ее утомляла необходимость смирять отчаянные порывы к безграничной свободе, показывать Нан, что нужно порой немного подождать, научиться обуздывать свои чувства, сначала понять, как пользуются полной свободой, а уж потом требовать ее. У Нан случались моменты, когда она, покорившись, соглашалась на это, и оказываемое на нее влияние постепенно давало плоды. Она уже не заявляла, что станет машинистом или кузнецом, мысли ее обратились к сельскому хозяйству, и в этом она нашла отдушину для неукротимой энергии, кипевшей в ее маленьком теле. Впрочем, этого ей было мало, ибо шалфей и майоран были туповаты и не умели отблагодарить за проявленную к ним заботу. Нан нужен был человек, чтобы любить, заботиться и защищать, и она чувствовала себя особенно счастливой, когда малыши являлись к ней с порезанным пальцем, шишкой на лбу или синяком на коленке, чтобы она «полечила». Заметив это, миссис Джо предложила Нан поучиться, как это делать правильно, – и у Нянюшки появилась расторопная помощница, которая стремительно осваивала искусство накладывания повязок, пластырей и мазей. Мальчики начали называть ее доктором Проказницей – и ей это так понравилось, что миссис Джо однажды сказала профессору:

– Фриц, я поняла, чего не хватает этому ребенку. Ей прямо сейчас нужно что-то, ради чего стоит жить, и, если это желание не удовлетворить, из нее вырастет резкая, своевольная, сварливая женщина. Не будем смирять ее порывы, лучше постараемся обеспечить ее той деятельностью, которая ей нравится, а там постепенно убедим ее отца, чтобы позволил ей изучать медицину. Из нее получится отличный врач – она наделена мужеством, крепкими нервами, нежным сердцем и бесконечным запасом любви и жалости ко всем слабым и страждущим.

В первый момент мистер Баэр только улыбнулся, однако в просьбе не отказал и для начала посадил для Нан лечебные травы и стал рассказывать про их целительные свойства, а также позволил ей испытывать их на других детях в тех случаях, когда у них приключалось легкое нездоровье. Схватывала она быстро, запоминала крепко и своим интересом и рассудительностью очень трогала своего педагога, который не захлопывал перед ней двери знаний, ссылаясь на то, что она была маленькой женщиной.

Именно об этом Нан и думала, сидя в тот день на иве, и тут Дейзи произнесла своим нежным голоском:

– А мне нравится вести хозяйство, и я устрою Деми очень уютный дом, когда мы вырастем и станем жить вместе.

Нан решительно откликнулась:

– Ну, у меня-то нет никаких братьев, и была бы честь предложена возиться с хозяйством. У меня будет кабинет, а в нем – пузырьки, коробочки и лекарства, я буду ездить в экипаже и лечить больных. Это ух как интересно!

– Фу! Как можно терпеть все эти вонючие лекарства, мерзкие порошки, касторку, сенну и луковый сироп[318]? – воскликнула Дейзи, передернувшись.

– Самой-то мне их принимать не придется, так что подумаешь!.. Кроме того, от них люди поправляются, а мне нравится лечить. Помнишь, матушка Баэр выпила моего чая с шалфеем, и у нее перестала болеть голова, а с помощью хмеля я за пять часов вылечила Неда от зубной боли? Так-то!

– Так ты будешь ставить пиявок, отрезать ноги и выдергивать зубы? – спросила Дейзи, ужаснувшись самой этой мысли.

– Да, я все буду делать, и даже если кого совсем на куски разрежут, я все починю. Мой дедушка был доктором, и я однажды видела, как он зашивает здоровенный порез на щеке, я даже губку держала и совсем не боялась. Дедушка сказал, я очень храбрая!

– Совсем не боялась? Мне очень жалко тех, кто болеет, я люблю за ними ухаживать, вот только у меня ноги дрожат и я всегда убегаю. Я совсем не храбрая, – вздохнула Дейзи.

– Ну, станешь моей сестрой милосердия, будешь утешать пациентов после того, как я им отрежу ноги, – заявила Нан, любившая при случае подчеркнуть собственное бесстрашие.

– Эй, там, на палубе! Ты где, Нан? – раздался голос снизу.

– Мы тут.

– Вот и хорошо! – добавил голос, и они увидели Эмиля: он сжимал одну руку другой, морщась, точно от боли.

– Что с тобой? – испуганно воскликнула Дейзи.

– Заноза в большом пальце. Никак не вытащить. Посмотришь, Нанни?

– Ты ее глубоко загнал, а у меня иголки нет, – посетовала Нан, с интересом рассматривая перепачканный в смоле палец.

– Возьми булавку, – тут же посоветовал Эмиль.

– Не подходит, слишком толстая и кончик тупой.

Тут Дейзи запустила руку в кармашек и вытащила аккуратную игольницу с четырьмя иголками.

– У моего Цветика всегда все при себе, – обрадовался Эмиль, и Нан дала себе слово, что теперь всегда будет носить при себе игольницу на такие вот случаи, которые в ее практике приключались довольно часто.

Дейзи закрыла глаза, Нан же твердой рукой подцепила и извлекла занозу, а Эмиль по ходу дела давал ей указания, которых не найдешь ни в одном учебнике по медицине:

– Право руля! Трави по малой! Другую снасть потяни. Эй, навались! Готово!

– Оближи, – распорядилась доктор, опытным глазом рассматривая занозу.

– Слишком рука грязная, – рассудил пациент, тряся пальцем, перемазанным в крови.

– Погоди, если у тебя есть носовой платок, я перевяжу.

– Нет. Возьми один вон из тех лоскутков.

– Ну уж нет! Это же кукольные платья! – возмущенно воскликнула Дейзи.

– Возьми одежку моей куклы, мне не жалко, – позволила Нан.

Эмиль соскользнул вниз и подхватил первый попавшийся «лоскуток». Оказалось, что это та самая юбка с оборочками, однако Нан безропотно разорвала ее на куски и, когда царицын туалет превратился в аккуратную повязку, отпустила пациента с таким наставлением:

– Смачивай и не тереби, тогда быстро заживет, без воспаления.

– И сколько с меня? – рассмеялся Командор.

– Нисколько. Моя лечебница – такое место, где бедняков лечат бесплатно, – великодушно объяснила Нан.

– Спасибо, доктор Проказница. Я теперь всегда только к вам и буду обращаться.

И Эмиль удалился, однако по пути – платя добром за добро – обернулся и возвестил:

– Тут ваши тряпочки разлетаются, доктор.

Простив его за непочтительное слово «тряпочки», дамы поспешно спустились на землю и, собрав выстиранное белье, отправились домой – растопить свою печурку и заняться глажкой.

Легкий ветерок качнул старую иву, и она тихо посмеялась детской болтовне, которая редко смолкала в гнездышке, а потом едва успела собраться с мыслями, как в крону ее ради задушевной беседы опустились еще две птички.

– Сейчас я тебе выдам тайну, – начал Томми, которого прямо-таки распирало от важности его новостей.

– Ну давай, – ответил Нат, пожалевший, что не захватил скрипку, так тут было тихо и тенисто.

– В общем, мы тут обсуждали последний, крайне интересный случай предоставления косвенных доказательств, – проговорил Томми, наудачу цитируя речь, которую произнес в Клубе Франц, – и я пообещал подарить Дану что-нибудь, чтобы загладить нашу вину, проявить уважение и все такое, ну, что-нибудь красивое и полезное, чтобы хранить вечно и гордиться. И знаешь, на чем мы порешили?

– На сачке, он его ужасно хочет! – ответил Нат с видом несколько разочарованным, поскольку собирался сам подарить эту вещь другу.

– А вот и нет, сэр; не сачок, а микроскоп, самый настоящий, в который видно этих-как-их-там, которые живут в воде, и звезды, и личинок, и всякую такую ерунду. Правда отличный подарок? – осведомился Томми, перепутав по ходу дела микроскоп с телескопом.

– Замечательный! Как здорово! Но ведь он стоит кучу денег? – заволновался Нат, радуясь, однако, что его друга наконец-то оценили по достоинству.

– Разумеется, но мы все собираемся вложиться. Первым стал я, внес пять долларов, потому что ради такого дела нельзя скупиться.

– Как? Целых пять долларов? В жизни не видел второго такого же щедрого человека! – И Нат посмотрел на друга с искренним восхищением.

– Знаешь, мне чего-то ужасно надоело управлять своим состоянием, так что не буду я больше копить, буду, наоборот, раздавать, чтобы никто не завидовал, не пытался украсть – тогда не придется больше никого подозревать и вообще нервничать, – ответил Томми, изрядно утомленный заботами и треволнениями богатого человека.

– А мистер Баэр тебе позволит?

– Ему этот план очень понравился, и он сказал, что многие его знакомые, достойнейшие люди, с радостью раздали бы свои деньги, вместо того чтобы они лежали просто так, а потом из-за них дрались наследники.

– У тебя же папа богатый, он тоже так поступает?

– Этого я не знаю, мне он дает, сколько попрошу, это точно. Я с ним про это поговорю, когда домой поеду. И вообще, я подам ему хороший пример.

Томми говорил с такой серьезностью, что Нат не посмел рассмеяться, лишь уважительно произнес:

– То есть твои деньги принесут очень большую пользу?

– Вот и мистер Баэр так сказал и пообещал дать совет, как потратить их с пользой. Начну я с Дана, а в следующий раз, когда у меня появится доллар или около того, я что-нибудь сделаю для Дика, он такой славный, а карманных денег у него всего цент в неделю. Заработать-то он, понятное дело, не может, вот я о нем и позабочусь.

Добряку Томми не терпелось перейти от слов к делу.

– По-моему, план просто отличный, и я больше не буду копить на скрипку, лучше я куплю Дану сачок, а если останется, подарю что-нибудь хорошее бедняге Билли. Он меня очень любит, и хотя у него есть свои деньги, его наверняка тронет мой подарок, потому что я лучше вас всех умею определить, чего ему хочется.

И Нат принялся прикидывать, сколько счастья можно извлечь из его драгоценных трех долларов.

– Хорошо придумано. Сходи-ка к мистеру Баэру и спроси, разрешит ли он тебе поехать со мной в город днем в понедельник: ты купишь сачок, а я – микроскоп. Франц с Эмилем тоже поедут, и мы отлично проведем время, пошатаемся по магазинам!

Парнишки удалились под ручку, с уморительной серьезностью обсуждая свои планы, – на них снизошло светлое умиротворение, которое ведомо всякому, кто дерзнул, пусть и в скромных пределах, стать благодетелем бедных и слабых и позлатить свою скромную лепту златом благих дел, прежде чем она ляжет туда, куда не добраться ни одному разбойнику.

– Полезли, посидим там и посмотрим на листья, на иве уютно и прохладно, – предложил Деми – они с Даном возвращались с долгой прогулки по лесу.

– Хорошо! – согласился Дан, как всегда немногословный. Они вскарабкались наверх.

– А почему листья березы дрожат сильнее, чем все остальные? – поинтересовался Деми, как всегда уверенный, что Дан знает ответ.

– Они по-другому крепятся. Видишь – черенок у самого листа как бы сдвинут в одну сторону, а у самой ветки – в другую. Так что березовый лист качается от малейшего ветерка, а вот листья вяза висят прямо и не так подвижны.

– Вот интересно! А эти так же себя ведут? – Деми показал другу веточку акации, которую отломил от деревца на лужайке, подивившись ее красоте.

– Нет, у деревьев этого вида листья складываются, если до них дотронуться. Проведи пальцем по черенку – спорим, что лист свернется, – сказал Дан, рассматривавший кусочек слюды.

Деми попробовал, и листочки действительно скрутились, в результате стало казаться, что на ветке их не два ряда, а один.

– Здорово! Расскажи мне и про остальные. Чем вот эти отличаются? – спросил Деми, доставая еще одну ветку.

– Ими кормятся шелковичные черви, они живут на шелковице, а потом начинают плести кокон. Я однажды был на шелковичной фабрике, там целые комнаты с полками, а на полках – листья, и черви едят их так быстро, что даже шелест слышно. Иногда объедаются и погибают. Нужно будет Тюфяку рассказать.

Дан рассмеялся и взял в руку другой камешек, поросший лишайником.

– Про этот лист коровяка я знаю только одно: ими укрываются эльфы, – сказал Деми, который не до конца еще разуверился в существовании сказочного лесного народца.

– Был бы у меня микроскоп, я бы тебе показал кое-что покрасивее эльфов, – сказал Дан, гадая про себя, обретет ли он когда-либо это вожделенное сокровище. – Я знал одну старушку, так она использовала листья коровяка вместо ночного колпака, против сыпи на лице. Сшивала их и носила постоянно.

– Ну и ну! Твоя бабушка, да?

– Не было у меня бабушки. Старушка эта была странноватая, жила одна в домике-развалюхе, и было у нее девятнадцать кошек. Ее называли ведьмой, но это неправда, хотя и выглядела она как груда старого тряпья. Но когда я был в тех краях, она ко мне относилась по-доброму, пускала погреться у ее очага, когда меня травили в работном доме[319].

– Ты жил в работном доме?

– Недолго. Слушай, не собирался я про это говорить. – И Дан тут же умолк, словно пожалев, что в кои-то веки разболтался.

– Расскажи, пожалуйста, про кошек, – попросил Деми, сообразив, что предыдущий вопрос задал не к месту, и жалея об этом.

– Да нечего рассказывать, полно их у нее было, и на ночь она их сажала в бочку, так я иногда выходил ночью и выпускал их побегать по дому, а она потом ругалась, ловила их, сажала обратно, а они шипели и выли как ненормальные.

– А она с ними хорошо обращалась? – спросил Деми, рассмеявшись милым детским смехом.

– Да, наверное. Бедолага! Она подбирала потерявшихся и больных котов со всего города; а если кому нужна была кошка, так все и шли к мамаше Веббер и выбирали какого хочешь вида и цвета, а брала она всего девять пенсов – радовалась, что пристроила киску в хороший дом.

– Повидать бы эту мамашу Веббер. Получится, если я туда съезжу?

– Померла она, все мои померли, – коротко ответил Дан.

– Ох, прости, пожалуйста. – Деми помолчал, обдумывая, на какой бы безобидный предмет перевести разговор. Затрагивать покойную даму было вроде бы невоспитанно, но кошки раздразнили его любопытство, и он, не удержавшись, мягко спросил:

– А больных кошек она лечила?

– Иногда. У одной лапа была сломана, так она привязала палку, и лапа срослась; у другой случались припадки, она ее вылечила травами; но некоторые умирали, и она их хоронила, а если каких было не вылечить – убивала, но не больно.

– А как? – спросил Деми, которого зачаровал рассказ о старушке, и теперь он ждал чего-то веселого про котов, потому что Дан улыбался про себя.

– Одна добрая дама, которая любила котов, рассказала ей как, и дала одно средство, и всех своих кисок прислала, чтобы вот так вот уничтожить. Мамаша Веббер брала губку с эфиром, опускала ее в старый башмак, а потом совала туда кошкину голову. И та сразу же засыпала, а потом, пока не проснется, ее топили в теплой воде.

– Надеюсь, что кошки ничего не чувствовали. Надо будет Дейзи рассказать. А ты очень много знаешь интересного, правда? – спросил Деми, пытаясь осмыслить богатый жизненный опыт мальчика, который не раз и не два убегал на свободу и выжил в большом городе.

– Да лучше бы такого и не знать.

– Почему? Разве не интересно обо всем этом вспоминать?

– Нет.

– Любопытная штука – человеческий ум, и как трудно им управлять, – произнес Деми, обхватив колени руками и посмотрев на небо, будто бы в поисках сведений о своем любимом предмете.

– Черт знает как трудно. Ой, я не хотел! – И Дан закусил губы, с которых сорвалось запретное словечко, а потом дал себе слово, что с Деми будет даже осторожнее, чем с остальными.

– Я сделаю вид, что не слышал, – пообещал Деми. – И я знаю, что ты больше так не будешь.

– Да уж постараюсь. Это как раз одна из тех вещей, про которые мне вспоминать не хочется. Я каждый раз себе напоминаю, да вот никакого толку, – обескураженно произнес Дан.

– Еще сколько толку! Ты теперь гораздо реже употребляешь плохие слова, и тетя Джо очень довольна, потому что, по ее мнению, от этой привычки очень трудно избавиться.

– Правда довольна? – Дан явно приободрился.

– Нужно убрать бранные слова в ящик для пороков и запереть его, я так делаю со своими плохими мыслями.

– Ты о чем? – спросил Дан. Судя по его виду, Деми представлялся ему образчиком не менее любопытным, чем какой-нибудь новый жук или мотылек.

– А это у меня игра такая, сейчас расскажу, только ты смеяться будешь, – начал Деми, довольный, что можно поговорить о любимом предмете. – Я представляю себе, что ум – это круглая комнатка, а моя душа – такое крылатое существо, которое там живет. А на стенках сплошные полочки и ящички, и в них я храню свои мысли и вообще все, что во мне есть хорошего и плохого. Хорошее я держу на виду, а плохое – под замком, только оно все равно вылезает, приходится прятать обратно, запихивать, потому что оно очень сильное. А когда я остаюсь один или перед сном, я играю со своими мыслями, придумываю что-то, что хочу, то и делаю. А по воскресеньям я навожу в своей комнатке порядок, разговариваю с тамошним обитателем, объясняю ему, как нужно поступать. Он иногда ведет себя плохо, не слушается, тогда я его браню и веду к дедушке. Дедушка умеет его переубедить, ему делается стыдно, потому что дедушке тоже нравится эта игра, и он дарит мне всякие отличные вещи, чтобы положить в ящички, и рассказывает, как понадежнее запереть озорников. Может, и ты так попробуешь? Игра отличная.

На лице у Деми отразилась такая решимость и вера в себя, что Дан не стал смеяться над его причудливой выдумкой, а рассудительно произнес:

– Нет такого крепкого замка, чтобы запереть то, что во мне есть плохого. Да и в комнатке моей такой беспорядок, что и не разгребешь.

– В ящиках, где ты держишь свои вещи, всегда образцовый порядок; неужели тебе с этими не управиться?

– Я просто не умею. Покажешь как? – Судя по всему, Дану понравился детский подход Деми к тому, как содержать в порядке свою душу.

– Попробую, вот только не знаю как, разве что такими же словами, как и дедушка. У меня, как у него, не получится, но я постараюсь.

– Только никому не говори. Будем иногда приходить сюда и разговаривать, а в отплату я буду тебе рассказывать то, что знаю сам. Устраивает? – И Дан протянул другу большую загрубевшую ладонь.

Деми с готовностью подал ему свою гладкую ладошку, и они скрепили договор рукопожатием; дело в том, что в мирном и счастливом мире, в котором прожил всю свою жизнь младший из мальчиков, львы играли с ягнятами, а маленькие дети в невинности своей преподавали уроки старшим.

– Ш-ш! – шикнул Дан, указывая в сторону дома. А Деми как раз собирался поведать еще одну штуку о том, как укрощать плохие мысли и держать их в смирении. Глянув вниз, они увидели, что в их сторону медленно идет миссис Джо, читая на ходу, а за ней семенит Тедди и тащит на веревочке перевернутую тележку.

– Дождемся, пока они нас увидят, – прошептал Деми, и оба умолкли, поджидая, когда гости подойдут ближе: миссис Джо так увлеклась чтением, что шагнула бы в ручей, если бы Тедди не остановил ее такими словами:

– Мумуля, хотю ловить йибку.

Миссис Джо оторвалась от восхитительной книги, прочитать которую пыталась уже неделю, и стала искать материал для удочки – мастерить игрушки она умела буквально из ничего. Не успела она выломать палочку из изгороди, как к ногам ее упала гибкая веточка ивы. Подняв глаза, она увидела, что наверху, в гнезде, смеются мальчики.

– Туда! Туда! – запросился Тедди, вытягивая ручки и хлопая юбками[320], как будто собирался взлететь.

– Я слезу, а ты залезай. Мне нужно сходить к Дейзи. – И Деми удалился, мысленно составляя рассказ про девятнадцать кошек с захватывающими эпизодами про бочку и башмак.

Тедди тут же взмыл вверх, а потом Дан проговорил со смехом:

– Залезайте и вы, тут места много. Я вам подсоблю.

Миссис Джо оглянулась через плечо, но никого поблизости не оказалось; ей понравилась эта шалость, и она ответила со смехом:

– Ладно, залезу, если ты никому не скажешь.

И она в два легких шага очутилась на иве.

– Я с тех пор, как замуж вышла, ни разу еще не лазала по деревьям. А в детстве очень это любила, – сказала миссис Джо, одобрительно озирая тенистое гнездышко.

– Можете почитать, если хотите, а я поиграю с Тедди, – предложил Дан и начал сам мастерить удилище для нетерпеливого Малыша.

– Мне больше не хочется читать. Чем вы с Деми тут занимались? – спросила миссис Джо. По задумчивому выражению лица Дана она поняла, что того одолевают какие-то мысли.

– Да просто разговаривали. Я сперва ему рассказывал про всякие листочки, а он мне – про одну свою занятную игру. Так, майор, можете идти удить. – В качестве последнего штриха Дан прикрепил к согнутой булавке, которая висела на бечевке, привязанной к удилищу, крупную муху.

Тедди свесился вниз и погрузился в высматривание рыбы – в том, что она приплывет, у него не было ни малейших сомнений. Дан придерживал его за юбочку, чтобы он не навернулся в ручей, а миссис Джо очень быстро разговорила Дана, начав первой:

– Очень хорошо, что вы с Деми разговаривали «про всякие листочки», ему это чрезвычайно полезно. Было бы здорово, если бы ты его иногда учил и брал с собой на прогулки.

– Я бы с удовольствием, он же страшно умный, вот только…

– Только что?

– Вряд ли вы мне его доверите.

– Почему?

– Ну, Деми такое сокровище, очень хороший мальчик, а я как раз плохой, – я думал, вы не разрешите нам общаться.

– Вовсе ты не «плохой», как ты это называешь, и я полностью доверяю тебе, Дан, потому что ты честно пытаешься стать лучше и с каждой неделей преуспеваешь все больше.

– Правда? – Дан поднял на нее глаза, и облачко, омрачавшее его лицо, рассеялось.

– Безусловно. А ты сам не чувствуешь?

– Я надеюсь, но откуда же мне знать?

– Я все ждала и потихоньку за тобой наблюдала: думала, нужно тебя испытать, и, если ты выдержишь испытание, я постараюсь наградить тебя, как смогу. Ты испытание выдержал, поэтому теперь я готова доверить тебе не только Деми, но и своего сынишку – ты в состоянии научить их обоих тому, чему не можем научить мы.

– Правда? – Дана явно изумила эта мысль.

– Деми всю жизнь прожил среди взрослых, ему нужно как раз то, в чем ты прекрасно разбираешься: знание обычных вещей, воля и мужество. Он считает тебя самым храбрым мальчиком на свете и восхищается твоей силой воли. Кроме того, ты много знаешь о природе, можешь рассказывать про птиц, пчел, про листья, животных – про все то, чего нет в его книжках; это правдивые истории, и новые знания пойдут ему на пользу. Разве ты не видишь, как много ты можешь для него сделать и почему мне нравится, когда вы вместе?

– Но я иногда употребляю плохие слова и могу научить его чему-то неправильно. Не со зла, просто иногда они выскакивают – вот, несколько минут назад я сказал «черт», – пожаловался Дан, которому очень хотелось, как велит совесть, сознаться в своих проступках.

– Я знаю, что ты очень стараешься не говорить и не делать ничего такого, что может повредить нашему Малышу, и тут, как мне кажется, Деми может тебе помочь, потому что он совсем не испорченный и очень мудрый для своих лет, и у него есть то, что я пытаюсь внушить тебе, дружочек: правильные принципы. Привить их ребенку никогда не рано, и никогда не поздно развить их в тех, чьим воспитанием пренебрегали. Вы пока еще только мальчики, вам не поздно учиться друг у друга. Деми, сам того не сознавая, укрепит твою нравственность, а ты укрепишь его здравый смысл – у меня же будет понимание того, что я помогла вам обоим.

Не описать словами, как тронули и порадовали Дана ее доверие и похвала. Раньше ему никто и никогда не доверял, никто не пытался отыскать и развить в нем зачатки добра, никто и не подозревал, сколько ценного сокрыто в душе у заброшенного мальчишки, который едва не погиб, но быстро почувствовал и оценил поддержку и сострадание. Какие бы свершения ни ждали его в будущем, ни одно не будет столь же великим, как возможность передать немногие свои добродетели и достижения другому ребенку, которого он уважает всей душой; не было более действенного способа смирить его нрав, чем доверить невинного Малыша его заботам. Все это придало Дану мужества поделиться с миссис Джо планом, который они составили с Деми, и она очень порадовалась тому, что первый шаг уже сделан без ее участия. Похоже, у Дана все шло гладко, миссис Джо это радовало, поскольку раньше задача по его перевоспитанию казалась ей очень нелегкой, однако, твердо веря в то, что душевное преображение доступно даже людям куда старше и куда более испорченным, она сумела добиться стремительных и воодушевляющих перемен. Дан проникся мыслью, что у него теперь есть друзья и собственное место в мире, что есть ради чего жить и работать, и хотя он был скуп на слова, но все самое лучшее, самое лучезарное в его душе, состарившейся под гнетом тяжкого опыта, откликалось на любовь и доверие. Спасение Дана было предрешено.

Их тихий разговор прервали восторженные вопли Тедди, – к всеобщему удивлению, он поймал форель там, где форелей не видели уже много лет. Малыш так гордился своим неслыханным успехом, что потребовал: добычу нужно показать всем и каждому, прежде чем Ася зажарит ее на ужин; а потому все трое слезли на землю и радостно отправились домой, очень довольные своими последними достижениями.

Следующим на иву наведался Нед, но надолго не задержался, лишь посидел, пока Дик и Долли наловили для него ведерко кузнечиков и сверчков. Нед хотел разыграть Томми – напихать ему в постель десяток насекомых, вот будет потеха, когда Бэнгс туда залезет и сразу же выскочит обратно, а потом полночи будет гоняться за «попрыгунчиками» по комнате. Добычу поймали быстро, и, расплатившись с охотниками мятными леденцами, Нед удалился стелить Томми постель.

Около часа старая ива пела и вздыхала в одиночестве, беседовала с ручейком, глядела, как удлиняются тени на закате. Первые розовые отсветы коснулись ее изящных ветвей, когда по дорожке, а потом и по лужайке крадучись пробрался еще один мальчик и, заметив у ручейка Билли, подошел и таинственным голосом попросил:

– Пойди скажи мистеру Баэру, чтобы он, пожалуйста, пришел ко мне сюда. Только чтобы никто не слышал.

Билли кивнул и убежал прочь, а мальчик забрался на дерево и сидел там, явно волнуясь, но при этом сполна ощущая очарование места и часа. Через пять минут появился мистер Баэр и, встав на изгородь, наклонился к развилке и приветливо произнес:

– Рад тебя видеть, Джек. Чего же ты не вошел и не поздоровался со всеми сразу?

– Простите, сэр, но я сперва хотел поговорить с вами. Мне дядя велел ехать обратно. Я знаю, что не заслуживаю прощения, но очень надеюсь, что ребята меня примут.

Вид у бедняги Джека был не слишком веселый, но было очевидно, что самому ему очень больно и стыдно и он хочет восстановить былые отношения. Дядюшка отлупил его без пощады и отругал последними словами за то, что мальчик последовал его же примеру. Джек умолял, чтобы его не отправляли обратно в школу, однако школа была дешевая, и мистер Форд оказался непреклонен, вот Джек и вернулся как можно незаметнее и спрятался за спину мистера Баэра.

– Надеюсь, что примут, но поручиться не могу, хотя и сделаю все, чтобы они поступили по справедливости. Как мне представляется, раз уж Дану и Нату пришлось столько вынести, причем безвинно, кое-что придется вынести и тебе, ведь ты виноват. Как считаешь? – спросил мистер Баэр, которому было жаль Джека, однако он понимал, что за проступок, не имеющий оправданий, невозможно не наказать.

– Оно, наверное, так, но я вернул Томми его деньги и извинился – разве этого не довольно? – не без обиды спросил Джек; дело в том, что у человека, способного на столь низкий поступок, как правило, не хватает мужества с достоинством сносить последствия.

– Не довольно; я считаю, что ты должен открыто и честно попросить прощения у всех трех мальчиков. Полагаю, что в первое время ты не дождешься от них ни доверия, ни уважения, но если приложишь усилия, ты это стерпишь, да и я тебе помогу. Воровать и лгать – низко и грешно, и я надеюсь, что ты усвоил этот урок. Я рад, что тебе стыдно, это добрый знак. Прояви терпение и приложи все силы, чтобы исправить свою репутацию.

– Я проведу аукцион и распродам все свои вещи дешево-предешево, – пообещал Джек, характерным образом проявляя свое раскаяние.

– Мне кажется, вещи правильнее будет раздать и начать жизнь сначала. Возьми себе девиз: «Честность прежде всего» – и следуй ему словом, делом и мыслью, и, хотя этим летом ты не заработаешь ни цента, к осени сделаешься богачом, – наставительно произнес мистер Баэр.

Задача выглядела нелегкой, однако Джек согласился, ведь он успел убедиться, что обман – дело невыгодное, а ему очень хотелось вернуть себе дружбу других мальчиков. Очень он любил чем-то владеть и стонал про себя от одной мысли, что некоторые дорогие сердцу вещи придется отдать. В сравнении с этим публичное покаяние казалось не столь уж тягостным, однако постепенно он начал открывать для себя, что существуют вещи – незримые, но очень ценные, – владеть которыми даже приятнее, чем ножичками, рыболовными крючками и даже деньгами. И вот Джек решил прикупить себе место в обществе, пусть и высокой ценой: вернуть доверие товарищей по играм – ничего, что его не потрогаешь и не продашь.

– Ладно, согласен, – произнес он с внезапной решимостью, которая очень понравилась мистеру Баэру.

– Отлично! А я буду тебе помогать. Ну пошли, прямо сейчас и начнем.

И папа Баэр повел маленького банкрота обратно в его тесный мирок, который поначалу принял его прохладно, но постепенно потеплел, увидев, что урок пошел Джеку на пользу и он всей душой старается мудрее распоряжаться новым своим товаром.

Глава шестнадцатая. Как объезжают жеребенка

«Чем, господи прости, занят этот мальчишка?» – задалась вопросом миссис Джо, понаблюдав, как Дан бегает по треугольнику периметром в полмили, точно заведенный. Был он один и, похоже, задумал добегаться до лихорадки или сломать шею, ибо после нескольких повторов стал прыгать на изгородь, крутить сальто на дорожке, а в итоге рухнул у дверей на траву в полном изнеможении.

– К забегу готовишься, Дан? – поинтересовалась миссис Джо через окно, возле которого сидела.

Дан стремительно поднял глаза и, пыхтя, усмехнулся:

– Нет, пар выпускаю.

– А более спокойного способа нет? Разболеешься, если будешь так носиться в жару, – заметила миссис Джо и тоже рассмеялась, а потом сбросила ему большой веер из пальмового листа.

– Ничего не могу поделать. Приходится бегать, – ответил Дан, причем в его беспокойных глазах застыло настолько загадочное выражение, что миссис Джо встревожилась и поспешно спросила:

– Что, тесновато становится в Пламфилде?

– Ну, будь он побольше, я бы не расстроился. Но мне тут нравится, вот только чего ж поделать, в меня иногда точно черт вселяется и хочется сбежать.

Слова эти выскочили помимо его воли – едва они прозвучали, Дан принял виноватый вид и, похоже, сообразил, что заслуживает упрека за неблагодарность. Однако миссис Джо были понятны его чувства, и, хотя они ее расстраивали, винить мальчика в том, что он в них сознался, она не могла. Она бросила на него тревожный взгляд, оценила, каким он стал рослым и сильным, какой энергией лучилось его лицо, – приметливые глаза, решительный рот; вспомнив, какой безграничной свободой он пользовался в былые годы, она смогла понять, что даже те нежные путы, которыми сковывал его этот дом, иногда сильно его теснят, когда пробуждается былой мятежный дух.

«Да, – сказала она самой себе, – моему дикому ястребу нужна клетка попросторнее. При этом, если я его выпущу на волю, боюсь, он пропадет. Нужно понять, чем я могу привязать его к дому и уберечь от напастей».

– Мне все это прекрасно известно, – произнесла она вслух. – Это не «черт», как ты выражаешься, а совершенно естественное стремление к свободе, свойственное всем молодым людям. Я в свое время испытывала то же самое и однажды тоже решила, что сейчас сбегу, пусть и быстро одумалась.

– А почему вы не сбежали? – осведомился Дан, подходя и облокачиваясь на низкий подоконник – ему явно хотелось продолжить разговор.

– Понимала, что это глупо. А еще меня удержала любовь к маме.

– У меня мамы нет, – начал было Дан.

– А мне казалось, что теперь есть, – произнесла миссис Джо, ласково откидывая жесткие волосы с его разгоряченного лба.

– Вы ко мне ужасно добры, и я вам страшно благодарен, но ведь это не то же самое? – И Дан бросил на нее тоскливый, страждущий взгляд, пронзивший ее в самое сердце.

– Нет, дружок, не то же самое, и никогда не будет. Полагаю, что собственная мама очень многое бы для тебя значила. Но раз ее нет, позволь мне попробовать занять ее место. Боюсь, я не слишком хорошо справляюсь – в противном случае тебе не захотелось бы меня покинуть, – добавила она печально.

– Отлично справляетесь! – возразил Дан. – Я не хочу никуда уходить и никуда не уйду по своей воле. Но время от времени мне просто надо как-то выпустить пар. Хочется очертя голову бежать вперед, что-нибудь расколотить, кого-нибудь отмутузить. Почему – не знаю, а только хочется – и все тут.

Дан говорил, смеясь, но при этом серьезно – он сдвинул черные брови и с такой силой стукнул кулаком по подоконнику, что наперсток миссис Джо улетел в траву. Дан отыскал его, и, забирая наперсток обратно, миссис Джо задержала его большую смуглую ладонь в своей и произнесла – причем было видно, что слова эти дались ей непросто:

– Что же, Дан, нужно бежать – беги, но не убегай слишком далеко и возвращайся ко мне поскорее, ты мне очень нужен.

Это неожиданное разрешение явно изумило Дана и, судя по всему, преуменьшило его желание обратиться в бродягу. Почему – сам он не знал, а вот миссис Джо знала и, будучи осведомленной о природной изменчивости человеческого разума, рассчитывала, что именно эта изменчивость и поможет ей в сложившейся ситуации. Чутьем она понимала: если мальчика сдерживать, он взбунтуется, а вот если предоставить ему свободу, само это ощущение подействует на него благотворно, тем более если к нему присоединится осознание того, что тем, кого он и сам любит, дорого его присутствие. Она провела небольшой эксперимент, и он прошел успешно, потому что Дан некоторое время стоял молча, неосознанно раздергивая веер и размышляя над услышанным. Он понимал, что она воззвала к его сердцу и его чести, и подтвердил, что понял ее слова, произнеся со смесью сожаления и решимости:

– Пока я – никуда, а решу сбежать – скажу вам заранее. Так ведь оно по-честному, верно?

– Да, давай так и уговоримся. А я подумаю, нет ли какого способа спустить пар поэффективнее, чем носиться по всему поместью, как дикий пес, ломать мои веера и драться с другими мальчиками. Что мы с тобой можем изобрести? – И пока Дан пытался привести растерзанный веер в изначальный вид, миссис Джо изо всех сил думала, как удержать под безопасной крышей своего бродягу – до того момента, когда он полюбит сидеть в классе и приобретать знания.

– А не хочешь стать моим посыльным? – спросила она, ибо ее внезапно осенило.

– Ходить в город, выполнять поручения? – уточнил Дан, мигом заинтересовавшись.

– Да. Францу уже надоело, Сайлас и так слишком загружен, а у мистера Баэра нет времени. Старина Энди – конь смирный, правишь ты хорошо, а городские улицы знаешь не хуже почтальона. Давай попробуем – вдруг две-три поездки в неделю окажутся ничем не хуже, чем один побег в месяц.

– Я бы с удовольствием, но при условии, что я буду ездить один и все делать сам. Не хочу, чтобы другие рядом болтались, – объявил Дан, которому так понравилась эта новая затея, что он уже начал продумывать подробности.

– Если мистер Баэр согласится, так оно и будет. Эмиль, наверное, поворчит, но ему лошадь доверять нельзя, а тебе можно. Кстати, завтра как раз базарный день, мне нужно составить список покупок. А ты проверь, что тележка в порядке, и скажи Сайласу, чтобы приготовил фрукты и овощи для матушки. Встать придется спозаранку и вернуться к началу уроков – сможешь?

– Я вообще ранняя пташка, так что это мне запросто. – Дан накинул курточку на плечи, готовый действовать.

– Похоже, на сей раз червячок ранней пташке и достался[321], – весело произнесла миссис Джо.

– Да еще какой жирный червячок! – присовокупил Дан и со смехом удалился – обновить кнут, вымыть тележку и рассказать Сайласу, какой важный человек новый посыльный.

«А когда это ему надоест, я еще что-нибудь придумаю и, если его снова одолеет беспокойство, буду во всеоружии», – произнесла про себя миссис Джо, составляя список покупок и ощущая глубокую благодарность за то, что не все ее мальчики такие, как Дан.

Мистер Баэр не полностью одобрил ее план, однако согласился его опробовать: это придало Дану осмотрительности и принудило его отказаться от некоторых собственных планов, важную роль в которых играли новый кнутик и длинный подъем в гору. На следующее утро он встал с петухами и героически преодолел искушение устроить по дороге в город гонку с молочником. Добравшись до места, он тщательно выполнил все поручения – к изумлению мистера Баэра и великой радости миссис Джо. Командор действительно поворчал, узнав, на какую должность назначили Дана, но его удалось умиротворить покупкой нового замка для лодочного сарая, а также уверениями в том, что моряки достойны лучшей участи, чем поездки на рынок и выполнение бытовых поручений. Несколько недель Дан старательно и охотно исполнял свою новую должность, а о побеге больше и не заикался. Но потом в один прекрасный день мистер Баэр застукал его, когда он тузил Джека, – тот орал и молил о пощаде.

– Как так, Дан? Мне казалось, ты больше не дерешься, – заметил мистер Баэр, придя бедолаге Джеку на выручку.

– Мы не деремся, мы боремся, – уточнил Дан, неохотно отходя в сторону.

– А по виду – настоящая драка, да и по ощущению тоже, верно, Джек? – спросил мистер Баэр, глядя, как побежденный джентльмен с трудом поднимается на ноги.

– Чтоб я еще стал с ним бороться. Он мне чуть голову не открутил, – рявкнул Джек, ухватившись за эту ценную часть своего тела так, будто она действительно нетвердо держалась на плечах.

– Мы начали так, в шутку, но, когда он упал, я что-то разошелся. Прости, если сделал тебе больно, старина, – извинился Дан с пристыженным видом.

– Я все понимаю. Желание кого-нибудь отколотить оказалось необоримым. Ты прямо берсерк[322], Дан, не можешь обходиться без потасовок, как вон Нат – без музыки, – произнес мистер Баэр, прекрасно знавший содержание разговора Дана с миссис Джо.

– Ничего не могу поделать. Не хочешь схлопотать – держись от меня подальше, – ответил Дан и так посмотрел на Джека своими черными глазами, что тот поспешил удалиться.

– Хочешь с кем побороться – давай со мной, это посложнее, чем с Джеком, – предложил мистер Баэр, а потом отвел Дана к дровяному сараю: там лежали корни, которые выкорчевали еще весной, но пока некому было их расколоть.

– Вот как почувствуешь желание кого изувечить – приходи сюда и спускай пар. Я тебе буду только благодарен.

– И приду. – Дан подхватил лежавший поблизости топор, опустил его на крепкий корень и пошел колоть с таким энтузиазмом, что только щепки полетели, а мистер Баэр сбежал, опасаясь за свою жизнь.

Дан, к искреннему восторгу мистера Баэра, поймал его на слове и часто боролся с узловатыми корнями – шляпа и курточка сброшены, лицо багровое, глаза так и пышут гневом. Упорный противник доводил его до неистовства, он бранился вполголоса, пока не одерживал победу, а после этого с триумфальным видом шагал к сараю, таща охапку наколотых дубовых дров. Он сажал занозы, надрывал поясницу, затуплял топор, однако все это шло ему на пользу, и корявые корни приносили несказанное утешение, ибо с каждым ударом топора он сбрасывал часть накопившейся энергии, которая в ином случае была бы растрачена куда менее безобидным образом.

– Я прямо не знаю, что делать, когда корни закончатся, – бормотала себе под нос миссис Джо, ибо новые озарения ее не посещали и она почти опустила руки.

Дан, однако, сам нашел себе очередное занятие – и начал предаваться ему еще до того, как остальные уяснили, в чем причина его новообретенного благодушия. В Пламфилде этим летом держали отличного молодого жеребчика мистера Лори – он бегал на воле по большому выпасу за ручьем. Мальчиков очень занимало это прекрасное своевольное животное, и некоторое время им нравилось смотреть, как он скачет галопом, раздувая пушистый хвост и высоко вскинув горделивую голову. Но им это довольно быстро надоело, так что они оставили Принца Чарли в покое[323]. Все, кроме Дана: ему никогда не надоедало смотреть на лошадку, он навещал ее каждый день, принося кусочек сахара, краюшку хлеба или яблоко. Чарли был ему благодарен, не чурался его дружбы, так что между ними возникла явная взаимная приязнь, необъяснимая, но сильная. В какой бы части выгона ни находился Чарли, он неизменно мчался к Дану, стоило тому свистнуть от ворот, и мальчик чувствовал несказанное счастье, когда прекрасное стремительное существо опускало голову ему на плечо и глядело на него дивными глазами, исполненными ума и восхищения.

– Мы с тобой друг друга без всяких слов понимаем, верно, старина? – говорил, бывало, Дан, гордившийся этой дружбой – он так ревностно ее оберегал, что никому про нее не рассказывал, а в качестве спутника на эти прогулки не брал никого, кроме Тедди.

Мистер Лори время от времени приезжал проведать Чарли и поговаривал о том, что к осени пора будет его объезжать.

– Приручить его будет несложно, он у нас паренек ласковый, спокойный. Приеду-ка я как-нибудь и сам попробую его заседлать, – объявил он во время одного из таких визитов.

– Недоуздок он мне надеть позволяет, а вот седло вряд ли стерпит, даже если его заставить, – ответил Дан, всегда присутствовавший при встречах Чарли с его хозяином.

– Ну, я его как-нибудь уговорю, хотя он меня разок-другой и сбросит. С ним никогда не обращались сурово, так что его это, видимо, удивит, но вряд ли напугает и выходки его наверняка будут безобидными.

– Интересно, как именно он себя поведет, – сказал про себя Дан, когда мистер Лори отошел вместе с профессором, а Чарли вернулся к воротам, от которых отбежал подальше при появлении джентльменов.

Тут мальчику пришла в голову дерзкая мысль самому провести этот эксперимент – он как раз сидел на верхней перекладине ворот, и лоснящаяся спина находилась соблазнительно близко. Даже и не подумав об опасности, Дан поддался порыву и, пока ничего не подозревающий Чарли жевал предложенное ему яблоко, стремительно и плавно переместился ему на спину. Усидел он там, впрочем, недолго: изумленно фыркнув, Чарли взвился на дыбы и сбросил Дана на землю. Мальчик не ударился – травка оказалась мягкой, – вскочил и со смехом проговорил:

– А все-таки получилось! Иди сюда, негодник, еще раз попробуем.

Но Чарли отказался к нему подходить, поэтому Дан ушел, однако с твердым намерением добиться своего: любое такое противостояние было ему по душе. В следующий раз он взял недоуздок и, надев его на жеребчика, некоторое время играл с ним, водил туда-сюда, заставлял скакать и взбрыкивать, пока тот не притомился. После этого Дан уселся на изгородь, угостил своего приятеля хлебом, но при этом все выжидал подходящую возможность и наконец, покрепче ухватившись за недоуздок, скользнул Чарли на спину. Чарли прибег к прежней уловке, однако на сей раз Дан усидел: он успел натренироваться с Тоби, у которого случались приступы дурного нрава, и тогда он пытался сбросить наездника. Чарли изумился, вознегодовал и, погарцевав на месте, сорвался в галоп, а Дан кувырком полетел вниз. Не будь он из тех мальчиков, которые из любой передряги выходят целыми и невредимыми, он наверняка сломал бы шею, ему же удалось отделаться крепким ударом о землю; некоторое время он лежал, собираясь с мыслями, а Чарли носился по полю, вскидывая голову и всеми доступными способами показывая, как он радуется незадаче бедного всадника. Потом ему показалось, что с Даном что-то не так, и, будучи животным благородным, он подошел разобраться. Дан дал ему обнюхать себя и несколько минут постоять озадаченным. А потом он поднял на Чарли глаза и произнес решительно – как будто лошадь в состоянии была понять:

– Ты думаешь, что взял верх, – так вот, ты ошибаешься, старина. Я на тебе еще поезжу, сам увидишь.

Новых попыток он в этот день не предпринимал, однако скоро придумал другой способ приучить Чарли ходить под седлом. Он привязал ему на спину сложенное одеяло, а потом позволил носиться, брыкаться, кататься и возмущаться сколько вздумается. Побунтовав, Чарли смирился и через несколько дней позволил Дану сесть верхом. Впрочем, он часто вставал как вкопанный и оглядывался, будто пытаясь произнести одновременно и со смирением, и с упреком: «Я тебя не понимаю, но вряд ли ты хочешь мне зла, так что уж ладно».

Дан гладил его и хвалил и каждый день ездил на нем понемногу – часто падая, но не сдаваясь. Ему очень хотелось испробовать настоящее седло и упряжь, но он боялся сознаться в своем поступке. Однако желание его скоро сбылось, потому что свидетель его забав замолвил за него словечко.

– Видали, чего парень тута творит? – спросил Сайлас у хозяина однажды вечером, когда пришел за указаниями на следующий день.

– Который парень? – уточнил мистер Баэр, грустно вздохнув, – он ждал какого-то невеселого известия.

– Дан. Жеребца объезжает, сэр, и ведь обротал его, чтоб мне провалиться, – с усмешкой пояснил Сайлас.

– А ты откуда знаешь?

– Ну так я приглядываю вполглаза за парнишками, кто там чего делает. Так вот, Дан все отирался на пастбище, а домой приходил весь в синяках – ну, я решил, вдруг он чего проказит. Ничего ему не сказал, а сам залез в сарай, на чердак, оттель и гляжу, эк он с Чарли вожжается. Уж сколько раз жеребец его сбросил-то, да и тряс, как мешок с мукой. Но парнишка не робкий, да и нравилось ему, похоже, это дело, и он держался.

– Сайлас, нужно было его остановить, мальчик мог покалечиться! – произнес мистер Баэр, гадая про себя, какой еще фокус может прийти в голову его неукротимым подопечным.

– Да мож и стоило, да только он бы не убился, Чарли-то смирный, не пришибет. А запретить ему мне духу не хватило, потому как уж больно уважаю я сноровистых, а Дан ух какой сноровистый. А теперь ему, знамо дело, седло нужно, вот только взять тайком он даже старое не решается. Я и подумал, обскажу вам все как есть, может, вы и дадите ему попробовать. Мистер Лори точно против не будет, а Чарли оно только на пользу.

– Поглядим. – И мистер Баэр отправился разбираться.

Дан отпираться не стал и с гордостью продемонстрировал, что Сайлас был прав и Чарли покорился человеку: потребовалось множество ласковых увещеваний, еще больше морковок и безграничного терпения, однако в результате Дан действительно научился ездить на Чарли, пользуясь одеялом и недоуздком. Мистер Лори по достоинству оценил мужество и сноровку Дана и позволил ему участвовать в дальнейшем. При этом за обучение Чарли он взялся сам, заявив, что не позволит, чтобы его обошел какой-то мальчишка. Благодаря усилиям Дана Чарли охотно встал под седло, когда преодолел отвращение к мундштуку. А когда мистер Лори натаскал его немного, Дану позволили ездить на нем верхом, к безграничной зависти и восхищению остальных мальчиков.

– Красавец, правда? И слушается меня, как ягненок, – объявил однажды Дан, когда стоял, спешившись и обняв Чарли за шею.

– Да, и согласись, толку и радости от него куда больше, чем от дикого жеребца, который целыми днями носится по выгону, прыгает через изгороди и время от времени сбегает, – заметила миссис Баэр, которая стояла на ступенях: она появлялась там каждый раз, когда Дан садился верхом на Чарли.

– Это уж точно. Глядите, он больше не сбегает, хотя я его и не держу, а стоит свистнуть – возвращается. Укротил я его на совесть, верно? – Вид у Дана был гордый и довольный, да и заслуженно, потому что, несмотря на все испытания, Чарли любил его больше, чем собственного хозяина.

– А я тоже укрощаю жеребчика, и мне кажется, преуспею не хуже твоего, если проявлю упорство и терпение, – откликнулась миссис Джо с такой многозначительной улыбкой, что Дан все понял и ответил – со смехом, но от души:

– Не будем мы прыгать через изгородь и сбегать. Мы останемся тут, пусть делают из нас резвых, полезных скакунов, верно, Чарли?

Глава семнадцатая. Сочинение

– Живее, мальчики, уже три часа, а дядя Фриц, как вы знаете, любит пунктуальность, – поторопил Франц своих подопечных однажды в среду – как раз прозвенел звонок, и стайка юных джентльменов ученого вида с книгами и тетрадками в руках устремилась к музею.

Томми сидел в классе, склонившись над партой, весь перемазанный чернилами, раскрасневшийся от прилива вдохновения, и, как всегда, страшно спешил, ибо беспечный Бэнгс все всегда заканчивал в последнюю минуту. Когда Франц сунулся в дверь – он собирал отставших, – Томми поставил последнюю живописную кляксу и вышел через окно, размахивая листом бумаги, чтобы высушить чернила. За ним с важным видом последовали Нан – в руке она несла большой свиток – и Дейзи в сопровождении Деми. Обе девочки явно хранили некий ценнейший секрет.

В музее царил полный порядок, солнце, заглядывавшее в большое окно сквозь плети хмеля, оставляло на полу причудливые тени. С одной стороны сидели мистер и миссис Баэр, с другой стоял столик, куда предстояло складывать прочитанные сочинения, а дети расселись полукругом на складных стульчиках: те время от времени складывались, и сидевший шлепался на пол, так что излишняя чопорность собранию не грозила. Поскольку зачитывать все сочинения в один день было слишком долго, установили очередь, и в эту среду выступать предстояло младшим ученикам, старшие же снисходительно выслушивали и неуемно критиковали.

– Дамы первые. Пусть начинает Нан, – сказал мистер Баэр, когда стук стульев и шелест страниц стихли.

Нан подошла к столику и, хихикнув, зачитала следующее занимательное произведение, героиней которого оказалась

ГУБКА

– «Губка, друзья мои, – очень полезное и интересное растение. Она растет на скалах под водой, кажется, это такая водоросль. Ее срывают, сушат и промывают, потому что в дырочках внутри губки живут рыбки и насекомые. Я, например, нашла в новой губке ракушки и песок. Губки бывают мягкие и нежные, ими моют малышей. Использовать губку можно по-разному. Сейчас я расскажу как и надеюсь, что мои друзья все это запомнят. Губкой можно умывать лицо: самой мне это не нравится, но я все равно умываю, чтобы быть опрятной. А другие не умывают, поэтому они грязнули. – Тут суровый взгляд чтицы остановился на Дике и Долли, те съежились и немедленно приняли твердое решение: мужественно тереть физиономии губками во всех подходящих случаях. – Еще с помощью губки можно людей будить, о-со-бен-но мальчиков. – Еще одна пауза после длинного слова, чтобы получше расслышать сдавленные смешки слушателей. – Некоторые мальчики забывают встать когда положено, и тогда Мэри-Энн выжимает им на лицо воду из мокрой губки, а их это так бесит, что они просыпаются».

Тут раздался смех, а Эмиль произнес с оскорбленным видом:

– Мне кажется, ты отвлекаешься от основного предмета.

– А вот и нет. Нам велели написать про растения или животных, вот я и пишу и про то и про другое. Мальчики ведь относятся к животным, верно? – поинтересовалась Нан и, проигнорировав громогласное «Нет!», спокойно продолжила: – «Еще одно интересное применение губки: врачи наливают на нее эфир и прижимают пациентам к носу, прежде чем вырвать зуб. Я и сама так буду делать, когда вырасту, а еще я буду давать эфир больным, чтобы они засыпали и ничего не чувствовали, пока я буду отрезать им руки и ноги».

– А я знаю одного человека, который так умерщвлял кошек! – выкрикнул Деми, но тут Дан сноровисто опрокинул его складной стул и зажал ему рот шляпой.

– Не смей меня пир-рывать, – возмутилась Нан, глядя на эти безобразия. Тут же восстановился порядок, а юная леди закончила свое выступление так: – «В моем сочинении, друзья, тройная мораль. – (Кто-то застонал, но на него не обратили внимания.) – Во-первых, нужно почаще умываться, во-вторых, вставать пораньше, а в-третьих, если вам к лицу прижали губку с эфиром, дышать поглубже и не брыкаться – и тогда зуб вырвут без боли. Больше мне добавить нечего».

И мисс Нан под громкие аплодисменты села на свое место.

– Замечательное сочинение, в возвышенном тоне, но при этом и с юмором. Молодец, Нан. А теперь Дейзи. – Мистер Баэр улыбнулся одной юной леди и поманил к себе другую.

Дейзи очаровательно зарделась, вышла вперед и произнесла своим тихим голоском:

– Боюсь, мое вам не понравится, оно не такое милое и смешное, как у Нан. Но лучше не получилось.

– Нам всегда нравятся твои сочинения, Цветик, – возразил дядя Фриц, и гул, прошедший по рядам зрителей, подтвердил его слова. Дейзи, приободрившись, зачитала свой опус – а все уважительно внимали.

КОШКА

– «Кошка – миленький зверек. Я их очень люблю. Они чистенькие и симпатичные, они ловят крыс и мышей, позволяют себя гладить и любят тех, кто хорошо к ним относится. Кошки – большие умницы, куда угодно пролезут. Маленькие кошки называются котятами, и они просто прелесть. У меня два котенка, их зовут Хаз и Баз, а их маму – Топаз, потому что у нее желтые глаза. Дядя рассказал мне интересную историю про человека по имени Ма-го-мет. У него была очень хорошая киса, однажды она спала у него на рукаве, а ему нужно было уйти, так он отрезал рукав, чтобы ее не побеспокоить. Он, наверное, был хорошим человеком. Некоторые кошки умеют ловить рыбу».

– И я тоже! – выкрикнул Тедди, подпрыгивая. Ему не терпелось рассказать про свою форель.

– Тш-ш! – шикнула на него мама, усаживая его на место, ибо благопристойная Дейзи терпеть не могла, когда ее, как выразилась Нан, «пир-рывали».

– «Я читала про одну кошку, которая делала это очень ловко. Попыталась научить Топаз, но ей не нравится вода, и она меня оцарапала. Зато ей нравится чай, и, когда я играю у себя на кухне, она стучит лапкой по чайнику и просит, чтобы я ее угостила. Она отличная кошка, ест яблочный пудинг и патоку. А другие кошки не едят».

– Отличное сочинение! – выкрикнул Нат, и Дейзи села на место, очень довольная похвалой друга.

– У Деми такой нетерпеливый вид, давайте дадим ему слово, а то как бы он не лопнул, – предложил дядя Фриц, и Деми тут же выскочил вперед.

– У меня стихотворение! – объявил он победоносным тоном и громким торжественным голосом огласил свой поэтический дебют:

На бабочку крылатую

Так весело смотреть,

Она почти как птичка,

Но не умеет петь.

Из маленькой личинки

Желтый кокон вырастает,

Потом оттуда бабочка

Наружу вылезает.

Питается нектаром,

Себе не строит дом,

Не жалит, как осы, пчелы и шершни,

И нам бы стоило ей подражать во всем.

Хотел бы я быть красно-сине-зеленой бабочкой

И жить, как она, без забот, без хлопот,

Вот только будет обидно, если

Мне тоже Дан камфоры капнет в рот.

Это гениальное творение вызвало оглушительные аплодисменты, и Деми пришлось зачитать его повторно, что оказалось не так-то просто, поскольку знаки препинания в нем отсутствовали и юный поэт успевал выдохнуться, не добравшись до конца строк подлиннее.

– Будущий Шекспир, – определила тетя Джо, хохоча от всей души, ибо этот шедевр напомнил ей ее собственный – он был создан в десятилетнем возрасте и начинался мрачно:

Меня похороните

В тиши, у старой ели,

Чтоб птицы, пчелы, бабочки

Там надо мною пели.

– Давай, Томми. Если на бумагу ты перелил столько же чернил, сколько и на самого себя, сочинение наверняка длинное, – сказал мистер Баэр, когда удалось уговорить Деми оторваться от своего творения и сесть на место.

– Это не сочинение, а письмо. Я, понимаете ли, только после уроков вспомнил, что сегодня моя очередь, а потом не знал, что писать, и перечитать не успел. Тогда я подумал: возьму-ка письмо, которое написал бабушке. Там есть немного про птиц, наверное, сойдет.

После этого пространного оправдания Томми погрузился в чернильное море и погреб к берегу, время от времени запинаясь и расшифровывая красоты собственного стиля.

ДОРОГАЯ БАБУШКА! Надеюсь, все у тебя хорошо. Дядя Джеймс прислал мне карманную винтовку. Очень красивое орудие убийства, вот такой формы [тут Томми продемонстрировал очень ловкий набросок предмета, напоминавшего сложный насос или внутренности парового двигателя], 44 – это прицел; 6 – накладной ствол, который вставляется в А; 3 – курок, а 2 – мушка. Заряжается с дула, стреляет очень мощно и метко. Скоро пойду стрелять белок. Я уже убил нескольких замечательных птичек для музея. У них пестрые грудки, Дану они очень понравились. Он сделал из них отличные чучела, и они сидят на ветках, как живые, только вид у них слегка окосевший. У нас тут на днях работал француз, и Ася так смешно произносила его имя, что я тебе про это расскажу. Зовут его Жермен. Она же сперва называла его Джерри, но он над ней посмеялся, тогда она перешла на Иеремию, но он опять расхохотался и стал мистер Германия. Тут он расхохотался еще пуще и стал Гарримоном, да так им и остался. Я редко пишу, потому что очень занят, но часто про тебя думаю, сочувствую тебе и искренне надеюсь, что тебе без меня не так уж плохо. Твой любящий внук

Томас Бакминстер Бэнгс.

P. S. Если попадутся почтовые марки, не забудь про меня.

N. B. Передай всем мою любовь, а самую большую – тете Альмире. Она по-прежнему печет отличные сливовые пирожки?

P. S. Наилучшие пожелания от миссис Баэр.

P. S. Мистер Б. их бы тоже передал, если бы знал, что я пишу письмо.

N. B. Папа собирался подарить мне часы на день рождения. Это очень кстати, потому что, не зная, который час, я опаздываю на уроки.

P. S. Надеюсь на скорую встречу. Не пришлешь за мной?

Т. Б. Б.

Поскольку каждый постскриптум встречали взрывом хохота, когда Томми дошел до последнего, шестого, он так утомился, что с радостью сел и вытер пот с раскрасневшегося лица.

– Надеюсь, милая старая дама доживет до конца послания, – произнес мистер Баэр под прикрытием поднявшегося шума.

– На тонкий намек в последнем постскриптуме обращать внимание не будем. Дай ей Бог вынести хотя бы это письмо, на визит Томми ее явно не хватит, – ответила миссис Джо, припомнив, что пожилой даме не раз уже случалось слечь после приездов ее неукротимого внука.

– А тепей я, – заявил Тедди, который как раз выучил стишок и так хотел его продекламировать, что непрерывно подскакивал по ходу чтения, – удерживать его и дальше было уже невозможно.

– Пусть расскажет, а то забудет. Я с таким трудом его научила, – сказала его мама.

Тедди дотопал до кафедры, сделал книксен и одновременно кивнул – ему явно не хотелось никого обидеть, – а потом своим детским голоском, подчеркивая совсем не те слова, на одном дыхании выпалил:

– Из пищинок мейких,

Из капейек воды

Сотоят путини (пустыни),

Йечки и пьюды.

Из сьявечек маеньких,

Сказанных с добйом,

Сотоит и небо,

И шишливый дом.

После чего он сам захлопал в ладоши, вновь поприветствовал зрителей, бросился к маме и зарылся лицом ей в колени, не выдержав успеха своего «выступления», ибо аплодировали ему от всей души.

Дик и Долли ничего не написали, но им предложили понаблюдать за животными и насекомыми и рассказать про свои наблюдения. Дику это понравилось, и ему всегда было что сказать, поэтому, когда его вызвали, он вышел вперед и, глядя на зрителей яркими доверчивыми глазами, с такой непосредственностью поведал свою историю, что никто и не подумал смеяться над его увечным тельцем, потому что сквозь неказистую оболочку сияла «дивная душа».

– Я наблюдал за стрекозами и читал про них в книге Дана и сейчас попробую вам рассказать, что запомнил. Их очень много летает над прудом, все они синие, большеглазые, с кружевными крыльями, очень красивые. Одну я поймал и рассмотрел – я в жизни не видел такого прекрасного насекомого. Для еды они ловят мелких мошек, и у них есть такой занятный крючок, который складывается, когда они не охотятся. Стрекозы любят солнечный свет и целый день танцуют. Так! Что еще про них можно сказать? А, вспомнил! Они откладывают яйца в воду, те опускаются на дно и потом лежат в иле. Из них вылезают маленькие уродцы. Как называются, не помню, но они коричневого цвета, все время меняют кожу и постоянно растут. Вы подумайте! Чтобы стать стрекозой, им нужно целых два года! Сейчас будет самое интересное, так что слушайте внимательно, потому что вы этого наверняка не знаете. Когда приходит пора, этот чумазый уродец как-то про это узнает, вылезает из воды на тростник или камыш, и у него лопается спина.

– Ну уж не верю! – заявил Томми, который сам не отличался наблюдательностью и решил, что Дик все выдумывает.

– А вот и лопается! – И Дик обратил взгляд на мистера Баэра, который старательно закивал, к большой радости маленького рассказчика.

– Так вот, оттуда вылезает стрекоза, целенькая, садится на солнышке и постепенно оживает. А потом она набирается сил, расправляет крылышки, взлетает в воздух – и больше она уже не уродец. Вот и все, что я знаю, я постараюсь еще понаблюдать и увидеть это своими глазами, потому что превратиться в прекрасную стрекозу просто здорово, правда?

Дик отлично справился с рассказом, а когда описывал полет новорожденного насекомого, он размахивал руками и смотрел вверх, будто видел там стрекозу и хотел за нею последовать. Что-то в его лице навело слушателей постарше на мысль о том, что рано или поздно желание Дика исполнится и после долгих лет, проведенных в немощи и страданиях, он в один счастливый день выйдет на солнышко и, сбросив свое убогое тельце, обретет новую дивную форму в мире более справедливом, чем этот. Миссис Джо привлекла его к себе, поцеловала во впалую щечку и произнесла:

– Славная получилась история, дружочек, и ты прекрасно все запомнил. Я подробно напишу об этом твоей маме.

Дик устроился у нее на коленях, улыбаясь в ответ на похвалу, и дал себе слово, что будет наблюдать старательно и обязательно застанет стрекозу в тот самый миг, когда она меняет старое тело на новое, – обязательно нужно увидеть, как она это делает. Долли огласил несколько фактов касательно «Утки», причем сделал это нараспев, потому что речь свою затвердил наизусть, а вся эта процедура казалась ему страшной докукой.

– «Диких уток убивать трудно. Для этого нужно стрелять из засады или принести ручных уток, чтобы они крякали, и тогда дикие прилетят туда, где их можно подстрелить. Иногда делают уток из дерева, они плавают по воде, а дикие к ним подлетают, – по-моему, они глупые. Наши утки совсем ручные. Они много едят, вечно что-то ищут в грязи и в воде. За яйцами своими смотрят плохо, те иногда портятся и…»

– Мои – хорошо! – выкрикнул Томми.

– Ну, бывают и такие утки, мне Сайлас сказал. Зато курицы заботятся об утятах, вот только не хотят пускать их в воду и очень переживают. А утятам все равно. Я люблю есть уток с начинкой и чтобы было много яблочной подливки.

– Я собираюсь говорить про сов, – начал Нат, старательно подготовивший сообщение на эту тему, – ему немного помог Дан.

– «У сов большие головы, круглые глаза, крючковатые клювы и крепкие когти. Бывают совы серые, белые, черные и рыжеватые. Перья у них очень мягкие и торчат наружу. Летают они совсем тихо, охотятся на летучих мышей, мелких птичек и так далее. Они строят гнезда в сараях, дуплах, иногда занимают гнезда других птиц. Большой рогатый филин откладывает два яйца крупнее куриных, рыжевато-коричневого цвета. Серая неясыть откладывает пять яиц, белых и гладких, именно она ухает по ночам. Крик других сов похож на детский плач. Летучих и обыкновенных мышей они съедают целиком, а те части, которые не переварить, выплевывают в виде шариков».

– Вот умора-то! – прозвучало замечание Нан.

– «Днем совы не видят, а если попадают на свет, то летят вслепую, другие птицы их преследуют и клюют, будто смеясь над ними. Рогатый филин – очень крупный, размером почти с орла. Он питается кроликами, крысами, змеями и птичками, живет на скалах и в заброшенных домах. Умеет издавать разные звуки: кричит, как человек, которого душат, говорит: „Во-о! Во-о!“ – и тем самым пугает ночью людей в лесу. Белая сова обитает у моря, в холодных местах, внешне она похожа на ястреба. Есть сова, которая роет норы в земле и живет там, как крот. Она называется кроличий сыч, это совсем маленькая птичка. Самая распространенная сова называется сипухой, я однажды видел ее в дупле дерева, она похожа на серую кошку: один глаз у нее был открыт, другой – закрыт. Сипухи вылетают в сумерки, сидят и поджидают летучих мышей. Одну я поймал, смотрите».

С этими словами Нат внезапно вытащил из-под куртки пушистую птичку – она мигала и топорщила перышки: вид у нее был взъерошенный, сонный и перепуганный.

– Не трогайте ее! Она вам сейчас представление покажет! – сказал Нат, гордо демонстрируя своего нового питомца.

Сперва он нацепил на птичку треуголку – вышло так забавно, что все мальчики рассмеялись. Потом добавил бумажные очки, и вид у совы сделался такой ученый, что все прямо покатились от хохота. Завершилось представление тем, что Нат разозлил сову, она вцепилась в носовой платок и повисла на нем вниз головой, клюясь и «квохча», как это назвал Роб. После этого сове позволили полетать, она опустилась на горку сосновых шишек у двери и сидела там, таращась на компанию с сонным достоинством, что страшно всех забавляло.

– А ты что-нибудь подготовил, Джордж? – спросил мистер Баэр, когда в комнате восстановилась тишина.

– Ну, я кучу всякого перечитал про кротов, вот только, честное слово, тут же сразу все и забыл, кроме того что они роют норы и живут в них, и чтобы их поймать – нужно налить в нору воды, а чтобы не умереть – им нужно очень часто есть. – И Тюфяк сел, сожалея, что поленился записать свои ценные наблюдения, потому что последний из трех важных фактов, застрявших у него в памяти, вызвал у всех дружную улыбку.

– Тогда на сегодня все, – начал было мистер Баэр, но Томми поспешно перебил его:

– А вот и нет! Вы разве забыли? Нужно подарить эту штуку! – И он принялся многозначительно подмигивать, одновременно округлив пальцы и изображая окуляр.

– Господи, твоя воля, я и правда забыл! Ну, бери слово, Том. – И мистер Баэр опустился на стул, а все мальчики, кроме Дана, страшно разволновались.

Нат, Томми и Деми вышли, но скоро вернулись с ящичком, обитым красным сафьяном, – он торжественно высился на лучшем серебряном подносе миссис Джо. Нес его Томми, Нат с Деми составляли эскорт. Все они подошли к ничего не подозревавшему Дану – он поглядел на них так, будто опасался, что с ним сейчас сыграют коварную шутку. Томми подготовил изящную и внушительную речь, но, когда пришло время ее произнести, все слова вылетели у него из головы и он просто выпалил от всего своего доброго детского сердца:

– В общем, старина, мы решили подарить тебе эту штуку, чтобы загладить то, что тут недавно случилось, и показать, как мы тебя, негодника, любим. Вот, держи и наслаждайся!

Дан удивился так сильно, что сделался краснее сафьяна, пробормотал: «Спасибочки!» – и стал возиться с крышкой. Когда же он увидел, что находится внутри, лицо его осветилось, он схватил вожделенное сокровище и произнес с таким энтузиазмом, что довольны остались все, хотя изысканностью его речь и не отличалась:

– Чтоб я провалился! Ну вы, ребята, даете – такую штуковину мне подарить! Именно то, чего мне хотелось. Давай лапу, Томми.

Ему протянули сразу несколько лап, и он все их пожал от чистого сердца: мальчики радовались, что Дану подарок пришелся по вкусу, они собрались вокруг, обменивались с ним рукопожатиями, расхваливали свой дар. В самый разгар этой приятной суматохи Дан встретился глазами с миссис Джо – она стояла поблизости, явно наслаждаясь происходившим.

– Нет, я тут ни при чем. Мальчики сами тебе его подарили, – произнесла она в ответ на полный благодарности взгляд, которым Дан попытался вознаградить ее за этот момент счастья.

Дан улыбнулся и произнес тоном, который был понятен ей одной:

– Все равно это вы. – И, выбравшись из толпы, он протянул руку сперва ей, а потом доброму профессору, который сияющими глазами смотрел на своих воспитанников.

Дан поблагодарил их обоих тем, что молча, но крепко сжал две руки, сумевшие его поддержать и отвести в безопасную гавань счастливого дома. Он не проронил ни слова, но они все поняли и так, а маленький Тедди выразил их чувства за них – он свесился с отцовских рук, чтобы обнять Дана, и проговорил на своем детском языке:

– Мой хаёсий Данни! Его тепей все юбят.

– Дан, иди сюда, покажи нам свое стеклышко, как там оно увеличивает твоих червей и животнорганизмов, и как там их еще, – сказал Джек, которому по ходу этой сцены было настолько неловко, что он сбежал бы, если бы его не удержал Эмиль.

– Сейчас. Вот, взгляни и скажи, что ты об этом думаешь, – предложил Дан, радуясь возможности опробовать свой драгоценный микроскоп.

Он взял лежавшего на столе жучка, Джек нагнулся к окуляру и тут же поднял изумленные глаза и воскликнул:

– Ничего себе! Ну у этой зверюги и клешни! Вот теперь понятно, почему так больно, если ты схватил жука-навозника, а он схватил тебя!

– А мне он подмигнул! – воскликнула Нан, которая просунула голову Джеку под локоть и тоже взглянула в микроскоп.

Поглядеть удалось всем, а потом Дан показал им изумительную кайму на крылышке мотылька, четыре лохматых кончика волоса, прожилки на листе, которые очень непросто рассмотреть невооруженным глазом, а сквозь волшебное стеклышко они напоминали густую сетку, кожу на их собственных пальцах – она превратилась в холмы и долины, – паутину, подобную толстым шелковым нитям, и жало пчелы.

– Прямо как волшебные очки в моей книжке, только еще занятнее, – заключил Деми, зачарованный всеми этими открытиями.

– Дан у нас теперь волшебник и сможет показывать вам разные чудеса, которые происходят совсем рядом. У него есть два важных свойства: терпение и любовь к природе. Мы, Деми, живем в удивительном и прекрасном мире, и чем больше ты про него узнаешь, тем мудрее и добрее сделаешься. Это стеклышко станет для тебя новым наставником и, если ты этого захочешь, преподаст тебе множество замечательных уроков, – произнес мистер Баэр, радуясь проявленному мальчиками интересу.

– А если всмотреться, можно увидеть в микроскоп душу? – поинтересовался Деми, сильно впечатленный могуществом этого стеклышка.

– Нет, мой милый. Для этого он недостаточно силен, и никогда ему не обрести такой силы. Долго придется ждать, прежде чем зрение твое станет настолько острым, чтобы ты смог разглядеть самые сокровенные из чудес Господа. Однако, разглядывая эти изумительные вещи, ты станешь лучше понимать еще более изумительные вещи, которые зрению недоступны, – ответил дядя Фриц, опустив руку на голову мальчика.

– Ну, мы с Дейзи оба решили, что если ангелы существуют, то крылья у них такие же, как у бабочки, которую мы видели в микроскоп, только еще мягче и в золоте.

– Нравится в это верить – верьте, а главное, пусть ваши собственные крылышки остаются чистыми и прекрасными. Вот только не улетайте на них подольше.

– Я не улечу. – И Деми сдержал свое слово.

– До встречи, мальчики. Мне нужно идти, так что оставлю вас с новым преподавателем естественной истории.

И миссис Джо ушла, очень довольная тем, что они в этот день сочинили.

Глава восемнадцатая. Сбор урожая

Дела на огородах в тот год шли прекрасно, и в сентябре каждый из мальчиков с гордостью собрал небольшой урожай. Джек и Нед объединили свои грядки и вырастили картофель – он лучше всего продавался. Сняли они двенадцать бушелей[324], если считать мелочь, и продали их мистеру Баэру за хорошую цену – картофель в доме расходовался быстро. Эмиль и Франц вырастили кукурузу, потом обмолотили ее в сарае, отвезли на мельницу и вернулись домой с мукой – на пудинги и лепешки хватит надолго. Денег они не взяли, потому что, по словам Франца, «мы дядюшке никогда не отплатим, даже если будем выращивать кукурузу до конца своих дней».

Фасоль у Ната выросла в таком изобилии, что он замучился ее лущить, но потом миссис Джо предложила новый способ – и дело пошло на лад. Сухие стручки разложили на полу сарая, Нат играл на скрипке, а мальчики танцевали на них кадриль, в результате все шло весело и без особого труда.

Что касается скороспелой фасоли Томми, она не задалась: сразу после посадки посохла, потому что дождей не было, а Томми ее не поливал, после этого он решил, что молодые росточки и сами справятся, поэтому бросил их бороться с насекомыми и сорняками – в конце концов они изнемогли и умерли мучительной смертью. Пришлось Томми заново вскопать свой участок и посадить горох. С этим он запоздал: бóльшую часть поклевали птицы, кустики не укрепились в наспех взрыхленной почве, а когда наконец созрели бедолажки-горошины, их никто не стал есть: дни их уже миновали, молодая ягнятина стала жесткой бараниной. Томми утешился благим делом: пересадил к себе побольше чертополоха и старательно за ним ухаживал ради Тоби – тот очень любил этот колючий деликатес и съедал подчистую. Мальчики неустанно шутили над чертополоховой грядкой Тома, он же стоял на том, что позаботиться о бедном Тоби благороднее, чем о самом себе, а потом заявил, что на будущий год весь свой участок пустит под чертополох, червей и улиток – чтобы у черепах Деми и совы Ната была любимая еда, да и у ослика тоже. Как это похоже на бескорыстного, добросердечного, беззаботного Томми!

Деми все лето снабжал бабушку зеленым салатом, а осенью послал дедушке корзину брюквы, выскоблив каждую брюквину так, что она напоминала крупное белое яйцо. Бабушка очень любила салат, а одна из любимых цитат дедушки звучала так:

Лукулл простецкой жизни не чурался[325],

Печеной брюквой у сабин[326] питался.

Соответственно, эти приношения любимым богу и богине домашнего очага были приязненными, уместными и классическими.

На клумбочке у Дейзи выросли только цветы, однако клумбочка все лето была покрыта яркими благоуханными лепестками. Дейзи очень любила свой садик и часто бегала туда – за своими розочками, маргаритками, душистым горошком и резедой она ухаживала с той же лаской, что за своими куколками и друзьями. В город по любому удобному случаю отсылались букетики, а еще девочка следила, чтобы во всех вазах в доме всегда были свежие цветы. Дейзи любила фантазировать о своих цветочках, рассказывать истории о маргаритках, показывать, как листик-мачеха сидит в своем зеленом кресле, разодевшись в пурпур и злато. У собственных двух ее детишек – яркие желтые одежды, и у каждого – по своему стульчику, а бедный папенька в красном колпаке запрятан в самую сердцевину цветка; а вон из цветка живокости выглядывает темное лицо страшного монаха; а цветы дымянки, которую еще называют канареечной лозой, очень похожи на крошечных птичек с трепещущими желтыми крылышками – того и гляди улетят; а стручки львиного зева лопаются, если их прижать, ну прямо с настоящим пистолетным выстрелом. Из алых и белых цветков мака она мастерила прелестных куколок – пышные юбки крепились к поясу с помощью стебельков травы, а на зеленые головки водружались изумительные шляпки из кореопсиса. Этих цветочных дам усаживали на лодочки из стручков горошка с парусами из лепестков роз, и они с большим достоинством плавали по спокойному прудику; дело в том, что, когда Дейзи выяснила, что эльфов не бывает, она придумала своих собственных и очень полюбила новых причудливых товарищей по летним играм.

Нан выращивала целебные травы, у нее был богатый ассортимент, и занималась она ими со все возрастающими интересом и тщанием. В сентябре она трудилась не покладая рук – срезала, сушила, увязывала в пучки свой ароматный урожай, а еще записывала в блокнотики, какие травы для чего можно использовать. Она провела несколько экспериментов и допустила несколько ошибок. Теперь она старалась все делать точно, чтобы у маленького Хаза не случилось нового припадка из-за того, что она дала ему полыни вместо котовника.

Дик, Долли и Роб трудились на своих маленьких грядочках, причем перелопачивали их усерднее, чем все остальные, вместе взятые. Д. и Д. вырастили два вида моркови – причем им не терпелось вытащить из земли созревшие корнеплоды. Дик даже вытащил, осмотрел, а потом засунул обратно, убедившись, что Сайлас был прав, говоря, что снимать урожай пока рано.

У Роба выросли четыре небольшие тыквочки и одна огромная тыква. Настоящая «громадина», как говорили все: вы не поверите, но на ней могли разом усесться два малыша. Она, похоже, без остатка впитала всю благодать маленькой грядки, весь лившийся на нее солнечный свет и теперь лежала огромным золотистым шаром, будто предсказывая, сколько из нее получится тыквенных пирогов. Робби так гордился своим великанским овощем, что приводил всех на него посмотреть, а когда начались заморозки, каждую ночь накрывал его старым одеялом, подтыкая так, будто тыква была его любимым дитятей. Когда пришла пора ее снимать, малыш никому не позволил к ней прикоснуться и едва не надорвал спинку, катя ее в сарай в своей маленькой тачке, – спереди впряглись Дик и Долли, чтобы помочь подняться вверх по склону. Мама пообещала Робби, что именно из этой тыквы сделают пироги на День благодарения[327], и намекнула, что у нее родился план, как увенчать эту отменную тыкву и ее владельца славой.

Бедолага Билли посадил огурцы, но, на беду, выполол их, оставив всю мокрицу. Эта незадача сильно его расстроила минут на десять, а потом он про нее забыл и посадил горстку блестящих пуговиц, которые до того собрал, – в бедной его головке, видимо, родилась мысль, что это деньги, теперь они дадут урожай и монеток у него будет не меньше, чем у Томми. Никто ему не мешал, на своей грядке он мог вытворять что вздумается – и выглядела она так, будто на ней приключилось несколько землетрясений. Когда пришел срок снимать урожай, Билли не снял бы ничего, кроме камушков и сорняков, но добрая старая Ася повесила полдюжины апельсинов на торчавшее из грядки старое дерево. Билли очень обрадовался, и никто не стал портить ему удовольствие от маленького чуда, сотворенного состраданием, в результате которого на иссохших ветках появились дивные плоды.

У Тюфяка много вышло незадач с его арбузами и дынями: ему не терпелось их попробовать, поэтому он устроил себе одинокое пиршество еще до того, как они созрели, после чего у него так разболелся живот, что дня два казалось – он вообще никогда и ничего больше не будет есть. Впрочем, Тюфяк сдюжил, но вот первую свою канталупу подал к столу, не откусив ни кусочка. Дыни были отличные – росли они на солнечном склоне и поспевали очень быстро. Последние и самые лучшие все еще лежали в борозде, и Тюфяк объявил, что продаст их одному из соседей. Мальчики расстроились – они рассчитывали полакомиться сами – и свое неудовольствие выразили доселе невиданным способом. Однажды утром Тюфяк отправился посмотреть на три своих отличных арбуза, оставленных на продажу, и, к ужасу своему, обнаружил, что на зеленой корке белыми буквами вырезано слово «ХРЯК». Тюфяк страшно рассердился и помчался к миссис Джо жаловаться. Она выслушала, утешила его, а потом сказала:

– Если хочешь им отплатить тем же, я тебя научу, вот только от продажи придется отказаться.

– Я не против. Отлупить всех у меня не получится, но должен же я как-то отплатить этим злодеям, – проворчал Тюфяк, все еще пылая гневом.

Дело в том, что миссис Джо знала почти наверняка, кто устроил эту шутку, потому что накануне вечером заметила в уголке дивана три подозрительно сблизившиеся головы. А когда оказалось, что все три головы кивают, хихикают и перешептываются, опытная женщина сразу сообразила, что затевается какая-то каверза. Лунная ночь, шорох старой вишни под окном у Эмиля, порез на пальце у Томми – все это подтвердило ее подозрения, и, слегка приглушив гнев Тюфяка, она попросила его принести изуродованные арбузы к ней в комнату и не говорить никому ни слова. Тюфяк повиновался, и трое проказников сильно удивились, поняв, что их шутка не вызвала никакой реакции. Это было не по правилам, а когда арбузы просто исчезли, они и вовсе опешили. Тревожило их и миролюбие Тюфяка – он выглядел еще более пухлым и безобидным, чем обычно, и посматривал на них с видом безмятежного сочувствия, что сильнейшим образом их озадачивало.

Что к чему, они выяснили за обедом: месть Тюфяка оказалась страшной, потому что их шутка против них же и обратилась. Когда доели сладкое и подали фрукты, вошла Мэри-Энн, прыская от смеха, и внесла крупный арбуз. За ней последовал Сайлас со вторым, а Дан внес третий. Арбузы расставили перед тремя провинившимися, и на гладкой кожуре они прочитали дополнение к их собственному творчеству: «Кто это сделал, тот и есть ХРЯК». Прочитали это все, стол едва не рухнул от хохота, ибо шутку эту шепотом обсуждали по всему дому и все поняли суть продолжения. Эмиль, Нед и Томми не знали, куда глаза девать, и дружно лишились дара речи. Им хватило ума расхохотаться вместе с остальными, нарезать арбузы и раздать ломти по кругу, добавив – и с этим все согласились, – что Тюфяк очень остроумно отплатил им добром за зло.

У Дана своей грядки не было – сперва он был в бегах, потом хромал, – поэтому он по мере сил помогал Сайласу, колол дрова для Аси и так старательно следил за лужайкой, что у миссис Джо перед домом всегда были гладкие дорожки и тщательно подстриженная трава.

Когда все принесли свои плоды, Дан вроде бы смутился, однако настала осень, и ему достался лесной урожай, которого никто не мог оспорить, урожай его собственный. Каждую субботу он уходил в леса, поля и холмы и возвращался с богатой добычей. Он, похоже, знал, на каких лужайках растет лучший аир, в какой чаще – самый терпкий сассафрас, куда белки лазают за орехами, на каком дубе самая ценная кора и где скрывается коптис, с помощью которого Нянюшка лечит свой стоматит. А для миссис Джо Дан приносил домой охапки самых разных красных и желтых листьев, и она украшала гостиную дивными травами, гирляндами из клематиса, пушистыми, мягкими, желтыми восковатыми ягодами и самыми разными мхами – рыжеватыми, белыми или изумрудно-зелеными.

– Можно теперь и не ходить в лес, Дан приносит мне его прямо в дом, – говаривала миссис Джо, увешивая стены желтыми ветками клена и алыми венками из жимолости, расставляя по вазам ржаво-коричневый папоротник, ветки болиголова с нежными шишечками и последние осенние цветы. Добыча Дана нравилась ей несказанно.

Просторный чердак превратили в хранилище, и он на некоторое время сделался домашней достопримечательностью. Цветочные семена Дейзи в аккуратных бумажных пакетиках, тщательно надписанных, лежали в ящике трехногого стола. Пучки трав, высушенных Нан, висели у стены, наполняя воздух своим благоуханием. Томми принес корзину чертополохового пуха, к которому крепились зернышки, – он собирался посадить их на будущий год, если они не разлетятся до срока. Эмиль развесил на просушку кукурузные початки, а Деми разложил овощи и разные злаки для кормления домашних питомцев. Но живописнее всего выглядела добыча Дана – половина всего пространства пола была заполнена принесенными им орехами. Каких тут только не было, ибо он исходил окрестные леса на мили вокруг, карабкался на самые высокие деревья, продирался сквозь самую непролазную чащу. Лещина, каштаны, фундук, буковые желуди лежали по отдельности, темнели, подсыхали, наливались сладостью – будет чем полакомиться зимой.

При доме росло одно особое дерево, масляный орех, – Роб и Тедди считали его своим собственным. В этом году оно дало богатый урожай, крупные сероватые орехи так и сыпались на землю, прячась в сухой листве, – проворные белочки находили их быстрее, чем нерасторопные Баэры. Папа поведал им (мальчикам, не белочкам), что позволит съесть все найденные орехи, вот только придется обойтись без посторонней помощи. Дело оказалось несложным и очень понравилось Тедди, правда, он скоро устал и бросил корзинку, заполненную наполовину, до завтра. Вот только завтра наступило далеко не сразу, а белочки времени зря не теряли, бегали вверх-вниз по стволу вяза, перетаскивая орехи к себе в дупла, пока не заполнили их под завязку, а тогда в дело пошли развилки сучьев, куда орехи пристраивали на хранение. Мальчиков очень забавляли их повадки, однако в один прекрасный день Сайлас осведомился:

– Вы, что ли, орехи белкам продали?

– Нет, – ответил Роб, не понимая, что Сайлас имеет в виду.

– Ну, тогда руки в ноги, а то эти мелкие негодники вас с носом оставят.

– Да мы как возьмемся, живо их обставим. Орехов полно, на всех хватит.

– На дереве раз-два и обчелся, а землю они, почитай, подчистили, сами гляньте.

Робби побежал смотреть и с ужасом выяснил, что орехов почти не осталось. Он кликнул Тедди, и они полдня усердно собирали остатки, белочки же сидели на заборе и бранились.

– Так, Тед, нужно смотреть в оба: упал орех – сразу хватаем, а то наберем всего бушель, и все над нами смеяться будут.

– Гупым бейкам нитиго не отдам. Буду хватать и бегом в саяй, – заявил Тедди и сердито посмотрел на маленького Хвостатика, который стрекотал, возмущенно распушив свой хвост.

В ту ночь задул ветер, сбросив на землю сотни орехов. Придя будить сыновей, миссис Джо объявила:

– Вставайте, ребятки, белки уже взялись за дело, вам придется сегодня поработать, а то они всё с земли подберут.

– А вот и нет! – Робби так и выпрыгнул из кроватки, проглотил завтрак и помчался спасать свое имущество.

Тедди последовал за ним и трудился, как бобренок, бегая туда-сюда с пустыми и полными корзинками. Скоро в сарай оттащили еще целый бушель. Мальчики выискивали в кустах затерявшиеся орехи, когда звонок позвал их на уроки.

– Папа! Можно, мы останемся и еще пособираем? А то эти паршивые белки все подберут. Уроки я потом выучу! – закричал Роб, вбегая в класс, взлохмаченный и раскрасневшийся от холодного ветра и беготни.

– Если бы ты каждое утро вставал пораньше и делал часть работы, тебе не пришлось бы сейчас спешить. Я тебе об этом говорил, Роб, а ты не слушал. Я не позволю, чтобы ты пренебрегал занятиями, как до того пренебрегал работой. Белкам в этом году достанется больше обычного, и они это заслужили, потому что трудились не покладая лапок. Я отпущу тебя на час раньше, но не более того. – И мистер Баэр усадил Роба на его место, а наш маленький мужчина так и вцепился в книги, чтобы заработать себе этот самый бесценный час.

Тяжко было сидеть за партой и слушать, как ветер сбрасывает на землю последние орехи, а проворные плутишки носятся туда-сюда, время от времени останавливаясь, чтобы прямо на глазах у Роба полакомиться орехом, да еще и вертят при этом хвостами, как бы произнося язвительно: «Нам досталось, а тебе нет, лентяй». Единственное, что поддерживало бедного ребенка в этот тяжкий момент, – это вид Тедди, который усердно трудился в одиночестве. Воля и выдержка малыша вызывали восхищение. Он собирал и собирал орехи, пока не разболелась спинка. Он топал туда-сюда, пока не заныли ножки, он не обращал внимания на вой ветра и вредных «бейок», пока наконец мама не бросила свою работу и не присоединилась к нему, восхищаясь стойкостью малыша, пытавшегося помочь брату. Когда Роба отпустили, он обнаружил, что Тедди, совершенно измотанный, сидит на своей корзинке, вмещающей ровно бушель, однако сдаваться не собирается: одной чумазой ручонкой он махал, пытаясь отогнать воришек, а в другой держал большое яблоко и подкреплялся.

Роб взялся за дело, и к двум часам все попадавшие орехи были собраны и водворены в сарай, под крышу, а усталые работники радовались своим успехам. Вот только Хвостатик с супругой не собирались сдаваться так просто, и когда через несколько дней Роб пошел проведать свои орехи, он изумился ощутимой их нехватке. Никто из мальчиков их украсть не мог, поскольку дверь стояла запертой. Голуби орехов не едят, а крыс в сарае не водилось. Юные Баэры громко стенали, но тут Дик заметил:

– А я видел Хвостатика на крыше сарая, небось он и стащил.

– Я так и знал! Сейчас возьму капкан и поймаю его до смерти! – посулил Роб, возмущенный алчностью Хвостатика.

– Лучше проследи, куда он их прячет, я попробую их забрать обратно, – предложил Дан, которого немало забавляло состязание мальчиков и белочек.

Роб проследил и понял, что мистер и миссис Хвостатик спрыгивают с кроны ильма на крышу сарая, пролезают в дырочку, вызывая переполох среди голубей, и выскакивают обратно, держа в зубах по ореху. Вылезти тем же путем с грузом у них не получалось, поэтому они сбегали по крыше, вдоль стены, спрыгивали вниз на углу, скрывались из виду, а возвращались уже без поклажи. Роб помчался туда и обнаружил в углублении, под слоем листьев, целый склад награбленного – впоследствии его, видимо, планировали постепенно переместить в дупла.

– Вы злодеи! – объявил Роб. – Ну, теперь я вас перехитрю, ни одного не оставлю!

Он забрал все орехи из хранилища и из сарая и переместил на чердак, убедившись, что все оконные стекла целы, ни одна вороватая белка не проберется внутрь. Белки, видимо, поняли, что игра окончена, и забрались к себе в дупло, хотя время от времени, не удержавшись, сбрасывали Робу на голову ореховую скорлупу и громко бранились, – похоже, они не готовы были ни забыть, ни простить его победу.

Отец и матушка Баэр сняли урожай иного толка, описать который куда сложнее; тем не менее они были им удовлетворены и пришли к выводу, что летние труды их не пропали втуне и им остается лишь радоваться тому, что оказалось в их закромах.

Глава девятнадцатая. Джон Брук

– Деми, дружочек, просыпайся! Ты мне нужен.

– Да ладно, я только что лег. Еще точно не утро. – Деми, вырванный из первого крепкого сна, моргал глазами, точно совенок.

– Десять вечера, но твой папа заболел, ты должен к нему ехать. Ах, милый мой Джон! Бедный Джон!

Тетя Джо уронила голову на подушку и зарыдала, разом прогнав от Деми весь сон и наполнив его сердце страхом и недоумением. У мальчика создалось смутное ощущение, что тетя Джо называет его Джоном и плачет над ним, как будто некая потеря уже сделала его «бедным». Он без единого слова прижался к ней, а через миг она уже взяла себя в руки и сказала, нежно поцеловав его встревоженное личико:

– Нужно с ним попрощаться, дружочек, и нельзя терять ни минуты. Быстро одевайся и иди в мою комнату. А я разбужу Дейзи.

– Да, сейчас.

Как только тетя Джо вышла, Деми тихонько встал, оделся, точно во сне, и, не потревожив крепко спавшего Томми, прошел по безмолвному дому с ощущением, что сейчас случится нечто неведомое и непоправимое, что на какое-то время отделит его от остальных мальчиков, сделает мир темным, бездвижным и странным – какими казались во тьме все эти знакомые комнаты. У дверей стоял экипаж, присланный мистером Лори. Дейзи собралась быстро, и всю дорогу до города брат и сестра держались за руки. Экипаж, в котором они сидели с дядей и тетей, стремительно и бесшумно катил по темным дорогам, они ехали прощаться с отцом.

О случившемся знали только Франц и Эмиль, и, когда наутро они спустились вниз, изумление и тревога всех мальчиков были велики, ибо без хозяина и хозяйки в доме сделалось пустынно. Завтрак прошел уныло – не было жизнерадостной миссис Джо, чтобы разливать чай, а когда настало время занятий, место мистера Баэра пустовало. Мальчики около часа слонялись по комнатам, ожидая новостей и надеясь, что с папой Деми и Дейзи все будет хорошо – все в школе очень любили славного Джона Брука. Пробило десять, но никто не приехал и не унял их тревогу. Играть не хотелось, время тянулось мучительно, все просто сидели, мрачные и подавленные. А потом Франц встал и произнес своим решительным голосом:

– Послушайте, мальчики! Идем в класс и будем заниматься, как будто дядя здесь, с нами. Так и время пойдет быстрее, и он будет доволен, я уверен.

– А кто будет слушать наши ответы? – спросил Джек.

– Я. Знаю я, конечно, не больше вашего, но я тут старший и попробую побыть за дядю до его приезда – если вы не возражаете.

Эти слова, произнесенные скромным и серьезным тоном, произвели на мальчиков впечатление, ибо, хотя глаза у бедного парня были красными – всю эту долгую печальную ночь он плакал по дяде Джону, – в его манерах сквозила новообретенная зрелость, как будто он уже познал все беды и заботы взрослой жизни и пытался мужественно им противостоять.

– Лично я согласен, – сказал Эмиль и отправился на свое место, памятуя, что первый долг моряка – повиноваться своему капитану.

Остальные последовали его примеру. Франц сел на дядино место, и на целый час воцарился порядок. Мальчики учили и отвечали уроки, Франц оказался терпеливым, доброжелательным педагогом, мудро избегая тем, которые были ему не по силам, и поддерживая дисциплину скорее с помощью неосознанного достоинства, сообщенного ему горем, чем с помощью нравоучений. Малыши читали, когда в прихожей послышались шаги, и все подняли глаза – чтобы прочитать новости на лице вошедшего мистера Баэра. Это доброе лицо сразу же сообщило им, что у Деми больше нет отца, ибо мистер Баэр был бледен, изможден и исполнен тихой печали, которая не позволила ему подобрать слова для ответа Робу, когда тот подбежал к нему и произнес с укором:

– Папочка, ты зачем меня одного оставил среди ночи?

Память о другом отце, который тоже оставил своих детей в ночи и уже не вернется никогда, заставила мистера Баэра покрепче прижать к себе сынишку и на миг зарыться лицом в его курчавые волосы. Эмиль опустил голову ему на локоть, Франц подошел и положил руку дяде на плечо – его мальчишеское лицо побледнело от горя и сострадания, – а остальные сидели так тихо, что за окном отчетливо слышался шорох опадавших листьев.

Роб не до конца понимал, что случилось, но ему больно было видеть, что папа грустит, а потому он поднял головку и произнес звонким голоском:

– Ты не плачь, майн фатер! Мы все вели себя хорошо, учили без тебя уроки, а Франц был за учителя.

Мистер Баэр поднял глаза, попробовал улыбнуться и произнес благодарным тоном, заставившим мальчиков почувствовать себя почти ангелами:

– Большое вам спасибо, друзья мои. Это замечательный способ помочь и утешить. Уверяю вас, я этого не забуду.

– Это Франц предложил, и он оказался отличным учителем, – сказал Нат, а остальные подтвердили его слова тихим бормотанием, крайне лестным для юного педагога.

Мистер Баэр опустил Роба на пол, встал, обхватил рукой за плечи своего рослого племянника и произнес с явным удовольствием:

– От этого тяжелый день сделался легче, вы показали мне, что достойны полного доверия. Мне нужно ехать в город, придется оставить вас на долгие часы. Я собирался устроить вам выходной, а некоторых и вовсе отправить по домам, но если хотите остаться и продолжить начатое, я буду только рад и горд за моих славных мальчиков.

«Останемся»; «Ну конечно»; «Франц за нами присмотрит», – раздались сразу несколько голосов; мальчики радовались оказанному им доверию.

– А мумуля не вернется домой? – тоскливо осведомился Роб, поскольку дом без мумули был для него все равно что мир без солнца.

– Мы оба вернемся к ночи, но милой нашей тете Мег мама сейчас нужнее, чем тебе, и я уверен, ты не будешь возражать.

– Да, не буду. А вот Тедди без нее плакал, и ударил Нянюшку, и вообще страшно баловался, – накляузничал Роб, как будто тем самым можно было вернуть маму домой.

– Где мой маленький мужчина? – осведомился мистер Баэр.

– Дан его повел на улицу, чтобы он не шумел. Теперь все в порядке, – пояснил Франц, указывая за окно, – снаружи Дан катал Малыша на маленькой тележке, вокруг них увивались собаки.

– Я к нему не пойду, а то он только сильнее раскапризничается. Дану скажи, что Тедди я оставляю на него. Старшие, рассчитываю, что вы один день и сами справитесь. Руководить будет Франц, а если что, Сайлас поможет по хозяйству. Всего хорошего, до вечера.

– Скажите хоть словечко про дядю Джона, – попросил Эмиль, удерживая мистера Баэра, который поспешил к выходу.

– Он страдал лишь несколько часов и умер, как и жил: в бодрости и душевном покое, так что представляется грехом пятнать красоту его ухода громкими изъявлениями эгоистичного горя. Мы успели с ним проститься, и, держа Дейзи и Деми в объятиях, он уснул на груди у тети Мег. Больше ничего не скажу, мне сейчас это не по силам. – И мистер Баэр поспешно вышел, согбенный под грузом горя, ибо в лице Джона Брука он лишился и друга, и брата и занять опустевшее место было некому.

В тот день в доме царила необычная тишина. Младшие тихонько играли в детской, остальные – им казалось, что посреди недели вдруг настало воскресенье, – провели день за прогулками, посиделками на иве или в обществе своих питомцев, и много было разговоров про «дядю Джона», и всех не покидало ощущение, что маленький их мирок лишился чего-то нежного, сильного и справедливого, после чего осталось ощущение утраты, крепчавшее с каждым часом. В сумерках вернулись мистер и миссис Баэр, ибо Деми и Дейзи, единственное утешение своей мамы, не могли ее оставить. Бедная миссис Джо выглядела совершенно измотанной и явно тоже нуждалась в утешении, потому что, поднявшись по лестнице, она первым делом произнесла:

– Где мой маленький?

– Я десь, – ответил тоненький голосок, и Дан передал ей Тедди с рук на руки, а когда она прижала Малыша к груди, тот добавил: – Мой Данни весь день со мной игьяй, а я был хоёсим майчиком.

Миссис Джо повернулась, чтобы поблагодарить добрую нянюшку, однако Дан махал руками мальчикам, собравшимся в прихожей, и тихонько твердил:

– В сторонку, ей сейчас не до нас.

– Нет, не надо в сторонку. Вы мне нужны. Идите ко мне, милые мои. Ведь я вас на целый день бросила. – И миссис Джо протянула к ним руки, а они окружили ее и проводили в ее комнату – слов было сказано мало, но ласковые взгляды и неловкие попытки выразить свое горе и сочувствие оказались куда действеннее.

– Я очень устала. Полежу вместе с Тедди, а вы принесите мне чая, – попросила миссис Джо, стараясь ради них говорить бодро.

Они всей толпой ринулись в столовую и опустошили бы накрытый к ужину стол, если бы не вмешался мистер Баэр. Было решено, что один отряд отнесет матушке чая, а другой потом заберет посуду. Первая честь досталась самым близким и любимым: Франц понес чайник, Эмиль – хлеб, Роб – молоко, а Тедди потребовал, чтобы ему доверили сахарницу, которую по дороге успел облегчить на несколько кусочков. Какой-то другой женщине общество мальчишек показалось бы в такой момент назойливым – они роняли чашки и гремели ложками, изо всех сил пытаясь быть смирными и полезными, – однако миссис Джо оно устраивало, поскольку сердце ее в этот момент обливалось кровью, а памятуя, у скольких из ее подопечных нет ни матери, ни отца, она тянулась к ним с особым трепетом и находила утешение в их неуклюжей приязни. Именно эта пища насытила ее куда лучше, чем принесенный ими хлеб с маслом, очень жесткий. А потом срывающийся шепот Командора: «Держитесь, тетушка, это страшный удар, но мы сумеем оправиться» – взбодрил ее куда сильнее, чем чашка жидкого чая, который к тому же так сильно горчил, будто по дороге Эмиль ронял туда слезы. Когда миссис Джо поела, явилась вторая делегация и унесла поднос. Дан же сказал, протянув руки к сонному маленькому Тедди:

– Позвольте мне его уложить, матушка, вы очень устали.

– Пойдешь с ним, душенька? – осведомилась миссис Джо у своего маленького повелителя, покоившегося у нее на локте среди диванных подушек.

– Конесьно пойдеть, – заявил Малыш, и верный телохранитель унес его прочь.

– Вот бы и мне сделать что-нибудь полезное, – вздохнул Нат, когда Франц нагнулся над диваном и нежно погладил горячий лоб тети Джо.

– А ты можешь, дружок. Сходи за скрипкой и поиграй мне эти славные пьески, которые тебе в прошлый раз прислал дядя Тедди. Если что и может меня сегодня утешить, так только музыка.

Нат бросился за скрипкой и, усевшись у дверей, заиграл, как не играл еще никогда, ибо вкладывал в исполнение всю свою душу, а она проникала ему в пальцы. Остальные тихо сидели на лестнице, следя, чтобы никто не потревожил хозяйку дома. Франц так и остался на посту, и вот, окруженная утешителями, слугами и охраной, бедная миссис Джо наконец уснула и на час забыла о своих бедах.

Два дня прошли спокойно, а на третий мистер Баэр вернулся прямо после уроков с запиской в руке, вид у него был умиротворенный и умиленный.

– Хочу вам кое-что прочитать, мальчики, – сказал он и, когда все собрались вокруг, начал:

ДОРОГОЙ МОЙ БРАТ ФРИЦ, я слышала, ты не хочешь приводить сегодня своих питомцев из страха, что мне это окажется в тягость. Прошу, пусть они будут. Общество друзей поможет Деми пережить этот тяжкий день, а я хочу, чтобы мальчики услышали то, что отец скажет про моего Джона. Я знаю, это пойдет им на пользу. А если они споют один из тех дивных гимнов, которым ты их обучил, мне это будет дороже любой музыки – мне кажется, это как нельзя больше подходит к случаю. Пожалуйста, передай им мою просьбу и мою любовь,

Мег.

– Вы согласны поехать? – И мистер Баэр посмотрел на мальчиков, до глубины души тронутых добрыми словами и пожеланиями миссис Брук.

– Да, – ответили они в один голос и через час двинулись вместе с Францем в путь – исполнить свой долг на скромных похоронах Джона Брука.

Маленький домик казался таким же тихим, солнечным и уютным, как в тот день десять лет назад, когда Мег вошла в него невестой, только тогда было начало лета и повсюду цвели розы; сейчас стояла ранняя осень, под ногами тихо шуршали опавшие листья, ветви деревьев оголились. Невеста превратилась во вдову, но лицо ее светилось прежним прелестным покоем, а кроткое всеприятие души, по-настоящему набожной, способно было утешить тех, кто пришел принести ей соболезнования.

– О Мег! Как ты можешь так держаться? – прошептала Джо, когда сестра встретила их у дверей приветливой улыбкой, а в милой ее повадке ничего не изменилось, вот разве что она стала еще нежнее.

– Милая Джо, любовь, которая была мне дарована на целых десять лет, по-прежнему служит мне поддержкой. Она-то не умрет, и Джон стал мне даже ближе, чем раньше, – прошептала Мег, и ее прекрасные глаза засияли столь доверчиво, что Джо ей поверила и возблагодарила Господа за то, что подобная любовь бессмертна.

Здесь собрались все: почтить покойного пришли отец и мать, дядя Тедди и тетя Эми, старый мистер Лоренс, седой и немощный, мистер и миссис Баэр со своими питомцами и множество друзей. Казалось бы, скромный Джон Брук вел жизнь слишком занятую, тихую и смиренную, чтобы заводить друзей, однако их оказалось множество, молодых и старых, богатых и бедных, высоких и низких по рождению; все они, сами того не подозревая, попали под его влияние, оценили его добродетели и теперь благословляли его скрытые достоинства. Многочисленная толпа, собравшаяся у гроба, стала восхвалением даже более красноречивым, чем то, которое произнес мистер Марч. Тут были богачи, которым Джон Брук честно служил долгие годы; бедные женщины, которых он оделял из своего скромного достатка в память о матери; жена, которой он подарил столько счастья, что смерть не в силах была его пресечь; братья и сестры, в сердцах которых он остался навеки; маленькие сын и дочь, которые уже чувствовали, как им тоскливо без его сильных рук и ласкового голоса; малыши оплакивали доброго товарища по играм, а взрослые мальчики, растроганные до глубины души, взирали на сцену, которую не забудут никогда. Поминальная служба была простой и очень короткой, ибо отеческий голос, когда-то прерывавшийся по ходу брачного обряда, теперь и вовсе изменил мистеру Марчу, который пытался отдать долг уважения и любви глубоко почитаемому сыну. Тишину, наступившую после последнего «аминь», нарушало лишь воркование крошки Джози на втором этаже, но потом, повинуясь знаку мистера Баэра, хорошо поставленные мальчишеские голоса запели гимн, и в нем столько было ободряющих слов, что один за другим к пению присоединились и остальные, и пели от всей души, ощущая, как растревоженный дух взмывает в чертог покоя на крыльях отважного и нежного псалма.

Мег слушала и думала о том, что поступила правильно; в этот миг она утешилась не только пониманием того, что последнюю колыбельную Джону спели те самые юные голоса, которые он так любил, но и на лицах мальчиков она прочитала, что они в этот миг соприкоснулись с добродетелью в самой чистой ее форме и что память о достойном человеке, который лежит перед ними в гробу, сохранится надолго и принесет им пользу. Дейзи опустила голову на колени матери, Деми держал маму за руку и часто поднимал на нее глаза, очень похожие на глаза отца, и неприметным жестом будто бы говорил: «Не волнуйся, мамочка, я рядом», и тут же стояли друзья, на которых можно опереться с любовью; терпеливая, набожная Мег, придавленная тяжким горем, ощущала, что лучший для нее выход – жить для других, как жил и ее Джон.

Когда вечером мальчики из Пламфилда сидели, как обычно, на ступенях при мягком свете сентябрьской луны, разговор естественным образом обратился к событиям дня.

Начал Эмиль, произнеся с обычной своей непререкаемостью:

– Дядя Фриц – самый мудрый, а дядя Лори – самый веселый, но дядя Джон был лучше всех. Я хочу стать похожим на него, как ни на кого другого.

– И я тоже. Слышал, что сегодня говорили дедушке эти джентльмены? Вот бы и обо мне такое сказали, когда я умру.

Франц с сожалением подумал, что при жизни недостаточно ценил дядю Джона.

– А что они говорили? – поинтересовался Джек, на которого события этого дня произвели глубокое впечатление.

– Один из партнеров мистера Лоренса, с которым дядя Джон работал много лет, сказал, что для делового человека он был даже слишком честен и всегда поступал по совести. А другой джентльмен сказал, что честность и преданность, с которыми дядя Джон ему служил, не оплатишь никакими деньгами, а потом дедушка рассказал самую хорошую вещь. Дядя Джон когда-то служил у человека, который всех обманывал, и когда этот человек захотел, чтобы дядя помог ему в этом, дядя отказался, хотя ему и пообещали большое жалованье. Человек рассердился и сказал: «С такими твердыми принципами вы никогда не разбогатеете», а дядя на это ответил: «А без принципов мне не прожить» – и ушел на другую работу, где было труднее и меньше платили.

– Здорово! – искренне воскликнули сразу несколько мальчиков, ибо в нынешнем настроении им был особенно дорог смысл этой незамысловатой истории.

– Но он ведь не был богатым, правда? – уточнил Джек.

– Не был.

– И никогда не пытался прославиться?

– Никогда.

– Просто был хорошим?

– И только. – Францу вдруг захотелось, чтобы дядя Джон совершил что-то, чем можно похвастаться, – было видно, что Джек разочарован его ответом.

– Просто хорошим. И это самое главное, – произнес мистер Баэр, услышавший последние слова и понявший, о чем думают мальчики. – Позвольте рассказать вам про Джона Брука, и вам станет ясно, почему его так уважали и почему он предпочел простую, честную жизнь богатству и славе. Он всегда и во всем выполнял свой долг, причем делал это с такой бодростью и искренностью, что даже в бедности и одиночестве, даже в годы тяжкого труда сохранял мужество и терпение. Он был преданным сыном и, поступившись своими планами, продолжал жить с матерью, пока она в нем нуждалась. Он был добрым другом и научил Лори не только греческому и латыни, но – возможно, сам того не сознавая – подал ему пример человеческого достоинства. Был он честным слугой и для своих нанимателей – столь ценным работником, что заменить его окажется непросто. Был он отличным отцом и мужем, нежным, мудрым и предупредительным – мы с Лори многому от него научились, а о том, как крепко он любил своих родных, узнали только тогда, когда выяснили, что` он для них делал, скрытно и без посторонней помощи.

Мистер Баэр помедлил, а мальчики застыли как статуи в лунном свете; он же продолжил негромко, но истово:

– Незадолго до смерти я сказал ему: «За Мег и детей не тревожься, я прослежу, чтобы они ни в чем не нуждались». Он улыбнулся, сжал мою руку и ответил со свойственной ему бодростью: «В этом нет нужды. Я об этом позаботился». Так оно и оказалось, ибо, когда просмотрели его бумаги, выяснилось, что все в полном порядке, никаких долгов; кроме того, он скопил довольно, чтобы Мег жила безбедно и ни от кого не зависела. Тут-то мы и поняли, почему он вел такую простую жизнь, отказывал себе почти во всех удовольствиях, кроме добрых дел, и работал так много, что, боюсь, это сократило ему жизнь. Он никогда не просил помощи для себя, хотя часто просил ее для других, бремя свое нес честно, а долг свой выполнял мужественно и незаметно. Никто не может сказать ему ни слова в укор, ибо он был глубоко порядочен, справедлив и добр; теперь же, после его ухода, столько нашлось в его адрес слов любви, похвалы и почитания, что я горжусь тем, что был его другом, и был бы счастлив оставить своим детям такое же наследство – оно много ценнее всех богатств. Да! Способность щедро и незатейливо творить добро – это лучший капитал, на котором можно выстроить бизнес земного бытия. Этот капитал остается нетронутым, даже когда иссякают слава и деньги, это единственное богатство, которое мы можем забрать и в другой мир. Помните об этом, мальчики, и если хотите заслужить уважение, почет и любовь, идите по стопам Джона Брука.

Когда Деми вернулся в школу, проведя несколько недель дома, создалось впечатление, что он, с блаженной душевной пластичностью детского возраста, оправился от утраты, – так оно отчасти и было; мальчик, однако, ничего не забыл, ибо был из тех людей, которые переживают до глубины души и тщательно осмысляют пережитое, орошая им почву, на которой стремительно появляются всходы добродетели. Деми играл и учился, работал и пел, как прежде, и мало кто видел в нем перемены, однако перемены произошли, и тетя Джо их подмечала, потому что следила за мальчиком зорко, стараясь по мере сил занять место Джона. Деми редко говорил о своей утрате, однако по ночам до тети Джо часто доносились из его кроватки сдавленные рыдания, а когда она подходила его утешить, то слышала одно: «Я хочу к папе! Я к папе хочу!» – поскольку отца и сына связывали узы особой нежности и разбитое сердце мальчика обливалось кровью. Впрочем, время оказалось к Деми милостивым, и постепенно он сумел осознать, что отец не исчез, просто сделался невидимым, что он обязательно вернется, такой же здоровый, сильный и заботливый, как всегда, хотя до того, как состоится эта встреча, маленький его сын еще много раз увидит, как на могиле расцвели алые астры. Деми крепко держался за это убеждение, обретая в нем отраду и утешение, поскольку именно с его помощью неосознанно перешел от тихой тоски по отцу зримому к детской вере в Отца, которого никогда не видел. Оба пребывали на небесах, он возносил молитвы обоим и пытался быть хорошим ради их любви.

Внутренним переменам сопутствовали и внешние – за несколько недель Деми вытянулся и начал отказываться от детских забав, не потому, что стыдился их, как это бывает с некоторыми мальчиками, а потому, что перерос их и нуждался в чем-то более зрелом. Он увлекся ненавистной прежде арифметикой и трудился с таким упорством, что дядя его был совершенно очарован, пусть и не понимал этой прихоти, пока однажды Деми не сказал:

– Когда я вырасту, я хочу стать счетоводом, как папа, так что мне нужно все знать про числа, иначе мои учетные книги будут не такими аккуратными, как у него.

Потом он подошел к тете с серьезным выражением лица и сказал:

– Может мальчик как-нибудь зарабатывать деньги?

– Почему ты об этом спрашиваешь, дружок?

– Папа велел мне заботиться о маме и сестренках, я хочу это делать, но не знаю, с чего начать.

– Он имел в виду – не сейчас, Деми, а потом, когда вырастешь.

– Но я хочу начать прямо сейчас, если получится; я должен зарабатывать и что-то покупать для семьи. Мне десять лет, некоторые мальчики в этом возрасте уже работают.

– Ну, тогда можешь, например, сгрести листья и покрыть ими клубничную грядку, заплачу тебе за это доллар, – предложила тетя Джо.

– А это по-честному? Я же за день справлюсь. Не платите мне слишком много, я хочу зарабатывать по-настоящему.

– Джон, мальчик мой, все будет по-честному, я не собираюсь тебе переплачивать. Главное – не перетрудись, а когда закончишь, я найду тебе что-нибудь еще, – сказала миссис Джо, тронутая его порывом и понятиями о справедливости – в этом он был очень похож на своего безупречно честного отца.

Когда с листьями покончили, в дровяной сарай было переправлено много тачек со щепками, за это заплатили еще доллар. Потом Деми помог заново переплести учебники, работая по вечерам под руководством Франца, терпеливо корпя над каждым, не принимая ничьей помощи и получая плату с таким удовлетворением, что невзрачные купюры озарились в его глазах славой.

– Вот, теперь у меня по доллару для каждой, и я хотел бы сам отвезти их маме, чтобы она увидела, что я слушаюсь папу.

Деми совершил паломничество к маме, которая приняла его скромный заработок как великое сокровище и сохранила бы его в неприкосновенности, но Деми упросил ее купить себе и маленьким женщинам, оставшимся на его попечении, что-нибудь полезное.

Это доставило ему великое счастье, и, хотя ему случалось на время забыть о своих обязанностях, желание помогать ближним его не покидало, а только крепло с годами. Слова «мой отец» он всегда произносил с тихой гордостью и часто повторял, как будто речь шла о некоем почетном титуле: «Не называйте меня больше Деми. Теперь мое имя Джон Брук». Укрепив свой дух целеустремленностью и надеждой, десятилетний парнишка мужественно вступил в жизнь и в право собственности, заключавшееся в памяти о мудром и ласковом отце: в наследство ему досталось доброе имя.

Глава двадцатая. У камина

Пришли октябрьские морозы, и в огромных каминах запылал веселый огонь: сухие сосновые шишки Деми служили растопкой для дубовых дров Дана – в итоге пламя так и гудело в трубе. Всем нравилось сидеть у камина по вечерам, становившимся все длиннее, – играть в разные игры, читать или строить планы на зиму. Впрочем, больше всего мальчики любили слушать рассказы, и мистеру и миссис Баэр всегда полагалось иметь в запасе занимательные истории. Случалось, что запас иссякал, и мальчикам приходилось довольствоваться собственными накоплениями, с переменным успехом. Одно время их увлекли истории про привидения: вся прелесть состояла в том, чтобы погасить свет, дать пламени угаснуть, а потом, сидя в темноте, изобретать выдумки пострашнее. Это всем расшатывало нервы: Томми забрел во сне на крышу амбара, малыши пугались, в итоге развлечение запретили, и на замену ему пришли другие, более безобидные.

Однажды вечером, когда малышей уже уложили в кроватки, старшие собрались у камина в классе и стали придумывать, чем заняться. И тут Деми предложил доселе неслыханное решение.

Схватив кочергу, он промаршировал взад-вперед по комнате, возвестив:

– Свистать всех наверх!

Мальчики, смеясь и толкаясь, встали в ряд, и Деми сказал:

– У вас две минуты, чтобы придумать, во что мы будем играть.

Франц писал, а Эмиль читал «Жизнеописание лорда Нельсона»[328] – они участвовать не стали, остальные же крепко задумались, и, когда время истекло, ответы у всех были наготове.

– Давай, Том! – И кочерга мягко постучала Томми по голове.

– В жмурки!

– Джек!

– В фанты. Отличная игра, каждый ставит по центу.

– Дядя не разрешает играть на деньги. Дан, твое предложение?

– Давайте устроим битву между греками и римлянами.

– Тюфяк?

– Печь яблоки, лущить кукурузу, колоть орехи.

– Здорово! – раздалось несколько голосов, и после голосования было принято предложение Тюфяка.

Кто-то сбегал на чердак за яблоками, кто-то – в кладовку за орехами, остальные отправились искать кукурузные початки.

– Стоит, наверное, и девочек пригласить? – предложил Деми во внезапном приступе галантности.

– Дейзи отлично колет каштаны, – вставил Нат, которому очень хотелось, чтобы и его маленькую приятельницу включили в игру.

– А Нан отлично лущит кукурузу, так что и ее надо позвать, – добавил Томми.

– Ладно, зовите своих милашек, мы не против, – позволил Джек, которого только смешила невинная привязанность одних юных существ к другим.

– Не смей звать мою сестру милашкой! Это глупо! – воскликнул Деми, да так, что Джек расхохотался.

– Она милашка Ната, а то не так, старина?

– Да, но только если Деми не против. Я не виноват, что она мне нравится, она так ко мне добра, – ответил Нат с застенчивой прямотой: его всегда смущали грубоватые выходки Джека.

– А Нан – моя милашка, примерно через год я на ней женюсь, и чтобы никто не смел мне мешать, – торжественно объявил Томми. Дело в том, что они с Нан, в своей детской непосредственности, уже составили планы на будущее: они будут жить на иве, спускать вниз корзину, чтобы туда положили еды, и делать прочие прелестные и невозможные вещи.

Решительность Бэнгса заставила Деми смолкнуть: Томми взял его за локоть и повел звать дам. Нан и Дейзи помогали тете Джо шить мелкие вещички для новорожденного сыночка миссис Карни.

– Мадам, я вас очень прошу, можно мы заберем девочек ненадолго? Мы будем очень аккуратно с ними обращаться, – попросил Томми, подмигивая одним глазом (это изображало яблоки), щелкая пальцами (имелась в виду кукуруза) и скрипя зубами (вот так мы будем колоть орехи).

Девочки сразу же поняли его пантомиму и сорвали с пальцев наперстки еще до того, как миссис Джо успела сообразить, в чем дело, – то ли у Томми конвульсии, то ли он затеял новую проказу. Деми подробно объяснил, что к чему, разрешение было получено, и мальчики удалились вместе со своими спутницами.

– С Джеком не разговаривай, – прошептал Томми, когда они с Нан шли по прихожей, – им нужна была вилка, чтобы накалывать яблоки.

– Почему?

– Он надо мной смеется. Я не хочу, чтобы ты имела с ним дело.

– Захочу – и буду, – ответствовала Нан, однозначно давая понять, что рановато еще ее повелителю демонстрировать свою власть.

– Тогда больше не будешь моей милашкой.

– То-то я расстроюсь!

– Нан, а я думал, я тебе нравлюсь! – В голосе Томми звучал нежный упрек.

– Если тебя злят шутки Джека, так ты мне не нравишься.

– Тогда забирай обратно свое колечко. Не буду я его больше носить.

И Томми сорвал с пальца драгоценность из конского волоса – дар Нан в ответ на подаренное ей кольцо из усика омара.

– А я его Неду подарю, – отвечала жестокосердная мисс.

Дело в том, что Неду тоже нравилась мисс Проказница, и он изготавливал для нее бельевые прищепки, коробочки и катушки в таких количествах, что хватило бы на целый большой дом.

Томми выпалил:

– Разгрызи меня крот!

По-иному ему, похоже, было не выразить свое отчаяние. Отпустив руку Нан, он двинулся дальше в угрюмом молчании, а негодница Нан последовала за ним с вилкой, причем не преминула наказать ревнивца с помощью укола – как будто и сердце его тоже было яблоком.

Угли сгребли в сторону и разложили в камине румяные яблочки. Нагрели лопатку, на ней весело плясали каштаны, а лущеная кукуруза, помещенная в клетку, оглушительно стреляла во все стороны. Дан колол лучшие свои лесные орехи, все болтали и смеялись, а по оконным стеклам стучал дождь, и снаружи завывал ветер.

– Чем Билли похож на эту скорлупу? – спросил Эмиль, которому часто приходили в голову жестокие каламбуры.

– У него тоже голова пустая, – ответил Нед.

– Так нехорошо! Над Билли нельзя смеяться, он же безответный. Это жестоко! – воскликнул Дан, сердито раскалывая орех.

– К какому семейству насекомых принадлежит Блейк? – поинтересовался миротворец Франц, заметив, что Эмиль явно смутился, а Дан приутих.

– Кузнечик со скрипочкой, – ответил Джек.

– А что у Дейзи общего с пчелкой?! – воскликнул Нат, несколько минут до того просидевший в задумчивости.

– Она хлопотливая, как пчелка, – предположил Дан.

– Нет.

– Она такая же милая.

– Пчелы, вообще-то, не милые.

– Тогда сдаюсь.

– Она готовит сладкое, всегда при деле и любит цветы, – пояснил Нат, и в ответ на эти его мальчишеские комплименты Дейзи зарделась, точно клевер.

– А что у Нан общего с шершнем? – вопросил Томми, бросив на девочку взгляд, исполненный ярости, а потом добавил, не дав никому времени подумать: – Потому что она никакая не милая, вечно жужжит по пустякам и больно жалит.

– Томми злится – мне это годится! – воскликнул Нед, а Нан вскинула голову и поспешно спросила:

– А на какую посуду похож Том?

– На перечницу, – ответил Нед, передавая Нан орешек с таким оглушительным смехом, что Томми захотелось подскочить, точно горячий каштан, и как следует кому-нибудь врезать.

Видя, что шутки из остроумных становятся жестокими, Франц опять вмешался в разговор:

– Давайте установим такое правило: первый, кто войдет в комнату, должен рассказать нам историю. Не важно кто, но рассказывать обязательно – вот и поглядим, кто попадется.

Все согласились, и долго ждать не пришлось, потому что в прихожей раздались тяжелые шаги и в комнату вступил Сайлас, груженный поленьями. Его встретили приветственным криком, и он застыл с озадаченной улыбкой на крупном красном лице. Тут-то Франц и объяснил, что к чему.

– Да ну вас! Не умею я рассказы рассказывать, – воспротивился он, опуская свою ношу и двигаясь к выходу. Но мальчики бросились к нему, заставили сесть и со смехом стали требовать рассказа – в результате добродушный великан сдался.

– Я всего одну историю-то и знаю, да и та про коня, – сказал он, чрезвычайно польщенный оказанным ему приемом.

– Расскажите, пожалуйста! – выкрикнули мальчики.

– Ну, такое дело, – начал Сайлас, прислонив спинку стула к стене и засунув большие пальцы в проймы жилета, – во время войны служил я в кавалерии, в боях бывал не раз. Был у меня конь Майор, первоклассный скакун, и любил я его так, будто он не животное, а человек. И не то чтобы уж слишком он был пригож, но норов – как золото, а уж какой покладистый да ласковый. В первом же бою он мне преподал урок на всю жизнь, вот о нем я вам сейчас и расскажу. Оно без толку пытаться описать вам, ребятне, какой там в бою шум, суматоха и как все это ужасно, – я и слов-то таких не знаю. Но уж таиться не буду, здорово я тогда растерялся, так что и вовсе не понимал, что я и где. Нас послали в атаку, мы и пошли вперед, даже не останавливаясь подобрать тех, кого сразили пули. Меня ранило в руку, я как-то взял да выпал из седла, да и остался позади с двумя-тремя товарищами, мертвыми или ранеными, – остальные же, как я уже сказал, ушли вперед. Поднимаюсь я с земли, озираюсь, где там мой Майор, а в голове одно – довольно с меня будет. А коня нигде не видать, я уж решил было идти пешком обратно в лагерь, да тут услышал знакомое ржание. Оглянулся – надо же, Майор меня ждет, но довольно далеко и будто спрашивает: ты чего застрял-то? Я свистнул, он подбежал, как я его и выучил. Взобрался я в седло как смог – левая рука-то кровит – и нацелился в лагерь ехать, потому как ослаб я и разнюнился, чисто женщина, в первом бою такое со многими бывает. Да только поди ж ты! Майор из нас двоих оказался храбрее и назад – ни шагу. Встает на дыбы, фыркает, пританцовывает – вид такой, будто взбесился от шума и запаха пороха. Уж я его тяну, а он ни в какую, пришлось мне сдаться. И знаете, что он, негодник, сделал? Развернулся и как помчится вихрем – прямо в самую гущу схватки!

– Молодчина! – восторженно воскликнул Дан, а остальные мальчики так заслушались, что забыли про яблоки и орехи.

– А уж как мне за себя стыдно стало – хоть умри, – продолжал Сайлас, явно вдохновленный собственными воспоминаниями. – Разозлился я – не приведи бог, забыл про свою рану и давай вперед, скачу как сумасшедший, а тут прямо среди нас снаряд разорвался, многие попа`дали. Я сперва ничего не понял, а как очухался, вижу, что бой прямо тут и кипит, а сам я лежу у стенки рядом с беднягой Майором – его ранило похуже моего. У меня нога была сломана, дробина в плечо попала, но он-то бедолага! Ему этот проклятый снаряд весь бок разворотил.

– Ах, Сайлас! Что же дальше? – воскликнула Нан, придвигаясь поближе. Лицо ее горело сочувствием и заинтересованностью.

– Я поближе подполз, кровь попробовал ему остановить – тряпками, какие смог с себя содрать одной-то рукой. Да только не помогло, лежит он, стонет от боли и смотрит на меня этими своими любящими глазами, у меня аж дух занялся. Я как мог ему пособлял, когда солнце начало припекать, а он язык вывесил, я хотел доползти до ручейка неподалеку, но не сумел: сразу в глазах темнело, так что я вместо того начал обмахивать бедолагу своей шляпой. А теперь дальше слушайте, и если кто когда будет при вас дурное говорить про повстанцев[329], вы вот вспомните, как один из них поступил, и почтите его в мыслях. Неподалеку лежал какой-то бедолага в серой форме – ему пуля в легкое попала, и он помирал. Я дал ему свой носовой платок, накрыть лицо от солнца, и он очень вежливо меня поблагодарил, потому как в такое время не задумывается человек о том, на чьей стороне он сражался, а вместо этого помогает другому. Увидев, как я переживаю из-за Майора и пытаюсь облегчить ему боль, он поднял голову – а лицо-то все мокрое и белое от боли – да и говорит: «У меня есть вода во фляжке. Возьми, мне она уже ни к чему» – да и бросил мне ее. Я бы не взял, но у меня у самого во фляжке осталось немного бренди, я его заставил выпить. Ему полегчало, а мне показалось, что это я сам выпил. Удивительно, чего такие мелочи порой творят.

Сайлас умолк, словно вернувшись мыслями в тот светлый час, когда они с противником забыли про вражду и по-братски помогли друг другу.

– Расскажите про Майора! – закричали мальчики, которым не терпелось узнать развязку.

– Налил я бедолаге воды на язык, и ежели когда бывала тварь бессловесная кому благодарна, так это он. Да вот только проку было не много, очень уж он мучился от своей страшной раны, и я наконец не выдержал. Тяжко было, но я это сделал из милосердия и знаю, что он меня простил.

– И что вы сделали? – спросил Эмиль, поскольку Сайлас резко умолк с громким «кхем!», а на его грубоватом лице было такое выражение, что Дейзи подошла, встала с ним рядом и положила свою ладошку ему на колено.

– Пристрелил я его.

Слушатели так и ахнули при этих словах – для них Майор сделался героем, а трагическая развязка вызвала у всех одинаковое сочувствие.

– Да, пристрелил, чтобы он больше не мучился. Но сперва погладил да попрощался, а потом положил ему голову на траву поудобнее, посмотрел напоследок в ласковые глаза – и послал пулю в голову. Он почти и не дернулся, прицелился-то я исправно, а когда он замер, перестал дрожать и стонать, мне полегчало, а потом – уж даже и не знаю, стыдиться этого или нет, – обхватил я его руками за шею и давай укачивать, как младенца. Пуф! Экий же я дурак, прости господи! – И Сайлас провел рукавом по глазам, тронутый всхлипываниями Дейзи и памятью о своем верном Майоре.

Минуту все молчали – мальчиков этот немудреный рассказ растрогал не меньше, чем нежную Дейзи, хотя они и не стали плакать.

– Хотел бы и я такого коня, – вполголоса произнес Дан.

– А повстанец тоже умер? – тревожно поинтересовалась Нан.

– Тогда нет. Мы весь день с ним там пролежали, а к ночи пришли собирать пропавших. Меня, понятное дело, хотели взять первым, но я-то мог и подождать, а у повстанца был, может, самый последний шанс, так что я велел им унести его первым. У него только и сил-то было, что протянуть мне руку да сказать: «Спасибо, товарищ!» – и то были последние его слова, потому как через час он прямо в госпитале и помер.

– Вы, наверное, радовались тому, что были к нему добры! – сказал Деми, на которого рассказ произвел очень сильное впечатление.

– Ну, приятно мне было об этом думать, потому как я пролежал там один еще много часов, головой у Майора на шее, видел, как луна поднялась. Очень мне хотелось бедолагу похоронить как положено, да никак было. Вот я и отрезал кусочек от его гривы, с тех пор так и храню. Показать, девонька?

– Да, пожалуйста! – попросила Дейзи, вытирая заплаканные глаза.

Сайлас достал старый «кошель» – так он называл свой бумажник – и вытащил оттуда пакетик из оберточной бумаги, в котором лежал клочок грубой белой лошадиной шерсти. Дети молча разглядывали сокровище, лежавшее на широкой ладони, и никто даже не подумал посмеяться над тем, как крепко Сайлас любил своего верного коня Майора.

– Отличная история. Мне очень понравилась, хотя я и расплакалась. Большое спасибо, Сайлас. – И Дейзи помогла ему завернуть и спрятать его реликвию, а Нан набила ему карман кукурузой, мальчики же наперебой расхваливали его историю, отчетливо понимая, что героя в ней на самом деле два.

Сайлас вышел, крайне польщенный всеми этими почестями, а маленькие заговорщики принялись обсуждать его рассказ в ожидании новой жертвы. На сей раз вошла миссис Джо – ей нужно было снять с Нан мерку на новые переднички. Дети дождались, когда она вступила в комнату, а потом набросились на нее, сообщили про новое правило и потребовали рассказа. Миссис Джо сильно позабавила эта новая ловушка, но она сразу же согласилась, потому что звук счастливых голосов, который довольно давно уже доносился до нее через прихожую, вызвал у нее желание присоединиться, а кроме того, с ними она могла ненадолго отрешиться от тревожных мыслей про сестру Мег.

– И что? Я первая мышка, которую вы изловили, котики в сапогах? – спросила она, когда ее отвели в кресло, угостили лакомствами, а вокруг образовался кружок из любознательных слушателей.

Ей поведали про Сайласа и его рассказ, а миссис Джо хлопнула себя ладонью по лбу, потому что ничего не могла придумать – ведь новую историю от нее потребовали совершенно внезапно.

– О чем же мне вам рассказать? – гадала она.

– Про мальчиков, – ответили ей дружно.

– И чтобы там был праздник, – добавила Дейзи.

– И что-нибудь вкусное, – добавил Тюфяк.

– А, я вспомнила одну историю, которую много лет назад написала замечательная старушка. Мне она очень нравилась, полагаю, понравится и вам, потому что там есть и про мальчиков, и про вкусное.

– А как она называется? – осведомился Деми.

– «Мальчик, которого подозревали».

Нат поднял глаза от орехов, которые перебирал, и миссис Джо улыбнулась ему, прочитав его мысли.

– У мисс Крейн была школа для мальчиков в тихом городке, очень хорошая, старомодная школа. В доме у нее жили шестеро мальчиков, а еще четверо или пятеро приходили из города. Среди живших в школе был некий Льюис Уайт. Не то чтобы Льюис был плохим мальчиком, скорее застенчивым, и время от времени ему случалось солгать. Однажды соседка прислала мисс Крейн корзину крыжовника. Всем поесть там не хватило бы, поэтому добрая мисс Крейн, любившая радовать своих учеников, испекла дюжину вкусных пирожков с крыжовником.

– Вот бы попробовать пирожки с крыжовником! Интересно, они у нее были такие же, как мои пирожки с малиной? – поинтересовалась Дейзи, у которой в последнее время вновь проснулся интерес к готовке.

– Тш-ш, – шикнул на нее Нат, засовывая ей в рот кукурузу, потому что рассказ его сильно заинтересовал, да и начало понравилось.

– Испекла мисс Крейн пирожки, и поставила их в лучший ящик в буфете, и никому про них ни гугу – хотела сделать мальчикам сюрприз к чаю. Пришло время, все сели за стол, она пошла за пирожками, но вернулась опечаленная. Как вы думаете, что произошло?

– Их кто-то стащил! – выкрикнул Нед.

– Вот и нет, пирожки стояли на месте, только кто-то вытащил из них всю начинку: приподнял верхнюю корочку, а потом положил на место, выскоблив весь крыжовник.

– Вот злодей! – И Нан посмотрела на Томми, как бы говоря, что и он поступил бы так же.

– Тогда мисс Крейн рассказала мальчикам, как хотела их порадовать, показала несчастные изуродованные пирожки, а мальчики очень расстроились и опечалились и все как один заявили, что ничего об этом не знают. «Наверное, это крысы», – сказал Льюис, который громче других кричал, что впервые про эти пирожки слышит. «Нет, крысы сгрызли бы корочку, они не стали бы ее приподнимать и выколупывать ягоды. Тут поработали руки», – ответила мисс Крейн, которую больше всего тревожило не загубленное угощение, а то, что кто-то солгал. Поужинали они и легли спать, но ночью мисс Крейн вдруг услышала стоны, пошла разбираться – оказалось, что у Льюиса разболелся живот. Похоже, он съел что-то не то, и было ему так плохо, что мисс Крейн очень встревожилась и хотела уже послать за доктором, но тут Льюис простонал: «Крыжовник! Это я его съел и хочу сознаться, прежде чем умру» – мысль о приходе доктора очень его напугала. «Ну раз так, я тебе дам слабительного, и скоро все будет в порядке», – сказала мисс Крейн. Льюису выдали щедрую дозу, и к утру он поправился. «Пожалуйста, не говорите другим! Они будут надо мной смеяться!» – молил несчастный больной. Добрая мисс Крейн согласилась, но девочка Салли все разболтала, и бедному Льюису долго не было покоя. Друзья прозвали его Крыжовником и постоянно спрашивали, почем у него пирожки.

– Так ему и надо, – рассудил Эмиль.

– Тайное всегда становится явным, – наставительно добавил Деми.

– А вот и нет, – пробормотал Джек, который старательно переворачивал яблоки, чтобы сидеть к остальным спиной и не показывать, как он покраснел.

– И все? – спросил Дан.

– Нет, это только начало. А продолжение еще интереснее. Через несколько дней в школу зашел торговец-разносчик, показал мальчикам свой товар. Некоторые купили расчески, губные гармошки и прочие мелочи. А среди ножиков оказался один перочинный, с белой ручкой, Льюису очень такой хотелось, вот только все свои карманные деньги он уже потратил, а давать ему в долг никто не соглашался. Он подержал ножик в руке, восхищаясь и горюя, а разносчик уже сложил свои вещи, пришлось ножик вернуть, разносчик же двинулся дальше. Но на следующий день разносчик вернулся и объявил, что у него пропал тот самый ножик, – возможно, он случайно оставил его у мисс Крейн. Ножик был отличный, с жемчужной рукоятью, вещь дорогая. Его искали повсюду, все мальчики объявили, что ничего не знают. «Последним его держал этот юный джентльмен, и он ему, похоже, очень понравился. Вы уверены, что положили его на место?» – обратился разносчик к Льюису, который очень переживал из-за этой потери и раз за разом повторял, что точно вернул ножик на место. Однако его слова не помогли – все были совершенно уверены, что взял ножик именно он, и после бурной сцены мисс Крейн заплатила за пропавшую вещь – после чего разносчик, ворча, удалился.

– А нож был у Льюиса? – воскликнул взволнованный Нат.

– Скоро узнаешь. Бедняге Льюису пришлось вынести еще одно испытание, потому что мальчики то и дело говорили: «Эй, Крыжовник, одолжи мне ножик с жемчужной рукояткой», и другие подобные вещи, в результате Льюиса так задразнили, что он стал проситься домой. Мисс Крейн пыталась утихомирить других мальчиков, но получалось это плохо: они постоянно подшучивали над ним, а сидеть с ними все время у нее не было возможности. Это одна из самых сложных вещей в обучении мальчиков: хотя они, как говорится, лежачего не бьют, но способны измучить его мелкими пакостями, против которых даже самая жестокая драка – сущая ерунда.

– Я это знаю, – подтвердил Дан.

– И я тоже, – тихо откликнулся Нат.

Джек ничего не сказал, но в душе был согласен: он знал, что старшие мальчики его недолюбливают и предпочитают с ним не водиться.

– Расскажите еще про бедняжку Льюиса, тетя Джо. Я уверена, что он не брал ножичка, но хочу убедиться, – попросила сильно разволновавшаяся Дейзи.

– Неделя шла за неделей, а ничего так и не прояснилось. Мальчики избегали Льюиса, а он, бедняга, был едва живой от переживаний, которые сам же на себя и накликал. Он дал себе слово никогда больше не лгать и так старался, что мисс Крейн пожалела его, стала ему помогать и в итоге полностью уверилась, что он не брал ножичка. А через два месяца после первого визита разносчик зашел к ним снова и первым делом сказал: «Такое дело, мадам, я в результате нашел тот ножик. Он завалился за подкладку моего саквояжа, и нащупал я его, только когда складывал новый товар. Вот и решил зайти и все вам сказать – вы же за него заплатили, может, решите взять, вот он».

Все мальчики собрались вокруг – им после этих слов стало очень стыдно, и они с такой искренностью просили у Льюиса прощения, что он не смог их не простить. Мисс Крейн подарила ему ножик, и он хранил его долгие годы как напоминание о проступке, навлекшем на него столько бед.

– Мне вот интересно, почему как съешь что-то тайком, тебе потом плохо, а когда ешь за столом – нет, – задумчиво заметил Тюфяк.

– Наверное, совесть влияет на пищеварение, – ответила с улыбкой миссис Джо.

– Это он про огурцы думает, – вставил Нед, после чего все захихикали, очень уж забавной была эта недавняя история.

Тюфяк тайком съел два больших огурца, у него разболелся живот, о чем он поведал Неду с просьбой что-нибудь сделать. Нед по доброте душевной порекомендовал горчичный пластырь и приложить к ногам горячую плойку, вот только по ходу дела перепутал, пластырь приклеил к ногам, а плойку положил на живот – потом бедолагу Тюфячка обнаружили в сарае с обожженными пятками и в подгоревшей курточке.

– А расскажите еще одну такую же интересную историю, – попросил Нат, когда унялся смех.

Миссис Джо не успела отказать этим ненасытным Оливерам Твистам[330] – вошел Роб, волоча за собой свое одеяльце. Умильно глядя на мамочку – извечную свою тихую гавань, – он произнес:

– Я услышал сильный шум, решил, что случилось что-то страшное, и пришел посмотреть.

– Ты, дурашка, подумал, что я про тебя забыла? – поинтересовалась его мама, пытаясь принять строгий вид.

– Нет. Я просто подумал, тебе будет не так страшно, если я тоже приду, – отозвался мужественный малыш.

– Мне будет еще лучше, если ты ляжешь в кровать, так что марш туда, Робин.

– Каждый, кто сюда входит, должен рассказать историю, а ты не умеешь, так что беги скорее, – заметил Эмиль.

– А вот и умею! Я часто рассказываю Тедди про медведей, и про луну, и про мушек, которые разговаривают, когда жужжат, – возразил Роб, решивший остаться любой ценой.

– Ну, тогда рассказывай, а потом – спать, – сказал Дан, изготовившись вскинуть его на плечо и унести.

– И расскажу. Дайте только подумать. – Роб забрался к маме на колени, а она прижала его к себе, заметив:

– Это у нас семейный порок такой – вылезать из постели не ко времени. Деми так тоже делал, да и я по ночам постоянно вскакивала. Мег все казалось, что в доме пожар, она отправляла меня вниз посмотреть, а я оставалась там и развлекалась – что собираешься сделать и ты, нехороший сын.

– Придумал, – сообщил Роб, ничуть не смутившись, – очень ему хотелось завоевать право остаться в этом дивном кругу.

Все смотрели и слушали, тщательно скрывая улыбки, а Роб, выпрямившись у мамы на коленях и завернувшись в цветастое одеяльце, поведал им следующую краткую, но трагическую историю, причем с серьезностью, от которой она показалась только смешнее:

– У одной тети было миллион детей и один милый маленький мальчик. Она пошла к нему и сказала: «Нельзя выходить во двор!» А ему хотелось, он упал в колодец и утонул до смерти.

– И все? – спросил Франц, потому что Роб явно выдохся после столь многословного выступления.

– Нет, это только начало. – И Роб нахмурил пушистые бровки в надежде, что к нему придет новое вдохновение.

– И что сделала тетя, узнав, что он упал в колодец? – спросила его мама, пытаясь помочь.

– Она вытащила его в ведре, завернула в газету и положила на полку – высушить на семена.

Этот неожиданный финал вызвал громкий взрыв хохота, а миссис Джо погладила кудрявую головку и торжественно произнесла:

– Сынок, ты унаследовал от мамы дар рассказчика. И покроешь себя славой на этом поприще.

– Так теперь мне можно остаться? Правда я хорошо рассказал? – воскликнул Роб, воодушевленный своим громким успехом.

– Останешься, пока не съешь вот эти двенадцать зернышек кукурузы, – рассудила его мама, ожидая, что они исчезнут за одну секунду.

Но Роб был юношей сообразительным и обхитрил маму: зернышки он ел очень медленно, а главное, наслаждался каждой минутой.

– Раз уж вы его ждете, может, расскажете нам еще что-нибудь? – попросил Деми, которому не хотелось, чтобы время проходило зря.

– Нечего мне рассказать, вот разве что про дрова, – сказала миссис Джо, подсчитав, что у Роба осталось еще семь зернышек.

– А там про мальчика есть?

– Там все про мальчика.

– И это настоящая история? – спросил Деми.

– От начала и до конца.

– Вот здорово! Расскажите, пожалуйста.

– Джеймс Сноу жил со своей мамой в маленьком домике в штате Нью-Гемпшир. Были они бедны, Джеймсу приходилось работать, чтобы помочь маме, но он очень любил читать, а работу ненавидел – ему хотелось целыми днями сидеть и учиться.

– Ничего себе! А вот я терпеть не могу книги, зато люблю работать, – заметил Дан, которому с первых слов не понравился Джеймс.

– Ну, как известно, все люди разные. В мире нужны и работники, и ученые, и всем есть место. Вот только мне кажется, что рабочим не мешает учиться, а ученым – уметь при случае поработать, – ответила миссис Джо, многозначительно переводя взгляд с Дана на Деми.

– Уж я-то работаю. – И Деми гордо продемонстрировал три мозоли на своей детской ладошке.

– А уж я-то учусь, – добавил Дан, с тоской кивнув на доску, исписанную аккуратными столбиками цифр.

– Я вам сейчас расскажу, как поступал Джеймс. Он не хотел быть эгоистичным, но мама им очень гордилась и позволяла поступать, как ему захочется, а сама много трудилась, чтобы у него были книги и время для чтения. Пришла осень, Джеймс захотел пойти в школу, отправился он к священнику – спросить, не поможет ли тот ему купить приличную одежду и книги. До священника уже доходили слухи, что Джеймс – лентяй, так что помогать ему он не хотел, подумав, что мальчик, который совсем не заботится о своей маме и заставляет ее работать на него, ничего в школе не добьется. Однако добрый священник изменил свое мнение, увидев, как Джеймс тянется к знаниям, и поэтому – а он был большим чудаком – он решил испытать мальчика и сделал ему такое предложение:

– Дам я тебе одежду и книги, Джеймс, но при одном условии.

– Каком именно, сэр? – спросил мальчик, мгновенно просветлев.

– Если ты всю зиму будешь приносить маме дрова, причем сам. Не справишься – и конец учебе.

Джеймс рассмеялся в ответ на эту странную просьбу и тут же дал свое согласие, подумав – чего же в этом трудного.

Начались занятия, в первое время он прекрасно справлялся с дровами, ибо стояла осень, хвороста и валежника кругом было очень много. Утром и вечером он бегал, наполнял корзинку, щипал лучину для печурки, где готовили еду, а поскольку мама его все расходовала очень экономно, задача была несложная. Однако в ноябре ударили морозы, дни стали пасмурными и холодными, дрова расходовались быстро. Мама купила целый воз на свои деньги, но он стремительно таял и почти закончился еще до того, как Джеймс вспомнил про свое поручение. Миссис Сноу была женщиной слабой, хромала из-за ревматизма, работать, как раньше, она уже не могла, так что Джеймсу пришлось отложить книги и задуматься, как быть дальше.

Дело было серьезное, потому что учеба давалась ему легко и учиться было так интересно, что он и отрывался-то, только чтобы поесть и поспать. Однако он твердо знал, что священник сдержит свое слово, и вот, вопреки собственной воле, отправился он в свободные часы зарабатывать деньги, чтобы в доме не переводились дрова. Зарабатывал он по-всякому: бегал по поручениям, обихаживал соседскую корову, помогал старому церковному служке подметать и топить церковь по воскресеньям – этого хватало, чтобы прикупать понемногу дров. Но работа была тяжелой, дни короткими, зима выдалась студеная, и драгоценное время стремительно улетало. Книжки же так манили Джеймса, что не хотелось от них отрываться. При этом ему казалось, что скучные хозяйственные дела никогда не закончатся.

Священник исподтишка наблюдал за мальчиком и, видя его старательность, помогал, не говоря ни слова. Священник часто встречал Джеймса, когда тот вез дрова на санях из леса, где их рубили взрослые мужчины; шагая рядом с медлительными быками, Джеймс читал книжку – ему не хотелось терять ни минуты. «Такому мальчику стоит помогать, этот урок пойдет ему на пользу, и, когда он его усвоит, я задам ему следующий, полегче», – думал священник, и вот в канун Рождества к порогу маленького домика незаметно подвезли целую подводу дров, а с ней – новенькую пилу и листок бумаги, где значилось: «Господь помогает тем, кто помогает себе».

Бедняга Джеймс ничего такого не ждал, но, проснувшись морозным рождественским утром, обнаружил у постели теплые варежки – их своими больными искривленными пальцами связала его мама. Ему очень понравился подарок, но еще дороже оказался ее поцелуй и ласковый взгляд, с которым она назвала его хорошим сыночком. Пытаясь согреть маму, он согрел и собственное сердце, ибо приносил в дом не только дрова, но и на совесть сделанные добрые дела. Теперь он это понял, почувствовал, что есть нечто еще лучше книг, что нужно усваивать уроки, которые преподает Господь, а не только те, которые преподают учителя.

Увидев перед дверью целую груду дубовых и сосновых поленьев и прочитав короткую записку, Джеймс понял, от кого этот подарок, и ему стал ясен замысел священника. Поблагодарив его, мальчик с жаром взялся за работу. Другие ребята в тот день играли, а Джеймс пилил бревна, и я уверена, что во всем городе не было ни одного мальчика счастливее: надев новые варежки, он свистел соловьем, заготавливая дрова для своей мамы.

– Вот здорово! – воскликнул Дан, которому простые жизненные истории нравились больше самых изысканных сказок. – Вот этот мальчик мне очень понравился.

– А я могу напилить тебе дров, тетя Джо! – вызвался Деми, поскольку тетин рассказ намекнул ему на новый способ заработать денег для мамы.

– Расскажите про плохого мальчика. Я такие истории больше люблю, – попросила Нан.

– Лучше расскажите про непослушную вредину, – вставил Томми, которому Нан своей выходкой испортила вечер. В результате яблоко показалось ему горьким, кукуруза – жесткой, орехи – твердыми, а при виде Неда и Нан, сидевших на одной скамейке, жизнь и вовсе сделалась в тягость.

Но больше миссис Джо ничего не рассказала, потому что, взглянув на Роба, обнаружила, что тот крепко спит, зажав последнее кукурузное зернышко в пухлом кулачке. Укутав сына в одеяльце, мама унесла его прочь и уложила в постельку, зная, что больше он не подскочит.

– Ну, поглядим, кто зайдет следующим, – сказал Эмиль, на всякий случай приоткрывая дверь.

Мимо прошла Мэри-Энн, ее окликнули, однако Сайлас успел ее предупредить, так что она только рассмеялась и поспешила прочь, сколько ее ни заманивали. Но вот дверь открылась, и в прихожей послышался громкий голос:

Ich weiss nicht was soll es bedeuten[331]

Dass ich so traurig bin[332].

– Это дядя Фриц. Давайте громко смеяться, тогда он обязательно зайдет, – предложил Эмиль.

Воспоследовал оглушительный раскат хохота, и дядя Фриц тут же заглянул в комнату с вопросом:

– И чего смешного, друзья мои?

– Попался! Попался! Теперь не уйдете, пока не расскажете нам историю! – закричали мальчики, захлопывая дверь.

– Ага! Так вот чего тут смешного! Ну ладно, я и не хотел уходить, очень уж у вас хорошо, а раз попался – буду рассказывать.

После чего дядя Фриц сел и начал:

– Давным-давно твой дедушка, Деми, поехал читать проповедь в большом городе, в надежде найти денег для сиротского дома, который собирались открыть хорошие люди. Проповедь прошла успешно, он положил в карман приличную сумму и очень этому радовался. Поехал он в фаэтоне[333] в следующий город и ближе к вечеру оказался в безлюдном месте. Дедушка только успел подумать, что это самое подходящее место для грабителей, как из леса вышел какой-то человек злобного вида и медленно двинулся вперед, пока не поравнялся с каретой. Дедушка переживал из-за денег и в первый момент подумал было развернуться и ускакать. Вот только лошадь его притомилась, да и не хотелось подозревать человека попусту, поэтому дедушка продолжил путь, а когда оказался рядом и увидел, каким бедным, больным и оборванным выглядит незнакомец, он почувствовал укор совести, остановился и доброжелательно произнес: «Друг мой, вы, похоже, устали. Позвольте вас подвезти». Незнакомец, судя по всему, удивился, немного подумал, но потом сел в фаэтон. Говорить ему, по всей видимости, не хотелось, дедушка же беседовал с ним в обычном своем мудром и бодром тоне – какой тяжелый выдался год, как нелегко приходится беднякам, как трудно иногда сводить концы с концами. Незнакомец постепенно оттаял и, проникнувшись этой доброжелательной болтовней, рассказал о себе. Он долго болел, не мог работать, у него дети, он в отчаянии. Дедушка проникся к нему такой жалостью, что забыл свои страхи, спросил, как незнакомца зовут, пообещал поискать ему работу в соседнем городе – у него там есть друзья. Чтобы достать бумагу и карандаш и записать адрес, дедушка вытащил плотно набитый бумажник – и незнакомец тут же впился в него глазами. Тут дедушка вспомнил, что там внутри, и испугался за свои деньги, однако лишь негромко произнес:

– Да, тут кое-какие деньги для бедных сирот. Будь у меня собственные, я бы с вами с удовольствием поделился. Я небогат, но знаю, каково приходится беднякам. Вот, это мои собственные пять долларов, возьмите для своих детей.

Суровый голодный взгляд незнакомца исполнился благодарности, и он принял от всего сердца скромный дар, никак не затронувший интересы сирот. Они ехали вдвоем до города, а там незнакомец попросил его высадить. Дедушка пожал ему руку и хотел уже было двинуться дальше, но тут незнакомец произнес, будто не мог держать это в себе: «Когда мы встретились, я был в полном отчаянии и собирался вас ограбить, но меня остановила ваша доброта. Благослови вас Бог, сэр, за то, что удержали меня от такого поступка!»

– А дедушка с ним еще встречался? – тут же поинтересовалась Дейзи.

– Нет, но он был твердо убежден, что человек этот нашел работу и никого больше никогда не грабил.

– Удивительно ваш дедушка с ним поступил. Я бы просто сшиб его с ног, – заметил Дан.

– Доброта действеннее силы. Можешь сам это проверить, – ответил, вставая, мистер Баэр.

– Расскажите что-нибудь еще! – взмолилась Дейзи.

– Да, вы просто обязаны, ведь тетя Джо рассказала, – добавил Деми.

– Раз так, я точно не буду, приберегу остальные рассказы на потом. Слишком много историй так же вредно, как слишком много конфет. Я заработал свободу, а потому пойду.

И мистер Баэр пустился наутек, а все его воспитанники вдогонку. Он, впрочем, получил фору и успел укрыться в своем кабинете, мальчики же с гомоном помчались обратно.

Пробежка так их взбудоражила, что вернуться к спокойным занятиям не удалось – воспоследовала оживленная игра в жмурки, по ходу которой Томми доказал, что усвоил нравственный урок последней истории, потому что, поймав Нан, прошептал ей на ухо:

– Прости, что обозвал тебя врединой.

Нан решила не уступать ему в великодушии, и, когда они стали играть в «Пуговочка, пуговочка, у кого тут пуговочка»[334] и ей выпало водить, она сказала: «Держи покрепче то, что дам» – и так дружелюбно улыбнулась Томми, что он не удивился, когда в руке у него вместо пуговицы оказалось колечко из конского волоса. В тот момент он лишь улыбнулся в ответ, но перед сном предложил Нан откусить самый лучший кусок от последнего яблока. Заметив свое колечко на его пухлом пальчике, Нан милостиво приняла предложение, то есть мир был восстановлен. Оба стыдились временного охлаждения, зато нашли в себе смелость сказать: «Прости, это моя вина», и детская их дружба не пострадала, а домик на иве простоял еще долго – прелестным воздушным замком.

Глава двадцать первая. День благодарения

В Пламфилде этот ежегодный праздник справляли в добром старомодном духе, и помешать этому ничто было не в силах. Девочки за несколько дней начинали помогать Асе и миссис Джо в кладовой и на кухне – они пекли пироги и пудинги, перебирали фрукты, протирали тарелки, чувствуя себя очень взрослыми и востребованными. Мальчики маячили на закраинах запретного пространства, принюхиваясь к соблазнительным запахам, подглядывая за загадочными действиями и время от времени получая дозволение отведать то или иное лакомство в процессе его приготовления.

Впрочем, в этом году, похоже, готовилось нечто совершенно исключительное, потому что девочки хлопотали не только на первом этаже, но и на втором, а мальчики – в классе и в сарае, так что во всем доме не стихала веселая суматоха. Все выискивали старые ленты и канитель, резали и клеили золотую фольгу, а Франц и миссис Джо в огромных количествах волокли куда-то солому, холстину, фланель и крупные черные бусины. Нед у себя в мастерской стучал молотком по каким-то странным машинам, Деми и Томми бродили по дому, что-то бормоча себе под нос, будто заучивая. Из комнаты Эмиля время от времени доносился страшный грохот, а из детской – взрывы хохота, когда туда посылали за Робом и Тедди, а потом они на много часов скрывались из глаз. Сильнее прочего мистера Баэра озадачивал вопрос, что такое случилось с большой тыквой Роба. Ее торжественно принесли на кухню, и через некоторое время там появилась дюжина пирожков с золотистой начинкой. На это хватило бы примерно четверти великанского овоща – куда же подевалось остальное? Исчезло без следа, однако Роб, похоже, не переживал, а когда про тыкву вспоминали, он ухмылялся и говорил папе:

– Подожди, увидишь.

Дело в том, что суть всей затеи состояла в том, чтобы устроить папе Баэру сюрприз, а для этого нужно было хранить все от него в тайне.

Папа Баэр послушно держал глаза, уши и рот на замке, ходил по дому, стараясь не замечать даже самого очевидного, не вслушиваться в звуки, из которых многое становилось ясно, и не вдумываться в суть совершенно прозрачных тайн. Он, как всякий немец, любил такие нехитрые домашние празднества и всячески их поощрял, ведь с ними жизнь в доме делалась настолько интересной, что у мальчиков не возникало искушения искать удовольствий в другом месте.

И вот наконец долгожданный день настал, и мальчики отправились на прогулку, чтобы нагулять к ужину добрый аппетит – как будто они в этом нуждались! Девочки остались дома – помочь накрыть на стол и добавить последние штрихи к разнообразным затеям, которые так сильно будоражили их юные души. Класс заперли еще накануне вечером, и мистеру Баэру строго-настрого запретили туда входить: если попробует – его поколотит Тедди, который стерег дверь не хуже маленького дракончика, хотя ему и не терпелось все выболтать, так что одно лишь героическое самопожертвование его папы, который попросту пропускал все мимо ушей, и позволило сохранить великую тайну.

– Все готово, и вышло совершенно замечательно! – воскликнула Нан, наконец выскочив из классной с победоносным видом.

– Сама-знаешь-что в полном порядке, а Сайлас знает, что должен делать, – добавила Дейзи, подпрыгивая на радостях – она явно в чем-то преуспела.

– Ох уж и хороши они все, особливо мелкие зверушки, – высказался Сайлас, с которым поделились всеми тайнами. Он ушел, смеясь, как взрослый ребенок.

– Возвращаются! Я слышу, как Эмиль кричит: «Прочь с дороги, сухопутные крысы!» – так что побежали одеваться! – крикнула Нан, и они со всех ног бросились к себе в комнату.

Мальчики явились с прогулки, нагуляв такой аппетит, что крупный индюк наверняка задрожал бы, вот только для него все страхи уже были позади. Они тоже отправились переодеваться. В течение получаса все мылись, причесывались и принаряжались с таким рвением, что порадовали бы всякую любительницу порядка. Когда прозвонил колокольчик, мальчишки с намытыми лицами и блестящими волосами, в чистых воротничках и парадных курточках гуськом проследовали в столовую, где во главе стола восседала миссис Джо в черном шелковом платье, с букетиком любимых белых хризантем на груди – «ужас какая нарядная», как выразились ее воспитанники, когда она встала. Дейзи и Нан в своих новеньких зимних платьях, с яркими поясками и лентами в волосах выглядели как две свежие клумбочки. Тедди был великолепен в алой шерстяной блузе и лучших ботиночках на пуговицах, которые занимали и отвлекали его так же сильно, как мистера Тутса некогда отвлекали его манжеты[335].

Посмотрев друг на друга с противоположных концов длинного стола – он с обеих сторон был обрамлен счастливыми личиками, – мистер и миссис Баэр ощутили собственное благодарение, не обменявшись при этом ни словом, ибо одно сердце сказало другому: «Труды наши не пропали втуне, возблагодарим за это судьбу и станем продолжать».

Ножи и вилки стучали так громко, что в первые минуты трудно было вести разговор, а Мэри-Энн – прическа ее была украшена изумительным розовым бантом – так и порхала вокруг, раздавая тарелки и разливая мясной соус. Едва ли не каждый внес свой вклад в пиршество, поэтому для едоков оно оказалось особенно значимым – они заполняли паузы рассказами о плодах своей работы.

– Отменный картофель, лучшего не видывал, – заметил Джек, получив четвертый крупный клубень.

– А в начинке для индейки мои травы, поэтому она такая вкусная, – сообщила Нан, с удовольствием отправляя в рот большую ложку.

– А у меня утки удивительные. Ася говорит – никогда таких жирных не готовила, – добавил Томми.

– А у нас отличная морковь, правда? А когда зимнюю выкопаем, она еще лучше будет, – вставил Дик, и Долли согласно замычал, не отрываясь от косточки, которую обгладывал.

– А я помог делать пирожки с моей тыквой! – возвестил Робби и засмеялся было, но тут же осекся и уткнулся в кружку.

– Я собирал яблоки, из которых сделан сидр, – поведал Деми.

– Я набрал клюквы для соуса! – воскликнул Нат.

– А я – орехов, – добавил Дан.

Свой вклад описали и остальные.

– А кто придумал День благодарения? – поинтересовался Роб: с недавних пор он носил курточку и брюки[336] и, как всякий взрослый мужчина, проявлял интерес к государственному устройству своей страны.

– Поглядим, кто сможет ответить на этот вопрос. – И мистер Баэр кивнул лучшим своим ученикам по истории.

– Я знаю, – ответил Деми. – Переселенцы.

– А зачем? – выпалил Роб, не дожидаясь объяснений, кто такие переселенцы.

– Забыл, – стушевался Деми.

– Кажется, потому, что они сначала голодали, а потом случился хороший урожай и они сказали: «Благодарим Бога за это» – и назвали один из дней Днем благодарения, – сказал Дан, которому нравилась эта история про мужественных людей, принявших благородные страдания за свою веру.

– Отлично! А я-то думал, ты силен только в естественной истории. – И мистер Баэр постучал по столу, как бы аплодируя своему воспитаннику.

Дан так и засиял, а миссис Джо спросила у сына:

– Теперь ты понял, Робби?

– Нет, не понял. Я думал, косисенцы – это такие пауки с длинными ногами, я их у Деми в книжке видел.

– Он переселенцев с пауком косисено перепутал. Вот ведь дурашка! – Деми откинулся на спинку стула и захохотал.

– Не смейся над ним, лучше расскажи, что знаешь, – остановила его миссис Баэр, утешая Роба новой порцией клюквенного соуса, ибо все сидевшие за столом улыбнулись его ошибке.

– Ладно, расскажу.

После паузы, потребовавшейся, чтобы собраться с мыслями, Деми следующим образом описал отцов-основателей – полагаю, даже эти суровые джентльмены не удержались бы от улыбки, услышав его рассказ:

– Понимаешь ли, Робби, были в Англии люди, которым не нравился король и всякое другое, поэтому они сели на корабли и приплыли в нашу страну. А здесь было полно индейцев, медведей и диких зверей, они стали строить форты и жить там, и было им совершенно ужасно.

– Медведям? – заинтересованно уточнил Робби.

– Нет, переселенцам, потому что на них все время нападали индейцы. И еды у них было мало, а в церковь они ходили с ружьями, и очень многие умерли. Они вытащили корабли на скалу, называется она Плимутский камень, тетя Джо ее видела и даже трогала. Переселенцы убили всех индейцев и разбогатели, а еще они вешали ведьм и были очень добродетельными, на этих кораблях приплыли самые древние прапрапрадедушки. Один корабль назывался «Мэйфлауэр», и они придумали День благодарения, а теперь мы всегда его празднуем, и мне это очень нравится. Можно мне еще индейки?

– Полагаю, Деми станет историком, он так связно и внятно излагает события. – И дядя Фриц одними глазами улыбнулся тете Джо, которая положила потомку переселенцев на тарелку третью порцию индейки.

– А я думал, что в День благодарения можно есть сколько хочешь. Но Франц говорит, что даже и тогда нельзя. – Вид у Тюфяка был такой, будто ему только что сообщили что-то очень неприятное.

– Франц прав, так что не забывай пользоваться ножом и вилкой и проявляй умеренность, иначе не сможешь поучаствовать в сюрпризе, – предупредила его миссис Джо.

– Ладно, постараюсь. Но все едят вволю, а мне есть нравится больше, чем проявлять умеренность, – заявил Тюфяк, уже усвоивший распространенное убеждение, что в День благодарения нужно набить живот едва ли не до апоплексического удара – и ничего тебе не будет, кроме легкого несварения или мигрени.

– Ладно, «переселенцы» мои, поиграйте тихонько до чая: вечер предстоит интересный, – сказала миссис Джо, когда после долгого застолья все поднялись, закончив тем, что выпили сидра за здоровье каждого.

– Поедем-ка мы все вместе прокатимся, так хорошо на улице. А ты отдохни, дорогая, иначе к вечеру совсем притомишься, – предложил мистер Баэр. И, стремительно натянув пальтишки и шляпы, мальчики набились в большой экипаж и отправились на долгую веселую прогулку, оставив миссис Джо спокойно передохнуть и доделать всякие мелкие дела.

После раннего и легкого чая все опять причесывали волосы и мыли руки. После этого началось томительное ожидание гостей. Ожидались одни лишь родственники, ибо такие домашние празднества считались делами сугубо семейными, и никаким печалям не позволялось их омрачить. Прибыли все: мистер и миссис Марч, тетя Мег, милая и прекрасная, несмотря на траурное платье и вдовий капор, обрамлявший кроткое лицо, дядя Тедди и тетя Эми, а с ними принцесса – она казалась волшебнее обычного в небесно-голубом платьице. Бесс привезла букет оранжерейных цветов, которые раздала мальчикам на бутоньерки, после чего они почувствовали себя особенно празднично и элегантно. Появился и один незнакомец, которого дядя Тедди подвел к Баэрам со следующими словами:

– Это мистер Хайд. Он справлялся насчет Дана, вот я и решил его привезти, пусть посмотрит, насколько мальчик стал лучше.

Баэры приветливо поздоровались с гостем – ради Дана; им было приятно, что мальчика не забыли. Впрочем, после первых же минут разговора мистер Хайд понравился им сам по себе – он оказался очень открытым, простым и интересным человеком. Приятно было видеть, какой радостью осветилось лицо Дана, едва он увидел своего друга. Еще приятнее были удивление и удовлетворение мистера Хайда при виде того, какие благоприятные перемены произошли во внешности и поведении его знакомца, а самым приятным было смотреть, как эти двое сидят за беседой в уголочке, забыв про разницу в возрасте, образовании и положении в обществе, ибо их объединяет интерес к одному предмету: мальчик и мужчина сопоставляли свои записи и делились впечатлениями о лете.

– Скоро нужно начинать спектакль, иначе актеры уснут, – заметила миссис Джо, когда отзвучали все приветствия.

Все перебрались в класс и расселись перед занавесом из двух покрывал. Дети уже куда-то исчезли, однако сдавленные смешки и потешные возгласы, доносившиеся из-за занавесок, позволяли понять куда. Представление началось с гимнастического номера, которым руководил Франц. Шестеро старших мальчиков в синих штанишках и красных рубашках забавно демонстрировали свою силу с гантелями, булавами и гирями, попадая в ритм музыки, которую исполняла сидевшая за кулисами миссис Джо. Дан так разошелся, что едва не раскидал своих партнеров, а гимнастический коврик его едва не улетел в зрительный зал – так его возбудило присутствие мистера Хайда и горячее желание не подвести своих учителей.

– Славный парнишка, и сильный. Через год-другой я собираюсь в Южную Америку, так и подмывает попросить у вас ссудить мне его, мистер Баэр, – произнес мистер Хайд, сильнее прежнего заинтересовавшийся Даном после того, какие услышал о нем новости.

– Отдам вам его с радостью, хотя мы и будем скучать по нашему юному Геркулесу. Ему путешествие явно пойдет на пользу, и я уверен, что он станет вам верным помощником.

Дан расслышал и вопрос, и ответ, и сердце его так и подскочило от радости при мысли о том, что он поедет в незнакомую страну с мистером Хайдом, и одновременно переполнилось благодарностью за доброжелательный отзыв, ставший наградой за то, что он старался быть именно таким, каким хотели его видеть друзья.

После гимнастики Деми и Томми продекламировали на два голоса детский стишок «Если заплатишь – кобылка пойдет[337]». Деми справился неплохо, а Томми и вовсе превзошел себя, потому что, изображая старого фермера, он подражал Сайласу, и зрители разве что на пол не попадали от смеха, а сам Сайлас хохотал так громко, что Асе пришлось похлопать его по спине: оба они стояли в прихожей и тоже наслаждались представлением.

Потом Эмиль, успевший к этому времени отдышаться, спел им, переодевшись в матросский костюм, моряцкую песню, где было много «буйных ветров», «далеких берегов», а припев, который подхватили все хором, звучал так: «Тяни, тяни канат!» Нед сплясал смешной китайский танец – он скакал, как большая лягушка, в своей треугольной шляпе. Поскольку других публичных выступлений в Пламфилде не устраивали, были также показаны примеры быстрого счета, письма и чтения. Джек удивил зрителей тем, с какой скоростью он производил подсчеты на доске. Лучшим в правописании оказался Томми, а Деми прочитал короткую французскую басню, да настолько хорошо, что очаровал даже дядю Тедди.

– А где остальные дети? – заволновались зрители, когда занавес опустился, а малыши так и не появились.

– Сейчас будет сюрприз. Такой замечательный, что мне даже жаль вас за то, что вы о нем не знаете, – сообщил Деми, который подошел к маме, чтобы она его поцеловала, и остался объяснять, что будет происходить дальше.

Тетя Джо куда-то унесла Златовласку, ошарашив ее папу, который, надо сказать, даже превзошел мистера Баэра в изображении изумления, ожидания и нетерпеливого желания узнать «а что же там дальше».

Наконец, после долгого шуршания, постукивания и довольно громких указаний режиссера, занавес под тихую музыку поднялся, и за ним оказалась Бесс, сидевшая на табуретке возле очага из оберточной бумаги. Свет еще не видывал Золушки милее – ее серое платьице было в лохмотьях, башмачки изношены, личико казалось таким милым под шапкой светлых волос, но на нем отражалось такое уныние, что на любящих лицах, обращенных к маленькой актрисе, показались и улыбки, и слезы. Она сидела неподвижно, пока не раздался шепот: «Давай!» – тогда она очень забавно вздохнула и произнесла:

– Ах, фот бы и мне поефать на бал!

Да так естественно, что папа ее громко зааплодировал, а мама воскликнула: «Милочка моя!» Эти неуместные проявления чувств заставили Золушку забыться, она покачала головой, посмотрела в сторону родителей и с укором произнесла:

– Низзя со мной фазгофаривать!

Тут же воцарилось молчание, кто-то трижды стукнул в стенку. Золушка встревожилась, но произнести положенное по роли: «Что это такое?» – не успела, потому что задняя стенка бумажного камина растворилась, точно дверь, и в нее с некоторым трудом протиснулась крестная-фея в остроконечной шляпе. Это была Нан в красном плаще, шапочке и с волшебной палочкой в руке. Решительно ею помахав, она объявила:

– Ты поедешь на бал, душенька.

– Тогда тащи, пусть все уфидят мое красивое пфатьице, – отвечала Золушка, дергая за подол своего рубища.

– Нет-нет, ты другое должна сказать: «Как же я поеду в таких лохмотьях?» – обычным своим голосом объяснила крестная.

– А, да, конефно. – И принцесса произнесла нужную фразу, нимало не смущенная своей забывчивостью.

– Сейчас я превращу твои лохмотья в прекрасное платье, потому что ты хорошая девочка, – сценическим голосом возвестила крестная и, неспешно расстегнув коричневый передник, предъявила скрывавшийся под ним роскошный наряд.

Маленькая принцесса действительно была так хороша, что вскружила бы голову любому маленькому принцу, ибо мама нарядила ее как придворную даму, в розовое платье со шлейфом и атласным чехлом, тут и там украшенное букетами. Крестная водрузила ей на голову корону, утыканную розовыми и белыми перышками, и вручила пару серебряных бумажных туфелек. Принцесса надела их и приподняла юбку, чтобы все видели туфельки, а потом с гордостью произнесла:

– Туфли фустальные. Пафда кфасивые?

Она была так очарована своим нарядом, что ее с трудом удалось убедить вернуться к своей роли и произнести:

– Но, кфёсная, у меня нет кафеты.

– А вот, смотри! – И Нан так размашисто взмахнула палочкой, что едва не сбила корону с головы принцессы.

И тут настал самый торжественный момент. Сперва по полу зазмеилась веревка, она рывком натянулась, когда раздался голос Эмиля: «Крепи канат!» – а Сайлас откликнулся басом: «Эй, аккуратно!» Зазвенел смех, потому что на сцену выехали четыре крупные серые крысы – лапы у них подрагивали, хвосты выглядели странновато, зато головы были хоть куда, и черные бусины на них сияли почти как настоящие глаза. Крысы тащили – вернее, делали вид, что тащат, – великолепную карету, вырезанную из половины гигантской тыквы: она лежала на коляске Тедди, выкрашенной по такому случаю в яркий желтый цвет. На облучке восседал веселый кучер в белом ватном парике, треуголке, алых бриджах и кружевном камзоле – он щелкал длинным бичом и так энергично дергал красные вожжи, что серые скакуны то и дело взвивались на дыбы. Кучером был Тедди, и он столь благожелательно взирал на зрителей, что они наградили его особенно бурными аплодисментами, а дядя Лори произнес:

– Попадись мне такой вот бравый кучер, я бы нанял его, не сходя с места.

Карета остановилась, крестная подсадила принцессу, которая величественно укатила прочь, послав публике воздушный поцелуй: хрустальная туфелька торчала спереди, шлейф подметал пол сзади: дело в том, что, хотя карета и была великолепна, вынуждена сообщить, что ее высочество умещалась в ней с трудом.

Потом последовала сцена на балу: вышли Нан и Дейзи, разодетые как павлины. Нан крайне правдоподобно изображала гордячку-сестру и, летая в танце по дворцовому залу, то и дело давила воображаемых дам. Принц, сидя в одиночестве на своем не слишком надежном троне, взирал на них из-под тяжелой короны, поигрывал мечом и разглядывал розетки на своих башмаках. Когда появилась Золушка, он вскочил и воскликнул приветливо, но не слишком элегантно:

– О боже мой, кто бы это мог быть?

И тут же пригласил юную даму на танец, сестры же нахмурились и повернулись носами к стене.

Придворная пляска, которую исполнили маленькие танцоры, оказалась очень хороша, ибо детские личики были серьезны, костюмы нарядны, а все па так изумительны, что малыши казались фигурками, нарисованными на веере Ватто[338]. Принцессе сильно мешал ее шлейф, а принц Роб несколько раз едва не споткнулся о свой меч. Однако они с честью преодолели все препятствия и закончили танец с чувством и грацией, хотя и совсем вразнобой.

– Урони туфельку, – прошептал голос миссис Джо, потому что принцесса собралась сесть.

– Ой, я забыла! – И, сняв хрустальную туфельку, Золушка аккуратно поставила ее на середину сцены, а потом обратилась к Робу: «Тепефь лови меня!» – и умчалась прочь, принц же подхватил туфельку и послушно затрусил следом.

Третья сцена, как всем известно, состоит в том, что является глашатай и предлагает всем примерить туфельку. Тедди, по-прежнему одетый в костюм кучера, мелодично протрубил в жестяную дудку, и обе гордые сестры попытались натянуть туфельку. Нан настояла на том, чтобы изобразить, как она отхватывает себе большой палец кухонным ножом, и исполнила это так натурально, что глашатай перепугался и попросил ее «не деять себе бойно». Потом позвали Золушку, она явилась в наполовину надетом передничке, легко засунула ногу в туфельку и торжественно объявила:

– Я – финцесса!

Дейзи зарыдала и принялась просить прощения, а вот Нан, которой нравились трагические развязки, решила улучшить сюжет и грохнулась в обморок, в котором и пролежала до самого конца представления. До него оставалось недолго, потому что вбежал принц, упал на колени и с пылом поцеловал руку Златовласки, герольд же протрубил так громко, что зрители едва не оглохли. Занавес опустить не успели, потому что принцесса припустила к папе с криком: «Хофошо я сыгфала?» – а принц с глашатаем устроили поединок на дудке и деревянном мече.

– Замечательно! – высказались все хором, а когда восторги приутихли, вышел Нат со скрипочкой.

– Тихо! Тихо! – закричали дети, и тут же воцарилось молчание, ибо застенчивый вид и призывный взгляд юного музыканта настроили зрителей на благожелательный лад.

Баэры ждали, что Нат сыграет одну из старых, давно им разученных вещей, однако, к их изумлению, зазвучала новая прелестная мелодия, и исполнял Нат ее так нежно и задушевно, что трудно было поверить, что это он. То была одна из тех песен без слов, которые проникают в самое сердце и повествуют о простых и милых радостях и надеждах, успокаивая и ободряя всех, кто внимает незамысловатой мелодии. Тетя Мег опустила голову Деми на плечо, бабушка вытирала глаза, а миссис Джо подняла глаза на мистера Лори и сдавленным шепотом произнесла:

– Это ты сочинил.

– Я хотел, чтобы твой ученик воздал тебе должное и как мог принес благодарность, – ответил Лори, нагнувшись для этого к ней.

Нат поклонился и хотел уходить, но аплодисменты остановили его и заставили играть дальше. Он повиновался с таким счастливым лицом, что смотреть на него было одно удовольствие, ибо старался он изо всех сил: теперь зазвучали веселые старинные мотивы, от которых ноги сами пошли в пляс – никто не усидел на месте.

– Убирайте стулья! – распорядился Эмиль, и через миг их отодвинули к стенам, стариков посадили в безопасные уголки, а дети собрались на сцене.

– Покажите, какие вы воспитанные! – выкрикнул Эмиль, и мальчики подскочили к дамам, взрослым и маленьким, вежливо приглашая их «пойти сплясать», как выражается миляга Дик Свивеллер[339]. Малыши едва не подрались за право танцевать с принцессой, однако она, со свойственными ей добротой и благородством, выбрала Дика и позволила ему с гордостью отвести ее обратно на место. Миссис Джо не позволили отказаться, а Дан испытал невыразимый восторг, когда тетя Эми отказала Францу и предпочла его. Разумеется, Нан танцевала с Томми, а Нат – с Дейзи, что же до дяди Тедди, он пригласил Асю, которой не терпелось «покрутиться-повертеться», – она пришла в восторг от оказанной ей чести. Сайлас и Мэри-Энн тихонько станцевали в прихожей, и в течение получаса в Пламфилде царило бурное веселье.

Завершился праздник парадом всей молодежи – возглавляла процессию карета из тыквы, в которой восседали принцесса и кучер, а влекли ее встрепанные крысы.

Пока дети продолжали резвиться, взрослые сидели в гостиной, наблюдали за юными созданиями и обсуждали их с интересом, свойственным родителям и друзьям.

– О чем ты там думаешь с таким счастливым лицом, сестрица Джо? – поинтересовался Лори, присаживаясь с ней рядом на диван.

– О том, чего добилась за лето, Тедди. Развлекаюсь, воображая себе будущее своих мальчиков, – ответила она и с улыбкой подвинулась, чтобы дать ему место.

– Они, полагаю, станут поэтами, живописцами, государственными деятелями, полководцами или, как минимум, богатыми купцами.

– Нет, я не так самонадеянна, как раньше, с меня будет довольно, если они вырастут честными людьми. Однако должна признаться, для некоторых из них я предчувствую славное будущее. Деми – необыкновенный ребенок, мне кажется, из него вырастет прекрасный, значительный человек в лучшем смысле этого слова. Да и остальные многого добьются, полагаю, особенно двое последних: после сегодняшнего выступления Ната я пришла к выводу, что он – гений.

– Об этом говорить пока рано. Он, безусловно, талантлив, и в чем я не сомневаюсь – он сможет зарабатывать любимым делом. Еще год-другой твоего воспитания – и я заберу его отсюда и направлю во взрослую жизнь.

– Какие замечательные перспективы для бедняжки Ната, который полгода назад появился здесь таким заброшенным и бесприютным. Будущее Дана мне уже ясно. Его скоро призовет к себе мистер Хайд, и я намерена предоставить этому джентльмену отважного и преданного юного спутника. Дан из тех, кто будет служить верой и правдой, если расплачиваться с ним любовью и доверием, и у него достаточно энергии, чтобы самостоятельно выстроить свою жизнь. Да, я очень рада, что мы так преуспели с этими мальчиками, один из которых был очень слаб, а другой – очень испорчен, оба изменились к лучшему самым многообещающим образом.

– Каким волшебством ты этого добилась, Джо?

– Я их просто любила и не скрывала этого. Остальное им дал Фриц.

– Радость ты моя! Судя по твоему виду, «просто любить» порой было тяжкой работой, – заметил Лори, погладив ее худую щеку и глядя на нее с нежным восхищением, с каким не глядел даже в детстве.

– Я увядшая старуха, но при этом очень счастливая, так что не жалей меня, Тедди. – И она с довольным видом оглядела комнату.

– Да, похоже, замысел твой с каждым годом осуществляется все успешнее, – заметил Лори, с подчеркнутым одобрением кивнув в сторону жизнерадостного общества.

– Чего бы ему не осуществиться, если все так меня поддерживают? – ответила миссис Джо, с благодарностью глядя на самого щедрого своего покровителя.

– Это лучшая наша семейная шутка: твоя школа и ее успех. Совсем не такое будущее для тебя намечали, но оно идеально тебе подошло. Прямо озарение какое-то, Джо, – сказал Лори, как всегда уворачиваясь от ее изъявлений благодарности.

– Ага! А поначалу-то ты смеялся, да и сейчас любишь подшутить надо мной и моими озарениями. Разве не ты говорил, что идея воспитывать девочек в одном доме с мальчиками обязательно провалится? А ты посмотри, как все хорошо сложилось. – И она указала на группу счастливых малышей и малышек, которые плясали, пели и болтали, – было ясно, что их связывает крепкая дружба.

– Сдаюсь и, когда Златовласка подрастет, обязательно отправлю ее к тебе. Могут ли быть слова убедительнее?

– Мне будет приятно, если ты доверишь мне свое сокровище. Но уверяю тебя, Тедди, воздействие девочек оказалось крайне благоприятным. Знаю, ты будешь надо мной смеяться – и ладно, я к этому привыкла, так что скажу как есть: одна из любимых моих фантазий – видеть в своей семье отдельный мирок, следить за взрослением моих маленьких мужчин, а в последнее время – и за тем, какое благотворное влияние оказывают на них мои маленькие женщины. Дейзи – существо домашнее, и все они подпадают под чары ее женственного обаяния. Нан непоседлива, энергична, упряма, они восхищаются ее отвагой и всегда дают ей возможность действовать по собственному разумению, зная, что, помимо силы, она наделена и состраданием, и стремлением менять их мирок к лучшему. Твоя Бесс – настоящая леди, от природы утонченная, грациозная и прелестная. Она, сама того не зная, придает им изысканности и занимает место, предназначенное всякой красивой женщине, пользуясь своей ласковой властью, чтобы поднять мужчин над уровнем житейской грубости и удержать там, превратив в джентльменов в самом лучшем, старинном смысле этого слова.

– В этом, Джо, утонченные леди не всегда оказываются первыми. Иногда именно сильная и смелая женщина способна всколыхнуть мальчика и превратить его в мужчину. – И Лори поклонился ей, многозначительно усмехнувшись.

– А вот и нет. Мне представляется, что хрупкая женщина, на которой женился этот самый мальчик, сделала для него куда больше, чем дикарка Нан его юности, а самое главное – мудрая, материнской складки женщина, которая следила за ним, как Дейзи следит за Деми, внесла совершенно особый вклад в то, чтобы он стал тем, кем стал.

И Джо повернулась к своей матери, которая сидела немного в стороне рядом с Мег с выражением ласкового достоинства на лице, сияя зрелой красотой. Лори бросил на нее взгляд, полный сыновнего уважения и любви, после чего с истовым чувством произнес:

– Все трое сделали для него очень много, и теперь я понимаю, как три эти девочки могут помочь твоим мальчикам.

– А мальчики в равной доле могут помочь им, уверяю тебя, влияние тут взаимное. Нат развивает Дейзи с помощью музицирования, а Дан для Нан – лучший воспитатель, чем любой из нас. Деми же обучает твою Златовласку с такой легкостью и быстротой, что Фриц называет их Роджером Ашэмом и леди Джейн Грей[340]. Ах господи, если бы все мужчины и женщины жили в таком доверии, взаимопонимании и взаимопомощи, как и мои дети, каким прекрасным сделался бы этот мир!

Взгляд миссис Джо затуманился, она будто видела перед собой новое, куда более совершенное общество, где люди живут в том же невинном счастье, что и ее воспитанники в Пламфилде.

– Ты многое делаешь для того, чтобы им было хорошо, дитя мое. Продолжай верить в это, трудиться ради этого и докажи успехом своего эксперимента, что это возможно, – произнес мистер Марч, который проходил мимо, но остановился, чтобы ободрить дочь словом, ибо этот добрый человек не утратил веры в человечество и все еще надеялся, что мир, радость и благоденствие восторжествуют на всей земле.

– Я так высоко не заношусь, папа. Я всего лишь хочу, чтобы у этих детишек был дом, где их обучат самым простым вещам, которые облегчат их жизнь после того, как им придется вступить в схватку с миром. Честность, отвага, трудолюбие, вера в Бога и в других людей, а также в самих себя. На большее я не замахиваюсь.

– А этим все исчерпывается. Привей им эти качества, и пусть они, повзрослев, сами строят свою жизнь. Кто-то преуспеет, кто-то – нет, но все они будут помнить и благословлять ваши труды, славные мои сын и дочь.

К ним присоединился профессор, и мистер Марч, договорив, протянул обоим руку, а потом отошел, и во взгляде его читалось благословение. Несколько секунд Джо с мужем стояли и тихо разговаривали, сознавая, что их летние труды были не напрасны, раз они заслужили похвалу отца, а мистер Лори тем временем выскользнул в прихожую, что-то сказал детям, и внезапно они всей толпой вбежали в гостиную, схватились за руки и заплясали вокруг отца и матушки Баэр, радостно распевая:

Завершилось лето,

Впереди – зима,

Урожай богатый

Собран в закрома.

Все пиры и игры

Кончились давно,

В День благодаренья

Скажем мы одно:

«Урожай, что собран

Праведным трудом, –

Это смех веселый

И счастливый дом.

И пришли мы с песней

Как один воздать

Нашу благодарность

Вам, отец и мать».

Когда песня отзвучала, круг сузился и добрый профессор с женой оказались в плену множества маленьких рук и почти скрылись в букете сомкнувшихся над ними смеющихся лиц, что доказывало: один и тот же цветок прочно укоренился во всех этих маленьких садах и пышно пошел в рост. Ибо любовь произрастает в каждой душе и творит свои дивные чудеса: невзирая на осеннюю стужу и зимний снег, она зеленеет и благоухает круглый год, даруя благословения и любящим, и любимым.

Взрослая жизнь

Глава первая. Десять лет спустя

– Скажи мне кто, каким изумительным образом все здесь изменится за десять лет, я бы не поверила, – обратилась миссис Джозефина Баэр к миссис Маргарет Брук. В разгар летнего дня они сидели на веранде в Пламфилде и смотрели вокруг, лучась от гордости и удовольствия.

– Вот на какое волшебство способны деньги и добрые сердца. Уверена, этот колледж, построенный по завещанию мистера Лоренса, – лучший памятник его благородству и великодушию; а пока стоит этот дом, память о тетушке Марч не поблекнет, – ответила миссис Брук, никогда не упускавшая случая воздать хвалу ушедшим.

– Помнишь, мы когда-то верили в добрых фей и рассуждали, какие три желания загадаем? Тебе не кажется, что мое наконец-то исполнилось? Деньги, слава – и любимой работы хоть отбавляй, – произнесла миссис Баэр и сцепила руки над головой, как в далеком детстве, взъерошив по ходу дела волосы.

– Мое тоже исполнилось, а Эми продолжает радоваться своему. Если бы любимые наши мумуля, Джон и Бет остались с нами, больше и вовсе было бы нечего желать, – добавила Маргарет, и ее нежный голосок дрогнул, ибо мумулино место успело опустеть.

Джо накрыла руку сестры своей, и некоторое время обе молчали, со смесью печали и радости глядя на открывавшуюся им прелестную сцену.

Все тут действительно преобразилось, точно по волшебству: тихий Пламфилд превратился в полный жизни уютный мирок. Дом выглядел даже гостеприимнее прежнего – его заново покрасили и пристроили новые флигели; ухоженная лужайка и сад дополняли общий вид достатка – все разительно изменилось с тех времен, когда повсюду кишели мальчишки-непоседы, а Баэры с трудом сводили концы с концами. На холме, где когда-то пускали воздушных змеев, высилось стройное здание колледжа, возведенное благодаря щедрому завещанию мистера Лоренса. По дорожкам, где в былые дни топотали детские ножки, теперь с серьезным видом расхаживали студенты, и множество юных женщин и мужчин наслаждались всеми теми привилегиями, которые способны даровать богатство, мудрость и благожелательность.

У самых ворот Пламфилда приютился среди деревьев симпатичный домик, выкрашенный в коричневый цвет, – он очень походил на «Давкот», а к западу, на вершине зеленого холма, сияло под солнцем поместье Лори, окруженное белыми колоннами; дело в том, что, когда стремительно растущий город надвинулся на старый дом Лоренсов, испортил гнездышко Мег и вознамерился возвести мыльную фабрику под самым носом у негодующего мистера Лоренса, друзья наши перебрались в Пламфилд – и настала пора больших перемен.

Перемены были к лучшему, и уход близких людей смягчался теми великодушными дарами, которые они после себя оставляли; в общем, теперь маленькое сообщество процветало, мистер Баэр стал президентом, а мистер Марч – духовником колледжа: их давняя мечта полностью осуществилась. Сестры совместно заботились о молодых людях, каждая занималась тем, что было ближе ее натуре. Мег выполняла при молодых девушках роль доброй старшей подруги, Джо была конфидентом и защитницей молодых людей, а Эми – леди Изобилие: она, не афишируя этого, облегчала жизнь нуждающимся студентам и относилась к ним с такой сердечностью, что они нарекли ее милый дом горою Парнас – ведь там всегда звучала музыка и властвовали красота и культура, которые так необходимы голодным юным сердцам и душам.

Разумеется, первые двенадцать учеников школы давно уже разлетелись по городам и весям, но те из них, кто остался в этом мире, не забывали свой старый Пламфилд и время от времени являлись туда из самых разных уголков земли, чтобы поделиться рассказами о своей жизни, посмеяться над прежними радостями и с новой отвагой устремиться к новым достижениям; такие возвращения в родное гнездо наполняют сердца нежностью, а руки – силой, воскрешая в памяти счастливые юные дни. Расскажем в нескольких словах историю каждого из мальчиков, а потом откроем новую главу их жизни.

Франц жил в Гамбурге, у родственника-коммерсанта; ему уже исполнилось двадцать шесть лет, и он весьма преуспел. Эмиль сделался самым жизнерадостным из всех мореходов, что когда-либо бороздили просторы океана. Дядя отправил его в долгое плаванье, пытаясь отвратить от любви к приключениям, однако Эмиль вернулся домой в таком восторге, что стало совершенно ясно, в чем состоит его призвание. Родственник-немец устроил его на одно из своих судов, так что Эмиль был бесконечно счастлив. Дан так и остался бродягой – после геологической экспедиции в Южную Америку он занялся разведением овец в Австралии, а теперь трудился на шахтах в Калифорнии. Нат стал студентом консерватории и готовился к заключительному этапу учебы – двум годам в Германии. Том изучал медицину и пытался ее полюбить. Джек помогал отцу вести дела и, похоже, постепенно богател. Долли учился в колледже вместе с Тюфяком и Недом – они собирались стать юристами. Бедняжка Дик скончался, как и Билли; никто об этом особо не скорбел – они всё равно никогда не узнали бы счастья из-за душевных и телесных хворей.

Роба и Тедди звали Лев и Агнец: Тедди был свиреп, словно царь зверей, а Роб смирен, точно овечка. Миссис Джо называла его «своей доченькой», из всех детей он трепетнее всего чтил сыновний долг, а под сдержанной повадкой и ласковой натурой скрывались запасы мужества. В Тедди же она распознавала все недостатки, причуды, упования и радости собственной юности, но в иной форме. Рыжеватые кудри, вечно растрепанные, длинные руки и ноги, громкий голос и отменная непоседливость – Тед был в Пламфилде значимой фигурой. У него случались приступы уныния, и примерно раз в неделю он погружался в Трясину Отчаяния[341], откуда его вытягивали терпеливый Роб или матушка – она прекрасно разбиралась, когда его нужно оставить в покое, а когда – как следует встряхнуть. Он оказался ее радостью и гордостью и одновременно – ее мукой: был он исключительно умен для своего возраста и полон, в зачатках, всевозможных талантов: она постоянно ломала свою материнскую голову над тем, какое же поприще суждено ее исключительному сыну.

Деми с отличием окончил колледж, и миссис Мег попыталась наставить его на путь священства – в материнских мечтах она уже видела, как почтенный молодой священник произносит свою первую проповедь, какая длинная, плодотворная и достойная жизнь его ждет. Однако Джон – теперь она называла его так – решительно отказался поступать в семинарию, объявив, что довольно ему сидеть над книгами, нужно узнать жизнь – и, сильно огорчив свою милую маменьку, решил попробовать себя на поприще журналистики. Это стало для Мег ударом, однако она понимала, что юный ум не переломишь и опыт – лучший учитель, а потому позволила сыну следовать зову сердца, все еще надеясь когда-нибудь увидеть его за кафедрой. Тетя Джо рассвирепела, узнав, что в семье у них завелся репортер, и тут же обозвала его Дженкинсом[342]. Ей нравился его стиль, но у нее были свои причины недолюбливать официальных Полов При[343] – почему именно, мы узнаем позже. Деми, однако, действовал по собственному разумению и методично придерживался своего жизненного плана, невзирая на воркотню взволнованной родни и шутки приятелей. Дядя Лоренс поддерживал его, предрекая блистательную карьеру, и упоминал имена Диккенса и других знаменитостей, которые начинали репортерами, а потом стали знаменитыми писателями или журналистами.

Девочки процветали. Дейзи, такая же милая и домовитая, как и раньше, стала спутницей и отрадой матери. Джози, четырнадцатилетняя, выросла большой оригиналкой, причудницей и озорницей – последней ее причудой стала страсть к сцене, что не столько забавляло, сколько тревожило ее тихую матушку и сестру. Бесс превратилась в стройную красавицу, выглядела на несколько лет старше своего возраста, но сохранила грацию и утонченность маленькой принцессы, сполна унаследовав достоинства и отца, и матери, взлелеянные дарами любви и богатства. Но главной их гордостью стала непоседа Нан: как и многие подвижные и своевольные дети, она выросла в энергичную и многообещающую девушку – такие таланты внезапно расцветают, когда целеустремленный искатель находит для них подходящее дело. В шестнадцать Нан начала изучать медицину и в двадцать отважно продолжала идти по тому же пути, ибо теперь, благодаря усилиям других умных женщин, для нее были открыты двери колледжей и больниц. Она ни разу не отступила от своей цели с того далекого дня, когда, еще в детстве, к изумлению Дейзи, произнесла на старой иве: «У меня будет кабинет, а в нем – пузырьки, ящики и лекарства, я буду ездить в экипаже и лечить больных». Будущее, предсказанное маленькой девочкой, стремительно наступало для молодой женщины и приносило ей столько счастья, что ничто не могло отвлечь ее от любимой работы. Несколько достойных молодых джентльменов попытались склонить ее к тому, чтобы изменить свои планы и выбрать, вслед за Дейзи, «хозяйство и уютный дом», но Нан только смеялась и отпугивала поклонников, предлагая осмотреть тот самый язык, который произносит слова обожания, или профессионально пощупать пульс в мужественной руке, предлагавшейся ей вместе с сердцем. В результате отпали все, кроме одного юноши, столь преданного Трэддлса[344], что его было не отвадить.

Речь идет о Томе, который хранил ту же верность своей первой любви, что и она – своим «пузырькам», и его неизменная верность сильно ее трогала. Только ради Нан он решил изучать медицину, которая ему совсем не нравилась – его куда сильнее тянуло в коммерцию. Но Нан была упорна, и Том изо всех сил пытался от нее не отставать, надеясь, что, став практикующим врачом, не загубит слишком много жизней. При всем при том они крепко дружили и постоянно забавляли всех знакомых перипетиями своего прихотливого романа.

В тот день, когда миссис Мег и миссис Джо беседовали на веранде, оба направлялись в Пламфилд. Оба, но не вместе: Нан размашисто шагала по живописной дороге одна, обдумывая заинтересовавший ее медицинский случай, а Том поспешал следом с целью нагнать ее будто бы случайно уже за пределами городских окраин – привычная его уловка, их общая шутка.

Нан стала хороша собой: свежий цвет лица, ясные глаза, улыбчивость, сосредоточенный вид, который всегда бывает у целеустремленных молодых женщин. Одета она была просто и практично, шагала легко и буквально излучала энергию – широкие плечи развернуты, руки свободно опущены, гибкость юности и здоровья в каждом движении. Те немногие, кто встретился ей на пути, смотрели ей вслед – приятно наслаждаться видом крепкой, жизнерадостной девушки, шагающей за город в погожий денек; за ней поспешал раскрасневшийся молодой человек – шляпа в руке, тугие кудряшки подпрыгивают от нетерпения – он им тоже нравился.

И вот ветер подхватил негромкое: «Привет!» Нан попыталась – вполне безуспешно – изобразить изумление и воспитанно произнесла:

– Никак это ты, Том?

– Да вроде бы. Вот, подумал, ты сегодня пойдешь прогуляться.

Жизнерадостное лицо Тома просияло от удовольствия.

– Да ты все знал. Как там твое горло? – поинтересовалась профессиональным тоном Нан – такой тон помогал сдерживать буйные чувства.

– Горло? Ах, ох! Вспомнил. Все хорошо. Твое лекарство отлично подействовало. Я больше не буду называть гомеопатию шарлатанством.

– Сам ты шарлатан, как и все те немедицинские средства, которые я тебе выдала. Если бы с помощью сахара или молока можно было столь же успешно лечить дифтерию, я бы обязательно взяла это на заметку. Ах, Том, Том, когда же ты прекратишь дурачиться?

– Ах, Нан, Нан, когда же ты прекратишь мною командовать?

И счастливая парочка дружно расхохоталась, совсем как в старые времена, память о которых накрывала их всякий раз, когда они отправлялись в Пламфилд.

– Ну я же знал: не видать мне тебя целую неделю, если я не придумаю повода зайти к тебе в кабинет. Ты все время так занята, что мне уже и не втиснуться, – объяснил Том.

– Так и ты должен был бы заниматься делом, а не этакими глупостями. Право же, Том, если так наплевательски относиться к занятиям, то ничего не добьешься, – рассудительно произнесла Нан.

– Довольно с меня занятий, – с явственным отвращением отвечал Том. – Можно позволить себе развлечения после того, как целый день анатомируешь трупы. Лично меня надолго не хватает, хотя некоторым, похоже, это занятие по душе.

– Так почему не бросить медицину ради того, что тебе лучше подходит? Я всегда считала, что ты делаешь глупость, – заявила Нан с некоторой обеспокоенностью, а ее острый взор тем временем выискивал признаки недуга на лице румяном, точно крепкое зимнее яблоко.

– Ты прекрасно знаешь, почему я выбрал эту профессию, и я не отступлюсь, даже если она меня погубит. Кстати, хотя я и выгляжу отменно здоровым, у меня скрытый порок сердца, который рано или поздно меня доконает; беда в том, что исцелить от него способен только один врач, но она почему-то отказывается.

В тоне Тома звучала задумчивая покорность, одновременно и комичная и жалобная; дело в том, что для него все это было всерьез, и он постоянно рассыпал подобные намеки – без всякого результата.

Нан нахмурилась; впрочем, она к намекам Тома привыкла и знала, как с ним обращаться.

– Она лечит единственным и самым действенным способом; вот только у этого пациента сплошные рецидивы. Ты сходил на бал, куда я тебя отправила?

– Сходил.

– И преданно ухаживал за хорошенькой мисс Уэст?

– Протанцевал с ней весь вечер.

– И как, подействовало это на самый твой чувствительный орган?

– Ни капельки. Один раз я фыркнул ей прямо в лицо, потом забыл предложить закуски и выдохнул от облегчения, когда передал ее обратно маменьке.

– Повторять прием того же лекарства как можно чаще, следить за симптоматикой. Убеждена, что рано или поздно наступит привыкание.

– Никогда! Похоже, мой организм отвергает это снадобье.

– Поглядим! Приказано – выполнять! – Суровым голосом.

– Слушаюсь, доктор. – Смиренно.

Повисло молчание, а потом яблоко раздора сгинуло под наплывом приятных воспоминаний, вызванных знакомой обстановкой. Нан внезапно произнесла:

– Как нам когда-то бывало весело в этом лесу! Помнишь, как ты свалился с высокого орешника и едва не сломал ключицу?

– Как же не помнить! А как ты засунула меня в полынь, пока я не стал красно-коричневым, – тетя Джо долго причитала над моей испорченной курткой, – рассмеялся Том, вновь на миг став мальчишкой.

– А как ты поджег дом?

– А как ты сбежала, чтобы забрать свой ящик?

– А ты по-прежнему говоришь «разгрызи меня крот»?

– А тебя по-прежнему называют Проказницей?

– Дейзи называет. Милочка моя, я ее целую неделю не видела.

– Зато я сегодня видел Деми, он сказал, что она помогает матушке Баэр по дому.

– Как и всегда, когда у тети Джо хлопот целый водоворот. Дейзи – образцовая хозяйка, так что я бы посоветовала тебе поухаживать за ней, если у тебя все равно не получается заняться делом, и дождаться, пока ты вырастешь, – а уж там разводить романтические сопли.

– Нат мне размозжит голову своей скрипкой, если я только попробую. Нет уж, слуга покорный. На моем сердце запечатлено другое имя – причем навеки, как и синий якорь на руке. Мой девиз – «Надежда», а твой – «Не сдамся». Поглядим, кто дольше продержится.

– Вы, глупые мальчишки, все пытаетесь разбиться на парочки, как мы это делали в детстве; так вот, не выйдет. Как замечательно выглядит отсюда Парнас! – воскликнула Нан, вновь резко сменив тему разговора.

– Отличное здание, но старый Плам мне нравился больше. Тетушка Марч руками бы всплеснула, увидев все эти перемены! – заявил Том: они остановились у массивных ворот, чтобы оглядеть простиравшийся впереди прелестный пейзаж.

А потом они вздрогнули от громкого вопля: долговязый мальчишка с нечесаными рыжими волосами перескочил, точно кенгуру, через изгородь; за ним прыгнула худощавая девочка, она застряла в боярышнике и там и осталась, хохоча ведьминским хохотом. Она была симпатичной барышней с кудрявыми темными волосами, яркими глазами и очень выразительным лицом. Шляпу она откинула на спину, а юбки откровенно повествовали о ручьях, которые она перешла вброд, о деревьях, на которые вскарабкалась, и об этом последнем прыжке, добавившем несколько новых дыр к старым.

– Нан, помоги мне слезть, пожалуйста. Том, хватай Теда; у него моя книжка, мне ее нужно отобрать, – попросила Джози, которую нимало не смутило появление друзей.

Том тут же схватил похитителя за воротник, а Нан извлекла Джози из колючего куста и без единого слова упрека поставила на ноги – она в детстве и сама была сорванцом и потворствовала подобным наклонностям.

– Что там случилось, душенька? – осведомилась она, закалывая булавкой самую большую дырку.

Джози тем временем разглядывала свои исцарапанные ладони.

– Я учила на иве свою роль, тут подкрался Тед и удилищем выбил книгу у меня из рук. Книга упала в ручей, а я и вскочить не успела, как он умчался прочь. Негодник, немедленно отдай, а то я тебе уши надеру, – пригрозила Джози, сердясь и смеясь одновременно.

Вырвавшись от Тома, Тед встал в напыщенную позу и, бросая нежные взгляды на измокшее существо в разодранных юбках, произнес знаменитую речь Клода Мельнота[345] в столь патетическом тоне, что все покатились от хохота; закончил он словами: «Нравится тебе картина, любовь моя?» – после чего очень комично завязал свои длинные ноги в узел и скорчил устрашающую гримасу.

Аплодисменты, долетевшие с веранды, положили конец его дурачествам, после чего молодые люди зашагали по аллее вполне в духе прежних времен – когда Том правил четверкой, а Нан была лучшей лошадкой в упряжке. Раскрасневшиеся, запыхавшиеся, веселые, они поприветствовали дам и присели на ступени отдохнуть – миссис Мег залатала дырки на юбке своей дочери, а миссис Джо пригладила гриву Льва и отобрала у него книгу. Подошла Дейзи – поздороваться с подругой, после чего беседа сделалась общей.

– К чаю у нас булочки; советую остаться и попробовать. Дейзи они всегда удаются, – гостеприимно предложил Тед.

– Уж он знает, о чем говорит; в прошлый раз съел девять штук. Вот почему он такой толстый, – добавила Джози, бросив косой взгляд на двоюродного брата, тощего, как щепка.

– Мне нужно пойти посмотреть Люси Доув. У нее был панариций, наверное, пора вскрывать. Выпью чаю в колледже, – решила Нан, ощупывая карман, чтобы убедиться, что не забыла захватить инструменты.

– Спасибо, и я туда же. У Тома Мерриуэзера хронический блефарит, я обещал сделать ему компресс. Он сэкономит на враче, а я попрактикуюсь. А то у меня пальцы неловкие, – заявил Том, который старался по мере сил не удаляться от своего идола.

– Цыц! Дейзи не любит, когда вы говорите всякие ужасы про свою работу. Лучше про булочки. – И Тед расплылся в любезной улыбке, надеясь на будущий фавор у искусной кулинарки.

– Есть какие новости от Командора? – поинтересовался Том.

– Направляется домой, и Дан тоже рассчитывает вскоре приехать. Как мне хочется собрать всех моих мальчиков! Вот я и попросила бродяг вернуться в родные стены на День благодарения, а то и пораньше, – произнесла миссис Джо, и лицо ее просияло.

– Явятся, все до единого, если смогут. Даже Джек рискнет недополучить пару долларов ради того, чтобы слопать тут очередной роскошный обед, – рассмеялся Том.

– Вон индюк, мы его откармливаем к празднику. Я за ним больше не бегаю, зато на корм не скуплюсь. А он все тучнеет и тучнеет, благослови Бог его сочные ножки! – произнес Тед, указывая на несчастного индюка, который гордо вышагивал по ближнему полю.

– Если Нат в конце месяца уедет, нужно будет устроить ему праздник на прощание. Спорим, наш милый музыкант вернется домой вторым Уле Буллем[346], – обратилась Нан к подруге.

Дейзи дивно зарумянилась, муслиновые складки на ее груди приподнялись и опали в быстром вздохе. Потом она кротко заметила:

– Дядя Лори говорит, что он очень талантлив, а выучившись, он поедет за границу и сможет там хорошо зарабатывать, хотя, возможно, никогда не прославится.

– Молодые люди редко оправдывают наши надежды, так что нет никакого смысла ничего загадывать заранее, – вздохнула миссис Мег. – Довольно с нас и того, что из детей получились полезные члены общества; но как нам хочется, чтобы их ждал оглушительный успех!

– Да, они сильно напоминают обитателей моего птичника, – заметил Тед. – Вот этот симпатичный петушок – первый глупец во всем курятнике, зато неуклюжий долговязый петух – король двора, потому что на диво смекалист; кукарекает так, что разбудит и Семерых Спящих[347], а вот красавчик только хрипит и при этом отменный трус: меня иногда оскорбляют, но погодите, я вырасту – там посмотрим.

Тед стал так похож на своего долговязого питомца, что все дружно рассмеялись над его скромностью.

– Мне хочется, чтобы Дан где-нибудь обосновался. А то он у нас такое перекати-поле – двадцать пять лет, а все мотается по свету, никаких у него привязок, кроме этой. – И миссис Мег указала на сестру.

– Дан рано или поздно найдет себя, а опыт – лучший учитель. Он по-прежнему довольно неотесанный, но каждый раз, как он сюда является, я вижу перемены к лучшему – и не теряю веры в него. Может, он не совершит ничего великого и вряд ли разбогатеет, но если из испорченного мальчишки вырастет честный человек, мне большего и не надо, – произнесла миссис Джо, всегда встававшая на защиту паршивых овечек из своего стада.

– Правильно, мама, защищай Дана! Он куда достойнее всех на свете Джеков и Недов, которые похваляются своими заработками и надувают щеки. Вот увидишь, он еще станет твоей гордостью и докажет, что они и мизинца его не стоят! – добавил Тед, ибо его любовь к Данни теперь подкреплялась мальчишеским восхищением смелым и решительным мужчиной.

– Я на это и надеюсь. Он из тех, кто обязательно прославится, пусть и поступая безрассудно: полезет на Маттерхорн[348], прыгнет через Ниагарский водопад[349] или найдет золотой самородок. Он сумеет вырвать с корнем мальчишескую бесшабашность – куда надежнее, чем мы, – задумчиво произнес Том, понаторевший в искоренении собственных сильных чувств с тех пор, как начал изучать медицину.

– Гораздо надежнее! – от души согласилась миссис Джо. – Мне спокойнее, когда мои мальчики отправляются открывать для себя большой мир, чем когда они остаются в больших городах со всеми их искусами, где всего-то занятий – прожигать время, деньги и здоровье и куда заносит столь многих. Дану приходится самому прокладывать себе дорогу, а это верный способ воспитать отвагу, терпение и самодостаточность. За него я тревожусь меньше, чем за Джорджа и Долли в колледже – за двух этих младенцев, совершенно не приспособленных к самостоятельной жизни.

– Ну а Джон? Он же носится по городу по поручениям своей газеты, пишет заметки обо всем на свете, от проповедей до кулачных боев, – заметил Том, которому казалось, что ему бы такая жизнь пришлась куда более по душе, чем медицинские лекции и больничные палаты.

– У Деми целых три хранителя: твердые принципы, утонченный вкус и мудрая маменька. Он не собьется с пути, а опыт пригодится ему, когда он станет писателем – в чем лично я не сомневаюсь, – пророческим тоном начала миссис Джо, потому что ей очень хотелось, чтобы хоть кто-то из ее утят превратился в лебедя.

– Вспомни про Дженкинса – и тут же зашуршит газетная бумага! – воскликнул Том, потому что на аллее показался румяный кареглазый юнец – он размахивал газетой.

– Вот ваш «Вечерний сплетник»! Самый свежий выпуск! Ужасное убийство! Сбежал банковский клерк! Взрыв на пороховом заводе, всеобщая забастовка учеников латинских школ! – взревел Тед, с грацией юного жирафа кидаясь навстречу двоюродному брату.

– Командор вошел в порт и при первой возможности отдаст швартов и развернется по ветру! – сообщил Деми, «подбегая к морским эпитафиям»[350] – он подошел, улыбаясь добрым новостям.

Тут все заговорили разом, передавая газету из рук в руки, чтобы каждый мог самолично увидеть в ней радостное сообщение: «Бренда», судно из Гамбурга, благополучно встало на якорь.

– Он явится сюда завтра, с обычным своим запасом морских чудищ и развеселых баек. Я его уже видел – жизнерадостный, обветренный, загорелый, как кофейное зернышко. Плаванье выдалось удачное, он надеется, что его повысят до второго помощника – бывший помощник сломал ногу, – сообщил Деми.

– Вот уж я бы ему ее вправила, – пробормотала себе под нос Нан, сопроводив слова профессиональным жестом.

– А как там Франц? – осведомилась миссис Джо.

– Собирается жениться! Такие вот новости. Первым из всех нас, тетушка, так что можешь с ним распрощаться. Невесту зовут Людмила Хильдегарда Блюменталь – из добропорядочной семьи, с деньгами; сама она хороша собой и, разумеется, чистый ангел. Старина Франц хочет получить дядюшкино согласие, а потом заживет жизнью счастливого и честного бюргера. Многие лета!

– Рада это слышать. Мне хочется, чтобы все мои мальчики обзавелись хорошими женами и собственным домом. Если все пойдет гладко, за Франца я смогу больше не тревожиться, – заявила миссис Джо, с удовлетворением скрестив руки на груди: дело в том, что она часто чувствовала себя неугомонной наседкой, у которой на руках целый выводок утят и цыплят.

– Я тоже рад, – вздохнул Том, бросив косой взгляд на Нан. – Это человеку и нужно, чтобы не сбиться с пути. А симпатичным девушкам полагается при первой же возможности выходить замуж, верно, Деми?

– Если подвернется симпатичный юноша. Вот только женское население числом превосходит мужское, особенно в Новой Англии; это свидетельствует о высоком уровне развития культуры, надо полагать, – ответил Джон, который стоял, облокотившись о стул своей мамы, и шепотом пересказывал ей, что с ним случилось за день.

– Это, дорогие мои, только на благо, ибо на то, чтобы привести мужчину в этот мир, провести по жизни и отправить на выход, нужно три-четыре женщины. Вы, мальчики мои, недешево нам обходитесь; считайте, что вам повезло, что матери, сестры, жены и дочери помнят свой долг и исполняют его честно – иначе вы давно бы исчезли с лица земли, – торжественно произнесла миссис Джо, доставая корзинку с кучей рваных носков: дело в том, что добрый профессор по-прежнему снашивал носки с поразительной скоростью, а сыновья его пошли в этом смысле по его стопам.

– Именно поэтому у этих «избыточных женщин» дела хоть отбавляй – заботиться обо всех беспомощных мужчинах и их семьях. Это я вижу все отчетливее с каждым днем и очень рада, что благодаря своей профессии стану полезной, счастливой и самостоятельной старой девой.

Нан так подчеркнула последнее слово, что Том застонал, а остальные расхохотались.

– Ты, Нан, – предмет моей особой гордости; надеюсь, что тебя ждет успех, потому что в мире очень не хватает таких вот деятельных женщин. Мне иногда кажется, что я выбрала себе не то жизненное поприще – мне не следовало выходить замуж; однако к этому призвал меня долг, и я ни о чем не жалею, – заявила миссис Джо, которая складывала, прижав к груди, большой и очень драный синий носок.

– И я не жалею. Что бы я делал без моей милой мамочки? – добавил Тед, заключив ее в сыновние объятия – в результате оба скрылись за газетой, в чтение которой он, ко всеобщему облегчению, погрузился на несколько минут.

– Сыночек, если бы ты хоть изредка мыл руки, твои объятия не были бы столь губительны для моего воротника. А впрочем, ладно, неряха мой ненаглядный, лучше уж пятна травы и грязи, чем совсем никакой ласки.

Миссис Джо вынырнула из временного укрытия – вид у нее был весьма освеженный, хотя волосы запутались в пуговицах Теда, а воротничок застрял под его ухом.

Тут Джози, которая разучивала на другом конце веранды свою роль, внезапно издала трагический вопль и с таким пылом продекламировала монолог Джульетты на смертном одре, что мальчики громко зааплодировали, Дейзи вздрогнула, а Нан пробормотала:

– Слишком сильное мозговое возбуждение для ее возраста.

– Боюсь, Мег, тебе придется с этим смириться. Девочка – прирожденная актриса. Мы никогда не поднимались до таких высот, даже в «Проклятии ведьмы», – заключила миссис Джо, кидая букет из носков разного цвета к ногам своей раскрасневшейся, запыхавшейся племянницы, когда та грациозно повалилась на коврик у двери.

– По заслугам мне – так отливается моя детская страсть к сцене. Теперь-то я понимаю, что чувствовала бедная мумуля, когда я умоляла ее разрешить мне стать актрисой. Я никогда не дам своего согласия, но не исключено, что мне в очередной раз придется отречься от своих упований и планов.

Легкий упрек в голосе матери заставил Деми поднять сестру с пола, слегка встряхнуть и строго попросить «оставить эти глупости на людях».

– Отпусти, Миньон, а то изображу Одержимую невесту[351] и особенно постараюсь на «ха-ха!», – вскричала Джози, бросив на него взгляд обиженного котенка.

Когда ее поставили на ноги, она присела в грациозном реверансе и, напыщенно возгласив: «Карета миссис Воффингтон подана![352]» – элегантно спустилась по ступеням и завернула за угол, величественно волоча за собой алый шарф Дейзи.

– Правда с ней не соскучишься? Я бы умер от тоски в нашем унылом доме, если бы его не оживляло это дитя. Если она сделается благовоспитанной, я тут же сбегу, так что не давите на нее слишком сильно, – нахмурившись, обратился Тедди к Деми, который писал на ступеньках какие-то стенографические заметки.

– Вы одного поля ягоды, чтобы держать тебя в узде, тоже нужна крепкая рука, но мне это нравится. Джози больше подходит в дети мне, а Роб – тебе, Мег. Тогда у тебя в доме царили бы мир и покой, а у меня был бы настоящий бедлам. Ну, пойду сообщу новости Лори. Пошли со мной, Мег, прогулка тебе на пользу.

Нахлобучив соломенную шляпу Теда, миссис Джо удалилась вместе с сестрой, оставив Дейзи присматривать за булочками, Теда – утешать Джози, а Тома и Нан – мучить своих пациентов, чем они и занимались следующие полчаса.

Глава вторая. Парнас

Название ему дали самое подходящее, а музы нынче, похоже, были дома, потому что, когда новоприбывшие поднялись по склону, их встретили соответствующие звуки и зрелища. Миновав открытое окно, они заглянули в библиотеку, где председательствовали Клио, Каллиопа и Урания; Талия и Мельпомена были заняты в вестибюле – там молодые люди танцевали и репетировали пьесу; Эрато прогуливалась в саду со своим воздыхателем, а в музыкальной гостиной Феб самолично руководил слаженным хором.

Наш старый друг Лори превратился в зрелого Аполлона, но сохранил сердечность и доброжелательность; годы выковали из капризного мальчика благородного мужчину. Горести и заботы, наряду с радостями и счастьем, сделали свое дело, а свой долг по исполнению желаний деда он выполнял с полной самоотдачей. Некоторым людям богатство на пользу – они могут цвести только в лучах солнца, другим же нужна тень, а легкие заморозки делают их лишь прелестнее. Лори был из первых, а Эми – из вторых; соответственно, жизнь их с самой свадьбы напоминала стихотворение, отличаясь не только гармоничностью и счастьем, но целеустремленностью, пользой, наполненностью той дивной благодатью, которая способна творить чудеса там, где богатство и мудрость идут рука об руку со щедростью. Дом супругов Лоренс отличался непревзойденной красотой и удобством, его хозяин и хозяйка – любители изящных искусств – привечали там самых разных творческих людей. Лори мог наслаждаться музыкой в свое удовольствие – он был щедрым покровителем молодых дарований и помогал им с особой радостью. У Эми были свои протеже среди одаренных молодых художников и скульпторов, а собственные творения стали ей особенно дороги с тех пор, как дочь подросла и смогла делить с ней труды и восторги. Эми была из тех, кто способен доказать: женщине по силам быть преданной женой и матерью, не отрекаясь при этом от тех уникальных способностей, которые она может развить собственными и чужими усилиями.

Сестры знали, где ее искать, поэтому Джо сразу же направилась в студию – мать и дочь работали там бок о бок. Бесс трудилась над бюстиком ребенка, а мать ее добавляла последние штрихи к великолепному портрету мужа. Глядя на Эми, можно было подумать, что время стоит на месте – счастье сохранило ей молодость, а богатство добавило необходимой утонченности. Грациозная и статная, она демонстрировала, какую элегантность способен вкус придать простоте, если должным образом выбрать наряд и должным образом его носить. Кто-то однажды подметил: «Никогда не заметишь, что надето на миссис Лоренс, но всегда создается впечатление, что она одета лучше всех остальных».

Сразу бросалось в глаза, что она обожает свою дочь – да и было за что: красота, о которой она некогда мечтала, воплотилась сполна – по крайней мере на ее любящий взгляд – в этой ее более юной копии. Бесс унаследовала от матери фигуру Дианы, голубые глаза, белую кожу и вьющиеся золотистые волосы, которые собирала в такой же классический узел. А кроме того, – ах! то было для Эми неиссякающим источником радости – ей достались правильные отцовские нос и рот, только в более женственном варианте. Длинный льняной фартук в его строгой простоте очень ей шел, а трудилась она с полной самоотдачей, как и положено настоящему творцу, и не замечала обращенных на нее любящих взглядов, пока тетя Джо не воскликнула:

– Милые мои, хватит печь пирожки из грязи! Послушайте новости!

Обе художницы выронили инструмент и с искренней сердечностью поприветствовали неукротимую родственницу – притом что пылали вдохновением, а приход Джо разрушил его чары. Они уже вовсю сплетничали, когда явился Лори (его позвала Мег) и, усевшись между сестрами, – между ними не было никаких преград – с интересом выслушал новости про Франца и Эмиля.

– Разразилась эпидемия, боюсь, она скосит все твое стадо. Готовься, Джо: следующие десять лет тебе предстоят сплошные романы и разлады. Мальчики твои подросли и готовы очертя голову броситься в море еще худших безумств, чем те, которые ты уже пережила, – подытожил Лори, довольный, что вызвал у Джо на лице выражение радости, смешанной с отчаянием.

– Я это знаю и надеюсь, что помогу им без потерь достигнуть берега; впрочем, это тяжелая ответственность – ведь они будут требовать от меня, чтобы все их сердечные дела протекали без сучка без задоринки. Впрочем, мне это по душе, а Мег у нас такая сентиментальная квочка, что ей это только в радость, – ответила Джо, не особенно переживавшая за своих мальчиков – им пока ничего не грозило в силу самой их молодости.

– Вряд ли ей будет в радость, если Нат начнет всерьез увиваться вокруг Дейзи. Ты же понимаешь, к чему дело клонится? Я не только его музыкальный наставник, но еще и конфидент – я должен знать, какой ему дать совет, – рассудительно произнес Лори.

– Тш-ш! Не забывай – тут ребенок! – начала было Джо, кивая на Бесс, но та уже вновь погрузилась в работу.

– Да полно! Она в Афинах и ничего не слышит. Впрочем, ей пора прерваться и пойти погулять. Милая, пусть твоя детка поспит, а ты ступай пройдись. Тетя Мег ждет в гостиной – покажи ей новые картины, а там и мы подойдем, – добавил Лори, глядя на свою выросшую дочку так, как Пигмалион[353], видимо, глядел на Галатею: он считал ее самой прекрасной статуей в своем доме.

– Хорошо, папа. Только скажи, нравится ли тебе. – Бесс послушно отложила инструмент, окинув бюст долгим взглядом.

– Обожаемая моя дочь, истина заставляет меня признать, что одна щечка получилась пухлее другой, а кудряшки у младенца на лбу больше похожи на рога; в остальном он ничем не хуже херувимов Рафаэля; мне очень нравится.

Лори говорил со смехом, поскольку первые потуги его дочери очень напоминали потуги Эми – невозможно было относиться к ним так же строго, как ее одухотворенная мама.

– Ты не видишь красоты ни в чем, кроме музыки, – отвечала Бесс, покачав золотоволосой головкой – она отчетливо вырисовывалась на фоне неяркого света, лившегося с застекленного потолка просторной студии.

– В тебе, душенька, я безусловно вижу красоту; если ты не произведение искусства, так что же? Но мне хочется наполнить тебя духом природы, оторвать от холодной глины и мрамора и вывести на солнечный свет – чтобы ты танцевала и смеялась вместе с остальными. Мне нужна дочка из плоти и крови, а не прекрасная статуя в сером фартуке, которая только и думает что о своей работе.

Пока он говорил, две перепачканные руки обвили его шею, и Бесс произнесла от всей души, отделяя одно слово от другого легкими поцелуями:

– О тебе я никогда не забываю, папочка; но я хочу создать подлинный шедевр, чтобы тебе наконец понравилось. Мама часто велит мне остановиться, но когда мы попадаем сюда, то забываем про весь мир – мы очень заняты и очень счастливы. Ну, пойду побегаю и спою, чтобы тебя порадовать.

Сбросив фартук, Бесс исчезла за дверью – и вместе с нею, казалось, ушел и весь свет.

– Я рада, что ты ей это сказал. Бедное дитя слишком много предается мечтам о творчестве, мала она для этого. А виновата я – мне так созвучны ее чаяния, что я забываю о благоразумии, – вздохнула Эми, аккуратно накрывая младенца влажным полотенцем.

– Мне кажется, способность жить дальше в своих детях – одна из главных прелестей бытия, однако я стараюсь не забывать слова, которые мумуля когда-то сказала Мег: что отцы должны принимать участие в воспитании и мальчиков, и девочек; поэтому Теда я в основном предоставляю отцу, а Фриц время от времени отдает мне Роба: его скромность для меня столь же утешительна, сколь и буйства Теда – для его отца. Эми, мой тебе совет: сделай так, чтобы Бесс ненадолго бросила лепить пирожки из грязи и позанималась музыкой вместе с Лори: ее это спасет от односторонности, а его – от ревности!

– Вот именно! Даниил – истинный Даниил![354] – воскликнул очень довольный Лори. – Я так и знал, Джо, что ты не останешься в стороне и замолвишь за меня словечко. Да, я слегка ревную к Эми и хотел бы побольше заниматься своей дочкой. Душенька, отдай ее мне на это лето, а на будущий год, когда мы поедем в Рим, я ее тебе верну – приобщать к высоким искусствам. Разве это не справедливо?

– Совершенно с тобой согласна; однако, занимаясь своими хобби – природой и между делом музыкой, – не забывай, что, хотя нашей Бесс всего пятнадцать, она старше большинства своих сверстниц, с ней нельзя обращаться как с ребенком. Мне она невыразимо дорога, мне хочется, чтобы она всегда оставалась столь же чистой и прекрасной, как ее любимый мрамор!

В голосе Эми звучало сожаление, и она обводила взглядом прелестную мастерскую, в которой провела столько счастливых часов со своей ненаглядной дочерью.

– «Поиграл сам – дай другому, не будь жадиной», как мы говорили, когда всем хотелось поскакать на яблоне или надеть красные башмачки, – решительно объявила Джо. – Так что научитесь не жадничать, когда речь идет об общей дочери, – а там сами увидите, кому больше достанется.

– Так и сделаем! – поддержали ее, рассмеявшись, любящие родители, ибо слова Джо пробудили счастливые воспоминания.

– Как мне нравилось прыгать на ветках старой яблони! Уж на каких настоящих лошадях я потом ни ездила, а все не то! – произнесла Эми, глядя в окно – она будто бы видела за ним милый старый сад и играющих там девочек.

– А как я обожала эти башмачки! – рассмеялась Джо. – Все храню их ошметки, мальчишки истрепали их до дыр. Все равно они мне очень нравятся, и я с удовольствием бы в них покрасовалась.

– А все мои самые лучшие воспоминания связаны с колбасой и сковородкой. Ну мы и развлекались! И как же это было давно! – добавил Лори, глядя на обеих дам так, будто с трудом мог себе представить, что когда-то они были малюткой Эми и проказницей Джо.

– Вот только не намекай, что мы уже старые. Мы просто расцвели и вместе со всеми этими бутонами составляем изумительный букет, – откликнулась миссис Эми, расправляя складки своего розового муслинового платья с тем же одобрительным изяществом, с каким маленькая девочка когда-то оправляла нарядную обновку.

– А еще обзавелись шипами и сухими листьями, – добавила Джо, вздохнув; жизнь почти никогда ее не баловала, вот и сейчас ей хватало тревог, и явных, и скрытых.

– Пойдем, старушка, выпьем чайку, а заодно поглядим, что там молодежь делает. Ты устала, надо бы тебя «подкрепить вином и освежить яблоками»[355], – предложил Лори, взял под руки обеих сестер и повел их пить чай – его на Парнасе подавали в изобилии, как в былые времена – нектар.

Мег они обнаружили в летней гостиной, прелестной, хорошо проветриваемой комнатке, залитой полуденным солнцем и заполненной шелестом листвы – три высоких окна открывались в сад. Рядом с летней располагалась просторная музыкальная гостиная, а по другую сторону, в глубоком алькове за алым занавесом, устроили небольшое семейное святилище. Здесь висели три портрета, по углам стояли два мраморных бюста, рядом – кушетка и овальный столик, а на нем – ваза с цветами; другой мебели в этом уголке не было. То были бюсты Джона Брука и Бет, которые изваяла Эми: оба обладали изумительным сходством, оба отличались скромной красотой, которая заставляет вспомнить слова: «Глина воплощает в себе жизнь, гипс – смерть, мрамор – бессмертие». Справа, на месте, приличествующем основателю дома, висел портрет мистера Лоренса, выражавший все ту же смесь гордости и благожелательности, сохранивший ту же свежесть и привлекательность, как в тот день, когда он застал перед ним маленькую Джо, застывшую в восхищении. Напротив висел портрет тетушки Марч, выполненный Эми: роскошный тюрбан, руки в длинных митенках, величественно скрещенные на фоне фиолетового атласного платья с пышными рукавами. Время смягчило суровость ее облика, и, видимо благодаря пристальному взгляду симпатичного пожилого джентльмена, висевшего напротив, на губах прорезалась любезная улыбка, причем с губ этих уже много лет не слетало ни одного резкого слова.

С самого почетного места, куда падал теплый солнечный свет, смотрело любимое лицо мумули, изображенное с большим искусством одним великим художником, с которым она познакомилась, когда он был еще беден и малоизвестен. Сходство было изумительным; казалось, она улыбается своим дочерям и говорит бодрым голосом: «Будьте счастливы. Я по-прежнему с вами».

Три сестры постояли немного, взирая на любимые черты с почтительной нежностью и тоской, которая не оставляла их никогда; эта благородная женщина значила для них столько, что занять ее место не удалось ни одному человеку. Прошло лишь два года с тех пор, как она ушла от них, чтобы познать новую жизнь и новую любовь, оставив по себе несказанно добрую память, служившую утешением и вдохновением для всех домочадцев. Это ощущение заставило их сгрудиться теснее, Лори же облек его в слова:

– Не прошу для своей дочери о доле лучшей: пусть станет такой, как наша мама. Слава Богу, все к тому идет, и я ей в этом помощник; ведь всем лучшим в себе я обязан этой святой женщине.

Тут чистый голос запел в музыкальной гостиной «Ave Maria»[356], а Бесс привычно повторила за отцом его молитву, ибо безропотно подчинялась всем его желаниям. Нежные звуки молитвы, которую когда-то пела мумуля, вернули слушателей в наш мир после недолгого свидания с утраченными родными; они сели рядом возле открытого окна и с наслаждением внимали музыке. Лори же принес им чай, да с такой заботливостью, что всех умилила эта небольшая услуга.

Вошли Нат с Деми, а вскоре затем – Тед и Джози, профессор и его верный Роб: всем хотелось услышать новости про «мальчиков». Звон чашек и гул разговора сделались энергичнее, а закатное солнце осветило веселую компанию, собравшуюся в уютной комнатке после разнообразных дневных трудов.

Профессор Баэр поседел, но оставался по-прежнему крепким и жизнерадостным; он занимался любимой работой, причем с таким энтузиазмом, что весь колледж ощущал его благотворное влияние. Роб был похож на отца настолько, насколько мальчик может быть похож на мужчину, и его уже называли «молодым профессором», ибо он обожал учиться, да и вообще во всем подражал своему почтенному отцу.

– Видишь, душа моя, мальчики к нам вернутся, сразу оба, то-то же будет радость, – заметил мистер Баэр, садясь рядом с Джо и нежно пожимая ей руку; лицо его так и светилось.

– Ах, Фриц, я так рада за Эмиля, да и за Франца – если, конечно, ты одобряешь его выбор. Ты знаком с Людмилой? Подходящий ли это брак? – спрашивала миссис Джо, передавая мужу свою чашку и придвигаясь поближе, будто в поисках его защиты в радости, как и в горе.

– Все к лучшему. Я видел Mädchen[357], когда отвозил Франца на родину. Она была еще дитя, но очень милое и обаятельное. Блюменталь, насколько я понял, вполне доволен, так что мальчик будет счастлив. Он слишком типичный немец, место ему только в Vaterland – словом, быть ему связующим звеном между старым и новым, чему я крайне рад.

– А Эмиль пойдет в следующий рейс уже вторым помощником. Я очень рада, что оба твоих воспитанника так преуспели; ведь ты столько принес жертв ради них и их матери. Ты, дорогой, не любишь об этом упоминать, однако я ни на миг об этом не забываю, – сказала Джо, задержав свою руку в его с милой сентиментальностью, как будто она вернулась в годы девичества, а Фриц только начал за ней ухаживать.

Он рассмеялся своим жизнерадостным смехом и, спрятавшись за ее веер, прошептал:

– Если бы я не приехал в Америку ради бедных мальчиков, я никогда бы не встретил мою Джо. Теперь те трудные времена выглядят такими милыми, и я благодарю Бога за все, что якобы потерял, потому как обрел главное в своей жизни.

– А они тут милуются! Спрятались и воркуют! – закричал Тедди, в самый интересный момент заглянув под веер, – к смятению матери, отца же его это лишь позабавило, ибо профессор ничуть не стыдился того факта, что по-прежнему считал свою жену лучшей женщиной на свете. Роб тут же вытолкнул брата в окно, но тот немедленно вскочил обратно через соседнее, а миссис Джо сложила веер и взяла его на изготовку – надавать негоднику по костяшкам пальцев, если он приблизится снова.

Откликнувшись на призывный взмах чайной ложкой, Нат подошел к мистеру Баэру и встал перед ним с уважительно-приязненным выражением на лице, отражавшим его отношение к замечательному человеку, столь многое для него сделавшему.

– Письма для тебя я подготовил, сын мой. У меня в Лейпциге есть двое старых друзей, они поддержат тебя при вступлении в новую жизнь. Хорошо, что они есть на свете, в первое время тебя будет мучить тоска по дому, и тебе понадобится утешение, – произнес профессор, подавая Нату несколько писем.

– Благодарю вас, сэр. Да, полагаю, до начала занятий мне будет одиноко, но потом музыка и надежда на будущее наверняка поднимут мне настроение, – отвечал Нат, который думал о грядущем отъезде и с упованием, и со страхом – ведь предстояло расстаться со старыми друзьями и заводить новых.

Он успел стать мужчиной, но голубые глаза глядели все так же честно, рот так и остался слабоватым, хотя и приукрасился тщательно взлелеянными усиками, а широкий лоб отчетливее прежнего подчеркивал музыкальность натуры, которая проявилась еще в юности. Скромного, ласкового и послушного Ната миссис Джо считала симпатичным, хотя и не блестящим. Она относилась к нему с любовью и доверием, была убеждена, что он станет стараться на совесть, однако великого будущего ему не прочила – вот разве что заграничное образование и самостоятельная жизнь сделают его более самобытным музыкантом и волевым человеком, чем кажется сейчас.

– Я – вернее, Дейзи – нашила метки на все твои вещи; как только соберешь учебники, можно приступать к сборам, – сказала мисс Джо, уже привыкшая отправлять своих мальчиков в разные концы света – даже путешествие на Северный полюс и то бы ее не смутило.

При упоминании имени Дейзи Нат залился краской – или, может, последний отблеск заката окрасил его бледные щеки? – и сердце радостно защемило при мысли о милой барышне, проставлявшей буквы «Н» и «Б» на его скромных носках и платках; дело в том, что Нат обожал Дейзи и заветная мечта его состояла в том, чтобы утвердиться на музыкальном поприще и назвать этого ангела своей женой. Эта надежда питала его сильнее, чем все советы профессора, заботы миссис Джо и щедрость мистера Лори. Только ради нее он трудился, ждал и надеялся, черпая мужество и терпение в мечтах о счастливом будущем, когда Дейзи станет хозяйкой их общего домика и с кончика его смычка на колени ей будут скатываться золотые монеты. Миссис Джо это было известно, и, хотя, пожалуй, она выбрала бы для своей племянницы кого-то другого, ей было ясно, что Нату нужна именно такая рассудительная, любящая и заботливая Дейзи, а без нее он может превратиться в одного из тех обходительных и неприкаянных мужчин, которые не способны ничего добиться потому, что нет надежного кормчего, который вел бы их по морю жизни. Миссис Мег откровенно хмурилась в ответ на влюбленность несчастного – она и слышать не хотела о том, чтобы отдать свою ненаглядную дочурку кому-то, кроме лучшего мужчины на земле. Несмотря на исключительную доброту, она проявляла твердость, редкостную в человеке столь мягкосердечном; Нат искал утешения у миссис Джо, которая всегда всей душой поддерживала своих мальчиков во всех их начинаниях. Теперь, когда мальчики выросли, на место былых забот пришли новые, и она знала, что ее ждут бесчисленные тревоги, равно как и бесчисленные радости по поводу сердечных дел ее подопечных. Обычно миссис Мег оказывалась лучшей ее союзницей и советницей – романтические истории она любила не меньше, чем в те времена, когда и сама была цветущей девушкой. Однако в данном случае она проявляла неожиданное жестокосердие и не внимала никаким увещеваниям.

– Нат никогда не был настоящим мужчиной и никогда не станет; нам ничего не известно о его семье, жизнь у музыканта тяжелая; Дейзи слишком молода – вот через пять-шесть лет, когда оба пройдут испытание временем, – тогда может быть. Посмотрим, как на него повлияет разлука.

Ничего иного она и слышать не хотела, ибо, когда в ней пробуждался материнский инстинкт пеликана[358], она могла проявлять отменную твердость, хотя ради ненаглядных своих детей готова была вырвать последнее перо и пожертвовать последней каплей крови.

Именно об этом и думала миссис Джо, пока Нат беседовал с ее мужем о Лейпциге, и постановила про себя побеседовать с ним до отъезда начистоту; она привыкла выслушивать признания и без утайки говорила со своими мальчиками об искушениях и испытаниях, неизбежных на начальном этапе любой жизни, – именно они часто отравляют юношам существование, потому что в нужный момент некому сказать нам нужное слово.

Наипервейший долг родителей заключается именно в этом, и ложная деликатность не должна мешать им проявлять разумную бдительность, не должна препятствовать доброжелательным упреждениям, которые превращают самопознание и самоконтроль в компас и кормчего для юных созданий, впервые покинувших безопасную гавань родного дома.

– Идет Платон со своими учениками! – возвестил непочтительный Тедди, завидев мистера Марча, окруженного группой молодых людей и девушек; мудрый старец пользовался всеобщей любовью, а сам так пекся о своей пастве, что многие молодые люди на всю жизнь сохранили благодарность за ту помощь, которую он оказывал их сердцам и душам.

Бесс немедленно подбежала к нему; после кончины мумули она трогательно заботилась о дедушке, и так восхитительно было смотреть, как золотоволосая головка склоняется над седой, как она выкатывает ему кресло и с нежной настоятельностью печется о нем.

– Эстетический чай, как всегда, льется рекой, сэр; или, может, вам неупиваемую чашу или глоток амброзии? – поинтересовался Лори, бродивший по комнате с сахарницей в одной руке и блюдом кексов – в другой; ему очень нравилось подслащать напитки и насыщать страждущих.

– Нет, благодарю; дитя обо мне уже позаботилось. – Мистер Марч повернулся к Бесс, которая сидела на подлокотнике его кресла со стаканом свежего молока.

– Пусть и далее продолжает в том же духе, и как же мне отрадно видеть это дивное опровержение слов из известной песни, что «старости и юности вдвоем не быть»[359], – отвечал Лори, улыбаясь необычной паре.

– «Сварливой старости», папа; а это совсем другое дело! – запальчиво отозвалась Бесс, которая любила стихи и вдумчиво их читала.

– Не найти вам розы нежной[360]

Посреди равнины снежной, –

процитировал мистер Марч, а тут подошла Джози и пристроилась на втором подлокотнике, всем своим видом напоминая очень колючую розочку, потому как у нее вышел горячий спор с Тедом, из которого она не вышла победительницей.

– Дедушка, разве женщины обязаны всегда подчиняться мужчинам и говорить, что те – самые умные, только потому, что мужчины – самые сильные? – воскликнула она, бросив полный неистовства взгляд на своего кузена – тот подобрался поближе, и лукавая улыбка сияла на его мальчишеском лице, выглядевшем так нелепо при его высоком росте.

– Видишь ли, душенька моя, в былые времена именно так и считалось, изменить это мигом не получится. Но я убежден: настанет час и для женщин, и, на мой взгляд, мальчикам нужно удвоить усилия, потому что девочки идут с ними ноздря в ноздрю и вскорости их опередят, – отвечал мистер Марч, с отеческим довольством окидывая взглядом умные девичьи личики – среди лучших студентов колледжа было много женщин.

– Вот только, увы, бедных маленьких Аталант сдерживают препятствия на их пути – причем никакие это не золотые яблоки. И все же мне кажется, они вполне могут преуспеть, если научатся бегать половчее, – рассмеялся дядя Лори, гладя непокорные волосы Джози – они стояли дыбом, точно шерстка рассерженного котенка.

– Если я взялась за дело, меня не остановят целые бочки яблок, не собьют с пути даже тысячи Тедов, сколько бы ни старались. Я им докажу, что женщина способна поступать не хуже мужчины, а порой и лучше. Так уже бывало, так будет и в будущем; я никогда не соглашусь с тем, что мозг у меня глупее, чем у них, пусть даже он и меньше! – вскричала возбужденная юная девица.

– Будешь так трясти головой – размолотишь и тот мозг, который у тебя есть; я бы на твоем месте обращался с ним поаккуратнее, – поддразнил ее Тед.

– А с чего началась эта гражданская война? – поинтересовался дедушка, мягко подчеркнув прилагательное; это заставило соперников слегка умерить свой пыл.

– Ну, мы просматривали «Илиаду» и добрались до того места, где Зевс велит Юноне не вмешиваться в его планы, а то он отстегает ее кнутом; Джо возмутилась, потому что Юнона покорно умолкает. Я сказал, что все правильно, и согласился с этим стариканом в том, что женщины ничего ни в чем не понимают и обязаны подчиняться мужчинам, – объяснил Тед, немало позабавив своих слушателей.

– Богини могут поступать, как им вздумается, а вот все эти гречанки и троянки были настоящими рохлями, если так восхищались мужчинами, не способными самостоятельно драться с врагом, – вечно Палладе, Венере и Юноне приходилось их подбадривать, когда они отступали. Вот ведь умора – две армии расселись и смотрят, как два героя швыряют друг в друга камнями. Не очень-то мне по душе этот ваш древний Гомер. Вот Наполеон и Грант – настоящие герои[361].

Неистовство Джози выглядело очень забавно – как будто колибри решила отчитать страуса; в ответ на ее претензии к бессмертному поэту и критику в адрес богов все так и покатились со смеху.

– Наполеонова Юнона неплохо жила, верно? Вот они, женские аргументы: то в одну сторону, то в другую, – усмехнулся Тед.

– Прямо как та юная особа у Джонсона, которая «мыслила не категорически, а вразброд»[362], – добавил дядя Лори, которому это противостояние доставляло невыразимое удовольствие.

– Я говорила про военную сторону дела. Но если вернуться к женщинам, Грант, насколько я знаю, был добрым супругом, а миссис Грант – счастливой женщиной. Он не грозил, что отходит ее кнутом, если она задаст совершенно естественный вопрос; что касается Наполеона, может, с Жозефиной он поступил нехорошо[363], зато умел драться – ему никаких подначек со стороны Минервы было не нужно. А тут один глупец на другом – от этого напыщенного Париса до Ахилла, который сидит на своем корабле и дуется; и мнения своего я не изменю, сколько бы там Гекторов и Агамемнонов ни было в этой Греции, – заявила несгибаемая Джози.

– Да, сражаться ты умеешь не хуже троянца, так что мы займем позицию двух дисциплинированных армий и последим за вашим с Тедом поединком, – начал дядя Лори, вставая в позу воина, опирающегося на копье.

– Боюсь, с этим придется повременить, ибо к нам спускается Паллада и сейчас унесет нашего Гектора, – заметил с улыбкой мистер Марч, ибо подошла Джо – напомнить сыну, что скоро ужин.

– Закончим поединок потом, без вмешательства богинь, – постановил Тедди, с необычайным рвением отворачиваясь – он помнил, какое его ждет лакомство.

– Да, сломлен булочкой, клянусь Юпитером![364] – фыркнула ему вслед Джози, торжествуя из-за того, что воспользовалась классическим восклицанием, запретным для ее пола.

Тед, однако, послал в нее парфянскую стрелу[365]: отходя в боевом порядке, он ответил, с миной величайшей добродетели:

– Обязанность бойца – подчиняться приказу.

Решив не отказываться от женской привилегии – поставить точку в беседе, Джози побежала следом, однако язвительные слова так и не успели сорваться с ее губ, поскольку по ступеням крыльца взбежал густо загоревший молодой человек в синем кителе, радостно выкрикивая:

– Да где вы там? Свистать всех наверх!

– Эмиль! Эмиль! – закричала Джози, а на Эмиля тут же налетел Тед, и распря завершилась дружными и радостными приветствиями.

Даже булочки оказались позабыты, и дети, точно два маленьких работящих буксира, влекущих за собой крупное торговое судно, потащили Эмиля в гостиную, где он расцеловался со всеми женщинами и обменялся рукопожатиями со всеми мужчинами – кроме дяди; его он обнял на добрый немецкий манер, к величайшему удовольствию всех наблюдателей.

– Не думал, что меня отпустят прямо сегодня, однако отпустили, и я тут же взял курс на старый добрый Плам. Там – ни души, я отдал швартовы и полным ходом на Парнас – вот где вы все, оказывается. Фу-ты ну-ты, до чего же я рад вас всех видеть! – воскликнул молодой моряк с улыбкой от уха до уха: он стоял, широко расставив ноги, как будто под ним все еще качалась палуба.

– Вместо «фу-ты ну-ты» надо было сказать «разгрызи меня крот», Эмиль, а то на старые времена не похоже. Ах, как здорово от тебя пахнет – кораблем, дегтем! – воскликнула Джози, с огромным удовольствием втягивая свежие морские запахи, которые принес с собой Эмиль. Он был любимым ее кузеном, а она – его солнышком, и у нее не было ни малейших сомнений, что в его оттопыренных карманах найдутся сокровища и для нее.

– Стоп машина, крошка моя, дай-ка я сам очищу трюмы, – рассмеялся Эмиль, поняв подоплеку ее нежных ласк, и, удерживая Джози одной рукой, другой принялся извлекать на свет всевозможные коробочки заморского вида с написанными на них разными именами и раздавать их с соответствующими пояснениями, вызвавшими дружное веселье, – смешить Эмиль умел.

– Вот канат, который минут на пять удержит на месте нашу юркую шлюпку, – начал он, надевая Джози на шею розовое коралловое ожерелье. – А это – подарок Ундине от русалок, – добавил он, вручая Бесс нитку жемчуга на серебряной цепочке.

– Мне показалось, что Дейзи понравится скрипка, а Нат потом найдет ей милого дружка, – продолжал со смехом молодой моряк, доставая милую филигранную брошечку в форме скрипки.

– Наверняка понравится, и я с удовольствием ей эту скрипку отнесу, – вызвался Нат и тут же помчался выполнять заветное поручение; он был уверен, что найдет Дейзи быстрее, чем Эмиль.

Эмиль усмехнулся и вытащил медведя резной работы – голова у него откидывалась, внутри находилась вместительная чернильница. Ее он, расшаркавшись, вручил тете Джо.

– Зная вашу особую любовь к этим прекрасным животным, привез вам это – обмакивать перо.

– Отлично, Командор! Лучше и быть не может, – произнесла миссис Джо, очень довольная подарком, профессор же высказал пророчество, что из глубин чернильницы будут извлечены «труды в духе Шекспира», ибо любимая его брюнетка безусловно найдет там вдохновение.

– Тетя Мег у нас носит капоры, несмотря на свою молодость, так что я попросил Людмилу выбрать для нее кружево. Надеюсь, вам понравится. – И из мягкой бумаги появились ажурные полоски, одна из которых россыпью снежинок легла на прекрасные волосы миссис Мег.

– Для тети Эми я не смог найти ничего умопомрачительного, у нее ведь и так все есть, а потому привез вот эту картинку, – глядя на нее, я всегда вспоминаю те времена, когда Бесс была совсем маленькой.

Он передал тетушке овальный медальон из слоновой кости с изображением золотоволосой Мадонны; под синим плащом она держала розовощекого младенца.

– Какое чудо! – воскликнули все, а тетя Эми тут же повесила медальон на шею, прикрепив к голубой ленте, которую вытащила из волос Бесс; подарок ее просто очаровал, ибо напомнил про самый счастливый год ее жизни.

– Льщу себя, что с подарком для Нан я попал в самую точку: миленькие, но не крикливые, этакий знак, самый подходящий для врача, – продолжил Эмиль, с гордостью демонстрируя сережки в форме черепов, сделанные из вулканической лавы.

– Какой ужас! – Бесс, которая ненавидела все некрасивое, сосредоточилась на своих великолепных кораллах.

– Не будет она носить серьги, – заявила Джози.

– Ну, зато ей понравится прокалывать уши. Ее ведь хлебом не корми, дай потерзать и покромсать своих ближних, – не моргнув глазом ответил Эмиль. – А для вас, приятели, у меня куча всякой добычи в рундуке, но я знал, что не будет у меня ни минуты покоя, пока не выгружу груз, предназначенный девочкам. Ну а теперь делитесь последними новостями.

И, усевшись на лучший столик Эми (с мраморной столешницей), моряк принялся болтать ногами и молоть языком на скорости в десять узлов, пока тетя Джо не увела всех на торжественное чаепитие в честь Командора.

Глава третья. Очередная передряга Джо

По ходу многих жизненных перипетий семейству Марч пришлось пережить немало сюрпризов, а главный заключался в том, что гадкий утенок вдруг превратился если не в прекрасного лебедя, то в ценнейшую курицу, несущую золотые яйца литературного толка – на них неожиданно возник спрос, и за протекшие десять лет самые несбыточные и самые заветные мечты Джо внезапно осуществились. Как и почему это случилось, толком не понимала даже она сама, и тем не менее к ней негаданно пришла некоторая известность, а что еще лучше – в кармане у нее оказалось небольшое состояние, позволившее убрать с пути некоторые материальные препятствия и обеспечить будущее мальчиков.

Началась эта история в один несчастливый год, когда все в Пламфилде шло наперекосяк: времена настали тощие, школа едва держалась, Джо перетрудилась и надолго слегла; Лори и Эми путешествовали за границей, а Баэры, в силу своей гордости, стеснялись попросить о вспомоществовании даже столь близких людей, как эта щедрая пара. Джо, прикованная к постели, сходила с ума от такого положения дел и в конце концов взялась за давно заброшенное перо, ибо у нее не было иного способа залатать дыры в семейном бюджете. Некоему издателю понадобилась книга для девочек, Джо быстренько сочинила историю, описав несколько сцен и событий из своей с сестрами биографии (хотя писать про мальчиков ей было куда сподручнее) и, почти не рассчитывая на успех, отправила рукопись в мир.

С Джо всегда все происходило вопреки ожиданиям. Ее первая книга, на которую ушли годы тяжких трудов и в которую было вложено столько светлых надежд и честолюбивых упований юности, бесславно пошла ко дну, хотя остатки кораблекрушения долго еще держались на плаву, обогащая если не Джо, то издателя. Нынешняя же наспех состряпанная история, отосланная в издательство с одной мыслью – заработать несколько долларов, – поймала попутный ветер и, заполучив в кормчие читательское одобрение, вернулась в родной порт с полными трюмами совершенно неожиданных грузов: денег и славы.

Вряд ли хоть одной женщине на земле довелось испытать удивление столь сильное, какое испытала Джозефина Баэр, когда скромное ее суденышко вошло в порт с поднятым флагом, радостно салютуя из всех орудий, доселе молчавших, а главное – вместе с нею во множестве радовались добрые друзья, один за другим пожимали ей руку и от души поздравляли. Дальше путь ее лежал по безбурному морю, оставалось лишь загружать корабли и отправлять их в прибыльные странствия – домой они доставляли груз изобилия для всех, кого она любила и ради кого трудилась.

Широкого признания она так и не достигла; в наше время для обильного дыма почти не нужно огня, известность – это еще не слава. Однако доход ее ремесло, безусловно, приносило, и он пришелся весьма кстати, хотя не был и вполовину столь велик, каким его считала щедрая публика. Тем не менее, единожды всколыхнувшись, волны вздымались все выше, и в итоге семейное судно вошло в уютную гавань, где старшие члены команды могли вкушать отдых, не боясь штормов, а младшие – спускать со стапелей собственные ладьи и отправляться в жизненное странствие.

Годы те были полны счастья, покоя и достатка – такое благо выпало тем, кто терпеливо ждал, упорно трудился и неколебимо верил в мудрость и справедливость Того, Кто посылает разочарование, нужду и горести, дабы испытать крепость любви в человеческих сердцах и придать грядущему успеху особую сладость. Окружающие заметили этот достаток, добрые души радовались тому, что жизнь семьи переменилась к лучшему, однако очень немногие проникли в суть того успеха, который Джо ценила сильнее всего, немногие знали про то ее счастье, которое невозможно ни испортить, ни отобрать.

Дело в том, что ей удалось обеспечить матери счастье и душевное спокойствие в последние годы жизни; бремя забот навеки свалилось с плеч миссис Марч, усталые руки познали отдых, любимое чело не омрачали никакие тревоги, а нежное сердце получило возможность поддерживать всевозможные благотворительные начинания, находя в этом великое утешение. В детстве Джо мечтала подарить мумуле комнату, где та сможет мирно сидеть и наслаждаться покоем на закате своей трудной и героической жизни. Мечта эта претворилась в счастливый факт – мумуля обрела уютную комнатку, обставленную со всевозможными удобствами и роскошествами, любимые дочери ухаживали за ней, ибо силы ее иссякали, рядом был верный супруг, ее надежда и опора, а внуки скрашивали ее закатные годы послушанием и приязнью. Это время оказалось бесценным для всех, ибо мумуля радовалась успехам своих детей так, как могут радоваться только матери. Ей удалось пожать плоды того, что она же и посеяла, увидеть тот день, когда Бог услышал все ее молитвы, мечты воплотились в жизнь, природные дарования расцвели, мир и благополучие снизошли на дом, который она создала; вот тогда, подобно храброму и терпеливому ангелу, завершившему свои труды, она обратила взор свой к небу, дабы вкусить отдых.

Такова была приятная и священная сторона перемен; другая же оказалась докучной и язвящей, как оно и случается в этом нашем непонятном мире. После первого успеха, удивления и радости Джо, со свойственной человеческой натуре неблагодарностью, быстро устала от известности и стала тяготиться утратой свободы. Дело в том, что она внезапно оказалась в плену у восторженных читателей, которые присвоили ее саму и все ее дела, ее прошлое, настоящее и будущее. Незнакомые люди требовали возможности увидеть ее, расспросить, наставить, упредить, поздравить – и доводили ее до умопомрачения своим добронамеренным, но крайне назойливым вниманием. Если она отказывалась раскрывать им душу, звучали упреки; если не хотела поддерживать ничтожные благие начинания, удовлетворять их личные потребности или сопереживать всем человеческим скорбям и невзгодам, ее клеймили за черствость, себялюбие и заносчивость; если у нее не хватало сил ответить на уйму приходивших ей писем, выяснялось, что она пренебрегает своими обязанностями по отношению к поклонникам; если она предпочитала домашнюю гавань пьедесталу, на который ее пытались затащить, звучала громкая критика в адрес «этих заносчивых литераторов».

Она делала все, что могла, ради своих детей – ведь именно они и были ее читателями – и неустанно трудилась, дабы не обманывать ожидания жадного до книг юношества, в устах которого постоянно звучало: «Еще историй! Еще и немедленно!» Родные ее бунтовали, когда ее работа начинала ущемлять их интересы, – и это сказывалось на ее здоровье; тем не менее некоторое время она с благодарностью приносила себя на алтарь литературы для юношества, чувствуя, что многим обязана своим юным друзьям, наконец-то почтившим ее своим фавором после двадцати лет бесплодных усилий.

Но вот настал срок, когда долготерпение ее иссякло; устав быть львом, она превратилась в медведя не только по прозванию, но и по природе[366], забралась в свою берлогу и только громко ворчала, когда ее пытались оттуда вытащить. Родня ее сильно забавлялась и не слишком сочувствовала ее злоключениям, для Джо же это стало худшей передрягой за всю ее жизнь, ибо превыше всего на свете она ценила свободу, а сейчас эта ценность от нее ускользала. Жизнь на виду быстро утрачивает свою привлекательность, а Джо была слишком немолода, слишком утомлена и слишком загружена, чтобы такой жизни радоваться. Она сочла, что сделала все, чего от нее в принципе можно требовать, когда автографы, фотографии и автобиографические скетчи разошлись по всей стране, когда художники запечатлели ее дом во всех мыслимых видах, а фотографы запечатлели ее саму в виде крайне хмуром – такой она всегда становилась в минуты испытаний; когда множество групп учащихся частных школ вытоптали ее владения в поисках трофеев, а многочисленные благоговеющие паломники стерли ступени ее лестницы своими исполненными уважения стопами, когда служанки затеяли увольняться через неделю, не выдержав испытания постоянными звонками в дверь, когда мужу пришлось охранять ее, пока она хоть чего-то поест, а мальчикам – прикрывать ее бегство через окно, выходящее во двор, в тех случаях, когда предприимчивые визитеры являлись без предупреждения в самый неподходящий момент.

Очерк одного дня поможет оценить положение вещей, оправдать поступки этой злополучной женщины, а также наставить на путь истинный охотника за автографами, который и сейчас рыщет по стране; история эта – правдива.

– Нужно принять закон, который защищал бы несчастных авторов, – объявила миссис Джо однажды утром, вскоре после приезда Эмиля, когда почтальон доставил необычайно объемистый мешок разнообразных писем. – Для меня это куда более животрепещущая тема, чем международное авторское право, ибо время – деньги, покой – здоровье, а я и то и другое теряю безвозвратно, а вместе с ними – и уважение к себе подобным; его замещает неукротимое желание сбежать в дикие края, ибо даже в свободной Америке запереть свою дверь невозможно.

– Охотники на львов впадают в неистовство, когда ищут добычу. Полезно бы им было ненадолго поменяться со львом местами – они поняли бы, какими делаются докучными, когда «оказывают честь наведаться лично, дабы выразить свое восхищение вашими очаровательными произведениями», – процитировал Тед, поклонившись родительнице, которая хмуро разглядывала двенадцать просьб дать автограф.

– Одно я для себя постановила твердо, – решительным голосом объявила миссис Джо, – на письма такого рода я больше не отвечаю. Этому мальчишке я уже послала шесть штук, – возможно, он ими торгует. Эта барышня учится в Институте благородных девиц, и, если я дам ей автограф, мне немедленно напишут и все остальные ученицы. Все начинают с того, что сожалеют о своей навязчивости – мне наверняка много докучают подобными просьбами – и все же решились попросить, потому что я люблю мальчиков, или они любят книги, или только эту. Эмерсон и Уиттьер[367] бросают такие послания в мусорную корзину, и хотя я всего лишь нянька от литературы, которая поставляет юношеству нравственную кашку, я последую их достославному примеру; у меня не останется времени на еду и сон, если я попытаюсь обласкать всех этих милых и неразумных дитятей.

И миссис Джо, облегченно вздохнув, смела со стола всю кучу.

– Остальные я вскрою сам, а ты пока спокойно позавтракаешь, lieber Mutter[368], – заявил Роб, часто бравший на себя обязанности личного секретаря. – Вот, это с Юга.

Сломав умопомрачительную печать, он прочитал:

Мадам, поскольку Небесам угодно было послать вам за ваши заслуги солидное состояние, я без малейших угрызений совести обращаюсь к Вам с просьбой предоставить нашей церкви средства для покупки нового потира[369]. Вне зависимости от того, к какой именно церковной общине вы принадлежите, вы, безусловно, немедленно откликнетесь на подобную просьбу.

С искренним уважением,

Миссис Э. Ю. Ятут.

– Пошли ей вежливый отказ, милый. Все, что у меня есть на раздачу, уходит на одежду и пропитание бедняков у самого моего порога. Так я благодарю Всевышнего за свой успех. Продолжай, – отвечала его мать, обводя полным благодарности взглядом свой счастливый дом.

– Юный литератор восемнадцати лет предлагает тебе поставить свое имя на обложку его романа, а после первого издания твое имя будет снято и заменено на его. Весьма завлекательное предложение. Уверен, что ты не согласишься, при всей своей снисходительности к большинству молодых бумагомарак.

– Не пройдет номер. Сообщи ему об этом в необидной форме – и пусть не присылает мне рукопись. У меня и так скопилось уже семь, а мне и собственные-то читать некогда, – заметила миссис Джо, задумчиво выуживая из стопки маленькое письмецо и аккуратно его вскрывая, – поехавшие вниз буквы в адресе сообщили ей, что оно написано рукой ребенка.

– На это я сама отвечу. Девочка болеет, хочет книжку, и она ее получит, но я не смогу написать продолжение всех остальных, дабы ее порадовать. Я никогда не закончу ни одного сюжета, если пойду на поводу у этих прожорливых Оливеров Твистов[370], которым то и дело подавай новые истории. Что там дальше, Робин?

– Вот это – короткое и милое:

Дорогая миссис Баэр, я сейчас выскажу свое мнение о ваших книгах. Я перечитывал их неоднократно, по-моему, совершенно первоклассные. Пишите дальше.

Ваш поклонник

Билли Бэбкок.

– Вот такие письма мне нравятся. Билли – человек трезвомыслящий и критик, к которому есть доверие, ведь он перечитал тексты по несколько раз и только потом высказал свое мнение. Ответа он не просит, передай ему мою благодарность и наилучшие пожелания.

– Это от дамы-англичанки, матери семерых дочерей, ее интересуют твои взгляды на образование. На какое поприще им предпочтительнее вступить – старшей сейчас двенадцать лет. Понимаю ее обеспокоенность, – рассмеялся Роб.

– Попытаюсь ответить. Но поскольку у меня нет дочерей, мнение мое немногого стоит и, скорее всего, обескуражит ее: я скажу, чтобы она не мешала им бегать и играть, пусть обзаведутся крепкими здоровыми телами, а уж потом рассуждают о поприщах. Они и сами быстро поймут, чего хотят, если она оставит их в покое и не станет всех подгонять под одну мерку.

– А этот юноша желает знать, на какой барышне ему предпочтительнее жениться и есть ли среди твоих знакомых девушки, похожие на твоих героинь.

– Дай ему адрес Нан – поглядим, что получится, – предложил Тед, втайне решивший сделать это сам, если выйдет.

– А это от дамы, которая хочет, чтобы ты взяла под опеку ее дочь и ссудила ей денег на изучение живописи за границей в течение нескольких лет. Соглашайся, маменька, у тебя получится.

– Нет, спасибо, пусть каждый занимается своим делом. А это что за кляксы? Ужас какой-то – смотри, какие чернила, – заметила миссис Джо, которая развеивала докуку этого ежедневного занятия попытками определить снаружи, что находится внутри каждого конверта. В данном случае там оказалось стихотворение, созданное обезумевшим поклонником – если судить по несвязному стилю.

К Д. М. Б.

О, будь я гелиотропом,

Я бы притворился поэтом

И веял своим ароматом

На тебя, не признавшись в этом.

Ты подобна высокому вязу,

Озаренному лучами Феба,

Твои ланиты – как дно океана,

Где алеет роза, упавшая с неба.

Твои слова красотою полны,

Мудрость великая их озаряет,

А когда твой дух устремляется ввысь,

Он цветком в небесах расцветает.

На устах моих слова восторга горят,

И, молчанием вдохновенным объят,

Я в лесной глуши и в суете городской

Взываю к тебе искрометной строкой.

Посмотри на лилии, как они растут,

Ни трудов, ни забот не зная совсем.

Самоцветы, цветы, Соломона печать.

Герань мира – Баэр Д. М.

Джеймс.

Пока мальчики вопили от восторга – совершенно искреннего – мать их успела ознакомиться с несколькими посланиями из только что образовавшихся журналов: ей предлагалось отредактировать их совершенно безвозмездно; было длинное письмо от безутешной барышни: ее любимый герой умер, и «могла бы миссис Баэр, пожалуйста, переписать эту историю и приделать к ней хороший конец?»; еще одно – от возмущенного юнца, которому отказали в автографе: он мрачно предрекал писательнице финансовый крах и потерю популярности, если она не снабдит его и всех желающих автографами, фотографиями и автобиографическими скетчами; еще – от священника, желавшего знать, к какой она церкви принадлежит, и еще одно – от терзаемой сомнениями девицы, которая требовала совета, за кого из двух поклонников выйти замуж. Этих примеров достаточно, чтобы продемонстрировать, на что занятой женщине предлагалось расходовать свое время, и вызвать у читателей снисходительность к миссис Джо, которая не удостаивала каждое послание подробным ответом.

– С этим покончено. Теперь вытру пыль, а потом сяду за работу. Я отстала от графика, а серийные романы не ждут, так что говорите всем, что меня нет, Мэри. Пусть явится хоть сама королева Виктория, я сегодня и ее не приму.

И миссис Баэр швырнула салфетку на стол, будто бы бросив вызов всему мирозданию.

– Надеюсь, душа моя, день у тебя будет плодотворный, – отозвался ее супруг, разбиравший собственную внушительную почту. – Я обедаю в колледже с профессором Плоком – он прибыл с визитом; юноши могут отобедать на Парнасе, чтобы тебя никто не отвлекал.

Стерев с ее лба морщины и озабоченность прощальным поцелуем, сей великолепный муж удалился – карманы набиты книгами, в одной руке – зонт, в другой – мешок камней для занятия по геологии.

– Если бы у всех дам-писательниц были столь заботливые ангелы-мужья, они бы жили дольше и больше писали. Впрочем, вряд ли мир сделался бы от этого лучше – мы, в большинстве своем, и так слишком много пишем, – заметила миссис Джо, помахав мужу метелочкой для вытирания пыли; тот в ответ взметнул зонтик и зашагал дальше.

Роб тоже отправился на занятия, причем со своими книгами, сумкой, широкими плечами и твердым взглядом он был так похож на отца, что мать его рассмеялась, проводив его взглядом, и от всей души произнесла:

– Благослови Господи обоих моих профессоров – нет на земле и не было лучших созданий!

Эмиль уже уехал обратно в город, дабы вернуться на борт своего судна, Тед же еще болтался в комнате, чтобы стащить вожделенный адрес, – он опустошал сахарницу и болтал с «мамочкой»: они прекрасно ладили. Миссис Джо всегда сама наводила порядок у себя в гостиной, ставила свежие цветы в вазы, прихорашивала тут и там – в итоге комната весь день оставалась прохладной и опрятной. Подойдя к окну, чтобы опустить штору, она увидела на лужайке художника, испустила стон и быстренько переместилась к заднему окну, чтобы отряхнуть метелку. В тот же миг зазвонил колокольчик, а на дороге заскрипели колеса.

– Я пошел, Мэри их уже впускает. – Тед пригладил волосы и поспешил в прихожую.

– Я никого не принимаю, сделай так, чтобы я успела удрать наверх, – прошептала миссис Джо, готовясь к побегу.

Скрыться ей не удалось – в дверях появился мужчина с карточкой в руке. Тед с суровым видом шагнул ему навстречу, а мама его метнулась за занавеску, чтобы выгадать время.

– Я пишу серию статей для субботнего «Татлера» и первым делом решил заехать к миссис Баэр, – начал новоприбывший в просительном тоне, обыкновенном для представителей его племени, а быстрые глаза так и стреляли по сторонам, ибо опыт научил его: не упускай ни секунды, визиты редко оказываются продолжительными.

– Миссис Баэр не встречается с репортерами, сэр.

– Я займу лишь несколько секунд, – объявил посетитель, продвигаясь чуть дальше.

– Не выйдет, ее нет дома, – ответил Тедди: взгляд через плечо поведал, что несчастная его родительница испарилась – как он предположил, через окно: ей случалось так поступать в экстренных случаях.

– Как жаль. Я зайду в другой раз. Это ее кабинет? Очаровательная комната! – И незваный гость ринулся вперед, в надежде увидеть что-то примечательное и прикарманить этот факт, пусть даже и пожертвовав жизнью в процессе.

– Нет, – огорчил его Тедди, мягко, но решительно выпроводив обратно в прихожую и от всей души надеясь, что мама уже скрылась за углом дома.

– Я буду вам крайне признателен, если вы сообщите мне возраст миссис Баэр, место рождения, дату вступления в брак и число детей, – не сдавался посетитель, спотыкаясь о коврик у двери.

– Ей около шестидесяти, родилась в Новой Зембле[371], вступила в брак ровно сорок лет назад, у нее одиннадцать дочерей. Я могу вам еще чем-то помочь, сэр? – Серьезное лицо Тедди составляло такой уморительный контраст с его нелепым ответом, что репортер позволил вывести себя за дверь и удалился, смеясь, – а по ступеням как раз поднималась дама в сопровождении трех сияющих девочек.

– Мы с самого Ошкоша[372] приехали и с месту не двинемся, пока не повидаем милочку тетю Джо. Дочурки мои обожают ее книги и прям извелись все – так мечтают глянуть на нее хотя бы одним глазком. Знаю, час еще ранний, но мы еще думаем заехать к Холмсу и Лонгфеллу[373] и другим всяким знаменитостям, вот и решили начать с вас. Доложите – миссис Эрастус Кингсбери Пармали из Ошкоша. Можем и подождать – глянем покуда, чего тут и как, ежели она еще не одемшись.

Все это она выпалила с такой скоростью, что Теду только и оставалось, что стоять и таращиться на пышнотелых юных дам, устремивших на него шесть голубых глаз столь искательно, что он, по природной галантности, не смог отказать им, как минимум, в любезном ответе.

– Миссис Баэр сегодня не принимает – да и вовсе ушла, насколько мне известно; но, если хотите, можете походить по дому и по саду, – пробормотал он, пятясь, ибо вся четверка решительно наступала, бросая вокруг восторженные взгляды.

– Ах, большое спасибо! Какое миленькое, чудненькое местечко! А тут она пишет книжки, да? Ах, неужели это ее портрет? Я ее именно такой себе и воображала!

Под эти восклицания дамы остановились возле гравюры, изображавшей достопочтенную миссис Нортон[374] с пером в руке и отменным хладнокровием на лице, в диадеме и жемчугах вокруг шеи.

Сделав над собой усилие, чтобы не фыркнуть от смеха, Тедди указал на очень скверный портрет миссис Джо, висевший за дверью, – он страшно ее забавлял своей безнадежностью, от которой не спасали даже занятный световой эффект на кончике носа и щеки того же ярко-красного цвета, что и стул, на котором она сидела.

– Это писали с моей матери, правда, получилось не слишком удачно, – объявил Тед и с наслаждением следил, как девицы стараются скрыть, сколь сильно ошарашило их печальное несходство между идеалом и реальностью. Младшая, двенадцати лет от роду, сдалась и отвернулась от портрета – она испытывала те самые чувства, которые испытывают многие из нас, обнаружив, что идолы наши – самые обыкновенные мужчины и женщины.

– А я думала, что ей лет этак шестнадцать и волосы у нее заплетены в две косы. А теперь мне больше не хочется ее видеть, – объявил честный ребенок и направился к дверям в прихожую, оставив матушку приносить извинения, а сестер – уверять, что никудышный портрет «такой прелестный, вдохновенный и поэтический, особенно, знаете ли, там, где лоб».

– Девочки, нам пора, а то мы ничего не успеем. Оставьте свои альбомы – миссис Баэр вам их пришлет, когда напишет там какую умную мысль. Премного вам благодарны. Передайте мамочке, что мы ее просто обожаем и очень жалеем, что не повидались.

Миссис Эрастус Кингсбери Пармали как раз закончила эту фразу, и тут взгляд ее упал на женщину средних лет в просторном клетчатом переднике и с платком на голове – она деловито вытирала пыль в дальней комнате, сильно напоминавшей кабинет.

– Так уж мы одним глазком глянем на ее святилище, раз ее самой нет! – вскричала деятельная дама и, сопровождаемая своим семейством, зашагала по коридору – Тедди не успел предупредить маму, отход которой заблокировали художник перед домом, репортер за ним (он никуда не ушел) и дамы в прихожей.

«Попалась! – с комическим ужасом подумал Тедди. – Они же видели портрет, прикидываться служанкой поздно».

Миссис Джо, надо сказать, расстаралась, а поскольку актерского таланта ей было не занимать, сбежала бы, не выдай ее этот несчастный портрет. Миссис Пармали остановилась у письменного стола и, не обращая внимания на лежавшую там пенковую курительную трубку, стоявшие рядом мужские домашние туфли и стопку писем, адресованных «Профессору Ф. Баэру», всплеснула руками и восторженно вскричала:

– Девочки, вот здеся она и пишет эти дивные высоконравственные штучки, которые так забирают нас за душу! Позволите ли… ах, позволите вы мне взять отсюда листок бумаги, старое перо или почтовую марочку – на память об этаком талантище?

– Да сколько вздумается, – отозвалась «служанка» и отошла, бросив быстрый взгляд на юношу, глаза которого так и блестели от озорства, которое уже было не скрыть.

Старшая барышня все это заметила, догадалась, что к чему, а быстрый взгляд на даму в переднике подтвердил ее подозрения. Дотронувшись до материнского локтя, она прошептала:

– Ма, это и есть миссис Баэр. Я знаю наверное.

– Да ну? Ну да! А ведь и верно! Ах, как же нам повезло!

И миссис Пармали устремилась в погоню за поспешившей к двери несчастной хозяйкой дома, пылко восклицая:

– Не обращайте на нас внимания! Я знаю, какая вы занятая, – позвольте только подержать вас за ручку, и мы сразу уйдем!

Поняв, что все пропало, миссис Джо повернулась и покорно протянула им свою руку, а потом терпела, пока ее от всего сердца трясли; матрона же произнесла с несколько даже угрожающим гостеприимством:

– Будете у нас в Ошкоше – вам и на землю-то не дадут ступить; наши вас прямо на руках будут носить, мы будем ужас как счастливы вас видеть!

Приняв в уме твердое решение никогда не посещать этот не в меру приветливый городок, Джо ответила со всей доступной ей сердечностью; написав свое имя в альбомах, сделав каждой посетительнице по памятному подарку и со всеми расцеловавшись, она наконец проводила их до дверей, и они отправились к «Лонгфеллу, Холмсу и всяким разным» – оставалось надеяться, что тех не окажется дома.

– Злодей, ты почему не дал мне ускользнуть? И боже мой, чего ты наговорил этому репортеру? Надеюсь, нам простятся наши грехи по этой части, но, с другой стороны, если не прятаться, мы просто не выживем. Это же нечестно – столько против одной.

Миссис Джо повесила передник в шкаф в прихожей и испустила громкий стон, жалуясь на судьбу.

– Там еще кто-то идет по дорожке! Спасайся, пока не поздно! Я их задержу! – воскликнул Тедди, оглянувшись с лестницы через плечо – он собирался уйти на занятия.

Миссис Джо помчалась наверх и, заперев дверь, хладнокровно взирала на учениц частной женской школы, расположившихся на лужайке; когда их отказались впустить в дом, они безмятежно принялись собирать цветы, украшать ими волосы, перекусывать и без стеснения высказывать, что они думают о доме и его обитателях; прошло немало времени, прежде чем они отбыли.

Воспоследовали несколько часов покоя, и миссис Джо как раз собиралась засесть за долгие дневные труды, когда явился Роб и объявил, что в колледж прибыла делегация Союза молодых христиан[375], в ее составе есть двое-трое ее знакомых и они хотят зайти поздороваться.

– Сейчас дождь пойдет, так что готов поспорить, они не появятся, но папа сказал – ты, наверное, захочешь подготовиться на случай, если они все-таки сюда доберутся. Ты ведь мальчикам никогда не отказываешь, хотя с бедными девочками ведешь себя бессердечно, – заметил Роб, которому брат уже успел поведать об утренних посетителях.

– Мальчики не изливают восторгов, так что их можно потерпеть. В последний раз, когда я впустила группу девочек, одна из них упала мне в объятия с криком: «Ненаглядная, ах, как я вас обожаю!» Очень хотелось ее стряхнуть, – ответила миссис Джо, энергично вытирая перо.

– Ну, мальчики этого точно делать не станут, но попросят автографы, так что лучше подготовь несколько дюжин заранее, – посоветовал Роб, доставая пачку листков для заметок: он был юношей гостеприимным и чувствовал душевное расположение к поклонникам своей матери.

– Девочек им все равно не превзойти. Помнится, во время визита в колледж Икс я написала свое имя раз триста: после моего отъезда на столе осталась целая гора открыток и альбомов. Не было еще на белом свете столь же абсурдной и докучной мании.

Тем не менее миссис Джо раз десять вывела свое имя, надела черное шелковое платье и внутренне смирилась с предстоявшим визитом; после этого она вернулась к работе, не переставая, впрочем, уповать, что пойдет дождь.

Хлынул ливень, и, уверовав в собственную безопасность, она взъерошила волосы, сняла манжеты и спешно заканчивала главу; цель ее состояла в том, чтобы писать по тридцать страниц в день, вот она и старалась успеть до наступления вечера. Джози принесла цветов, чтобы поставить в вазы, и как раз заканчивала прихорашивать букеты, когда на склоне холма замаячило несколько зонтов.

– Идут, тетушка! Вижу дядю – он бежит через поле, чтобы их встретить! – крикнула она от подножия лестницы.

– Не спускай с них глаз, дай знать, когда доберутся до подъездной дорожки. Я за минуту приведу себя в порядок и спущусь вниз, – откликнулась миссис Джо, отчаянно орудуя пером, поскольку серийные романы никого не ждут, даже Христианский союз в полном составе.

– Их там не два-три. Я полдесятка насчитала, – крикнула от дверей прихожей Джози. – Ах нет! Скорее, целый десяток. Тетушка, берегись! Они все пришли! Что будем делать?

Джо так и съежилась при мысли, что на нее стремительно надвигается эта черная туча.

– Помогай нам Боже, их там сотни! Сбегай поставь таз у дверей черного хода – пусть туда стекает вода с их зонтов. Скажи, пусть оставят их и проходят в прихожую, а шляпы сложат на столе: на вешалку все не поместятся. Стелить коврики у дверей поздно – бедные мои ковры!

Миссис Джо помчалась вниз, чтобы приготовиться к вторжению, а Джози со служанками метались по дому в ужасе от мысли о нашествии такого множества грязных сапог.

И вот они появились: длинная череда зонтов, мокрых ног и разрумянившихся лиц; дело в том, что джентльмены отлично провели время в городе, где дождь им был не помехой. Профессор Баэр встретил их у входа и сейчас произносил краткую приветственную речь, а миссис Джо, тронутая их раздрызганным видом, подошла к дверям и жестами приглашала их войти. Оставив хозяина дома разглагольствовать под дождем с непокрытой головой, юноши поспешно поднялись на крыльцо, довольные, разогревшиеся и целеустремленные; они прижимали к груди шляпы и сражались с зонтами, ибо был получен приказ занять позицию и сложить оружие.

Топ-топ-топ – семьдесят пять пар сапог пересекли прихожую; вскоре вода с семидесяти пяти зонтов уже невозбранно стекала в гостеприимный таз, владельцы зонтов сгрудились на первом этаже дома, хозяйка безропотно пожала семьдесят пять крепких рук, хотя некоторые оказались мокрыми, другие – очень горячими и почти на всех присутствовали следы длинного дня. Один герой, здороваясь, продемонстрировал ей черепашку, у другого оказалась с собой целая кучка палочек из разных исторических мест – и все мечтали получить что-нибудь на память о Пламфилде. На столе таинственным образом появилась стопка карточек, на которых были написаны просьбы дать автограф, и, позабыв свои утренние зароки, миссис Джо подписала их все, пока муж ее показывал мальчикам дом.

Джози сбежала в дальнюю гостиную, но гости, рыскавшие по дому, обнаружили ее, и один из них нанес ей смертельное оскорбление, поинтересовавшись в своей невинности, она ли миссис Баэр. Визит длился недолго и кончился лучше, чем начался: дождь перестал, на небе воздвиглась великолепная радуга, славные мальчики выстроились на лужайке и на прощание дружно запели. Жизнерадостная дуга взметнулась над юными головами, будто само Небо радовалось их союзу, и продемонстрировала, что над мокрой землей и пасмурными небесами все еще сияет благословенное солнце. Троекратное «ура» – и посетители удалились, оставив хозяевам на память добрые воспоминания о своем визите: хозяева принялись лопатками отскребать грязь с ковров, а таз оказался полон воды до половины.

– Славные, честные, работящие юноши, мне совсем не жалко для них полчаса времени; но я обязательно должна закончить, так что пусть до чая никто меня не беспокоит, – распорядилась миссис Джо, отправив Мэри запереть входную дверь; папа Баэр и сыновья ушли вместе с посетителями, а Джози побежала домой – рассказать маме, как весело было у тети Джо.

На полчаса воцарился покой, а потом звякнул колокольчик, и к Джо поднялась, хихикая, Мэри. Она объявила:

– Там леди какая-то чудаковатая, спрашивает, можно ли поймать кузнечика в саду.

– Чего? – воскликнула миссис Джо, выронив перо и посадив кляксу; много она слышала странных просьб, но не настолько.

– Кузнечика, мэм. Я сказала, что вы заняты, и спросила, чего она хочет, а она мне: «У меня уже есть кузнечики из садов многих знаменитых людей, вот хочу в Пламфилде изловить тоже». Ну и ну!

И Мэри снова хихикнула.

– Да милости просим, скажи, пусть хоть всех переловит. Я бы с удовольствием от них избавилась – вечно прыгают на лицо и залезают под платье, – рассмеялась миссис Джо.

Мэри вышла, но почти сразу же вернулась – от смеха она едва могла говорить.

– Она крайне вам признательна, мэм, а еще просит старое платье или пару чулок: вставит в коврик, который плетет. Говорит, у нее есть уже жилетка Эмерсона, брюки мистера Холмса и платье миссис Стоу[376]. Ну явно с головой не в ладах!

– Отдай ей старую красную шаль, буду я блистать среди великих на этом удивительном коврике. Да, все эти охотники на львов одинаково помешанные; но эта, похоже, хоть и бесноватая, но безвредная: времени у меня не отнимает, только смешит, – заявила миссис Джо и вернулась к работе, глянув перед тем в окно – там высокая тощая дама в темно-ржавом платье скакала по лужайке, преследуя проворное насекомое.

Больше миссис Джо не прерывали до самых сумерек, а потом Мэри всунула голову в дверь и доложила, что некий джентльмен желает видеть миссис Баэр и напрочь отказывается уходить.

– Его беда. Я не собираюсь спускаться. День был ужасный, больше я себя отвлекать не позволю, – отвечала умученная писательница, сделав паузу посередине драматического финала главы.

– Я ему сказала, мэм, а он хоть бы что – взял и вошел. Видимо, и этот тоже не в своем уме, напугал меня до полусмерти – здоровущий такой, черный, с виду непрошибаемый, хотя собой, должна сказать, очень ничего, – добавила Мэри, шмыгнув носом, – судя по всему, незнакомец, несмотря на свою дерзость, успел завоевать ее симпатии.

– Мне сегодня весь день испортили, и за последние полчаса я должна все закончить. Спровадь его отсюда, я спускаться не намерена, – свирепо постановила миссис Джо.

Мэри удалилась; ее хозяйка помимо собственной воли напрягала слух и услышала сперва гул голосов, а потом вскрик Мэри; памятуя, что замашки у репортеров бывают всякие, а служанка ее одновременно миловидна и робка, миссис Баэр отбросила перо и кинулась на выручку. Спустившись вниз с самым что ни на есть величественным видом, она остановилась, дабы осмотреть лихого на вид незваного гостя, который пытался взять приступом лестницу, где Мэри заняла стойкую оборону, и осведомилась властно:

– Кто смеет оставаться в этих стенах, пусть я и отказалась его видеть?

– Вот уж не могу знать, мэм. Имени он не сказал, только твердит, что вы расстроитесь, ежели его не увидите, – отвечала Мэри, покидая свой пост, раскрасневшаяся и негодующая.

– А разве не расстроитесь? – осведомился незнакомец, поднимая черные смеющиеся глаза – сквозь длинную бороду блеснули белые зубы, и, широко раскинув руки, он двинулся навстречу разгневанной хозяйке дома.

Миссис Джо вгляделась, ибо голос показался ей знакомым; а потом, окончательно ошарашив Мэри, крепко обняла незваного гостя обеими руками и радостно воскликнула:

– Мальчик мой милый, ты откуда?

– Из Калифорнии, специально, чтобы с вами повидаться, матушка Баэр. Или вы не расстроитесь, если я возьму и уйду? – осведомился Дан, наградив ее сердечным поцелуем.

– Только подумать, что я едва не выставила тебя за дверь, хотя год уже только и мечтала о встрече! – рассмеялась миссис Джо, спускаясь вниз, чтобы вволю наговориться с милым своим скитальцем – того, похоже, шутка эта сильно позабавила.

Глава четвертая. Дан

У миссис Джо часто возникали подозрения, что в жилах Дана есть частичка индейской крови – не только потому, что он любил вольную бродячую жизнь, но и исходя из его внешности; чем старше он становился, тем отчетливее это проявлялось. К двадцати пяти годам он стал очень рослым, с жилистыми конечностями; смуглое любознательное лицо и острый взгляд говорили о неиссякаемом интересе к окружающему миру; грубоватый, энергичный, Дан был скор и на слова, и на расправу, в глазах его горел прежний огонь, и казалось, что он постоянно настороже, а еще в нем чувствовались свежесть и напор, которые очень импонировали тем, кто знал, сколько радостей и опасностей таит в себе его полная приключений жизнь. Вот такой вот полный жизненных сил человек уселся побеседовать с «матушкой Баэр», вложив сильную смуглую ладонь в ее; голосом, исполненным приязни, он произнес:

– Забыть старых друзей? Как я могу забыть единственный дом, который считаю родным? Я так спешил сюда, так сильно уповал на удачу! Даже не задержался, чтобы привести себя в порядок, хотя и боялся огорчить вас тем, что сильнее обычного похож на дикого буйвола.

Он качнул косматой копной черных волос, дернул себя за бороду и рассмеялся – да так, что комната содрогнулась.

– Мне это по душе; мне всегда нравились разбойники с большой дороги, а ты на них очень похож. Мэри – она у нас новенькая – испугалась твоего вида и повадки. Джози тебя бы не признала, зато Тед ни с кем не спутает своего Данни, несмотря на длинную бороду и львиную гриву. Они сейчас придут с тобой поздороваться, но до их появления расскажи мне немного о себе. Дан, душа моя! Ты два года у нас не показывался! У тебя все хорошо? – спрашивала миссис Джо, с материнским вниманием выслушивая его отчет о жизни в Калифорнии и о том, что его небольшие вложения принесли неожиданно щедрые плоды.

– Первостатейные! Впрочем, вы же знаете, что деньги меня не интересуют. Мне нужно ровно столько, чтобы хватало на жизнь, – проще зарабатывать по ходу дела, чем возиться с лишними. Но приятно, когда на тебя столько просыпалось, а потом можно раздавать. Откладывать смысла нет, до старости, когда они понадобятся, я не доживу – люди моего типа никогда не доживают, – поведал Дан с таким видом, будто его новообретенное богатство было ему в тягость.

– Но если ты женишься и заведешь собственный дом – а я очень на это надеюсь, – тебе понадобится стартовый капитал, сынок. Прояви предусмотрительность, вложи эти деньги в надежное дело; все раздавать не надо, у каждого случаются скудные времена, а тебе тяжело будет зависеть от других, – с мудрым видом наставляла его миссис Джо, очень довольная тем, что лихорадка стяжательства обошла стороной ее удачливого мальчика.

Дан качнул головой и окинул взглядом комнату, – похоже, ему уже делалось тесно в четырех стенах и он рвался обратно на волю.

– Да кто пойдет замуж за такого перекати-поле? Женщинам нравятся домоседы, а уж я точно не из их числа.

– Милый мой, когда я была молода, мне очень нравились любители приключений вроде тебя. Нас, женщин, всегда манят новизна и дерзость, воля и романтика. Не теряй надежды; рано или поздно ты бросишь якорь и станешь довольствоваться короткими странствиями ради того, чтобы привезти домой груз поценнее.

– А что вы скажете, если я появлюсь тут у вас с индейской скво?[377] – поинтересовался Дан, и в его взгляде, обращенном к дивному бюсту Галатеи, белевшему в уголке, блеснул озорной огонек.

– Сердечно ее поприветствую, если она окажется достойной женщиной. А что, есть такая вероятность? – И миссис Джо вгляделась в него с любопытством, свойственным всем пишущим дамам, если речь заходит о сердечных делах.

– Пока, слава богу, ни малейшей. Слишком я занят, чтобы еще и «волочиться», как это называет Тед. Как, кстати, наш парнишка? – спросил Дан, ловко сменив тему разговора, ибо сантиментов ему уже хватило.

Миссис Джо пустилась с места в карьер расписывать таланты и добродетели своих сыновей и не умолкала до того самого момента, когда они ворвались в комнату и навалились на Дана двумя любвеобильными молодыми медведями – выход своей радости они нашли в дружеской потасовке; следопыт, разумеется, очень быстро подмял их обоих под себя. Следом явился профессор, и языки заработали, точно мельничные жернова. Мэри же тем временем зажгла свет, а кухарка состряпала необычайно вкусный ужин, чутьем угадав, что в доме нынче желанный гость.

После чая Дан, меряя комнаты размашистыми шагами, продолжал говорить; время от времени он выбирался в прихожую вдохнуть свежего воздуха, – похоже, его легким требовалось его больше, чем людям, живущим в мире цивилизации. По ходу одной из таких экскурсий он увидел в темном дверном проеме белую фигуру и замер, вглядываясь. Замерла и Бесс, не признав старого приятеля и совершенно не сознавая, как прелестно выглядит ее высокая, стройная фигурка на фоне мягкого летнего заката – над головою нимб из золотистых волос, концы белой шали колышутся, точно крылья, под порывами прохладного ветра.

– Это ты, Дан? – спросила она, расцветая нежной улыбкой и протягивая ему руку.

– Вроде как он. А я тебя не признал, принцесса, принял за ангела, – отвечал Дан, глядя на нее сверху вниз с непривычной мягкостью и умилением.

– Я сильно выросла, да и ты за эти два года совершенно переменился. – Бесс с удовольствием, понятным в молодой девушке, оглядела его живописную фигуру – она сильно отличалась от привычных ей хорошо одетых людей.

Больше она ничего не успела добавить – вбежала Джози и, напрочь позабыв, что она уже большая и должна держаться с достоинством, позволила Дану подхватить себя и поцеловать, как ребенка. Только поставив ее обратно на пол, он обнаружил, что и она тоже переменилась, и воскликнул с комическим сокрушением:

– Ого! Да и ты тоже, смотрю, выросла! Что мне теперь делать – малышей не осталось, играть не с кем! Вон, Тед тянется вверх, как бобовый стебель, Бесс – настоящая юная леди, и даже ты, мое горчичное семечко, ходишь в длинных юбках и напускаешь на себя важность!

Девушки рассмеялись, а Джози зарделась, глядя на рослого гостя, понимая, что поступила несколько опрометчиво. Две юные кузины составляли дивный контраст: одна – прекрасна, как лилия, другая – больше похожа на дикую розу. Оглядев их с ног до головы, Дан удовлетворенно кивнул – много он видел в своих странствиях красавиц и очень радовался тому, что давние его подружки так дивно расцвели.

– Эй! Никому не позволю монополизировать Дана! – крикнула миссис Джо. – Ведите его назад да не спускайте с него глаз, а то он снова сбежит от нас на годик-другой еще до того, как мы успеем на него насмотреться!

Дан, в сопровождении двух милых стражниц, вернулся в гостиную – по дороге Джози бранила его за то, что он опередил всех остальных мальчиков и первым превратился в мужчину.

– Эмиль тебя старше, но он все еще мальчишка, танцует джигу и горланит матросские песни, как и в старые времена. А тебе на вид лет тридцать, ты огромный и смуглый, будто злодей из пьесы. Ах, мне пришла в голову отличная мысль! Ты прекрасно подойдешь на роль Арбака в «Последних днях Помпеи»[378]. Мы хотим ее поставить, уже всё придумали – и льва, и гладиатора, и извержение. Том с Тедом будут сбрасывать на сцену пепел и катать бочки с камнями. На роль египтянина нам нужен смуглый мужчина, а тебе страшно пойдет красно-белая накидка. Правда ведь, тетя Джо?

Дан от этого словесного водопада зажал уши руками, а миссис Баэр так и не успела ответить своей самонадеянной племяннице, потому что явились Лоренсы и Мег с семейством, а за ними вскорости последовали Том и Нан – и все уселись слушать про приключения Дана; рассказывал он кратко, но эффектно, о чем свидетельствовали сменяющиеся выражения интереса, изумления, радости и предвкушения, возникавшие на окружавших его лицах. Мальчики как один возжелали немедленно отправиться в Калифорнию и разбогатеть; девочки с нетерпением ждали, когда Дан начнет раздавать симпатичные диковинки, которые собрал для них по ходу путешествий, а старшие от всей души радовались тому, каким деятельным стал бывший необузданный мальчишка и какое хорошее будущее ему уготовано.

– Уверен, что ты хочешь туда вернуться и снова попытать удачу; надеюсь, она не обманет. С другой стороны, спекуляции – игра опасная, можно лишиться того, что заработал, – заметил мистер Лори, которому эта захватывающая история пришлась по душе не меньше, чем мальчикам, – ему тоже захотелось вслед за Даном окунуться в мир приключений.

– С меня довольно, по крайней мере на некоторое время: слишком уж это ненадежно. Если мне что в этом и по душе, так это азарт, но от него много вреда. Хочу заняться скотоводством на Западе. Там сейчас настоящий бум, и мне кажется, что после стольких лет бродяжничества неплохо будет где-то осесть. Начну дело, а потом можете присылать мне для пополнения стад всех своих паршивых овец. Я уже разводил овец в Австралии и в паршивых кое-что понимаю.

Дан договорил, и дружный взрыв хохота согнал последнюю серьезность с его лица; те, кто знал его ближе, сразу сообразили, что Сан-Франциско преподал ему суровый урок, повторения которого он не жаждет.

– Отличная идея, Дан! – воскликнула миссис Джо, увидев большое будущее в его желании осесть на одном месте и помогать другим людям. – Мы всегда будем знать, где ты находишься, будем наведываться в гости – для этого уже не понадобится пересекать полмира. Я пришлю к тебе с визитом своего Теда. Он у нас непоседа, так что ему это пойдет на пользу. Рядом с тобой он будет в безопасности, а заодно выпустит лишний пар и изучит полезное ремесло.

– Да я хоть за плуг, хоть за мотыгу, если туда попаду; и все же шахта Сперанца звучит куда занимательнее, – объявил Тед, разглядывая образцы руды, которые Дан привез в подарок профессору.

– Ступай основывать новый город, а когда он будет готов к массовому притоку жителей, мы приедем и там обоснуемся. Тебе скоро понадобится газета, а заправлять собственной куда интереснее, чем пахать на других, как вот я сейчас, – заметил Деми, которому очень хотелось стать выдающимся журналистом.

– Мы даже можем открыть там новый колледж. Жители Запада крепки телом и жадны до знаний, а еще у них глаз – алмаз, они всегда выбирают лучшее, – добавил нестареющий мистер Марч, чьему пророческому взору предстало множество копий их собственного процветающего заведения, основанных на бескрайних просторах Запада.

– Продолжай, Дан. План разумный, мы тебя обязательно поддержим. Я и сам не прочь вложить немного денег в прерии и ковбоев, – заметил мистер Лори, всегда готовый протянуть руку помощи подающим надежды юношам – как в форме ободряющих слов, так и в форме финансовой поддержки.

– Лишние деньги обременяют, а если вложить их в землю, они тебя к ней привяжут – по крайней мере, на какое-то время. Все же я бы хотел попытать счастья, но решил, прежде чем принимать решение, посоветоваться с вами. Сомневаюсь, что смогу этим заниматься много лет подряд, но если надоест, кто мне мешает все бросить, – произнес Дан, которого тронул и обрадовал искренний интерес, который друзья проявили к его планам.

– Я могу заранее сказать, что тебе не понравится. Если ты привык бродить по свету, единственная ферма наверняка покажется тесной и глупой, – заметила Джози – ей куда больше импонировала романтика бродячей жизни, от которой и ей перепадали захватывающие истории и симпатичные безделушки.

– А искусство у вас там есть? – поинтересовалась Бесс, думая о том, какой дивный черно-белый набросок можно сделать с Дана, пока он стоит вот так, разговаривая, повернувшись в три четверти к свету.

– Там природы хоть отбавляй, душенька, а это еще и лучше. В качестве моделей имеются изумительные животные, а для пейзажей – виды, каких не найдешь в Европе. Даже прозаические тыквы там и то великолепны. Можно будет взять такую тыкву в качестве реквизита для «Золушки», Джози, – когда ты откроешь в Дансвиле собственный театр, – заявил мистер Лори, которому очень хотелось, чтобы никто не вылил ушат холодной воды на эти дерзкие планы.

Джози с ее сценическими устремлениями тут же заразилась этой идеей и, когда ей пообещали все трагические роли на пока не построенной сцене, начала проявлять горячий интерес к новому проекту и умолять Дана, чтобы он без промедления начал его осуществлять. Бесс, в свою очередь, призналась, что ей крайне полезно будет писать с натуры, а дикие пейзажи усовершенствуют ее вкус, который может стать слишком изнеженным здесь, среди изысканности и утонченности.

– Я готова отвечать в новом городе за медицину, – заявила Нан, большая любительница смелых начинаний. – Когда ты его создашь, я как раз закончу учебу: в тех краях города` растут очень быстро.

– Дан не допустит в свой город ни одной женщины моложе сорока. Он их не жалует, особенно молодых и хорошеньких, – вставил Том, изнывавший от ревности, ибо в глазах Дана прочел глубокое восхищение перед Нан.

– На меня это не распространяется, врачи – исключения из правил. Болеть в Дансвиле будут редко, ведь его жители станут вести здоровый и активный образ жизни, тем более что поедут туда люди молодые и энергичные. А вот травмы будут обычным делом – еще бы, дикий скот, скачки верхом, стычки с индейцами, все опасности Дикого Запада. Мне это как раз по душе. Мне бы побольше сломанных костей – хирургия очень интересная область, а тут ее и применять-то негде, – ответила Нан, которой не терпелось поскорее взяться за дело.

– Тебя я возьму, доктор, буду только рад столь толковому образчику того, чего способны достичь на Востоке. Продолжай учиться, и я пришлю за тобой, как только там появится первая крыша. А потом, только ради тебя, сниму скальпы с парочки краснокожих или размозжу черепа десятку ковбоев, – рассмеялся Дан, которому пришлись по душе энергия и крепкое телосложение Нан – они выделяли ее среди других девушек.

– Спасибо. Обязательно приеду. Позволишь пощупать твое предплечье? Великолепные бицепсы! Вот, мальчики, смотрите, как должны выглядеть настоящие мускулы.

И Нан прочитала короткую лекцию, иллюстрируя ее положения жилистой рукой Дана. Том удалился в альков и глазел там на звезды, неистово взмахивая собственной правой рукой, как будто хотел свалить кого-то на землю.

– А Тома определим в могильщики; ему понравится хоронить пациентов, загубленных Нан. Он как раз напустил на себя подходящее для этого занятия угрюмое выражение. Не забудь про него, Дан, – сказал Тед, привлекая всеобщее внимание к страдальцу в дальнем углу.

Впрочем, дуться подолгу Том никогда не умел, и краткое затмение его разрешилось бодрым:

– А давайте внесем предложение, чтобы всех больных желтухой, корью и холерой из нашего городка отправляли в Дансвиль; Нан будет довольна, а в таком потоке иммигрантов и каторжников никто не заметит ее ошибок.

– Предлагаю основать новый город неподалеку от Джексонвиля или какого другого крупного города, чтобы обеспечить себе общество культурных людей. Там есть Платоновский клуб, его члены одержимы любовью к философии. Приезжих с Востока принимают очень тепло, а на такой благодатной почве новые предприятия всегда расцветают, – заметил мистер Марч, решив внести свою скромную лепту в разговор о будущем: он сидел среди старших и с удовольствием следил за оживленной беседой.

Мысль, что Дан станет изучать Платона, очень всех позабавила, однако улыбкой на нее отозвался один только безобразник Тед; Дан же поспешил изложить еще один план, который зародился в его непоседливом мозгу.

– Не знаю, выгорит ли у меня со скотоводством, но меня очень тянет к моим друзьям, индейцам из штата Монтана. Это мирное племя, и они отчаянно нуждаются в помощи: сотни умерли голодной смертью, потому что не могут за себя постоять. Сиу – племя боевое, в нем тридцать тысяч человек, поэтому правительство их боится и дает им все, что попросят. Чтоб им провалиться, этим чертям! – Дан осекся, когда нехорошее слово сорвалось с языка, потом сверкнул глазами и поспешно продолжил: – Так и есть, не собираюсь я просить прощения. Будь у меня хоть какие-то деньги, когда я у них оказался, я бы отдал этим бедолагам все до последнего цента – ведь их кругом обманули, они сидят и терпеливо ждут справедливости, после того как их согнали с их собственных земель туда, где не растет совсем ничего. При этом честные ходатаи многое могут изменить, вот мне и кажется, что я должен как-то им посодействовать. Я немного выучил их язык, да и сами они мне очень нравятся. У меня теперь несколько тысяч долларов за душой, и я не уверен, что имею право потратить их на себя, осесть на одном месте и радоваться жизни. Верно?

Дан, раскрасневшийся, возбужденный силой собственных слов, посмотрел на своих друзей – образец целеустремленности и мужества; в этот момент все ощутили в сердцах трепет сочувствия, которое связывает людей узами жалости к несправедливо обиженным.

– Давай, конечно! – воскликнула миссис Джо, немедленно загоревшись его идеей; чужие беды интересовали ее куда больше, чем удача.

– Давай, конечно! – эхом откликнулся Тед, аплодируя, будто в театре. – И меня возьми с собой в помощь. Мне не терпится оказаться среди этих мужественных людей и стать следопытом.

– Расскажи подробнее, а мы рассудим, благоразумное ли это начинание, – произнес мистер Лори, тут же решив про себя, что заселит свои пока еще не приобретенные земли в прериях индейцами из Монтаны, а также увеличит размеры пожертвований обществам, которые отправляют миссионеров к этим обиженным людям.

Дан тут же пустился в рассказы о том, что видел среди индейцев дакота и других племен, населяющих северо-запад, – он повествовал об их бедах, терпении, отваге так, будто они были его братьями.

– Меня они называют Дан Грозовая Туча, потому что не видели винтовки лучше моей. Черный Ястреб был мне лучшим другом, какого только можно пожелать, несколько раз спасал мне жизнь и научил меня всему, что может мне пригодиться, если я туда вернусь. У них сейчас времена тяжелые, а я хотел бы вернуть им свои долги.

Все дружно навострили уши, Дансвиль начал утрачивать очарование. Потом осмотрительный мистер Баэр заметил, что один честный ходатай вряд ли сможет многое изменить, и при всем благородстве его устремлений целесообразнее будет тщательно все осмыслить, заручиться поддержкой влиятельных людей из соответствующих кругов, а прежде чем принимать окончательное решение, взглянуть на эти самые земли.

– Я так и сделаю. Смотаюсь в Канзас, посмотрю, какие там перспективы. Я познакомился во Фриско[379] с одним парнем, который там бывал, – он хорошо отзывался о тех краях. Все дело в том, что разных дел так много, что я даже не знаю, с чего начать, иногда даже думаю, что лучше не было бы у меня никаких денег, – ответил Дан, озадаченно нахмурившись: так всегда поступают добросердечные люди, стремящиеся внести свою лепту в копилку хороших дел.

– Деньги я оставлю у себя, пока ты не примешь окончательного решения. Ты у нас такой бессребреник, что подаришь их первому же встречному попрошайке. Отдам их в рост на то время, пока ты разбираешься, что и как, а тебе верну, когда придет время их вкладывать, согласен? – спросил мистер Лори, умудренный опытом собственной экстравагантной юности.

– Благодарствуйте, сэр, я с большим облегчением с ними расстанусь. Придержите их, пока я не попрошу, а если на этот раз со мной что случится, оставьте себе и помогите еще какому бродяжке, как когда-то помогли мне. Таково мое завещание, будьте ему свидетелями. Мне сильно полегчало.

Дан передал мистеру Лори кушак, в котором хранил свое невеликое достояние, и тут же расправил плечи, как будто с них свалился тяжкий груз.

Никто и представить себе не мог, сколько всего произойдет, прежде чем Дан заберет обратно свои деньги, и насколько близко этот поступок окажется к его последнему волеизъявлению; мистер Лори как раз объяснял, как он собирается вложить эти деньги, когда жизнерадостный голос запел:

Лицом наша Пегги бела, как снег,

Тяните, братцы, канаты!

Она не ворчит, если выпьет Джек,

Тяните, братцы, канаты!

Ушел он в море, в дальний поход,

А дома верная Пегги ждет,

Тяните, братцы, канаты!

Именно в таком духе Эмиль всегда возвещал о своем появлении и через миг поспешно вошел вместе с Натом – тот весь день давал в городе уроки. Приятно было видеть, как просиял Нат, когда старый приятель едва не оторвал ему руку в крепком пожатии, еще приятнее – сознавать, что Дан с благодарностью помнит все, чем обязан Нату, и, в своем грубоватом духе, пытается этот долг вернуть; а приятнее всего – слушать, как два путешественника обмениваются впечатлениями и плетут пряжу россказней, дабы поразить сухопутных крыс и домоседов.

После этого прибавления молодежи сделалось тесно в четырех стенах, в итоге представители младшего поколения перекочевали на веранду и расселись на ступенях, точно стайка ночных птах. Мистер Марч с профессором переместились в кабинет, Мег и Эми отправились готовить легкий десерт – кекс и фрукты, а миссис Джо с мистером Лори сели у высокого окна, вслушиваясь в болтовню, долетавшую снизу.

– Вот они, лучшие из наших воспитанников! – произнесла она, указывая на группу внизу. – Другие мертвы или рассеялись по свету, а эти семеро мальчиков и четверо девочек – предмет моей особой гордости и утешения. Если включить сюда Элис Хит, получится дюжина, и у меня забот полон рот – я должна руководить этими юными жизнями, вкладывая в это все свои силы и способности.

– Если вспомнить, какие они все разные и каково происхождение некоторых из них – а ничто не оказывает такого влияния, как семья, – мне представляется, что у тебя есть все основания собой гордиться, – сдержанно ответил мистер Лори, задержав взгляд на единственной светлой головке среди черных и каштановых, ибо молодая луна проливала один и тот же свет на всех.

– За девочек я не переживаю; ими руководит Мег, а она настолько мудра, терпелива и ласкова, что у них наверняка все будет хорошо; что до мальчиков, бремя забот делается тяжелее с каждым годом, и с каждым их приездом я ощущаю, что они все больше от меня отдаляются, – вздохнула миссис Джо. – Они скоро совсем вырастут, и удерживать их я смогу лишь на единственной тоненькой ниточке, да и та может лопнуть в любой момент, как это произошло с Джеком и Недом. Долли и Джордж до сих пор любят сюда наведываться, и им я могу сказать свое слово; что до миляги Франца, он слишком глубоко порядочен, чтобы забыть свою родню. А вот за этих троих, которые того и гляди по новой отправятся в большой мир, я все-таки очень волнуюсь. Надеюсь, что доброе сердце не позволит Эмилю сбиться с пути, и

Сидит на бушприте милок-херувим

И Джека хранит от напастей.

Нату впервые предстоит вылететь из гнезда, и он слаб, несмотря на все твое укрепляющее влияние; что до Дана, его так и не удалось укротить. Боюсь, и не удастся, если жизнь не преподаст ему суровый урок.

– Он – славный малый, Джо, и я отчасти жалею, что он решил податься в земледельцы. Немного глянца – и он мог бы стать настоящим джентльменом, кто ведает, каких высот он достиг бы, оставшись здесь, с нами, – отвечал мистер Лори, облокачиваясь на стул миссис Баэр, как в добрые стародавние времена, когда им нужно было обсудить очередную тайную проказу.

– Это было бы небезопасно, Тедди. Работа и вольная жизнь, которую он так любит, превратят его в хорошего человека, а это куда важнее, чем даже самый яркий глянец: легкая городская жизнь таит для него слишком много опасностей. Природу его не переделаешь – можно лишь посодействовать тому, чтобы она развивалась правильно. Все прежние позывы все еще при нем, их необходимо сдерживать – или он погубит себя. Я это вижу отчетливо, при этом любовь к нам – его хранительный оберег, и мы должны сберечь эту связь до тех пор, пока он не возмужает или не обзаведется связью более прочной.

Миссис Джо говорила с большим жаром: Дана она знала лучше, чем кто бы то ни было, и прекрасно понимала, что ее жеребчик пока объезжен не до конца, связанные с ним надежды смешивались со страхами – она понимала, что такой человек никогда не сможет жить легкой жизнью. А еще у нее не было сомнений в том, что прежде, чем снова покинуть ее дом, он улучит тихую минутку и раскроет перед ней свою душу – и тогда она сможет должным образом предостеречь его или ободрить. Поэтому она выжидала, наблюдая за ним исподтишка, радуясь тому, как развились его задатки, мгновенно распознавая, какой именно ущерб нанесло ему человеческое общество. Ей очень хотелось, чтобы ее «подстрекатель» преуспел в жизни – ведь многие другие раньше предрекали ему нравственную погибель; она же давно усвоила, что люди – не глина, чтобы формовать их по собственному разумению, а потому довольствовалась надеждой на то, что из этого брошенного ребенка вырастет порядочный человек; на большее она не замахивалась. Да и эта надежда казалась призрачной – слишком много в нем было буйных замашек, неукротимых страстей и природного своеволия. Ничто не в состоянии было его сдержать, кроме единственной привязанности в его жизни: памяти о Пламфилде, страха огорчить верных друзей, гордости, более сильной, чем принципы, – эта гордость удерживала его от поступков, которые уронили бы его в глазах товарищей, испытывавших к нему любовь и восхищение, вне зависимости от всех его недостатков.

– Не терзай себя, старушка; Эмиль – человек веселый и беззаботный, из тех, кто всегда выходит сухим из воды. За Натом я прослежу, а Дан встал на правильный путь. Пусть осмотрится в Канзасе и, если идея стать скотоводом утратит свое очарование, пусть возвращается к своим индейцам и творит там добро. Он как нельзя лучше подходит для этой необычной задачи – лично я надеюсь, что именно этим он и займется. Сражаться с угнетателями и дружить с угнетенными – это как раз то, что нужно его энергичной натуре, тем более что он лучше приспособлен к такой жизни, чем к разведению овечек и выращиванию пшеницы.

– Очень на это надеюсь. Что там такое? – Миссис Джо подалась вперед, вслушиваясь: ее привлекло восклицание, вырвавшееся у Теда и Джози.

– Мустанг! Настоящий, живой – мы сможем на нем ездить! Дан, ты просто молодчина! – воскликнул молодой человек.

– А у меня – полный костюм индианки! Теперь я могу сыграть Намиоку, если мальчики решат ставить «Метамору»[380], – добавила Джози, захлопав в ладоши.

– А для Бесс – голова буйвола! Господи помилуй, Дан, зачем ты ей такие страсти притащил? – спросила Нан.

– Решил, что ей полезно будет порисовать такую мощную, натуральную вещь. Ничего из нее не получится, если она так и будет возиться с разными расфуфыренными божками и лапочками-котятками, – заявил непочтительный Дан, который припомнил, что в последний его визит Бесс рассеянно перемещалась между двумя моделями: головой Аполлона и своим персидским котом.

– Спасибо. Я обязательно попробую, а если не справлюсь, мы повесим эту голову в прихожей, чтобы она напоминала нам о тебе, – сказала Бесс, возмущенная оскорблением, которое нанесли ее личным богам, но слишком воспитанная, чтобы выказать это чем-то, кроме тона голоса, сладкого и холодного, точно мороженое.

– Ты, полагаю, не захочешь приехать посмотреть на наш новый поселок вместе с остальными? Зачем тебе такая глушь? – спросил Дан, пытаясь вернуться к почтительному тону, которым мальчики когда-то обращались к своей принцессе.

– Я надолго уезжаю учиться в Рим. Там сосредоточены вся красота и все искусство мира; чтобы ими насладиться, может не хватить целой жизни, – отвечала Бесс.

– Рим – дряхлая пропыленная гробница в сравнении с «Садом богов»[381] и моими великолепными Скалистыми горами. Нет у меня интереса к искусству, а природа мне никогда не надоедает, и я мог бы показать тебе такие вещи, от которых твои старые мастера подскочили бы выше верхушек сосен. Приезжай и, пока Джози скачет верхом, будешь рисовать лошадок. Если ты не увидишь никакой красоты в диком табуне голов из ста, я уж ничем не смогу тебе помочь! – воскликнул Дан в безуспешной попытке описать мощь и грацию дикой природы – дарования ему явно не хватало.

– Я когда-нибудь приеду к тебе с папой, посмотреть, чем они лучше лошадей из собора Святого Марка[382] или с Капитолийского холма[383]. Не оскорбляй моих богов, тогда я попытаюсь полюбить твоих, – сказала Бесс, у которой зародилась мысль, что, возможно, на Западе есть на что посмотреть, пусть даже он пока не подарил миру ни Рафаэля, ни Микеланджело.

– Договорились! Я лично считаю, что, прежде чем отправляться в заморские края, нужно изучить свою собственную страну – Новый Свет тоже достоин открытия, – начал Дан в попытке заронить в душу Бесс дорогую ему мысль.

– У него есть свои достоинства, но не слишком многочисленные. В Англии женщины имеют право голоса, а мы – нет. Мне стыдно, что во многих благородных начинаниях Америка далеко не первая! – воскликнула Нан, придерживавшаяся самых передовых взглядов по поводу всевозможных реформ и крайне трепетно относившаяся к собственным правам – ведь за многие из них ей пришлось сражаться.

– Ох, даже не начинай. Все вечно бранятся по этому поводу, обзываются и никак не могут договориться. Пусть сегодняшний вечер пройдет тихо и мирно! – взмолилась Дейзи, которая ненавидела разногласия так же сильно, как Нан их любила.

– В новом городе, Нан, будешь голосовать, сколько тебе заблагорассудится; становись хоть мэром, хоть мировым судьей – бери на себя все заботы. Там всем будет полная воля – в противном случае я не смогу в нем жить, – сказал Дан, а потом добавил со смехом: – Смотрю, миссис Проказница и миссис Шекспир Смит так же расходятся во мнениях, как и в прежние времена.

– Не будь разных мнений, мир никуда бы не продвинулся. Дейзи – милочка, но по натуре – старая клуша; приходится толкать ее в бок, так что следующей осенью она пойдет за меня голосовать. Деми нас сопроводит, чтобы мы осуществили то единственное, что нам пока доступно.

– Сопроводишь их, Дьякон? – осведомился Дан, прибегнув к старому прозвищу, как будто оно ему нравилось. – В Вайоминге это отлично работает.

– С превеликой радостью. Мама с тетушками проделывают это каждый год, а Дейзи поедет со мной. Она так и осталась моей лучшей половиной, куда я – туда и она, – заявил Деми, приобняв сестренку, которую обожал даже сильнее прежнего.

Дан бросил на него завистливый взгляд, подумав, какое это счастье – такая привязанность; в этот момент его одинокая юность представилась ему особенно грустной – он припомнил все свои борения. Шумный вздох, который испустил Том, погасил всю сентиментальность; тот задумчиво произнес:

– Я всегда хотел быть одним из близнецов. Приятно и уютно, когда кто-то всегда готов с радостью опереться на тебя и утешить, если другие девушки к тебе жестоки.

Поскольку безответная страсть Тома была в семье предметом постоянного подшучивания, в ответ на эти слова зазвучал хохот – он стал только громче, когда Нан выхватила пузырек рвотного снадобья и с профессиональной серьезностью произнесла:

– Понятно: ты за чаем объелся омарами. Четыре пилюли – и несварение как рукой снимет. Том вечно вздыхает и говорит вздор, когда съест лишнего.

– Давай. Хоть что-то сладкое из твоих рук. – И Том мрачно захрустел пилюлями.

– «Кто может исцелить болящий разум, из памяти с корнями вырвать скорбь»[384], – трагическим тоном процитировала Джози со своей жердочки на перилах.

– Поехали со мной, Томми, я сделаю из тебя настоящего мужчину. Бросай свои пилюли и порошки, посмотри на мир – и ты скоро напрочь забудешь, что у тебя есть сердце, да и желудок тоже, – предложил Дан, у которого имелась одна панацея от всех мыслимых бед.

– Пошли со мной в рейс, Том. Хороший приступ морской болезни тебя закалит, а крепкий северо-восточный ветер унесет все горести. Можешь пойти корабельным врачом – обязанности плевые, а удовольствий хоть отбавляй.

А если неласкова Нэнси с тобой,

Не к сердцу ей форма морская,

Снимайся с якоря – в новом порту

Тебя приголубит другая, –

добавил Эмиль: на всякую горесть и невзгоду у него имелся подходящий куплет, и он щедро делился ими с друзьями.

– Я об этом подумаю, когда получу диплом. А потратить впустую три года единственной жизни – это не по мне. До тех пор…

– Я никогда не покину миссис Микобер[385], – прервал его Тедди, шумно всхлипнув.

Том немедленно сбросил его со ступенек в мокрую траву, а когда они закончили угощать друг друга тумаками, звон чайных ложек возвестил, что подано куда более приятное угощение. В былые времена девочки обслуживали за столом мальчиков, чтобы те ничего не перепутали; теперь же молодые люди спешили обслужить дам, и молодых, и старых; этот незамысловатый факт отчетливо показывал, как время изменило все расклады. Как же все это было замечательно! Даже Джози сидела спокойно, дожидаясь, пока Эмиль принесет ей ягод, и наслаждалась собственной благовоспитанностью, но тут Тед стащил кекс у нее с тарелки, она немедленно позабыла про хорошие манеры и наградила его шлепком по костяшкам пальцев. Дану, как почетному гостю, единственному было позволено ухаживать за Бесс – она по-прежнему занимала в этом маленьком мирке самое почетное место. Том старательно выбирал для Нан самые лакомые кусочки, но его надежды сокрушила отрывистая фраза:

– Я в такое время ничего не ем и тебе не советую: потом будут кошмары сниться.

Послушно смиряя голодные спазмы, Том отдал тарелку Дейзи, а вместо ужина удовольствовался лепестками роз.

После того как было уничтожено умопомрачительное количество полезной пищи, кто-то предложил:

– Давайте споем!

И зазвучала музыка. Нат играл на скрипке, Деми дудел в рожок, Дан бренчал на стареньком банджо, а Эмиль завел душещипательную балладу о крушении «Бесшабашной Бетси»; после этого все дружно запели старые песни, пока воздух воистину не «наполнился звуками музыки». Прохожие вслушивались, улыбались и заключали:

– Весело сегодня в старом добром Пламе!

Когда все разошлись, Дан остался на веранде, наслаждаясь теплым ветерком, долетавшим со скошенных лугов, – он же приносил с Парнаса цветочные запахи; Дан застыл в романтическом свете луны, и тут пришла, чтобы запереть двери, миссис Джо.

– Смотришь сны наяву, Дан? – спросила она, думая про себя, что заветный миг, похоже, настал.

Вообразите себе, как она была обескуражена, когда вместо интересного признания или нежного слова Дан повернулся к ней и в лоб объявил:

– Очень покурить хочется.

Миссис Джо посмеялась над своими сокрушенными надеждами и добродушно ответила:

– Кури у себя в комнате. Главное – не подожги дом.

Возможно, Дан приметил у нее на лице легкое разочарование, а может, память о том, что обычно следовало за такими мальчишескими выходками, тронула ему душу; он наклонился, поцеловал ее и шепотом проговорил:

– Спокойной ночи, маменька.

У миссис Джо немного отлегло от сердца.

Глава пятая. Каникулы

Все радовались тому, что следующий день был выходной, и долго просидели за завтраком, пока миссис Джо вдруг не воскликнула:

– Глядите-ка, собака!

На пороге появилась крупная борзая – пес стоял неподвижно, не сводя глаз с Дана.

– Привет, дружище! Не мог подождать, когда я за тобой приду? Сам отвязался потихоньку? Ну, теперь крепись и сноси порку, как положено мужчине! – обратился к нему Дан, поднимаясь навстречу; пес встал на задние лапы, чтобы заглянуть хозяину в лицо, и гавкнул, будто бы решительно отрицая, что повинен в непослушании.

– Ну ладно. Дон всегда говорит правду. – Дан обнял здоровенного пса, а потом добавил, глянув в окно, – вдалеке появились две фигуры, конская и человеческая: – Я свои пожитки на ночь оставил в гостинице – не знал ведь, что тут у вас и как. Пойдемте, познакомлю вас с Окту, моей кобылой-мустангом. Писаная красавица.

Дан выскочил из комнаты, остальные поспешили за ним, чтобы поприветствовать новых гостей.

Оказалось, что лошадь пытается подняться по ступеням, настолько ей не терпелось воссоединиться с хозяином; ее несчастный вожатый с трудом ее сдерживал.

– Пусти ее, – распорядился Дан. – Она лазает, как кошка, и прыгает, как олениха. Ну, девочка, хочешь в галоп? – спросил он, когда его красавица забралась на ступени и радостно заржала – он погладил ее по храпу и хлопнул по блестящему боку.

– Да, от такой лошади и я бы не отказался, – заметил Тед, преисполненный восторга и восхищения; именно ему предстояло заботиться об Окту на время отсутствия Дана.

– А какие глаза умные! Кажется, сейчас заговорит, – добавила миссис Джо.

– Она, в принципе, умеет говорить на человеческом языке. И почти все понимает. Верно, старушка? – И Дан прижался щекой к ее щеке – было видно, что вороная кобылка ему очень дорога.

– А что значит «Окту»? – поинтересовался Роб.

– Молния. Очень подходящая кличка, скоро сам увидишь. Черный Ястреб отдал мне ее в обмен на мою винтовку, и чего только мы вдвоем с тех пор не навидались. Она не раз спасала мне жизнь. Видите этот шрам?

Дан указал на небольшой шрам, полускрытый под длинной гривой; обняв Окту рукой за холку, он поведал его историю:

– Мы с Черным Ястребом как-то охотились на буйвола, но отыскали его далеко не сразу; припасы у нас закончились, а до Красной Оленьей реки, где находилось наше стойбище, была добрая сотня миль. Я уж решил, что нам конец, но мой храбрый приятель заявил: «Сейчас покажу, как мы протянем до тех пор, когда отыщем стадо». Мы как раз расседлали коней на ночь у небольшого пруда, рядом не было ни одной живой души, даже ни птички, вид на прерию открывался на много миль. И что, как вы думаете, мы сделали? – Дан взглянул на лица своих слушателей.

– Накопали червей, как это делают австралийцы, – предположил Роб.

– Наварили травы или листьев, – высказалась миссис Джо.

– Может, набили желудки глиной – мы читали, что дикари иногда так поступают, – вставил мистер Баэр.

– Убили одну лошадь! – воскликнул Тед, которому очень хотелось хоть небольшого кровопролития.

– Нет, но взяли у одной немного крови. Вот здесь, глядите. Наполнили жестяную кружку, положили туда листья полыни, добавили воды, развели костерок и подогрели. Вкусно получилось, и мы крепко уснули.

– Вряд ли Окту это понравилось. – Джози погладила лошадку, глядя на нее с искренним сочувствием.

– Да она и ухом не повела. Черный Ястреб сказал, что мы так продержимся несколько дней и даже сможем двигаться при этом вперед – лошадям ничего не будет. Но на следующее утро мы все же отыскали буйволов, и я застрелил того самого, чью голову вам привез, – можно повесить ее на стену и распугать всех крыс. Свирепая морда, сами увидите.

– А зачем этот ремень? – поинтересовался Тед, внимательно исследовавший индейское седло: один повод с трензелем, тут же лассо; вокруг шеи шла кожаная петля, о которой он и спросил.

– Мы за него держимся, когда приходится лежать у лошади на боку, противоположном от врага, и стрелять из-под шеи на круговом галопе. Я тебе покажу.

Дан вскочил в седло, спустился с лестницы и погнал лошадь по лужайке: он то сидел у Окту на спине, то скрывался до половины, повиснув на поводе и стремени, то соскакивал и бежал рядом – она явно наслаждалась этим спектаклем; Дон мчался следом в несказанном собачьем восторге: он вновь был на свободе и рядом с друзьями.

Зрелище было великолепное: три диких создания наслаждались скачкой, и столько было в них энергии, грации и свободы, что ухоженная лужайка на миг предстала прерией, а зрители почувствовали, что после этого соприкосновения с другой жизнью собственная кажется им очень тихой и бесцветной.

– Это лучше всякого цирка! – воскликнула миссис Джо, которой очень захотелось стать девочкой и промчаться галопом на этом скакуне – пойманной молнии. – Предчувствую, что работы у Нан будет хоть отбавляй – только успевай чинить кости, потому что Тед переломает их себе все до последней, пытаясь сравняться с Даном.

– Несколько падений не повредит, а новое удовольствие и новая ответственность, безусловно, пойдут ему на пользу. С другой стороны, боюсь, Дан не сможет ходить за плугом, привыкнув к такому Пегасу, – откликнулся мистер Баэр, а вороная кобылка тем временем перескочила через калитку, промчалась по дорожке, остановилась по первому же слову и стояла, вздрагивая от возбуждения; Дан же спрыгнул на землю и дожидался аплодисментов.

Зрители на них не поскупились, причем его любимице явно досталось больше, чем ему самому. Тед потребовал, чтобы урок езды ему дали немедленно, и очень быстро освоился в непривычном седле. Окту оказалась послушной, как ягненок, поэтому он поехал рысью в сторону колледжа – хвастаться. С холма торопливо спустилась Бесс – она видела скачку издалека; все собрались на веранде, Дан же сдернул покрывало с большого ящика, который срочная почта «скинула» перед дверью – выражаясь его собственными словами.

Дан обычно путешествовал налегке, по-походному, и терпеть не мог, чтобы багаж превосходил объемы его видавшего виды саквояжа. Но раз уж теперь у него завелись кое-какие деньги, он решил обременить себя небольшой коллекцией трофеев, которые добыл луком и копьем, и привезти их домой, в дар друзьям.

«Нас тут моль загрызет», – подумала миссис Джо, когда из ящика появилась лохматая голова, за ней – коврик из волчьей шкуры, чтобы ставить на него ноги, медвежья шкура – для того же употребления в кабинете у профессора – и индейские наряды, разукрашенные лисьими хвостами, для мальчиков.

Отличные вещи, не очень подходящие для теплого июльского дня, но приняты они были с восторгом. Тед с Джози немедленно «нарядились», разучили боевую пляску и принялись изумлять своих друзей дикими скачками по дому и саду, с томагавками, луками и стрелами в руках – успокоились они, только когда устали.

Красочные птичьи крылья, пышная трава из пампасов, ожерелья из раковин и прекрасные изделия из бисера, коры и перьев очень порадовали девочек. Минералы, наконечники стрел и неумелые зарисовки заинтересовали профессора, а когда ящик опустел, Дан презентовал мистеру Лори отдельный подарок – несколько индейских песен-плачей, записанных на бересте.

– Для полноты картины нам теперь не хватает только вигвама. Меня так и подмывает накормить вас за ужином кукурузными лепешками и сушеным мясом, храбрые мои воины. После такого зрелища никто не станет есть баранину с горошком, – заметила миссис Джо, обозревая живописный беспорядок в длинной прихожей, где на цветастых коврах тут и там возлежали фигуры, украшенные перьями, мокасинами и бисером.

– Лосиные носы, языки буйволов, бифштексы из медвежатины и жареный костный мозг мне больше по вкусу, но я не против смены меню; так что несите сюда барашка и это ваше зеленое мясо, – ответил Дан изнутри ящика, где он величественно расселся, будто вождь в окружении своего племени, а у ног его вытянулся могучий пес.

Девочки принялись разбирать его вещи, однако далеко не продвинулись; до какого бы предмета они ни дотрагивались, оказывалось, что у него есть собственная история – захватывающая, смешная или невероятная; в общем, они так толком ничего и не сделали, пока мистер Лори не увел Дана.

Как раз начались летние каникулы, и как любопытно было смотреть на замечательные перемены, которые приезд Дана и Эмиля привнес в тихую жизнь кружка ученых людей; с ними будто налетел живительный порыв свежего ветра. Многие студенты оставались на время каникул в колледже, а в Пламфилде и на Парнасе старались, как могли, скрасить их жизнь удовольствиями – ведь большинство были родом из дальних штатов, из бедных семей, возможностей развлекаться и приобщаться к культуре у них было мало. Эмиль, благодаря своему обаянию, пользовался колоссальной популярностью и среди юношей, и среди девушек и постоянно вращался в обществе, как это принято у моряков; Дан же явно робел при виде «прелестных ученых барышень», отмалчивался, оказавшись в их кругу, и смотрел на них, точно орел на стайку голубок. Сойтись со студентами ему оказалось проще, и он сразу же превратился в их героя. Дану пошло на пользу их искреннее восхищение его по-настоящему мужскими достижениями, ибо он очень остро ощущал пробелы в собственном образовании и часто гадал, не найдется ли в книгах уроков не менее ценных, чем те, которые он черпал из богато проиллюстрированного тома Природы. Несмотря на его молчаливость, девушки открыли для себя его многочисленные достоинства и взирали на Испанца (такое ему дали прозвище) с явственной благосклонностью; дело в том, что его черные глаза оказались куда красноречивее языка, так что добросердечные создания самыми разными прелестными способами выказывали ему свою дружескую заинтересованность.

Дан это видел и старался соответствовать – не давая воли языку, окорачивая себя в грубоватости и вообще следя за тем, какое впечатление производят его слова и поступки, – ему очень хотелось прослыть воспитанным человеком. Дружеское общение согрело его одинокое сердце, просвещенное окружение подвигало проявлять лучшие стороны характера, а перемены, которые произошли за время его отсутствия и в других, и в нем самом, сделали родной дом едва ли не новым миром. После жизни в Калифорнии в нем казалось покойно и уютно – вокруг знакомые лица, помогающие забыть многое из того, о чем сам он сожалел, и поддерживающие в нем решимость окончательно завоевать доверие этих славных юношей и уважение этих невинных дев.

Итак, днем были конные прогулки, гребля и пикники, по вечерам – музыка, танцы и театральные представления; все сходились на том, что таких веселых каникул не случалось уже много лет. Бесс сдержала слово: ее любимая глина покрывалась пылью, она же развлекалась с друзьями или занималась музыкой под руководством отца, который радовался свежим розам, расцветавшим на ее щеках, и смеху, который разогнал былую ее мечтательную задумчивость. Джози меньше ругалась с Тедом, поскольку Дан умел так на нее посмотреть, что она сразу же затихала, – и почти столь же благотворное действие он оказывал и на ее буйного кузена. Что касается этого непоседливого юноши, ему больше других помогла Окту: ее чары полностью затмили очарование велосипеда, который до того был главной отрадой его сердца. Он с утра до ночи скакал на неутомимой лошадке и стал заметно крепчать – к великой радости матери, которая опасалась, что ее бобовый стебелек растет слишком стремительно в ущерб здоровью.

Деми, у которого деловая жизнь вызывала скуку, в свободное время утешался тем, что фотографировал всех, кого ему удавалось уговорить посидеть или постоять смирно, – неудач было множество, но выходили и совершенно замечательные снимки, ибо ему случалось очень выигрышно сгруппировать позировавших, а еще он обладал недюжинным терпением. Он, можно сказать, смотрел на мир через объектив своего фотоаппарата, и ему, похоже, страшно нравилось разглядывать своих ближних прищуренным взглядом из-под черного чехла. Дан был его отрадой – он получался замечательно и охотно позировал в мексиканском костюме, с лошадью и псом – всем хотелось получить отпечатки этих прекрасных снимков. Другой любимой натурщицей Деми была Бесс; в итоге он получил приз Выставки любительской фотографии за портрет кузины, на котором ее лицо, частично скрытое волосами, выступало из облака белого кружева, наброшенного на плечи. Гордый художник раздаривал отпечатки направо и налево; мы впоследствии расскажем трогательную историю одного из них.

Перед долгой разлукой Нат старался проводить каждую свободную минутку рядом с Дейзи; миссис Мег слегка смягчилась, ибо ей представлялось, что расставание полностью излечит его от этой неуместной привязанности. Дейзи редко высказывалась на эту тему, но, когда оставалась одна, на ее нежное личико набегала грусть, а на платочек, на котором она с отменной аккуратностью вышила метку собственными волосами, скатывались несколько тихих слезинок. Она была уверена в том, что Нат ее не забудет, а вот собственная жизнь представлялась ей очень тоскливой без славного парнишки, с которым она дружила еще со времен игрушечной кухоньки и детских признаний на старой иве. Она была старомодной дочерью, покорной и ответственной, а к матери относилась с такой почтительностью, что всякое слово той становилось законом; ну а раз любовь под запретом, должно хватить и дружбы. Вот она и держала свои мелкие горести в себе, жизнерадостно улыбалась Нату и старалась украсить последние дни его пребывания в родном доме всевозможными удобствами и удовольствиями – от разумных советов и ласковых слов до полностью укомплектованного швейного набора на его будущее холостяцкое существование и коробочки лакомств для путешествия.

Все время, свободное от учебы, Том и Нан проводили в Пламфилде, деля со старыми друзьями летние удовольствия; следующий рейс Эмиля обещал быть долгим, срок отсутствия Ната – неопределенным, а что касается Дана, никто и вовсе не знал, когда он теперь появится. Молодые люди чувствовали, что вступают в серьезную пору жизни, и, наслаждаясь старой компанией в погожие летние деньки, осознавали, что уже не дети, а потому, в перерывах между весельем, заводили рассудительные беседы о своих планах и надеждах – им важно было поделиться ими и помочь друг другу, прежде чем жизнь разведет их в стороны, каждого по своей стезе.

В запасе у них оставалось всего несколько недель; и вот «Бренда» была готова к отплытию, Нату предстояло пуститься в путь из Нью-Йорка, Дан решил съездить его проводить; собственные планы успели оформиться у него в голове, и ему не терпелось приступить к их осуществлению. На Парнасе устроили в честь отбывающих прощальные танцы – все явились в лучших своих одеждах и в прекрасном настроении. Приехали Джордж и Долли, привезя с собой дух и утонченность Гарварда; приятно было смотреть на их сшитые по мерке костюмы и «мятые шляпы» – так Джози поименовала особую гордость и отраду их мальчишеских душ. Джек с Недом прислали наилучшие пожелания и искренние сожаления – но никто не скорбел из-за их отсутствия, ибо они принадлежали к тем, кого миссис Джо именовала своими «неудачами». Бедняга Том, как всегда, попал в переделку, облив голову какой-то чрезвычайно вонючей жидкостью в тщетной надежде заставить свои кудряшки распрямиться, как оно тогда было модно. Увы, непокорные лохмы лишь встали дыбом, а запах, как от нескольких парикмахерских, прилип к нему накрепко, несмотря на отчаянные попытки его истребить. Нан его к себе не подпускала и отмахивалась веером, едва его заметив; это была рана в самое сердце, и Том ощущал себя пери, изгнанной из рая[386]. Разумеется, друзья нещадно над ним потешались, и одна лишь неистребимая природная жизнерадостность удержала его от отчаяния.

Эмиль щеголял в новенькой форме и танцевал с самозабвением, ве´домым лишь морякам. Он так и летал по залу, и партнерши быстро выдыхались, пытаясь за ним успеть; тем не менее все девушки объявляли, что ведет он – будто ангел: действительно, несмотря на стремительность, он никогда ни с кем не сталкивался; словом, Эмиль был счастлив и не испытывал недостатка в барышнях, желавших сделать его своим лоцманом.

Поскольку официального костюма у Дана не было, его уговорили одеться в мексиканский наряд – он чувствовал себя вполне вольготно в штанах с многочисленными пуговицами и просторной куртке с цветастым кушаком, щеголевато закидывал яркий плед на плечо и производил неизгладимое впечатление, когда, звеня длинными шпорами, учил Джози новым для нее танцам или восхищенно закатывал глаза, глядя вслед некоторым юным блондинкам, заговорить с которыми он не решался.

Мамочки восседали в алькове, оделяя молодежь булавками, улыбками и добрым словом – всех, особенно неуклюжих юнцов, которым подобные мероприятия были в новинку, и робких барышень, стеснявшихся своих вылинявших муслиновых платьев и стираных-перестираных перчаток. Приятно было видеть статную миссис Эми, которая шествовала под руку с рослым сельским юношей, выделявшимся грубыми сапогами и высоким лбом, или миссис Джо, плясавшую, как девчонка, с застенчивым пареньком, руки которого ходили вверх-вниз, точно ручки насоса, а лицо алело от смущения и гордости – ведь ему выпала честь наступать на ноги жене президента колледжа. На софе рядом с миссис Мег всегда находилось место для двух-трех девушек, а мистер Лори обихаживал этих простецких, бедно одетых барышень с такой сердечной галантностью, что сердца их таяли, а дух воспарял. Добрый профессор оделял всех такими же лакомствами, с лица его не сходила добродушная улыбка, а мистер Марч в кабинете вел беседы о греческой комедии с самыми серьезными джентльменами – из тех, чей могучий ум никогда не разменивается на фривольные радости.

В длинной музыкальной гостиной, столовой, прихожей и на веранде тут и там мелькали барышни в светлых платьях, за каждой кто-то следовал тенью; воздух наполняли жизнерадостные голоса, а сердца и каблуки стучали в такт – домашний оркестр старался вовсю, и дружелюбная луна старательно добавляла сцене очарования.

– Заколи мне платье, Мег; милый мой партнер из Дунбара едва не разорвал мне его «туточки», как говорил мистер Пеготти. Зато удовольствия он получил полной мерой, сталкиваясь с другими юношами и крутя меня, точно метлу. Я в такие моменты понимаю, что уже не так молода, как прежде, да и на ногу не так легка. Через десять лет мы, сестрица, превратимся в полных развалин; тут ничего не поделаешь.

И миссис Джо удалилась в уголок, в сильном раздрае после своих благонамеренных усилий.

– Я уверена, что располнею, а вот ты никогда не сидишь на месте, милочка, у тебя мясо на костях и не заводится; да и Эми до конца сохранит прекрасную фигуру. В своем белом платье с розочками она сегодня выглядит на восемнадцать, – отвечала Мег, старательно закалывая булавками разодранные кружева одной своей сестры и следя любящим взглядом за грациозными движениями другой; Мег, как и прежде, обожала Эми.

То, что Джо набирает вес, было одной из излюбленных семейных шуток, и она всячески ее поддерживала, хотя пока разве что обрела силуэт почтенной матроны, очень ей шедший. Они как раз хохотали над тем, какие у них в будущем будут двойные подбородки, когда подошел мистер Лори, отвлекшийся от своих обязанностей.

– Латаешь дыры, как обычно, Джо? Не умеешь ты чинно размяться, вечно возвращаешься в лохмотьях. Пойдем пройдемся по саду, освежимся перед ужином. Я хочу показать тебе несколько прелестных картинок, а Мег пусть послушает восторженные излияния картавой мисс Карр – я ее осчастливил, выдав ей в партнеры Деми.

С этими словами Лори вывел Джо в музыкальную гостиную – она почти опустела, потому что по завершении последнего танца молодежь высыпала в сад и прихожую. Остановившись у первого из четырех высоких окон – оно выходило на широкую веранду, – Лори указал на стоявшую снаружи группу и заметил:

– Это называется «Джек сошел на берег».

С крыши веранды среди плетей винограда свисала пара длинных ног в синих штанинах и очень аккуратных туфлях; розы, собранные незримыми руками, явно сочлененными с упомянутыми ногами, падали на колени нескольким девушкам, которые стайкой белоснежных птиц расселись внизу на перилах; мужской голос, «подобный падучей звезде», напевал чувствительную песенку, которой слушатели внимали с величайшей благожелательностью:

СОН МЭРИ

Суровый край песчаных дюн

Прекрасен ночью при луне,

И башня, и широкий дол

Блестят в серебряном огне,

Спит Мэри – где ее моряк?

(А Сэнди – в дальней стороне.)

И тут раздался тихий зов:

«Не плачь, о Мэри, обо мне!»

Лицо от ложа оторвав,

Вняла неведомой струне

И видит – Сэнди рядом с ней,

Он бледен, зыбок, как во сне.

«О Мэри, холоден песок

Там, на морском печальном дне,

Где сплю я, от тебя вдали;

Не плачь, о Мэри, обо мне!

Три ночи злился ураган,

Три дня швыряло нас, как трут,

Пытались мы спасти свой челн,

Но был напрасен этот труд.

Я думал о тебе, мой свет,

В последней гибельной волне,

Шторм улетел и жизнь унес,

Не плачь, о Мэри, обо мне.

Готова будь, мой милый друг,

К заветной встрече в том краю,

Где без сомнений и тревог

Мы обретем любовь свою».

Запел петух – моряк исчез,

Лишь тень качнулась на стене,

Но, отлетая, дух шепнул:

«Не плачь, о Мэри, обо мне».

– Постоянная жизнерадостность нашего мальчика ценнее целого состояния. Никогда он не пойдет ко дну – непотопляемый дух будет удерживать его на плаву до конца жизни, – произнесла миссис Джо, когда песня отзвучала, раздались аплодисменты, а розы полетели в обратном направлении.

– Это уж точно – и это истинное благословение, верно? Мы, склонные к хмурости, знаем, что это дорогого стоит. Я рад, что первая моя картинка пришлась тебе по душе. Идем смотреть вторую. Надеюсь, она еще не рассыпалась, только что была просто очаровательна. Называется «Отелло повествует Дездемоне о своих приключениях».

Второе окно обрамляло весьма живописную группу из трех фигур. Мистер Марч в кресле, Бесс на подушечке у его ног – оба слушают Дана, а он, облокотившись о столбик, разглагольствует с необычайным оживлением. Пожилой джентльмен сидел в тени, а фигурка маленькой Дездемоны отчетливо вырисовывалась в ярком лунном свете, озарявшем лица и ее, и юного Отелло – история, которую он рассказывал с таким мастерством, полностью ее захватила. Яркая ткань у Дана на плече, смуглое лицо и выразительные жесты придавали картинке особую силу, и оба зрителя внимали с бессловесным удовольствием, пока миссис Джо не произнесла торопливым шепотом:

– Я рада, что он скоро отбудет. Слишком живописная фигура, а у нас тут уйма сентиментальных барышень. Боюсь, что его мрачно-романтический стиль слишком сильно действует на наших простушек.

– Этого не бойся; Дан пока не обтесался, да и вряд ли когда обтешется, хотя во многом он изменился к лучшему. Но как дивно моя королевна выглядит в этом мягком свете!

– Милочка Златовласка всегда выглядит дивно. – И, бросив через плечо взгляд, полный гордости и приязни, миссис Джо двинулась дальше. Впоследствии в памяти у нее не раз всплывали и эта сцена, и собственные ее пророческие слова.

Третья картина на первый взгляд показалась трагической, и мистер Лори с трудом подавил смешок, прошептав: «Раненый рыцарь», после чего указал на Тома: голова его была замотана большим носовым платком, он стоял на коленях перед Нан, а она извлекала шип или занозу из его ладони – с большим мастерством, если судить по блаженному выражению лица пациента.

– Больно? – спросила она, поворачивая ладонь к свету, чтобы рассмотреть получше.

– Ни капельки. Тащи дальше. Мне даже нравится, – отвечал Том, невзирая на боль в коленях и невосполнимый ущерб, нанесенный лучшим его брюкам.

– Я скоро закончу.

– Да хоть час тащи. Мне тут все равно лучше всего.

Ничуть не тронутая его нежным замечанием, Нан напялила большие круглые очки и суховатым тоном произнесла:

– Вот теперь все видно. Всего-навсего заноза, вот она.

– У меня кровотечение. Перевяжешь мне руку? – осведомился Том в надежде растянуть удовольствие.

– Вздор, пососи – и довольно. Только завтра поаккуратнее, если пойдешь в анатомичку. Чтобы заражения крови снова не случилось.

– Зато ты тогда была ко мне добра. Жаль, что я руки не лишился.

– Жаль, что ты головы не лишился. От нее сегодня пуще обычного несет скипидаром и керосином. Иди пробегись по саду – авось проветришься.

Наблюдатели отошли, боясь выдать себя смехом, Рыцарь умчался прочь в полном отчаянии, а Прекрасная Дама зарылась носом в цветок высокой лилии, чтобы перебить неприятный запах.

– Бедняга Том, участь его тяжела, а кроме того, он попусту тратит время! Дай ему совет бросить ухаживания и заняться делом, Джо.

– Уже давала, Тедди, и не раз; но чтобы мальчик вошел в ум, понадобится серьезное потрясение. Я с интересом дожидаюсь, какую форму оно примет. Ах ты господи! А это что такое?

Вопрос был весьма уместный, ибо на грубо сколоченной табуретке стоял Тед, пытаясь позировать на одной ноге, вытянув другую и размахивая обеими руками. Джози, окруженная несколькими юными приятельницами, пристально наблюдала за его мучениями, причем все они рассуждали о «крылышках», «золотом поясочке» и «миленькой шапочке».

– Это, видимо, называется «Меркурий в попытках взлететь», – заметил мистер Лори, вглядываясь сквозь кружевную занавеску.

– Повезло же мальчику с длинными ногами! Как он с ними управится? Они готовятся представлять живые картины – и я уверена, что они перепутают всех моих богов и богинь, если никто не покажет им, как правильно, – заметила миссис Джо, наслаждаясь этой сценкой. – Ага, получилось! Вот теперь – идеально!

– Посмотрим, долго ли ты продержишься! – закричали девушки.

Тед на миг поймал равновесие, упершись носком одной ноги в решетку. К сожалению, весь вес ему пришлось при этом перенести на другую ногу, соломенное сиденье табуретки проломилось, и крылатый Меркурий рухнул вниз под громкий хохот зрительниц. Поскольку крепко прикладываться о землю ему было не впервой, он ловко поднялся и радостно запрыгал на одной ноге, изображая джигу, – вторая так и застряла в табуретке.

– Спасибо тебе за четыре прелестные картинки. Ты подарил мне одну мысль: нам стоит как-нибудь устроить такие вот живые картины, переходя всей компанией с места на место. Это будет ново и впечатляюще: предложу нашему управляющему, а все лавры достанутся тебе, – заявила миссис Джо, пока они шагали в сторону комнаты, откуда доносился звон стекла и фарфора и где возбужденно маячили черные сюртуки.

Последуем за нашими старыми друзьями и побродим среди молодежи, подслушивая, – тем самым мы свяжем в один узел всевозможные ниточки, которые помогут в дальнейшем ткать ткань нашей истории. Джордж и Долли находились в столовой: оказав дамам все необходимые услуги, они теперь стояли в углу и поглощали всевозможные яства, в тщетной попытке скрыть здоровый аппетит под маской элегантного безразличия.

– Отличный сыр, у Лоренса всегда все на высшем уровне. И кофе первоклассный, а вот вина нет вовсе, и очень зря, – заметил Тюфяк, по-прежнему заслуживавший этого прозвища: он был дородным юношей с набрякшими веками и одутловатыми щеками.

– Говорит – мальчикам вино вредно. Да уж, видел бы он нас на какой вечеринке! Вот уж где действительно «хлещет во все трюмы», как выразился бы Эмиль, – отвечал денди Долли, аккуратно расправляя салфетку поверх блестящего пластрона, на котором одинокой звездой сверкал бриллиант. Он почти полностью избавился от заикания, однако, как и Джордж, ронял слова с высокомерной снисходительностью, которая, наряду с пресыщенным выражением, создавала уморительный контраст их юным лицам и дурацким замечаниям. Оба были добряками, но прямо-таки лопались от чванства по поводу того, что теперь они – второкурсники и пользуются всеми свободами студенческой жизни.

– А малышка Джози делается чертовски красивой, верно? – произнес Джордж, испустив долгий удовлетворенный вздох – первый кусок мороженого медленно покатился по его горлу.

– Гм… так себе. Мне куда больше по вкусу принцесса. Сам знаешь, я предпочитаю блондинок, царственных и элегантных.

– Да, Джози слишком уж вертушка, с ней танцевать – что с кузнечиком. Я попробовал и замучился. А вот мисс Перри – очень хороша собой, и нрав у нее легкий. Пригласил ее на вальс.

– Не выйдет из тебя путного танцора. Слишком уж ты ленив. А вот я готов вести любую девушку и перетанцевать любого парня. Я всегда был силен в хореографических упражнениях.

И Долли перевел взгляд со своих аккуратных ботинок на сверкающий камень с заносчивым видом молодого индюка.

– Мисс Грей тебя зовет. Еда у нее кончилась. Проверь заодно, не опустела ли тарелка у мисс Нельсон, сделай мне такое одолжение. Не хочу торопиться с мороженым.

И Джордж остался в безопасном уголке, а Долли пошел пробиваться сквозь толпу, дабы исполнить свой долг, и вернулся сильно взлохмаченный и с пятном от салатной заправки на манжете.

– Да чтоб этих деревенских увальней! Топают, не разбирая дороги, прямо как тараканы, и разводят несусветную грязь. Сидели бы, уткнувшись в свои книги, и не лезли в общество. Все равно не получится. Чтоб его, это пятно. Потри, пожалуйста, а я пока заморю червячка – умираю с голоду. В жизни не видел, чтобы девушки столько лопали. Вот доказательство, что им вредно так много учиться. Я вообще не люблю студенток, – проворчал Долли, которому сильно испортили настроение.

– Это уж верно. Дамам столько есть не пристало. Им должно быть довольно мороженого и кусочка кекса, да и те нужно кушать элегантно. Не люблю смотреть, как девушка наворачивает. Нам, мужчинам, после всех наших тяжких трудов без этого никак, и чтоб я провалился, если я не ухвачу еще парочку меренг, прежде чем они закончатся. Эй, официант! Принесите нам вон то блюдо, да поживее! – распорядился Тюфяк, ткнув пальцем в юношу в довольно обтрепанном сюртуке, который проходил мимо с подносом, уставленным бокалами.

Распоряжение было выполнено незамедлительно, но у Джорджа тут же напрочь отбили аппетит, потому что Долли, поднявший глаза от своего попорченного сюртука, воскликнул, состроив перепуганную гримасу:

– Ну ты даешь, дружище! Это же Мортон, главный умник мистера Баэра. Знает все на свете, мозгов полная голова и, похоже, получит все мыслимые награды. Долго тебе теперь это будут припоминать.

И Долли рассмеялся так заливисто, что с ложечки его упало мороженое и приземлилось на голову сидевшей внизу леди, – словом, он тоже попал в переделку.

Оставим их предаваться отчаянию и послушаем, о чем перешептываются две барышни – они удобно устроились в тихой нише и ждут, когда их поклонники насытятся.

– Верное дело, приемы у Лоренсов всегда ужас какие миленькие. А тебе нравится? – спрашивает та, что помладше, и озирается с заинтересованным видом человека, мало привычного к таким удовольствиям.

– Очень нравится, вот только мне всегда кажется, что я не так одета. Дома мои платья выглядят вполне элегантными – я думала, что здесь смогу затмить абсолютно всех, а в результате выгляжу глупой провинциалкой. Заводить новые нет ни денег, ни времени – даже если бы я знала, какие нужны, – отвечала вторая, окинув тревожным взглядом свой ярко-розовый шелковый наряд с отделкой из дешевого кружева.

– Попроси миссис Брук объяснить тебе, как доводить платья до ума. Со мной она была очень любезна. У меня есть зеленое шелковое платье, оно выглядело ужас как дешево и нелепо рядом со здешними нарядами, так что я очень стеснялась и в конце концов спросила, сколько будет стоить платье вроде того, которое на миссис Лоренс; оно на вид совсем простое и элегантное, и я решила: вряд ли дорого, – но оказалось, это индийский муслин и валансьенские кружева, – понятное дело, мне такое не по карману. И тут миссис Брук сказала: «Дополните зеленый шелк муслином, в волосы вплетите цветки хмеля или другие – но главное белые, а не розовые, и получится очень симпатичный туалет». Правда ведь он хорош и очень мне к лицу? – И мисс Бертон оглядела себя с ребячливым удовлетворением: со вкусом подобранное дополнение облагородило крикливый цвет платья, а колокольчики хмеля шли к ее рыжим волосам куда больше, чем розы.

– Очень миленько, я им как раз восхищалась. Я тоже так поступлю, спрошу про свое алое платье. Миссис Брук научила меня, как избавиться от головной боли, а Мэри Клей перестала страдать от несварения после того, как бросила пить кофе с горячим хлебом.

– А миссис Лоренс посоветовала мне побольше ходить, бегать и посещать гимнастический зал, чтобы распрямить плечи и раскрыть грудную клетку – фигура у меня стала гораздо лучше.

– А ты знаешь, что мистер Лоренс оплачивает все счета Амелии Меррил? У нее отец разорился, и она страшно страдала, что придется бросить учебу; но он такой добрый человек – помог ей и все исправил.

– Да, а профессор Баэр по вечерам приглашает к себе некоторых студентов и помогает им заниматься, чтобы они не отставали от остальных; а когда Чарльз Мэки в прошлом году заболел лихорадкой, миссис Баэр лично за ним ухаживала. Они, как Бог свят, самые лучшие и самые добрые люди на всем свете.

– Я тоже так думаю, и никогда я не жила так счастливо и с такой пользой, как здесь.

И обе барышни на миг позабыли о своих нарядах и о вкусном ужине и подняли полные любви и благодарности глаза на своих друзей, которые стремились усовершенствовать не только их умы, но также их тела и души.

А теперь перенесемся к оживленной компании, которая ужинает на лестнице: вверху, будто морская пена, – девушки, внизу, куда опускаются самые тяжелые частицы, – осадочная порода из юношей. Эмиль ни за что не будет просто сидеть, если можно примоститься повыше, на какой-нибудь жердочке, – и он украшает собой перила; Том, Нат, Деми и Дан устроились на ступенях и старательно жуют: их дамам уже поднесены всевозможные яства, кавалеры заслужили минутку отдыха – и теперь наслаждаются им, не отрывая глаз от приятнейшего зрелища.

– Жаль, что мальчикам надо уезжать. Без них будет жуть как скучно. Они ведь больше не дразнятся, стали воспитанными, и мне с ними очень хорошо, – заметила Нан, пребывавшая в тот вечер в необычайно великодушном настроении, поскольку Том после своей незадачи приставал к ней меньше обычного.

– И мне тоже жаль; да и Бесс сегодня тоже переживала, хотя в принципе не очень любит мальчиков, если только они не образцы безупречного воспитания. Она рисует голову Дана и еще не совсем закончила. Я раньше не видела, чтобы она так уходила в работу, а получилось действительно очень хорошо. Он ведь такой яркий, рослый – я как его вижу, сразу вспоминаю Умирающего гладиатора или еще какую античную статую. А, вот и Бесс!

– Милочка, как ты сегодня изумительно выглядишь! – проговорила Дейзи, взмахнув рукой: подошла принцесса под ручку с дедушкой.

– Вот уж не думала, что из него толк выйдет. Помнишь, мы его когда-то называли «скверным мальчишкой» и думали, что он станет пиратом или еще чем-нибудь ужасным, потому что он так злобно на нас смотрел и иногда употреблял плохие слова? А теперь он красивее всех остальных мальчиков, так занимательно рассказывает истории, строит интересные планы. Мне он очень нравится; такой взрослый, сильный, независимый. Надоели мне эти маменькины сынки и книжные черви, – в обычной своей решительной манере высказалась Нан.

– Ну уж не красивее Ната! – вскричала верная Дейзи, сличив два лица: одно – на удивление жизнерадостное, другое – с налетом сентиментальной печали даже сейчас, во время поглощения кекса. – Дан мне очень нравится, и я рада, что все у него хорошо. При этом он меня утомляет, и я до сих пор его побаиваюсь. Спокойные люди мне больше по душе.

– Жизнь – борьба, и мне нравятся стойкие борцы. Мальчики вообще слишком беспечны, не понимают, как все серьезно и что такое упорный труд. Посмотри на этого нелепого Тома – транжирит время попусту и выставляет себя на посмешище только потому, что ему не дают желаемого, – так младенцы ревут, требуя луну. А меня этот вздор выводит из себя, – заявила Нан, посмотрев на бодрого Томаса, который исподтишка запихивал миндальное печенье Эмилю в туфли и вообще пытался всеми силами скрасить свое изгнание.

– Другую девушку тронула бы такая преданность. Мне она кажется очень романтичной, – возразила Дейзи, скрывшись за своим веером, ибо совсем рядом сидели и другие девушки.

– Ты – сентиментальная гусыня, не тебе судить. Вот Нат, когда вернется, будет, в отличие от него, настоящим мужчиной. Хорошо было бы и Тому с ним поехать. Я вот как считаю: если мы, девушки, имеем влияние на кого-то из молодых людей, влияние это нужно использовать им на благо, а не баловать их, превращая себя в рабынь, а их – в тиранов. Пусть докажут, на что способны и кем могут стать, а уж потом просят чего-то от нас, давая нам возможность что-то доказать тоже. Вот тогда мы поймем, что из себя представляем, и не наделаем ошибок, о которых потом будем сожалеть до конца жизни.

– Полностью с тобой согласна! – воскликнула Элис Хит, которая была Нан очень по душе и уже выбрала себе профессиональное поприще, как и положено сильной и здравомыслящей девушке. – Просто дайте нам возможность и потерпите, пока мы себя не проявим. От нас ожидается, что мы умом не уступим мужчинам, но им на протяжении многих веков оказывали всю мыслимую помощь, а у нас не было почти ничего. Предоставьте нам равные возможности – посмотрим, к чему это приведет через несколько поколений. Я – за справедливость, а ее почти не существует.

– Все издаешь боевой клич свободы? – поинтересовался Деми, перевесившись через перила. – Поднять знамя! А я постою рядом и, если понадобится, подам руку помощи. Впрочем, если в этот фургон впряглись вы вдвоем с Нан, помощь уже не понадобится.

– Ты для меня великое утешение, Деми, и в любом затруднении я только к тебе и буду обращаться, потому как ты честный парень и никогда не забываешь о том, сколь многим обязан маме, сестре и тетушкам, – продолжила Нан. – Мне по душе мужчины, способные рассуждать честно и признавать, что никакие они не боги. Да и с чего нам считать их богами, если эти неземные создания постоянно совершают нелепые ошибки? Видели бы вы их в болезни, как я, – сразу бы все про них поняли.

– Лежачего не бьют; будь милосердна и делай так, чтобы мы относились к тебе с еще большим доверием и благоговением! – взмолился из-за перекладин Деми.

– Мы будем к вам добры, если вы будете к нам справедливы. Даже не щедры, а попросту справедливы. Прошлой зимой я ходила на дебаты по поводу избирательного права в законодательное собрание; много я в своей жизни наслушалась беспомощного и пошлого щебета, но этот был и вовсе ни в какие ворота; и эти мужчины представляют наши интересы! Мне было стыдно за них, их жен и матерей. Я хочу, чтобы мои интересы представлял умный мужчина, а не идиот – раз уж мне не позволено делать это самой.

– Нан оседлала любимого конька. Сейчас нам всем достанется! – воскликнул Том, раскрывая зонтик, дабы заслонить свою несчастную голову; дело в том, что Нан говорила громко и убежденно, а в этот момент ее возмущенный взгляд случайно упал на него.

– Давай продолжай! Я все записываю, обильно снабжая ремаркой «бурные аплодисменты», – добавил Деми, демонстрируя карандаш и блокнот – чистый Дженкинс.

Дейзи сквозь прутья ущипнула его за нос, поднялся изрядный переполох, ибо Эмиль выкрикнул: «Стоп машина, риф прямо по курсу!» – Том громко зааплодировал, Дан поднял глаза, как будто перспектива потасовки, пусть даже и словесной, крайне его прельщала, а Нат решил поддержать Деми, ибо стоял как раз в нужном положении. В этот переломный момент, когда все смеялись и говорили хором, из прихожей второго этажа выплыла Бесс и ангелом-мироносицей глянула на шумную компанию, а потом осведомилась, с изумлением во взгляде и улыбкой на лице:

– Что там такое?

– Митинг протеста. Нан и Элис вышли на тропу войны, а нас посадили за решетку и сейчас приговорят к смерти. Изволит ли ваше высочество разрешить спор? – откликнулся Деми, ибо весь шум тут же стих: никто не позволял себе буйствовать в присутствии принцессы.

– У меня для этого мудрости недостаточно. Я посижу и послушаю. Продолжайте, прошу вас. – И Бесс устроилась над ними, беспристрастная и безмятежная, точно статуя Правосудия – только вместо меча и весов у нее были веер и букетик цветов.

– Ладно, дамы, высказывайте свои претензии, только не казните нас раньше утра; как только все наедятся, будут танцевать лендлер, и на Парнасе ждут, что каждый мужчина исполнит свой долг. Первой выступит госпожа президент Проказница, – объявил Деми, которому такие развлечения нравились куда больше, чем тот легкий флирт, который допускали в Пламфилде – да и то лишь потому, что запретить его полностью было невозможно и он считался частью программы обучения, как совместного, так и нет.

– Могу сказать только одно, а именно, – деловито начала Нан, хотя глаза ее сверкали одновременно и озорством, и серьезностью, – я хотела бы спросить у каждого из присутствующих здесь мальчиков, что он думает по этому поводу. Дан и Эмиль успели повидать свет, а значит, определились в своих суждениях. У Тома и Ната уже много лет на глазах – пять типичных примеров. Деми – наш человек, мы им очень гордимся. То же и Роб. Тед у нас – точно флюгер, Долли и Джордж, понятное дело, душой старики, хотя и студенты, а девушки из Гёртона[387] давно опередили мужчин. Командор, готовы давать показания?

– Так точно, шкипер.

– Верите ли вы в избирательное право для женщин?

– Да благословит Господь вашу милую головушку! Верю и пришлю вам целую команду девушек по первому слову. Чем они хуже всех этих газетных писак – тоже способны снять мужчину с якоря. Да уж, каждому из нас нужна женщина, которая способна верным и безопасным курсом отвести его в порт. Так почему же и на борту судна, и на берегу нам не питаться с ними из одного котла, если известно, что без них мы обязательно сядем на мель?

– Отлично сказано, Эмиль! После такой складной речи Нан наверняка назначит тебя своим первым помощником, – заявил Деми, тогда как девушки зааплодировали, а Том насупился. – А ты, Дан? Ты так сильно любишь собственную свободу – согласен ли, что и другие имеют на нее право?

– Берите, сколько вздумается, и я готов отлупить любого, кто из вредности скажет, что вы ее не заслужили.

Этот краткий и выразительный ответ явно пришелся по душе деятельной госпоже президенту, и она просияла, глядя на сенатора от Калифорнии, а потом отрывисто произнесла:

– Нат все равно не решится объявить, что он на другой стороне, даже если бы это и было так; надеюсь, впрочем, что ему хватит духу высказать свое мнение – по крайней мере, когда мы выйдем на поле битвы – и не остаться среди тех, кто дожидается конца сражения, чтобы потом бить в барабаны, примкнув к победителям.

Все сомнения миссис Проказницы были решительно отметены, и она пожалела о своих резких словах, потому что Нат поднял голову: лицо его горело, но на нем, как и в его манерах, читалась доселе невиданная решимость. Он произнес тоном, который тронул каждого:

– Я был бы самым неблагодарным из всех людей, если бы не любил и не ценил женщин и не был бы готов им служить всем сердцем и душой, ибо только им я обязан тем, чем стал и еще стану.

Дейзи захлопала в ладоши, а Бесс бросила Нату на колени свой букет; остальные девушки, весьма довольные, замахали веерами; искренность чувства придала этому краткому высказыванию особое красноречие.

– Томас Бэнгс, пройдите в зал суда и говорите правду, только правду и ничего, кроме правды, – если сумеете, – распорядилась Нан, постучав по дереву, чтобы призвать присутствовавших к тишине.

Том закрыл зонтик, поднялся, воздел руку и торжественно произнес:

– Я верю во все виды избирательного права. Я восхищаюсь всеми женщинами и готов в любой момент умереть, если это поможет их правому делу.

– Куда тяжелее – а значит, и куда почетнее – жить и работать во имя наших интересов. Мужчины всегда готовы за нас умереть, но не подарить нам жизнь, достойную этого имени. Дешевые сантименты и кривая логика. Сойдет, Том, главное – чтобы слова не оказались пустыми. Итак, суть вопроса нам ясна, а теперь прервемся, ибо настал час праздничной гимнастики. Я рада, что старый добрый Плам подарил миру целых шесть истинных мужчин, и надеюсь, что они и далее будут верны этому дому и принципам, которые им тут внушили, куда бы ни привел их жизненный путь. Ну, девушки, довольно сидеть на сквозняке, а вы, мальчики, не пейте холодную воду, когда разгорячитесь.

Завершив разговор столь характерной тирадой, Нан покинула свое место – а девушки отправились наслаждаться одним из немногих доступных им прав.

Глава шестая. Слова на прощание

Следующий день был воскресным, и большая компания старых и малых отправилась в церковь – кто-то пешком, кто-то в повозке, но все в равной степени наслаждались солнечной погодой и счастливым покоем, который так освежающе действует на нас по завершении недельных трудов и забот. У Дейзи болела голова, и тетя Джо осталась дома составить ей компанию, прекрасно зная, что боль куда более невыносимая терзает нежное сердечко, которое честно пытается побороть любовь – но она только делается сильнее с приближением разлуки.

– Дейзи известны мои желания, и я ей полностью доверяю. Проследи за Натом, дай ему однозначно понять, что не должно быть никаких «ухаживаний» – в противном случае я запрещу им переписку. Мне очень неприятно проявлять такую твердость, но моей малышке еще слишком рано связывать себя какими бы то ни было обязательствами, – заявила миссис Мег, шурша юбками лучшего своего серого шелкового платья и дожидаясь Деми, который неизменно сопровождал свою набожную маменьку в церковь – то был примирительный жест, искупавший то, что в иных вещах он поступал вопреки ее воле.

– Конечно, милая; я нынче, точно паук, притаилась в засаде и поджидаю всех троих мальчиков – мне нужно как следует поговорить с каждым. Они знают, что я хорошо их понимаю, и рано или поздно всегда открывают мне душу. Ты сегодня – прямо миленькая пухленькая квакерша[388], Мег; никому и в голову не придет, что этот взрослый юноша – твой сын, – добавила миссис Джо, когда вошел Деми, так и сияя воскресной опрятностью, от на совесть начищенных сапог до гладко причесанных каштановых волос.

– Ты мне просто льстишь, чтобы я смягчилась в отношении к твоему мальчику. Знаю я твои ухватки, Джо, и меня ими не проймешь. Будь тверда и огради меня от неприятной сцены. Что касается Джона, пока он доволен своей старушкой-маменькой, мне решительно все равно, что думают другие, – отвечала миссис Мег, с улыбкой принимая букетик душистого горошка и резеды, который ей принес Деми.

После этого, аккуратно застегнув свои светло-серые перчатки, она взяла сына под руку и гордо зашагала к карете, где дожидались Эми и Бесс; миссис Баэр же крикнула им вслед, как это раньше делала мумуля:

– Девочки, носовые платки не забыли?

Все они улыбнулись этим знакомым словам, и над отъезжающей каретой взметнулись три белых флага, оставив паука дожидаться первой мухи. Долго ждать не пришлось. Дейзи лежала, прижав мокрую щеку к маленькому сборнику гимнов, которые они, бывало, пели вдвоем с Натом; миссис Джо отправилась бродить по лужайке – со своим большим пышным зонтиком она была очень похожа на ходячий гриб.

Дан еще раньше отбыл на десятимильную прогулку, и считалось, что Нат его сопровождает, однако он вскоре тайком прокрался обратно в дом, не в силах удалиться от «Давкота» или провести хоть миг вдали от своего идола в этот последний день. Миссис Джо мгновенно его приметила и поманила на деревянную скамейку под старым вязом, где можно было невозбранно обменяться задушевными словами, не сводя при этом глаз с особого окошечка с задернутой белой занавеской, наполовину скрытого виноградной лозой.

– Тут так хорошо и прохладно. Не угнаться мне сегодня за Даном – день жаркий, а он несется, как паровоз. Отправился на болото, где раньше жили его любимые змейки, – я отпросился и отстал, – сообщил Нат, обмахиваясь соломенной шляпой, хотя день был умеренно теплый.

– Я этому только рада. Посиди со мной, передохни и давай поговорим по душам. Мы оба в последнее время были так заняты, что я почти ничего толком не знаю о твоих планах, но хочу знать, – откликнулась миссис Джо, уверенная, что хотя разговор, может, и начнется с Лейпцига, но рано или поздно вернется в Пламфилд.

– Вы очень добры, я и сам мечтал об этом. Я до сих пор не понял, насколько далеко уезжаю, – видимо, и не пойму, пока мы не отчалим. Но это прекрасное начало карьеры, и я прямо не знаю, как смогу отблагодарить за это мистера Лори, да и вас тоже, – произнес Нат дрогнувшим голосом; он был юношей мягкосердечным и крепко помнил чужую доброту.

– Отблагодарить нас очень просто: оправдай наши надежды и ожидания, дружок. В той новой жизни, в которую ты вступаешь, тебя ждут тысячи испытаний и искушений, а рассчитывать придется лишь на собственную осмотрительность и смекалку. Вот и настанет время проверить все те принципы, которые мы пытались тебе внушить, посмотреть, насколько они тверды. Понятное дело, ты будешь допускать ошибки – их все допускают, – но не отступайся от своей совести и не плыви по воле волн. Будь бдителен и не забывай молиться, дорогой Нат; пока руки делаются искуснее, пусть и голова становится мудрее, а вот сердце пусть остается столь же целомудренным и горячим, как и сейчас.

– Я буду очень стараться, матушка Баэр, оправдать все ваши ожидания. Я знаю, что многому научусь по части музыки – уж как без этого, а вот очень мудрым, боюсь, никогда не стану. Ну, а что касается сердца – вам же известно, что я оставляю его здесь и в надежных руках.

Нат произнес эти слова, пристально глядя на то самое окошко с любовью и тоской, сообщившими мужество и печаль его безмятежному лицу, – сразу стало ясно, насколько крепко держит его эта мальчишеская привязанность.

– Об этом я тоже хотела поговорить, и я знаю, что ты простишь мне некоторую резкость, ибо я сочувствую тебе всем сердцем, – произнесла миссис Джо, радуясь, что может поднять эту тему.

– Да, прошу вас, давайте говорить про Дейзи! Я только о том и думаю, что потеряю ее в разлуке. Надежд у меня нет – я ведь не прошу о невозможном, вот только, где бы я ни оказался, я не смогу ее разлюбить! – воскликнул Нат со смесью неистовства и отчаяния на лице – миссис Джо даже перепугалась.

– Выслушай меня, я постараюсь вас обоих утешить и заодно дать добрый совет. Я знаю, что Дейзи к тебе неравнодушна, но мать ее против, а Дейзи у нас девочка хорошая и слушается маму. Молодым людям кажется, что они не в состоянии измениться, при этом они меняются самым изумительным образом, причем почти никто не умирает от разбитого сердца.

Джо улыбнулась, вспомнив, как некогда пыталась утешить еще одного мальчика, а потом негромко продолжила – Нат слушал так, будто с уст ее срывался его приговор.

– Произойдет одно из двух. Либо ты найдешь и полюбишь кого-то другого, либо – это даже и лучше, – погрузившись в учебу и обретя в этом счастье, спокойно дождешься того дня, когда все для вас обоих разрешится. Дейзи, полагаю, многое забудет после твоего отъезда и будет рада тому, что вы остались просто друзьями. В любом случае куда благоразумнее не связывать себя никакими зароками; тогда оба вы останетесь свободными и, встретившись через год-другой, возможно, посмеетесь над этой романтической историей, увядшей на корню!

– Вы правда так думаете? – осведомился Нат, так проникновенно взглянув на нее, что пришлось сказать правду, ибо в этих полных искренности голубых глазах светилась вся его душа.

– На самом деле нет! – ответила миссис Джо.

– И как бы вы поступили на моем месте? – спросил Нат, и в голосе его прозвучала властность, которой никто еще не слышал от этого тихого юноши.

«Да уж! Чувства мальчика серьезны, как бы мне, в порыве сочувствия, не забыть о благоразумии», – подумала миссис Джо, одновременно удивившись и порадовавшись неожиданной зрелости слов Ната.

– Я сейчас тебе скажу, как бы я поступила. Я сказала бы себе: «Я докажу, что любовь моя сильна и неизменна, и сделаю так, что мама Дейзи с гордостью вручит ее мне, не только как дельному музыканту, но и как безупречному человеку, достойному уважения и доверия. Вот к чему я стану стремиться, и, даже если потерплю неудачу, мои усилия принесут ценные плоды, я же стану утешаться мыслью, что сделал ради нее все, что мог».

– Я так и собирался поступить! Мне только и требовалось слово ободрения – для придания мужества! – воскликнул Нат, воспламенившись, будто тусклая искра, на которую дунул ветер поддержки. – Я знаю, что люди победнее и поглупее меня совершали великие поступки и покрывали себя славой. Чем же я хуже – пускай пока ничего из себя не представляю? Я знаю, что миссис Брук помнит о моем происхождении, однако отец мой был честным человеком, просто у него жизнь не задалась; и стыдиться мне нечего, пусть я и жил на средства благотворителей. Я не стыжусь и не стану стыдиться ни своей родни, ни самого себя – и постараюсь добиться уважения других.

– Отлично! Мне по душе твой подход, Нат. Придерживайся его, стань настоящим мужчиной. Если кто не преминет заметить и оценить отвагу – так это моя сестра Мег. Она вовсе не презирает тебя за бедность или происхождение; просто матери трепетно относятся к своим дочерям, а мы, Марчи, – пусть и были в свое время бедны – склонны, должна признаться, испытывать гордость за свою семью. Деньги нас не интересуют, однако долгая череда почтенных предков – вещь желаемая и повод для гордости.

– Ну, с этим у Блейков все в порядке. Я изучал семейную историю: никто из нас не сидел в тюрьме, не попал на виселицу, не запятнал свое имя. Когда-то давно мы были богаты и пользовались почетом, а потом многие умерли, семья обнищала, мой папа стал уличным музыкантом – но никогда не просил милостыни; да и я скорее готов играть на улице, чем совершать подлости, которые позволяют некоторым людям возвыситься.

Нат так разволновался, что миссис Джо позволила себе смешок, чтобы его успокоить; дальше они говорили более ровным тоном.

– Я уже изложила все это сестре, она осталась довольна. Уверена, что, если в ближайшие несколько лет ты преуспеешь, она изменит свою точку зрения и умиротворится – если только не произойдет той чудесной перемены, которая тебе представляется невозможной; приободрись, не впадай в тоску-печаль. Попрощайся бодро и мужественно, покажи себя мужчиной, оставь по себе приятные воспоминания. Мы все желаем тебе успехов и возлагаем на тебя большие надежды. Пиши мне раз в неделю, а я буду отвечать полезными, полными сплетен посланиями. Будь осторожен с тем, что ты пишешь Дейзи: не изливай душу, не ной – письма эти будет читать ее мама; ты посодействуешь собственному успеху, если будешь слать нам всем рассудительные и бодрые отчеты о своей жизни.

– Конечно буду! У меня уже на душе полегчало, и я не стану сам лишать себя единственного утешения. Огромное вам спасибо, матушка Баэр, за то, что приняли мою сторону. Я чувствовал себя таким неблагодарным, подлым и разбитым, когда думал, что вы все считаете меня отщепенцем, не имеющим никакого права любить столь дивную девушку, как Дейзи. Никто мне ничего не говорил, но я знал, что вы так считаете, – ведь мистер Лори услал меня отсюда отчасти и по этой причине. Ах, боже мой, какой сложной иногда бывает жизнь!

И Нат обхватил голову обеими руками, как будто она болела, распираемая смесью надежд и страхов, страстей и планов: это значило, что он вышел из поры мальчишества и вступил во взрослую жизнь.

– Очень сложной, однако преодоление препятствий – путь к самосовершенствованию. Многое было сделано, чтобы облегчить тебе путь, однако сделать все невозможно. Дальше ты сам должен прокладывать курс своего каноэ, учиться обходить стремнины и править в тот самый порт, которого хочешь достичь. Не берусь предсказать, какие тебя ждут искушения, ибо у тебя нет дурных привычек, да и в музыку ты влюблен беззаветно – тебя от нее не отвадишь. Надеюсь только, что ты не заморишь себя работой.

– Мне-то кажется, что я могу работать как лошадь, и мне не терпится начать; но я запомню ваше предостережение. Тратить время на болезни мне некогда, а ваших лекарств мне довольно – я теперь не заболею.

Нат рассмеялся, вспомнив книгу с наставлениями, которую написала для него миссис Джо: там были советы на все случаи.

Она немедленно добавила к ним несколько устных, на предмет иностранных кушаний, и, сев на одного из своих коньков, неслась во всю прыть – но тут они заметили, что по крыше старого дома разгуливает Эмиль, – именно так выглядел его любимый променад: на крыше он мог воображать себе, что гуляет по палубе, ведь вокруг – только синее небо и чистый воздух.

– Мне нужно перемолвиться словечком с Командором, а там, наверху, как раз славно и спокойно. Иди сыграй что-нибудь Дейзи: на нее это нагонит сон, а вам обоим пойдет на пользу. Садись на крыльцо, чтобы я могла приглядывать за тобой, как и обещала.

И, по-матерински погладив его по плечу, миссис Джо оставила Ната выполнять ее восхитительное поручение, а сама стремительно поднялась на крышу – впрочем, не по решетке, как в былые времена, а по внутренней лестнице.

Выйдя на открытую площадку, она обнаружила, что Эмиль заново вырезает на дереве свои инициалы и, как и подобает голосистому моряку, распевает «Земля показалась».

– Поднимайтесь на борт и чувствуйте себя как дома, тетушка, – пригласил он, шутливо отдав ей честь. – Вот, решил оставить свою метку в старом доме, и всякий раз, сбегая сюда от других, вы будете вспоминать обо мне.

– Что ты, милый, я тебя и так не забуду. Совершенно не обязательно вырезать Э. Б. Х. на каждом дереве и на каждой балясине, чтобы я помнила про своего моряка.

И миссис Джо заняла стул поближе к облаченной в синее фигуре, возвышавшейся на балюстраде, пока плохо понимая, с чего начать короткую проповедь, которую считала нужным прочитать.

– Что ж, вы хоть больше не даете течь и не поднимаете шквальный ветер, как бывало раньше, когда я поднимал паруса, и это утешает. Хочется выйти из порта в добрую погоду и чтобы проводили меня радушно. Особенно на сей раз, ведь пройдет год или больше, прежде чем я снова брошу здесь якорь, – отвечал Эмиль, сдвигая на затылок фуражку и оглядываясь по сторонам – мол, я очень люблю добрый старый Плам, жаль, если никогда больше не удастся его увидеть.

– Тебе и так хватает соленой воды, без моего долива. Проявлю себя матерью-спартанкой, пошлю сыновей в битву без слез, лишь с одним приказом: «Со щитом или на щите»[389], – бодрым тоном произнесла миссис Джо и, помолчав, добавила: – Я часто думаю о том, как хотела бы отправиться с тобой – и обязательно отправлюсь, когда ты станешь капитаном собственного корабля, а я уверена, что это произойдет, и довольно скоро, тем более что дядя Герман тебе содействует.

– Когда у меня будет свое судно, я назову его «Добрая Джо», а вас возьму в первые помощники. С вами на борту точно не соскучишься, так что я рад буду обогнуть с вами земной шар – вы же всегда хотели посмотреть мир, но пока не вышло, – ответил Эмиль, немедленно захваченный этой радужной перспективой.

– В первое плаванье я пойду только с тобой и получу огромное удовольствие, несмотря на морскую болезнь и буйные ветры. Мне всегда хотелось своими глазами посмотреть на кораблекрушение – только мирное, безобидное, чтобы все выжили после страшных опасностей и героических поступков и чтобы мы, как мистер Пилликодди[390], цеплялись за грот-марс и шпигат.

– Я пока ни одного судна не потопил, но раз клиент просит – сделаем. Капитан говорит – я удачливый, мне везет на погоду, так что ненастье мы прибережем для вас, раз уж вам так хочется, – рассмеялся Эмиль, старательно вырезая силуэт корабля под всеми парусами, который он решил добавить к памятной картинке.

– Спасибо, очень на это надеюсь. Долгое плаванье обогатит тебя новым опытом, а в офицерской должности у тебя будут новые заботы и обязанности. Готов ли ты к этому? Ты несколько беспечно относишься к жизни – хотелось бы знать, сознаешь ли ты, что отныне должен будешь не только выполнять, но и отдавать приказы, а власть – штука опасная. Смотри, не злоупотребляй ею и не становись тираном.

– Вы совершенно правы, мэм. Я уже этих злоупотреблений понавидался и, надеюсь, расчислил нужные ориентиры. Особо разгуляться мне в любом случае будет негде, надо мной же стоит Питерс, но я стану следить за тем, чтобы, когда его начинает штормить, матросам не доставалось лишнего. Раньше я не имел права вмешиваться, а больше такого не потерплю.

– Звучит до жути загадочно. Могу я осведомиться, какую такую типично флотскую невзгоду обозначает в данном случае слово «штормить»? – спросила миссис Джо чрезвычайно заинтересованным тоном.

– Пьянство. Сколько Питерс в состоянии влить в себя грога – уму непостижимо. Килем вверх он при этом не ложится, но делается свирепым, как эскимос, и остальным заскучать не дает. Я однажды видел, как он сбил матроса с ног штифтом для крепления каната, – но вмешаться не мог. Теперь, надеюсь, все будет иначе.

И Эмиль насупился, как будто уже шел по юту командиром и повелителем.

– Главное – не переборщи; даже благоволение дяди Германа не спасет в случае нарушения субординации; ты уже показал себя славным моряком, покажи и славным офицером – а это, как мне кажется, даже сложнее. Доброму и справедливому руководителю нужен соответствующий склад характера; придется тебе отказаться от мальчишеских замашек и вести себя с достоинством. Но этот опыт пойдет тебе на пользу, Эмиль, он остудит тебе голову. Никакого больше озорства, кроме как здесь, так что следи за собой и не посрами чести форменных пуговиц, – произнесла миссис Джо, постучав по одной из них, ярко начищенных, – они во множестве украшали новый мундир, которым Эмиль так гордился.

– Буду очень стараться. Я знаю, довольно уж мне лавировать, нужно ложиться на прямой курс; но вы не переживайте: моряк на суше – это одно, а когда под килем синеет вода – другое. У нас с дядей вчера был долгий разговор, он мне всю лоцию расписал как надо; я его наставлений не забуду, как не забуду, чем я ему обязан. Что до вас, как я уже сказал, именно ваше имя я дам первому своему судну и украшу его нос ростром, где вырежу вашу фигуру, – вот увидите.

И Эмиль наградил тетушку сердечным поцелуем, скрепив тем самым свою клятву и сильно позабавив Ната, который негромко наигрывал на крылечке «Давкота».

– Вы наполняете меня гордостью, капитан. Позволь мне, дружок, сказать еще одну вещь – и на этом всё; вряд ли ты сильно нуждаешься в моих советах после слов моего доброго муженька. Я где-то читала, что во все канаты, используемые Британским флотом, обязательно вплетают красную нить – чтобы их можно было опознать, где бы их ни отыскали. Вот каким будет текст моего краткого наставления: добродетель, то есть честь, честность, мужество и все то, из чего складывается достойный характер, и есть красная нить, по которой всегда можно узнать хорошего человека. Пусть она будет при тебе всегда и во всем, и даже если злая судьба пошлет тебе кораблекрушение, знак этот все равно отыщут и опознают. Жизнь тебя ждет нелегкая, окружать тебя будут не те люди, которых мы бы пожелали, но ты можешь стать джентльменом в истинном смысле слова; что бы ни приключилось с твоим телом, сохрани чистоту души, привязанность к тем, кто тебя любит, а долг свой исполни до конца.

Эмиль слушал эти слова стоя, обнажив голову, а глаза его светились серьезностью – он будто бы принимал приказ старшего офицера; когда миссис Джо закончила, он ответил кратко, но беззаветно:

– Так и поступлю, с Божьей помощью!

– Это все; за тебя я не опасаюсь, но никому не ведомо, где и как подстережет нас момент слабости – и порой случайное слово может стать надежной опорой: так многие слова милой моей мамочки часто приходят мне на ум, служа утешением мне и наставлением моим мальчикам, – добавила миссис Джо, вставая; она высказала все, что хотела, иного не требовалось.

– Я поместил их в сохранное место и знаю, где искать в случае нужды. Когда я стою на вахте, мне часто представляется старый добрый Плам, и я слышу ваши с дядюшкой голоса так отчетливо, как будто вновь перенесся сюда. Жизнь меня ждет нелегкая, тетушка, но полезная для души и тела, особенно если любишь ее, как люблю я, – и при этом знаешь, что на крайний случай у тебя всегда есть тихая гавань. За меня не волнуйтесь, я вернусь через год с коробочкой чая, который повеселит вам сердце и снабдит вас идеями для десятка романов. Решили спуститься в трюм? Поаккуратнее на трапе! Я вас догоню к тому времени, как вы разрежете кекс. У меня сегодня последний добрый ленч на берегу!

Миссис Джо со смехом спустилась вниз, а Эмиль закончил вырезать кораблик, жизнерадостно насвистывая, ему и в голову не приходило, когда и как этот недолгий разговор на крыше дома вновь всплывет у одного из них в памяти.

Залучить Дана оказалось сложнее – минутка затишья в этом деятельном семействе выдалась только к вечеру; все еще носились по дому, а миссис Джо присела у себя в кабинете почитать – тут-то Дан и заглянул к ней в окно.

– Садись, передохни после длинной прогулки – ты наверняка устал, – позвала она, приглашающе кивнув в сторону большого дивана, на котором раньше случалось прилечь многим мальчикам, – такое бывает даже с этими непоседливыми зверьками, правда ненадолго.

– Боюсь, я вас потревожу. – Тем не менее вид Дана говорил о том, что он с удовольствием даст роздых своим неутомимым ногам.

– Вовсе нет; я всегда рада поговорить, иначе разве была бы я женщиной? – рассмеялась миссис Джо, а Дан перескочил через подоконник и уселся на диван – приятно было видеть удовольствие у него на лице.

– Последний день подходит к концу, а меня почему-то не тянет в дорогу. Обычно-то мне после короткой передышки не терпится вновь отправиться в путь. Странное дело, да? – спросил Дан, старательно выбирая стебельки и листья из волос и бороды; дело в том, что он долго лежал в траве, думая разные думы по ходу тихого летнего вечера.

– Ничего странного; ты постепенно привыкаешь к цивилизации. Это хороший знак, я ему рада, – тут же откликнулась миссис Джо. – Ты испробовал бродячую жизнь, а теперь готов к переменам. Надеюсь, доля земледельца придется тебе по душе, хотя план помощи индейцам нравится мне даже больше: насколько приятнее трудиться для других, чем для себя!

– Оно верно, – с готовностью согласился Дан. – Мне вроде как хочется где-нибудь осесть, обзавестись родными душами, чтобы о них заботиться. Устал я, похоже, от собственного общества – ведь успел повидать общество и получше. Я – человек простецкий, малограмотный и в последнее время думаю, что зря я все эти годы шлялся в диких краях, нужно было учиться, как вон остальные. Чего?

Он вопросительно взглянул на миссис Джо, которая пыталась скрыть, как изумило ее это признание; дело в том, что до сих пор Дан презрительно отзывался о книгах и постоянно воспевал свою свободу.

– Нет, думаю, в твоем случае все сложилось правильно. Я уверена, что свободная жизнь была тебе очень кстати. Ты уже мужчина и научился смирять собственные порывы, а пока ты был мальчиком, только постоянное движение и всевозможные приключения удерживали тебя от беды. Время укротило моего жеребчика, у меня еще будут основания им гордиться – и если он станет вьючной лошадью и будет доставлять грузы голодающим, и если он решит тянуть плуг, как Пегас.

Дану явно понравилось это сравнение, он улыбнулся, устроившись в уголке дивана, – в глазах его появилась доселе невиданная задумчивость.

– Рад, что вы так думаете. Дело в том, что очень уж долго меня придется укрощать, прежде чем я пойду в упряжку. Мне и самому хочется, я время от времени и сам пытаюсь, но каждый раз сбрасываю хомут и сбегаю. Никого пока не покалечил, но раз-другой до этого почти доходило, да и сокрушил я немало.

– Правда, Дан? У тебя в последнее время были опасные приключения? Являлись мне такие подозрения, но спрашивать я не стала – знала, что, если я чем-то могу помочь, ты мне все расскажешь. Так могу?

И миссис Джо бросила на него тревожный взгляд, ибо на лице его внезапно отразилось сокрушение и он подался вперед, будто пытаясь его скрыть.

– Ничего слишком скверного; просто Фриско – отнюдь не рай на земле, там труднее быть святым, чем здесь, – произнес он медленно, а потом, будто решившись говорить «взаправду», как это называлось у них в детстве, выпрямился и добавил торопливо, со смесью вызова и стыда: – Я пробовал играть в азартные игры, и добра из этого не вышло.

– Этим ты и заработал деньги?

– Ни единого цента! Заработал я честно – если только не считать, что спекуляция – та же азартная игра, только с бóльшими ставками. Выиграл много, но потом все проиграл или раздал – и бросил это дело навсегда, пока не втянулся.

– Благодарение Небесам! Больше никогда не пробуй – ты можешь найти в этом губительную притягательность, как уже случилось со многими. Уходи в горы и прерии, избегай городов, Дан, если тебя влекут такие искусы. Лучше погибнуть, чем погубить душу – а подобные страсти способны довести и до худших грехов, ты это лучше моего знаешь.

Дан кивнул и, увидев, как сильно взволновалась миссис Джо, произнес более беспечным тоном – хотя мысль о былом переживании все еще омрачала его лицо:

– Этого не бойтесь, я с картами покончил, а обжегшись на молоке, дуешь на воду. Я не пью и тем, чего вы так страшитесь, не занимаюсь – оно мне неинтересно; но я легко впадаю в азарт, а потом мне уже не укротить этот мой дьявольский темперамент. Единоборство с лосем или буйволом – дело честное, но когда схватишься с человеком, будь он даже самый распоследний негодяй, нужно вести себя осторожно. Рано или поздно я кого-нибудь убью – этого и страшусь. Ненавижу подлецов! – И Дан крепко стукнул кулаком по столу, так, что лампа качнулась, а книги подпрыгнули.

– Тебе всегда приходилось бороться с этим искусом, Дан, и я могу тебе только посочувствовать; я сама всю жизнь пытаюсь обуздать свой нрав – и пока не преуспела, – вздохнув, произнесла миссис Джо. – Но умоляю тебя: держи в узде своего демона, не дай мгновенному помрачению испортить тебе жизнь. Я уже посоветовала то же самое Нату: будь бдителен и не забывай молиться, дружочек. Нет иной защиты и опоры в минуту человеческой слабости, кроме Господней любви и терпения.

Слезы навернулись миссис Джо на глаза; она была глубоко взволнована, ибо знала, какая это нелегкая задача – удерживаться от грехов, на которые толкает собственная природа. Было видно, что Дан тронут и смущен – так с ним бывало всегда, когда речь заходила о религии, хотя у него и имелась собственная незамысловатая вера, которой он пытался следовать, пусть и слепо.

– Молюсь я редко, мне оно, похоже, не помогает; что до бдительности, тут я не хуже краснокожего, вот только выслеживать бродячего гризли проще, чем следить за проклятым моим нравом. Именно за это я и боюсь, если осяду на одном месте. С дикими животными я лажу без труда, а вот люди страшно меня допекают, ведь с ними не выяснишь отношения в честном поединке, как с медведем или волком. Мне, наверное, лучше все-таки вернуться в Скалистые горы и пожить там еще немного, пока не образумлюсь и не научусь жить среди порядочных людей – если вообще научусь.

И Дан опустил свою нечесаную голову на ладони в полном сокрушении.

– Попытайся воспользоваться моим советом – и не сдавайся. Читай побольше, учись помаленьку, старайся заводить друзей среди тех, кто лучше воспитан, – тех, кто не «допекает», а умиротворяет и укрепляет душу. У нас-то ты не впадаешь в бешенство? Конечно нет – здесь ты был смирнее ягненка, и нас это очень радовало.

– Рад слышать; но я все же чувствую себя ястребом в курятнике – то и дело хочется на кого-нибудь спикировать и изодрать. Впрочем, не так сильно, как раньше, – добавил Дан, коротко рассмеявшись при виде удивления на лице миссис Джо. – Попробую последовать вашему совету, прибиться к хорошим людям, если получится; впрочем, бродяге вроде меня не всегда дано выбирать.

– Да, попробуй. Затея у тебя на сей раз мирная, так что, если захочешь, ты сможешь удерживаться от искушений. Возьми с собой книги, почитай, это очень помогает; подходящие книги – самые лучшие собеседники. Давай я их для тебя отберу.

И миссис Джо подошла к тяжело нагруженным полкам, составлявшим отраду ее сердца и утешение ее души.

– Если можно, мне те, где про путешествия; всяких там назидательных не хочу – мне они не нравятся, даже и прикидываться не стану, – проговорил Дан, подходя и без особой приязни глядя поверх ее головы на длинные ряды потрепанных томиков.

Миссис Джо резко развернулась и, опустив руки на широкие плечи Дана, заглянула ему в глаза и сухо произнесла:

– Так, Дан, послушай: стыдно подсмеиваться над хорошими вещами и делать вид, что ты хуже, чем есть. Не давай ложному стыду склонять тебя к пренебрежению религией, без которой не прожить ни одному человеку. Не нравится – можешь про это вслух не говорить, главное, держи сердце открытым для всех ее проявлений. Пока что Бог твой – природа, и она уже многое для тебя сделала; пусть делает и дальше, через нее ты сможешь узнать и полюбить более мудрого и заботливого учителя, друга и утешителя, чем она. В этом твоя единственная надежда; не отказывайся от нее, не трать времени попусту, ибо рано или поздно ты ощутишь потребность в Нем, и тогда Он придет к тебе и станет тебе опорой в тот час, когда рухнет все остальное.

Дан стоял недвижно, позволив миссис Джо читать в его помягчевшем взгляде невысказанное желание, жившее в сердце, – воплотить его в слова он не умел, однако она сумела распознать отблеск той божественной искры, что тлеет или горит в каждом человеческом сердце. Дан так и не заговорил, и, радуясь тому, что ей не пришлось выслушивать ответ, который наверняка исказил бы его истинные чувства, миссис Джо поспешно произнесла с доброй материнской улыбкой:

– У тебя в комнате я заметила Библию, которую подарила тебе много лет назад; я вижу, что снаружи она потерта, а внутри чиста – ее явно редко читают. Пообещаешь читать понемногу каждую неделю, дружок, – ради меня? Воскресенья везде проходят тихо, а эта книга не стареет и не выходит из моды. Начни с тех историй, которые так нравились тебе, когда я читала их вам маленьким. Больше всех тебе нравился Давид, помнишь? Почитай о нем снова, теперь он придется тебе еще больше по сердцу, тебе полезно будет вспомнить про его грехи и раскаяние – до того, как ты дойдешь до истории жизни и трудов того, в чьем примере больше святости. Сделаешь это из любви к матушке Баэр, которая всегда любила своего «подстрекателя» и надеялась его спасти?

– Сделаю, – отвечал Дан, внезапно просветлев лицом: будто луч солнца пробился сквозь тучи, мимолетный, редкостный, но дарующий надежду.

Миссис Джо тут же отвернулась к полкам и принялась говорить про книги – прекрасно зная, что перегружать Дана сейчас не надо. Он, похоже, испытал облегчение, ибо ему всегда тягостно было пускать других к себе в душу, он даже гордился тем, что скрывает ее от глаз, как индейцы скрывают боль и страх.

– Ого, а вот и старина Синтрам![391] Его я помню: мне очень нравились и он, и его проказы – я про него читал Теду. Вот он тут, скачет, а с ним рядом – Смерть и Дьявол.

Дан взглянул на изображение молодого человека с лошадью и собакой – они храбро скакали по узкому ущелью, сопровождаемые теми спутниками, что сопровождают едва ли не каждого в нашей земной юдоли; тут миссис Джо, поддавшись странному порыву, выпалила:

– А ведь это ты, Дан, – такой, каким стал! В той жизни, которую ты ведешь, грех и опасность – твои неизменные спутники, тебя терзают страсти и искушения; дурной отец бросил тебя один на один с миром, необузданный дух заставляет скитаться по миру в поисках покоя и самообладания. Даже лошадь с собакой при тебе, твои Окту и Дон, верные друзья, которых не смущают твои недобрые попутчики. Доспехами ты пока не обзавелся, но я покажу тебе, где их искать. Помнишь, у Синтрама была любимая матушка, которую он мечтал отыскать, – и отыскал после того, как отличился в битве и получил достойную награду? Вспоминай о своей матери: я всегда была убеждена, что все хорошее в твоем характере – от нее. Воплоти в жизнь эту красивую старую сказку, как здесь, так и в других местах, и попытайся вернуть ей сына, которым можно гордиться.

Миссис Джо так увлеклась идеей сходства между книжной историей и биографией Дана, что принялась одну за другой показывать ему иллюстрации, а потом, подняв глаза, с удивлением увидела, что он потрясен и очень заинтересован. Дан, как и все люди схожего темперамента, был крайне впечатлителен, а жизнь среди следопытов и индейцев сделала его суеверным: он верил в вещие сны, любил причудливые истории, а примечательные образы или мысли западали ему в душу сильнее, чем самые мудрые слова. История бедного неприкаянного Синтрама вспомнилась ему во всех подробностях – он смотрел, слушал и отождествлял ее со своими душевными смутами даже точнее, чем представлялось миссис Джо: переживание, которое она всколыхнула в нем в этот день, осталось с ним навсегда. Однако на словах он ограничился следующим:

– Это вряд ли. Не особо я верю в эти россказни о встрече со своей родней на Небесах. Вряд ли мамаша моя вспомнит мелкого недокормыша, которого бросила сто лет назад, – да и с какой радости?

– Настоящие матери никогда не забывают своих детей, а я знаю, что твоя была настоящей: ведь она сбежала от мужа-мучителя, только бы спасти маленького сына от дурного влияния. Если бы она не умерла, детство твое было бы куда счастливее – его озаряли бы ласка и забота родной души. Не забывай, что ради тебя она рискнула всем, и не дай ее жертве пропасть втуне.

Миссис Джо говорила с большим воодушевлением, зная, что речь идет о единственном светлом воспоминании из времен детства Дана – она рада была воскресить его именно сейчас; и вот тяжелая слеза упала на страницу, где Синтрам стоял на коленях у материнских ног – израненный, но одержавший победу над грехом и смертью. Миссис Джо подняла глаза, довольная тем, что достучалась до самых сокровенных глубин души Дана – слеза была тому доказательством; но тут взмах руки уничтожил улику, борода спрятала вторую каплю, а Дан захлопнул книгу и произнес, сдерживая дрожь в мужественном голосе:

– Я возьму ее, коли она больше никому не нужна. Перечитаю – вдруг мне это пойдет на пользу. А с матерью я с удовольствием встретился бы где угодно, но вряд ли это случится.

– Я буду только рада отдать тебе эту книгу. Мне ее подарила мама, и, читая, помни о том, что обе твои маменьки никогда тебя не забудут.

Миссис Джо протянула ему книгу, сопроводив этот жест лаской. Дан, немногословно поблагодарив и пожелав ей спокойной ночи, засунул подарок в карман и тут же зашагал к реке, чтобы избыть плохо ему знакомые нежность и задушевность.

На следующий день путешественники отбыли. Настроение у всех было приподнятое, в воздухе белели носовые платки; и вот они укатили прочь на старом омнибусе, размахивая шляпами и посылая воздушные поцелуи всем, особенно матушке Баэр – а она, когда знакомый перестук колес замер в отдалении, утерла глаза и произнесла пророческим тоном:

– Есть у меня предчувствие, что с некоторыми из них что-то случится – они больше не вернутся ко мне или вернутся другими. Одно могу сказать: да пребудет Господь со всеми моими мальчиками!

Так оно и вышло.

Глава седьмая. Лев и агнец

После отбытия мальчиков Пламфилд притих, а его обитатели разъехались в разные места для краткого отдыха – настал август, и все ощутили тягу к перемене мест. Профессор увез миссис Джо в горы. Лоренсы отправились к морю, где семейство Мег и сыновья Баэров навещали их по очереди – кто-то ведь должен был оставаться дома и следить за хозяйством.

Миссис Мег с помощью Дейзи исправляла эту должность, когда случилась история, о которой мы собираемся рассказать. Роб с Тедом только что вернулись из Роки-Нук, а Нан уехала на неделю к подруге – единственный отдых, который она себе позволяла. Том отправился с Деми в служебную поездку, так что Роб остался в доме за старшего, а за хозяйством надзирал Сайлас. Похоже, морской воздух ударил Теду в голову – он распоясался сильнее обычного и постоянно донимал безответную тетушку и беднягу Роба своими проделками. Окту притомилась от его бешеных скачек, а Дон взбунтовался в открытую, когда ему приказали прыгать и показывать прочие трюки; студенток колледжа пугали и забавляли призраки, бродившие по ночам по территории; в часы, посвященные занятиям, их сбивали с мысли потусторонние завывания, и они ахали, видя, как бесшабашный юноша пытается покорить огонь, воду и медные трубы. В конце концов один случай заставил Теда образумиться и произвел непреходящее впечатление на обоих мальчиков, ибо неожиданная опасность и жуткий страх превратили Льва в агнца, а Агнца – во льва, если говорить о храбрости.

Первого сентября – эта дата запомнилась мальчикам навсегда – они после приятной и удачной рыбалки сидели в сарае: к Дейзи пришли гости, и ее кузены сочли, что будут там лишними.

– Говорю тебе, Бобби, пес захворал. Не хочет ни играть, ни есть, ни пить, ведет себя странно. Если с ним что случится, Дан нас убьет, – объявил Тед, глядя на Дона, который вытянулся возле конуры, передыхая после беспокойных блужданий – до того он метался между дверями комнаты Дана и тенистым уголком двора, где хозяин его положил на землю старую шляпу – сторожить до своего возвращения.

– Может, ему просто жарко. А иногда мне кажется, что он тоскует по Дану. С собаками, знаешь ли, такое бывает, а этот не в духе с тех самых пор, как ребята уехали. Может, с Даном что-то случилось. Дон вчера ночью выл и все не мог успокоиться. Я про такое слышал, – задумчиво отозвался Роб.

– Пф! Да откуда ему знать? Он просто куксится. Пойду взбодрю его, побегаем вместе. Мне от бега всегда легче делается. Эй, дружище! Проснись, выше нос!

И Тед щелкнул пальцами у пса перед мордой, но тот лишь глянул на него с угрюмым безразличием.

– Оставь ты его в покое. Если завтра не оклемается – отведем к доктору Уоткинсу, пусть посмотрит.

И Роб вновь уставился на ласточек в небе – он лежал на сене и отделывал латинский стих, который только что сочинил.

Тут Теда одолел дух противоречия, и чисто из-за того, что ему сказали не дразнить Дона, он именно этим и занялся, делая вид, что просто желает собаке добра. Дон не обращал никакого внимания на его ужимки, команды, упреки и оскорбления, пока терпение Теда не иссякло: увидев поблизости подходящий прут, он не удержался от искушения и решил одолеть могучего пса силой, раз уж добиться послушания по-доброму не удалось. Ему хватило ума сперва посадить Дона на цепь, ибо удар, полученный от любой руки, кроме хозяйской, ввергал его в неистовство – а Тед уже не раз пытался это проделать, что пес крепко запомнил. Память о былых оскорблениях вывела Дона из ступора, он грозно заворчал и сел. Роб услышал и, увидев, как Тед поднял прут, побежал разнимать драчунов, крича:

– Не тронь его! Дан запретил! Оставь несчастную тварь – я тебе не позволю!

Роб редко переходил на такой тон, но, если это случалось, мастер Тед немедленно шел на попятную. Однако на сей раз он слишком уж раздухарился, да и стерпеть командирские замашки Роба был не в силах, а потому не удержался и все-таки решил разок хлестнуть непокорного пса, а там уж подчиниться. Всего один удар – но он дался дорогой ценой: пес с рыком прыгнул на Теда, а Роб, бросившийся между ними, почувствовал, как ногу пронзили острые зубы. Одно слово – и Дон разжал челюсти и с виноватым видом сник к ногам Роба: он любил мальчика и явно переживал из-за того, что по недомыслию тяпнул друга. Потрепав его в знак прощения, Роб ушел – захромал к сараю в сопровождении Теда, гнев которого уступил место укорам совести и стыду, ибо он видел красные капли у Роба на носке и следы укуса на лодыжке.

– Ой, прости меня, пожалуйста. А ты зачем полез? Ну-ка, вымой, а я найду тряпочку, перевяжем, – затараторил он, намочив губку и вытащив из кармана не слишком опрятный платок.

Роб, как правило, легко относился ко всем невзгодам и с готовностью прощал их виновников, но на сей раз он остался сидеть неподвижно, глядя на красные потеки с таким странным выражением на бледном лице, что Тед окончательно струсил, хотя и добавил со смешком:

– Бобби, ты что, собачки испугался?

– Я боюсь заболеть бешенством. Впрочем, если Дон болен, пусть уж лучше я, чем кто-то еще, – с улыбкой ответил Роб и содрогнулся.

Услышав страшное слово, Тед побледнел сильнее брата и, выронив губку с носовым платком, перепуганно уставился на него, а потом отчаянным тоном прошептал:

– Роб, не говори так, пожалуйста! Что же теперь делать, что нам делать?

– Позовем Нан, она разберется. Тетушку пугать не будем, и вообще – ни одной душе, кроме Нан; она на заднем крыльце, кликни ее поскорее. Я пока обмою ногу. Может, это пустяки, не пугайся ты так, Тед. Я просто подумал – всякое может быть, очень уж Дон странно себя ведет.

Роб пытался говорить храбрым голосом, однако Тед чувствовал странную слабость в своих длинных ногах, пока бегал за помощью. На его счастье, ему никто не встретился по дороге, иначе он обязательно выдал бы себя выражением лица. Нан, довольная жизнью, покачивалась в гамаке и развлекалась чтением трактата о ложном крупе – тут испуганный мальчик схватил ее за руку и прошептал, едва не сбросив на землю:

– Пошли в сарай, к Робу! Дон взбесился и покусал его, мы теперь не знаем, что делать. Виноват я, никому нельзя говорить. Скорее, пожалуйста!

Нан тут же вскочила, вздрогнув, но мгновенно взяла себя в руки, и оба без лишних слов отправились в сарай, обойдя стороной дом, где в гостиной болтала с подружками ничего не подозревавшая Дейзи, а тетя Мег мирно вкушала наверху полуденный сон.

Роб сохранял хладнокровие – он выглядел спокойным и невозмутимым, а обнаружили его в комнате, где хранили упряжь: он предусмотрительно перебрался туда, подальше от чужих глаз. Нан поведали, что случилось, и, бросив быстрый взгляд на Дона – он угрюмо забился в свою конуру, – Нан медленно произнесла, глядя на кастрюльку с водой:

– Роб, для полной безопасности нужно сделать одну вещь, причем немедленно. Некогда разбираться, здоров ли Дон, некогда бегать за врачом. Я могу сама – и все сделаю. Но будет очень больно, а мне просто жуть как не хочется причинять тебе боль, душенька.

Голос Нан дрогнул самым непрофессиональным образом, а зоркие глаза затуманились, когда она подняла их на две взволнованные физиономии, взирающие на нее с безграничным доверием.

– Знаю – прижечь; давай, пожалуйста! Я выдержу. Только пусть Тед лучше уйдет, – сказал Роб, твердо сжав губы и кивнув на удрученного брата.

– Никуда я не пойду; уж я-то точно выдержу, тем более что это я должен бы быть на твоем месте! – воскликнул Тед, отчаянно удерживая слезы, – горе, страх и стыд захлестнули его, даже возникли сомнения, что он сохранит подобающую мужчине выдержку.

– Да, давай оставайся – поможешь, – отрывисто объявила Нан, потому что сердце у нее ушло в пятки: она знала, что обоим мальчикам предстоит тяжкое испытание. – Сидите тут тихо, я сейчас вернусь, – добавила она и отправилась в дом, быстро прикидывая в голове, как лучше выйти из положения.

То был день большой глажки, в опустевшей кухне еще горел жаркий огонь, горничные же ушли наверх отдохнуть. Нан положила нагреваться тонкую кочергу, села рядом в ожидании и закрыла лицо руками, прося о даровании внезапно потребовавшихся ей силы, отваги и мудрости; больше за помощью обратиться было не к кому, и, хотя она была еще совсем молода, она знала, чтó именно нужно сделать – если только у нее хватит духу. Любой другой пациент вызвал бы у нее невозмутимый интерес, но милый, славный Роб, гордость отца и утешение матери, любимый друг – то, что ему грозила опасность, ее страшно пугало. На чисто выскобленный стол упало несколько слезинок – Нан пыталась успокоиться, думая о том, что, скорее всего, все это пустяк, естественная, но ложная тревога.

«Нужно делать вид, что все хорошо, иначе мальчики не выдержат, начнется паника. Зачем расстраивать и пугать людей, если ничего толком не понятно? Я уж точно никого пугать не стану. Сразу же отвезу Роба к доктору Моррисону, а Дона покажу ветеринару. Потом, сделав все, что можно, мы посмеемся над своими страхами – если будет над чем смеяться – или приготовимся к неизбежному. Ну, бедняжка мой, пора».

Вооружившись горячей кочергой, кувшином воды со льдом и несколькими носовыми платками, снятыми с бельевой сушилки, Нан отправилась обратно в сарай, приготовившись сделать все, от нее зависящее, в этом непростом «экстренном случае». Мальчики сидели точно две статуи – один отчаявшийся, другой покорившийся; Нан потребовалось призвать на помощь все свое знаменитое бесстрашие, чтобы проделать необходимое быстро и ловко.

– Ну, Роб, еще минутка – и опасность позади. Стой рядом, Тед; у него может голова закружиться.

Роб зажмурил глаза, стиснул руки и сидел героем. Тед, белый, как полотно, и слабый, как девчонка, встал рядом с ним на колени; его терзали угрызения совести, а сердце останавливалось при мысли, что причина всей этой боли кроется в его своеволии. Все завершилось в один миг, и прозвучал лишь один стон, но, когда Нан обернулась к своему ассистенту, чтобы он подал ей воду, именно бедолаге Теду вода и понадобилась: он без чувств лежал на полу – жалкое нагромождение рук и ног.

Роб рассмеялся, и Нан, подбодренная этим неожиданным звуком, недрогнувшими руками перевязала рану, – впрочем, на лбу у нее выступили крупные капли пота; посему водой она обмыла и себя, и пациента номер один и только потом занялась пациентом номер два. Тед окончательно сгорел со стыда и вовсе пал духом, осознав, что подвел своих друзей в критический момент, и теперь умолял никому об этом не рассказывать, ведь он не специально. После этого, будто нарочно, чтобы довершить падение в своих и чужих глазах, он разразился истерическими рыданиями – они навлекли позор на его мужественную душу, однако сильно ему помогли.

– Ладно, ладно, все уже хорошо, незачем никому рассказывать, – отрывисто произнесла Нан, пока бедняга Тед икал у Роба на плече, бравурно рыдая и хохоча, брат же утешал его, а юная врачевательница обмахивала обоих старой соломенной шляпой Сайласа.

– А теперь, мальчики, выслушайте меня и запомните эти слова. Тревогу мы пока поднимать не станем, так как я пришла к выводу, что пугались мы зря. Когда я проходила мимо конуры, Дон лакал воду, и, как мне представляется, он такой же бешеный, как, например, я. Тем не менее, чтобы полностью снять груз с души, собраться с мыслями и спрятать от остальных пристыженные физиономии, нам стоит съездить в город к моему другу доктору Моррисону – пусть глянет на мою работу и, для пущей надежности, даст нам всем по дозе успокоительного: мы здорово переволновались. Сиди смирно, Роб, а ты, Тед, иди запрягай; я пока сбегаю за шляпой и попрошу тетушку извиниться за меня перед Дейзи. Я не знакома с этими девицами Пенниман, а она будет только рада заполучить нашу комнату в свое распоряжение на время чая; мы же спокойно перекусим у меня дома и вернемся довольные, как жаворонки.

Нан болтала, пытаясь выплеснуть тайные чувства, которые профессиональная гордость не позволяла ей демонстрировать; мальчики единогласно одобрили ее план, ведь действовать всегда легче, чем выжидать. Тед побрел к насосу – умыться и растереть щеки до прежнего румянца; после этого он отправился запрягать лошадь. Роб мирно лежал на сене, снова разглядывая бабочек, – он переживал весьма значимые мгновения своей жизни. Да, он еще был мальчишкой, но в тот день его посетила мысль о смерти, заставив обрести новую рассудительность; сильное это переживание – остановка в самый разгар бурной молодости, грозящая необратимыми переменами. Не было за Робом грехов, чтобы каяться, а прегрешений – совсем немного, была лишь целая череда счастливых, с пользой прожитых лет, вспоминать о которых было утешительно. Не было у Роба ни мучительных страхов, ни печальных сожалений, а главное, он обладал сильной и простой верой, которая его поддерживала и ободряла.

«Mein Vater»[392] – такова была его самая первая мысль; Роб был особенно дорог сердцу профессора, утрата старшего сына стала бы для того тяжелым ударом. Роб прошептал эти слова – и губы, сохранившие твердость перед лицом каленого железа, дрогнули, ибо он вспомнил про другого Отца – того, что неизменно рядом, неизменно благ и никогда не оставит; сложив ладони, Роб от всей души произнес краткую молитву, прямо там, на сене, под тихое чириканье птичек в гнездах. Она помогла, и, мудро переложив все свои страхи, сомнения и невзгоды в руку Господа, мальчик ощутил, что готов с мужеством взглянуть в лицо грядущему – и с этого момента никогда не упускал из виду основной свой и очень простой долг: быть смелым и жизнерадостным, хранить молчание и уповать на лучшее.

Нан украдкой забрала свою шляпу, оставила Дейзи записку на подушечке для булавок – там говорилось, что она поехала с мальчиками на прогулку и вернется только после чая. Потом она поспешила обратно и обнаружила, что обоим ее пациентам полегчало: одному – от работы, другому – от отдыха. Все трое залезли в коляску, поместив Роба на заднее сиденье и повыше задрав его ногу, – и двинулись в путь, веселые и беззаботные, как будто ничего не случилось вовсе.

Доктор Моррисон не выказал беспокойства, однако заверил Нан, что она поступила совершенно правильно; а когда мальчики с чувством сильнейшего облегчения спустились вниз, он шепотом добавил:

– Собаку на некоторое время ушлите прочь и внимательно следите за пациентом. Ему – ни слова, но, если появятся тревожные симптомы, дайте знать немедленно. В таких случаях ничего заранее не скажешь. Лучше перестраховаться.

Нан кивнула и, радуясь, что ответственность свалилась с ее плеч, повезла мальчиков к доктору Уоткинсу – тот обещал зайти попозже и осмотреть Дона. Веселое чаепитие в доме у Нан – дом держали для нее открытым все лето – здорово их взбодрило, и, когда они по вечерней прохладе добрались до Пламфилда, от паники не осталось почти ничего – разве что Тед смотрел хмуро, а Роб слегка прихрамывал. Поскольку на веранде перед домом все еще щебетали гости, они вошли с заднего хода, и Тед, дабы приглушить угрызения совести, покачал Роба в гамаке, а Нан рассказывала им истории, пока не прибыл ветеринар.

Он объявил, что Дон не очень хорошо переносит жару, но в остальном такой же бешеный, как и серый котенок, который по ходу осмотра мурлыкал у его ног.

– Скучает по хозяину, мучается от жары. Кроме того, похоже, его перекармливают. Оставлю его у себя на несколько недель, а потом пришлю домой здоровеньким, – постановил доктор Уоткинс, а Дон опустил ему в ладонь свою крупную голову и устремил в лицо умный взгляд, явно сообразив, что этот человек понимает его страдания и знает, как ему помочь.

Словом, Дон отбыл без лишнего шума, а трое заговорщиков устроили военный совет – как сделать так, чтобы родня не переполошилась, но при этом дать ноге Роба необходимый отдых. По счастью, он всегда проводил долгие часы в своем небольшом кабинете, так что лежать с книгой на софе мог сколько вздумается, никого бы это не удивило. Будучи смирным по характеру, он не тревожил ни себя, ни Нан беспочвенными страхами, верил во все, что ему говорили, гнал из головы неприятные мысли и сохранял обычную бодрость – скоро ему удалось оправиться от того, что про себя он называл «наш перепуг».

А вот впечатлительному Теду пришлось куда тяжелее, и Нан потребовались все ее запасы хитроумия и изобретательности, чтобы не дать ему выдать тайну – ибо ради Роба лучше было молчать и не вдаваться ни в какие обсуждения. Но на Теда давили угрызения совести, а поскольку мумули рядом не было и открыться было некому, он чувствовал себя страшно угнетенным. В дневные часы он занимался Робом: ухаживал за ним, занимал разговорами, окидывал тревожным взглядом и вообще всячески действовал ему на нервы – чего Роб, однако, не показывал, понимая, что Теду так легче. А вот по ночам, когда все в доме затихало, живое воображение и груз на сердце начинали одолевать Теда – его мучила бессонница, или он начинал ходить во сне. Нан за ним приглядывала и раза два давала небольшую дозу успокоительного, а еще читала ему, бранила его и, когда обнаруживала на ногах в ночные часы, грозила запереть, если он не будет лежать смирно. Все это через некоторое время прошло, однако мальчишка-озорник сильно переменился, и это стало заметно всем – причем еще до того, как вернулась его мама и задала вопрос, что они тут набедокурили, что Лев ходит такой понурый. Был он весел, но не бесшабашен и довольно часто, когда на него находил прежний мятежный стих, тут же его смирял, бросал взгляд на Роба и затихал – или уходил, чтобы тосковать в одиночестве. Он больше не насмехался над старосветскими замашками и книжностью брата, наоборот, обращался с ним с доныне невиданным и подчеркнутым уважением – это трогало и радовало скромника Роба и сильно изумляло остальных. Тед, похоже, считал, что должен как-то загладить свою вину за глупый поступок, который едва не стоил брату жизни, а поскольку любовь в нем была сильнее своеволия, Тед обуздал гордость и платил по счетам, как положено честному человеку.

– Ничего не понимаю, – заявила миссис Джо, проведя дома неделю: благонравное поведение младшего сына произвело на нее сильное впечатление. – Тед у нас прямо святой, его того и гляди заберут от нас на небо. Что это? Благотворное влияние Мег, вкусная готовка Дейзи или пилюли, которые ему тайком подсовывает Нан? В мое отсутствие тут кто-то что-то наколдовал – наш сорвиголова стал таким воспитанным, тихим и послушным, что я с трудом его узнаю.

– Он просто растет, душа моя, а поскольку он растение-скороспелка, то и зацвел рано. Я тоже заметил, как переменился мой Робхен. Стал мужественнее, серьезнее и редко от меня отходит – как будто и любовь к старенькому папаше растет вместе с его телом. Много мы еще получим таких сюрпризов от наших мальчиков, Джо, – остается этому только радоваться и ждать, что они не обманут Господних ожиданий.

Говоря, профессор с гордостью разглядывал двоих братьев – они как раз поднимались по лестнице, рука Теда лежала на плече Роба, и он внимательно слушал, как Роб рассуждает о геологических особенностях камня в своих руках. Тед обычно насмехался над такими занятиями и любил разве что подкладывать булыжники под ноги нашему студенту, или подсовывать ему под подушку куски кирпича, а в туфли – гравий, или еще – посылать экспресс-почтой коробки с грязью, адресованные «Профессору Р. М. Баэру». Но в последнее время он начал проявлять уважительность к увлечениям Роба и ценить достоинства своего тихого брата, которого всегда любил, но сильно недооценивал, пока стойкость его при испытании огнем не завоевала восхищения Теда и не впечатала ему в память оплошность, которая могла иметь катастрофические последствия. Нога заживала, хотя Роб все еще прихрамывал, и Тед взял за правило подавать ему руку в качестве опоры, глядя при этом брату в лицо и пытаясь угадать его желания; Теда все еще мучили угрызения совести, а незлобивость Роба их только обостряла. Роб очень кстати поскользнулся на лестнице и теперь именно этим и объяснял свою хромоту, ран же его не видел никто, кроме Теда и Нан, – словом, до настоящего момента тайна оставалась тайной.

– А мы как раз про вас говорили, ребятки. Входите, расскажите, какая добрая фея потрудилась над вами в наше отсутствие. Или, может, разлука обостряет зрение – вот мы и заметили по возвращении столь благотворные перемены? – поинтересовалась миссис Джо, похлопав по дивану с обеих сторон от себя, а профессор отвлекся от стопки неотвеченных писем, чтобы насладиться приятнейшим зрелищем: жена его в обрамлении любящих рук – мальчики сели с обеих сторон от нее, с ласковыми, но слегка смущенными улыбками: дело в том, что до сих пор «мумуле» и «фатеру» становилось известно о всех событиях их молодых жизней.

– Да просто мы с Бобби много времени проводили вдвоем, стали точно близнецами. Я его взбадриваю, а он меня остепеняет. Вы с папой то же самое делаете. Полезная вещь, мне очень по душе. – Теду показалось, что он отлично все объяснил.

– Мама тебя не похвалит за то, что ты сравниваешь ее с собой, Тед. А вот мне очень лестно, что я похож на отца. Очень стараюсь, – откликнулся Роб, когда все рассмеялись в ответ на комплимент Теда.

– Похвалю, потому что он говорит правду; и если ты, Робин, сделаешь для брата хотя бы половину того, что папа делает для меня, жизнь твоя не будет потрачена впустую, – от души произнесла миссис Джо. – Я очень рада, что вы стали помогать друг другу. Так и надо, а нужды, добродетели и недостатки самых близких людей лучше осознать раньше, чем позже. Любовь не должна делать нас слепыми к недостаткам, а близкое знакомство – не повод винить за мелкие прегрешения. Старайтесь и дальше, сыночки, и почаще награждайте нас такими сюрпризами.

– Liebe Mutter все уже сказала; мне тоже очень по душе ваша братская привязанность. Она всем на пользу, и пусть она длится вечно! – И профессор Баэр кивнул своим сыновьям, которые выглядели одновременно и польщенными, и смущенными – и не знали, как ответить на эти хвалебные отзывы.

Робу хватило ума промолчать – он боялся сказать лишнего, Тед же понял, что не в силах сдерживаться, и выпалил:

– Я, видите ли, выяснил, что Бобби – отличный, отважный парень, и теперь пытаюсь как-то искупить все те неприятности, которые ему причинил. Я всегда знал, что он страшно умный, но мне он казался слабаком, потому что читать ему нравится больше, чем развлекаться, а еще он вечно талдычит про свою совесть. А теперь я начинаю понимать, что настоящие мужчины – это не те, кто громче всех говорит и больше всех петушится. Вовсе нет! Наш старина Боб хотя и тихоня, но при этом герой и боец, я им страшно горжусь; вы бы тоже гордились, если бы всё знали.

Тут Роб быстрым взглядом окоротил брата; тот запнулся, покраснел и в ужасе зажал рот ладонью.

– Так что, мы так «всё» и не узнаем? – стремительно осведомилась миссис Джо, потому как ее острый взгляд заметил признаки опасности, а материнское сердце ощутило, что между ней и ее сыновьями встала какая-то тайна. – Мальчики, – продолжила она серьезным тоном, – у меня возникли подозрения, что перемена, которую мы тут обсуждаем, вызвана не резким взрослением, как нам это представляется. Мне дело видится так: Тед чего-то напроказил, а Роб его покрывает – именно поэтому мой озорник в таком благостном настроении, а его совестливый брат, который ничего никогда не скрывает от мамы, – в таком задумчивом.

Роб покраснел не меньше Теда, а потом, мгновение поколебавшись, поднял глаза и с облегчением произнес:

– Да, мама, так и есть; все уже позади, никто не пострадал, давайте про это забудем – по крайней мере, на какое-то время. Мне очень неприятно что-то от тебя скрывать, но ты уже знаешь так много, что мне не о чем тревожиться, да и тебе тоже. Тед чувствует себя виноватым, я его ни в чем не виню, и это событие пошло на пользу нам обоим.

Миссис Джо взглянула на Теда – тот отчаянно заморгал, однако сносил ее взгляд, как подобает мужчине; потом повернулась к Робу – он улыбнулся ей так лучезарно, что у нее отлегло от сердца. Тем не менее что-то в выражении его лица ее поразило, и она вдруг поняла, почему он выглядит старше, серьезнее, но даже милее обычного. То был отсвет душевных и телесных терзаний, след терпеливого и благожелательного приятия чего-то неизбежного. В мозгу ее промелькнула мысль, что мальчик ее подвергся некой опасности, а взгляды, которыми обменялись ее сыновья и Нан (они от нее не ускользнули), подтвердили ее опасения.

– Роб, душенька, ты заболел? Тед тебя обидел или изувечил? Рассказывай немедленно, я не потерплю никаких тайн. Последствия несчастных случаев или небрежения порой остаются на всю жизнь. Фриц, заставь их открыться!

Мистер Баэр отложил работу, подошел и встал между сыновьями, а потом произнес тоном, который усмирил страхи миссис Джо, а мальчикам придал храбрости:

– Дети мои, откройте правду. Мы ее выдержим, не таитесь, чтобы нас не расстраивать. Тед знает, что мы многое готовы простить из любви к нему, так что говорите откровенно.

Тед тут же нырнул в диванные подушки, да там и остался – наружу торчали лишь заалевшие уши, а Роб в нескольких словах пересказал, чтó случилось, – правдиво, но не сгущая красок, и поспешил тут же добавить, что Дон не взбесился, рана почти зажила и никакая опасность никому не грозит.

Миссис Джо, однако, побледнела так, что Робу пришлось обнять ее за плечи; что касается его отца, он повернулся и отошел, воскликнув: «Ach Himmel!»[393] – и в голосе его звучала такая смесь боли, облегчения и благодарности, что Тед накрылся еще одной подушкой, чтобы заглушить звук. Через минуту все наладилось, но подобные новости всегда ошарашивают, даже если самое страшное уже позади, – и миссис Джо прижимала к себе своего мальчика, пока не подошел его отец и не забрал его, а потом проговорил дрогнувшим голосом, крепко пожав ему обе руки:

– Оказаться в смертельной опасности – серьезное испытание для мужчины; ты с ним справился достойно; мы не выжили бы без нашего славного сыночка; слава Богу, все с ним в порядке!

Из-под подушек долетел глухой звук, нечто среднее между стоном и кашлем, и Тед с таким отчаянием дрыгнул длинными ногами, что мама его смягчилась и принялась раскапывать подушки, пока не показалась взлохмаченная рыжеволосая голова; миссис Джо вытащила ее наружу, пригладила волосы и воскликнула, не удержавшись от смешка – хотя щеки ее и были мокры от слез:

– Подойди и получи прощение, несчастный грешник! Я знаю, что ты наказан достаточно, а потому не скажу больше ни слова; вот если бы с Робом приключилось что-то дурное, я пострадала бы сильнее, чем ты. Ах, Тедди, Тедди, избавься от этого своеволия, пока не поздно!

– Мумуля, я очень стараюсь! И этой истории никогда не забуду – надеюсь, она меня излечила; если нет – боюсь, я недостоин прощения, – отозвался Тед, дергая себя за волосы – он не придумал другого способа выразить свои угрызения.

– Это я вижу, милый; то же самое я ощущала в пятнадцать лет, когда Эми едва не утонула и мумуля помогла мне так же, как я сейчас помогу тебе. Приходи ко мне, Тедди, когда тебя станет обуревать дух зла, – и мы укротим его вместе. Ах ты господи! Сколько раз я сражалась с этим древним Аполлионом, и он не раз брал верх – но не всегда. Вставай под мой щит, и мы будем драться до победы.

Целую минуту все молчали – пока Тед с мамой смеялись и тут же рыдали в один и тот же платок, а Роб стоял рядом с отцовской рукой на плече – бесконечно счастливый тем, что все раскрыто и прощено, хотя и не забыто; такие переживания всегда во благо, ибо только сближают любящие сердца.

Потом Тед встал во весь рост и, подойдя к отцу, произнес отважно и смиренно:

– Я заслуживаю наказания. Наложи его на меня, но скажи сперва, что прощаешь меня, как и Роб.

– Прощаю, как всегда, mein Sohn[394], семижды семь раз, если понадобится, – в противном случае я не заслуживаю того имени, которым ты меня называешь. Наказание тебя уже настигло, куда худшее, чем мое. Не дай ему пропасть втуне. Оно и не пропадет – ибо тебе помогают твоя мама и всеобщий Отец. А здесь всегда найдется место для вас обоих!

С этими словами добрый профессор раскинул руки и обнял своих сыновей, как и подобает истинному немцу, не стыдясь выразить в словах и жестах отцовские чувства, которые американец свел бы к хлопку по спине и краткому: «Ну ладно».

Миссис Джо сидела и наслаждалась этим зрелищем со всей полнотой своей романтической души, а потом они спокойно поговорили, свободно излив все, что было на сердце, и найдя великое утешение в том доверии, которое возникает, когда любовь сбрасывает узы страха. Было решено, что все это останется между ними, посвятят в тайну лишь Нан, которую надлежит отблагодарить и наградить за храбрость, рассудительность и преданность.

– Я всегда знала, что из этой девочки вырастет замечательная женщина, и вот тому подтверждение. Никаких нервов, криков, обмороков, суеты – одно сдержанное здравомыслие и профессиональное мастерство. Дитя мое милое, чем я могу выразить ей свою признательность? – с чувством воскликнула миссис Джо.

– Сделай так, чтобы Том куда-нибудь уехал и оставил ее в покое, – предложил Тед, почти вернувшийся к своему прежнему тону, хотя легкая задумчивость все еще туманила его обычно жизнерадостные черты.

– Да, точно! А то он вьется вокруг нее, как назойливый комар. Она запретила ему сюда приезжать, пока гостит у нас, и отправила прочь вместе с Деми. Мне нравится старина Том, но к Нан он зря привязался, – добавил Роб, подходя к отцу, чтобы помочь разобрать почту.

– Будет сделано! – решительно откликнулась миссис Джо. – Нельзя, чтобы глупая мальчишеская прихоть погубила ее карьеру. Она может сдаться в минуту слабости – и тогда все будет кончено. Такую оплошность допускали и более мудрые женщины – и потом жалели об этом до конца жизни. Нан должна сперва обрести свое место на земле и доказать, что достойна его занимать; а уж потом пусть выходит замуж, если вздумается, и ищет того, кто окажется ее достоин.

Впрочем, помощи миссис Джо не потребовалось, ибо любовь и признательность способны творить чудеса, а когда к этому добавляются юность, красота, случай и фотография, успех обеспечен; это еще раз было доказано применительно к ничего не подозревающему, но очень влюбчивому Томасу.

Глава восьмая. Джози в роли русалки

Пока юные Баэры претерпевали дома эти серьезные испытания, Джози прекрасно проводила время в Роки-Нук: Лоренсы умели сделать летний досуг приятным и полезным. Бесс очень любила свою младшую кузину, миссис Эми считала, что вне зависимости от того, станет ее племянница актрисой или нет, благородной женщиной она быть обязана, а потому обучала ее светским манерам, которые являются признаком благовоспитанности; что до дяди Лори, он страшно любил заниматься греблей и верховой ездой, играть или отдыхать в обществе двух жизнерадостных девушек. Джози на свободе расцвела, точно полевой цветок, Бесси порозовела, повеселела и окрепла, и обе пользовались безраздельной любовью всех соседей, виллы которых стояли у берега или возвышались на утесах, окружавших живописную бухту.

Однако душевный покой Джози смущал один смятый лепесток розы, одно неудовлетворенное желание постоянно будоражило ее и в итоге превратилось в навязчивую идею – Джози все время была в движении и настороже, будто сыщик, идущий «по горячему следу». Дело в том, что одну из соседних вилл сняла известная актриса мисс Камерон – она удалилась туда ради отдыха и «осмысления» новой роли следующего сезона. Она никого не принимала, кроме двух-трех ближайших друзей, пользовалась частным пляжем, а на публике появлялась только во время ежедневного выезда в экипаже – в остальное время любознательным зевакам оставалось лишь наводить свои бинокли на фигурку в синем, резвящуюся в волнах. Лоренсы были с ней знакомы, однако не нарушали ее уединения и, после единственного визита, оставили ее в покое, пока она сама не пожелает почтить их своим обществом; как мы увидим дальше, эта любезность была отмечена и вознаграждена.

Джози же напоминала мучимую жаждой муху, жужжащую возле закрытой банки с медом: то, что ее кумир совсем рядом, было и восхитительно, и обескураживающе. Джози только о том и мечтала, чтобы послушать, занять разговором, узнать поближе эту великую и счастливую женщину, умевшую кружить головы тысячам зрителей своим талантом и завоевывать друзей силой добродетели, обаяния и красоты. Именно такой актрисой и мечтала стать Джози, и никто не стал бы возражать, если бы ей хватило таланта; дело в том, что именно такие женщины и нужны на сцене, чтобы очистить и возвысить профессию, цель которой – не только забавлять, но и просвещать. Если бы добрая по природе мисс Камерон знала, какая страстная любовь и тоска бушуют в груди маленькой девочки, за которой она праздно следила: та прыгала по камням, плескалась в воде или скакала мимо ее ворот на шотландском пони, – она наверняка осчастливила бы ее взглядом или словом. Однако актрису изнурила зимняя работа и захватила новая роль, так что на юную соседку она обращала внимания не больше, чем на чаек над бухтой или на маргаритки, танцующие в лугах. Букетики, оставленные на крыльце, серенады у садовой изгороди и пристальный взгляд восторженных глаз были для нее вещами привычными – она их едва замечала; когда ни одна из уловок не сработала, Джози впала в отчаяние.

– А влезу-ка я вон на ту сосну и свалюсь на крышу ее веранды, или пусть Шелти сбросит меня прямо у ее ворот – и меня без чувств внесут внутрь. Пытаться утонуть во время ее купания бессмысленно: пойти ко дну у меня не получится, да и она всего лишь пошлет кого-нибудь меня вытащить. Что же еще придумать? Я должна ее увидеть, открыть ей свои мечты и услышать от нее, что способна стать актрисой. Мама ей обязательно поверит, а если… ах, если бы она позволила мне у нее учиться, каким это было бы счастьем!

Так рассуждала Джози однажды в середине дня, когда они с Бесс собирались пойти поплавать, – искупаться утром им помешала компания рыбаков.

– Выжидай подходящего момента, дорогая, прояви терпение. Папа обещал все устроить еще до конца сезона, а он слов на ветер не бросает. Лучше так, чем одна из твоих нелепых выходок, – ответила Бесс, убирая прекрасные волосы в белую сетку, в тон костюма, – Джози же нарядилась в красное, превратившись в небольшого омара.

– Терпеть не могу выжидать, но, полагаю, придется. Только бы она днем пошла купаться, хотя сейчас и отлив. Она сказала дядюшке, что вынуждена купаться днем, потому что по утрам на нее таращатся, а некоторые даже забредают на ее пляж. Пойдем поныряем с большой скалы. Там одни няньки с малышами, можем плескаться и резвиться, сколько заблагорассудится.

И они отправились радоваться жизни: в небольшой бухточке не было других купальщиков, а малышей восхищала их водная гимнастика – обе девушки были отменными пловчихами.

Когда они сидели, обсыхая, на большой скале, Джози внезапно схватила Бесс за руку, едва не спихнув в воду, и воскликнула:

– Вон она! Смотри! Идет купаться. Ах, какая прелесть! Вот бы она немножко утонула – я бы тогда ее спасла! Или пусть краб ущипнет ее за ногу – все, что угодно, лишь бы с ней заговорить!

– Не смотри так откровенно, она любит тишину и уединение. Будем делать вид, что не видим ее, как и положено воспитанным людям, – ответила Бесс, притворяясь, что внимательно рассматривает скользящую мимо белокрылую яхту.

– Давай будто случайно поплывем в ту сторону – нас, мол, заинтересовали водоросли на камнях. Вряд ли она станет возражать, если мы ляжем на спину и торчать будут только носы. А потом, когда уже не получится делать вид, что мы ее не видим, мы поплывем обратно: мол, не хотим мешать и удаляемся. Это ее явно впечатлит, возможно, она даже окликнет и поблагодарит двух вежливых юных дам, которые уважают ее пожелания, – предложила Джози: ее буйная фантазия постоянно порождала такие вот драматические сюжеты.

В тот самый момент, когда они собирались соскользнуть в воду, судьба наконец смилостивилась: мисс Камерон, стоявшая по пояс в воде, глядя вниз, отчаянно замахала рукой. Она подзывала горничную – та, судя по всему, что-то искала на берегу, а не найдя, махнула девочкам полотенцем, будто бы призывая их на помощь.

– Бежим, летим! Мы ей зачем-то нужны! – выкрикнула Джози, плюхаясь в воду, подобно очень энергичной черепахе; после этого она чрезвычайно стильно поплыла к своему давно взыскуемому источнику радости. Бесс последовала за ней, но медленно – обе, пыхтя и улыбаясь, приблизились к мисс Камерон, которая проговорила своим дивным голосом, так и не подняв глаз:

– Я уронила браслет. Видеть – вижу, а достать не могу. Не поищешь мне, мальчик, длинную палку? Я не могу отойти – вдруг его унесет течением.

– Я с удовольствием за ним нырну, только я не мальчик, – со смехом вызвалась Джози, встряхнув кудрявой головой – именно кудряшки и обманули даму на расстоянии.

– Я прошу прощения. Ныряй, дитя мое, а то его заносит песком. Мне он очень дорог. Я раньше ни разу не забывала его снять.

– Достану обязательно! – И Джози ушла под воду, откуда появилась с пригоршней камушков, но без браслета.

– Пропал! Ну ладно, я сама виновата, – произнесла мисс Камерон уныло, однако ее явно позабавило, как огорченная девочка оттерла от воды глаза и храбро объявила, переводя дух:

– А вот и нет! Я хоть всю ночь буду нырять, но найду его!

И, набрав полную грудь воздуха, Джози погрузилась снова – лишь пятки беспокойно мельтешили над водой.

– Как бы она не задохнулась, – встревожилась мисс Камерон, поглядев на Бесс и узнав ее из-за сходства с матерью.

– Что вы! Джози у нас – как рыбка. Ей нравится нырять.

И Бесс улыбнулась, радуясь чуду, благодаря которому сбылась мечта ее кузины.

– А вы ведь дочка мистера Лоренса, не так ли? Как ваши дела, милая? Передайте своему папе, что я в ближайшее время нанесу вам визит. Раньше я была слишком измотана. До невозможности. А теперь оправилась. А! Вот и наша ныряющая жемчужинка. Как успехи? – спросила мисс Камерон, когда пятки ушли под воду и на их месте показалась мокрая голова.

В первый момент Джози только отдувалась и отфыркивалась – она почти задохнулась. Она вновь вынырнула без добычи, однако с прежним запасом упорства; решительно встряхнув мокрыми волосами, она бросила счастливый взгляд на высокую даму, несколько раз вдохнула, заполняя легкие, и невозмутимо произнесла:

– Мой девиз: «Никогда не сдавайся». И я достану браслет, даже если придется плыть до самого Ливерпуля! Ну, вперед!

И русалка вновь ушла под воду, на сей раз полностью скрывшись из глаз – она, точно настоящий омар, обшаривала морское дно.

– Какая упорная девочка! Мне это по душе. Кто она? – осведомилась дама, присаживаясь на полускрытый водою камень, чтобы следить за ныряльщицей, раз уж браслет исчез из виду.

Бесс рассказала, добавив с обворожительной улыбкой, которой научилась от отца:

– Джози мечтает стать актрисой и целый месяц дожидалась возможности вас увидеть. Так что она просто счастлива.

– Ах, какое славное дитя! Но почему она ко мне не зашла? Ее бы обязательно впустили, хотя обычно от девиц, мечтающих о сцене, я скрываюсь, как и от репортеров, – рассмеялась мисс Камерон.

Больше она ничего не успела сказать – над водой показалась загорелая рука, сжимавшая браслет, а следом за ней – багровое личико: Джози вынырнула, ослепленная, обессиленная – ей пришлось вцепиться в Бесс; она почти захлебнулась, но при этом торжествовала.

Мисс Камерон отвела ее к скале, где сидела раньше, откинула девочке волосы с лица и оживила ее прочувствованным: «Браво! Браво!» – Джози поняла, что первый спектакль отыграла на славу. Джози часто воображала свою первую встречу с великой актрисой – то, с каким достоинством и грацией она войдет и изложит свои амбициозные планы, какое эффектное платье наденет, как остроумно станет говорить, какое глубокое впечатление произведет ее пока не раскрывшийся талант. Но подобной встречи не рисовалось ей даже в самых дерзких мечтах: багровая, мокрая, облепленная песком и лишившаяся дара речи, она опиралась на прославленное плечо и напоминала прелестного тюленя, пока моргала и отфыркивалась; впрочем, в конце концов ей удалось изобразить счастливую улыбку и с гордостью воскликнуть:

– Удалось! Как же я рада!

– Теперь, милая, главное, чтобы тебе удалось отдышаться – тогда и я буду рада тоже. Я очень признательна тебе за такую самоотверженность. Как тебя отблагодарить? – спросила актриса, глядя на Джози прекрасными глазами, умевшими столь многое сказать без слов.

Джози сцепила руки с влажным шлепком, сильно подпортившим эффект, и откликнулась просительным тоном, который смягчил бы сердце и куда более жестокое, чем у мисс Камерон:

– Позвольте один раз навестить вас – всего только один! Я хочу спросить вашего мнения о моих актерских способностях – ему я поверю безоговорочно. Что бы вы ни решили, я так и поступлю, но если вы скажете, что они у меня есть, то когда-нибудь – после многих лет старательной учебы – я стану счастливейшим человеком в мире. Можно?

– Да, приходи завтра к одиннадцати утра. Поговорим спокойно, ты мне покажешь, чему научилась, а я выскажу свое мнение. Вот только тебе оно не понравится.

– Понравится, даже если вы решите, что я полная дура. Я хочу определенности, и мама тоже. Если вы скажете – нет, мне хватит смелости это принять, а если – да, я не сдамся, пока не достигну всего, на что способна, – как и вы.

– Ах, дитя моя, путь этот тяжек, а надев венок из роз, обнаруживаешь в нем тернии. Однако ты, я вижу, наделена храбростью, а это значит – и стойкостью. Может, что-то у тебя и получится. Приходи, посмотрим.

С этими словами мисс Камерон дотронулась до своего браслета и улыбнулась улыбкой настолько доброй, что Джози едва не кинулась ее целовать; ей хватило рассудительности удержаться, однако, когда она произносила слова благодарности, в глазах у нее стояла вода чуть менее соленая, чем морская.

– Мы не даем мисс Камерон выкупаться, а уже отлив. Идем, Джози, – позвала предусмотрительная Бесс, дабы не злоупотребить гостеприимством.

– Побегайте по берегу, согрейтесь. Большое тебе спасибо, русалочка. Скажи папе – пусть заходит ко мне вместе с доченькой в любое время. До свидания!

И королева трагедии одним взмахом руки отпустила свою свиту, однако так и осталась восседать на заросшем водорослями троне, следя, как две ладные фигурки летят по песку, сверкая пятками, – они скоро скрылись из глаз. А потом, неспешно покачиваясь на воде, она сказала самой себе:

– У девочки лицо актрисы – живое, подвижное; дивные глаза, она увлеченная, хваткая, волевая. Может, из нее что-то получится. Да и семейный талант чего-то да значит. Посмотрим.

Разумеется, ночью Джози не сомкнула глаз, и на следующее утро ее переполняло радостное возбуждение. Дядю Лори сильно позабавила эта история, а тетя Эми достала по такому случаю самое свое изящное белое платье; Бесс ссудила сестре лучшую свою богемную шляпку, а Джози прочесала лес и болото в поисках диких роз, душистой белой азалии, папоротника и гибких трав – то было приношение от всего сердца.

В десять она торжественно оделась и сидела, разглядывая опрятные перчатки и застегнутые на все пряжки туфельки, пока не пришло время идти; от мысли, что вот-вот решится ее судьба, лицо ее сделалось бледным и сосредоточенным, ибо она, как и все юные создания, была убеждена, что один-единственный человек способен определить ее будущее, – ей было невдомек, что только Провидение вольно преподать нам уроки разочарования, даровать неожиданный успех и превратить испытания в благословения.

– Я пойду одна, так нам будет свободнее. Ах, Бесс, помолись, чтобы она оценила меня верно! От этого так много зависит! Не смейтесь, дядя! Для меня это очень важный момент. Мисс Камерон это знает и сама вам скажет. Поцелуйте меня, тетя Эми, ведь мамы тут нет. Если вы скажете, что я выгляжу недурно, мне этого будет довольно. Всего хорошего!

И, взмахнув рукой – в этом она, по мере сил, попыталась уподобиться своему кумиру, – Джози отбыла – выглядела она очень миловидно, но чувствовала себя чрезвычайно трагически.

Теперь-то она знала, что ей не откажут, а потому решительно позвонила у двери, ставшей столь для многих непреодолимой преградой; ее провели в затененную гостиную, где она в ожидании упивалась разглядыванием великолепных портретов знаменитых актеров. Про многих из них она читала, прекрасно помнила их трагедии и триумфы, а потому скоро забылась и попыталась изобразить миссис Сиддонс[395] в роли леди Макбет: подняв глаза на гравюру, она держала букетик, точно свечу, разыгрывая сцену хождения во сне, – она сурово сдвинула юные бровки и бормотала под нос монолог терзаемой совестью королевы. Она так увлеклась, что мисс Камерон несколько минут наблюдала за ней незамеченной, а потом напугала девушку, внезапно включившись в игру, со словами на устах и выражением на лице, которые и принесли ей славу.

– У меня так никогда не получится, но я буду стараться, если вы скажете, что это имеет смысл! – воскликнула Джози, которая пришла в такое исступление, что даже забыла о благовоспитанности.

– Покажи, что ты умеешь, – отвечала актриса: ей хватило чуткости сразу перейти к сути, ибо она поняла, что пустая болтовня не устроит увлеченную девушку.

– Сперва позвольте подарить вам этот букетик. Я подумала, что полевые цветочки вам понравятся больше оранжерейных, и рада была их принести – у меня нет другого способа отблагодарить вас за несказанную доброту, – произнесла Джози, подавая букетик с безыскусной душевностью, которая выглядела очень трогательно.

– Я их действительно очень люблю, и в спальне у меня всегда полно полевых цветов, которые какая-то добрая фея вешает мне на ворота. И представляется мне, я теперь знаю, кто эта фея – ведь я узнаю цветочки, – добавила мисс Камерон, переводя взгляд с букетика в руке на другие, в том же вкусе, стоявшие рядом в вазах.

Джози зарделась и выдала себя улыбкой еще до того, как произнесла с девическими скромностью и обожанием:

– Мне было не удержаться, я так вами восхищаюсь! Я понимаю, что это вольность, но поскольку самой мне было вас не порадовать, мне было приятно, что за меня это сделают мои цветочки.

Актрису тронули и эта девочка, и ее скромные приношения, и, притянув Джози к себе, она произнесла без тени наигранности в лице и голосе:

– Меня они действительно очень порадовали, милая, и ты сама тоже. Я устала от похвал, а любовь особенно прелестна, когда полна такой вот искренности и простоты.

Джози вспомнила, что, помимо многих других рассказов, слышала: мисс Камерон много лет назад потеряла возлюбленного и с тех пор живет только своим искусством. Девочка поняла, что это, возможно, правда – и жизнь во славе, но в одиночестве, вызвала у нее такое сочувствие, что оно отчетливо отразилось на ее лице, смешавшись с благодарностью. Тогда, как будто стремясь изгнать из памяти прошлое, ее новая подруга произнесла с властностью, которая в ее устах звучала очень естественно:

– Ну посмотрим, какие партии ты уже выучила. Джульетты, разумеется. Все с этого начинают. Ах, бедняжка, какая смерть!

Джози действительно собиралась начать со злополучной возлюбленной Ромео, а потом перейти к Бьянке, Паулине[396] и еще нескольким неизменным идолам одержимых сценой девочек; однако она была проницательна, сумела оценить мудрость совета дяди Лори и решила ему последовать. А потому вместо декламации, которой ждала мисс Камерон, Джози разыграла сцену безумия несчастной Офелии, причем разыграла очень удачно – с ней много упражнялся преподаватель красноречия из колледжа, и свой урок она запомнила крепко. Да, понятно, она была младше своей героини, однако белое платье, распущенные волосы, настоящие цветы, которые она рассыпала по воображаемой могиле, придали иллюзии убедительности; песенки у нее звучали нежно, реверансы вызывали сострадание, а потом она исчезла за занавеской, отделявшей одну комнату от другой, бросив через плечо взгляд, который заставил критически настроенную зрительницу невольно вскинуть руки для аплодисментов. Подбодренная этим желанным звуком, Джози вбежала назад точно маленькая сорвиголова – эту роль ей часто приходилось исполнять в фарсах: начинать с забавно-озорной истории, а заканчивать покаянным всхлипом и искренней мольбой о прощении.

– Замечательно! Давай еще. Лучше, чем я ожидала, – прозвучал голос оракула.

Джози произнесла монолог Порции[397] и справилась на отлично, должным образом подчеркнув каждую прекрасную фразу. А потом, не удержавшись от искушения продемонстрировать то, что считала главным своим достижением, она разыграла сцену с Джульеттой на балконе, закончив ядом и склепом. Она была убеждена, что превзошла саму себя, и ждала аплодисментов. Заливистый хохот заставил ее вспыхнуть от негодования и разочарования – и, встав перед мисс Камерон, она произнесла с вежливым недоумением:

– Мне говорили, что у меня очень хорошо получается. Сожалею, что вам не понравилось.

– Милочка, получилось скверно. Да и как могло быть иначе? Что может дитя знать о любви и страхе смерти? Не берись за это пока. Не подступайся к трагедии, ты пока не готова.

– Но вам же понравилась Офелия?

– Да, вышло очень мило. С этим любая умненькая девочка справится. Но подлинный смысл Шекспира тебе, дитя, пока не открылся. Комедийный фрагмент мне понравился больше всего. В нем чувствуется подлинный талант. Было и смешно и грустно. В этом и состоит искусство. Не растеряй этого. В Порции ты показала мастерство декламации. Продолжай этим заниматься, такая тренировка голоса учит отображать оттенки смысла. У тебя хороший голос, ты грациозна от природы – и то и другое крайне полезно, но трудно приобрести.

– Я рада, что хоть на что-то способна, – вздохнула Джози, робко присев на табуретку: выглядела она сокрушенной, но не сломленной и надеялась, что еще скажет свое слово.

– Славная моя девочка, я же предупреждала: мое мнение тебе не понравится, но, чтобы помочь тебе, я должна говорить честно. Я высказывала его многим таким, как ты, и они в большинстве своем так меня и не простили, хотя слова мои и оказались правдой, а они стали именно теми, кем я и советовала им стать: хорошими женами и счастливыми матерями, живущими тихой жизнью. Лишь некоторые не отступились и многого сумели достичь. Об одной из них ты, полагаю, скоро услышишь, ибо она наделена талантом, безграничным терпением и тонким умом – в придачу к красоте. Ты еще слишком юна, чтобы можно было понять, к какому классу ты принадлежишь. Гении рождаются редко, и задатки их редко проявляются в возрасте пятнадцати лет.

– Но я не считаю себя гением! – воскликнула Джози, которая успокоилась и посерьезнела, слушая этот мелодичный голос и глядя на выразительное лицо, внушавшее ей безграничное доверие – таким оно было волевым, искренним и доброжелательным. – Я просто хочу понять, достаточно ли у меня таланта, стоит ли мне стараться и смогу ли я через много лет хорошо сыграть в одной из тех прекрасных пьес, которые никогда не прискучивают зрителям. Я и не надеюсь стать миссис Сиддонс или мисс Камерон, как бы мне этого ни хотелось. И все же мне кажется, что во мне есть нечто, что иным способом не проявишь. Когда я играю роль, я совершенно счастлива. Я оживаю, переношусь в свой собственный мир, каждый новый персонаж – как новый друг. Я очень люблю Шекспира и никогда не устаю от его замечательных героев. Разумеется, я не все там понимаю, но это как остаться ночью наедине со звездами и горами, великолепными и торжественными, и пытаться представить себе, как они будут выглядеть, когда взойдет солнце и я увижу их отчетливо во всем их величии. Я чувствую красоту, пусть даже и не видя, и мечтаю ее воплощать.

Джози говорила с полным самозабвением, она побледнела от волнения, глаза горели, губы дрожали – казалось, сама ее юная душа пытается облечь в слова переполнявшие ее чувства. Мисс Камерон все поняла и почувствовала, что речь идет не просто о ребяческой прихоти; когда она заговорила вновь, в голосе ее звучала новая симпатия, на лице отражался новый интерес – хотя она мудро воздержалась от того, чтобы высказать все свои мысли, прекрасно зная, что юные создания склонны превращать слова в несбыточные мечты, а потом яркие пузыри лопаются, причиняя мучительную боль.

– Если таков твой настрой, я не смогу дать тебе совета лучше, чем совет и дальше любить и постигать великого мастера, – произнесла она с расстановкой – Джози уловила изменение тона и, задохнувшись от радости, поняла, что новая подруга говорит с ней теперь как с товарищем по цеху. – Это само по себе – образование, а на то, чтобы раскрыть все его тайны, не хватит и целой жизни. Но прежде, чем ты сумеешь достойно повторить его слова, нужно еще очень многое сделать. Достанет ли тебе терпения, смелости и силы начать с самого начала и медленно, кропотливо заложить основу для будущего труда? Слава – это жемчужина, за ней ныряют многие, но лишь немногие достают ее на поверхность. А достав, видят ее несовершенство, томятся по другим жемчужинам и в погоне за ними теряют вещи куда более ценные.

Последние слова она адресовала не столько слушательнице, сколько самой себе, но Джози тут же откликнулась, с улыбкой и выразительным жестом:

– Я же достала браслет, хотя соленая вода и заливала мне глаза!

– Достала! Я об этом помню. Добрый знак. Не будем о нем забывать.

И мисс Камерон ответила на ее улыбку своей, ставшей для девочки лучом солнца, а потом протянула к ней белые ладони, будто бы принимая незримый дар. И добавила в другом тоне, глядя, как впечатление от ее слов отражается на выразительном лице собеседницы:

– А вот сейчас тебя ждет разочарование: вместо того чтобы предложить тебе стать моей ученицей или немедленно поступить в какой-нибудь второсортный театр, я посоветую тебе вернуться в школу и завершить образование. Это станет первым шагом, ибо актеру нужны самые разные навыки и сам по себе талант не позволит стать дельным человеком. Совершенствуй свой ум и тело, сердце и душу, постарайся стать образованной, воспитанной, красивой и здоровой девочкой. А потом, лет в восемнадцать-двадцать, приступи к обучению и попробуй свои силы. Вступать в битву проще, если оружие у тебя в порядке, – это убережет тебя от тяжелых уроков, которые преподает нам поспешность. Некоторым одаренность позволяет их избежать, но такое случается редко. Карабкаться в гору нужно медленно, да и тогда придется поскальзываться и падать. Ты готова не только работать, но и ждать?

– Конечно!

– Посмотрим. Мне приятно будет думать, что, уходя со сцены, я оставлю на ней прекрасно подготовленную, преданную своему делу, одаренную коллегу – она займет мое место и продолжит столь дорогое мне начинание – возвышение имени актрисы. Может, ты и есть она, но помни: красавица в дорогих нарядах – еще не актриса, так же как и попытки умненькой девочки повторять великие роли – еще не настоящее искусство. Все это – ложный блеск и мишура, позор и профанация. Почему публика удовлетворяется оперой-буфф или чепухой вроде «легких» пьесок, когда целый мир истины и красоты, поэзии и проникновенности только и дожидается, чтобы его воплотили на сцене?

Мисс Камерон забыла, с кем говорит, и шагала по комнате, снедаемая благородными сожалениями, которые разделяют все образованные люди, видя, как низко пало в наши дни театральное искусство.

– Дядя Лори говорит то же самое, и они с тетей Джо пытаются ставить пьесы про настоящие, достойные вещи – простые домашние спектакли, которые берут за душу, заставляют плакать, смеяться и делаться лучше. Дядя говорит, что именно в этом мое призвание, а о трагедии мне лучше и не думать. Но насколько приятнее летать по сцене в короне, с бархатным шлейфом, чем носить повседневную одежду и просто быть собой – пусть это и проще.

– И все же это, дитя, и есть высокое искусство, именно это и нужно сейчас, пока мы не подготовимся к восприятию мастеров. Совершенствуй свой талант. Способность вызывать смех и слезы – особый дар, и трогать сердца куда прекраснее, чем леденить кровь или воспламенять воображение. Передай своему дяде, что он прав, и попроси тетю написать для тебя пьесу. А я потом приду ее посмотреть.

– Неужели? Ах! Правда придете? Мы собираемся давать спектакль на Рождество, у меня там очень милая роль. Пьеска незамысловатая, но я справлюсь – и если вы ее увидите, я буду так горда и счастлива!

При этих словах Джози вскочила с места – взгляд на часы сказал ей, что визит затянулся; да, ей было трудно заканчивать этот важнейший разговор, однако она чувствовала, что пора уходить. Подхватив шляпку, она подошла к мисс Камерон – та стояла и разглядывала ее так пристально, что Джози почувствовала себя прозрачным оконным стеклом – и, дивно зардевшись, подняла глаза и произнесла с дрожью благодарности в голосе:

– Не знаю, как благодарить вас за этот час и за все, что вы мне сказали. Я стану в точности следовать вашим советам, а мама очень обрадуется, увидев, что я вновь сижу за книгами. Теперь я смогу вкладывать в учебу всю душу, ведь она – шаг к моей главной цели; я не стану питать слишком больших надежд, буду трудиться, и ждать, и пытаться вас радовать – ведь у меня нет иного способа вернуть долг.

– Этим ты напомнила, что я еще не вернула свой. Вот, маленький друг, носи в память обо мне. Она как раз к лицу русалке и будет напоминать тебе о том первом нырке. А в следующий раз да попадется тебе более ценное сокровище – и чтобы никакой соленой воды на губах!

С этими словами мисс Камерон сняла со своего кружевного воротничка красивую брошь с аквамарином и прикрепила ее, как орден, к груди гордой Джози; а потом, повернув к себе счастливое личико, она запечатлела на нем нежный поцелуй и, улыбаясь, долго следила за ним глазами, которые, казалось, прозревали будущее, полное побед и испытаний, которые сама она уже изведала.

Бесс ждала, что Джози влетит в комнату восторженная и взбудораженная – или утонет в потоке горьких слез; ее поразило выражение сдержанного умиротворения и решимости на лице кузины. Гордость, целеустремленность и новообретенное чувство ответственности отрезвили и укрепили дух Джози, она осознала, что готова к сосредоточенным штудиям и долгому ожиданию, если великолепное будущее сулит ей профессиональные успехи и дружество той, кого она уже обожала с девическим пылом.

Она пересказала события этого утра глубоко заинтересованным слушателям, и все сошлись на том, что мисс Камерон дала ей правильный совет. Миссис Эми стало легче на душе от того, что решение откладывается, – она не хотела, чтобы племянница ее стала актрисой, и надеялась, что ее увлечение пройдет.

Дядя Лори составил множество прелестных планов, посулил множество успехов и написал соседке трогательную записку, благодаря ее за доброту, а Бесс, которая любила искусство во всех его проявлениях, полностью поддержала амбициозные надежды своей кузины, недоумевая в душе, почему она предпочитает воплощать свои видения на сцене, а не в мраморе.

Первый разговор стал не последним; мисс Камерон искренне заинтересовалась девочкой, и у нее состоялось еще несколько памятных бесед с Лоренсами – девочки же сидели рядом, впитывали каждое слово с тем восторгом, который охватывает всех людей искусства, когда они попадают в свой прекрасный мир, учились видеть святость великих даров, осознавали, что использовать их надлежит только в высоких целях, ради просвещения, услаждения и усовершенствования.

Джози писала маме длинные письма, а вернувшись домой, порадовала ее тем, что сильно переменилась: она корпела над некогда ненавистными учебниками с терпением и усердием, которые изумляли и радовали. В ее душе затронули чуткие струны, теперь даже упражнения по французскому и уроки фортепьяно показались сносными – ведь в будущем ей могли понадобиться эти умения; она стала следить за одеждой, манерами и привычками, ибо стремилась совершенствовать «ум и тело, сердце и душу», и в своем стремлении стать «образованной, воспитанной, красивой и здоровой девочкой» маленькая Джози неосознанно готовилась к тому, чтобы достойно сыграть свою роль на любой сцене, на которую ее в будущем выведет великий Режиссер.

Глава девятая. В новую жизнь

В середине одного сентябрьского дня два совершенно великолепных велосипеда катили в сторону Пламфилда, а на них сидели два очень загорелых и запыленных седока – они явно возвращались с удачной прогулки, потому что, хотя ноги их и притомились, лица так и сияли, и со своих роскошных седел они взирали на мир с невозмутимым благодушием, свойственным всем, освоившим науку езды; до наступления этой счастливой стадии на мужественных лицах по большей части отражаются лишь терзания духа и тела.

– Езжай вперед, Том, и доложи, что мы вернулись; а я сюда заеду. До встречи, – произнес Деми, спрыгивая на землю у дверей «Давкота».

– Только будь другом, не торопись. Дай мне спокойно поговорить с матушкой Баэр, – отвечал Том, с тяжким вздохом въезжая в ворота.

Деми засмеялся, а его спутник медленно двинулся по дорожке, от всей души надеясь, что ему никто не помешает; дело в том, что он принес новости, которые, по его понятиям, должны были вызвать у всех домочадцев несказанное изумление и сокрушение.

К его великой радости, он обнаружил миссис Джо в одиночестве, погребенной под грудами гранок – их она выронила, чтобы от всей души поприветствовать захожего странника. Первый же взгляд дал ей понять, что у него неурядицы, а последние события сделали ее особенно зоркой и подозрительной.

– Ну, что там у тебя, Том? – спросила она, когда он опустился в кресло; на его бронзовом от загара лице любопытным образом смешались страх, стыд, беззаботность и отчаяние.

– Я попал в жуткую переделку, мэм.

– Понятное дело. Раз появился, я заранее знаю, что ты попал в переделку. Ну, в чем беда? Переехал велосипедом какую-нибудь старушку и она грозится подать в суд? – бодрым голосом осведомилась миссис Джо.

– Хуже! – простонал Том.

– Надеюсь, не отравил какую-нибудь доверчивую душу, попросившую у тебя рецепт?

– Хуже!

– Позволил Деми подцепить какую-то гадость, а потом бросил его?

– Еще хуже!

– Сдаюсь. Говори скорее, терпеть не могу ждать дурные новости.

Всполошив таким образом свою слушательницу, Том выпустил молнию в одной короткой фразе, а потом откинулся на спинку кресла – наблюдать, каков будет эффект.

– Я помолвлен!

Гранки так и полетели в разные стороны – миссис Джо стиснула руки и смятенно воскликнула:

– Если Нан поддалась, я никогда ей этого не прощу!

– Не поддалась. Речь о другой девушке.

Лицо Томми выглядело в этот момент так потешно, что миссис Джо не удержалась от смеха: мальчик был одновременно и ошарашен, и доволен, а кроме того – озадачен и встревожен.

– Я рада, я честное слово очень рада! И мне все равно, кто она. Надеюсь, вы совсем скоро поженитесь. Ну а теперь расскажи подробнее, – выпалила миссис Джо: она чувствовала, что от облегчения уже готова ко всему.

– А что скажет Нан? – осведомился Том, несколько опешив от такого подхода к его злополучию.

– Обрадуется, что наконец-то избавилась от комара, так долго ей надоедавшего. За Нан не переживай, кто эта «другая девушка»?

– А Деми вам про нее не писал?

– Ну, разве что упомянул, что в Квитно ты уронил некую «мисс Уэст». Я решила, что это уже само собой переделка.

– Это стало лишь первой из множества переделок. Вечно мне везет! Обидев эту бедняжку, я, понятное дело, обязан был оказать ей внимание, верно? По крайней мере, все, похоже, так считали, мне было не отвертеться, а там я и оглянуться не успел, как влип. Это Деми во всем виноват – стоял рядом, хвастался своими старыми фотографиями, а виды там замечательные, и все девушки хотели, чтобы он снял и их тоже. Вот, взгляните, мэм. Так мы проводили время, когда не играли в теннис.

И Том вытащил из кармана целую стопку карточек, продемонстрировал те, на которых занимал важное место: держал парасоль над очень миловидной барышней, сидевшей на камнях, лежал у ее ног в траве или позировал на веранде рядом с еще несколькими парами в пляжных костюмах, принявшими эффектные позы.

– Это, я так понимаю, она? – осведомилась миссис Джо, указывая на довольно встрепанную девицу в залихватской шляпке, кокетливых туфельках и с ракеткой в руке.

– Да, это Дора. Правда красавица? – воскликнул Том, забыв на миг о своем злосчастье и заговорив с подобающим влюбленному пылом.

– Очень миленькое существо. Надеюсь, она не Дора из Диккенса?[398] Судя по кудряшкам, не исключено.

– Вовсе нет! Она очень умненькая, умеет вести хозяйство, шить и еще много чего – уж не сомневайтесь, мэм. Она нравится другим девушкам, такая веселая, обаятельная, поет, как птичка, дивно танцует и любит читать. Обожает ваши книги и все время заставляла меня про вас говорить.

– Последнюю фразу ты произнес затем, чтобы мне польстить и заставить помочь тебе выкарабкаться из этой переделки. Но для начала расскажи, как ты в нее попал.

И миссис Джо уселась поудобнее, чтобы выслушать с должным интересом – истории любимых мальчиков ее никогда не утомляли.

Том почесал в затылке, чтобы прояснить мозги, и с пылом приступил к повествованию:

– В общем, мы с ней уже и раньше встречались, но я не знал, что она тоже там гостит. Деми хотел повидаться с одним приятелем, мы пошли, там оказалось так приятно, прохладно, вот мы и остались на все воскресенье. Познакомились с симпатичными людьми, поехали кататься на лодках; я катал Дору и напоролся на этот проклятый камень. Ничего страшного, она отлично плавает, только перепугалась и платье испортила. Но она держалась стойко, тут мы и подружились – а как еще-то, когда лезешь в эту паршивую лодку, а все остальные над тобой хохочут. Разумеется, пришлось задержаться еще на день – убедиться, что Дора не пострадала. Деми и сам хотел. Там еще была Элис Хит и две другие девушки из нашего колледжа; в общем, мы остались, Деми все время фотографировал, мы танцевали, устроили теннисные соревнования – кстати, размялись ничуть не хуже, чем на велосипеде. Вот только теннис – опасный спорт, мэм. Там, на кортах, одни сплошные куртуазности и ухаживания, и нам, парням, такая «подача» очень по сердцу – вам это известно?

– В мои времена редко играли в теннис, но суть мне ясна, – ответила миссис Джо, которая наслаждалась этой беседой не меньше Тома.

– Но я, честное слово, не имел в виду ничего серьезного, – медленно продолжал Том, как будто добравшись до самой трудной части истории. – Просто все флиртовали, ну и я тоже. Доре это, похоже, пришлось по душе, она вроде как этого и ждала – ну а я решил проявить любезность. Она считает, что я человек дельный, – а вот Нан так не считает, и мне приятно было, что после стольких уколов меня наконец-то оценили. Да, очень приятно, когда тебе целый день улыбается славная девушка, мило краснеет, когда ты говоришь ей что-то остроумное, радуется, что ты пришел, печалится, когда ты уходишь, восхищается всеми твоими поступками, заставляет тебя почувствовать себя мужчиной и вести себя наилучшим образом. Очень приятно такое обращение, и любой воспитанный, обходительный человек, безусловно, заслуживает именно такого, а не нахмуренных бровей и ушатов воды год за годом и чтобы его выставляли дураком за самые его благие намерения, потому что у него верное сердце и он любит девочку еще с детских лет. Да уж, это совершенно нечестно, и я такого не потерплю!

Том разгорячился и обрел дар красноречия, вспомнив о нанесенных ему обидах; вскочив, он зашагал по комнате, мотая головой и пытаясь, по привычке, ощутить душевные терзания – но с изумлением понял, что сердце совсем не болит.

– И я бы не потерпела. Забудь о старом увлечении, ибо оно прошло, отдайся новому, ибо оно искренне. Но как же дошло до предложения, Том, – а ведь ты его сделал, если ты помолвлен? – спросила миссис Джо, которой не терпелось услышать развязку истории.

– Это вышло случайно. Я ничего такого не имел в виду, во всем виноват осел, а мне, видите ли, никак было не выкарабкаться из этой переделки, не задев чувств Доры, – начал Том, поняв, что настал неизбежный момент.

– То есть, я так понимаю, в ситуации принимали участие два осла? – уточнила миссис Джо, предчувствуя нечто забавное.

– Не смейтесь! Звучит комично, знаю; но все могло кончиться совершенно ужасно, – мрачно отозвался Том, хотя глаза его блеснули, подтверждая, что романтические испытания не до конца заслонили от него смешную сторону дела.

– Девушкам очень нравились наши новые велосипеды, а мы, понятное дело, хвастались ими напропалую. Возили их покататься, и, как правило, с большим успехом. Так вот, однажды Дора сидела на багажнике, мы катили по ровной дороге, и тут откуда ни возьмись появился дурацкий старый осел. Я думал, он подвинется, а он встал как вкопанный, и тогда я его лягнул; а он меня тоже лягнул в ответ, и все мы рухнули кучей, включая и осла. Ну и история! Я думал только о Доре, а у нее случилась истерика: то есть она сперва смеялась, потом рыдала, этот негодник ревел, а я совершенно потерял голову. Да и кто бы не потерял – девушка всхлипывает посреди дороги, я утираю ей слезы и молю о прощении, еще даже не зная, переломала она кости или нет. Я назвал ее «дорогая», да так и молол бог весть что, пока она не успокоилась и не сказала с таким особенным взглядом: «Я тебя прощаю, Том. Помоги мне встать, и поехали дальше».

Разве не милые слова после того, как я уронил ее дважды? Меня это тронуло до глубины души; я ответил, что готов крутить педали до конца жизни, если мне дозволят везти такого ангела, и… в общем, сам не помню, что наговорил; и вы даже представить себе не можете, как я удивился, когда она обняла меня за шею и прошептала: «Том, счастье мое, с тобой мне не страшны даже львы на дороге». Она могла бы сказать «ослы», только она говорила серьезно и решила не оскорблять моих чувств. Она очень деликатна, но вот теперь на руках у меня сразу две любимые девушки – та еще переделка.

Выдержка мисс Джо иссякла окончательно, и она хохотала над этим таким характерным для Томми эпизодом, пока слезы не заструились по щекам; бросив на нее полный укора взгляд, после чего хохот стал только заливистее, Том восторженно взревел, да так, что комната заходила ходуном.

– Томми Бэнгс! Томми Бэнгс! Ну кто, кроме тебя, может вляпаться в такую историю? – воскликнула миссис Джо, слегка отдышавшись.

– Да, куда ни кинь – везде клин; меня ведь теперь засмеют до смерти? Придется на некоторое время уехать из доброго старого Плама, – отвечал Томми, вытирая пот со лба и пытаясь полностью осознать опасность, в которой оказался.

– Это ни к чему; я тебя поддержу, потому что, на мой взгляд, это лучшая шутка года. Расскажи, однако, чем все закончилось. Дело серьезно или речь идет просто о летнем флирте? Я такого не одобряю, но мальчикам и девочкам свойственно играть с острыми предметами и ранить себе пальцы.

– Ну, Дора считает, что помолвлена, и немедленно написала об этом родным. Не мог же я возразить, раз она отнеслась к делу с такой серьезностью и торжественностью и если она так счастлива? Ей всего семнадцать лет, ей никогда еще никто не нравился, и она уверена, что все будет хорошо; кроме того, наши отцы знают друг друга, мы оба из состоятельных семей. А я так опешил, что сказал: «Да ну, не можешь ты меня любить по-настоящему, ведь мы так мало знакомы!» – она же ответила от всего своего нежного сердечка: «Я люблю тебя всей душой, Том; ты такой жизнерадостный, добрый и честный – как тебя не любить?» Что мне после этого оставалось, кроме как сделать свое там пребывание для нее счастливым и положиться на удачу, – потом все это как-то да выправится?

– Да, в этом весь Томми с его характерной беспечностью. Надеюсь, ты незамедлительно поставил в известность своего отца.

– Разумеется, написал ему, изложил все в трех строках. Вот так: «Дорогой папа, я помолвлен с Дорой Уэст, надеюсь, она для нашей семьи подходит. Мне она подходит дальше некуда. Искренне твой, Том». Папа не расстроился – вы же знаете, что Нан ему никогда не нравилась, а Дора устраивает по всем статьям.

Судя по виду, Том очень гордился своим тактом и вкусом.

– А как Деми отреагировал на это торопливое и потешное ухаживание? Не опешил? – спросила миссис Джо, удерживаясь, чтобы снова не рассмеяться – она думала про то, как неромантично должны выглядеть осел, велосипед, мальчик и девочка, лежащие кучей в дорожной пыли.

– Вовсе нет. Проявил большой интерес и доброту; поговорил со мной по-отечески, сказал, это очень полезно, чтобы остепениться, вот только я должен быть честным и с ней, и с собой и не делать никаких глупостей. Деми у нас – настоящий Соломон[399], тем более что он и сам попал в ту же переделку, – отвечал Том, приняв умудренный вид.

– Как, ты хочешь сказать… – так и ахнула миссис Джо, всполошившись при мысли, что сейчас на нее обрушится еще одна любовная история.

– Именно это я и хочу сказать, мэм; там все гладко, и Деми еще от меня получит за то, что вслепую вверг меня в искушение. Он-то сказал, что едет в Квитно повидаться с Фредом Уоллесом, но они там так и не встретились. Да и не могли, потому что все время, что мы там провели, Уоллес ходил в море на своей яхте. На самом-то деле Деми поехал ради Элис, так что меня бросили на произвол судьбы, а они все время таскались по окрестностям с этим его фотоаппаратом. Считайте, в этой истории три осла, и я еще не худший, хотя все насмешки придутся на мою долю. Деми-то будет выглядеть невинным и здравомыслящим, ему никто и слова не скажет.

– Похоже, у нас тут эпидемия летних безумств, поди пойми, кого подкосит следующим. Ладно, с Деми пусть разбирается его мама, а мы, Том, давай посмотрим, как ты сам собираешься поступить.

– Я пока толком не понял, сложно любить двух девушек одновременно. Что вы мне посоветуете?

– Одно: взглянуть на ситуацию трезво. Дора тебя любит и считает, что ты ее любишь тоже. Нан к тебе равнодушна, а тебе довольно быть ее другом, хотя ты и пытаешься добиться большего. На мой взгляд, Том, ты влюблен в Дору – или скоро влюбишься; за все эти годы я ни разу не видела тебя таким, не слышала, чтобы ты говорил про Нан так, как говоришь про Дору. Сопротивление Нан заставляло тебя упрямо за нее цепляться, но теперь ты, благодаря счастливому случаю, познакомился с девушкой, к которой тебя влечет сильнее. Мне кажется, тебе стоит объявить прежнюю возлюбленную своим другом, новую – любимой и в должное время, если чувства ваши окажутся подлинными, взять ее в жены.

Может, у миссис Джо еще и оставались сомнения по поводу случившегося, однако лицо Тома однозначно подтвердило ее правоту: глаза его сверкали, на губах играла улыбка, а сквозь пыль и загар светилось выражение новообретенного счастья – он немного постоял молча, пытаясь осмыслить прекрасное чудо, которое способна сотворить настоящая любовь, проникшая в сердце молодого человека.

– Дело в том, что я просто хотел вызвать у Нан ревность: она с Дорой знакома и наверняка услышит, что у нас и как. Мне надоело, что меня топчут ногами, вот я и подумал: попробую вырваться, не буду больше докукой и предметом насмешек, – произнес он медленно, как будто испытывая облегчение от возможности излить свои сомнения, горести, надежды и радости старому другу. – И я страшно удивился тому, насколько это оказалось легко и приятно. Не хотел я никому навредить, но оно само как-то пошло, поэтому я попросил Деми упомянуть некоторые вещи в письме к Дейзи, чтобы и Нан узнала. А потом я и вовсе забыл про Нан, видел, слышал, воспринимал только Дору, только она была мне нужна, пока этот осел – да благословит Господь старую скотинку! – не бросил ее мне в объятия и не помог мне выяснить, что она меня любит. Вот уж никак не пойму за что! Чего во мне хорошего?

– Те же чувства испытывает любой честный человек, когда невинная девушка вкладывает свою руку в его. Постарайся быть ее достойным, ибо она – не ангел, но женщина со своими недостатками, которые тебе придется терпеть и прощать, и отныне вы должны помогать друг другу, – произнесла миссис Джо, пытаясь освоиться с тем, что этот здравомыслящий юноша и есть ее бесшабашный Томми.

– Меня вот что тревожит: когда все начиналось, я же ничего такого не имел в виду, просто хотел использовать бедняжку в качестве орудия пытки для Нан. Это было некрасиво, не заслужил я такого счастья. Если бы все мои переделки заканчивались столь же удачно, какой бы прекрасной была моя жизнь!

И Томми просиял снова, окинув мысленным взором свое дивное будущее.

– Милый мой, это не переделка, судьба действительно улыбнулась тебе, – ответила миссис Джо, не давая воли эмоциям – она видела, что Томми настроен серьезно. – Распорядись этим благоразумно и достойно, ибо принять любовь и доверие девушки – шаг серьезный, проследи, чтобы в ответ на это она получила от тебя нежность и преданность. Не обмани ожиданий маленькой Доры, будь ради нее мужчиной в полном смысле слова и преврати возникшие чувства в благословение для вас обоих.

– Я постараюсь. Да, я ее действительно люблю, просто пока и сам в это не поверил. Вот бы вас с ней познакомить! Такая милочка – я по ней уже стосковался. Когда мы вчера расставались, она плакала, а мне так не хотелось уезжать! – Рука Тома потянулась к щеке, как будто он все еще ощущал на ней маленькую розовую печать, которой Дора скрепила его обещание не забывать ее: впервые за всю свою беззаботно-бесшабашную жизнь Томми Бэнгс осознал разницу между сантиментами и сентиментальностью. Эти чувства заставили его вспомнить про Нан, ибо мысли о ней никогда не возбуждали в нем такой пронзительной нежности, – и старая дружба показалась сухой и прозаичной в сравнении с этой восхитительной смесью романтики, ошеломления, любви и радости. – Да уж, у меня такой груз с плеч свалился! Осталось увидеть, что скажет Нан, когда все узнает! – воскликнул он и усмехнулся.

– Что именно узнает? – прозвучал ясный голос, заставивший обоих вздрогнуть и обернуться: с порога комнаты на них невозмутимо взирала Нан.

Стремясь не тянуть мучения Тома и поскорее понять, как Нан примет новости, миссис Джо без раздумья ответила:

– Что Том помолвлен с Дорой Уэст.

– Вот как? – Вид у Нан был настолько ошарашенный, что миссис Джо испугалась: возможно, старый товарищ по играм дорог ей сильнее, чем кажется; но следующие слова Нан тут же уняли все опасения – и всем стало легко и покойно на душе.

– Я знала, что мое лекарство подействует, если курс приема будет достаточно долгим. Том, старина, я так рада! Благослови тебя Бог! Благослови!

И она с чистосердечной приязнью пожала ему обе руки.

– Оно случайно получилось, Нан. Сам-то я не хотел, но у меня вечно все выходит криво-косо, а из этой истории иначе было не выкарабкаться. Матушка Баэр тебе все расскажет. А я пойду приведу себя в порядок. Приглашен к чаю с Деми. Еще увидимся.

Запинаясь, краснея, с видом одновременно и смущенным и довольным, Том пустился наутек, оставив даму постарше вводить младшую в курс последних событий и дав ей возможность еще раз посмеяться над этими новоявленными ухаживаниями, которые со всем основанием можно было назвать случайностью. Нан очень заинтересовалась – она была знакома с Дорой, считала ее милочкой и предвидела, что из нее получится для Тома отличная жена, раз она его любит и считает «душкой».

– Я, конечно, буду по нему скучать, но мне так легче, а ему – лучше: нехорошо молодому человеку зря тратить время. А теперь он займется тем же бизнесом, что и отец, преуспеет, все будут довольны. На свадьбу я подарю Доре элегантную семейную аптечку и научу ею пользоваться. Тому-то доверять нельзя, из него такой же врач, как из Сайласа.

Последняя часть ее речи сняла тяжесть с души у миссис Джо, ибо в первый момент Нан огляделась с таким видом, будто потеряла нечто очень ценное; однако мысль об аптечке ее явно подбодрила, а то, что Том найдет себя в какой-то надежной профессии, утешило.

– Итак, Нан, Том уходит в новую жизнь, вырвавшись из оков старой привязанности. Отпусти его, а сама сосредоточься на работе, ибо ты создана для этой профессии и когда-нибудь станешь ее гордостью, – произнесла миссис Джо с одобрением.

– Надеюсь на это. Да, кстати, в деревне вспышка кори, скажите девочкам, чтобы не ходили в дома, где есть дети. Ужасно будет, если они все слягут к началу семестра. Ну, я побежала к Дейзи. Жутко интересно, что она скажет Тому. Вот ведь весело, да?

И Нан исчезла, смеясь шутке с такой искренностью, что стало ясно: новости она приняла спокойно, «в девичьей думе, чуждая страстям»[400].

«За Деми я стану приглядывать, однако другим не скажу ни слова. Мег любит сама определять судьбу своих детей и замечательно с этим справляется. Впрочем, наш милый пеликан наверняка встопорщит перышки, узнав, что ее сыночек подхватил болезнь, эпидемия которой, похоже, так и бушует этим летом в наших краях».

Миссис Джо имела в виду вовсе не корь, а куда более пагубный недуг, имя которому «любовь»: он поражает целые народы, не ведая разницы между весной и осенью, а зимние забавы и летний досуг рождают целые букеты помолвок, заставляя молодых людей, точно птичек, разбиваться на пары. Началось все с Франца, Нат страдал хронической формой, а Том заразился внезапно; теперь симптомы проявились и у Деми, а хуже всего – ее собственный Тед накануне невозмутимо заявил:

– Мумуля, мне было бы веселее, если бы у меня была собственная душенька, как и у всех.

Если бы ненаглядный сыночек спросил, можно ли ему поиграть с динамитом, миссис Джо и то бы так не переполошилась – и не отказала бы ему с той же непререкаемостью.

– Видишь ли, Барри Морган говорит, мне нужно ее завести, и предложил выбрать какую покрасивее из наших здешних. Я первым делом спросил Джози, но она только фыркнула, тогда я решил: пусть Барри выбирает. Ты сама говоришь – это помогает остепениться, а я хочу быть степенным, – пояснил Тед серьезным тоном, который в любом другом случае привел бы его маму в восторг.

– Боже праведный! Куда же мы катимся в этом нетерпеливом веке, когда и мальчики, и младенцы выдвигают такие требования – им только дай поиграть с одной из самых священных вещей на свете? – воскликнула миссис Джо и, в нескольких словах обрисовав истинную суть обсуждаемого предмета, выставила сына за дверь – крепнуть телом на бейсболе и прогуливаться с «душенькой» Окту.

И тут вдруг Том взорвал свою бомбу, – скорее всего, ущерб будет значительным; да, одна ласточка весны не делает, но одна помолвка влечет за собой другие, а почти все ее мальчики как раз достигли того пылкого возраста, когда из искры всегда готово возгореться пламя, – вспыхнув, оно или быстро угаснет, или станет дарить тепло и свет до конца дней. Помешать этому невозможно, остается лишь давать советы, чтобы молодые люди принимали взвешенные решения и были достойны своих подруг. Вот только из всех уроков, которые миссис Джо попыталась преподать своим воспитанникам, этот, чрезвычайно важный, оказался самым тяжелым: дело в том, что любовь превращает в безумцев даже святых и мудрецов, нельзя ждать от юных существ, что они избегнут заблуждений, разочарований и ошибок – и не познают восторгов – этого сладостного безумия.

«Видимо, это неизбежно, ведь мы живем в Америке, так что не буду слишком переживать; мне остается лишь надеяться, что новые подходы к образованию позволят вырастить достойных, жизнерадостных, умелых и умных подруг для моих мальчиков. Еще хорошо, что не вся дюжина сейчас у меня на руках – я бы окончательно потеряла рассудок, потому что предчувствую: впереди ждут беды и осложнения куда серьезнее, чем все лодки, велосипеды, ослы и Доры Тома», – размышляла миссис Джо, пытаясь вернуться к позабытым гранкам.

Том был весьма доволен тем, какое сильное впечатление его помолвка произвела на тесный мирок Пламфилда.

– Прямо гром среди ясного неба, – высказался Деми, а большинство приятелей Тома опешили настолько, что у них даже не хватило сил на шутки. Чтобы этот преданный обожатель променял своего идола на чужую богиню – это шокировало романтиков и стало предупреждением нестойким. Комично было наблюдать за тем, какую важность напускает на себя Томас: те немногие, кому были ведомы самые нелепые подробности этой истории, милосердно предали их забвению, и Том превратился в бесстрашного героя, который спас юную деву из морской пучины и этим отважным поступком завоевал ее признательность и любовь. Дора сумела сохранить тайну и от души наслаждалась этой забавой, когда приехала повидаться с матушкой Баэр и засвидетельствовать свое почтение всем членам семьи. Она с первого взгляда пришлась всем по душе, ибо оказалась существом жизнелюбивым и обаятельным; свежая, искренняя и неизменно радостная – было отрадно видеть, с какой невинной гордостью она смотрит на Тома, который стал другим мальчиком – или, точнее, мужчиной; перемена в жизни вызвала разительную перемену и в нем самом. Что до жизнелюбия, оно его никогда не покидало, равно как и порывистость, однако он старался соответствовать всем Дориным ожиданиям, так что лучшее, что было в его душе, стало теперь повседневной одежкой. Всех удивило, сколько замечательных свойств таится в Томе, а его попытки сохранять мужское достоинство, приличествующее человеку, который с гордостью носит звание жениха, выглядели крайне комично. Комичным оказалось и то, как от былого преклонения и пресмыкания перед Нан он перешел к покровительственному отношению к своей юной суженой; дело в том, что Дора его боготворила и не допускала и мысли, что у ее Тома есть какие-то недостатки или недочеты. Это новое положение вещей пошло на пользу обоим, и былой мученик расцвел в благоприятной атмосфере уважения, любви и доверия. Он искренне любил свою душеньку, однако не собирался вновь попадать в рабство и от всего сердца наслаждался свободой, даже и не подозревая, что величайший тиран на свете полонил его пожизненно.

К большой радости отца, он отказался от медицинских штудий и готовился к вступлению в семейный бизнес: отец его был процветающим коммерсантом, который изъявил готовность облегчить своему сыну путь и полностью одобрил его брак с обеспеченной дочерью мистера Уэста. Единственным тернием на этом ложе из роз стал для Тома более чем сдержанный интерес Нан к его жизни, а также очевидное облегчение, с которым она приняла его предательство. Он не хотел, чтобы она страдала, однако приличествующие случаю сожаления по поводу утраты столь завидного возлюбленного его бы не огорчили: легкий налет меланхолии, тихий упрек, завистливый взгляд, когда он проходил мимо рука об руку с обожающей его Дорой, – все это представлялось ему достойной наградой за долгие годы преданного служения и искренней привязанности. Нан же смотрела на него по-матерински, и это сильно его уязвляло, Дору она поглаживала по курчавой головке с умудренным видом, достойным увядшей старой девы Джулии Миллз из романа «Дэвид Копперфилд».

Тому не сразу удалось примирить между собой старые и новые чувства, но миссис Джо этому поспособствовала, а мистер Лори поделился с ним мудрыми наставлениями по поводу того, на какие невероятные гимнастические трюки способно человеческое сердце, – главное, крепко держать в руках балансир истины и здравого смысла. В итоге Томми все же обрел равновесие, и, когда настала осень, в Пламфилде его уже видели довольно редко: новая путеводная звезда звала его в город, а время он проводил в трудах. Было ясно, что теперь он на своем месте, и вскоре Том преуспел, к великому удовольствию своего отца: его жизнерадостное присутствие будто наполнило ранее тихую контору свежим ветром, а его живому уму руководить людьми и делами оказалось куда сподручнее, чем изучать болезни или неподобающим образом подшучивать над скелетами.

Здесь мы на время расстанемся с Томом и обратимся к куда более серьезным приключениям его товарищей, притом что эта помолвка, состоявшаяся в такой радости, стала якорем, который подарил нашему непоседе Тому счастье и превратил его в настоящего мужчину.

Глава десятая. Поприще Деми

– Мама, можно с тобой серьезно поговорить? – спросил Деми однажды вечером, когда они сидели рядом, наслаждаясь теплом впервые зажженного камина; Дейзи наверху писала письма, а Джози занималась рядом, в маленькой библиотеке.

– Разумеется, дружок. Надеюсь, никаких плохих новостей? – И миссис Мег, отложив шитье, подняла на сына глаза со смесью удовольствия и материнской тревоги на лице: она очень любила разговоры с ним и знала, что ему всегда есть что сказать.

– Думаю, что скорее хорошие, – ответил Деми, улыбнувшись, отбросил газету и сел с ней рядом на диванчик, где как раз хватало места на двоих.

– Тогда говори скорее.

– Я знаю, что тебе не нравится работа репортера, и ты обрадуешься, узнав, что я с ней покончил.

– Я очень рада! Это дело ненадежное, да и надежных перспектив в нем нет. Я хочу для тебя какого-то долговременного поприща, где ты со временем сможешь хорошо зарабатывать. Вот бы тебя потянуло в какую-то профессию! Но этого я не вижу, остается какой-нибудь честный, надежный бизнес.

– Что ты скажешь про железную дорогу?

– Мне это не нравится. Место шумное, суетливое, да и народ там грубый. Надеюсь, не о ней речь?

– Было такое предложение. А место счетовода в конторе по торговле кожами тебя больше устраивает?

– Нет, ты станешь сутулиться, работая за конторкой; а, как говорится, стал счетоводом – счетоводом и останешься.

– А коммивояжер тебе подходит?

– Решительно нет. С ними происходят несчастные случаи, они вечно в дороге, плохо питаются – ты наверняка либо погибнешь, либо погубишь свое здоровье.

– Я мог бы стать личным секретарем какого-нибудь литератора; вот только платят мало, да и место ненадежное.

– Это уже лучше и мне больше по нраву. Учти, я не против никакой честной работы, но я не хочу, чтобы мой сын потратил все лучшие годы, корпя за гроши в темной конторе или кочуя со всяким сбродом, чтобы заработать на жизнь. Я хочу, чтобы ты занялся делом, где твои вкусы и таланты разовьются и найдут себе применение, где ты сможешь продвинуться и со временем, вложив собственный капитал, стать партнером, – словом, годы ученичества не должны быть растрачены втуне, в итоге ты должен занять место среди почтенных людей, которые живут и трудятся с пользой и снискали уважение. Я обсуждала это с твоим отцом, когда ты был еще ребенком; будь он жив, он объяснил бы тебе, что я имею в виду, и помог бы тебе стать таким же, каким был сам.

При этих словах миссис Мег отерла набежавшую слезу, ибо воспоминания о муже были ей драгоценны, а воспитание детей сделалось для нее священной задачей, которой она посвятила всю жизнь и все помыслы и с которой до сих пор справлялась замечательно – что и пытались доказать ее достойный сын и любящие дочери. Деми обвил маму рукой и произнес голосом, настолько похожим на отцовский, что ей он показался сладчайшей музыкой:

– Мамочка, милая, кажется, нашлось именно то, чего ты для меня и хочешь; теперь если я не стану тем, о ком ты мечтаешь, то уже будет не моя вина. Давай расскажу подробнее. Я молчал, пока все не выяснилось до конца – не хотел, чтобы ты волновалась. Дело в том, что тетя Джо уже некоторое время искала мне подходящее место, и вот оно нашлось. Ты ведь знаешь, что ее издатель, мистер Тайбер, – один из самых преуспевающих людей в своей профессии; кроме того, он великодушен и безупречно честен – это видно из того, как он ведет дела с тетушкой. Мне всегда нравилась такая работа: я люблю книги, и раз уж мне не суждено их писать, я стану их издавать. Для этого требуются литературный вкус и тонкость суждений, ты вращаешься в кругу чрезвычайно образованных людей и сам набираешься от них знаний. Всякий раз, как я вхожу в этот прекрасный просторный кабинет с каким-то поручением к мистеру Тайберу от тети Джо, мне хочется там остаться: его кабинет весь уставлен книгами, увешан картинами, туда постоянно захаживают всякие знаменитости, а мистер Тайбер сидит за своим столом, точно король, принимающий подданных; самые великие авторы смотрят на него со смирением и в тревоге ожидают, что он скажет – «да» или «нет». Разумеется, в этом я участвовать не буду – возможно, что никогда, – но мне нравится за этим наблюдать, а атмосфера там настолько не похожа на все эти мрачные конторы и угрюмую обстановку многих других заведений, где только и говорят что о деньгах, что мне издательство кажется каким-то иным миром – и там я себя чувствую дома. Я скорее согласен вытряхивать дверные коврики и разводить огонь там, чем быть старшим клерком в большом магазине, торгующем кожей и мехом, и получать большое жалованье.

Деми остановился перевести дух, а миссис Мег, лицо которой все больше светлело, восторженно воскликнула:

– Вот это мне по душе! А ты уже получил место? Ах, мальчик мой милый! Ты обязательно преуспеешь, если поступишь в это почтенное, процветающее заведение, где столько прекрасных людей, которые станут тебе помогать!

– Вроде бы получил, но уверенности пока нет. Возможно, я им не подойду; пока у меня испытательный срок, начинать придется с самых низов. Мистер Тайбер исключительно великодушен и обещает продвигать меня по службе, но не в ущерб другим сотрудникам и по мере того, как я стану доказывать свою пригодность. Начну я первого числа следующего месяца, в торговом отделе – буду готовить книги к отправке, собирать заказы и выполнять другие поручения. Мне это по душе. С книгами я готов делать что угодно, пусть даже просто стирать с них пыль.

И Деми рассмеялся, довольный тем, что уготовило ему будущее, – он уже перепробовал немало разных вещей и наконец-то, похоже, нашел дело себе по душе, которое также сулило заманчивые перспективы.

– Любовь к книгам ты унаследовал от дедушки; он жить без них не может. Я этому рада. Подобные вкусы свидетельствуют об утонченности натуры, а в жизни будут служить подспорьем и утешением. Я очень рада, Джон, что ты наконец-то определился со своим поприщем – да еще нашел столь подходящее место. Большинство мальчиков встают на профессиональный путь гораздо раньше, однако я не считаю разумным рано отправлять их в самостоятельную жизнь, именно тогда, когда и тело и душа нуждаются в надзоре и попечении родных. Но ты уже мужчина, пора вставать на собственные ноги. Приложи все усилия, будь таким же честным, работящим и жизнерадостным, как твой отец, – и мне будет все равно, сколько ты зарабатываешь.

– Постараюсь, мама. Второго такого шанса не представится: к сотрудникам в «Тайбере и компании» относятся по-джентльменски и щедро платят за добросовестный труд. Там все устроено по-деловому, и мне это по душе. Ненавижу пустые обещания, а также косность и деспотизм. Мистер Тайбер сказал: «Это, Брук, чтобы вы освоились в нашем деле, а потом будет вам и другая работа». Тетя сказала ему, что я писал книжные анонсы и имею литературные склонности; и хотя никакие «шекспировские шедевры», как она это назвала, мне не по силам, возможно, впоследствии у меня будет и литературная работа. Но даже если и нет, я считаю, что это почтенный и благородный труд – отбирать книги и дарить их читателям; я буду рад, если стану вносить в него даже самый скромный вклад.

– Твой подход меня радует. Человек не может быть счастлив, занимаясь нелюбимым делом. Я, помнится, терпеть не могла преподавание, а вот вести дом для своей семьи мне нравилось, хотя это во многом труднее. А тетя Джо это все одобряет? – спросила миссис Мег, мысленному взору которой уже предстала роскошная вывеска «Тайбер, Брук и компания» над дверью знаменитого издательского дома.

– Весьма – ей с трудом удалось тебе не проговориться. Я уже столько настроил планов, столько раз тебя разочаровал, что не хотел ничего говорить, пока не будет полной уверенности. Пришлось подкупить Роба и Теда, чтобы они сегодня вечером задержали тетушку дома, пока я тебе все не скажу, – она-то хотела бежать сюда и поведать все сама. Тетя настроила для меня таких воздушных замков, что хватит на целую Испанию – так что, пока мы дожидались решения нашей участи, скучать было некогда. Мистер Тайбер не принимает поспешных решений, но уж если принял – дело сделано; я считаю, что начало положено.

– Господи, милый, как же я на это надеюсь! У меня сегодня очень счастливый день – ведь я боялась, что, заботясь о тебе, проявила легкомыслие, избаловала тебя – и мой сын, несмотря на свои дарования, растратит жизнь на безобидные, но и бесполезные занятия. Теперь я спокойна. Если только Дейзи обретет счастье, а Джози откажется от своих мечтаний, я буду совершенно довольна.

Деми дал маме несколько минут на то, чтобы порадоваться, – сам он в это время с тихой улыбкой предавался одной особой мечте, о которой пока говорить рано; потом он произнес покровительственным тоном, к которому неосознанно прибегал в разговорах о сестрах:

– О девочках я позабочусь, но я начинаю понимать всю правоту дедушкиных слов: каждый из нас должен заниматься тем, к чему его предназначили Господь и природа. Здесь ничего не изменишь, можно только развивать свои хорошие задатки и сдерживать дурные. Мне кажется, я наконец-то ощупью добрался туда, куда стремился. Пусть и Дейзи обретет свое счастье, истинное и чисто женское. Если Нат вернется домой с успехом, я скажу ему: «Благослови вас Бог, дети мои!» – и устрою им отдельное гнездышко. А потом мы с тобой поможем маленькой Джо понять, какие слова ей больше по сердцу: «Весь мир – театр» или «Дом, милый дом»[401].

– Полагаю, так и нужно поступить, Джон; и все же я против своей воли строю планы и надеюсь, что они осуществятся. Я вижу, что Дейзи все больше сближается с Натом; если он докажет, что достоин ее, я позволю им обрести собственное счастье, как мне позволили мои родители. А вот с Джози я предвижу много мучений: да, я очень люблю театр и всегда любила, но даже вообразить себе не могу, что моя дочь станет актрисой, хотя у нее, безусловно, есть к этому талант.

– И кто в этом виноват? – поинтересовался Деми с улыбкой, припомнив ранние успехи своей мамы и ее ненасытный интерес к сценическим затеям окружавшей ее молодежи.

– Знаю, что я. Да и как может быть иначе, если я разыгрывала с вами «Младенцев в лесу»[402], когда вы еще и говорить-то не начали, и научила Джози декламировать стишки из «Матушки Гусыни» еще в колыбели. Да уж, материнские предпочтения всегда возрождаются в детях, приходится ей, себе в наказание, давать им волю.

И миссис Мег рассмеялась, одновременно покачивая головой, ибо вспомнила бесспорный факт: все Марчи наделены театральными склонностями.

– А что плохого в том, что появится великая актриса, носящая наше имя, помимо писательницы, священника и прославленного издателя? Мы не выбираем свои дарования, но и прятать их в кармане только потому, что они не соответствуют нашим желаниям, негоже. Знаешь, пусть Джози поступает как вздумается и достигнет чего сможет. Я всегда сумею о ней позаботиться, а тебе наверняка понравится оправлять ей оборки и смотреть, как она блистает в свете рампы, где когда-то хотела стоять и ты. Ну же, мамочка, музыка играет – шагай веселей, поскольку твои строптивые детки все равно пойдут своим путем!

– Не хочу смиряться, но придется, и «дальше уж как Бог даст» – так говорила мумуля, когда нужно было что-то решать, а последствия просчитать было невозможно. Мне бы все это очень нравилось, если бы не страх, что жизнь обойдется жестоко с моей малышкой и оставит ее у разбитого корыта, когда менять что-то окажется уже поздно: отказываться от услад этой профессии крайне мучительно. Я об этом кое-что знаю, и если бы в моей жизни не появился твой ненаглядный отец, боюсь, я бы тоже стала актрисой, невзирая на тетушку Марч и ее достопочтенных предков.

– Так пусть Джози принесет этому имени новый почет и употребит семейный талант там, где ему место. Я буду исполнять при ней роль дракона, а ты – доброй нянюшки, и ничего не стрясется с нашей маленькой Джульеттой, пусть хоть целая сотня Ромео поет ей под балконом серенады. Скажу вам, мадам, такая строптивость не очень уместна в устах пожилой дамы, которая собирается разбить сердца нашим зрителям, исполнив главную роль в тетушкиной пьесе, которую мы будем ставить к Рождеству. В жизни не видел ничего более жалостливого, а еще, маменька, мне очень жаль, что ты не стала актрисой, – хотя тогда и нас бы не было.

Деми поднялся и стоял теперь спиной к камину, в величественной позе, которую мужчины любят принимать, когда довольны жизнью – или когда они хотят утвердить какой-то новый закон.

Искренняя похвала сына заставила миссис Мег покраснеть – она не могла не признать, что звук аплодисментов и сейчас радовал ее не меньше, чем в те давние времена, когда она играла в «Проклятии ведьмы» и в «Клятве мавританки»[403].

– Я считаю, что ввязываться просто нелепо, но не удержалась, ведь Джо и Лори написали эту роль специально для меня, а играть в пьесе предстоит и вам, детям. Стоит мне надеть старое мамино платье, я забываюсь и при звоне колокольчика испытываю тот же восторг, как и в давние времена, когда мы устраивали спектакли на чердаке. Если Дейзи согласится сыграть дочь, все будет просто замечательно; ведь с тобой и Джози мне и играть-то не придется – все как на самом деле!

– Особенно в сцене в госпитале, когда ты находишь раненого сына. А знаешь ли ты, мама, что когда мы в последний раз репетировали и ты плакала надо мной, на лицо мне капали настоящие слезы? Успех будет сногсшибательный, вот только не забудь их вытереть, а то я чихну ненароком, – сказал Деми, смеясь при мысли о мамином мастерстве.

– Не забуду, но у меня едва сердце не разорвалось, когда я увидела тебя таким бледным и несчастным. Только бы не было на моем веку больше ни одной войны, ведь тогда ты меня покинешь; не дай бог снова пережить то, что мы пережили с папой!

– А тебе не кажется, что Элис эта роль удается лучше, чем удалась бы Дейзи? Дейзи никакая ни актриса, а в устах Элис оживают даже самые пресные слова. Мне кажется, ей самое место в нашей пьесе, – сказал Деми, шагая по комнате и делая вид, что румянец на его лице вызван пламенем камина.

– Согласна. Она славная девочка, я ее очень люблю, она – моя гордость. А где она нынче вечером?

– Корпит над греческим, полагаю. Обычное ее занятие по вечерам. Тем обиднее, – добавил Деми совсем тихо, пристально вглядываясь в книжные полки, хотя и не в состоянии был прочитать ни одного названия на корешке.

– Вот эта девочка мне по сердцу. Симпатичная, воспитанная, образованная и очень хозяйственная – достойная спутница и помощница для порядочного, толкового мужчины. Надеюсь, она его найдет.

– Я тоже, – пробормотал Деми.

Миссис Мег вернулась к рукоделию – она рассматривала полуобметанную петлю для пуговицы с таким интересом, что не успела вглядеться в лицо сына. Он же кинул сияющий взгляд на строй поэтических сборников, как будто даже из своей стеклянной темницы они могли разделить его радость по поводу первой розовой зари извечной страсти, столь хорошо им известной. Впрочем, Деми был юношей мудрым и никогда не поступал наобум. Он еще не понял устремлений собственного сердца и готов был ждать, пока чувства, которые, как он ощущал, начали расправлять крылышки, вылупятся из кокона и взмоют в сияние солнца на поиски дивной подруги. Деми не произнес ни слова, но карие глаза повествовали красноречиво, вскрывая подспудный смысл всех тех небольших пьесок, которые они с Элис Хит так ловко разыграли на пару. Она сидела над книгами, намереваясь закончить учебу на «отлично», он же пытался сделать то же самое в том более обширном общедоступном колледже, где каждого ждет либо награда, либо поражение. Деми нечего было ей предложить, кроме самого себя, и, будучи юношей скромным, он считал, что дар этот весьма незначителен, пока он не научился зарабатывать на жизнь и не заполучил права заботиться о счастье любимой женщины.

О том, что он подхватил ту же лихорадку, догадалась одна лишь остроглазая Джози, причем она, испытывая к брату здоровый страх – ибо он впадал в ярость, если она позволяла себе вольности, – мудро рассудила, что будет просто присматриваться к нему, точно кошечка, готовая к прыжку при первом же проявлении слабости. Деми повадился по вечерам, удалившись к себе в спальню, задумчиво играть на флейте – певучей подруге он поверял свои мысли, выдувая с ее звуками все нежные надежды и страхи, что переполняли его сердце. Миссис Мег, поглощенная хозяйственными делами, и Дейзи, которая из всех инструментов любила только скрипочку Ната, не обращали внимания на эти камерные концерты, Джози же бормотала себе под нос с озорной ухмылкой:

– Дик Свивеллер в мыслях о своей Софи Уэклс[404]. – И выжидала, когда можно будет сквитаться с Деми за некоторые обиды, ибо он всегда вставал на сторону Дейзи, когда та пыталась смирить порывы их необузданной младшей сестрички.

Вечером ей наконец представилась такая возможность – и она ее не упустила. Миссис Мег заканчивала обметывать петлю, а Деми все еще нервно вышагивал по гостиной, когда в кабинете громко захлопнули книгу, после чего раздался громогласный зевок и явилась усердная ученица: судя по виду, в ней боролись сонливость и желание поозорничать.

– Я расслышала свое имя. Вы говорили обо мне какие-то гадости? – осведомилась она, примостившись на ручке кресла.

Мама поделилась с ней доброй новостью – Джози, как положено, обрадовалась, а Деми принял поздравления с благодушным видом, из которого она заключила, что довольство собой ему не на пользу – это подвигло ее на то, чтобы немедленно отыскать тернии на этом ложе из роз.

– Я что-то там услышала про пьесу и решила тебе сказать, что собираюсь добавить к своей роли песенку, для оживления. Как тебе нравится вот эта?

Она уселась за рояль и стала напевать на мотив «Кэтлин Мавурнин»[405]:

Прекрасная дева, о как не вздохнуть

При мысли о светлой, безмерной любви?

Тоска по тебе распирает мне грудь,

И мысли о счастье бушуют в крови!

Продолжить ей не удалось – Деми, побагровев от ярости, кинулся на нее, и уже через миг ловкая молодая козочка сновала между столами и стульями, а за ней по пятам гнался будущий партнер в издательстве «Тайбер и компания».

– Негодница, как смела ты рыться в моих бумагах? – выкрикивал разгневанный поэт, безуспешно пытаясь схватить хулиганку, она же отпрыгивала, завлекательно помахивая у него перед носом листком бумаги.

– А я и не рылась, я его нашла в большом словаре. Так тебе и надо – не разбрасывай за собой мусор. Неужели тебе не понравилась песенка? По-моему, очень славная.

– Я сейчас тебе такую песенку спою – не обрадуешься, если не вернешь чужую вещь!

– Ну, попробуй отбери!

И Джози выскочила в кабинет, чтобы поскандалить там с братом на воле, ибо миссис Мег уже приговаривала:

– Дети, дети! Не ссорьтесь!

Когда Деми ворвался в кабинет, листок уже пылал в камине – и юноша тут же успокоился, поняв, что яблоко раздора исчезло.

– Вот и хорошо, что сгорело; это же пустячок, так, пытался положить стихи на музыку для одной из девочек. Тем не менее попрошу тебя не трогать мои бумаги, или я начну переубеждать маму по поводу совета, который дал ей сегодня вечером, – позволить тебе играть на сцене в свое удовольствие.

Эта страшная угроза разом отрезвила Джози, и она нежнейшим голоском попросила брата пересказать их разговор. Чтобы пристыдить ее окончательно, он так и сделал – и благодаря своей дипломатичности тут же заручился верным союзником.

– Ах ты, душка! Никогда больше не буду тебя дразнить, распевай ты серенады хоть с утра до ночи. Раз ты на моей стороне, то и я на твоей – ни словечка против. Вот, смотри! Я принесла тебе записку от Элис. Как, сможет этот дар смирить твои оскорбленные чувства?

Глаза Деми сверкнули, когда Джози протянула ему листок, свернутый в трубочку, однако он знал заранее, что там написано, а потому обманул ожидания Джози и сильнейшим образом ее озадачил, произнеся равнодушно:

– Это пустое; она просто сообщает, пойдет ли завтра с нами на концерт. Можешь прочитать, если хочешь.

Джози, со свойственным женщинам духом противоречия, утратила всяческое любопытство после того, как ей предложили прочитать записку, и смиренно передала ее брату; при этом она пристально наблюдала за Деми, пока он невозмутимо читал две строки текста, а потом бросил записку в огонь.

– Ого! А я думала ты, Джек, дорожишь каждой бумажкой, к которой прикасалась «прекрасная дева». Ты, что ли, к ней равнодушен?

– Разумеется, нет. К ней все неравнодушны. Однако «распевать серенады», как ты изысканно выразилась, не в моем вкусе. Знаешь, милая, это твои пьесы делают тебя такой романтичной, а поскольку мы с Элис иногда исполняем в них роли влюбленных, ты вбила в свою глупую головку, что так оно и есть на самом деле. Не трать попусту время, рассуждая о небесных кренделях, лучше занимайся своими делами, а мои предоставь мне. На сей раз я тебя прощаю, но советую не повторять: это дурновкусие, а королевы трагедий не должны быть пошлыми.

Последний удар добил Джози; она смиренно попросила прощения и отправилась спать, а вскоре отправился и Деми, чувствуя, что на верное поприще вступил не только он сам, но и его чрезмерно любознательная сестренка. Впрочем, если бы он видел, с каким выражением лица она слушает тихие стенания его флейты, он сильно бы в этом усомнился, ибо она, с видом коварным, как у сороки, произнесла, презрительно фыркнув:

– Пуф, меня не проведешь! Я-то знаю, что это Дик поет серенады Софи Уэклс.

Глава одиннадцатая. Эмиль и День благодарения

На «Бренде» поставили все паруса – как раз поднимался ветер, – и настроение на борту было приподнятое, ибо долгий рейс подходил к концу.

– Еще четыре недели, миссис Харди, и мы предложим вам чашечку такого чая, какого вы еще не пробовали, – пообещал второй помощник Хоффман, приостановившись рядом с двумя дамами, сидевшими на палубе в защищенном уголке.

– Выпью с удовольствием, а еще с большим удовольствием ступлю на твердую землю, – ответила с улыбкой пожилая дама. Дело в том, что наш друг Эмиль был ее любимчиком – да и немудрено, ибо он трепетно заботился о жене и дочери капитана, единственных пассажирках на борту.

– Да и я тоже, даже если мне придется надеть на ноги туфли наподобие китайских джонок. Я столько гуляла по палубе, что останусь босой, если мы скоро не прибудем на место, – рассмеялась Мэри, капитанская дочка, демонстрируя потертые башмачки и бросая взгляд на спутника этих прогулок, с благодарностью вспоминая, какими они в результате оказались приятными.

– Вряд ли мы найдем такие крошечные в Китае, – ответил Эмиль с привычной галантностью моряка, в душе принимая решение обзавестись самыми прелестными башмачками на свете, как только они встанут к причалу.

– Уж и не знаю, дорогая, как бы ты совершала моцион, если бы мистер Хоффман не приглашал тебя на ежедневные прогулки. Праздная жизнь вредна для молодежи, а вот старикам вроде меня здесь недурно в тихую погоду. Как вы полагаете, будет сегодня ветер? – осведомилась миссис Харди, бросив встревоженный взгляд на запад, где заходило алое солнце.

– Разве что легкий, мадам, чтобы придать судну резвости, – ответил Эмиль, обводя взглядом все румбы.

– Ах, спойте нам, мистер Хоффман! Так приятно послушать музыку в это время дня. Нам ее будет не хватать, когда мы сойдем на берег, – произнесла Мэри просительным тоном, от которого и акула обрела бы оперный голос – если такое бывает.

Эмиль уже не раз за эти месяцы возблагодарил Бога за свое певческое дарование – оно скрашивало долгие дни и превращало сумерки в счастливейшее время, если тому способствовали ветер и погода. Он тут же настроил свой рожок и, прислонившись к лееру рядом с девушкой, стал смотреть, как ветер играет каштановыми локонами; при этом он напевал свою любимую песенку:

Пусть вольный ветер свеж, друзья,

Пусть волны бьют по борту,

Пусть парус выгнулся дугой,

Стремясь к родному порту,

Прекрасна жизнь у моряка –

Отвага, воля, сила,

Морская даль – наш дом родной,

Морское дно – могила.

Едва чистый и звучный голос стих, миссис Харди внезапно воскликнула:

– А это что такое?

Эмиль своим зорким взглядом тут же подметил облачко дыма, реявшее над люком, над которым не должно было быть никакого дыма, – и сердце на миг остановилось, потому что в голове мелькнуло страшное слово: «Пожар!» Но он тут же взял себя в руки и, покидая дам, размеренно произнес:

– Курение там запрещено, пойду положу этому конец.

Но, едва скрывшись из виду, он переменился в лице и прыгнул в люк: губы его искривились в невеселой улыбке, и он подумал: «Если на судне пожар, всё за то, что морское дно действительно станет мне могилой».

Отсутствовал он несколько минут, а когда снова вылез, задыхаясь от дыма, то был бледен, насколько может быть бледен очень загорелый человек, но при этом собран и невозмутим; он отправился на доклад к капитану.

– Пожар в трюме, сэр.

– Не пугайте женщин, – таким было первое распоряжение капитана Харди.

После этого они пошли выяснять, насколько силен коварный враг и возможно ли его одолеть.

«Бренда» перевозила легковоспламеняющийся груз, и, несмотря на то что трюм буквально залили водой, скоро стало ясно, что судно не спасти. Дым повсюду пробивался сквозь доски палубы, а посвежевший ветер превратил тлеющее пламя в бушующее – языки его тут и там вырывались на поверхность, провозглашая суровую истину столь откровенно, что скрыть ее оказалось невозможно. Миссис Харди и Мэри проявили стойкость, когда им объявили, что они должны быть готовы покинуть судно по первому требованию. Стремительно подготовили шлюпки, матросы старательно законопатили все отверстия, через которые мог вырваться огонь. Скоро несчастная «Бренда» превратилась в плавучую топку, и прозвучал приказ: «В шлюпки!» Первыми, разумеется, сошли женщины – по счастью, на этом торговом судне других пассажиров не было, а потому обошлось без паники, – и вот шлюпки одна за другой отчалили. Та, в которую посадили женщин, дожидалась поблизости – капитан намеревался покинуть судно последним.

Эмиль оставался с ним рядом, пока капитан его не отослал: повиновался он неохотно, однако, как оказалось, на свое счастье, ибо как только он спустился в шлюпку, качавшуюся на волнах далеко внизу – ее наполовину скрывало облако дыма, – мачта, подсеченная пламенем, что бушевало во чреве судна, с треском обрушилась, сбросив капитана Харди за борт. Шлюпка быстро подошла к нему – он вынырнул из-под обломков, Эмиль спрыгнул в воду и спас его, ибо капитан был ранен и без сознания. После этого несчастного случая командование перешло к молодому человеку, и он тут же приказал матросам грести изо всех сил, ибо в любой момент мог прогреметь взрыв.

Остальные лодки были вне опасности, дожидались рядом, чтобы не пропустить изумительное, хотя и трагическое зрелище – пылающее судно, брошенное на просторе моря: огонь озарял тьму и отбрасывал рдяные отсветы на воду, на которой тут и там виднелись хрупкие шлюпки с бледными от страха лицами – все повернулись к обреченной «Бренде», которая медленно погружалась в свою водяную могилу. Финала, впрочем, не видел никто, ибо ветер отбросил зрителей прочь и разметал в разные стороны – и некоторых новая встреча ждет только тогда, когда море вернет своих мертвецов.

Шлюпка, за судьбой которой нам предстоит наблюдать, к рассвету оказалась в одиночестве, а перед уцелевшими предстала вся опасность их положения. Воду и пищу погрузить успели, равно как и, по возможности, все необходимое для удобства и безопасности; но было совершенно очевидно, что с двумя женщинами, тяжелораненым и семью матросами провизии надолго не хватит – жертвы кораблекрушения срочно нуждались в помощи. Единственная их надежда состояла в том, что им встретится какое-то судно, хотя крепкий ветер, дувший всю ночь, унес их далеко от морских путей. Все цеплялись за эту последнюю надежду и коротали томительные часы, разглядывая горизонт и подбадривая друг друга предсказаниями скорого спасения.

Второй помощник Хоффман проявлял чудеса храбрости и сноровки, хотя неожиданно свалившаяся на него ответственность и давила на плечи; положение капитана представлялось безнадежным, горе его несчастной супруги разрывало сердце, а слепая вера юной девушки в способность молодого моряка их спасти говорила ему о том, что поколебать эту веру нельзя ни единым проявлением страха или сомнения. Матросы пока охотно подчинялись приказам, однако Эмиль знал, что голод и отчаяние способны превратить их в свирепых животных – и тогда ему придется прибегнуть к суровым мерам. И вот, собрав в кулак всю свою волю, он держался с несокрушимым мужеством, бодро говорил о том, что шансы на спасение велики, – в результате именно к нему все инстинктивно тянулись за поддержкой и советом.

Первые день и ночь прошли без особых тягот, но к третьему дню все пали духом, надежда угасала. Раненый бредил, жена его обессилела от тревоги и неопределенности, девушка ослабела от голода – половину своего сухаря она отдала матери, а своей порцией воды смочила обметанные лихорадкой губы отца. Матросы бросили весла и сидели в угрюмом ожидании, в открытую обвиняя своего начальника в том, что он не последовал их советам; некоторые требовали еще еды, все до одного представляли опасность, ибо голод и боль пробудили все их животные инстинкты. Эмиль делал все, что мог, но смертному человеку не под силу было что-то изменить, оставалось лишь обращать изможденное лицо к беспощадному небу – но оно не утоляло жажды и каплей дождя – и к бескрайнему морю – но ни один парус не подарил надежды их жаждущим взорам. Весь день Эмиль пытался обнадежить и утешить своих спутников, хотя его самого терзал голод, мучила жажда и томил закравшийся в сердце страх. Матросам он рассказывал занимательные истории, умолял держаться ради беспомощных женщин, обещал награду, если они, пока еще есть силы, будут продолжать грести, чтобы вернуться к прежнему курсу, – где он находится, Эмиль мог прикинуть приблизительно, – и тем самым увеличить шансы на спасение. Он натянул тент из парусины над раненым страдальцем и по-сыновнему за ним ухаживал, утешал его жену, пытался отвлечь бедную девушку – пел ей все песни, какие знал, пересказывал свои приключения на море и на суше, пока она не улыбалась, укрепившись духом: завершались эти приключения благополучно.

Настал четвертый день, запасы еды и воды почти иссякли. Эмиль предложил сберечь оставшееся для больного и женщин, но двое матросов взбунтовались и потребовали свою долю. Эмиль, подавая пример, отказался от своей, то же сделали еще несколько честных мужчин, с тем неброским героизмом, который так часто проявляют люди простые, но мужественные. Другие застыдились, и еще сутки в крошечном мирке, полном страдания и упований, царил хрупкий мир. Однако ночью, когда Эмиль, чьи силы иссякли, передал вахту самому надежному из матросов, чтобы на час сомкнуть глаза, те самые двое добрались до запасов и похитили оттуда остатки хлеба и воды, а также единственную бутылку бренди, которую до того тщательно хранили, чтобы поддерживать силы и делать стоялую воду пригодной для питья. Полубезумные от жажды, они жадно набросились на спиртное, и к утру один впал в ступор, из которого так и не вышел, а другой ополоумел от алкоголя: когда Эмиль попытался его вразумить, он прыгнул за борт и утонул. Остальных так ужаснула эта страшная сцена, что они сделались покорными, и шлюпка продолжала дрейфовать вместе со своим злосчастным экипажем из исстрадавшихся тел и душ.

Их ждало еще одно испытание – и оно ввергло их в полное отчаяние. Показался парус, в первый момент всех обуяла страшная радость, но она вылилась в горькое разочарование: судно прошло мимо, не заметив на расстоянии сигналов, которые они ему посылали, не расслышав исступленных криков о помощи, раздававшихся над волнами. Тут Эмиль пал духом: капитан явно умирал, да и женщины дошли до последней крайности. Он держался до вечера, а потом, в темноте, которую нарушали лишь слабое бормотание раненого, тихие молитвы его горемычной жены и непрестанный шорох волн, спрятал лицо в ладонях и в течение часа корчился в тихих муках, которые прибавили ему больше возраста, чем долгие годы счастливой жизни. Его угнетали не физические лишения, хотя голод и слабость было сносить нелегко; худшим было мучительное бессилие перед лицом нависшего над ними жестокого рока. Судьба матросов не сильно его тревожила – подобные невзгоды были частью выбранного ими жизненного пути; но его любимый командир, славная женщина, относившаяся к нему с такой добротой, и милая девушка, чье присутствие так скрашивало долгое плаванье, – если бы только в его силах было спасти их от мучительной смерти, он с радостью заплатил бы за это жизнью.

Он сидел, уронив голову на руки, согбенный под тяжестью первого серьезного испытания в его молодой жизни, над головой – беззвездное небо, внизу – неспокойное море, а вокруг – страдания, прекратить которые он не в силах; и тут тишину нарушил тихий звук – он вслушался, будто во сне. Мэри пела песню своей матери, рыдавшей в ее объятиях, ибо долгие душевные терзания окончательно ее изнурили. Голос был слабый, срывающийся, поскольку губы у девушки запеклись от жажды, однако любящее сердце инстинктивно обратилось в этот час отчаяния к великому Кормчему, и Он услышал ее негромкий зов. То был милый старинный гимн, который часто исполняли в Пламфилде; Эмиль слушал, и счастливое прошлое явилось ему с такой отчетливостью, что затмило собой горькое настоящее – он вновь оказался дома. Казалось, разговор с тетей Джо произошел только вчера, и, ощутив резкий укол совести, он подумал: «Алая нить! Я должен помнить про нее и исполнить свой долг до конца. Вперед прямым курсом, старина; если уж не можешь вернуться в порт, нужно пойти ко дну с поднятыми парусами».

И вот, пока нежный голосок убаюкивал изможденную женщину, насылая прерывистую дрему, Эмиль ненадолго забыл о своем бремени – сон перенес его в Пламфилд. Он видел родных и друзей, слышал знакомые голоса, чувствовал пожатие дружественных рук и будто бы говорил самому себе: «Что ж, если нам не суждено больше увидеться, им не будет за меня стыдно».

Тут громкий крик вырвал его из краткого забытья, а капля, упавшая на лоб, сообщила, что наконец-то пошел долгожданный дождь, принеся с собой избавление; дело в том, что выносить жажду тяжелее, чем голод, зной или холод. Все с радостными восклицаниями раскрыли запекшиеся губы, подставили ладони, расстелили одежды, чтобы ловить крупные капли – они вскоре хлынули потоком, охладили горячечный лоб больного, смирили муки жажды и освежили истомленные тела. Дождь шел всю ночь, и всю ночь жертвы кораблекрушения радовались спасительной влаге, дух их креп – они воспрянули, точно растения от божьей росы. Утром тучи расступились, Эмиль вскочил на ноги, изумительным образом укрепленный и ободренный этими часами молчаливой признательности за ответ на мольбы о помощи. Но и это было еще не все: окинув взглядом горизонт, он отчетливо увидел на фоне розового неба белые паруса судна – оно находилось так близко, что удавалось различить вымпел на верхушке мачты и черные фигурки на палубе.

Из всех глоток вырвался дружный крик, загремел над морем – мужчины махали шляпами и носовыми платками, а женщины просительно тянули руки к величественному белоснежному ангелу-спасителю, который стремительно приближался, ибо свежий ветер наполнял все его паруса.

На сей раз надежды оправдались: ответные сигналы подтвердили, что помощь близка, и в исступлении счастья женщины кинулись Эмилю на шею, вознаградив его слезами и благословениями. Он потом часто повторял, что никогда в жизни не испытывал такой гордости, как в тот миг, когда стоял там, держа Мэри в объятиях: отважная девушка, так долго удерживавшаяся от отчаяния, теперь сдалась и цеплялась за него, почти что лишившись чувств; мать же ее сосредоточилась на страдальце, который, похоже, заразился всеобщей радостью и начал отдавать приказы, будто на палубе своего погибшего корабля.

Вскоре все завершилось: их подняли на борт славной «Урании», направлявшейся домой. Прежде чем подумать о себе самом, Эмиль передал друзей в заботливые руки, подчиненных оставил в компании товарищей и даже успел пересказать историю кораблекрушения. Сытный запах супа, который несли в каюту дамам, напомнил, что он умирает с голоду, – он пошатнулся, выдав свою слабость. Его тут же унесли прочь и едва не погубили заботами: кормили, переодевали, утешали и только после этого наконец-то позволили отдохнуть. Когда корабельный врач покидал роскошную каюту, Эмиль охрипшим голосом поинтересовался:

– А какой сегодня день? У меня голова в тумане, никак не сосчитать.

– День благодарения, дружище! Будет тебе самый настоящий новоанглийский ужин – если хватит сил его съесть! – с чувством отвечал врач.

Но на это Эмилю сил уже не хватило – он мог только лежать неподвижно и возносить хвалу, более искренне и истово, чем раньше, за дарование бесценной жизни – и дар был лишь слаще оттого, что сопровождался чувством исполненного долга.

Глава двенадцатая. Дан и Рождество

А где был Дан? В тюрьме. Увы нашей миссис Джо! Как бы она терзалась, если бы знала, что пока в старом добром Пламе бушует рождественская радость, мальчик ее сидит один в узилище, пытаясь читать подаренную ею книжечку, но глаза ему то и дело застят горючие слезы, которых до того не могли у него исторгнуть никакие телесные тяготы, а сердце его исходит тоской по дому и по всему, что он утратил.

Да, Дан попал в тюрьму; он не стал взывать о помощи, а суровое испытание принял с немым отчаяньем индейца на костре; дело в том, что виной всему было его собственное прегрешение, пришлось принять горький урок, смиривший непокорный дух и научивший Дана властвовать собой.

Историю его падения можно рассказать в двух словах. Как оно часто бывает, все случилось в тот момент, когда его переполняли самые лучезарные надежды, благие намерения и мечты о лучшей жизни. В пути он познакомился с приятным молодым человеком и, естественным образом, проникся к нему интересом, поскольку Блэр ехал на ранчо в Канзас, к старшим братьям. В курительном вагоне играли в карты, и парнишка – ему едва исполнилось двадцать лет – прискучив долгой дорогой, садился за стол, не разбирая партнеров, ибо обладал живым характером и слегка опьянел от вольного воздуха Запада. Дан, памятуя о своем зароке, сам не играл, однако пристально следил за игроками и вскоре понял, что двое из них были шулерами и вознамерились обчистить юношу, тем более что тот легкомысленно показал им туго набитый бумажник. Дану была свойственна нежность к тем, кто слабее и моложе, а этот паренек чем-то напомнил ему Тедди; он присматривал за Блэром и посоветовал сторониться новых друзей. Разумеется, без всякого успеха; когда они заночевали в одном из больших городов, парнишка, несмотря на бдительность Дана, сбежал из гостиницы, куда тот предусмотрительно его отвел; узнав, кто увез Блэра, Дан отправился его искать – он называл себя идиотом за то, что лезет не в свое дело, но все же не мог бросить доверчивого юнца на произвол судьбы.

Он обнаружил его в сомнительном притоне, за карточным столом с теми двумя шулерами – они явно успели прикарманить его деньги; при виде Дана на встревоженном лице Блэра отразилось такое облегчение, что Дан без всяких слов понял: дело плохо, юноша слишком поздно распознал, что ему грозит.

– Я пока не могу уйти – я все проиграл; это не мои деньги, я обязан их вернуть, иначе не смогу смотреть в глаза братьям, – прошептал бедолага, когда Дан стал просить его бросить игру, чтобы не потерять последнее. Страх и стыд ввергли его в отчаяние, и он продолжал играть, уповая, что вернет вверенные ему деньги. При появлении Дана с его решительным лицом, зорким взглядом и бывалым видом шулеры насторожились, стали играть честно и позволили юноше немного отыграться; впрочем, у них не было намерения выпускать из когтей добычу, и, когда они увидели, что Дан стоит, точно часовой, у юноши за спиною, они обменялись угрожающими взглядами, которые означали: «Нужно убрать этого типа с дороги».

Дан это заметил и был готов ко всему: они с Блэром тут были чужими, а в таких местах до беды всегда недалеко – а потом концы в воду. Тем не менее Дан не бросил юношу и следил за каждой картой, пока не заметил явного передергивания и не сказал об этом вслух. Дошло до перепалки, негодование Дана вытеснило его же благоразумие, и, когда мошенник с оскорбительными словами отказался вернуть украденное и вытащил пистолет, Дан вспылил и сбил того с ног – шулер с размаху ударился головой о печь и, обливаясь кровью, без чувств рухнул на пол. Последовала дикая сцена, посреди которой Дан шепнул пареньку:

– Уходи отсюда и держи язык за зубами. Обо мне не думай.

Блэр, испуганный и растерянный, тут же покинул город, Дан же провел ночь в полицейском участке, а через несколько дней предстал перед судом по обвинению в убийстве, ибо шулер скончался. Друзей у Дана не было, он один раз кратко изложил все обстоятельства, а потом замолчал – больше всего его заботило, чтобы об этом горестном происшествии не узнали дома. Он даже скрыл свое имя, назвавшись Дэвидом Кентом – ему и раньше случалось использовать в экстренных случаях этот псевдоним. Все завершилось быстро: приняв во внимание смягчающие обстоятельства, Дана приговорили к году каторжных работ.

Ошеломленный тем, сколь стремительно и ужасно изменился ход его жизни, Дан полностью осознал свое положение, только когда за ним захлопнулась железная дверь и он оказался один в камере, узкой, холодной и безмолвной, как гробница. Он знал: стоит сказать слово – и мистер Лори примчится с помощью и утешениями, но ему невыносимо было бы признаться в своем бесчестии и увидеть горечь и стыд в глазах друзей, которые возлагали на него такие надежды.

– Нет, – произнес он, стиснув кулак, – уж пусть лучше считают меня погибшим. Да так оно и будет, если меня здесь продержат подольше.

Он вскочил и заходил по каменному полу, точно лев по клетке, – в душе его бушевали гнев и горе, смятение и раскаяние, они жгли сердце и мозг – Дан понял, что сейчас лишится рассудка, и принялся колотить в стены, отделявшие его от воли, что составляла всю его жизнь. Много дней он провел в страшных терзаниях, а потом изнемог и погрузился в черную меланхолию, которая выглядела даже страшнее, чем возбуждение.

Начальником в этой тюрьме служил грубый мужлан, завоевавший всеобщую ненависть своей непомерной жестокостью, зато капеллан оказался полон сострадания и свой нелегкий долг исполнял усердно и от всей души. Он делал, что мог, для бедного Дана, только это не помогало – пришлось священнику дождаться, когда труд успокоит расшатанные нервы, а плен смирит гордый дух, готовый страдать, но не жаловаться.

Дана определили в мастерскую по изготовлению щеток, и, поняв, что в труде – единственное спасение, он вкладывал в работу всю свою энергию, быстро завоевав одобрение владельца и вызвав зависть менее сноровистых товарищей по несчастью. День за днем сидел он на своем рабочем месте, под неусыпным присмотром вооруженного стражника; произносить разрешалось лишь самые необходимые слова, разговоры с соседями были запрещены, все перемещения ограничивались переходами из камеры в мастерскую, физические упражнения – унылыми маршами, по ходу которых каждый держал руку на плече того, что впереди: это скорбное шествие совсем не походило на бодрый солдатский марш. Молчаливый, угрюмый, изможденный, Дан выполнял работу, ел горький хлеб и подчинялся приказам с бунтарским блеском в глазах – начальник тюрьмы часто повторял:

– Опасный это человек. Следите за ним. Рано или поздно он сбежит.

В тюрьме были заключенные куда опаснее – закоренелые преступники, готовые на любые безумства, только бы прервать унылое течение своего долгого срока. Они скоро разгадали настроение Дана и непостижимыми способами, которые в ходу у каторжников, еще до конца месяца сообщили ему, что при первой возможности собираются устроить бунт. День благодарения должен был предоставить им долгожданную возможность поговорить – им полагался час свободы в тюремном дворе. Тогда и предполагалось все порешить и предпринять дерзкую попытку, которой наверняка предстояло завершиться кровопролитием и поражением для большинства и свободой для немногих. Дан уже планировал собственный побег и выжидал подходящий момент, становясь все более угрюмым, озлобленным и несговорчивым по мере того, как утрата свободы истачивала его душу и тело; и действительно, внезапная смена вольной, здоровой жизни на вот такую – тоскливую, безысходную, мрачную – не могла не произвести страшного впечатления на человека Данова возраста и темперамента.

Он мрачно размышлял о своей загубленной жизни, отказался от всех радужных надежд и планов, говорил себе, что никогда больше ноги его не будет в милом старом Пламфилде, он не коснется дружественных рук собственной, обагренной кровью. На мерзавца, которого он лишил жизни, ему было наплевать – он считал, что отнять такую жизнь не грех, но позор тюремного заключения уже не стереть из памяти, пусть даже сбритые волосы отрастут, серую робу сменит новая одежда, а решетки и запоры окажутся в прошлом.

«Для меня все кончено; я загубил свою жизнь, так уж что теперь? Не стану сопротивляться, и какие бы приключения мне ни подвернулись, я их не упущу. Дома будут считать, что я умер, будут и дальше меня любить и не узнают, каким я стал. Бедная матушка Баэр! Она пыталась мне помочь, но безуспешно; ее подстрекателя спасти не удалось».

Дан сидел на своей узкой койке, уронив голову на руки, и горько, но без слез скорбел об утраченном, пока милосердный сон не насылал ему видения счастливых дней, когда все мальчики играли вместе, или других, более поздних, когда ему улыбалась удача, а Пламфилд обретал новое, невиданное очарование.

В той же мастерской трудился еще один заключенный, к которому судьба оказалась даже суровее, чем к Дану: срок его заканчивался весной, но надежда, что он доживет до этого времени, была слаба; даже самый бессердечный человек испытал бы сострадание к несчастному Мейсону, который сидел, выкашливая душу в затхлой мастерской и высчитывая, сколько еще тоскливых дней пройдет, прежде чем он увидит жену и детишек. Была надежда, что его выпустят досрочно, но у него не было друзей, которые могли бы этому посодействовать, – и уже стало понятно, что великий Судия скоро дарует ему прощение и положит конец его безропотным страданиям.

Дан жалел Мейсона сильнее, чем решался показать, и это единственное трепетное чувство во дни душевных тягот было робким цветком из красивой старинной сказки, пробившимся сквозь булыжники тюремного двора и спасшим узника от отчаяния. Дан помогал Мейсону с работой, когда тот от слабости не мог справиться с заданием, и полный признательности взгляд становился тем лучиком света, который озарял камеру Дана в часы одиночества. Мейсон завидовал крепкому здоровью своего соседа и горько сожалел, что тот растрачивает его в тюрьме. Был он человеком миролюбивым и пытался – насколько способны произнесенное шепотом слово или упреждающий взгляд – удерживать Дана от «дурного общества» – так именовали мятежников. Но Дан уже отвернулся от света и с легкостью катился вниз по наклонной плоскости; мысль о всеобщем восстании, по ходу которого ему, возможно, удастся сквитаться с тираном-начальником и вырваться на свободу, была ему очень по душе, он чувствовал, что бунт позволит выпустить наружу все мучившие его сдерживаемые страсти. Ему не раз приходилось приручать диких животных, но сладить с собственным вольнолюбием он не мог – однако в конце концов отыскал опору, позволившую ему вновь стать хозяином собственной судьбы.

В воскресенье, в канун Дня благодарения, Дан сидел в часовне, наблюдая за несколькими гостями на отведенных им местах, – он вглядывался в них тревожно, боясь увидеть знакомое лицо: его до полусмерти пугала мысль, что в тюрьме появится кто-то из знакомых. Нет, одни незнакомцы, так что Дан скоро забыл о них, вслушиваясь в ободряющие слова капеллана и печальное пение многих отягощенных сердец. Гости часто обращались к заключенным с речью, поэтому никто не удивился, когда одна из дам – ей предложили сказать несколько слов – поднялась и пообещала, что расскажет короткую историю; при этих словах те, кто помладше, навострили уши и даже старшие явно заинтересовались: их подбадривало любое отвлечение от их монотонной жизни.

Говорившая была средних лет, в черном, с ласковым лицом, сострадательным взглядом и голосом, который так и согревал сердце, – в нем звучали материнские нотки. Дану она напомнила миссис Джо, поэтому он ловил каждое слово, чувствуя, что оно обращено непосредственно к нему, ибо так случилось, что прозвучали эти слова в тот самый момент, когда ему нужно было, чтобы теплое воспоминание растопило лед отчаяния, сковавший все добрые побуждения его натуры.

История оказалась незамысловатой, но захватила всех с первых же слов: речь шла о двух солдатах, лежавших в госпитале во время последней войны, – оба получили тяжелые раны в правую руку, и оба только о том и думали, чтобы сохранить способность зарабатывать на жизнь и не вернуться домой калеками. Один был терпелив, сговорчив, беспрекословно выполнял все указания – даже когда ему сообщили, что руку не спасти. Он покорился и, пройдя через жестокие страдания, поправился, благодарный, что сохранил жизнь, хотя сражаться больше и не мог. Второй взбунтовался, не слушал ничьих советов и, поскольку операцию откладывали слишком долго, умер медленной смертью, горько сожалея о своем неразумии – но было уже поздно.

– Так вот, поскольку в любой истории должна быть мораль, будет она и в моей, – добавила дама с улыбкой, обводя взглядом лица молодых людей и печально гадая, как они оказались в таком месте. – Здесь у вас – госпиталь для солдат, раненных в битве жизни; есть здесь больные души, ослабшая воля, безумные страсти, ослепшая совесть – все недуги, которые проистекают из нарушения закона, навлекая неизбежные страдания и расплату. Каждому уготована помощь и надежда, ибо милосердие Господа безгранично, а милость человеческая велика, но достичь исцеления можно лишь через покаяние и приятие. Заплатите эту цену с должным мужеством, ибо она справедлива, но почерпните из страданий и стыда силы для лучшей жизни. Шрам останется, но лучше потерять обе руки, чем собственную душу, а эти тяжкие годы могут оказаться не потерянными, но самыми ценными в вашей жизни, если научат вас обуздывать свои страсти. Ах, друзья мои, постарайтесь изжить горькое прошлое, отмыться от греха и начать заново. Если не ради себя, то ради любимых ваших матерей, детей и жен, которые ждут вас с такой надеждой и терпением. Не забывайте про них, пусть их любовь и верность не будут растрачены втуне. А если есть здесь такие, у кого нет ни одного друга, пусть их поддерживает мысль об Отце, объятия которого открыты всегда, чтобы принять, простить и утешить Его блудных сынов, пусть даже они и пришли к Нему слишком поздно.

На этом краткая проповедь завершилась, но проповедница сразу поняла, что ее слова, сказанные от всего сердца, не пропали втуне, ибо один юноша повесил голову, а несколько лиц смягчилось – на них набежала тень светлых воспоминаний. Дану пришлось прикусить губу, чтобы она не дрожала, и опустить глаза, чтобы скрыть затуманившую их влагу, когда прозвучали слова об ожидающих в надежде друзьях. Он был рад остаться один в своей камере и долго сидел в глубокой задумчивости, вместо того чтобы попробовать забыться сном. Видимо, именно этих слов и не хватало, чтобы показать ему, в каком положении он оказался и насколько важны следующие несколько дней для определения его судьбы. Присоединиться к «дурному обществу» и, возможно, добавить к уже совершенному преступлению еще одно, удлинить срок заточения, которое и так дается ему с трудом, намеренно повернуться спиной ко всему хорошему, отречься от будущего, которое, возможно, его еще ждет? Или лучше, подобно более мудрому герою истории, покориться, снести справедливое наказание, попытаться обратить его себе во благо? Хотя шрам и останется, он может стать напоминанием о битве, которая еще до конца не проиграна – он ведь спас свою душу, пусть и утратил невинность? И тогда ему, возможно, хватит душевной крепости вернуться домой, сознаться во всем и обрести новые силы в сострадании и утешениях тех, кто никогда не сочтет его безнадежным.

В ту ночь добро и зло боролись в душе Дана, как ангел и дьявол – за душу Синтрама, и трудно было сказать, кто выйдет победителем: безрассудная природа или любящее сердце. Угрызения совести и накопившиеся обиды, стыд и горе, гордость и страсти вышли на битву в тесном узилище, и бедолаге казалось, что со столь яростными противниками ему еще не доводилось иметь дела. Чашу весов склонила одна мелочь – так оно часто бывает в наших непостижимых сердцах: капля сострадания помогла молодому человеку определиться с жизненным курсом, который мог привести и к благу, и к беде.

В самый темный предрассветный час, когда Дан лежал без сна на своей койке, сквозь прутья решетки пробился луч света, засов тихо отомкнули, вошел человек. То был добрый капеллан, ведомый тем же инстинктом, который заставляет мать подойти к постели больного ребенка; долгий опыт врачевания душ научил его видеть в суровых лицах проблески надежды и угадывать, в какой момент необходимо задушевное слово или укрепляющее лекарство в виде искренней молитвы, способной утешить и исцелить усталые и страждущие сердца. Он и раньше приходил к Дану в неурочное время, но всегда заставал того в настроении угрюмом, безразличном или вздорном – и молча удалялся, чтобы терпеливо дожидаться своего часа. Наконец этот час настал: на лице узника, когда на него упал свет, отразилось облегчение, а человеческий голос показался ему на удивление приятным после того, как Дан столько вслушивался в нашептывания страстей, сомнений и страхов, на долгие часы обосновавшихся в камере, – они смущали своей мощью и напоминали, как истово он нуждается в помощи, чтобы должным образом проявить себя в битве, в которую вступал без доспехов.

– Кент, несчастный Мейсон скончался. Он просил передать вам несколько слов, и я счел необходимым сделать это немедленно, ибо мне показалось, что вас тронули сегодняшние речи и вы нуждаетесь в той самой помощи, которую Мейсон и пытался вам оказать, – произнес капеллан, усаживаясь на единственный табурет и устремляя взгляд добрых глаз на мрачную фигуру на постели.

– Благодарю вас, сэр, с удовольствием выслушаю, – отвечал Дан, у которого при этом перехватило дух от жалости, ведь бедняга умер в тюрьме, так и не взглянув в последний раз на жену и детей.

– Он отошел внезапно, однако про вас вспомнил и просил передать следующее: «Скажите, пусть он этого не делает, пусть держится, старается изо всех сил, а когда срок выйдет, пусть отправится прямо к Мэри – она его примет ради меня. У него нет друзей в здешних местах, ему будет одиноко, но рядом с женщиной человеку, переживающему тяжелые времена, будет покойно и безопасно. Передайте ему мой дружеский прощальный привет, ибо он был ко мне добр и Господь воздаст ему за это». После этого он тихо скончался и завтра отправится в свой дом, получив Господнее прощение, ибо человеческое запоздало.

Дан ничего не сказал, лишь закинул руку на лицо и лежал неподвижно. Увидев, что нехитрое послание подействовало даже сильнее, чем он ожидал, капеллан продолжил, не сознавая, каким утешением стал его отеческий голос для несчастного узника, который мечтал о «возвращении домой», но был убежден, что лишил себя права на это.

– Надеюсь, вы не разочаруете своего скромного друга, который в последний миг думал только о вас. Я знаю, что в тюрьме назревают беспорядки, и боюсь, что вас склонят к тому, чтобы примкнуть к недостойным. Не делайте этого, ибо умысел их не увенчается успехом – так оно бывает всегда – и обидно будет испортить вашу репутацию, которая пока почти не пострадала. Мужайтесь, сын мой, пусть этот тяжелый опыт пойдет вам не во вред, а на пользу. Помните, что благодарная женщина ждет вас в своем доме, чтобы выразить свою признательность – если у вас нет иных друзей, а если есть, сделайте ради них все возможное, а еще попросим Господа помочь так, как помочь в состоянии только Он.

После этого, не дожидаясь ответа, добрый священник вознес истовую молитву, а Дан вслушивался в нее, как еще не вслушивался никогда; одиночество, слова умирающего, внезапно всколыхнувшееся в душе добро – как будто светлый ангел спустился с небес, чтобы спасти его и утешить. После той ночи в Дане произошла перемена, хотя знал об этом один только капеллан: для остальных он оставался прежним молчаливым, суровым, неразговорчивым узником, который, повернувшись спиной и к плохому и к хорошему, находил удовольствие в одних лишь книгах, которые приносил ему его друг. Очень медленно – так упорная капля точит камень – человек этот своим терпением и добротой завоевал доверие Дана, и под его водительством тот начал подниматься из Долины Унижения к горам, откуда сквозь тучи можно разглядеть Град Небесный, к которому рано или поздно направляют истосковавшиеся глаза и изможденные стопы все паломники. Много было неверных шагов, много борений с великаном Отчаяние и с ярым Аполлионом, много мрачных часов, когда жизнь делалась в тягость и хотелось одного – совершить побег вслед за Мейсоном. Но пожатие дружеской руки, звук братского голоса, неутоленное желание искупить прошлые ошибки ради лучшего будущего и завоевать право вновь увидеть свой дом помогали бедняге Дану справляться со своей нелегкой задачей. А старый год тем временем клонился к закату, и на пороге дожидался новый, чтобы с его приходом перевернуть страницу в книге, по которой Дан сейчас учил самый непростой урок.

В Рождество он так тосковал по Пламфилду, что исхитрился отправить туда весточку, дабы подбодрить встревоженные сердца друзей и успокоить собственное. Он написал Мэри Мейсон – она жила в другом штате – и попросил отправить по почте вложенное письмо. В нем говорилось только, что он здоров и очень занят, отказался от мысли о ферме, у него другие планы, о них позднее; домой, скорее всего, до осени не вернется, писать часто не сможет, но все у него хорошо, он шлет всем любовь и поздравления с Рождеством.

А потом он вернулся к своей одинокой жизни и попытался выплатить все долги, как подобает мужчине.

Глава тринадцатая. Нат и Новый год

– От Эмиля я пока вестей не жду, Нат пишет регулярно, а вот где Дан? После его отъезда всего три послания. Он, с его-то энергией, уже мог бы скупить все фермы в Канзасе, – заметила однажды утром миссис Джо, когда принесли почту, но ни на открытке, ни на конверте опять не оказалось размашистого почерка Дана.

– Ты же знаешь, он пишет редко: сделает дело – и приедет домой. Похоже, для него месяцы и годы не имеют значения; полагаю, он бродит где-то в глуши, позабыв о времени, – ответил мистер Баэр, внимательно читавший одно из длинных писем Ната из Лейпцига.

– Да, но он обещал сообщать мне о своих успехах, а Дан, если есть возможность, всегда держит слово. Боюсь, с ним что-то неладно.

И миссис Джо, чтобы утешиться, погладила по голове Дона, который подошел, услышав имя хозяина, и поднял на нее свои глаза, полные почти человеческих ума и тоски.

– Не волнуйся, мумуля, с этим ничего не случится. Явится, как миленький, возникнет в один прекрасный день на пороге: в одном кармане – золотоносная шахта, в другом – прерия, а сам бодрый как огурчик, – пообещал Тед, которому очень не хотелось возвращать Окту законному владельцу.

– Может, он отправился в Монтану и передумал заводить ферму. Мне показалось, ему больше нравится среди индейцев. – Роб, помогавший маме с корреспонденцией, заодно помог ей рассеять тревоги.

– Всей душой на это надеюсь, потому что так для него лучше. Вот только я убеждена: он рассказал бы нам о перемене планов, да и за деньгами бы прислал тоже. Нет, нутром чую: что-то не так, – заявила миссис Джо, похожая в своем утреннем чепце на величественную судьбу.

– Значит, мы скоро об этом услышим. Дурные вести не лежат на месте. Не расстраивайся раньше времени, Джо, лучше послушай, какой молодец у нас Нат. Я понятия не имел, что у него найдутся иные интересы, кроме музыки. Мой добрый приятель Баумгартен помог ему освоиться, и все будет хорошо, если он не потеряет головы. Славный он паренек, вот только неопытный, а Лейпциг для человека беспечного полон ловушек. Да поможет ему Бог!

И профессор зачитал восторженный рассказ Ната о музыкальных и литературных вечерах, которые он посетил, о красоте оперы, доброте его новых друзей, радостях обучения под руководством такого педагога, как Бергман, надеждах на стремительный профессиональный рост и бесконечной благодарности тем, кто открыл перед ним этот зачарованный мир.

– Да, вот это утешает и обнадеживает. Я еще до того, как Нат уехал, подозревала, что у него есть скрытые таланты: он настоящий мужчина и строит такие прекрасные планы, – довольным голосом произнесла миссис Джо.

– Посмотрим. Урок он, вне всякого сомнения, получит, – и это пойдет ему на пользу. В юности такое происходит со всеми. Надеюсь, наш школяр с честью пройдет испытание, – с мудрой улыбкой отвечал профессор, вспомнив собственные студенческие деньки в Германии.

Он оказался прав: жизнь уже преподавала Нату уроки, причем со стремительностью, которая сильно удивила бы его оставшихся дома друзей. Мужские задатки, так радовавшие миссис Джо, развивались в неожиданном направлении, и тихоня Нат погрузился в наиболее безобидные развлечения, доступные в оживленном городе, с пылом неопытного юнца, впервые почувствовавшего вкус удовольствий. Полная свобода и ощущение самостоятельности были упоительны, ибо бесчисленные благодеяния начинали казаться ему бременем, хотелось встать на собственные ноги и найти свой путь в жизни. Здесь никому не было ведомо его прошлое; обладая обширным гардеробом, значительной суммой на счету и обучаясь у лучшего преподавателя в Лейпциге, он дебютировал в роли юного джентльмена-музыканта, а в свет его вывели всеми уважаемый профессор Баэр и богатый мистер Лоренс – у последнего было множество друзей, готовых распахнуть свои двери перед его протеже. Благодаря таким рекомендациям, свободному владению немецким, скромным манерам и безусловному таланту, новоприбывший юноша был встречен с исключительной сердечностью и незамедлительно введен в круг, доступа в который безуспешно добивались многие честолюбивые молодые люди.

Все это несколько вскружило Нату голову; и вот, сидя в блеске огней оперного театра, беседуя с дамами на великосветском приеме или порхая в танце с дочерью знаменитого профессора (он при этом пытался вообразить, что это Дейзи), Нат часто задумывался, неужели этот жизнерадостный молодой человек и есть тот самый бедный, бездомный уличный музыкант, который некогда высадился под дождем из дилижанса у ворот Пламфилда. Сердце у него было верное, побуждения благие, амбиции возвышенные; однако слабость его натуры проявилась во всей полноте, тщеславие сбило с толку, удовольствия опьянили, и на какое-то время он забыл обо всем, кроме радостей новой прелестной жизни. Не желая сознательно никого обманывать, он, однако, не развеивал представлений о том, что он – отпрыск благородного семейства с большими видами на будущее; ему случалось похваляться богатством и влиятельностью мистера Лори, славой профессора Баэра, авторитетом колледжа, в котором он получил образование. Сентиментальные фрейлейн с удовольствием слушали про миссис Джо, книги которой успели прочесть, а исполненным симпатии маменькам он повествовал об очаровании и добродетелях своей ненаглядной Mädchen. Эта мальчишеская похвальба и невинное самолюбование перетолковывались сплетниками, Нат представал весьма значимым человеком – к собственному его удивлению, удовлетворению и отчасти – стыду.

В итоге ему пришлось пожать горькие плоды своего тщеславия, ибо, поняв, что его считают представителем высшего класса, он скоро пришел к мысли, что не может жить на скромной квартире, которую выбрал поначалу, не может вести тихую, сосредоточенную на учебе жизнь, которую для него замышляли. Он познакомился с другими студентами, с молодыми офицерами и всевозможными прожигателями жизни – ему льстило, что в их обществе ему рады; разумеется, подобные удовольствия были затратными, и Нат часто ощущал уколы совести. Тем не менее он поддался искушению и снял более дорогое жилье на более модной улице, оставив добрую фрау Тецель горевать о потере, а свою соседку-художницу, фрейлейн Фогельштайн, покачивать седыми локонами и предрекать, что он еще вернется, погрустневшим и помудревшим.

Деньги, выделенные ему на расходы и незамысловатые удовольствия, которые не мешали бы учебе, Нату представлялись целым состоянием, хотя их в его распоряжении было меньше, чем поначалу предлагал щедрый мистер Лоренс. Профессор Баэр с обычной своей мудростью предписал ему проявить благоразумие, ибо Нат не обучен обращению с деньгами, а славный профессор знал, в какие искусы способен ввести набитый кошелек в этом возрасте, когда удовольствия ценятся столь высоко. Нат от души наслаждался своей изящной квартиркой и безрассудно пополнял ее все новыми предметами роскоши. Музыку он любил и никогда не пропускал занятий, а вот часы, предназначавшиеся для самостоятельной работы, слишком часто уходили на посещение театров, балов, пивных или клубов – в этом не было ничего дурного, кроме растраты бесценного времени и средств, Нату не принадлежавших. Подлинных пороков у Ната не было, и досуг он проводил так, как подобает порядочному человеку, – пока. Однако в нем постепенно наметилась перемена к худшему, – он сам это чувствовал. Первые шаги по усыпанной цветами дороге вели его не вверх, а вниз, а постоянное беспокойство, что он не оправдывает возложенных на него надежд, заставляло Ната в те немногие спокойные часы, которые он проводил наедине с собой, терзаться мыслью, что с ним что-то не так, хотя он и живет в подлинном водовороте удовольствий.

– Еще месяц – и я остепенюсь, – повторял он себе снова и снова, оправдывая отсрочку тем, что все здесь ему в новинку, что оставшиеся дома друзья хотели, чтобы он был счастлив, что в обществе он приобретает необходимый лоск. Но месяцы улетали, вырваться становилось все труднее; его неизбежно затягивало обратно, а плыть по течению было настолько легко, что Нат неизменно оттягивал тягостный день. На смену зимним забавам пришли более здоровые летние развлечения – оказалось, что обходятся они еще дороже; дело в том, что гостеприимные дамы ожидали от него взаимности: кареты, букеты, билеты в театр и прочие мелкие расходы, без которых молодому человеку не обойтись в подобных обстоятельствах, стремительно истощали его банковский счет, который поначалу казался неисчерпаемым. Во всем подражая мистеру Лори, Нат вел себя скромно и галантно и пользовался всеобщей любовью; сквозь новоприобретенные привычки и ужимки неизменно сквозили его природная честность и простота – они позволяли завоевать доверие и приязнь всех, кто его знал.

Была среди этих его знакомых некая располагающая к себе пожилая дама с музыкальной дочерью – из добропорядочной, но обедневшей семьи; дама очень хотела выдать вышеупомянутую дочь за состоятельного человека. Безыскусные выдумки Ната касательно его связей и видов на будущее очаровали высокородную фрау, а его музыкальные способности и обаятельные манеры – сентиментальную Минну. Их тихая гостиная убаюкивала Ната домашним покоем, когда он уставал от развлечений, а нежные голубые глаза милой барышни всегда светились радостью, когда он приходил, огорчением, когда он удалялся, и восхищением, когда он играл для нее, так что не посещать это приятное место у него не получалось. Он не имел в виду ничего дурного и не предчувствовал никакой опасности, ибо поделился с фрау мамой своей тайной: он обручен. Словом, он посещал этот дом снова и снова, не имея ни малейшего понятия о том, какие амбициозные планы лелеет пожилая дама, не сознавая, какие угрозы таит в себе расположение молодой романтичной немки. А когда стало ясно, что для нее не обойдется без душевных терзаний, а для него – без угрызений совести, было уже слишком поздно.

Разумеется, некоторые отголоски этих новых и приятных впечатлений проникли в пространные письма, которые Нат старательно писал каждую неделю – тут не могли помешать ни развлечения, ни работа, ни усталость; Дейзи радовалась его счастью и успехам, мальчики посмеивались при мысли, что «старина Певун заделался светским человеком», старшие же только хмурились и обменивались такими словами:

– Все развивается слишком быстро, его нужно предостеречь, иначе недалеко до беды.

Впрочем, мистер Лори постановил следующее:

– Да ладно, пусть порезвится; слишком долго он жил под спудом и в зависимости от других. Денег у него не так много, особых бед не натворишь, а в том, что он не залезет в долги, я уверен. Он слишком робок и честен, чтобы дойти до безрассудства. Он впервые почувствовал вкус свободы – пусть порадуется, потом будет только усерднее трудиться. Уж я-то это знаю – и уверен в своей правоте.

Предостережения прозвучали, но чрезвычайно мягкие, и добрые друзья с нетерпением ждали рассказов о добросовестной учебе, а не о «прекрасном времяпрепровождении». Верное сердечко Дейзи порой сжималось, когда она думала, не похитит ли у нее ее Ната одна из этих обворожительных Минн, Хильдегард или Лотхен, которых он так часто упоминал; однако вопросов ему не задавала, писала в ровном и бодром тоне и вотще искала хоть какие-то признаки перемен в письмах, зачитанных почти до дыр.

Месяцы сменяли друг друга, пришла новогодняя пора с ее подарками, благопожеланиями и искрометными празднествами. Ожидалось, что Нат повеселится от души – поначалу так оно и было; немецкое Рождество – обворожительное зрелище. Однако ему пришлось заплатить высокую цену за то, с каким самозабвением он предавался веселью в праздничную неделю: счет ему предъявили в канун Нового года. Казалось, все эти сюрпризы подготовила некая злокозненная фея: они оказались крайне неприятными и изменили все вокруг, точно по волшебству, превратив его радостный мирок в пустыню отчаяния с той же стремительностью, с какой это происходит в сцене преображения в рождественской пантомиме.

Первый сюрприз ждал его утром, когда, должным образом вооружившись дорогими букетами и бонбоньерками, он отправился поблагодарить Минну и ее матушку за подтяжки, вышитые незабудками, и шелковые носки, связанные ловкими пальцами пожилой дамы, – их он в то утро обнаружил у себя на столе. Фрау мама приняла его благосклонно, однако, когда он спросил о дочери, благородная дама задала ему прямой вопрос о том, каковы его намерения, – добавив, что ушей ее достигли некие слухи, которые требовали, чтобы он либо немедленно объяснился, либо больше не приходил, ибо нельзя смущать душевный покой Минны.

Трудно представить себе человека более ошеломленного, чем Нат в тот миг, когда он услышал это неожиданное требование. Он слишком поздно осознал, что галантность в американском духе ввела безыскусную девушку в заблуждение и теперь может превратиться в страшное оружие в руках слишком искушенной маменьки – если та решит пустить его в ход. Спасти могла одна лишь чистая правда, и Нату хватило честности и достоинства ее выложить. Воспоследовала печальная сцена: Нату пришлось отречься от напускного блеска, признаться, что он – всего лишь бедный студент, и смиренно попросить прощения за ту бездумную свободу, с которой он наслаждался их слишком доверчивым гостеприимством. Если у него еще и оставались какие-то сомнения по поводу побуждений и желаний фрау Шомбург, они быстро рассеялись при виде ее искреннего разочарования, пылких упреков и презрения, с которым она выставила его за дверь, едва лишь рухнули ее дивные воздушные замки.

Искренность раскаяния Ната слегка ее смягчила, и она позволила ему напоследок переговорить с Минной – та подслушивала через замочную скважину и явилась, утопая в слезах, чтобы тут же упасть Нату на грудь, причитая:

– Ах, ненаглядный мой, никогда я тебя не забуду, пусть сердце мое и разбито!

Это было хуже всяких упреков, ибо взрослая дама тоже ударилась в слезы, и только после длительных немецких охов и излияний Нату удалось сбежать – чувствовал он себя при этом вторым Вертером; что до покинутой Лотты[406], она осталась утешаться бонбонками, а ее маменька – более ценными подарками.

Второй сюрприз настиг его за обедом у профессора Баумгартена. Утренняя сцена и так лишила Ната аппетита, но тут он и вовсе пал духом, когда однокурсник радостно сообщил ему, что в ближайшее время едет в Америку и видит свой приятный долг в том, чтобы посетить «славного герра профессора Бхаера» и рассказать, как весело его протеже проводит время в Лейпциге. Сердце у Ната остановилось – он представил себе, какое эти цветистые рассказы произведут впечатление в Пламфилде: да, он никого сознательно не обманывал, однако о многом попросту не писал; а когда Карлсен добавил, дружески подмигнув, что о предстоящей помолвке красотки Минны и его «сердечного друга» он упомянет не более чем намеком, Нату осталось только пожелать, чтобы этот не к месту пришедшийся «сердечный друг» опустился на дно морское еще до того, как попадет в Пламфилд и сокрушит все его надежды, в подробностях поведав о том, как он впустую растратил зиму. Собравшись с мыслями, он упредил Карлсена – льстя себя надеждой, что сделал это с коварством Мефистофеля, – и настолько запутанно объяснил ему дорогу, что добраться до профессора Баэра тот мог разве чудом. Обед для Ната был, разумеется, испорчен, и он ушел при первой возможности – удрученно блуждал по улицам и не испытывал ни малейшего желания отправиться в театр, а потом – на ужин в буйной компании. В утешение он несколько раз подал милостыню, осчастливил двух малышей имбирными пряниками в золотой фольге и выпил в одиночестве кружку пива, молча подняв тост в честь Дейзи и пожелав себе года лучшего, чем предыдущий.

Домой он вернулся нескоро, а там его ожидал третий сюрприз в виде целого вороха счетов – они обрушились на него снегопадом, погребли под лавиной отчаяния, угрызений совести и отвращения к самому себе. Счетов оказалось столько, а суммы выглядели столь значительными, что Нат пришел в ужас и отчаяние, ибо, как справедливо отметил мистер Баэр, цену деньгам он знал плохо. Чтобы оплатить счета, пришлось бы забрать из банка всё до последнего доллара – то есть на следующие полгода Нат оставался совсем без денег, если не напишет домой и не попросит еще. Но он, скорее, умер бы с голоду, и первым его побуждением стало попытать счастья за карточным столом – к этому его уже не раз толкали новые друзья. Но он дал мистеру Баэру слово не поддаваться этому губительному искушению и не собирался добавлять к длинному списку своих прегрешений еще одно. Брать в долг казалось немыслимым, побираться тоже. Что же делать? Ошеломительные счета необходимо оплатить, нужно продолжать занятия, иначе поездка его закончится бесславным провалом. При этом надо на что-то жить. Но как? Придавленный раскаянием за безрассудства последних месяцев, Нат слишком поздно понял, куда скатился, и много часов ходил взад-вперед по своим изысканным покоям, погружаясь в Трясину Отчаяния, и не было дружественной руки, чтобы вытащить его оттуда, – вернее, так ему казалось, пока не доставили почту и среди новых счетов не обнаружился замызганный в дороге конверт с американским штемпелем.

Ах, каким спасительным он оказался! С каким пылом читал Нат многие страницы, заполненные приязненными благопожеланиями от оставшихся дома! Каждый добавил по строчке, и при виде каждого знакомого имени глаза его затуманивались все сильнее – и наконец, прочитав: «Благослови тебя Бог, мой мальчик! Матушка Баэр», он не выдержал и, уронив голову на руки, оросил бумагу потоком горючих слез, выплакал душу и смыл мальчишеские грехи, лежавшие тяжким грузом на его совести.

– Милые, как они меня любят, как мне доверяют! И каким горьким разочарованием станут для них мои безрассудства! Нет, уж лучше я пойду играть на улице, как раньше, чем попрошу у них помощи! – воскликнул Нат, отирая слезы: он их стыдился, хотя и понимал их целительность.

Будущее представилось ему отчетливее: через море протянулась рука помощи, и Любовь, безотказный целитель, вытащила его из трясины и указала на узкие врата, за которыми лежало спасение. Перечитав письмо и страстно поцеловав один его уголок, где была нарисована маргаритка, Нат почувствовал, что теперь у него хватит сил осмыслить и преодолеть даже самое худшее. Необходимо оплатить все счета, продать все пригодные для этого личные вещи, отказаться от дорогого жилья; а вернувшись к рачительной фрау Тецель, он найдет работу себе на прокорм – подрабатывают же многие другие студенты. Нужно расстаться с новыми друзьями, забыть о беззаботной жизни, перестать порхать мотыльком и занять место среди дождевых червей. Это – единственный способ поступить честно, хотя несчастному юноше и было нелегко совладать с мелочным тщеславием, отречься от радостей, столь дорогих молодости, осознать свое безрассудство и сойти с пьедестала, под которым ждали жалость, насмешки и забвение.

Нату пришлось призвать на помощь всю свою гордость и мужество, ибо человеком он был чувствительным, высоко ценил уважение и горько переживал неудачи: только врожденное презрение к бесчестности и обману удерживало его от того, чтобы воззвать о помощи или попытаться неким непорядочным образом скрыть свои прегрешения. Вечером он сидел в одиночестве, и ему с особой отчетливостью вспомнились слова мистера Баэра: он снова был маленьким мальчиком из Пламфилда и наказывал своего учителя, чтобы преподать урок самому себе после того, как робость заставила его солгать.

– Ему больше не придется из-за меня страдать, а я не буду увиливать, как последний глупец. Пойду расскажу все начистоту профессору Баумгартену и попрошу его совета. Проще встать перед дулом заряженной пушки, но иного пути нет. Потом распродам что могу, заплачу долги и вернусь туда, где мне место. Лучше быть честным нищим, чем галкой среди павлинов.

И Нат, несмотря на свое горе, улыбнулся, обводя взглядом свою элегантную комнатку и вспоминая, откуда он родом.

Он сдержал свое слово, как подобает мужчине, и испытал сильное облегчение, когда история его оказалась далеко не в новинку его педагогу: тот одобрил его план, мудро рассудив, что дисциплина пойдет юноше на пользу, великодушно предложил помощь и пообещал не сообщать своему другу Баэру о безрассудствах Ната, пока тот не поправит положение.

Первую неделю нового года наш блудный сын провел, с покаянной дотошностью претворяя в жизнь свой план; в день рождения он остался в одиночестве в тесной каморке под крышей в доме фрау Тецель, полностью лишившись всей прежней роскоши, – осталось лишь несколько непригодных к продаже подарочков от дородных дев, скорбевших по утраченному кавалеру. Друзья-мужчины высмеяли его, пожалели, а потом оставили в покое – за исключением одного-двух, щедро раскрывших для него свои кошельки и пообещавших не бросать в беде. Нату было одиноко, тяжело на сердце, он угрюмо сидел у маленького очага и вспоминал последний Новый год в Пламфилде, когда в этот самый час он танцевал с Дейзи.

Стук в дверь заставил его очнуться; небрежно бросив: «Herein»[407], он стал гадать, кто ради него полез на такую высоту. Оказалось – добрая фрау: она гордо несла поднос, на котором стояли бутылка вина и изумительный торт, украшенный засахаренными сливами всех возможных оттенков и увенчанный свечками. Следом вошла фрейлейн Фогельштайн с розой в цветочном горшке – ее седые локоны развевались, а дружелюбное лицо так и сияло радостью; она воскликнула:

– Дорогой герр Блак, мы пришли вас поздравить и принесли пару подарочков в честь этого памятного дня. Желаем вам всего самого лучшего! И пусть в следующем году сбудутся все наилучшие пожелания ваших сердечных друзей!

– Да-да, дорогой герр, – прибавила фрау Тецель. – Откушайте kuchen[408] – он приготовлен от всей души – и выпейте за здоровье далеких и милых этого доброго вина!

Позабавленный и тронутый добротой славных женщин, Нат поблагодарил обеих и попросил разделить с ним скромное пиршество. Они согласились с радостью, будучи дамами материнской складки и от души жалея прелестного юношу, о злоключениях которого знали, а потому решили оказать ему помощь по существу, присовокупив к этому добрые слова и заботу.

Слегка поколебавшись, фрау Тецель упомянула о своем знакомом, который вынужден был по болезни оставить место в оркестре второразрядного театра и с радостью предложил бы его Нату, если тот согласится на столь незавидную должность. Зардевшись и поигрывая розами, будто стеснительная барышня, добрая старушка Фогельштайн осведомилась, не согласится ли он на досуге давать уроки английского языка в школе для благородных девиц, где сама она преподавала живопись, присовокупив, что ему будет выплачиваться небольшое, но регулярное жалованье.

Нат с благодарностью согласился на оба предложения – принимать помощь от женщин ему казалось менее унизительно, чем от представителей собственного пола. Этих доходов хватит на скудное существование, а поденная музыкальная работа позволит продолжить учебу. Радуясь успеху своего нехитрого плана, доброжелательные соседки удалились, подбодрив его словами и рукопожатиями, – лица их засветились свойственным женщинам удовольствием, когда Нат запечатлел по поцелую на их увядших щеках – более ему было нечем отплатить за помощь и доброту.

Удивительно, насколько ярче показался ему мир после, ибо надежда бодрит сильнее вина, а добрые намерения – цветы столь же свежие, что и бутоны на розовом кусте, которые заполнили комнату дивным ароматом, когда Нат пробудил в ней эхо звуками милой старинной мелодии, обретя, как и всегда, утешение в музыке, которой пообещал отныне служить даже преданнее прежнего.

Глава четырнадцатая. Спектакли в Пламфилде

Поскольку скромному летописцу семейства Марч не удастся написать ни одной истории, в которой не упоминался бы театр – как вот ненаглядная наша мисс Янг[409] не может не включить в каждый из своих занимательных рассказов штук двенадцать-четырнадцать детей, – примем это за данность и поднимем себе настроение, испорченное описанными выше событиями, послушав рассказ о рождественских спектаклях в Пламфилде; дело в том, что они повлияли на судьбу нескольких наших персонажей, а значит, опустить их нельзя.

При строительстве колледжа мистер Лори добавил к проекту небольшой очаровательный театр, в котором проходили не только спектакли, но еще и декламации, лекции, концерты. На занавесе был изображен Аполлон, окруженный музами: дабы почтить того, кто пожертвовал деньги на строительство, художник придал богу явственное сходство с нашим знакомцем – всем остальным это показалось отличной шуткой. Все здешние таланты – примы, члены труппы, оркестранты и декораторы – были доморощенными, однако на милой уютной сцене давали просто замечательные представления.

Миссис Джо уже довольно давно задумала поставить пьесу, которая превосходила бы модные тогда переводы с французского: они представляли собой безалаберную смесь пышных нарядов, фальшивых чувств и неостроумных шуток, лишенных всякой естественности. Легко задумывать пьесы, полные выспренних монологов и трагических ситуаций, куда труднее их писать, а потому миссис Джо удовольствовалась несколькими сценами из скромной жизни, в которых смешалось комическое и патетическое, а поскольку персонажей она создавала, имея в виду конкретных актеров, у нее были все основания полагать, что это скромное начинание покажет: истина и простота еще не полностью утратили способность очаровывать. Мистер Лори оказывал ей помощь, и, дав друг другу прозвища Бомонт и Флетчер[410], они с большим удовольствием осуществляли совместный замысел, причем познания Бомонта в области театрального искусства с большой пользой смиряли слишком бурные порывы пера Флетчера; в итоге они могли похвастаться тем, что итогом их эксперимента стало дельное и ладное произведение.

Все было готово; последние репетиции, метания оробевших актеров, поиски пропавшего реквизита и установка декораций придали живость празднованию Рождества. Из леса принесли остролист и еловые ветки, из оранжереи на Парнасе – цветущие растения, а флаги всех стран приветствовали приглашенных гостей, самым почетным из которых считалась мисс Камерон – она честно сдержала свое обещание. Оркестранты с необычайным тщанием настраивали свои инструменты, рабочие сцены старались создать на ней как можно более элегантную обстановку, суфлер героически занял место в своем душном закутке, а актеры одевались – дрожащие руки роняли булавки, а с мокрых лбов облетала пудра. Бомонт и Флетчер поспевали повсюду, понимая, что на кону их литературная репутация, ибо приглашены были многочисленные дружественные критики, а репортеров, привязчивых, как мошкара, вообще невозможно отогнать ни от какого земного события, будь то смертное ложе великого человека или выставка уродцев.

– Приехала? – Этот единственный вопрос не сходил со всех языков за кулисами, и, когда Том, исполнявший роль старика, с риском для жизни просунул свои почтенные ноги за рампу и возгласил, что видит на почетном месте очаровательную головку мисс Камерон, всех охватил дружный трепет, а Джози с прерывистым вздохом объявила, что впервые в жизни боится выходить на сцену.

– Давай я тебя тряхну как следует, – предложила миссис Джо, растрепанная до невообразимости после своих разнообразных трудов – она запросто могла бы исполнить роль Мэдж Уайлдфайер[411] без всяких дополнительных лохм и лохмотьев.

– Успеешь собраться с мыслями, пока мы выступаем. Мы-то – актеры бывалые, и бровью не поведем, – ответил Деми, кивнув в сторону Элис, которая стояла совершенно готовая: в миленьком платье и с необходимым реквизитом в руках.

Впрочем, и у них сердечки бились быстрее обычного – об этом свидетельствовали румянец на щеках, горящие глаза и трепетание под кружевами и бархатом камзолов. Им предстояло открыть вечер веселой сценкой, которую они разыгрывали и раньше, причем с большим успехом. Элис была высокого роста, темноволосая и темноглазая; здоровье, добронравие и ум придавали красоту ее личику. Сегодня она была просто загляденье: парча, плюмаж и пудра маркизы очень шли к ее статной фигуре; а Деми в своем придворном костюме, при шпаге, треуголке и в пудреном парике, представлял из себя весьма галантного барона. Джози исполняла роль служанки и безупречно подходила к этой роли: этакая смазливая, бойкая и любознательная французская субретка. В пьеске только и было, что эти три персонажа, поэтому ее успех зависел от того, с какой одушевленностью и мастерством будут переданы настроения сумасбродных любовников: диалоги у них были харáктерные и остроумные, а вся постановка задумывалась в духе того куртуазного периода, к которому относилась.

Далеко не все опознали бы сдержанного Джона и усердную Элис в развязном джентльмене и кокетливой даме – зрители покатывались от хохота, наблюдая за их эскападами, а изумительные костюмы, естественность и грация юных актеров произвели настоящий фурор. Джози досталась весьма важная роль – она подслушивала под дверью, заглядывала в записки и появлялась на сцене в самые неподходящие моменты, высоко задрав нос, засунув руки в карманы передника, причем вся ее фигурка дышала любопытством, от самого верхнего бантика на щеголеватом капоре до красных каблучков туфелек. Все шло гладко: капризная маркиза, вволю поиздевавшись над своим воздыхателем-бароном, признала себя побежденной в битве остроумия и как раз протягивала ему руку, которую он честно завоевал, как вдруг раздался зловещий треск – тяжелая боковая декорация качнулась и едва не упала на Элис. Деми заметил это, прянул вперед, подхватил конструкцию и поддержал, современным Самсоном приняв на спину целую стену дома. Опасность миновала в долю секунды, и Деми собирался уже произнести свой финальный монолог, но тут взбудораженный юный машинист сцены, который взлетел на стремянку, чтобы все поправить, нагнулся вперед, чтобы прошептать: «Все в порядке» – и вызволить Деми, застывшего в позе орла; при этом из кармана у него выскользнул молоток и упал прямиком на обращенное к нему снизу лицо, нанеся ошеломительный удар и в буквальном смысле вышибив у барона из головы его роль.

Занавес стремительно опустили, лишив зрителей возможности насладиться умилительной сценкой, не предусмотренной сценарием, ибо маркиза кинулась останавливать кровь с испуганным криком:

– Ах, Джон! Ты ранен! Обопрись на меня!

Что Джон в первый момент и осуществил не без радости – в глазах у него слегка помутилось, однако он отчетливо сознавал, как нежно прикасаются к нему заботливые пальцы, какая тревога отражается на оказавшемся совсем рядом личике; вместе они сообщили ему нечто такое, за что он с радостью заплатил бы целым ливнем из молотков и падением всего колледжа прямо ему на голову.

Всего через миг на место трагедии примчалась Нан с аптечкой, которую всегда носила в кармане; к тому моменту, когда подоспела миссис Джо, рану уже аккуратно забинтовали; миссис Джо осведомилась трагическим голосом:

– Он сильно ранен? Не сможет больше играть? Если так, моя пьеса погибла!

– Я лучше прежнего подхожу для роли, тетушка; ведь у меня теперь настоящая рана вместо бутафорской. Я успею подготовиться; не переживайте за меня.

И, подхватив свой парик, Деми выскочил за дверь, бросив крайне красноречивый признательный взгляд на маркизу, которая ради него испортила свои перчатки, но, похоже, совсем не огорчилась, хотя они доходили ей до середины предплечья и стоили весьма дорого.

– Как твои нервы, Флетчер? – осведомился мистер Лори: они стояли плечом к плечу в последнюю минуту перед последним звонком, когда у всех захватывает дух.

– В том же порядке, что и твои, Бомонт, – ответила миссис Джо, отчаянными жестами сообщая миссис Мег, что капор у той съехал набок.

– Держись, партнер! Будь что будет – я тебя не брошу!

– Я уверена, что все пройдет хорошо; вещица пустяковая, но в нее вложено немало добросовестного труда и верности правде жизни. Правда Мег – вылитая пожилая душенька-крестьянка?

В этом никто бы не усомнился, когда она уселась к весело пылавшему очагу в кухоньке своего деревенского домика, – она качала колыбельку и штопала чулки так, будто всю свою жизнь только этим и занималась. Седые волосы, искусно нарисованные морщины на лбу, простое платье, белый капор, небольшая шаль и клетчатый передник превратили Мег в уютную, материнской складки старушку, которая снискала симпатии зрителей, как только поднялся занавес и им предстали кресло-качалка, корзинка с шитьем и до них долетела ее тихая песенка. В коротком монологе про Сэма, ее сыночка, который решил пойти в армию, про Долли, ее безрассудную младшенькую, которая мечтает о легкой городской жизни и ее удовольствиях, и про бедняжку «Елизу», которая опрометчиво выскочила замуж, вернулась домой умирать и завещала маме своего новорожденного сыночка – чтобы он не попал в руки гнусному отцу, – была простыми словами раскрыта история всей ее жизни; рассказ расцвечивало бульканье настоящего чайника на крючке, тиканье больших часов и вид голубых камвольных башмачков, так и мелькавших в воздухе под тихое гуление младенца. Эти бесформенные башмачки вызвали первый взрыв аплодисментов, и мистер Лори, забыв на радостях об изысканных манерах, прошептал на ухо своему соавтору:

– Знал я, что младенец их проймет!

– Если наш лапочка не разорется в самый неподходящий момент, считай, что нам повезло. Но риск все равно есть. Готовься его хватать, если Мег не сможет его утихомирить, – ответила миссис Джо и добавила, вцепившись в локоть мистера Лори – в окне как раз показалось изможденное лицо:

– А вот и Деми! Надеюсь, никто его потом не узнает в образе сына. Никогда тебе не прощу, что ты отказался играть злодея!

– Не могу я быть одновременно и режиссером, и актером. Его отлично загримировали, а он очень любит мелодраму.

– Этой сцене, вообще-то, место несколько дальше, но я хотела при первой же возможности показать, что мать – настоящая героиня. Надоели мне томимые любовью барышни и беглые жены. Постараемся доказать, что и пожилые дамы не чужды романтике. А, вот и он!

Вошел человек, по виду сильно опустившийся: в обносках, небритый, с дурным взглядом; изображая хозяина положения, он потребовал у ошеломленной кроткой старушки свое дитя. Последовала очень сильная сцена, и миссис Мег поразила даже давно знакомых с ней зрителей сдержанным достоинством, с которым она встретила того, кого так сильно боялась; потом же, когда беспутный отец перешел от уговоров к угрозам, она с дрожанием голоса и рук стала умолять оставить ей крошечное существо, которое она обещала его матери оберегать; когда же негодяй попытался забрать ребенка силой, зрители так и ахнули, потому что старушка вскочила, выхватила его из колыбельки и, прижав к груди, заявила, что сам Господь не позволит оторвать младенца от этого спасительного святилища. Сыграно было великолепно, и немая сцена – возмущенная старушка, розовый полусонный младенец, крепко ухвативший ее за шею, и ошеломленный посетитель, который, перед лицом столь доблестной защиты беспомощной невинности, не посмел привести в исполнение свой гнусный замысел, – вызвала такой шквал аплодисментов, что взволнованные авторы поняли: первая картина удалась.

Вторая была менее драматичной, в ней появилась Джози в роли деревенской красотки: она, в дурном настроении, накрывала стол к ужину. Раздражительность, с которой она брякала тарелками об стол, швыряла чашки и нарезала ломтями большой ржаной каравай, одновременно повествуя о своих девичьих невзгодах и упованиях, была разыграна изумительно. Миссис Джо то и дело поглядывала на мисс Камерон и видела, как та несколько раз одобрительно кивнула, подметив естественные интонации и жесты, удачную находку или стремительную смену выражений на юном лице, изменчивом, точно апрельский день. Потасовка юной барышни с вилкой для обжаривания хлеба немало повеселила зрителей, равно как и презрительное отношение к тростниковому сахару, а потом – алчность, с которой она на него набросилась, чтобы хоть немножко подсластить нудную повседневную работу; когда Джози уселась, подобно Золушке, у очага, глядя сквозь слезы на отблески пламени, озарявшие уютную комнатку, раздался девический голосок – его обладательница, не сдержавшись, воскликнула:

– Ах, бедняжка! Дали бы ей повеселиться!

Входит старушка, разыгрывается милая сценка между матерью и дочерью: дочь улещивает и угрожает, целует и плачет – и в итоге вырывает у матери позволение навестить богатого городского родственника; в тот же миг Долли из мрачной тучки превратилась в милое очарование – стоило лишь удовлетворить ее прихоть. Едва старушка успевает оправиться от этого испытания, как входит ее сын, в синей военной форме, и объявляет, что записался в армию и отбывает на фронт немедленно. Это тяжелый удар, однако мать-патриотка стойко выдерживает его и дает волю чувствам лишь после того, как бездумные юные создания выскакивают прочь, поделиться хорошими новостями с другими. Сельская кухонька становится юдолью скорби – старушка-мать сидит в одиночестве и скорбит по своим детям; под конец, уронив седую голову на руки, она встает на колени рядом с колыбелькой, чтобы выплакаться и помолиться, – и лишь один младенчик все еще с ней, чтобы снять груз с ее любящего и преданного сердца.

Под конец этой сцены в зале отчетливо зашмыгали носами, а когда занавес опустился, оказалось, что зрители настолько усердно утирают глаза, что даже и зааплодировали не сразу. Этот миг тишины был красноречивее любого шума, а миссис Джо вытерла настоящие слезы со щек своей сестры и произнесла с величайшей торжественностью, подпорченной лишь тем, что нос ее оказался перемазан румянами:

– Мег, ты спасла мою пьесу! Ах, ну почему ты – не настоящая актриса, а я – не настоящий драматург?

– Душенька, изливать чувства будем после, а пока помоги мне переодеть Джози; она так перевозбудилась, что мне с ней не справиться, а ты ведь знаешь: следующая сцена – ее лучшая.

Так оно действительно и было: эту сцену тетя написала специально для племянницы, и маленькая Джо выглядела упоенно-счастливой в роскошном платье, шлейф которого воплотил в себе все самые дерзкие ее мечты. Гостиная богатого родственника разукрашена по-праздничному, и вот вплывает сельская кузина, оглядываясь на тянущиеся следом за ней воланы с таким безыскусным самозабвением, что ни у кого не хватает духу посмеяться над очаровательной вороной в заемных павлиньих перьях. Она ведет задушевную беседу со своим отражением в зеркале, и из беседы становится ясно: девушка убедилась на собственном опыте, что не все то золото, что блестит, на ее долю выпали искушения более сильные, чем те, на которые обычно толкает девическая склонность к удовольствиям, роскоши и лести. Ее домогается богатый влюбленный, однако она, благодаря внутренней порядочности, отвергает его притязания и в искреннем смятении думает лишь одно: вот бы «маменька» оказалась здесь, чтобы утешить и подать совет.

Веселый танец, в котором участвовали Дора, Нан, Бесс и некоторые из мальчиков, стал отличным фоном для скромной фигуры старушки во вдовьем капоре, выцветшей шали, с большим зонтом и с корзиной. Ее наивное изумление при виде этого зрелища – она ощупывает драпировки, подтягивает старые перчатки, пока ее никто не видит, – произвело сильное впечатление, а то, как естественно вздрогнула, заметив ее, Джози, как она воскликнула: «Ах! Это же маменька!» – было сыграно с такой искренней непосредственностью, что можно уже было даже не наступать в нетерпении на шлейф, когда она бросилась в раскрытые объятия, которые показались ей желаннейшим укрытием.

Справился со своей ролью и влюбленный: зал встретил всплесками смеха проницательные вопросы пожилой женщины и невразумительные ответы по ходу разговора, продемонстрировавшего девушке и тупость ее воздыхателя, и то, что она едва не погубила свою жизнь столь же безвозвратно, как и бедняжка «Елиза». Она дает решительный отказ и, оставшись с матерью наедине, переводит взгляд со своего крикливого наряда на ее поношенное платье, огрубевшие от работы руки и ласковое лицо, с покаянными всхлипываниями целует ее и восклицает: «Забери меня домой, маменька, под твое крылышко. Довольно с меня этого!»

«Тебе этот спектакль пойдет на пользу, Мария; не забывай его», – обратилась какая-то пожилая дама к своей дочери, и занавес начал опускаться. Девушка же ответила: «Сама не пойму, чего в этом трогательного, но очень трогательно» – и разложила на коленях носовой платок, чтобы он высох.

В следующей картине отличились Том и Нан: дело происходило в палате госпиталя, хирург и сестра милосердия ходили от койки к койке, считая пульс, давая лекарства и выслушивая жалобы с энергичностью и серьезностью, которые довели зрителей до исступления. Элемент трагедии, которая в таком месте и времени всегда рядом с комическим, вышел на первый план, когда, перевязывая руку одному из бойцов, врач рассказал сестре про старушку, которая долго искала в госпитале своего сына, проведя до того много дней и ночей на полях сражений, на полевых перевязочных пунктах и насмотревшись такого, что убило бы едва ли не любую другую женщину.

«Она сейчас придет, и я страшусь этого момента: боюсь, что паренек, который только что скончался, и есть ее сын. Мне проще стоять под дулом пушки, чем перед лицом одной из этих отважных женщин с их надеждой, храбростью и великой скорбью», – произносит хирург.

«Да, при виде этих несчастных матерей у меня сердце разрывается!» – добавляет сестра, вытирая глаза большим фартуком; при этих словах входит миссис Мег.

На ней все то же платье, в руках тот же зонтик и корзина; простонародная речь, непритязательные манеры; но смотреть на нее страшно – ужасные испытания превратили смиренную старушку в изможденное существо с блуждающими глазами, запыленными ногами, дрожащими руками и смесью отчаяния, решимости и исступления на лице – былому уютному образу они придали трагического достоинства и мощи, которые тронули все сердца. В нескольких несвязных словах прозвучала история ее бесплодных блужданий, после чего она вернулась к печальным поискам. Зрители затаили дыхание, пока в сопровождении сестры она переходила от койки к койке, а на лице ее сменялись надежда, ужас и горькое разочарование. На узкой койке лежало накрытое простыней тело, она приостановилась, прижав одну ладонь к сердцу, другую – к глазам, будто набираясь душевных сил перед тем, как взглянуть на безымянного усопшего. Потом она отдернула простыню и после долгого, прерывистого вздоха облегчения тихо произнесла: «Слава Господу, это не мой сын, но и у него тоже есть мать».

И, нагнувшись, запечатлела на холодном лбу нежный поцелуй.

Тут кто-то зарыдал, а мисс Камерон стряхнула с ресниц две слезы, стремясь не упустить ни взгляда, ни жеста, когда злосчастная мать, почти совсем обессилевшая, потащилась дальше вдоль длинного ряда коек. Поиск завершился счастливо, ибо – будто ее голос пробудил его от горячечного сна – изможденный юноша с блуждающим взглядом сел на койке и, протянув к ней руки, воскликнул голосом, прозвеневшим по всему залу:

– Матушка, матушка! Я знал, что ты за мной придешь!

И она кинулась к нему с криком, полным радости и любви, – крик этот пронзил сердце каждого зрителя – и заключила сына в объятия, в потоках слез, молитв и благословений, на какие способна одна только любящая старая мать.

Последняя сцена стала радостным контрастом к предыдущей: в деревенской кухоньке по-рождественски празднично, раненый герой, с черной повязкой на глазу, – да и костыли его видно всем и сразу, – сидит у очага в старом кресле, которое умиротворяет его знакомым поскрипываньем; милашка Долли хлопочет вокруг, украшая поставец, комод, каминную трубу и старомодную колыбельку омелой и остролистом, а мать устроилась поближе к сыну – на коленях она держит довольного младенчика. Юный актер укрепился сном и молочком и теперь покрыл себя славой, деятельно прыгая, невразумительно лепеча и безуспешно пытаясь добраться до рампы, – он одобрительно хлопал глазами, разглядывая ее яркие огоньки. Приятно было видеть, как миссис Мег поглаживает его по спинке, укрывает от зрительского взора его пухлые ножки и пытается смирить его пыл кусочком сахара; в итоге малыш обнял ее за шею с благодарным пылом, за который удостоился очередного взрыва аплодисментов.

Покой счастливого семейства нарушает пение, доносящееся снаружи: под снегом, при луне звучит рождественская песенка, а потом толпой входят соседи с рождественскими подарками и пожеланиями. Эту веселую картинку оживили продуманные детали: милашка Сэма склонилась над ним с нежностью, какой маркиза не выказывала барону, а Долли разыграла славную сценку под омелой со своим деревенским обожателем – в своих грубых башмаках, домотканом жилете, с черной бородой и в парике он очень напоминал Хэма Пеготти[412], и никто не признал бы в нем Теда, если бы не длинные ноги, которые было не скрыть ни под какой дубленой кожей. Закончилось все пиром – незатейливые яства принесли гости; все уселись за стол, уставленный булочками и сырами, тыквенными пирогами и прочими деликатесами, и тут Сэм приподнялся на костылях, чтобы предложить первый тост, и, высоко подняв кружку с сидром, произнес прерывающимся голосом: «Благослови, Господи, нашу матушку!» Все выпили стоя, причем Долли обвила рукой шею старушки, которая попыталась спрятать слезы счастья на дочкиной груди; что до неутомимого младенца, он в блаженстве колотил ложкой по столу и громко гулил – пока не закрылся занавес.

Впрочем, он сразу поднялся снова, чтобы зрители смогли бросить еще один взгляд на актеров, собравшихся вокруг центральной фигуры – ее закидывали цветами, к величайшему восторгу юного Росция[413]; но в конце концов увесистый бутон розы попал ему по носу, и раздался тот самый рев, которого все боялись с самого начала; по счастью, в тот момент от него стало лишь веселее.

– Что ж, для начала недурно, – заметил Бомонт, испустив вздох облегчения, когда занавес опустился в последний раз, а актеры помчались переодеваться для заключительной части представления.

– Если считать это экспериментом, он удался. Теперь можем заняться созданием великой американской драмы, – отвечала миссис Джо, очень довольная и преисполненная замыслов своей знаменитой пьесы, – сразу добавим, что в тот год ей не удалось создать этот шедевр по причине всевозможных драматических событий в семье.

В завершение были показаны живые картины из античной мифологии и, будучи новшеством, немало позабавили взыскательную аудиторию. Зрителям предстали боги и богини Парнаса в полном составе, и, благодаря умению миссис Эми подобрать костюмы и позы, белые парики и хлопковые платья выглядели классически строгими и грациозными, хотя случайные современные дополнения несколько видоизменили эффект, добавив одновременно веса ученым замечаниям толкователя. Толкователем выступил мистер Лори, в колпаке и мантии; после велеречивого вступления он начал демонстрировать и комментировать фигуры. Первой оказалась статная Минерва, однако, вглядевшись в нее, зрители захихикали, потому что на щите у нее было начертано: «Права женщин», из клюва совы, сидевшей на ее копье, свисал свиток со словами: «Голосуй рано и часто», а на шлеме красовались крошечная ступка и пестик. Особое внимание привлекли твердые губы, проницательный взгляд и величественное чело волевой античной дамы – прозвучало несколько уничижительных ремарок по поводу деградации ее современных сестер, которые не способны исполнить свой долг. После нее был показан Меркурий, великолепный и воздушный, причем его ноги с крылышками слегка дергались, как будто подвижному богу было никак не усидеть на месте. Толкователь отметил его беспокойный норов, напомнил про его озорные выходки, в целом дав бессмертному вестнику богов весьма нелестные рекомендации; это привело в восторг его друзей, и мраморный носик несчастного отчетливо сморщился от обиды, когда в ответ на особенно ядовитый выпад зазвучали презрительные аплодисменты. Засим явилась очаровательная маленькая Геба – она переливала нектар из серебряного чайничка в синюю фарфоровую чашечку. Она тоже стала предметом назидания: профессор отметил, что древний нектар был напитком, который веселил, но не опьянял, – и пожалел о том, что увлечение американок этим классическим яством пошло им во вред, по причине умственного развития, порожденного их культурой. Шпилька в адрес современных служанок, сильно уступающих в ловкости этой древней подавальщице, заставила статую зарумяниться под слоем пудры – и зазвучали громкие аплодисменты, ибо зрители опознали в ней Долли и любознательную субретку.

Следующим был представлен Юпитер во всем своем величии – они с супругой занимали центральные пьедесталы в полукруге бессмертных. Верховный бог был неподражаем: волосы тщательно уложены вокруг высокого чела, борода небожителя, серебряные молнии в одной руке, а в другой – розга, которой явно не раз пользовались. У ног его стояло крупное чучело орла из музея, а благожелательное выражение царственного лика свидетельствовало о том, что бог в хорошем настроении – оказалось, не зря, ибо ему отвесили немало комплиментов по поводу его мудрого правления, долговременного мира в его владениях и многочисленности исполненных совершенств Паллад, которые выходили ежегодно из его умной головы[414]. Эти и другие приятные слова были встречены приветственными криками, так что громовержец не удержался и благодарственно кивнул. «Юпитер, ты не сердишься – значит ты доволен», – хихикнул кто-то, подтверждая, что лесть приятна не только людям, но и богам.

Что до госпожи Юноны с ее павлинами, швейной иглой, писчим пером и половником – ей не удалось так легко отделаться: профессор набросился на нее со всевозможными, чрезвычайно потешными обвинениями, критикой и даже оскорблениями. Были упомянуты ее хозяйственная нерадивость, привычка совать свой нос в чужие дела, ее острый язычок, дурной нрав и ревнивость, – впрочем, за этим последовали похвалы ее мастерству во врачевании ран и разрешении споров между воинственными героями, равно как и ее любовь к юношеству, как олимпийскому, так и земному[415]. Слова эти были встречены взрывами хохота, которые прерывало шипение некоторых молодых людей: они не могли стерпеть даже шутливого неуважения к ненаглядной их матушке Баэр, она же, впрочем, от души всем этим наслаждалась – это было заметно по блеску глаз и по тому, как непроизвольно морщились ее губы.

Место Вулкана занял жизнерадостный Вакх, сидевший верхом на бочке; он выглядел чрезвычайно довольным жизнью с кружкой пива в одной руке, бутылкой шампанского – в другой и с виноградным венком на курчавой голове. Ему пришлось выслушать краткую лекцию о воздержании, подлинными адресатами которой стали щеголеватые юные джентльмены, подпиравшие стены зрительного зала. Было замечено, что в один момент лекции Джордж Коул спрятался за колонну, в другой – Долли пихнул локтем своего соседа, а потом весь ряд разразился дружным хохотом, когда профессор бросил на них свирепый взгляд сквозь большие очки, после чего предал все их вакханалии сперва гласности, а потом и анафеме.

Сквитавшись с любителями выпить, ученый муж повернулся к дивной Диане, белой и недвижной, как и гипсовый олень с нею рядом, при сандалиях, луке и полумесяце – безупречная и, безусловно, самая удачная статуя из всего спектакля. Наш критик обратился к ней с отеческой лаской: упомянул о ее убежденном безбрачии, приверженности атлетическим занятиям и о пророческом даре, изысканно высказался по поводу подлинного искусства, после чего перешел к последней фигуре.

То был Аполлон в полном облачении: локоны его были искусно начесаны на лоб, чтобы скрыть тщательно выбеленную повязку на одном глазу, изящные ноги поставлены в нужную позу, и казалось, что вдохновенные персты собираются извлечь божественную музыку из посеребренного печного колосника, который заменял ему лиру. Последовало описание его божественных свойств, равно как и его мелких недостатков и прегрешений, среди которых были отмечены пристрастие к фотографии и игре на скрипке, попытки основать собственную газету и избыточная любовь к обществу муз; после последнего обвинения барышни-студентки захихикали и зарделись, а юноши насмешливо зафыркали: любую беду проще сносить в компании, а этот грех чувствовали за собой многие.

Завершив представление еще одной забавной шуткой, профессор благодарственно поклонился; его несколько раз вызывали на поклоны, а потом занавес наконец упал, но недостаточно быстро – зрители успели увидеть, как Меркурий вовсю дрыгает освобожденными ногами, Геба выронила чайник, Вакх едет верхом на бочке, а миссис Юнона постукивает язвительного толкователя по голове линейкой Юпитера.

Зрители потянулись в столовую ужинать, на сцене же царила страшная неразбериха: боги и богини, крестьяне и бароны, горничные и плотники поздравляли друг друга с успехом своего предприятия. Сменив облачения, актеры и актрисы вскорости присоединились к своим гостям, дабы, вместе с кофе, щедро испить признательности и остудить стыдливый румянец мороженым. Миссис Мег испытала несказанные гордость и радость, когда мисс Камерон подошла к ней – Мег сидела рядом с Джози, а Деми подавал им еду – и произнесла с такой сердечностью, что усомниться в искренности ее похвалы оказалось невозможно:

– Миссис Брук, теперь мне понятно, откуда у ваших детей такой талант. Барону – мои комплименты, и надеюсь, что следующим летом вы позволите мне давать уроки ее «малышке Долли», когда мы будем жить у моря.

Нетрудно себе вообразить, как было принято это предложение, равно как и дружеские похвалы того же доброжелательного критика в адрес усилий Бомонта и Флетчера, которые поспешили уточнить, что этот пустячок – всего лишь попытка объединить в одном замысле природу и искусство, минимально вовлекая в дело изысканный слог и пышные декорации. Все были в приподнятом настроении, в особенности – «малышка Долли», которая танцевала, точно блуждающий огонек, с легконогим Меркурием, а также Аполлон, который прогуливался под ручку с маркизой: она, похоже, оставила все свое кокетство в гримерной вместе с румянами.

Когда все завершилось, миссис Юнона обратилась к Юпитеру – она крепко держалась за его руку, пока они брели домой по заснеженным тропинкам.

– Душенька Фриц, Рождество – лучшее время меняться к лучшему, и я обещаю, что никогда больше не буду проявлять нетерпение и раздражительность при общении с любимым мужем. Я знаю, что такое случается, и хотя ты никогда не высказываешь своих обид вслух, в шутках Лори есть своя доля правды, и они задели меня за живое. Отныне я буду образцовой женой, ибо в противном случае чем я заслужила самого прекрасного, самого безупречного мужчину на свете?

И, в порыве театрального настроения, миссис Юнона нежно обняла своего замечательного Юпитера в ярком свете луны, к величайшему удовольствию многочисленных зрителей, которые шагали по тропинке следом.

Словом, все три пьесы прошли с большим успехом, и это веселое Рождество надолго осталось в памяти у членов семейства Марч; Деми получил ответ на невысказанный вопрос, для Джози осуществилась самая сокровенная ее мечта, а миссис Джо, благодаря шуткам толкователя, превратила занятую жизнь профессора Баэра в ложе, устланное розами, ибо действительно сумела измениться к лучшему. Несколько дней спустя она получила награду в форме исполненного добродетельных мыслей письма от Дана – это письмо уняло все ее тревоги и исполнило ее радости, хотя Дану она об этом сказать не смогла, поскольку он не сообщил обратного адреса.

Глава пятнадцатая. В ожидании

– Душа моя, у меня для тебя дурные новости, – объявил профессор Баэр в начале января, входя в комнату.

– Говори скорее. Я не в силах ждать, Фриц! – воскликнула миссис Джо, выронив рукоделие и вскочив на ноги, дабы отважно принять выстрел в лицо.

– Нужно ждать и надеяться, свет моего сердца. Подойди, давай вместе укрепимся духом. Судно Эмиля потерпело крушение, о нашем мальчике пока нет вестей.

Хорошо что мистер Баэр заранее заключил жену в свои крепкие объятия, ибо она едва не упала; впрочем, почти сразу взяла себя в руки и, сев рядом с любимым мужем, выслушала все, что он имел ей сказать. От судовладельцев в Гамбурге поступили новости, основанные на словах уцелевших моряков, и Франц немедленно переслал их дяде телеграммой. Одна шлюпка уцелела вместе со всеми, кто в ней находился, – оставалась надежда, что спасутся и другие, хотя две все-таки пошли ко дну. Эти бессвязные вести доставил быстроходный пароход, в любой момент могли поступить новые; добрый Франц не стал, впрочем, уточнять, что, по словам моряков, капитанская шлюпка затонула сразу после падения мачты (дело в том, что ее отхода не было видно за дымом, а потом буря расшвыряла всех остальных). Грустные новости стремительно долетели до Пламфилда, и он погрузился в глубокую скорбь по жизнерадостному Командору, который никогда больше не войдет в любимый дом со своей веселой песней. Миссис Джо отказывалась верить, упорно твердя, что Эмиль переживет любой шторм и еще вернется, живой и здоровый. Хорошо, что она цеплялась за эту надежду, ибо гибель родного сына тяжело подействовала на мистера Баэра – ведь сыновья сестры действительно были ему родными, он никак не отличал их от собственных. У миссис Юноны появилась возможность выполнить свое рождественское обещание, и она так и поступила: говорила об Эмиле в бодром тоне, даже когда надежда совсем истаивала и на сердце у нее делалось тяжело. Если что и могло хоть частично утишить скорбь Баэров по утрате одного из мальчиков, так это приязнь и сострадание остальных. Франц одно за другим слал им телеграфные сообщения, Нат писал из Лейпцига письма, полные любви, а Том донимал судовых агентов, требуя новостей. Даже занятой Джек прислал необычайно теплое письмо; Долли с Джорджем часто приезжали в гости, привозили самые красивые цветы и самые изысканные конфеты, чтобы подбодрить миссис Баэр и подсластить горе Джози, а добряк Нед приехал из самого Чикаго, чтобы пожать им руки и произнести (в глазах у него стояли слезы):

– Уж так я хотел поскорее что-то узнать о нашем дружище, что не смог усидеть дома.

– Это очень приятно, я вижу, что научила мальчиков братской любви, даже если не научила больше ничему, и они до конца жизни будут переживать друг за друга, – заметила миссис Джо, когда Нед уехал.

Роб писал бессчетные ответы на письма сочувствия – из них стало ясно, как у Баэров много друзей; неумеренных похвал в адрес Эмиля хватило бы и на героя, и на святого – будь они правдой; старшие сносили беду терпеливо, ибо в суровой школе жизни им успели преподать урок покорности, а вот молодежь бунтовала: некоторые, вопреки всему, не теряли надежды, другие с первой же минуты впали в отчаяние, а малышка Джози, кузина Эмиля и подруга его детских игр, сокрушалась так, что утешить ее не мог никто. Нан тщетно поила ее успокоительным, ободряющие слова Дейзи улетали с ветром, а уловки Бесс, направленные на то, чтобы приободрить кузину, ни к чему не приводили. У Джози осталось единственное занятие – рыдать в материнских объятиях и говорить о кораблекрушении, мысль о котором не покидала ее даже во сне; миссис Мег совсем уж было растревожилась за состояние дочери, но тут мисс Камерон прислала Джози очень доброжелательную записку, в которой призывала бестрепетно усвоить первый урок подлинной трагедии и уподобиться жертвенным героиням, роли которых она так любила играть. Это несколько успокоило девочку, и она предприняла соответствующую попытку, в чем ей немало поспособствовали Тедди и Окту: Тедди очень расстроился, когда погас привычный бодрый фонарик милого светлячка, и стал ежедневно вывозить кузину на длинные прогулки, впрягая в тележку вороную кобылку, а та постоянно потряхивала серебряными колокольчиками, и они звенели так весело, что Джози невольно прислушивалась. Тед возил ее по заснеженным дорогам со скоростью, от которой кровь у нее в жилах пускалась в пляску, и возвращал домой окрепшей и утешенной светом солнца, свежим воздухом и приятной компанией – против трех этих целительных снадобий не устоит ни один юный страдалец.

Поскольку Эмиль, живой и здоровый, помогал выхаживать капитана Харди на борту чужого судна, все эти терзания вроде как пропали втуне; однако это не так, потому что множество сердец потянулись друг к другу под воздействием общего горя, научились терпению, состраданию, сожалению об ошибках, которые тяжким грузом ложатся на совесть, когда тот, кого ты обидел, уходит, – все эти важнейшие уроки еще пригодятся в самый горький час. Много недель в Пламфилде царило безмолвие, а на сосредоточенных лицах обитателей холма отражалась та же печаль, что и на лицах обитателей долины. С Парнаса доносилась священная музыка – дабы утешить всех, кто ее услышит; маленький домик засыпали подарками для юной плакальщицы, и флаг Эмиля висел, приспущенный, на крыше, где он перед самым отъездом сидел с миссис Джо.

Недели тянулись томительно, и вдруг, нежданно-негаданно, явилась новость: «Жив, скоро прибудут письма». Флаг тут же взвился, в колледже зазвонили колокола, громыхнула давно стоявшая без дела пушечка Тедди, и целый хор счастливых голосов воскликнул: «Слава Господу!» – все метались с места на место, смеялись, плакали, обнимались в пароксизме счастья. Вскоре пришли долгожданные письма, в которых была рассказана история кораблекрушения: вкратце – Эмилем, в ярких красках – миссис Харди, с признательностью – капитаном, а Мэри прибавила несколько ласковых слов, которые тут же покорили все сердца и показались слаще прочих. Никогда еще письма не читали и не передавали из рук в руки с таким рвением; никогда их так не обсуждали и не проливали над ними столько слез; миссис Джо носила их в кармане, если только их не носил в своем мистер Баэр, и оба перечитывали их всякий раз, прежде чем помолиться перед сном. Отправляясь на занятия, профессор опять гудел, точно большая пчела, а на лбу у матушки Баэр разгладились морщины, пока она описывала эту историю в письмах к заждавшимся друзьям, временно отложив в сторону свои романы. Хлынули потоки поздравлений, тут и там мелькали сияющие лица. Роб поразил родителей, сочинив стихотворение, которое оказалось чрезвычайно удачным для поэта его возраста, Деми же положил его на музыку, дабы спеть, когда вернется юный моряк. Тедди в буквальном смысле стоял на голове, носился по окрестностям верхом на Окту, точно второй Пол Ревир[416], – правда, в отличие от первого, он нес хорошие новости. Но самое главное – маленькая Джози подняла головку, точно подснежник, и расцвела краше прежнего, ибо вытянулась и посерьезнела; тень пережитого горя слегка приглушила ее былую жизнерадостность: стало ясно, что она хорошо усвоила урок, который преподала ей необходимость сыграть на вечной сцене, где каждому выпадает его собственная роль, в великой пьесе под названием «жизнь».

Потянулось новое ожидание: жертвы крушения направлялись в Гамбург, где им предстояло провести некоторое время прежде, чем отправиться домой, – «Бренда» принадлежала дядюшке Герману, капитан должен был представить ему доклад. Было решено, что Эмиль останется на свадьбу Франца – ее отложили по причине траура, завершившегося столь радостно. Все эти планы выглядели особенно заманчиво после тяжелых переживаний – и ни одна весна еще не начиналась так радостно, как эта, ибо, говоря словами Тедди,

Прошла зима тревоги нашей,

Вновь торжествуют Баэра сыны!

Дело в том, что настоящие «сыны Баэра» считали Франца и Эмиля своими старшими братьями.

Матери семейств взялись за стирку-уборку – не только ввиду подготовки к очередному выпускному, но и чтобы достойно принять молодоженов, которые собирались приехать в Пламфилд в свадебное путешествие. Составлялись грандиозные планы, готовились подарки – все очень радовались, что снова увидят Франца, хотя подлинным героем считался, разумеется, сопровождавший молодую чету Эмиль. Милые дамы и помыслить не могли, какой сюрприз их ожидает, они лишь развивали свои невинные замыслы и сокрушались, что не все мальчики будут дома в момент приезда их старшего и их Касабланки[417].

Оставим их посреди счастливых трудов и ожиданий и проследим, как поживают другие отсутствующие мальчики: ведь и они ждут и трудятся в надежде на лучшее будущее. Нат целеустремленно продвигался по пути, который столь мудро избрал, пусть он и не оказался выстлан цветами, а, напротив, весьма тернист и труден, ведь Нат познал вкус вольной жизни и удовольствия, когда откусывал кусочки запретного плода. Урожай он собрал довольно скромный, однако не забыл принципа: «Что посеешь, то и пожнешь» – и среди многих сорняков оказались и налитые колосья. Днем он давал уроки, а по вечерам играл на скрипке в низкопробном театрике, при этом учился столь усердно, что педагог его нарадоваться не мог и держал его в уме как многообещающего студента, достойного хорошего шанса – если таковой представится. Разгульные друзья его позабыли, а вот старые остались рядом и дружно пытались подбодрить, когда усталость и тоска по дому нагоняли на него уныние. Настала весна, дела пошли на поправку: расходы сократились, работа стала приятнее, а жизнь легче, ведь зимние ветры больше не дули в спину под легкой одежкой, а мороз не щипал пальцы ног, неустанно шагавших вперед в старых башмаках. Долги больше Ната не обременяли, год вдали от дома подходил к завершению, а в случае, если усердный ученик решит остаться в Германии, герр Бергман возлагал на него определенные надежды, которые должны были обеспечить ему самостоятельность – по крайней мере, на какое-то время. Так что Нат прогуливался под липами без прежней тяжести в сердце, а майскими вечерами ходил по городу с небольшим студенческим оркестром – они играли перед теми домами, где он когда-то сиживал в качестве гостя. Никто не узнавал его в темноте, хотя среди слушателей часто оказывались старые знакомые, и однажды Минна бросила ему денег – он покорно принял их как часть справедливого наказания, ибо его терзала мысль о собственных грехах.

Награда воспоследовала даже раньше, чем Нат рассчитывал, и оказалась достойнее, чем он, по собственному мнению, заслужил; тем не менее сердце его дрогнуло от радости, когда в один прекрасный день учитель объявил, что его, в числе других многообещающих студентов, приглашают в члены музыкального общества, которому в июле следующего года предстоит принять участие в крупном праздновании в Лондоне. Эта весть стала не только честью для скрипача, но и радостью для мужчины: он окажется ближе к дому, а кроме того, перед ним открывается возможность продвижения на избранном поприще, да еще и заработка.

– Постарайся помочь Бахмайстеру в Лондоне с английским языком, и, если все пройдет хорошо, он с удовольствием возьмет тебя с собой в Америку – они отплывают туда в начале осени, чтобы давать зимой концерты. Ты сильно преуспел в последние месяцы, я возлагаю на тебя большие надежды.

Поскольку у великого Бергмана не было привычки хвалить своих учеников, радость и гордость наполнили всю душу Ната – и он стал трудиться еще усерднее, дабы исполнить пророчество педагога. Он считал, что поездка в Англию – предел счастья, но пределы раздвинулись, когда в начале июня к нему в гости ненадолго приехали Франц с Эмилем и привезли целый ворох хороших новостей, добрых пожеланий и желанных подарков для нашего одиночки – он едва удержался, чтобы не броситься им на шею и не зарыдать, как барышня, так он был рад видеть старых друзей. Как он гордился тем, что они застали его в тесной каморке, занятым настоящим делом, а не фатом, прожигающим жизнь на чужие деньги! С каким воодушевлением поведал он им о своих планах, заверил, что не имеет никаких долгов, и выслушал их хвалу за успехи в музыке, а также уважительные отзывы о его бережливости и упорстве в добродетели! Какое он испытал облегчение, когда сознался в своих прегрешениях, а друзья только посмеялись и сообщили, что и им пришлось пережить подобное – и в итоге они многому научились. Было решено, что в июне Нат приедет на свадьбу, а потом присоединится к товарищам в Лондоне. Поскольку ему предстояло быть свидетелем со стороны жениха, он не отверг настойчивости Франца и позволил заказать себе новый костюм; в то же время из дома прислали чек, и он почувствовал себя почти миллионером – причем очень счастливым; дело в том, что с чеком пришли дружеские письма, полные восторга от его успехов, и он почувствовал, что заслужил такое счастье, а потому ждал веселых праздников с нетерпением ребенка.

Дан тем временем тоже считал недели до августа, когда его освободят. Вот только его не ждали ни праздничная музыка, ни свадебные колокола; друзья не поприветствуют его по выходе из тюрьмы; будущее не сулит ничего радужного, а веселого возвращения в родной дом не предвидится. И все же Дан преуспел куда больше, чем Нат, хотя знали о том лишь Господь и один очень хороший человек. Дан выиграл нелегкую битву, и вступать в подобную вновь ему больше не пришлось: дело в том, что, хотя враги и продолжали атаковать его изнутри и снаружи, он обрел путеводную книжицу, которую всякий христианин хранит у себя на груди, и три добрые сестры – Любовь, Покаяние и Молитва – подарили ему доспехи, оберегавшие от вреда. Дан пока еще не научился их носить, они его стесняли, но он понимал, насколько они ценны, – благодаря верному другу, который был с ним рядом весь этот нелегкий год.

Недалек был тот день, когда Дан вновь обретет свободу: истомленный и израненный в сражении, он снова окажется среди людей, на свежем воздухе, под благодатным солнцем. Когда Дан думал об этом, ему казалось, что ждать он не в состоянии, что нужно раздвинуть тесные стены тюремной камеры и взлететь в воздух, подобно личинкам ручейника, за которыми он когда-то наблюдал на берегу речки: они сбрасывают жесткие коконы, карабкаются по стеблю папоротника и взмывают в небо. Ночь за ночью он раздумывал перед сном, как сдержит данное обещание, повидается с Мэри Мейсон, а потом отправится прямиком к своим старым друзьям-индейцам – лесная чаща скроет его позор и залечит раны. Он будет трудиться, чтобы спасти множество жизней, и тем самым искупит грех одного смертоубийства, – так он думал; а еще он считал, что прежняя вольная жизнь удержит его от искушений, которых так много в городах.

– А когда-нибудь, когда все наладится и мне уже не будет за себя так стыдно, я вернусь домой, – произнес он, и нетерпеливое сердце громко застучало: Дану так хотелось в родные края, что сдержать его было не легче, чем необъезженного коня в прерии. – Но не сейчас. Сперва нужно покончить со всем этим. Они увидят, учуют, почувствуют на мне тюрьму, а я не смогу, глядя им в глаза, утаить правду. Я не могу утратить любовь Теда, доверие матушки Баэр и уважение девочек – ведь хотя бы мою силу они уважают. А теперь и прикоснуться ко мне не захотят.

Бедняга Дан содрогнулся, взглянув на смуглую руку, которую невольно сжал в кулак, и вспомнив, что натворил с тех пор, как некая белая ладошка легла ему в эту руку с таким безграничным доверием.

– У них еще появится повод мною гордиться, и никто никогда не узнает про этот проклятый год. Есть у меня силы стереть его из памяти, и я сотру – да поможет мне Бог!

И он воздел сжатую ладонь ввысь, будто бы принося торжественную клятву, что сумеет изъять из своей жизни этот позорный этап, – если решимость и раскаяние способны творить чудеса.

Глава шестнадцатая. На теннисном корте

В Пламфилде с большим уважением относились к спортивным занятиям, и по речушке, где старая плоскодонка когда-то двигалась по течению, нагруженная маленькими мальчиками, а вокруг звенели голоса маленьких девочек, пытавшихся нарвать лилий, теперь скользили всевозможные лодки, от изящного ялика до опрятной шлюпки, украшенные подушками, навесами и трепещущими вымпелами. Греблей занимались все, не только юноши: девушки устраивали соревнования и развивали мускулы по самой что ни на есть научной методе. Большая ровная лужайка рядом со старой ивой превратилась в стадион колледжа, здесь бушевали бейсбольные битвы, их разнообразили футбол, прыжки и прочие виды спорта, подходящие для того, чтобы вывихивать пальцы, ломать ребра и тянуть спины при слишком большом усердии. Барышни предавались своим более изысканным упражнениям на безопасном расстоянии от этого Марсова поля: стук крокетных шаров раздавался из-под вязов, окаймлявших поле; на нескольких теннисных кортах энергично поднимались и опускались ракетки, рядом имелись воротца разной высоты, где юные дамы могли упражняться в грациозных прыжках, которые каждой девушке необходимо освоить на случай, если какой-нибудь рассвирепевший бык – его постоянно ждут, а он все не появляется – погонится за ней по пятам.

Один из теннисных кортов прозвали «кортом Джо», и на нем царила эта юная дама: она очень любила теннис, а поскольку поставила себе задачу развить все свои задатки до совершенства, то оказывалась здесь в любую свободную минуту, вместе с очередной несчастной жертвой. Однажды, погожим субботним днем, она играла с Бесс – и выигрывала: дело в том, что, хотя принцесса и была грациознее своей кузины, особым проворством она не отличалась и розы свои возделывала менее энергичными способами.

– Ах ты ж господи! Ты совсем выдохлась, а мальчишки все ушли на этот дурацкий бейсбольный матч. Что же мне делать? – вздохнула Джози, сдвигая на затылок большую красную шляпу и грустно оглядываясь в поисках новых миров, которые надлежит завоевать.

– Я еще поиграю, только дай немножко остыть. Просто мне скучно, ведь я никогда не выигрываю, – пожаловалась Бесс, обмахиваясь большим листом.

Джози собралась было присесть с ней рядом на деревянную скамейку и передохнуть, но тут ее зоркий глаз приметил две мужские фигуры в белых фланелевых костюмах; судя по всему, быстрые ноги несли их в сторону кипевшей вдали битвы, однако добраться туда им оказалось не суждено: Джози с радостным криком бросилась им навстречу, твердо решив, что не упустит это посланное свыше подкрепление. Фигуры замерли, а когда она подлетела к ним, дружно приподняли шляпы; однако сколь непохожими оказались их приветствия! Дородный юнец снял шляпу с ленцой и тут же надел обратно, будто радуясь, что долг исполнен; юноша стройный, при алом галстуке, скинул свою грациозным жестом и держал на отлете, пока выслушивал раскрасневшуюся и запыхавшуюся барышню – в результате ей удалось разглядеть вороные кудри, аккуратно расчесанные на пробор, и одинокий локон, спущенный на лоб. Долли очень гордился своим поклоном и подолгу упражнялся перед зеркалом, причем удостаивал его далеко не каждого, ибо считал произведением искусства, которого достойны лишь самые прелестные поклонницы: дело в том, что юношей он был миловидным и мнил себя Адонисом.

Целеустремленная Джози явно не оценила этой особой чести, она лишь кивнула и попросила обоих «подойти и поиграть в теннис, а не ходить к другим мальчикам, там грязно и жарко». Два этих слова решили дело: Тюфяку и так уже было слишком жарко, а Долли надел новый костюм, который хотел подольше сохранить в чистоте, ибо сознавал, как он ему идет.

– Слушаюсь и повинуюсь, – ответил воспитанный юноша, отвесив второй поклон.

– Ты поиграй, а я отдохну, – добавил толстячок, который только и мечтал присесть и насладиться негромким разговором с принцессой в прохладной тени.

– Ну и хорошо: утешишь Бесс, потому что я разбила ее в пух и прах, ее необходимо отвлечь. Я знаю, Джордж, что в кармане у тебя найдется что-нибудь вкусное: угости ее, а Дольфус пусть возьмет ее ракетку. Давайте живее.

И Джози победоносно вернулась на корт, ведя перед собой свою жертву.

Величественно опустившись на скамейку – она заскрипела под его весом, – Тюфячок (будем называть его прежним именем, хотя никто уже давно не решался его употреблять) тут же извлек из кармана коробку сластей, без которой редко выходил из дома, и принялся угощать Бесс засахаренными фиалками и прочими лакомствами, а Долли выбивался из сил, стараясь не осрамиться перед очень ловкой соперницей. Он выиграл бы, если бы неудачное падение, после которого на колене новеньких шортов появилось неприглядное пятно, не отвлекло его внимания. Страшно довольная победой, Джози позволила сопернику передохнуть и иронически посочувствовала незадаче, которая явно испортила ему настроение.

– Не изображай старую клушу: пятно можно отчистить. Ты, похоже, в одной из прошлых жизней был котом, если настолько переживаешь из-за грязи, или портным, который только ради одежды и жил.

– Ладно, лежачего не бьют, – отговорился Долли, растянувшийся рядом с Тюфяком на траве – скамейку они освободили для девочек. Один платок он подстелил себе под бок, другой – под локоть, а взгляд его скорбно застыл на коричнево-зеленом пятне, сильно его опечалившем. – Да, я человек опрятный, – на мой взгляд, неприлично надевать старые туфли и серые фланелевые шорты, если собрался в общество дам. У меня в семье все джентльмены и одеваются соответственно, – прибавил он, немало досадуя на слово «портной», ибо одному из этих почтенных джентльменов он пока не оплатил весьма внушительный счет.

– У нас тоже, но, чтобы стать настоящим джентльменом, одной одежды мало. Требуется еще много всякого, – вспылила Джози, кидаясь на защиту своего колледжа. – Ты еще услышишь о достижениях мужчин в «старых туфлях и серых шортах», а ты и твои друзья-щеголи будете в это время поправлять галстуки и помадить волосы – в полной неизвестности. Лично я очень люблю разношенные туфли и часто их надеваю, а вот денди я ненавижу. А ты, Бесс?

– Я хорошо отношусь к тем денди, которые ко мне добры – если они из нашего старого круга, – ответила Бесс, благодарственно кивнув Долли, который аккуратно извлекал любознательную гусеницу из одной из ее золотистых туфелек.

– А мне нравятся дамы, которые неизменно вежливы и не откручивают джентльмену голову за то, что он имеет собственное мнение; а тебе, Джордж? – спросил Долли, одарив Бесс самой обаятельной своей улыбкой и бросив на Джози неодобрительный взгляд.

Единственным ответом Тюфяка стало негромкое похрапывание, а потом дружный смех восстановил мир в компании. Джози очень нравилось поддразнивать «венцов творения», которые слишком много о себе воображали, но она отложила следующую атаку на потом – сперва ей хотелось еще на некоторое время заполучить партнера по теннису. Ей удалось уговорить Долли еще на одну партию – он, как галантный рыцарь, подчинился ее приказу, оставив Бесс делать набросок с Джорджа, который лежал на спине, скрестив толстые ноги, а его круглое румяное лицо наполовину скрывала шляпа. Джози на сей раз проиграла и вернулась сердитой, в связи с чем разбудила мирно спавшего Тюфяка, пощекотав ему нос травинкой, – в результате он расчихался, сел и стал раздраженно высматривать «эту паршивую муху».

– Подойди сюда, сядь, и давайте побеседуем на возвышенные темы; ваши «утонченные умы» должны служить нашему просвещению и воспитанию, ведь мы – всего лишь «сельские барышни в вульгарных платьицах и шляпках», – зажужжала приставучая муха, коварным образом начав свою атаку цитатой из не слишком удачной речи Долли, посвященной неким жадным до наук девам, которым книги дороже внешней привлекательности.

– Я не вас имел в виду! У вас прелестные платьица, а шляпки – последний крик моды, – начал несчастный Дольфус и неосмотрительной первой фразой подписал себе приговор.

– Вот ты и попался; я думала, все вы у нас – джентльмены, не только приятной внешности, но и отменного воспитания. А ты вечно насмехаешься над девочками, которые небогато одеваются, что недостойно мужчины, – так моя мама говорит.

Джози решила, что нанесла крайне болезненный укол элегантному юноше, который поклонялся множеству святынь, но только нарядных.

– Так тебе и надо, старина! Она совершенно права. Вот я никогда не трачу время на разговоры об одежде и прочих глупостях, – заявил Тюфяк, мужественно пытаясь не зевнуть и нащупывая в кармане очередную конфетку, чтобы подкрепить силы.

– Ты тратишь кучу времени на разговоры о еде, а для мужчины это даже хуже. Когда-нибудь ты женишься на поварихе и откроешь собственный ресторан, – рассмеялась Джози, не упустив случая подразнить своего собеседника.

Это страшное предсказание на несколько секунд лишило Тюфяка дара речи; но вмешался Долли и, мудро сменив тему, перенес военные действия в лагерь противника.

– Вы просили нас посодействовать вашему воспитанию? Позволь тебе сообщить, что юные дамы из хорошего общества не переходят на личности и не читают нотаций. Это делают только маленькие девочки, еще не усвоившие утонченных манер, – им это занятие кажется остроумным; но должен тебя предупредить, что так вести себя некрасиво.

Джози ответила не сразу, ей понадобилось оправиться от удара – ведь ее назвали «маленькой девочкой», хотя совсем недавно с должной пышностью был отпразднован ее четырнадцатый день рождения; Бесс же произнесла высокомерным тоном, прозвучавшим куда более презрительно, чем дерзость Джо:

– Совершенно верно; но мы всю свою жизнь прожили в кругу образованных людей и не привыкли к светской болтовне – в отличие от ваших юных дам. Нас научили вести разумные разговоры и помогать друг другу, отмечая вслух недостатки, а значит, мы не сможем развлечь вас сплетнями.

Мальчики редко обижались на упреки принцессы, так что Долли сохранил благодушие, Джози же воскликнула, продолжив колкость кузины, которая показалась ей крайне плодотворной:

– Нашим мальчикам нравится, когда мы с ними разговариваем, и они благодушно реагируют на наши намеки. Им не кажется, что они знают все на свете и в свои восемнадцать лет достигли совершенства – что, как я заметила, свойственно студентам Гарварда, особенно совсем юным.

Джози страшно гордилась этим ответным выпадом, а Долли не сумел скрыть, что задет: это прозвучало в его обиженном тоне, сказалось в презрительном взгляде на разгоряченных, запыленных и шумливых игроков на бейсбольном поле:

– Здешних ваших юнцов необходимо воспитывать и приобщать к культуре – вы на это способны; я рад, что у них есть такая возможность. А наши студенты по большей части – из лучших семей страны, наставления девочек им не требуются.

– Жаль, что у вас мало таких «юнцов», как наши. Они ценят то, что способен дать им колледж, и собираются в дальнейшем использовать в деле свои знания, а не прожигают жизнь, предаваясь удовольствиям и бегая от работы. Слышала я ваши «мужские» разговоры, слышала, как ваши отцы говорят, что зря тратили время и деньги только ради того, чтобы вы могли сказать, что окончили колледж. Что до девушек, вам пойдет на пользу, если в Гарвард будут принимать и их тоже – они будут подстегивать вас, лентяев, как мы подстегиваем здесь!

– Если вы такого низкого о нас мнения, почему вы носите наши цвета?[418] – осведомился Долли, который, увы, сознавал, что далеко не полностью использует возможности, предоставленные ему его alma mater[419], однако считал себя обязанным встать на ее защиту.

– Вовсе нет: шляпка у меня пурпурная, а не алая. Много ты понимаешь в цветах! – фыркнула Джози.

– Я знаю одно: быстро тебе придется улепетывать от сердитой коровы, если ты помашешь этой красной штукой у нее перед носом, – огрызнулся Долли.

– То-то я испугаюсь. А ваши утонченные барышни сумели бы убежать от коровы? Или вы сами?

И Джози, которой не терпелось похвастаться своим последним достижением, промчалась до ближайших ворот, ухватилась за верхнюю перекладину и птичкой перепорхнула на другую сторону.

Бесс покачала головой, Тюфяк томно зааплодировал; Долли же было не вытерпеть, что его в чем-то обошла девочка, поэтому он перекувырнулся в воздухе и приземлился на ноги рядом с Джози, хладнокровно поинтересовавшись:

– А так ты можешь?

– Пока нет, но со временем научусь.

Поскольку вид у его соперницы сделался несколько обескураженный, Долли смягчился и любезно продемонстрировал еще несколько подвигов того же толка, понятия не имея, что попал в коварную западню: дело в том, что темно-красная краска, которой были покрыты ворота, не привыкла, чтобы ее хватали руками, и оставила полосы у него на плечах. Когда, прокрутив сальто спиной вперед, он подошел к девочкам и улыбнулся – его приветствовали уничижительной ремаркой:

– Хочешь знать, что такое пурпурный цвет, – посмотри на свою спину: краска въелась на совесть и, боюсь, уже не отстирается.

– Ах, да чтоб ее! – воскликнул Долли, пытаясь совершить невозможное – разглядеть свою спину; от этой безнадежной попытки пришлось отказаться.

– Нам, пожалуй, пора, Дольф, – умиротворяюще произнес Тюфяк, который счел, что им лучше уйти, пока не началась очередная перепалка, ибо его сторона явно проигрывала.

– Прошу вас, не надо спешить; посидите отдохните – вам это необходимо, ведь вы всю неделю занимались тяжким умственным трудом. А нам пора заняться греческим. Идем, Бесс. Всего вам доброго, джентльмены.

С этой любезной ремаркой Джози зашагала прочь, воинственно сдвинув шляпку на затылок и неся ракетку на плече, точно знамя победителя; последнее слово осталось за ней, и она решила, что самое время с честью покинуть поле боя.

Долли отвесил Бесс изысканнейший поклон, однако с оттенком холодности; Тюфяк вальяжно развалился на траве, задрав вверх ноги, и дремотно пробормотал:

– Малышка Джо сегодня явно не в духе. Вздремну-ка я еще – слишком жарко, чтобы бегать.

– Ты прав. Хотел бы я знать, правду ли сказала наша Драконша по поводу этих паршивых пятен. – Долли присел и попытался оттереть их носовым платком. – Спишь? – осведомился он, посвятив несколько минут этому веселому занятию, – ему было обидно, что приятель его наслаждается жизнью, пока сам он испытывает такие муки.

– Нет. Думаю о том, что Джози, пожалуй, права насчет «бегать от работы». Позор, что мы так мало занимаемся, хотя должны трудиться, как Мортон, Торри и прочие в этом духе[420]. Я-то и вовсе не хотел учиться в колледже, меня папаша туда отправил. Толку с того и ему, и мне! – отвечал Тюфяк со стоном: учебу он действительно терпеть не мог, а заниматься ею предстояло еще два долгих года.

– Ну, колледж, знаешь ли, это престижно. А учиться совсем не обязательно. В смысле, могу же я, если захочу, просто радоваться жизни, без всяких утонченных умственных занятий. Впрочем, между нами говоря, было бы здорово, если бы у нас учились и девушки. Тогда учеба и вовсе побоку! А раз уж приходится грызть гранит науки, было бы куда веселее делать это за компанию с юными милашками. Согласен?

– Мне бы сейчас сразу трех милашек: одна пусть обмахивает веером, другая целует, а третья принесет стакан холодного лимонада! – вздохнул Тюфяк, бросив тоскливый взор в сторону дома.

– А рутбир[421] устроит? – прозвучало у него за спиной.

Долли вскочил на ноги, а Тюфяк перекатился на спину, точно перепуганная черепаха.

На перекладине забора сидела миссис Джо, на плече у нее висел ремень, к которому было привязано два кувшина, в руках она держала несколько оловянных кружек, а на голове ее красовалась старомодная панама.

– Знаю я, что мальчики доведут себя до простуды ледяной водой, вот и решила принести им моего доброго и полезного пива. Пили как рыбы. Но со мной был Сайлас, так что запасы пока не исчерпаны. Отведаете?

– С удовольствием, большое спасибо. Давайте нальем.

Долли подержал кружку, а Тюфячок радостно ее наполнил; оба были от души признательны, но при этом перепугались – не слышала ли она их разговора до того, как сбылось их горячее желание.

Оказалось, что слышала, потому что, пока они пили за ее здоровье, она присела между ними – со своими кувшинами и кружками она сильно напоминала маркитантку средних лет.

– По душе мне, что вы хотели бы видеть девушек у себя в колледже; но надеюсь, что до их там появления вы научитесь обсуждать их в более уважительном тоне: иначе именно этот урок они и преподадут вам первым делом.

– Право же, мэм, я просто шутил… – начал было Тюфяк, торопливо хлебая пиво.

– И я тоже. На самом деле я… я их очень уважаю, – с запинкой добавил Долли, совершенно ошарашенный: он испугался, что ему сейчас прочтут очередное нравоучение.

– Сомнительное уважение. Фривольных девушек можно называть «милашками» и тому подобными словами, но девушки, стремящиеся к знаниям, предпочитают, чтобы к ним относились как к разумным существам, а не как к куклам, с которыми можно только любезничать. Да, я собираюсь читать вам нотации, такая уж у меня работа. Так что вставайте и мужественно примите свою участь.

Миссис Джо рассмеялась, хотя и говорила серьезно; дело в том, что по ряду признаков и намеков она за последнюю зиму поняла, что мальчики ее начали «учиться жизни», причем в форме, которая вызывала у нее сильнейшее неодобрение. Оба оказались вдали от дома, им хватало денег на бесполезные траты, оба были неопытны, любознательны и доверчивы – как и большинство юношей их возраста. Книгами они не интересовались, а значит, у них не было безотказного средства, которое спасает от бед более усердных студентов; один любил праздность и удобства и настолько привык потворствовать своим телесным прихотям, что приучил к тому же и свои чувства; другой был тщеславен, как и все юноши приятной внешности, и склонен к высокомерию: это заставляло его постоянно искать одобрения товарищей, и ради него он был готов на все. Именно по причине этих свойств характера оба были особенно подвержены соблазнам, которые постоянно одолевают слабовольных любителей удовольствий. Миссис Джо хорошо изучила особенности своих воспитанников и после отъезда в колледж не раз походя обращалась к ним со словами предостережения, однако до последнего момента они, судя по всему, не понимали ее дружеских намеков; теперь ей стало ясно, что ее поймут, и она решила высказаться напрямую: дело в том, что долгий опыт общения с мальчиками научил ее одновременно и прямолинейности и ловкости в разговорах об опасностях, которые обычно принято замалчивать до тех пор, когда поздно уже что-либо предпринимать, остаются лишь сожаления да упреки.

– Я стану говорить с вами по-матерински, ибо ваши матушки далеко, а в определенных случаях лучший совет способна дать именно мать – если она исполняет свой долг, – торжественно начала миссис Джо из-под полей своей панамы.

«Ну вот! Вляпались по самые уши!» – подумал Долли со скрытым отчаянием; Тюфяк же после этого первого выпада решил подкрепить свои силы еще одной кружкой пива.

– От корневого пива вреда не будет, а вот иные напитки употреблять не следует, Джордж. Чревоугодие – твой старый порок; еще несколько раз помучаешься со здоровьем – и станешь мудрее. Пьянство же – вещь более серьезная, из нее проистекают беды, которые способны разрушить не одно только тело. Я слышала, как ты рассуждаешь о винах так, будто неплохо в них разбираешься и испытываешь к ним бóльшую тягу, чем пристало молодому человеку; кроме того, до моих ушей несколько раз долетали шутки, которые меня насторожили. Умоляю тебя, не приобретай этой опасной привычки «для забавы», как ты это называешь, или потому, что это модно, или потому, что копируешь других. Прекрати немедленно и усвой единственное неопровержимое правило: во всем необходима умеренность.

– Я вам клянусь, пью я только вино, а еще принимаю железо. Матушка говорит, что мне необходимо укрепляющее средство, дабы восполнить расход мозговых тканей на учебу, – запротестовал Тюфяк и опустил кружку, будто она обожгла ему пальцы.

– Сытная говядина и овсянка восстановят ткани куда эффективнее, чем подобные укрепляющие. Тебе нужно побольше работать и попроще питаться – мне очень бы хотелось оставить тебя на несколько месяцев здесь, подальше от соблазнов. Я устроила бы тебе лечебное голодание, скоро ты уже бегал бы не пыхтя и мог бы обходиться без четырех-пяти приемов пищи в день. Ты глянь, какая безобразная рука! Просто позор!

И миссис Джо подхватила его пухлый кулак, с глубокими ямочками на каждом суставе, которым Тюфяк в отчаянии пытался ухватить пряжку ремня, куда более объемистого, чем подобает юноше его лет.

– Ничего не могу поделать – у нас у всех лишний вес. Семейная предрасположенность, – защищался Тюфяк.

– Тем более тебе подобает проявлять умеренность. Ты же не хочешь умереть молодым или стать инвалидом?

– Нет, мэм!

Вид у Тюфяка сделался настолько испуганный, что миссис Джо не смогла больше пенять ему за зачаточные грехи, вина на которых по большей части лежала на избаловавшей его матери, а потому, смягчив тон голоса, она добавила, слегка шлепнув его по мягкой ладони, как делала, когда он был еще мал и пытался стащить из сахарницы кусок сахара:

– Так будь осторожен. Характер человека написан на лице, не делай так, чтобы на твоем читались обжорство и невоздержанность.

– Постараюсь! Составьте мне, пожалуйста, план здорового питания, и я буду, насколько смогу, его придерживаться. Я набираю вес, и мне это не нравится. Кроме того, у меня ленивая печень, меня мучают головные боли и сердцебиения. Матушка считает, что я перетрудился, но, возможно, я просто переел.

И Тюфяк испустил вздох, в котором смешались сожаление о радостях, от которых он только что отрекся, и облегчение, ибо ему удалось высвободить руку и ослабить ремень.

– Составлю. Придерживайся его и через год станешь мужчиной, а не раскормленным поросенком. Теперь ты, Долли. – И миссис Джо повернулась ко второму преступнику, который дрожал как осиновый лист, от всей души жалея, что вообще сюда приехал.

– Ты занимаешься французским языком с тем же усердием, что и прошлой зимой?

– Нет, мэм. Надоел он мне… то есть я хотел сказать, что теперь учу г-греческий, – отвечал Долли: начал он храбро, еще не осознав, в чем каверза этого странного вопроса, но тут одно воспоминание заставило его запнуться и предаться сосредоточенному разглядыванию собственных башмаков.

– Ничего он не изучает; только читает французские романы и ходит в театр, когда там дают оперу-буфф, – без задней мысли выложил Тюфяк, подтвердив тем самым опасения миссис Джо.

– Мне так и казалось, именно об этом я и хочу поговорить. У Теда внезапно возникло желание изучать французский таким же образом – после какой-то твоей, Долли, реплики; я сходила в этот театр лично и пришла к выводу, что порядочному юноше там не место. Там были все твои соученики в полном составе, и рада сообщить, что у тех, что помладше, на лице было написано такое же смущение, какое в душе испытывала и я. Тем, что постарше, представление понравилось, и когда мы вышли, они дожидались этих размалеванных девиц, чтобы отвезти их на ужин. Тебе случается к ним присоединиться?

– Было один раз.

– Тебе понравилось?

– Нет, мэм. Я… я совсем рано оттуда уехал, – пролепетал Долли, причем лицо его сделалось даже алее его замечательного галстука.

– Очень рада, что ты еще не утратил способности к здоровому смущению, но скоро утратишь, если будешь предаваться таким же «ученым занятиям» и позабудешь, что такое стыд. Общество подобных женщин сделает тебя непригодным к обществу их достойных сестер, доведет тебя до беды, позора и греха. Ах, почему отцы города не запретят это гнусное развлечение, хотя и знают, сколько от него вреда? У меня сердце разрывается, когда я вижу, как эти мальчики, которым место дома, в постели, отправляются кутить на всю ночь – многих из них это погубит безвозвратно!

Молодых людей явно перепугали энергичные возражения миссис Джо против одного из самых модных тогдашних развлечений, и они ждали развязки в пристыженном молчании: Тюфяк радовался, что ни разу не участвовал в этих увеселениях, а Долли – что «совсем рано уехал». Положив руку каждому на плечо, миссис Джо (ее гневное чело быстро разгладилось) продолжала тоном, полным материнской заботы, – она вознамерилась сделать для них то, чего не могла сделать никакая другая женщина, причем сделать, не прибегая к резким словам:

– Милые мои детки, я не стала бы об этом говорить, если бы не любила вас. Я знаю, вам неприятны мои речи, но совесть не позволит мне молчать, если мои слова способны уберечь вас от двух величайших грехов, которые пятнают чело нашего мира и приводят стольких молодых людей к гибели. Вы лишь начали ощущать их притягательность, но чем дальше, тем тяжелее будет себе отказывать. Умоляю, остановитесь прямо сейчас – вы не только спасете свои души, но и поможете другим, подав им пример мужества. С любыми сомнениями приходите ко мне, не надо ни бояться, ни стыдиться; мне доводилось слушать признания и более удручающие, чем те, которые, возможно, услышу от вас, и посчастливилось утешить многих бедолаг, которые сбились с пути, потому что вовремя не услышали доброго совета. Сделайте так, и тогда уста ваши будут чисты, когда вы станете целовать своих матерей, а в назначенное время вы с полным правом предложите невинным девушкам свою любовь.

– Да, мэм, благодарствуйте. Мне кажется, вы правы, вот только нелегко вести себя безупречно, когда дамы постоянно предлагают вам вина, а джентльмены водят своих дочерей на водевили, – заметил Долли, предвидя еще более тяжкие испытания, притом что он понимал: пора «взять себя в руки».

– Ты прав; тем больше чести тем, кому хватает рассудительности и отваги поступать вопреки общественному мнению и невзыскательной морали дурных или беспечных мужчин и женщин. Думайте о тех, к кому относитесь с особым уважением, старайтесь им подражать – тем самым вы заслужите уважение тех, кому могли бы служить образцом. Пусть уж лучше моим мальчикам выпадут насмешки и пренебрежение сотни глупцов, чем они лишатся того, что, утратив, уже не вернешь никакими средствами: целомудрия и самоуважения. Согласна, совсем непросто «вести себя безупречно», когда книги, картины, танцевальные залы, театры и улицы полны соблазнов, однако, если захотеть, от соблазнов можно уберечься. Прошлой зимой миссис Брук очень переживала, когда Джон, занятый своими репортерскими делами, приходил домой за полночь; она завела с ним разговор о тех вещах, которые он наверняка видит и слышит в такой час по дороге домой из конторы, а он ответил с обычным своим здравомыслием: «Я знаю, матушка, что вы имеете в виду; но человека не заставишь поступить дурно, если он сам этого не хочет».

– Чего еще ждать от нашего Дьякона! – воскликнул Тюфяк, и его жирная физиономия расплылась в одобрительной улыбке.

– Очень рада, что вы мне об этом сказали. Он совершенно прав – за то мы его и уважаем, что он чурается всего дурного, – добавил Долли и поднял глаза, причем их выражение убедило его наставницу в том, что ей удалось затронуть в его душе верные струны и пробудить дух подражания – возможно, более плодотворный, чем любые ее слова. Она поняла, что беседа не прошла даром, и, готовясь покинуть залу суда, где преступники были подвергнуты допросу и признаны виновными, но с перспективой помилования, она произнесла:

– Так станьте для других тем, чем Джон стал для вас, – хорошим примером. Простите, что смутила ваши души, друзья мои, и не забывайте моих нехитрых наставлений. Мне кажется, они пойдут вам на пользу, даже если я никогда об этом не узнаю. Случайные слова, сказанные от всего сердца, порой оказываются крайне благотворными, а долг стариков – произносить такие слова, иначе грош цена всему их опыту. Ну а теперь ступайте к молодежи. Надеюсь, мне никогда не придется закрывать перед вами ворота Пламфилда, как перед некоторыми этими вашими «джентльменами». Я буду делать все, чтобы уберечь моих мальчиков и девочек от беды, а Пламфилд – место здоровое, здесь живут и учат жить по добрым старым устоям.

Долли, на которого эта угроза произвела сильное впечатление, с величайшей почтительностью помог миссис Джо слезть с изгороди, а Тюфяк забрал у нее пустые кувшины, одновременно дав торжественную клятву воздерживаться от любых перебродивших жидкостей, кроме рутбира, – сколько вынесет его слабая плоть. Разумеется, оставшись наедине, они принялись подшучивать над «нотациями матушки Баэр» – чего еще было ожидать от «мужчин нашего уровня», однако в глубине души благодарили ее за то, что она разбередила их мальчишескую совесть, а в будущем у них не раз появился повод с признательностью вспомнить эти полчаса, проведенные на теннисном корте.

Глава семнадцатая. В девичьем кругу

Хотя история эта и посвящена мальчикам Джо, нельзя забывать и про ее девочек, ибо они занимали высокое место в иерархии нашей малой республики, и неизменное внимание уделялось тому, чтобы они сумели достойно сыграть свои роли в более крупной республике, где возможности шире, а обязанности – серьезней. Для многих именно умение осознать свое место в обществе и стало основной частью обучения, ибо образование не сводится к чтению книг и самые выдающиеся личности зачастую не заканчивают колледжей, а берут в наставники опыт, а в учебники – жизнь. Были среди девушек и такие, кого интересовало лишь развитие умственных способностей, им грозило перегрузить себя знаниями, ибо они разделяли заблуждение многих жителей Новой Англии: что образование стоит любых жертв – им было невдомек, что здоровье и житейская мудрость дороже. Был и третий вид честолюбивых барышень: они плохо представляли, чего хотят, но жадно осваивали все, что могло помочь им в будущем найти свое место в мире и заработать на жизнь – ими двигала нужда, в них проклевывались не до конца осознанные дарования, или ими овладевали беспокойство и стремление сильных молодых натур вырваться из узкого круга надоевшей жизни.

В Пламфилде умели помочь всем: дело в том, что в быстро растущем учебном заведении еще не выработали установлений столь же жестких, как у мидийцев или персов, и столь твердо верили в право всех полов, рас, вероисповеданий и общественных слоев на образование, что здесь находилось место каждому, кто постучится в двери; в колледже дружески привечали обтрепанных сельских юнцов, жадных до знаний барышень с Запада, неотесанных бывших рабов и рабынь с Юга или студентов из достойных семейств, которым, однако, по бедности были закрыты двери во все другие колледжи. В других местах никуда не делись предрассудки, насмешки, пренебрежение; приходилось противостоять тем, кто предрекал неудачу, здесь же преподаватели и преподавательницы были людьми жизнерадостными, оптимистичными, они верили, что из малых начинаний вырастают большие преобразования, что после непогоды они расцветают лишь пышнее, даруя стране достоинство и процветание. А потому педагоги трудились не покладая рук, не торопили события, лишь приумножая веру в успех по мере того, как год за годом число их прирастало, планы осуществлялись, а ощущение, что своей деятельностью на этом важнейшем поприще они приносят пользу, даровало самые желанные награды.

Среди всевозможных обычаев, которые, понятное дело, возникали здесь естественным путем, один казался «девицам» (так предпочитали обозначать себя юные женщины) особенно полезным и интересным. Возник он из стародавней привычки трех сестер Марч проводить по часу за шитьем – она сохранилась и после того, как их маленькие шкатулки с рукоделием разрослись в большие корзины, заполненные бельем для штопки. Все они были очень занятыми женщинами, однако по субботам старались собираться в одной из трех комнат для шитья, ибо даже на классическом Парнасе имелся уголок, где миссис Эми часто сиживала вместе со своими служанками, обучая их шитью и штопке и тем самым прививая понятия об экономии: они видели, что даже богатая дама не стесняется чинить чулки и пришивать пуговицы. В этих тихих убежищах, куда они брали с собой рукоделие и книги, куда их сопровождали дочери, они читали, и шили, и беседовали в уютном уединении, которое так дорого хозяйкам дома, – ведь здесь можно с большой пользой провести время, предаваясь попеременно разговорам о кулинарии и химии, столовом белье и богословии, хозяйственных заботах и хороших стихах.

Расширить этот тесный кружок первой предложила миссис Мег: благодаря своей материнской складке, она часто посещала юных женщин и, к своему огорчению, обнаруживала, что эта сфера их образования не отличается упорядоченностью, ученицам не прививают ни навыков, ни усердия. Латынь, греческий, высшая математика и прочие науки – все это процветало, а вот на шкатулках с рукоделием оседала пыль, протертые локти никто не чинил, а синие чулки, увы, сильно нуждались в штопке. Миссис Мег боялась, что и «наших девочек» начнут называть этим обидным прозвищем, как называют многих образованных женщин, а потому она потихоньку заманила двух-трех главных нерях к себе домой и позаботилась, чтобы час этот прошел так приятно, урок был преподан с такой добротой, что они уловили бы ее намек, остались ей очень благодарны за ее доброту и попросили позволения прийти снова. Вскоре и другие стали просить, чтобы эту докучную еженедельную обязанность им позволили исполнять в приятном обществе, и вот возможность посидеть за шитьем превратилась в привилегию столь востребованную, что старый музей оборудовали швейными машинками, столами, креслом-качалкой и уютным камином – и теперь иглы могли сновать невозбранно и в дождь, и в солнце.

Здесь миссис Мег чувствовала себя повелительницей и шествовала, воздев большие ножницы, подобно королеве: вырезала готовые вышивки, кроила платья и давала указания Дейзи, своей доверенной служанке, по поводу отделки шляпок и украшения одежды милыми пустячками из лент и шелка – они добавляют изящества любому наряду и способны сэкономить небогатым или занятым девушкам массу денег и времени. Миссис Эми, с ее безупречным вкусом, решала сложные вопросы подбора цвета ткани под цвет лица: дело в том, что почти все женщины, даже самые образованные, не лишены стремления хорошо выглядеть – ведь самое неказистое личико можно сделать привлекательным, а миловидное – изуродовать отсутствием чутья и понимания, что к чему подходит. В обязанности миссис Эми также входило подбирать книги для чтения, и, поскольку она интересовалась искусством, девушки зачитывали отрывки из Рёскина, Хамертона и миссис Джеймисон[422] – они никогда не устареют. Бесс читала вслух (в этом состоял ее вклад), а Джози развлекала рукодельниц романами, стихами и пьесами, выбранными по рекомендации дядюшек. Миссис Джо читала краткие лекции на темы здоровья, религии, политики и по другим интересным вопросам, уснащая их пространными цитатами из «Обязанностей женщин» мисс Кобб, «Просвещения американок» мисс Брэкетт, «Никаких половых различий в образовании» миссис Даффи, «Реформы костюма» миссис Вулсон[423] и многих других прекрасных книг, написанных умными женщинами для их сестер, ибо те пробудились ото сна и задаются вопросом: «Что нам делать дальше?»

Занятно было видеть, как таяли предрассудки по мере того, как луч знания вторгался во тьму невежества, как безразличие сменялось заинтересованностью, умы начинали трудиться, а острые и живые язычки добавляли остроты в споры, без которых, разумеется, не обходилось. В результате ножки, обтянутые аккуратно заштопанными чулками, уносили прочь поумневшие головки, а под изящными платьицами бились сердца, воспламененные высокими помыслами; что до рук, которые роняли наперстки и брались за перья, лексиконы и глобусы, они были теперь лучше подготовлены к любым жизненным трудам, в чем бы те ни состояли: качать колыбель, ухаживать за больными или вершить судьбы мира.

В один прекрасный день вспыхнул жаркий спор по поводу профессионального поприща женщин. Миссис Джо прочитала отрывок на эту тему и попросила каждую из дюжины девушек рассказать, чем она собирается заниматься после окончания колледжа. Прозвучали обычные ответы: «Буду преподавать, помогать матери, изучать медицину, писать картины», и прочее и прочее. Но почти все ответы завершались одним:

– Пока не выйду замуж.

– А если вы и вовсе не выйдете замуж, что тогда? – поинтересовалась миссис Джо, которая, выслушивая ответы, вновь почувствовала себя девчонкой и внимательно вглядывалась в задумчивые, веселые и серьезные лица.

– Ну, видимо, стану старой девой. Ужасно, но что ж поделаешь, ведь на свете столько невостребованных женщин. Между прочим, как я выяснила, большинство из них – вдовы, так что не думайте, что я оскорбляю чувства девиц.

– Вот спасибо! Кстати, над старыми девами давно уже не смеются, как прежде, поскольку многие из них обрели известность и доказали, что женщина не какой-то там недочеловек и способна жить самостоятельно.

– Меня все равно такая перспектива не радует. Не всем удается стать мисс Найтингейл, мисс Фелпс или кем-то вроде них[424].

– Так и что нам делать – сидеть в уголочке и смотреть на других? – спросила некрасивая девушка с недовольным лицом.

– Если ничего другого не остается, нужно развивать в себе бодрость и оптимизм. С другой стороны, в мире столько не переделанных мелких дел, что совершенно не обязательно «сидеть без дела и смотреть на других», это исключительно собственный выбор, – с улыбкой заметила миссис Мег, надевая на девушку новенькую шляпку, которую только что отделала.

– Большое спасибо. Да, миссис Брук, я все поняла: шляпка – дело невеликое, но я в результате буду опрятной, довольной – и очень благодарной, – добавила она, повеселев: плоды благожелательного труда и наставления она приняла с той же доброжелательностью, с которой они были ей поданы.

– Одна из лучших и самых горячо любимых женщин, которых я знаю, уже много лет делает мелкие дела именем Господа – и не перестанет, пока славные ее руки не сложат в гробу. Чем только она не занимается: подбирает бездомных ребятишек и находит для них хорошие дома, спасает заблудших девиц, выхаживает неимущих женщин, попавших в беду, шьет, вяжет, бегает, просит, трудится ради бедняков днями и ночами, а единственной наградой ей служит признательность нуждающихся да благодарность и почет богачей, которые раздают милостыню руками святой Матильды. Вот какую жизнь не стыдно прожить; и сдается мне, что эта тихая маленькая женщина на Небесах воссядет выше многих из тех, о ком слышал весь мир.

– Знаю, миссис Баэр, это совершенно замечательно, но в молодости так скучно! Всем нам хочется немного порадоваться жизни, прежде чем впрячься в ярмо! – заметила девушка родом с Запада, с живым и наблюдательным лицом.

– Так порадуйтесь, милочка; но раз уж вам придется зарабатывать на хлеб, постарайтесь подсластить его бодростью духа, без ежедневной горечи по поводу того, что это не пирожное. Мне когда-то казалось, что участь моя несказанно тяжела, поскольку мне приходилось ублаготворять очень сварливую пожилую даму; однако книги, которые я прочитала в ее пустынной библиотеке, впоследствии принесли мне огромную пользу, а она, добрая душа, завещала мне Пламфилд за «бодрое служение и приязненную заботу». Я этого не заслужила, но я действительно старалась оставаться веселой и доброй и извлекать как можно больше меда из унылого цветка долга – этому очень способствовали помощь и советы милой моей мамочки.

– Ничего себе! Вот бы и мне заработать такой дом! Да я бы ради этого пела с утра до ночи и была сущим ангелом; впрочем, тут ничего заранее не скажешь, бывает, что стараешься изо всех сил – а взамен ничего. Со мной всегда так, – заметила барышня с Запада, которой очень мешали в жизни ее скромные средства и нескромные устремления.

– Трудиться надо, не думая о награде; а она не заставит себя ждать – хотя может принять совсем не ту форму, которой ожидаешь. Я целую зиму трудилась не покладая рук ради заработка и славы. Не получила ни того ни другого и очень расстроилась. А через год оказалось, что мне досталось целых два приза: литературные навыки и профессор Баэр.

Смех миссис Джо с присущей им непосредственностью подхватили девушки – им нравилось, когда беседы оживлялись примерами из жизни.

– Вы – очень удачливая женщина, – начала было недовольная жизнью барышня, душа которой витала куда выше новых шляпок, пусть и они ей нравились, а вот в какую сторону лететь, пока не знала.

– Тем не менее у нее было прозвище Бессчастная Джо, потому что ей никогда не доставалось то, чего она хотела, – пока она не переставала на это надеяться.

– Я готова перестать надеяться сию же секунду, если после этого мои желания сбудутся. Я просто хочу помочь родным и как следует выучиться.

– А вы руководствуйтесь поговоркой: «Подготовь прялку, а Господь пошлет кудель», – отвечала миссис Джо.

– Да уж что нам остается, если суждено остаться в старых девах, – произнесла хорошенькая студентка, а потом жизнерадостно добавила: – Лично я, пожалуй, не против: они все такие независимые. Моя тетушка Дженни что хочет, то и делает, ни у кого не спрашивает разрешения. А вот Ма приходится обо всем советоваться с Па. Ладно, Салли, уступлю тебе свой шанс, а сама останусь этой самой «невостребованной».

– Да ты первая свяжешь себя узами брака, вот увидишь. Тем не менее я тебе очень признательна.

– Ладно, подготовлю свою прялку – а там посмотрим, какую кудель пошлет мне судьба: одиночную или перевитую с другой. Это уж как суждено.

– Вот и молодец, Нелли. Продолжайте в том же духе и увидите, какой счастливой может быть жизнь, если у тебя отважное сердце, непраздные руки и полон рот полезных забот.

– Я для себя обнаружила, что никто не возражает, если ты занимаешься хозяйством или предаешься всяким модным развлечениям; а вот стоит сесть за книги, люди начинают твердить, что нам это не по силам, и велят быть очень осторожными. Я много чего перепробовала и так от этого устала, что взяла и уехала в колледж, хотя моя родня пророчит мне нервное истощение и раннюю смерть. Как вы думаете, может этим закончиться? – поинтересовалась статная девица, бросив тревожный взгляд на цветущее лицо, отражавшееся в зеркале напротив.

– А вы сейчас сильнее или слабее, чем два года назад, когда прибыли сюда, мисс Уинтроп?

– Физически сильнее – и гораздо счастливее. Я, наверное, хирела от тоски, а врачи называли это наследственной телесной хрупкостью. Вот почему мама так переживает и не хочет, чтобы я слишком усердствовала.

– Не переживайте, дорогая: просто ваш деятельный мозг тосковал по доброй пище, теперь он ее получает вдосталь, а простая жизнь подходит вам куда больше, чем рассеянная роскошь. Все эти разговоры о том, что девочкам вредно учиться наравне с мальчиками, – полная чушь. Перетруждаться нельзя ни тем ни другим, но если действовать разумно, учеба идет только на пользу. Так что радуйтесь жизни, к которой вас привело собственное чутье, а мы докажем, что подобную хрупкость умственная работа излечивает куда вернее, чем укрепляющие снадобья и романы, прочитанные на диване, – вот что губит очень многих девушек в наши дни. Они жгут свечу сразу с двух сторон, а потом, испортив здоровье, винят книги, а не балы.

– Доктор Нан рассказывала мне про свою пациентку, которая считала, что у нее больное сердце, так Нан заставила ее отказаться от корсетов, перестать пить кофе и танцевать за полночь, убедила регулярно питаться, спать, гулять и вообще вести размеренный образ жизни – и добилась блестящего исцеления. Здравый смысл против обычаев, – Нан так это назвала.

– У меня с тех пор, как я сюда приехала, прошли все головные боли, а заниматься я могу в два раза дольше, чем дома. Думаю, дело в воздухе, а еще в том, как здорово обгонять мальчиков, – произнесла еще одна девушка, постукивая наперстком по широкому лбу, – похоже, спрятанный под ним живой ум находился в исправном рабочем состоянии и наслаждался ежедневными упражнениями.

– Вы же понимаете, что качество важнее количества. Может, мозг у женщины и меньше, но он прекрасно справляется со своими обязанностями; а если я не ошибаюсь, самый большеголовый молодой человек в нашем классе одновременно и самый тупой, – назидательным тоном произнесла Нелли, вызвав взрыв хохота: все присутствовавшие знали, что упомянутый юный Голиаф не раз был метафорически побежден отличавшимся остротой ума Давидом[425] – к величайшему неудовольствию и его самого, и его товарищей.

– Миссис Брук, я на правильную сторону подвернула или нет? – осведомилась главная отличница по греческому языку, растерянно разглядывая черный шелковый передник.

– На правильную, мисс Пирсон. Оставьте зазор между складками, так будет красивее.

– Чтоб я еще за такой взялась! С другой стороны, не буду сажать кляксы на платье, так что он пригодится.

И высокоумная мисс Пирсон вернулась к своим трудам, которые оказались тяжелее, чем заучивание самых сложных греческих корней.

– Нам, любительницам сажать кляксы, нужно учиться себя защищать, а то пиши пропало. Могу поделиться выкройкой передника, который я носила в «мелодраматический период», как мы это называем, – предложила миссис Джо, пытаясь припомнить, что приключилось со старой грелкой, в которой хранились ее произведения.

– Кстати, раз уж речь зашла о литературе, лично я собираюсь стать второй Джордж Элиот[426] и покорить весь мир! Как, наверное, здорово сознавать, что в руках у тебя такая власть, слышать от других, что ты наделена «мужским умом»! В принципе, я не люблю женские романы, но она пишет замечательно. Вы согласны, миссис Баэр? – спросила барышня с широким лбом – с подола ее свисал оторванный лоскут.

– Согласна, хотя ее книги завораживают меня куда меньше, чем книги Шарлотты Бронте[427]. Мозгами она, безусловно, не обижена, а вот насчет сердца не знаю. Я восхищаюсь Джордж Элиот, но любить ее – не люблю, и она вызывает у меня куда большую жалость, чем мисс Бронте, поскольку, несмотря на талант, любовь и славу, она так и не узрела света, без которого душа не способна достичь подлинного величия, добродетели и счастья.

– Да, мэм, я это знаю; но все равно книги у нее такие романтичные, и в своем роде новые, и загадочные – и как минимум в одной она достигла величия. Да, нервы и несварение до некоторой степени разрушают иллюзию, но все равно я обожаю всех знаменитых людей и поэтому обязательно доберусь до Лондона и повстречаюсь со всеми, с кем удастся.

– Вы выясните, что лучшие из них занимаются примерно тем, чем я только что посоветовала заниматься вам; а если вам интересно познакомиться со знаменитой дамой, могу сказать, что прямо сегодня миссис Лоренс собирается привести сюда одну из них. У нее обедает леди Аберкромби, а потом, когда ей покажут колледж, она собирается зайти сюда. Она выразила желание посмотреть нашу швейную мастерскую, поскольку ее интересуют такие вещи и она тем же самым занимается дома.

– Ничего себе! А я всегда думала, что лорды и леди только тем и занимаются, что разъезжают в каретах, запряженных шестерками, танцуют на балах и ходят на приемы к королеве в треуголках, со шлейфами и в перьях! – воскликнула неискушенная юная барышня из глуши штата Мэн, куда даже иллюстрированные газеты добирались довольно редко.

– Вовсе нет; лорд Аберкромби приехал в Америку изучать устройство нашей тюремной системы, а миледи интересуется школами: оба они люди высокородные, но при этом отличаются простотой обращения и отменным здравомыслием. Кстати, они далеко не молоды и не особо хороши собой, а одеваются без всяких изысков – так что не ждите никакого великолепия. Мистер Лоренс рассказал мне вчера вечером про одного своего друга: тот встретил милорда в прихожей, посмотрел на его простецкое пальто и красное лицо, принял его за кучера и сказал: «Так, милейший, и что вам тут понадобилось?» Лорд Аберкромби скромно назвал свое имя и сообщил, что приглашен к ужину. Несчастный простофиля страшно смутился и потом говорил: «И что бы ему было не надеть свои ордена и подвязки? Тогда сразу было бы понятно, что он – лорд».

Девушки вновь расхохотались, и по громкому шуршанию стало понятно, что они прихорашиваются в преддверии визита именитой гостьи. Даже миссис Джо оправила воротничок, а миссис Мег убедилась, что капор не съехал на сторону; Бесс встряхнула кудряшками, а Джози, не скрываясь, поглядела в зеркало: дело в том, что все они были женщинами, несмотря на склонность к философии и филантропии.

– А нам нужно будет встать? – поинтересовалась одна из барышень, немало взволнованная предстоящей честью.

– Это будет вполне уместно.

– А нужно будет пожать ей руку?

– Нет, я представлю вас всех разом, в качестве верительных грамот хватит ваших симпатичных лиц.

– Жаль, я не надела свое лучшее платье. Надо было нас предупредить, – прошептала Салли.

– То-то же мои удивятся, когда я скажу, что к нам приезжала настоящая леди! – выпалила другая барышня.

– Милли, не прикидывайся, что никогда не видела благородную даму. Мы тут не из полной глуши, – укорила ее статная барышня: среди предков ее были пассажиры «Мэйфлауэра»[428], и она считала себя ровней всем коронованным особам Европы.

– Тише, идет! Мамочки, вот это капор! – театральным шепотом возгласила хохотушка.

И все глаза скромно опустились на занятые делом руки. Дверь открылась, вошла миссис Лоренс с гостьей.

Барышни опешили, осознав – после того как прозвучали общие приветствия, – что представительница древнего благородного рода представляет собой дородную даму в неброском платье и поношенном чепце; в одной руке у нее портфель с бумагами, в другой – блокнот. При этом лицо ее лучилось доброжелательностью, в мелодичном голосе звучала ласка, повадка сразу располагала к себе, а во всей фигуре сквозил тот не поддающийся описанию аристократизм, который хорош без всякой красоты и заставляет забыть об одежде – остроглазые девушки, никогда ничего не пропускавшие, сохранили этот момент в памяти.

Воспоследовала короткая беседа, посвященная появлению, умножению и успехам этого конкретного класса, после чего миссис Джо перевела разговор на труды дамы-англичанки: ей хотелось показать своим ученицам, что титул мало весит без труда, а богатство бессмысленно без филантропии.

Девушкам полезно было узнать о вечерних школах: благотворительницами и преподавательницами в них выступали женщины, которых они знали и уважали; о громких протестах мисс Кобб, благодаря которым удалось принять закон против домашнего насилия; о миссис Батлер, спасительнице заблудших душ, о миссис Тейлор, которая устроила в одной из комнат своего особняка библиотеку для слуг, о лорде Шафтсбери[429], строившем жилища для бедных в лондонских трущобах; о реформе тюремной системы, о том, как самоотверженно богатые и великие трудятся, чтобы помогать скромным и бедным. Такого сильного впечатления не произвела бы ни одна лекция – беседа воспламенила в девушках желание творить добро, когда они до этого дорастут, – ведь им было прекрасно известно, что даже в столь замечательной стране, как Америка, еще многое предстоит сделать, прежде чем она станет такой, какой быть должна: воистину справедливой, свободной и великой. Кроме того, они быстро осознали, что леди Аберкромби относится ко всем присутствующим как к равным – от представительной миссис Лоренс до маленькой Джози: та схватывала каждую подробность и решила про себя, что при первой возможности заведет такие же английские башмаки на толстой подошве. Никто и помыслить не мог, что у этой дамы – богатый особняк в Лондоне, замок в Уэльсе и роскошное сельское поместье в Шотландии: она с восхищением отзывалась о Парнасе, называла Пламфилд «милым старым домом», а колледж, по ее мнению, делал честь всем, кто был с ним связан. Разумеется, все в итоге несколько загордились и, когда миледи их покинула, отложили в памяти сердечное рукопожатие сановитой англичанки, равно как и ее слова:

– Мне отрадно, что эта сфера женского образования, которой столь часто пренебрегают, здесь на высоте. Хочу поблагодарить моего друга, миссис Лоренс, за одну из самых очаровательных картин, какие я видела в Америке: Пенелопа среди своих служанок[430].

Множество улыбающихся лиц смотрели вслед удалявшимся крепким башмакам, а уважительные взгляды провожали поношенный чепец, пока он не скрылся из глаз, – и все девушки ощущали по отношению к титулованной гостье куда более искреннее уважение, чем если бы она явилась в карете, запряженной шестеркой лошадей, и со всеми своими бриллиантами.

– Мне теперь больше по душе «малые дела». Научиться бы только преуспевать в них, как и леди Аберкромби, – произнесла одна из девушек.

– Слава богу, петли я сегодня обметала удачно; она посмотрела на них и сказала: «А что, искусно сработано», – добавила другая, гордясь честью, которой удостоилось ее бумазейное платьице.

– Манеры у нее такие же милые и ласковые, как у миссис Брук. Никакой заносчивости и снисходительности, которых я ждала. Теперь я понимаю, что вы имели в виду, миссис Баэр, когда говорили, что воспитанные люди во всем мире одинаковы.

Миссис Мег кивнула в ответ на комплимент, а миссис Баэр произнесла:

– Я никогда не прогляжу воспитанного человека, а вот сама, боюсь, вряд ли слыву образцом светских манер. Рада, что вам пришелся по душе этот визит. Ну, молодежь, если вы не хотите, чтобы Англия обошла нас по всем статьям, придется вам потрудиться, чтобы шагать с ней в ногу: как видите, наши сестры-англичанки не сидят сложа руки, не тратят время на рассуждения, к какому кругу они принадлежат, а отправляются туда, куда их ведет долг.

– Мы будем очень стараться, мэм, – от всей души отвечали девушки и потянулись к выходу со своими корзинками для рукоделия, рассуждая про себя, что, даже если им не суждено сравняться с Гарриет Мартино[431], Элизабет Браунинг[432] или Джордж Элиот, ничто не мешает им стать благородными, деятельными, независимыми женщинами и получить самый драгоценный титул из уст благодарных бедняков – таким не пожалует ни одна королева.

Глава восемнадцатая. Выпускной

Клерк, отвечающий за погоду, явно благоволит молодым людям и по большей части обеспечивает в дни выпускных балов яркое солнце. День этой занимательной церемонии выдался в Пламфилде особенно погожим, с обычными для него украшениями: розами, клубникой, девушками в белых платьях, юношами с улыбкой на лице, гордыми друзьями и величественными сановниками, исполненными заслуженного удовлетворения тем, какая в этом году выдалась жатва. Поскольку колледж Лоренса был и мужским, и женским, присутствие студенток добавляло событию оживления и изящества, которые начисто отсутствуют там, где более привлекательная половина человечества представлена только в роли гостий. Те же руки, которые переворачивали страницы ученых книг, оказались наделены должной ловкостью, чтобы украсить вестибюль цветами; глаза, уставшие от учебы, глядели на прибывающих гостей, лучась теплом и гостеприимством, а под муслиновыми платьями бились сердца, исполненные честолюбия, надежд и отваги – тех же, что и сердца под сюртуками главенствующего пола.

Холм, где стоял колледж, Парнас и старый Плам заполонили жизнерадостные лица: студенты, преподаватели и гости сновали туда-сюда в радостном возбуждении. Каждого сердечно приветствовали, вне зависимости от того, являлся ли он в роскошном экипаже или приходил пешком, чтобы полюбоваться, как умненький сын или дочь получают положенные почести в этот счастливый день, венчающий тяжкие труды заслуженной наградой. Мистер Лори с женой входили в комитет по приему гостей, и их изысканный дом был переполнен. Миссис Мег, при которой состояли Дейзи и Джози, пользовалась большим спросом среди студенток: помогала добавить к туалету последний штрих, надзирала за приготовлением закусок, руководила украшением комнат. У миссис Джо тоже был хлопот полон рот: во-первых, она была женой президента колледжа, во-вторых – мамой Теда: потребовались весь авторитет и хитроумие этой энергичной дамы, чтобы заставить его надеть парадный костюм.

И не то чтобы он возражал против парадной одежды – вовсе нет; Тед очень любил хорошо одеваться и, благодаря высокому росту, уже отлично смотрелся во фрачной паре, подаренной ему приятелем-денди. Выглядел он в ней довольно уморительно, но все равно надевал ее, невзирая на насмешки приятелей, и втайне вздыхал по цилиндру – но тут суровая мама решительно сказала «нет». Тед уверял, что в Англии мальчики носят цилиндры уже в десятилетнем возрасте и это «жутко красиво», но мама лишь отвечала, утешительно погладив его рыжие вихры:

– Дитя мое, ты и без того выглядишь так, что животик надорвать можно, а если напялишь еще и цилиндр, кому-то из нас двоих придется бежать из Пламфилда, подальше от насмешек и презрения. Довольно и того, что ты выглядишь как призрак официанта, и не проси о самом нелепом головном уборе, какой существует на свете.

Тед, которому было отказано в этом благородном знаке мужественности, залечил душевные раны, напялив непомерно высокий и твердый воротничок, а также галстук, вызвавший изумление у всех дам. Эта выходка стала своего рода отмщением жестокосердной маменьке, ибо его воротнички уже довели прачку до отчаяния – с ними каждый раз что-то было не так, – а завязывание галстука требовало такой несказанной ловкости рук, что трем женщинам приходилось подолгу трудиться, прежде чем, подобно Красавчику Браммелу[433], он отвернется от груды «отходов» с долгожданным: «Ладно, сойдет». Роб всегда был готов прийти на помощь в этой непростой ситуации, тем более что собственный его наряд отличался простотой, опрятностью и быстротой надевания. Тед же успевал, наряжаясь, впасть в неистовство, так что рычание, свист, приказы и стоны подолгу доносились из пещеры, где бушевал Лев и кротко трудился Агнец. Миссис Джо терпела, пока в воздухе не начинали летать башмаки и на несчастного помощника не обрушивался дождь из щеток для волос – после этого, из страха за жизнь своего старшенького, она бросалась на выручку и, остроумно сочетая шутку и властность, в итоге умудрялась убедить Теда, что он «писаный красавец», если и не «непревзойденный образец». В итоге Тед наконец-то выходил на люди, стиснутый воротничком, в сравнении с которым воротничок жалостного Билера из романа Диккенса[434] выглядел безделицей, не заслуживающей упоминания. Фрак был ему слегка велик в плечах, зато щедро открывал блестящую грудь, с которой под единственно правильным углом свисал изысканный носовой платок, что производило сногсшибательный эффект. До блеска начищенные остроносые ботинки красовались на одном конце «длинной черной прищепки для белья» – так именовала его Джози, – а юное, но крайне серьезное лицо – на другом, причем голова была закинута назад так, что, если сохранять эту позу долго, не избежать искривления позвоночника. Светлые перчатки, трость и – о, эта капля дегтя в бочке меда! – ужасная соломенная шляпа, не говоря уж об изысканной бутоньерке и часовой цепочке под ней, – дополняли наряд шикарного юноши.

– Ну как, стильно? – поинтересовался он у матери и кузин, которых должен был в тот день сопровождать вниз.

Ответом послужил взрыв хохота, прерывавшийся восклицаниями ужаса: дело в том, что Тед искусно закрепил на физиономии светлые усики, которые часто надевал на сцене. Они ему очень шли и, похоже, оказались тем единственным бальзамом, который смог заврачевать раны, нанесенные отсутствием вожделенного головного убора.

– Сними немедленно, безобразник! Что скажет отец, увидев такую умору в день, когда полагается вести себя самым благопристойным образом? – потребовала миссис Джо и попыталась нахмуриться, а про себя подумала, что среди всех ее знакомых юношей нет ни одного, который отличался бы той же красотой и оригинальностью, что и ее рослый сынок.

– Тетушка, пусть останутся! Они ему так идут! Никто не догадается, что ему еще нет восемнадцати, – воскликнула Джози, любившая все виды театрального грима.

– Папа не заметит, он будет занят важными гостями и девушками. А если и заметит, оценит шутку и представит меня своим старшим сыном. Куда Робу до меня, когда я в таком наряде!

И Тедди походкой актера-трагика вышел на сцену – прямо Гамлет во фраке и стоячем воротничке.

– Сын, изволь слушаться! – Когда миссис Джо начинала говорить таким тоном, ей подчинялись безоговорочно. Впрочем, впоследствии усы появились вновь, и многие незнакомцы остались при убеждении, что в семействе трое юных Баэров. То есть Теду остался хоть один луч во тьме.

Мистера Баэра переполнили радость и гордость, когда в назначенный час он глянул вниз на ряды юных лиц, думая о «грядках», на которых он с такой надеждой и усердием посеял много лет назад добрые семена – теперь из них вырос богатый урожай. Прекрасное пожилое лицо мистера Марча светилось тихим удовлетворением: после многих лет терпеливого ожидания сбылась мечта всей его жизни; любовь и почтение, светившиеся на обращенных к нему лицах юношей и девушек, свидетельствовали о том, что желанная награда нашла его в полной мере. Лори в таких случаях всегда старался держаться в тени, насколько позволяли приличия, ибо благодарственные оды, стихи и речи так и сыпались на основателя колледжа и благородного филантропа. Все три сестры сияли от гордости, сидя среди других дам и наслаждаясь, как это могут одни лишь женщины, почестями, которых удостаивались их любимые мужчины; что же до «плодов Плама» – так называли себя младшие, – они считали, что нынешний праздник – их личное достижение, и принимали любопытные, восхищенные и завистливые взгляды чужаков со смесью радости и достоинства, наблюдать за которыми было очень забавно.

Музыку исполняли великолепно – да оно и не может быть иначе, если дирижерской палочкой взмахивает сам Аполлон. Стихотворения – как оно всегда бывает в подобных случаях – различались по качеству, ибо юные декламаторы пытались вложить старые истины в новые слова и придавали им веса энтузиазмом, светившимся на сосредоточенных лицах и звучавшим в молодых голосах. Приятно было видеть, с каким неподдельным интересом девушки вслушивались в слова блистательного собрата-студента и аплодировали ему так, будто ветерок шелестел над цветочной клумбой. Еще приятнее и интереснее было наблюдать за лицами молодых людей, когда тонкая фигурка в белом замирала на фоне именитых гостей в черных фраках и, попеременно краснея и бледнея, – причем губы дрожали, пока сознанию важности ее миссии не удавалось обороть девический страх, – произносила слова от всего женского сердца, используя всю силу женского ума: о надеждах и сомнениях, упованиях и наградах – обо всем том, к чему все должны обращать свои таланты, чаяния и труды. Чистый и четкий голос пробуждал все самое благородное в душах у юношей и скреплял печатью долгие годы дружества, которым предстояло навеки остаться лелеемым воспоминанием.

Лучшим выступлением дня была единодушно признана речь Элис Хит: не отличаясь цветастостью и сентиментальностью, которыми так часто грешат юные ораторы, она была исполнена искренности, рассудительности и звучала так вдохновенно, что вызвала бурю аплодисментов: славных ее соучеников так воспламенил призыв «шагать плечом к плечу», будто девушка прямо перед ними спела «Марсельезу»[435]. Один юноша пришел в такое возбуждение, что едва не вскочил с места и не подхватил выступавшую на руки, но она поспешила укрыться среди подруг, которые глядели на нее с ласковой гордостью и слезами на глазах. Юношу остановила предусмотрительная сестра, и через миг он взял себя в руки и уже внимал речи президента колледжа.

А она стоила того, чтобы послушать, ибо мистер Баэр говорил подобно отцу, провожающему своих детей на битву жизни; его нежные, мудрые и полезные слова остались в сердцах надолго – даже тогда, когда забылись все похвалы. Потом прозвучали другие выступления, все в духе Пламфилда, и вот наконец все завершилось. Почему со здания не сорвало крышу, когда могучие легкие восторженных студентов исторгли из себя заключительный гимн, навек останется загадкой; но крыша даже не шелохнулась, и лишь гаснущие гирлянды задрожали, когда пение взмыло ввысь и смолкло, оставив доброе эхо блуждать по коридорам весь следующий год.

Середина дня ушла на обед и закуски, а к закату сделалось тише – все воспользовались возможностью передохнуть перед началом вечернего празднества. Прием у президента всегда предвкушали с удовольствием, равно как и танцы на Парнасе, все эти прогулки, пение и флирт – все удовольствия, какие юноши и девушки, едва завершившие учебу, способны втиснуть в несколько часов.

Повсюду катили экипажи, и жизнерадостные компании, собравшиеся на террасах, лужайках и подоконниках, праздно гадали, кто будет среди почетных гостей. Появление сильно запыленного экипажа, нагруженного множеством сундуков, – дом мистера Баэра гостеприимно распахнул перед ним свои двери – вызвало сильный прилив любопытства, тем более что из экипажа выскочили два иноземного вида джентльмена, а за ними – две юные барышни, а Баэры приветствовали всех четверых радостными криками и крепкими объятиями. Потом все скрылись в доме, багаж унесли следом, и наблюдателям осталось только гадать, что это за таинственные незнакомцы, – пока одна из студенток со знающим видом не объявила, что это племянники профессора, один из которых совершает свадебное путешествие.

Она оказалась права: Франц с гордостью представил родным светловолосую и статную новобрачную, и едва ее успели расцеловать и благословить, как Эмиль подвел к ним милую свою англичаночку Мэри и, сияя от счастья, объявил:

– Дядюшка, тетя Джо, а вот и еще одна ваша дочь! Найдется место и для моей жены?

Кто бы в этом сомневался! Мэри едва удалось вызволить из радостных объятий новоявленных родственников, которые, припомнив, какие страшные испытания пережили вдвоем юноша и девушка, пришли к выводу, что нет ровным счетом ничего странного в столь счастливом завершении дальнего странствия, начавшегося столь трагически.

– Но почему вы не предупредили, что привезете двух новобрачных, а не одну? – осведомилась миссис Джо, которая, как всегда, выглядела не слишком благопристойно в платке, наброшенном на папильотки, – она примчалась прямиком из своей комнаты, где готовилась к тяжким вечерним испытаниям.

– Ну, я вспомнил, как вы всегда потешались над женитьбой дяди Лори, и решил устроить вам еще один такой же сюрприз, – рассмеялся Эмиль. – Я сейчас в отпуске, вот мы и решили воспользоваться добрым ветром и славной погодой и сопроводить старину Франца. Думали, что прибудем вчера, но не вышло, ну да ничего, к концу торжеств все равно успели!

– Ах, дети мои, какое несказанное счастье видеть вас такими счастливыми в вашем бывшем доме! Нет слов, чтобы фыразить мою благодарность, могу лишь попросить Фатера нашего Небесного благослофить вас и сохранить! – воскликнул профессор Баэр, пытаясь заключить в объятия всех четверых разом. По щекам его струились слезы, и он даже начал путаться в английском.

Апрельский ливень очистил воздух и облегчил переполненные чувствами сердца счастливцев; потом, разумеется, начались разговоры: Франц и Людмила говорили с дядюшкой по-немецки, Эмиль и Мэри беседовали с тетушками; вокруг этой группы собралась молодежь – им не терпелось услышать историю кораблекрушения, спасения, возвращения домой. Эта история сильно отличалась от той, которую вы читали на бумаге, и, слушая подробное повествование Эмиля, которое время от времени прерывал нежный голос Мэри – она расцвечивала тот или иной факт, подчеркивавший его мужество, выдержку и самоотверженность, – они прониклись уважением и жалостью к этим счастливцам, героям рассказа о страшной опасности и счастливом спасении.

– Теперь, стоит мне услышать стук дождя, мне всегда хочется молиться; что же касается женщин, я готов снять шляпу перед каждой из них, ибо они храбрее всех известных мне мужчин, – произнес Эмиль с новоявленной серьезностью, которая шла ему не меньше, чем новообретенная чуткость в обращении с другими.

– Может, женщины и храбры, но некоторые мужчины так же нежны и самоотверженны, как и женщины. Знаю я одного мужчину, который посреди ночи засовывал свою порцию еды в карман некой девушки, хотя сам умирал с голоду, и часами укачивал на руках больного старика, чтобы тот хоть немного поспал. Ах нет, любовь моя, я все это расскажу, уж позволь мне! – воскликнула Мэри, удерживая обеими руками ладонь, которой он попытался запечатать ей губы.

– Я всего лишь исполнял свой долг. Если бы мучения эти продлились еще какое-то время, я бы, возможно, повел себя ничем не лучше бедного Барри и боцмана. Ужасная была ночь, правда?

И Эмиль передернулся от одного воспоминания.

– Не думай про это, душа моя. Расскажи о счастливых днях, которые мы провели на «Урании», когда папе стало лучше, а мы были в безопасности и направлялись к дому, – попросила Мэри, бросив на мужа доверчивый взгляд и сострадательно дотронувшись до его руки – от этого прикосновения тени, похоже, рассеялись и на первый план вышли радостные подробности их сурового испытания.

Эмиль немедленно взбодрился и, обвив рукой талию своей «милочки», рассказал, как оно полагается моряку, счастливое окончание своей истории.

– А как замечательно мы провели время в Гамбурге! Дядя Герман чего только не сделал для капитана, и, пока маменька за ним ухаживала, Мэри занималась мной. Меня пришлось отправить в сухой док для ремонта: я обжег глаза при пожаре, перетрудил их, высматривая парус, а от недосыпа в них будто постоянно стоял лондонский туман. Она взяла на себя роль лоцмана и, как видите, благополучно доставила меня в порт, вот только я так привык, что она помогает мне прокладывать курс, что взял ее на борт старшим помощником – и теперь нас ждет славное плаванье!

– Тише, душенька, ты глупости говоришь, – прошептала Мэри, попытавшись в свою очередь его остановить, – как и всякая англичанка, она стеснялась прилюдных разговоров на деликатные темы. Но Эмиль взял нежную ладошку в свою и, гордо поглядев на единственное украшавшее ее кольцо, продолжал с видом адмирала на борту флагманского корабля:

– Капитан советовал мне повременить, но я ответил, что погоды хуже той, которую мы уже пережили вместе, нам не выпадет, и если мы не узнали друг друга после таких испытаний, то не узнаем уже никогда. Я был твердо убежден, что грош цена моим мореходным качествам, если эта рука не будет держать мой штурвал. Мне удалось добиться своего, и моя отважная юная женушка отправилась в долгое путешествие. Благослови ее Бог!

– Ты правда собираешься ходить с ним в плаванья? – поинтересовалась Дейзи, восхищаясь отвагой Мэри, – сама она, как кошка, панически боялась воды.

– Меня это не пугает, – ответила Мэри, и в улыбке ее светилась преданность мужу. – Мой капитан уже знает, какова я и в штиль, и в ненастье, и если он снова потерпит крушение, лучше уж я буду рядом с ним – хуже бесконечное ожидание на берегу.

– Настоящая женщина и прирожденная жена моряка! Повезло тебе, Эмиль, и я совершенно уверена, что в совместном рейсе вы добьетесь процветания! – воскликнула миссис Джо, которой пришлись по душе эти просоленные морем отношения. – Ах, мальчик мой милый, я никогда не сомневалась, что ты вернешься, и даже когда все отчаялись, я не сдавалась – была уверена, что ты крепко держишься за какую-нибудь мачту в этих страшных морских волнах! – И в доказательство своей неколебимой веры миссис Джо стиснула Эмиля в объятиях, как настоящий мистер Пилликодди.

– А я и держался! – с чувством отвечал Эмиль. – Причем моей «мачтой» в данном случае была мысль о том, что когда-то говорили мне вы с дядюшкой. Она неизменно поддерживала меня, и среди миллионов мыслей, которые приходили мне в голову в те долгие ночи, отчетливее всех была мысль о красной нити – ну, вы помните, английский флот и все такое. Мне очень понравилась та история, и я твердо решил, что, если на плаву останется обрывок моего каната, в него будет вплетена красная нить.

– Так оно и вышло, дружок! Это подтвердил капитан Харди, а ты получил соответствующую награду. – И миссис Джо с материнской нежностью поцеловала Мэри, невольно выдав, что английская роза ей больше по сердцу, чем немецкий василек, при всей его нежности и скромности.

Эмиль снисходительно наблюдал за этой церемонией, а потом, окинув взглядом комнату, которую уже не чаял увидеть, произнес:

– Странно, не правда ли, что в минуту опасности на ум с такой ясностью приходят подобные пустяки? Пока нас, изголодавшихся и отчаявшихся, носило по волнам, мне все слышался звон колоколов, и шаги Теда на лестнице, и ваш голос: «Мальчики, мальчики, пора вставать!» Я чувствовал запах кофе, который мы тогда пили, а однажды ночью едва не расплакался, когда очнулся ото сна, в котором видел Асино имбирное печенье. Даю вам честное слово: то было одно из величайших разочарований моей жизни – вернуться в голодную явь, когда в ноздрях все еще стоял этот пряный запах. Если оно у вас есть, дайте хоть штучку!

Тетушки и кузины сочувственно забормотали, и Эмиля тотчас же увели полакомиться этим самым печеньем – оно всегда имелось про запас. Миссис Джо с сестрой перешли к другой группе и с удовольствием послушали, что Франц рассказывает про Ната:

– Я как только увидел, какой он оборванный и худой, сразу понял, что дело неладно; но он выглядел беспечно и так обрадовался нашему приезду и всем новостям, что я позволил ему ограничиться кратким признанием, а потом отправился к профессору Баумгартену и Бергману. От них я и узнал всю историю: он растратил выделенные ему деньги и теперь пытается выкрутиться с помощью этой бессмысленной работы и самопожертвования. Баумгартен считал, что ему это пойдет на пользу, и поэтому до моего появления хранил все в тайне. Ему оно действительно пошло на пользу, он выплатил все долги, а сам кровью и по`том зарабатывал на жизнь, как и подобает честному человеку.

– Это то, что мне очень нравится в Нате. Да, он действительно получил урок и крепко его усвоил. Он показал себя настоящим мужчиной и заслуживает места, которое ему предлагает Бергман, – рассудил мистер Баэр, с большим удовольствием выслушав от Франца еще несколько подробностей, нам уже известных.

– Я же говорила тебе, Мег, что в нем много хорошего, а любовь к Дейзи удержит его от бед. Славный мой, как бы хотелось увидеть его прямо сейчас! – воскликнула миссис Джо, в порыве восторга позабыв все сомнения и тревоги, мучившие ее в последние месяцы.

– Я очень рада и, похоже, пойду у вас на поводу, как и обычно, тем более что в нашем доме разразилась настоящая эпидемия. Вы с Эмилем довели их всех до неистовства – я и оглянуться не успею, а Джози тоже потребует себе возлюбленного, – тоном глубокого отчаяния откликнулась миссис Мег.

Но сестра ее заметила, что она тронута историей злоключений Ната, и поспешила перевести разговор на его триумфы – ей хотелось закрепить свою победу, ведь успех всегда окрыляет.

– Предложение герра Бергмана весьма лестное, не так ли? – спросила она, хотя мистер Лори уже подтвердил ей это, когда пришло письмо от Ната с соответствующим оповещением.

– Да, оно крайне благоприятно во многих отношениях. Нат пройдет хорошую выучку в оркестре Бахмайстера, познакомится с Лондоном, а если захочет вернуться вместе с ним в Америку, у него будет место скрипача. Место не слишком почетное, но надежное, а кроме того – это шаг вперед. Я поздравил его, он и сам очень доволен и сказал, как и положено влюбленному: «Расскажи об этом Дейзи; очень прошу, расскажи во всех подробностях». Это я попрошу сделать вас, тетя Мег, а кроме того, сообщите ей со всей мыслимой деликатностью, что у нашего дружищи теперь дивная белокурая борода. Очень ему идет – скрывает слабые губы и придает благородства его большим глазам и «мендельсоновскому лбу», как его называет одна восторженная барышня. Людмила привезла вам его фотографию.

Это всех позабавило, как позабавили и другие любопытные новости, которые добряк Франц, хотя и поглощенный собственным счастьем, запомнил и сообщил своим друзьям. Он повествовал так красноречиво, с такой живостью описывал терпение и самоотверженность Ната, что миссис Мег почти сдалась; впрочем, узнай она об эпизоде с Минной и об игре на скрипке на улице и в пивных, наверное, проявила бы больше твердости. Все услышанное она тщательно отложила в памяти и пообещала себе обстоятельную беседу с Дейзи – из тех, что так любезны женскому сердцу, – в которой она будет оттаивать постепенно и, возможно, изменит сомневающееся: «Ну посмотрим» – на сердечное: «Он многого достиг; что ж, милочка моя, будь счастлива».

В самый разгар этой душевной беседы внезапно раздался бой часов, вернувший миссис Джо от грез к реальности, – и она воскликнула, схватившись за папильотки:

– Славные мои, вам нужно поесть и отдохнуть! А мне нужно переодеться – или принимать гостей в таком вот неприбранном виде. Мег, отведешь Людмилу и Мэри наверх, позаботишься о них? Франц знает, как пройти в столовую. Фриц, пойдем со мной, я приведу тебя в божеский вид, потому что от жары и всех этих переживаний мы невесть на что похожи!

Глава девятнадцатая. Белые розы

Пока путники освежались, а миссис Президент натягивала лучшее свое платье, Джози побежала в сад нарвать цветов для новобрачных. Внезапное появление этих занятных существ очаровало романтичную девочку, и в голове у нее так и крутились истории про героические спасения, нежную страсть, драматические ситуации, а еще ее одолевало женское любопытство: наденут ли эти дивные создания свои подвенечные фаты. Она стояла перед большим кустом белых роз, срезая лучшие из них для букетов, – их она собиралась перевязать лентой, которую перекинула через руку, и положить на туалетные столики новым кузинам в знак утонченного внимания. Она вздрогнула, услышав шаги, и, подняв глаза, увидела своего брата: он шагал по дорожке, сложив руки на груди и понурив голову, с рассеянностью человека, погруженного в свои мысли.

– Софи Уэклс, – объявило проницательное дитя с высокомерной улыбкой – она посасывала палец, который только что уколола, слишком решительно дернув за ветку с шипами.

– Ты чем тут занимаешься, шалунья? – осведомился Деми, романтически вздрогнув: он не столько усмотрел, сколько почувствовал, что в мечты его вкралась тревога.

– Рву цветочки для «наших новобрачных». А тебе хочется? – пояснила Джози, которой слово «шалунья» напомнило о любимом ее развлечении.

– Цветок или невесту? – невозмутимо осведомился Деми, однако на розовый куст глянул так, будто он вызвал у него неожиданный интерес.

– И то и другое. С тебя – невеста, с меня – цветок.

– Где же я ее возьму? – И Деми сорвал бутон, вздохнув так, что нежное сердце Джози растаяло.

– Да уж постарайся. Приятно видеть таких счастливых людей. Кстати, если ты собираешься объясниться, сейчас самое время. Она же скоро уедет.

– Кто? – Деми сорвал полураспустившийся бутон, внезапно залившись краской.

Его смущение позабавило маленькую Джо.

– Хватит лицемерить. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду Элис. Послушай, Деми: я тебя люблю и хочу помочь; а кроме того, это так интересно – все эти влюбленные, свадьбы и все такое, как же пропустить такое развлечение? Послушай моего совета, выскажи свои чувства, как подобает мужчине, и заручись согласием Элис до ее отъезда.

Деми засмеялся, услышав от маленькой девочки столь серьезный совет; тем не менее он пришелся ему по душе, и он продемонстрировал это, произнеся рассудительно, без обычной задиристости:

– Спасибо за доброту, дитя. Но раз уж ты такая мудрая, не намекнешь, как именно я должен «объясниться», говоря твоим возвышенным языком?

– Ну, знаешь ли, способы существуют разные. В пьесах влюбленные, как правило, встают на колени, но, если ноги у них длинные, это выглядит нелепо. У Теда всегда плохо получается, хотя я репетирую с ним часами. Можешь произнести: «Будь моей, будь моей!» – как тот чудак, который кидал огурцы через забор миссис Никльби[436], – это если тебе проще все проделать весело и ненавязчиво; можешь обратиться к ней в стихах. Уверена, что уже обращался.

– Джо, я правда люблю Элис, и мне кажется, она знает. Я хочу ей об этом сказать, но при одной мысли об этом теряю голову – а выставить себя идиотом не хочется. Я думал, ты подскажешь мне какой-нибудь удачный способ, ведь ты постоянно читаешь стихи и вообще такая романтичная.

Деми пытался выражаться ясно, однако утратил достоинство и обычную сдержанность из-за томной озадаченности влюбленного – и теперь просил младшую сестренку научить его, как задать вопрос, ответ на который состоит из одного слова. Приезд счастливых кузенов смел все его продуманные планы и мужественные зароки еще немного подождать. Рождественская пьеса дала ему основания для надежды, а сегодняшнее выступление Элис наполнило его нежной гордостью; кроме того, увидев лучащихся счастьем новобрачных, он не выдержал и решил, что выскажет Элис свои чувства без малейшего промедления. Дейзи была его конфидентом во всем, кроме этого: чувство братской симпатии мешало ему поделиться с ней своими надеждами, ибо ее собственные пока оставались под запретом. Мать их достаточно ревниво относилась ко всякой девушке, к которой он выказывал расположение; Деми, впрочем, знал, что Элис ей по душе, а потому считал себя вправе взращивать свою любовь и хранил свой секрет, рассчитывая в ближайшее время им с нею поделиться.

И вот, увидев Джози у розового куста, он внезапно понял, как можно разом положить конец всем своим душевным терзаниям; помощь девочки он был готов принять безоговорочно, как попавший в сеть лев принял помощь мышки[437].

– Я, пожалуй, напишу ей, – медленно заговорил он после паузы, по ходу которой оба пытались выдумать что-то новое и блистательное.

– А, поняла! Замечательно! Ей как раз подходит – ведь ты же поэт! – воскликнула Джози, подпрыгнув.

– Да ну тебя! Глупости какие! – забормотал смущенный воздыхатель, которого и привлекала, и пугала эта юная остроязыкая женщина.

– Я читала в рассказе миссис Эджворт об одном влюбленном, который подарил своей даме три розы: бутон, полураскрывшийся цветок и розу в полном цвету. Не помню, какой из них она выбрала, но было очень красиво; Элис все это знает, потому что читали рассказ в ее присутствии. Здесь есть все три вида: оба бутона ты уже сорвал, теперь выбери самую изумительную розу, а я свяжу их в букетик и положу к ней в комнату. Она пойдет одеваться вместе с Дейзи, так что я очень ловко управлюсь.

Деми немного подумал, не отрывая глаз от любимых цветов всех невест, а потом на лице его показалась улыбка, которая так сильно отличалась от его прежних улыбок, что Джози была тронута до глубины души и даже отвернулась, будто не имела права вглядываться в зарождение великой страсти, которая, пока не угаснет, дарует юноше божественное счастье.

– Давай, – отвечал он коротко и сорвал розу в пышном цвету, завершив этим свое любовное послание.

Джози, страшно довольная, что ее допустили к участию в этой романтической истории, завязала на стебельках изящный бантик – ей очень нравилось, каким получился этот последний букет; Деми же тем временем писал на карточке:

Дорогая Элис, ты знаешь язык цветов. Согласишься ли ты добавить к своему наряду один из них или все – чтобы сегодня вечером я с новой силой ощутил гордость, любовь и счастье?

Твой навеки,

Джон.

Передав карточку сестре, он произнес тоном, который заставил ее прочувствовать всю важность ее миссии:

– Я тебе доверяю, Джо. Вся моя жизнь зависит от этого. Если ты меня любишь, радость моя, воздержись от шуток.

Ответом стал поцелуй, обещавший очень многое; потом Дейзи упорхнула, а Деми остался мечтать среди роз.

Мэри и Людмилу очаровали подаренные им букетики; дарительнице выпало счастье украсить теми же цветами одну темную головку и одну светлую – Джози выступила в роли горничной при туалете «наших невест», и это несколько смягчило ее разочарование по поводу отсутствия у них фаты.

Элис никто не помогал одеться, ибо Дейзи была в соседней комнате с матерью, и даже их любящие глаза не видели, с какой нежностью был принят букетик, никто не видел слез, улыбок и зардевшихся щек – щеки бледнели и алели вновь по мере того, как девушка перечитывала записку и размышляла, что на нее ответить. В том, какой именно исход желателен ей самой, она не испытывала ни малейших сомнений, сдерживало ее лишь чувство долга, ибо дома дожидались тяжело больная мать и престарелый отец. В ней там нуждались, нуждались в помощи, которую она могла оказать после четырех лет усердной учебы. Любовь – это прекрасно, и собственный дом, где можно жить вместе с Джоном, казался ей раем на земле, однако – не сейчас. Поэтому Элис, сидевшая перед зеркалом, медленно отложила распустившуюся розу – она обдумывала один из главных вопросов в своей жизни.

Проявит ли она мудрость и великодушие, если попросит его подождать, свяжет обещанием или даже выразит в словах любовь и восхищение, которые к нему испытывает? Нет; куда благороднее принести жертву в одиночку и не мучить его надеждой, которая может и не сбыться. Он еще молод, он забудет ее; она же станет добросовестнее исполнять свой долг, зная, что ее не ждет нетерпеливый возлюбленный. Глаза затуманились, рука надолго задержалась на стебле, который Джон очистил от шипов, но Элис отложила в сторону и полурасцветший цветок, а потом спросила себя, имеет ли право надеть хотя бы бутон. Рядом с другими он выглядел бледно и скромно, однако чувство самопожертвования, которое идет рука об руку с подлинной любовью, сказало ей, что нельзя подавать даже самой малой надежды, если нет уверенности, что потом можно будет дать больше.

Элис сидела и грустно рассматривала символы сердечной привязанности, которые с каждым мигом становились ей все дороже, и при этом невольно прислушивалась к негромким голосам в соседней комнате. Открытые окна, тонкие перегородки и тихие летние сумерки – она невольно расслышала несколько слов, а потом уже не могла удержаться, ибо речь шла о Джоне.

– Какая Людмила душенька – привезла нам всем по флакончику немецкого одеколона! Как раз то, что нужно в такой утомительный день! Проследи, чтобы Джон получил свой – он так любит одеколон!

– Конечно, мамочка. А ты видела, как он вскочил, когда Элис закончила свою речь? Он обязательно подбежал бы к ней, если бы я не удержала. Еще бы, как ему не испытывать радости и гордости. Я все перчатки испортила, пока хлопала, и совсем забыла, что терпеть не могу, когда женщины выходят на трибуну, – она с первой минуты говорила так серьезно, непосредственно и мило!

– Он тебе в чем-то признавался, доченька?

– Нет, и я догадываюсь почему. Он у нас добрый и боится, что меня это расстроит. И зря! Но я его хорошо знаю, так что буду ждать и надеяться, что все у него пойдет хорошо.

– Безусловно. Нет такой девушки, которая в здравом уме отказала бы нашему Джону, хотя он небогат и никогда не будет богатым. Дейзи, я давно хотела тебе сказать, как он поступил со своими деньгами. Он и мне сказал только вчера вечером, а с тобой поделиться я пока не успела. Отправил этого бедолагу, младшего Бартона, в больницу и оплачивал его лечение – ему там спасли зрение. Это стоило дорого. Но Бартон теперь может работать и обеспечивать стариков-родителей. А так он был в отчаянии – нищий, больной, а просить милостыню ему гордость не позволяла; наш славный мальчик узнал об этом, взял все свои сбережения и никому не проговорился, даже собственной маме, пока она на него не нажала.

Элис не расслышала ответа Дейзи, ибо ее захлестнули собственные чувства – на сей раз счастливые, если судить по улыбке, которая озарила ее лицо, и решительному жесту, с которым она прижала бутон к груди, как будто говоря: «Он заслуживает хоть какой-то награды за этот благородный поступок – и он ее получит».

Когда она вновь вслушалась в разговор, говорила миссис Мег – и все еще про Джона.

– Кто-то мог бы его назвать неблагоразумным и непредусмотрительным, ведь у Джона средств не так много; но я считаю, что он мудро и надежно вложил первые свои деньги, ибо сказано же: «Благотворящий бедному дает взаймы Господу»[438]. Я была так рада и горда, что не стала его обижать, предлагая ему еще денег.

– Он только потому и молчит, что порой ему нечем делиться. Он так честен, что ничего не попросит, пока не наберет значительной суммы, чтобы отдать ее другим. Вот только он забывает, что любовь – это все. Я знаю, что любовью он одарен щедро, вижу это и чувствую. Счастлива будет женщина, которой эта любовь достанется.

– Ты права, доченька. Я сама считала точно так же и согласна была трудиться и ждать вместе с моим Джоном и ради него.

– Она тоже согласится – надеюсь, они выяснят это между собой. Но она такая добрая, так верна своему долгу – боюсь, она откажется от своего счастья. А тебе бы хотелось, чтобы они были вместе, мама?

– Всей душой; нет на свете девушки лучше и благороднее. Ничего иного я и желать не могу для своего сына, и я сделаю все, чтобы не утратить это прелестное, отважное создание. В сердце ее хватит места и для любви, и для долга, но им будет легче ждать, если ожидание будет взаимным, – а без ожидания, как ты понимаешь, не обойдется.

– Мамочка, я так рада, что ты одобряешь его выбор, – по крайней мере, он будет избавлен от самого тяжкого разочарования.

Тут голос Дейзи прервался, тихо зашелестели платья, а за этим последовало тихое бормотание, – судя по всему, мать заключила дочь в свои объятия, где та искала и обрела утешение.

Больше Элис не вслушивалась – она закрыла окно, смущенная, но сияющая; обычно подслушивание наказывается, но в данном случае произошло иначе – то, что ей открылось, превзошло самые смелые ее надежды. Все разом переменилось, она поняла, что в сердце ее хватит места и для любви, и для долга, ей стало известно, что и мать и сестра с радостью примут ее в семью, а память о куда менее счастливой участи Дейзи, долгом испытательном сроке Ната, продолжительной отсрочке и возможной разлуке навсегда вернулась к ней с такой силой, что благоразумие предстало жестокостью, самопожертвование – сентиментальной причудой, а любой ответ, кроме истинной правды, – предательством в отношении возлюбленного. И вот полураспустившаяся роза оказалась рядом с бутоном, а потом, после недолгого промедления, Элис медленно поцеловала распустившийся цветок и добавила его к исполненному смысла букетику, а самой себе сказала с нежной торжественностью – и это прозвучало как клятва:

– Я буду счастлива трудиться и ждать вместе с моим Джоном и ради него.

Ее счастье, что Деми не было рядом, когда она прокралась вниз и присоединилась к толпе гостей, которые уже вливались в дом дружным потоком. Новообретенную лучезарность на ее обычно задумчивом лице легко было объяснить теми поздравлениями, которыми ее наградили за речь, а легкое возбуждение, проявлявшееся всякий раз, когда подходила новая группа джентльменов, скоро улеглось, ибо никто из них не обратил внимания на букет, красовавшийся у самого сердца, переполненного счастьем. Деми же тем временем сопровождал неких крайне именитых особ в прогулке по колледжу, помогал деду занимать их разговорами о сократовском методе обучения, Пифагоре, Песталоцци, Фрёбеле и прочих[439], от всей души желая им оказаться на дне Красного моря, что неудивительно, потому что сердце его было переполнено любовью и розами, надеждами и тревогами. Он наконец-то довел «всевластных, всечтимых синьоров»[440] до Пламфилда и сдал с рук на руки дядюшке и тетушке Баэр – они чинно принимали гостей, причем один искренне радовался новым лицам и событиям, а вторая терпела мученичество с улыбкой – пожимала одну руку за другой, делая вид, что решительно не замечает того прискорбного факта, что дородный профессор Плок разместился прямо на шлейфе ее парадного и нарядного бархатного платья.

Испустив долгий вздох облегчения, Деми огляделся в поисках своей возлюбленной. Большинству людей пришлось бы довольно долго вглядываться в толпу облаченных в белое ангелов, наводнивших гостиные, прихожую и кабинет, прежде чем обнаружить меж ними одного конкретного. Однако взгляд его моментально обратился – точно стрелка компаса к полюсу – к углу, где гладко зачесанная головка с короной из черной косы вздымалась, подобно голове королевы (так он подумал) над всеми прочими. Да, у самого горла ее был приколот цветок; один, два – о, благословенное зрелище! Деми увидел их через всю комнату и восторженно выдохнул, да так, что порыв ветра всколыхнул короткие кудряшки мисс Перри. Распустившуюся розу он не увидел – она скрылась в складке кружев, – но, наверное, в том, что блаженство охватывало его постепенно, был свой смысл, ведь иначе Деми мог смутить душевный покой присутствовавших тем, что кинулся бы к своему идолу – благо рядом не было Дейзи, чтобы ухватить его за полу фрака. Дородная дама, возжаждавшая новых сведений, перехватила его в этот животрепещущий миг, и он вынужден был с ангельским терпением, требовавшим куда более высокой награды, перечислять ей имена присутствовавших знаменитостей; беда в том, что некоторая его рассеянность и бессвязность речи заставили неблагодарную вдову прошептать первой же приятельнице, попавшейся ей после того, как Деми сбежал:

– Я ни на одном из столов не видела вина, но готова поручиться, что юный Брук выпил лишнего. Вел он себя, милочка, как безупречный джентльмен, но совершенно ясно, что он несколько навеселе.

Так оно и было! Вот только пьянило Деми вино куда более божественное, чем то, что когда-либо разливали на выпускном вечере, – хотя вкус его был знаком многим студентам колледжа; избавившись от общества пожилой дамы, Деми отправился на поиски юной, твердо решив, что обменяется с нею хотя бы словом. И вот он отыскал ее – она стояла у пианино, рассеянно листая ноты и беседуя с несколькими джентльменами. Скрыв нетерпение под маской ученой задумчивости, Деми занял позицию неподалеку, готовый прянуть к ней при первой возможности, гадая, почему пожилые люди так любят навязывать молодым свое общество, вместо того чтобы спокойно сидеть в уголке рядом со сверстниками. Упомянутые пожилые люди наконец-то удалились, но их место немедленно заняли двое нахальных юнцов – они принялись уговаривать мисс Хит отправиться с ними на Парнас потанцевать. Деми жаждал их крови, но вполне умиротворился, услышав последовавший за этим ее разговор с Джорджем и Долли, – получив отказ, они удалились не сразу.

– Да уж, скажу тебе, мне все больше нравится идея совместного обучения, я бы даже не возражал против того, чтобы остаться здесь насовсем. Так учиться приятнее, даже урок греческого превращается в приключение, если в классе присутствуют очаровательные барышни, – объявил Тюфяк, которому пиршество ума всегда представлялось слишком пресным, и он рад был любой подливке. Сейчас же ему казалось, что он как раз ее и обнаружил.

– Уж точно! Нам, молодым людям, нужно держаться настороже, или все награды достанутся вам. Вы сегодня выступили великолепно, мы слушали как зачарованные, хотя в помещении было так жарко, что никакой другой речи я бы просто не выдержал, – добавил Долли, изо всех сил стараясь вести себя галантно и предъявляя трогательное доказательство своей искренности: воротничок его размяк от жары, локоны развились, перчатки были испорчены бесповоротно.

– Места всем хватит; книги можете оставить нам, а вам мы предоставим бейсбол, греблю, танцы и флирт – любимые ваши области науки, – мило откликнулась Элис.

– Ах, вы к нам несправедливы! Не можем мы предаваться только этому, а кроме того, вы, барышни, с большой охотой осваиваете две последние «области», – парировал Долли, бросив на Джорджа взгляд, явственно говоривший: «Вот как я ее поддел!»

– Некоторые из нас занимались этим в первые годы учебы. Но потом, как видите, мы отказались от этого ребячества. Не хочу вас задерживать, ведь вы спешите на Парнас. – Улыбка и кивок показали, что разговор окончен, а Элис с непосредственностью молодости радуется своей победе.

– Получи по заслугам, Долл. И лучше не связывайся с этими головастыми девицами. Она тебя срежет так, что потом концов не соберешь, – заявил Тюфяк, удаляясь вразвалочку, – он объелся и потому стал ворчливым.

– Ишь ты, какой язвительный! Голова у нее, между прочим, не лучше наших. Девушки просто быстрее взрослеют, но это еще не повод задаваться и читать нотации, как старая бабка! – пробормотал Долли, чувствуя, что принес собственных детей в жертву на алтарь неблагодарной Афины Паллады.

– Пойдем лучше съедим что-нибудь. Я совсем обессилел от этих долгих разговоров. Старина Плок загнал меня в угол и довел до умопомрачения всякими Кантами и Гегелями[441].

– Я обещал Доре Уэст один танец. Нужно ее отыскать: она такая милочка и думает только об одном – как бы не сбиться с ритма.

И мальчики, взявшись под руку, зашагали прочь, оставив Элис за чтением нот, – казалось, общество совершенно ее не интересовало. Когда она наклонилась вперед, переворачивая страницу, юнец, изнемогающий у другого края фортепьяно, увидел розу и от восторга лишился дара речи. В первый момент он только смотрел, а потом прянул вперед – занять долгожданное место, прежде чем явится очередная компания зануд.

– Элис, поверить не могу – ты поняла? Как мне тебя благодарить? – пробормотал Деми, тоже склоняясь и якобы читая ноты – впрочем, не разбирая ни такта, ни слова.

– Ш-ш! Не сейчас. Я все поняла, я этого не заслуживаю, мы еще слишком молоды, придется ждать, но… я очень счастлива и тронута, Джон!

Мне остается лишь содрогаться при мысли, что могло бы последовать, но тут объявился Том Бэнгс и бодро воскликнул:

– Ноты разглядываете? Как раз то, что нужно. Гости поразъехались, пора немного развлечься. У меня голова так и гудит от всех этих «логий» и «измов», которые тут весь вечер обсуждали. Спой, пожалуйста! У тебя такой милый голос! Я так люблю шотландские песенки!

Деми бросил на него уничтожающий взгляд, но недалекий юноша не понял его смысла, а Элис, сообразив, что так можно будет дать выход не к месту разыгравшимся чувствам, тут же села за инструмент и исполнила песню, в которой заключался полный и внятный ответ:

Давай повременим

Старушка-мать, старик-отец

В родимой стороне

Дряхлеют, гаснут с каждым днем,

Тоскуя обо мне,

С трех коровенок не прожить,

Уж больно тяжко им,

Бросать негоже стариков:

Давай повременим.

Осталось мало им, боюсь:

Забыв покой и сон,

О близкой смерти все твердят –

Аж сердце рвется вон.

У нас, родной, все впереди,

Но как же им одним?

Нельзя мне бросить стариков:

Давай повременим.

Еще до того, как Элис допела первый куплет, в гостиной повисла полная тишина, а второй она и вовсе пропустила, боясь, что у нее пресечется голос – ибо глаза Джона были обращены на нее и показывали, что он осознал: она поет для него, и жалостливая баллада, по сути, содержит ее ответ. Он все понял именно так, как она и хотела, и улыбнулся такой счастливой улыбкой, что горло у Элис сжалось от переживаний и она резко поднялась из-за инструмента, сославшись на жару.

– Да, ты устала. Пойдем, душенька, ты отдохнешь.

И Деми решительно вывел ее в звездную ночь – а Том остался смотреть им вслед, моргая так, будто под носом у него только что взорвали петарду.

– Ну ничего себе! Наш Дьякон нынешним летом зря времени не терял – а мне ни слова. Ух Дора и посмеется!

И Том резво зашагал прочь – делиться с другими своим открытием.

Никто никогда не узнал, какие именно слова прозвучали в саду, однако в тот вечер в семействе Брук не ложились долго, и если бы какой любопытствующий заглянул в окно, то увидел бы, как Деми принимает поздравления родных – он раскрыл им свою сердечную тайну. Джози очень гордилась своей ролью в этой истории и упорно утверждала, что это она составила эту партию; Дейзи была полна сердечнейшего участия и радости, а миссис Мег так радовалась, что, когда Джози удалилась, лелея в голове образ подвенечной фаты, а Деми отправился к себе в комнату блаженно наигрывать «Давай повременим», она заговорила про Ната, в конце разговора крепко обняла свою послушную долгу дочь и вознаградила ее такими словами:

– Дождемся возвращения Ната, и тогда моя славная доченька тоже украсит свое платье белыми розами.

Глава двадцатая. Жизнь за жизнь

Настали летние дни, они были полны радости и покоя и для молодых, и для старых – все наперебой оказывали подлинно пламфилдское гостеприимство своим счастливым гостям. Пока Франц и Эмиль вели деловые переговоры от лица дяди Германа и капитана Харди, Мэри и Людмила успели со всеми подружиться: они были совершенно не похожими друг на друга, но прекрасными и обворожительными девушками. Миссис Мег и Дейзи нашли в юной немке отменную домохозяйку – это пришлось им очень по душе – и дивно проводили время, осваивая новые рецепты, узнавая про обычай раз в год устраивать генеральную уборку и про добротное гамбургское полотно или обсуждая ведение хозяйства во всех его разновидностях. Людмила не только учила, но и училась и домой вернулась с массой новых и очень полезных идей в белокурой головке.

Мэри успела посмотреть мир и была для англичанки девушкой необычайно общительной: она обладала множеством совершенств, что делало ее общество чрезвычайно приятным. Балластом ей служил неколебимый здравый смысл, а недавно приобретенный опыт опасностей и счастья порой делал ее слишком серьезной – это прекрасно дополняло ее природную жизнерадостность. Миссис Джо осталась чрезвычайно довольна выбором Эмиля и была уверена, что преданный и нежный лоцман обязательно приведет его в порт – хоть в безоблачную, хоть в штормовую погоду. Она опасалась, что Франц превратится в зажиточного бюргера-домоседа и больше уже ни к чему не станет стремиться, но скоро обнаружила, что любовь к музыке и прелестная Людмила внесли нотку поэзии в его занятую жизнь и не дают ей сделаться слишком прозаичной. Словом, она наконец успокоилась за судьбу двух этих мальчиков и радовалась их визиту с подлинной силой материнского удовлетворения; в сентябре они расстались с сожалениями, но полные надежд: мальчики отбывали в лежавшую перед ними взрослую жизнь.

Только ближайшие родственники знали про помолвку Деми – общее мнение сводилось к тому, что пока жених и невеста слишком молоды и им остается лишь одно: любить и ждать. Они были так счастливы, что время для них, казалось, замерло; проведя вместе упоительную неделю, они мужественно расстались: Элис отправилась выполнять свой дочерний долг, с надеждой, которой предстояло укреплять ее и поддерживать во многих испытаниях, а Джон вернулся к работе, полный новоявленного рвения: теперь, когда впереди ждала такая награда, для него не осталось ничего невозможного.

Дейзи радовалась их счастью и без устали выслушивала планы брата на будущее. Да и собственные воскресшие надежды скоро вернули ей те свойства, которые она ненадолго утратила, и она вновь стала жизнерадостным, деятельным существом, у которого для всех находились улыбка, доброе слово и предложение помощи; песни ее опять раздавались по всему дому, и мама ее радовалась тому, что против былой печали нашлось столь действенное средство. У милого нашего пеликана все еще оставались сомнения и страхи, но она мудро держала их при себе, измышляя всевозможные хитроумные испытания, которым подвергнет Ната, когда он вернется, а также строго следя за письмами, приходившими из Лондона: дело в том, что из-за моря прилетел некий загадочный намек, и душевное благополучие Дейзи будто бы отражало нынешнее приподнятое настроение Ната.

Пройдя через период Вертера и примерив на себя роль Фауста[442] – об этом своем опыте он говорил со своей Маргаритой так, будто по ходу дела познакомился с Мефистофелем, Блоксбергом и винным погребом Ауэрбаха, – теперь Нат чувствовал себя Вильгельмом Мейстером, проходившим ученичество у великих мастеров жизни. Дейзи, знавшая всю правду о его мелких прегрешениях и искреннем раскаянии, только улыбалась в ответ на его письма, состоявшие из смеси любви и философии: она знала, что не может молодой человек, живя в Германии, не заразиться немецким духом.

– Сердце у него без изъянов, а голова скоро прояснится, когда из нее выветрится весь этот туман табака, пива и метафизики. Англия пробудит в нем здравый смысл, а добрый соленый ветер унесет прочь все его глупости, – объявила миссис Джо, очень довольная тем, какие перспективы открываются перед ее скрипачом: его возвращение отложили до весны – что вызвало у него сильнейшие тайные сожаления, но весьма способствовало его профессиональному росту.

Джози провела месяц на взморье вместе с мисс Камерон и с таким рвением усваивала уроки, что ее энергия, дарование и терпение легли в основание дружбы, которая в последующие бурные и блистательные годы стала для Джози неоценимым достоянием. Дело в том, что чутье не подвело маленькую Джо, и сценические таланты, присущие всем Марчам, расцвели и превратили ее в актрису, высоконравственную и всеми любимую.

Том и его Дора дружно двигались в сторону алтаря; Бэнгс-старший так боялся, что сын его опять передумает и ринется в какую-то третью профессию, что с радостью согласился на его ранний брак – в этом он видел якорь, способный удержать переменчивого Томаса на одном месте. Упомянутый Томас не мог больше жаловаться, что его третируют: Дора относилась к нему с неизменными преданностью и обожанием, и жизнь его стала в результате столь прекрасна, что он утратил способность попадать в переделки, – все говорило о том, что он способен стать дельным человеком, наделенным ярко выраженным талантом к избранной им профессии.

– Осенью мы поженимся и некоторое время поживем у моего отца. Папаша, знаете ли, уже немолод, мы с женой должны о нем позаботиться. А потом заведем собственное хозяйство. – Так звучала в тот период его любимая речь, обычно вызывавшая улыбки на всех лицах: дело в том, что мысль о Томми Бэнгсе как главе собственного «хозяйства» казалась всем его знакомым бесконечно забавной.

Словом, дела обстояли превосходно, и миссис Джо начинала уже подумывать, что невзгоды ее на этот год закончились, – но тут возникло новое переживание. После долгого перерыва пришло несколько почтовых открыток от Дана, который в качестве обратного адреса писал: «Для передачи через М. Мейсон и т. д.». Таким образом он мог получать из дома столь желанные новости и передавать туда краткие послания, чтобы там никого не тревожило его длительное отсутствие. Последнее – его доставили в сентябре – было помечено: «Монтана», а содержание оказалось очень простым:

Наконец добрался, вновь пытаюсь заниматься горным делом, но долго не задержусь. Всем удачи. Мысль о ферме оставил. О планах скоро сообщу. Здоров, занят и очень счастлив. Д. К.

Если бы они знали, что означает толстая черта под словом «счастлив», открытка наполнилась бы для них особым красноречием; дело в том, что Дан вышел на свободу и немедленно отправился в вольные края, о которых так тосковал. Встретившись случайно со старинным приятелем, он, к восторгу последнего, согласился поработать штейгером[443] у него на руднике – даже общество грубоватых шахтеров было ему приятно, а тяжелый физический труд оказался особенно по душе после долгого заточения в мастерской по производству щеток. Дан часто брал в руки кирку и вступал в поединок с камнем и почвой, пока не выбивался из сил, – а это случалось очень быстро, ибо год в тюрьме сказался на его превосходной физической форме. Он страшно хотел вернуться домой, однако откладывал отъезд неделю за неделей – хотелось, чтобы из тела выветрился тюремный запах, а с лица исчезло затравленное выражение. Выжидая, он завел друзей среди мастеров и простых рабочих, и, поскольку никто тут не знал про его прошлое, он вновь, с радостью и признательностью, занял отведенное ему в мире место: теперь без прежней гордыни и без иных планов на будущее, кроме желания как-то где-то творить добро и расквитаться с прошлым.

Однажды в октябре, в середине дня, миссис Джо решила устроить на своем письменном столе генеральную уборку, ибо снаружи моросил дождь, а в доме царил покой. Наткнувшись на послания Дана, она долго над ними размышляла, а потом аккуратно убрала их в ящик с ярлыком «Письма мальчиков» и сказала себе, между делом отправив в мусорную корзину одиннадцать просьб дать автограф:

– Пора бы уже прийти очередной открытке – хотя, возможно, он просто явится сам, чтобы рассказать нам о своих планах. Мне страсть как хочется знать, чем он занимался в этом году и как у него дела теперь.

Последнее желание исполнилось в течение часа: в комнату ворвался Тед – в одной руке газета, в другой сломанный зонтик, лицо взбудораженное. Он выпалил на одном дыхании:

– Обвал в шахте – заперло двадцать человек – было не выбраться – жены рыдали – вода поднималась – Дан знал про старую штольню – рискнул жизнью – всех вывел – почти погиб – во всех газетах написали – я знал, что он станет героем – ура старине Дану!

– Что? Где? Когда? Кто? Да не ори ты, дай почитать! – потребовала его мама, совершенно ошарашенная.

Тед вручил ей газету и дал прочитать самой, часто перебивая, – скоро явился и Роб, которому тоже хотелось все узнать. История была вполне обыденная, однако мужество и самоотверженность всегда заставляют щедрые сердца трепетать и завоевывают восхищение; поэтому рассказ получился и достоверным, и воодушевленным, а имя Дэниэла Кина, храбреца, который, рискуя собой, спас других, было в тот день у многих на устах. Лица друзей светились от гордости, когда они читали о том, что их Дан оказался единственным, кто среди возникшей сразу после трагедии паники вспомнил, что в шахту ведет старая штольня – она заколочена, но спастись можно только через нее, если успеть до того, как поднимется вода и шахтеры утонут; он спустился туда один, велев остальным дожидаться, пока он выяснит, все ли безопасно; услышал, как несчастные отчаянно борются за жизнь с другой стороны перегородки, и с помощью окликов и стуков указал им путь в нужное место; как потом он встал во главе спасательного отряда и, проявив недюжинный героизм, вывел всех вовремя. Его поднимали наверх последним, изношенная веревка порвалась, и он упал с высоты – сильно ушибся, но остался жив. Благодарные женщины целовали его перемазанное лицо и окровавленные ладони, мужчины унесли победителя прочь на руках, а владельцы шахты пообещали ему щедрую награду – если только он выживет!

– Он не может не выжить! Выживет и, как только сможет двигаться, приедет домой, чтобы тут за ним ухаживали – если нужно, я сама за ним съезжу! Я всегда знала, что рано или поздно он совершит отважный и беспримерный поступок, если только не попадет на виселицу и не подвернется по глупости под пулю! – воскликнула взволнованная миссис Джо.

– Поезжай, мама, и меня возьми с собой. Именно мне и положено ехать, ведь Дан очень любит меня, а я – его, – начал было Тед, который сразу сообразил, что поездка наверняка окажется как раз в его духе.

Ответить его мама не успела – вошел мистер Лори, причем почти так же шумно и суматошно, как и Тедди Второй, и воскликнул, размахивая вечерней газетой:

– Новости видела, Джо? Что скажешь? Мне прямо сейчас ехать за нашим храбрецом?

– Было бы замечательно. Но может оказаться, что все совсем не так – слухи часто бывают лживыми. Может, через несколько часов мы услышим совсем другую версию этой истории.

– Я телефонировал Деми: пусть выяснит все, что сможет; если это правда – немедленно отправляюсь в путь. Отличная выйдет поездка. Если он в состоянии путешествовать, я привезу его сюда, если нет – останусь за ним ухаживать. Он выкарабкается. Уж кого-кого, а Дана падение на голову не убьет. У него девять жизней, и он пока даже половины их не потратил.

– Дядя, если вы поедете, можно я с вами? Ужасно хочется куда-нибудь съездить, и так будет здорово посмотреть на шахты и на Дана, услышать все подробности, помочь ему. Я умею ухаживать за больными. Правда, Роб? – воскликнул Тедди просительным тоном.

– Истинная правда. Но если ты маме нужен тут, могу я съездить и помочь дяде, – ответил Роб со свойственным ему хладнокровием: он явно годился для такой поездки куда больше, чем взбалмошный Тедди.

– Вы мне нужны оба. Мои мальчики постоянно попадают в беду, если не держать их у себя под боком. Других я удерживать не имею права, а вас точно не отпущу, потому что с вами обязательно что-то случится. В жизни еще не было такого года, как нынешний: сплошные кораблекрушения, свадьбы, потопы и помолвки – катастрофа за катастрофой! – воскликнула миссис Джо.

– Да и не бывает иначе, мадам, если на руках у вас куча мальчиков и девочек. Полагаю, худшее позади, но начнется снова, когда эти юноши выйдут в большой мир. Вот тогда я готов оказывать поддержку, ибо вам понадобятся и помощь, и утешение – особенно если Тед сбежит рано, – рассмеялся мистер Лори, позабавленный ее жалобами.

– Меня, похоже, уже ничем не удивишь, но я переживаю за Дана, и мне кажется, что кто-то должен к нему поехать. Там известно какая глушь, а ему может понадобиться особый уход. Бедолага, вечно ему достается! Впрочем, возможно, он в итоге «пооботрется», как когда-то говорила Ханна.

– От Деми наверняка скоро будут вести, а потом я двинусь.

С этими бодрыми словами мистер Лори удалился, а Тед, поняв, что маму не переубедишь, отправился следом – уговаривать дядю, чтобы тот взял его с собой.

Новые сведения подтвердили старые и даже добавили им интереса. Мистер Лори двинулся в путь незамедлительно, и Тед поехал с ним в город, продолжая бесплодно упрашивать, чтобы ему дали съездить к его Дану. Он пропал на весь день; впрочем, мама его спокойно заметила:

– Да ничего, просто подуется немного, потому что не по его вышло. Посидит с Томом или Деми, а вечером явится домой, голодный и присмиревший. Уж я-то его знаю.

Но скоро оказалось, что удивить можно и ее: настал вечер, а Теда все не было, более того – его никто не видел. Мистер Баэр как раз отбывал на поиски пропавшего сына, когда принесли телеграмму, отправленную с одной из станций на пути следования мистера Лори:

Обнаружил Теда в вагоне. Едет со мной. Подробности завтра.

Т. Лоренс.

– Тед сбежал раньше, чем ты, мамочка, полагала. Ну и ладно – дядя за ним присмотрит, а Дан будет страшно рад его видеть, – заметил Роб, когда миссис Джо опустилась в кресло, пытаясь свыкнуться с мыслью, что ее младшенький действительно в пути на Дикий Запад.

– Непослушный мальчишка! Ух я его и накажу, если поймаю. Лори-то небось только подмигнул в ответ на эту выходку. Чего еще от него ждать? Они, бандиты, небось прекрасно проведут там время! Мне бы с ними поехать! Только ведь мой ненормальный сыночек небось ни халата с собой не взял, ни пальто. Так что, когда они вернутся, придется нам нянчить сразу двух пациентов – если они вообще вернутся. Эти скоростные поезда вечно падают в пропасти, горят или сходят с рельсов. Ах, Тед мой! Ненаглядный мой мальчик, как я могла отпустить его в такую даль?

Миссис Джо, как и всякая мама, забыла за нежными причитаниями над счастливым негодником все свои суровые слова – а негодник на всех парах мчался через континент, страшно довольный успехом своего первого бунта. Мистера Лори страшно позабавило заявление, что на столь решительные действия Теда вдохновили его слова: «Если Тед сбежит» – а соответственно, весь груз ответственности лежит на его плечах. Мистер Лори безропотно принял на себя эту ответственность в тот самый миг, когда обнаружил спящего беглеца в одном из вагонов – багажа при нем не было, имелась только бутылка вина для Дана и щетка для ваксы для самого Теда; предчувствия миссис Джо оправдались – «два бандита» отлично провели время. Домой в должный срок доставили покаянные письма, и родители быстро перестали сердиться на Теда – всё перебили тревоги за Дана, который был очень плох и несколько дней не узнавал даже друзей. Потом он пошел на поправку, и все дружно простили негодника, когда он с гордостью доложил, что первые осознанные слова Дана звучали так: «Привет, Тед!» – причем Дан радостно улыбнулся, увидев склонившееся над ним знакомое лицо.

– Я очень рада, что он поехал, и больше не буду его бранить. Ну, так что мы положим Дану в посылку?

Пытаясь справиться с нетерпеливым желанием поскорее заполучить больного в свои руки, миссис Джо посылала ему всякие полезные вещи – хватило бы на целую больницу.

Скоро стали приходить обнадеживающие вести, и вот наконец врачи разрешили Дану ехать домой; он, впрочем, похоже, не спешил, хотя без устали слушал рассказы своих нянек.

«Дан странным образом переменился, – писал Лори Джо, – и изменила его не только болезнь, но и что-то, что случилось раньше. Что именно – не знаю и расспросы оставляю тебе, однако из того, что он бормотал в бреду, я, боюсь, вынес, что в прошлом году он попал в какую-то очень неприятную историю. На вид он прибавил лет десять, но стал лучше, выдержаннее и бесконечно нам признателен. Мучительно видеть, каким алчным взглядом он смотрит на Теда – будто не может насмотреться. Сказал, что в Канзасе у него ничего не вышло, но в подробности не вдается, я же выжидаю. Здесь к нему относятся прекрасно, а для него такие вещи стали важны: раньше, как ты помнишь, он только фыркал в ответ на любые проявления чувств, а теперь стремится к тому, чтобы все хорошо о нем думали, и очень старается завоевать приязнь и уважение. Может, я и не прав. Скоро сама узнаешь. Тед на седьмом небе, поездка безусловно пошла ему на пользу. Позволишь мне взять его с нами в путешествие по Европе? Не нравится ему ходить пристегнутым к твоему фартуку – мне это в свое время тоже не нравилось, помнишь, примерно век назад я подбивал тебя сбежать вместе в Вашингтон? Не жалеешь, что не согласилась?»

После этого задушевного письма живая фантазия миссис Джо разыгралась не на шутку – ей мерещились всевозможные злодеяния, напасти и муки, которые могли выпасть на долю Дана. Он пока был слишком слаб, чтобы можно было донимать его вопросами, но она пообещала, что вытянет из него все самые интересные откровения, когда его в целости и сохранности доставят домой: ее «подстрекатель» оказался самым интересным ее мальчиком. Она умоляла его приехать и на призывное письмо потратила времени больше, чем на самые захватывающие эпизоды из своих «опусов».

Письмо это не увидел никто, кроме Дана; оно, однако, подействовало, и в один прекрасный ноябрьский день мистер Лори помог некоему слабому путнику выбраться из экипажа у ворот Пламфилда – и матушка Баэр приняла скитальца, точно блудного сына; что до Теда, на нем были совершенно несусветная шляпа и изумительные сапоги, и он плясал боевую пляску вокруг занятной группы.

– Немедленно наверх и отдыхать; я теперь сестра милосердия, а этому призраку нужно поесть, прежде чем я ему позволю с кем-то разговаривать, – распорядилась миссис Джо, пытаясь скрыть, как шокировала ее эта коротко остриженная, бритая, исхудавшая бледная тень крепкого мужчины, которого она не так давно проводила из дома.

Дан безропотно повиновался и улегся на просторную кушетку в приготовленной для него комнате, озираясь с безмятежностью больного ребенка, которого вернули в родную детскую, в материнские руки; новоявленная сестра милосердия кормила его, умывала и мужественно сдерживала вопросы, готовые сорваться с языка. Дан был слаб, утомился и скоро уснул; после этого она улучила минутку пообщаться с «бандитами», которых от всей души отругала и отчихвостила, расцеловала и расхвалила – и все это от всего сердца.

– Джо, мне кажется, Дан совершил какое-то преступление и был наказан, – сказал мистер Лори, когда Тед отправился хвастаться своими сапогами и рассказывать сильно приукрашенные истории о радостях и опасностях шахтерской жизни. – С ним случилось что-то ужасное, и это его сломило. Когда мы прибыли, он был совершенно не в себе, я дежурил у его постели и узнал про его грустные скитания больше, чем кто бы то ни было. Он рассуждал про «тюремщика», какой-то след, мертвеца, Блэра и Мейсона, постоянно предлагал мне свою руку, спрашивал, соглашусь ли я и смогу ли его простить. Однажды, когда он был особо буен, а я сдерживал его, он притих ненадолго и стал просить меня «не надевать наручники». Да уж, страшновато было по ночам слушать, как он рассуждает про тебя и про Плам и умоляет отпустить его домой, чтобы он мог умереть там.

– Нет уж, он не умрет, будет жить и раскаиваться во всех своих проступках, так что не надоедай мне этими зловещими намеками, Тедди. Мне-то все равно – даже если он нарушил все десять заповедей, я все равно на его стороне, и ты тоже: мы обязательно поставим его на ноги и сделаем хорошим человеком. Вижу я по выражению его лица, что жизнь его не баловала. Не говори никому ни слова, мы рано или поздно узнаем истину, – отвечала миссис Джо с неизменной приязнью к своему дурному мальчику, хотя услышанное ее сильно удручило.

Несколько дней Дан отдыхал, к нему почти никого не пускали, но потом тщательный уход, бодрая обстановка и радость возвращения домой сделали свое дело, он стал больше похож на себя, хотя по-прежнему упорно молчал про то, что ему довелось пережить в последнее время, ссылаясь на запрет врачей много говорить. Многие стремились с ним повидаться, но он избегал всех, кроме самых старых друзей, и «наотрез отказывался распускать хвост», как выразился Тед, – его очень расстроило, что ему не дают похвастаться его храбрым Даном.

– Любой на моем месте поступил бы так же, так что нечего тут надо мной кудахтать, – отвечал герой, который не гордился сломанной рукой, а стыдился ее, хотя на перевязи она выглядела весьма импозантно.

– Дан, но разве тебя не радует, что ты спас двадцать человек, вернул женщинам их любимых мужей, сыновей и отцов? – спросила однажды вечером миссис Джо, когда они остались наедине – нескольких посетителей отправили восвояси.

– Радует? Да я только потому и в живых остался, что об этом помнил; и да, лучше уж совершить такой поступок, чем стать президентом или еще какой большой шишкой. Никто и не догадывается, какое утешение думать, что я спас двадцать жизней и тем заплатил за…

Тут Дан осекся, поняв, что в порыве чувств заговорил о том, что его слушательница понять не в силах.

– Значит, я верно прочитала твои мысли. Как это прекрасно – спасти чужую жизнь, рискнув собственной, как вот ты, – и едва не лишиться ее… – начала было миссис Джо, сожалея, что порывистая речь, так характерная для прежнего Дана, внезапно оборвалась.

– «Сберегший душу свою потеряет ее»[444], – пробормотал Дан, уставившись на веселое пламя камина, которое озаряло комнату и играло красноватыми отсветами на его худом лице.

Миссис Джо так опешила, услышав из его уст эти слова, что смешалась и лишь воскликнула радостно:

– Так ты все-таки почитал книжечку, которую я тебе подарила, и сдержал обещание?

– Почитал, хотя и не сразу, зато немало. Я пока еще немногое знаю, но готов учиться, а это уже большое дело.

– Главное дело. Ах, дружочек, расскажи подробнее! Я чувствую, что на сердце у тебя лежит какой-то груз: позволь помочь тебе его нести – бремя сделается легче.

– Об этом я знаю и хочу вам все рассказать, но простить некоторые поступки не можете даже вы, а если вы меня бросите, боюсь, я не выдержу.

– Мать все может простить! Расскажи мне, а я даю слово, что никогда тебя не брошу, даже если от тебя отвернется весь свет.

И миссис Джо крепко сжала обеими руками большую исхудалую ладонь, держала и молча ждала, пока это длительное пожатие обогреет сердце бедняги Дана и придаст ему мужества, чтобы заговорить. Сев в прежнюю свою позу – голова опущена на руки, – он медленно поведал ей все и ни разу не поднял взгляда, пока с уст не слетело последнее слово:

– Теперь вы все знаете. Способны ли вы простить убийцу и держать в своем доме бывшего заключенного?

Ответ ее был прост – она обняла его обеими руками, положила бритую голову на грудь, а глаза ее заволокло слезами, сквозь которые с трудом удавалось распознать в его глазах страх и надежду, от которых делалось больно.

Это оказалось действеннее любых слов, и бедняга Дан приник к ней в безмолвной благодарности, чувствуя животворную силу материнской любви – божественного дара, который способен утешить, очистить и укрепить всякого, кто его взыскует. Две-три крупные горючие слезы спрятались в шерстяной шали там, где к ней прижалась голова Дана, и никто никогда не узнал, какой мягкой и уютной ему показалась эта шаль после жестких подушек, на которых он спал так долго. Душевные и телесные страдания сломили волю и гордыню, а груз, упавший с плеч, оставил по себе такое чувство облегчения, что Дан замер, наслаждаясь этим мигом в немом восторге.

– Мальчик мой бедный, как же ты страдал весь этот год – а мы думали, что ты на воле, как ветер! Почему ты не послал нам весточку, Дан, не дал себе помочь? Или ты сомневался в своих друзьях? – спросила миссис Джо, забыв в порыве сострадания про все остальные чувства, – при этом она приподняла его лицо и заглянула с упреком в большие запавшие глаза, наконец-то не избегавшие ее взгляда.

– Мне было стыдно. Легче было терпеть все самому, чем расстраивать и мучить вас, – а я знал, что вы будете мучиться, хотя и не подадите вида. Ничего, я привыкну.

И Дан снова опустил взгляд, будто не в силах был смотреть, какая тревога и обеспокоенность проступили на лице его лучшего друга после его признания.

– Да, мне больно, что ты совершил грех, но я от всей души радуюсь, горжусь и благодарю Бога за то, что грешник мой раскаялся, искупил вину и крепко усвоил этот горький урок. Знать правду не надо никому, кроме Фрица и Лори; им нельзя не сказать, а откликнутся они так же, как и я, – проговорила миссис Джо, мудро рассудив, что полная откровенность взбодрит Дана сильнее избыточного сострадания.

– Нет, не так; мужчины не женщины, они не прощают. Но ничего. Пожалуйста, расскажите им все вместо меня – и покончим с этим. Мистер Лоренс, полагаю, и так уже знает – я много болтал в горячке, но он все равно был ко мне очень добр. То, что они все знают, я еще снесу, а вот Тед и девочки!..

Дан стиснул ей руку с таким умоляющим выражением на лице, что она тут же заверила его, что никто ничего не узнает, кроме двух старых друзей, – и Дан тут же успокоился, как будто застеснявшись внезапного порыва.

– Кстати, это было не убийство, а самозащита; он напал первым, пришлось ударить в ответ. Я не собирался его убивать, но из-за этого, боюсь, переживаю меньше, чем следовало бы. Я за этот проступок заплатил сполна, а таким мерзавцам не место в этом мире – они указывают юношам дорогу в ад. Да, знаю, вы считаете, что это ужасные слова, но я ничего не могу с собой поделать. Мошенников я ненавижу не меньше, чем койотов, и всегда готов пустить в них пулю. Правда, наверное, было бы лучше, если бы он убил меня – моя жизнь все равно загублена.

При этих словах на лицо Дана словно бы опустилась прежняя тюремная угрюмость, и миссис Джо перепугалась, ибо ей приоткрылось на миг, через какие терзания он прошел и остался живым, хотя и изувеченным до конца дней. В попытке обратить его мысли к чему-то более веселому, она бодрым голосом произнесла:

– А вот и нет. Это испытание научило тебя ценить жизнь и использовать ее с большей пользой. Этот год не потрачен зря, может, для тебя он еще окажется самым плодотворным из всех. Попробуй осознать это и начать жизнь заново, а мы все тебе поможем, более того, твой проступок только укрепит нашу веру в тебя. Со всеми такое бывает, но мы не сдаемся и живем дальше.

– Я никогда больше не буду прежним. Мне кажется, мне уже лет шестьдесят; сюда я добрался, а больше уже ничего не хочу. Позвольте мне остаться, пока не встану на ноги, а потом я уберусь прочь и никогда больше вас не побеспокою, – обреченно произнес Дан.

– Ты слаб и поэтому плохо соображаешь; это пройдет, рано или поздно ты начнешь свою миссионерскую деятельность среди индейцев, с прежней энергией и новообретенными терпением и выдержкой, используя новые познания. Расскажи мне поподробнее про доброго капеллана, и Мэри Мейсон, и про эту даму, которая своими случайными словами так тебе помогла. Мне хочется знать про испытания моего мальчика все до последней мелочи.

Подбодренный ее искренним участием, Дан просветлел и разговорился – в тот день она услышала всю историю этого горького года, и воспитаннику ее стало легче, когда он сбросил тяжкое бремя.

Знай он, какие душевные муки причинил своей слушательнице, он удержался бы от рассказа, но она тщательно скрывала скорбь, пока не отправила его спать, утешенным и успокоенным, и только после этого выплакала душу, к великому изумлению Фрица и Лори, – изумление это прошло, только когда они услышали ту же историю и разделили ее горе; а потом все приободрились и стали держать совет, как они могут смягчить эту «катастрофу» – худшее из всех злосчастий этого года.

Глава двадцать первая. Рыцарь Ауслауг

После этого разговора Дан любопытным образом переменился. Казалось, с души его свалился тяжкий груз, и, хотя прежний неукротимый дух и брал над ним верх время от времени, он явно всеми силами старался проявлять любовь, признательность и уважение к не оставившим его друзьям, а выражалось это в новообретенном смирении и доверии, которые очень радовали их и очень помогали ему. Услышав от миссис Джо историю Дана, профессор и мистер Лори больше о ней не вспоминали, ограничившись крепким рукопожатием, взглядом, полным сострадания, скупым ободряющим словом, каким принято выражать сочувствие у мужчин, а также удвоенной доброжелательностью, которая не оставляла сомнений: прощение даровано. Мистер Лори немедленно обратился к влиятельным лицам, которых могла заинтересовать миссия Дана, и привел в действие механизм, который требует обильной смазки, если вы хотите сделать что-то с участием правительства. Мистер Баэр, с мастерством прирожденного педагога, обеспечил изголодавшийся мозг Дана пищей и помог ему разобраться в самом себе, продолжив начатую добрым капелланом работу столь по-отечески, что бедняга раз за разом повторял: я наконец-то обрел отца. Мальчики брали Дана на прогулки в экипаже и забавляли своими планами и проделками, а женщины, как молодые, так и старые, нянчились с ним и пестовали его – в итоге он ощутил себя султаном, окруженным толпой преданных слуг, готовых исполнить малейшее его желание. На Дана, который, как любой мужчина, очень боялся «сюсюканья» и раньше почти никогда не болел, это произвело сильнейшее впечатление, и он взбунтовался против настояния врача сидеть на месте. Потребовалось все влияние миссис Джо и все уловки девочек, чтобы удерживать его на диване все то время, пока заживали его поврежденная спина и разбитая голова. Дейзи готовила ему всевозможные лакомства, Нан следила за приемом лекарств, Джози читала вслух, скрашивая долгие часы бездействия, которые были для него так мучительны, а Бесс, чтобы его развлечь, принесла все свои рисунки и скульптуры и, по его особой просьбе, поставила рабочий стол прямо в его комнате и начала лепить голову буйвола, которую он ей когда-то подарил. Послеполуденные часы сделались для Дана самой желанной частью дня, и миссис Джо, сидевшая за работой рядом, в своем кабинете, наблюдала за неразлучным трио и любовалась этой прелестной картинкой. Девочкам льстил успех их усилий, и они лезли из кожи вон, чтобы время проходило занимательно, и при этом с женским тактом, которому большинство представительниц слабого пола обучаются, едва выйдя из пеленок, подстраивались под настроение Дана. Если он был в приподнятом настроении, в комнате звенел смех, если хандрил – они читали или занимались рукоделием в почтительном молчании, пока их смиренное терпение не развеивало его угрюмость, а если его донимала боль, они наклонялись над ним, «точно два ангелочка» (по его собственным словам). Джози он часто называл «маменькой», Бесс же так и осталась «принцессой», причем к двум кузинам он относился неодинаково. Джози иногда докучала ему своей заботливостью – длинными пьесами, которые любила читать вслух, и материнской воркотней, когда он нарушал предписания врача: дело в том, что ее так восхищала ситуация, когда венец творения находится у нее в руках, что, покорись он, она правила бы им железной рукой. Что до Бесс, Дан никогда не выказывал ни раздражения, ни нетерпения, когда она нежно ему пеняла, слушался ее с первого слова, старался, как мог, в ее присутствии показать себя с лучшей стороны и проявлял такой интерес к ее творчеству, что мог часами лежать и смотреть на нее, не уставая; при этом Джози читала ему со всем присущим ей мастерством, а он и не слышал.

Наблюдавшая за этим миссис Джо прозвала их «Уна и лев»[445], и это прозвание очень им подходило, хотя гриву льва обрили почти наголо, а Уна не пыталась накинуть на него ошейник. Старшие дамы участвовали в процессе лечения – приносили лакомства и исполняли все желания больного, – но у миссис Мег было много хлопот по дому, миссис Эми готовилась к поездке в Европу, намеченной на весну, а миссис Джо опять засасывал «водоворот», ибо за бурными домашними событиями она, как это ни печально, опаздывала сдать рукопись. Она сидела за письменным столом, перекладывая бумаги или задумчиво покусывая перо в ожидании, когда на нее снизойдет божественное вдохновение, но часто ей случалось забыть про вымышленных героев и героинь, потому что она увлекалась изучением сидевших перед ней живых моделей – а потому по случайным взглядам, словам и жестам распознала романтические настроения, которых больше никто не заметил.

Портьеру, разделявшую комнаты, обычно отдергивали в сторону, поэтому группу в застекленном эркере было видно хорошо: с одной стороны – Бесс в серой блузе, возится с инструментами, с другой – Джози, у нее в руках книга, а между ними, на просторной кушетке, лежит, подпертый множеством подушек, Дан в разноцветном восточном халате – подарок мистера Лори, который больной носил к большому удовольствию девочек, хотя сам предпочитал свою привычную куртку, «у нее нет этого проклятого хвоста, на который вечно наступаешь». Дан был обращен лицом к комнате миссис Джо, однако, похоже, совсем ее не видел – глаза его были прикованы к стройной фигурке: блеклый свет зимнего солнца озарял золотистую головку и изящные руки, ловко формовавшие глину. Джози было почти не видно – она яростно раскачивалась в кресле-качалке у изголовья кушетки, и тишину, как правило, нарушало лишь журчание ее девичьего голоса – за исключением тех моментов, когда вспыхивал неожиданный спор по поводу главы книги или головы буйвола.

Что-то в больших глазах, которые казались больше и чернее обычного на бледном исхудалом лице и не отрывались от единственного предмета, постепенно начало завораживать миссис Джо, и она стала внимательно отслеживать все перемены их выражения. Было видно, что Дан не следит за развитием сюжета и часто забывает рассмеяться или вскрикнуть в забавные или волнительные моменты. Иногда глаза глядели нежно и тоскливо – и наблюдательница радовалась тому, что ни одна из барышень не способна перехватить этот опасный взгляд: стоило им заговорить, Дан его прятал; иногда они полыхали пламенем, лицо попеременно то краснело, то бледнело, несмотря на попытки скрыть это за нетерпеливым жестом или движением головы; но чаще всего взгляд был хмурым, печальным и суровым, как будто угрюмые глаза следили из темницы за неким запретным светом или развлечением. Выражение это появлялось у Дана на лице так часто, что вызывало тревогу у миссис Джо, ей очень хотелось пойти и спросить, что за горькое воспоминание омрачает ему эти тихие часы. Она знала, что преступление и последовавшее за ним наказание тяжким грузом лежат на его совести, но ведь юность, время и новые надежды способны даровать утешение, и поставленное тюрьмой клеймо постепенно перестает так уж сильно саднить. Порой уныние отступало и вроде бы проходило совсем – когда Дан перешучивался с мальчиками, беседовал со старыми друзьями или радовался поездке по снегу, которую предпринимали в погожий день. Отчего же тени так часто сгущались в обществе этих невинных, расположенных к нему девушек? Они, похоже, ничего не замечали, и стоило хоть одной из них взглянуть на него или заговорить, на лице его солнечным лучом, прорвавшимся сквозь тучи, загоралась ответная улыбка. Миссис Джо продолжала наблюдать, догадываться, делать открытия – пока случайное происшествие не подтвердило небезосновательности ее страхов.

Однажды Джози ушла по делу, а Бесс, уставшая от работы, предложила занять ее место, если Дан хочет послушать чтение.

– Хочу. На мой вкус, ты читаешь лучше, чем Джо, – она так торопится, что в глупой моей голове все перемешивается и она начинает болеть. Ты только ей не говори, она такая славная, такая умница, что сидит тут с таким медведем, как я.

Для Бесс была подготовлена улыбка, когда она подошла к столу за новой книгой – предыдущую как раз дочитали.

– Никакой ты не медведь, мы считаем, что ты ужасно хороший и терпеливый. Мама говорит, мужчине всегда тяжело в заточении – а уж тебе и подавно, ты же привык к свободе.

Если бы Бесс не просматривала заголовки книг, то заметила бы, как съежился Дан – последние ее слова его будто ударили. Он не ответил, но другие глаза увидели и осознали, почему он выглядит так, будто отдал бы все, чтобы сейчас вскочить и умчаться вверх по склону холма – так он делал раньше, когда тяга к вольной жизни становилась непереносимой. Тронутая этим внезапным порывом, миссис Джо подхватила рабочую корзинку и перебралась к своим соседям из опасений, что может потребоваться громоотвод: Дан выглядел как грозовая туча.

– Что будем читать, тетушка? Дану, похоже, все равно. Вы знаете его вкусы – посоветуйте что-нибудь спокойное, милое и короткое. Джози скоро вернется, – попросила Бесс, продолжая перебирать книги, наваленные кучей в середине стола.

Прежде чем миссис Джо успела ответить, Дан вытащил из-под подушки потрепанный томик и, протянув его Бесс, сказал:

– Почитай, пожалуйста, отсюда. Текст короткий и милый – мне он очень нравится.

Книга открылась на нужном месте – похоже, третий рассказ перечитывали особенно часто, – и Бесс улыбнулась, разглядев его название.

– Ого, Дан, вот уж не думала, что тебе понравится эта романтическая немецкая повесть. Там есть про сражения, но, если я правильно помню, она страшно сентиментальная.

– Знаю, но я так редко читаю художественные книги, что для меня чем проще – тем лучше. Иногда под рукой вовсе нет ничего другого – я, кажется, уже выучил ее наизусть, и мне никогда не надоедают эти бойцы-герои, негодяи, ангелы и прекрасные дамы. Вот, прочитай сама «Рыцаря Ауслауг»[446] – тебе наверняка понравится. Эдвальд, на мой вкус, недостаточно крепок, зато Фродо – просто класс, а дух с золотыми волосами всегда напоминал мне про тебя.

Слушая слова Дана, миссис Джо переместилась туда, где могла видеть его отражение в зеркале, Бесс же села напротив него и произнесла, подняв руки, чтобы заново завязать ленточку, державшую копну густых мягких кудрей у нее на затылке:

– Надеюсь, Ауслауг ее волосы не докучали так, как мне мои – вечно они рассыпаются. Я сейчас.

– Не завязывай, пожалуйста, оставь как есть. Мне очень нравится смотреть, как они блестят. У тебя голова отдохнет, и это так хорошо вписывается в историю, Златовласка! – попросил Дан, вспомнив ее детское прозвище; сейчас он куда сильнее походил на себя самого в детские годы, чем все последнее время.

Бесс рассмеялась, встряхнула изумительными волосами и начала читать, радуясь возможности ненадолго спрятать лицо: дело в том, что комплименты всегда смущали ее, вне зависимости от того, кто их произносил. Дан внимательно слушал, а миссис Джо – ее глаза то и дело перебегали с иголки на зеркало – видела, не поворачиваясь, что он впивает каждое слово, будто усматривая в нем куда больше смысла, чем другие. Лицо его изумительно просветлело, и вскоре на нем появилось то самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда славное или отважное деяние затрагивало лучшие струны его души. Звучала очаровательная история Фуке о рыцаре Фродо и прекрасной дочери Сигурда, то ли девушке, то ли духе, которая являлась возлюбленному в минуты опасностей и испытаний и в часы радости и побед – она указывала ему путь и оберегала от бед, наполняла его мужеством, благородством и правдолюбием, вела на ратные подвиги, склоняла к самопожертвованию ради любимых, заставляла преодолевать себя – для этого довольно было блеска ее золотых волос, которые сияли перед ним на поле брани, в мечтах и в опасностях, днем и ночью, – а после смерти он воссоединился с дивным духом, который ждал его, дабы принять и вознаградить.

Из всех историй в книге именно эту последнюю Дан, судя по всему, любил сильнее всего, и даже миссис Джо удивилась тому, что он смог уловить нравственный посыл сквозь утонченную образность и возвышенный язык. Впрочем, вглядываясь и вслушиваясь, она вспомнила, что в душе Дана всегда таились сентиментальность и утонченность, точно золотая жила в камне: именно поэтому он умел распознать и оценить оттенки цвета на лепестках, грацию животного, мягкосердечие женщины, героизм мужчины и все те нежные узы, что связывают одно сердце с другим, – вот только выказывать это не спешил, ибо не знал слов, которыми можно было бы выразить предпочтения и устремления, унаследованные от матери. Душевные и телесные страдания смирили самые сильные его страсти, а атмосфера сочувствия и любви, окружавшая его ныне, очистила и согрела сердце – и он взалкал пищи, которой так долго не хотел и не получал. Это было слишком очевидно написано на его необычайно выразительном лице: полагая, что никто не видит, он позволил ему отразить томление по красоте, покою и счастью, которые для него воплощались в сидевшей перед ним невинной, прекрасной девушке.

Постигнув этот печальный, но совершенно естественный факт, миссис Джо почувствовала укол в сердце, ибо понимала всю безнадежность подобного томления: девственно-белая Бесс и запятнанный грехом Дан были так же далеки друг от друга, как свет и тьма. Юную девушку не тревожили подобные мысли – это было явственно видно по ее полной безмятежности. Но много ли пройдет времени, прежде чем красноречивые взгляды раскроют ей правду? И каким это станет разочарованием для Дана, каким сокрушением для Бесс, которая столь же невозмутима, возвышенна и чиста, как ее мрамор, и любые мысли о любви гонит от себя с девической скромностью!

«Как все это тяжело для моего бедного мальчика! Как могу я развеять этот сон и отобрать у него тягу к добру, которую он совсем недавно начал испытывать? Когда милые мои мальчики найдут себе место в жизни, ни за что я больше не соглашусь воспитывать других, ибо тут какое хочешь сердце разобьется, я больше не выдержу», – подумала миссис Джо, вшив подкладку в рукав пальто Тедди задом наперед – так озадачила и расстроила ее эта новая катастрофа.

Рассказ скоро дочитали, и, когда Бесс откинула волосы назад, Дан с мальчишеским напором спросил:

– Ну как, понравилось?

– Да, очень мило, и я поняла, в чем его смысл. Но «Ундина» все равно нравится мне больше.

– Конечно, там все будто про тебя: лилии, жемчуга, души и чистая вода. Я раньше любил «Синтрама», но пристрастился к этому, когда… кхм… от меня в какой-то момент отвернулась удача. Он мне сильно помог, потому что он такой воодушевляющий и, как бы это сказать, с духовным смыслом.

Бесс широко открыла голубые глаза, удивленная тем, что Дану может понравиться что-то «духовное», а потом лишь кивнула и ответила:

– Тут есть симпатичные стишки, можно положить их на музыку.

Дан рассмеялся:

– Последний я иногда пел на закате, а мелодию сам придумал:

Слушая небесный хор,

Обратив свой светлый взор

На живой и чистый свет,

Помни, рыцарь, свой обет!

– Я видел этот свет, – добавил он чуть слышно, взглянув на солнечный луч, танцевавший на стене.

– Сейчас тебе больше вот это подходит. – И, спеша порадовать его своей заинтересованностью, Бесс прочитала своим мягким голосом:

Раны, о рыцарь, скорей залечи,

Силы, вернитесь в тело!

И снова в бой,

Отважный герой,

Вперед, за правое дело!

– Я не герой и никогда им не буду, да и «правое дело» – это не про меня. Ну да ничего страшного, почитай мне газету, пожалуйста. Я после этого удара по голове стал совсем глупым.

Дан говорил мягко, но свет на лице его погас, он беспокойно ворочался, как будто в шелковых подушках торчали шипы. Заметив, что настроение его переменилось, Бесс тихонько отложила книгу, взяла газету и стала просматривать колонки в поисках чего-нибудь подходящего.

– Про финансовый рынок тебе неинтересно, это я знаю, про музыку тоже. Вот тут про убийство – тебе раньше нравилось. Почитать? Один человек убил другого…

– Нет!

Одно-единственное слово, но оно прожгло миссис Джо огнем, и в первый момент она даже боялась смотреть в раскрывшее тайну Дана зеркало. А когда взглянула, он лежал неподвижно, закрыв глаза рукой, а Бесс безмятежно читала новости из мира искусств, вот только слушатель не разбирал ни слова. Ощущая себя вором, похитившим нечто очень ценное, миссис Джо скользнула обратно в свой кабинет, а вскоре туда же явилась и Бесс – доложить, что Дан крепко спит.

Отправив племянницу домой и приняв твердое решение допускать ее сюда как можно реже, матушка Баэр целый час старательно размышляла, глядя на багряный закат, а когда звук из соседней комнаты призвал ее туда, она обнаружила, что притворный сон превратился в настоящий: Дан дышал тяжело, на щеках рдели пятна, на широкой груди покоился стиснутый кулак. Переполненная большего, чем когда-либо, сострадания, она придвинула к дивану стульчик, пытаясь понять, как выпутываться из этого затруднения, – и тут рука спящего соскользнула вниз, порвав шнурок, обвивавший шею. По полу покатился маленький футлярчик.

Миссис Джо подобрала его и, поскольку Дан не проснулся, сидела, разглядывая, гадая, какое внутри спрятано сокровище: футлярчик был индейской работы, а порвавшийся шнурок – сплетен из трав, светло-желтый, с приятным запахом.

«Не буду я больше лезть в душу этому бедняге. Починю шнурок, повешу на место – он и не узнает, что я видела его талисман».

С этой мыслью она перевернула футлярчик, чтобы рассмотреть повреждения, – и на колени ей выпала карточка. Это была фотография, вырезанная, чтобы уместиться внутрь, внизу на ней стояла надпись: «Моя Ауслауг». В первый миг миссис Джо показалось, что это ее изображение – такие были у всех мальчиков, – но когда слетела покрывавшая портрет тонкая бумага, она поняла, что это фотография Бесс, которую Деми сделал в тот памятный счастливый летний день. Никаких сомнений не осталось, миссис Джо со вздохом положила фотографию на место и собиралась вернуть Дану на грудь, чтобы не выдать себя ни единым стежком, но, нагнувшись над ним, увидела, что он смотрит на нее в упор, причем выражение его лица поразило ее сильнее, чем все те странные гримасы, которые она видела раньше на этом переменчивом челе.

– Рука твоя соскользнула, и эта штука упала. Я собиралась положить на место, – объяснила миссис Джо, чувствуя себя нашкодившим ребенком, которого поймали с поличным.

– Вы видели карточку?

– Да.

– Знаете теперь, какой я дурак?

– Да, Дан, и я так расстроена…

– За меня не переживайте. Все в порядке, я даже рад, что вы узнали, хотя сам и не собирался говорить. Понятное дело, это всего лишь моя дикая фантазия, ничего из этого никогда не выйдет. Я и не мечтал. Господи, да чем этот ангелочек может для меня быть, кроме того, чем уже стал – этакой мечтой обо всем, что есть хорошего и прекрасного?

Миссис Джо, которого тихая покорность в его взгляде и тоне тронула сильнее любого страстного пыла, произнесла лишь, глядя на него с несказанным сочувствием:

– Да, это тяжело, дружок, но по-другому быть не может. Ты достаточно мудр и отважен, чтобы это понимать, так что пусть эта тайна останется между нами.

– В этом я клянусь! Не выдам ни словом, ни взглядом. Никто ни о чем не догадывается, а если никому от этого не хуже, что дурного в том, что я это храню и утешаюсь этой дивной фантазией? Только она и помогла мне сохранить рассудок в этом проклятом месте!

Лицо Дана оживилось, он спрятал потертый футлярчик, словно говоря, что никому не позволит его отобрать. Стремясь узнать все до конца прежде, чем обратиться к нему с советом или утешением, миссис Джо негромко произнесла:

– Храни его, а мне расскажи подробнее про свою «фантазию». Раз уж я случайно раскрыла твою тайну, поведай, с чего все началось и как я могу облегчить твое бремя.

– Вы будете смеяться, но мне все равно. Вы же всегда выведывали наши секреты и помогали с ними разобраться. Сами знаете, книги меня никогда не интересовали, но в этом узилище, где меня терзал дьявол, нужно было как-то удерживаться от помешательства, а потому я прочел обе книги, которые вы мне дали. В одной не понимал ни слова, пока тот добрый старик не показал, как ее нужно читать, зато вторая – вот эта – стала настоящим утешением. И позабавить могла, и звучала мило, прямо как стихи. Мне нравились все рассказы, но больше всего «Синтрам». Вон, глядите, как страницы истрепались! А потом я дочитал до этого, а в нем будто бы отражалась эта другая счастливая часть моей жизни, последнее лето здесь.

Дан осекся, слова замерли на губах, а потом, после протяжного вздоха, продолжил – казалось, ему трудно делиться глупой романтической сказкой про девушку, фотографию и наивную историю, придуманную там, во мраке узилища, которое было для него страшнее Дантова ада – пока тот не обрел свою Беатриче[447].

– Спать я не мог, нужно было о чем-то думать, вот я и воображал себе, что я – Фолько, и различал сияние волос Ауслауг в закатном блеске на стене, в луче фонаря стражника, в первом свете утренней зари. Потолок в камере был высокий. Мне виден был кусочек неба, иногда на нем появлялась звезда, и она была ничем не хуже лица. Мне очень дорог был этот клочок лазури, и когда на него набегало белое облако, мне казалось, что в мире нет ничего прекраснее. Я, похоже, совсем ума лишился, но эти мысли и видения помогали мне держаться, и для меня они были истинной правдой, я не мог от них отказаться. Милая блистающая головка, белое платье, глаза, как звезды, и нежная тихая повадка, которая возвышала ее надо мной, точно луну в небе. Не отбирайте у меня это! Да, это всего лишь фантазия, но каждому мужчине нужно что-то любить, а мне милее любить такой вот дух, чем любую из обычных девушек, которым я, может, и интересен.

Тихое отчаяние в голосе Дана ножом вонзалось в сердце миссис Джо, но, поскольку надежды не было, она ее и не подавала. При этом она чувствовала, что он прав и что эта несчастная привязанность способна возвысить и очистить его, как ничто другое. Редкая женщина согласилась бы сейчас выйти за Дана, а та, что согласилась, не помогла, а помешала бы в той борьбе, которой для него всегда будет жизнь; легче в одиночестве сойти в могилу, чем стать таким, каким, как подозревала миссис Джо, был его отец – беспринципным роковым красавцем, оставившим за собой не одно разбитое сердце.

– Да, Дан, будет правильно, если ты сохранишь эту невинную фантазию – тем более что она способна помочь и утешить – до тех пор, пока тебе не выпадет настоящее и досягаемое счастье. Хотела бы я дать тебе надежду, но мы с тобой оба знаем, что отец бережет это милое дитя как зеницу ока, а мать гордится им до глубины души, так что, даже если появится совершенно безупречный возлюбленный, вряд ли они сочтут его достойным своей дочери. Пусть она останется для тебя яркой звездой в небесной выси, пусть ведет тебя по жизни и укрепляет твою веру в Небеса.

Тут миссис Джо осеклась; так жестоко ей казалось сокрушать слабую надежду, светившуюся в глазах Дана, что, подумав о его тяжкой жизни и одиноком будущем, она не смогла и дальше читать нравоучения. И это решение оказалось мудрым, потому что ее искреннее участие смягчило тяжесть потери, и Дан очень скоро заговорил вновь, и в голосе его звучала мужественная готовность принять неизбежное; миссис Джо стало ясно, что он честно предпринимает усилия отказаться от всех надежд, удовольствовавшись бледной тенью того, что для кого-то другого могло бы предстать счастливой возможностью.

Их разговор в сумерках оказался долгим и серьезным; вторая тайна связала их даже крепче, чем первая, ибо не было в ней ни позора, ни греха – только нежная боль и долготерпение, способные превратить в святого или героя человека куда более испорченного, чем бедный наш Дан. Когда наконец они встали, услышав призыв колокольчика, закатное пламя уже угасло и в зимнем небе сияла над заснеженным миром единственная звезда – крупная, нежная и чистая. Приостановившись у окна, прежде чем опустить штору, миссис Джо бодро произнесла:

– Иди посмотри, как прекрасна вечерняя звезда, раз уж ты так ее любишь. – И когда Дан встал у нее за спиной, высокий и бледный, призрак прежнего себя, она тихо прибавила: – И запомни, дружок, пусть прекрасная дева тебе и заказана, твой старый друг всегда рядом – он будет любить, верить и молиться за тебя.

На сей раз ей воздалось сполна, и хотя она никогда не ждала награды за свои заботы и тревоги, награда была ей дарована, когда сильная рука Дана обвила ее талию и он произнес голосом, давшим ей понять, что труды ее не пропали даром, она успела выхватить этот уголек из пламени:

– Этого я никогда не забуду, ведь друг этот спас мою душу, так что теперь я дерзаю поднять глаза к небу и произнести: «Благослови ее, Господи!»

Глава двадцать вторая. Занавес падает окончательно

– Я, честное слово, будто живу на пороховом погребе и никогда не знаю заранее, где именно прогремит взрыв и я взлечу на воздух, – сказала сама себе на следующий день миссис Джо, шагая на Парнас, чтобы намекнуть сестре, что самой очаровательной из юных сиделок стоит, пожалуй, вернуться к своим мраморным богам, чтобы ненароком не нанести живому герою еще одну рану. Никаких тайн она не выдала, хватило единственного намека, ибо миссис Эми оберегала дочь, точно бесценную жемчужину, и тут же придумала очень простой способ ее спасти. Мистер Лори собирался в Вашингтон по делам Дана и с радостью согласился взять с собой и родных, – стоило как бы между делом подать ему эту идею. Заговор завершился успехом, и миссис Джо вернулась домой, как никогда сильно ощущая себя предательницей. Она ждала взрыва, однако Дан принял новости с таким спокойствием, что стало ясно: он и до того не питал ложных надежд – миссис Эми навеки осталась при убеждении, что ее романтическая сестра все напутала. Если бы она видела лицо Дана, когда Бесс пришла с ним попрощаться, ее материнский взгляд сумел бы разглядеть куда больше, чем увидела ничего не подозревавшая девушка. Миссис Джо трепетала от страха, что Дан себя выдаст, но уроки самообладания ему преподавали в самой суровой школе, и он прошел тяжкое испытание почти без единого сбоя – был лишь один момент, когда он взял обе ее руки в свои и с чувством произнес:

– До свидания, принцесса. Если нам не суждено больше встретиться, вспоминай иногда своего старого друга Дана.

Она же, растроганная пережитыми им опасностями и тоской у него на лице, отвечала с несвойственной ей теплотой:

– Как я могу тебя забыть, если ты заставил нас всех так тобою гордиться? Благослови Господь твое начинание – и возвращайся обратно!

Она подняла на него лицо, исполненное искренней приязни и нежного сожаления, – и все то, что ему вот-вот предстояло потерять, встало перед ним с такой отчетливостью, что Дан не удержался от искушения заключить «милую золотистую головку» в свои ладони и со скомканным «до свидания» запечатлеть на ней поцелуй; после этого он поспешно ушел в свою комнату – она показалась ему тюремной камерой, но без единого клочка неба, который мог бы его утешить.

Эта краткая ласка и стремительный уход напугали Бесс: с безошибочным девичьим чутьем она ощутила в этом поцелуе нечто доныне неведомое и посмотрела Дану вслед, не к месту покраснев, с новой тревогой во взгляде. Миссис Джо заметила это и, опасаясь услышать вполне естественный вопрос, ответила на него заранее:

– Прости его, Бесс. Он пережил тяжкие испытания, и теперь ему тягостно расставаться со старыми друзьями; ты же знаешь, он может и не вернуться из тех диких мест, в которые отправляется.

– Ты про падение и опасность смерти? – невинно поинтересовалась Бесс.

– Нет, дружок. Я про беды куда серьезнее. Вот только больше этого я тебе сказать не могу – кроме разве одного: он перенес все с мужеством, так что относись к нему с уважением и доверием – как и я.

– Он потерял кого-то, кого любил. Бедняжка Дан! Нужно проявлять к нему особую доброту.

Бесс не задала следующего вопроса, удовлетворившись, видимо, собственной разгадкой тайны – и разгадка была настолько близка к истине, что миссис Джо подтвердила ее кивком и позволила девочке уйти в убеждении, что причиной разительных перемен, которые все подметили в Дане, стала некая романтическая утрата и связанная с этим тоска – именно поэтому он так неохотно говорил о минувшем годе.

А вот умиротворить Теда оказалось не так просто: непривычное молчание Дана доводило его до отчаяния. Мама наказала ему не приставать к Дану с расспросами, пока он не оправится, но надвигавшийся отъезд Дана обернулся для Теда навязчивой мыслью получить полный, точный и удовлетворительный отчет о его приключениях, невероятно – в этом Тед не сомневался – захватывающих, это Тед понял из тех слов, которые Дан обронил в бреду. И вот в один прекрасный день, когда поблизости никого не было, мастер Тед вызвался поразвлекать больного, причем подошел к делу так:

– Послушай, старина, если не хочешь, чтобы я тебе читал, придется тебе самому поговорить и рассказать мне про Канзас, фермы и все такое. Что было в Монтане, я знаю, но про то, что этому предшествовало, ты будто бы забыл вовсе. Давай выкладывай, – начал он с решимостью, которая как по волшебству развеяла угрюмость Дана.

– Нет, не забыл, только никому, кроме меня, это не интересно. Я даже не смотрел фермы – сразу отказался от этой мысли.

– Почему?

– Другие дела отвлекли.

– Какие?

– Ну, например, изготовление щеток.

– Хватит придуриваться. Говори правду.

– Я их правда изготавливал.

– Зачем?

– Чтобы не натворить бед, в частности.

– Ну знаешь, из всех твоих чудачеств – а их у тебя на совести много – это самое чудаковатое! – воскликнул Тед, ошарашенный и обескураженный этим открытием. Впрочем, отступаться он был не намерен и решил попробовать снова:

– А каких бед, Дан?

– Не твое дело. Мальчикам это знать ни к чему.

– Но я хочу знать, страшно хочу, я ведь твой друг, и ты мне страшно дорог. Всегда так было. Ну давай, колись. Люблю страшные истории. А уж я обещаю держать рот на замке, если ты не хочешь, чтобы другие проведали.

– Правда? – И Дан посмотрел на него, пытаясь предугадать, как изменится это мальчишеское лицо, если он раскроет правду.

– На кулачках поклянусь, если хочешь. Я знаю, это было здорово, и страшно хочу послушать.

– Любопытный, прямо как девчонка. Даже сильнее некоторых – Джози и… и Бесс меня ни о чем не спрашивали.

– Так им же неинтересно про драки и всякие такие штуки; им лучше про шахты, героев – в таком духе. Меня это тоже занимает, и я страшно тобой горжусь, но я же по глазам вижу, что до этого было что-то еще, и я не успокоюсь, пока не выясню, кто такие Блэр и Мейсон, кому попало, кто сбежал и все прочее.

– Что? – вскричал Дан, да таким тоном, что Тедди подпрыгнул.

– Ну, ты про что-то такое бормотал во сне, а дядя Лори гадал, в чем дело. И я тоже. Ну ладно, если не помнишь, так и не надо.

– Что я еще говорил? Надо же, чего только не наплетешь, когда у тебя мозги отключились.

– Я больше ничего не слышал, но это явно было что-то интересное, вот я об этом и упомянул – так, чтобы освежить твою память, – крайне вежливо произнес Тедди, ибо брови Дана мрачно сошлись у переносицы.

После этого ответа лицо его просветлело, и, глянув на мальчика, который так и ерзал на стуле от нетерпения, Дан решил позабавить его игрой в недомолвки и полуправды – так можно удовлетворить его любопытство и обрести покой.

– Так, посмотрим. Блэр – парень, с которым я познакомился в поезде, а Мейсон – один бедолага, который был со мной в… ну, типа, в больнице, куда я попал. Блэр сбежал к своим братьям, а Мейсону, скажем так, попало, потому что он там умер. Как, устраивает?

– Совсем нет. Почему Блэр сбежал? И от кого попало этому второму? Наверняка драка была – верно?

– Да!

– Кажется, догадываюсь из-за чего.

– Так я тебе и поверил! Ну попробуй угадать. А я позабавлюсь, – сказал Дан, симулируя легкость, которой на самом деле не ощущал.

Тед, довольный, что ему позволили высказаться, тут же изложил мальчишеский вариант отгадки, который давно уже лелеял в сердце, – ему казалось, что это недалеко от истины:

– Можешь не подтверждать моих догадок, если они окажутся правильными, но ты дал слово молчать. Я все пойму по твоему лицу и никогда не проболтаюсь. Ну поглядим, прав я или нет. Они там занимались всякими лихими делами, и сдается мне, ты тоже в этом участвовал. В смысле, не грабил дилижансы, не вступал в ку-клукс-клан[448] – ничего такого; ты защищал поселенцев, повесил какого-нибудь гада, а нескольких, может, даже и перестрелял – настоящему мужчине иногда ведь приходится, в целях самообороны. Ага! Вижу, что угадал. Не говори ничего – я все вижу по блеску в глазищах да по сжатому кулачищу.

И Тед аж загарцевал от радости.

– Ну, гони жеребца дальше, старина, только с дороги не сбейся, – предложил Дан, которому некоторые из этих бессвязных слов доставляли неожиданное утешение – ему страшно хотелось подтвердить те, которые являлись правдой, но он не решался. Он мог бы признаться в своем преступлении, но не в последующем наказании, потому что чувство позора все еще угнетало его душу.

– Я знал, что угадаю: меня не проведешь! – начал Тед с таким гордым видом, что Дан не выдержал и усмехнулся. – У тебя, небось, теперь груз с души свалился? Ну, расскажи мне все, ничего тебе не будет – или ты дал слово молчать?

– Дал.

– Ну тогда не надо. – Лицо у Теда вытянулось, однако через миг он снова стал самим собой и с видом светского человека произнес: – Ничего страшного, я все понимаю, вопрос чести, молчание до гроба и все такое прочее. Рад, что ты заступился в больнице за своего приятеля. Ты скольких человек убил?

– Только одного.

– Дурного, конечно?

– Отъявленного мерзавца.

– Ну так не хмурься: я ничего против не имею. Я бы и сам, не раздумывая, набросился на этих кровожадных ублюдков. А потом тебе, полагаю, пришлось скрыться и сидеть тихо.

– Очень тихо и очень долго.

– Но все закончилось хорошо, ты вернулся на шахту и совершил этот замечательный подвиг. Слушай, я считаю, что все это страшно интересно и почетно. Рад, что все узнал, но не проболтаюсь.

– Уж постарайся. Послушай, Тед, допустим, ты убил бы человека – тебе это как? В смысле, разумеется, дурного.

Парнишка уже открыл было рот, чтобы произнести: «Да запросто», однако осекся – что-то в лице Дана заставило его передумать.

– Ну, если бы из воинского долга или из самозащиты, так, наверное, и ничего страшного, а вот если по случаю, в припадке ярости, я бы, наверное, сильно переживал. Меня бы наверняка преследовала его тень и грызла совесть, как Арама и всех этих молодцов[449]. Но с тобой же не так, да? Бой был честный?

– Да, и я был прав, но лучше бы без этого. Женщины иначе смотрят на эти вещи, их они ужасают. Оно тяжело – ну да не важно.

– А ты им не говори – они и переживать не будут, – посоветовал Тед, кивая с видом человека, искушенного в обращении с противоположным полом.

– А я и не собираюсь. И ты давай держи свои соображения при себе, потому что некоторые из них ни к селу ни к городу. А теперь почитай, если хочешь.

На этом разговор прекратился, но Теда он сильно утешил: выглядел он после этого важным, как филин.

Несколько недель прошли спокойно – вот только Дана мучила необходимость выжидать, а когда наконец стало известно, что все документы готовы, он начал рваться в дорогу, чтобы забыть за тяжелым трудом неосуществимую любовь и жить для других, если уж нельзя для себя.

И вот в одно непогожее мартовское утро наш Синтрам покинул дом, забрав с собой кобылу и собаку, и вновь устремился навстречу врагам, которые одержали бы над ним верх, не будь с ним помощи Небес и человеческого сострадания.

– Ах ты господи! Похоже, вся жизнь состоит из одних только расставаний, а чем старше становишься, тем тяжелее они даются, – вздохнула миссис Джо неделю спустя – в тот вечер она сидела в длинной гостиной на Парнасе, куда они пришли, чтобы поприветствовать вернувшихся путешественников.

– Но и из встреч тоже, душенька: мы здесь, и наконец-то должен приехать Нат. Во всем надо искать хорошее, как говаривала мумуля, – вот и утешишься, – отвечала ей миссис Эми, радуясь, что она опять дома и никакие волки не бродят больше вокруг ее драгоценных овечек.

– Я в последнее время столько нервничала, что не могу не ворчать. Все думаю: что Дан почувствовал, когда не увидел вас напоследок? Решение мудрое, но ему так было бы приятно в последний раз поглядеть на знакомые лица, прежде чем отправляться в дикие края, – с сожалением произнесла миссис Джо.

– Так оно было куда лучше. Мы оставили ему записки и все, что, по нашему мнению, может ему понадобиться, а сами ускользнули еще до его прихода. Бесс явно почувствовала облегчение, а уж я и подавно.

Тревожная складка на белом лбу миссис Эми разгладилась – она улыбнулась дочери, которая чему-то звонко смеялась вместе с кузинами.

Миссис Джо покачала головой, – похоже, хорошее найти оказалось непросто; однако поворчать еще ей не дали, потому что вошел мистер Лори, явно чем-то очень довольный.

– Сейчас будет показана новая картинка. Повернитесь-ка все к музыкальной гостиной, добрые мои друзья, сейчас поглядим, как она вам понравится. Назвал я ее «Всего лишь скрипач», как книгу Андерсена. А вы бы какое выбрали название?

С этими словами он распахнул широкие двери – прямо за ними стоял молодой человек: лицо сияет, в руке скрипка. Название картины все угадали разом, раздались крики: «Нат! Нат!» – все вскочили с мест. Но первой до Ната добежала Дейзи, а по дороге, похоже, обронила свою обычную сдержанность, потому что прижалась к нему, рыдая от потрясения, изумления, радости – снести их молча ей не удалось. Все дальнейшее определилось этим нежным и судорожным объятием, потому что хотя миссис Мег поспешно отстранила дочь, но тут же сама заняла ее место; Деми с братской приязнью пожимал Нату руку, а Джози танцевала вокруг, точно три ведьмы Макбета в одном лице, и выпевала трагическим тоном:

– Уличным был музыкантом, ныне – второй скрипач. Первым станешь потом. Ура Нату, ура!

В ответ раздался смех, и настроение сделалось веселым и непринужденным. Последовала привычная канонада вопросов и ответов, мальчики восхищались белокурой бородой и заграничной одеждой Ната, а девочки – его новообретенной импозантностью, ибо он окреп на славной английской говядине с пивом и посвежел от морских ветров, стремительно домчавших его домой; что до представителей старшего поколения, они радовались его первым успехам на профессиональном поприще. Разумеется, всем очень хотелось послушать его игру, и, когда языки притомились, Нат с радостью показал все, на что способен, удивив даже самых ярых скептиков своими музыкальными успехами, а кроме того – энергией и самообладанием, которые полностью изменили робкого и застенчивого юношу. А под конец, когда скрипка – самый одушевленный из всех инструментов – допела самую дивную свою песню без слов, Нат произнес, глядя на лица старых друзей с (как это называл мистер Баэр) «расчувствовавшимся» выражением счастья и удовлетворения:

– А теперь позвольте исполнить одну вещь, которую вы все помните, хотя и любите меньше меня.

И, встав в позу, которую обессмертил Уле Булль, он заиграл уличную мелодию, которой потешил их в первый вечер своего пребывания в Пламфилде. Все ее вспомнили и подхватили жалостливый припев, который очень точно выражал его собственные чувства:

Грустно на сердце и тяжко,

Я в краю чужом,

Где плантация родная?

Где ты, отчий дом?

– Вот теперь мне полегчало, – объявила миссис Джо, когда через некоторое время они шагали вниз по склону холма. – Толк вышел не из всех мальчиков, но этот, как мне кажется, преуспеет, и терпеливая Дейзи дождется своего счастья. Нат – плод твоих трудов, Фриц, и я поздравляю тебя от всей души.

– Ах, в наших силах лишь посеять зерно с верой, что оно упадет на плодородную почву. Посадил его, может, и я, но ты следила, чтобы его не склевали птицы, а братец Лори обильно его поливал. Словом, урожай – это наша общая заслуга, порадуемся ему, душа моя, пусть он и не чрезмерно обилен.

– Что до моего Дана, тут зерно, похоже, упало на каменистую почву, но я не удивлюсь, если в подлинных жизненных успехах он превзойдет всех остальных, ведь за раскаявшегося грешника радуешься сильнее, чем за целую кучу святых, – отвечала миссис Джо, хранившая неизменную верность своей черной овечке, хотя прямо перед ней радостно трусила целая стайка белых.

Усталого летописца одолевает сильнейшее искушение завершить свой рассказ землетрясением, которое отправит Пламфилд и его окрестности в столь глубокие недра земли, что ни одному юному Шлиману не отыскать и следа[450]. Но столь мелодраматическая развязка может шокировать моих чувствительных читателей, а посему воздержусь и, предвосхищая обычный вопрос: «Чем же все закончилось?» – кратко отвечу, что все браки оказались удачными. Мальчики преуспели на своих разнообразных поприщах, девочки тоже, ибо Бесс и Джози добились успеха в творчестве и в должный срок нашли себе достойных спутников жизни. Нан осталась деловитой, жизнерадостной, самостоятельной старой девой и посвятила жизнь своим страждущим сестрам и их детям – в этой поистине женской работе она обрела подлинное счастье. Дан так и не женился и вел отважную и плодотворную жизнь среди избранных им соплеменников, погиб от пули, защищая их, и спит вечным сном в лесной глуши, которую так любил; на груди его – прядь золотых волос, на лице – улыбка, которая будто бы говорит, что рыцарь Ауслауг завершил свою последнюю битву и наконец-то обрел покой. Тюфяк стал главой муниципалитета и скоропостижно скончался от апоплексического удара после официального обеда. Долли занимал видное положение в свете, пока не лишился всех денег и не нашел себе приятную работу в ателье модного портного. Деми стал совладельцем издательства и увидел-таки свое имя на вывеске над входом в редакцию, а Роб преподавал в колледже Лоренса; Тедди же затмил их всех, превратившись в великолепного проповедника, славящегося своим красноречием, – к величайшему восторгу своей изумленной матери. Итак, раз никто не разочарован – ибо свадеб было много, смертей мало, а благополучия столько, сколько допускает согласие с ходом вещей, – музыка умолкает, огни гаснут, а над семейством Марч навсегда опускается занавес.

Примечания

1

Перевод И. Куберского.

2

….ведь их отец был теперь очень далеко – там, где шли бои… – Действие романа происходит во время Гражданской войны в США между северными и южными штатами (1861–1865).

3

«Ундина и Синтрам» (авторское название «Ундина», 1811) – роман немецкого писателя и поэта Фридриха де ла Мотт Фуке (1777–1843).

4

Армейские туфли… – Джо, очевидно, имеет в виду туфли, которые можно купить на распродаже армейских излишков.

5

….отправившись на войну капелланом… – Капеллан – священник, совмещающий свой сан с иным видом деятельности (например, со службой в армии или работой в полиции).

6

…этой, как ее… vivan… – Джо забыла французское слово «vivandiêre» (здесь: «дочь полка»), которым называли молодых женщин, добровольно взявшихся помогать воинам на поле брани, в госпиталях и всюду, где такая помощь необходима.

7

«Путешествие пилигрима» (полное название «Путешествие пилигрима в Небесную страну») – одно из самых значительных произведений английской и мировой религиозной литературы, созданное английским писателем и проповедником Джоном Баньяном (тж. Беньян, Буньян, 1628–1688). Первая часть книги была опубликована в 1678 г., вторая – в 1684-м. Книга переведена на многие иностранные языки и выдержала бесчисленное количество изданий. Классический перевод ее на русский язык был сделан дочерью Дениса Давыдова Юлией Денисовной Засецкой во второй половине XIX в. под названием «Путешествие пилигрима в Небесную страну». Современный перевод выполнен Т. Поповой под кратким названием «Путь паломника» и опубликован издательством «Азбука» в 2015 г. В переводе книги Л. М. Олкотт используются названия мест и имена персонажей произведения Дж. Баньяна из классического перевода XIX в. Ю. Д. Засецкой, поскольку язык ее перевода адекватен языку автора романа «Маленькие женщины».

8

…чтобы создать себе Небесный Град… – Небесный Град – по Дж. Баньяну, Новый Иерусалим, т. е. Царство Божие, достигаемое праведными душами.

9

…боролись с Аполлионом… – Аполлион – враждебное существо, встречающее пилигрима в Долине Уничижения и пытающееся заставить его вернуться назад, в Град Разрушения, где пилигриму и его семье грозит гибель.

10

….мама явилась и, словно Помощь… – Помощь – дружественное существо, способствующее пилигриму достичь цели.

11

…такой ведь был у Христианина. – Христианин – пилигрим, главный персонаж книги «Путешествие пилигрима».

12

…«Мерцай, мерцай, звездочка…»… – Имеется в виду популярная колыбельная «Twinkle, twinkle, little star» на стихи английской детской писательницы и поэтессы Джейн Тейлор (1783–1824).

13

У камина не висел ни один чулок. – В США, как и в Великобритании, в Рождество принято вешать у камина чулок (обычно белый) с подарками для каждого из детей, а также порой и для взрослых.

14

Ах, Боже мой! (нем.)

15

Это хорошо! Дети-ангелочки! (нем.)

16

….которую чуть ли не с самого рождения прозывали Санчо. – Санчо – мужиковатый, простоватый человек (ср.: Санчо Панса в романе М. Сервантеса «Дон Кихот»).

17

«Наследник Рэдклиффа» (1853) – роман английской писательницы Шарлотты Мэри Янг (1823–1901), автора исторических книг и трогательных, часто тенденциозно-религиозных романов. Ее многочисленные (160) произведения были весьма популярны в XIX в., но сейчас практически не переиздаются.

18

….рада увидеть мисс Марч и мисс Джозефину… – Такая разница в форме обращения объясняется разницей в возрасте – Мег уже 16 лет, поэтому она упомянута по фамилии, тогда как Джо пока еще недостаточно взрослая для этого.

19

….не произноси «Христофор Колумб!», ладно? – В конце XIX – начале XX в. в США имя великого мореплавателя служило подросткам, в основном мальчикам из «приличных» семейств, ругательством, заменяя запрещенную божбу, то есть использование имени Иисуса Христа, для выражения таких эмоций, как возмущение, испуг, удивление и т. п.

20

…зажать завернутые в бумажки локоны в плоечные щипцы. – Плоечные щипцы использовались раньше для горячей завивки волос.

21

Как зовут эту юную леди в прелестных туфельках? (фр.)

22

….танцевали восхитительную редову. – Редова – танец чешского происхождения.

23

А когда он танцевал нью-степ… – Нью-степ – вид чечетки.

24

….тетушка Марч, как Старик-водяной… – Старик-водяной (англ. The Old Man of the Sea) – аллюзия на эпизод из сказок «Тысячи и одной ночи», где Синдбад-мореход, решившийся помочь старику, перенеся его через воду на плечах, потом никак не мог его сбросить. Устойчивое выражение «the Old Man of the Sea» приобрело значение «надоедливый, прилипчивый человек, от которого трудно отделаться».

25

…смывая с аспидной доски неверно решенный пример. – Аспидная (тж. грифельная) доска – письменная принадлежность, на которой некогда учились писать, решать арифметические задачи и т. п. Имела вид пластины из сланца (аспида), за что и получила свое название. Вышла из употребления в первой половине ХХ в.

26

….бездетная старая дама предложила усыновить какую-нибудь из девочек… – В XIX в. разговорной формы «удочерить» не существовало. Сегодня в правовых документах ее также не существует.

27

….часами читать «Очерки» Белшама. – Уильям Белшам (1752–1827) – английский политический писатель, философ, историк, поддерживавший политику радикальных вигов и выступавший в защиту принципов американской революционной борьбы против владычества Англии. Здесь имеются в виду его «Очерки философии, истории и литературы» (1789–1791).

28

Общество помощи воинам – сеть добровольных женских обществ (около 20 тысяч), которая была создана на севере США во время Гражданской войны (1861–1865). Они занимались снабжением войск санитарными материалами, теплыми вещами и одеялами, лекарствами и продуктами, помощью больным и раненым на поле боя и в госпиталях. Их роль во время войны была очень велика.

29

Никогда никакие булавки не втыкались в их тряпичные тела… – Следует помнить, что в то время тело куклы делалось в основном из ткани, набитой опилками или ватой, а голова (иногда также руки и ноги) – из папье-маше. Некоторые же куклы, например Голливог, делались полностью тряпичными.

30

….этот крохотный сверчок на печи… – Аллюзия на новеллу Ч. Диккенса «Сверчок на печи» (1845).

31

…как нос бедняжки Петри… – Петри (тж. Петрея) – одна из героинь романа «Дом, или Семейные заботы, или Семейные радости» (1839) шведской писательницы, путешественницы, поборницы феминизма, педагога-просветителя Фредрики Бремер (1801–1865). Роман был переведен на английский язык в 1843 г., и в том же году Л. М. Олкотт его прочла, о чем имеется упоминание в ее дневнике. Роман был в свое время очень популярен не только в Швеции, но также в Англии и в США.

32

Стоит мне подумать о такой дендрации… – Эми явно имеет в виду деградацию (degradation) одноклассницы, но возможно, и ее унижение (denigration).

33

….выхватила из кармана «Векфилдского священника»… – «Векфилдский священник» (1766) – роман английского писателя Оливера Голдсмита (1728–1774) стал самой читаемой книгой своего времени и издается до сих пор.

34

Мальчишки вечно устраивают бедлам… – Слово «бедлам», обозначающее неразбериху, беспорядок, происходит от названия Бедламской королевской лечебницы, психиатрической больницы в Лондоне. «Бедламская», в свою очередь, это сокращенное «Вифлеемская».

35

….и кресла «Слипи Холлоу»… – «Слипи Холлоу» – кресло-качалка с высокой спинкой, весьма популярное в США в середине XIX в. Название в переводе с английского означает «Сонная долина».

36

….хотя и не доросла еще до подростка – мне же нет тринадцати! – Подростками (англ. teenagers) считаются в англоязычных странах дети от 13 лет. Первая цифра с окончанием «-teen» – thirteen – тринадцать.

37

….громко произнес «Эй!»… – В XIX в. восклицание «Эй!» («Hey!») еще сохраняло в США значение фамильярного приветствия (ср. совр. «Hi!» – «Хай!»).

38

Утешение сердца – мои любимые цветы… – Радость (утешение) сердца (англ. Heart’s Ease) – старинное название анютиных глазок в Англии и США, поскольку считалось, что лекарство, приготовленное из этих цветов, умеряет страдания от неразделенной любви.

39

….это просто «ляп линги»… – Эми хочет сказать «ляпсус лингве» (лат. lapsus linguae) – незначительная погрешность языка, оговорка.

40

Доктор Блимбер – директор школы-пансиона в Брайтоне (Лондон), а также учитель маленького Поля Домби в романе Ч. Диккенса «Торговый дом „Домби и сын“» (1848).

41

….не нашло себе выхода в шиканье. – Шиканье в США означает сильное неодобрение («ш» – первый звук в английском слове «shame» – «стыд, позор»), тогда как в России и некоторых других странах оно означает просьбу помолчать или вести себя потише.

42

Вы идете в театр, смотреть «Семь замков»! – «Семь замков», далее – «Семь замков Алмазного озера» – скорее всего, название, придуманное автором по аналогии с нравоучительным спектаклем-сказкой «Замки Семи страстей» по пьесе 1844 г. Эдуарда Стирлинга, весьма популярной в Великобритании и США в середине XIX в. Семь страстей – т. е. семь смертных грехов: сребролюбие, гордость, блуд, зависть, чревоугодие, гнев, уныние.

43

Доктор Блимбер – директор школы-пансиона в Брайтоне (Лондон), а также учитель маленького Поля Домби в романе Ч. Диккенса «Торговый дом „Домби и сын“» (1848).

44

Мария Эджуорт (1767–1849) – английская (ирландская) писательница, публицист, эссеист, автор, в частности, морализаторских историй для детей «Нравоучительные сказки» (1801).

45

Дорогая, не дай зайти солнцу прежде, чем остынет твой гнев! – Миссис Марч цитирует из Библии Послание к ефесянам, 4: 26: «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем».

46

….придется обойтись старым, тарлатановым. – Тарлатан – легкая, подобная кисее, хлопчатобумажная, полушелковая или полушерстяная ткань, из которой в XIX в. шили женские платья.

47

Мой шелковый сак совсем вышел из моды… – Сак – широкое и свободное женское платье (мода XVIII – начала XIX в.).

48

Ну вот, все полочки заполнены и хорошо вошли… – Дорожный сундук XIX в. имел отделение для одежды, вешалки, отделение для обуви, вынимающиеся полки с чуть приподнятыми краями и довольно большое количество разнообразных выдвигающихся ящичков. При укладывании и в дороге он обычно ставился вертикально, имея с одного торца плоские ножки и приобретая вид небольшого шкафа, где дверцей служила крышка сундука. При переноске использовалась прочная ручка, укрепленная на одном из его боков, а при большой величине и тяжести – ручки на обоих торцах или ремни.

49

….Дейзи, как ее там прозвали… – Дейзи (daisy) – английское название цветка маргаритки.

50

Дорогая, милая (фр.).

51

….спросила Нэн. – Нэн – сокращение от Нэнси.

52

Абсолютно пасторальная наивность… – т. е. как в старых романах, где действуют идеализированные пейзане, пастухи и пастушки.

53

….коснулись губ кораллиновой помадой… – Кораллиновая помада – дорогая губная помада кораллового цвета; считалось, что для ее изготовления используется сок кораллиновых водорослей и она очень полезна.

54

Очаровательной, очень красивой (фр.).

55

Нем как могила (буквально «молчание смерти») (фр.).

56

Шестифутовый Снодграсс встал… – Один фут равен 30,48 см.

57

Ваше высочество видели сегодня вечером леди Виолу? – Автор сказки (Маргарет) явно не знает, что к королеве следует обращаться со словами «ваше величество». Не знает автор и того, что родительское благословение дается до венчания. Впрочем, как увидим, не представляет он себе и обряда венчания.

58

Он тоже являет собою сборище неуправляемых языков. – Неуправляемые языки – здесь: неуправляемые разноязычные народы; англ. выражение «unruly members» – букв. «неуправляемые члены», т. е. болтливые языки, – использовано в игре слов также в значении «неуправляемые члены П. К.».

59

…добавила пинту молока… – Пинта – мера объема жидкостей. В американской жидкой пинте чуть меньше пол-литра.

60

….я постараюсь схватить время за выворот… – Эми хочет сказать «за шиворот».

61

…которое будет совсем commi la fo… – Эми хочет сказать «comme il faut» (фр.) – «как надо», «как полагается». Это выражение принято и в русском обиходе – «комильфо».

62

Настоящий, честный, реальный (лат.).

63

….обнародовать это, сказав «ай». – Ай (англ. Aye) – «да», положительный ответ при открытом голосовании в английском парламенте.

64

Самфир (или солянка калийная, лат. Salsola kali) – травянистая прибрежная водоросль.

65

…«мой друг и парднёр Сэйри Гэмп»… – Сэйри (Сара) Гэмп – второстепенный персонаж в романе Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита» (1843).

66

«Этот огромный, огромный мир» (1850) – роман американской писательницы Сюзан Богерт Уорнер (1819–1885), изданный под псевдонимом Элизабет Уэзерелл.

67

…подобно Флоре Макфлимзи… – Мисс Флора Макфлимзи – героиня юмористического стихотворения американского юриста и автора сатирических стихов Уильяма Аллена Батлера «Нечего надеть» (1825–1902).

68

….терпение лопнуло бы даже у Вооза! – Вооз – главная фигура в Книге Руфь (Ветхий Завет), прародитель царя Давида. Эми явно путает его с многотерпеливым Иовом (см. Книга Иова, там же).

69

…жаловалась мисс Малапроп… – Малапроп (англ. malaprop) – случай неправильного, гротескного употребления слов, чаще всего перепутанных по сходству звучания. Здесь – путаник, так поступающий.

70

….будто в них вселился боевой дух семьдесят шестого года. – Расхожее клише конца XVIII – середины XIX в., запечатленное позже под таким названием в картине Арчибальда Уилларда (1836–1918), представленной на филадельфийской выставке, посвященной столетию США, в 1876 г. Картина изображает трех раненых солдат революции, с воодушевлением и решимостью шагающих вперед.

71

…но промазала, пытаясь «заколоться»… – т. е. нанести удар шаром по колышку у короткой стороны площадки, таким образом обозначив, что данный игрок закончил игру.

72

Я взяла с собой «Авторов»… – распространенная на Западе и в России игра, где ведущий читает написанные на отдельных карточках цитаты, или названия произведений, или имена персонажей, а играющие должны назвать автора; либо предлагается имя автора, тогда играющие называют его произведения.

73

«Ригмароль» – вид игры. Значения этого слова: канитель, пустая болтовня, вздор, чепуха и т. п.

74

Хорнпайп – английский матросский танец.

75

Шпигат – отверстие в палубе или фальшборте судна для удаления воды.

76

Шлаг – виток каната или троса.

77

…молчал как рыба и прошел по доске… – Пройти по доске (англ. walk the plank) – быть сброшенным в море. Пираты заставляли провинившихся матросов, а также пленных проходить с завязанными глазами по доске, положенной на край борта, пока они не свалятся за борт.

78

«Морские львы» (1849) – последний роман Джеймса Фенимора Купера (1789–1851).

79

…и Роу всегда полон нарядных леди и джентльменов. – Грейс имеет в виду Роттен-Роу – аллею для верховой езды в лондонском Гайд-парке. Английское название Rotten Row – «гнилой ряд» – произошло от искаженного французского Route du Roi – «дорога короля».

80

Клянусь Юпитером… – Юпитер – у римлян главный бог, сын Сатурна и Реи, соответствующий греческому Зевсу.

81

….ибо его Аталанта явилась, бурно дыша… – Аталанта – персонаж греческой мифологии, охотница, участница охоты на калидонского вепря и похода аргонавтов. Славилась меткостью стрельбы и быстротою бега. Противясь замужеству, подвергала сватавшихся к ней испытанию бегом наперегонки, проигравших лишала жизни. Была побеждена хитростью – Меланион (Гиппомен), состязаясь, бросал на бегу золотые яблоки, подбирая которые Аталанта замедляла бег и потому проиграла. Однако брак был недолгим: в наказание за то, что супруги предавались любви в его храме, Зевс превратил их во львов.

82

…и разговаривали об орлах с распростертыми крыльями… – Орел с распростертыми крыльями (англ. Spread Eagle) – эмблема Соединенных Штатов Америки на гербе США. Здесь – название местной газеты.

83

…чувствовала ли себя мисс Бёрни… – Мисс Бёрни (1752–1840) – весьма известная в XVIII в. английская преподавательница и историк музыки, фрейлина королевы Шарлотты, супруги короля Георга III, «первая наша женщина-романист», по словам Джейн Остин (1775–1817), опубликовала свой первый роман «Эвелина» в 1778 г.

84

Мистер Великодушное Сердце – один из персонажей аллегории Дж. Баньяна «Путешествие пилигрима», помогавших Христианину и его последователям достичь Небесного Града.

85

…розовощекий китайский мандарин. – Имеется в виду фарфоровая фигурка, изображающая китайского мандарина (т. е. чиновника) с качающейся головой. Такие фигурки были широко распространены в Европе и США в XIX – начале XX в., появлялись они и в России, где их называли китайскими болванчиками. Чаще всего голова покачивалась отрицательно, но бывали и кивающие утвердительно мандарины.

86

Утешение сердца – мои любимые цветы… – Радость (утешение) сердца (англ. Heart’s Ease) – старинное название анютиных глазок в Англии и США, поскольку считалось, что лекарство, приготовленное из этих цветов, умеряет страдания от неразделенной любви.

87

…я хотела сказать не «противоречиваю»… – Эми путает слова «contradict» – «противоречить» и «corroborate» – «подкреплять, подтверждать» и притом неправильно пишет и то и другое.

88

Раппаханнок – река на востоке штата Виргиния, США, протяженностью 296 км. Название использовалось индейским племенем раппаханнок, обитавшим в бассейне реки, и означает «быстро поднимающаяся вода».

89

…с книгами и арсеникумом… – Арсеникум – лекарство на основе мышьяка, применяется, в частности, и при лечении насморка.

90

…ее не заставят сменить и веру. – Французы по преимуществу католики, тогда как американцы (США) – в основном протестанты.

91

Viz (сокр. лат. videlicet) – «именно».

92

Бювар – настольный портфель или папка для хранения бумаг, писем, конвертов и т. п.

93

Noter Dame – лучше всего. – Эми имеет в виду собор Парижской Богоматери (фр. Notre Dame de Paris).

94

Anni Domino 1861 – Имеется в виду Anno Domini (лат.) – год от Рождества Господня.

95

Да, это называется «кодицил». – Кодицил (юр.) – дополнительное распоряжение к завещанию.

96

И она дала мне этот забавный гард… – Гард – кольцо, надеваемое для страховки другого кольца, которое великовато, чтобы то не спадало.

97

Пошли, Пегги… – Пегги – уменьшительно-ласкательное от Маргарет.

98

…как ожившая составная картинка. – Детская игрушка-пазл из отдельных мелких пластинок или кубиков, которые составляются в определенную картинку.

99

Кэролайн Перси – героиня весьма популярного в США романа анонимного автора, издававшегося в 1848 и 1865 гг. под названием «Уилфред Монтрессор, или Тайный Орден Семерых». Роман автора книг «Абель Парсонс, или Месть Братьев», «Флоренс де Лейси» и др.

100

…правда, вся правда, и ничего, кроме правды. – Сердитый Лори повторяет формулу, обычно произносимую в виде клятвы на Библии свидетелями в судебных процессах.

101

…приняв вторую дозу босуэлловского «Джонсона»… – Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель, мемуарист, более всего известный двухтомным романом-биографией «Жизнь Сэмюэла Джонсона» (1791).

102

«Расселас» (полное название «История Расселаса, принца Абиссинского», 1759) – роман английского писателя, литературоведа, лексикографа и поэта Сэмюэла Джонсона (1709–1784), автора первого в Великобритании толкового словаря английского языка.

103

«Рамблер» (англ. rambler – «праздношатающийся») – журнал, выпускавшийся С. Джонсоном в 1750–1752 гг. в Лондоне. Более назидательный, чем развлекательный, журнал не имел успеха и был закрыт, однако его тексты, изданные впоследствии отдельной книгой под тем же названием, имели оглушительный успех.

104

Юнгфрау (нем. Jungfrau) – дева; название горы в Альпах.

105

…пудин в печи не запекла… – Рождественский пудинг готовится на водяной бане.

106

«Спред Игл» – орел с распростертыми крыльями.

107

Куратор – руководитель группы студентов.

108

«Давкот» (англ. Dovecote) – голубиный домик, голубятня; здесь скорее – голубиное гнездышко.

109

Я не думаю, что Психея из париана… – Психея – героиня греческого мифа, прекрасная возлюбленная бога любви Амура. Париан (англ. Parian – паросский) – особый вид дорогого английского белого фарфора, имитирующего паросский мрамор, использовался для изготовления скульптурных фигур небольшого размера (15–16 дюймов). Известен также под названием «паросский бисквит». Позднее стал производиться и в других странах, в частности в России.

110

Мистер Тудлз – комический персонаж популярной американской пьесы Уильяма Бертона «Семейство Тудлз» (1848).

111

…но зато у нее было достаточно полоскательниц для пальцев… – В первой половине XIX в. в обеспеченных семьях Англии и США еще сохранялся обычай во время обеда ставить такую полоскательницу к каждому прибору, поскольку приготовленную дичь или домашнюю птицу полагалось есть руками и нужно было ополаскивать пальцы, прежде чем воспользоваться полотняной салфеткой.

112

…поглаживая стопку дамастовых скатертей… – Дамаст – дорогое камчатное полотно для скатертей.

113

«Для миссис Джон Брук, с поздравлениями и приветствиями от того, кто это сделал…» – В оригинале – игра слов. Бет, укладывающая белье, присланное от поставщика, видимо, прикрепила его карточку у входа в бельевой чулан как бы от своего имени. «Поставщик» (англ. Maker) – «тот, кем сделано».

114

Задержался, чтобы получить лицензию на завтра… – Лицензия (зд.) – официальное разрешение на совершение брачной церемонии.

115

Шесть футов – ок. 183 см.

116

Миссис Гаммидж – персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда» (1849–1850).

117

«Юпитер-Амон! Джо опять опрокинула торт!» – Юпитер – см. примеч. к с. 169. Амон – в Древнем Египте бог черного небесного пространства, при Новом царстве – бог солнца; считался покровителем Фив. В египетской мифологии – сокрытый бог небес.

118

…нектаром, который разносили гостям три Гебы. – Геба – в древнегреческой мифологии богиня юности, дочь Зевса и Геры. Служила виночерпием олимпийским богам.

119

…похожая на миловидную юную квакершу… – Квакеры («трепещущие») – официальное самоназвание Религиозного общества друзей, одной из ветвей протестантизма; религиозное движение, возникшее в Англии в середине XVII в. в противовес Англиканской церкви и отличавшееся, в частности, проповедью особенно строгих нравов.

120

…раскаленные докрасна покеры… – Покер (зд.) – инструмент для выжигания по дереву, коже и т. п.

121

Коровяк (вербаскум) – растение Средиземноморья, достигающее от 0,5 до 3 м высоты. Все лето он цветет красивыми ароматными, чаще всего желтыми цветами и является не только декоративным, но и лечебным растением. Встречается и в садах, и в дикой природе.

122

…пытаясь найти «точки обзервации»… – Обзервация (устар. от лат. observatio) – наблюдение, обозрение.

123

…называли «вид Марии-Терезии». – Мария-Терезия – австрийская императрица (1717–1780).

124

Шарабан – старинный открытый экипаж со скамьями в несколько рядов.

125

Миссис Гранди – метафорическая фигура женщины, воплощающей в себе ханжески преувеличенное почитание общественных условностей, англо-американский аналог российской «княгини Марьи Алексевны» («Ах, боже мой, что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» А. С. Грибоедов. «Горе от ума»). В отличие от России, в Англии и США в XIX в. существовал даже термин «грандизм» – преувеличенное почитание условностей с непременным осуждением тех, кто их не должным образом соблюдает.

126

Не отчаиваться! (лат.)

127

…когда на нее находил «писательский стих»… – В данном случае слово «стих» означает определенное душевное состояние, а не стихотворную речь.

128

Действующие лица (лат.).

129

Миссис С.Л.Э.Н.Г. Нортбери – аналогия с именем реально существовавшей сочинительницы «сенсационных рассказов» Э.Д.Э.Н. Саутворт (1819–1899).

130

…профессор Сэндс скучно разглагольствовал о Бельцони… – Бельцони Джованни Батиста (1778–1823) – итальянский инженер, путешественник, знаменитый разыскатель и исследователь египетских и нубийских древностей.

131

…поместив действие рассказа в Лиссабон, она… завершила его землетрясением. – Лиссабон действительно был сильно разрушен землетрясением в 1755 г.

132

…подобно старику с ослом из известной басни, не угодила никому. – Имеется в виду сочинение французского баснописца Ж. Лафонтена (1621–1695) «Старик и Осел».

133

Я ведь не гений, как Китс, так что все это меня не может убить… – Джон Китс (1795–1821) – английский поэт, талантливейший представитель младшего поколения «Озерной школы» английских поэтов-романтиков, написавший свои лучшие произведения в 23 года. Существовавшее долгое время мнение, что жизнь поэта «угасла от журнальной статьи» («snuffed out by an article», по выражению Байрона), сильно преувеличено, но несомненно, что нравственные переживания, среди которых нападки критики сыграли главную роль, ускорили развитие у него чахотки, которой страдали в его семье.

134

…суетилась, словно библейская Марта… – Святые Мария и Марта (в русской версии Нового Завета – Марфа) – родные сестры Лазаря, воскрешенного Иисусом Христом из мертвых (Евангелие от Иоанна). В Евангелии от Луки описывается посещение сестер Иисусом Христом еще до болезни Лазаря, когда Учитель явился говорить со своими ученицами о воле Божией. Марта, хлопотавшая на кухне, чтобы оказать Христу должное гостеприимство, не смогла слушать Его поучения и заслужила порицание за то, что предпочла бытовое, т. е. земное, духовному.

135

…Мег добавила к своим кухонным принадлежностям то, без чего не обходится практически ни одна молодая семья, – «семейную банку». – «Семейная банка» – так во второй половине XIX в. в США называли недавно появившиеся стеклянные банки с крышками для домашних консервов, в основном из фруктов и овощей. Полное название – «семейная фруктовая банка» (англ. Family Fruit Jar). Название сохранилось до наших дней. Кроме того, английское слово jar переводится как «банка» и как «ссора».

136

…нежной Ниобеи… – Ниобея (Ниоба) – дочь Тантала и Эврианалы, супруга Амфиона, царя фивского, гордая мать семи сыновей и семи дочерей, которых, в наказание за ее высокомерие, Аполлон и Диана убили у нее на глазах, а саму Ниобею превратили в камень; Ниобея – символ материнского горя.

137

Мистер Манталини – второстепенный персонаж в романе Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1837–1839).

138

…поклялась любить его и в радости, и в горе… – «Любить и в радости, и в горе» – слова из клятвы, дающейся женихом и невестой при бракосочетании.

139

Его встретило бряцание кимвал… – Кимвал – библейский музыкальный инструмент, состоящий из двух металлических чаш, издающих при ударе друг о друга резкий звенящий звук. Кимвал звенящий или бряцающий – от библейского выражения «медь звенящая и кимвал бряцающий».

140

…рассмешило бы до конвульсий даже квакера… – Квакеры («трепещущие») – официальное самоназвание Религиозного общества друзей, одной из ветвей протестантизма; религиозное движение, возникшее в Англии в середине XVII в. в противовес Англиканской церкви и отличавшееся, в частности, проповедью особенно строгих нравов.

141

Но мы будем звать ее Дейзи… – Дейзи (daisy) – английское название цветка маргаритки.

142

Назовите его Демиджон… – Демиджон – Малый Джон или Полу-Джон. Приставка «деми-» (лат.) у существительных означает «неполный, малый».

143

Шейлок – жестокий ростовщик-еврей в трагедии У. Шекспира «Венецианский купец».

144

…шуршащее платье из органди… – Органди – жесткая прозрачная шелковая ткань.

145

…одна вещь, которую ты замечательно умеешь делать, это носить шаль… Я-то не могу… – Эми считает, что не может носить шаль из-за своего малого роста.

146

…лицо ее было подобно лицу Мод… – Мод – героиня одноименной поэтической драмы знаменитого английского поэта-лауреата Альфреда Теннисона (1809–1892), изданной в 1855 г.

147

Том Браун – персонаж популярных книг для юношества «Школьные дни Тома Брауна» (1856) и «Том Браун в Оксфорде» (1861), написанных английским писателем Томом Хьюзом (1828–1896).

148

…для освобожденных невольников… – Имеются в виду освобожденные в результате Гражданской войны 1861–1865 гг. чернокожие рабы.

149

«Старая метелка…» – популярная английская песенка, нередко использовалась как детская считалка или дразнилка. «Старая метелка, / не злись, задвинь защелку, / Сядь у огня и пряди. / Налей в кружку вина / Да выпей до дна / И соседей к себе приведи!» (перевод И. Бессмертной). Песенка была включена в сборники «Песенок матушки Гусыни» – собрания народных и вошедших в традицию стишков и потешек, читавшихся детям младшего возраста.

150

…на ее веленевых листах… – Велень (от фр. vélin – телячья кожа) – особо тонкий пергамент.

151

…отправить в Холл немножко цветов покрасивее… – Холл (зд.) – здание муниципалитета, ратуша.

152

В полном составе (фр.).

153

…но Март прекраснее, чем Май… – «Марч» по-английски – март, «Мэй» – май.

154

…собирать своей противнице на голову горящие уголья. – «Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья» (Рим. 12: 20).

155

Леди Баунтифул – дама-благотворительница, по имени персонажа пьесы Дж. Фаркера «Уловки щеголей» (1707).

156

…Джо сразу бы взобралась и уселась в грот-мачтовой бочке… – Бочка (матросский жаргон) – смотровая площадка на одной или нескольких из мачт корабля, в зависимости от его величины. Правильное название площадки – марс.

157

Квинстаун (с 1922 г. называется Ков, т. е. «Залив») – малый город в Ирландии, в графстве Корк, названный так в 1849 г. в честь королевы Виктории.

158

Озера Килларни – сеть из пяти озер на юго-западе Ирландии, в графстве Керри, недалеко от одноименного города.

159

…побрился а-ля баранья отбивная. – «Бараньи отбивные» – бакенбарды, по форме напоминающие баранью отбивную, т. е. узкие сверху, широкие снизу. При них обычно сохраняются усы, но подбородок остается чисто выбритым.

160

«Любовные похождения капитана Кавендиша» – новелла, опубликованная в «Лондон Сосаети» (англ. «Лондонское общество») иллюстрированном журнале «для легкого и развлекательного чтения», в 1865 г. и подписанная «Л. Л.». Однако в оглавлении указано имя автора – Аделаида Клакстон, известная в 60–90-е гг. XIX в. английская художница, иллюстратор, карикатурист, публиковавшая свои работы во многих периодических изданиях того времени, одна из первых в Британии художниц, зарабатывавших на жизнь публикацией своих работ в прессе. Возможно все же, что это имя относится лишь к иллюстрациям, а не к тексту новеллы, и инициалы «Л. Л.» – один из ранних псевдонимов ставшей вскоре популярной английской писательницы Мэй Агнес Флеминг (1840–1880), впоследствии написавшей полновесный роман с тем же названием, опубликованный посмертно, в 1881 г.

161

…с великолепными джеймсами… – Джеймс – собирательное жаргонное название ливрейных лакеев.

162

Роттен-Роу… Route de Roi… – аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке. Английское название Rotten Row – «гнилой ряд» – произошло от искаженного французского Route du Roi – «дорога короля».

163

Шарль Фештер (1824–1879) – выдающийся французский актер, один из лучших исполнителей роли Гамлета в 60-е гг. XIX в.

164

…«парлевукать»… – Дядюшка Кэррол образует «домашнее» слово от начала французского вопроса «Parlez-vous Français?» («Говорите ли вы по-французски?»).

165

…туфельку Марии-Антуанетты, кольцо святого Дионисия и меч Карла Великого… – Мария-Антуанетта (1755–1793) – французская королева, казнена во время Великой французской революции; святой Дионисий Парижский – христианский святой III в., первый епископ Парижа, священномученик; Карл Великий (742–814) – король франков из династии Каролингов, с 800 г. император обширной империи, созданной в результате его завоеваний и охватывающей большую часть Западной Европы.

166

Драгоценности, безделушки (фр.).

167

Совершенно великолепны (фр.).

168

…император… – Имеется в виду император Наполеон III, правивший во Франции с 1852 по 1870 г.

169

Прощайте (фр.).

170

Ваша Ами (фр.).

Votre Amie – Эми обыгрывает здесь еще и французское написание и произношение своего имени, которое тогда приобретает значение «друг».

171

…знаменитую «Ариадну» Даннекера. – Иоганн Генрих Даннекер (1758–1851) – известный немецкий скульптор.

172

Чудесная блондиночка (нем.).

173

…выражения «поймал с тайса» или «выбит с питча»… – Тайс – отскок мяча от грунта прямо у биты бэтсмена; питч – дорожка, на которой находится бэтсмен, часть крикетного поля между линиями подающих.

174

…«ловили рыбку»… – «Поймай рыбку» – напольная детская игра, весьма популярная в США и в европейских странах, включая Россию, вплоть до конца 30-х гг. XX в. Набор плоских картонных рыбок разных размеров и «пород», снабженных металлическими рыльцами, и две (или более) палочки-удочки, на конце недлинной лески у каждой – магнитик вместо крючка, вот и все принадлежности игры. Рыбки высыпáлись на пол беспорядочной кучкой. Игроков – двое или более, можно было делиться на команды или играть друг против друга, соревнуясь. Следовало либо вытащить быстрее других определенную рыбку, либо набрать больший «улов» и т. п.

175

Петух Робин – герой популярной английской песенки «Кто убил Петуха Робина», впервые опубликованной в 1744 г., да и то не целиком. Однако происхождение ее датируется примерно XV в., о чем говорят сказочный строй, словарь и рифмы песни, а также сохранившиеся витражи того времени, изображающие убийство петуха стрелой из лука (например, в Баклендском ректории (помещении церковного совета) в графстве Глостершир). Песенка была очень популярна и породила множество подражаний, вариаций на тему, пародий и политических памфлетов, а позднее и музыкальных постановок, фильмов и даже детективов.

176

…когда мужчин привязывают тесемками от женских передников… – Выражение «привязан тесемками от передника жены» равно русскому прозвищу «подкаблучник».

177

«Восстанем с беретами Бонни Данди!» – Бонни Данди, или Красавчик Данди, – Джон Грэм, седьмой лорд Клаверхауз (Шотландия), ставший первым якобитом, поддержав в шотландском парламенте восшествие на престол английского короля Якова Второго в 1685 г. Не получив поддержки большинства, он вместе с отрядом дворян-сторонников покинул Эдинбург и возглавил открытый мятеж. В 1687 г., за год до своей гибели, был награжден титулом виконта Данди (ударение на последнем слоге). Участники мятежа носили особые головные уборы, за что получили прозвание «береты Бонни Данди». Джо цитирует «Шотландскую балладу» Вальтера Скотта, написанную в 1825 г.

178

Имбирные орешки – печенье из имбирного теста в виде орехов.

179

…как два неуемных Санчо… – мужиковатый, простоватый человек (ср.: Санчо Панса в романе М. Сервантеса «Дон Кихот»).

180

…подобно маленькой Мейбл. – Имеется в виду героиня стихотворения американской поэтессы и переводчицы Мэри Хоувит «Маленькая Мейбл в день летнего солнцестояния. История о былых временах» (1839).

181

Войдите! (нем.)

182

…Старый Фриц, Лагер Бир… – Старый Фриц – прозвище германского императора Фридриха Великого (1712–1786), Lager Beer – светлое пиво (англ.).

183

Ужасный ребенок (фр.).

184

Счастливого пути, мадмуазель (фр.).

185

…что Эми назвала бы «Геркулановыми усилиями»… – Эми была в ранней юности склонна к малапропизму (малапроп (от фр. mal à propos – неуместный) – человек, отличающийся малапропизмом, т. е. смехотворно искажающий или путающий слова, особенно из-за схожести их произношения; см. тж примеч. к с. 132). Здесь имеются в виду геркулесовы усилия. Геркулес – древнеримское имя древнегреческого мифического героя Геракла – сына бога Зевса и Алкмены, отличавшегося необыкновенной силой. Геркуланум – древний город близ Неаполя, погибший во время извержения вулкана Везувий.

186

…так как это и правда была берлога… – Английское слово «den» – «логово, берлога» – означает также «рабочий кабинет» и «жилище холостяка», однако здесь собеседницы используют его именно в первом значении.

187

Сказки (нем.).

188

Это хорошо! (нем.)

189

…непременно буду носить прелестные фланельки… – Джо имеет в виду фланелевое нижнее белье. В XIX в. в «приличном» обществе многих стран, как и в России, не полагалось упоминать детали нижней одежды. Обещание непременно его носить вызвано тем, что миссис Марч сама шила такое белье себе и дочерям, но молодые девушки не очень охотно соглашались носить белье из толстой хлопчатобумажной фланели, однако купить дорогое из фланели шерстяной семья не могла.

190

…не похоже на Бер или на Бир… – Bear (англ.) – медведь, Beer (англ.) – пиво.

191

Носовые платки (фр.).

192

…нарядилась Миссис Малапроп – Малапроп (англ. malaprop) – случай неправильного, гротескного употребления слов, чаще всего перепутанных по сходству звучания. Здесь – путаник, так поступающий.

193

…«аллегорий на берегах Нила». – Миссис Малапроп путает аллегории с аллигаторами.

194

Мистер Баэр был Ткач Основа, а малышка Тина – Титания – совершенная маленькая фея… – Ткач Основа и Титания – персонажи комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь». Ткач Основа отличается, в частности, ослиными ушами, Титания – королева фей.

195

Замок в Испании (фр.).

196

…если я правильно помню сказку. – «Джек – победитель великанов» – сказка о хитроумном и храбром деревенском парне, победившем нескольких жестоких великанов и вознагражденном за это королем Артуром. «Джек и бобовый стебель» – сказка о деревенском мальчике, перехитрившем и обокравшем, а затем погубившем великана-людоеда. Л. М. Олкотт смешивает здесь две сказки с почти одинаковым концом, поскольку оба Джека разбогатели благодаря собственным усилиям. (см. тж. примеч. к с. 584).

197

«Уикли Волкано» (англ. «Weekly Volcano») – «Еженедельный вулкан».

198

«Sartor Resartus» – роман Томаса Карлейля. Название переводится с латыни как «Перекроенный портной». Впервые был опубликован частями в 1833–1834 гг. Написан в форме комментария к мыслям и биографии вымышленного немецкого философа Диогена Тойфельсдрёка (нем. Diogenes Teufelsdrokh – «Богорожденный чертов помет»), автора труда «Одежда: ее происхождение и влияние».

199

Разбойники (ит.).

200

…закрытый симпозиум… в честь… знаменитостей. – Слово «симпозиум» употреблено здесь в др. – греческом значении, т. е. «пир с серьезной беседой».

201

…«святым духом, огнем и росой»… – Цитата из стихотворения Роберта Браунинга «Эвелин Хоуп» (1855).

202

…мадам де Сталь… – Баронесса Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн – французская писательница, теоретик литературы, публицист, имевшая большое влияние на литературные вкусы Европы начала XIX в. Хозяйка блестящего литературного салона.

203

Коринна (фр. Corinne) – героиня нашумевшего, вызвавшего множество споров в странах Европы, в том числе и в России, а также в Америке, романа Жермены де Сталь «Коринна, или Италия» (1807). Молодая девушка, дочь итальянки и английского лорда, уйдя от мачехи после смерти отца, меняет имя – называет себя Коринной, по имени древнегреческой поэтессы VI–V вв. до н. э. Она поселяется в Италии, где благодаря своим талантам пользуется успехом, но поражает многих самостоятельностью и свободой поведения. Приговор некоторых литературных критиков звучал так: «Это женщина, которая выделяется достоинствами, несвойственными ее полу, нарушает общий порядок вещей». Коринну упрекали также в том, что она «проникнута энтузиазмом, а энтузиазм таит в себе много опасностей». Опровержению этих упреков посвящена статья Б. Констана «О госпоже де Сталь и ее произведениях» (1829; первый вариант – 1807), содержащая блистательный анализ образа Коринны: она «одарена пылким воображением, наделена чрезмерной чувствительностью, нравом равно непостоянным и страстным; она несет в себе все, что нужно для счастья, но это не спасает ее от страданий…».

204

…с джонсоновским наслаждением упивался чаем… – В своей книге «Жизнь Сэмюэля Джонсона» (1791) шотландский писатель Джеймс Босуэлл утверждал, что знаменитый автор стихов и путевых очерков, драматург, издатель, критик, шекспировед, создатель авторитетнейших «Словаря английского языка» и «Жизнеописаний наиболее выдающихся английских поэтов» Сэмюэль Джонсон (1709–1784) был страстным почитателем чая.

205

…зачарована свободой Спекулятивной Философии… – Спекулятивная, или умозрительная, философия – философия, согласно которой истина открывается не вследствие опыта, а путем чистого размышления.

206

…величие… заключается «в правдивости, уважительности и доброжелательности»… – цитата из лекции Ральфа Уолдо Эмерсона «Величие» (1868).

207

«Смерть Валленштейна» – трагедия в шести действиях немецкого писателя, драматурга, историка Ф. Шиллера (1759–1805), написанная им в 1779-м и опубликованная в 1780 г.

208

«Демон Юры». – Юра – горный массив на востоке Франции. То же название носит один из департаментов Шалона – восточного региона страны.

209

…миссис Шервуд, мисс Эджворт и Ханны Мор… – Мэри Марта Шервуд (1775–1851), Мария Эджворт (1767–1849), Ханна Мор (1745–1833) – английские детские писательницы, сочинительницы нравоучительных и христианских сказок для юношества.

210

…с изяществом Филлипса… – Уэнделл Филлипс (1811–1884) – американский оратор, публицист, юрист, сторонник отмены рабства. Лидер аболиционистов. Защитник прав коренных народов США.

211

Варган – музыкальный инструмент из металлической пластинки в форме лиры, зажимается зубами и при перебирании пальцами его выступающих изо рта полос издающий позвякивание.

212

Английская набережная (фр.).

213

Ристори Аделаида (1822–1906) – известная итальянская актриса, особенно прославившаяся в трагедийных и драматических ролях; Виктор Эммануил II (1820–1878) – король Сардинского королевства (Пьемонта) с 1849 г., из Савойской династии; первый король единой Италии нового времени с 1861 г.; Сандвичевы острова – старое название Гавайских островов.

214

Общественный сад (фр.).

215

Замковая гора – Замковый холм, или гора Шато, расположенная в Старом городе Ниццы (на левом берегу реки Пайон), самая малая из гор этого района, с которой открывается вид на город; гору называют Замковой из-за старинного сооружения, некогда располагавшегося на вершине, от которого сейчас остались одни руины.

216

О чем вы думаете? (фр.)

217

Башня Шуберта. – В Ницце нет Башни Шуберта, возможно, Эми имеет в виду Башню Белланда, в которой жил и творил современник Шуберта – французский композитор Гектор Берлиоз.

218

«Маленький туалет», или «маленькое платье», – портновский термин, говорящий вовсе не о размере вещи, но о несложности ее фасона. Термин существует до сих пор.

219

…величавой Юноны… – Юнона – в древнеримской мифологии дочь Сатурна, богиня брака и материнства, охранительница женщин.

220

…Диана… Аполлон… – В древнеримской мифологии Диана, богиня охоты, и покровитель искусств Аполлон – брат и сестра.

221

Столовая зала (фр.).

222

…польский шесток… – Pole (англ.) имеет несколько значений, в частности «поляк» и «шест».

223

«Женщина, сама себя нарисовавшая» (фр.).

224

…«la femme peinte par elle-même» Бальзака… – Имеется в виду героиня очерка Бальзака «Женщина хорошего тона» (1839).

225

Глупый (фр.).

226

«Да здравствует свобода!» (фр.)

227

Так что «мастер Деми»… – Мастер (зд.) – маленький хозяин, форма наименования и обращения к ребенку – сыну хозяина дома, главы семьи.

228

…как англичанин, уважал покорившего его человека… – Намек на завоевание Англии в 1066 г. норманнами под командованием герцога Нормандии Вильгельма, ставшего английским королем и правившего страной с 1066 по 1087 г. под именем Вильгельма Завоевателя.

229

Ленивый Лоренс – название нравоучительного рассказа Марии Эджворт, опубликованного в 1800 г.

230

Капор (фр.).

231

Труакар – три четверти, полупрофиль – термин, используемый портретистами.

232

Сладкое ничегонеделание (ит.).

233

Святым Лоренсом… – Святой Лоренс (в православии – священномученик Лаврентий) – римский архидиакон, погиб в Риме в 258 г.

234

…изображали Рейри… – Джон Рейри (1828–1866) – известный американский укротитель лошадей, в 1861 г. демонстрировал свое искусство и в странах Европы, включая Россию.

235

Брат мой (фр.).

236

До свидания, мадемуазель! (фр.)

237

Телемах (др.-греч. «далеко сражающийся») – в древнегреческой мифологии сын легендарного царя Итаки Одиссея и его супруги Пенелопы. Упомянут в «Илиаде».

238

Долина смертной тени – цитата из Библии: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня» (Пс. 22: 4). Долина смертной тени также одно из мест, упомянутых в «Путешествии пилигрима в Небесную страну» Джона Баньяна.

239

…разглядеть вдали Лучезарных… – т. е. ангелов – персонажей поэмы в прозе Джона Баньяна «Путешествие пилигрима в Небесную страну».

240

…слишком глубоки для слез… – Аллюзия на строки из стихотворения А. Теннисона «Знамения бессмертия»: «Ничтожнейший цветок рождает мысли, что слишком глубоко лежат для слез…»

241

…«цветут порою и в пыли»… – «Деянья чести и любви цветут порою и в пыли» – афоризм из пьесы английского поэта Джеймса Ширли (1596–1666) «Битва Аякса и Улисса за доспехи Ахилла» (1659).

242

…Руками ангелов введет меня Домой. – Ср. тот же мотив в «Реквиеме» (рус. пер. А. Я. Сергеева «Завещание») Р. Л. Стивенсона (1850–1894): «…И вам завещаю одно: / Написать на моей доске гробовой: / „Моряк из морей вернулся домой, / Охотник с гор вернулся домой, / Он там, куда шел давно“».

243

…немощнейшему сосуду… – Цитата из Библии: «Так же и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь, как сонаследницам благодатной жизни, дабы не было вам препятствия в молитвах» (Пет. 3: 7).

244

…«укрыть от глаз израненное сердце и дальше продолжать свой тяжкий труд». – Автоцитата из нескольких ранних новелл Л. М. Олкотт.

245

…«блаженную печаль»… – Слова из песни Клэрхен, героини драмы И. В. Гёте (1739–1832) «Эгмонт» (сцена 2, акт 3).

246

Вевей – город-курорт на западе Швейцарии, на северном берегу Женевского озера.

247

Они беседовали о Бониваре… – Бонивар Франсуа (1493–1570) – швейцарский историк и патриот, история жизни которого послужила основой для поэмы Дж. Г. Байрона «Шильонский узник» (1816).

248

…Кларан, где Руссо писал свою «Элоизу». – Кларан – небольшая деревенька коммуны Монтрё в Швейцарии, находится в кантоне Во на северо-восточном берегу Женевского озера. Однако Ж.-Ж. Руссо писал свой роман в письмах «Юлия, или Новая Элоиза» в Монморанси под Парижем, хотя в «Элоизе» много описаний Женевского озера.

249

…Гору Трудностей. – Одно из мест, упоминаемых в «Путешествии пилигрима в Небесную страну» Дж. Баньяна.

250

…когда я, как бедняга Джонсон… – В своей книге «Жизнь Сэмюэля Джонсона» (1791) шотландский писатель Джеймс Босуэлл утверждал, что знаменитый автор стихов и путевых очерков, драматург, издатель, критик, шекспировед, создатель авторитетнейших «Словаря английского языка» и «Жизнеописаний наиболее выдающихся английских поэтов» Сэмюэль Джонсон (1709–1784) был страстным почитателем чая.

251

…тетушки Присциллы… – Тетушка Присцилла – распространенный в Англии и США образ пожилой одинокой хлопотуньи, всегда готовой помочь, накормить, приютить, приласкать.

252

…Дженни в одной балладе… – Имеется в виду героиня популярной баллады шотландской писательницы Леди Анни Барнард (1750–1825) «Старый Робин Грей».

253

…няня Пеготти называла Дэвида… – Имеется в виду роман Ч. Диккенса о Дэвиде Копперфилде.

254

По желанию, вволю (лат.).

255

Додо – детское произношение имени Джо.

256

Мсье Лишний (фр.).

257

«Kennst Du das Land…» (нем.) – «Ты знаешь ли край?..» – «Песня Миньоны» на слова И. В. Гёте.

258

Мадам Рекамье – Жюльет, или Жюли Рекамье, известная просто как мадам Рекамье, – французская светская львица, хозяйка знаменитого литературно-политического салона, который в то время был интеллектуальным центром Парижа. Ее имя стало символом, олицетворявшим хороший вкус и образованность.

259

Хочешь стать маленькой Доркас… – Доркас (святая Таифа) – новозаветный библейский персонаж; христианка в Иоппии (ныне Яффа), была известна своим трудолюбием и благотворительностью. Умерев после болезни, была оживлена апостолом Петром. (Деян. 9: 36–43). В Западной Европе о ней создавались стихи и поэмы, а с 1834 г. стали организовываться общины ее имени – «Общества Доркас», объединявшие церковных прихожан, которые – по примеру Таифы (Доркас) – занимались раздачей одежды нуждавшимся.

260

Святой Мартин, Мартин Турский – епископ французского города Тура (ок. 371). Легенда рассказывает, что еще до посвящения в сан, будучи римским солдатом, он однажды разорвал надвое свой плащ, чтобы отдать половину раздетому нищему. Мартин постоянно заботился о больных, нищих, голодных, получив за это прозвание Милостивого.

261

…беседы в чисто сократовском духе… – Сократ (469–398 до н. э.) – древнегреческий философ, известный своими рассуждениями о природе человеческой личности и разума.

262

Алкивиад (450–404 до н. э.) – древнегреческий афинский государственный деятель, оратор и полководец времен Пелопоннесской войны (431–404 до н. э.).

263

Ловкий Доджер, Ловкий Плут – прозвище карманника Джона Докинса в романе Ч. Диккенса «Оливер Твист».

264

Это «Ви», деда, это «Ви»! – «Ви» («V») – 22-я буква английского алфавита.

265

…прирожденный Уэллер! – Сэм (Сэмюел) Уэллер – герой романа Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1837), слуга мистера Пиквика. Он обладает теми качествами, которых так недостает его хозяину. Сэм трезво смотрит на жизнь, он находчив, ловок, деловит, изворотлив.

266

Мальчуган, малыш (нем.).

267

Малыш (нем.).

268

…твиловой саржи… – Твиловая саржа – легкая хлопчатобумажная подкладочная ткань с диагональной выработкой.

269

Мальчики-подростки, юноши (нем.).

270

Родина (нем.).

271

…в качестве демиджона. – Демиджон – большая оплетенная бутыль для вина. Здесь мистер Баэр обыгрывает имена малышей: «Дейзи» по-английски – «маргаритка», а полное имя Деми – Демиджон.

272

Ах, боже мой! (нем.)

273

…«предложение, сделанное в затруднительных обстоятельствах»… – Эта формула обычно используется, когда мужчина не может не сделать предложения, – например, если девица «в интересном положении».

274

…говори мне «ты»… – Местоимение «ты» (thou) в английском языке существует лишь в староанглийском варианте и употребляется в исключительных случаях, в особенно пафосной или эмоциональной речи.

275

И так (нем.).

276

Первая любовь – самая лучшая (нем.).

277

…запретными сливами… – «Пламфилд» в переводе с английского «Сливовое поле».

278

«Баэргартен» – «Сад Баэра»; ср. нем. Kindergarten – детский сад.

279

Квартерон – ребенок, родившийся от мулатки и белого.

280

…Тассера, Каули и Колумеллы… – Томас Тассер (1524–1580) – английский версификатор, писавший стихи на сельскохозяйственные / садоводческие темы; Эйбрахам Коули (1618–1667) – английский поэт и автор книги о растениях «Плантариум»; Люциус Юниус Колумелла (жил ок. 50-х гг. н. э.) – автор испанского происхождения, писавший на латыни работы о сельском хозяйстве.

281

Помоны – древесные нимфы, покровительницы фруктовых деревьев. Названы по имени древнеримской богини, покровительницы древесных плодов Помоны (от лат. pommum – фрукт).

282

В каждую жизнь неизбежно вторгается дождь… – Строки из заключительной строфы стихотворения американского поэта Генри Уодсворта Лонгфелло (1807–1872) «Дождливый день».

283

Его кумир – капитан Кидд… – Капитан Уильям Кидд (1645–1701) – шотландский, а потом американский пират, а точнее – капер (то есть он имел официальное разрешение правительства атаковать и захватывать суда, принадлежавшие неприятельской державе). Прославился своей храбростью (равно как и жестокостью), впоследствии стал героем многих литературных произведений.

284

…мудростью современного Пифагора… – Пифагор Самосский (570–490 до н. э.) – древнегреческий философ и математик, создатель собственной философской школы, а также теоремы, названной по его имени и ставшей одной из основ современной геометрии.

285

Деми называл ее Бетти… – Бетти (сокращенное от Элизабет) – распространенное имя девушек из простонародья и служанок.

286

…«в деревьях – речь, в ручье текучем – книгу, и проповедь – в камнях». – Цитата из пьесы У. Шекспира «Как вам это понравится». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

287

Кастор и Поллукс – герои древнегреческих и древнеримских мифов, близнецы. Отличались силой, доблестью, а также крепкой дружбой.

288

Т. Бэнгс и Ко – Ко здесь означает «Компания». Так называли фирмы, в которые несколько партнеров вложили свой капитал и, соответственно, стали их совладельцами.

289

…тут он ущипнул пухлую щечку девочки, прислонившейся к его плечу… – Напомним, что «маргаритка» по-английски – «дейзи».

290

…точно бобовый стебель Джека… – Речь идет об английской народной сказке «Джек и бобовый стебель», в которой храбрый мальчик Джек выращивает из волшебного боба стебель до самого неба, забирается туда и побеждает великана-людоеда.

291

«Тысяча и одна ночь» – сборник средневековых арабских народных сказок, которые в начале XVIII в. были переведены на английский и стали популярным детским чтением (как, кстати, и в России).

292

«Гарри и Люси», «Фрэнк» – произведения популярной ирландской писательницы Марии Эджеворт (1767–1849), писавшей и для детей, и для взрослых. Упомянутые здесь книги рассказывают о том, как дети познают окружающий мир, и, кстати, предназначены для совместного чтения и обсуждения младших детей со старшими, то есть Эджеворт, как и Олкотт, считала, что дети могут учиться не только у взрослых, но и друг у друга.

293

«Милый Роланд и девица Ясный Цвет» – сказка братьев Гримм.

294

…любишь куда меньше, чем «Синдбада». – «Синдбад-мореход» – часть сборника сказок «Тысяча и одна ночь», повествующая о приключениях храброго купца и путешественника.

295

…хотя и не могу сказать, где находится Бискайский залив… – Бискайский залив Атлантического океана омывает берега Испании и Франции.

296

Мэри Хауитт (1799–1888) – английская поэтесса. Здесь приведена строфа из ее поэмы для детей «Мейбл и день летнего равноденствия».

297

…была любимой олдернейской коровой… – Олдернейские коровы были названы по английскому острову Олдерней, где эта порода была выведена. Они крупные, крепкие и очень миролюбивые. К сожалению, в 1940-е годы порода вымерла.

298

Мэдж Уайлдфайр – персонаж романа Вальтера Скотта «Эдинбургская темница» (1818), безумная девушка, склонная к опрометчивым поступкам.

299

…вот разве что дю Шайю… – Поль дю Шайю (1831–1903) – американский зоолог и путешественник французского происхождения, исследователь Западной Африки. Его рассказы о тамошних племенах и животных часто вызывали недоверие и объявлялись выдумками. Впоследствии занимался исследованиями Северной Европы, умер в Санкт-Петербурге.

300

Питер Уилкинс – герой романа «Жизнь и приключения Питера Уилкинса» (1750) Роберта Пэлтока (1697–1767). В романе, в частности, описана страна Носмнбдсгрут, населенная летающими людьми.

301

«Том Браун в Регби» (другое название – «Школьные годы Тома Брауна») (1857) – роман английского юриста, политика и писателя Томаса Хьюза (1822–1896) об одиннадцатилетнем ученике знаменитой школы Регби: учится он посредственно, зато отличный спортсмен; как многие «школьные» романы того времени, во многом основан на личном опыте автора.

302

Мореска – матросский танец.

303

«Мальчики из Крофтона» (1841) – роман английской писательницы Гарриет Мартино (1802–1876), одной из первых женщин-социологов, то есть исследователей проблем общества. В книге описаны сложные взаимоотношения мальчиков в школе-интернате. Одному из героев, Хью, во время драки падает на ногу камень, и стопу приходится ампутировать.

304

…«бабушка в старом башмаке, у которой деточек – что воды в реке». – Здесь цитируется популярный английский народный стишок. Полностью в переводе С. Маршака он звучит так:

Жила-была бабушка

В старом башмаке,

У ней было деточек –

Что воды в реке.

Она суп для них варила,

Ложкой по лбу колотила.

Чтоб не смели баловать,

Отправляла рано спать.

305

Джонка – небольшая китайская парусная лодка для плавания по рекам и у побережий морей. Паруса делались из бамбуковых циновок. Миниатюрные копии джонок были популярным сувениром из Китая.

306

«Строение насекомых» (1830) – книга шотландского натуралиста Джеймса Ренни (1787–1867), в доступной форме рассказывающая о жизни и анатомии насекомых.

307

…«Беседа Фемистокла, Аристида и Перикла о предстоящем изъятии средств из Делосской лиги для украшения Афин»… – В чем тут дело, пусть разбирается несчастный автор сочинения. Отметим только, что Фемистокл, Аристид и Перикл – это афинские государственные деятели V в. до н. э., а Делосская лига – существовавший тогда союз греческих городов-государств, во главе которого стояли Афины.

308

Северо-Западный проход – морской путь через Северный Ледовитый океан, вдоль северного берега Северной Америки. В то время, когда разворачивается действие нашего романа, предпринимались многочисленные попытки проложить этот путь, но успех был лишь частичным. Полностью пройти весь путь смогла только экспедиция Руаля Амундсена в 1903–1906 гг.

309

Сассафрас – распространенный в Америке кустарник. Его листья и корни действительно используются в пищу, но в основном в качестве приправы.

310

…повторял стишок из «Матушки гусыни»… – Матушка гусыня – воображаемый автор чрезвычайно популярных сборников детских стишков «Сказки Матушки гусыни». Сборники эти появились в XVIII в. и переиздаются по сей день.

311

Ты разве не помнишь, как Ханна Ли из того хорошенького рассказа заснула под снегом и умерла? – Речь идет о рассказе «Метель» некоего шотландца профессора Уилсона, который в середине XIX в. перепечатало сразу несколько американских журналов: бедная девушка-служанка Ханна Ли отправилась навестить родителей, но по дороге ее застигла метель. На помощь ей вышли одновременно и сын ее хозяина, тайно ее любивший, и ее отец: благодаря набожности и добродетельности все трое сумели спастись, хотя Ханна действительно едва не погибла под снегом.

312

…голосистым Риччо при невинной маленькой Марии. – Речь идет о шотландской королеве Марии I Стюарт (1542–1587), у которой был доверенный секретарь – итальянец, талантливый музыкант Давид Риччо (1533–1566).

313

Дамон и Пифий – древнегреческая легенда гласит, что они были лучшими друзьями, последователями философа Пифагора. Когда они приехали в Сиракузы, тиран Дионисий обвинил Пифия в заговоре против него, друзья были арестованы. Пифий не стал отпираться, но попросил разрешения вернуться ненадолго домой и уладить свои дела, а заложником за него остался Дамон. Дионисий был уверен, что Пифий не вернется, однако в самый последний момент, когда заложника уже собирались казнить, Пифий объявился, запоздав потому, что на судно его напали пираты. Дионисий был так тронут преданностью и бескорыстием друзей, что помиловал обоих.

314

Колосс Родосский – одно из семи чудес Древнего мира, гигантская статуя бога солнца Гелиоса, поставленная в конце III в. до н. э. в гавани города Родос на одноименном острове. Ногами Гелиос опирался на два столба, а между ними проходили корабли.

315

Уолл-стрит – улица в Нью-Йорке, служившая и в те времена, и по сей день центром деловой жизни всей страны.

316

Иерихон – город в Израиле; согласно библейскому тексту, был взят и сожжен израильтянами, причем наложенное на него заклятие запрещало его восстанавливать. Тем не менее из раскопок следует, что город существовал непрерывно начиная с бронзового века.

317

Семирамида (Шамирам) – легендарная царица Ассирии, у которой был и исторический прототип. Убив своего супруга, Семирамида завладела троном. Упоминается во многих романах и пьесах, в бытовом языке обозначает сильную и властную женщину – из разговоров взрослых о ней, видимо, и узнали девочки.

318

…касторку, сенну и луковый сироп… – Касторку и сенну использовали как слабительные, а сироп с вытяжкой из морского лука – как средство от кашля.

319

Работный дом – благотворительное учреждение, где беднякам предоставляли проживание и питание в обмен на принудительный труд. В работных домах поддерживалась жесткая дисциплина, условия жизни были крайне тяжелыми. Часто попадали туда и дети-сироты, достаточно взрослые, чтобы делать простую работу. Детям из благополучных семей жизнь в работном доме представлялась очень страшным испытанием.

320

…вытягивая ручки и хлопая юбками… – Трехлетний Тедди, как было принято в те времена, ходит в платьице с просторной юбкой; лет до четырех-пяти мальчиков и девочек одевали одинаково.

321

Похоже, на сей раз червячок ранней пташке и достался… – Здесь обыгрывается английская пословица «Червячок достается ранней пташке», аналогичная русской «Кто рано встает, тому Бог подает».

322

Берсерк – древнегерманский воин. Считалось, что перед битвой берсерки впадали в неистовство и совершенно утрачивали инстинкт самосохранения, поэтому слово это стало также обозначать необузданного, крайне агрессивного человека.

323

…так что они оставили Принца Чарли в покое… – Жеребенок назван в честь принца Карла Эдварда Стюарта (1720–1788), претендента на английский и шотландский престолы, вождя восстания шотландцев против англичан. Славился отвагой и красотой, и те же качества высоко ценились в лошадях.

324

Сняли они двенадцать бушелей… – В одном американском бушеле около 35 литров, то есть примерно три ведра.

325

Лукулл простецкой жизни не чурался… – Это слегка измененная цитата из поэмы Александра Поупа (1688–1744) «Опыты о морали». Лукулл – Луций Линций Лукулл (117–56 до н. э.), знаменитый римский полководец и политический деятель, происходивший из простой семьи.

326

Сабины (сабиняне) – одно из племен, проживавших в Италии. Во времена Лукулла считались отличными земледельцами.

327

День благодарения – американский праздник, который в США отмечают в четвертый четверг ноября. Первые переселенцы из Англии, прибывшие в Америку в 1620 г. на судне «Мэйфлауэр», впервые устроили его год спустя, пригласив в знак признательности местных индейцев, которые помогли им пережить суровую зиму. Впоследствии смысл несколько изменился: в этот день благодарят за хороший урожай и изобилие (в связи с чем принято накрывать роскошный стол и объедаться; обязательные блюда – фаршированная индейка и сладкий тыквенный пирог).

328

…«Жизнеописание лорда Нельсона»… – Речь, видимо, идет о документальной книге английского поэта и романиста Роберта Саути (1774–1843) «Жизнь Горацио, лорда Нельсона» (1841), посвященной прославленному английскому адмиралу (1758–1805).

329

…если кто когда будет при вас дурное говорить про повстанцев… – Речь идет о временах американской Гражданской войны (1861–1865), о которой подробно рассказано в романе Луизы Олкотт «Маленькие женщины». Повстанцами называли тех, кто сражался на стороне Конфедерации, то есть южных штатов. Тех, кто воевал на стороне северян (как Сайлас и отец девочек Марч), называли «янки».

330

Оливер Твист – персонаж одноименного романа (1839) Чарльза Диккенса, маленький беспризорник-сирота, который очень тянется к хорошим взрослым людям и любит слушать их рассказы.

331

Ich weiss nicht was soll es bedeuten… – Первые строки стихотворения немецкого поэта Генриха Гейне (1797–1856) «Лорелея». Перевод Л. Мея.

332

Бог весть, отчего – так нежданно

Тоска мне всю душу щемит (нем.).

333

Фаэтон – легкая коляска с откидным верхом.

334

«Пуговочка, пуговочка, у кого тут пуговочка» – это довольно простая игра: все встают в круг, водящий берет каждого за руку и одному вкладывает в руку пуговицу. После этого все по очереди пытаются угадать, у кого она в руке, повторяя: «Пуговочка, пуговочка, у кого тут пуговочка?» Назвавший правильное имя водит в следующий раз.

335

…как мистера Тутса некогда отвлекали его манжеты. – Мистер Тутс – персонаж романа Чарльза Диккенса «Торговый дом „Домби и сын“» (1848), ученик частной школы, много старше и глупее других мальчиков, но с добрым сердцем. В одной из сцен, где в школе принимают гостей, он никак не может решить, как лучше подвернуть манжеты, потому что любит подражать другим, но у всех гостей они подвернуты по-разному.

336

…с недавних пор он носил курточку и брюки… – Робби, в отличие от Тедди, уже подрос (ему пять лет) и вместо платьица носил взрослую одежду.

337

«Если заплатишь – кобылка пойдет» – Полностью этот народный детский стишок звучит так:

– Дашь мне кобылку поехать по делу?

– Нет, потому что она охромела.

– Очень на ярмарку съездить хочу,

Дай мне кобылку, а я заплачу!

– Ты бы про деньги сказал наперед!

Если заплатишь – кобылка пойдет!

338

…нарисованными на веере Ватто. – Антуан Ватто (1684–1721) – французский художник, особенно известный своими «галантными» картинами с изображением разодетых дам и кавалеров; эти картины часто копировались, в том числе и на веера.

339

Дик Свивеллер – персонаж романа Чарльза Диккенса «Лавка древностей» (1841), беспутный молодой клерк, любитель танцев и развлечений.

340

Джейн Грей (1537–1554) – английская королева, правление которой продлилось всего девять дней, после чего она была казнена. Отличалась умом и тягой к знаниям, которые ей помог развить ее педагог Роджер Ашэм (1515–1568).

341

…он погружался в Трясину Отчаяния… – Очередная отсылка к роману Джона Буньяна «Путешествие пилигрима».

342

…и тут же обозвала его Дженкинсом. – Дженкинс – обидное прозвище журналистов, впервые появившееся в журнале «Панч».

343

…недолюбливать официальных Полов При… – Пол При – персонаж фарса английского драматурга Джона Пула (1786–1872) «Пол При», проныра, который вечно сует нос в чужие дела.

344

…столь преданного Трэддлса… – Томми Трэддлс – персонаж романа Чарльза Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда» (1850), близкий друг Дэвида; возлюбленная Томми, Софи Крулер, долго не может стать его женой, но он хранит ей верность, и все завершается счастливым браком.

345

Клод Мельнот – персонаж пьесы «Дама из Лиона, или Любовь и гордость» (1838) английского писателя Эдварда Бульвер-Литтона; его знаменитый монолог – это признание в страстной любви к девушке Полине.

346

Уле Булль (1810–1880) – норвежский скрипач-виртуоз; много выступал в США и был там чрезвычайно популярен.

347

…разбудит и Семерых Спящих… – Семеро Спящих (Семь отроков эфесских) – персонажи христианской легенды, которые были заточены в пещере, где не умерли, а заснули чудесным сном и проспали почти два века.

348

Маттерхорн – один из самых высоких пиков в Швейцарских Альпах.

349

Ниагарский водопад – комплекс водопадов на реке Ниагаре, на границе США и Канады.

350

…«подбегая к морским эпитафиям»… – Эта фраза – типичный пример «малапропа» (см. примеч. к с. 384). Фраза взята из комедии Ричарда Шеридана «Соперники» (1775), где их произносит миссис Малапроп – от нее и пошло название этой речевой ошибки. На самом деле она хотела сказать: «прибегая к морским эпитетам».

351

…изображу Одержимую невесту… – «Одержимая невеста, или Страшная тайна Холлоу-Эш-Холла» – бульварный роман писательницы Маргарет Блаунт (1872–1898). В принципе, название говорит само за себя.

352

Карета миссис Воффингтон подана! – Маргарет Воффингтон (1720–1760) была известной английской актрисой и светской дамой.

353

Пигмалион – персонаж древнегреческого мифа: он изваял статую прекрасной девушки Галатеи и влюбился в нее; сжалившись над несчастным, богиня Афродита ее оживила.

354

Даниил – истинный Даниил! – Имеется в виду один из библейских пророков, отличавшийся величайшей мудростью.

355

…«подкрепить вином и освежить яблоками»… – Это видоизмененная цитата из Песни песней: «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви» (Песн. 2: 5).

356

«Радуйся, Мария» (лат.).

«Ave Maria» («Радуйся, Мария») – название католической молитвы, обращенной к Пресвятой Деве. Существует множество вариантов ее переложения на музыку.

357

Девушку (нем.).

358

…материнский инстинкт пеликана… – Пеликан считается символом родительской любви и самопожертвования. В частности, существует поверье, что, если нет другой пищи, он кормит птенцов мясом, вырванным из собственной груди.

359

…«старости и юности вдвоем не быть»… – Цитата из «Мадригала», который входит в сборник стихов «Страстный пилигрим», приписываемый У. Шекспиру.

360

Не найти вам розы нежной… – Строки из стихотворения «Эвтаназия» английского поэта Ричарда Крэшоу (1613–1649).

361

Вот Наполеон и Грант – настоящие герои. – Улисс Грант (1822–1885) – американский политический и военный деятель, полководец северян в годы Гражданской войны в США.

362

Прямо как та юная особа у Джонсона, которая «мыслила не категорически, а вразброд»… – Слова принадлежат английскому писателю и критику Сэмюэлю Джонсону (1709–1784) и процитированы в его биографии, написанной его другом Джеймсом Босуэллом (см. примеч. к с. 243).

363

…что касается Наполеона, может, с Жозефиной он поступил нехорошо… – Имеется в виду развод Наполеона Бонапарта с его первой супругой Жозефиной Богарне ради женитьбы на австрийской принцессе Марии-Луизе.

364

…клянусь Юпитером! – Это древнее и вроде бы совершенно безобидное восклицание считается по-английски довольно непристойным и не подходящим для дам.

365

…послал в нее парфянскую стрелу… – выражение в английском языке, означающее решительный довод в споре, приберегаемый под самый конец.

366

…она превратилась в медведя не только по прозванию, но и по природе… – Фамилия Баэр происходит от немецкого «Bär», медведь.

367

Эмерсон и Уиттьер… – имеются в виду известные американские литераторы, современники Л. М. Олкотт: писатель Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) и поэт Джон Гринлиф Уиттьер (1807–1892).

368

Милая мамочка (нем.).

369

Потир – чаша для причастия, обычно изготавливается из дорогих металлов, с богатым украшением.

370

…пойду на поводу у этих прожорливых Оливеров Твистов… – Под «прожорливостью» миссис Джо, видимо, имеет в виду то, что маленький Оливер, живущий в работном доме, постоянно мучается от голода и однажды решается попросить добавки. Это и есть завязка сюжета романа Ч. Диккенса.

371

Новая Зембла – так в Америке называли очень далекую или даже не существующую страну; на самом деле, разумеется, речь идет о Новой Земле, архипелаге в Арктике.

372

Мы с самого Ошкоша… – В Америке два города с названием Ошкош – в двух северных штатах, Висконсине и Миннесоте. Название происходит от слова «коготь» в языке индейцев оджибве. Для жителей Пламфилда оба города – страшная и далекая глушь.

373

…но мы еще думаем заехать к Холмсу и Лонгфеллу… – Следующими от миссис Пармали предстоит пострадать Оливеру Уэнделлу Холмсу (1809–1894), известному американскому писателю (а также врачу) и знаменитому поэту Генри Уодсворту Лонгфелло (1807–1882).

374

…изображавшей достопочтенную миссис Нортон… – Каролина Нортон (1808–1877) – защитница прав женщин, писательница, хозяйка литературного салона.

375

Союз молодых христиан – существующая и поныне молодежная организация, цель которой – «укрепление нравственного и физического здоровья». Одно из важных направлений деятельности – организация детских летних лагерей.

376

….платье миссис Стоу. – Американская писательница Гарриет Элизабет Бичер-Стоу (1811–1896), защитница прав негров, известная прежде всего благодаря роману «Хижина дяди Тома».

377

…появлюсь тут у вас с индейской скво… – Индейским словом «скво» в американском английском называют женщину.

378

Ты прекрасно подойдешь на роль Арбака в «Последних днях Помпеи». – Речь идет о пьесе по мотивам одноименного романа уже упоминавшегося английского писателя Эдварда Бульвер-Литтона (1803–1873), – кстати, автора вдохновила знаменитая картина К. И. Брюллова, которую он видел в Милане. Арбак – египетский жрец-убийца, главный злодей книги.

379

Фриско – сокращенное название города Сан-Франциско в Калифорнии; теперь это центр цивилизации, а в те времена он был столицей золотых приисков Дикого Запада и центром вольной жизни.

380

…если мальчики решат ставить «Метамору»… – «Метамора, или Последний из вампаноагов» – пьеса американского актера Джона Огастеса Стоуна (1801–1834), рассказывающая о конфликте между переселенцами-англичанами и местными индейцами; Метамора и его жена Намиока – главные индейские персонажи пьесы.

381

«Сад богов» – название живописного участка местности рядом с городом Колорадо-Сити; теперь там национальный парк.

382

Собор Святого Марка – главный собор Рима.

383

Капитолийский холм – один из семи холмов Рима, на нем, в частности, находится знаменитая конная статуя императора Марка Аврелия, изваянная Микеланджело.

384

«Кто может исцелить болящий разум, из памяти с корнями вырвать скорбь»… – цитата из трагедии У. Шекспира «Макбет». Перевод М. Лозинского.

385

Я никогда не покину миссис Микобер… – Искаженная цитата из романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда». Его героиня Эмма Микобер несколько раз повторяет, имея в виду своего мужа: «Я никогда не покину мистера Микобера».

386

…Том ощущал себя пери, изгнанной из рая. – Пери – в иранской мифологии – ангельские существа в облике прекрасных женщин; образ этот часто встречается и в европейской литературе. Здесь явная отсылка к роману писателя Томаса Мура (1779–1852) «Лалла-Рук», в который входит поэма «Рай и пери».

387

…девушки из Гёртона… – Гёртон-колледж – первый женский колледж Кембриджского университета Великобритании, был основан в 1869 г.

388

Ты сегодня – прямо миленькая пухленькая квакерша… – см. примеч. к с. 289.

389

…«Со щитом или на щите»… – Этот греческий фразеологизм возник в древней Спарте, смысл его – «добиться цели даже ценой жизни, вернуться либо с честью, либо мертвым». Его связывают с тем, что павших воинов принято было уносить с поля битвы на их щитах.

390

Мистер Пилликодди – персонаж фарса Мэдисона Мортона (1811–1891) «Бедный Пилликодди», который пользовался тогда популярностью. Сам он, надо сказать, не моряк, а садовод, но обстоятельства сводят его с женой некоего капитана О’Шпигата.

391

Ого, а вот и старина Синтрам! – «Синтрам и его спутники» – одна из нескольких повестей немецкого писателя-романтика Фридриха Генриха Карла де ла Мотт Фуке (1777–1843), которые будут упомянуты в этом романе. Герои этих повестей – персонажи фольклора Северной Европы, Синтрам – мужественный и вольнолюбивый рыцарь; его искушал дьявол, он согрешил, но впоследствии раскаялся.

392

«Мой отец» (нем.).

393

«О небо!» (нем.)

394

Мой сын (нем.).

395

…попыталась изобразить миссис Сиддонс… – Сара Сиддонс (1755–1831) – великая английская актриса, главный кумир всех английских и американских девочек, мечтавших о сцене.

396

…начать со злополучной возлюбленной Ромео, а потом перейти к Бьянке, Паулине… – Имеются в виду героини шекспировских пьес «Ромео и Джульетта», «Отелло» и «Зимняя сказка».

397

Джози произнесла монолог Порции… – Порция – героиня пьесы Шекспира «Венецианский купец».

398

…она не Дора из Диккенса? – Дора Спенлоу – очаровательная, но непрактичная и легкомысленная девушка, героиня романа «Жизнь Дэвида Копперфилда», первая жена Дэвида.

399

Деми у нас – настоящий Соломон… – Имеется в виду библейский царь Соломон, который считается образцом мудрости и здравомыслия; был, как и Деми, поэтом.

400

…«в девичьей думе, чуждая страстям». – Цитата из комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь», действие II, явление 1. Перевод М. Лозинского.

401

…«Весь мир – театр» или «Дом, милый дом». – Первая цитата – из трагедии «Гамлет» У. Шекспира; вторая – из песенки, которая впервые прозвучала в опере американского драматурга Джона Говарда Пейна «Клари, или Миланская дева» (1823).

402

«Младенцы в лесу» – английская народная сказка про брата с сестрой, которых злой дядюшка отдал разбойникам, чтобы они бросили их умирать в лесу. Часто используется для постановок в детских самодеятельных театрах и в качестве сюжета рождественских пантомим.

403

…когда она в давние годы играла в «Проклятии ведьмы» и в «Клятве мавританки». – Полностью пьесы называются «Норна, или Проклятие ведьмы» и «Пленник замка, или Клятва мавританки»; их написала сама Л. М. Олкотт совместно со своей старшей сестрой Анной Бронсон Олкотт Пратт; они были опубликованы с подзаголовком «Комические трагедии, написанные „Джо“ и „Мег“ и разыгранные „маленькими женщинами“».

404

Дик Свивеллер и Софи Уэклс – персонажи романа Ч. Диккенса «Лавка древностей» (1840).

405

«Кэтлин Мавурнин» – песня, написанная в 1837 г. композитором Фредериком Краучем на стихи некой миссис Кроуфорд. Была очень популярна в США в годы Гражданской войны.

406

…что до покинутой Лотты… – Здесь упомянуты персонажи романа Иоганна Вольфганга фон Гёте «Страдания юного Вертера» (1774): молодой поэт Вертер и его возлюбленная Лотта, помолвленная с другим. Роман, который был в то время невероятно популярен, изобилует сентиментальностью, слезами и (как следует из заглавия) – романтическими страданиями.

407

«Войдите» (нем.).

408

Торт (нем.).

409

…ненаглядная наша мисс Янг… – Имеется в виду английская писательница Шарлотта Мэри Янг (1823–1901), автор длинных назидательно-исторических романов.

410

…дав друг другу прозвища Бомонт и Флетчер… – Речь идет об известных английских драматургах Фрэнсисе Бомонте (1584–1616) и Джоне Флетчере (1579–1625).

411

Мэдж Уайлдфайер – персонаж романа Вальтера Скотта «Эдинбургская темница» (1818), безумная девушка, склонная к опрометчивым поступкам.

412

Хэм Пеготти – еще один персонаж романа «Жизнь Дэвида Копперфилда», рослый, добродушный и неуклюжий лодочник.

413

…к величайшему восторгу юного Росция… – Квинт Росций Галл (126–62 до н. э.) – известный древнеримский комический актер.

414

…исполненных совершенств Паллад, которые выходили ежегодно из его умной головы. – Согласно римской мифологии, Минерва (в греческом варианте – Афина Паллада) родилась из головы Юпитера.

415

…равно как и ее любовь к юношеству, как олимпийскому, так и земному. – Речь идет о горе Олимп, где обитали боги из греческой (а впоследствии и римской) мифологии.

416

Пол Ревир (1734–1818) – американский ремесленник, ювелир, гравер, герой Американской революции (то есть войны американских штатов за независимость от Великобритании). Его прославила так называемая «Скачка Пола Ревира»: в ночь с 18 на 19 апреля 1775 г. он проскакал по позициям повстанцев, предупреждая о приближении англичан.

417

…не все мальчики будут дома в момент приезда их старшего и их Касабланки. – Видимо, это отсылка к истории французского военного моряка Люка Жюльена Жозефа Касабланки (1762–1798), погибшего в морском сражении: сын его, выполняя приказ отца, не покинул свой пост на палубе, не зная, что отец уже мертв; мальчик погиб тоже. Этой истории посвящено популярное стихотворение Фелисии Доротеи Хеманс «Мальчик стоял на пылающей палубе…» (1826), которое часто декламировали на школьных праздниках.

418

…почему вы носите наши цвета? – Каждый американский университет имеет собственные цвета. У Гарварда это алый, черный и белый.

419

…предоставленные ему его alma mater… – буквально переводится как «мать-кормилица» (лат.). В переносном смысле так принято называть университет, в котором ты получил образование.

420

…как Мортон, Торри и прочие в этом духе. – Сэмюэл Джордж Мортон (1799–1851) был известным американским врачом и естествоиспытателем, а Джон Торри (1796–1873) – крупным ботаником.

421

Рутбир, или корневое пиво, – шипучий напиток, изготовленный из коры, снятой с корней дерева сассафрас, с добавлением всевозможных специй. Хотя он и называется пивом, содержание алкоголя в нем очень незначительное (около 1 %).

422

…отрывки из Рёскина, Хамертона и миссис Джеймисон… – Джон Рёскин (1819–1900) – знаменитый английский искусствовед и художник; Филипп Гилберт Хамертон (1834–1894) – английский художник и художественный критик; Анна Браунелл Джеймисон (1794–1860) – первая женщина-искусствовед.

423

…цитатами из «Обязанностей женщин» мисс Кобб, «Просвещения американок» мисс Брэкетт, «Никаких половых различий в образовании» миссис Даффи, «Реформы костюма» миссис Вулсон… – Здесь упомянуты книги самых прогрессивных женщин того времени: англичанки Фрэнсис Пауэр Кобб (1822–1904) – защитницы прав женщин и животных; американки Анны Брэкетт (1836–1911) – писательницы, художницы, феминистки; сторонницы равных прав на образование для женщин и мужчин Элизы Бизби Даффи (1838–1898) и педагога-просветителя Аббы Гулд Вулсон (1838–1921).

424

Не всем удается стать мисс Найтингейл, мисс Фелпс или кем-то вроде них. – Флоренс Найтингейл (1820–1910) – английская медсестра, организатор сестринской службы в прифронтовых лазаретах в период Крымской войны, родоначальница сестринского дела в медицине. Альмира Харт Линкольн-Фелпс (1793–1884) – американская писательница, посвятившая всю жизнь развитию женского образования.

425

…упомянутый юный Голиаф не раз был метафорически побежден отличавшимся остротой ума Давидом… – Это отсылка к эпизоду из Библии, в котором юноша, будущий царь Давид, победил сильного, но неловкого великана Голиафа.

426

Джордж Элиот – псевдоним английской писательницы Мэри-Энн Эванс (1819–1880); ее романы, особенно «Миддлмарч», пользовались огромной популярностью, их читают и по сей день.

427

Шарлотта Бронте (1816–1855) – английская писательница, особенно известная своим романом «Джен Эйр».

428

«Мэйфлауэр» – судно, на котором 11 ноября 1620 г. первые английские переселенцы прибыли в Америку; родство с пассажирами этого судна в Америке считается признаком родовитости.

429

…о миссис Батлер, спасительнице заблудших душ, о миссис Тейлор, которая устроила в одной из комнат своего особняка библиотеку для слуг, о лорде Шафтсбери… – Здесь упомянуты Джозефина Батлер (1828–1906), одна из первых английских феминисток, Элен Тейлор (1831–1907), актриса, защитница права женщин на образование, и Энтони Элши-Купер, седьмой герцог Шафтсбери (1801–1885), английский филантроп, защитник прав бедняков.

430

…Пенелопа среди своих служанок. – В древнегреческой мифологии Пенелопа – супруга Одиссея, который после Троянской войны 20 лет провел в скитаниях. Ее уговаривали вновь выйти замуж, но она добилась отсрочки до того момента, когда соткет вместе со служанками саван для свекра. Днем женщины занимались рукоделием, а ночью распускали полотно.

431

Гарриет Мартино (1802–1876) – писательница и экономист; в своих рассказах в популярной форме излагала основы экономики.

432

Элизабет Браунинг (1806–1861) – английская поэтесса, пользовавшаяся при жизни колоссальным успехом.

433

…подобно Красавчику Браммелу… – Джордж Брайан Браммелл (1778–1840) – знаменитый английский денди, с крайним тщанием относившийся к своему туалету; его имя стало нарицательным для модно одетого джентльмена.

434

…жалостного Билера из романа Диккенса… – Робин Тудл (Билер) – персонаж романа Ч. Диккенса «Домби и сын», довольно нелепый мальчик, который, поступив в школу, пытается выглядеть «как положено».

435

«Марсельеза» – написанный в 1792 г. гимн Французской революции, одно время использовалась как гимн Франции; считается синонимом воинственной революционной песни.

436

…как тот чудак, который кидал огурцы через забор миссис Никльби… – Речь идет об эксцентричной миссис Кэтрин Никльби, матери главного героя романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1839). Ее поклонник действительно кидает ей через забор огурцы и другие овощи.

437

…как попавший в сеть лев принял помощь мышки. – В этой древнегреческой басне лев поймал мышку, но она упросила ее отпустить, пообещав когда-нибудь сделать добро и ему. Когда лев попал в сети, мышка перегрызла веревку. Существуют варианты басни И. А. Крылова и Л. Н. Толстого.

438

…«Благотворящий бедному дает взаймы Господу». – Цитата из Книги притчей Соломоновых (Притч. 19: 17).

439

…Пифагоре, Песталоцци, Фрёбеле и прочих… – Пифагор Самосский (569–495 до н. э.) – древнегреческий философ и математик, имевший собственную школу; Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827) – швейцарский педагог, заложивший основы методов обучения, которые используются и сейчас; Фридрих Вильгельм Август Фрёбель (1782–1852) – немецкий педагог, основоположник системы дошкольного образования.

440

…«всевластных, всечтимых синьоров»… – цитата из трагедии У. Шекспира «Отелло», акт 1, сцена 3. Перевод М. Лозинского.

441

…всякими Кантами и Гегелями. – Здесь упомянуты имена известнейших немецких философов: Иммануила Канта (1724–1804) и Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831).

442

…примерив на себя роль Фауста… – Находясь в Германии, Нат, видимо, читал книги Иоганна Вольфганга фон Гёте. Здесь упомянуты персонажи его знаменитой трагедии «Фауст» (где действие, в частности, переносится в винный погреб Ауэрбаха в Лейпциге и на гору Блоксберг (Брекен), где собираются в Вальпургиеву ночь ведьмы) и романа «Годы учения Вильгельма Мейстера».

443

Штейгер – начальник участка на руднике.

444

«Сберегший душу свою потеряет ее»… – Евангелие от Матфея (Мф. 10: 39).

445

…миссис Джо прозвала их «Уна и лев»… – Отсылка к тексту поэмы Эдмунда Спенсера (1552–1599) «Королева фей», где юная невинная Уна своей красотой усмиряет льва и тот становится ее защитником.

446

«Рыцарь Ауслауг» – роман уже упоминавшегося Фридриха де ла Мотт Фуке, в котором действуют персонажи немецкого и скандинавского героических эпосов. Ауслауг – мертвая королева, которая является в видениях храброму воину Фродо и вдохновляет его на ратные подвиги.

447

…пока тот не обрел свою Беатриче. – Это отсылка к знаменитой «Божественной комедии» Данте Алигьери (1265–1321) – ее герой отправляется в ад, чтобы воссоединиться со своей умершей возлюбленной Беатриче.

448

Ку-клукс-клан (название происходит от сходства со звуком взведенного ружейного затвора) – созданное на юге США в 1860-х гг. тайное общество, объединявшее воинствующих сторонников идеи превосходства белых и расправлявшееся с теми, кто защищал права негров, – вне зависимости от цвета их кожи.

449

…как Арама и всех этих молодцов. – Речь идет о романе Бульвер-Литтона «Юджин Арам»; он основан на истории жизни реального Юджина Арама, английского филолога и преподавателя, который из корыстных побуждений убил своего друга – сапожника Дэниэла Кларка.

450

…что ни одному юному Шлиману не отыскать и следа. – Генрих Шлиман (1822–1890) – немецкий археолог, открывший многие древние городища в Греции и Египте.

Content

Луиза Мэй Олкотт
Маленькие женщины

Маленькие женщины

Глава первая. Игра в пилигримов

Глава вторая. Веселое Рождество

Глава третья. Мальчик из дома Лоренсов

Глава четвертая. Бремена

Глава пятая. Как добрые соседи

Глава шестая. Бет находит Украшенный Чертог

Глава седьмая. Эми в Долине Уничижения

Глава восьмая. Джо встречает Аполлиона

Глава девятая. Мег отправляется на Ярмарку Тщеславия

Глава десятая. П. К. и П. П.

Глава одиннадцатая. Эксперименты

Глава двенадцатая. Бивуак «Лоренс»

Глава тринадцатая. Воздушные замки

Глава четырнадцатая. Тайны

Глава пятнадцатая. Телеграмма

Глава шестнадцатая. Письма

Глава семнадцатая. Верная душа

Глава восемнадцатая. Черные дни

Глава девятнадцатая. Завещание Эми

Глава двадцатая. Конфиденциальная

Глава двадцать первая. Лори буянит, а Джо восстанавливает мир

Глава двадцать вторая. Душистые луга

Глава двадцать третья. Тетушка Марч решает вопрос

Юные жены

Глава первая. Сплетни

Глава вторая. Первая свадьба

Глава третья. Попытки найти себя в Искусстве

Глава четвертая. Уроки литературы

Глава пятая. Опыт домоводства

Глава шестая. Визиты

Глава седьмая. Последствия

Глава восьмая. Наш иностранный корреспондент

Лондон

Париж

Гейдельберг

Глава девятая. Злоключения любви

Глава десятая. Дневник Джо

Глава одиннадцатая. Друг

Глава двенадцатая. Сердечные муки

Глава тринадцатая. Тайна Бет

Глава четырнадцатая. Новые впечатления

Глава пятнадцатая. В долгом ящике

Глава шестнадцатая. Ленивый Лоренс

Глава семнадцатая. Долина смертной тени

Глава восемнадцатая. Учимся забывать

Глава девятнадцатая. Совсем одна

Глава двадцатая. Сюрпризы

Глава двадцать первая. Милорд и миледи

Глава двадцать вторая. Дейзи и Деми

Глава двадцать третья. Под зонтом

Глава двадцать четвертая. Сбор урожая

Маленькие мужчины

Глава первая. Нат

Глава вторая. Мальчики

Глава третья. Воскресенье

Глава четвертая. Вехи

Глава пятая. Пирожки

Глава шестая. Подстрекатель

Глава седьмая. Несносная Нан

Глава восьмая. Игры и забавы

Глава девятая. Бал Дейзи

Глава десятая. Возвращение

Глава одиннадцатая. Дядя Тедди

Глава двенадцатая. Поход за черникой

Глава тринадцатая. Златовласка

Глава четырнадцатая. Дамон и Пифий

Глава пятнадцатая. На иве

Глава шестнадцатая. Как объезжают жеребенка

Глава семнадцатая. Сочинение

Глава восемнадцатая. Сбор урожая

Глава девятнадцатая. Джон Брук

Глава двадцатая. У камина

Глава двадцать первая. День благодарения

Взрослая жизнь

Глава первая. Десять лет спустя

Глава вторая. Парнас

Глава третья. Очередная передряга Джо

Глава четвертая. Дан

Глава пятая. Каникулы

Глава шестая. Слова на прощание

Глава седьмая. Лев и агнец

Глава восьмая. Джози в роли русалки

Глава девятая. В новую жизнь

Глава десятая. Поприще Деми

Глава одиннадцатая. Эмиль и День благодарения

Глава двенадцатая. Дан и Рождество

Глава тринадцатая. Нат и Новый год

Глава четырнадцатая. Спектакли в Пламфилде

Глава пятнадцатая. В ожидании

Глава шестнадцатая. На теннисном корте

Глава семнадцатая. В девичьем кругу

Глава восемнадцатая. Выпускной

Глава девятнадцатая. Белые розы

Глава двадцатая. Жизнь за жизнь

Глава двадцать первая. Рыцарь Ауслауг

Глава двадцать вторая. Занавес падает окончательно

Примечания