Александр Чернов

Противостояние

© Александр Чернов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Больше «Варягов»! Хороших и разных!

Глеб Дойников

Ремейк книг Г. Б. Дойникова «„Варягъ“ – победитель» и «Все по местам! Возвращение „Варяга“»

На основе оригинального таймлайна Мир «Варяга»-победителя–2 (МПВ-2)

Пролог

Владивосток. Японское море.

Июнь – июль 1904 года

В начале июня у хозяина заведения «У дедушки Ляо», у самого дедушки Ляо, был самый удачный день в его карьере. Его портняжная мастерская, благодаря удачному расположению у порта, была наиболее популярна у морских офицеров. Впрочем, не менее благоприятным для потока клиентов был и тот факт, что у единственного портного, который мог бы составить конкуренцию по уровню цен и качеству работы, недавно сгорела мастерская.

Но такого «улова» у Ляо отродясь не бывало. Этим утром в его приемную вошли сразу два русских адмирала. Правда, сам он уже давно не занимался сбором информации. Ее потока из организованных им публичных домов и от сети соглядатаев из числа торговцев и наемной прислуги был вполне достаточно. Теперь его персональная роль заключалась в анализе добытых сведений и корректировке заданий агентуре. Однако соблазн оказался слишком велик, да и как мог хозяин заведения не выйти самолично к двум столь уважаемым персонам?

Когда в одном из клиентов Ляо узнал Руднева, на долю секунды ему прямо-таки нестерпимо захотелось заварить этому господину «особого чайку». Того, который он использовал для устранения отработавших свое агентов. Но строжайшая инструкция генерального штаба – никаких убийств офицеров противника, а самое главное – желание сперва послушать, о чем будут беседовать между собой вражеские адмиралы во время долгой процедуры примерки, перевесили мгновенный душевный порыв.

* * *

После первых фраз же Руднева Ляо понял: его настойчивые молитвы наконец-то услышаны богами, а сам демон с «Варяга» не только уйдет из мастерской живым и в новом пальто. Пожалуй, стоит даже приказать всем агентам негласно беречь русского адмирала от несчастных случаев. Ибо если с ним что-нибудь случится, гэйдзины поменяют свои планы, и верный шанс окончательно разобраться с владивостокским отрядом крейсеров будет потерян. А шанс этот несоизмеримо важнее, чем удовольствие от умерщвления вражеского командующего своими руками.

Руднев же, беззаботно подставляя себя закройщикам с их мелками, мерными лентами и булавками, продолжал оживленно болтать, обращаясь к своему спутнику, в котором Ляо без труда опознал на днях прибывшего из Санкт-Петербурга контр-адмирала Небогатова:

– Понимаю, Николай Иванович, что вам эта идея не нравится. Только боюсь, все-таки придется нам всем отрядом идти в море, чтобы обеспечить прорыв «Осляби» во Владивосток. Судя по последней телеграмме, Вирениус окончательно решил прорываться Сангаром. Не хочет рисковать навигационно в тумане у Курильских островов. И я, поплутав тут вдосталь меж камней в тумане, его вполне понимаю.

– Но, Всеволод Федорович, – перебил Руднева Небогатов, – лезть через Сангарский пролив на «Ослябе» в паре только с одной «Авророй» – чистейшее, форменное самоубийство! ВОК – другое дело. Мы всегда можем оторваться от более сильного противника, а броненосцы нас просто не догонят до темноты. Но «Ослябя»… На месте Того, прознай я о планах прорыва, подогнал бы пару первоклассных броненосцев к горлу Сангара, и все дела. Да и трех броненосных крейсеров типа «Асамы» за глаза хватило бы им, честное слово! Зачем же так рисковать?

– «Ослябя» запросто может не дотянуть до Владивостока, если пойдет к нам кружным путем. Вы качество постройки отечественного судопрома сами знаете, он же наш «углепожиратель». А что до риска… Господину Того надо, во-первых, узнать, что Вирениус пойдет именно через Цугару. Во-вторых, узнать, когда именно он там будет. А я пока и сам этого точно не ведаю.

– А как ВОК наш всем составом выйдет, так, значит, пошел встречать «Ослябю», – досадливо поморщился Небогатов. – Что тут гадать-то?

– Ну, нет. Не скажите. Мы на совместное маневрирование так и ходим – всем отрядом, и довольно часто. А потом, даже пары японских броненосцев против «Осляби» и пятерки наших броненосных крейсеров – маловато будет.

– Но если Камимура свяжет боем нас, то, учитывая степень боеготовности «Корейца» и «Витязя», бой будет не пять на пять, а, скорее, пять на три. И не в нашу пользу, Всеволод Федорович. Так что пары броненосцев Того хватит за глаза и на утопление одинокого «Осляби» с «Авророй», и на то, чтобы потом добить все, что от нас с вами остается.

– Для этого надо, чтобы и Камимура, и Того с парой броненосцев оказались в Сангарском проливе именно тогда, когда мы пойдем встречать «Ослябю». Причем каждый у «своего» входа. И в этот момент у Артура не останется практически никого, а это, согласитесь, хоть Макаров и заперт брандером, уж слишком…

Нет, любезный мой Николай Иванович, извините, но это уже не предусмотрительность, а, скорее, паранойя. Кстати, насчет готовности итальянцев. У нас с вами есть месяц-полтора. Ходить они успеют научиться. Ну, а стрелять, – развел руками Руднев, – авось и не придется…

После окончательного снятия мерок Руднев с Небогатовым покинули мастерскую. И дядюшка Ляо, и его клиенты были вполне довольны друг другом. Ляо потому, что он успевал за месяц донести до японского командования сведения о маршруте прорыва «Осляби» во Владивосток и свои соображения о правильной расстановке сил для парирования замыслов Руднева. Руднев же мысленно потирал руки от успеха наглого «слива» дезы единственному резиденту врага, о котором ему было достоверно известно.

За несколько дней до отхода его бронепоездов с вокзала Владивостока Василий сделал Петровичу прощальный подарок: вручил листочек, на котором были выписаны известные ему в XXI веке агенты японской разведки, действовавшие во Владивостоке. По выражению Балка, он «как мог подготовился к противоборству со своими японскими коллегами еще до переноса». Но настоятельно порекомендовал не отлавливать всех шпионов раньше времени, дабы в нужный момент использовать их как каналы для дезинформации противника.

* * *

Приятным сюрпризом для Руднева стало то, что возвратившейся от Хамамацу «Варяг» встречал прибывший во Владик контр-адмирал Небогатов, еще месяц назад командовавший Учебно-артиллерийским отрядом Черноморского флота. С крыла мостика крейсера узрев на пристани его плотную, кряжистую фигуру, Петрович мысленно поставил «жирный крест» в кондуите известных ему реальных проступков своих протеже: «Ну, все. Теперь ты, батенька, в моих надежных и цепких пальчиках. Как и к какому делу тебя правильно приставить, это я еще к Кодзиме подходя решил. А уж такой подставы, что ты огреб от Зиновия Петровича, от меня ты не получишь. Спокойно и честно делай то, что должно. И пусть будет, что будет…»

Информация к размышлению. Николай Иванович Небогатов. Самая, пожалуй, противоречивая фигура в русской военно-морской истории начала прошлого века. С одной стороны, проявил себя как блестящий практик и организатор. Но с другой – именно он привел Российский императорский флот к самому позорному моменту во всей его истории.

Когда после падения Порт-Артура стало ясно, что Вторая тихоокеанская эскадра осталась с японским флотом один на один, ее решили срочно усилить. Увы, на Балтике оставались лишь те корабли, от которых командир ее, Зиновий Петрович Рожественский, уже отказался. Причем мотивировал отказ тем, что они вообще не дойдут до Дальнего Востока. Но под командованием Небогатова не приспособленные для дальнего плавания броненосцы береговой обороны, вкупе со старым броненосцем и крейсером, не только дошли. Они смогли догнать вышедшую полугодом раньше основную эскадру!

При этом во время похода проводились стрельбы, учения, и по многим показателям боевой подготовки догоняющий отряд превзошел основные силы. Небогатов, хорошо знавший театр боевых действий, – он три года провел в этих водах, командуя броненосным крейсером «Адмирал Нахимов», – разработал план похода вокруг Японии, на случай если бы он не смог найти Рожественского. И не произойди встреча их эскадр у Индокитая, он до Владивостока, скорее всего, дошел бы. Увы, судьба распорядилась иначе. Эскадры встретились…

За несколько недель Зиновий Петрович подавил всяческую инициативу своего младшего флагмана, заставив того строго и неукоснительно следовать его приказам. Преданы забвению были и удачный опыт стрельб его «догоняющего отряда», и регулярные сверки дальномеров. Вместо однотонной, пепельно-серой, почти черной «боевой» окраски, которая должна была «прятать» от обнаружения врагом его корабли ночью и в сумерках – в это время суток Небогатов и планировал проходить наиболее опасные в смысле обнаружения места, – узости проливов, а также помогать им визуально теряться на фоне дыма в бою и тумана, его вновь прибывшие броненосцы и крейсер были перекрашены под идиотский дресс-код Второй тихоокеанской эскадры Рожественского[1].

В сражении у Цусимы Небогатов никак себя не проявил, не отдал ни одного приказа по своему отряду и строго выполнял приказ Рожественского, слепо «следуя за головным». После дневного боя и ночных минных атак он оказался во главе остатков эскадры: двух броненосцев, двух броненосцев береговой обороны и бронепалубного крейсера «Изумруд». По его приказу они сдались японцам, когда их окружили одиннадцать японских кораблей линии и несколько крейсерских отрядов. Лишь «Изумруд» не выполнил преступного распоряжения своего флагмана. И, благодаря высокой скорости, сумел выскользнуть из кольца всего японского флота и уйти к Владивостоку. К сожалению, до базы он так и не добрался, выскочив в тумане на камни в заливе Владимира…

Однако, кроме известной склонности не идти до конца в безнадежной ситуации, у контр-адмирала Небогатова было одно положительное качество, которым не обладало подавляющее большинство адмиралов русского флота, если «вынести за скобки» Макарова и Чухнина. Николай Иванович умел учить людей не зверея, не подавляя их воли, самостоятельности и инициативы. Не запугивая, не доводя подчиненных до нервного срыва. Поэтому, когда Руднев задумался, кому поручить командование броненосной частью ВОКа, а себя любимого в грядущем эскадренном бою Петрович видел исключительно на быстроходном бронепалубном крейсере, он предпочел Небогатова…

А незадолго до его приезда на отряде объявился и полный антипод Николая Ивановича в плане «как поступать, когда все потеряно и никаких шансов нет». После отказа капитана транспорта «Сунгари» от командования тогда еще, как он предполагал, одноименным крейсером, Руднев вытребовал из Питера каперанга Владимира Николаевича Миклуху[2]. Он принял «Витязь».

Когда же, наконец, прибыли все моряки для команд трофейных крейсеров, собранные как с кораблей Балтики, так и с Черного моря, Петровичу оставалось лишь уповать на каждодневную учебу и еженедельные выходы эскадры в море на совместное маневрирование. Если повезет, они приведут корабли в боеспособное состояние раньше, чем им придется принимать участие в бою. А если не успеют, то доучиваться придется экстерном, под вражескими снарядами.

* * *

Во время учебных эволюций отряда на «Корейце» от неумелого обращения заклинило рулевое управление. С пути неудержимо катящегося на циркуляции крейсера каким-то чудом успел убраться «Громобой». Разбор полетов показал, что нежные итальянские механизмы не привычны к резкому русскому обращению. И вдобавок еще один милый пустячок-бонус: таблички «право» и «лево» на вспомогательной рулевой машине были приклепаны наоборот…

Рассвирепевший Руднев, свалив всю неблагодарную работу по обучению команд новых броненосных крейсеров на Небогатова, сам от греха подальше убрался в море на «Варяге», прихватив для компании и «Богатыря». Намедни ему вспомнилась одна из гадостей для самураев, множество которых задним числом было придумано на Цусимском форуме в его времени. Поэтому на «Богатыре» водолазы готовились к погружениям для поиска подводного кабеля, а на «Варяге» минеры под чутким руководством самого адмирала мастерили по эскизам Василия Балка гидростатический взрыватель.

Места, где подводные телеграфные кабели, по которым в Японию шли сообщения из Европы и с театра боевых действия, выходили на берег острова Цусима, были русским известны. Кроме того, Руднев знал, что в составе японского флота был и мобилизованный кабелеукладчик. Просто порвать кабель – значит оставить японцев без связи на неделю, не больше[3]. Но Рудневу хотелось убить двух зайцев одним выстрелом.

Когда десантная партия с «Варяга» завершила работу на берегу, на «Богатырь» катером доволокли отрубленный конец кабеля, так что его водолазам даже спускаться под воду не пришлось. Закрепив на корме крейсера, его отволокли на пять миль в море и уже там утопили, предварительно снабдив неким, весьма объемным сюрпризом…

Спустя две недели «Фудзи-Мару», эскортируемый старым крейсером «Идзуми», добрался из Японии до места обрыва. Единственный доступный на то время способ проверки состояния кабеля заключался в подъеме на поверхность, на барабан кабелеукладчика, чем японцы и занимались. Проще, пожалуй, было бы проложить новый кабель параллельно старому. Однако всего предусмотреть нельзя, резервного кабеля такой длины до войны не заготовили, а сейчас закупать и доставлять его из Европы или САСШ было слишком долго. И пришлось «Фудзи-Мару» на черепашьей скорости в три-четыре узла вытягивать милю за милей кабель из воды и снова топить его за кормой.

Когда же, наконец, не доходя нескольких миль до острова Цусима, вытягиваемый из воды кабель стал отклоняться от первоначального маршрута, на палубе корабля началось всеобщее ликование. Было очевидно, что место обрыва близко. Еще пару часов на сращивание кабелей, пяток на протягивание до острова, и с этой нудной и тяжелой работой будет покончено.

Увы, радость была преждевременной. Не успел показаться из воды обрубленный конец, как несколько человек на баке нестройным хором закричали, что к кабелю принайтована какая-то металлическая банка. И стоило лишь воде вылиться из нее, как пятью метрами ниже поверхности моря замкнулся взрыватель связки из пяти гальваноударных шаровых мин. Силой их одновременного взрыва у «Фудзи-Мару» аннигилировало носовую оконечность по самый мостик. Гибель судна была практически мгновенной.

Руднев решил подстраховаться на случай нестабильной работы сконструированного «на коленке» взрывателя, увеличив силу взрыва. Ему, как обычно некстати, вспомнилась любимая поговорка военрука – «недостаток точности попадания с лихвой компенсируется избыточной мощностью боеголовки»…

Вертящийся возле кабелеукладчика «Идзуми», который не мог управляться при ходе менее восьми узлов и беспрерывно кружил вокруг охраняемого транспорта, или забегал вперед и ложился в дрейф, успел подобрать семерых членов команды.

Теперь у Японии не было не только прямой связи с континентом – все известия из Кореи теперь шли сперва в Европу, потом в Америку, и только оттуда в Токио, – сейчас у нее не было и кабелеукладчика, способного такую связь наладить.

Глава 1. К одиннадцати – туз…

В море у Бицзыво и островов Эллиота,

6 июля 1904 года

По приказу Макарова крейсера и броненосцы вышли в море с сокращёнными запасами угля и котельной воды, рассчитанными лишь на пару суток активной боевой деятельности, из которых один день экономичным ходом. Уменьшение осадки не только позволяло свободно пройти по фарватеру у Тигровки, это обеспечило прибавку скорости от четверти до половины узла. И еще немаловажный плюс для броненосцев с хронической строительной перегрузкой – практически проектное положение главного броневого пояса в воде.

Комфлот не собирался убегать «за угол», во Владивосток, на соединение с эскадрой «больших фрегатов» Руднева. Макаров вышел драться. Во всеоружии и с приличным набором козырей на руках, теоретически позволяющих ему решить все наболевшие вопросы с Того здесь и сейчас. Но сперва супостата надо было отыскать…

В семь тридцать «Паллада», «Аскольд», «Новик» и истребители вышли «из-за спины» тралящего каравана и веером разошлись на поиск японских дозорных крейсеров. Скорость довели до тринадцати узлов, чтобы не слишком отрываться от броненосцев, пока идущих за тралами. Но не прошло и десяти минут, как искомый соглядатай уже объявился. Сигнальщики «Паллады», находившейся на левом краю «невода», углядели на горизонте изящный силуэт небольшого трёхтрубного крейсера. Зоркая дочь вестника глубин Тритона тотчас же «протрубила погоню»: ее радисты отстучали телеграмму, первую за этот долгий день, с указанием курса и класса противника. Охота начиналась. Русские крейсера и миноносцы набирали скорость, одновременно доворачивая на цель.

На «Цусиме» также не замешкались с опознанием противника: в Артуре оставался один трёхтрубный, двухмачтовый бронепалубник. Японец чуть отвернул к югу. Но через несколько минут сквозь клочья утренней дымки его сигнальщики разглядели второй русский крейсер.

Ситуация категорически отличалась от обыденной, о чём тотчас и заискрила японская радиотелеграфная станция. «Цусима», не мешкая, лег курсом на восток, пытаясь оторваться от преследования. Через пять минут второй крейсер был опознан с него как «Аскольд», а в дымке за ним замечен третий. По дерзко приближающимся самым полным ходом русским истребителям пришлось даже дать несколько залпов для острастки.

Утро быстро переставало быть томным, и японский крейсер разразился восьмиминутной радиограммой, прерванной экстренным выходом в эфир радиостанции «Микасы». Русские телеграфировать японцам не мешали.

* * *

Первые строки второй радиограммы «Цусимы» растревожили мерно покачивающийся на мутном эллиотском мелководье флагманский броненосец Соединенного флота. В 07:46 по владивостокскому времени паровая сирена «Микасы» взвыла, привлекая всеобщее внимание. И спустя считаные минуты три находящихся там броненосца, восемь истребителей и столько же миноносцев первого класса отрепетовали флажный сигнал флагмана адмирала Того «с якоря сниматься, последовательно, поотрядно за мной», а миноносцы 2-го класса из состава сил охранения передовой базы приняли к исполнению приказ «К походу и бою – готовность двадцать минут».

Стоящим в бухте транспортам и плавмастерским был дан специальный отменительный семафор: с разгрузкой, пока в море происходит что-то непонятное, необходимо повременить, но иметь пары во всех котлах. Тревожный сигнал получили также оба дивизиона миноносцев, два дня назад переведенных от Чемульпо к месту высадки армейцев у Бицзыво. Им надлежало выдвинутся на пять миль западнее стоянки транспортов, развернувшись в дозорную цепь с интервалом в шесть кабельтовых между кораблями.

К четверти девятого на японских броненосцах выбрали якоря. «Микаса», «Асахи» и «Сикисима» на четырёх узлах форсировали выходной фарватер между разведенными бонами, но снявшийся с якоря «Фудзи» едва управлялся машинами из-за медленного подъёма пара в его цилиндрических котлах. Впрочем, адмирал Того был уверен, что «Фудзи» идёт только ради дополнительной практики. Трёх броненосцев, наводимых телеграфом «Цусимы», было вполне достаточно, чтобы заставить зарвавшиеся русские крейсера ретироваться и вновь забраться в гавань Артура, тем более что они идут сосредоточенно.

В это время, отойдя от Электрического утёса на шесть миль, русские броненосцы отпустили тралящий караван, разойдясь с ним правым бортом на скорости в восемь узлов, и легли курсом на Эллиоты. «Баян» занял позицию в полумиле южнее их линии, держась несколько впереди траверза «Цесаревича». А через четверть часа на пределе видимости в сто двадцать кабельтовых произошло взаимное обнаружение «Баяна» и еще одного японского крейсера – «Отовы». Хотя командиры кораблей пока не опознали противника, оба не медля обратились к радиотелеграфу.

Стараясь разорвать дистанцию с японским разведчиком, Макаров в 08:35–08:45 двумя последовательными поворотами сместил курс колонны своих броненосцев на полторы мили к северу и довёл их скорость до двенадцати узлов.

«Баян» и «Отова» шли навстречу друг другу, постепенно увеличивая скорость. Уже к 08:40 они сблизились на шесть миль, делая по 18 узлов каждый. На острых курсовых углах дистанция взаимного опознавания для кораблей в защитной окраске соизмерима с дистанцией открытия огня. Вернее, само открытие огня является одним из достоверных признаков для опознания…

Спутать одноорудийный выстрел восьмидюймового орудия из носовой башни «Баяна» с чьим-то еще было невозможно. Он простимулировал решение командира «Отовы» немедленно лечь на курс отхода, сразу после чего адмирал Того прочел телеграмму об идущем отдельно от отряда бронепалубников «Баяне». А командиру башни обеспечил добротный фитиль от Вирена за открытие огня без приказа. Со своим старартом Роберт Николаевич решил поговорить на эту тему после боя.

Теперь перед японским командующим вырисовывалась иная картина: преследующие «Цусиму» русские крейсера как-то не слишком торопятся сблизиться и реализовать свое численное превосходство, что могло быть вызвано намеренно отвлекающим характером их вылазки. Тогда прячущийся «Баян» и есть главный герой дня! Теперь решение взять с собой «Фудзи» обрело реальный смысл. Он был направлен навстречу «Цусиме». А новым броненосцам придётся развернуться южнее строем фронта на запад – юго-запад, чтобы предотвратить прорыв «Баяна» к зоне высадки. На всякий случай на охраняющий транспорты под Бицзыво отряд – «Чин-Йен» и три «Мацусимы» была дана радиограмма о подъёме паров до нормы.

Но… Внезапно пришло очередное сообщение с «Отовы» об обнаружении на севере еще одной группы дымов! То ли это собрались все вместе отошедшие русские миноносцы, то ли вылезли из гавани русские канонерки, как это уже было в прошлом ночном бою, то ли просто эффект утренней дымки? Конец длинной телеграммы от Аримы разобрать не получилось, противник забил ее своей искрой. Не подкрепить ли «Фудзи» минными судами?

Вскоре все наличные истребители и миноносцы первого класса, общим числом в 16 вымпелов, получили первый боевой приказ за день. Если Макаров собирается повторить предыдущий эксперимент не ночью, а днем, то одним крейсером и канонеркой он теперь не отделается. И отдав на всякий случай оперативные распоряжения о приведении в боевую готовность и о выходе с внутренней акватории малых миноносцев, охранявших оперативную базу, адмирал Того вышел из ходовой рубки на крыло мостика.

«Пожалуй, решение о переводе к пункту высадки армейцев восьми номерных миноносцев от Чемульпо оказалось своевременным, – подумал командующий, вглядываясь в пустынный пока горизонт сквозь оптику цейсовского бинокля. – Однако нужно вновь запросить „Отову“ о курсе и скорости „Баяна“. Главное, чтобы отважный Арима не позабыл сгоряча, что ход его нового крейсера совсем не тот, что у его бывшего флагмана отряда тридцатиузловых дестроеров…»

* * *

В 08:45 «Отова» завешил поворот на курс убегания (восток – юго-восток), ценой чему стало приближение идущего «самым полным» «Баяна» до угрожающих сорока семи кабельтовых. Через десять минут заговорили шестидюймовки носовых казематов русского «француза», превысившего-таки свою проектную скорость в 21 узел за счёт мероприятий по разгрузке! Преследуемый же, напротив, не смог продемонстрировать показанную совсем недавно, при приёмке, резвость. Корабль был новым, экипаж еще не сплаван, не вполне освоился по заведованиям, а у котлов стояли не заводские кочегары-сдатчики…

«Баян» неумолимо надвигался по четверти кабельтова за две минуты. Курс «Отовы» строго от противника максимально совмещал корпус корабля с фокальной осью эллипса рассеяния снарядов русского крейсера. Его старарт Деливрон, накоротке обсудив ситуацию с командиром носовой башни, слегка заикающимся от волнения лейтенантом Никольским, попросил разрешения попробовать достать уходящего японца главным калибром у Вирена.

– Бейте! – жестко отрезал тот, не отрываясь от бинокля. – Теперь – самое время.

Артиллеристы «Баяна» не только были неплохо вышколены до прихода в Артур. В отличие от коллег на броненосцах или «Палладе», они имели еще и определенно большую огневую практику. Поэтому вскоре вполне приспособились к столь неспешному сближению: если при темпе ведения огня из восьмидюймовки выстрел в минуту первый снаряд положить под корму японцу с небольшим недолетом, то при неизменной наводке второй снаряд с высокой вероятностью даст накрытие.

Дальнейшие события пунктуально, по минутам, зафиксированы в вахтенном журнале «Баяна»: в 08:57 первый русский снаряд ударил в стык борта и верхней палубы слева от третьей трубы японского крейсера. В 09:03 и 09:05 попадания в верхнюю палубу, оба раза – пробитие, оба раза – множественные осколки на жилой палубе и пожар на шканцах. В 09:09 очередное пробитие верхней палубы, на этом раз взрывом и осколками повреждены вентиляционные шахты левого борта второго котельного отделения. В 09:10 на дистанции 41 кабельтов – первое близкое падение русского шестидюймового снаряда. Три минуты спустя очередной восьмидюймовый снаряд взорвался почти на миделе, возле трёхдюймовки левого борта – орудие уничтожено, новые повреждения котельных вентиляторов…

Для японцев явно назревала катастрофа. Но командир «Отовы» кавторанг Арима еще колебался, начинать активно маневрировать или нет, когда в 09:17 она произошла. Фатальная случайность. Взрыватель восьмидюймового фугаса не сработал мгновенно, и тот, продолжая убийственное движение, пробил не только жилую палубу, но и двойной борт в районе шестидюймовки № 2 ниже ватерлинии. Где, наконец, разорвался…

Три минуты спустя, получив рапорт о повреждениях и нарастающих затоплениях, на мостике японского крейсера поняли: до броненосцев уже не добраться. И «Отова» дерзко развернулся бортом к «Баяну» – не утопить, так хоть поцарапать.

– Ну, наконец-то! Поняли господа самураи, что конец близок, – с плотоядным прищуром процедил Вирен, на мгновение оторвавшись от бинокля. – Беглый огонь, господа! Теперь он наш…

Следующие двадцать минут бой шел на сходящихся курсах, дистанция постепенно сократилась до двух миль. «Баян» за это время получил несколько попаданий, в том числе шестидюймовых. Из серьёзных – пробитие первой трубы в нижней ее трети и дыра в носовой оконечности с правого борта. Эта пробоина привела к тому, что командиру единственного артурского броненосного крейсера пришлось принимать решение о завершении его плановой миссии – разведки и дальнего охранения броненосной колонны. Хотя пробоина находилась несколько выше броневого пояса, это не спасало от заливания уже на скорости в 15 узлов.

Тем временем на левом борту многострадального японского крейсера не осталось живого места – корабль принимал воду в угольные ямы на скосах, в машинное и котельные отделения через разрушенные шахты вентиляции. Одно за другим смолкали его орудия, либо выведенные из строя, либо по причине нарастающего крена не способные больше доставать противника.

Предпринимали ли японские моряки попытки спрямления – неизвестно. В 09:45 новейший крейсер Соединенного флота опрокинулся и быстро затонул, унеся с собой больше двухсот человек. До идущего на выручку Того он не дотянул самую малость, миль тридцать…

Море огласилось криками «ура»! Офицеры и матросы высыпали к борту досмотреть поистине незабываемое зрелище: уходящий под воду первый крупный вражеский корабль, потопленный их красавцем «Баяном».

После извлечения из воды уцелевших японских моряков, а таковых набралось девяносто три человека, и временной заделки деревянными щитами пробоины у ватерлинии, «Баян» дал ход лишь в 10:17. Но хотя его трюмный механик со старшим офицером были единодушны: щиты и подпоры выдавит лишь при ходе свыше восемнадцати узлов, Вирен решил не рисковать. «Баян» повернул на соединение с броненосцами, делая «надежные» шестнадцать.

Во время проведения спасательной операции произошел довольно любопытный эпизод. Один из пятерых уцелевших японских офицеров был поднят на борт со связанными руками и обмотанной матросской форменкой головой. К удивлению Вирена и всех на мостике «Баяна», им оказался командир «Отовы» Арима. Выяснилось, что он попытался отбиваться от наших моряков кортиком, за что и получил по темени пером весла от младшего боцмана «Баяна» Василия Бабушкина, командовавшего катером. В результате кортик врагам не достался и утонул, а его оглушенный хозяин был вытащен из воды и наскоро перевязан чем бог послал.

Несмотря на потрепанный внешний вид и неестественную для азиата бледность, держался японец гордо и самоуверенно. И на вопрос, почему он решительно отказывался от спасения, высокомерно заявил, что не пристало японскому воину получать помощь и милость от врага. Или что-то в этом роде. После чего добавил, что, занимаясь его пленением, русский командир лишние десять минут не давал хода крейсеру, и это в некоторой мере компенсирует его моральные муки от факта пленения.

Выслушав перевод дерзких высказываний своего невольного гостя, Вирен смерил японца любопытствующим взглядом, недобро усмехнулся и приказал после оказания необходимой медицинской помощи поместить кавторанга под замок с приставлением караула[4].

* * *

Пока «большой брат» занимался одним соглядатаем, «Паллада», «Аскольд» и «Новик» делали свое дело не столь эффектно, но не менее эффективно. И Того все утро оставался в неведении относительно выдвижения к Бицзыво русских броненосцев. Жаль только, что подловить второй японский бронепалубник артурским крейсерам не удалось даже втроем. Сближение с «Цусимой» сдерживала «Паллада», а в перестрелке один на один с предельных дистанций на острых углах «Аскольд» почти не имел преимуществ.

В 09:25, когда попытки передать радиограммы с «Отовы» прервались, адмирал Того понял: Ариме, похоже, из переделки уже не выпутаться. И прекрасный новый крейсер-разведчик приходилось списывать со счетов после первого же боевого похода. Судя по всему, его командир погорячился и допустил сближение с броненосным противником – «Баяном» – на непозволительно короткую дистанцию или что-то случилось по машинной части. Когда корабль только что с верфи, возможны любые отказы. Увы, боги войны периодически требуют жертв. Похоже, сегодня одна Соединенным флотом уже принесена…

Но раз в море «Баян», рассудил адмирал Того, значит, Макаров всерьез пытается добраться до японских транспортов. Атаковать горсткой крейсеров и дестроеров днем, прямо с утра? Что это? Может быть, самоубийственная атака по типу той, что уже пыталась совершить «Диана»? Да, крыса, загнанная в угол, бросается. Возможно, русские уже поняли, что скоро их ждет бесславный конец под снарядами осакских мортир? Однако на богов надейся, а коня-то на ночь привязывай…

В 09:28 на «Чин-Йене» приняли к исполнению распоряжение командующего о начале конвоирования транспортов по направлению к устью Ялу. Вслед за флагманом, в десятке кабельтовых мористее формируемого кильватера пароходов, выстроилось трио: «Мацусима», «Ицукусима» и «Хасидате». Им предстояло стать последним рубежом обороны на случай прорыва русских крейсеров. Хотя продраться сквозь строй японских броненосцев шансов у них практически не было. Возможно, поэтому контр-адмирал Катаока взирал с олимпийским спокойствием на неторопливость трампов в исполнении отданных им приказов.

* * *

«Микаса», «Асахи» и «Сикисима» строем фронта шли по направлению к расчетной точке боя «Отовы» с «Баяном». Все-таки, если русский броненосный крейсер выдержал бой и если его скорость в результате этого уменьшилась, есть шанс отплатить ему сполна.

«Фудзи», наконец-то поднявший пар до марки во всех котлах, спешил на соединение с «Цусимой», чтобы перехватить русские бронепалубники. На всякий случай и он, и «Цусима» получили приказ принять несколько южнее, чтобы приблизиться к броненосцам Того и уплотнить «невод» для ловли «Баяна».

А вскоре на сцене появились и новые актеры. В 10:20 восемь кораблей 2-го и 3-го дивизионов истребителей, а также восемь миноносцев 14-го и 15-го дивизионов, идущие на скорости в 25 узлов фронтом дивизионных колонн по четыре корабля в каждой, поравнялись с крейсером «Цусима», на всех парах уходящим от «Аскольда», «Паллады» и «Новика».

Каперанг Асаи Седзиро, командовавший минными силами 1-й боевой эскадры и державший свой брейд-вымпел на «Муракумо», решил, что ему представился неплохой шанс превратить охотников в добычу. И приказав поднять ход до 27 узлов, повернул на юг, обрезая корму «Цусиме» и становясь бортом к ее преследователям. Этим маневром он давал возможность своим кораблям подивизионно пристроиться ему в кильватер и изготовиться к массированной атаке на зарвавшихся русских. Даже без учета разворачивающегося позади крейсера, их было шестнадцать…

Контр-адмирал Николай Карлович Рейценштейн, оценив с крыла мостика «Аскольда» ситуацию, быстро обменялся парой фраз с командиром крейсера Грамматчиковым и в 10:25 приказал зеркально повторить манёвр японцев, выстроив короткий кильватер с «Новиком» во главе параллельно противнику. Державшиеся с нашими крейсерами четыре «шихаусских» истребителя получили распоряжение в бой пока не ввязываться: адмирал берег их мины для транспортов.

Из-за наличия в его колонне тихоходной «Паллады» подпускать японцев к себе даже на милю было очень опасно. С сорока кабельтовых наши крейсера открыли ожесточенный огонь всем бортом в тот момент, когда у японцев на новый курс успели лечь только истребители и пара «циклонов». Когда первые снаряды начали ложиться в непосредственной близости от его кораблей, Асаи понял, что тянуть дальше, пытаясь вывести свою колонну русским на носовые курсовые углы, – непозволительная роскошь, противник очень быстро нащупал дистанцию. Нужно было или отворачивать, или атаковать.

Через десять секунд на фалы «Муракумо» взлетели флаги сигнала, продублированные коротким и резким двойным завыванием сирены, когда флагманский дестроер уже кренился на циркуляции. Дружно, как на учениях, отрепетовав сигнал флагмана, японские истребители и миноносцы, развернувшись «все вдруг» на врага, на полном ходу кинулись в атаку!

Началась «корабельная русская рулетка». Но крейсера Рейценштейна лишь две минуты продолжали идти курсом на юг, позволив миноносцам приблизиться на тридцать кабельтовых и непрерывно осыпая их снарядами. А затем благоразумно отвернули на восток, становясь к настойчивому противнику кормой. Логичным в этой ситуации решением для миноносников было прекращение атаки. Но… Асаи «закусил».

Следующие 10 кабельтовых сближения японцы, сжав зубы, терпели русский огонь: за 7 минут три из них испытали тяжесть русских снарядов – одни эсминец получил попадание 120-миллиметровым снарядом в носовую оконечность; на одном миноносце столб воды от близкого падения проник в котельное отделение, и еще один «поймал» бортом несколько тяжёлых осколков. Все три сохранили ход, но все три вынуждены были прекратить атаку.

Сближение еще на 10 кабельтовых стало кровавым. На одном из миноносцев осколками посекло всех и вся внутри ходовой рубки. Следующие две минуты он провел в неуправляемой циркуляции, пока руль не был поставлен в нормальное положение. Другой миноносец стал первым, получившим «настоящее» попадание – шестидюймовый снаряд пробил палубу в корме и взорвался уже в воде под винтами.

И их осталось 11…

В 10:44 командир «Новика» Эссен по собственной инициативе лёг курсом на S-SW, решительно повернув свой корабль всем бортом на противника. Введение в бой его носового 120-миллиметрового орудия не сильно увеличило огневую мощь, но на нервы японцам начало действовать – два ближайших миноносца спешно и неприцельно отстрелили свои торпеды и отправились под защиту приближающейся «Цусимы». Командир еще одного счёл рыскание «Аскольда» на курсе за попытку повторить маневр «Новика».

И число опасных для наших крейсеров миноносцев сократилось до восьми…

Перед Асаи встал нелегкий выбор: положиться на надёжность приборов Обри, пустив свои торпеды под корму русских крейсеров, или, перетерпев еще пятнадцать-двадцать минут огня, повысить шансы за счёт прицеливания в борт. Однако строй его кораблей уже нарушился, и в итоге он принял соломоново решение, подняв сигнал «Общая атака по способности».

Теперь каждый из его командиров выбирал собственный вариант, сообразуясь с личным темпераментом, опытом и силой русского огня. Было бы в их действиях больше выдержки, русские крейсера не смогли бы уйти от перекрестья торпедных траекторий. Но выбравшие вариант «с кормы» миноносцы 15-го дивизиона, недавно приданного минной флотилии каперанга Асаи, не стали дожидаться своих более расчётливых и опытных соратников, из-за чего и последние тоже не преуспели: лёгкими отворотами «Паллада» и «Аскольд» парировали усилия маленьких японских корабликов, а «Новик» – так и вовсе юлой вертелся на месте, то ли дразня японцев, то ли выбирая лучшие условия стрельбы.

Так или иначе, но к 11:00 японская минная атака на русские крейсера завершилась. На отходе был уничтожен снарядами «Аскольда» подбитый ранее и лишившийся хода миноносец «Манадзуру», а некоторые его более удачливые коллеги получили на прощание «ценные подарки» – от осколков шестидюймовок до целых 75-миллиметровых снарядов.

Итог, в общем-то, закономерен: днём в ясную погоду против быстроходных крейсеров с неповреждённой артиллерией миноносцы почти не имели шансов. Но их атака, временно сорвавшая продвижение вперёд русских крейсеров, дала транспортам в Бицзыво почти целый час дополнительного, спасительного времени. Правда, их капитаны об этом не догадывались.

* * *

Примерно за час до полудня воды к востоку – юго-востоку от внешнего рейда Артура представляли собой пёструю картину. Ведомая Макаровым колонна из семи броненосцев все еще скрывалась «в тени» передовой завесы бронепалубных крейсеров, отставая от них на 15 миль. Фланговое охранение броненосцев с севера осуществляли эскадренные миноносцы французской постройки «Властный», «Внимательный», «Выносливый», «британец» «Боевой» и 240-тонные «соколы» – «Смелый», «Сердитый», «Сторожевой» и «Стерегущий». За связь этого северного отряда с флагманом отвечала радиостанция «Амура». Арьергардным отрядом были наши канонерские лодки и минные крейсера. Фланговое охранение броненосцев с юга осуществлял «Баян». И хотя за последний час он изрядно потерял в скорости, до сих пор был впереди русских линкоров, все еще поддерживавших экономичный 12-узловой ход.

В 10:51 марсовые русского крейсера смогли рассмотреть далеко впереди, под большой шапкой дыма, корабль в защитной окраске, вскоре опознанный как броненосец. Расстояние и носовой ракурс не позволяли уверенно идентифицировать, кто именно это был. Но, со всей очевидностью, именно тот, к кому так спешил затонувший японский крейсер. Вскоре стало ясно, что подходящий японец не один. В 10:54 был замечен еще один крупный корабль, а чуть позже и третий. И в 10:57 по приказу Макарова Вирен развернул крейсер курсом на запад с целью занять место в кильватере броненосцев.

Момент истины приближался с неотвратимостью снежной лавины. К 11:00 между «Баяном» и флагманом Того было около семи миль. В то же время на мостике «Цесаревича» оценили расстояние до обнаруженного Виреном нового противника в шестнадцать. Макаров приказал пробить боевую тревогу и увеличить скорость до 14 узлов.

Тем временем к «Цусиме» и отходящим для перезарядки эсминцам и миноносцам Асаи с юга приблизился «Фудзи». При этом истребители, снизив свой ход, также забрали к югу, а миноносцы на всех парах убегали к Эллиотам – у них запасных торпед не было…

И в который раз за этот долгий день беглец превратился в преследователя. Только при этом догоняющий – пожилой японский броненосец – не обладал ни достаточной скоростью, ни достаточной скорострельностью, чтобы хоть как-то угрожать русским крейсерам, которые вовсе не спешили от него отрываться. Уходить вперед от своего бронированного собрата на «Цусиме», очевидно, не желали, и крейсер, развернувшись, занял место на правом траверзе броненосца.

Эта неторопливая погоня закончилась в 11:31. Когда сигнальщики с фор-марса «Фудзи» обнаружили несколько к северу от чинно, с достоинством отступающих русских крейсеров приближающийся неопознанный отряд кораблей. Еще несколько минут сближения ушло на осознание того факта, что это вовсе не ожидаемые русские канонерки…

В 11:35 японский броненосец отстучал телеграмму флагману и круто повернул на юг, на соединение с ним. Расстояние от Макарова до «Фудзи» в этот момент было 85 кабельтовых. Но радиограмма опоздала. С увлечённых погоней за «Баяном» броненосцев Того уже смогли рассмотреть под шапками дыма к северу от себя мачты нового противника. И на головном судне они были увенчаны закрытыми двухъярусными боевыми марсами. Такое украшение «а-ля франсе» мог нести только один корабль в этих водах. Русский флагманский броненосец «Цесаревич»…

Гром грянул среди ясного неба. Такого не могло быть, и вот – опять…[5]

* * *

Того размышлял не более десяти секунд. Но вовсе не над тем, каким образом Макаров исхитрился вывести в море свои наглухо заблокированные брандером броненосцы. Сейчас их необходимо было задержать! И бой нужно принимать, иначе неизбежно погибнут «Фудзи», все «старики» Катаоки и масса народу на транспортах. Единственным шансом на более-менее приемлемую его завязку было скорейшее соединение его броненосцев. После чего, пользуясь преимуществом в ходе, постараться сосредоточиться против головы русской колонны.

Но у этого решения был один, правда, очень важный недостаток – курсы сближения его броненосцев одновременно приближали их к русским. И тут последний раз свое слово сказала уже лежащая на дне «Оттова» – благодаря ей корабли Макарова оказались чуть севернее, а «Фудзи» чуть южнее, чем могли бы быть. Только поэтому соединение трех кораблей Того и «Фудзи» все еще оставалось возможным…

«Цусима», не искушая судьбу, повернул за «Фудзи», выходя ему на неподбойный борт, а русские бронепалубные крейсера взяли курс вдогон за идущими со скоростью пятнадцать-семнадцать узлов эскадренными миноносцами Асаи. Рейценштейн прекрасно понимал, что перезарядка на скорости больше двадцати узлов для них дело почти фантастическое, однако, если японские дестроеры этим сейчас занимаются, нужно сделать все, чтобы им помешать.

Опасения русского адмирала, знавшего о высокой выучке моряков японского флота не понаслышке, оправдались. Японским миноносникам удалось сделать почти невозможное. За те пятнадцать-двадцать относительно спокойных минут на всех восьми дестроерах успели загнать мины в один аппарат, и сейчас минеры лихорадочно готовили их к пуску, а на двух, включая флагман Асаи, смогли загрузить «рыбки» в оба! На трех других мины для второго аппарата не успели даже извлечь из пеналов, а на палубах еще трех корабликов сейчас шел безумный эквилибр с торпедами, на который даже видавший виды каперанг Асаи не мог смотреть без содрогания…

* * *

На верхнем мостике «Цесаревича» стояла напряженная, предгрозовая тишина. Офицеры, вглядываясь в бинокли, вслушивались в отрывистые доклады дальномерщиков. В туманной дымке спереди слева уже довольно отчетливо был виден силуэт японского двухтрубного броненосца, самым полным ходом идущего навстречу трем своим собратьям – двум двухтрубным и замыкающему трехтрубному, недавно открывшимся справа. Их всех уже опознали. Слева корабль типа «Фудзи», справа «Микаса», «Асахи» и «Сикисима».

– Ну, что же, господа. Можете меня поздравить! Я только что проиграл пари Всеволоду Федоровичу Рудневу. Дай-то Бог ему и нам сегодня удачи. Так, сколько у нас на дальномере? – нарушил молчание Макаров.

– До одиночного семьдесят пять, до головного в колонне семьдесят шесть, ваше превосходительство!

– Ясно. Аккурат посредине идем. Но Того побыстрее будет. Через пять минут примем полрумба на «Фудзи». Жаль, отсечь мы его уже не успеем. Даже если сейчас оторвемся от «полтав»… Если Того не побежит, конечно. А он не побежит. Готовьте к бою правый борт. Прислугу мелких орудий – за броню. И давайте-ка, господа, перебираться в рубку.

– Дозвольте на марс, Степан Осипович!

– Нет, Андрей Константинович, не разрешу, увольте-с. При всем к вам моем уважении, лишний риск сейчас никому не надобен. Дело обещает быть серьезным, и каждый офицер, может статься, будет на счету. Можем и на пистолет сойтись. Кроме того, мне ваш совет на маневр может понадобиться. Так что – в рубку, друг мой, в рубку! Будьте добры…

Из воспоминаний капитана 1-го ранга Иениша Н. В.

Флагманский артиллерист штаба Старка, а затем Макарова, капитан 2-го ранга Андрей Константинович Мякишев бой с японской эскадрой 27 февраля 1904 года провел с биноклем на марсе, что вызвало общее восхищение его храбростью. Но он был там вовсе не для парада, а чтобы занести в книжку эволюции отдельных судов общую картину маневрирования эскадр и многие характерные падения снарядов.

Но почему он оказался во время боя на марсе, а не при адмирале? К началу войны корабли наши были в стрельбе абсолютно автономны. Роль флагарта сводилась к общему руководству подготовкой судов к стрельбе, заботе о снабжении снарядами и всем необходимым для поддержания в исправности орудий, выработке «программы» учебной стрельбы. И всё. Стрельба эскадренная, как она стала пониматься позже, не существовала. Вмешательство артиллерийского офицера в тактику маневрирования было недопустимым. Это была личная и священная прерогатива адмирала, который обратился бы за советом скорее к флаг-штурману, чем к артиллеристу. Чем роль последнего, коль завязался бой, обращалась в нуль.

Мякишев хорошо видел, с кем он имел дело в лице адмирала Старка, знал, что смена его неминуема и что будет призван Макаров. Мякишев, горячий и деятельный практический тактик, не мог упустить случай реального боя, чтобы иметь свежий материал для суждения о сравнительной маневренной и огневой ценности обеих сторон. Не на мостике, не в броневой рубке с ее ограниченным обзором, где находилось много судовых специалистов, было его место, но именно на марсе, находившемся к тому же всего на три сажени над мостиком и в сообщении с последним, где он был никем не стесняем и мог наблюдать ход боя, не мешая никому, для пополнения своих ценных сведений.

А что они были ценны – доказательством того служило, что Макаров, едва прибывший в Артур со своей секретной «Инструкцией для похода и боя», выработанной им и отпечатанной в поезде, несшем его на восток, начал вводить в нее изменения после совещания с Мякишевым.

Хронометр показывал 11:45…

Через десять минут, когда дистанция сократилась почти до пяти миль и противники практически одновременно начали пристрелку, неожиданно громыхнуло правое орудие в носовой башне «Цесаревича»: то ли у башенного командира, то ли у наводчика не выдержали нервы. Однако все остальные большие пушки терпеливо молчали, дожидаясь команды от старартов. Слава богу, пристрелка не была сбита, и через пару минут заговорили уже все орудия, способные достать до неприятеля.

В завязке боя как само взаимное расположение противников, так и их перемещения не были оптимальными для артиллеристов. Поэтому ничего удивительного в том, что в последующие пятнадцать минут, за которые противники сблизились на дистанцию в пределах трех миль для флагманских броненосцев, «Фудзи», пройдя по неподбойному борту броненосцев Того, встал в кильватер «Сикисиме» и начал обстрел «Пересвета», а «Баян» пристроился позади второго броненосного отряда из «севастополей», никто и ни в кого ни разу так и не попал главным калибром! Артиллеристам, управляющимся с шестидюймовками, успех сопутствовал в большей степени. Японский флагман «проглотил» семь таких подарков, «Сикисима» четыре, шесть достались на долю «Фудзи». Из повреждений, о которых стоит упомянуть, были зафиксированы полный выход из строя одной палубной шестидюймовки на «Фудзи» и небольшой пожар за мостиком «Сикисимы», в ходе которого полностью выгорела рубка беспроволочного телеграфа.

Но больше всех снарядов среднего калибра «наловил» «Цесаревич», по которому вели огонь все японские корабли – аж целых десять. По счастью, ничего особо серьезного они уничтожить или подбить не смогли. Несколько рваных дыр в небронированном борту, три 75-миллиметровые пушки, разодранный почти пополам катер, оборванная якорная цепь и выгоревшая кормовая штурманская рубка – не в счет. Правда, само зрелище периодически вздымающихся над головным броненосцем дымных шапок от разрывов вражеских снарядов было не самым приятным для всех, кто наблюдал за происходящим с других русских кораблей.

Японская колонна продолжала идти выбранным курсом почти строго на норд, что, с одной стороны, позволяло удерживать русские линкоры от прорыва к Бицзыво, а с другой, в связи с общим преимуществом в ходе у японских кораблей, предоставляло возможность, обогнав русских, всеми силами навалиться на их флагмана. В 12:10 Макаров довернул свою колонну на два румба влево, дабы ввести в дело замолчавшие кормовые башни, для которых противник стал временно недосягаем, а затем, минут через пять, «Цесаревич» лег на курс, параллельный японской колонне.

Именно в это время, в 12:15, было отмечено первое попадание в русский флагман 12-дюймовым снарядом с «Асахи». Снаряд врубился в броненосец метрах в десяти позади средней шестидюймовой башни. Он выдрал изрядный кусок небронированного борта надстройки. Внутри нее в нескольких местах его осколки пробили кожух второй трубы и дымоходы, но, по счастью, навылет. Котлы не пострадали. Задымление внутренних помещений удалось вскоре ликвидировать, просто заткнув дыры тем, что попалось под руки. Сама башня от сотрясения минут на пять вышла из строя, но затем вновь возобновила стрельбу.

Примерно в это же время получил свой первый снаряд главного калибра и флагман адмирала Того. Русский бронебойный снаряд попал в щит шестидюймового орудия кормового верхнего каземата и, пробив его, изуродовал казенную часть пушки. То, что сам снаряд при этом не взорвался, а только лишь разбился на несколько крупных кусков, не спасло от смерти четверых членов расчета, но, возможно, спасло весь броненосец от взрыва боекомплекта…

В 12:20 второй русский броненосный отряд полностью довернул на параллельный противнику курс. Примерно в это же время поднявшийся на мостик трюмный механик Кошелев лично отрапортовал командиру концевого в колонне «Баяна», что поступление воды в носу перекрыто, подпоры и клинья полностью раскреплены и крейсер может вновь развить свой полный ход. Вирен немедленно сигнализировал об этом флагману и вскоре получил приказ: забрав с собой четыре истребителя Шельтинга, поддержать крейсера, направляющиеся в сторону Эллиотов. Понимая, что единственный путь – это обойти броненосную колонну противника с кормы, «Баян» в 12:27 резко принял на 4 румба вправо, увеличив ход до 19 узлов.

Отпарировать движение «Баяна» своими силами Того уже не мог. Единственное, что ему оставалось, это отдать приказ командовавшему минной обороной Эллиотов кавторангу Такэбо немедленно собрать в кулак все оставшиеся миноносцы, включая и те, что находятся у Бицзыво, а затем, по возможности объединившись с силами каперанга Асаи, произвести массированную атаку на русские корабли, подходящие к пункту высадки от Порт-Артура.

Такэбо, чьи корабли 10-го и 11-го дивизионов миноносцев (№№ 40, 41, 42, 43, 72, 73, 74, 75) уже сосредоточились в двух милях западнее входного бона эллиотской маневренной базы, немедленно двинувшись навстречу противнику курсом на запад – северо-запад со скоростью 12 узлов, приказал выйти на рандеву с ним миноносцам 4-го и 5-го дивизионов (№№ 21, 24, 29, 30, 25, 26, 27, «Фукурю»), развернутым ранее в завесу у Бицзыво…

* * *

Море грохотало… В течение сорока минут броненосцы Того и Макарова занимались взаимной разделкой в классическом линейном бою на дистанциях от тридцати двух до сорока пяти кабельтовых. Линкоры сошлись для сражения в кильватерных колоннах впервые не только в ходе этой войны, но и, пожалуй, со времен Трафальгара.

Макаров, дабы не дать японцам меньшими силами охватить голову его колонны, вынужден был дважды отдавать приказ по первому отряду сначала довести скорость до пятнадцати, а в 12:35 и до шестнадцати узлов. В итоге «севастополи» уже с половины первого начали явно оттягивать от уходящего вперед быстроходного отряда. Хотя положение Того это сильно не улучшило: примерно около этого же времени наметилось отставание окутавшегося дымом пожара «Фудзи». «Мягкая», лишенная вертикального бронирования корма оказалась ахиллесовой пятой для этого корабля, чья схема броневой защиты была подобием британских «Ройал-Соверенов».

Сначала проблемы кораблю создала классическая подводная пробоина шестидюймовым снарядом. Но благодаря самоотверженности трюмного дивизиона ее за двадцать минут удалось заделать. Помпы и насосы справлялись, и принятая вода должна была быть вскоре откачана. И в этот момент, примерно в 12:40, японский броненосец получил роковой удар. Двенадцатидюймовый снаряд, в отличие от первого за этот день, сравнительно безобидно взорвавшегося на главном поясе, ударил в нескольких метрах позади едва заделанной пробоины в корме… И мало этого. Он еще и исправно взорвался, едва прошив борт.

Потери трюмного дивизиона только убитыми составили одиннадцать человек, огромная полуподводная пробоина с вывороченными наружу краями принимала в себя форменный водопад. Силой взрыва упоры у первой пробоины были сметены, и вскоре четыре отделения были полностью затоплены водой. Аварийное задраивание водонепроницаемых переборок облегчило ситуацию лишь частично, кроме того, два комингса дверей в следующие отсеки были покороблены, о герметичности их говорить не приходилось. Вскоре вода уже плескалась в подбашенном отделении…

«Фудзи» ощутимо садился на корму. За десять минут его скорость упала до тринадцати узлов. Тем временем сзади в него угодило несколько снарядов с «Баяна», причем один – из носовой башни. Хотя артиллеристы броненосца и поквитались, всадив в проходящий русский крейсер три шестидюймовых, восьмидюймовый «привет» от «Баяна» оказался для «Фудзи» куда большей неприятностью. Вернее, фатальной. Его взрывом вскрыло две трети кормовой трубы, после чего «инвалид» охромел окончательно.

В последующие сорок минут три русских броненосца типа «Севастополь», отставшие от уходящих вперед сцепившихся кораблей Макарова и Того, не оставили подранку и тени шанса. Они неторопливо сблизились с подбитым броненосцем на дистанцию порядка двадцати пяти кабельтовых, засыпая его снарядами. И по прошествии получаса «Фудзи» уже пылал, как дровосклад. Грот-мачта и вторая труба рухнули. Кормовая башня с затопленными погребами замолчала еще в 13:10, а когда прямым попаданием вынесло изрядный кусок крыши и заднюю стенку передней, только чудо спасло корабль от взрыва: вода из перебитых труб гидравлики залила разгоравшийся пожар. Однако с башней в любом случае было покончено – развернуть ее в диаметраль для зарядки орудий было невозможно из-за деформации погона.

Выслушав доклад старшего офицера о положении корабля, капитан 1-го ранга Мацумото невозмутимо переспросил:

– Так вы говорите, что у нас осталось одно шестидюймовое орудие на левом борту, а на правом три?

– Так точно. К сожалению, развернуться мы не можем, корабль практически не управляется.

– Благодарю, Хига-сан. Я понял. Прикажите вынести наверх портрет императора. Вы лично отвечаете за то, чтобы он не попал во вражеские руки, но если подойдут наши корабли, он должен быть спасен.

– Слушаюсь, господин капитан первого ранга!

– Стоп машины! Дробь – стрельба. Кингстоны открыть. Свистать всех наверх! Спасаться по способности. И… Нет… Все, господа. На этом – все. Больше приказаний не будет. Я вас не задерживаю, прошу простить меня, если с кем был резок. Прощайте.

– Но, командир…

– Не волнуйтесь из-за меня. Тем более что я потерял много крови и в воде продержусь лишь несколько минут даже с помощью. Шлюпок и катеров у нас уже нет, так что… Прошу вас, уходите. Вы все честно исполнили свой долг…

Русские броненосцы, выпустив по замолчавшему, погибающему вражескому кораблю еще десятка два снарядов, также прекратили огонь. До его конца оставались минуты – корма медленно кренящегося «Фудзи» все глубже уходила в воду, плескавшуюся у барбета башни, а на палубе уцелевшие моряки занимались своим спасением, подвязывая пробковые пояса.

На мостиках русских кораблей всем было ясно: с японцем кончено. Вот он перед ними – первый, идущий ко дну в этой войне вражеский броненосец! И еще горящий в двух местах «Петропавловск» принял три румба вправо, направляясь к медленно погружающемуся, поверженному противнику. Вот на его фок-мачте поднялись и спустились флаги сигнала. Вскоре на «Полтаве» и «Севастополе» зашевелились кран-балки, поднимая с ростр большие восьмибаночные баркасы…

Сбавив ход до трех узлов, русские корабли прошли в паре кабельтовых от того места, где, выбрасывая в воздух шипящие струи воды из открытых кингстонов, медленно уходило под воду красно-коричневое днище опрокинувшегося «Фудзи» с задирающимся все выше и выше носовым шпироном…

В 13:20, оставив японцам четыре баркаса и несколько вельботов, они дали полный ход и заспешили в сторону еще различимых на горизонте, активно перестреливающихся кораблей Макарова и Того.

* * *

Тем временем бой четырех русских броненосцев с тремя японскими развивался по совсем другому сценарию. Первой неприятностью для адмирала Макарова оказался тот факт, что даже без «старичков» скорость его отряда по факту оказалась несколько ниже, чем у оппонентов.

С одной стороны, это было объяснимо: наши корабли давно не были в доке и нормально почистить днища не могли. С другой стороны, Степан Осипович не знал, что и адмирал Того тоже не держал свои броненосцы у Эллиотов с полными ямами. Причем исходя из тех же резонов, что и Макаров при сегодняшнем его выходе. «Тормозили» же русский отряд «Ретвизан» и «Победа». И на то оказались свои, субъективные причины.

У «Ретвизана», как стало ясно из доклада Щенсновича после боя, из-за разрыва трубок пришлось вывести из действия сначала один, а потом, уже после завершения артиллерийского боя, еще два котла. А почему «Победа» не могла разогнаться свыше 16 узлов, разобрались лишь через пару дней, когда выяснилось, что у нее «скисли» три из четырех котельных вентиляторов центральной группы котлов.

Второй неприятностью стала очевидная неспособность наших артиллеристов реализовать численное большинство. Но этого и следовало ожидать! До прибытия Макарова свою лепту здесь внесли и отстой вооруженного резерва, и опасения спровоцировать японцев развертыванием интенсивной боевой подготовки. А после оного – сначала ремонт сильнейших кораблей эскадры, а затем вынужденное сидение под замком по имени «Фусо».

К 12:30 «Цесаревич» был поражен двумя двенадцатидюймовыми и не менее чем двумя десятками шестидюймовых снарядов, а «Пересвет» одним и одиннадцатью соответственно. Через пять минут Степан Осипович, убедившись, что «Микаса», несмотря на целый ряд очевидных удачных попаданий – флагман Того к этому моменту «поймал» уже три двенадцатидюймовых, из них два с «Ретвизана», и десять шестидюймовых снарядов – продолжает медленно, но верно выходить вперед, приказал поднять ход до 16 узлов. «Ретвизан» и «Победа» начали потихоньку отставать. Причем расстояние между «русским американцем» и идущим ему в кильватер «Пересветом» ощутимо сокращалось, но Степан Осипович пока не предпринимал никаких решительных действий, полагаясь на своих артиллеристов.

В последующие пятнадцать минут комендоры обеих сторон прикладывали все силы к тому, чтобы переломить ход боя в свою пользу. «Цесаревич» и «Ретвизан» вели размеренный огонь по «Микасе», в свою очередь «Микаса» и «Асахи» отвечали тем же «Цесаревичу». Оба русских броненосца-крейсера сосредоточились на концевом в японской колонне трехтрубнике – «Сикисиме». Последний, в свою очередь, с начала боя стрелял только по «Пересвету». И в итоге он-то и преуспел.

В 12:51 начиненный пикриновой кислотой снаряд главного калибра рванул в носовой части правого борта броненосца-крейсера, метрах в семи позади его клюза и в полуметре над ватерлинией. Площадь только подводной части пробоины составила более двух квадратных метров, что в сочетании с высоким ходом корабля и двумя пробитыми осколками палубами могло обернуться бедой.

Ситуация усугублялась тем, что почти там же, метрах в десяти в сторону кормы, уже имелась здоровенная дыра от такого же снаряда, по счастью бронебойного, поэтому площадь ее была значительно меньше, да и сама она располагалась выше ватерлинии метра на полтора. Но повреждения внутренних конструкций и многочисленные осколочные пробития борта, ставшие следствием взрыва этого снаряда внутри нашего корабля, серьезно осложняли борьбу за живучесть. А уж если нос его еще немного притопится…

Лишь двух попаданий снарядов главного калибра в носовую оконечность «Пересвета», абсолютно неадекватно защищенную для продолжительного эскадренного боя, хватило для того, чтобы он, как незадолго до этого японский «Фудзи», оказался на грани катастрофы. Второй раз в ходе одного боя было подтверждено на практике утверждение француза Эмиля Бертена о крайней необходимости поясного бронирования оконечностей линейных судов. Хотя бы противофугасного.

По счастью, моряки аварийной партии под начальством Петра Николаевича Тихобаева, младшего инженер-механика флагманского корабля князя Ухтомского, покинувшего к тому времени боевую рубку из-за контузии, оказались недалеко и тотчас приступили к борьбе с водой. Но о перспективах успешного итога схватки говорить было преждевременно. Водоотливные средства были запущены на полную мощность, однако удержать угрожающе погружающийся нос корабля от затопления могла только временная заделка пробоины: опустись форштевень броненосца в воду еще хоть на метр, и огромная дыра в борту окажется своей большей частью ниже ее поверхности…

Командир броненосца Бойсман, понимая, что положение крайне серьезно, немедленно запросил разрешения Макарова на снижение скорости и выход из строя. Степан Осипович, которому доложили, что «Пересвет» дважды поражен в носовую часть крупными снарядами, мгновенно оценил всю опасность положения и поднял приказ: «Скорость четырнадцать, к повороту все вдруг, фронтом, следовать флагману» и приказал рулевому закладывать циркуляцию с длинным радиусом в сторону противника.

В итоге этого маневра, если бы Того не изменил курса отряда, концевой его трио оказывался в весьма затруднительной ситуации. Конечно, японский адмирал и сам мог попытаться сделать кроссинг «Цесаревичу», но тогда его броненосцы оказались бы позади русских на пути к Бицзыво. Этого Того никак не мог допустить. И поэтому повернул также все вдруг от противника.

Макаров облегченно вздохнул: теперь «Пересвет» должен быть спасен. Так и произошло. Четыре-пять минут на правой циркуляции, приподняв над водой пробоины в его борту, позволили установить и подогнать щиты, наскоро подперев их. Конечно, о полном прекращении течи говорить пока не приходилось, нужно было вгонять клинья, раскреплять поставленные и ставить новые упоры, конопатить неплотные прилегания всем, что попадается под руку, но угроза скорой гибели корабля отступила, с этим количеством поступающей воды насосы пока справлялись.

Не изменяя радиуса поворота и развернувшись в итоге практически на обратный курс, по очередному сигналу командующего русский отряд последовал за «Победой» в сторону отдаленного сражения между «Фудзи» и тремя «полтавами». Огневой контакт с кораблями Того был временно прерван.

Мрачный, как грозовая туча, Макаров приказал «Пересвету» сбавить ход и встать в кильватер «Цесаревичу». Пропуская почти застопоривший броненосец-крейсер по левому борту, Степан Осипович с офицерами штаба оценили серьезность его повреждений.

– Василий Арсеньевич! Какой ход держать можете? – прокричал в рупор Макаров Бойсману.

– На десяти, слава богу, не выдавливает, Степан Осипович! Еще крепим. Я надеюсь, минут через пятнадцать и двенадцать дадим! – раздалось в ответ с мостика «Пересвета».

– А князь где?

– Контужен, вниз свели.

– Серьезных ран нет?

– Господь миловал.

– Понял. Вставайте пока за нами…

– Ну-с, вот и все, господа, – обернувшись к своим офицерам, негромко проговорил адмирал. – Изрядно досталось. Повезло. Близко от нас в строю стояли, я увидел, что с ними творится… А если бы не «Пересвет», а кто-то в хвосте колонны? А к японцам бы миноносцы подошли?

Вопросы командующего повисли в воздухе без ответа.

– Похоже, уйдет нынче от нас Того… Плохо! Очень плохо мы стреляем… Никуда не годится, – невесело констатировал Макаров, бросив короткий, красноречивый взгляд в сторону флагарта Мякишева, угрюмо рассматривающего истерзанный борт «Пересвета», – чудес не бывает, да-с. И японцы с их регулярной тренировкой в этом главном для боя умении нас пока превосходят. Делайте выводы, Андрей Константинович. Хоть и стреляли мы стволиками часто, но без хода в гавани – все это не то… Можно, конечно, Бойсмана с Зацаренным прямо сейчас отправить в Артур, только все одно стреножить Того нам уже вряд ли удастся, если он, холера такая, не захочет «три на пять» воевать. Запросите, какой ход максимальный может поддерживать Щенснович. Полагаю, только мы вдвоем сейчас и способны приличную скорость развить.

Глава 2. Эндшпиль: принцип оппозиции… с торпедами

В море у Бицзыво и островов Эллиота,

6–7 июля 1904 года

– Степан Осипович, посмотрите! Японцы разворачиваются! – внезапно сверху, с крыши ходовой рубки, раздался высокий, взволнованный голос командира броненосца кавторанга Васильева.

Нахмурившийся было Макаров встрепенулся и быстро поднес бинокль к глазам. В его окуляры было прекрасно видно, что, отойдя от прежней позиции мили на две-три, «Микаса», последовательно разворачивая за собой два идущих в кильватер ему броненосца, ложится на параллельный Макарову курс. В отличие от русских, адмирал Того знал, что к месту «большой игры» приближаются ее новые участники. Но он не видел, как переворачивается «Фудзи»…

На серебряном швейцарском хронометре, подаренном ему адмиралом Ито Сукэюки после потопления «Коушинга»[6], было 13:20…

Пристально наблюдая в подзорную трубу за перестроениями противника, Того вскоре осознал, что маневр Макарова был вынужденным, и вызван он был, очевидно, повреждением какого-либо из его кораблей. Вскоре стало ясно и кого именно: «Пересвет» стопорил. И в итоге занял место за «Цесаревичем». После чего русская колонна продолжала двигаться на юг со скоростью не более десяти узлов.

– Господин командующий! Подходят миноносцы капитана Такэбо.

– Очень хорошо… Где сейчас корабли Асаи?

– Миноносцы полным ходом ушли на Эллиоты, на перезарядку, у них закончились мины Уайтхеда. А истребители могут быть здесь минут через сорок-пятьдесят, если прикажете, господин командующий. Но не раньше. Поскольку они сейчас сохраняют контакт с русскими крейсерами и грузят мины в аппараты на ходу. От довольно быстроходного противника им нужно будет еще оторваться.

– Не нужно. Прикажите Асаи быстрее идти на соединение с контр-адмиралом Катаокой, они должны помочь ему прикрыть наши транспорты. Мы упустили «Баяна» с четырьмя истребителями. Они, похоже, ушли именно в ту сторону. Мы Катаоке против них помочь не успеем. Слишком далеко. Дайте сигнал Такэбо, пусть подойдет к «Микасе». Я лично объясню, что ему предстоит сделать, – адмирал Того оторвался от подзорной трубы и, коротко глянув на флаг-офицера, с улыбкой добавил: – Что нам всем предстоит сделать…

Случилось так, что, увлеченные погоней за минной флотилией капитана Асаи, уходящей под берег, наши бронепалубные крейсера разминулись с малыми миноносцами флотилии Такэбо. Не открыл их и «Баян», прошедший с четырьмя его истребителями дальше к югу. И сейчас шестнадцать изготовившихся к бою миноносцев подходили к месту схватки Того и Макарова. И возле семи русских броненосцев, из которых один был подбит и не мог делать больше десяти узлов, а несколько остальных повреждены и имеют потери в противоминной артиллерии, не было ни одного своего крейсера. Лишь четыре миноносца типа «Сокол»…

– Как бы много я дал, чтобы сейчас было часов шесть вечера, – прошептал адмирал Того, сжав в кармане тужурки кулак так, что свело пальцы…

Еще десятью минутами позже, когда расстояние между четырьмя и тремя идущими навстречу друг другу русскими броненосцами составляло чуть больше семи миль, стало окончательно ясно, что японцы вовсе не собираются прекращать бой. Три их линкора, развив максимальный ход, шли на сближение с явным намерением атаковать концевого в русской линии. Их целью был «Пересвет». Но не это было сейчас главным для адмирала Макарова. Поднявшись на боевой марс, он внимательно изучал в бинокль россыпь маленьких корабликов, в пенных взметах приближающихся из-за «спины» японских броненосцев.

– Да. Сглазил… Вы правы. Малые миноносцы второго класса… Но их – шестнадцать. Когда они только успели собрать здесь две минных флотилии? Да-с… А у нас задачка-то интересная, господа…

– С «Петропавловска» передали: броненосец «Фудзи» потоплен, Степан Осипович!

– Славно! Очень хорошо! Первый из их линии. Стало быть, за «Диану» нашу мы с ним поквитались! Поздравляю всех с почином. Сигнал им с моим «особым»… Как сойдемся поближе с Яковлевым, миль на пять, поднимите предварительный: «Строй фронта, двенадцать узлов, следовать флагману, к повороту на Артур». И прикажите сейчас же семафор Бойсману – выйти вперед флагмана. Нам пока – ход восемь узлов. И не смотрите на меня так, ибо выбора не имею. На фланге его теперь сожрать могут запросто, это точно. А вот нас – навряд ли. Вы же сами все видели, когда мимо прошли – у него на правом борту места живого почти нет: три шестидюймовки выбиты, а трехдюймовок вообще меньше половины осталось. И ветер ему сейчас будет в корму, с левой раковины – все проще чиниться будет…

Макаров рассчитал точно, хотя, может быть, ему чуть-чуть и повезло, но первые пристрелочные снаряды «Микасы» вспенили воду в паре кабельтовых от левого борта «Цесаревича», когда «Пересвет» уже обошел его на полтора корпуса, вставая в строй за «Ретвизаном». До «севастополей» оставалось всего мили три, а миноносцы противника пока еще даже не догнали свои линкоры.

Через пятнадцать минут русские броненосцы и шедшие перед ними четыре «сокола» уже уходили строем фронта на двенадцати узлах в сторону Артура, из гавани которого, как на пожар, выбегали пять миноносцев и два истребителя – последнее, что худо-бедно можно было наскрести и выслать навстречу своим, нуждающимся в поддержке линкорам. Однако ни крейсера, ни миноносцы, высланные к Бицзыво, Макаров назад не отозвал…

* * *

В 13:40 сторонний наблюдатель, окажись он милях в двадцати пяти к юго-западу от островов Эллиота, смог бы созерцать удивительную, почти фантастическую картину: за семью русскими линейными кораблями гнались три японских! Гнались за кораблями адмирала Макарова, чье кредо выражалось простым и конкретным постулатом: «Встретил слабейшего противника – нападай! Равного – нападай! Сильнейшего – нападай!»

И, наверное, это действительно выглядело бы смешным, нелепым и даже абсурдным, если бы с тремя вражескими броненосцами не было бы еще и шестнадцати миноносцев…

Сейчас на мостике «Цесаревича» стоял не просто отчаянно храбрый и решительный адмирал. На нем стоял убеленный сединами и облеченный грузом огромной ответственности командующий флотом, прекрасно осознающий цену своей ошибки. Кто-кто, а уж Степан Осипович-то прекрасно понимал, что самому сунуться на залп из 32 торпед с носовых курсовых углов, в данной ситуации вещь абсолютно непозволительная. Выйдя на крыло мостика, он внимательно следил за действиями японцев.

Разделившись на две группы по восемь кораблей, их миноносцы, подгоняемые свежеющим, порывистым зюйд-остом, начинающим срывать с гребешков волн мелкие барашки, медленно, но верно выдвигались на фланги уходящей русской броненосной фаланги, выдерживая пока дистанцию около четырех миль. А броненосцы Того, прервав огневой контакт, уравняли скорость с нашими кораблями и зависли по корме, сохраняя дистанцию порядка пяти миль с небольшим.

Такое поведение оппонента убеждало, что командующий Соединенным флотом намерен использовать представившийся уникальный шанс: хладнокровно пожертвовав минной флотилией взамен на три-четыре торпеды, удачно попавшие в русские броненосцы, он готов затем сыграть ва-банк. Все будет зависеть от того, кто и как существенно будет поврежден у русских.

Воздух на мостике «Цесаревича», идущего на правом фланге русского строя, был наэлектризован напряжением. Однако командующий оставался внешне невозмутимым. Было видно, как на идущем слева «Пересвете» поднимались на палубу полубака четверо моряков, незадолго до этого вытворявших чудеса смертельно опасной эквилибристики – они спешно устанавливали еще один дощатый щит на пробоину – внешний. Сейчас, судя по всему, все, что могли, они уже сделали. По приказу адмирала запросили «Пересвет» о ходе ремонта. Бойсман минуты две спустя передал семафором, что его корабль способен уверенно держать 14 узлов. Макаров, улыбнувшись, коротко обронил: «Как вовремя! Всю эту четверку к Георгию надобно представить. Не забудьте», – и велел передать на «Пересвет», чтобы там готовились к повороту через «правое плечо». Вскоре, когда преследующие японские миноносцы были уже чуть впереди траверза русских кораблей, Степан Осипович приказал всем своим четырем «соколам» приблизиться к флагману и, выдержав на прежнем курсе еще несколько минут, распорядился поднять исполнительный.

Русские броненосцы резко покатились вправо, разворачиваясь навстречу кораблям Того и одновременно доводя скорость до 14 узлов. Японский ответ не заставил себя ждать: их броненосцы с минутным промедлением заложили разворот влево. Макаров, коротко глянув в сторону остающихся за кормой, не решившихся на атаку японских миноносцев, которым пришлось бы для начала встретиться с «соколами», с улыбкой отметил:

– Ну, вот и молодцы. Все правильно сделали, куда ж мы от вас денемся… А теперь, господа, давайте-ка подсыплем Того перцу под хвост! Пусть «Победа» попробует его достать.

В последующую четверть часа, пока японские миноносцы на флангах, отчаянно дымя, вновь догоняли русские броненосцы, а идти против волны им было значительно сложнее, «Победа» размеренно посылала десятидюймовые снаряды в сторону ближайшего к ней японского броненосца – обидчика «Пересвета» «Сикисимы». В конце концов, когда водяной фонтан от близкого падения захлестнул спардек этого броненосца, адмирал Того приказал поднять скорость до шестнадцати с половиной узлов и увеличить дистанцию до русских кораблей.

– Что у нас на дальномере? – резко бросил Макаров, не отрываясь от бинокля.

– Шестьдесят два кабельтовых до «Микасы»! С учетом погрешности, возможно, даже чуть больше. Они отрываются от нас! – раздался сверху звонкий юношеский голос мичмана Дорогана.

– Отлично! Спасибо, Дмитрий Иосифович… Ну-с, господа, начнем, пожалуй… Снизить наш ход до тринадцати, пусть подальше уйдут. И будьте добры, подзовите-ка Шульца к нам, я хочу сам объяснить миноносникам, что им предстоит вместе с нами сделать. Как там, Владимир Константинович, японские миноносцы, справа нас еще не обогнали?

– Нет еще, Степан Осипович, – оторвавшись от бинокля, отозвался лейтенант Пилкин. – Те восемь, что слева, даже их опережают. Но и они пока нам до траверза не дошли. Против волны у них не очень…

– Ну, этих я и сам вижу. Ими-то, родимыми, мы сейчас и займемся, – Макаров обернулся к мичману Вилькицкому: – Борис Андреич, наберите предварительный и приготовьте ракеты: «К повороту, все вдруг, четыре румба влево».

– Есть!

– Николай Николаевич, а куда это вы опять заторопились? Вам по этой мелкой рыбешке стрелять – только снаряды свои напрасно транжирить. Погодите, даст бог, сегодня с господином Того еще побоксируем, – командующий с улыбкой погрозил пальцем лейтенанту Азарьеву, собиравшемуся было юркнуть в люк в крыше своей носовой башни главного калибра. – Поспешность, она при ловле блох нужна… Ага, а вот и Шульц подошел…

– Здравия желаю, Степан Осипович, господа! Какие будут приказания! – вскоре раздался снизу, с мостика подошедшего к «Цесаревичу» «Смелого», усиленный рупором голос его командира кавторанга фон Шульца.

– Здравствовать и вам, Михаил Федорович! Нам пора эту свору с хвоста стряхивать. Как вы, к жаркому делу готовы?

– Конечно, с утра ждем!

– Сейчас я поверну колонну на них, влево на четыре румба. Как только «Цесаревич» через пару румбов пройдет, кидайтесь им под хвост. Зажмем! Если сразу к берегу не побегут, полагаю, кого-нибудь точно прихватим. Скоростенка-то у них не как у истребителей. Как считаете, Михаил Федорович?

– Есть, Степан Осипович! Все понял, разрешите исполнять? Должно получиться!

– Ну, с Богом, готовьтесь!

Минут через семь, когда «Смелый» вновь занял место во главе отряда из четырех «соколов», Макаров резко приказал:

– Скорость по эскадре – четырнадцать! Исполнительный приготовить. Дистанцию на ближайший японский миноносец давать каждые две минуты…

– На дальномере сорок пять, Степан Осипович!

– Исполнительный поднять! Передайте по плутонгам – целиться лучше. Как ляжем на курс, если повернут от нас – дадите сигнал Бойсману вести колонну, а нам – самый полный. Если же рискнут и пойдут в атаку, примем немного вправо, чтобы обстреливать их неповрежденными бортами. И как только подойдем на сорок кабельтовых, открывайте огонь… Полагаю, они на нас броситься должны. Приманка будет стоящая…

Расчет русского командующего оказался верен. Командир 4-го дивизиона миноносцев Соединенного флота капитан 2-го ранга Юкио Сода, увидев, что русские броненосцы вместо очередного разворота, после которого их вновь, форсируя машины, пришлось бы бесконечно долго догонять, двинулись прямо в его сторону, колебался лишь мгновение. Это был шанс. Пусть и куда меньший, чем если бы здесь были все 16 миноносцев флотилии, но все же…

Приказав подчиненному ему 5-му дивизиону присоединиться и увеличить ход до самого полного, он, мысленно воззвав за помощью к Оми-ками, бросил свои корабли в атаку. Такие мелочи, как приближавшиеся справа русские миноносцы или то, что их линкоры шли сейчас по отношению к его кораблям с небольшим курсовым углом левого борта, Сода в расчет не принял.

Дальнейшие события показали, что если у отважных корабликов и были хоть какие-то шансы, воспользоваться ими они не смогли. Русские броненосцы на четырнадцатиузловом ходу по мере сближения приняли еще один румб вправо. В результате, пока дистанция до противника сокращалась до 25 кабельтовых, как минимум пять из них смогли вести по миноносцам Соды эффективный огонь. А «Цесаревич», «Пересвет» и «Ретвизан» – просто убийственный.

Флагманский «Счастливый дракон» – «Фукурю», получив подряд два шестидюймовых снаряда, зарылся носом в волну и, окутанный облаком пара из взорвавшегося котла, затонул, не успев подойти на дистанцию минного выстрела. Четырем его последователям сделать это удалось, но Макаров хладнокровно довернул свои броненосцы «все вдруг» еще на два румба вправо и оставил их торпеды чертить море за кормой.

Следом за флагманом один из этой атаковавшей четверки словил шестидюймовый подарок и, запарив, беспомощно закачался на волнах. Остальных перехватили «соколы». В ходе короткого, но жаркого боя все они были потоплены кораблями Шульца, чье огневое преимущество было бесспорным, а скорость выше на пять узлов…

«Смелый» и «Стерегущий» также были повреждены японскими снарядами, но не настолько, чтобы нуждаться в выходе из боя. Вскоре «Сторожевой» добил стоявший без хода «№ 26», а три уцелевших японских миноносца, пройдя позади величественно удаляющихся в сторону Эллиотов русских броненосцев, присоединились к своим коллегам из 10-го и 11-го дивизионов. Но торпед у этого трио уже не было…

На мостике русского флагмана раскрасневшийся и улыбающийся Макаров оживленно обсуждал со своими офицерами перипетии завершившегося эпизода.

– Сдается, господа, в этот раз у нас ладно получилось, хоть поволноваться и пришлось, – Степан Осипович, сняв фуражку, промокнул лысину носовым платком. – Кстати, окажись я на месте японского командира, да еще в его молодые годы, тоже наверняка бы рискнул. Только на войне одной лихости маловато бывает. Нужно еще и расчет с глазомером иметь. Однако ж храбрец был! Храбрец… Царствие небесное, хоть и не нашей веры.

– Но восемь еще с минами остались… – озабоченно проговорил командир флагманского броненосца кавторанг Васильев.

– Эти-то сейчас не сунутся. Во-первых, они же дернулись, вы видели. И в результате у нас сейчас на правой раковине, а не на траверзе. Да и Шульц – молодцом! Уже между нами встал. Можно, конечно, приказать ему их разогнать. И не сомневаюсь, что сейчас, на кураже, его «соколики» это смогут. Но, во-вторых, я не знаю пока, есть ли у его кораблей серьезные отметины, запросите, кстати… А в-третьих, не хочу их от нас отпускать далеко, потому как надо Того еще погонять. Вы же видите – он, волчище, опять было на нас развернулся, когда мы с миноносцами воевали.

– Японские броненосцы, судя по их курсу, намереваются пройти севернее Эллиотов, Степан Осипович! На дальномере пятьдесят шесть до концевого!

– Понятно… Так… У нас сейчас без пяти три. Запросите Лощинского на «Амур»: что там у них с транспортами?

– Передают «три четверки три», – вскоре доложил прибежавший от телеграфа Кедров.

– Так… Стало быть, «противник не обнаружен»… Это плохо. Значит, успели сняться. Крейсера наши у Бицзыво должны были быть уже с час как. Получается, что они бухту уже пробежали, а канонерки с «Амуром» еще не дошли. Не догнал бы их супостат… Передайте Лощинскому, чтобы немедленно отошел под берег. Того туда не сунется… Ну-с, господа, а нам особо выбирать сейчас не из чего, продолжаем идти за ним дальше. И давайте-ка уголок срежем. Не ровен час отстанет кто. Разберитесь, пожалуйста, и доложите, что у нас с повреждениями и каковы потери. Интересно, где сейчас Вирен? Может, он первым их транспорта найдет? Запросите. И, если прием будет, желательно, чтобы он действовал вместе с Рейценштейном. Предупредите всех: Того направился к Эллиотам, пройдет между ними и берегом, дайте его координаты…

– Степан Осипович! Японские миноносцы отстают от нас уже порядка семидесяти кабельтовых. Переходят нам на левую.

– Понятно. Тоже смекнули, что возвращаться в Порт-Артур мы пока не собираемся, а повторения пройденного не хотят… Очень мне интересно, как-то там у нашего Всеволода Федоровича дела идут? – Макаров озабоченно вздохнул. – Да, будь у нас в ямах хотя бы половина нормального запаса, пошли бы сейчас прямо во Владивосток. Но, увы, сегодня возвращаться так и так придется… И попросите, пожалуйста, принести перекусить чего-нибудь, что-то голод вдруг одолел…

Информация, полученная «Амуром» с «Цесаревича», оказалась своевременной. Минный транспорт и канонерки отошли под берег и лишь издали наблюдали дымы проходящих много мористее броненосцев Того, судя по всему избежав весьма крупных неприятностей. Затем с них стали видны и главные силы нашей эскадры, преследующие противника. Подождав еще четверть часа, контр-адмирал Лощинский повел свой отряд дальше, к бухте Энтоа.

* * *

В 16:20 «Баян» и идущие с ним четыре контрминоносца, обогнув с юго-востока острова Эллиота, обнаружили севернее, ближе к берегу, группу дымов. Выяснение того, кому они принадлежат, завершилось встречей с крейсерами и истребителями Рейценштейна, которые продолжали преследование дестроеров каперанга Асаи. Японцы шли по мелководьям, прижимаясь к берегу, а «Паллада», «Аскольд» и «Новик» несколько мористее. Причина, по которой японские эсминцы не оторвались от идущих на семнадцати узлах русских крейсеров, заключалась в том, что два из семи контрминоносцев были повреждены и не могли физически развить ход больше 22 узлов. А поскольку идти приходилось против ветра, то реальная отрядная скорость составляла узлов двадцать. Несмотря на это, отрыв их от русских рос с каждым часом, и к моменту появления на сцене «Баяна» они уже ушли вперед миль на восемь.

Примерно два с половиной часа назад крейсера и четыре истребителя Рейценштейна прошли мимо бухты Энтоа у Бицзыво, но там уже не было ни одного японского парохода. За четыре часа охраняемый «Чин-Йеном» и «мацусимами» конвой удалился от места выгрузки на 36 миль. По пути к нему присоединилась «Цусима», а сейчас догоняли семь истребителей каперанга Асаи. Увы, на хвосте за собой они вели и преследователей. Правда, и без поводыря они так и так нашли бы и настигли тихоходное транспортное стадо.

Визуальный контакт между конвоем и преследователями был установлен в 17:10, когда до залива, в устье которого располагался поселок Дагушань и в котором контр-адмирал Катаока предполагал отстояться с транспортами, оставалось пройти еще миль двадцать. Ему поначалу не верилось, что русские крейсера отважатся зайти так далеко. Однако поступивший часа полтора назад приказ – до темноты уходить вдоль берега по безопасным глубинам, а потом прямиком на Чемульпо – ставил крест на этой идее.

Когда на западе, прямо по корме, появилось облако дыма, которое постепенно росло и наконец материализовалось сначала в свой легкий крейсер, а за ним в семь эсминцев, Катаока облегченно вздохнул, ибо своих легких сил при его кораблях сейчас не было. Но потом на фоне закатной дали сигнальщики опознали четыре русских крейсера со сворой истребителей. Что, в свою очередь, было очень и очень плохо: со скоростью его больших кораблей защитить растянувшийся на несколько миль караван трампов от быстроходных крейсеров будет крайне тяжело. Или скорее – невозможно. Что вскоре и подтвердилось на практике…

На дистанцию открытия огня из шестидюймовых орудий вражеские крейсера приблизились сорок минут спустя. Катаока хорошо помнил недавний бой с «Богатырем» и выводы, из него сделанные, поэтому резко повернул «все вдруг» на противника, пытаясь максимально сблизиться и ввести в дело свои 120-миллиметровые орудия.

Характер последующих событий мало отличался от истории с «Богатырем» – при более или менее близких падениях «Паллада» и «Баян», пользуясь превосходством в скорости, разрывали дистанцию. С учетом того, что в этот раз крейсеров с шестидюймовками было два, а один из них даже с одной восьмидюймовкой, поскольку в кормовой башне «Баяна» до сих пор не могли устранить заклинивание погона осколками шестидюймового снаряда – прощальный привет «Фудзи», один из них постоянно вел огонь по малоподвижному противнику. Впрочем, результат боя был близок к «богатырскому» – несколько шестидюймовых попаданий в устаревшие японские крейсера. Плюс пара восьмидюймовых в «Чин-Иен», не причинивших старому броненосцу критических повреждений.

Тем временем «Аскольд» с «Новиком», впервые за день выдав максимальную скорость, обогнули место боя и рванулись к транспортам. «Нарисовавшийся» было у них на пути «Цусима», получив за десять минут пять шестидюймовых и три пятидюймовых снаряда, волоча дымный шлейф пожара в офицерских каютах, с креном отвернул в сторону кораблей Катаоки. Попытка дестроеров Асаи помешать избиению своего крейсера закончилась серьезным повреждением двух его кораблей, включая и флагманский «Сиракумо». Остальные выпустили мины без серьезной надежды попасть в несущиеся на 23 узлах русские корабли. Легко уклонившись и не обращая больше на японские истребители внимания, два наших «германца» и ведомые ими восемь контрминоносцев занялись основной, запланированной на сегодня работой: избиением вражеских транспортов.

Первый снаряд в их неправильном строю разорвался в 18:47. После чего капитанам пароходов не оставалось ничего иного, кроме как, выполняя приказ Катаоки, «спасаться по возможности». И они кинулись врассыпную…

Многие, не искушая судьбу, выкинулись на берег или отмели, чтобы спасти людей. Таковых счастливчиков было более десятка. Один из беглецов, получив несколько снарядов, лишился хода и загорелся на глубокой воде. Неподалеку от него почти одновременно были подорваны минами истребителей и начали тонуть еще два. Трое сели на камни сравнительно далеко от берега, где затем и были деловито добиты снарядами «Аскольда» и минами контрминоносцев. Два стали законными призами «Новика»: один – порожний, другой – с грузом вяленой рыбы, филиппинского риса и испанских жестянок с порошком для куриного бульона. «Аскольду» же достался целым небольшой пароходик с хоть и менее ценным в денежном выражении, но не менее нужным в крепости грузом – брикетами конского фуража.

Но нескольким крупным трампам удалось-таки проскочить к юго-востоку, в сторону открытого моря, где за ними в сгущавшихся сумерках пришлось гоняться истребителям. Отходившие в том же направлении их японские визави попытались этому помешать, что было усмотрено «Новиком». И закончилось вполне закономерно. «Сиракумо» погиб, причем практически со всем экипажем и отважным, но неудачливым командиром флотилии. Как и подорванный минами крейсера транспорт в три тысячи тонн, который Асаи до последнего пытался защитить. Еще два крупных трампа записали на свой счет «Беспощадный» и «Бдительный».

Наступала ночь…

Завершив свою миссию и так и не получив кодовой телеграммы Макарова об атаке на Эллиоты, крейсера и назначенные конвоировать призы контрминоносцы, кроме двоих, посланных на разведку к Чемульпо, потянулись за «Аскольдом» в Артур, обходя по большой дуге с юга острова Эллиота.

Рейценштейн по телеграфу приказал «Баяну» и «Палладе» присоединиться, избавив Катаоку от возможных крупных неприятностей. Но, со своей стороны, это его решение спасло и наши крейсера от неизбежного контакта с броненосцами Того, подходившими к месту боя. С их мостиков не только слышали выстрелы, но и видели далеко впереди огневые зарницы. Уже в темноте наши отходящие с добычей к югу крейсера счастливо разминулись с ними на дистанции порядка восьми миль.

Получив доклады от группы прикрытия транспортов и с Эллиотов, Того двинулся с уцелевшими силами в сторону Корейского пролива, приказав сделать то же и Катаоке, а транспортам и судам обеспечения с миноносцами немедленно оставить якорную стоянку у Эллиотов. Противостоять подходящим семи русским линкорам было не реально.

Наличие этой, пусть и неспешной, погони повлияло на характер действий японского адмирала: имея три броненосца, он уже не мог пресечь вакханалию избиения транспортов у маньчжурского берега без риска потерять всё. Сейчас важнее было сохранить тех, кто еще движется в корейских водах – дать им укрыться в Чемульпо и Пусане.

Развивая предельный для своих повреждённых кораблей шестнадцатиузловой ход, Того отрывался от Макарова. Увы, недостаточно быстро, чтобы по прибытии в Чемульпо успеть принять с плавбатареи «Асама» сколь-нибудь значимое количество шестидюймовых снарядов до ожидавшегося прихода туда русских. Напрашивалось единственное решение – соединиться в Мозампо с отозванными от Хакодате «Ясимой» и «Хацусе», обязав миноносцы атаковать ночью противника на пространстве от Шантунга до Чемульпо: шанс помешать уходу русской эскадры во Владивосток еще оставался.

Но у Степана Осиповича на этот счет был иной план. Вернее, просто не было выбора. Рассчитывая на решительный разгром Того, он отнюдь не планировал сбегать из «артурской ловушки». Его приказ на бой четко оговаривал: «иметь на кораблях угля, воды и припасов на двое суток, из них 24 часа полного хода и 24 экономичного». Дополнительные пол-узла для его крейсеров, дополнительный десяток сантиметров надводной брони у броненосцев и дополнительный запас плавучести – из этих «мелочей» и должен был сложиться успех дня.

Ценой за всё это была невозможность «второго раунда» и прорыва во Владивосток. К концу вторых суток «сражения при Бицзыво» эскадра непременно должна была возвратиться в крепость. И коль скоро под вечер даже дымы кораблей Того перестали быть различимы, в десять часов отряд русских броненосцев перешел на экономичные десять узлов и последовательным поворотом лег курсом на Артур.

Только точку в сражении ставить было рано. До командиров восьми миноносцев 10-го и 11-го дивизионов и уцелевших трех из 4-го телеграмма адмирала Того об общем отходе не дошла. Расстояние было слишком велико, поскольку за пять часов до этого командовавший ими кавторанг Такэбо принял решение развернуться в линию западнее Эллиотов в надежде ночью перехватить возвращающиеся на базу русские корабли. Ведь некоторые из них могут иметь боевые повреждения, возможно даже, не могут развить полный ход.

* * *

Как говорится, предчувствия его не обманули. На «Севастополе» во время азартной «гонки» вслед за уходящими за Эллиоты его броненосцами случилось повреждение в правой машине, приведшее чуть позже к тяжелой аварии: порвало бугель эксцентрика ЦВД. Под одной машиной «охромевший» корабль не мог дать больше девяти-десяти узлов.

Но беда одна не ходит. Когда эскадра Макарова, миновав пролив, выходила из «тени» островов Эллиота, в правую скулу русских броненосцев стала бить короткая и тяжелая волна, разведенная быстро крепчающим зюйд-остом. И не прошло десяти минут с момента аварии на «Севастополе», как был поднят тревожный сигнал на «Пересвете»: волны частично выбили заделки пробоин, и корабль вновь принимал воду, постепенно садясь носом. С «Полтавы» также передали о полном затоплении одной из угольных ям в результате попадания снаряда с «Фудзи». Оценив сложившуюся ситуацию, Степан Осипович скрепя сердце отдал приказ окончательно поворачивать к Артуру.

Русская броненосная колонна, имея в голове «Цесаревич», на девяти узлах развернулась и, оставляя острова Эллиота справа по борту, двинулась в сторону крепости. Справа и слева от флагмана шли две пары «соколов», поврежденные броненосцы «Пересвет» и «Севастополь» держались в строю за «Победой» и «Ретвизаном». Замыкающим кораблем в строю был «Петропавловск» – наименее пострадавший из трех «полтав»…

Тем временем кавторанг Такэбо разделил свои миноносцы, находящиеся между Порт-Артуром и броненосцами Макарова. По его прикидкам получалось, если русские корабли направятся в свою базу, то наиболее вероятных направлений их подхода два. Первый путь пролегал ближе к побережью Квантуна, а второй мористее, если они обойдут Эллиоты с юга. Конечно, все могло быть иначе, русские могли уйти во Владивосток, атаковать Чемульпо, да и еще много чего они могли теперь натворить. Но Такэбо решил рискнуть и ждать, патрулируя два выбранных района милях в двадцати от западной оконечности Эллиотов. Ближе к берегу он отправил миноносцы 11-го дивизиона, а с собой кроме четырех его «номерков» 10-го оставил и три оставшихся без торпед миноносца 4-го дивизиона. С ними можно было просматривать большую полосу моря.

И чутье воина не обмануло потомка древнего самурайского рода. Враг вышел на его миноносцы перед рассветом. Море было неспокойно. Волна доходила до трех баллов, и миноносцы ощутимо качало. Предутренняя туманная мгла оставляла не много шансов на успешное обнаружение противника, однако удача пришла. Поразительно, но присутствие русских было обнаружено на слух! На «Пересвете» и «Полтаве» продолжались ремонтные работы по заделке пробоин, а топоры и кувалды бесшумно использовать невозможно. Это и привлекло внимание противника.

Оценив обстановку, Такэбо понял, что голову русской колонны он пропустил, «Цесаревича» и «Ретвизана» с японских миноносцев даже не видели. Зато другие русские корабли находились уже достаточно близко. Командир дивизиона приказал выпустить серию зеленых и белых ракет, что означало «общая атака удобных целей» и давало его кораблям полную свободу в выборе объекта нападения, после чего, не мешкая ни минуты, повел свой миноносец на ближайший русский броненосец.

Волею судеб им оказался «Севастополь». Шедший под одной машиной «охромевший» корабль мог поддерживать только девятиузловую скорость, однако его экипаж был готов к неожиданностям. Такэбо понял это сразу, оказавшись в лучах мощных боевых прожекторов. Немедленно и неожиданно метко застучали русские пушки противоминного калибра, затем загрохотали шестидюймовки.

«№ 40» под управлением Такэбо, окруженный фонтанами и всплесками, поражаемый осколками и мелкокалиберными снарядами, смог все же приблизиться к русскому броненосцу кабельтовых на шесть, после чего выпустил обе мины подряд. И вовремя, так как тут же «поймал» себе в машину шестидюймовый… Слава богам, что прошитый осколками котел не взорвался. С мостика останавливающегося, окутавшегося паром миноносца было видно, как мины приближались к русскому кораблю, который неторопливо закладывал поворот влево. Прямо на них и на беспомощно качающийся на волнах остов флагмана 10-го дивизиона.

Промахнулись… Торпеды миноносца прошли практически у борта русского броненосца, а сам он, разведя крутую волну, прошел мимо медленно опрокидывающегося «Сорокового». Метрах в пятидесяти – не более. Спасательные пояса удержали смытого с мостика Такэбо и еще нескольких членов экипажа его погибшего кораблика на воде.

Сам капитан второго ранга не получил даже царапины. Уверенно держась на волнах, он вскоре понял, почему русский броненосец повернул на его мины. Оказывается, тот вставал кормой еще к одному миноносцу, атакующему его. По-видимому, он был раньше замечен русскими, а возможно, просто находился ближе. Так или иначе, но ни одного попадания во вражеского левиафана Такэбо так и не увидел, зато разглядел вдалеке задравшуюся корму горящего и тонущего миноносца. Кто это был, так и не удалось узнать. Вскоре мимо него прошла активно работающая боевыми прожекторами и постреливающая «Полтава», а за ней во мгле смутно угадывалась туша еще одного броненосца такого же типа. Следовательно, это был «Петропавловск». Оттуда светили в сторону, противоположную от плававших группой японских моряков, поэтому происшедшее дальше Такэбо видел хорошо.

Справа, из темноты, оттуда, где должен был находиться «№ 42», практически бесшумно и как-то совсем не быстро, в сторону приближающегося последнего русского броненосца по поверхности моря мимо них скользил низкий, темный двухтрубный силуэт. Русские по нему не стреляли! Возможно, не видели… Все ближе и ближе…

Плавающие группой японские моряки с «сорокового», затаив дыхание, ждали развязки. Но нервы у кого-то все-таки не выдержали…

– Мы здесь! Помогите нам! Мы здесь!

– Молчать, трусы! Заткнитесь! Вас могут услышать враги! – рявкнул разъяренный таким поведением своей команды Такэбо.

Луч одного из прожекторов с фор-марса русского броненосца неожиданно быстро начал разворачиваться в его сторону, за ним скользнул второй… Но было поздно! С двух кабельтовых, практически в упор, миноносец выпустил свои мины и, дав полный ход, накренился в развороте. Было видно, что броненосец тоже пытается развернуться, спасаясь от пущенных в него торпед, но тщетно. Ослепительный свет прожектора ударил по глазам держащихся на воде японских моряков. Вокруг ревели и выли снаряды, всплески их падений обрушивались на лица, немилосердно, как кувалдами, били по всему телу гидравлические удары…

Оглушительный, звенящий грохот взрыва, взметнувшего громадный столб воды против первой трубы «Петропавловска», заставил Такэбо отчаянно заорать: «Хэйки Тенно Банзай!» «Банзай!» неслось с поверхности моря и с палубы уходящего от артогня, вновь приближающегося к ним миноносца. В него попадали снаряды, их красные дымные вспышки были отчетливо видны. Но он все бежал, бежал…

Гул второго взрыва был глуше и гуще. Казалось, что мощный гейзер воды и пара приподнял из воды грузную корму русского броненосца. Все его прожектора вдруг разом погасли. Но ослепленные их мертвенным светом глаза Такэбо отказывались пока что-либо видеть. Кто-то рядом вопил: «Банзай!», и он сам опять кричал: «Банзай!» Месть сладка… Такэбо не сомневался, что вражеский исполин обречен. Его люди и он сам выполнили свой долг сполна.

О том, что «Петропавловск» не затонул, кавторанг Такэбо узнал лишь в госпитале Порт-Артура. Первая торпеда попала в броневой пояс накренившегося при развороте корабля, не причинив серьезных повреждений, если не считать таковыми одну утонувшую бронеплиту и затопление угольной ямы. Но вторая сработала как должно, угодив русскому броненосцу в то же самое интимное место, как и ее сестре-близняшке «Цесаревичу» несколько месяцев назад. К сожалению для японцев, трюмные механики «Петропавловска» действовали быстро и решительно: таблицы и схемы контрзатоплений были вызубрены как «Отче наш». В результате принявший более полутора тысяч тонн воды корабль смог своим ходом добраться до Тигрового Хвоста, а после авральной разгрузки был введен во внутренний бассейн, где под него уже переделывали кессон «Цесаревича».

Такэбо был подобран из воды в бессознательном состоянии проходившим мимо русским истребителем. Он оказался единственным выжившим японским офицером, видевшим атаку «Сорок второго». Как и при каких обстоятельствах затонул этот героический миноносец, так и не удалось установить точно…

Воспаление легких – конечно, не боевые раны, поэтому японский офицер был искренне удивлен тем, что в порт-артурском госпитале его посетил сам командующий русским флотом адмирал Макаров. Выразив искреннее восхищение храбростью и решительностью моряков его дивизиона, Степан Осипович разрешил выздоравливающему офицеру написать краткий рапорт о проведенном бое своему командованию.

* * *

Отряд контр-адмирала Лощинского появился у бухты Энтоа с двухчасовым отставанием от планового срока. Вызвано оно было вполне уважительной причиной – подставляться под огонь японских броненосцев было для его корабликов откровенным безумием. Переждав под берегом, пока мачты Того скроются за горизонтом, канонерки и минный транспорт двинулись дальше лишь тогда, когда стало окончательно ясно, что второй показавшийся на горизонте отряд больших кораблей – это броненосцы Макарова, идущие вдогон за японским трио.

Канлодки не имели никаких шансов догнать японские транспорты, но по отношению к складам и причалам Бицзыво их относительно небольшая скорость хода недостатком не являлась. Равно как не были им серьезным противником две японские батареи из крупповских 90-миллиметровок, развернутых непосредственно у пирсов на случай новой ночной атаки русских миноносцев. После нескольких попаданий крупными снарядами с «Гиляка» и «Манджура» ответный огонь японцев сошел на нет. Вскоре деревянные пирсы превратились в щепки. Потом настала очередь прибрежных складов, а в финале шоу «Амур» засыпал сотней мин подходы к Бицзыво. Покончив с этим, корабли Лощинского построились в колонну, и в шестом часу вечера отряд приступил к следующей задаче – уничтожению японской передовой базы на островах Эллиота.

Подступы к внутреннему мелководью архипелага преграждали боны и три батареи армстронговских трех- и пятидюймовых пушек, закрывающих все три пролива. Мощи каждой из них вполне хватало для пресечения попыток прорыва миноносцев, но против летящих с разных сторон восьми- и девятидюймовых снарядов ни одна из них не могла долго продержаться. Выстроенные для стрельбы прямой наводкой, дерево-земляные эрзац-батареи с легкостью поражались с фланга и тыла – они и не были предназначены для таких условий. Ведь в любой другой день на их защиту вышли бы все броненосцы адмирала Того. Но увы… именно сегодня у них было «рандеву» с русскими коллегами.

Тем не менее сопротивление отряду Лощинского Соединенный флот оказал. Хотя и не слишком серьезное. Единственным его кораблем, попытавшимся активно защитить входные батареи Эллиотов, оказался вышедший из-за бона в проливе Тунгуз бывший крейсер 3-го ранга, а фактически крупная канонерская лодка – «Сайен». Его «меньшие братья» «Атаго», «Майя» и «Бандзе», которым для полного выхода из строя, в принципе, достаточно было получить один-два крупных снаряда с «Отважного», «Гремящего» или «Манджура», вели себя не столь решительно. Они изредка постреливали в сторону русских с рейда, из-за спины «Сайена»…

Не каждому кораблю удается заслужить у противника персональное прозвище. «Сайену» удалось. В гарнизоне Артура бывший китайский крейсер 3-го ранга получил прозвище «Гадюка». За регулярные дерзкие обстрелы прибрежных флангов. Но в этот раз японской канонерке противостояло сразу семь кораблей. И это при том, что «Амур» от греха подальше отошел от места главных событий мили на две. Через сорок минут, получив два снаряда в 120 миллиметров, один шестидюймовый и один восьмидюймовый, «Сайен», волоча за собой дымный шлейф, уполз сперва за бон, а затем отступил еще глубже, скрывшись за островом Хасянтао. Но сам пролив оставался под обстрелом, как с него, так и с трех других японских канонерок, прикрывавших скучившиеся в глубине якорной стоянки угольщики и прочие вспомогательные суда.

К этому моменту японская береговая артиллерия состояла из одного действующего орудия. Однако это была армстронговская пятидюймовка. Та самая, чьи снаряды уже семь раз поражали русские корабли. Сначала один ее снаряд зацепил «Сивуча». Затем, после паузы, вызванной близким разрывом очередного русского «гостинца», дважды «огреб» свое «Гремящий», и, наконец, когда стало ясно, что огонь «Сайена» слабеет, ее артиллеристы перенесли огонь на «Манджур».

В течение нескольких минут флагман Лощинского был поражен аж пять раз! На близнеце героического «Корейца» замолчала правая девятидюймовка, была снесена грот-мачта, и возле нее возник пожар. Правда, вскоре потушенный. В форпике красовалась изрядная дыра, от баркаса остались обломки. Полтора десятка человек из экипажа погибли, среди раненых был сам русский контр-адмирал, получивший два небольших осколка в левое предплечье и легкую контузию.

С учетом быстро сгущающихся сумерек, продолжающегося упорного сопротивления противника и возможной минной атаки Лощинский принял решение об отходе на ночь к Дальнему. Не удаляясь от берега Квантуна дальше трех миль, его отряд направился восвояси, провожаемый отблеском взрывов и разгоравшихся на побережье бухты Энтоа пожаров. Доложить Макарову о своем решении Лощинскому удалось лишь в 22:00. Комфлота, обдумав ситуацию, приказал ему, не доходя до Дальнего, перестоять ночь в бухте Дипп, дождаться утром Рейценштейна, а затем вместе с его крейсерами вновь наведаться к Эллиотам.

Степан Осипович понимал, что Того, скорее всего, уже дал команду своим легким силам и обозу покинуть передовую стоянку. Но, по крайней мере, можно было ликвидировать телеграфную связь по кабелю, которую японцы уже успели там наладить, порушить все, что еще осталось на берегу, и завалить подходы к рейду минами…

И Макаров не обманулся в реакции своего визави. Того еще в 20:45 по радиотелеграфу прислал гарнизону и кораблям Эллиотов приказ об эвакуации в Чемульпо. Ликвидация дел потребовала семи часов. В ночную тьму по проливу Ермак уходили тихоходы: повреждённый «Сайен», по природе неспешные «Каймон» и три канонерки типа «Майя», а также шесть флотских транспортов: три 4000-тонных угольщика, 1200-тонные артиллерийский и минный арсеналы («Кассуга-Мару» и «Никко-Мару») и плавмастерская «Миикэ-Мару». Разведку и передовое охранение конвою обеспечивали относительно быстроходный авизо «Мияко», старый безбронный крейсерок «Цукуси», а фланговым охранением были вполне современные уцелевшие миноносцы первого класса 14-го и 15-го дивизионов.

На следующий день проведший ночь на якорях отряд русских канонерок при поддержке миноносцев и крейсеров Рейценштейна, за исключением эскортировавшей к Артуру призы «Паллады», к полудню вновь пришел к Эллиотам. Никто по ним огня не открывал. Для разведки к берегу отправили паровой катер с «Амура», в первородстве – минный с «Ретвизана». И после того как высадившиеся моряки донесли об отсутствии японцев, «Амур» выставил остатки мин на подходе к каждому из трех проливов, боны были подорваны и разрушены, а станция телеграфа уничтожена. Найденный таки по буйку конец кабеля, «Баян» оттащил на милю от берега. Чтобы обнаружить его, японцам нужно было поднимать кабель от самого Чемульпо.

Глава 3. Стенка на стенку

Японское море.

6 июля 1904 года

По возвращении Руднева из очередного диверсионного набега крейсера ВОКа, не мешкая, вновь вышли на совместное маневрирование и стрельбы. За время его отсутствия во Владивостоке Небогатов сотворил чудо – все броненосные корабли устойчиво держали строй и довольно-таки сносно совместно маневрировали. Проблемы начались при стрельбе. Понятно, конечно, что на крейсерах итальянской постройки орудия серьезно отличались от используемых в русском флоте. Понятно, что их система управления стрельбой была не знакома русским канонирам. Но…

Но как артиллеристы «Витязя» умудрились с дистанции в 25 кабельтовых вместо щита для практической стрельбы положить восьмидюймовый снаряд под корму буксировавшего этот самый щит миноносца?! Это так и осталось загадкой. Разгадывать ее было некогда – надо было срочно тащить в гавань потерявший винты, руль, а заодно с этим и ход со способностью управляться «Двести первый»…

Но, так или иначе, с каждым очередным выходом в море броненосные крейсера все увереннее маневрировали и иногда даже попадали по мишеням. Пару раз Руднев и Небогатов, командуя каждый своим отрядом, отрабатывали совместное маневрирование и поотрядную пристрелку. В роли «противника» выступали номерные миноносцы.

По росту интенсивности боевой подготовки моряков всем во Владивостоке было ясно, что назревают какие-то важные события. Что подтвердила очередная попытка неизвестного китайца проникнуть в порт, доступ куда лицам монголоидной расы был закрыт с момента начала модернизации крейсеров. Очередной «побирушка китаец», который был застрелен часовым при попытке перелезть через забор, имел с собой столь не типичную для нищего вещь, как фотокамера. И уж совсем не типичную для китайца фальшивую косу.

Это добавило Рудневу оптимизма – если японцы так упорно пытаются получить фотки крейсеров, возможно, они до сих пор не в курсе, как именно были перевооружены «Рюрик» с «Громобоем». И за неделю до решающего выхода в море в интимные заведения города были отпущены некоторые артиллерийские офицеры. Перед посещением «жриц любви» они имели приватную беседу с Рудневым, во время которой им был отдан весьма странный приказ. Офицерам с «итальянцев» вменялось во время «утех» обронить к слову в разговоре, что артиллерия их гарибальдийцев абсолютно не боеспособна. Артиллеристам же «Рюрика» предписано было в разговоре жаловаться на старые, полностью расстрелянные стволы орудий.

Во время последнего выхода на стрельбы на «Рюрике» опробовали доставленные из Питера затворы новой конструкции. Их применение позволило повысить скорострельность старых 35-калиберных восьмидюймовок, и по этому важнейшему показателю они почти сравнялись с новыми, разработанными Бринком, с заимствованием ряда решений от системы Канэ. Такая копеечная, по сравнению со стоимостью самих орудий, доработка, вкупе с увеличением угла возвышения старых пушек, делала старичка как минимум адекватным противником любому броненосному крейсеру японцев. Почему как минимум? А потому, что количество самих этих пушек теперь было несколько иным, чем числилось в справочнике Джена.

На верхней палубе вместо снятых тяжелых мачт и 120-миллиметровых орудий удалось смонтировать дополнительно аж шесть таких экс-канонерочных восьмидюймовок, а не три или четыре, как Петрович задумывал первоначально. По одной на носу и на корме, способной вести огонь на любой борт. И по паре на каждом борту, на местах установки прежних пятидюймовок, с соответствующим усилением подкреплений. Хотя осадка «Рюрика» в полном грузу на пару футов возросла, его главный пояс в воду не ушел, а скорость заметно не уменьшилась. Все-таки он был большим крейсером.

Руднев, прибывший на борт «Рюрика» после постановки кораблей на бочки, злорадно усмехнулся. И предложил Трусову представить себя на месте командира какого-нибудь «Якумо», который окажется в линии напротив его корабля. Вместо ожидаемых двух восьмидюймовок в бортовом залпе по нему будут бить шесть! Причем четыре из них, установленные на верхней палубе, будут на 10 кабельтовых дальнобойнее своего оригинального паспортного значения. И все это – при том же самом количестве шестидюймовых орудий в залпе.

– Жаль, что тяжеловато это хозяйство. Вот если бы на их место поставить трофейные стодевяностомиллиметровки, да с их-то дальнобойностью и снарядами… – мечтательно вздохнул Трусов.

– Бринк считает установку с использованием ваших станков. По первым прикидкам вроде бы получается. За общий вес не ручаюсь, но если по его чертежам мы опытную пушку соберем и удачно отстреляем, к теме обязательно вернемся через месяца два-три. Хотя даже сейчас у вас, Евгений Александрович, под командованием уже не прежний пожилой броненосный фрегат, а прямо-таки какая-то «неожиданная неприятность» для господина Камимуры. Главное, чтобы она неожиданной для него и оставалась, до поры до времени.

Много ли надо удачному прозвищу, чтобы прилипнуть к человеку или кораблю, не важно? Всего-то лишь один раз быть произнесенным вслух…

Когда до дядюшки Ляо дошли новости, что все крейсера отряда начали свозить на берег каютное дерево, а через четыре дня Руднев заказал молебен «во одоление неприятеля» в главном соборе Владивостока, «портной» понял, что пора отправлять в Японию кодированный сигнал о выходе ВОК навстречу «Ослябе». И в тот же день моложавый, щегольски одетый корреспондент-иностранец отправил с телеграфа Владивостока в редакцию латиноамериканской газеты заметку про быт и нравы русских морских офицеров…

Через трое суток из базы в Сасэбо к западному входу Сангарского пролива вышли самые быстроходные броненосцы Соединенного флота – «Хацусе» и «Ясима». С ними для поддержки и разведки шли бронепалубные крейсера «Читосе» и «Кассаги».

Через восемнадцать часов после их выхода Камимура, подняв флаг на «Идзумо», вывел из Мозампо пять броненосных крейсеров. Их сопровождали старые знакомые Руднева еще по Чемульпо – четвертый боевой отряд. В связи со смертью адмирала Уриу им командовал Того-младший. Кораблям его отряда, скорее всего, предстояло драться с «Варягом» и «Богатырем», поэтому для усиления ему были приданы «Такасаго» и «Иосино».

* * *

Противники встретились примерно там, где они и ожидали увидеть друг друга. Как и предполагал Руднев, Камимура не стал брать с собой броненосцы – с ними отрядный ход снижался до 17 узлов, и у русских были все шансы оторваться, не вступая в бой.

Как и планировал японский адмирал, отряды его крейсеров оказались между противником и Владивостоком, так что он фактически отрезал Руднева от базы, а попытайся его русский визави после боя улизнуть Сангарским проливом, его ожидала бы встреча с парой броненосцев контр-адмирала Дева.

Боя «пять на пять» Камимура не опасался, полагая, что минимум два из пяти русских больших крейсеров ограниченно боеспособны, а остальные три весьма неудачно построены для линейного боя. Прекрасные бронепалубники русских, «Богатырь» и «Варяг», вряд ли могли хоть чем-то помочь своим броненосным коллегам в эскадренном линейном бою…

Приятно удивив Камимуру, русская эскадра не стала пытаться обойти его крейсера и удирать во Владивосток. Держа на левом крамболе хорошо видимую на горизонте вершину острова Кодзима, корабли Руднева упорно держали курс на Сангарский пролив.

– Похоже, на этот раз наша разведка не оскандалилась, – обратился на мостике «Идзумо» Камимура к своему начальнику штаба каперангу Като, – судя по настойчивости гайдзинов, они и правда идут встречать своих. И явно готовы драться. Что ж, об «Ослябе» позаботится Дева с его двумя броненосцами, а наша работа – Руднев с его крейсерами. Сближаемся на параллельных курсах. Не пойму пока, с такого расстояния, кто же у него головным?..

Когда корабли неприятельских колонн сблизились на 80 кабельтовых, а на мачтах были подняты боевые стеньговые флаги, у Камимуры появилось еще два повода для удивления. Как там говорят эти русские – «на безрыбье и рак рыба»? Он, наконец, разглядел состав и порядок кильватерной колонны противника. Нет, то, что Руднев может поставить в линию баталии[7] свои бронепалубные крейсера, японец мог предположить. Чем еще русский адмирал мог усилить свою внушительную, но мало боеспособную линию? Но вот узреть «Варяга» во главе линии русских кораблей Камимура никак не ожидал. Как не ожидал он и того, что место за «Варягом» займет «Богатырь». Свои бронепалубники Камимура заранее оттянул за корму броненосной пятерки, чтобы «не путались под ногами».

Второй сюрприз оказался более неприятным. До русских было еще больше семи миль, когда на носу предпоследнего в строю русского крейсера вспухло облако выстрела. Спустя примерно полминуты упавший с полумильным недолетом до «Токивы» десятидюймовый снаряд «Памяти Корейца» показал, что насчет степени освоения русскими артиллерии их трофеев разведка японцев все же ошибалась. Следующий снаряд обрушился с неба спустя примерно полторы минуты. На этот раз с перелетом в пару кабельтовых у борта «Адзумы»…

* * *

В носовой башне «Памяти Корейца» Платон Диких наслаждался. В период подготовки к боям они с мичманом Тыртовым, переведенным на крейсер с «Адмирала Ушакова», расстреляли более пятидесяти снарядов. После первых двадцати выстрелов из единственного десятидюймового орудия эскадры мичман с прапорщиком призадумались о расстреле ствола при такой интенсивности тренировок, но выслушав их, Беляев сначала похвалил офицеров за правильный ход мысли, «как выражается наш адмирал». А потом, по секрету, сообщил им о составе груза захваченного «Варягом» «Капштадта».

При наличии аж четырех десятидюймовых стволов от броненосца типа «Трайэмф» и оперативно заказанного у Виккерса станка с тормозами отката и накатниками для такой пушки, прибытие которого во Владивосток планировалось в августе, штаб решил, что для обучения расчета и одного крупного боя ресурса «родной» пушки должно хватить с избытком.

После сражения, во время неизбежного ремонта боевых повреждений, предполагалось произвести замену и станка, и ствола. Поскольку конструкторы Виккерса были разработчиками артустановок как «Кассуги», так и «Трайэмфа», новый станок они делали с учетом габаритов и крепежных мест стола и башни крейсера итальянской постройки.

Перед походом на корабль загрузили полуторный боекомплект для носовой башни, так что снарядов должно было хватить на два часа боя на полной скорострельности. И самое приятное – перед выходом в море его и Тыртова вызвал к себе на «Варяг» Руднев. Адмирал предоставил им полную свободу действий в бою!

– По результатам последних стрельб вы уже достаточно уверенно поражаете цели на дистанции до шестидесяти-семидесяти кабельтовых. Ваше орудие наиболее дальнобойное на эскадре, и грех было бы этим не воспользоваться. Я приказал переоборудовать пару примыкающих к погребу боеприпасов вашей башни отсеков под хранилище дополнительного запаса снарядов и зарядов. Ваша башня единственная на гарибальдийцах, в которой оставили свой собственный дальномер. Остальные каннибализировали на «рюриковичей» – больше дальномеры нам пока взять было просто неоткуда. Стреляйте по своему усмотрению на дистанции более пятидесяти кабельтовых по среднему в колонне противнику, при сближении постарайтесь достать флагмана. Но если какой-либо из крейсеров противника окажется более удобной целью – бейте по нему.

При сближении не забывайте корректировать дистанцию по результатам пристрелки среднего калибра. Впрочем, что я вам это рассказываю в сто первый раз? Вы сами все знаете лучше меня. Я ожидаю процент попаданий из вашего орудия от двух, если вы не блеснете меткостью, до семи-десяти, если вам повезет. А это от четырех до двадцати попаданий. Не подведите, другим наличным у нас калибрам с дистанции более двадцати пяти кабельтовых нам крейсера Камимуры не пронять[8]. Забронированы борта и башни у супостата на совесть…

В полной пороховых газов башне молодой мичман и начинающий седеть сверхсрочник дуэтом вели свою партию в бою. Диких стоял за наводчика, ловя в оптику далекие силуэты на горизонте, выработавшимся за годы шестым чувством определяя упреждение и момент выстрела. Тыртов сидел на дальномере и вносил поправки по дальности. После пятого выстрела снаряды стали ложится довольно прилично, если учесть запредельную для начала века дистанцию и полное отсутствие пристрелки…

Камимура мрачно наблюдал за очередным султаном взрыва, обрушившим на палубу «Идзумо» тонны воды с осколками. Очень, очень близкий недолет. Практически накрытие. А при том угле падения, с каким 10-дюймовый снаряд попадает с дистанции 60–70 кабельтовых в относительно слабо бронированную палубу, он вполне может дойти и до машинного отделения. Не желая дальше терпеть огонь противника даже без возможности отвечать, Камимура приказал изменить курс на два румба влево. Это позволило сократить время сближения с русской эскадрой и сбить пристрелку доставшей десятидюймовке с бывшей «Кассуги».

Но, с другой стороны, при сближении «по гипотенузе» японцы неизбежно отставали, и теперь головной «Идзумо», подойдя к русской линии на 50 кабельтовых, оказался не на траверсе шедшего головным «Варяга». И даже не на траверсе идущей третьей под контр-адмиральским флагом «России». Имея преимущество в ходе не более двух узлов – по «паспорту» крейсера японцев были быстроходнее на несколько узлов, но на практике этого как-то не показали, – Камимура по ходу сближения подотстал, и его флагман после поворота на параллельный с русскими курс оказался чуть позади «Громобоя».

* * *

Уходя с крыла мостика в боевую рубку, Руднев злорадно усмехнулся. Даже если сладкая парочка на десятидюймовке вообще никуда сегодня не попадет, свое дело они уже сделали. Камимуре пришлось форсировать сближение и теперь догонять опережающих его русских под огнем. «Кстати, об огне. Неплохо бы сблизиться еще на пяток кабельтовых, пока наш дружок Ками не закончил поворот…» С «Варяга» взлетела в небо одна ракета белого дыма и одна зеленого, что было отрепетовано следующими за ним кораблями…

Во время маневров в окрестностях Владивостока в голову Петровичу пришла занятная идея. Тогда неправильно разобрав поднятый на мачте флагмана сигнал о повороте «Все вдруг», шедший концевым «Рюрик» вывалился из линии и, не имея запаса скорости, полчаса потом не мог ее догнать. Теперь перед любой эволюцией флагман не только поднимал сигнал, но и пускал ракеты соответствующего цвета. Белая – вправо, черная – влево. Одна – поворот «последовательно», две – «все вдруг». А количество румбов – количество красных (влево) или зеленых (вправо). Сначала была путаница, но потом, привыкнув, командиры кораблей уже не представляли маневрирования без помощи ракет. Метод этот был вскоре принят на артурской эскадре, а затем через циркуляр ГМШ введен на всем флоте…

«Варяг» принял один румб вправо, и наша линия стала постепенно и практически незаметно приближаться к японцам. На дальномерном посту «Варяга» лейтенант Нирод, словно метроном, отсчитывал дистанцию до головного корабля противника. Японцы открыли огонь с 50 кабельтовых сразу после поворота на параллельные курсы, но с русских кораблей в ответ летели только редкие десятидюймовые снаряды с «Памяти Корейца».

Море вокруг «Варяга» кипело от недолетов и перелетов. Но даже получив первый шестидюймовый снаряд в борт, русский крейсер молчал. Молчала и вся остальная колонна, хотя последовательно поворачивающие японские крейсера уже начали обстрел «России» и «Громобоя».

Но наконец, после пяти томительных минут под безответным обстрелом, с дальномера донеслось долгожданное «Сорок пять кабельтовых!». Руднев, который до этого нервно барабанил пальцами по бронированному ограждению рубки[9], решительно кивнул Зарубаеву, но тот и сам уже отправлял данные для пристрелки на три шестидюймовых орудия правого борта. И не успели еще уйти в сторону «Идзумо» снаряды первого полузалпа, как на вторую тройку были отправлены данные с уменьшенной на три кабельтовых дистанцией…

Через две минуты на мачте «Варяга» взвился сигнал «До головного 46 кабельтовых. Мой курсовой 193», и одновременно с этим рявкнули его баковая и ютовая восьмидюймовки.

Меньше минуты понадобилось артиллеристам остальных русских крейсеров для определения дистанции между «Идзумо» и их кораблями. Тригонометрия, седьмой класс: дано расстояние от своего флагмана до флагмана противника и угол, от норда, под которым это расстояние измерено, известно также расстояние от своего корабля до «Варяга», остается «всего лишь» вычислить расстояние от себя до цели…

Все крейсера эскадры Руднева открыли огонь. Но еще до того, как снаряды давшего залп последним «Рюрика» упали у борта флагмана Камимуры, «Варяг» и «Богатырь» увеличили скорость до 23 узлов…

* * *

Через несколько минут перестрелки Камимуре стало ясно, что его провели. Обстреливаемый огнем всех японских кораблей «Варяг» начал отрываться от основных сил русских, уводя за собой «Богатырь», а во главе их линии оказалась «Россия». Пристрелку по этому броненосному крейсеру, на котором держал флаг контр-адмирал Небогатов, надо было начинать с нуля.

Решив, что разгадал финт Руднева – поставить в голову линии бронепалубные крейсера для отвлечения огня противника в завязке боя, которые затем, используя свое преимущество в ходе, должны оторваться и побежать навстречу «Ослябе», – Камимура несколько успокоился. Два бронепалубных крейсера, сколь бы распрекрасными они ни были, не помогут «Ослябе» проскочить мимо двух броненосцев. А поддержку броненосным товарищам здесь они уже не смогут оказать. С сожалением бросив последний взгляд на удаляющиеся шеститысячетонники русских, он приказал перенести огонь на «Россию». Но, как показали дальнейшие события, расслабился японский адмирал рано…

Не успев отойти от сцепившихся в схватке броненосных колонн и на милю, «Варяг» с «Богатырем» изменили курс. Повернув «вдруг» и приняв строй пеленга, они стали склоняться в сторону флагмана противника, держась от него на дистанции порядка шести миль. Когда же они вышли почти в голову японской колонны, «Варяг» снизил скорость и позволил японцам самим его догонять. И тут Камимура осознал, что наглец Руднев фактически сделал ему «crossing Т» силами двух крейсеров, даже не защищенных поясной броней!

Японский адмирал оказался перед трудным выбором. С одной стороны, выйти из-под обстрела пары бронепалубников было просто – всего-навсего отвернуть на пару румбов вправо. Но тогда из зоны его огня выходили основные силы русских, по которым только-только пристрелялись его корабли: на «России» разгорался первый пожар на шканцах. С другой стороны, отогнать наглую русскую пару огнем не так просто: из всей эскадры по ним может вести огонь только носовая башня «Идзумо» и три его носовые шестидюймовки правого борта. От огня остальных кораблей эскадры их прикрывает корпус самого флагмана. Поразмыслив, Камимура решил перетерпеть огонь пары наглых крейсеров, пока будет такая возможность.

Прекрасно зная характеристики русских шестидюймовок, которыми были вооружены «Варяг» и «Богатырь», японский адмирал понимал, что ни утопить, ни серьезно повредить его корабль с расстояния более двух миль русские не смогут. Их снарядам не пробить даже 127 миллиметров брони верхнего пояса «Идзумо», а тем более 152 миллиметров брони башни или 178 миллиметров главного пояса, прикрывающего ватерлинию. А то, что их шестидюймовые «подарки» вполне могут снести орудия на верхней палубе или пробить борт выше пояса, это можно и придется вытерпеть. Сперва надо разобраться с броненосными противниками, а уж потом можно будет заняться и этой кусачей мелочью.

* * *

Когда за неделю до выхода в море Руднев изложил Небогатову свой план охвата головы Камимуры силами двух своих не броненосных, но скоростных крейсеров, тот задал простой вопрос:

– Всеволод Федорович, а что помешает ему просто отвернуть на два румба, встать к вам бортом и расстрелять бортовыми залпами?

– Ну, во-первых, вы тогда от него уйдете, поскольку курса менять не будете. А вы – по нашей легенде – идете помочь прорываться «Ослябе». И главная задача Камимуры не утопить меня, а не пустить вас! Во-вторых, вы не учитываете психологию японцев. Вы бы отвернули. И я бы принял в сторону, если это логично и целесообразно. Но для японца, для самурая, отвернуть от слабейшего противника, даже если тот в заведомо лучшем положении, это потеря лица. Так что максимум, что мне грозит, это огонь одной башни с парой восьмидюймовок.

– Вашим крейсерам может и этого за глаза хватить. Разве нет?

– Пробить скос японским снарядом с двух миль, даже восьмидюймовым, – это вряд ли. А остальное – не смертельно. И пока будет у меня хоть пара живых пушек, я с головы Камимуры не слезу! Если потеряю скорость – отползу к вам за линию, Николай Иванович. Пустите?

– Угу. Вас не пустишь, пожалуй… – шутливо проворчал Небогатов и уже вполне серьезно продолжил: – Я только теперь понимаю, почему его величество в приватной беседе мне столь настойчиво порекомендовал прислушиваться ко всему, что вы говорите. И хотя по времени производства в чин я вас, Всеволод Федорович, и превосхожу, но неофициально император меня попросил выполнять ваши указания как его собственные. Я, признаться, даже обиделся сперва. Но теперь вижу, что он был абсолютно прав, не сочтите за лесть…

Когда «Варяг» с «Богатырем», увеличив ход, стали отрываться от «России», Небогатов вздохнул с облегчением, хотя и немного вымученно. Ему казалось, что за последние дни он сильно постарел. И, похоже, виной тому был не возраст, хотя и он уже не малый. Да, к такой работе по обучению он привык, последний год на Черном море этим и занимался. Правда, тут был жесткий лимит времени, но на то и война. Да, приходилось решать довольно сложную задачу по совмещению сплаванных броненосных крейсеров ВОК и новичков в одном отряде. Однако строки Пушкина, пришедшие в голову поначалу: «В одну телегу впрячь неможно коня и трепетную лань», а именно такой сперва показалась задача, последнее время в голове не крутились. И хотя новые крейсера упорно не хотели делать то, что от них требовалось, но опыт эскадренных плаваний «старичков» сильно помогал, да и экипажи на «новичках» были не новобранцами. В последние дни отведенного срока уже удавалось сносно маневрировать, а артиллеристы утверждали, что с орудиями они разобрались.

Ну, в полигонных-то условиях они ничего себя показали, но каково будет в бою? Оптимизма добавляла десятидюймовая башня «Памяти Корейца». Парочка, заправлявшая ею, мало того что великолепно «спелась» и показывала отличные результаты стрельбы, они не просто выполняли приказы, но и сами активно проявляли инициативу. Если учесть, что один из них побывал в бою, да еще в каком, то за эту башню в бою можно было не беспокоиться. Не подведут ни люди, ни техника, ими управляемая.

Но когда Руднев впервые излагал ему свой план боя, Небогатов поймал себя на мысли, что чувствует себя стариком перед этим молодым человеком… Но разве Руднев молод? Да, он младше, но не столь уж и намного. А вот поди ж ты! Даже если не принимать в расчет всего, что про него рассказывают, того, что Небогатов видел своими глазами, – хватало. Что он сделал с кораблями? И как ему это все пришло в голову, он же не инженер, и как он добился выполнения своих планов? Ни одному из встречавшихся ранее Небогатову морских офицеров не приходило на ум менять конструкцию и состав вооружения вверенных ему кораблей. Плавали на том, что давали, жаловались, но чтобы перевооружать заново готовые корабли…

А их первая встреча? «Варяг» вернулся, взорвав японскую дамбу. Мост на ней. Ну, где это видано? Даже не канонерка – крейсер, быстроходный крейсер атакует… мост! Да откуда Руднев про него узнал и зачем вообще он ему сдался? Сколько у Японии вариантов перевозки войск? А дальше – больше, мало ему моста! Пошел резать кабель у японцев. Сам! Ну, дите, чисто дите! А минеры еще говорят, какую-то хитрую мину на кабель прицепили, что он сам выдумал. И ведь опять – получилось!

А с этим портным! Полдня слушал объяснения Руднева, кто этот Ляо такой, зачем он тут взялся, откуда Руднев про него знает и с какого рожна надо к нему идти им, адмиралам, а не послать парочку жандармов и конвой. А уж свои речи учили прямо как в театре. Ну какие актеры из бывалых моряков? Но пока разговор не стал получаться более или менее сносным, Руднев все начинал сначала. Это заставило задуматься… Откуда столько энергии, опыта и знаний, причем в большой степени отнюдь не относящихся к компетенции морского офицера? Но и как морской офицер: эскадр, правда, в бой он пока не водил, но кораблями командовал успешно, да и организация действий вспомогательных крейсеров требовала по крайней мере штабного опыта. А он все успевал практически в одиночку, и, по сути, между делом…

В какой-то момент Николаю Ивановичу показалось, что Руднев не собирается брать его, Небогатова, в бой. План разработан. Корабли в линии расставлены. Кстати, сам Небогатов расставил бы их по-другому и даже несколько раз порывался изложить свои соображения. Но уверенный тон Руднева и его веские, хотя и не всегда бесспорные аргументы каждый раз останавливали. Командиры всех наших кораблей, да и, что уж греха таить, он сам – контр-адмирал – проинструктированы. Экипажи сработались, настрой в командах бравый…

Небогатов в итоге почувствовал себя мебелью и с каким-то облегчением отдался воле Руднева. И вот теперь, проведя завязку боя в кильватере у двух его бронепалубных крейсеров, Небогатову предстояло взять командование главной силой Владивостокского отряда, всеми пятью его броненосными крейсерами, на себя.

* * *

Орудия грохотали уже несколько минут, но все боевые приказы Николая Ивановича пока свелись к формальному «Открыть огонь по флагманскому кораблю неприятеля». Минут через пять «Россия» содрогнулась от взрыва первого попавшего в наш крейсер снаряда. Началось, подумал Небогатов и облегченно вздохнул. Началось! Ступор наконец-то прошел.

Как и предполагал Руднев, японцы пока полностью игнорировали пару дерзких русских бронепалубных крейсеров. Весь свой огонь они сосредоточили на концевых кораблях русской колонны, головной «России» и концевом «Рюрике». Русские в долгу не оставались, действуя примерно по тому же сценарию – по флагманскому «Идзумо» били «Россия», «Громобой» и «Витязь», а также носовая башня «Памяти Корейца». Но повреждений на японце еще не было видно, русские снаряды с пироксилином давали при взрыве мало дыма и взрывались чаще внутри корабля противника или уже отрикошетив от брони.

Зато «Рюрик» и «Россия» периодически скрывались за облаками черного дыма, от красочных шимозных разрывов. Кроме этого, в местах взрывов японских снарядов загоралось все, что хотя бы теоретически может гореть. Несмотря на «борьбу с деревом» на русских кораблях, на шканцах «России» вовсю заполыхал пожар. К месту возгорания с носа и кормы, торопливо раскатывая шланги, пробивались пожарные дивизионы.

С борта «Рюрика» в двух местах, подобно лоскутам старой, отшелушившейся кожи, свешивались в воду рваные листы котельного железа, которыми так долго и старательно «добронировали» в доке оконечности крейсера. Но приняв на себя энергию взрыва, свое дело это железо уже сделало – пробоины в «родном» борту были очень скромных размеров и уже заделывались деревом.

Впрочем, несмотря на внешне идеальное состояние японских крейсеров, на них тоже было «весело». Отрикошетивший от боевой рубки «Идзумо» снаряд ушел свечкой вверх и разорвался под боевым марсом, изрешетив его, превратив в обломки прожектор и поубивав или перекалечив всех, кто на нем находился. В левом носовом каземате 12-фунтового орудия взрывом среднекалиберного фугаса и последующей детонацией складированных у орудия патронов вывело из строя орудие и весь его расчет. Третий шестидюймовый снаряд пробил навылет паровой катер, сдетонировав аккурат между раструбов котельных вентиляторов, подававших воздух в кормовую кочегарку.

Кроме легких ранений, полученных тремя членами машинной команды, это привело к падению тяги в четырех котлах. Ну и, наконец, первый крупный русский снаряд, пробивший в этом бою броню верхнего пояса «Идзумо», разорвался, не дойдя до скоса бронепалубы каких-то полметра.

«Якумо», поставленный в хвост японской колонны как самый тихоходный, поначалу страдал меньше. По нему вели огонь лишь «переметнувшийся» на русскую службу «Кассуга» и старик «Рюрик». Но и у «японского германца» хватало проблем. Неожиданно плотный и частый огонь «Рюрика» стал для командира крейсера каперанга Мацучи откровением.

Для верности открыв в справочнике страницу с «Рюриком», он снова и снова переводил взгляд с изображенного на бумаге силуэта на ощетинившийся вспышками от выстрелов тяжелых орудий оригинал. Положим, смену мачт на более легкие не заметить было тяжело, но почему с «Рюрика» прилетает столько снарядов, причем калибром явно больше шести дюймов? Прописанные у Джена в справочнике две восьмидюймовки на подобное снарядоизвержение не способны даже «по паспорту». А уж в реальном бою и подавно.

Со вздохом отложив явно врущий британский «талмуд», он стал пытаться в подзорную трубу пересчитать орудия на палубе и в казематах русского крейсера. Недоверчиво хмыкнув полученному результату, Мацучи начал было считать снова. Получившийся у него после подсчета более ярких вспышек выстрелов восьмидюймовых орудий результат был заведомо не верен. Утроенный по сравнению с проектным бортовой залп главного калибра? Просто чушь какая-то! Но тут его внимание было отвлечено первым угодившим в «Якумо» русским снарядом…

* * *

Около получаса с начала боя ни одна из эскадр не имела ощутимого преимущества. Количество попаданий с обеих сторон было примерно одинаковым. Японские крейсера имели слишком хорошее бронирование, чтобы всерьез надеяться избить их восьмидюймовыми снарядами до потери боеспособности. На вывод из строя пары стоящих на верхней палубе орудий японцы ответили выбиванием пары казематов с русскими пушками.

Однако, по сравнению с боем при Ульсане в том, оставленном Карпышевым мире, потери русских при аналогичных попаданиях оказались в разы ниже: как дополнительные броневые перегородки между орудиями в батареях, так и противоосколочное прикрытие всего, что можно и нужно было прикрывать, себя вполне оправдали. На стороне владивостокцев были также большее водоизмещение и скверный характер японских взрывателей. Обе стороны могли надеяться или на удачный тактический ход, или на «золотой снаряд». Новый тактический ход попробовал Руднев, а вот с «золотым снарядом», пожалуй, больше повезло японцам…

Адмирал Камимура нервничал. Разумеется, со стороны этого не было заметно. Он все так же сосредоточенно следил за противником и так же лаконично отдавал необходимые приказания. Но сам он начинал верить, что Руднев на самом деле угробил «Асаму»!

Сначала он считал, что «Кореец» там был ни при чем, даже с учетом слухов, что дело нечисто. Что могла сделать старая канонерка броненосному крейсеру? Он полагал, что по неосторожности, в нервном напряжении перед первым боем с европейской державой, экипаж «Асамы» допустил взрыв погреба главного калибра, а все списали на противника. Однако этот русский адмирал действует сегодня так, будто в него вселились демоны. Может, они и впрямь помогли ему потопить флагман Уриу?

Источником нервозного состояния адмирала были два русских бронепалубных крейсера, зависших на носовых курсовых углах его «Идзумо». Их снаряды теоретически серьезно не угрожали боеспособности флагманского корабля, вот только в реале их разрывы были крайне неприятны. А несколько особо сильных подталкивали к мысли, что огонь ведется не только из шестидюймовок.

Но что делать, адмирал никак не мог решить. Перенос огня на русские бронепалубники означал потерю половины бортового залпа «Идзумо», причем с учетом того, что огонь нужно было размазать по двум крейсерам, можно было рассчитывать лишь на единичные попадания в русские корабли. Это врядли приведет к потере боеспособности, а просто испугать русских он уже не надеялся. Мысль об изменении курса, чтобы иметь возможность стрелять всем бортом, была настолько чудовищна, что Камимура ее отогнал сразу. Для этого придется отвернуть от русских броненосных крейсеров, от более слабого или, в крайнем случае, равного противника. Никогда!

Адмирал уже несколько раз порывался приказать перенести огонь всего, что дотянется, на русские бронепалубники, но каждый раз останавливался. Сквозь уважение к талантливому и серьезному противнику все сильнее пробивалось раздражение.

Напрашивалась аллегория: дерутся два самурая. Вокруг бегает ребенок одного из них и время от времени дергает второго за… гм… яйца… Не смертельно. Но неприятно. Конечно, если обратить внимание на этого щенка, то от него и мокрого места не останется. Но ведь взрослый-то самурай этим воспользуется! Но и не обращать внимания… Дергает, дергает… а ну как все-таки оторвет?

* * *

Медленно позволяя себя догонять, «Варяг» с «Богатырем» постепенно увеличивали огневое воздействие на японский флагман. Когда первый прилетевший с «Варяга» 8-дюймовый снаряд ударил в борт «Идзумо», его отнесли на счет «Громобоя» и «России». Но последовавшее через пять минут второе попадание, в боковую стенку носовой башни, записать на счет находящихся на левом траверсе броненосных крейсеров русских было уже нельзя.

В башне от сотрясения перебило кучу лампочек, телефонов и циферблатов управления стрельбой. Башенный дальномер вместо реальной дистанции до цели стал упорно показывать десять кабельтовых, хотя даже на глаз до «России» было не меньше тридцати пяти. Хуже того: началась течь из уплотнения сальников гидравлической системы привода самой башни. Сколько еще она сможет вращаться до падения в системе рабочего давления, сказать было сложно, резервная электрическая система никогда не внушала доверия. А уж поворачивать ее махину вручную – это значит снизить и так не самую высокую скорострельность…

Кроме того, в «Идзумо» с бронепалубников уже прилетело с десяток шестидюймовых снарядов. Они не смогли пробить брони пояса, башни или траверса, но передняя труба уже опасно качалась на растяжках и после еще пары попаданий должна была рухнуть.

Камимура, наконец, решился и приказал перенести на «Варяга» огонь всего, что могло до него добить. Увы, в момент поднятия на мачте «Идзумо» флажного сигнала о переносе огня удачный снаряд с «Богатыря» разметал по мостику японского флагмана и сигнальщиков, и их ящики с сигнальными флагами. Осколками того же снаряда были перебиты фалы, по которым эти флаги поднимались на фок-мачту. Терзаемый продольным огнем легких русских крейсеров «Идзумо» с каждым новым попаданием все менее подходил для выполнения роли флагманского корабля.

Да, все механизмы и орудия на японце были надежно прикрыты непроницаемой для шестидюймовых снарядов броней. Но каждое попадание в трубу – это падение тяги в котлах и, как следствие, падение скорости крейсера и всей колонны. Каждый снаряд, разорвавшийся у раструба вентилятора, – это смятый воздуховод, по которому в топки котлов всасывается уже меньше кислорода, и снова – падение хода. Пара рваных пробоин в небронированной носовой оконечности крейсера – это не только дополнительная вентиляция подшкиперской, но и затопления каждый раз, когда нос крейсера ныряет в поднятый тараном бурун.

И пусть один снаряд, сделавший эти пробоины, достаточно безвредно разорвался на бронированном траверсе (вспучивание палубы, многочисленные осколочные повреждения и шесть раненых в лазарете), второй, с несработавшим (традиция, однако, хотя после смены взрывателей неразрыв попавшего в цель снаряда стал, скорее, исключением) взрывателем, подобно бильярдному шару проскользил по бронепалубе, пока не завяз в переборке у каземата шестидюймового орудия. Где и проторчал, пугая прислугу своим мрачным видом до конца боя. А «до кучи» еще и пожары, и выведенные осколками из строя орудия на верхней палубе, переполненные лазареты, невозможность подать сигнал идущим сзади мателотам и прочие радости плотно обстреливаемого корабля. И все это – без единого пробития брони!

Похожая картина была и на «России». Хотя броня его была не по зубам японским снарядам, повреждений от осколков и огня было предостаточно. Верхний средний каземат шестидюймового орудия в одно мгновение превратился в гибрид печи высокого давления и крематория, в котором заживо сгорели шесть членов расчета орудия. Виновник – крошечный раскаленный осколок снаряда, который даже не попал в сам корабль, воспламенивший беседку с гильзами для шестидюймового орудия…

Крейсер к этому моменту получил с десяток попаданий, однако тревожных сообщений пока еще не было. Докладывали в основном о пожарах. Их тушили, хотя и с переменным успехом. Особенно долго возились с самым первым, с непривычки. Правда, так до конца его погасить и не удавалось. Вроде бы уже укрощенный огонь периодически вспыхивал снова, но никого уже не пугал. Дым на рострах мешал наблюдать за кормовым сектором, чем Небогатов был недоволен.

– Да что там они с пожаром справиться не могут? Сгорим ведь, господа!

Через некоторое время, после особенно сильного взрыва внизу, появился посланный с донесением от командира плутонга шестидюймовых орудий правого борта молодой мичман Колоколов. Он долго не мог ничего внятно доложить адмиралу и командиру, поэтому Арнаутову пришлось на него даже прикрикнуть и немного встряхнуть.

– Т-там, в среднем к-каземате, взрыв, – еле выдавил из себя офицер. – Расчет весь… все…

– Что там?! – допытывался каперанг.

– Сгорели они… заживо… – почти прошептал мичман и, получив разрешение уйти, почти вывалился из рубки. С мостика послышались характерные звуки выворачиваемого наизнанку желудка. Очевидно, что бедолага в упомянутом каземате побывал лично.

Арнаутов смущенно прокашлялся и доложил Небогатову:

– Два шестидюймовых орудия потеряли. Один их расчет – полностью. В батарее много раненых, есть убитые. Но в целом держимся. Считаю, что не плохо. Я от Камимуры ждал лучшей стрельбы, честно говоря…

Восьмидюймовки были пока целы, хотя их прислугу постоянно приходилось пополнять. Будучи головной, «Россия» особенно активно обстреливалась японцами, и даже от близких разрывов прилетали осколки. Но экипаж уже находился в том состоянии боевого азарта, что обращал внимания на них не больше, чем на брызги воды от близких разрывов снарядов, отмахиваясь от их смертоносного жужжания, как от мух, а иногда и просто не замечая легких ранений.

Русский флагман уверенно управлялся и активно вел бой. «Идзумо» уже выдвинулся на траверз «России», однако, пока японцы шли параллельным курсом, в маневрировании не было нужды. В какой-то момент Небогатов немного расслабился и привалился к броне рубки. За что был наказан: через пару минут японский восьмидюймовый снаряд ударил под мостик, прямо в ее основание. Всех в ее броневом стакане сбило с ног. А адмирала отшвырнуло, как тряпичную куклу, ударив о противоположную стенку.

Там он сел, некоторое время ошарашенно осматриваясь по сторонам. К нему подбежали с водой и нашатырем, после чего, наблюдая за немой мимикой офицеров, он понял, наконец, что оглушен, а пропавшие звуки боя вовсе не означают, что он закончился. В результате адмирал с полчаса только наблюдал за японцами и был не в курсе происходящего на корабле. Хотя к концу сражения уже различал разрывы снарядов и громкие голоса. Вскоре после того, как колонны разошлись, Николай Иванович пришел в себя почти полностью, но еще несколько дней слышал не очень хорошо, а потому и сам говорил громче обычного.

* * *

В соседнем со взорванным каземате, осветившемся яркими отблесками пламени и наполнившемся через щели в перегородке пороховыми газами, за наводчика сидел кондуктор Васильев. Среди подносчиков снарядов к орудию был матрос второй статьи Зыкин. Более непохожую парочку было трудно представить. Если Васильев был у начальства на хорошем счету и регулярно получал поощрения, повышения и дополнительные чарки, то Зыкина иначе как «баковым пугалом» или «баластиной» никто из офицеров не называл.

Было такое наказание в те годы на русском флоте: провинившегося матроса ставили «проветриться» на баке под ружье с полной выкладкой, чтоб подумал, наверное, о горькой своей судьбинушке. Неоднократные попытки командира плутонга лейтенанта Моласа хоть немного научить большого и грузного сибирского крестьянина основам наведения орудия на цель, на случай выхода из строя остальных членов расчета, раз за разом заканчивались фиаско и очередным «проветриванием» Зыкина под винтовкой. Казалось, безразличие и дремучая, таежная тупость этого матроса были абсолютно непробиваемы…

В момент взрыва в соседнем каземате Васильев сидел на своем законном месте в кресле наводчика. Молас и раньше, во время выходов к берегам Японии замечал, что при встрече с неприятелем его лучший наводчик становится дерганым и нервным. Но на душеспасительные беседы все не находилось времени, и лейтенант списал поведение Васильева на боевой задор и избыток адреналина.

Но сейчас, в заполненном дымом и криками каземате, кондуктор неподвижно замер в кресле, намертво вцепившись в рукоятки маховиков наводки орудия. После того как он в третий раз проигнорировал команду «огонь», все решили, что он ранен, тем более что в полумраке каземата стало видно, что под ним быстро расплывается лужа. Но когда его попытались аккуратно извлечь из кресла, стало ясно, что у Васильева просто сдали нервы. По запаху было вполне очевидно, что к крови лужа под орудием не имеет никакого отношения. Попытки оторвать руки комендора от маховиков не увенчались успехом, и пушка молчала уже полторы минуты.

Пока, в отсутствие убежавшего к соседнему горевшему каземату Моласа, комендоры раздумывали, что делать с впавшим в прострацию наводчиком, неожиданно подскочивший к орудию Зыкин одним движением левой руки выдернул Васильева из кресла и отшвырнул в сторону. После этого он, к удивлению членов расчета и добравшегося наконец до каземата командира плутонга, промокнул сорванной форменкой сиденье и одним движением без приказа и спроса втиснулся за рукоятки наводки.

Он видел недавно установленный прицел Перепелкина всего один раз. Тогда, за неделю до выхода в боевой поход, на тренировке для всех членов расчета по наведению орудий, он перепутал направление вращения маховиков. Вместо наведения «вправо – вверх», умудрился загнать ствол в крайнее «левое – нижнее» положение. Потом он, долго моргая, смотрел на распекающего его Моласа, пока того в очередной раз не вывел из себя невинный взгляд «телячьих» глаз матроса. Первое знакомство с оптическим прицелом закончилось для Зыкина очередным часом на баке и синяком на левой скуле. За что Молас, кстати, был приватно строго отчитан замечавшим и не одобрявшим подобные «мелочи» Небогатовым.

С непонятно откуда взявшейся ловкостью профессионала, которая так не походила на его же неуклюжие движения на тренировках, Зыкин за семь секунд навел орудие на цель и выпалил! Не отрывая взгляда от прицела и продолжая удерживать в перекрестии случайно подвернувшуюся «Адзуму», он заорал на остальных членов расчета: «Подавайте, сукины дети, нам с япошкой что, вас до вечера ждать?»

Подбежавший к орудию Молас хотел было заменить его на месте наводчика на кого-нибудь другого, но, машинально проследив за падением снаряда, увидел, как у самого борта не обстреливаемой никем «Адзумы» вздыбился одинокий столб воды. После того как еще пара снарядов также легла очень прилично, Молас ограничился ободряющим похлопыванием по плечу и приказом перенести огонь на головной. И тут всегда молчавший Зыкин подал голос, причем от прицела так и не отвернулся и говорил с лейтенантом, не глядя на него:

– Вашбродь, там от всплесков сам черт ногу сломит, а второго я щас точно достану.

– Как ты его достанешь, олух царя небесного, – начал было закипать имеющий короткий фитиль Молас, – для нормальной пристрелки надо не менее трех орудий в залпе, сам ты дистанцию не уточнишь, если говорят тебе по головному – бей по…

Очередной выстрел прервал речь лейтенанта, и примерно через двадцать секунд на борту «Адзумы» расцвел цветок разрыва…

– Как, как… Охотник я. И отец мой был охотник. И дед был, – отозвался по-звериному оскалившийся матрос, по-прежнему не смотря ни на что, кроме цели, – тут оно, конечно, не дробовик и не «бердан», но прочувствовать тоже можно. Не, вашбродь, теперь от меня он уж никуда не денется!

– А чего же ты, черт эдакий, полтора года ваньку мне валял, пушку не в ту сторону ворочал? – оторопело проговорил Молас, откровенно любуясь действиями комендора. – Ведь мог бы за наводчика стать еще с год назад! Неужели самому была охота снаряды кидать?

– А зачем? – откровенно не понял Зыкин. – Наводчиков у нас в достатке, а что пушку не туда повернул… Я это «право», «лево», вращать «по чусовой, против чусовой» не особенно разумею. Тут пробовать надо, а так, на словах, я не очень… Извиняемси…

С этими словами бывший охотник, а отныне законный наводчик шестидюймового орудия крейсера «Россия» выпустил в сторону «Адзумы», названия которой не знал, ибо в опознании силуэтов тоже был «не очень», очередной снаряд. До конца боя орудие Зыкина показало самый большой процент попаданий из всех русских шестидюймовок. В «Адзуму» на этом этапе боя попало шесть таких снарядов.

* * *

Неудобство и бесперспективность стрельбы его корабля по «Идзумо» стала очевидна для командира, следующего третьим в русской колонне «Витязя». Вспомнив, что Руднев сказал, что «в бою надлежит проявлять разумную инициативу», Миклуха приказал перенести огонь на идущий в японской колонне третьим «Ивате». Стрелявший до этого по «России» в полигонных условиях «Ивате» не долго оставался в положении не пораженного корабля, и теперь в японской колонне похвастаться отсутствием попаданий могла только «Токива». Крейсер, казалось, оправдывал свое название – «Вечная», или «Незыблемая».

За все время боя носовая башня «Памяти Корейца» добилась двух попаданий в «Идзумо». Первое с большой дистанции в грот-мачту. При не взорвавшемся бронебойном снаряде оно осталось не замеченым для русских. Но японцам от того было не легче – пробитая насквозь, она вот-вот готова была рухнуть со всей своей оснасткой. Во втором попадании на русском крейсере тоже были не уверены – снаряд прошил японский корабль почти насквозь, взорвавшись в угольной яме противоположного борта.

После переноса ее огня на «Якумо» последний получил сперва довольно безобидное попадание. Метровая пробоина высоко над ватерлинией никак не повлияла на мореходность и боевые качества крейсера. Но не могло же японцам везти бесконечно! На каждом их крейсере бронированные казематы шестидюймовых орудий и пара башен главного калибра занимали примерно десять процентов от площади бортовой проекции. И при этом броня эта вполне пробивалась десятидюймовыми снарядами. Рано или поздно хоть один из них, но обязан был попасть в уязвимое место, просто по теории вероятности.

Хотя, в общем, японскому флоту, даже получившему ожидаемое попадание, скорее все же повезло. Попади в первый час боя снаряд с «Памяти Корейца» в башню какого-либо корабля британской постройки – «Идзумо», «Ивате» или «Токивы» – и тот бы взорвался. На каждом из них в башне хранилось несколько десятков снарядов, что позволяло повысить скорострельность в первый, самый важный период боя. К счастью для японцев, носовая башня «Памяти Корейца» вела огонь по построенному консервативными немцами «Якумо».

Проектировщики верфи «Вулкан», в Штеттине, разместили все снаряды и заряды к ним в погребе боеприпасов, где им и место. А для увеличения скорострельности установили на «Якумо» два снарядных элеватора вместо одного, как было сделано на кораблях британской постройки. Но расплачиваться за это пришлось уменьшением количества снарядов: если на «Идзумо» на восьмидюймовый ствол приходилось по 120 выстрелов, то на «Якумо» – всего 80. Зато после того, как двухсоткилограммовый снаряд проломил броню кормовой башни и взорвался на станине орудия, сдетонировали только два снаряда и заряды к ним. Получи такой удар любой из «англичан» Камимуры, одновременный взрыв до 50 снарядов гарантированно разрушил бы не только башню. Неизбежен был взрыв погребов боезапаса.

Впрочем, для находившихся в кормовой башне «Якумо» и двух поднятых в элеваторах снарядов с пороховыми картузами хватило с избытком. Из амбразур орудий выплеснулись длинные, метров по тридцать, полотнища огня, сорванная крыша башни плюхнулась в воду за кормой, а сам крейсер, казалось, силой взрыва был вдавлен в воду до балкона командирского салона.

Одномоментно к «перистым облакам» – корабль назван в честь священной горы Якумо, в полном соответствии с именами остальных японских кораблей линии, носивших названия гор или провинций на территории Японии, но дословно «Якумо» в переводе означает именно «перистые облака», – перенеслись души тридцати пяти членов его команды. От сотрясения на несколько минут заклинило рулевую машину, и «Якумо» медленно стал вываливаться из строя вправо, невольно уходя от основного места сражения.

Глава 4. Старших нужно уважать

Японское море. 6 июля 1904 года

Громогласное, раскатистое «ура» прокатилось по палубам русских кораблей, а потом подобно цунами затопило их низы и трюмы, куда весть о взрыве японского крейсера попала через переговорные трубы. Даже на сильнее всех пострадавшем от огня японцев «Рюрике» радостно орали все, кто мог хоть что-то произнести вслух. Но к этому моменту их старейший из принимавших участие в бою крейсер выглядел страшно…

Несмотря на все усилия по установке дополнительных противоосколочных переборок на батарейной палубе, большинство орудий его правого, подбойного борта было приведено в негодность. Из шести восьмидюймовок, в начале боя устроивших «Якумо» дождь металла и пироксилина, могли вести огонь кормовая на верхней палубе и носовая казематная. Был шанс до конца боя починить погонную: комендоры под градом осколков пытались выбить намертво заклинивший накатник осколок. В пробоины медленно, но верно поступала вода, и «Рюрик» накренился на правый борт на два градуса. На батарейной и верхней палубе вповалку лежали тела убитых, а лазарет и перевязочная в бане были переполнены ранеными. Оттуда слышали, как за переборкой шуршит высыпающийся через пробоины за борт уголь.

Этот уголь чуть позже стал причиной очередной маленькой трагедии, которыми полон любой бой. Если бы угольная яма была полной, попавший в борт с «Такасаго» бронебойный восьмидюймовый снаряд (после боя в Чемульпо в боекомплект крейсеров со складов вернули старые бронебойные снаряды британского образца, но, к счастью для русских, их было очень мало) взорвался бы в толще угля. Но, увы, пробив борт, он беспрепятственно дошел до скоса бронепалубы и рванул, частично пробив его. Из находившихся в перевязочной людей погибло более половины, включая и старшего доктора. Оставшиеся в живых перевязывали друг друга как могли и чем пришлось. Впоследствии этот случай лег в основу обязательного обучения всех солдат и матросов русской армии и флота основам оказания первой помощи…

Спустя пару минут после возвращения «Якумо» в строй, что было встречено громовым «Банзай» на японский крейсерах, «Рюрик» получил снаряд, чуть не решивший его судьбу. Казалось, что противостояние этих двух кораблей вышло за рамки обычной перестрелки воюющих сторон и перешло в область чего-то личного. Не успев даже занять свое место, «Якумо» всадил шестидюймовый снаряд в рубку «Рюрика». От полного уничтожения его командование спасла зауженная амбразура и снятый «грибок»-козырек, исправно отражавший осколки в рубки русских кораблей всю эту войну в мире Петровича.

Но даже улучшенная конструкция рубки не смогла уберечь всех. Убиты были рулевой квартирмейстер Приходько, один из сигнальщиков, а старший штурманский офицер Солуха получил осколок в бок и был, несмотря на отчаянные попытки остаться в рубке, отправлен в лазарет. Мичман Иванов с пробитой в трех местах рукой остался на посту. Командир крейсера Трусов был ранен двумя осколками в лицо. Один распорол правую щеку, а второй, раскрошив предварительно бинокль, выбил капитану первого ранга передние верхние зубы. Оставшись после перевязки в рубке, Трусов теперь изъяснялся настолько невнятно, что ему приходилось свои приказы дублировать жестами…

Едва на «Рюрике» справились с поражением рубки, как с того же «Якумо» прилетел роковой снаряд. Даже лишившись кормовой башни и потеряв от огня «Рюрика» три из шести шестидюймовок левого борта, японский крейсер смог отправить в нокдаун своего оппонента.

Восьмидюймовый снаряд из орудия носовой башни, которая тоже перешла на стрельбу бронебойными, проник в румпельное отделение «Рюрика». И взорвался, не только размолотив рулевую машину, но и погнув тяги привода пера руля, А сам руль оказался заклиненным в положении тридцать градусов «право на борт». Дедушка «Рюрик» резко рыскнул вправо, вывалившись из линии в сторону противника.

* * *

В рубке «Варяга» Руднев, не отрывавший взгляда от «Идзумо», как раз воскликнул «Есть» по поводу очередного взрыва в носовой оконечности японского флагмана, который уже сбавил ход до 16 узлов. Его радостный возглас почти совпал с выкриком-всхлипом Вандокурова: «Рюрик!..» Сигнальный квартирмейстер с левого крыла мостика наблюдал за следующими за «Варягом» русскими кораблями. Мгновенно высыпавшие на мостик из рубки офицеры сквозь дым разглядели, как «Рюрик» выкатывается из строя и закладывает явно неуправляемую циркуляцию в сторону противника. Фраза Руднева «опять старику не повезло, наверное, и у кораблей есть карма»[10] осталась без внимания товарищей офицеров.

С «Варяга» было видно, как «Рюрик», управляясь машинами, медленно возвращается на первоначальный курс. Увы, с заклиненным в положении «право на борт» рулем, он не мог идти прямо со скоростью более шести узлов. Видя бедственное положение русского корабля, к нему, как стая гиен к раненому льву, устремились японские бронепалубные крейсера.

Камимура хотел было приказать командующему ими Того-младшему, держащему флаг на «Наниве», атаковать хвост русской колонны. Но к тому моменту «Идзумо» уже не мог нормально отдавать приказы – поднять сигнал на фок-мачте было невозможно, а растянутые на ограждении мостика флаги были не видны с расстояния шести миль. Именно там, позади японской боевой линии с небольшим отставанием и болтались японские бронепалубники, дисциплинированно выполняя ранее отданный Камимурой приказ.

Они ждали момента, когда смогут заняться добиванием вышедших из строя русских крейсеров. И наконец-то дождались: выпавший из строя «Рюрик», который сейчас, неуклюже виляя (в румпельном отделении ныряющие к перебитым тягам матросы отчаянно, но пока тщетно пытались поставить перо руля прямо, отчего крейсер рыскал то вправо, то влево), пытался следовать за эскадрой, показался Того-младшему законной добычей.

Опережая медлительного флагмана, к подранку ринулись более современные и быстроходные «Такасаго» с «Иосино». Обычно они сопровождали отряд броненосцев Того, и их командиры посматривали на своих коллег из 4-го боевого отряда немного свысока. Вот и сейчас, пользуясь преимуществом в скорости, они хотели утереть нос своим более медлительным коллегам и первыми нанести удар по «охромевшему» русскому.

Повернувшись к командиру корабля, Руднев приказал:

– Поднять сигнал «Богатырю» – к повороту. Трусова надо выручать, ворочайте влево на шестнадцать румбов, и за нашей линией полным ходом идем давить их бронепалубников.

Подобно двум ангелам мести русские шеститысячники лихо развернулись «через левое плечо» и, дружно дымя и с каждой секундой увеличивая ход, легли контркурсом своему броненосному отряду. На траверсе «России» они уже мчались со скоростью около 22 узлов. Все матросы и офицеры на броненосных крейсерах, которые могли их видеть, откровенно любовались проносившимися в миле большими, красивыми кораблями. Белоснежный бурун у носа, пышный султан черного дыма из высоких труб вселяли уверенность, что вышедший из строя «Рюрик» не будет брошен и помощь, как в сказке, подоспеет вовремя. Над палубами русских крейсеров вновь понеслось примолкшее было при виде раненого «Рюрика» «ура!».

Заметив разворот «Варяга» и «Богатыря», Небогатов заволновался и начал внимательно изучать горизонт впереди по курсу. Однако командир крейсера Арнаутов, поняв тревогу адмирала, доложил, что «Рюрик» вывалился из строя, начинает отставать и Руднев, вероятно, пошел ему на помощь. Разобрав сигнал с «Варяга» о продолжении боя, адмирал успокоился.

* * *

На носу «Рюрика» под руководством мичмана Платова, после десяти минут махания кувалдой под стальным осколочным дождиком, уже стоившего жизни одному из матросов расчета, удалось-таки ввести в строй восьмидюймовое орудие, выбив заклинивший накатник злополучный осколок. Не получая из рубки никаких данных о дистанции до противника (там были заняты подбором оборота машин, обеспечивавшим крейсеру максимальную скорость на прямой), молодой офицер вспомнил известное изречение Нельсона: «Стреляйте, стреляйте до последнего ядра, и, может быть, именно оно принесет вам победу».

Пользуясь тем, что «Рюрик» отстал от японской линии и корабли противника почти створились, Платов повел огонь, целясь по носовой оконечности «Якумо» на максимальном угле возвышения орудия. Не имея возможности определить дистанцию до цели, он надеялся, что в случае перелета у снаряда будет шанс попасть по какому-либо из следующих перед «Якумо» крейсеров. До начала стрельбы по приближающимся бронепалубным крейсерам противника носовое орудие успело выпустить двенадцать снарядов. По уходящим японским броненосным крейсерам били и из пушки, стоящей на спонсоне левого борта, открывшей огонь впервые с начала сражения.

И невероятно, но факт: именно в эти минуты «Токива» получил в крышу кормового каземата левого борта попадание восьмидюймовым снарядом. С какого именно из русских крейсеров тот прилетел, точно сказать невозможно, ибо «официально» по «Токиве» в этот момент вообще никто не стрелял. Поэтому «Рюрик» – первый кандидат на авторство удачного снаряда. Однако случайность попадания не сделала его последствия менее тяжелыми.

В начале боя японцы выложили в казематы к каждой шестидюймовке по пятьдесят снарядов. На вопрос оторопевшего британского наблюдателя Пекинхема, находившегося на борту «Идзумо»: «А зачем это делается?» – последовали пространные рассуждения о том, что «уменьшение количества снарядов в погребах уменьшает вероятность подрыва крейсера в случае попадания торпеды или подрыва на мине». На самом же деле физическое состояние японских подносчиков и неудачная конструкция снарядных элеваторов не оставляли шансов на поддержание нормальной скорострельности без этой вынужденной меры. Но объяснять это занудному англичанину…

К моменту, когда русский снаряд взорвался, прошив словно картон 25-миллиметровую крышу каземата, у верхнего кормового орудия оставалось восемь не расстрелянных с начала боя снарядов. Их детонацией разрушило крышу нижнего каземата, комендоры которого тоже не успели выпустить одиннадцать из заранее припасенных выстрелов…

Вылетевшей от взрыва бронированной стенкой снесло стоящее на верхней палубе третье шестидюймовое орудие. Наружная шестидюймовая броневая плита каземата просто выпала в море, обнажив внутренности крейсера. Так «Токива» одним махом лишился почти половины артиллерии среднего калибра левого борта. На совершенно не поврежденном минуту назад корабле разгорался внушительный пожар…

* * *

А на «Рюрике» пора было думать, как бороться с новой напастью – со стороны правого, изувеченного борта приближались «собачки». Первым по нему открыл огонь «Такасаго», единственный японский бронепалубник, имевший на борту пару восьмидюймовых орудий.

Впрочем, «иметь на борту» и «попадать при стрельбе» – две совершенно разные вещи…

Для броненосных крейсеров водоизмещением порядка десяти-двенадцати тысяч тонн и русских шеститысячников легкое волнение моря – к вечеру посвежело, и волны разгулялись до двух баллов – не представляло проблем. Но для более мелких японских крейсеров даже такая волна мешала вести точный огонь с большой дистанции. Впрочем, осознав, что им отвечают с «Рюрика» всего-то одно восьмидюймовое и три шестидюймовых орудия, капитан первого ранга Исибаси решительно пошел на сближение.

Приблизившись на две с половиной мили, он повернул к противнику бортом, чтобы ввести в дело пятерку своих бортовых 120-миллиметровок, а также шестидюймовки и 120-миллиметровые орудия следующего в кильватере «Иосино». Четверка более медленных японских крейсеров во главе с «Нанивой» отстала мили на три. Тем временем «Варяг» и «Богатырь», спешащие на помощь раненому товарищу, должны были сделать крюк, чтобы обойти свою и чужую боевые линии, соваться между которыми было равносильно самоубийству.

В рубке «Рюрика» Трусов лихорадочно пытался что-то объяснить стоявшему у рукояток машинного телеграфа старшему офицеру Хлодовскому. Наконец, отчаявшись быть понятым, командир просто отодвинул подчиненного от единственного оставшегося средства управления крейсером и дал левой машине крейсера полный ход, уменьшив до малого обороты правой. При заклиненном в положении «право на борт» руле это позволило ему довольно быстро, на пяточке развернуть крейсер вправо.

Подобно хромому атакующему носорогу, «Рюрик» развернулся к подходящей кусачей японской мелочевке левым, еще не стрелявшим, почти не поврежденным бортом. Закончив поворот, Трусов перевел рукоятки машинного телеграфа на «малый» и «средний» вперед, для левой и правой машин соответственно, обеспечив более или менее прямолинейное движение крейсера. После этого он, оскалившись, отчего снова открылась рана на щеке, махнул рукой старарту корабля. То, что на этот раз командир вместе с выразительным жестом в сторону противника промычал «работайте головного», разобрали все…

На беду для японцев, Исибаси, командир «Якумо», еще не имел возможности оповестить другие корабли о резко возросшей огневой мощи старого русского крейсера…

Первые залпы левого борта «Рюрика» не вызвали у японцев никаких опасений – первые три шестидюймовых снаряда легли с большим перелетом, вторая и третья тройка – недолет: единственный дальномер Барра и Струда разбит еще в середине боя, а микрометры не давали нужной точности, поэтому дистанция уточнялась пристрелкой полузалпами, кроме этого надо было внести поправки на крен корабля.

Следующие три тройки снарядов легли вполне прилично, окончательно уверив японцев, что больше орудий, способных вести огонь, у «Рюрика» нет. Но тем большей неожиданностью стал для Исибаси залп пяти восьмидюймовок, комендоры которых сдерживались до момента определения точной дистанции. После дружного залпа все орудия левого борта перешли на беглый огонь, и до момента поспешного отворота «Такасаго» получил восьмидюймовый снаряд в нос и пару шестидюймвых в придачу. Еще один восьмидюймовый «подарок» настиг уже убегающего от опасно огрызающейся добычи «шакала»…

* * *

Проектирование боевого корабля – всегда путь компромиссов, а когда приходится иметь дело с заведомо уменьшенным водоизмещением при завышенных требованиях, то и подавно. Нет, если заказчику непременно приспичило втиснуть в четыре с небольшим тысячи тонн водоизмещения две восьми- и десять пятидюймовок, гениальные инженеры на Эльсквикской верфи в Англии это сделают. Обеспечат они и скорость в 22 узла, пусть на форсированной тяге и ненадолго, но обеспечат. И запас угля для дальности плавания в 5000 миль втиснут, но… Но чем-то все же придется для этого пожертвовать.

В случае с «Такасаго» в жертву были принесены мореходность и общая прочность конструкции корпуса. В истории, которую изучал Карпышев, «Такасаго» погиб от взрыва единственной русской мины, хотя многие другие японские крейсера и даже миноносцы после подобных подрывов выживали.

Сейчас же он все больше зарывался носом, который с каждой минутой садился все ниже. Под напором воды, впрессовываемой в пробоину в носовой оконечности ходом крейсера, переборки сдавали одна за другой. Этому способствовало и то, что они были повреждены вторым попавшим в него снарядом, который прошил корпус навылет и взорвался снаружи, у противоположенного борта. Пока Исибаси не уменьшил ход до десяти узлов, отдалившись от «Рюрика» на безопасное расстояние, его крейсер успел погрузиться носом в волны почти по клюзы. Об участии в добивании неожиданно кусачего русского «старика» речь уже не шла. Надо было уносить ноги. Получив на отходе еще пару снарядов, «Такасаго» на восьми узлах «заторопился» куда подальше от места «разборки».

Следующий за ним «Иосино» успел добиться пары попаданий, но видя пример своего товарища, его командир Саеки решил не искушать судьбу. Он отошел к приближающимся крейсерам Того, чтобы добивать «Рюрика» впятером. Однако не успел ведомый «Нанивой» отряд, приняв в кильватер «Иосино», подойти на 40 кабельтовых, как вокруг его головного крейсера стали падать снаряды «Рюрика». Решительно сблизившись почти на три мили, Того-младший сумел поразить «Рюрик» пятью и получить с него два снаряда, до того момента, когда с подошедшего на расстояние выстрела «Варяга» прилетел первый снаряд.

Руднев не стал заморачиваться с тактикой и выбором курсов, два его крейсера просто шли на «Наниву» на максимально остром курсовом угле, который обеспечивал действие большей части бортовой артиллерии. До этого момента «Варяг» и «Богатырь» получили несколько снарядов, которые не нанесли им существенного урона. И сейчас пара русских шеститысячников всем своим видом давала понять, что связываться с ней в зоне досягаемости орудий «Рюрика» себе дороже.

Того-младший трезво оценил соотношение сил. И предпочел отойти. А Руднев, отрядив «Богатыря» проводить «Рюрик», на котором наконец-то поставили руль прямо и теперь могли идти на 13 узлах, слегка подправив курс, на полном ходу рванулся за уходящим «Такасаго». Японский контр-адмирал разгадал нехитрый маневр «Варяга», но помешать ему уже не мог. Отвернув, он двигался «немного» не в ту сторону. Да и командир «Такасаго», направляясь к ближайшему берегу, выбрал неудачный, роковой для себя курс.

Нет, японский отряд, конечно, развернулся и двинулся в сторону отползающего подраненного товарища полным ходом. Вот только «Варяг» имел фору минимум в четыре узла. И был гораздо ближе к своей цели…

* * *

Граф Нирод азартно выкрикнул с марса «Сорок пять», и носовое орудие разрядилось в корму уходящего японского крейсера, не дожидаясь команды Зарубаева. Это уже ни в какие ворота не лезло, и «товарищ великий князь» Кирилл, коршуном слетев с мостика, метнулся наводить порядок. Его провожал одобрительный взгляд командира крейсера, который еще совсем недавно сам понесся бы «раздавать сестрам по серьгам».

Прислушиваясь к доносящемуся с бака веселому августейшему мату, контр-адмирал одобрительно кивал и под конец воспитательного процесса обернулся к Степанову.

– Ну, и как вам новый старшой, любезный Вениамин Васильевич?

– Знаете, Всеволод Федорович, честно и по секрету говоря, я ожидал худшего, – пожал плечами, не отрывая взгляда от «Такасаго», Степанов, – особенно в свете кое-каких слухов о его «художествах» на «Ростиславе». А уж о кутежах во время службы на «Пересвете» и «Нахимове» мне прямо очевидцы рассказывали. Там ведь чуть до дуэли не дошло… Кстати, Всеволод Федорович, а как это вы его уговорили опять на «старшого», после «Нахимова»?

– На «Варяга» он согласился сразу. И сам. А тут, среди орденоносцев да георгиевских кавалеров, характерец-то свой особо не повыпячиваешь. Кают-компания у нас, слава богу, славная подобралась. Один за всех и все за одного, – Руднев негромко рассмеялся. – Да, я, признаюсь, с офицерами особо поговорил. С каждым. Как и с вами. И с ним самим пару раз задушевные беседы вести пришлось.

– Экий вы предусмотрительный, право!

– Приходится. Кстати, те его приснопамятные береговые художества на фоне коньяка с шампанским проистекали во многом от несчастной любви. Беднягу угораздило влюбиться в разведенку. На мой взгляд, конечно, это частное дело семьи Романовых. А вот то, что она – английская принцесса, а он под влиянием сего амурного влечения начал воздыхать по всему британскому, это, как ни крути, дело уже наше общее, государственное. Согласны?

– Вполне. Не хотелось бы…

– Вот-вот. Поэтому и взял я на себя смелость прописать князю активную флототерапию. Морем, порохом и осколками. А в Петербурге он это решение вполне одобрил… Как считаете, результаты есть?

– Ну, вы сами видите: вполне компетентный, бравый офицер. Труса под огнем не празднует, дисциплину в экипаже поддерживает без лишнего держимордства, но и без панибратства. Ну, а что на берегу погулять любит…

– Так-так, с этого места поподробнее, неужто моего прошлого «фитиля» опять ему мало показалось? – встрепенулся Руднев.

– Всеволод Федорович, может, сначала японца добьем, – ехидненько, как в старые добрые времена, поинтересовался бывший старший офицер «Варяга».

Оторвавшись на мгновение от бинокля, Руднев стряхнул с козырька фуражки брызги, долетевшие до мостика после падения ухнувшего совсем недалеко от борта японского восьмидюймового «привета».

– Ладно, первым делом мы утопим «Такасаго». Но на будущее запомните – вы в ответе не только за то, как ваши люди воюют в море, но и за то, чем они занимаются на берегу! А в данном случае – вдвойне. Поговорку «рыба гниет с головы» помните? А он часть головы рыбы всероссийской. И вправить мозги этой конкретной голове можем только мы, раз судьба так распорядилась. И дурь эту пробританскую из нее повышибить. А больше, увы, некому.

– Ну, беготня под осколками английских снарядов, выпущенных из английских пушек английскими союзничками, знаете ли, несколько способствует, Всеволод Федорович.

– О том и речь, любезный Вениамин Васильевич. И кстати, давайте-ка пойдем за броню. Начинается кордебалет, и эти самые британские осколки до нас уже долетают. «Собачка» обречена по-любому, поэтому глупо рисковать – никакого смысла не вижу. Кирилл Владимирович! Поднимайтесь к нам, в боевую!

* * *

Пока на мостике господа старшие офицеры обсуждали судьбы России, артиллеристы под командованием Зарубаева уточнили дистанцию пристрелкой. Глухо прорычала пара восьмидюймовок, и дружно, подобно пулемету-заике, загрохотали бортовые шестидюймовые орудия. На «Такасаго» попытались, резко изменив курс, выйти из-под накрытий. Но тщетно – раненый крейсер не мог спастись от своего более крупного, лучше вооруженного и быстрого противника. А если принять во внимание разницу в классе артиллеристов и дальномерщиков (если на «Варяге» тренировались в стволиковой стрельбе каждую неделю и ежемесячно проводили стрельбы штатными практическими снарядами, то «Такасаго» обычно выполнял разведывательные и дозорные функции и серьезных столкновений с противником не имел), то становилось очевидно – шансов у японцев нет.

Но сдаваться без боя моряки флота Микадо, естественно, не собирались. Когда на «Такасаго» поняли, что уйти от настигающего «Варяга» или хотя бы выброситься на берег не удастся, его командир Исибаси приказал изменить курс на три румба вправо, чтобы ввести в бой артиллерию левого борта и носовую восьмидюймовку. Если боги так распорядились, значит, ему остается лишь попытаться подороже продать свою жизнь и жизни своих моряков.

Кормовое орудие огрызнувшейся «собачки» всадило восьмидюймовый снаряд под полубак «Варяга», выбив вторую шестидюймову левого борта и больше половины ее расчета. Уцелели лишь прикрытые от форса осколков казенником и тумбой орудия. Несколькими минутами позже второй такой же снаряд ахнул в борт, под кормовым вельботом правого борта. Его осколками посекло несколько человек из прислуги ближайшей шестидюймовки, а сам вельбот превратили в дуршлаг. Попадания шести пятидюймовых снарядов унесли жизни еще четырех матросов и одного кондуктора.

Но, по мере сближения кораблей, все больше давал себя знать серьезный недостаток проекта японского крейсера. Каждое попадание снаряженного тротилом русского снаряда в верхнюю палубу японца приводило к молчанию одно, а то и два орудия. Они стояли, слишком тесно прижавшись друг к другу.

Примерно на десятой минуте с момента открытия огня русский снаряд (или разрыв собственного в стволе) оторвал две трети дула у кормовой восьмидюймовки «собачки». А еще через пару минут восьмидюймовая бомба взорвалась между мостиком и погонной пушкой японца, разметав ее расчет, смяв щит и лишив горизонтальной наводки. С этого момента огневое преимущество русского крейсера стало подавляющим…

Когда «Варяг» подошел на 15 кабельтовых и стал закладывать дугу для торпедного «удара милосердия», с залитой кровью и заваленной погибшими и умирающими палубы «Такасаго» огрызались только два пятидюймовых орудия.

Впрочем, Исибаси показал себя настоящим мастером своего дела: первый залп двух торпедных аппаратов «Варяга» прошел мимо. Отработав машинами, «Такасаго» отвернул, изящно пропустив оба смертоносных «угря» по носу. И русскому крейсеру пришлось, не прекращая, всаживать снаряды в упрямо не желающий отправляться в гости к Нептуну корабль, разворачиваться левым бортом, дабы разрядить вторую пару торпедных аппаратов. На этот раз одна из мин Уайтхеда в цель попала, но к этому моменту его противник уже не управлялся.

Вполне удовлетворившись содеянным, Руднев приказал дать полный ход, и «Варяг», сохраняя достоинство, «порысил» от подходящих к месту боя пяти японских бронепалубников под защиту орудий «Рюрика» и «Богатыря». Того-младшему оставалось только снять экипаж с медленно погружающегося, обреченного «Такасаго» и отправиться догонять Камимуру. От греха подальше, пока к месту гибели «собачки» не приблизился неспешно ковыляющий «Рюрик».

Через пятнадцать минут японские бронепалубники окончательно вышли из зоны огня медлительного русского броненосного крейсера, а без его поддержки пара рудневских шеститысячников их доставать не собиралась.

Вскоре на правом крамболе, на уже начавшей сереть восточной стороне горизонта, показались дымы, а за ними мачты четырех больших кораблей. На японских крейсерах надеялись на скорый реванш: максимум через час они встретятся с основными силами Камимуры, развернутся и отомстят русским за гибель «Такасаго». Может быть, «Варяг» с «Богатырем» и сбегут, но раненому «Рюрику» точно не уйти.

Но по мере сближения Того-младший с горечью опознал в головных четырехтрубники русской эскадры. И при этом никаких следов японских кораблей линии, за исключением отдаленного облака дыма на горизонте, не было…

* * *

На продолжавшей упорно перестреливаться с японским флагманом «России» адмирал Небогатов медленно приходил в себя от последствий контузии. И спустя полчаса после того, как мимо него на полном ходу пролетели «Варяг» с «Богатырем», ему пришлось принимать серьезные решения.

– Дымы прямо по курсу! – прокричал сверху, с фор-марса, сигнальщик.

– Кто это может быть? – обеспокоенно спросил командир крейсера у контр-адмирала, чем заставил Небогатова задуматься. С его же (и Руднева) подачи японцы должны были послать для встречи «Осляби» кроме Камимуры не менее двух броненосцев. А ну как им надоело ждать «Ослябю» в проливе? Или Камимура их вызвал? Жаль, что никого не потопили у него, но лучше не рисковать.

Конечно, «Якумо» и «Идзумо» выглядят «краше в гроб кладут», но если к японцам с оста подходят свежие, и с полными боекомплектами, броненосцы… С избитыми трубами «Россия» даст не больше 16–17 узлов. Если ее догонит хоть один из них, а с его 18 узлами он это сможет, то петь панихиду придется не по «Якумо», а по «России».

– Не знаю. Однако нам сейчас лишние встречи ни к чему, господа. Свою задачу мы выполнили. А там могут оказаться японские броненосцы. Поднять сигнал «разворот все вдруг влево на двенадцать румбов». И не забудьте продублировать ракетами. Пойдемте посмотрим, что с «Рюриком» делается, прикрыл ли старика от «собачек» Всеволод Федорович. Думается мне, Камимура не будет нас преследовать. Ему все же неплохо досталось.

– Японцы ворочают! – сигнальщик в спешке забыл уточнить, куда именно поворачивают японцы, чем опять напряг адмирала, ждавшего реакции японцев на свой выход из боя.

Но, впившись взглядом в японского флагмана, Небогатов с удивлением осознал, что Камимура ухитрился также сделать последовательный поворот. Причем и от противника, что было излишне, поскольку русские сами выходили из боя, и от неизвестных дымов, что было несколько удивительно. Но у Небогатова и так хватало головной боли, причем в прямом смысле этого слова, чтобы думать о причинах хитрого маневрирования японцев.

– Ну что ж, господа, дело наше, сдается мне, завершается. Прекратить огонь, пробанить орудия. Займитесь приборкой и ранеными. И бухгалтерию подбейте, что у нас еще осталось. А почему Камимура пожелал завершить это дело, потом думать будем…

В отличие от Небогатова, японский адмирал точно знал, где именно находится пара броненосцев первого боевого отряда. И понимал, что дымы на горизонте могут принадлежать кому угодно, только не им. Он сам принимал участие в разработке диспозиции японского флота в этой операции. И он точно знал, что «Хацусе» и «Ясима» сторожат «Ослябю» почти в восьмидесяти милях восточнее.

Так что, если это идет проскочивший мимо них русский броненосец с его четырьмя 10-дюймовыми орудиями, да еще и бронепалубник в придачу, то его крейсерам с пустыми погребами и выбитыми пушками будет совсем худо, если не хуже того. Поэтому Камимура, как и Небогатов, на всякий случай отвернул от незнакомцев…

Если бы капитаны двух маленьких японских трампов, ужасно дымивших на скверном местном угле, узнали, что они своим дымом обратили в бегство две броненосные эскадры, они бы могли по праву гордиться собой.

* * *

После того как Того-младший со своим отрядом оказался меж двух огней – четверкой броненосных крейсеров по носу и парой бронепалубников с «Рюриком» в придачу за кормой, – он благоразумно на полном ходу порысил под берег полуострова Цугару.

Бой закончился.

Рассмотрев в подзорную трубу состояние «России», Руднев решил, что погоню за уходящей пятеркой японских бронепалубников затевать не стоит. До темноты броненосные крейсера их не догонят, даже если раскочегарятся до 18 узлов. Пользуясь затишьем и тем, что «Рюрику» для подводки пластырей под пробоины надо было лечь в дрейф, он на паровом катере прибыл на застопоривший ход флагман броненосного отряда.

У трапа его встретил еще пошатывающийся и слегка оглохший Небогатов, с которым они накоротке подвели итоги боя. Тем временем катера с наименее пострадавших «Варяга» и «Богатыря» деловито курсировали между остальными крейсерами, собирая командиров на совещание у флагманов.

– Ну что, Всеволод Федорович, у нас ничья-с. Ни мы их, ни они нас, – чуть громче обычного разочарованно проговорил Небогатов, – а ведь был шанс концевого добить, да и флагману их досталось посильнее, чем «России». Однако честно признаюсь, я не рискнул продолжать. Спереди приближались дымы, причем явно крупных кораблей. Поворотом все вдруг решил разорвать дистанцию, и японцы в тот же самый момент отвернули. Так что, если бы и хотел, гнаться смысла не было. «Россия» моя больше шестнадцати узлов пока дать не сможет…

– Ничья? Ну, не скажите, Николай Иванович, не скажите. Если и ничья, то сильно в нашу пользу. Во-первых, пока мы тут пинались, «Ослябя», наверное, уже подходит к Итурупу, где его с «Авророй» ждет полная угля «Лена». Во-вторых, одну-то «собачку» мы на «Варяге» все-таки добили…

– Да? Прекрасно!.. Но как же я это пропустил? И кого? Когда?

– «Такасаго», судя по всему. Вы в это время с еще Камимурой боксировали, финальный раунд. Ну, а «собачка» эта – то скорее заслуга «Рюрика». Она уже и бегать-то не могла, нам оставалось только выбить ей побольше пушек на сближении и пройти поближе для уайтхедов. В-третьих, концевой их, «Якумо», тот теперь до конца этой войны будет ходить без башни. Как ее японцы чинить-то будут? Запчасти из Германии быстро не подвезти, даже если немцы им их и продадут. Только в свете нынешней большой политики это вряд ли… А то, что прервали бой, в данной ситуации – правильно. И вовремя. Видели бы вы себя со стороны. Только на японские броненосцы нарваться в таком состоянии и не хватало.

И, наконец, главное, о чем я пока никому не говорил, чтоб не сглазить. Теперь, господа, можно. Дело в том, что даже проводка «Осляби» во Владивосток – это все ничто по сравнению с тем сюрпризом, который, как я отчаянно надеюсь, преподнесен был сегодня адмиралу Того. Степан Осипович должен был выйти сегодня из Порт-Артура всеми семью броненосцами! И я не завидую тем японцам, что разгружались с транспортов у Бицзыво. У Того-то всего четыре корабля линии там осталось. Ими от Макарова зону высадки не прикрыть! А остальные где? Пара отослана ловить «Ослябю», там где его и быть не может, а остальная пятерка плетется на ремонт и за углем.

Как мне сообщили из Порт-Артура, японцы собирали силы для решительного штурма Дальнего и перешейка. А в портах Японии была замечена погрузка на транспорты гаубиц большого калибра, снятых с береговой обороны. Они планировали взять порт Дальний и, выгрузив там своих осакских монстриков, а больше их к Порт-Артуру никак не доставить, расстрелять из них нашу эскадру в гавани. Теперь у них и половина солдат вместо штурма Дальнего должна потонуть вместе с транспортами, и эти осадные орудия тоже… А вот и наши герои дня прибыли, которые это чудо чудное сотворили, – указал Руднев на поднимающихся на борт командиров кораблей.

Когда по шторм-трапу на палубу с трудом взобрался забинтованный Трусов, Руднев долго просил у него прощения за свою ошибку. А тот никак не мог остановить адмирала: рана на щеке и выбитые зубы серьезно мешали говорить. Сам же Петрович, чувствуя вину перед командиром наиболее пострадавшего корабля, хотел выговориться.

– Простите, Евгений Александрович, я виноват! Я так азартно хотел подложить японцам свинью покрупнее, что чуть не погубил ваш крейсер и всех вас на нем. Я ведь что думал: пусть догоняющие японцы последовательно проходят на минимальном расстоянии мимо ваших шести больших пушек… Ну, и еще ваши маневренные характеристики настолько отличаются от всех остальных крейсеров, что, будь вы в середине линии, могли бы ее разорвать. Так, в принципе, почти и получилось. Но только вот как долго ваш крейсер, самый слабо забронированный из всех наших, продержится под ответным огнем – я не подумал. А стоило бы. На последнем месте должен был находиться «Громобой», как наиболее защищенный. Но нет! Я как дурак погнался за возможностью нанесения максимального урона врагу, а минимизацией эффекта его стрельбы не озаботился…

После исповеди, облегчившей душу Руднева, согласовав планы на ближайшее и быстро распив в честь победы, хоть и «по очкам», бутылку шустовского коньяка, чудом пережившую попадание в кают-компанию «России», командиры крейсеров разъехались по своим кораблям. От Сангарского пролива надо было убираться до наступления полной темноты.

Уже стоящему на трапе Рудневу Небогатов внезапно задал обескураживающий вопрос:

– Всеволод Федорович, а что теперь? Ну, в смысле, что теперь будут делать японцы?

– Это надо у них спрашивать. Микадо и его самураям надо или заключать с Петербургом мир, или готовиться воевать при полном перевесе наших сил на море. Они, кстати говоря, сдуру могут. Доживем – увидим…

Прибыв на «Варяг», Руднев сразу спустился в лазарет к раненым, после чего, полностью морально и физически истощенный, смог только проверить прокладку курса во Владивосток, доплелся до адмиральского салона и как подкошенный рухнул на кровать.

Однако сон его был менее чем через два часа прерван осторожным, но настойчивым стуком в дверь. С трудом разлепив глаза, Руднев попытался было сказать, чтобы стучавший или входил, или убирался к черту, но не смог произнести ни слова. Нетвердой рукой плеснув себе полстакана коньяка и проглотив его залпом, контр-адмирал наконец обрел голос.

– Господи, ну что там у вас еще стряслось? Были бы японцы, уже началась бы стрельба. А так, кому там еще неймется?

– Я, конечно, ужасно извиняюсь, – раздался из-за закрытой двери вкрадчивый голос старшего механика «Варяга» Лейкова, почему-то с абсолютно не лейковскими интонациями и оборотами, – но мог бы я, пожалуйста, переговорить с Владимиром Петровичем Карпышевым? Если вас это не затруднит?

– Ох ты ж… Принесла нелегкая. Дежавю, ёптыть… – пробормотал про себя совершенно не ожидавший такого Петрович и уже вслух добавил: – Ну заходи, гость дорогой, кем бы ты ни был.

И задумчиво прокрутил в пальцах пустой стакан…

Письмо лейтенанта Д. Д. Тыртова отцу, полковнику Д. П. Тыртову.

Цитируется по книге «Зарисовки войны

1904 года», издание 1914 года

Дорогой папа, здравствуй! Прежде всего, я жив и абсолютно здоров, так что успокой маму и сестренку. Я, конечно, понимаю, как ты хочешь узнать подробности боя 6 июля у Кодзимы, или, как его англичане называют, боя при Цугару, ведь ты тоже артиллерист. В этом сражении я принял боевое крещение, и вот наконец появилось время, чтобы подробно все описать, в газетах ведь глупости иногда пишут, а то и вовсе откровенную неправду.

Как ты знаешь, я получил назначение на должность командира носовой десятидюймовой башни броненосного крейсера гвардейского экипажа «Память Корейца». Поскольку мы столкнулись с отсутствием таблиц стрельбы из 10-дюймового английского орудия (для 8- и 6-дюймовок наши агенты за границей смогли раздобыть таблицы), наш адмирал распорядился составить их самим. Корабль поставили в отдаленной бухте, и мы начали выпускать по плоской косе и берегу по два практических снаряда на каждое деление прицела, замерять дистанции падения и опять стрелять. Нудное занятие.

Зато на этих стрельбах я очень хорошо познакомился с хозяином башни прапорщиком Платоном Диких. Он одаренный артиллерист, хоть корпуса не кончал, и прекрасно чувствует орудие. В прапорщики из унтер-офицеров он произведен за героизм в деле при Чемульпо, где был наводчиком 9-дюймового орудия канонерской лодки «Кореец». Обычно он был за наводчика, я же рассчитывал установку прицела, целика и наблюдал за падениями. Выпустив десятка три снарядов, мы уже понимали друг друга без слов, прислуга башни натренировалась вполне, и мы смогли поддерживать темп стрельбы выстрел в минуту.

Закончив составление таблицы на дистанции 60 кабельтовых, мы спросили разрешения у нашего командира составить ее до предельной дальности, ограниченной возвышением ствола. Английская пушка хороша, стреляет кучнее ушаковских, и бронепробиваемость ее должна быть выше. И мы полагали, что имеем все шансы поразить вражеский корабль в слабобронированную палубу на той дистанции, где он стрелять по нам еще не сможет. Мы думали, что нам откажут, но командир корабля Беляев нашу идею горячо поддержал и ходатайствовал перед контрадмиралом Рудневым. И он дал разрешение еще на 20 выстрелов.

После составления таблиц «Кореец» несколько раз выходил на стрельбы одиночно и в составе отряда. Но если восьми- и шестидюймовки стреляли в основном из стволиков из-за нехватки снарядов, то наша башня часть стрельб провела боевыми зарядами. В том числе и на предельные 80 кабельтовых. И мы попадали!

Сейчас ходят разные слухи о возможном привлечении адмирала к ответственности за разбазаривание казенных средств в виде изношенного «раньше срока» 10-дюймового ствола «Корейца» и «не оправданного обстоятельствами» расстрела 70 снарядов и зарядов. На эту бессовестную глупость я могу одно сказать: если бы все орудийные расчеты отряда тренировались и стреляли как наш, надобности в присылке подкреплений не было бы, мы бы справились с японцами своими силами. Но, похоже, нашим высоким начальникам важнее, чтоб снаряды ржавели в арсеналах, чем попадали во врага. Как жаль, что дяди больше нет с нами! Думаю, он бы меня вполне понял и смог бы что-то быстро поменять…

Во время учебных стрельб я обратил внимание старшего артиллерийского офицера на то, что столб от падения нашего снаряда значительно больше, чем от 8-дюймовок остальных крейсеров. Появилась идея использовать это обстоятельство в бою для уточнения дистанции при стрельбе по одной цели нескольких кораблей, когда всплески путаются: наши 3-футовые дальномеры давали погрешности, и стрельба только по их показаниям была не «призовой».

Обратившись к нашему флагарту барону Гревеницу, мы получили полное одобрение, и в инструкцию по артиллерийской стрельбе отряда было внесено дополнение, разрешающее при невозможности пристрелки иными способами «Корейцу» уточнять дистанцию стрельбой десятидюймовки. При этом «Кореец» (мы на борту все его так зовем, без «Памяти…», так что, если не возражаешь, я дальше не буду отходить от этой экипажной традиции) должен при стрельбе постоянно показывать дистанцию на прицеле нашего орудия, чтобы все остальные корабли отряда могли ею пользоваться, ориентируясь по большим всплескам.

В сражении наш крейсер шел предпоследним в линии, «Рюрик» – концевым. Многие сейчас критикуют такую диспозицию, и я тоже, честно говоря, не знаю, чем руководствовался контр-адмирал Руднев, но у начальства свои резоны. «Рюрик», кстати, был довооружен старыми восьмидюймовыми орудиями и имел весьма внушительный бортовой залп, однако бронебойность этих пушек оставляла желать лучшего, поэтому старшие артиллеристы наши и «Рюрика» условились, что, по возможности, мы будем стрелять по одной цели. «Рюрик» фугасами, чтоб сбить огонь врага и нанести повреждения в небронированных частях, а мы бронебойными или коммонами, так как у нас новые пушки с высокой начальной скоростью.

За несколько дней до выхода мы начали аврал по снятию и передаче на хранение в порт деревянных предметов, да и вообще всего ненужного в бою, в том числе части шлюпок. И хотя ничего не говорилось о цели похода, мы знали – идем встречать «Ослябю» и «Аврору». У нас забрали все дальномеры, кроме двух (причем один оставили в нашей башне), и распределили их по остальным кораблям, так как «Россия», «Громобой» и «Рюрик» их не имели до этого вовсе.

Перед выходом в море меня и прапорщика Диких вызвал сам контр-адмирал Руднев и дал приказание стрелять в бою по собственному разумению по той цели, которую мы сочтем наиболее подходящей, и с дистанции, с какой сочтем возможным, не заботясь о расходе снарядов и разгаре ствола, так как после боя планировалась его замена (с доработкой станка) на почти такой же, захваченный на пароходе-контрабандисте вместе с боекомплектом.

На «Кореец» перед боем по приказанию Руднева в носовые погреба малокалиберных пушек и частично в погреба среднего калибра загрузили по полста дополнительных снарядов и зарядов для них. В бою, конечно, у нас было мало возможности подать в башню, но после него вполне можно было перегрузить в освободившийся родной погреб.

Адмирал сказал, что ожидает процент попаданий из нашего орудия от двух до десяти. Это от четырех до двадцати попаданий. И что другими наличными калибрами нашего отряда с дистанции более 25 кабельтовых броня крейсеров Камимуры не пробивается (это мы и так знали). Он также добавил, что наше орудие «снайперское» (от английского sniper – стрелок по бекасам), мне было лестно такое сравнение (в кают-компании, правда, начали острить что-то по поводу «из пушки по воробьям»). И в завершение беседы Руднев назвал нас товарищами, хотя формально товарищем был только прапорщик Диких, я же в бою еще участия не принимал.

Без особых происшествий мы достигли Сангарского пролива, у входа в который и встретились с пятью броненосными крейсерами Камимуры и шестью бронепалубными Того-младшего. Японцы как будто нарочно ждали нас, появившись из утренних сумерек между нами и Владивостоком на дистанции 90 кабельтовых. Сначала они вели себя нерешительно, медленно сближаясь на почти параллельных курсах. Я на такой дистанции из башни еще не мог видеть врага. Слишком низко. Но еще в порту мы перенесли наш второй оптический дальномер на марс и провели туда телефон, снятый из отсека минного аппарата (перед боем Руднев приказал не иметь мин при надводных аппаратах на броненосных крейсерах из опасения детонации). Наш старший артиллерист занял там место, управляя стрельбой.

Погода была отменная для стрельбы на предельную дистанцию – почти полный штиль и волна не более балла. Правда, к вечеру волнение увеличилось до двух баллов. Когда дистанция достигла 80 кабельтовых, мы произвели первый выстрел. Стреляли бронебойными: на таких дистанциях большие углы падения, и, попав, мы пробили бы врагу броневую палубу. Через полминуты первый снаряд упал между головным и вторым японскими броненосными крейсерами. Введя поправку по целику, сделали второй выстрел. Но на пятом выстреле с дальномера, наконец, сообщили, что расстояние уменьшается. Мы поняли, почему до этого были перелеты, и стали учитывать сближение. На 11-м выстреле (недолет) нам показалось, что мы взяли японский флагман в вилку (если этот термин можно применить для стрельбы в 1 выстрел в минуту), так как предыдущий был перелетом. Но мы ошиблись, 12-й снаряд также лег недолетом. Видимо, виновато было большое рассеивание снарядов на таких дистанциях (60 кабельтовых по прицелу).

Эх, если бы мы стреляли не одним орудием главного калибра, а четырьмя, как на «Ушакове», мы бы давно уже нащупали дистанцию, а если бы иметь восемь-десять 12-дюймовок на одном корабле, мы бы нафаршировали японского флагмана снарядами еще до того, как он сам открыл огонь. Ходят слухи, что американцы собираются выстроить броненосец с восемью двенадцатидюймовками [ «Мичиган». – Примеч. ред.]. Если так, то с появлением такого корабля все наши броненосцы, даже новейшие, типа «улучшенного Бородино» и «Князя Потемкина», сразу морально устаревают. [Информацией о принятом на совещании у императора решении прекратить постройку ЭБР этих типов автор письма в то время не обладал. – Примеч. ред.]

Падение 15-го снаряда (54,2 каб. на прицеле) мы опять приняли за «вилку» и опять ошиблись [на самом деле бронебойный снаряд пробил грот-мачту под марсом, но взрыватель бронебойного снаряда не взвелся, и так как мачта осталась стоять, на «Корейце» этот выстрел посчитали перелетом. Японцы же весь бой опасались падения мачты. – Примеч. ред.].

А вот 17-м снарядом (49,7 каб. на прицеле), похоже, попали, правда внешне это никак не отразилось на «Идзумо». Не было видно ни пожара, ни взрыва. Но, возможно, бронебойный снаряд взорвался внутри корпуса. [Десятидюймовый бронебойный снаряд «Памяти Корейца» пробил шестидюймовую броню среднего каземата шестидюймового орудия, выбив его ствол из цапф. Пройдя дальше поперек корабля, практически горизонтально, он пробил последовательно продольные переборки и, закопавшись в уголь запасной ямы противоположного борта, уткнулся в стык пояса по ватерлинии и второго пояса. Где и взорвался. От внутреннего взрыва сдвинулись бортовые бронеплиты, угольная яма заполнилась водой. Когда, делая crossing the T, «Варяг» оказался почти по носу у «Идзумо», контр-адмирал Руднев весьма удивился – «почему мы обстреливаем ЛЕВЫЙ борт «Идзумо», а крен у него на ПРАВЫЙ». – Примеч. ред.]

Примерно в это же время и японцы открыли огонь. Три головных засыпали снарядами «Варяг», за которого мы изрядно поволновались, а два их концевых били по «Рюрику».

Мы произвели еще четыре выстрела по «Идзумо». Все без видимого результата. За это время «Варяг» пристрелялся по «Идзумо» и поднял сигнал «46 кабельтовых». «Варяг», «Богатырь», «Россия», «Громобой» и «Витязь» обрушили на «Идзумо» прямо-таки шквал снарядов. Он скрылся за стеной всплесков. Такого я даже в учебно-артиллерийском отряде не видел. В то же время концевые японцы начали попадать в «Рюрик», который, тоже быстро пристрелявшись по концевому крейсеру японцев «Якумо», открыл беглый огонь.

Наш командир решил помочь «Рюрику», и мы тоже принялись стрелять по «Якумо», но, к сожалению, выучка давно сплаванного экипажа «Рюрика» была значительно лучше нашей. Пока мы пристреливались нашими шестидюймовками, старик уже начал нашпиговывать японца снарядами. Мы не различали наших пристрелочных попаданий из-за его стрельбы, а на «Рюрике» никто не догадался показать дистанцию. Наш башенный дальномер Барра и Струда к этому времени откровенно врал (видимо, из-за сотрясений или вибрации), а для измерения микрометром Люжоля – Мякишева дистанция была велика. Пришлось пристреливаться нашей десятидюймовкой (фугасными, чтоб при попадании в воду был отличный от других большой столб). Впрочем, пристрелялись довольно быстро, уже на четвертом выстреле накрыли, а пятым попали ему в борт почти по миделю!

Дал команду перейти на бронебойные, но уже заряжался фугас, поэтому следующий выстрел был опять фугасом – и опять попали в борт, в районе фок-мачты. Судя по отсутствию видимых повреждений, оба фугаса не смогли пробить броню [так и было. – Примеч. ред.]. Следующий выстрел бронебойным снарядом дал перелет [снаряд пролетел над палубой и, не взорвавшись, сбил дефлекторы второго котельного отделения, чем создал японским кочегарам изрядные проблемы. – Примеч. ред.].

И тут у нас вдруг случилась неприятность. Вышла из строя лебедка на подаче снарядов. Видимо, интенсивность наших тренировок и сегодняшной стрельбы сказалась не только на разгаре ствола. Молодцы комендоры быстро и без суеты завели тали и начали поднимать 550-фунтовые снаряды вручную, но скорострельность башни значительно уменьшилась (за 10 минут мы сделали только 2 безрезультатных выстрела).

Беда не приходит одна. Наш старший артиллерист дал команду стрелять залпами, чтоб хоть как-то отличать наши падения от рюриковских. И вскоре заметил периодические парные всплески далеко за кормой «Якумо». Здраво рассудив, что у «Рюрика» нет спаренных 8-дюймовок, а залпами он не стреляет, единственным кандидатом на промахи была наша кормовая 8-дюймовая башня.

Проверив секундомером время между залпом и падением, старарт убедился, что так оно и есть. Запросил по телефону башню о значении целика, и командир башни лейтенант Н. ответил ему верное значение. Пришлось старарту дробить [прекращать. – Примеч. ред.] стрельбу башни, спускаться с марса и бежать разбираться. Оказалось, что горизонтальный наводчик от волнения перепутал знаки целика и брал упреждение верное по значению, но не влево, а вправо. Лейтенант Н. лишь спросил его о значении целика и, получив верный ответ, не удосужился проверить действительную установку. Вскоре 8-дюймовая башня возобновила огонь.

Пользуясь паузой между выстрелами, я вылез на крышу посмотреть, что происходит вокруг. Наш командир тоже стоял с биноклем на крыле верхнего мостика. Картина была… Папа, может, это и слишком высокопарно, но воистину зрелище завораживало. Ни в одном театре я такого никогда не видел и, возможно, до конца жизни уже не увижу.

«Варяг» и «Богатырь», набравши свой самый полный ход, медленно, но верно охватывали голову японской колонны. Они, по-видимому, вышли из секторов обстрела большинства японских кораблей, так как три головных японца перенесли огонь по «России», шедшей под флагом контр-адмирала Небогатова. «Россия» в паре мест уже прилично горела, но яростно стреляла в ответ. По «Идзумо» били «Варяг», «Богатырь», «Россия» и «Громобой». Японский флагман, хотя и вел частый огонь, упорно ведя свою колонну, представлял собою зрелище довольно печальное: горящий, с побитыми трубами, надстройками и покосившейся фок-мачтой.

«Витязь» стрелял по третьему в линии японцу («Ивате»), как я узнал позже, ему, как и нам, мешали всплески от огня соседей. «Рюрик» продолжал оставаться под сосредоточенным огнем двух концевых вражеских кораблей. В нескольких местах на нем занялись пожары, и огонь его слабел. В результате этого падение наших залпов стало вполне различимо. Мы постоянно показывали дистанцию до противника, и, как я потом узнал, «Рюрик» пользовался нашими данными, так как его (бывший наш, кстати) Барр и Струд был к этому времени приведен в полную негодность близким разрывом.

«Якумо» хоть и дымился, хорошо держал строй, его стрельба была весьма интенсивной, но когда я сравнил его с огнем необстреливаемого «Токива», мне стало понятно, что 6-дюймовки «Якумо» стреляют реже. Да и оставалось их в строю поменьше, огонь «Рюрика» не мог не повлиять на него. Я обратил внимание, что японцы примерно через 5 минут стрельбы на пару минут прекращают огонь. Мы стреляли шестидюймовками залпами и после каждых 20 выстрелов банили орудия (во избежание разрыва ствола), так что средняя скорострельность наших 6-дюймовок была не больше двух выстрелов в минуту.

Японцы, по-видимому, тоже делали перерыв, чтоб пробанить орудия [на самом деле из-за низких физических кондиций японской орудийной прислуги и малой механизации заряжания людям требовался отдых после 20–30 выстрелов, и перерывы в стрельбе были связаны с подменой прислуги с другого борта. Таким образом, японские корабли не могли долго вести огонь на оба борта. – Примеч. ред.].

Японские бронепалубные крейсера подтянулись поближе, видимо тоже намереваясь принять участие в бою. В это время мне доложили, что подача снарядов исправлена, и я тотчас занял свое место командира башни. Первый выстрел после перерыва мы сделали по данным наших 6-дюймовок. Снаряд лег у форштевня «Якумо». Как выяснилось позже, «Идзумо» (и, соответственно, вся японская колонна) в это время начал сбавлять ход, поэтому наше упреждение было велико.

Мы поправили целик. После чего следующим же бронебойным снарядом (дистанция 34 кабельтовых) попали в кормовую башню или в погреб «Якумо»! Над башней взвился широкий столб огня высотой с мачту, полетели какие-то обломки, японец прекратил стрельбу и покатился вправо, покинув строй.

Мы дружно кричали «ура», полагая, что ему приходит конец. Но немцы на удивление прочно строят корабли, и через некоторое время «Якумо» потушил пожар на юте, снова заняв место в строю. Но его кормовая 8-дюймовая башня больше не действовала. Это было попадание именно наше, так как залп 8- и 6-дюймовых орудий накрыл «Якумо» только секунд через десять после взрыва. Я ясно видел парный всплеск с небольшим недолетом у борта уже окутанного пламенем крейсера.

Однако японцы скоро поквитались. Как мне потом рассказал наш старарт, на «Рюрике» попаданием в корму разнесло рулевую машину и заклинило перо руля. Крейсер почти прекратил огонь и начал описывать циркуляцию, хотя и смог потом наладить управление машинами. Но его скорость на прямой упала до 7–8 узлов, и он начал быстро отставать от нас, так как Небогатов не снижал хода. Впрочем, начала увеличиваться и дистанция от японцев до «Рюрика», и их огонь стал очень неточным.

«Токива» перенес огонь на нас. Мы же продолжали стрелять по горящему «Якумо», но уже не особо результативно. «Якумо» даже смог вскоре потушиться, так как нам существенно мешал огонь «Токивы». Наш командир явно предпочел синицу в руках (добить «Якумо») журавлю в небе («Токиве»). Хотя, возможно, и стоило попробовать пострелять по «Токиве», у нее броня Гарвея слабее, чем крупповская на «Якумо».

В это же время, наблюдая бедственное положение «Рюрика», к нему направились все японские бронепалубные крейсера. Подпустив их почти на 20 кабельтовых, «Рюрик» начал разворачиваться к ним неповрежденным левым бортом и поэтому настолько отстал от нас, что мы уже не могли своим огнем отогнать от него японцев. Контр-адмирал Руднев на «Варяге», заметив затруднительное положение «Рюрика», лег на обратный курс вместе с «Богатырем» и, подняв сигнал «Броненосным крейсерам продолжать бой», контркурсом за нашей линией полным ходом поспешил на помощь «Рюрику». Я облегченно вздохнул: ведь где Руднев – там успех! Хоть и раненый, но все еще достаточно сильный «Рюрик» и два наших больших бронепалубника не уступали в артиллерии нескольким японским второклассным крейсерам. «Рюрик» тем временем стал к ним левым бортом, открыв огонь по головному.

Дальнейшего боя этих трех наших кораблей с бронепалубными крейсерами японцев я не видел: мы еще примерно минут сорок перестреливались с броненосными крейсерами Камимуры, направляясь к осту. Последним «приветом» кораблям японского вице-адмирала от «Рюрика» стал взрыв каземата на «Токиве». Я точно знаю, что мы по нему не стреляли, а «Витязь» вел огонь по «Ивате». Как они смогли попасть с более чем 50 кабельтовых из своих допотопных пушек? Не понимаю… Но что взрывом у японца вырвало половину борта, готов поклясться на чем угодно! Это опять к вопросу о «разбрасывании» снарядов при стрельбе на большие дистанции. Может, вероятность попадания и падает, но зато эффект от удара снаряда крупного калибра по тонкой палубе или крыше каземата несравним с десятком попаданий в бортовую броню! Как вы этого у себя в артиллерийском комитете до сих пор не прочувствовали? Мне это стало ясно после первого же нашего дела.

В последние сорок минут сражения мы были в положении обстреливаемого корабля, и я не могу ручаться, куда именно попадали снаряды моего орудия. Помню только, что «Якумо» еще раз покидал поле боя, а по сообщениям с мостика, ход японской колонны упал до 16 узлов [на большее машинная команда «Идзумо», на котором была сбита почти половина вентиляторов и пробиты трубы, была уже не способна. – Примеч. ред.].

Когда по команде контр-адмирала Небогатова мы развернулись «вдруг» и легли на обратный курс, я успел развернуть башню на левый борт и сделал по японцам еще три выстрела. Однако они тоже повернули, причем последовательно. По неизвестной для меня причине оба броненосных отряда отвернули друг от друга практически синхронно.

Обратный путь во Владивосток запомнился посильным устранением повреждений, в чем принимала участие почти вся команда, и печальным отпеванием погибших и умерших от ран. Ожидаемых ночных атак миноносцев не последовало, возможно, из-за хитрой уловки нашего адмирала, который сначала увел весь отряд на юг и лишь потом повернул к Владивостоку. Уже утром мы узнали, что бой закончился не всухую: оказалось, что «Варяг» утопил-таки подраненную «Рюриком» «собачку».

Мы победили! И я внес в общее дело достойный члена семьи Тыртовых вклад, о чем и имею честь тебе сообщить. В крепости нас ждало еще одно радостное известие: пока мы сражались с Камимурой, адмирал Макаров вывел из Артура свои броненосцы и напал на японцев у Эллиотов. Того был им побит и удрал с поля боя, потеряв броненосец «Фудзи», бронепалубный крейсер, несколько больших и малых миноносцев. Но главное, артурцы утопили и захватили порядка двадцати японских армейских транспортов. Думаю, их солдат погибло множество. И хотя нашим в тот день тоже от Того перепало, никто, слава богу, не потонул. Вскоре пришли к нам «Ослябя», «Аврора», «Алмаз» и «Смоленск». Броненосец был слегка побит: они встретили у пролива «Адзуму».

После всех этих дел у нас на судах и в городе подъем необычайный. Много разговоров о 2-й эскадре. Вы, наверное, из газет знаете, что Безобразов идет уже в Индийским океане. У нас же все силы сейчас брошены на ремонты. Поэтому в ближайшие две-три недели писем не ждите. Обними от меня маму. И дай нам Бог поскорее вышвырнуть японцев с моря, что несомненно должно произойти, когда мы сражаемся под флагами таких адмиралов, как Степан Осипович и наш Всеволод Федорович!

Глава 5. После драки

Японское море. Июль 1904 года

К рассвету изрядно посвежело, ветер усилился до четырех баллов и нагнал тяжелую, длинную волну. Скрипя наспех забитыми деревом свежими пробоинами, крейсера вползали на очередной пенистый гребень, на краткий миг замирали, а затем устало проваливались вниз, навстречу следующему подъему. Весь вечер и ночь напролет, преодолевая подкатывающие приступы морской болезни, аварийные партии растаскивали завалы перекрученного металла и недогорелого дерева, заделывали пробоины, ставили и крепили подпоры, пытались починить то, что поддавалось ремонту в море.

На пострадавшем больше всех «Рюрике» удалось наконец наложить на пробоины в корме двойной пластырь и к рассвету откачать воду из румпельного отделения. Сейчас на юте и в батарее крейсера стучали топоры, глухо звякали кувалды и раздавался сочный матросский мат, сопровождающий практически все виды аварийных работ.

Памятуя о возможных ночных атаках миноносцев, к вечеру Руднев повернул к зюйду, расположив свои корабли в следующем порядке: наиболее избитые «Россия» и «Рюрик» шли в центре, с правого и левого флангов их прикрывали «Громобой» и «Витязь», а замыкающим в броненосной колонне шел «Память Корейца». Головным, уже привычно, «Варяг». Второй бронепалубник – «Богатырь», как наименее пострадавший корабль эскадры, занимал наиболее опасное место замыкающего.

Ночь неприятных сюрпризов не принесла. План Руднева сработал: два отряда японских миноносцев всю ночь рыскали в поисках русских на полпути к Владивостоку, а в это время наши крейсера отходили южнее, направляясь скорее к берегам Кореи, чем России. В полдень состоялась их встреча с «вспомнившей девичество», в котором она именовалась «Марьей Ивановной», «Обью». Бывший угольщик, а ныне вспомогательный крейсер ожидал возвращающуюся из боя эскадру с полными трюмами угля в открытом море, примерно посредине отрезка, которым можно соединить на карте Сеул и Ниигату.

По первоначальному плану здесь крейсерам предстояло разделиться. Макаров требовал создать максимально плотную дымовую завесу для облегчения прорыва во Владивосток отряда во главе с «Ослябей». Для чего сообщения о замеченных русских крейсерах должны были приходить со всех уголков Японского моря. И на фоне этой кутерьмы если «Ослябя» и будет обнаружен каким-либо пароходом у Курил, то у Камимуры просто не останется сил, чтобы достойно его там встретить. Но недавно имевшее место быть сражение внесло в планы, как известно, существующие только до встречи с противником, некие коррективы.

Броненосные крейсера оказались повреждены более серьезно, чем предполагалось, – Макаров настаивал именно на отвлечении Камимуры, а не на бое «до конца», – а боекомплект был расстрелян далеко за половину. Так что пришлось все делать не по первоначальному плану, а с точностью до наоборот. Теперь обстрелом Пусана должны были заняться «Громобой» с «Памятью Корейца», благо у последнего боеприпасов к 10-дюймовому орудию хватало, демонстрацию у порта Ниигата должен был провести «Богатырь». «Варягу» же предстояло сунуть голову в пасть тигра: он вместо броненосной эскадры должен был наделать шуму в Цусимском проливе. «Обь», облегчившись от семисот тонн угля, должна была идти с броненосными крейсерами и под их прикрытием провести у Пусана минную постановку. Кроме угля она несла полсотни мин заграждения, которые терпеливо ждали своего часа в одном из ее трюмов.

К обеду ветер, как по заказу, ослабел, море постепенно успокаивалось. Пользуясь моментом, крейсера смогли заняться бункеровкой, а контр-адмирал Руднев – изложить свои спешно откорректированные планы командирам кораблей, срочно собранным на «Варяге». В ходе их обсуждения присутствующий из-за вынужденной временной «немоты» командира «Рюрика» Трусова старший офицер этого броненосного крейсера прервал размеренное течение начальственной речи весьма бесцеремонным, если не шокирующим образом:

– Простите, конечно, Всеволод Федорович, но почему у вас всегда такие гениальные планы, а в результате их исполнения получается все как-то не так… чтобы очень? Вот взять вчерашний бой… – закусивший удила Хлодовский не обращал внимания на предостерегающее мычание дергающего его за руку командира. – К примеру, если бы вы не только обеспечили нам встречу с Камимурой, но и получше позаботились о расстановке своих кораблей в линии… Ведь «Якумо» на последнем издыхании уходил! А будь концевым не «Рюрик», самый уязвимый из наших больших крейсеров, а, скажем, «Громобой», мы могли еще полчаса-час продержаться. И пришел бы ему конец! Даже я, далеко не адмирал, еще до боя говорил нашему командиру, что если «Рюрик» идет концевым, то до конца боя он может и не дожить. Поставить самую защищенную «Россию» головной – это естественно. Но тогда и концевым должен идти второй по надежности защиты «Громобой»…

На вопросительный взгляд Руднева Трусов ответил утвердительным кивком: разговор с Хлодовским действительно был до боя.

– А вот сейчас вы уверены, ваше превосходительство, что все мелочи продумали? Или опять в разгаре очередного дела что-нибудь этакое интересное и неожиданное выяснится?

– Хм… Знаете что… – задумчиво потянул Руднев, перебив Хлодовского. – По приходе во Владивосток «Рюрик», очевидно, станет на ремонт минимум на три месяца, и вам на его борту особо делать будет нечего…

– Сгоните с глаз долой в Кронштадт? Или на Каспийское море? – с вызовом отозвался Хлодовский, вспомнив о судьбе первого командира «Лены».

– Э… нет, так легко вы, голубчик, теперь не отделаетесь, не надейтесь. Вы прилюдно мне зафитилили, и вам за это придется ответить. Так что по возвращении во Владик… Быть вам начальником штаба нашей эскадры. Ибо сами напросились – если уж у вас хватает смелости, профессионализма и наглости меня критиковать, будете это делать на постоянной основе.

– Разве у вас нет штаба на берегу? – оторопело, но по инерции с вызовом пробормотал Хлодовский, не вполне еще осознавший, что его фактически повышают в должности. – А собрание командиров крейсеров отряда таковым никак не является, несмотря на то что вы сами его упорно так называете.

– Есть у меня такое подозрение: вскоре грядет официальное переформирование нашего отдельного отряда крейсеров в эскадру. Так что, коли уж сами вы нарвались, получите должность начштаба. Вам его и организовывать. К моему приходу во Владивосток потрудитесь иметь предварительные наметки, какие персоналии вам нужны. Главной задачей вашего штаба будет дорабатывать мои планы так, чтобы у нас больше ничего подобного произошедшему с «Рюриком» не повторилось. Кстати, будут и еще помощники вам, кроме Гревеница. Уже выехать из Питера должны были… Так-то! Инициатива, она того-с… наказуема. Все ли уяснили, любезнейший мой Николай Николаевич? – подозрительно ласково спросил Руднев озадаченно-ошарашенного Хлодовского и после его утвердительного кивка продолжил: – Ну, коли всем с этим ясно – возвращаемся к делам нашим насущным…

* * *

После окончания подзатянувшегося угольного аврала, русские корабли разбежались по четырем направлениям. «Рюрик» с «Россией» в сопровождении «Витязя» направились во Владивосток. «Громобой» с «Памятью Корейца» наведались к Пусану. Там они нагло и не торопливо, очевидно издеваясь над береговой батареей, средь бела дня расстреляли все три находящихся в порту маленьких японских парохода и большую джонку (дальность и точность огня 10-дюймового орудия «Корейца» далеко превышала таковые показатели у старых береговых орудий). После чего прихватили не вовремя вышедший с лесом из порта в Цинампо 2000-тонный трамп «Сугано-Мару» и отвели его во Владивосток.

Пока броненосные крейсера изображали парочку слонов, резвящихся на развалинах посудной лавки, «Обь» тихо делала свое черное дело на подходах к акватории порта. До конца войны на выставленных ей минах подорвались еще два транспорта (один из которых смог доковылять до берега, так как был загружен понтонами для возведения наплавных и временных мостов) и один номерной миноносец. Еще долго после войны японцы и корейцы вытраливали в округе русские мины.

На обратном пути владивостокские крейсера встретились с 9-м отрядом миноносцев, который всю ночь рыскал по морю в поисках русских крейсеров. К сожалению для японцев, встреча произошла днем, а атака двух броненосных и одного вспомогательного крейсера в светлое время суток четырьмя миноносцами – извращенная и мучительная форма самоубийства. Русские тоже не видели смысла в попытке догнать 29-узловые «Циклоны», и противники разошлись левыми бортами в пяти милях без единого выстрела. Командир японского отряда кавторанг Ядзима хотел было отрядить «Хато» последить за русскими, но, прикинув остаток угля, отказался от этой затеи. За ночь японцы сожгли более половины топлива, и «Хато» все равно не смог бы держаться за крейсерами дольше нескольких часов.

«Богатырь» примерно в это время обстрелял маяк возле Ниигаты, поперестреливался с береговыми батареями и, утопив попутно три рыболовецкие джонки, вернулся домой.

Наиболее интересным и насыщенным оказался путь «Варяга». После разделения отряда крейсер неторопливо порысил ко входу в Цусимский пролив на экономичных 12 узлах. До вечера были встречены и осмотрены два парохода. Для старенького японского каботажника эта встреча оказалась последней в его долгой карьере, а шедший в балласте быстроходный британский «Лесли Доул», обычно использовавшийся для перевозки скоропортящихся грузов из Индии, был отпущен. Хотя, судя по хитрой физиономии его капитана, попадись он «Варягу» на пути в Японию, а не из нее – быть бы и ему утопленным или конфискованным. Но – не пойман, не вор.

Когда великий князь Кирилл, командовавший досмотровой партией, уже был готов отвалить на катере, при очередном хитром зыркании кэпа ему вспомнилась одна из поговорок адмирала Руднева. А именно: «Наглость – второе счастье». Он решил просто в лоб спросить капитана о характере его груза, доставленного в Японию.

– Уважаемый мистер Кларк. Инкриминировать вам, конечно, нечего. Но мне просто любопытно: а что, собственно, вы доставили в Японию? Слово офицера и великого князя – независимо от ответа ваш пароход будет отпущен.

– Ваше императорское высочество. С вашего позволения я не только владелец этого прекрасного судна, одного из самых быстрых транспортников Британии. Я еще и бизнесмен, ищущий выгоду везде и во всем. А поскольку японцы не брали с меня расписки о сохранении в тайне содержимого груза, я готов неофициально поделиться этой информацией. За жалкую сумму в… сто пятьдесят фунтов.

Катеру пришлось совершить рейс на «Варяг». Но вскоре он вернулся с запиской от Руднева и четвертью корабельной кассы. Прочитав записку, Кирилл хмыкнул и выдал Кларку встречное предложение. Или тот «урезает осетра» (в ответ на недоуменный взгляд капитана парохода Кирилл рассказал ему хохму об охотнике и рыбаке) до 50 фунтов, или ему запросто устроят «черный пиар». Далее последовало объяснение, что в его, Кларка, случае черным пиаром будут благодарственные статьи, в которых русское правительство поблагодарит его, Кларка, за предоставленную информацию. Скажем, о путях поставки военной контрабанды в Японию и ее ассортименте.

Приунывший бритт попытался было напомнить князю о его слове, но тот удивленно напомнил, что никто его пароход задерживать не собирается. И уточнил, что даже если Кларк просто откажется поделиться информацией, то статья все равно появится.

Вскоре Кирилл вернулся на крейсер, обогащенный информацией о поставке в Японию четырех орудий калибра 8 дюймов и четырнадцати шестидюймовок, спешно изъятых из флотских арсеналов Роял Нейви и со складов Виккерса. Выслушав его рапорт, Руднев поздравил Кирилла с немаловажным начинанием: «Вот вы, Кирилл Владимирович, и начали правильно самостоятельно действовать, а главное, быстро думать», – и предложил домыслить, почему японцы заказали именно этот набор орудий с такой срочностью.

– Про захват орудий с «Вакканто» я и сам прекрасно помню, мы же сами на «Варяге» их и перехватили, – фыркнул великий князь, однако польщенный похвалой уважаемого им человека. И, немного подумав, добавил: – Хотя, если честно, я не вполне понимаю, почему вместо десяти и семи с половиной дюймов японцы «сползли» на восемь и шесть соответственно.

– За способность мыслить – отлично, а вот по знанию матчасти британского и японского флотов пока, простите, – незачет, – насмешливо промурлыкал Руднев, не отрывая по-кошачьи прищуренных глаз от красиво «тонущего» в водах Японского моря красного диска закатного солнца. – Ну, сами посудите, откуда англичанам взять эти самые 10- и 7,5-дюймовки? Стодевяностомиллиметровые орудия вообще еще только начали производить, успели сделать тридцать штук. Пятнадцать у нас, пятнадцать у японцев, в арсеналах и на складах им взяться просто неоткуда. Почему пятнадцать? Да просто в первых партиях сделали по одному запасному. Ждать, пока Виккерс наклепает еще четырнадцать стволов, – это полгода как минимум. Пришлось нашим уважаемым врагам довольствоваться шестидюймовками. Та же история и с десятидюймовками, это товар штучный, каждое делать минимум полгода, в арсеналах их просто не было. А вот восемь дюймов – нашлись… Хотя убей – не понимаю откуда: не британский это калибр, только на экспорт, сами англичане восьмью дюймами брезгуют-с. У них все больше 234 миллиметра в чести, а их они никому пока не продавали. Хотя тут было бы в самый раз. Но все одно, мощь залпа этого броненосца мы уполовинили, теперь он, скорее, заурядный броненосный крейсер.

Тем временем «Варяг», набрав скорость, вновь порысил к Цусимскому проливу. За ночь и следующий день кроме двух рыболовов, японской джонки (утопленной после снятия экипажа и груза рыбы) и корейского сампана (осмотренного и отпущенного) никто на пути крейсера не встретился.

Но вдруг, за пару часов до заката, великий князь резко шикнул на всех бывших в этот момент на мостике и попросил «всех соблюдать тишину, желательно мертвую». Пока слегка обалдевшие Руднев и командир крейсера Степанов пытались припомнить, по какому именно параграфу морского устава старший офицер имеет право попросить командира корабля и контр-адмирала заткнуться, Кирилл прислушивался к чему-то с закрытыми глазами. Спустя минуту он встряхнул головой и, открыв глаза, выдал:

– Слышу пушечную стрельбу. Кажется, строго на зюйде, но тут не уверен…

Следующие пять минут на мостике молчали и прислушивались все, но кроме Кирилла никто так ничего и не услышал.

– Знаете, Кирилл Владимирович, вам вчера ночью надо было спать побольше. Вот пошли бы к себе в каюту сразу как сменились, не мерещилось бы сейчас черт знает что, – начал было докапываться до подчиненного командир крейсера.

– Минутку. У вас, если не ошибаюсь, в детстве учителя были и по живописи и по музыке, не так ли? – непонятно к чему вдруг спросил Руднев.

– Так точно, Всеволод Федорович, – растерянно ответил Кирилл, не понимая, к чему адмирал припомнил его детское индивидуальное образование, и внезапно добавил: – Еще пару раз, кстати… Вот, вот опять! Точно стреляют!

– И что вам учителя по музыке говорили о вашем слухе?

– Ну… Помнится, герр Кюндигер поставил мне диагноз «абсолютный слух» в первый же вечер нашего знакомства. Хотя, может, и не в первый, могу ошибиться, мне было-то тогда лет семь. А что? – смущенно, что ему ранее было не свойственно, ответил Рудневу Кирилл, выплывая из череды детских воспоминаний.

– Курс на зюйд, ход – самый полный! Корабль к бою изготовить. Расчетам по орудиям! Хотя это преждевременно, пожалуй. Пускай сначала доужинают, – разразился адмирал серией резких и четких команд. После чего быстро наклонился к амбушюру, ведущему в машинное отделение, и проорал: – Эй там, в потрохах! Лейков, это я к вам обращаюсь. Если «Варяг» через час не даст свои проектные 24 узла, то кому-то останется в жизни один выбор – между петлей на рее и доской на борту![11] Пора отрабатывать оказанное высокое доверие!

Затем, не обращая внимания на обалдевшие взгляды окружающих, недоумевающих, за что стармех так сурово нарвался и при чем тут фантастические 24 узла, Руднев продолжил, обращаясь к слегка шокированным собравшимся на мостике:

– Ну что же, друзья мои, проверим, прав ли был немец-учитель нашего великого князя. Если за горизонтом кто-то в кого-то палит – наверняка наши с японцами перестреливаются. А до темноты нам только самым полным ходом можно успеть подойти на расстояние выстрела. Пусть шуруют. И… Вениамин Васильевич, уж не взыщите строго, а то что-то я тут у вас раскомандовался.

Отойдя к поручням на левом крыле мостика, Руднев закурил и, мысленно укоряя себя за срыв на глазах подчиненных, снова вспомнил позавчерашний ночной разговор с неизвестным, вселившимся в черепушку стармеха «Варяга»…

* * *

Тогда все пошло наперекосяк с самого начала: рука дрогнула, и стакан, пролетев мимо открывшейся двери, разбился о стальную стену каюты. Но вот прозвучавшая в ответ фраза…

– Простите, ради бога, я, кажется, опять что-то уронил!

– Вот я сейчас тебя самого уроню, гнида… – прорычал Руднев, сдержав, однако, палец на спусковом крючке браунинга. – Что, падлы? Опять решили попытаться «исправить ситуацию», грохнув меня?

– Нет, что вы, что вы! Ни в коем случае! Я, наоборот, считаю, что именно вы являетесь фиксирующим фактором новой инвариантности течения истории, и ваше… э… отсутствие приведет к набору неконтролируемых флуктуаций, наложение которых на уже имеющееся возмущение темпорального поля может… – зачастивший с пулеметной скоростью пришелец был прерван щелчком взводимого курка.

– Ты мне, кызла, зубы-то не заговаривай. Кто сюда Васю отправил с поручением меня за борт спустить? Ликвидаторы, блин… Вот сейчас с полным правом тебя ликвидирую и пойду досыпать, с чистой совестью… Стоять смирно! И не дергайся… Ты вообще о чем думал, когда сюда сунулся? На мой корабль, после того как меня сюда из моего мира зашвырнул? Не спросясь, между прочим. Как крысенка подопытного. Да я тебя только за одно это выведу на палубу, прислоню задницей к поручням и пущу пулю в лоб. На корм местным крабам ты у меня сейчас пойдешь, яйцеголовый… Ну, чего онемел? Хоть представься напоследок. Чтоб знать, за кого свечку поставить.

– Фридлендер Владимир Александрович… Но только вы поймите! Н-насчет посылки нашего куратора в тело Балка: вы кардинально не правы, его инструктировал мой коллега, профессор Перекошин! А я… Я…

– Ага, я не я, и кобыла не моя! И ты тут совершенно ни при чем был. Вот скажи мне, на кой ты мне за спиной сдался? Мало того что ты у меня уже лет пятнадцать-двадцать жизни украл, когда в старое тело пересадил… Так в любой момент сможешь захотеть «проверить новую теорию» и чисто из научного любопытства меня вообще обнулить. Чего такого ты, живой, способен хорошего сделать, чтоб мне имело смысл пойти на риск и тебя сейчас не пристрелить? Эх, был бы ты поумнее, господин Фрилансер, то сидел бы тихо в своем Лейкове, и жить бы тебе да жить спокойно, ни о какой черте оседлости не вспоминая… А теперь, дружочек, все: попадос!

– Знаете, а об этом я как-то не подумал… – задумчиво произнес пришелец и въевшимся за годы жестом попытался пригладить отсутствующую у Лейкова бородку.

– А зачем вообще сюда полез, если не подумал? Вадик, тот хоть про Николашку кое-что полезное зазубрил. А в тебе-то какой прок? Ты кто там был, пока не начал людям подлянки межвременные кидать?

– Кандидат технических наук, радиотехника. Хотя начинал по электротехнике чистой, аккумуляторы больших емкостей… На борт работали…

– На космос, что ли?

– Да… А там уже никак оставаться не получалось, пока мы снова зацепили настройкой хоть кого-то, горючего для генераторов уже почти не осталось. И так бочку со спиртом и весь коньяк из погреба в солярку слили, чтобы перенос обеспечить. Хорошо хоть, у клиента нашего запасы на даче на все случаи жизни, там третью мировую войну можно было пересидеть.

– Ну и как, пересидели? Хороший-то хоть коньяк был, господин кандидат в доктора? Вернее, в покойники, – первый раз за время беседы хмыкнул Руднев, не опуская, однако, пистолета.

– Курвуазье, Мартель, Камю. И даже пара бутылок шустовского попалась, но его мы более традиционно употребили…

– Молодцы. Но почему именно ты, а не Вадиков папик – проф?

– Он посчитал, что у меня, с моими профильными знаниями, есть шанс сделать в этом времени установку, которая перебросит наше сознание назад… в будущее. За пару секунд до его отправки сюда. И, таким образом, спасти и нас всех, и наш мир, и… Расчетные параметры я запомнил, это облегчит работу, не сомневайтесь! Ясно, что…

– Ясно с вами обоими все. Типа наш господин проф тоже хочет еще пожить. Наивные идиоты… Анатом-то полюбас сочтет контракт не исполненным. Компрене ву? Нес па? – Петрович в сердцах покрутил пальцем у виска. – Кстати, а что вы все именно на «Варяг»-то лезете? Тут у меня что, медом намазано? Нет бы в Николая Второго переместиться или хоть в великого князя какого, а он – в механика «Варяга». Совсем там сбрендили со страху?

– Понимаете, с этим как раз парадоксальный казус вышел, – встрепенулся оживившийся Фридлендер, похоже, совершенно забыв о направленном на него стволе. – Каким-то образом все личности в данном временном потоке, находящиеся от вас на расстоянии более двухсот метров, для переноса недоступны! Я предполагаю, это обусловливается тем фактом, что фактически эта версия реальности связана с нашей только вами. Вы – исходник этого мира, и сам мир по отношению к нашему стабилен только в приближенном к вам периметре. На это накладывается тот факт, что личность, в которую перемещается донор, должна спать. Как и вы. А единственное место, где мы точно знаем, что вы иногда спите ночью, – это «Варяг»… Так что попытки зацепить Николая ни к чему не привели.

– Ага! Значит, все-таки пытались себя на царство продвинуть, – задумчиво промурлыкал Руднев, – тогда я, как честный офицер Российского императорского флота, просто обязан вас вздернуть на рее за покушение на царствующую особу.

– А по-другому никак нельзя? – снова потускнел перемещенец.

– Есть еще пара вариантов, – наслаждался долгожданным реваншем Руднев, – можно по блату и расстрелять, конечно. А можно вспомнить славные пиратские времена и отправить вас в путешествие по доске. Особо долго не промучаетесь. Что молчим? Или как в классике: «три раза перекрестился, бух в котел и там сварился… Сварился… Нет! Это нас решительно не устраивает!..» Ну? Выбрал? Или нужно помогать? – Петрович выразительно подбросил в руке браунинг. И по затравленно бегающему взгляду Лейкова-Фридлендера понял: «клиент дошел».

– Ну-ну… милостивый государь, спокойнее. Лужи мне только в кресле не хватает. И так от вас пока одни сплошные неприятности… Посему, как самый скучный из вариантов, вам предлагается следующее: вы пока забываете обо всех этих установках-переносках и ровно через сутки предоставляете мне список тех «добрых дел», которые вы сможете тут, в 1904 году, сделать. Добрых не только и не столько для меня, сколько для нашей матушки России, в преддверии грозящей нашей империи Первой мировой и исторически сопутствовавшей ей смуты. Вот только делать их придется без транзисторов, резисторов и даже радиоламп, господин кандидат в радиотехнические доктора. И тогда мы продолжим этот, безусловно, интересный и содержательный разговор. Но если меня в вашем списке что-то не устроит… Хм… Кстати! Радиоэлектротехника, говоришь? Очень интересно. А что вы, мой любезнейший яйцеголовый, о средствах беспроволочного телеграфирования применительно к реалиям 1904 года знаете, а?

– А ч-что именно нужно?

– Ответ неверный. Ну, да ладно. Что-то я сегодня добрый, блин… А нужно, везунчик, чтобы все «Дюкертэ» и прочие «Телефункены» у нас на обеих эскадрах вместо полста миль устойчивой приемопередачи обеспечивали бы все сто пятьдесят «по пачпорту». Нужно, чтобы в новой партии, что сейчас немцы по нашему заказу делают, были надежные семьсот миль, а не очередной рекламный треп. Кто там у них сейчас рулит, ты хоть знаешь?

– Доктор Слаби и… инженер Браун. Их фирмы год назад по указанию кайзера были слиты вместе для работ на морское ведомство. У первого «Слаби-Арко» называлась…

– Да ну? Перед «саркофагом», что ли, начитались, сударик мой?

– Н-нет… Курсовик на третьем курсе писал.

– Понятно… Тогда считайте, что первый пункт я вам подсказал. Только пока – никаких мне коротких волн, триодов и прочих ламп. Эти ноу-хау нам из-под полы доставать еще рано. И чтоб не только я вашу писанину и картинки понял, но и те, кому это будет поручено до ума доводить. Они, знаете ли, университетов и физматов конца двадцатого века не оканчивали. А теперь – избавьте меня от своего присутствия, пока я не передумал и не решил возникшую проблему радикально. Экспресс-методом. – При последних словах Петрович вновь выразительно покачал слева направо стволом браунинга.

* * *

– Дым! Дым на горизонте! Зюйд-зюйд-вест! – прервал размышления Руднева усиленный рупором крик с фор-марса. С удивлением он обнаружил себя на левом крыле варяжского мостика, в окружении полудюжины свежих окурков…

– Дым на норд-осте!

Почти одновременно раздался крик сигнальщика на истребителе «Беспощадный». Его командир, капитан второго ранга Федор Воинович Римский-Корсаков, до этого флегматично куривший сигарету за сигаретой, поглядывая исподлобья на догоняющее его трио дестроеров противника, мгновенно развернулся в противоположную от них сторону, навстречу ветру и брызгам, несущимся из-под форштевня идущего полным ходом корабля. Вскинув к глазам бинокль, он несколько секунд вглядывался в облачко дыма, а потом сам побежал в машину.

– Николай Антоныч, как у нас с углем?!

– Тонн восемь, а то и поменьше уже. Два часа такого хода, и мы сидячие утки, Федор Воинович. Не мне, механикусу, вам давать советы по морской тактике, только, по-моему, пришла пора переодеваться в чистое. И пока уголь, пар и ход есть – развернуться навстречу японцам и попытаться использовать ту последнюю мину, что у нас в первом аппарате осталась.

– По идущему полным ходом миноносцу стрелять? – встрял в разговор минный офицер лейтенант Иениш. – Побойтесь Бога, пробовали уже. Проще в море выпустить, шансы те же.

– Там на горизонте дым, вроде корабль одиночный. В Цусимском проливе сейчас кроме япошек больше делать никому нечего. Если повезет и это транспорт, в него и используем. А там – коль снова повезет, может, наши японцы станут с него команду снимать и отстанут. Ну а нет – так хоть помрем с пользой. Вы уж следующие два часа постарайтесь поддерживать ход без сюрпризов.

– Не извольте беспокоиться, – проявилась на черном от угольной пыли лице меха белозубая улыбка, – ради еще одного транспорта – не подведем!

– Ну, тогда шуруйте! Чтоб как черти у меня! – блеснул в ответ не менее белыми зубами капитан, пожав руку Кузнецову, то ли на удачу, то ли прощаясь.

– А вы, Николай Викторович, проверьте все еще раз. И аппарат, и мину. Через полчаса самое большее – ваш выход. А уж по кому пускать, там пусть Бог рассудит. Все. Я на мостик…

Отодвинув от штурвала рулевого, Римский-Корсаков сам положил лево на борт и повел свой истребитель навстречу показавшемуся на горизонте дыму. При повороте преследующие «Беспощадного» японцы срезали угол, отыграв на гипотенузе еще пару кабельтовых. Теперь снаряды их носовых 75-миллиметровых пушек вполне долетали до русского миноносца, как и снаряды его кормовой пушки того же калибра до них. За время сближения с неизвестным кораблем в «Беспощадный» попало три снаряда. По счастью, не зацепив ни котлов, ни машин. А наши артиллеристы под командой мичмана Берга исхитрились дважды поразить ближайшего из своих преследователей – «Югири». К сожалению, тоже без видимых последствий…

Когда спустя полчаса на левом борту «Беспощадного» справились с первым пожаром, выкинув за корму весело полыхающую шлюпку вместе с занявшимся брезентовым чехлом, а больше на палубе и гореть-то было нечему – все остальное металл, сигнальщик опустил от глаз бинокль и как-то враз постаревшим голосом вынес приговор кораблю и команде:

– Это не транспорт. Крейсер идет прямо на нас, больше ничего сказать не могу, его дым на нас ветром несет. Даже трубы посчитать не выходит, створятся.

На анализ ситуации у командира ушло не более тридцати секунд. По истечении этого времени Римский-Корсаков тихо выматерился и звучно (когда у тебя маленький, метров в шестьдесят длиной кораблик, большая часть команды которого находится на верхней палубе, громкий командный голос вырабатывается быстро), на весь корабль, заорал:

– Слушай меня, братцы! Шансов у нас больше нет… Сзади три истребителя, впереди крейсер. Мы, конечно, можем от него отвернуть. Но на циркуляции те три макаки, что висят у нас на хвосте, подойдут к нам на пистолетный выстрел, а две пушки против шести – много не настреляешь… Угля до берега на полном ходу нам все одно не хватит, даже проскочи мы их, на песочек нам не выброситься. Можно, конечно, затопиться самим, без боя, – при этих словах над палубой пронесся недовольный гул пары десятков голосов, и, как будто заручившись поддержкой команды, Римский-Корсаков еще более возвысил голос: – Но я хочу попытаться подорвать этот крейсер последней миной, что осталась у нас в аппарате номер один! Шансов на это меньше малого, один из тысячи. И скорее всего, японцы нас утопят еще на сближении. Но так наш «Беспощадный» погибнет, не пытаясь сбежать от врага, а атакуя его! Как и положено боевому кораблю Русского флота! Не все нам транспортники топить, давайте и крейсер попробуем!

Громогласное, мрачное, но преисполненное решимости «ура!» пронеслось над палубой истребителя. Расчет носового трехдюймового орудия, до этого до упора развернутого на правый борт в попытке при повороте достать подходящие с кормы миноносцы, мгновенно развернул его на нос. Минеры бросились к торпедному (в те далекие годы он и именовался минным, но тавтология «минный аппарат на миноносце, в который заряжена мина» уже достала Руднева, и с его легкой руки слово «торпеда» уже входило в обиход) аппарату и стали спешно менять глубину установки хода его смертоносного снаряда. Для атаки дестроеров они выставили минимально допустимую, но для крейсера четыре метра заглубления торпеды, гарантирующие более ровный ход, были более актуальны.

Командир с мостика инструктировал наводчика носового орудия.

– Семен, первым не стреляй. Твой калибр крейсеру ничего серьезного не сделает, а так авось нас за своих примут и на лишние пару кабельтовых подпустят. Но как сами японцы начнут нас обстреливать, тут уж не зевай. Стреляй чаще. И точнее.

– Есть! Точнее… – отозвался Семен Зябкий. И неожиданно даже для самого себя добавил: – Спасибо вам, ваше высокоблагородие, Федор Воинович, мне очень нравилось служить под вашим командованием. Всего-то мы с вами и проходили-то с три месяца, но по сравнению с прежним нашим, с Лукиным, – небо и земля… Простите, если что не так, – молодой матрос покраснел, смутившись нахлынувших перед лицом надвигающейся смерти чувств.

– Ну-ну, разговорился тут у меня! – добродушно проворчал боцман, хлопая комендора по плечу и разряжая повисшую в воздухе неловкую паузу. – Займись лучше пушкой, пока есть минутка.

С мостика ему благодарно кивнул командир, который и сам был изрядно смущен.

Корабли сближались с относительной скоростью более пятидесяти узлов. И крейсер, который только что был силуэтом на горизонте, уже довольно отчетливо вырисовывался на фоне быстро темнеющих сине-фиолетовых облаков. Но даже с расстояния в 45 кабельтовых опознать его пока не удавалось – приближаясь с темной стороны горизонта, он как плащом был укутан собственным дымом. К удивлению команды русского контрминоносца и его японских коллег, огня крейсер пока не открывал. Японцы за кормой несколько сбавили ход и разошлись, чтобы перекрыть русским все пути отхода.

Больше всего удивлялся поведению командира крейсера Римский-Корсаков – тот вел себя явно тактически неграмотно. Выбрав курс по ветру, японец из-за своего же дыма не только не мог вести огонь, он был не в состоянии даже нормально наблюдать за ходом боя. По прикидкам Римского-Корсакова, через десять минут уже можно было пускать по опрометчиво приблизившемуся без стрельбы противнику мину. Он встал к штурвалу и, беззвучно шевеля губами, молил Бога об одном – успеть выпустить «рыбку» до того, как его кораблик будет подбит пушками крейсера.

Но, наконец, после сближения примерно на 30 кабельтовых, «японец» проснулся. Резко, на полном ходу, который на взгляд уважительно покачавшего головой Федора Воиновича был не менее 22 узлов, крейсер завалился в циркуляции вправо, разворачиваясь к подходящим контрминоносцам бортом. «Беспощадный» мгновенно отреагировал: лево на борт, курсом на пересечку! И вот он – момент истины: меньше чем через минуту левый борт выскочившего, как черт из табакерки, из облака собственного дыма крейсера окрасился вспышками залпа из почти двух десятков орудий… Еще до первого падения Зябкий успел ответить выстрелом из своей пушечки. Но к удивлению всех на мостике и на палубе «Беспощадного», рой снарядов, прогудев над ними, довольно-таки кучно лег вокруг среднего из преследователей.

Радостно вопящий «по своим лупят, бараны желтопузые» Зябкий успел отстрелять по крейсеру еще три патрона, пока не был остановлен пронесшимся над палубой слитным криком сигнальщика и командира, наконец разглядевших «противника»:

– Отставить стрельбу! Отставить! ЧЕТЫРЕ ТРУБЫ, ЧЕТЫРЕ! Это наши!

– Это же «Варяг», братцы! «Варяг»!!!

– Живем, ребята… Живем!!!

* * *

Минутами пятнадцатью ранее на мостике «Варяга» Руднев, вглядевшись в силуэты на горизонте, устроил Кириллу Владимировичу очередной миниэкзамен.

– Ну, и что мы тут наблюдаем, ваше высочество?

– Впереди удирает большой двухтрубный контрминоносец с полубаком, наверное, наш из шихаусских[12], догоняют три четырехтрубных. Явно японцы британской постройки. Или японской, с такого расстояния не различить, да и разницы никакой особой нет.

– Угу. Не различить. Мачт на преследователях сколько? Если одна – то британцы, если две – то собственной сборки. А разница, Кирилл Владимирович, в паре узлов максимального хода. Дьявол – он в деталях, опускать их не стоит.

– Так ведь за дымом ни черта не видно! И как вы только разглядели мачты? И почему мы сближаемся столь странным курсом?

– С мачты видно, вот я у марсового и поинтересовался. А идем мы, прикрываясь своим дымом как завесой, чтобы опознали нас попозже. Может быть, повезет, кто-нибудь из троих слишком близко подлезет – авось утопим. Кстати о дыме… Что-то густовато дымим, оно, конечно, для маскировки неплохо, но к чему бы это? На лаге! Ход?

– Д-двадцать четыре узла, г-господин контрадмирал, – отчего-то чуть заикаясь, ответил молодой мичман Лебедев, недавно прибывший на «Варяг» с Черного моря и исполнявший на крейсере обязанности второго штурманского офицера.

– Вы мне, любезный Виктор Иванович, очки-то не втирайте, – мгновенно вскипел Руднев, – я понимаю, что вы все тут переживаете за бедняжку Лейкова и что крейсер только что из дока, но врать мне про двадцать четыре узла не рекомендую! Сколько на самом деле на лаге?

– Сам глазам своим не верю, – оправдываясь, зачастил Лебедев, – но минут пятнадцать как именно двадцать четыре. Может, лаг после позавчерашнего боя врет?

– Так-с… Занятно… До контакта с противником сколько осталось? – строго спросил адмирал мичмана.

– Не более десяти минут.

– Гм. Ни самому в машинное сбегать не успеть, ни Лейкову на мостик. Да и негоже его сейчас отрывать. Придется снова пообщаться через амбушюры.

– Николай Григорьевич, – рыкнул Руднев в переговорную трубу, – но черт возьми – как?!

– Да ничего особо сложного, всего-то делов – форсированное дутье, предохранительные клапана зажать до девятнадцати атмосфер, дополнительная смазка опорных подшипников, ну еще пара мелких хитростей – вот вам и двадцать четыре узла на лаге. Крейсер-то после переборки машин и очистки днища. Но если мы еще час этот ход продержим, одной лопнувшей трубкой не ограничимся. Прошу разрешения снизить на два-три узла, если ситуация не критична. В противном случае… – труба донесла тяжелый вздох, – не гарантирую через три часа более семнадцати узлов. По крайней мере, до замены трубок, а это сутки на десяти узлах с выведением котлов. Решать вам.

– Так вы что, чуть не угробили мне крейсер посреди Японского моря, пытаясь достичь заведомо нереальной скорости? – снова начал закипать Руднев, вспомнив, с кем он имеет дело.

– А что, у меня таки был выбор? – донесла труба искреннее удивление главмеха. – Приказ дать двадцать четыре узла – был. Выбора – нет. Уж извините, если вам эти двадцать четыре узла не надо, то незачем было приказывать! Так можно ход снижать или дальше «pedal to the metal» изволите?

– Черт с вами, снижайте до двадцать одного, если надо. Но, в принципе, «Варяг» может стабильно давать двадцать четыре узла, без риска для машин? И если да – что для этого надо?

– Доработка всех трубок в котлах. В идеале и котлы бы поменять, дурацкая конструкция с этим противотоком, знаете ли, но это уже после войны. А пока – заказать в Питере или, если денег не жалко, а времени нет – в Америке, набор новых трубок, с более толстыми стенками. Они и нужны-то только для двух нижних рядов. Установку я проведу на графитовую смазку, а то сейчас менять каждую трубку – это час высверливать: прикипают к котлу. Месяц, максимум два – на трубки. И еще трое суток на замену. Но до этого больше двадцати одного узла – только в случае «жизнь или смерть».

– Добро. Приму к сведению, и это… Спасибо. И еще – масла не жалейте и дальше – нам сейчас дыма надо побольше.

Глубоко, в потрохах крейсера «обновленный» Лейков усмехнулся своим мыслям и, отдав приказ Вакшину, своему помощнику, сменившему погибшего под Чемульпо Зорина, снизить обороты, быстрым шагом прошмыгнул к корме. Там он, воровато оглянувшись, подлез к шестереночному нивелиру валопровода корабельного лага и быстренько отъюстировал его на изначальное, правильное, значение.

После устроенной адмиралом выволочки бывший кандидат наук, работавший в системе Минсредмаша и не раз правдами и неправдами выполнявший задания партии и начальства, решил не рисковать: он беззастенчиво сбил настройки лага, и тот вместо показанных на самом деле без малого 23 узлов упорно выдавал на мостик требуемые Рудневым 24…

Полюбовавшись на дело рук своих и тихо пробурчав под нос: «Нам что механика, что электроника. Бывалому человечку все можно взломать и хакнуть», – Лейков резво потрусил обратно, в локальный корабельный филиал пекла.

За это время корабли сблизились до трех миль, и Степанов скомандовал «лево на борт». Зарубаев не тратил время на пристрелку – после первого же выстрела японцы неминуемо отвернут – и приказал открыть огонь из всех орудий на максимальной скорострельности. Увы, сразу попасть с более чем тридцати кабельтовых по юрким корабликам почти невозможно.

Сразу после первого залпа «Варяга» японское трио развернулось «все вдруг» и отбежало на линию горизонта. С русского крейсера попаданий в них замечено не было, хотя головной миноносец и получил во время отрыва один 75-миллиметровый снаряд. На мостике японского флагмана в это время произошел забавный эпизод.

Когда «Варяг» «показал личико», повернувшись к японцам бортом, командир пятого отряда истребителей капитан второго ранга Ивадзиро Мано мгновенно выкрикнул: «Четыре трубы! Это „Россия“ или „Громобой“!» Его крик слился с возгласом командира миноносца: «Четыре трубы, это „Варяг“!» До падения первого залпа они еще успели обменяться парой реплик, отстаивая каждый свое мнение. Но когда море вокруг вскипело пенными столбами, Мано бросил на подчиненного победоносный взгляд – в рощице 6- и 3-дюймовых всплесков выделялись два высоченных столба от падения явно восьмидюймовых снарядов. Усмотреть телескопические трубы, главную «визитную карточку» «Варяга», в наступивших сумерках и стелящемся над морем дыму японские офицеры не смогли или не успели.

– Отходим к Мозампо полным ходом. Втроем нам броненосный крейсер не по зубам, а командующему надо о его местоположении сообщить незамедлительно.

* * *

После сближения с истребителем с высоты варяжского борта был задан вопрос: мол, контр-адмирал Руднев интересуется, «с кем имеем честь встретиться и каким ветром вас сюда занесло?»

– «Беспощадный», ваше превосходительство! – радостно прокричал подсевшим от пятиминутного оранья «ура» вместе со всей командой голосом Римский-Корсаков. – Идем от Порт-Артура.

– У Артура были в бою?

– Так точно!

– Как у вас с углем?

– На полтора часа экономичным ходом или минут на тридцать полным!

– Ясно. Весело живете… Сейчас организуем, выходите нам под ветер. А вы сами – ко мне на борт. Скоренько!

– Есть!

Минут через десять пропахший дымом, потом и горячим железом Римский-Корсаков был наконец выпущен из объятий варяжских офицеров и, отдышавшись, мог более или менее связно отвечать на вопросы контр-адмирала:

– Мы после того, как караван их разбегаться стал, погнались за японским транспортом, Всеволод Федорович. Из них кое-кто сразу к берегу приткнулся, по приказу их начальства, наверно, когда стало ясно, что не уйти из-под удара Рейценштейна. Но были и те, кто пытался врассыпную по мелям удрать. Хорошо это у них не получалось. В итоге, по-моему, почти все перевозившие солдат суда повыбросились на берег… Спасибо, – переведя дух и залпом выпив стакан холодного чая, командир истребителя продолжил: – Так что, скорее всего, японцам удалось спасти и доставить на берег большинство своих солдат. Но в связи с утратой ими всего тяжелого, части стрелкового вооружения и боезапаса, их боеспособность под большим вопросом. Да и повылезали они на песочек не у Бицзыво, где хоть дорога к Артуру приличная есть, а в довольно диком местечке, миль на сорок с лишним восточнее. Но несколько пароходов поперли напролом в море, в сторону Чемульпо. Наш мало того что ходкий оказался, под шестнадцать узлов, его еще и японские истребители прикрывали, наверняка что-то важное вез. Часа два мы к нему подступиться не могли, хорошо «Новик» увидел и подсобил. Истребители их отогнал, причем одного раскатал вчистую: то ли котел на нем взорвался, то ли мина в аппарате, но японец аж пополам разломился. И сразу затонул.

Пока транспорт догнали, пока «рыбку» в него всадили… Да к тому же верткий, гад, и крепкий был. Из трех мин от первой очень грамотно увернулся. Вторая только хода лишила, пришлось третьей добивать. Пока возились с ним, солнце зашло. И набегались за день: угля чуть больше половины осталось. Но с «Новика» Николай Оттович приказал нам пробежаться к Чемульпо: с рассветом проверить, нет ли там их удравших транспортов. Как найдем, так, мол, сразу назад. Я доложил, что угля маловато, но… Приказ есть приказ.

С нами пошел еще и «Бесшумный». У них с кардифом еще хуже было. Ну и по дороге, в темноте, под утро уже, на четыре японских истребителя налетели! Еле оторвались, пришлось на них две мины потратить. Только перезарядили аппараты, обидно… Тогда «Бесшумного» мы и потеряли. Потом, утром уже, остановили немецкий транспорт, догрузились углем. А поскольку ни купцов, ни японского флота видно под корейским берегом не было, я рискнул и пошел дальше. Но вот незадача – в полдень опять истребители, теперь три, по корме! Ну не везет нам на них! Весь день от этой своры уходил полным ходом. Тогда уже до Владивостока было идти если не ближе, то безвариантно: сквозь строй в Артур – утопят. Сколько угля у японцев, я не знал, конечно. Надеялся, что отстанут. Но нет. Все идут и идут… Видать, только что с бункеровки они были… Весь уголь, что с немца взяли, мы почти пожгли, да и не особо хорош он был – расход большой, последнюю мину зарядили, и… Тут-то вот вас и повстречали.

– Ну, в принципе, все понятно. Кирилл Владимирович, будьте добры – распорядитесь и организуйте конвейер погрузки. Хоть десять тонн до темноты, но извольте перекинуть. Ну и кочегаров вам одолжим, Федор Воинович, ваши-то, небось, совсем запыхались. Вот только по поводу «вас повстречали» прошу поподробнее, – задумчиво нахмурился Руднев, – почему, заметив на горизонте дым, вы пошли на него, а не от него? Тактически сие не грамотно, по-моему. Окажись на нашем месте японский крейсер – вы бы попали как кур в ощип.

– Я надеялся, что за горизонтом японский транспорт, – начал оправдываться командир миноносца, привыкший за годы службы к тому, что от начальства кроме неудовольствия по любому поводу ждать особото и нечего, – хотел его последней миной подорвать.

– Тогда резонно, – к удивлению кавторанга согласно покачал головой адмирал, – но когда разобрали, что это не транспорт, а крейсер, почему тогда не отвернули? На что рассчитывали?

– А у нас все одно угля даже до берега не хватало. Отвернешь от крейсера – попадешь к трем контрминоносцам. И что там потопят, что здесь. Или хуже того – кончится уголь, так вообще без хода встанем. Расстреляют, как щит на маневрах. По крейсеру хоть имело смысл попытаться выпустить последнюю мину. Так и так погибать, тогда хоть с музыкой!

– Вы всерьез собирались атаковать крейсер днем, в одиночку? – не веря своим ушам, переспросил Руднев и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: – А я-то ломаю голову, почему вы, опознав «Варяг», если уж пошли на сближение, потом открыли по нему огонь… Но каковы по вашей оценке были шансы успеха этой атаки?

– Где-то между один к сотне и один к тысяче. Не в нашу пользу, естественно. Но шансы нанести существенный урон противнику в бою против трех истребителей еще ниже. Из двух пушек по трем целям нормально не отстреляться, а они нас в шесть стволов – 47 миллиметров я не учитываю за бесполезностью – быстро угробят. Мину по миноносцу на ходу пускать вообще занятие для оптимистов – мой ход 27 узлов, его 27, а у мины 35 – не больше.

– Однако молодца, оценка правильная! Кстати, по поводу стрельбы. У вашего кораблика девиз есть?

– Да как-то не сподобились пока, – не успевал следить за полетом начальственной мысли миноносник, но на всякий случай, оправдываясь, добавил: – Я вообще всего только три месяца, как «Беспощадным» командую.

– Угу… Воистину «беспощадным», – усмехнулся Руднев, – из четырех 75-миллиметровых снарядов, что вы по нам выпустили, – один в трубу навылет, а второй так вообще – в метре над рубкой прошел, судя по свисту, я чуть с мостика не сиганул. И это почти с трех миль. Так что насчет девиза рекомендую – «бей своих, чтоб чужие боялись». И что у вас за Вильгельм Телль такой на носовой трехдюймовке, что так стреляет с истребителя, идущего навстречу волне на полном ходу?

– Комендор Зябкий. Но он стрелял по моему приказу, мы вас до поворота не смогли опознать, – горой встал за своего матроса Римский-Корсаков, чем заработал еще пару очков в глазах Руднева.

– Ну, раз по вашему приказу, тогда вы ему добавочную чарку завтра и поставьте. Я-то и сам хотел, за меткость, ну да ладно… А вот сигнальщику, на вашем месте, я бы не наливал с недельку. Почему он так поздно «Варяга» опознал? В японском флоте четырехтрубники не водятся, – продолжал разбор боя любящий поговорить Руднев.

– Всеволод Федорович, да я сам, не отрываясь, смотрел в бинокль – вы же прямо на нас шли, а с носа да за дымом не то что трубы пересчитать, я вообще был не уверен, крейсер там или броненосец!

– Ладно. Хватит ломать комедию, Федор Воинович, за транспорт и все остальное вы своего Георгия честно заработали. Кого еще из команды вашей отметить, наградить – пишите представления сами, я завизирую. С этого часа вы в моем подчинении.

– Слушаюсь, господин контр-адмирал! Всеволод Федорович! Позвольте просьбу?

– Конечно.

– У нас на истребителе тесновато, позвольте нам с офицерами к вам на борт пожаловать во Владике, в назначенное кают-компанией время. Мы теперь ваши должники, так что с нас причитается…

– Ха! Принято. Не возражаете, господа офицеры?

На мостике раздался разноголосый смех и возгласы одобрения.

– Считайте, что договорились, Федор Воинович. А теперь о главном: расскажите-ка нам, как прошло у Степана Осиповича под Артуром? Вы же с эскадрой выходили?

– Не совсем. Наш отряд с «Новиком», «Аскольдом» и «Палладой» вышел до главных сил. Мы должны были разогнать японские миноносцы, чтобы Того не всполошился раньше времени, а потом ушли под берег, встав в передовое охранение броненосцев по их левому борту. Справа шел «Баян» и, по-моему, четверо наших «французов». Так что выход эскадры я наблюдал с моря. Броненосцы Степан Осипович вывел рано, как рассвело, и сразу двинулся к Эллиотам – там у японцев транспорта под разгрузкой и стояли, по подсчетам с «Буракова» больше двух десятков – его за сутки до выхода в разведку посылали. Флаг адмирал держал на «Цесаревиче». Но скоро мы ушли вперед и разлучились с броненосцами. Со слов командира «Властного», Того, пытаясь прикрыть пароходы, вышел навстречу всего с четырьмя броненосцами, а куда еще два делись и где Камимуру в это время носило, этого я вам сказать не могу.

– Это я вам могу сказать, – усмехнулся Руднев, – Камимура с нами в это время воевал, а пара броненосцев караулила «Ослябю». Вот только незадача – они его в Сангарском проливе ловили, а он пошел Лаперузом… Извините, опять перебил. Ну, и как же у Макарова с Того получилось, семь против четырех?

– Как получилось? А вот спросите что попроще, Всеволод Федорович, – развел руками Римский-Корсаков. – Наблюдать за боем «больших мальчиков» нам было несподручно. Своих забот выше крыши. С «Бесшумного», с их слов, вроде как наши с «Властного» видели, что у японцев кто-то из броненосцев стоял без хода с креном, и трое наших «полтав» его добивали. У нас «Пересвету» по полной досталось. Так что сказать, что наши их раскатали, – не могу. Не знаю, чем там все закончилось. Надо было гнаться за транспортом.

– А чем наши крейсера занимались, вы их-то видели? – с оттенком ревности в голосе озаботился действиями коллег командир «Варяга».

– «Аскольд» с «Палладой» и «Новиком» сперва гоняли «Нийтаку». «Собачек», кстати, я там не видел, тоже, может, к вам ушли? – разменял вопрос на вопрос миноносник.

– Было дело. Одну, кстати, уже и не увидите, если только жабры не отрастите, – под довольный смех варяжцев прокомментировал руководившей погрузкой на миноносец угля Кирилл Владимирович. – А кто там еще был?

– Еще кучка антиквариата – «мацусимы» я имею в виду. «Баяну» с «Палладой» вполне под силу. Так что «Аскольд» и «Новик», забрав нас всех с собой, обошли их бой мористее и стали потрошить купцов. «Новик» сначала нам подсобил, а потом с другими истребителями ушел добивать пароходы, которые на берег выбрасывались. Кстати, с него нам кричали, что «Баян» поймал и утопил кого-то из их бронепалубников, только сами мы этого не видели. И не знаем, кого именно.

– Здорово. Только насчет «Нийтаки» вы погорячились все-таки она позавчера была у Сангара, – усмехнулся Степанов. – Так чем там у крейсеров все закончилось?

– Понятия не имею, – выразительно пожал плечами смертельно уставший командир «Беспощадного», которому в последние двое суток удалось поспать аж три часа. – Когда я ушел от места основного боя, у них кутерьма только начиналась. Японские старики отходили в строе пеленга, наши наседали. А «Нийтаку» я видел еще утром. Если вы мне сможете назвать другой японский трехтрубный бронепалубник с шестидюймовой артиллерией – будьте любезны. И в конце дела она еще раз мелькнула, причем пожар на корме имела приличный, по-моему, ее Грамматчиков с Эссеном зафитилили.

– Ну, а как тогда я мог эту же самую «Нийтаку» видеть в тысяче миль от Порт-Артура в тот же день? Тоже с двадцати пяти кабельтовых, и тоже трехтрубную. Может, все же вы «Тацуту» за нее приняли в суматохе?

– Нет, господа, – как отрезал Римский-Корсаков, – она по мне всем бортом отстрелялась, четыре всплеска от снарядов среднего калибра. А у «Тацуты» только пара пятидюймовок, нос и корма. Да и всплеск их от шестидюймовых я смогу отличить – богатая практика в последние пару месяцев, знаете ли.

– Господа, не ссорьтесь, – как обычно бесцеремонно встрял в разговор Руднев, – просто теперь мы точно знаем, что либо однотипный с «Нийтакой» крейсер «Цусима» вошел в строй, либо почти такую же «Оттову» уже достроили японцы. А могли и сразу оба. Ладно, как перекидаем тонн десять – ночь вам пережить хватит, – держитесь в кильватере или на левой раковине. Идем во Владивосток, а там вам предстоит вступить в командование всеми дестроерами Владивостокской эскадры.

– То есть моим «Беспощадным»? – недоуменно спросил Римский-Корсаков, прекрасно знающий, что других эсминцев во Владивостоке нет.

– Ну, им и еще одним – трофейным. Я думаю, ему подойдет имя «Восходящий»: он все же, как ни крути, – подарок от Страны восходящего солнца, – Руднев переждал смешки на мостике. – Мне тут, глядя на ваше доблестное бегство от трех японских визави, пришла в голову одна интересная мыслишка… Все, господа. Солнце уже село, сворачиваем погрузку и трогаем во Владивосток.

Глава 6. Взгляд из зазеркалья

База Японского императорского флота Сасебо. В море у Мозампо и пролива Лаперуза. Июль 1904 года

Вице-адмирал Камимура Хиконодзе находился в новом для себя состоянии духа. Ему, пожалуй, даже не было названия в словаре самураев, ибо ни взбешенными, ни растерянными им быть не пристало. Тем более – одновременно. Увы, по результатам боя с владивостокскими крейсерами Руднева и Небогатова ему волей-неволей пришлось осваивать новые оттенки чувств и эмоций, которые, казалось, были прочно позабыты и оставлены в детстве и юности.

Самое забавное, что поначалу он искренне считал победителем в этом сражении Соединенный флот и себя. С того момента, как русские начали ворочать на обратный курс. Он тогда был совершенно уверен в том, что изувеченный «Рюрик» уже потоплен или полностью разбит бронепалубниками Того-младшего, что повреждения Второй эскадры гораздо менее серьезны, чем у крейсеров Руднева, а «Ослябя» и «Аврора» наверняка пойманы в проливе Цугару броненосцами Дева и теперь, без поддержки Руднева, обречены на гибель.

Поскольку погреба его кораблей опустели больше чем на две трети, а четыре русских броненосных крейсера выглядели еще вполне боеспособными, преследовать их Камимура не стал и приказал эскадре экономичным ходом идти на ремонт и бункеровку в ближайший порт Хакодате. Он был уверен, что никто из кораблей не поврежден сильнее его «Идзумо». Да, ему, конечно, доложили о взрыве на «Якумо» и о попадании в «Токиву», но он не мог представить, в каком плачевном состоянии находились эти крейсера. До момента, когда уже на подходе к Хакодате «Якумо» поднял сигнал «Не могу управляться. Терплю бедствие. Просьба сбавить ход».

Зная его командира, капитана 1-го ранга Мацучи, адмирал не на шутку встревожился. Этот, даже по меркам невозмутимых самураев, убийственно спокойный флегматик никогда не стал бы поднимать такие сигналы без крайней на то необходимости. Выйдя из строя влево и сбавив ход до пяти узлов, «Идзумо» последовательно пропустил мимо себя крейсера эскадры. Один за другим. Только сейчас командующему стало очевидно, во что обошлось сражение его кораблям. Если «Адзума» и «Ивате» выглядели вполне пристойно, то, когда «Идзумо» поравнялся с «Токива», на его мостике и верхней палубе, заполненной матросами, воцарилась мертвая тишина.

У крейсера отвалилась часть бронеплит верхнего пояса левого борта, обнажив брусья подкладки, а над ними уродливо громоздились обгоревшие руины кормовых казематов. Весь этот ужас сотворил один-единственный выпущенный практически наудачу восьмидюймовый снаряд с поврежденного и отстающего от боя «Рюрика». Он пробил крышу верхнего каземата 6-дюймового орудия и вызвал цепь детонаций снарядов, складированных у пушек обоих его ярусов. Попавший в последней фазе боя в образовавшуюся груду обломков еще один крупный снаряд разнес внутренние перегородки под спардеком, и по словам британского наблюдателя Пакинхема, это позволяло «видеть корабль практически насквозь».

Впрочем, хотя на восстановление боеспособности крейсера и требовались минимум два-три месяца самой напряженной работы, на которую только был способен судоремонт Японии, «Токива» мог быть отремонтирован в Сасебо. В полном объеме и без потери боевой мощи: запас британских шестидюймовых орудий в Японии был. Да и тонуть он явно не собирался, все повреждения были выше ватерлинии.

Но с «Якумо» дела обстояли отвратительно. Этот крейсер стал главной мишенью для единственного участвовавшего в бою десятидюймового орудия. Сейчас он медленно садился кормой и, по выражению главного сочинителя и декламатора хайку на «Идзумо» лейтенанта Хайокоси, «подобно усталой лошади прилегал на левый борт». Камимура помнил, как первое же попадание десятидюймового снаряда в «Идзумо» в начале боя, с запредельной дистанции в 58 кабельтовых, привело к затоплениям двух угольных ям правого борта. Этот снаряд попал в левый борт, пронзил весь корабль и взорвался уже у правого борта, расшатав и почти вырвав бронеплиты, не рассчитанные на удары изнутри корабля. Увы, несчастный «Якумо» получил четыре таких снаряда только в корпус, причем с гораздо более близкой дистанции.

Особенно опасным были второе и последнее попадания. Одним была уничтожена кормовая башня главного калибра, причем от взрыва погребов и встречи с богами корабль спасла консервативная предусмотрительность немецких конструкторов. Последний подарок с «Памяти Корейца», полученный уже в конце боя, сделал пробоину в бронепоясе в корме ниже ватерлинии. Это-то попадание, выбившее «Якумо» из строя во второй раз на десять минут, и было причиной пестрого набора сигналов бедствия. Покореженные взрывом снаряда внутри корабля переборки сдавали одна за одной, несмотря на все усилия аварийных партий по их подкреплению. Водоотливные средства работали на полную мощность, но вода прибывала быстрее, чем ее успевали откачивать. Борта крейсера, там, где они не были прикрыты броней, пестрели пробоинами от неожиданно многочисленных и скорострельных восьмидюймовок «Рюрика». Их мощные фугасные бомбы, вкупе со снарядами шестидюймовок, снесли с верхней палубы все, что не было прикрыто броней.

Если бы «Якумо» сел кормой еще на метр, он неминуемо уходил на дно. Спасла крейсер только остановка, срочная заводка пластыря и посылка дополнительных аварийных партий с «Адзумы» и «Ивате».

Позже, осмотрев крейсер, Камимура поймал себя на том, что «примеряет» повреждения, полученные «Якумо», на свой флагман – «Идзумо», который он до этого считал наиболее поврежденным. Проанализировав возможные последствия, адмирал с удивлением понял, что, получи любой из крейсеров британской постройки такие удары, он погиб бы как минимум дважды. Или от взрыва башни, в которой хранились пара десятков снарядов, за которым неизбежно последовал бы взрыв погребов, или от затоплений, вызванных тремя подводными пробоинами. Вдобавок к десятидюймовому подарку «Якумо» пережил еще две подводные дырки от восьмидюймовых снарядов.

Вердикт инженеров верфи был безапелляционен – за пару месяцев можно починить все, кроме башни главного калибра. В Японии ремонт такого уровня невозможен, ибо ее надо делать заново. На совет кого-то из молодых офицеров переставить башню с недавно поднятой в Чемульпо «Асамы», поскольку та все равно не боеспособна, инженер только грустно усмехнулся. Даже если забыть о трудностях демонтажа башни в необорудованном порту и ее перевозки в Японию, как монтировать башню британского образца на немецкое подбашенное отделение? С изначально другим диаметром погона, другим размером шаров, по которым катится башня, другой системой подачи снарядов из погребов. Ну, а как, интересно, вообще можно установить башню с гидравлическим приводом на корабль, созданный для башен с приводом электрическим?

* * *

На следующий день Камимура был оторван от составления списка первоочередных работ, которые позволят выйти в море хотя бы трем кораблям его эскадры. Со всех концов Японского моря приходили известия о замеченных русских крейсерах, обстрелах портов и маяков. Кроме того, два отряда миноносцев, которые должны были отыскать и ночной атакой добить поврежденные в артиллерийском бою русские крейсера, вернулись ни с чем. Вернее, крейсера-то они нашли, но только днем, когда атаковать не было никакой возможности. Да и сами пожгли уже почти весь уголь в попытке догнать русских на пути во Владивосток. Оказывается, этот хитрец Руднев после боя повел свои поврежденные корабли не домой, а к берегам Кореи!

Утром следующего дня по телеграфу, кружным путем, через Америку (прямой кабель перерезан опять же Рудневым!), пришло поразившее как гром сообщение о выходе из Артура всех семи броненосцев русских, навязавших бой четырем линкорам адмирала Того. Благодаря отваге и умению командующего и экипажей его кораблей катастрофы не произошло. Однако кроме новейшего бронепалубного крейсера «Отова» Соединенный флот потерял броненосец «Фудзи» – второй корабль линии после злополучной «Асамы». Обстоятельства самого боя пока не были известны, но то, что все боеспособные броненосцы и броненосные крейсера необходимо немедленно собрать в кулак, было очевидным.

Броненосцы адмирала Дева, безрезультатно прождав «Ослябю» у входа в Сангарский пролив, возвращались к Чемульпо. Но им, изначально перед походом на перехват «Авроры» и «Осляби» имевшим не полный запас угля, дабы легче было гоняться за русскими, было еще необходимо отбункероваться в Мозампо. Командующий Соединенным флотом посчитал, несмотря на повреждения у русских броненосцев, возвращение к Эллиотам только с пятью линейными судами неоправданным риском.

В результате «Ивате» и «Идзумо» сейчас аврально принимали боезапас для среднего калибра, а рабочие аварийных бригад верфи лихорадочно заканчивали починку повреждений, что могли быть устранены за пять-шесть часов. Время это определялось сроком временной заделки подводной пробоины у «Идзумо». Оба крейсера не успевали получить на свои свежие пробоины даже металлических заплат и пока будут щеголять вбитыми в дырки деревянными щитами.

Крейсера Того-младшего, так и не сумевшего добить «Рюрика», Камимура отправил вдогонку за броненосцами контр-адмирала Дева, чтобы они соединенно шли к Чемульпо. Но вернуть «Адзуму», спешно отправленную к проливу Лаперуза, куда вроде бы, по информации дозорных миноносцев, ушел с захваченным транспортом «Богатырь», не удалось. Судя по всему, повреждения ее телеграфной станции в недавнем бою либо некачественно устранили, либо возникли новые проблемы, поскольку на вызовы «Адзума» не отвечала уже часов пять.

Перед выходом в море Того-младший успел рассказать Камимуре о последних минутах жизни его давнего друга Исибаси, который в роковой для него день сражения при Кодзиме командовал «Такасаго». Он на своем крейсере смело, но нерасчетливо бросился на подбитого «Рюрика», надеясь утопить его торпедами до подхода спешащих на помощь «Варяга» и «Богатыря». Увы, артиллерия левого борта броненосного крейсера была практически цела. «Такасаго» подошел слишком близко и, получив повреждения от русских восьмидюймовых снарядов, сам оказался в роли жертвы. «Варяг» под флагом Руднева, сблизившись с раненым кораблем, выбил на сближении его артиллерию. И со второй попытки всадил в борт торпеду.

Добивать его русские не стали, понимая, видимо, что крейсер обречен. «Нанива» Того-младшего успел подойти до того, как «Такасаго» пошел ко дну, и снять всю уцелевшую после боя команду. Но когда контрадмирал прокричал Исибаси, стоящему на мостике в гордом одиночестве, что он на крейсере остался один и должен уходить сам, тот лишь улыбнулся и отрицательно покачал головой. На последовавший прямой приказ флагмана: «Капитан первого ранга Исибаси, немедленно покиньте корабль» – он задумчиво закурил сигарету и, попросив передать императору его извинения за потерю «Такасаго», приложил руку к козырьку его фуражки в прощальном салюте.

Последнее, что видели с мостика уходящей «Нанивы», была одинокая фигура на палубе кренящегося «Такасаго». Неторопливо пробираясь через кучи обломков, останавливаясь у тел погибших, командир делал последний обход вверенного ему корабля. Потом Исибаси нежно, как по щеке любимой женщины, провел рукой по броне, прощаясь со своим таким быстрым, таким изящным, но, увы, – оказавшимся столь непрочным и уязвимым крейсером.

Докурив последнюю сигарету, капитан первого ранга ушел в боевую рубку…

Вздохнув о слишком раннем уходе старого друга, Камимура решил, что при первой же возможности навестит Исибаси в храме Ясукуни. Его уход полностью соответствовал кодексу Бусидо. Разве пожелаешь лучшего прощания с миром офицеру Императорского флота и самураю? Он, Хикондзе Камимура, мог искренне гордиться другом. Он всегда был таким: честным и решительным, безудержно храбрым, может быть, даже его храбрость иногда летела впереди трезвого расчета? Может быть.

Но, следуя по пути воина, если судьба предоставляет выбор между жизнью и смертью, самурай должен не задумываясь выбирать смерть… Как же все-таки он красиво ушел…

Вскоре действительность оторвала вице-адмирала от грустных размышлений, и командующий 2-й боевой эскадрой направился на совещание по поводу ремонта его наиболее поврежденных крейсеров. С «Идзумо» и «Такивой» все было более или менее ясно: установка новых бронеплит взамен пробитых, замена выбитых шестидюймовок, латка вентиляторов, кожухов и труб, восстановление водостойкости отсеков. Но что же делать с кормовой башней «Якумо»? Собрание флагманов и флотских инженеров рассматривало и отвергало одну идею ремонта за другой.

– Черти и демоны побери эту десятидюймовку «Кассуги»! – в сердцах сплюнул командир «Токивы» Иосиацу. – Она одна нанесла нам больший урон, чем вся остальная артиллерия русских! Хвала Оми Ками, у них не хватило ума стрелять из него по моему крейсеру. Получи «Токива» такой снаряд в башню, я бы сейчас с вами тут не сидел.

При этих словах один из инженеров, флагманский механик Ямадзаки Цукару, внезапно усмехнулся и так и застыл с полуоткрытым ртом. Минуты три он как завороженный смотрел в стенку, а потом притянул к себе лист бумаги и начал что-то быстро черкать карандашом. Видевший это Камимура молча поднял вверх палец, призывая собрание к молчанию, чтобы не спугнуть посетившее Цукару состояние сатори. Через пять минут механик вернулся в реальность и с удивлением заметил устремленные на него ожидающие взгляды.

– Мне вдруг пришло в голову… Ремонт башни невозможен, элеваторы тоже разбиты. Только замена целиком. Срок – полгода или больше. Да и примет ли Шихау заказ? Может, тогда устроить русским тот же сюрприз, что они нам? Не ремонтировать ее вообще, а сделать заново вот что… Я тут прикинул: получается, что одиночное орудие калибра десять дюймов, с щитовым броневым прикрытием, вполне встает на «Адзуму». И по весу, и по габаритам. Проблема только с заряжанием – для его тяжелого снаряда нужна новая механизация, и, собственно, где нам взять такую пушку?..

Дальнейшая дискуссия велась вокруг карандашного наброска, и вечером в Британию, Аргентину, Италию и Чили полетели телеграммы, обязывающие морских агентов в этих странах выяснить возможность срочной закупки одного десятидюймового орудия системы Армстронга.

* * *

На голой ветке

Одиноко чернеет ворон.

Осенний вечер…

«Осень. Она еще далека, но… – Того Хейхатиро в одиночестве стоял на мостике своего флагманского броненосца «Микаса», задумчиво глядя на заходящее солнце. – Символично. Да, судя по событиям последних дней, сейчас явно не время восходящего солнца…»

С пришвартованной у борта плавмастерской доносился низкий гул работающих станков, шипение пара, скрип талей и стук клепки, служа тому наглядной иллюстрацией. Получивший не смертельные, но серьезные повреждения в бою у Эллиотов, флагман Соединенного флота смог наконец зайти на пару дней в Мозампо, чтобы устранить повреждения, требовавшие квалифицированных рабочих и специализированного оборудования. Заниматься ремонтом у Чемульпо, зная, что эскадра Макарова теперь в любой момент может выйти в море, было неоправданным риском, да и плавкрана там не было. Кроме того, за это время сюда успели подвезти запасные орудия, которые сейчас заканчивают монтировать вместо разбитых.

Того отдавал себе отчет в том, что стратегически его переиграли. И, по большому счету, только то, что три из семи русских броненосцев не развивали в бою ход свыше 15 узлов, позволило избежать катастрофы. Конечно, трагическая гибель «Фудзи», «Отовы», десятка эсминцев и миноносцев, а также почти всех транспортов не что иное как поражение. Однако это болезненное и обидное поражение не стало тем разгромом, который, надо думать, русские изначально и замышляли.

А все действительно могло обернуться трагически…

Флот получил жестокий урок, показывающий, что противник прекрасно осведомлен о выдающейся роли, которую играла и играет в ведущихся нами боевых действиях разведка. И сумел правильно воспользоваться своим шансом. Смешно говорить, но о выходе Макарова в этот раз мы получили агентурную информацию уже после боя, к ночи!

Отдельно нужно разобраться, как русские смогли организовать операцию по отвлечению крейсеров Камимуры и пары его, Того, броненосцев. Когда стало ясно, что предстоит иметь дело со всей порт-артурской эскадрой, как запоздалое озарение пришло осознание того, что Дева «Ослябю» не поймает и его якобы проход Сангарским проливом был дезинформацией. Еще до открытия огня с «Микасы» успели дать телеграмму Дева с требованием немедленно идти в Чемульпо, но было уже, конечно, поздно.

Что ж… Контр-адмирал Мису со своими офицерами уже прибыл, и пусть теперь наши разведчики ответят нам, что думают на эту тему в штаб-квартире и что они думают сами? Что это? Против нас действительно действует очень умный и изощренный противник, или это их собственный агентурный провал? Или хуже: где-то затаилась измена? Какое предложение он хочет передать мне лично? Он же знает мое отношение к диверсионным методам войны. Если с боевого корабля, под поднятым флагом, то я готов его всецело поддержать. Но если опять…

А даже если и опять… Мины в проходе – это шанс. Что нам еще остается?

Того тяжело вздохнул. Ему никак не удавалось собраться с мыслями перед обсуждением с офицерами морской разведки плана неотложных мероприятий. Он просто не успел до конца отойти от прошедшего боя, и все его мысли вновь и вновь возвращались к нему.

В итоге второй схватки у Эллиотов Соединенный флот, пускай ценой болезненной и кровоточащей раны, смог отпарировать задуманный Макаровым смертоносный удар. И честь флота не пострадала, как и его решимость продолжать борьбу до окончательной победы. Да, потеряны почти все собравшиеся у Бицзыво транспорты и их ценные грузы, включая осадные мортиры и боеприпасы. Но благодаря своевременному приказу Катаоки – «транспортам с воинским контингентом выбрасываться на берег, личному составу спасаться по способности» – подавляющее большинство солдат добралось до берега. Да, японскому флоту фактически пришлось бежать от русских. Но благодаря нашему удачному маневрированию и разделению сил Макаровым нам удавалось удержать ситуацию под контролем.

И если бы не роковое повреждение «Фудзи», возможно, что мы смогли бы даже нанести нашим противникам более жестокие повреждения, чем они нам. Увы, после того, как «Фудзи» отстал, а минная атака не удалась, оставалось только одно – выход из боя. Попытка защитить подбитый пожилой броненосец погубила бы новые корабли. Макаров, несомненно, пошел бы до конца. Ведь даже разменные варианты его полностью устраивали. Русские подкрепления уже в пути…

Некоторым утешением для моряков Соединенного флота стало то, что теперь один из русских броненосцев-крейсеров будет требовать более серьезного ремонта, чем любой из трех переживших бой японских броненосцев. Пара 12-дюймовых снарядов, попавших в небронированную носовую оконечность после сближения на 25 кабельтовых, мгновенно выбила «Пересвет» из строя. А как выглядели дымящиеся казематы его правого борта, японский командующий сам видел в бинокль. И все же русские тоже стреляли неплохо. Смерть, можно сказать, миновала адмирала Того в пяти сантиметрах: осколок снаряда, предварительно оторвавшего прямым попаданием половину ствола на правой носовой двенадцатидюймовке «Микасы»[13], сбил с адмирала фуражку, оставив в тулье рваную дыру. А это была его «счастливая» фуражка. И теперь надо будет отдавать ее в починку…

После боя собравшимся на мостике идущей сквозь ночную мглу «Микасы» оставалось только гадать, кто успеет к Мозампо раньше, Дева с парой броненосцев и двумя крейсерами или Макаров. На месте русских мы ни за что не стали бы терять темпа, рассуждал Того, и, отправив «Пересвет» в Артур или Дальний под эскортом легких сил, разгромили бы эту базу снабжения противника. А до подхода Дева и наименее потрепанных крейсеров Камимуры противостоять русской эскадре, даже в составе шести броненосцев, было бы крайне тяжело. К общему удивлению, вражеские большие корабли не появились даже возле Чемульпо. И с возвращением двух броненосцев Дева и двух броненосных крейсеров – «Адзуму» не удалось вернуть из-за отказа телеграфа – статус-кво у Кореи и Квантуна был восстановлен.

Увы, Того прекрасно понимал, что если для флота ничего сиюминутно страшного пока не произошло, то для армии потеря снабжения и осадных орудий может поставить крест на планах уничтожения русской эскадры в гавани Порт-Артура. И если Макаров продержится полгода, впереди Японию может ждать катастрофа: с неумолимостью цунами скоро двинется в путь на восток с Балтики новый отряд русских, в составе шести броненосцев, из которых пять – практически систершипы «Цесаревича». И еще у них есть черноморская пара, если британцы спасуют и пропустят их через Проливы, как сейчас спасовали по поводу «24-х часов» и Суэца. Вот цена британским обещаниям! А это мощный, хотя и тихоходный «Три Святителя» и его потомок, новейший, прекрасно вооруженный и забронированный «Князь Потемкин». Пожалуй, сильнейший линкор в мире, не считая относительно слабоватого хода в 16 с небольшим узлов.

Если утопить броненосцы Макарова до появления их всех здесь не удастся, придется ловить эскадру подкреплений на подходе. Дать им соединиться – значит прогневать богов…

И никого в Токио не убедишь сейчас, что в сложившейся аховой ситуации – вина армии! Генералы месяц как обещали взять Дальний, и все графики снабжения планировались исходя из этой даты. В результате у Бицзыво в ожидании захвата нормального порта болталось с полдюжины транспортов с тяжелыми орудиями и боеприпасами. И дождались! Уцелел один. И все-таки: почему же Макаров, проводив подбитый «Пересвет», не двинулся к Чемульпо?

Адмирал Того смог прояснить для себя эту загадку лишь некоторое время спустя, когда получил агентурные сведения о тяжелых повреждениях трех русских броненосцев, сейчас ремонтирующихся в Порт-Артуре, а также рапорт кавторанга Такэбо Киити, отправленный им из русского госпиталя по личному разрешению адмирала Макарова.

* * *

Броненосный крейсер «Адзума» был в числе двух кораблей эскадры Камимуры, не получивших у Кодзимы существенных повреждений. Поэтому он и был отправлен проверить сообщение о якобы замеченном у пролива Лаперуза «Богатыре», ведущем три захваченных транспорта. Сам русский крейсер при встрече мог без труда оторваться от более крупного японца, но вот транспорты можно было попытаться вернуть. Беда только в том, что в спешке отбытия «Адзуму» не успели догрузить углем. Но его командир решил, что угля ему на поиск «Богатыря» хватит, а там, если что, можно и догрузиться с отбитых у русских транспортов.

Со снарядами ситуация была не многим лучше – в порту все были заняты постановкой в плавдок жестоко пострадавшего «Якумо» и временной заделкой пробоин «Идзумо». Да и не было в Хакодате восьмидюймовых снарядов. Перегрузку их с поврежденных крейсеров на уходящие в море организовывали на ходу и до выхода успели догрузить всего ничего. Вместе с остатками после боя, в погребах «Адзумы» сейчас ждали своего часа не больше чем по 20 снарядов на орудие главного калибра. Более легких шестидюймовых успели загрузить по полста на ствол. Но Фудзии решил, что для боя с «Богатырем», неизбежно растратившим боекомплект в бою, этого хватит.

После выхода выяснилось, что телеграфную станцию нормально починить не смогли. И на прием она, похоже, не работала вовсе. Оставался открытым вопрос, работала ли она на передачу. Пришлось надеяться, что особых поводов для выхода в эфир не будет…

* * *

Японский броненосный крейсер не успел войти в пролив, как на горизонте из туманной дымки показались дымы нескольких кораблей. Первым стал виден двухтрубный транспорт, очевидно захваченный русским рейдером. Обнаружив «Адзуму», тот поспешно развернулся и побежал навстречу остальным кораблям. Вторым в колонне, с отставанием в 20 кабельтовых, шел явно военный корабль, с тремя трубами и башнями на носу и в корме[14]. За ним, приотстав на четверть мили, тянулись еще пара больших, океанских пароходов, один с тремя трубами, а второй был так далеко, что нормально разглядеть его пока было нереально. Сигнальщику на фор-марсе даже померещилось, что на нем как минимум пять труб, что было решительно невозможно и о чем он докладывать не стал.

Фудзии, представив себя на месте русского командира, злорадно усмехнулся – да, такого выбора воистину можно пожелать только врагу. Ведь часть команды с «Богатыря» сейчас находилась на призовых транспортах. Снимать их, когда до внезапно материализовавшегося из тумана, идущего навстречу почти полным ходом могучего противника осталось не более восьми миль, – самоубийство. Топить транспорты и удирать? Но тогда ты сам утопишь и своих же офицеров и матросов, которых послал на эти суда.

Попытаться связать «Адзуму» боем, дав транспортам уйти, как уже проделал в недавнем прошлом с отрядом Катаоки? Но «Адзума» – это не инвалиды времен японо-китайской войны. Тут у «Богатыря» нет преимущества в дальности огня и почти нет в скорости. Просто уйти, бросив транспорты? Но тогда часть твоих моряков, честно выполняя твой же приказ, попадает в японский плен. Так что же предпочтет этот русский?

К удивлению Фудзии, логично себя повел только головной транспорт. Он на полном ходу уходил на восток и уже почти поравнялся с военным кораблем, который шел…

Ну, точно! Он шел прямо на «Адзуму»!

– Похоже, что Стемман то ли форменно зазнался после боя с Катаокой, то ли смертельно не хочет бросать своих людей на транспортах, – не отрывая от глаз бинокля, произнес Фудзии, обращаясь к собравшимся на мостике. – Не понятно только, почему другие два транспорта не меняют курс и не бегут кто куда? Или всерьез думают, что «Богатырь» сможет нас отогнать или хотя бы задержать надолго?

Действительно, следующие за военным кораблем транспорты не поменяли курса и даже не увеличили хода. Так как дистанция до противника сократилась до 45 кабельтовых, артиллерийский офицер «Адзумы», лейтенант Хига попросил разрешения открыть огонь.

– Подождите. У нас в погребах снарядов не более четверти от нормального количества. Давайте подойдем еще чуть-чуть и будем бить только наверняка, – отозвался командир, которому почему-то все больше не нравилось столь самоуверенное поведение противника.

Но всем его сомнениям было суждено развеяться в ближайшие пару минут.

* * *

В отличие от японцев, русский артиллерийский офицер, очевидно, получил другой ответ на тот же вопрос, и на носу приближающегося корабля полыхнули вспышки трех выстрелов. Увидевший три вспышки Фудзии опустил бинокль. Он, наконец, понял, почему эти русские ведут себя столь нагло. И наличие на их фок-мачте большого боевого марса превратило смутное подозрение в мрачную уверенность…

В воздухе между «Адзумой» и приближающимся крейсером противника вздулись три пухлых клуба дыма.

– Что это, салют? – не понял штурман.

– Сегментные[15] отстреливают, – переминаясь с ноги на ногу, пояснил Хига, которому явно не терпелось открыть огонь. – Они ждали в проливе только миноносцы встретить, вот и зарядили пушки заранее.

Разрядив орудия от не подходящих к ситуации боеприпасов, русские примерно через минуту дали следующий залп уже всерьез. Через несколько секунд после их выстрелов по левому борту «Адзумы» с перелетом в три кабельтова упали три снаряда. Два столба воды из трех взметнулись до уровня клотиков мачт японского крейсера. Они явно принадлежали снарядам крупного калибра. Третий всплеск, потерявшийся на их фоне и вставший немного в стороне, как бы специально для сравнения демонстрировал, как именно должен выглядеть фонтан брызг от падения шестидюймового снаряда.

– Это же не «Богатырь»! Это всплески от главного калибра! Это «Ослябя»!!! – раздался на мостике «Адзумы» крик артиллерийского офицера.

– Да. Это русский броненосец-крейсер. Только у них в носовом залпе три орудия, два башенных десятидюймовых и одно шестидюймовое погонное в носу, – вторил ему штурман.

– Спасибо, господа, я все понял несколько раньше. Жаль, никто из нас не догадался, кто это, до того, как мы сошлись почти на три мили, – с убийственным сарказмом ответил Фудзии, которому вспомнилось, как выглядел «Якумо» после обстрела одним 10-дюймовым орудием. На надвигающемся на его корабль «Ослябе» таких стволов было четыре.

– Лево руля! Разворот шестнадцать румбов, самый полный! Хига, немедленно открывайте огонь! Прямо сейчас, на циркуляции. Сделайте все, чтобы сбить ему скорость. Бейте по форштевню: у «пересветов» нос «мягкий». Пока ворочаем, он подойдет еще на пять-семь кабельтовых. Между нами будет три мили, даже меньше. Мы всего на три-четыре узла быстрее, чем он, в лучшем случае. Это значит, что отрываться на безопасное расстояние нам придется более получаса.

Прокричав команды дальномерщикам и в переговорные трубы плутонговым командирам, старарт резко повернулся к командиру. Правая щека его подергивалась от нервного тика.

– Почему вы не хотите принимать бой, командир?! Помнится, когда мы рассматривали возможность противоборства наших броненосных крейсеров с русскими броненосцами типа «Пересвет» один на один, то пришли к выводу, что шансы у нас есть. И они достаточно высоки! Тем более что он идет с океанского перехода, его комендоры наверняка не имеют достаточной практики, ведь для нормальных учебных стрельб он должен был бы расстрелять половину боезапаса, а русские на такое не пойдут никогда! Мы сейчас можем…

– Подождите, лейтенант! И успокойтесь. Шансы есть всегда. Вернее, были. Но не сейчас, когда мы сами подарили ему убойную дистанцию и минимум тридцать минут под огнем его главного калибра. И где вы видите «один на один»? Приглядитесь к концевому транспорту. Видите, как он «раздваивается»? Я понятия не имею, что делала сопровождающая «Ослябю» «Аврора» у борта транспорта, но сейчас она от него отходит. Так что – один против двух. А когда броненосец повыбьет нам артиллерию, ей останется только подбежать и пострелять нам в корму, чтобы сбавить прыти. А после этого нас догонит «большой мальчик»…

Не забывайте, что «Адзума» – последний крейсер из пяти во 2-й эскадре, которому стоит мериться силами с «Ослябей» в одиночку. Не забыли, как о нем как-то высказался адмирал Камимура после третьей чашечки саке в нашей кают-компании еще до войны? «Самый не броненосный из всех броненосных крейсеров флота»[16]. Имей мы полные снарядные погреба и угольные ямы, тогда – да, пользуясь преимуществом в ходе и дальности огня, мы могли бы держаться от «Осляби» на большом расстоянии, расстреливая его. Возможно, к исходу боекомплекта мы могли бы надеяться достичь десятка попаданий восьмидюймовками. Но не сейчас… Помоги нам Аматерасу хоть унести ноги без больших неприятностей. Или вы собирались предложить мне минную атаку и таран, с разменом броненосного крейсера на броненосец? При всем соответствии этой идеи Бусидо, должен разочаровать вас, это имеет смысл лишь в случае успеха такой атаки. Я же оцениваю наши шансы существенно ниже, чем один к десяти, так что закончим обсуждения, лейтенант!

– Угля осталось на три часа полным ходом, потом придется перегружать из бортовых ям. Может, снизим ход до экономичного? – совершенно не к месту прозвучал из переговорной трубы, идущей в машинное отделение, спокойный вопрос главного механика.

– Какой, к демонам, «снизим ход», Итиро! – Фудзии сжал в руке трубу абушюра так, что та немного сплющилась. – Наоборот – зажимайте клапана, и на эти три часа мне нужен не полный, а самый полный ход. За нами гонится русский броненосец-крейсер, и нам сейчас надо выжать из машин все, а не экономить уголь. Начинайте таскать уголь из бортовых ям.

– Занятный расклад… Но где мне взять людей? Если все кочегары будут шуровать у топок, без этого полный ход нам не дать.

– Хорошо, я пошлю в помощь людей из палубной команды и расчеты противоминной артиллерии. Но ради всех богов – как можно быстрее шевелитесь!

«Адзума» начала плавно заваливаться в развороте, а ее артиллерия суматошно застучала выстрелами в сторону «Осляби». Попасть на циркуляции никто особо не надеялся, но хоть попугать. Однако первый 6-дюймовый снаряд русский броненосец получил именно в этот момент. Ответ артиллеристов «Осляби» лег перелетом, но хорошо по целику. Следующим выстрелом русский снаряд из погонной шестидюймовки сбил флагшток и ушел за борт не взорвавшись: погреба «Осляби» были загружены теми самыми «избыточно бронебойными» боеприпасами, которые так яростно критиковал Руднев.

После разворота японского крейсера все управление боем со стороны командиров кораблей обеих сторон свелось к периодическим напоминаниям машинным отделениям, что надо «выжать самый полный». Все остальное зависело от канониров.

На мостике «Адзумы» резонно рассудили, что спасение корабля важнее покореженных газами от собственных выстрелов надстроек, и ввели в действие шестидюймовки кормовых казематов. И в последующие, первые, самые опасные для нее пятнадцать минут боя японские артиллеристы сделали практически невозможное, добившись нескольких весьма эффективных попаданий в «Ослябю». Они-то и спасли для Японии броненосный крейсер.

Один из первых снарядов разорвался в носу русского корабля, чуть повыше ватерлинии. Оконечности броненосца-крейсера не несли брони. Защита при проектировании серии этих кораблей, чьим предназначением виделось океанское рейдерство, была принесена в жертву дальности и скорости. Поэтому пробоина вышла на загляденье – больше метра в диаметре и частично погруженная в воду. Учитывая, что «Ослябя» разогнался до шестнадцати с лишним узлов – большего после полукругосветки его машины до переборки и чистки котлов выдать не могли, да и днище изрядно обросло, – напор воды стал последовательно продавливать одну переборку за другой[17].

Так второй раз за три дня повторилась одна и та же картина: полностью боеспособный броненосец-крейсер должен был или резко сбрасывать ход, или рисковать катастрофой. При этом ситуация усугублялась не слишком хорошей остойчивостью кораблей этого типа.

Поскольку японцы изначально старались бить по корпусу в носовой части «Осляби», несколько их снарядов, выпущенных с превышением, разорвались в районе носовой башни, боевой рубки и переднего мостика. Ни командовавший отрядом Вирениус, ни командир броненосца не знали о действии пикриновых снарядов и о том огромном облаке осколков, которое производится ими при взрыве.

Из столицы информацию об этом передать Вирениусу не удосужились, хотя в ГМШ рапорт Руднева на эту тему был получен несколько месяцев назад. И поскольку на отряде не озадачились проблемой блиндирования широких смотровых щелей боевых рубок, произошла трагедия: командир броненосца погиб, а контр-адмирал Вирениус был тяжело ранен. Среди штабных отряда и находившихся в рубке офицеров корабля тоже были серьезные потери.

На какое-то время нормальное управление боем и флагманским броненосцем было утрачено. Следуя последнему полученному приказу, «Ослябя» шел прямо полным ходом, все глубже садясь носом. К счастью, вызванный на мостик старший офицер Мартынов, до этого руководивший пожарными партиями на спардеке, хладнокровно оценил ситуацию и приказал снизить ход до малого, положив руль право на борт. Это давало японцу шанс оторваться, но вводило в действие кормовую башню русского броненосца.

На «Адзуме» первый попавший в нее до отворота «Осляби» 10-дюймовый снаряд, полого снижаясь, разворотил палубный настил и взорвался в левом бортовом коффердаме от удара в скос бронепалубы. Абсолютно безобидное попадание: коффердамы и предназначены для защиты бортов корабля и недопущения больших затоплений при попаданиях, но… в этот момент оттуда как раз перегружали уголь (если на военном корабле есть неиспользуемое пространство, его надо использовать; во времена русско-японской войны пространство коффердамов обычно засыпали углем, игравшим роль резерва топлива, правда резерва весьма трудно извлекаемого) в опустевшие угольные ямы крейсера. В результате одномоментно погибло восемь матросов.

Несколько попавших в японца шестидюймовых снарядов не повлияли на его резвость, зато отворот русского броненосца был встречен громовым «Банзай!». Однако, как показали дальнейшие события, бой был еще не окончен. Первый залп ослябской кормовой башни закономерно лег довольно далеко от японца. Но вот второй…

– Кажется, боги сегодня на нашей стороне, мы быстро отрываемся, – радостно потирая руки, произнес Хига, наблюдая за отворотом «Осляби», – как раз вовремя, а то мне доложили, что в погребах кормовой башни снарядов больше нет…

Фудзии не успел напомнить лейтенанту русскую поговорку «не говори гоп, пока не перепрыгнешь». Они сделали это сами. После второго полного бортового залпа броненосца японский крейсер вздрогнул и, рыскнув на курсе, неожиданно завибрировал всем корпусом. Но… именно это, едва не ставшее роковым для него попадание было на русских кораблях не замечено! Первым в рубке «Адзумы» прочувствовал ситуацию командир корабля, растолкав своих офицеров, он проорал в амбушюр трубы, идущей в машинное отделение:

– Итиро! Итиро, демоны тебя побери, доклад о повреждениях, срочно!!!

– Старший механик в румпельном отделении, уточняет объем повреждений, господин капитан первого ранга! – раздался голос младшего механика. – Но что у нас погнуло вал левой машины, это я вам и сам могу сказать…

Через пару минут отозвался и стармех, его порция новостей была еще хуже. Русский 10-дюймовый бронебойный снаряд вполне оправдал свое название. Попав точно в корму «Адзумы», он пробил 89-миллиметровый броневой траверс, непонятно как продрался еще и сквозь скос бронепалубы, затем прошел навылет сквозь румпельное отделение и взорвался в только что опустевшем погребе боезапаса кормовой башни. Проходивший под полом погреба вал левой машины испытал на себе всю ярость взрыва снаряда, детонировавшего прямо над ним, и теперь все 9500 тонн крейсера вибрировали в унисон с вращением левого винта. Хуже всего было тем, кто находился в машинном отделении: им приходилось клацать зубами при каждом его обороте, то есть около ста раз в минуту.

Сквозь пробоины медленно, но верно заливало румпельное отделение, так что вскоре руль пришлось поставить прямо, а рулевую машину выключить. Теперь «Адзума» мог дать не более 16 узлов на прямой. Большая частота вращения поврежденного вала грозила разрушить сальники его биением. Маневренность крейсера, с учетом поставленного прямо пера руля и необходимости осуществлять любой поворот исключительно изменяя обороты правой и левой машин, тоже оставляла желать лучшего…

К изумлению Фудзии, в дальнейшем русские повели себя весьма странно. «Аврора», уже почти обогнавшая «Ослябю» и которой сам бог велел пойти на добивание покалеченного японца, вдруг смирно и миролюбиво приняла в кильватер своего флагмана. Зато концевой транспорт, в котором сигнальщик опознал «Лену», продолжал преследовать «Адзуму» еще час. Нагло пристроившись по левой раковине, русский недокрейсер с 40 кабельтовых начал пристрелку из своих 120-миллиметровых орудий. Он даже успел добиться двух попаданий и сблизиться до 30 кабельтовых, когда Фудзии это надоело. «Адзума», рыскнув на курсе, слегка повернулся к преследователю левым бортом, открыв ответный огонь из казематных шестидюймовок. Но окончательно «Лена» отвернула только после того, как ей положили под нос пару чемоданов из носовой башни. Против восьмидюймового аргумента не смог возразить даже отчаюга Рейн. Не поддержанной «Авророй» «Лене» могло хватить одного попадания…

Для возвращения в Хакодате на «Адзуме» уже собирались начать жечь в топках котлов палубный настил. Но на закате дня броненосному крейсеру встретился японский пароход, который и поделился с ним углем.

Дальнейший путь русских кораблей до Владивостока проходил без приключений и встреч с противником. «Лена», встретившая отряд для снабжения его углем и проводки по хорошо известным ее штурманам фарватерам в минных полях, выполнила свою работу безукоризненно.

Из книги Бориса Николаевича Мартынова

„Ослябя“ на войне 1904–1905.

Записки старшего офицера броненосца»

Библиотека «Морского сборника», 1907 год

Вероятность появления японских миноносцев в этих глухих местах была небольшой, но все же решили не рисковать: при подходе к Курилам помимо 75-миллиметровок зарядили 10- и 6-дюймовые орудия сегментными снарядами. Наш адмирал с подходом к Курилам начал заметно нервничать, когда едва установленная беспроволочная телеграфная связь со вспомогательным крейсером «Лена», который должен был снабдить нас углем и провести до Владивостока, внезапно прервалась. Мы уже начали думать на японцев и, когда показался дым со стороны Итурупа, собирались отвернуть на восток, но наш разведчик «Алмаз» доложил, что видит трехтрубный пароход, который и оказался «Леной». Оказывается, у них поломался радиотелеграф, и ее командир решил ждать нас в точке рандеву у острова Итуруп, а если в тумане разминемся, то догнать нас в Корсакове. Но, к счастью, все обошлось благополучно.

Легли в дрейф и начали принимать уголь с «Лены», командиры судов отряда, а также ее командир Рейн были собраны у нас на «Ослябе». Очень рады мы были новостям с Родины и российским газетам, которых не видели уже с полгода. Оказалось, что Владивостокский отряд устроил демонстрацию у Сангарского пролива с целью отвлечь врага от нашего измотанного многомесячным крейсерством и переходом через три океана отряда.

Во время погрузки угля починили радиотелеграф на «Лене», наши машинные команды готовили изрядно износившиеся машины и котлы к последнему броску до Владивостока. К сожалению, состояние механизмов нельзя было назвать даже удовлетворительным. Машинам требовалась переборка, регулировка, текли трубки в холодильниках, их приходилось глушить. На борту не было приборов для определения солености котельной воды. И соленость эту приходилось определять на вкус. Но нет худа без добра, за время похода кочегары вполне обучились, и такого безобразия, как в Средиземном море (образование накипи и выход из строя котлов), благодаря примитивному, но постоянному контролю больше не повторялось. Сделали все, что смогли в таких условиях. И была надежда, что в случае необходимости «Ослябя» на час-два даст 16, а то и 16,5 узлов.

При проходе проливов было приказано держать пары на полный ход, но идти при этом только на 12 узлах. Старший механик возражал: при малой циркуляции воды в котлах идет интенсивное накипеобразование, но к его мнению адмирал и командир не прислушались.

Нам повезло, дувший свежий ветер разогнал туман, обычно имевший место быть в проливе Фриза между островами Уруп и Итуруп Курильской гряды в это время. Благодаря чему отряд, не сбавляя 12-узлового хода, благополучно прошел навигационно опасное место и продвигался к проливу Лаперуза.

На рассвете 19 июля 1904 года вошли в пролив Лаперуза ближе к Сахалину, дабы не быть замеченными с японского наблюдательного поста на мысе Соя. Шли кильватерной колонной: «Алмаз» в 20 кабельтовых впереди, «Ослябя», «Аврора», «Смоленск», и замыкала строй «Лена» для охраны безоружного «Смоленска» от возможных атак миноносцев. Ветер почти стих, туман был полосами, временами накрапывал дождик. Видимость менялась от 30 до 100 кабельтовых. Минут десять по полудни с «Алмаза» сообщили о военном корабле с SW 210, предположительно противника, который опознали как «Нийтаку».

Адмирал приказал объявить боевую тревогу и нам сближаться полным ходом с ним, а «Алмазу» отойти в тыл. Главное было – не допустить этот японский крейсер до «Смоленска». Конечно, с «Нийтакой» вполне бы справилась «Аврора», но она, к несчастью, имела поломку в машине, и потому приходилось отгонять всякую мелочь «Ослябей».

Японец стремительно сближался с нами, что было не логично для легкого крейсера. Наконец, сигнальщики наши разглядели у него на носу башню. Значит, это был вовсе не бронепалубный крейсер, а броненосный или даже броненосец типа «Сикисима»! И нам с поломкой в машине у «Авроры» ни от того ни от другого не уйти.

Адмирал Вирениус вдруг успокоился и ничуть не напоминал теперь нервничавшего последнюю неделю человека. Решив принять бой с этим вражеским кораблем, чтобы спасти поврежденную «Аврору», он спокойно стоял на мостике и рассматривал врага в подзорную трубу. Только лишь спросил стоявшего рядом командира корабля капитана 1-го ранга Михеева: почему «Ослябя» так медленно набирает ход?

К сожалению, механики опять оказались не на высоте, несмотря на предварительную команду «держать все котлы под парами» и громадные клубы черного дыма, вырывающиеся из труб, «Ослябя» начал заметно разгоняться только лишь через 12 минут после дачи команды «самый полный вперед». По этой команде одновременно включили вентиляторы наддува воздуха в кочегарки, боевые динамо-машины и пожарные насосы, и эти довольно мощные механизмы забрали на себя часть пара котлов. Но мы понимали: кочегары сейчас усиленно шуруют уголь в топки, и через каких-то десять минут мы начнем ускоряться.

Адмирал и командир стояли на крыле мостика и, разглядывая приближающегося к нам навстречу японца, обменивались мнениями, кто же это. Скоро стало ясно: это броненосный крейсер. С крыши ходовой рубки дальномерщики под командой мичмана Палецкого начали давать дистанцию, но было еще слишком далеко, если не ошибаюсь, около 55 кабельтовых. Наш старший артиллерист капитан 2-го ранга Генке склонился над аппаратом Гейслера (система централизованной передачи команд артиллерии на кораблях РИФ) в готовности дать команду на открытие огня, хотя было еще рано. Проходя с носового мостика на кормовой, проверил готовность к бою малокалиберных орудий на навесной палубе. Все было как должно, комендоры и прислуга у орудий в готовности открыть огонь, ящики со снарядами поданы и открыты, пожарные шланги раскатаны по палубе.

На кормовом мостике мне открылась удивительная в своей хаотичности картина перестроения нашего отряда: «Алмаз» пытался на циркуляции занять место в кильватер «Авроре», но явно промахивался. «Аврора» пыталась с правого борта обогнать «Смоленск», но ей не хватало скорости. «Лена», не обращая внимания на приказ охранять «Смоленск», начала набирать ход, словно собираясь поучаствовать в бою. Она стала обгонять транспорт с левого борта. «Смоленск» же, оказавшись между «Леной» и «Авророй», не мог отвернуть в сторону, пришлось ему стопорить, чтоб увеличить дистанцию до «Осляби»…

К счастью, нам повезло, что расстояние было довольно большим, иначе любой шальной перелет по «Ослябе» мог отправить «Смоленск» с его взрывоопасным грузом на небеса.

В это время командир кормовой десятидюймовой башни мичман Казмичев, вылезший на ее крышу, просил меня рассказать, что происходит прямо по курсу, так как ему не было видно. Я перебрался на крыло кормового мостика и стал комментировать события. Как раз в это время залпом разрядили сегментные снаряды погонное 6- и 10-дюймовое орудия носовой башни. Начали пристрелку, но сначала шли перелеты. Потом, несмотря на накрытия уже со второй минуты, никак не удавалось добиться прямого попадания. Примерно тогда же японец начал поворот и открыл по нам очень частый огонь левым бортом.

Вскоре крупный снаряд ударил нам в носовую часть в районе водонепроницаемой переборки 20-го шпангоута на батарейной палубе, разрушив частично переборку и палубу, прилегающие каюты и образовав в борту громадную дыру, к счастью, ее не захлестывало водой. Начался пожар в шкиперской кладовой по левому борту, все быстро затянуло дымом. Прислуга носовых малокалиберных орудий под руководством мичмана Бачманова быстро залила водой пожар, однако шкиперское имущество продолжало тлеть, его приходилось затем периодически проливать.

По мере его поворота проявился характерный профиль нашего противника, со стоящей отдельно третьей трубой. Это был броненосный крейсер французской постройки «Адзума». Как ни странно, огонь японцев на циркуляции был довольно точен, с учетом дистанции в три мили. Море буквально вскипало вокруг «Осляби», причем японские снаряды взрывались при соприкосновении с водой и потому засыпали броненосец осколками.

Впрочем, попаданий при этом в нас было сравнительно немного. Один крупный снаряд, попав в фокмачту ниже боевого марса, осколками, в том числе и отраженными марсом, повредил носовой дальномер, уложил на месте дальномерщиков, поранил командовавшего ими мичмана Палецкого и стоящих на крыле мостика двух сигнальщиков, сама мачта устояла. Адмирал с командиром броненосца стояли около самой боевой рубки, потому сноп осколков прошел мимо, хотя у Андрея Андреевича Вирениуса воздушной волной сбило фуражку. Тогда они перешли в боевую рубку, тем более что ее широкие смотровые щели способствовали хорошему обзору. Примерно в это же время крупный снаряд попал в 14-весельный катер у грот-мачты, разрушил его и баркасы, а также вызвал небольшой пожар.

Затем произошло еще одно попадание – в носовую 10-дюймовую башню, броня башни вполне выдержала взрыв, однако сноп осколков влетел в боевую рубку через смотровые щели и убил на месте нашего старшего артиллериста, штурмана Дьяченкова и рулевого квартирмейстера, а отраженными осколками переломал оборудование. К счастью, руль и машинный телеграф действовали, а штурвал удерживали раненый боцман и лейтенант Саблин. Тотчас послали за санитарами и младшим артиллеристом. Минный офицер Саблин сам ушел на перевязку, после того как боцман заменил его у штурвала.

«Адзума» тем временем уже почти закончила разворот и побежала от нас. Видимо, мы все-таки серьезно попали в нее, раз она так неожиданно поменяла свои намерения. Как мне потом рассказали, адмирал в рубке решил, что будем догонять сколько сможем и вести при этом анфиладный (продольный) огонь. Здесь мы в лучшем положении. У «Адзумы» в корму могут стрелять только две восьмидюймовки, но они не в состоянии пробить броневой траверз «Осляби», наша же пара десятидюймовых орудий вполне может на такой дистанции пробить кормовой траверз Адзумы. Если нам повезет и «Адзума» сбавит ход, вдвоем с «Авророй» есть шанс утопить японца, лишь бы к нему подмога не подоспела. Приказали поднять сигнал: «Авроре» вступить в кильватер «Ослябе».

Примерно через минуту крупный снаряд разорвался у основания грот-мачты, разрушив окончательно стоящие на рострах гребные суда и вызвав пожар. Трюмно-пожарный дивизион под руководством трюмного механика Успенского бросился тушить его. Однако через пару минут еще один снаряд разорвался прямо среди матросов пожарного дивизиона, разметав их, пробив навесную палубу и полностью разрушив катера. Успенский погиб, уцелевшие унесли раненых на перевязку. Пожар тем временем набирал силу, питаясь деревянными обломками. Я бросился к рострам и организовал тушение силами уцелевшей прислуги трехдюймовых орудий. Эта их доблестная работа осложнялась периодическими взрывами малокалиберных патронов, поданных к орудиям, раскиданных по палубе и теперь находящихся в огне. Но матросы работали молодецки, и пожар стал постепенно стихать.

Неожиданно меня вызвали в боевую рубку сообщением, что командир и адмирал тяжело ранены и нужно принимать командование. Добежав до третьей дымовой трубы, я внезапно воздушной волной в спину был брошен вперед и, упав на палубу, разбил лицо, однако сознание не потерял и, оглянувшись, увидел, что там, где я стоял до этого, командуя тушением пожара, в палубе зияет дыра, а вокруг лишь изуродованные мертвые тела, на которые хлещет вода из разодранных шлангов. А еще говорят, что снаряд два раза в одно место не бьет.

Как позже я узнал, его осколки вдобавок через вентиляционную шахту проникли к средней машине и повредили ее. Один попал в подшипник, который теперь сильно грелся. Нужно было остановить машину, чтобы извлечь его. Но так как на машинном телеграфе стоял «Самый полный вперед», а боевая рубка на вызовы не отвечала, мехи решили до последней возможности не стопорить машину, а подшипник охлаждать, поливая маслом.

Подбежав к боевой рубке, я увидел, что левое крыло мостика над ней превращено в руины прямым попаданием, в самой рубке все забрызгано кровью, искорежено, внутри лежат мертвые и отдельно раненые. Командир корабля был смертельно ранен в голову и бредил. Весь бледный, адмирал наш без сознания сидел, прислонившись к броне в луже крови, и зажимал руками рану на животе. Два санитара пытались разжать его руки, чтоб наложить повязку.

Раненный в руку лейтенант Колокольцов и тоже раненный старший боцман у штурвала удерживали корабль на курсе. Штурвал каким-то чудом действовал. Почти одновременно со мной в рубку прибыли с перевязки старший минный офицер лейтенант Саблин и рулевой кондуктор Прокюс. Кондуктор сменил на руле Колокольцова, который, однако, отказался уходить на перевязку. Правда, управлять огнем из боевой рубки он уже не мог, аппарат Гейслера был разбит окончательно, переговорные трубы пробиты и скручены какими-то узлами, на месте, где раньше висел телефонный аппарат, торчали только пучки проводов. Стали выносить раненых. Сначала пораженного несколькими осколками в спину Палецкого. Он был без сознания и, очевидно, потерял много крови…

В это же время в броненосец попал очередной 8-дюймовый снаряд – в нос под левым клюзом, вскрыв своим взрывом изрядный кусок обшивки борта. И хотя пробоина была надводная, но буруном от хода ее весьма активно заливало. Корабль стал садиться носом, но огня не прекращал. Тут «Ослябя» опять содрогнулся – это было парное (возможно, одиночное) попадание в переднюю броню верхнего носового каземата левого борта. Броня не была пробита, однако часть крепежных болтов была сорвана и бронеплита сдвинулась. Я был контужен воздушной волной, однако быстро пришел в себя. Начался пожар в находившейся рядом с местом взрыва малярной кладовой, но его быстро потушили. Лейтенант Колокольцов отправился в носовой каземат узнать про повреждения.

Дифферент между тем нарастал, и из носовых отсеков поступали не радостные доклады. Все устанавливаемые для предотвращения растекания воды щиты и подпоры вылетали от сотрясений при стрельбе нашей же 10-дюймовой башни, остановились носовые водоотливные насосы, в отсеках ниже бронепалубы остались отрезанные водой люди. Необходимо было срочно заводить пластырь, но сделать это можно было лишь застопорив. К тому же через уцелевшую переговорную трубу передали о необходимости остановки средней машины из-за поломки.

«Адзуме», так и не сбавившей ход, повезло. Но дистанция еще была 35 кабельтовых – далековато, но вполне в пределах дальнобойности наших пушек. И я отдал приказ довернуть влево на три румба, чтобы ввести в действие три шестидюймовки правого борта и кормовую башню. По расчету выходило, что «Адзума» будет на дальности нашего огня еще 10 или 15 минут. И стрельбой всех четырех десятидюймовок есть шанс серьезно повредить ее.

В 12:42 «Ослябя» снизил скорость до 10 узлов, чтобы уменьшить напор воды через пробоины в носу, и начал медленно ворочать влево. Тут мы опять получили попадание, на этот раз снаряд навылет пробил носовую трубу и разорвался около средней, повредив и ее. Но это был уже последний удар, полученный нашим броненосецем. Кормовая башня «Адзумы» внезапно прекратила огонь. Тогда мы считали, что все-таки ее подбили. Но по окончании войны от японцев стало известно, что у них просто кончились снаряды.

Канонада всем бортом по удаляющемуся противнику не дала видимых результатов, за исключением сбитой стеньги грот-мачты. На дистанции в пять миль наши 6-дюймовые снаряды уже не долетали, и пришлось задробить огонь, так как стрелять на такой дистанции только лишь главным калибром с его малой скорострельностью – это напрасное выбрасывание боезапаса.

К этому времени «Аврора», выполняя последний сигнал адмирала, встала в кильватер броненосцу. «Алмаз» благоразумно сопровождал отошедший на безопасное расстояние «Смоленск». А «Лена» напротив – обогнав «Ослябю» и не реагируя на флажные сигналы вернуться, погналась за «Адзумой». На что рассчитывал ее командир, мы так и не поняли, шансов у вооруженного парохода в бою с броненосным крейсером никаких.

Когда японец был еще виден на горизонте, «Ослябя» застопорил ход, и мы занялись заведением пластыря и ремонтом машины, «Аврора» дрейфовала неподалеку. Так как у нас осколками перебило антенну радиотелеграфа, то семафором приказали «Авроре» по радио вернуть «Лену». Она подошла через 2 часа и сообщила, что «Адзума» снизил ход до 7–8 узлов и имел дифферент на корму и крен на правый борт. Значит, мы их хорошенько достали!

К вечеру пластырь был заведен, подгружен уголь, и мы потихоньку, восьмиузловым ходом, пошли во Владивосток. Пришедший в себя после операции наш адмирал одобрил это решение. Всю ночь трюмные и отправленные им на подмогу минеры откачивали воду из носовых отсеков. К утру уже смогли поднять носовую пробоину над ватерлинией, после чего ее изнутри заделали деревянными щитами. Погода благоприятствовала, и наш отряд через двое суток благополучно добрался до острова Русский.

Глава 7. На холмах Квантуна

Порт-Артур, Дальний. Июль 1904 года

– Пошли мы как-то с Ржевским на рыбалку. И, как на грех, поручику в этот раз повезло. Вытаскивает он золотую рыбку…

По рядам слушателей, сгрудившихся вокруг горящего на дне окопа костра, пронесся первый еще несмелый смешок: все же офицерам новоприбывшего пехотного пополнения было не совсем привычно, что над поручиком столь откровенно потешается его же боевой товарищ. Между тем лейтенант Балк продолжил:

– Ну, тот, естественно, к ней с тремя желаниями. Первое – хочу, говорит, лучше всех в полку фехтовать. Пожалуйста, готово. Второе – стрелять тоже хочу лучше всех в полку. И снова – нет проблем. Ну, тут поручика совесть заела – что это я все о себе да о себе. Хочу, говорит, чтобы война с Японией закончилась победой русского оружия! Ну, тут уже рыбка ему: поручик, вы представляете, сколько людей в это вовлечено? Я не Господь Бог, я всего лишь владычица морская. Давайте поскромнее, а?.. Ну, что поделать. Поручик вспоминает о своей последней пассии, княгине Н., с хорошим приданым, но… несколько своеобразной внешностью. Хочу, говорит, чтобы мадемуазель Н. стала красавицей, и протягивает рыбке карточку. Та посмотрела на фото раз, посмотрела два и говорит человеческим голосом: так что вы там, мой дорогой поручик, про войну-то с Японией говорили?

Над железнодорожной насыпью на юго-восток от станции Наньгуаньлин, где по цепи холмов почти месяц назад замер в неустойчивом равновесии сил фронт, пронесся уже полногласный хохот.

– Эх, Василий Александрович, – прозвучал полный укоризны голос самого Ржевского, который, закончив проверять караулы, незаметно подкрался к отдыхающим. – Ну, уж коли рассказываете про рыбку, что же вы все про меня да про меня? А как генерал Ноги рыбку ловил, запамятовали?

– Господи, поручик, с кем вам только не приходилось рыбачить, – сквозь смех выдавил великий князь Михаил, командующий «Дальним фронтом». – Вы караулы обошли, я надеюсь?

– Ну, про Ноги это нам разведка донесла, – вступился за «любимчика» Балк. – Вам сейчас поручик перескажет, раз уж первым вспомнил.

Балк, запустивший в оборот уже пару сотен новых анекдотов, был всегда готов поделиться славой автора с товарищами. Обнадеженный поручик, выждав паузу и позволив всем отсмеяться после предыдущего рассказа, откашлялся и подсел к костру:

– Так вот. Пошел однажды генерал Ноги на рыбалку. Со всей семьей. Ну, и естественно – клюет у него золотая рыбка, изменница. Само собой – три желания, чтобы ее отпустили. Ноги начинает мысленно загибать пальцы, что ему надо такого волшебного, чтобы этих русских на Квантуне победить. Во-первых, пару сотен приличных пулеметов, а то у русских есть, а у нас шиш да десяток Гочкисов… – среди офицеров бронепоезда, уже убедившихся в эффективности пулеметного огня, пронесся понимающий смешок. – Во-вторых, чтобы снаряды и патроны из Японии сразу попадали к нам в войска, а не на дно морское, куда отправляется их добрая половина после встречи с русскими крейсерами. Ну и, наконец, хотя бы еще пару обученных дивизий, вместо уже перебитых, без этого Порт-Артур никак не взять… Но не успел он и рта открыть, как его сынишка радостно заорал: «Хочу ежика!!!» Из ниоткуда появляется милейшее колючее создание с пушистой мордочкой…

Смешки среди собравшихся медленно, но верно сливаются в здоровый хохот сотни луженых глоток. Усмехнулся и Балк, вспомнив, как в первый раз рассказал про «хомячка» и был не понят. Держать родственников крыс и мышей в качестве домашних любимцев пока было не принято. Зато с ежиком вышло даже пикантнее.

– Раздосадованный Ноги – ну как же, теперь придется или снаряды отменять, или пулеметы не заказывать – выходит из себя и во всю глотку орет: «В задницу ежика!!!» Тот исчезает. Но тут мадам Ноги, внезапно подпрыгнув и покраснев, делает круглые глаза и громко визжит: «Из задницы ежика!!!» Честно выполнившая все три желания заказчика рыбка, махнув хвостом, исчезает в пучине морской…

Хохот неудержимо переходит в истерику, причем хуже всего приходится приятелю Ржевского, Ветлицкому. Тому приходится, перебарывая смех, исправно переводить анекдот на английский. Впрочем, в отличие от остальных, он слышал этот анекдот уже во второй раз. Но тихая, елейная фраза Балка «и тут пришел поручик Ржевский и все опошлил» добивает и его. Ничего толком не понимающий голубоглазый американский корреспондент, смущенно улыбаясь, оглядывается по сторонам, на этих загадочных, но душевных русских.

Вчера прибывший со свежим пополнением из Артура ротмистр Водяга, отсмеявшись, прошептал на ухо стоящему рядом старожилу, штабс-капитану Соловьеву:

– А откуда у вас взялся этот корреспондент? В штабе Стесселя о нем ничего толком не известно. Вдруг из ниоткуда взялся прямо у вас в окопах, сразу в Дальнем, в Артуре вообще не был. Он что, от японцев сам пришел? А вдруг он шпион?

– Ну, от японцев он далеко не сам пришел, его лейтенант Балк привел, недели три тому из последнего рейда с охотниками в их тыл, к заливу Хунуэза. Вон, кстати, ординарец Балка, Бурнос, у него можете расспросить, он там тоже был.

– И что, этот морской лейтенант часто сам бегает в тыл к японцам? – после истории с подрывом «Фусо», когда лейтенант Балк сознательно ввел в заблуждение генерала Стесселя с его офицерами, чтобы исключить возможность утечки информации к японцам, его в штабе Квантунского УРа активно недолюбливали. К этому штабу, кстати, и был приписан Водяга, посланный Фоком для инспекции оборонительных позиций…

– Еще как! В тот раз он с отрядом всего лишь из десяти казаков и пластунов подорвал и пустил под откос три вагона с боеприпасами, – начал было увлеченно рассказывать Соловьев, но был перебит.

– Что? Под какой еще откос? Неужели японцы захватили наши паровозы и наладили железнодорожные перевозки? Почему об этом сразу не доложили в штаб?! Это же в корне меняет картину транспортных возможностей неприятеля!

– Да не волнуйтесь так, – оглянулся на крик главный герой рассказа, – никаких паровозов у японцев нет. У них было с дюжину вагонов, теперь осталось на три меньше. А вместо паровозов они кули использовали, все же пара сотен китайцев с быками может тащить по рельсам три вагона гораздо быстрее, чем тот же груз на себе и повозках. Выловленные из трюмов затопленных судов снаряды им надо было доставить к батареям как можно быстрее. Я на полотне дороги заложил пуд динамита, с электроподрывом. Итог: от сотни китайцев, двух дюжин быков и японской полуроты охраны остались только копыта и пара дюжин убежавших глухих человек. Там уже не разобрать было, кто из них китаец, а кто японец. Одежду на них взрывом поободрало, а так… что те желтые, что другие. От вагонов так вообще только колесные пары куда-то укатились, остальное в пыль… А вы к чему интересуетесь, ротмистр?

– Да не понимаю я, господин лейтенант, как вы сподобились найти в японском тылу английского корреспондента.

– Ну, положим, не английского, того я бы скорее самолично пристрелил, чем к нам потащил, а американского. Просто, когда мы в себя пришли после взрыва, а я сам не полагал, что так рванет, слишком близко мы залегли, кто же знал что во всех трех вагонах снаряды? Так вот… Когда жахнуло, все нормальные люди тикали от места взрыва. Если были в состоянии, конечно. А один ненормальный устанавливал камеру, чтобы сфотографировать воронку на насыпи. Вон, Бурноса видите, ну тот, что на полголовы выше остальных и на полпуза толще? Так он его едва не пристрелил, думал «англичанка кулямет ставит, шоб нас стрелить», уже прицелился. Я смотрю – точно, европеец, да еще и с фотокамерой. Думаю, хоть представиться надо, а то и предупредить, чтоб в будущем не шастал, где не попадя. Но кто, вы думаете, это был? Это же Джек Лондон!

Услышав свое имя, американец обернулся к говорившему и приветливо помахал рукой, улыбаясь во все свои 32 белоснежных зуба.

– А кто он такой, этот Джек Лондон? – настороженно спросил Водяга.

– Ну, вы даете! Он же самый известный американский писатель! Ну, после Марка Твена, точно, – понизил планку Балк[18], – ну, он еще писал статью о бое при Чемульпо, рассказы о золотой лихорадке. Ему еще перед Беляевым с «Корейца» предстоит извиняться, за пущенную им утку о голой ж… Неужели не слыхали?

– Не знаю, не читал-с, только беды бы какой не вышло… – потянул было Водяга. И накликал – беда пришла. Давно назревающий нарыв на нангуаньлиньских позициях прорвало.

* * *

Последние полторы недели японцы не проявляли особой активности, и Балк списал это на очередное истощение у них запасов снарядов. Но как ни внушал он Михаилу, что высоты впереди, расположенные чуть восточнее покинутой китайцами полуразрушенной деревни Яндатянь, позволяют врагу незаметно накапливать резервы, что идеальной оборонительной позиции не существует и ее нужно укреплять постоянно, расслабились все.

Конечно, от войны устаешь. Особенно, когда ни ротаций, ни перспектив на отвод на отдых не предвидится. И вдруг наступает относительное затишье в боях. Поиски пластунов-разведчиков да редкие перестрелки – не в счет. Смолкают вой и взрывы вражеских снарядов, шипение разлетающихся осколков и визг картечи, свист пуль и грохот собственных орудий, стоны раненых товарищей. А на второй-третий день, как будто вслед за вынутой из ушей ватой, приходят откуда-то издалека звуки жизни: чириканье птиц, стрекот кузнечиков, шорох дождя… И наваливается на все тело накопившаяся смертельная усталость.

Расслабился сам Михаил, перестав лично инструктировать каждого офицера, идущего в обход караулов. Расслабился Ржевский, больше озаботившийся тем, чтобы не опоздать к следующему анекдоту у фитиля, чем проверкой того, чем занимаются его караульные. Расслабились, уверовав в беспомощность японцев и скорую победу, солдаты, стоящие в караулах. Расслабилась и большая часть их товарищей – офицеров и рядовых из состава трех русских полков и частей усиления, расположившихся в окопах, блиндажах, стрелковых ячейках, дзотах и на артиллерийских позициях «Дальнего фронта».

Да и сам Балк тоже был хорош. Знал ведь, что подорвавшийся позавчера в проходе у Тигрового полуострова броненосец «Победа» заблокировал выход из базы. Хоть не затонул, и то слава богу, но когда его вытащат оттуда – пока неизвестно. А значит, приморские фланги на перешейке снова остались без артподдержки с моря. Вот только того, что японцы воспользуются этим уже через два дня, он не ожидал.

На еженедельной смене позиций пулеметов у Михаила он не настаивал уже недели две, а сам, воспользовавшись оперативной паузой, с головой ушел в любимое дело, до которого наконец-то дорвался и на этой войне. Он занялся постановкой на удовлетворяющий его уровень боевой подготовки двух рот спецназа морской пехоты, сформированных им по приказу Макарова еще три недели назад, причем Балк отобрал туда самых способных офицеров, матросов, казаков и солдат не только в Артуре, но и с бронедивизиона.

Формально сам он командовал первой ротой, а штабс-капитан Максимов – второй. За время знакомства с Василием герой англо-бурской войны успел с ним подружиться. А когда узнал про его задумки на тему спецназа, не задумываясь принял роту, оставив «мостик» «Добрыни» на кавторанга Вяземского. Сегодня под началом Максимова обе роты в Дальнем отрабатывали посадку-высадку на маломерные суда, а Балка Михаил вытащил к себе на обмывку новых погон, полученных им от августейшего брата по Указу от 16 июля.

* * *

Всеобщая благодушная сонливость прошла с первым взрывом. Низкорослая фигура в темной облегающей одежде вскочила на ноги в двадцати метрах от русских траншей, куда неизвестный неведомо как пробрался по зарослям и кучам уже скошенного пулями гаоляна. Широко и стремительно размахнувшись, японец бросил что-то оставляющее дымный след в сторону пулеметной позиции. Еще до того, как громыхнул первый взрыв, по одной-две таких же фигуры проявились и перед позициями остальных пяти пулеметов. Слегка оторопевший Балк, не веря своим глазам, прошептал:

– Чтоб я сдох, ребята! Живые ниндзя…[19] Не может быть!

Взрывами импровизированных ручных гранат, каждая из которых содержала не меньше полкило шимозы, были снесены брустверы и выведены из строя четыре пулемета. Оставшаяся пара бодро застрекотала, выкашивая пулями стерню гаоляна в местах, где скрылись «воины тени». Но, как выяснилось, сюрпризы, заготовленные японцами, на сегодня отнюдь не закончились. Как занавес в театре упали кусты, и позади линии передовых японских позиций обнаружились два выкаченные на прямую наводку трехдюймовых орудия. Они дружно и ритмично, как будто соревнуясь друг с другом в скорострельности, застучали, посылая снаряд за снарядом в выжившие после столь нетипичной для начала века атаки русские пулеметы. Взятый Балком в свое время с «Рюрика» лейтенант барон Курт Штальберг, командовавший «Муромцем», не дожидаясь приказа, стал орать в телефонную трубку данные для стрельбы по японским пушкам. Но пока с «Ильи» накрыли противника, японцы успели не только добить оба последних пулемета, но и увести расчеты от обреченных орудий.

– Курт Карлович, «Илье» быть готовым открыть огонь шрапнелью. И прикажите заодно «Добрыне» на всех парах бежать к нам. А то без Вяземского мы атаку можем и не отбить, – кусая губы, обратился к барону Балк.

– О какой атаке вы говорите? – язвительно поинтересовался Водяга. – Я пока ничего такого не вижу.

– А вы думаете, японцы это шоу устроили исключительно в честь вашего приезда? – огрызнулся Балк.

Со стороны японцев раздался слышный даже с полверсты высокий крик «Тенно хэйко банзай!», который мгновенно подхватили сотни более грубых глоток, и на поле стали выбегать из зарослей гаоляна густые цепи в оливково-зеленой форме.

– Ни один пулемет быстрее чем за полчаса починить никак невозможно! – отрапортовал Балку с Михаилом подбежавший Ржевский, к которому по одному подбегали посланные к пулеметам посыльные.

– Курт Карлович, вся надежда на вас. «Илье» работать гаубицами по ориентирам семь и пять. Господа офицеры, приготовьтесь отбивать атаку залповым огнем… – начал было Балк, но неожиданно был прерван неугомонным ротмистром Водягой. Он как шальной выскочил на бруствер окопа и, картинно взмахнув шашкой, заорал:

– Ребятушки! За государя нашего Николая Александровича! Вперед! В штыки!!!

Крик Балка «Куда, козел! Стоять!!! Пристрелю, гнида!» потонул в молодецком «ура» ринувшихся в атаку свежих рот, только что прибывших из Артура на усиление. Их солдаты и даже офицеры еще не разобрались, кто тут на самом деле командует. А когда на бруствер вылетела первая пара молодых и горячих поручиков, их примеру последовало и большинство рядовых бойцов. Волна белых гимнастерок выплеснулась из окопов навстречу врагу. Михаил даже не успел еще организовать перекрашивание белой формы у всех вновь прибывших в защитный цвет, что уже стало стандартной процедурой…

Балк растерянно провожал взглядом спины солдат, рванувшихся навстречу минимум впятеро превосходящему их по численности противнику, когда заметил, что примерно треть местных «бывалых» тоже в едином порыве вылетела из окопов. А впереди группки в зеленых гимнастерках бежала высокая фигура в черной кожанке. Великий князь Михаил поддался азарту и с наганом в руке несся навстречу японцам впереди пехотной цепи.

– Простите, Василий Александрович, но шрапнелью теперь опасно! На недолетах можем своих накрыть, трубки дают большой разброс по дальности, – извиняющимся тоном начал было оправдываться Штакельберг, но договорить не успел.

Обреченно выматерившись, Балк, ненавидевший массовую рукопашную бойню больше запора и поноса, вместе взятых, выпрыгнул из окопа с криком «За мной!». На бегу отдавая последние указания барону и его офицерам, он ринулся в штыковую атаку, от которой столь успешно оберегал своих солдат до сих пор. Он еще успел проорать Ржевскому и Ветлицкому: «Маузеры к бою, вырываетесь вперед!», но на этом его роль в организации и руководстве боя закончилась. Теперь каждый был сам за себя, и командовать он мог только солдатами, бегущими непосредственно рядом с ним…

И русские и японцы пребывали в плену собственных заблуждений о противнике. Русские были уверены, что японцы от голода не в состоянии не то чтобы драться, а ходить – вроде бы транспорты с их снабжением были потоплены. Японцы, введенные в заблуждение тактикой Балка, верили, что русские, однажды столкнувшись с сынами Ямато в рукопашной на перешейке, теперь боятся сходиться «грудь в грудь». Сегодня им предстояло убедиться в неверности своих воззрений и научиться уважать друг друга. Самым кровавым образом…

Две толпы людей, одержимые жаждой убийства себе подобных, не сделавших пока лично им ничего дурного, рвались навстречу друг другу, выставив вперед острия штыков. Если бы не изредка раздававшиеся то с той, то с другой стороны выстрелы, то происходящее напоминало бы столкновение копейщиков лет так пятьсот, а то и тысячу тому назад. После одного из выстрелов, когда между цепями противников оставалось примерно метров триста, человек в черной кожаной куртке, несущийся впереди русских, оступился… И упал.

Над русскими войсками пронесся то ли стон, то ли всхлип. Михаила искренне любили все. Он всего за месяц с небольшим завоевал сердца как офицеров, так и солдат. Он постоянно был рядом с ними, он спал, как и они, под открытым небом, он ел с ними из одного котла, смеялся тем же шуткам и подтягивал те же песни. Его бронедивизион не раз прикрывал отход русских частей, а иногда и контратаковал зарвавшихся японцев. О его умелом руководстве войсками и всегда правильном выборе позиций (простимулированном советами Балка, имеющего за плечами опыт сотни лет войн, которых еще не было) уже ходили легенды, согласно которым счет спасенных им солдат уже превысил общую численность русских войск, оседлавших перешеек, раза в три. И сейчас он, сраженный пулей, лежал на земле…

Но вот упавший человек сел и, зажимая левой рукой рану на бедре, с матом выпустил по набегающим японцам весь барабан нагана (эффектно, но совершенно не эффективно с дистанции 250 метров), а потом достал из набедренной кобуры квадратный маузер. Ранен, но не убит! По рядам русской пехоты понесся сначала нестройный, но неудержимо набирающий силу новый боевой клич: «За Михаила!» Спустя доли секунды навстречу врагу летела уже не воинская часть, а озверелая толпа, воспылавшая кровной местью.

Подбежав к великому князю, Балк, предварительно засунув наган за пояс, помог ему встать и отрядил верного Бурноса, после встречи с бронепоездом не отходившего от Балка ни на шаг, став его неофициальным денщиком, проводить Михаила до русских окопов. К этому моменту перетянуть рану ремнем от портупеи Михаил смог сам. При этом от глаз бежавших рядом солдат не укрылся тот факт, что Михаил отдал свой маузер Балку. На последних ста метрах Василий в коротком спринте успел на пару шагов опередить русскую цепь.

До японцев оставалось еще шагов тридцать, когда бежавший впереди русских человек вскинул обе руки, и над полем боя впервые пронесся стрекочущий звук работы пистолета-пулемета. Вернее, двух, ибо в каждой руке Балка сейчас билось в припадке ярости стрельбы очередями по маузеру. Через несколько секунд еще пара огненных цветков расцвела метров на полста правее и левее лейтенанта. Всего в том секретном грузе, что привез неделю назад из Инкоу «Бураков», было двадцать пять доработанных Дегтяревым и его помощниками до автоматический стрельбы маузеров. Один Балк носил сам, еще по одному отдал Михаилу, Ржевскому, Ветлицкому и Штакельбергу. Остальные достались морпехам-спецназовцам.

Сейчас каждый из четырех маузеров в упор выпускал по японской цепи по двадцатипатронному магазину каждые пятнадцать секунд. Балк не зря регулярно гонял господ-товарищей на стрельбище и заставлял тренироваться в скоростной перезарядке новых магазинов. К моменту, когда все пять запасных обойм к каждому не заклинившему маузеру были использованы, перед каждым из «маузеристов» образовалась небольшая просека в японском лесу. Ворвавшиеся в эти прорехи русские солдаты ударили во фланг японским цепям, что и предрешило исход боя. Хотя даже при лобовом столкновении здоровые сибиряки, из которых в основном и состояла русская пехота под Артуром, озверевшие от ранения любимого командира, порвали бы втрое превосходящего противника. Если в штыковом бою в окопах мелкие и шустрые японцы могли составить русским достойную конкуренцию, то в открытом поле… Вопрос был только во времени и в потерях.

Таранный штыковой удар русской пехоты был кошмаром всех ее противников со времен Карла и Фридриха и до конца Второй мировой войны включительно. Выживших противников… Русскую пехоту можно было остановить артиллерийским огнем до начала рукопашной, особенно хорошо работала картечь, а с конца XIX века – шрапнель. Ее можно было, уже в XX веке, выкосить пулеметами, опять же – до того, как начнется рукопашная. Но если все же, несмотря на потери, матерящаяся пехотная волна добежит до противника, то она отыграется за каждый метр своего пути под огнем.

Наиболее характерный случай было во время Крымской войны. Русские полки были вооружены гладкоствольными ружьями, которые били на почти вдвое меньшее расстояние, чем французские и английские нарезные штуцеры. Когда наши солдаты уже падали от пуль союзников, их пули еще не докатывались до противника по земле, под веселый галльский и британский смех. Видя полную несостоятельность своего оружия, деморализованные русские под плотным ружейным огнем неудержимо отходят, уже почти бегут…

На свою беду, французский главнокомандующий решает превратить отход русских в бегство, и, по всем канонам военной науки, посылает в атаку свежие силы. Причем посылает лучшее, что у него есть – зуавов. Увы, за отличие в колониальных войнах в Алжире частью их формы стали не только красные штаны, стандартная униформа французских пехотинцев до конца Первой мировой, но и фески[20]. К тому же, на свою беду, в их среде было принято носить бороды.

Когда кто-то из русских солдат разглядел, кто их преследует с фланга, над бежавшими с поля боя русскими полками пронесся крик: «Турки!» Действительно, до этого в красных штанах, фесках и с бородами против русских воевали только турки. Огонь зуавов был не менее плотным или точным, чем у других частей французской армии, скорее наоборот. К русским не подошло ни одного человека пополнения, напротив – они продолжали терять солдат с каждой секундой. Но они не могли бежать от турок, это было, как выразился бы Балк, «западло». Они не только прекратили отступление, остановились и развернулись без понукания офицеров. Они пробежали те самые сотни метров, которые только что были для них абсолютно непреодолимы, и штыками обратили зуавов в бегство. После чего отступили в полном порядке.

Сейчас пришел черед японцев убедиться, что обучение штыковому бою в русской армии поставлено гораздо лучше, чем целевой стрельбе, орудийному огню с закрытых позиций или ориентированию по карте. В простой рукопашной схватке на первый план выходят дух, сила и размер бойца. Японцы могли противопоставить русским только силу духа. К тому же физически более мелкие японские солдаты в последнюю неделю действительно элементарно недоедали… После того боя по рядам японцев стала ходить легенда о «черных демонах». Одного из них якобы подстрелили в самом начале боя, из-за чего остальные трое разъярились и стали метать огонь и рвать солдат микадо голыми руками. Потом она «усохла» до байки о чернокожих богатырях, которые стреляют с рук из двух двухсоткилограммовых пулеметов одновременно, но от этого стала еще страшнее…

Балк расстрелял последний магазин второго маузера. Первый заклинил, поперхнувшись очередью еще на прошлом. Со словами «браток, сбереги» он бросил оба бесполезных и тяжелых пистолета сидящему на земле с распоротой японским штыком ногой солдатику в белой гимнастерке и, достав из-за пояса наган, снова кинулся в схватку. Результативно расстреляв 6 (шесть) патронов, он отбросил и наган, подобрал с земли подвернувшуюся арисаку и с криком «Пи…ц всему!» снова ринулся в мясорубку. Дальнейший ход боя для него был сплошной чередой уколов, ударов прикладом и ногами, парирований и уклонений. В себя он пришел, выплыв из состояния «берсеркера» только когда в поле его зрения не осталось вражеских солдат.

Выдвинутый было к месту схватки японский резервный полк при попытке перейти в атаку и перевесить чашу весов в рукопашной был на подходе рассеян сначала огнем гаубиц «Ильи Муромца», а потом окончательно добит шрапнелями подоспевшего на прямую наводку «Добрыни» и полевых трехдюймовок. Правда, «Добрыня» нарвался на замаскированную как раз на случай его появления морскую 75-миллиметровую пушку, и теперь его первый броневагон больше походил на дуршлаг. Потери русских в рукопашной составили 164 человека убитыми и порядка 300 ранеными, включая четверых на бронепоезде. И, несмотря на то что японцы потеряли раз в пять больше, это было слишком много, так как японцам, в отличие от русских, было где взять пополнение.

* * *

Медленно бредущий к своим траншеям Балк только что договорился о перемирии для выноса раненых с японским капитаном, который во время переговоров зажимал рукой простреленное плечо. Теперь он мысленно прокручивал в голове варианты разговора с Михаилом. Пули в спину вроде можно было не опасаться, касательный порез от лезвия отведенного рукой штыка на левом запястье почти не беспокоил, адреналин схлынул, и Балком овладела привычная послебоевая апатия. Можно было, конечно, и не признаваться Михаилу, откуда именно прилетела «его» пуля… Но тогда воспитательный эффект будет смазан, да и грамотный доктор поймет, что пуля вошла в ногу сзади.

«Так, а вот и стервятнички слетелись, – у входа в трехнакатный санитарный блиндаж, где, судя по всему, и находился августейший раненый, столпились все наличные офицеры, во главе, конечно, с ротмистром Водягой. – Хм, что-то не похоже, судя по его чистенькому виду, что этот козел принимал участие в той самой штыковой, которую затеял. Ну, держись, сука». Багровая волна, схлынувшая было с окончанием рукопашной, снова стала медленно, но верно затапливать сознание бывшего спецназовца.

– Ротмистр! Ко мне! Через час потрудитесь объяснить его императорскому высочеству наследнику-цесаревичу Михаилу Александровичу, почему вы, вопреки тактике современного боя, подняли полк в рукопашную не с пятидесяти метров, а с полверсты. Это неграмотность или предательство? Полагаю, великий князь сам решит вопрос о предании вас военно-полевому суду, – недобро прошипел покрытый чужой и своей кровью лейтенант, чем на корню пресек попытки Водяги вспомнить о субординации. – Вон отсюда! Крр-у-гом! Арррш!

Ржевский, Ветлицкий, Бурнос! Встать в двух метрах от двери, с той стороны, ближе пяти метров никого не допускать, при неподчинении – стрелять! Будь хоть генерал Стессель! Где Ветлицкий, я что, ему личное приглашение посылать должен в письменном виде?!

Ржевский вылетел из блиндажа пулей, успев пискнуть, что «Ветлицкому прострелили плечо и полоснули штыком по груди, теперь этот магнит для пуль и осколков опять на перевязке». Бурнос двинулся за ним более медленно, но неотвратимо, как бронепоезд…

Подышав три секунды, Балк заговорил негромко, но так было еще страшнее:

– Слушай ты… Морда царская. Ты меня, конечно, можешь прямо сейчас прикончить за оскорбление величества, я тебе даже наган дам. Тот самый, из которого час назад я тебе ляжку прострелил… Б…дь!!! Когда в ваши тупые бошки, наконец, дойдет, что вы, раз уж вам Господь попустил стать хозяевами России, то вы себе уже не принадлежите ни хрена?

– Продолжайте, капитан… Я вас слушаю. Внимательно, – Михаил говорил столь же тихо, и получалось это у него не менее, а скорее, даже более убедительно, чем у Балка.

Если первый использовал свой более чем полувековой опыт выживания в критических ситуациях, то за Михаила сейчас играли гены нескольких поколений предков, повелевавших самой большой и далеко не самой спокойной страной. Если династия и вырождалась, то, похоже, этого конкретного члена семьи сие пока не сильно коснулось. Или лихие эскапады, под руководством самого же Балка, всего за пару месяцев обратили этот процесс вспять и встряхнули князя.

Колу противостоял полноценный Романов, вполне достойный противник, и разборка обещала быть серьезной. Беда в том, что Кол не мог играть по привычным для него правилам и решить ее в случае неудачного для него поворота наивернейшим способом – пулей промеж глаз. Вернее, мог, но только промеж собственных. Так что он достал свой наган из кобуры (пришлось кому-то из солдат поискать на поле боя, историческая реликвия, как ни крути) и протянул его раненому, рукояткой вперед. Тот небрежно положил его на тумбочку рядом с кроватью.

– Это хорошо, что вы, товарищ великий князь, меня слушаете. Плохо только то, что при этом самостоятельно думать вы отказываетесь. Какого, спрашивается, хера вы в атаку бросаетесь, как Чапай на лихом коне, вместо того чтобы пристрелить этого горлопана ротмистра на полуслове?

Про Чапая Михаил, понятно, знать еще не мог, но смысл вполне понял, Балк, еще не отошедший от боя полностью, переключился на «несовременный» режим.

– Слово офицера, если вы меня действительно сейчас из того же нагана не шлепните или под суд не отдадите, при следующем таком фортеле я вам не мясо навылет прострелю, а колено раздроблю, на хрен! Потому что страной и на протезе руководить можно, если что. А с пробитой башкой или вывернутыми кишками делать это несподручно. Мы, между прочим, в этой никому не нужной мясорубке потеряли только убитыми почти две сотни людей. А еще куча раненых. И шансы у вас лежать там были выше, чем у среднего солдатика, так как вы более заметная мишень, а рукопашному бою пока нормально не обучились! А кто вообще должен был остановить этот идиотизм со штыковой в зародыше? Вы!

– Объяснитесь. Вы же сами мне сообщили, что в скором времени я наследником императорского престола быть перестану. Что до суда, то итог нашей беседы будет всецело зависеть от мотивов, которыми вы руководствовались.

– Объясняю. Ваш царственный брат о том, что он не только владеет Россией, но и принадлежит ей от макушки до кончика хрена… про ноги не говорю, без них, как я уже сказал, и обойтись можно… забыл еще вернее, чем вы. Только вы хоть в бой бросились, что глупо, но почетно, ибо за Россию… А он – в любовь, понимаешь, причем бесперспективную. Что такое гемофилия, в курсе?

Что-то на эту тему Михаил знал. Остальное Балк объяснил, в меру своих сил, конечно.

– Ну неужели, якорь вашей разведке в задницу, нельзя было проверить родословную невесты? Там же гемофилик на гемофилике сидит и таким же погоняет. И вот, результат! Ваш брат в его линии оказывается последним здоровым мужчиной. Наследник Алексей… Выжить-то он выживет. У нас аж до четырнадцати лет дотянул, значит, доживет и тут. Но будет ли он способен полноценно руководить страной, будучи серьезно больным человеком? Возможно, да. При правильном воспитании, чтобы не на болезни зацикливался, а на судьбах державы. Думаете, ему для этого дядя, понюхавший пороху и знающий, что такое «ура-патриотизм» и что такое «больно, когда в тебя попадает», не пригодится? А если нет? И болезнь победит? Кто тогда?

Так что, ваше императорское высочество, в могилку под залпы совместного русско-японского салюта – а они вышлют делегацию с венками, они сейчас пока пытаются показать себя вполне европейцами – вам пока рановато.

И потом… От покушений ваш брат не застрахован. Кто тогда регентом будет и доведет Алексея до совершеннолетия? Мария Федоровна? Вот тогда вьющиеся вокруг нее ваши дядья своим, пардон, безудержным казнокрадством и отношением к народу, как к скоту, точно доведут дворянство до гильотины, а всех остальных до революционного братоубийства…

Или, может, Александра? Вот бы покойная королева Виктория порадовалась! Новую бироновщину нам англичане с французами быстро организуют! С последующим развалом Российской империи на «самостийные великие державы». Как вам, к примеру, «Вильна Диржавна Украйна», «Дальневосточная республика» или «Социалистическое падишахство Татарстан» понравятся? Принципа «разделяй и властвуй» никто не отменял, знаете ли…

– Но почему вы мне сразу про все это не рассказали? – глухо проговорил Михаил.

– Во-первых, вы так заинтересовались танками и прочими стреляющими игрушками, – усмехнулся Балк, – что о более серьезных вещах думать времени не было. Во-вторых, мне было не до того. Оборона перешейка, японский брандер взорвать надо было, и прочие дела неотложные (тут Балк немного запнулся, вспомнив о ждущей его в Артуре Верочке Гаршиной, роман с которой периодически отрывал его от войны и остального мира то на день, то на два). А в-третьих… Обо всем рассказывать не просто долго, а очень долго. Болезнь наследника – это такая сущая мелочь на фоне прочих болезней всей России, смертельных болезней, замечу, что гроша ломаного не стоит.

Если вкратце, в моей истории ваш венценосный брат довел страну до революции, вернее до трех. И после последней из них Великая французская перестала быть пугалом для дворян и аристократов всего мира. Померкла, как звезда с восходом солнца, – успокаиваясь, Балк все более соответствовал духу времени, и именно это превращение окончательно убедило Михаила в его правдивости. – Без вас, ваше высочество, нам инерцию системы и ход истории не переломить. А ломать ее надо будет не танками и самолетами, а взвешенной и прагматичной, неприятной многим политикой… Теперь еще по поводу англо-французов. Россия, «верная союзническому долгу», влезет, с их подачи, в войну с Германией и Австрией не готовой. Причем вляпается в войну, нам совершенно не нужную. И закономерно, спасая своего кредитора – Францию, – пропадет сама. Это как человек, который, взяв кредит в банке, оказывается обязанным этот банк защищать от вооруженных грабителей, а после того как они его пристрелят, банк, спасенный им, еще и будет требовать возврата кредита с наследников. Союзнички, мать их…

– Вы упомянули про «самолеты». А что это еще такое, Василий?

– Летающие боевые машины. Тяжелее воздуха… И пострашнее танка…

– Но как?

– Все дело в мощном и легком двигателе. Основные теоретические моменты известны и сейчас, спасибо профессору Жуковскому. И приоритет исторический, кстати, наш. Вам фамилия Можайский ни о чем не говорит?

Тут за дверью загомонили, заорали. Михаил быстро протянул револьвер обратно Балку.

– Прикажи впустить, Василий. Нам только стрельбы здесь не хватало.

– Слушаюсь…

Когда группа эскулапов ввалилась внутрь, Михаил со скучающим выражением лица сидел, опершись спиной на скатки.

– Господа. Я ценю ваше беспокойство о моем здоровье, но клянусь Богом, рана легкая. А сейчас прошу вас оставить нас с капитаном Балком наедине. Петр Степанович, дорогой, – обратился он к лекарю, – я с удовольствием подвергнусь назначенным вами процедурам, осмотрам, клистирам, наконец, но только через полчаса.

– Час! – быстро ввернул Балк.

– Хорошо. Ржевский, отпустите Бурноса, а сами заступайте на пост. Приказ прежний.

– Кстати, он мне сегодня жизнь спас… – задумчиво произнес Михаил и скрипнул зубами, устраивая больную ногу поудобнее. – Когда мы к нашим окопам ковыляли, я случайно наступил столь профессионально простреленной вами ногой на одного из тех японцев, что нам пулеметы утром взорвали. Их там было двое, и как они умудрились так спрятаться в траве, что по ним целый полк пробежал, а их никто не заметил – не знаю. Тот, о которого я споткнулся, был опасно ранен, а вот второй был жив и весьма проворен… Но против Бурноса – как вы выражаетесь, «без шансов»… Ладно, давайте о главном. Что ожидает Россию такого неприятного, что вам меня пришлось спасать, прострелив мою же ногу, товарищ капитан?

– Много крови и грязи, товарищ великий… И сколько можно меня называть капитаном? Лейтенант я пока, хоть и с окладом капитан-лейтенанта.

– С сегодняшнего дня уже нет, Василий. Я урегулировал этот момент с братом, теперь вы капитан по адмиралтейству и вам официально поручено формирование первых двух рот морской пехоты. Формально, с прямым подчинением Макарову. С чем и поздравляю. Правда, боюсь, недоброжелателей под шпицем и у вас, и у Степана Осиповича от этого многовато появится. Две недели подряд они упорно пытались не дать силу представлению Макарова, а Никки убедить отказать ему в столь «немыслимой просьбе». Но он перечислил все, что вы в этой войне уже сделали, и спросил, а мыслимо ли это для одного человека? Да и Алексеев нас поддержал, так что господа «законники» из Морского министерства и ГМШ капитулировали в итоге.

И, кстати, брат с пониманием отнесся к нашей идее о внесении изменений в систему чинопроизводства в обстоятельствах военного времени. Ценз и выслуга – это, конечно, важно, но у войны свой выбор… Короче, хотел я вас вечером, при стечении всего товарищества поздравить, но, очевидно, не судьба. Ну, да и ладно, вернемся к нашим российским баранам. Какие еще великие потрясения ждут Россию, кроме Великой войны, о которой вы мне уже рассказывали?

* * *

Через час облегчивший свою душу Балк, что-то легкомысленно насвистывая, уступил наследника докторам. Как он и предполагал, ротмистра за это время и след простыл, тот ускакал в Артур «доложить о бое и героизме великого князя Михаила генералу Фоку и похлопотать о присылке дополнительного подкрепления». Ну, насчет подкрепления… с паршивой овцы – хоть шерсти клок. Может быть, с перепугу Фока или Стесселя и уговорит прислать. Хотя в обещанную Петровичем и Вадиком дивизию, которую они в последней шифровке грозились подвезти морем прямо в Дальний через два-три месяца, верится больше.

Кстати, Вадику самое время напомнить о необходимости назначения на перешеек Кондратенко, а то по этому пункту уже третью неделю от него тишина. В отсутствие ТВКМа эти умники – Фок и Стессель – мало того что не снимут с крепости всех, кого можно перебросить на перешеек, они могут ведь Третьякова и меня в конец достать. Не дай бог, не удержусь. Что сойдет с рук Михаилу, вряд ли спустят мне.

А теперь надо найти Бурноса и уточнить, куда тот дел раненого японца, интересно было бы пообщаться с кем-то, столь похожим на голливудского ниндзя.

«Опс!.. Вот Сашенька мой и нашелся», – повернулся Балк в сторону ставшего уже столь привычным взрыва ругани с характерным белорусским акцентом. Он даже успел заметить отлетающее в сторону с криком «Why?» высокое тело в светлой куртке. Интересно, и чем же Бурносу не угодил «мириканский» корреспондент?

– Бурнос, отставить! – остановил Балк приближавшегося к лежащему американцу со сжатыми кулаками солдата. – А ну, быстро доложить по форме, что у тебя опять стряслось?

– Да шта же эта такое, таварищу Балк?! – с искренним возмущением начал Бурнос. – И так сегодня, пока усе дралися, мане пришлось вытаскивать таварища Михаила, всего-то паре узкоглазых и довелось приложить! Так тут еще эта скатина мириканская меня по матери лаять будет. Да еще с таким выражением морды, будто мне медаль вручает, а я, значит, терпи?

– Джек, – на английском спросил у пытающегося подняться с земли американца Балк, – что вы сказали этому солдату?

– Я был настолько восхищен тем, что он не только привел с поля раненого kniazia Mikhaila, но и по дороге отбил нападение двух японцев, да еще и притащил одного из них в русские окопы… В общем, я ему сказал «умрем за царя»!

– Бурнос, Александр… Неужели для тебя «We will die for the Tsahr» похоже на «послал по матери»? – удивленно спросил у белоруса ничего не понимающий Балк.

– Никак не похоже. А вот на *б твою мать очення даже похоже було.

– Yes, yes, exactly – «ijeb tvojiu mat», – старательно по буквам выговорил Джек Лондон, которому удалось, наконец, встать на ноги.

– У… Опять начинает, зараза, – недобро нахмурившись, двинулся в сторону опасливо сжавшегося, но вставшего, однако, в боксерскую стойку, американца Бурнос.

– Джек, какой идиот вам сказал, что это означает «умрем за царя»? – спросил, быстро втискиваясь между драчунами и разводя их в стороны, Балк.

– Это Ржевский, – раздалось всхлипывание от пня, прислонившись к которому сидел, закрыв глаза здоровой рукой, Ветлицкий.

– Yes, yes, лейтенант Ржевский, – подтвердил Лондон, – я у него еще две недели назад это выяснил. Тогда отбивали очередную атаку японцев. Они, когда бегут в атаку, кричат «Тенно хейко банзай», ну это я и сам знаю – «да здравствует император». А вот что означало «ijeb tvojiu mat», с этим криком пулеметный расчет выкосил японскую роту, это мне уже Ржевский перевел: «умрем за царя!» Мистер Балк, ну почему вы смеетесь?

– Джек, умоляю, идите к Ржевскому, он сейчас у санитарного вагона, – корчась от смеха, выговорил Балк, – и расскажите ему, до чего вас довела его интерпретация древнего русского боевого клича.

– Бурнос, – уже на русском обратился к солдату Балк, – Саша, будь ласка, проводи мистера американца к Ржевскому, он тебе все объяснит. И больше не стоит Джека бить, он и правда ни в чем не виноват. Лучше извинитесь перед ним вместе с поручиком, клоуны. «Умрем за царя», мать вашу…

– Теперь что касается вас, – Балк повернулся к Ветлицкому. – Я понимаю, рана в плечо – это больно, а на груди наверняка еще хуже, кстати, что там? Но плакать при подчиненных…

– Василий Александрович, да я не плачу, я смеюсь, – оторвал, наконец, руку от лица поручик, – но простите, я не мог удержаться, это было действительно смешно! Да если бы вы только видели лицо Джека, когда он, положив руку Бурносу на плечо… Одухотворенная возвышенность во взоре… И вдруг все это улетает после удара вверх тормашками! А больно мне, только когда я смеюсь! Что до груди – слава богу, я не дама. Как вы учили: когда меня пырнули штыком, провернулся уходя с линии укола и попробовал отвести арисаку предплечьем. Но немного не успел, маузер помешал, его как раз заклинило, а наган выхватить уже времени не было… Хотя без вашей науки мне бы не грудную мышцу пропороли, а сердце, так что спасибо!

– Не стоит благодарностей. Весело тут с вами… Кстати, а давно ли японская артиллерия на севере так бодро разгавкалась? Это ведь у третьяковцев, похоже. Я, пока мы с Михаилом Александровичем определялись, что-то не засек время.

– Да уж поболее часа, Василий Александрович.

– Ну-ка, немедленно порученца к Третьякову! Не нравится мне этот тамошний тарарам.

Однако отправить кого-либо к соседу слева Балк уже не успел. Запыхавшийся казак на взмыленной лошади, не замедляясь, врезался в толпу солдат. Не обращая внимания на мат и пару выстрелов в воздух, которыми не остывшая после рукопашной пехота «приветствовала» его появление, он рухнул с лошади прямо под ноги Балка. Только теперь стало ясно, что гонец зажимает левой рукой, с замятым в ней пакетом, пулевую рану на правой стороне груди. После безуспешных попыток освободить поводья, намертво зажатые в правом кулаке раненого, их просто обрезали. Пока казачка, все еще остающегося без сознания, относили в медицинский блиндаж, Балк вчитывался в пропитанную кровью страничку, исписанную корявым почерком ужасно спешащего человека.

– Ну что же, товарищ Ветлицкий, хочу вас обрадовать. Еще раз эвакуировать вас в госпиталь Порт-Артура…

– Что я вам плохого сделал, товарищ лейтенант? Я быстрее здесь поправлюсь. Меня же там если не залечат насмерть, то так того и гляди женят, воспользовавшись тем, что я какое-то время под наркозом буду. Ни за что! – взмолился было Ветлицкий, вспоминая свой прошлый опыт лечения в артурском госпитале.

– А я про что? Вечно вы не дослушаете. Эх, молодежь… В Артур вас эвакуировать, наверное, уже не удастся. Все это представление, что тут перед нами разыграли японцы, – отвлекающий удар. Три полка, при поддержке канонерками с моря, прорвали наши позиции на другой стороне перешейка, на севере Тафашинских высот, и рвутся к железной дороге в нашем тылу. Третьяков контужен. Командование принял Коссовский. Пишет, что атаковали внезапно, что большие потери. Наверное, как и нас подловили… Так что, если мы пока еще не отсечены от крепости, а сибиряки насмерть за дорогу бьются, то вполне от нее можем быть отрезаны в течение нескольких часов. Если немедленно не поддержим их. Все, что мы можем успеть сделать сейчас, это немедленно отправить в Артур тяжелораненых на «Поповиче», вместе с Михаилом Александровичем. В таковую категорию вы, к счастью, не попадаете, так что, как и желали, остаетесь воевать. По пути он поддержит третьяковцев, как говорится, броней и огнем.

Мы же быстро сворачиваем здешнюю лавочку. Всех годных к строевой, кто влезет, на «Илью» и «Добрыню». Но только за броню. На крышах поубивает. Японцев ведь еще догнать и перегнать надо. Остальные – со мной. Маршем. И спаси всех нас грешников Бог, если не зацепимся вместе с сибиряками, кто от пятого полка остались, у Нангалина. Там отведем за разъезд БеПо, без их флангового огня сейчас просто делать нечего. Только вот снарядов у нас, как говорится, кот наплакал. Хорошо, если часа на два-три приличного боя.

Если из крепости быстро подмогу и боеприпасы не пришлют, как держать такую ораву самураев? На Фока или Рейса надежды нет никакой, но Роман Иссидорович, тот не бросит. Телеграмму обо всем этом бардаке Макарову в штаб срочно! Пусть подумают, кстати: нам сейчас очень бы пригодилась в Дальнем пара-тройка мортир с Золотой горы, может быть, смогут на чем-то привезти. В док поставим, там их не сковырнут. Все. Поповичи! По вагонам раненых! Американца не забудьте.

Что еще непонятного, господа офицеры? Поднимайте людей. Всех, кого возможно, – сажаем на бронепоезда. Курт Карлович, забирайте в первую очередь свежеприбывших и тех, кто с нами в «ночное» не ходил. Им лучше до Нангалина побыть за броней. Ветлицкий – на «Добрыню»! Без разговоров. Как пары разведете, башни вправо и марш, марш! Соловьев, Ржевский – построить наших «стариков»… Ну, уяснили теперь, дорогой мой поручик, зачем мне понадобились те земляные работы у Нангалина? Соломку стелил. Как знал, что пригодится. По науке теперь то, чем мы с вами занимаемся, называется не драп, а «отход на заранее подготовленные позиции». Так-то.

А пробиваться нам придется, похоже, с боем. Со скоростью паровоза мы бегать не научились. Если косоглазые коллеги всерьез заинтересуются нами на ночь глядя и к заливу прижмут, последний наш шанс – если ночью снимут миноносцами. Больше флот нам ничем не поможет. «Победа» у них в проходе торчит, как пробка в бутылке. Пусть с радиовагона в Дальний передадут, а они дальше в Артур: сигнал миноносникам – два раза по три зеленые ракеты. Ежели его до утра не будет, могут спокойно идти в Артур, потому как одно из двух: либо мы до Нангалина добрались, либо эвакуировать некого.

Глава 8. Гибнешь сам? Помоги товарищу…

Владивосток. Японское море.

Июль – август 1904 года

Сразу по возвращении из боевого похода на «рандеву с Камимурой» у Кодзимы, на командование Владивостокской эскадры навалился ворох срочных дел. «Рюрику» требовался доковый ремонт, «Ослябя» и «Россия» – в очереди. На всех броненосных крейсерах – куча починки и заплат. А для «Осляби» еще и добронирование оскандалившейся после первого же японского снаряда носовой оконечности. Благо как раз доползли до Владивостока первые поезда с броневыми листами питерской выделки. «России» и «Рюрику» тоже предстояло заменить в оконечностях листы котельного железа на бронеплиты Ижорского завода, насколько их хватит.

Ожидалось прибытие двадцати новых мощных телеграфных аппаратов Телефункена с дальностью действия в 600 миль, имеющих возможность работы даже на японской волне. Поставить их немцы должны двумя партиями по десять штук, из которых три четверти еще предстоит умудриться переправить в Артур, для чего нужно или ждать прихода «Аскольда», или сгонять «Богатыря». А еще добавить шестидюймовок «Авроре», хоть крепостных. Перетасовать вооружение «России» и «Громобоя», установив все уцелевшие новые восьмидюймовки Кане на последнем. На «России», по мере ремонта и поставки из Питера станков для трофейных 190-миллиметровых орудий, установить шесть таких пушек Виккерса.

Кстати, Санкт-Петербург что-то сообщал о контрабандной поставке запасных стволов для британских шести- и восьмидюймовок, а также о пополнении боекомплектов для «гарибальдийцев» до конца осени. Транспорт из Аргентины не плохо бы и встретить, а это разработка еще одной операции. Два виккерсовских 190-миллиметровых орудия решили поставить на «Варяг». Одно сейчас на импровизированном полигоне лупило в море, проверяя таблицы стрельбы и соответствие прочностных характеристик доработанного русского станка от 45-калиберной восьмидюймовки отдаче британской пушки совершенно другой системы.

Руднев, мысленно прикидывающий объемы предстоящих работ и тихо от этих объемов офигевающий, невесело рассмеялся. Ему вдруг вспомнился первый опыт стрельбы 190-миллиметрового орудия, установленного на станок от старой восьмидюймовки Обуховского завода. Да, такой быстрой разборки станка на составляющие не ожидал никто. А больше всего Бринк, по чьим расчетам и эскизам установку сваяли. Хорошо хоть, никого при этом всерьез не зашибло. Но идея сэкономить время и деньги на заказе новых орудийных станков была похоронена вместе с останками станка старого…

Отвеселившись, с тяжким вздохом контр-адмирал вернулся к неотложным делам. Для следующей предстоящей крупной операции нужны не только боеспособные корабли, но и надежные командиры на их мостиках. Последнее было даже более критично. Все пришедшие с балтийскими кораблями офицеры уже написали сочинения в форме рапортов на тему: «Что я делал в проливе Лаперуза 19.06.1904». По ознакомлении с их рапортами состоялся тяжелый, но необходимый разговор с командиром «Авроры»…

– Присаживайтесь, Иван Владимирович, разговор у нас с вами будет долгий.

– Слушаю вас, Всеволод Федорович.

– В каком состоянии сейчас ваш крейсер, когда будет готов к выходу? Есть ли проблемы в экипаже? И какова ваша оценка боя с японцем?

– Крейсер проводит ремонт после длительного перехода… Устраним… Определимся…

Вполуха слушая монотонную речь командира «Авроры», Руднев смотрел на первый лист папки с рапортами. Там рукой Хлодовского был сделан краткий вывод: «Подготовка офицеров – безобразна. Капитан 1-го ранга Сухотин занимаемой должности не соответствует. P. S. Всеволод Федорович, неужели такое вообще возможно?»

«Однако, – Петрович язвительно усмехнулся, – забыли себя полугодом раньше, забыли уже… А ведь быстро, черти, воевать и думать научились, ну так и новенькие научатся. Или из другого теста? Так, а это что… Оп-пс… О чем это он?»

– Повторите, пожалуйста, Иван Владимирович, – обратился он к Сухотину.

– Я сказал, Всеволод Федорович, что, даже если бы не случившаяся поломка в машине, мы все равно бы отвернули от «Адзумы». Не по силам нам после длительного похода через три океана было сражаться с первоклассным броненосным крейсером.

– Так… Не по силам, значит… А как вы полагаете, с какого вдруг рожна «Лена», вообще картонная коробка супротив него, атаковала этот самый броненосный крейсер противника?

– Капитан второго ранга Рейн пошел на ничем не оправданный, безумный риск. У него не было никаких шансов. Но в тех обстоятельствах, пожалуй, их не было у всего нашего отряда. Слишком долгий и трудный переход мы сделали. Механизмы сдавали, а люди…

– Однако, господин капитан первого ранга… Вас послушать, так у Андрея Андреевича под командованием был не крейсерский отряд, а рыбацкая артель! Все же, на мой взгляд, «Ослябя» – броненосный крейсер-переросток или броненосец второго класса, как англичане бы сказали, да и ваша «Аврора» тоже далеко не рыбацкий баркас.

– Господин контр-адмирал, мы проделали больше чем полугодовой переход и физически не могли развить полный ход. Кроме того, противник превосходил нас по уровню боевой подготовки, по скорости хода и эффективной дальности стрельбы главного калибра. Вы же знаете сами, как «Ослябе» досталось!

– И учитывая это, командование наше собиралось отступать? Я верно вас понял? Бежать от более быстроходного и дальнобойного, но одного-единственного корабля противника, имея подавляющее численное превосходство? Контр-адмирал Вирениус иное говорил…

– Всеволод Федорович! Вы… Вы меня сочли трусом, ваше превосходительство?!

– Да вы присядьте, Иван Владимирович. Сядьте! Чайку вон попейте… И не надо мне громких слов. Я просто пытаюсь понять, что моя Владивостокская эскадра получила в качестве пополнения? Слушаю вас, и складывается у меня впечатление, что долгожданное подкрепление наше в виде Балтийского отряда – это тихоходные, слабо защищенные корабли с никудышной артиллерией, с изношенными машинами и не обученным личным составом. И достаточно даже не крейсера противника, а просто дыма на горизонте…

– Но…

– Не надо мне никаких ваших «но»! Ответьте лучше, господин капитан первого ранга, а стоило ли нам ради этакого вот подкрепления, чтобы вам прорыв обеспечить, воевать с Камимурой? Пять на пять вымпелов, кстати, а не двое, даже трое, против одного? Ради этакого подкрепления стольких в парусину зашивать? Вы командира «Рюрика», каперанга Трусова у санчасти видели? Это и его зубы вместе с матросской и офицерской кровушкой с палубы смывали!

– Господин контр-адмирал! Для моей чести более недопустимо…

– СИДЕТЬ!

Давящую, ватную тишину, повисшую в кабинете, нарушали лишь неестественно громко тикающие напольные часы. По шеке Сухотина медленно поползла капля пота…

– Кто вы такой?

– Господин контр-адмирал, я вас не понимаю…

– Повторяю вопрос. Кто вы такой? Что за человек сидит передо мной?

– Иван Владимирович Сухотин… Дворянин… И… капитан первого ранга Российского Императорского флота. Командир крейсера «Аврора», – Сухотин окончательно потерял нить разговора и вконец запутался.

– Вот именно… Командир. Командир крейсера. «Первый после Бога». Человек, с чьим именем неразрывно связаны успехи и неудачи вверенного ему корабля и людей. Тот, кому принадлежит вся полнота власти на корабле. А что такое по-вашему – власть? Отвечайте!

– Власть – это право начальника отдавать приказы подчиненным и требовать выполнение этих приказов, господин контр-адмирал!

– Так… Оригинальная трактовка. Весьма-с. А я-то, наивный, думал, что власть – это ответственность за то дело, которое ты выполняешь. И за тех людей, которые отданы в твое подчинение. И нет никого, чтобы спрятаться за него, и нет оправданий… Власть – это когда со всеми делами ты сам справляешься. Прикажи, заставь, награди, покарай, если надо, – пошли на смерть или умри сам, но спрос – только с тебя…

После короткой, но томительной паузы Руднев вдруг совершенно спокойно, деловито и сухо спросил:

– Кстати, последние газеты читали?

– Никак нет, господин контр-адмирал… А, простите, что-то про нас пишут?

– Не только… Ну, «Таймс» – это бесполезно. Она постоянно насквозь злобой пропитана. А вот немецкие. Рекомендую «Норд Дойче цайтунг» от 14 июля: на третьей полосе оч-чень интересная статья. О мужестве командира и экипажа крейсера «Адзума», «в неравном бою нанесшего тяжелейшие повреждения численно превосходящему противнику». Рекомендую ознакомиться… А пока продолжим о наших баранах. Напомните мне, Иван Владимирович, «Лена» при встрече передавала семафором сведения о том, что крейсера Камимуры два дня назад имели бой с Владивостокской эскадрой?

– Так точно!

– Где находится база 2-й боевой эскадры Соединенного флота Японии?

– В Сасебо, господин контр-адмирал!

– Давайте-ка без чинов, Иван Владимирович, расстояние от Хоккайдо до Сасебо?

– Около тысячи миль, Всеволод Федорович.

– То есть за двое суток «Адзума» в принципе не могла бы дойти до Сасебо и вернуться обратно. Так? Какой ближайший порт мог обеспечить Камимуру углем и мелким ремонтом?

– Хасидате… Но этот порт не предусматривает базирование броненосных кораблей, там нет боеприпасов для главного калибра. Тогда… Что же получается, что «Адзума» после боя шла с повреждениями и с неполным боекомплектом?! У нее времени было только-только раненых сгрузить и на перехват пойти…

– Ну вот… Не прошло и полгода, как вы поняли то, что должны были понять сразу, как только опознали противника. Вы все еще считаете, что Николай Готлибович – человек, способный на неоправданный риск? Или согласитесь с моим мнением, что капитан второго ранга Рейн умеет думать и принимать решения?

– Всеволод Федорович. Ну… Ну не было у нас шансов догнать «Адзуму»!

– Пресвятые угодники!!! Броненосный крейсер, вернее броненосец второго класса, бронепалубный крейсер первого ранга и вспомогательный крейсер против броненосного крейсера противника, имеющего к концу боя ход не более четырнадцати узлов, проблемы с управлением и не функционирующую кормовую башню главного калибра! Вы рапорт Рейна читали? Он на своей восемнадцатиузловой «Лене» с полупустыми угольными ямами догнал. А вы на девятнадцатиузловой «Авроре» с ямами почти пустыми, значит, «шансов не имели»?

Да, пусть не девятнадцать узлов, а шестнадцать вы давали, но догнать и добить его было хоть и сложно, но, наверное, все же возможно. Это орден святого Георгия как минимум для вас и гвардейское звание для корабля, по статуту. А умело составить представление – так, глядишь, и орлы на погонах заведутся. У меня вот завелись в подобной ситуации.

– Всеволод Федорович! Да один-единственный снаряд главного калибра «Адзумы» – и мой крейсер пойдет на дно! Вы же поймите меня… Я уж не говорю про «Лену»! Если бы Рейн этот снаряд словил, то оставил бы весь наш отряд сидячими утками без угля…

Сухотин что-то говорил еще, но Петрович его уже не слышал. Этот человек больше был ему не интересен.

«Бесполезно. Тихо гнать? Или что? Суд чести? Ну, Василий, пожалуй, его бы просто шлепнул посредством дуэли… Да и Рейн, поговаривают, может… Нет, это, пожалуй, сейчас перебор. Торопиться не будем. Пока просто в отпуск по болезни. Скорее всего, типичный представитель породы «командиров для мира», увы, именно их и штампует сейчас система. Негативный отбор. Как и у нас там. Ну, да этого „у нас там“, теперь уже не будет. И слава богу, наверное… Или Вадикову папочке вкупе с одним олигархом! Э-эх… Так ведь и не построит, бедолага, самую большую яхту XXI века!»

Петрович вдруг поймал на себе растерянно-настороженный взгляд Сухотина, которому улыбка, скользнувшая по губам контр-адмирала, показалась неуместной, после всех доводов и аргументов, которые он так тщательно излагал.

«Так, господин-товарищ Руднев, хорош ностальгировать! Что у нас тут получается в сухом остатке… Дрянь дело. Он-то в этом, может, и не виноват, но мне на мостике крейсера такой капраз на хрен не сплющился…»

– Иван Владимирович… Любезный. На мой взгляд… да ведь вы больны! Давайте-ка сейчас вас доктор осмотрит скоренько, и если я прав, то лекарства пропишет, подлечит. В Крыму отдохнете, поправитесь, да и вернетесь к нам, грешным, япошек колотить!

– Всеволод Федорович! Но… Мы… Я… Я что-то не то сказал?

– Довольно, мой дорогой, спасибо. Вы свободны, вот выправлю сейчас направление к врачу… Берите, но не тяните с этим. Он вас осмотрит и скажет свое мнение о состоянии вашего здоровья. Если здоровы – вернетесь к исполнению обязанностей командира крейсера. А с больного человека – какой спрос…

Когда обескураженный Сухотин покинул кабинет, Руднев снял трубку телефона.

– Коммутатор? Медчасть!

– Добрый денек, Вячеслав Степанович, это Руднев беспокоит. Сейчас к вам подойдет каперанг Сухотин. Да, я послал. Есть у меня подозрение, что у него нервное расстройство на фоне общего истощения организма. Длительный переход в тропиках, нервное напряжение, бой этот, неудачный. Просто перенапрягся человек. Вы его осмотрите, и если мои подозрения подтвердятся, устройте Ивану Владимировичу отпуск по состоянию здоровья на полгода. Крым или Кавказ. Отдохнет человек на курорте, подлечится. А там, глядишь, и вернется к исполнению обязанностей. Угу… верно все поняли. До свидания! И вам не болеть…

– Коммутатор. «Корейца»!

– Вахта! Командующий эскадрой на проводе. Связь с командиром корабля…

– Добрый день, Павел Андреевич! Руднев беспокоит. Скажите, на ваш взгляд старший офицер Засухин способен командовать крейсером? А Анатолий Николаевич подготовил себе замену? Да, открылась вакансия, но только вы ему не говорите ничего пока, просто вечером направьте ко мне, чаи погоняем, поговорим…

После решения кадрового вопроса с «Авророй» и распределения работ на кораблях на первоочередные и «терпящие отлагательства» (в последний пункт попал и ремонт трофейного японского эсминца, уже получившего имя «Восходящий», но опять выброшенного из дока – ремонт крейсеров был более приоритетной задачей) настало время главного – планирования будущих операций.

В который раз Петрович поймал себя на том, что он полностью сменил приоритеты. То, что в Москве перед компом казалось самым главным – перевооружение кораблей и смена тактики, сейчас стояло на последнем месте в списке. Ну какой смысл перевооружать корабли и мечтать о красивых и эффективных маневрах при таком уровне подготовки матросов и командиров? Первым все равно из чего промахиваться, из старой восьмидюймовки или новейшего орудия Виккерса, а вторые… Тут еще хуже все, увы. Только на обучение сносному маневрированию ВОКа ушли месяцы. А теперь, с приходом «Осляби» и «Авроры», надо начинать мочало с начала… Напиться, что ли? Так и этого нельзя, сегодня еще в штабе веселье предстоит. Небогатов, Хлодовский, Щеглов и Гревениц уже извелись, поди…

– Господин контр-адмирал, к вам Лейков, прикажете пустить? – раздался из приоткрытой двери голос флаг-офицера.

– Да уж, конечно… – задумчиво потянул Руднев, прикидывая, что именно опять могло понадобиться от него человеку, который, собственно говоря, и заварил всю эту кашу с перемещениями в прошлое. До сегодняшнего дня лже-Лейков старался не попадаться на глаза Петровичу без крайней необходимости. Так что его визит был для Руднева сюрпризом и весьма интриговал. После должного приветствия бывший профессор перешел к делу.

– Всеволод Федорович, это вы в Питер Вадику отправляли мои соображения по поводу того, чем я могу помочь Русскому флоту?

– Ну, положим, не Вадику, а доктору Банщикову, лицу, приближенному к императору, без пяти минут отцу русского дворянства и тому подобное, не забывайтесь… Да, отправлял, для участия в умственном штурме, что мне одному-то голову ломать? А в чем, собственно, дело? Только быстро, у нас в штабе через час кое-что намечено, опаздывать никак не могу.

– Это для вас он «особа приближенная», а я его с пяти лет знаю. На глазах вырос, можно сказать. Ну, да не суть. Просто ему моя идея с магнитными минами понравилась, и он…

– Стоп. В эту войну нам это физически не успеть, это же на годы работа. Дай бы бог к Первой мировой поиметь надежно работающий образец прибора, достаточно компактный для установки в мину. Ведь обсуждали мы это уже с вами! Чего опять-то, по второму разу?

– Нет, я не про мину. Просто нашему мальчику…

Руднев поперхнулся чаем и сделал мысленную заметку: надо будет обязательно напомнить Вадику, кто он есть такое, по версии Фридлендера.

…пришла в голову идея, как можно эти наработки использовать при Дворе…

– Что?! Использовать магнитные мины? При нашем царском Дворе? Не в Токио? Хотя я, конечно, и сам готов там половину перемочить, но ведь они-то, в отличие от кораблей, магнитного поля Земли не возмущают. Только народные массы, своим образом жизни и жадностью, точь-в-точь как наши олигархи и госчинуши двадцать первого века.

– Нет-нет! Не мины, конечно, магнитный колебательный контур. У него кроме мин есть еще пара интересных применений, вот о них меня Вадюша в телеграмме и спросил. Но чтобы это все собрать и запустить, мне надо быть в Питере самому… Может, отпустите?

Спустя полчаса, взяв с Лейкова клятвенное обещание закончить монтаж и отладку новых радиостанций на всех кораблях эскадры перед отбытием в Питер, Руднев в принципе согласился на его отъезд в столицу. Дело, если оно выгорит, и правда того стоило. А во Владике Лейкову больше работы не оставалось, даже подшипники на «Варяге» поменяют и без него. Это же не радиотехника, а простая паровая машина тройного расширения, по ней и тут спецов хватает.

* * *

Очередной, уже рутинный для штаба ВОКа выход в крейсерство «ловчего трио» подходил к концу. Еще пару дней на проверку транспортов со шхунами, и уголь неизбежно заканчивался, предопределяя дальнейший курс пары из «Авроры» и «Лены»: Владивосток. Вначале с ними шла еще и «Кама». ВОК продолжал исповедовать удачный принцип охоты тройками: два ВпКр на один нормальный крейсер. Но замученный постоянными поломками ее машины, новый командир «Авроры» отослал ее в базу с первым и пока единственным захваченным транспортом-контрабандистом. Ну кто, спрашивается, заставлял владельцев большого американского парохода «Фриско-ранер», порт приписки Сан-Франциско, везти кардиф[21] в Японию во время войны? А уж его попытка уйти от «Камы» была скорее не смелостью, а просто глупостью. Русский корабль хотя и не обладал запасом скорости для догона 13-узлового парохода до темноты, может, в расчете именно на такой случай его и назвали «раннером», но зато в рубке кормовой надстройки преследователя стоял искровой телеграф, в пользовании которым на ВОКе тренировались ежедневно.

У «Авроры» было достаточно времени, чтобы по передаваемым с «Камы» данным о курсе и скорости «бегуна» спокойно и без спешки его перехватить. Обживавшийся на мостике «Богини утренней зари» Анатолий Николаевич Засухин после рапорта досмотровой партии радостно потирал руки. Теперь он мог убить двух зайцев одним выстрелом. Он не только добыл для Владивостокской эскадры пять тысяч тонн высококачественного угля, но заодно и заработал командам всех трех крейсеров неплохую прибавку к жалованью. И теперь, сославшись на важность груза приза, он мог отослать наконец «Каму» во Владивосток, с наказом обязательно довести «американца». А приватно указать ее командиру или перебрать машины бывшего японского парохода перед следующим выходом в море, или искать себе другой крейсер в попутчики. Теперь, не связанная медленной «Камой», пара могла дать при необходимости драпа или догона 18 узлов.

По правде говоря, рутиной этот выход был не для всех его участников. Если команды и командиры «Лены» и «Камы» привыкли к недельному рысканью где-то там «у косоглазых на огороде» в поисках добычи, то для экипажа «Авроры» и ее командира такая задача была пока в новинку. Причем для командира – вдвойне, он и крейсером-то командовал всего три недели и четыре дня. Еще девять месяцев назад он был старшим офицером на пожилой деревянной канонерке, стационировавшей в занюханном корейском порту. И даже мечтать не мог получить под свою команду что-либо крупнее истребителя в ближайшие лет пять – «его величество» ценз не позволял. Но… но канонерка эта называлась «Кореец».

В бою у Чемульпо Засухин даже не был на борту своего корабля. Он, как ошпаренный, носился по палубам и трюмам незнакомого ему «Варяга», командуя второй партией борьбы за живучесть, составленной из таких же, как и он, «чужаков на борту», матросов с «Корейца» и «Севастополя». Прорыв слился для него в непрерывное тушение пожаров и латание пробоин в бортах и трубах. Дальше – больше. Новый «Кореец», огромный, броненосный и при этом – абсолютно ему незнакомый, построенный по чужим, итальянским правилам и канонам кораблестроения. И его надо сначала забункеровать на ходу; потом довести до Владивостока; потом в пожарном порядке осваивать стрельбу из орудий английских систем; потом, слава богу, уже не в должности его и. д. командира, а в родной и знакомой – старшего офицера, осваивать маневрирование, учиться не только стрелять, но и попадать. А потом был второй бой. Снова пожары, пробоины, беготня по палубам и трюмам, налет на Пусан, возвращение во Владивосток с ежечасным ожиданием атаки миноносцев…

И только он после всего этого собрался насладиться заслуженным, видит Бог, отдыхом, как снова… Опять новый корабль, и теперь он – командир. Без всяких приставок. Первый после Бога. «Старик». Н-да-с… А ведь он месяц назад на самом деле думал, что это старшим офицером быть тяжело. Но организовав за три недели установку на его (его!!!) «Авроре» щитов для орудий и подкрепление их фундаментов, понял – командирский хлеб еще горше. А ведь подобную работу порт выполнял уже не в первый раз, вроде все должны знать, что надо делать… И спать приходилось даже меньше, чем на прежней «собачьей» должности.

Столь скоропалительная, без всякого согласования со шпицем, смена командиров кораблей в очередной раз взбудоражила владивостокское офицерство. Никто не мог понять, в чем так сильно провинился каперанг Сухотин, что его отправили сопровождать в Петербург поправляющегося после ранения Вирениуса. Точный ответ на этот вопрос знал только Засухин, но предпочитал помалкивать. Ему Руднев при назначении на должность высказался откровенно: «Я не знаю, могла ли „Аврора“ поспособствовать утоплению „Адзумы“, может быть и нет. Но видя, что „Лена“ начала преследование, и по ней кормовые восьмидюймовки не стреляют, попытаться он был обязан. Хотя бы за компанию, что ли…»

* * *

Крейсерство подходило к концу, угля оставалось меньше половины, когда во время очередной встречи кораблей Рейн с борта «Лены» невинно предложил:

– Анатолий Николаевич, а не пробежаться ли нам на обратном пути поближе ко входу в Цусимский пролив? А то тут океан как вымер. Погода роскошнейшая… Ну сколько можно одни рыбацкие шхуны топить?[22]

Немного поколебавшись, Засухин согласился, ему и самому хотелось в свой первый командирский выход сотворить чего-нить эдакого… Да и выводы из напутствия Руднева он сделал соответствующие. В итоге именно это, принятое ими наспех решение и привело к бою, вошедшему во все учебники по морской тактике и впоследствии изучавшемуся всеми командирами крейсеров мира…

«Лена» и «Аврора» шли строем уступа, привычно разбежавшись на 60 миль, больше было чревато потерей как радиоконтакта, так и возможности в случае чего быстро прийти друг другу на помощь. Причем «Аврора» намеренно отставала на пару десятков миль, чтобы прикрыть «Лену» в случае бегства от более сильного противника. Солнце только-только перевалило через полуденную отметку, чем не преминул воспользоваться штурман для уточнения координат крейсера, когда на мостик «Авроры» вбежал запыхавшийся прапорщик Брылькин. Бывший телеграфист с владивостокского телеграфа был самым гражданским существом на борту крейсера. Даже любимица команды – дворняга Рыжуха была гораздо грознее и воинственнее его, особенно при попытке отобрать у нее честно украденную с камбуза кость. Зато с его появлением радиотелеграф стал устойчиво работать на невиданной дистанции в сотню миль, а иногда и больше. Хотя Засухин подозревал, что тут свою роль сыграл внезапно заинтересовавшийся радиотелеграфами Лейков с «Варяга». Он две недели, сразу после памятного всем боя у Кодзимы, мотался по кораблям эскадры, что-то шаманя в рубках радиотелеграфа и перетягивая антенны между мачтами.

– Получена телеграмма с «Лены», – как ему казалось, четко и по-военному «доложил» Брылькин, которому за невиданную скорость и точность чтения и передачи сообщений прощалось почти все, – в квадрате Буки сто сорок восемь замечено восемь транспортов, ход восемь узлов, курс зюйд-вест-вест.

– Николай Илларионович, дорогой, – укоризненно начал очередную лекцию командир корабля, – сколько раз вам говорить, будьте внимательнее. Ну сами подумайте, с чего бы японцам посылать сразу восемь транспортов вместе? Такого никогда не было. Вы с какой цифрой могли восьмерку перепутать?

– Я могу перепутать нос с кормой у парохода, это да, – кроме близорукости, малого роста и большой лысины, Брылькин отличался занудным характером, на телеграфе начальство кое-как терпело его, как первоклассного специалиста, и «на войну» отправило с удовольствием и тайной надеждой: авось оттуда вовсе не вернется, – но за точность приема текста телеграммы я ручаюсь всегда. Кроме того, с «Лены» продублировали цифру текстом, как будто знали, что вы не поверите.

– Тогда прошу прощения. Хотя ничего и не понимаю, надеюсь только это не очередной дурацкий розыгрыш Рейна, с него станется, – пожал плечами командир крейсера. – В машине! Поднять пары для полного хода. Штурман! Константин Викторович, будьте любезны, дайте курс на пересечку транспортов и время, когда мы до них дотопаем. Команда имеет время обедать, пробу на мостик. Но сразу после еды всем разойтись по боевым постам.

Однако через пять минут исчезнувший с мостика Брылькин вернулся с новым бланком, который на этот раз отдал молча. После стандартной кодированной части телеграммы «КВ Б149 Т6 шесть Х 9 КУ SWW» шел нормальный текст. «Ухожу 18 узлах курсом NO 20. Преследует броненосный крейсер типа „Идзумо“. Удачи с транспортами. С ними остался один миноносец». Первая часть была деловой и понятной – уточнялось местоположение и курс транспортов. А вот вторая… вторая озвучивала смертный приговор «Лене» и последнюю волю ее командира.

Рейн прекрасно понимал, что уйти от «Идзумо» до заката ему не удастся. Он понимал и то, что, попытайся «Аврора» его защитить, дело кончится утоплением не вспомогательного крейсера, а полноценного. А, собственно, «Лену» «Идзумо» все равно утопит, только на пару часов позже. Поэтому он предлагал Засухину не обращать внимания на догоняющий «Лену» броненосный крейсер и идти топить оставшиеся без охраны транспорты.

Но командир «Авроры» после недолгого раздумья его план несколько скорректировал.

* * *

На мостике «Идзумо» каперанг Идзичи Коно потирал руки от нетерпения. Наконец-то Рейн попался. И попался ему – Идзичи! Для начала он удачно прикрылся транспортами и подпустил русский вооруженный пароход почти на пять миль, а потом, неожиданно выскочив из-за линии купцов, стал его преследовать. Его натолкнул на этот тактический финт рассказ командира «Адзумы» Фудзии, сигнальщик которой тоже не сразу опознал за транспортом «Аврору». Они вместе «загорали» в Сасебо почти месяц, пока их крейсера стояли в доках.

Камимуре пришлось тогда перенести флаг командующего Второй боевой эскадрой с его «Идзумо» на наименее поврежденный «Ивате», а сама эскадра после памятного боя «усохла» с пяти лишь до двух боеспособных кораблей. Третьим в их невеселой компании командиров «крейсеров-инвалидов» стал каперанг Мацучи с «Якумо». Но если «Идзумо» за этот месяц привели в порядок и он шел на соединение с главными силами в Мозампо, то остальная пара пока прочно оккупировала доки Сасебо. На «Якумо» только начался монтаж подачи для 10-дюймового орудия, которое должно было вскоре прибыть из Чили, а вот «Адзума»…

В случае с ней руки разводили все. Менять главный вал было не на что. Заказать новый во Франции не удалось из-за оговаривавшихся французами сроков, а в Японии никто не брался изготовить что-либо подобное. Оставались американцы, но как подвигается торг, офицеры в Сасебо пока не знали. Своими силами нагревать и выпрямлять родной – опасно, может треснуть. И будет не погнутый вал, а вообще никакого. Его демонтировали с крейсера, что тоже было не просто, но что с ним делать дальше – пока не решили…

Однако сейчас наступал час его личного триумфа. Идзичи понял, что Камимура был прав, и он не зря плелся на восьми узлах вместе с трампами. Да, это отсрочило соединение с флотом на пару дней, но зато он наконец-то утопит эту насолившую Японии и императору треклятую «Лену». А она, в свою очередь, не сможет помешать доставке под Артур новой партии осадных 11-дюймовых гаубиц. Ведь будь в эскорте одна «Чихайя», как планировалось изначально, Рейн мог бы и рискнуть. И, памятуя его прошлые «художества», наверняка не отступил бы до потопления пары транспортов.

Первая дюжина тяжелых орудий, которых в Японии и было всего-то несколько десятков, была потеряна вместе с транспортами во время неожиданного выхода русских сразу после расчистки фарватера. Но эта будет доставлена к Порт-Артуру и расстреляет их броненосцы прямо в гавани. Армия наконец-то раскачалась и, прорвав оборону русских, продолжает продвижение к вражеской крепости. А порт Дальний хотя и остается в русских руках, но, отрезанный от основных сил и лишенный подвоза, без нормальных укреплений и запасов, вряд ли продержится долго.

* * *

На правом крыле мостика «Лены» Рейн отдал приказ выдать команде двойную винную порцию. Всем желающим, кроме комендоров. Наблюдать за догоняющим японцем было удобнее отсюда. А паче кто пожелает, то можно и тройную, он прекрасно понимал, что часы его корабля сочтены. При всей горячности натуры, он прекрасно умел оценивать шансы на успех. Зачастую именно его предельно расчетливые, на грани фола, действия и принимались окружающими за безрассудный риск.

Но одно дело – надеяться при поддержке «Авроры» догнать и торпедировать тяжело поврежденную «Адзуму». Столкновение же с абсолютно исправным броненосным крейсером, идущим с полными угольными ямами и погребами боезапаса, – это смерть и для одинокой «Лены», и для «Авроры», если та вздумает вмешаться. Именно поэтому он, в своей последней радиограмме намекнул Засухину, что «Аврора» должна идти топить грузовые пароходы. Приказывать старшему по должности он не мог, но оставалось надеяться, что намек поймут правильно. Тогда гибель его корабля не будет напрасной.

Первый пристрелочный залп японца лег недолетом в милю, дистанция была запредельна даже для восьмидюймовок. Пока. Но с каждым часом он приближался на 10–15 кабельтовых, и через час снаряды начнут долетать. А через три – придется взрывать погреба или идти в торпедную атаку. Что тоже закончится гарантированной гибелью «Лены».

– Трехтрубный корабль на горизонте! На зюйдвест! – донесся с марса крик сигнальщика.

Мгновенно перебежав на левое крыло мостика, Рейн стал, тихо матеря клубы дыма, мешающие наблюдению, вглядываться в горизонт. Так… И кто трехтрубный мог к нам сюда еще пожаловать? Идет контркурсом, флага отсюда не разглядеть, сигнальный из-за нашего дыма даже дым на горизонте прошляпил, только корабль и заметил, не иначе о последней в своей жизни винной порции замечтался, шельмец. Англичанин? Вряд ли… Или японец, может быть, они наш опыт парной охоты переняли? Или…

– Радиограмма с «Авроры»! – вихрем влетел на мостик посыльный из радиорубки. – «Приказываю „Лене“ идти во Владивосток. Без фокусов. Быть во Владивостоке не позднее 18 сентября».

«Похоже, что Засухин не просчитался с курсом, а сознательно мелькнул на горизонте, демонстративно направляясь в сторону вражеских транспортов», – понял Рейн. Но чего он никак не мог взять в толк, так это зачем командир «Авроры» сознательно пошел на верную гибель своего корабля ради спасения его, гораздо менее ценного, «не настоящего» крейсера?

Он не знал, что в приватной беседе перед выходом в море Руднев строго-настрого наказал Засухину, что оба корабля должны вернуться к 18-му. Причем «Лена», «с ее бездонными угольными ямами и высокой скоростью, единственный наш эскадренный угольщик», должна вернуться в случае чего даже ценой гибели «Авроры». По планам штаба эскадры после возвращения из крейсерства «Рион» (бывший «Смоленск») будет вновь забит снарядами для Артурской эскадры, и бункероваться с него никак не получится. А «без быстрого угольщика может сорваться предстоящая операция, способная изменить весь ход войны, а если что-то пойдет не так, – „Лена“ наш последний шанс на обратный путь».

Хотя Руднев употребил слова о гибели «Авроры» скорее в качестве красивой метафоры, Засухин их принял всерьез. Он, «сложив два и два», понимал, что речь, скорее всего, идет о подготовке прорыва идущей с Балтики эскадры подкреплений. Хотя на первый взгляд, с учетом выхода балтийцев из Либавы, запланированного на вторую половину августа, контрадмирал слишком торопился. В отличие от Руднева Засухин не знал, что на «заднем дворе» Японии уже готов расположиться, как у себя дома, вице-адмирал Безобразов, но в связи с абсолютной секретностью предстоящего ему дела об этом имели информацию лишь два человека во Владивостоке: Руднев и его начальник штаба…

На высоком, по-лайнерски просторном мостике «Лены», как будто в последний час погони за Голубой лентой несущейся на северо-восток с заклепанными клапанами, которые, по уму, еще минут десять назад нужно было бы приказать начать аккуратно разблокировать, стоял абсолютно потерянный человек. Рейн уже приготовился к неминуемой смерти, и теперь, когда в некой вселенской лотерее ему, по его собственному мнению, абсолютно незаслуженно выпал билет «жизнь», он просто не знал, что с ним делать…

Он уже мысленно несколько раз погиб вместе со своим кораблем и командой. Он просчитал вариант уклонения от огня, имитацию потери управления, что давало тень шанса на сближение с противником на милю-полторы. При условии, что японцы увлекутся, конечно. А для этого надо было заставить их погоняться за ним подольше. В голове он уже пошел в последнюю атаку. Он знал, как погиб в попытке достать неуязвимого для его артиллерии японца торпедами его крейсер. Он знал, как умер он сам, прокрутив барабан револьвера на всякий случай… И теперь, тупо глядя в корму исчезающему за горизонтом «Идзумо», просто стоял столбом. На то, чтобы заставить себя снова жить, мысленно уже преступив последнюю черту, требовалось время, неимоверное душевное усилие или внешнее воздействие.

– Ну что, Николай Готлибович, на этот раз нас пронесло? Прикажете рассчитать курс на Владивосток? – вывел своего командира из двадцатиминутного состояния «берсерк молча стравливает пары» осторожный вопрос штурмана, лейтенанта Никольского.

– Владивосток?! И вы правда решили, что, заглянув за край и поставив на последний кон себя, вас всех – мой экипаж и корабль, – я вдруг начну выполнять приказы о выходе из боя? Когда аврорцы пошли умирать за нас… – процедил сквозь зубы оживающий Рейн. – Ну уж нет! Дудки! Менять жизненные привычки это не по мне… Да и Александр Васильевич не одобрит… Лево на борт! Разворот на шестнадцать румбов!

– Есть шестнадцать румбов! Но… простите, а Александр Васильевич – это кто?

– А это, лейтенант, Суворов. Александр Васильевич Суворов, генералиссимус. «Сам погибай, а товарища выручай!» – помните? Или мы из другого теста сделаны, что ли, не из того, что и Засухин с аврорцами?

* * *

Как и предполагал Засухин, «Идзумо», заметив «Аврору», направлявшуюся в сторону транспортников со столь драгоценным для Японии грузом, немедленно лег бортом на воду в крутой циркуляции. А поскольку скорость Идзичи приказал не сбавлять, не предупрежденные о повороте в низах корабля попадали с ног. Спустя пару минут, выпалив на удачу или просто для острастки в сторону «Лены» пару фугасов из кормовой башни, японец понесся на спасение конвоя в обратном направлении. Радист «Идзумо» истошно пытался что-то передать на оставшийся при транспортах авизо «Чихайя». Тот был в охранении транспортов и теперь должен был приказать им рассыпаться по морю в ожидании подхода русского крейсера.

Но на «Авроре» телеграфист Брылькин имел на этот счет особое мнение. Не успел еще молодой японский кондуктор отстучать позывные своего крейсера и имя адресата, как его многоопытный русский визави определил, что передача ведется чужим шифром и со станции Телефункен, используемой на японском флоте. Он не стал заморачиваться такими мелочами, как доклад командиру с просьбой разрешить ему помешать передаче вражеского сообщения, а просто намертво забил эфир мешаниной точек и тире, содержание которой потом стеснялись привести и в мемуарах, и в официальных документах, скромно ссылаясь на «бессмысленный набор знаков». Правда, посыльный матрос на мостик все же был им отправлен, но только для того, чтобы «проинформировать командира о том, что японцы что-то хотели передавать, но телеграмма наверняка не дошла».

В результате, когда «Чихайя» с «Авророй» сблизились и опознали друг друга, это стало сюрпризом для обоих. На «Авроре» ждали встретить миноносец, за который сигнальщик на «Лене» принял низкобортное авизо. На «Чихайе» ожидали в худшем случае встретить «Лену», непонятно как обманувшую «Идзумо» и решившую перед смертью дотянуться до купцов.

Когда стало ясно, что облако дыма на горизонте быстро материализуется в русский бронепалубный крейсер типа «Диана», командир авизо кавторанг Фукуи Саеки машинально почесал свежий осколочный шрам на левом предплечье. Этот сувенир остался у него вечным напоминанием о первой встрече с русским крейсером. Девять месяцев назад он попытался встать поперек пути «Варяга», когда после прорыва из Чемульпо он шел топить транспорты. Неприятное ощущение дежавю приподняло волоски на спине капитана. Ну неужели каждый раз, когда он сопровождает транспорты, ему суждено сталкиваться с русскими крейсерами? Такую карму врагу не пожелаешь. Если бы Саеки знал, что на мостике «Авроры» сейчас стоит человек, тоже бывший в том же бою, он бы окончательно уверился, что это судьба…

На мостике «Идзумо» Идзичи был вне себя от ярости. Он был искренне уверен, что вся комбинация с отвлечением его крейсера от транспортов «Леной» и их последующей атакой «Авророй» была задумана врагом заранее. Теперь ему оставалось только наблюдать, как на горизонте недосягаемая пока для его орудий «Аврора» будет топить охраняемые им суда.

– Симаймасита![23] Нет, ну как я мог купиться на столь примитивную уловку? – жаловался он на жизнь и собственную тупость штурману крейсера, лейтенанту Хаконо. Он настолько вышел из себя, что с его губ потоком лились грязные ругательства, которые он не использовал со школьных времен, проведенных в довольно плохом районе, на окраине Йокогамы, – просто этот тикукосема Рейн, со своей яриман – «Леной», настолько уже всех достал, что за ним рванулся бы любой из командиров Императорского флота!

– Ну, тогда вы не сделали ничего предосудительного… – попытался успокоить своего командира молодой лейтенант, но вместо этого только подлил масла в огонь.

– Нет! Я как последний кусотарэ[24] продолжал гнаться за ним, а ведь мне докладывали из радиорубки, что «Лена» что-то телеграфирует! Я обязан был догадаться, что это ловушка! Но эти русские… Похоже, что они настолько не ценят свои крейсера типа «Диана», что готовы разменивать их на пару транспортов! Сначала «Диана», а теперь и «Аврора» туда же! Ну, уж ее-то я точно бу-ккоросу… Сколько на дальномере?

– Пятьдесят пять кабельтовых, командир.

– Ну, подожди, бакаяро…[25] Сейчас я тебя достану…

* * *

Маленькая торпедно-канонерская лодка честно попыталась остановить накатывающийся на охраняемые транспорты паровой каток русского крейсера. И снова, как и при Чемульпо, нахватавшись шестидюймовых снарядов, которые в этот раз исправно взрывались[26], с трудом пыталась отползти в сторону, купив транспортам некоторое время на бегство. Всем, кроме двух пораженных торпедами, выплюнутыми «Авророй» из бортовых аппаратов на полном ходу. Третий, успевший отойти слишком далеко для торпедной атаки, пострадал от огня русской артиллерии. «Сукадзу-Мару» получил несколько снарядов, и теперь его команда пыталась потушить разгорающийся пожар.

Японцам повезло, что более удобной мишенью для артиллеристов «Авроры» оказался именно он, груженный лафетами осадных орудий. Если бы под горячую руку «богини утренней зари» подвернулся транспортник, перевозивший снаряды, ему для полной разборки на составляющие хватило бы одного попадания. Но «Синако-Мару» и «Китаро-Мару» с опасным грузом успели отойти восточнее. Саму «Чихийю» и на этот раз спас тот факт, что преследуемому более сильным противником русскому крейсеру было попросту не до нее. Опять. К тому же на этот раз Фукуи, памятуя о прошлом печальном опыте, не стал всерьез пытаться сблизиться с «Авророй» для торпедной атаки. Ведь берега, к которому можно было бы приткнуться его тонущему кораблю, в этот раз рядом не было.

Свою посильную лепту в общее веселье внесли и комендоры носовой башни «Идзумо». Пара столбов от взрывов снарядов пристрелочного залпа по «Авроре» встала гораздо ближе к маленькому авизо, чем к русскому крейсеру. На что Фукуи отреагировал предельно вежливо, просто попросив сигнальщиков отсемафорить Идзичи просьбу стрелять по противнику. После того как его корабль был, во второй раз за эту войну, несколько раз продырявлен убегающим от его начальника русским крейсером, ему было не до чинопочитания – надо было заводить пластырь на подводную пробоину и прикидывать, в какой из ближайших портов тащиться зализывать раны.

Увы, за любое веселье рано или поздно приходится платить. Пробил час расчета по счетам и для «Авроры». Несмотря на то что из всей тройки «сестер богинь» она была самой молодой, быстроходной и удачно построенной, от «Идзумо» она уйти не могла. Хотя на деле паспортное превосходство в три узла «Идзумо» и оказалось завышено почти в два раза, для догона хватило и этого. Спустя час после ее столь удачного прохода через кучу спасающихся бегством транспортов 8-дюймовые снаряды стали настигать «Аврору». Еще через полчаса противники сблизились до расстояния, приемлемого для действия шестидюймовок. «Аврора» получила первое попадание и, немного изменив курс, ввела в действие орудия левого борта.

Прошел еще час… И к его исходу от чистенькой, новенькой «Авроры» практически ничего не осталось. Менее месяца назад она была перекрашена из светлой средиземноморской окраски в стандартный для кораблей ВОКа шаровый цвет. Сейчас крейсер постепенно, по мере выгорания краски в местах пожаров, менял цвет на пепельно-серый. Во время борьбы с огнем погиб старший офицер кавторанг Небольсин. Кроме него по кораблю убитых было уже под пятьдесят нижних чинов и шесть офицеров…

Боеспособность крейсера стремительно падала. Из пяти 152-миллиметровых орудий левого борта могли вести огонь два. На месте кормового осталась только огромная дыра в палубном настиле – японский восьмидюймовый снаряд попал в беседку с зарядами. Но и это не поколебало решимости Засухина продолжать бой. Крейсер был на ходу, множественные попадания на удивление пока никак не повлияли на его скорость и управляемость. И пока «Аврора» еще могла наносить противнику урон, об открытии кингстонов думать было преждевременно. Самолично переложив руль право на борт, с мостика на подмену прислуги орудий левого борта были посланы все рулевые и сигнальщики кроме одного легкораненого, Засухин ввел в действие орудия правого борта. От дальномера Барра и Струда, снятого с «Рюрика» и три недели назад установленного на крыше штурманской рубки, остались только обломки. Но «Идзумо» уже подошел на 27 кабельтовых. И пользуясь этим, на левом крыле мостика лейтенант Дорн азартно крутил верньеры микрометра, поминутно выкрикивая на батарею дистанцию до цели.

Об организованной наводке и едином управлении огнем остались одни воспоминания, каждое орудие вело собственную войну, но и такая стрельба иногда давала свои плоды. Вот от попадания вздрогнула носовая башня японского броненосного крейсера. На ее комендоров посыпалась стеклянная крошка от разбитых лампочек и оптических приборов управления стрельбой. Снаряды ее стали ложиться далеко от цели. Но это было для «Авроры» всего лишь отсрочкой неминуемой гибели. Идзичи изменил курс, становясь к ней бортом. После чего за упрямого русского принялись артиллеристы кормовой башни и казематных шестидюймовок.

После очередного взрыва на борту, в рубку из низов прибежал посыльный с известием о медленном затоплении средней кочегарки, и что «минут через пять придется заливать топки в котлах, а то рванет». Снижение скорости до пятнадцати узлов, вызванное через четверть часа падением давления пара, вскоре позволит японцам подойти на убойные две мили, а значит, время жизни «Авроры» теперь измерялось уже не часами, а минутами.

– Кто-нибудь, найдите мне минных офицеров или хоть кого, кто вообще уцелел из минеров! Мне нужен рапорт о боеспособности минных аппаратов! – проорал из прорези рубки, испещренной массой попавших осколков, Засухин. – Кто-нибудь на баке! Пошлите посыльного в лазарет, пусть скажет докторам, чтобы готовились к спасению раненых. Живо!

– А ты, братец, – обратился командир к ожидавшему ответа кочегару, настолько жадно глотавшему свежий воздух, что Анатолий Николаевич невольно подумал: «воистину перед смертью не надышишься». – Скажи духам, чтобы, как зальют топки, шли в лазарет помогать вытаскивать раненых наверх. Самим им не выкарабкаться, когда кингстоны откроем. Ну, давай, беги скорей, братец…

Перекрестившись, Засухин закрепил штурвал обломком переговорной трубы, зачем-то поправил на голове фуражку и вышел с рупором на мостик. Окинув горестным взглядом свой избитый крейсер, он посмотрел в сторону едва различимого за дымом врага и, набрав полную грудь воздуха, обратился к своим морякам, по крайней мере к тем, кто мог его услышать:

– Братцы! Товарищи мои! Вы все до конца выполнили свой долг! Нам осталось только показать желтобрюхим макакам, как гибнут русские моряки! Как только мне доложат, какие минные аппараты у нас еще боеспособны, я пойду на японца. Если он сдуру не отвернет – мы попробуем взорвать его минами. Если у него хватит мозгов и он начнет отходить…

– Вашбродь, япошки отворачивают, – раздался с крыши ходовой рубки удивленный голос последнего оставшегося на ногах сигнальщика, держащего бинокль левой рукой. Правая, перебитая осколком, перетянутая веревкой для остановки кровотечения, безжизненно висела вдоль тела.

– Куда? Становятся к нам правым бортом? Неужто мы им повыбили артиллерию на левом? – Засухин, прильнув к биноклю, впился глазами в дымчато-серый силуэт…

– Никак нет, вообще отворачивают, уже кормой к нам стали… – ответил сам ничего не понимающий матрос.

Под ликующие крики уцелевших комендоров и марсовых Засухин оторопело наблюдал, как «Идзумо» уходит на восток. И только очередное попадание восьмидюймового снаряда, ополовинившего кормовую трубу «Авроры», заставило его вернуться в рубку, избавив от неожиданного оцепенения. Как и Рейн несколькими часами раньше, он не сразу понял, что делать со своим лотерейным билетом, на котором тоже было начертано слово «жизнь»…

* * *

Час спустя «Идзумо» исчез за начинающим темнеть горизонтом. Счастливое избавление было настолько непонятно офицерам «Авроры», что после ухода врага минут двадцать на ней не предпринимали вообще ничего.

А спустя еще сорок минут там, куда ушел японский крейсер, небо озарилось далеким, но очень мощным взрывом. Моряки на палубе «Авроры», занятые растаскиванием обгорелых завалов и спешным ремонтом не до конца угробленных орудий, как по команде уставились на восток. Что там могло рвануть так, чтобы вспышка осветила полнеба, было совершенно не понятно. Тем более необъяснимы были два взрыва: минут через десять в той же стороне еще раз громыхнуло.

– Может быть, на «Идзумо» нашим шальным снарядом взорвало погреба? – радостно предположил прапорщик Берг.

– Ну да… – остудил чрезмерные восторги подчиненных Засухин, – полтора часа летел снарядик. Воистину – шальной. Ну, и даже если… А второй взрыв через десять минут после первого – это в честь чего? Второй шальной, заблудившийся?

– Но тогда что это так рвануло? – задумчиво проговорил лейтенант Прохоров, старший штурманский офицер крейсера, пытавшийся по ходу дела придумать, как ему сподручнее определить место «Авроры», если даже секстан во время боя… немножечко погнуло.

– Боюсь, этого мы сейчас не узнаем, Константин Васильевич. Лучше уж о насущном давайте. Скажите мне, каким курсом нам ковылять во Владивосток и как его взять, если все компасы у нас поразбивало?

– Идем норд-ост 20, а определяться пока придется по Полярной, благо облаков нет. Может, к утру сооружу какое-нибудь подобие компаса, из магнита в чашке с водой. Помните в корпусе была курсовая работа? А пока – только по звездам, аки Магеллан с Колумбом. С этой железякой, сами видите…

– Понятно. Но лучше все-таки миль на тридцать к Весту отползти сперва. А то, если он поутру нас искать вздумает, на прямой дорожке может и прищучить. Как с углем? Хватит на двенадцати узлах? Ну, вот и славно, господа. Вот и славно.

– Славно. Только бы вторая труба устояла.

– А смысл? Кочегарки все одно вывели…

До Владивостока израненная «Аврора» добиралась трое суток. «Лена», сделав крюк в сторону Цугару, пришла в базу днем позже, и только из возбужденного рассказа слегка пришибленного Рейна Засухин узнал причину столь странного бегства «Идзумо» с поля выигранного японцами боя…

Рейн, не обращая внимания на настороженное перешептывание офицеров, вновь взял курс на японские транспорты. Из-за лопнувшего паропровода – экстренный режим работы и повышенное давление при бегстве от «Идзумо» не пошли на пользу механизмам «Лены» – он отстал от пары «Аврора» – «Идзумо» на час. Зато когда он появился у транспортов, японский крейсер был уже слишком далеко от них. «Чихайя», уподобившись хромой овчарке, согнала все охраняемые суда в кучу и как раз закончила подбирать со шлюпок команду утонувшего транспорта. Второй подорванный «Авророй» «Мару» пока держался на воде и мог бы даже быть дотащен до берега. Но у командира «Лены» было на этот счет другое мнение.

Занятые ремонтом, моряки «Чихайи» слишком поздно опознали в транспорте на горизонте вернувшуюся против всех законов здравого смысла «Лену». Именно истошный радиопризыв авизо и заставил Идзичи во второй раз за день бросить недобитую жертву.

Для начала «Лена» закончила работу «Авроры» с торпедированным ею транспортом. После попадания еще одной торпеды тот исчез с поверхности моря менее чем за минуту. С «Чихайи» к этому моменту могли стрелять только одно 120-миллиметровое орудие и три трехдюймовки. В ответ по авизо вели огонь три пятидюймовки «Лены», в секторе обстрела которых не было японских транспортных судов. Остальные русские артиллеристы лупили по огромным силуэтам купцов, которые были гораздо более легкой и важной целью. Один из них, и так подожженный ранее Засухиным, в дополнение к дыму пожара окутался еще и паром из прошитого двумя снарядами котельного отделения и начал быстро погружаться с дифферентом на нос. Команда в суматохе вываливала шлюпки…

После этого Рейн, не обращая внимания на редкий обстрел с авизо, подорвал миной следующий транспорт. Но, как выяснилось, сближение с пароходом на дистанцию в пару кабельтовых, безусловно облегчившее наведение торпеды, было несколько опрометчивым. «Синако-Мару» перевозил снаряды и зарядные картузы к осадным одинадцатидюймовым гаубицам. От взрыва мины практически мгновенно сдетонировали все три трюма парохода. Но уходя в вечность, он поступил подобно истинному самураю: его убийцу «Лену» форменно завалило обломками жертвы.

Самого Рейна, любовавшегося на дело рук своих с мостика, взрывной волной так душевно приложило о стенку ходовой рубки, что следующие десять минут боем командовал старший офицер «Лены». Придя в себя, командир, не успев даже выплюнуть выбитые зубы, отдал приказ атаковать ближайший удирающий транспорт.

– Только в этот раз скажите минерам, чтоб не сачковали и стреляли хотя бы с четырех кабельтовых, – мрачно хмыкнул Николай Готлибович, глядя на вонзившийся в высокий борт «Лены» якорь, еще недавно принадлежавший разорванному взрывом на куски японцу. По прошествии непродолжительного времени очередной трамп рванул столь же эффектно, как и его предшественник, но уже абсолютно безболезненно для «Лены».

Офицеры крейсера вопросительно уставились на командира в ожидании дальнейших указаний. Но Рейна сейчас больше волновал вопрос, как это он умудрился выбить два зуба, ударившись затылком о стенку рубки? Увы, от оформившейся в итоге мысли окончательно разобраться с надоедливой «Чихайей», которая продолжала упорно и даже, можно сказать, результативно обстреливать «Лену» из носового орудия, пришлось отказаться. Дым на горизонте мог принадлежать только «Идзумо».

Взвесив все за и против, Рейн приказал ложиться на курс норд-ост 21 и опять дать самый полный. Похоже, что легкое сотрясение мозга и травматической удаление двух зубов несколько успокоило его деятельную натуру.

Глава 9. В ожидании «самых главных дел»

Владивосток. Японское море.

Июль – сентябрь 1904 года

– Дым на зюйд-ост!

– «Варяг» и «Богатырь» – на пересечку, – мгновенно отреагировал Небогатов.

– Вспомогательный крейсер, «Ниппон-Мару». Уходит на ост на семнадцати узлах, что-то телеграфируя.

– Догнать и немедленно потопить, пока он на нас Камимуру с Того не навел! – продолжал командовать Николай Иванович.

– Еще дымы, на этот раз – норд-вест!

– Так, бронепалубники у нас не успеют, «Громобой»?

– Ему пары в котлах для полного хода надо разводить, – осторожно напомнил адмиралу свежеиспеченный начальник штаба Николай Николаевич Хлодовский.

– А почему у нас в двух сотнях миль от Рюкю броненосные крейсера идут с холодными котлами? Они что, на прогулке?! – сорвался Небогатов.

– Так вы же сами еще вечером отдали приказ идти экономичным ходом, а отмены так и не последовало…

– А кроме как у меня больше ни у кого головы нет? – злился уже на себя Небогатов.

Пока адмирал был занят самобичеванием, а на «Громобое» разводили пары в холодных котлах, дым на норде материализовался в эскадру из четырех быстроходный броненосцев, о чем и последовал доклад. Адмирал приказал уходить от них на зюйд, надеясь соединиться с ушедшими за японским дозорным бронепалубниками. Но спустя четверть часа последовал новый доклад:

– «Варяг» сообщает по телеграфу, что утопил «Ниппон-Мару» и теперь возвращается вместе с «Богатырем», но за ними гонится Камимура с пятью броненосными крейсерами!

В результате не слишком удачного маневрирования Владивостокская эскадра оказалась между молотом и наковальней. Попытка прорыва мимо крейсеров Камимуры привела к очередному попаданию в злосчастную носовую оконечность «Осляби». Ход броненосца-крейсера упал с семнадцати до четырнадцати узлов, и броненосцы Того на горизонте стали явственно приближаться. У более быстрых броненосных крейсеров еще был шанс уйти, но Небогатов не стал бросать «Ослябю». Последовавший бой ВОКа с объединившимися силами Того и Каммимуры, в котором русские крейсера постепенно избивались до состояния полной небоеспособности, был прерван Рудневым.

– Война на данном этапе закончилась, всем спасибо. Я думаю, тот факт, что до Артура нашим недобиткам уже не дойти, даже если Хлодовский, он же Того, их вдруг по доброте душевной отпустит, всем очевиден. Да и последнее попадание в «Смоленск» почти неизбежно ведет к его взрыву и уничтожению запасов снарядов для Первой эскадры. А доставка их в Артур – одна из приоритетных задач. Итак: победа японцев, поздравляю, Николай Николаевич. Давайте начнем разбор ошибок. Николай Иванович, вы первый. Что вы сделали не так?

– Не отдал приказ с рассветом поднять пары во всех котлах на броненосных крейсерах. Скорость вводных – час в пять минут – немного меня запутала. Кстати, Николай Николаевич, каким образом японцы под вашим руководством оказались столь удачно расположены? Что-то мне сомнительно, не обошлось ли тут без шельмовства какого… Простите, не в обиду, конечно…

– Да упаси бог! Я же по условиям игры знал, что вы идете к островам Рюкю. Вот и поставил две эскадры так, что, иди вы от Цусимского пролива к ним по прямой, неизбежно оказывались между моими двумя эскадрами.

– Н-да… Никакого уважения не стало к старшим. Что по годам, что по чинам, – невесело пошутил игравший роль посредника в организованной им штабной игре Руднев, – но какие еще уроки мы можем вынести из виртуального разгрома нашей эскадры японским флотом, под командованием Хлодовского-Того?

– Полагаю, – осторожно начал Хлодовский, – что посылать сразу оба бронепалубника за одним вспомогательным крейсером противника – это немного… расточительно. Ему за глаза хватит одного, а при эскадре останется быстроходный разведчик.

– Само расположение бронепалубных крейсеров – парой в пяти милях по носу основных сил неудачно. «Ниппон-Мару» успел подойти на расстояние, позволяющее ему опознать все корабли основных сил, – вставил свои пять копеек Небогатов, надо отдать ему должное, он уже отошел от того, что его «раскатал» капитан второго ранга, – может, лучше им отойти миль на двадцать и разойтись подальше? Тогда они полностью посматривают полосу перед главными силами, а если один крейсер преследует противника, второй подтягивается ближе к основной колонне. Да, и еще – в следующий раз, чур, я играю за японцев.

– Ну, тогда полчаса на перекур, и начинаем второй прогон. Условия те же – высадка десанта на острова Рюкю с последующим прорывом в Артур. Да, Николай Николаевич, а откуда вы выкопали столь подробную карту архипелага? У нас в штабе вроде масштаб поскромнее был, а эта чуть ли не во всю стену…

– В библиотеке вчера нашлась. Решил, что нам не помешает, а что, Всеволод Федорович?

– Нет, ничего, все нормально, идите готовьтесь. А то через полчаса Николай Иванович мстить вам будет, – про себя Руднев злорадно ухмыльнулся. Если он правильно оценивает уровень японской разведки во Владивостоке, о запросе карты островов Рюкю в городской библиотеке дядюшке Ляо должны были уже доложить. Остается надеяться, что отчет об этом уйдет в Японию оперативно. Грубый слив информации как в прошлый раз, теперь, скорее всего, приведет к обратному результату, японцы отнюдь не идиоты. Приходилось вводить в заблуждение о целях операции всех, включая Небогатова и свой штаб. Истинный маршрут эскадры и масштаб предстоящего во Владивостоке пока знал только он один…

Но регулярная практика во флотоводческой стратегии, даже если цель игры немного отличалась от цели реального похода, шла офицерам на пользу. Когда Руднев, перебирая свои воспоминания о периоде обучения, понял, что ни его, ни других капитанов первого ранга и адмиралов русского ВООБЩЕ НИКАК НЕ УЧИЛИ принципам вождения эскадр в бою, ему стало хреново.

Ну как? Как, черт побери, можно вообще воевать, если высшие офицеры учатся своей главной работе «по ходу дела»?

* * *

В самом конце июля во Владивосток прорвался «Аскольд». Его прихода ждали, но он все равно появился как гром среди ясного неба. Хорошо хоть, что дежуривший в эту ночь «Беспощадный» в последний момент отказался от торпедной атаки. Хотя вариант «своя своих непознаша» был весьма вероятен. Но с пятнадцати кабельтовых в темноте почти безлунной ночи сигнальщик разглядел характерный силует, и Римский-Корсаков запросил позывные…

«Портсигар» на пару с «Новиком» накануне ночью выставил несколько минных банок на входном фарватере Пусана. После чего пути крейсеров разошлись: «Новик» повернул обратно в Порт-Артур, а крейсер Грамматчикова продолжил бег на север. Макарову позарез потребовались все три комплекта радиостанций Телефункена, которые вместо отрезанного Артура были присланы во Владивосток. «Аскольд» должен был их забрать. Три…

Увы, пока только три вместо десяти в первой партии поставки. Немцы сорвали график! Но отнюдь не злонамеренно. Электротехника такого уровня была еще слишком сложной в изготовлении, а главное – в наладке.

По заверениям немцев, станции эти давали возможность уверенной приемо-передачи на расстоянии до шестисот миль и даже больше. Но Лейков, он же новоявленный Фридлендер, которому Петрович и поручил приемку аппаратов, пока готов был поручиться только за 350–400, никак не более. С этим нужно было что-то делать. Красноречивое молчание Петровича, принявшегося вдруг сосредоточенно чистить свой браунинг, послужило для меха «Варяга» хорошим стимулом к действию. Сейчас он, вместе с прибывшим по просьбе Руднева на «Аскольде» мичманом Ренгартеном, после подрыва «Победы» на мине оказавшегося «безлошадным», увлеченно «колдовал» над этими, по его выражению, «чудовищными, допотопными сооружениями», дабы попытаться выжать из хваленой германской техники все, что только возможно при доступных подручных технических средствах.

Появление во Владике Ивана Ивановича Ренгартена было вызвано тем, что Фридлендер знал о выдающейся роли, которую сыграл этот офицер в становлении радиодела в России в «нашем» мире и, в частности, в деле развития морской радиоразведки перед Первой мировой войной. Сейчас ему предстояло в общении с новоявленным техническим гением узнать много нового и удивительного, а затем доставить в столицу секретный пакет с описанием и схемами того, что ему надлежало запатентовать и помочь германским инженерам применить в новой модели мощной телеграфной станции.

В Гамбург кроме Ренгартена командировались еще четыре известные Фридлендеру персоны: Александр Степанович Попов, его друг и помощник Петр Николаевич Рыбкин, инженер Василий Васильевич Субботин и кавторанг Александр Адольфович Реммерт, которому Дубасов поручил возглавить радиотехническую службу флота, а в качестве первой сверхзадачи – восстановить связь с Порт-Артуром. Для чего в Мукдене и Инкоу предстояло оборудовать два флотских поста дальней радиосвязи с такими станциями.

Увы, как ни пытался Руднев уломать командующего флотом оставить хотя бы один оттюнингованный Лейковым комплект для владивостокских крейсеров, Степан Осипович был категоричен: «Через месяц-другой по скорректированному графику придут еще – оттуда и возьмете, а пока дыры в бортах латаете, он вам погоды не сделает». Первую принятую Лейковым и Ренгартеном станцию сразу же начали монтировать на крейсере Грамматчикова, вторую предстояло установить на Золотой горе, третью – на «Ангаре».

Кроме всего прочего, Макаров, пригнав «Аскольда» во Владик, объединил «приятное с полезным». Бывший вместе с «Новиком» в момент подрыва «Победы» в охранении на внешнем рейде, он просто не мог войти в гавань до того, как броненосец удастся хотя бы сдвинуть. Для маленького же крейсера 2-го ранга лазейка оставалась. А рисковать своим лучшим бронепалубником при неизбежных ночных минных атаках комфлот не хотел.

Вдобавок в сейфе командира «пятипапиросной пачки» был доставлен Рудневу план действий на ближайшие пару месяцев, подготовленный вчерне Макаровым и его штабом. И Петровичу за пару дней пришлось сначала его переварить, затем написать записку со своими замечаниями и встречными предложениями, а потом разъяснять каперангу Грамматчикову, что именно надо передать Степану Осиповичу на словах.

А в последний день перед уходом «Аскольда» в Артур к Рудневу явился лейтенант с крейсера, который должен был забрать дописываемую им всю ночь рукопись, озаглавленную «Практические соображения по современной тактике морского боя», которую Макаров на полном серьезе грозился отредактировать и включить в новое издание своей «Тактики». Когда адмирал поднял на вошедшего лейтенанта красные от хронического недосыпа глаза, тот, вскинув руку к козырьку, представился:

– Лейтенант Колчак! Прибыл за бумагами.

– А, адмирал… – некстати вспомнил знаменитый фильм своего времени Петрович, – проходите, проходите! Все уже для вас готово.

– Простите, ваше превосходительство, – неожиданно для собиравшего исписанные за ночь листки в конверт Руднева подал голос лейтенант Колчак, – но у вас все тут, на «Варяге», такие… Такие…

– Странные? Тронутые? С причудами?.. – попытался помочь лейтенанту найти искомое слово Петрович. – Чокнутые, короче говоря?

– Я хотел сказать – со столь своеобразным чувством юмора, – Колчак явно был не в духе, а по натуре он не привык лезть за словом в карман, даже перед адмиралами, – единственным человеком, который меня тоже недавно назвал «адмиралом», был лейтенант Балк. Тоже ваш, с «Варяга»…

– Эх, и какие ваши годы, любезный Александр Васильевич… – Петрович добродушно ухмыльнулся, от чего Колчак несколько поостыл: очевидно, что Руднев не мог знать по имени-отчеству всех лейтенантов флота, и это льстило, – еще станете. Всенепременно станете вы адмиралом. Причем видится мне, отнюдь не из худших. Но главное – в политику только не лезьте. Никогда. Не ваше это…

Нахмурившись, Колчак ожидал продолжения. И не мог понять, почему контр-адмирал Руднев, который чудесным образом с началом войны преобразился из рядового, далеко не самого заметного каперанга в одного из лучших адмиралов, внезапно замолчал, уставившись невидящим взглядом в стену.

А на Петровича нашло. Он вспоминал несостоявшееся будущее, которое сам отменил.

* * *

Осенью 2008-го он встречался с Ирочкой. Ну, не то чтобы только с ней, но по большей части да. И когда в прокате появился блокбастер «АдмиралЪ», она его в кинотеатр затащила в первую же неделю. Невзирая на отчаянное сопротивление бойфренда, которому сердце или чуйка подсказывали, что добром это все не закончится. Последним доводом подруги было: «Ну там же про кораблики! Тебе обязательно должно понравиться…» Н-да-с…

В своем любимом пабе, что удобно разместился в переулке неподалеку от кинотеатра «Пушкинский», Петрович держался сколько мог. Примерно два кувшина с пивом он согласно поддакивал и одобрительно мычал в кружку по поводу «замечательных спецэффектов» и «красивой любви, которой больше нет». Но к моменту, когда Ирочка начала горевать о «Великой России, которую мы потеряли» и стенать про «тупое, необразованное быдло, которое все это великолепие поломало и растоптало», градус в крови Петровича повысился. Хуже того, он достиг того самого уровня, который и не позволил ему сделать мало-мальски удачную карьеру. Название ему было – «я режу правду-матку, как она мне видится, и мне плевать, что вы об этом думаете».

– То, что у этих кинодеятелей и засраков (заслуженные работники культуры, однако точнее, чем они себя сами называют – не скажешь) переврана вся историческая часть, – это я еще могу простить. Хотя реальный, а не сказочный героизм, крутизну и ум Колчака показать было бы никак не сложнее, чем изобразить на компе всю ту ересь, что они сняли. То, что ни один корабль на себя не похож и все бои перевраны, – тоже я бы пережил, хотя лично мне это как серпом по бонусам, Ир! – из-за соседних столов стали оборачиваться люди, тоже только что вышедшие с просмотра, – и даже обсусаленность Колчака[27] я бы им простил, герои стране нужны как никогда. Хотя как политик он хуже и бездарнее большинства наших нынешних. Но неужели тебе не интересно, почему матросы в начале фильма героически идут на смерть на «Сибирском стрелке» под командой героев офицеров, чего, кстати, не было, ту минную постановку провели, как и положено, ночью, но героизма русских моряков на той войне хватало, будь спок, не фига было выдумывать сценаристам этот дебильный бой… А всего через полчаса те же матросы – уже оборванная, недисциплинированная толпа, радостно поднимающая на штыки тех же офицеров, что уже было на самом деле? Почему?!

Ну, понятно, они же «быдло». А утонченные, лакированные господа офицеры, которые «играли в фанты» до момента, когда их нанизали на штыки, как шашлык, это идеал! А ведь и верно – они действительно идеал для нынешней гламурной богемы. Ни те, ни другие абсолютно не обращали и не обращают внимания на реальную жизнь своей страны и своего народа. И только в последний момент, уже цепляясь скрюченными окровавленными пальцами за штык пьяного матроса в своем пузе, они удивленно подумали, а наши еще подумают: «но за что?!» И в голову их, занятую фантами, феррарями и корпоративными вечеринками, не придет, что сделали это с собой именно они.

Единственное, что еще как-то можно смотреть в этом фильме, это красивая лав-стори. И то, если выкинуть за скобки тот факт, что оба любовничка как-то походя избавились от супругов и малолетних детей…

После того вечера под отношениями с Ириной была подведена окончательная и жирная черта. И вот теперь Петрович задумчиво смотрел на невольного виновника его разрыва с женщиной, которой теперь, скорее всего, даже не суждено будет родиться.

На лощеного красавчика Хабенского курносый, хрящеватый и скуластый Колчак не походил абсолютно, чем и был Петровичу симпатичен…

– Александр Васильевич, а почему вы все еще не на миноносце?

– Вам что, Степан Осипович на меня нажаловался? – снова вскипел горячий крымчак. – Ну да, я ему уже пять рапортов подал о переводе на миноносец. Они в море, воюют, да и сам я миноносник. А он все «не с вашим ревматизмом, вы для России ценней как исследователь Севера»… Так, может, и Васильев-второй ценнее на «Ермаке»? Но вам-то, Всеволод Федорович, какая разница?

– Вообще-то, хотел вам предложить должность командира истребителя. Но теперь даже и не знаю, нужен ли мне столь ершистый подчиненный, – усмехнулся в усы Руднев, которому все больше нравился молодой, горячий офицер, которого к тому же надо было любой ценой продвигать по флотской лестнице. Хотя бы для того, чтобы держать подальше от гребаной политики. Ибо хороших адмиралов в России всегда было очень мало, а вот плохих политиков наоборот – пруд пруди.

– Вы хотите снять с «Беспощадного» Римского-Корсакова? Я не настолько стремлюсь к должности командира дестроера, чтобы занимать ее ценой подсиживания своего хорошего друга и отличного командира.

– Командир он и вправду хоть куда, имел уже шанс убедиться. И стреляют его молодцы метко, могу засвидетельствовать. Чуть голову мне не отшибли при первой встрече. Но для вас, милостивый государь, у меня припасен другой кораблик. Отнесите-ка этот конверт на «Аскольд» и возвращайтесь с Константином Александровичем, я пока замену вам для него на «Аскольд» поищу…

Через неделю весь Владивосток вывалил на набережную – от порта в сторону острова Русский на буксире тащили бывший японский истребитель. По толпе ходили слухи – после долгих и тщетных попыток восстановить корабль в доке его завтра должны были расстрелять из орудий крейсера. По другой версии ремонт был закончен, но потом на корабле случился пожар, и он полностью выгорел. В пользу последнего слуха говорил вид буксируемого корабля – на свежей краске выделялось угольно черное пятно копоти, покрывавшее обе трубы и кожух машинного отделения. Сам кожух, казалось, был вывернут изнутри мощным взрывом.

Стоящий в толпе морской лейтенант вполголоса, под сочувственным взглядом китайца портного проговорил:

– Как эти идиоты, царствие им небесное, могли при первой же пробе взорвать оба котла, не понимаю… Теперь только как мишень и использовать.

Действительно, утром на рассвете буксир потащил от острова в сторону восходящего в океане солнца тот же двухтрубный силуэт, который спустя пару часов пропал на горизонте в мешанине взрывов снарядов, выпущенных четырьмя крейсерами.

О настоящей судьбе трофейного контрминоносца «Восходящий», вместо которого была расстреляна «загримированная» под него старая угольная баржа (в лучах восходящего солнца, на горизонте можно перепутать и не такое), знали немногие. Только командиры кораблей Владивостокской эскадры и экипажи трех кораблей. Самого «Восходящего», «Беспощадного», которому предстояло действовать с ним в паре, и вспомогательного крейсера «Москва». «Москва» занималась и их снабжением в заливе Святой Ольги, куда ночью своим ходом и ушел вполне исправный истребитель.

* * *

После месяца интенсивных тренировок в поход вышли три корабля – по старой русской традиции соображать решили на троих. Вспомогательный крейсер «Москва» – в недалеком прошлом японский быстроходный каботажник в 3700 тонн (впрочем, насчет быстроходности – 14,5 узлов, это как-то не очень…) – вел с собой два разнотипных контрминоносца. Вернее, с учетом того, что истребители шли в головном дозоре, а вооруженный транспорт плелся за ними, скорее вели его они.

После нескольких дней блуждания у входа в Цусимский пролив отряд обнаружил искомую цель – три транспорта в сопровождении явно военного корабля. Забежав вперед и дождавшись заката, русские корабли начали заранее отрепетированное и не раз разыгранное «понарошку» представление. Теперь все зависело от того, поверят ли в него благодарные зрители – японцы. А в случае если они, подобно знаменитому Станиславскому, завопят: «Не верю!», то минимум один русский дестроер обречен.

На мостике «Ицукусимы» ее командир капитан первого ранга Кимура Коки был весьма недоволен. Ему уже третьи сутки не удавалось поспать больше трех часов. Вообще, вся его служба с момента перевода со вспомогательного крейсера «Никко-Мару», взамен погибшего во время боя с «Богатырем» ее бывшего командира, пошла не так. Казалось бы, его повысили до капраза и перевели с полугрузового парохода на настоящий, пусть и старый, крейсер. Живи и радуйся, к тому же крейсер только что после ремонта. Увы, радоваться пока не получалось, да и для жизни времени практически не было.

Для начала, пока крейсер стоял в доке на ремонте, с него списали добрую половину опытных моряков – пара новых броненосцев требовала больше специалистов, чем было подготовлено на «Ниссин» с «Кассугой». Дальше – больше. Давно запланированная замена монстрообразного орудия огромного калибра (из которых никто за всю историю тройки крейсеров типа «Мацусима» никуда не попал, несмотря на многочисленные войны, в которых те принимали участие) на современную восьмидюймовку Армстронга так и не состоялась. Вернее, старое орудие-то сняли, но вместо ожидаемого нового морского орудия воткнули одиннадцатидюймовую гаубицу, явно берегового происхождения.

На вопрос Кимуры «за что?» инженер с верфи по секрету рассказал ему, что это «вынужденное гениальное» решение. Вынужденное потому, что вместо потребного для ремонта восьмидюймового орудия пришлось спешно перезаказывать десятидюймовку для ремонта «Якумо». А гениальное… Если «Коки-сама удастся туманной осенней ночью подойти к бухте Порт-Артура на расстояние выстрела, то гаубичный снаряд такого калибра в палубу любого русского броненосца – весьма вероятно, его смертный приговор». Коки не стал переубеждать «берегового моряка» по поводу нереальности его планов – в туманную ночь стрельбой по площадям попасть в палубу невидимого артиллеристам корабля можно только случайно. Если уж в барбет «Ицукусимы» всерьез устанавливали это, значит, нормальных орудий в стране Ямато просто не осталось… А этот внеплановый поход был еще хуже обычного.

Каждый раз, когда он уходил к себе в каюту, на горизонте появлялись дымы, и опять приходилось лететь наверх. Четыре часа назад, в прошлую попытку вздремнуть, сигнальщику на фор-марсе померещился на горизонте силуэт миноносца. На поверку оказалось, что кроме двух быстро удаляющихся на вест дымов горизонт был чист. Дымы вскоре исчезли в зареве склоняющегося к морю солнца, и на «Ицукусиме» облегченно вздохнули.

Их старый, медленный и своеобразно вооруженный крейсер был способен отогнать от охраняемых кораблей только пару русских вооруженных пароходов. Увы, все современные и быстроходные корабли готовились к неминуемому генеральному сражению, и конвойную службу приходилось тащить на своих плечах старичкам из третьей эскадры.

Коки очень сомневался, что русские пошлют единственный во Владивостоке миноносец в море в одиночку и был уверен, что сигнальному просто померещилось. Он поймал себя на том, что засыпает с подзорной трубой, прижатой к глазу. Встряхнувшись, он посоветовал вахтенным не беспокоить его больше по пустякам, хотя бы до утра. И снова направился в каюту. Откуда его спустя час выдернул посыльный, на этот раз с известием, что с запада слышна орудийная стрельба и видны дымы…

Теперь, пытаясь собрать мысли в кучу и обжигаясь поданным ему кофе, вместе со всеми собравшимися на мостике Коки пытался разглядеть хоть что-нибудь на фоне заходящего светила.

– Вижу двухтрубный дестроер! Идет к нам! – донесся сверху, с фор-марса несколько неуверенный крик помнящего о недавнем разносе наблюдателя.

Приглядевшись, Кимура действительно различил между бликами волн низкий силуэт. Но пересчитать трубы не смог – миноносец проецировался прямо на фоне солнечного диска, только что коснувшегося глади моря.

– Если там кто-то в кого-то стреляет, это или русский «Беспощадный» удирает от наших кораблей, или, наоборот, наш дестроер, за которым гонятся русские, – пытаясь упорядочить путающиеся после короткого сна мысли, Коки размышлял вслух, надеясь, что подчиненные заполнят пробелы в рассуждениях и поправят его ошибки, если таковые случатся. – Так или иначе, но нам надо идти навстречу. И добавить оборотов не помешает…

По мере сближения стало ясно: эсминец активно отстреливается от кого-то из кормового орудия и сам находится под обстрелом. Время от времени около небольшого кораблика море вспенивалось от падения снарядов. Но чей он, пока определить было невозможно. Спустя десять минут, когда до него оставалось уже миль шесть, стало возможно разглядеть и его преследователя. Но это не слишком помогло. За двухтрубным истребителем гнался… еще один двухтрубный истребитель. Тем временем на приближающемся кораблике подняли на фок-мачте флажный сигнал, но разобрать его против солнца было абсолютно невозможно.

– Но нас-то он видит хорошо, ему же солнце не мешает, – высказал свое мнение молодой штурман Накамура, – а наш силуэт перепутать с чем-либо практически невозможно. Если он идет к нам и что-то сигналит, скорее всего, это наши.

– А наш миноносец станет бежать от одного русского? – возразил ему старший офицер крейсера, тоже не отличающийся ни опытом, ни возрастом. – Наши лучше вооружены и более быстроходны. Сколько я ни говорил с миноносниками, они всегда мне заявляли, что драки один на один с русскими они не боятся. Если он бежит от одного эсминца – то, скорее, русский. Да и не пристало воину микадо избегать боя. Тем более один на один…

– На горизонте пароход, идет за парой миноносцев, – донесся с марса голос сигнальщика.

– А вот от дестроера, идущего в паре со вспомогательным крейсером, наши доблестные миноносники вполне могут и драпануть, – вцепился в подтверждение своей версии штурман.

– Русские, кстати, тоже, – не сдавался старший офицер, – а вспомогательных крейсеров и в нашем флоте хватает.

– Хватать-то хватает, но только перед выходом меня предупредили, что в проливе мы будем единственным японским военным кораблем. Флот готовится к генеральному сражению, только нам там с нашим пугачом места не нашлось, – последнюю фразу Коки пробормотал себе под нос вполголоса и, решившись, уже громко проорал приказ: – Навести орудия на головной миноносец. После сближения на двадцать кабельтовых – открыть огонь, если они не отвернут и не ответят на наш сигнал. На гаубице – ваше чудо даже не расчехляйте, лучше помогите подносчикам на среднем калибре. Сигнальщики! Запросить у этих бродяг позывные. И предупредите, чтобы не приближались к крейсеру ближе чем на две мили.

После запроса позывных на головном миноносце подняли какой-то ответный сигнал, но едва флаги дотянули до середины мачты, у рубки небольшого корабля вспыхнула ослепительная вспышка. Флаги, подобно испуганным взрывом чайкам, упорхнули по ветру, срываясь со свободно плещущихся фалов, очевидно перебитых осколками. Из рубки преследуемого миноносца потянулся к нему столб дыма, а с мостика полетело в воду чье-то изломанное взрывом тело.

– У него на борту иероглифы! – проорал с мачты сигнальщик. – Это наши!

– Бака[28], – не выдержали добитые недосыпом и недостаточной квалификацией команды нервы командира, – у какого из миноносцев, их же два?!!

– Ну как он может разглядеть хоть что-то на втором, Коки-сама? До того еще кабельтов пятьдесят, не меньше, – попытался как мог успокоить командира штурман.

– Немедленно открыть огонь по второму миноносцу из всех орудий, для которых он в секторе обстрела! У первого запросить позывные, и спросите – не нужна ли им помощь врача. И передайте на него – «отклонитесь вправо, расходимся левыми бортами». Ход самый полный!

– А зачем стрелять по дестроеру с такого расстояния, да еще и против солнца? Ведь попасть в него практически невозможно? – попытался воззвать к голосу разума командира артиллерист крейсера, но у Кано в первый раз за войну появилась возможность пострелять по русским, и он решительно не желал ее упускать.

– Попасть не попадем, но побыстрее отогнать его от нашего эсминца не помешает. Смотрите, что он творит!

Японский истребитель, изрядно дымя и рыская на курсе, уже успел приблизиться на пятнадцать кабельтовых. Несмотря на закат, по-прежнему слепящий наблюдателей, в подзорную трубу можно было различить мельчайшие детали на борту приближающегося кораблика. В него, очевидно, только что попал очередной русский снаряд. Из машинного отделения, со свистом, слышимым даже на таком расстоянии, ударил вверх ослепительно белый султан пара. Рулевая машина, скорее всего, тоже вышла из строя, и дестроер, который до этого согласно приказу начал было отворачивать вправо, завертелся в левой циркуляции. Кто-то на его мостике смог поднять на мачту единственный черный шар, сигнализирующий об очевидном – эсминец потерял управление. Но баковое орудие продолжало посылать в закат снаряд за снарядом.

– Однако им действительно туго приходится! А вы еще говорили, «один на один у русского дестроера нет шансов»! Полюбуйтесь! Русские очень метко стреляют. Штурман, нам курс менять еще не надо, эта развалина нас не протаранит, случайно?

– Никак нет, господин капитан первого ранга, – увидев, что командир на взводе, штурман строго соблюдал субординацию, – если они сохранят радиус циркуляции, мы разойдемся в пяти кабельтовых. К тому же истребитель снижает ход, наверно, из-за потери давления пара.

В следующие пару минут на верхней палубе и мостике «Ицукусимы» все были заняты рассматриванием приближающихся русских кораблей. Вспомогательный крейсер не только не отвернул, но и открыл огонь с невообразимой для купца дистанции в шесть миль. И хотя снаряды легли не ближе пяти кабельтовых от крейсера, командир приказал перенести огонь с миноносца на транспорт, а сигнальщикам «осмотреться по горизонту».

Русская пара «крейсер-купец – миноносец» вела себя слишком нагло. Зная об истории с «Идзумо», которого русский вспомогательный крейсер «отманил» от конвоя на живца, Кимура заподозрил подвох. Он ожидал увидеть на горизонте дым другого корабля, который и должен был атаковать транспорты, когда «Ицукусима» погонится за наглецом. Но сигнальщики упорно докладывали: «Горизонт чист!» Возможно, русские планировали атаковать купцов, но их эсминец пока не пытался обойти «Ицукусиму», да и на каждом японском грузовом судне теперь было по паре трехдюймовок. Как раз на случай атаки шального русского миноносца…

Коки ожидал чего угодно, но никак не крика с палубы кого-то из матросов:

– Дестроер пустил мины!

– Какой, русский? До него же еще три мили!

– Нет, наш выпустил!!!

– Зачем? Может, у них пожар рядом с минными аппаратами и они их просто разряжают в море, пока мины не взорвались от перегрева, – задумчиво начал было минный офицер крейсера, но доклады и просто вопли с палубы и мостика посыпались один за другим.

– Они по нам стреляют!

– Две мины идут на крейсер с правого борта!

– На нем подняли русский флаг! – последний крик слился с разрывом под мостиком малокалиберного снаряда. А чуть позже с правого борта донеслось паническое:

– Мины идут прямо на нас! Да ворочайте же ради всех демонов!

Кано еще успел приказать положить руль лево на борт до упора и дать полный назад, но когда он кричал артиллеристам, чтобы они перенесли огонь на ближайший истребитель, «Ицукусиму» подбросило взрывом первой мины. На палубу обрушились тонны воды, а резкий толчок сбил с ног почти всех находящихся на мостике.

Сорвавшийся на фальцет крик командира: «Доклад о повреждениях, срочно!» – был прерван сотрясением и громовым раскатом второго торпедного попадания…

– С нами – кончено. Эти гэйдзины провели нас, как… Как… – Кимура, не договорив, досадливо сплюнул. – Все наверх! Спасаться по способности! Поторопитесь, господа…

После двух подводных взрывов старый корабль со скрипом и грохотом стремительно повалился на правый борт, опрокинувшись спустя три минуты. Его орудия успели всадить в «Восходящий» лишь один 120-миллиметровый снаряд…

Пока «Беспощадный» гонялся за последним японским транспортом, а шлюпки с «Москвы» подбирали остатки экипажа «Ицукусимы», на мостике вспомогательного крейсера Колчак втолковывал ее командиру свои мысли по поводу их дальнейших действий. При этом он изрядно мешал корабельному врачу, пытавшемуся перевязать его правую руку, слегка задетую шальными осколками.

– Слушайте, у вас на борту дюжина мин, я в курсе, что именно вам во Владивостоке загрузили на борт. А поскольку вы купца поведете… Думаю, что этот все же сдастся. После того как Римский-Корсаков первые два подорвал минами, как только те открыли огонь, этот даже не пытается стрелять, просто уходит… – Колчак скрипнул зубами – доктор нащупал наконец осколок и выдернул его пинцетом, а единственной анестезией был стакан водки, – то задача на минную постановку у вас летит к черту.

– Ну, как вы помните, это лишь один из запасных вариантов наших действий. Если по-крупному не выгорит. Теперь же…

– А что нам сейчас, собственно, мешает и эту работенку сделать? Пока вы его ведете, в это время я успею добежать до Чемульпо. Шесть штук хоть в перегруз, но возьму. Как раз до утра вывалю им «икру» на фарватере и примерно милях в ста к норду от Дажелета догоню вас. Вы же с трофеем быстрее десяти узлов все равно не пойдете, а я медленнее двадцати не планирую. Только угольком надо «Восходящий» догрузить по максимуму. Ну не везти же нам обратно во Владивосток кучу гальваноударных мин, в конце концов?

– Александр Васильевич, вам что, лавры второго Руднева покоя не дают? – недовольно проворчал уже готовый сдаться начальник отряда. – В один выход вам подай и утопленный крейсер, и минную банку? У вас же почти полборта снесло, куда вам соваться на этом решете в японский порт, да еще вокруг Кореи и обратно на нем топать?

– Ну, положим, порт не японский, а корейский, – по части упрямства на килограмм веса с Колчаком могло поспорить только одно существо – осел, – да и кто меня ночью, на японском миноносце за своего не примет-то? Риска минимум, польза – налицо. Что до Руднева, так он сам говорил – «побольше инициативы»! А дыру залатаем, пока ваши будут уголь таскать.

– Хорошо. Я в принципе не возражаю. Но давайте дождемся Федора Воиновича. Как-никак, а вы в его прямом подчинении. Если все-таки идти к Чемульпо, то только вам вдвоем, мало ли что. По шесть подарков на каждого навьючим, погода позволяет. А уж там смотрите по обстоятельствам: может, Артур вам после будет добежать проще. Телеграмму мы им отобьем, чтоб за японцев не приняли. Вашего «Восходящего» в первую очередь. Позывные у вас на борту есть? Хорошо… Только, Боже упаси, не вздумайте подходить к крепости ночью или в сумерки. «Новик» разбираться будет уже после того, как расстреляет вас! Это не шуточки, знаете ли.

Воспоминания об участии в войне

с Японией лейтенанта А. В. Витгефта,

младшего минного офицера эскадренного

броненосца «Сисой Великий»

Морской сборник, №№ 2, 3 за 1920 год

Из-за случавшихся поломок в пути было решено оставить в Суде, под присмотром транспорта «Горчаков», наши три «циклона» для ремонта. Шторм в Бискайке, беганье со щитами, а в последние дни минные атаки раздергали их машины совершенно. Без заводских запчастей им дальше идти было нельзя. Вероятно, они присоединятся ко второму отряду, тем более что, как мы слышали, на Балтике готовились к походу на восток еще три таких же миноносца, что с нами выйти не успели. Значит, скорее всего, пойдут за нами все вместе.

При подходе к Порт-Саиду телеграфная станция «Сисоя» начала принимать какие-то радиограммы, на нашей волне, но шифром и подписанные «Три Святителя». Я решил, что у радиотелеграфиста от жары помутилось сознание, и сам прочел ленту – действительно: «Три Святителя»! Но этого быть не могло! «Три Святителя» должен находиться в Черном море и не может пройти Босфор, неужели его телеграфную станцию слышно оттуда? А слышимость была отличная. Опять чертовщина какая-то, как с «Камчаткой» у Доггер-банки.

Сообщили на флагманский «Александр», оттуда подтвердили получение, но почему-то вместо объявления тревоги приказали подготовить флаги расцвечивания и холостые патроны для пушек 75-мм. «Александр» тоже что-то начал передавать по беспроволочному телеграфу. Мы на «Сисое» решительно ничего не понимали… Через два часа примерно, прямо по курсу показались дымки, и «Штандарт» побежал проверить, кто это.

Еще через полчаса мы увидели, как он возвращается, отчаянно что-то сигналя флагману. А на горизонте под шапками дыма уже появлялись верхушки стенег многочисленных мачт. С «Александра III» приказали отряду уменьшить ход, строго держать строй и приготовиться приветствовать его императорское величество.

На броненосце началась суматоха, хотя, благодаря тренировкам по пути от Крита, мы довольно быстро заняли места. Вечер был чудный, море спокойно, теплый бриз лениво играл нашими флагами. Вдали, в сизой вечерней дымке восточной части горизонта, дымные облака постепенно росли, увеличиваясь числом. Одно, второе, третье… Скоро дымов можно было насчитать уже более десятка. Затем стали видны флаги на мачтах и трубы.

Впереди, несколько оторвавшись от всех остальных, шли три больших и явно военных корабля. На палубах и мостиках заволновались: неужели навстречу нам идет Черноморский флот! И как же такое возможно?! Разве османы, давно во всем потакающие британцам, могли их пропустить проливами?..

Приближающиеся корабли в нашей черноморской окраске уже хорошо видно. Первым идет, действительно, грозный и приземистый «Три Святителя» под флагом вице-адмирала! В кильватер ему правит наш новейший и сильнейший броненосец того времени, трехтрубный красавец «Князь Потемкин-Таврический» под штандартом ЕИВ. А сразу за ними изящный башенный крейсер. И если бы мы не знали, что «Олег» из-за доделок в машине остался пока в Кронштадте, то решили бы, что это он, ведь черноморские «Очаков» и «Кагул» еще не прошли испытаний, а четвертый крейсер этого типа, выстроенный в Германии как образец для серии «Богатырь», уже воюет в Тихом океане. Дальше в кильватере – крупные транспорты, истребители… Хотя не было с черноморцами других больших броненосцев Севастопольской эскадры, чувства нашей радости от столь негаданной встречи словами не передать и теперь…

Все ближе и ближе подходят они, весь личный состав нашего отряда выслан наверх. На палубах черноморцев также выстроены команды в первом сроке. Наконец, они спускаются по линии наших судов, и артиллерийский салют, и громовые крики «ура!», идущие от чистого сердца, оглашают воздух. У всех на лицах радость, неподдельная радость, что наши силы так весомо и негаданно прибавились!

По присоединении к нам черноморского отряда ЕИВ перенес флаг на «Полярную звезду», пришедшую во главе отряда больших транспортов с удивительным «лесом» мачт над трюмами. «Потемкин» и «Три Святителя» заняли место в кильватере «Орла», наш неказистый старичок «Сисой Великий» оказался концевым в линии, прямо за кораблем вице-адмирала Чухнина. «Очаков» же, все-таки это был он, примкнул к отряду крейсеров, где наконец-то появился настоящий крейсер. На нем был поднят контр-адмиральский флаг.

Как мы узнали, командовали «черноморцами» лучшие командиры севастопольского флота, каперанги Евгений Николаевич Голиков, Иван Андреевич Веницкий и Федор Семенович Овод. Вице-адмирал Григорий Павлович Чухнин, как оказалось, был назначен командовать всей нашей 3-й Тихоокеанской эскадрой, а крейсерским отрядом – контр-адмирал Сергей Петрович Писаревский. Наш командир знал адмирала хорошо, и по озабоченному лицу его и случайно оброненной фразе «То-то он стружек поспускает…» мы делали свои выводы. Хотя в том, что Чухнин – один из лучших наших флотоводцев, никто не сомневался. Он прекрасно знал наши порты в Тихом океане и слыл отличным моряком. Контр-адмирал Иессен стал младшим флагманом эскадры. Его флаг и штаб остались на «Александре».

Так вышло, что обоих командиров черноморских броненосцев я лично знал – они были в хороших отношениях с моим батюшкой и бывали у нас дома. Не скрою, была даже шальная мыслишка попроситься к Евгению Николаевичу на «Потемкин». Уж больно красив и хорош он был, этот корабль, в котором достижения нашей, русской кораблестроительной школы отразились наиболее ярко, ведь что там ни говори, а «бородинцы» были «обрусевшими французами». Но, при зрелом рассуждении, я подумал, что встречать неприятеля надобно там, где начальство и Бог распорядились. И так только и есть честно во всех отношениях…

Ввиду позднего времени нашего рандеву императорский смотр был перенесен на завтра, и ЕИВ пригласил адмиралов и командиров кораблей на «Полярную звезду» на совещание. У матросов ходили разговоры, что государь император лично, как Александр II, поведет нас бить врага. В кают-компании в этом сомневались, но все были весьма довольны увеличением наших сил. Кстати, с Черного моря пришли и четыре истребителя – близнецы наших «Громкого» и «Грозного», что более чем компенсировало утрату наших «циклонов».

На следующий день проходил императорский смотр кораблей эскадры, и хотя было очень жарко и душно, что несколько смазывало торжественность момента, ЕИВ со свитой на катере обошел все корабли, поднялся на каждый и произнес речь. Было видно, как тяжело императору в такой жаре подниматься по трапам, выглядел он бледным и уставшим. Взойдя на палубу «Сисоя», ЕИВ поздоровался с офицерами и командой. Мы дружно ответили: «Здравия желаем, ваше императорское величество!» Затем он поднялся на кормовой мостик и произнес речь, закончившуюся словами: «Желаю вам всем победоносного похода и благополучного возвращения на Родину». На это команда ответила криками «ура».

На следующий день проводили показательные артиллерийские стрельбы по щитам: «Кострома» привезла из Севастополя кроме замены нашим частично расстрелянным снарядам еще и практические. Теперь мы могли тренироваться, не расходуя боевые. Передав нам свой взрывоопасный груз, она стала нашим госпитальным судном. Отстрелялись мы на удивление неплохо, правда и дистанция была небольшая. ЕИВ остался доволен. Вечером государь принял на «Потемкине» командиров эскадры и избранных офицеров находившихся неподалеку английских и французского крейсеров, а также германской канонерки. Хотя, как я полагаю, специально их к нам в гости никто не приглашал, но здесь я могу и ошибаться.

По нашем выходе к Порт-Саиду «Полярная звезда», имея на борту императора, генерал-адмирала ВК Алексея Александровича, ВК Ольгу Александровну и свиту, отделилась от отряда и ушла на северо-запад. Транспорт «Елизавета» забрал с «Орла» шедших на нем мастеровых, семь человек матросов и одного офицера с «Мономаха», списанных за различные провинности, а также пятерых заболевших с эскадры и ушел к Босфору.

В Порт-Саиде простояли сутки, разменяли аккредитив на всю эскадру, почти на 2,5 миллиона рублей, а затем с утра по очереди пошли по каналу. Тут вышла маленькая заминка: дело в том, что управление канала накануне прислало подробное расписание, когда какие суда должны сниматься и входить в канал. По расписанию выходило, что крейсера первые входят в канал в 5 часов утра; однако когда пришло время, то отчего-то крейсера не шли. Флагштурман сейчас же счел долгом заявить, что это европейские державы решили с нами сыграть штуку – не пускать в канал, – и заявлял всем на мостике, что он все это предвидел и говорил об этом. В результате оказалось, что это не «англичанка гадит», а просто не успели к сроку убрать какую-то землечерпалку в канале, отчего и задержали нас на полчаса. Но неуемный Осипов не смутился и стал уверять всех, что он один только знает, что было крайне важно для кого-то задержать нас на полчаса, чтобы подготовить атаки в Красном море…

Сам канал вся эскадра наша прошла благополучно в полтора дня, и, переночевав в Суэце еще одну ночь, мы, растянувшись в колонне на две с лишним мили, двинулись в Джибути.

Тут я должен привести в известность следующий крайне возмутительный факт. Мы знали, судя по инструкциям из Петербурга, что для охраны эскадры на ее пути по Красному морю наняты яхты – конвоиры и разведчики для нас, крейсировавшие в море за несколько дней до вступления в него эскадры и которые затем, осмотрев все бухты, должны были, начиная с Суэца, конвоировать нас и доносить о возможных враждебных миноносцах. Кроме того, по всем берегам Красного моря были будто бы разосланы специальные тайные агенты с той же целью. Организатором всего был какой-то г-н Стюарт, бывший консул Иокогамы.

На самом же деле из конвоиров мы видели только один египетский пароходик, который и шел с нами, но не все Красное море, а только малую часть его, а затем ушел домой. Так что, по-видимому, вся эта якобы охрана, которая должна была стоить весьма немалых денег, была мифическая. Г-на Стюарта мы встретили, подходя к Джибути. Он шел на великолепной паровой яхточке и, встретив нас, поднял сигнал, что имеет важные вести. Отряд остановился, и г-н Стюарт прибыл к адмиралу с вестями, что в бухтах, которые мы уже давно прошли, ютятся японские миноносцы. Адмирал, конечно, не поверил ему и принял его так, что тот бомбой вылетел от него, говоря, что адмирал сумасшедший, не верит его якобы несомненным сведениям о неприятеле.

Конечно, адмирал знал много больше нас, какая должна была быть охрана и прочее, и тут, увидев сплошное надувательство, взорвался. После он назвал г-на Стюарта титулом: «Главный начальник кражи русских денег в Красном море». Немедленно в Петербург ушла телеграмма, так что второго платежа этот делец не дождался.

В Джибути мы простояли четыре дня, принимали уголь до полного запаса, черноморцы перекрасились в боевой цвет, а затем двинулись дальше, ведомые уже «Князем Потемкиным-Таврическим», на который вице-адмирал Чухнин перешел со штабом. Как потом говорили штабные, причина была в том, что адмирал получил информацию, что в экипаже нового корабля не все ладно. Появились признаки социалистской агитации, служба налаживалась медленно. К сожалению, и Голиков, и Гиляровский, который был тогда на «Потемкине» старшим офицером, оказались, увы, не на высоте. Забегая вперед, скажу, что перехода до Камрана адмиралу хватило вполне – в Южно-Китайское море корабль вступил с молодецким, боевым экипажем, где прежние дела уже и не поминались. Сыграла свою роль и замена Гиляровского на кавторанга Семенова, прибывшего к нам несколько позже удивительным путем.

А дело было так. Когда погибла у Порт-Артура «Диана», он, будучи контуженым, был подобран японским катером с «Фудзи», пленен и должен был быть переправлен в Японию. Однако знание японского и китайского языка, в этом отношении он среди всего нашего офицерства уникум, и счастливое стечение обстоятельств позволили ему совершить дерзкий побег. История эта сама по себе роман отдельный…

Так вот, удалось ему через Шанхай добраться до Сингапура, где наш консул и взял его с собою, когда выходил встречать подходившую нашу эскадру. Его явление для адмирала было неожиданным, но очень кстати. Что касается Гиляровского, то пример этот показал многим, что время наведения порядка в палубе зуботычиной и оплеухой проходит на нашем флоте. У нас на «Сисое» ничего подобного, слава богу, на моей памяти не водилось.

Кстати, в Джибути черноморцы передали на остальные корабли нашей эскадры весьма удивившие нас поначалу штампованные противоосколочные шлемы и кожевенно-стальные кирасы для комендоров, наводчиков и дальномерщиков. Некоторые офицеры даже шутили по этому поводу, что, мол, конкистадорам еще и алебарды к кирасам полагаются. Но будущие события показали, что эти средства индивидуальной защиты оказались не только не пустяшной затеей, но прямо спасли десятки, а возможно, и сотни жизней…

Кроме важных предметов боевой униформы, на одном из черноморских транспортов для нас доставили по пять комплектов тропической одежды. Как для офицеров, так и для нижних чинов. Сначала эти белые, холщовые короткие штаны, обрезанные чуть ниже колен, и рубахи с широким рукавом по локоть, вызывали у некоторых наших моряков усмешки. Однако удобство и просто незаменимость такой одежды для физической работы в тропиках скоро прочувствовали все. Особенно хороши были головные уборы – пробковые шлемы для офицеров и кондукторов, а также кепи с длинным козырьком для матросов. Оценили все и легкие ботинки с парусиновым верхом и специальными прорезями для вентиляции стопы. Потом многие из молодежи задавались вопросом, а как мы вообще смогли бы обходиться без такой одежды под палящим тропическим солнцем? На что люди более опытные и видавшие виды лишь тяжко вздыхали.

Выйдя из Красного моря в Индийский океан, следуя сигналу флагмана, легли курсом на Малаккский пролив. Настроение у всех нас было приподнятое, у меня остались наилучшие воспоминания об этом времени. Артур уверенно держался, мы верили, что он продержится до нашего прихода и мы, объединившись с базирующейся там 1-й Тихоокеанской эскадрой, настолько усилимся, что перейдем в наступление и загоним японский флот в свои порты, если он только не пожелает вступить в бой и быть разбитым. Скептиков в это время насчет нашей миссии практически не было, и настроение было уверенное и спокойное.

Самое чудесное, что произошло с нами сразу по выходе из Джибути – это начало безостановочного перехода с эскадренными транспортами-угольщиками, или БЭТСами – большими эскадренными транспортами-снабженцами, как они официально именовались на флоте (у нас их сразу шутливо прозвали «Бетси»). В приемке угля на ходу мешками мы потренировались еще в Балтике, при подготовке к походу, а несколько наших офицеров и кондукторов даже специально ездили изучать это дело на Черное море. Но я и не представлял себе, что можно делать это в шесть-восемь линий подачи и что принимаемый в мешках уголь позволит нам в течение всего дальнейшего похода до самого Аннама поддерживать стандартный запас угля на броненосцах и иметь ежедневную среднюю эскадренную скорость в 9–10 узлов, вдвое сократив, против обычно практикуемого, время перехода!

Обычно погрузка занимала 6–10 часов в сутки. БЭТСы шли в средней колонне, справа и слева от них боевые корабли. Интервалы в колоннах держали большие, что давало броненосцам свободу маневрировать, когда необходимо было «сменить борт». По ходу нашего безостановочного движения на юго-восток, иногда по нескольку раз в сутки, эскадра совершала эволюции и различные учения, в том числе стрельбы практическими снарядами.

Весь переход прошел блестяще – при почти полном штиле; лишь временами находила довольно крупная зыбь, размахи броненосца до 10 градусов мешали погрузке угля с БЭТС, но такие неожиданные моменты адмирал немедленно использовал для маневров и тренировок.

Не доходя миль трехсот до Цейлона, южнее нас, по корме, замечены были дымы трех кораблей. Вскоре они материализовались в английские трехтрубные броненосные крейсера типа «Бервик». Отсалютовав адмиралу и получив соответствующий ответ, англичане вовсе не обогнали нас и не ушли вперед, чего можно было ожидать, судя по тому ходу, с каким они нас нагоняли. Совсем наоборот. Они уравнялись с нами в скорости и дальше пошли в нашей компании. Нам они не мешали, обычно находясь кабельтовых в 20–25 от нас, хотя иногда приближались на полмили, а пару раз я видел их и того ближе. Чувствовалось, что британских офицеров на их мостиках весьма заинтересовало зрелище нашей ходовой угольной погрузки. Лейтенант Апостоли усмотрел у них не меньше четырех фотографических аппаратов! Сам он, известный на флоте фотограф, пользуясь моментом, тоже фотографировал эти красивые, стремительные и мощные корабли. Покинули нас англичане у входа в Малаккский пролив, убежав вперед, к Сингапуру. Как сказал наш командир – следили, чтоб мы не прищучили какого-нибудь их купца-контрабандиста, как раньше это уже делал здесь адмирал Вирениус.

Глядя на британские крейсера, мы с Николаем Николаевичем Апостоли разговорились. На ум пришло сравнить «бервиков» с выстроенными на английских же верфях «Ивате» и «Идзумо». И сравнение это действительно получилось интересным. Имея примерно одинаковые размеры и технологические решения, как разительно отличались друг от друга эти типы боевых судов! С положительной стороны британца отличало то, что «Бервик» имел возвышенный полубак – это говорило о его лучшей мореходности, скорость больше почти на 4 узла и существенно более высокая дальность плавания. Но на этом преимущества его и заканчивались. Японцы в концевых башнях имели по два мощных восьмидюймовых орудия вместо шестидюймовок на «Бервике». Число этих последних было на крейсерах равно – по 14 штук. Кроме всего прочего, японцы были несравненно лучше забронированы.

Оценив все это, мы сошлись во мнении, что если британский корабль развивает именно тип автономного океанского крейсера, как его называют сами «просвещенные мореплаватели» – «защитника торговли», то вот японский вариант – это уже корабль для боя в линии. Более быстроходный, чем эскадренный броненосец, и с меньшим главным калибром, что позволило сэкономить вес и тем самым этой скорости достичь. Называть его просто броненосным крейсером – значит очевидно грешить против истины. Вернее было бы использовать термин броненосец 2-го класса, или если крейсер, то уж эскадренный, по аналогии с броненосцами. Наверно, и в Японии и в Англии это прекрасно понимают. Почему же назвали эти корабли броненосными крейсерами? Может быть, чтобы наши стратеги под шпицем, разрабатывая в ответ свою кораблестроительную программу, полагали у будущего противника шесть броненосцев и шесть больших крейсеров, а не двенадцать линейных судов?

Сравнили мы японские броненосные крейсера и с нашим русским типом – с «Пересветом». И опять наши мнения почти полностью совпали. Несмотря на то что наш корабль был больше на три с лишком тысячи тонн и нес десятидюймовки против японских восьмидюймовок, забронирован он был не лучшим образом и по скорости японцу уступал. Экономичность его механизмов оказалась много хуже расчетных параметров. К тому же все его крейсерские преимущества в бою становились эфемерными. Поэтому шансы этих кораблей при единоборстве можно было оценить как почти равные. А стоил наш броненосец-крейсер существенно больше. Если уж пошли таким путем, то нужно было бы добиваться от «Пересвета» 20 узлов, даже добавив на это еще тысячу с лишком тонн веса. А так – за большие деньги получили просто откровенно слабый броненосец…

Войдя в Малаккский пролив, мы встретили пароходик под русским консульским флагом, который подошел к борту адмирала, передал какие-то бумаги и одного человека, это и был кавторанг Семенов, о ком я уже писал. Эскадра наша не останавливалась. Консул нам передал, что есть сведения, но, правда, не проверенные, что японский флот стоит в Лабуане, в Зондском архипелаге, а в Зондском проливе нас ждали миноносцы и подводные лодки.

Сингапур миновали ночью, наблюдая картину освещенного огнями красивого мирного города… Отчего-то на душе сделалось тоскливо, но скоро это чувство отступило. Выходя из пролива, было приказано сигналом приготовить корабли к бою. Продвигаясь к Аннаму, по ночам ждали минных атак. Почти все поверили этому известию консула, но оказалось оно ложным, и мы без всяких инцидентов дошли до Камрана. На этом переходе командир стал вести себя все хуже и хуже, а когда ждали боя и атаки, он напивался почти до положения риз, что, по личному моему мнению, рекомендовало его не совсем лестно для его храбрости… Наконец, даже наш спокойный старший офицер не выдержал и заявил ему, что он немедленно доложит адмиралу о его безобразном поведении и потребует его смены. Командир просил прощения, стих и перестал пить, так что мы вздохнули спокойней. Во всяком случае, если ночью случилась бы атака и в это время командир был бы не трезв, было решено, что его арестуем и в командование вступит старший офицер.

Конечно, нужно отметить, что жить в тропиках было тяжко. Проявилось это во всей красе еще на подходе к Цейлону. Днем солнце накаливало железные части кают так, что нельзя было тронуть рукой, а ночью борта и железо кораблей отдавали свое тепло, но так как с захода солнца велось приготовление к минным атакам, то иллюминаторы, двери и горловины задраивались наглухо броневыми крышками. Но, слава богу и адмиралу, не все. Нашим спасением были специальные раструбы – дефлекторы из папье-маше, которые в больших количествах привезли с собой черноморцы. В соответствии со специально разработанной схемой они вставлялись в иллюминаторы, которые вечером не задраивали. Таких было двадцать на «Сисое», на «бородинцах» еще больше. Получался сквозняк, который несколько охлаждал к ночи наши внутренние помещения.

Но все одно, после заката в палубах было жарко, как на полке в бане, – спать, даже голым, было немыслимо, происходила как бы варка в собственном соку; пот лил градом, и в особенности большие страдания испытывали те, кто заболел тропической сыпью, которая от попадавшего пота зудела нестерпимо. Ощутимо облегчало ситуацию то, что адмирал несколько раз останавливал эскадру для купания команды. Нам с транспортов передали специальные большие сети с грузилами. Будучи спущенными с выстрелов, они образовывали как бы закрытый от акул, этого неизменного зла тропического моря, изолированный бассейн. Те, кто не умел плавать, брали с собой свои спасжилеты. После купания все обливались пресной водой, благо уголь имелся в достатке и опреснители работали бесперебойно. Купания и переодевание в чистое помогали лечить эту болячку тем, кто ее подхватил, и сохранять себя в форме здоровым.

Спать ночью наверху тоже было не особенно приятно: народу размещалось так много, что не было места даже яблоку упасть, – почти вся команда спала наверху. Офицеры спали – часть в верхнем офицерском отделении, где было, благодаря входным трапам, несколько свежее, чем в каютах, в шлюпках, на мостиках, на компасных площадках, ибо к утру всех уже донимала угольная пыль. Все это сопровождалось неожиданными сюрпризами вроде дождя. Но, несмотря на все, публика крепилась и хоть обливалась потом, но уныния заметно не было.

Во время этого перехода все офицеры как-то ближе сошлись друг с другом, ссор не было. Собирались каждый вечер на юте, где велись мирные дебаты о нашем будущем, делались предположения, высказывались варианты наших планов. На «Сисое» почти у всех офицеров было убеждение, что во время боя при прорыве в Артур, а публика все больше сходилась во мнении, что Того нас перехватить обязательно постарается, погибнут слабейшие суда. А именно наш «Сисой» и «Мономах», а остальные, быть может, и выйдут благополучно из боя. Однако никто не хандрил и не унывал, считая это необходимостью.

Часто во время этих вечерних бесед старший доктор Подобедов выносил свою цитру, на которой он чудно играл, и звуки мелодичной музыки родных и известных нам напевов как-то хорошо ложились на сердце среди тишины тропической ночи и заставляли спокойно и с покорностью смотреть на грядущую судьбу, а еще вероятнее – на смерть, которая нас ожидала. Среди команды уныния не замечалось также, и как-то странно было, стоя на вахте вечером, слышать ежедневно хоровое пение на баке, видеть танцы под звуки гармоник и прочее; казалось, что судно идет не на войну, а просто совершает мирное плавание, что все эти поющие и танцующие люди словно забыли, что, быть может, через несколько дней они найдут могилу и идут на смерть, а не на веселую стоянку в порту.

Все это объяснялось одним словом – определенностью. Полной определенностью: мы идем в бой, в решительный бой, и никто не в состоянии этого предотвратить, кроме судьбы, а значит, нечего волноваться и прочее.

Один только командир, вероятно, не имел полного спокойствия или фатализма, а потому ежедневно прикладывался, чередуя малагу с коньяком. И доходя при этом иногда до полной невменяемости, возбуждал мало-помалу к себе недоверие. Только после случая со старшим офицером, который, как я писал выше, не выдержав, заявил ему, что доложит о нем адмиралу и будет просить о смене командира, командир опомнился и сразу бросил пить. Опять доверие офицеров вернулось к нему, доверие к его храбрости, хладнокровию и опытности управления судном.

В Камране отряд стоял несколько дней, и хотя суда вполне подгрузились углем со своих пароходов, но и стоянка тоже требовала угля, запасы его таяли медленно, но верно. Через некоторое время к нам в Камран пришел на «Гишене» французский адмирал, командующий эскадрой в этих водах, и передал приказание своего правительства покинуть бухту, так как японцы и англичане заявили протест.

На другой день мы вышли и ушли в другую бухту – Ванфонг, где стали на якорь и принялись догружаться углем. Красоты местной природы завораживали, однако нервное напряжение проявлялось, – мы были уже в практической досягаемости японского флота с его базы в Сасебо. Никто не мог понять, чего именно ждет адмирал, и на кораблях ходили самые идиотские слухи. Все стало ясно 3 ноября. В тот день незадолго до полудня на станции радиотелеграфа было получено сообщение от крейсера «Олег».

Через три часа он под флагом великого князя Александра Михайловича вошел в бухту в сопровождении длинного каравана больших, с виду коммерческих судов, среди которых были и еще шесть БЭТС, подобных нашим. С ними была изящная яхточка, зафрахтованная нашим консулом в Сайгоне. Это был целый плавучий город! При них были еще крейсера 2-го ранга «Изумруд» и «Жемчуг». Так что сил у нас поприбавилось. Жаль только, что ни «Бородина», ни «Славы» с ними не было, на что многие из нас надеялись. Зато теперь, как всем стало ясно чуть позже, появилась и новая ответственная задача.

После проведенного на «Штандарте» совещания командиров кораблей нам стало известно, что на этих транспортах прибыл Гвардейский экспедиционный корпус с частями усиления, почти 15 тысяч человек самых лучших, отборных войск России! Сами суда эти были срочно закупленными за границей быстроходными пассажирскими лайнерами, зачисленными в наш флот как вспомогательные крейсера. Они смогли дойти от Либавы до Ванфонга всего за полтора месяца! Каких-то пару лет назад это просто показалось бы чем-то из романов Жюля Верна…

Изрядно ошарашенный таким поворотом событий, командир проговорился о нашей цели. Пока японцы будут ждать и ловить нас у Артура, мы должны будем сначала обстрелять Формозу, потом захватить один из островов архипелага Рюкю, организовав там маневренную базу и угольную станцию. После подхода туда крейсеров из Владивостока захвату подлежал и остров Цусима в одноименном проливе. Это позволило бы полностью прервать сообщение японской армии на континенте с метрополией.

Помнится, что кают-компания была такими известиями приведена в состояние полного разброда мнений. Но после длительного обсуждения большинство оказались скорее пессимистами, считавшими, что подобная задача с закрепленным результатом нам будет по силам лишь после овладения морем. То есть после победы над линейным флотом неприятеля в решительном бою. Пока же такой план – авантюра отчаянная, а чем она хорошим закончится, зависит только от готовности помочь христианскому воинству со стороны Николы Угодника. Старший офицер заметил в конце, что главное для нас соединиться с кораблями адмирала Руднева до встречи с японцами.

Наконец, кажется 6 ноября, мы направились в неприятельские воды. Путь лежал сначала к Парасель-Севаш, чтобы пройти между ними и Хайнань, потом к Лусону, откуда, отпустив все сопровождающие транспорты, кроме войсковых, «Камчатки», госпитальных и буксиров, предстояло совершить последний рывок – к Дальнему и Порт-Артуру. Как вы, конечно, уже поняли, ранее сообщенный командиру на совещании флагманов план был изменен. Было так специально задумано или стало следствием японских атак под Порт-Артуром, я не знаю…

Итак, мы шли сначала океаном, а затем вступили в военные воды Восточно-Китайского моря. В первый же день по выходе встретили британский большой крейсер типа «Диадема». Разошлись контркурсом, произведя положенные приветствия. Англичанин после расхождения с нами начал немедленно телеграфировать. Так что, надо полагать, японцам наш полный состав и курс стали известны. Конечно, оптимизма это не прибавило. Как потом рассказывали штабные, с «Александра» телеграфом донесли о соглядатае нашему консулу в Сеуле, через телеграф одного из наших больших транспортов, ушедшего принимать там уголь.

По дороге посланные вперед крейсера «Светлана», «Олег», «Очаков» и «Штандарт» осматривали все встречные и попутные пароходы, которых попадалось немного. «Русь» даже подняла свой аэростат. «Жемчуг» и «Изумруд» держались репетичными при флагманских кораблях. Осмотры большей частью были без результата, и только 9 ноября «Штандартом» был задержан и приведен к эскадре английский пароход с военной контрабандой.

Согласно судовым бумагам, он шел в Японию и был завален разным железнодорожным имуществом. Эскадра остановилась, послали туда команду добраться до дна трюмов, так как были предположения, что там найдем более существенное. Но до вечера добраться до дна их не удалось, и пришлось ссадить на «Камчатку» английскую команду, посадить туда нашу и под начальством прапорщика отправить пароход кругом Японии во Владивосток, в качестве приза, а эскадре идти дальше.

На широте северной оконечности Лусона эскадра произвела последние эволюции, а на другой день остановилась в море и догрузила уголь, причем погода все время свежела, а к вечеру пошел хлесткий, тяжелый дождь, который развел грязь несусветную. После такой погрузки устали все смертельно. Не обошлось и без трагедии: на «Суворове» погиб унтер-офицер, случайно сброшенный в воду угольными мешками. Он так и не выплыл. Потом говорили, что его сожрала акула: в воде видели кровь. Но я лично в это мало верю, скорее всего, бедняга просто серьезно поранился при падении о какое-нибудь железо и утонул.

На следующее утро вошли мы в полосу шторма. Качать стало изрядно, но ветер пока шел встречный, и переносили мы непогоду сносно. Вскоре были отпущены в Манилу, Сайгон и к голландцам все опустевшие транспорта, что многие горячие головы посчитали тогда грубой ошибкой. Ведь это давало адмиралу Того довольно точную информацию о нашем местоположении. А при наличии в экипажах купцов болтунов – и о нашей цели.

Погода, однако, становилась совершенно мрачная, шторм дошел до шести баллов, а затем и более того, дождь и низкая сплошная облачность дополняли картину рассерженного тропического океана… Видимость с каждым часом становилась все хуже, достигнув к вечеру полутора-двух миль. Наши офицеры повеселели: по такой «знатной» погоде до Формозы нас уж точно не откроют. Но вот нашим товарищам на истребителях было, похоже, не до веселья совсем – так жестоко их трепало. Слава богу, никто не отстал. Хотя забот и на «Сисое» прибавилось изрядно: заливало нас сквозь любые неплотности. Воду приходилось сливать в трюм и подбашенное отделение носовой башни, откуда ее откачивали турбинами. Броненосец наш скрипел корпусом, постоянно принимая волну на бак, при этом грохот стоял ужасный. Брызги и целые фонтаны воды долетали до стекол ходовой рубки.

Мне же, стыдно признаться, вскоре стало не до восторгов: испытал я вдруг резкий приступ морской болезни, чего вообще-то со мною давно не случалось. Наверное, нервное напряжение могло поспособствовать. Слава богу, что трудности эти прошли так же внезапно, как и настигли меня. Когда против воли тела моего заступил на вахту. То ли ветром пообдуло на мостике, то ли думать пришлось о другом, но через час какой-то на вахте все отступило, и я почувствовал лютый голод, коий и утолял черным кофе с галетами до самой смены…

Вернемся теперь к последним эволюциям эскадры, проводившимся два дня назад. Они заключались в том, что адмирал подымал сигналы – «неприятель идет с носа», «с правой, левой стороны», «с кормы» и прочее и, не ожидая разбора сигнала всеми судами, начинал соответствующую эволюцию, согласно тактике. А именно: строил строй фронта, пеленга или кильватера, причем обоз наш немедленно отбегал за линию, а крейсера прикрывали его с уязвимых направлений. Этими эволюциями адмирал хотел окончательно утвердить в памяти командиров, что он будет делать в бою, в случае встречи с неприятелем. Среди сигналов был и сигнал о появлении неприятеля, и согласно ему, суда производили эволюцию, строя строй фронта на неприятеля. Затем маневрировали в отдельных отрядах. Друг против друга. И в конце отрабатывали прикрытие своих транспортов от «эскадры противника», чью роль играли «Штандарт» и «Жемчуг» с «Изумрудом». Получалось уже вполне сносно.

Уголь было приказано догрузить только до полного запаса в ямах, что и было сделано. Относительно же влияния запасов провизии и материалов, которые действительно были на судах в изобилии, то вес их по самому простому подсчету был настолько невелик, что мало влиял на углубление судов. Запасы боевые были только в количестве обыденного снабжения судов +20 %. После этого, как я уже говорил, наш угольный обоз был отпущен окончательно, причем каждый уходящий транспорт имел свою задачу и предписание.

Когда мы двинулись в сторону Формозы, то пошли в строю одной колонны с броненосцами во главе. За нами шли вспомогательные крейсера с ГЭКом, и, помнится, командир наш очень волновался: не навалил бы на нас идущий в кильватер нам огромный лайнер, а это был «Неман». Крейсера вели разведку вокруг, но за видимый горизонт не уходили, так что это была не разведка даже, а свободное построение для них, что, конечно, помогало бороться с волной. На следующее утро дождь несколько ослабел, но мы вошли в туман, который находил сначала полосами, а к обеду превратился почти в сплошной, с видимостью меньше 5 кабельтовых, так что мы видели вполне хорошо лишь идущих перед нами «Святителей» и темную громаду нависающего за кормой «Немана».

Вскоре ясно стало, что адмирал решил обходить остров Филиппинским морем, так как стали забирать к Ost. Около 14 часов пополудни корму «Светлане» обрезал коммерческий пароход в 3500–4000 тонн. От нас его, конечно, не видели, но на флагмане посчитали, что мы открыты, после чего адмирал перестроил эскадру в две колонны, а с рассветом следующего дня в четыре, идущие параллельно друг другу в трех кабельтовых. В средних – транспорты, по бокам от них – броненосцы. Впереди строем клина пять крейсеров, в замке «Русь» и «Штандарт». К Формозе мы, однако, не пошли. Вместо этого, миновав широту ее южной оконечности милях в 120 от острова, адмирал принял строго на Nord. Мы шли к Шанхаю!

Ночью на нашем телеграфе стали отпечатываться чьи-то короткие переговоры, имевшие вид шифротелеграмм. Причем раза два передачи велись близко от нас. Сомнений в том, что это японцы нас ищут, ни у кого не было. Мы же ни о чем не телеграфировали, адмирал запретил это категорически. Под ключи приказано было подложить кусочки картона, так что даже случайно сделать искру было совершенно невозможно.

Через три дня неплохого для свежего состояния моря хода милях в пятидесяти южнее широты Шанхая мы в 3 часа пополудни легли в дрейф у группы невысоких, покрытых густой тропической растительностью островов Люхэндао, просматривающихся впереди и к западу от нас сквозь редеющий туман, и стали чего-то ждать. До этого переход, к удивлению многих, проходил почти без поломок и остановок. Но вот случилось: с «Камчатки» дали семафор о выходе одного котла. Флагмех туда ездил, но что и как решили, нам известно не стало. Механики, воспользовавшись паузой, учинили машинные авралы.

К вечеру адмирал поднял сигнал: «Быть готовым к встрече с неприятелем». Все стали заваливать леера по-боевому, в наши стальные шлюпки налили воды выше половины высоты, как резерв для тушения пожаров ведрами, убирали в трюмы все, что лишнего и горючего еще оставалось наверху, разнесли шланги, проверили водонепроницаемые двери, артиллерийскую подачу. Вскоре старший офицер доложил командиру о том, что корабль к бою готов.

В том, что это, скорее всего, наша последняя стоянка перед решительными событиями, сомнений ни у кого не было. Туман весь день редел, шторм, еще вчера поутру изрядно нас валявший, потихоньку сменился ленивой зыбью, море казалось даже каким-то маслянистым. После 17 часов прояснилось. Крейсера наши разбежались в круговой дозор, уйдя почти за горизонт. «Русь» подняла аэростат. Переговоры японцев мы все еще слышали, но пока весьма отдаленные. Тем не менее все понимали, что грозный час приближается. И на каждом это ожидание отражалось по-своему. Тем более что никто из нас не знал о причинах столь долгой остановки, и спокойствия это, конечно, не добавляло.

Все члены кают-кампании провели вечер поразному, меня же ноги принесли на крыло носового мостика, где я с удивлением увидел лейтенанта Апостоли с его фотоаппаратом. Он пользовался моментом, чтобы, как он сказал, «в последний раз запечатлеть эскадру и каждый ее корабль, пока мы еще все вместе…» И я с ним тоже смотрел долго на наши суда. Вечер был дивный, море отражало тонущее в нем солнце во всей роскошной закатной красе. Зрелище волшебное, и мы разговорились. Конечно, о будущем сражении. И, глядя на стоящие рядом «Потемкин» и «Орел», долго спорили о том, как лучше размещать артиллерию среднего калибра – в башнях или казематах. Апостоли оказался яростным сторонником башен. Я же, как и раньше, считал, что казематы по целому ряду причин предпочтительнее. Спор этот разрешил командир, который снизу услышал наши препирательства и попросил меня отправляться спать, так как мне скоро стоять «собаку»…

Как всегда, и здесь высказалась смешная сторона человечества, хотя и в исключительном случае. Я говорю о курьезе, который был со мною, когда мы уже закончили всю подготовку к ожидаемому сражению. Ко мне в каюту пришел прапорщик Т. и просил меня сегодня же заплатить ему 9 рублей за саблю, которую я хотел у него когда-то купить; так он решил, что может случиться, что покупателя убьют в бою и он останется с ненужной ему саблей! В эту ночь офицеры и команда стали на две вахты, и я оказался на вахте с 4 до 8 часов утра старшим вахтенным офицером…

В семь часов вдали, в посветлевшей восточной стороне горизонта, показались девять силуэтов больших, судя по всему, военных кораблей, явно направлявшихся в нашу сторону. Командира разбудили, и нам стало даже радостно, как спокойно и весело он сказал: «Ну-с, господа, кто старое помянет… Давайте к делу. Работенка та еще будет!» Пробили тревогу, адмирал приказал броненосцам через четверть часа иметь 14 узлов, крейсера двинулись к транспортам, и только «Изумруд» наш, набирая ход, побежал навстречу неизвестным…

Эпилог

Владивосток.

24 августа 1904 года

Руднев окончательно позабыл о том, что такое восьмичасовой сон. В очередной вечер, когда он, борясь со слипающимися глазами, пытался написать очередной грозный приказ начальнику порта, в дверь его кабинета как-то особенно суматошно постучали.

– Ну, что там еще стряслось, господи? – вскакивающий из положения «задремал сидя» адмирал опрокинул на так и не дописанный документ чернильницу.

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, не то чтоб стряслось… Только тут вот, к вам… По личному делу, – донесся из-за двери странно нерешительный голос ординарца.

– По какому еще, на хрен, личному делу? Какие у меня могут быть личные дела, если я уже третий месяц не могу найти времени даже к мадам Жужу сходить? Ну, кого там еще принесло на мою голову?

– Папа?.. – раздался из-за двери неуверенный ломающийся юношеский баритон.

– Коля? – ноги несгибаемого адмирала, грозы японцев, гешефтмейкеров и дам полусвета подкосились. И он плюхнулся на стул, окунув оба обшлага мундира в лужу чернил на столе.

Петровича конкретно колбасило. Он тупо не мог понять своих чувств к появившемуся в дверном проеме юноше. Он никогда не питал теплых чувств к недорослям, но… – он его ЛЮБИЛ! Ведь это был ЕГО сын… Но у него никогда не было детей…

Однако он прекрасно помнил, как, вернувшись из похода на «Адмирале Корнилове», в первый раз держал на руках маленькое теплое тельце, уютно посапывающее во сне…

Он никогда не видел этого пацана! Но память Руднева услужливо подкидывала все новые воспоминания – вот маленький, но упорный пацанчик ковыляет на нетвердых ногах по паркету. А он вырвался домой, к нему, оставив на время зимы хлопотный пост старшего офицера на вмерзшем в лед «Гангуте». Вот уже крепкий, пятилетний увалень перебирает привезенные ему отцом из плавания по Средиземке на «Николае Первом» сувениры…

И теперь он, никогда не мечтавший о том, чтобы завести своих детей, паниковал от острого приступа отцовской гордости. В Корпусе его сын пятый на курсе!

А что он тут, во Владивостоке, делает? Или…

– Николай, что-то с мамой? Или с Герочкой, не дай бог… – вырвалось у Руднева.

– Нет, с ними все в порядке… Пап… Мы… Я… Я сбежал из Корпуса, вместе с парой товарищей! Папа, возьми нас с собой в море, на «Варяге»… У нас сейчас каникулы, и мы… И ты… ты совсем не писал…

– Что?! Сбеж… – Руднев форменно подавился окончанием сего словечка. «О господи… Какой ужас… И еще во множественном числе. Вот идиоты, маманя дорогая…» – Воспитанник Морского корпуса Руднев, повторите членораздельно и четко: как вы тут, во Владивостоке, оказались?

– Мы поехали к тебе… На «Варяг». Потому что пока каникулы, и мы решили…

– Вы решили?! Повоевать захотелось, да? Пока каникулы… Совсем очумели, что ли, сопляки пятнадцатилетние? А вы хоть подумали, насколько вы готовы к походу на настоящем корабле и на каких, собственно, должностях вы себя видите? А то у меня нехватка только в кочегарах…

– Папа! Мы готовы! Только возьми…

– Я «возьми»?! Да вас скоро конвойные брать будут, стервецы! Мальчишки!!! Молоко на губах не обсохло, а туда же, на войну…

– Но…

– Молчать! И стоять смирно, когда к вам обращается старший по чину… Вы и ваши недоросли-дружки совершили воинское преступление. А именно – дезертировали с места службы в военное время. Я прямо сейчас обязан вас арестовать. После чего вас ожидает трибунал. Военно-полевой суд. Уяснили, воспитанник Руднев? Что молчим? Где остальные два ухарца?

– В гостинице…

– Здесь?

– Нет… У Воскобойникова.

– Номер? Фамилии?

– Четвертый. Валерий Урусов и Лева Галлер.

– Ясно. Князюшка еще один, значит, до кучи, на мою голову… Боже, какой кошмар… Тихон!

Ординарец мгновенно материализовался у двери:

– Чего изволите, ваше высокопревосходительство?!

– Вот что, голубчик. Передай-ка старшему по караулу, чтобы его орлы немедленно препроводили двоих заср… господ беглых корпусных воспитанников из гостиницы, адрес и фамилии здесь я ему написал, на гарнизонную гауптвахту. Тунеядцы обуревшие…

– Но, папа!..

– Молчать, сказал! Не доводи до греха… И пусть там проследят, Тиша, чтоб покормили их нормально. А лучше сам присмотри, не сочти за труд. Завтра с утра этой сладкой парочкой займусь. Все понял?

– Так точно! Будет исполнено в точности! Дело-то оно понятное… – в глазах Чибисова, вытянувшегося перед Рудневым, проскакивали лукавые искорки, бывалый унтер смекнул, что к чему.

– Вот и ладно. Поторопись-ка, дружок, будь любезен. И… На-ка вот… Об исполнении сегодня можешь не докладывать.

– Есть! Премного благодарим!

Когда дверь за вестовым закрылась, Руднев встал, прошелся пару раз по кабинету, в упор не замечая стоящего посреди ковра по стойке смирно сына. После чего, наконец, остановился прямо перед ним…

Неторопливо смерил взглядом снизу вверх. От носков потоптанных ботинок, которым вакса и щетка пытались придать щегольской вид, до слегка напуганных, но таящих в глубине обиду и вызов, таких любимых, таких дорогих серых глаз… Помолчал…

«Нет, не мальчик уже. Как ни крути, а это поступок… Парень хочет сражаться за свою страну. Да, конечно… Кураж, юношеский задор, куда же без этого… Но все-таки не это главное… Господи, как быстро они взрослеют! И как быстро пролетает жизнь… А пуля или осколок? Они ведь летят еще быстрее…

Федорыч, а что тут поделаешь? Есть такая профессия – Родину защищать… Блин! А еще драть их в детстве надо! Как сидорову козу! Ух…

В британском флоте за такие художества на заднице и лоскута целой кожи не оставили бы. И это в лучшем случае. Ну, да что с них взять? Просвещенные мореплаватели…»

Несмотря на всю отеческую злость, закипавшую в связи с явлением блудного отпрыска, и вызванные этим неизбежные дополнительные проблемы, Петрович прекрасно понимал, что тот наверняка настоит на своем и пойдет в море вместе с ним. Максимум, что он сможет сделать, это определить его перед боем на самый забронированный и быстроходный корабль эскадры – «Громобой». Но…

Но отказать «юноше бледному, со взором горящим», своему сыну, который незнамо как проехал через всю Россию, чтобы попасть на войну… Он не сможет. Как и его друзьям. Да и смог бы – это было бы полным свинством. Кстати, ребята, что рванули из Корпуса вместе с Колей… Галлер, если память не подводит, в нашем мире стал одним из лучших сталинских адмиралов. Урусов – этот вообще артиллерист от бога.

А ведь любопытно: если молодые люди бегут не от войны, а на войну – значит, они считают ее правильной, своей. Похоже, что Вадик-то в Питере не зря хлеб с маслом ест. Да…

Только что же мне с этим всем сейчас делать? Ох, грехи мои тяжкие…

– Николай, ты хоть понимаешь, что то, что вы с ребятами сотворили, это по закону – воинское преступление? Вас с позором вышвырнут из Корпуса. И вся ваша флотская карьера на этом закончится. Про то, что подобные выходки детушек ложатся пятном и на их родителей, даже не упоминаю… Я ведь не шучу, милый мой, это все очень серьезно…

– Ты нам ничего не писал. И на наши с мамой письма не отвечаешь.

– Прости. Но тут такая запара…

– Что?

– Война, Коля. Тут – война. И она требует человека всего и целиком… Хотя, конечно, все равно я сильно виноват перед вами. Признаю…

– Пап, но мы ведь рапорта написали.

– Какие?

– С просьбой о переводе во Владивосток. Об отчислении даже, в нижних чинах пускай, но чтоб сюда, на флот…

– Так… И что за рапорта?

– Два раза подавали, еще до курсовых экзаменов.

– И?

– Без последствий.

– И вы решились бежать?

– Мы третий раз написали. Чтоб их передали по начальству, когда мы тут уже будем. У тебя…

– Так-так… С этого места поподробнее. У кого ваши рапорта? Когда передадут?

– У Коли Скрыдлова. А передаст, когда мы ему телеграмму пошлем.

– Отослали уже?

– Нет еще. Завтра собирались.

– Фу-у-у… – Руднев в сердцах отер пот со лба. Отлегло. Значит, ситуацию еще можно успеть взять под контроль. – Вот что, добры молодцы. Завтра с утра вы отобьете телеграмму, чтобы дружок ваш немедля отнес сии бумаженции в Зимний дворец. К секретарю государя императора по военно-морским делам Михаилу Лаврентьевичу Банщикову.

– К самому Банщикову?!

– Да. Не к царю же… Я сам Михаила Лаврентьевича предупрежу телеграммой. И после этого чтобы ваш адмиральский племянничек сидел тише воды ниже травы и ни с кем об этом деле не распространялся. Понятно?

– Конечно. Сделаем!

– Не «сделаем», а сделаешь. Дружки твои до обеда на «губе» посидят. Можно подумать, что я так вот и кинусь с утра их персонами заниматься. Или ты думаешь, что у начальника эскадры крейсеров Владивостока нет более важных дел? А про нижние чины… Это хорошо, что вы к кубрику морально готовы. Правильно, стало быть, ситуацию понимаете…

Поздно вечером, когда отец и сын, наговорившись, укладывались спать, Николай Руднев задал родителю вопрос, который мучил его с самого момента их встречи:

– Пап, а кто такая эта мадам Жужу?

– Знаешь, сынок, вот вернешься из первого боевого похода, вот тогда я тебе и расскажу. И, может быть, даже покажу, пожалуй, что она такое… Может быть… А пока тебе это еще рановато, спи. Завтра буду вас, балбесов беглых, от суда в Питере отмазывать да навязывать командирам кораблей.

– А меня не надо навязывать, ладно?

– Что ладно?

– Я только на «Варяг». Если хочешь, хоть кочегаром…

– Спи давай, кочегар. Толку-то от тебя в котельном с лопатой. Мужики засмеют. Там у ребят бицепс помощней ноженьки твоей. Флажки сигнальные в руках держать умеешь?

– Третий на курсе.

– Завтра и проверим… Все. Отбой! Спокойной ночи.

Приложение

Таймлайн МПВ 2

Июль – август 1904 года

(Все даты по «старому» стилю)

ИЮЛЬ

1. Желтое море. Второй бой при Бицзыво (бой у островов Эллиота). Макаров против Того. Потопление японских ЭБр «Фудзи» и БпКр «Оттова», 3 ЭМ, 9 ММ. Тяжелые повреждения 3 русских ЭБр («Пересвет» – артогонь, «Севастополь» – авария машины, «Петропавловск» – торпеды), утопление 11 японских ТР, в т. ч. перевозивших 11-дюймовые осадные гаубицы, захват 3-х ТР с БП, фуражем и т. п. 06.07.04.

2. Японское море. Бой ВОК под командованием к-а Руднева со 2-й боевой эскадрой в-а Камимуры у Цугару (Кадзима), погиб БпКр «Такасаго», серьезно повреждены БрКр «Якумо» и «Токива». 06.07.04.

3. РИ. Фастов. По личному указанию императра Николая II Н. Н. Бенардос отправляется в Гурзуф для продолжительного лечения. Все долги изобретателя покрыты, для поправки здоровья и продолжения исследований передано 7 тыс. рублей и предоставлен сопровождающий медик. По возвращении с курорта в Киеве будет организована для него кафедра-лаборатория электротехники и сварки. 07.07.04.

4. СПб. Манифест Императора Николая II к подданным «О ходе войны с Японией и положении Державы». В нем отмечены успехи русского оружия за полгода боев, обещано послевоенное списание всех выкупных платежей и декларировано создание дополнительного беспроцентного Ссудного хлебного фонда для поддержки малоимущего крестьянства в худородные годы. Справедливость распределения ссуд возлагается на Земства и САМИ крестьянские общины. Правительственные чиновники (МВД) будут выполнять лишь регистрирующую и контролирующую роль. 09.07.04.

5. Пролив Лаперуза. Бой отряда к-а А. А. Вирениуса с японским БрКр «Адзума». 09.07.04.

6. СПб. На заседании ОСДФ обсуждались итоги боев у Цугару и Элиотов, а также сотрудничество с Виккерсом. Император поставил вернувшегося из Германии ВК АМ в известность о возможности приобретения у Виккерса проекта броненосца-крейсера, если он будет выигрышно смотреться на фоне отечественных (Скворцова и Шотта). Заказ на силовую установку и ряд вспомогательных механизмов и может быть размещен у Виккерса. Однако строиться сами корабли этого типа будут только в России.

Царь решил создать Особый комитет по гражданскому судостроению (председатель – ВК АМ). Ему предстоит выработать принципиальные подходы к проектированию и постройке судов «стандартных» типов, обеспечив в их проектах принцип двойного применения (в военный период).

Государь повелел в течение года-двух после РЯВ перевести ВМФ на систему постоянной боевой готовности: зимний отстой исключается, допускается лишь краткий вооруженный резерв. 09.07.04.

7. СПб. Указ Императора Николая II о присвоении С. О. Макарову звания адмирала. 10.07.04.

8. РИ. Владивосток. Приход отряда к-а А. А. Вирениуса. Ввод в док ЭБр «Ослябя». 11.07.04.

9. РИ. Порт-Артур. Приход из Инкоу КНЛ «Сивуч», отстаивавшейся на Ляохэ с начала войны. 12.07.04.

10. РИ. Кронштадт. Начаты испытания ПЛ «Кета», первой из 14 (8 привезены с ЧМ) ПЛ Джевецкого, перестраивающихся для вооружения их двумя торпедами и оснащения ДВС-электрической СУ. 12.07.04.

11. СПб. Приглашенный бароном Фредериксом по поручению императора Николая II, прибыл сэр Томас Липтон, личный друг короля Эдуарда VII, сопровождавший его во время визита в Киль. Сэр Томас привез царю секретное предложение короля о посредничестве в заключении мира с Японией и о желании БИ заключить с РИ полномасштабное соглашение о разделе сфер влияния в Азии. По просьбе короля послание было уничтожено сразу по прочтении. Царь предложил Липтону расширение его бизнеса в пределах РИ, с похвалой отозвавшись о превосходном вкусе и качестве чая «Липтон». Кроме того, сэру Томасу предложено выступить в качестве одного из учредителей яхтенных и катерных гонок в СПб и Н. Новгороде, которые он может вполне использовать и в рекламных целях. 13.07.04.

12. Тибет. Британские войска заняли Лхасу. Далай-Лама при помощи Агвана Доржиева, своего друга и российского агента, бежит из города. Местонахождение его более месяца неизвестно. 14.07.04.

13. РИ. В 14 областях европейской части РИ и Малороссии начаты мобилизационные учения казачьих войск под общим руководством генерал-лейтенанта Д. Ф. Трепова. Усиленные контингенты казаков будут заниматься боевой подготовкой и охранять правопорядок до глубокой осени. 15.07.04.

14. СПб. Указ о награждении отличившихся в боях у Бицзыво, Кадзимы, пролива Лаперуза и на Квантуне адмиралов, офицеров и нижних чинов. В т. ч. Макаров и Руднев ОСГ 3 степени, Небогатов, Вирениус, ВК Михаил Александрович, Вирен, Бойсман, Яковлев, Трусов, Шульц, Рейн, Римский-Корсаков награждены орденом ОСГ 4 степени, Балк 3-й (за бои на суше и «Фусо») ОСС 2 степени, ВК Михаил Александрович пожалован чином ротмистра по гвардии. 16.07.04.

15. Лондон. Король Эдуард VII получает телеграмму царя. Николай II выражает готовность к началу переговоров о размежевании в Азии, но отклоняет посредничество БИ в отношении Токио. 17.07.04.

16. РИ. Владивосток. После разгрузки с ТР «Смоленск» снарядов для 1 ТОЭ (в крепости организованы работы по их переоснащению новыми взрывателями и заливке тротилом, первые 80 тонн поступят в августе из Германии), на нем поднят ВМ флаг с переименованием в Кр. 2-го ранга «Рион». 18.07.04.

17. СПб. По распоряжению императора введено в действие «Положение о прохождении воинской службы и порядке присвоения воинских званий в армии и на флоте в военное время». Смысл его в ускорении продвижения по службе военнослужащих, в деле показавших профессионализм и храбрость. Внесены соответствующие изменения в положения о выслуге и морском цензе. 18.07.04.

18. Великобритания. Плимут. Дружественный визит эскадры кораблей германского флота омрачен как резкими антигерманскими публикациями английской прессы, критикующими немецкую программу строительства ВМФ, так и весьма прохладным отношением жителей Плимута к гостям. 19–24.07.04.

19. СПб. Император согласился с мнением специалистов ОСТК БП об увеличения в будущем калибра у винтовок и пулеметов. В итоге расчетов и сравнительных испытаний образцов выявилось, что оптимальным является калибр около 8,0 мм. Из существующих на данный момент боеприпасов для стрелкового оружия, требованиям военных практически полностью соответствует немецкий патрон с остроконечной пулей к винтовке Маузера образца 1898 года – 7,92Ч57IS. 20.07.04.

20. Китай. Маньчжурия. Атака 1А Куроки на Саймацзы, бой с частями Куропаткина. 20.07.04–25.07.04.

21. Средиземное море. Остров Миконос. Внезапная ночная атака 4-х японских дестроеров на секретную стоянку русских вспомогательных крейсеров вполне удалась. Подорван миной, но остался на плаву, сев носом на грунт, «Иртыш» – корабль-база русского Средиземноморского крейсерского отряда. Взорваны и затонули вспомогательные крейсера «Бар» и «Цетине». Погибли 25 российских и 38 черногорских моряков, включая командира «Цетине» Покровского, несколько десятков человек получили ранения и ожоги (на «Цетине» взорвался артпогреб и котлы). В ГМШ создана комиссия по расследованию этого прискорбного инцидента – очевидно, что атаки японцев просто никто не ожидал. Большая часть команд обоих крейсеров отдыхала на берегу после угольного аврала.

Японские эсминцы прошли Суэцким каналом в Красное море спустя двое суток после атаки. По заслуживающей доверия информации два из них имели имена «Ариаке» и «Фубуки». По поводу их появления в Средиземном море пресса строит самые различные предположения вплоть до покупки их японцами у одной из английских фирм. Британский кабинет возмущенно отмел эти «безответственные досужие домыслы» как газетную утку или сознательно подброшенную журналистам клевету.

По решению ГМШ ВпКр «Подгорица» стал стационером в Пирее, а «Иртыш», после временной заделки пробоины, в сентябре был отправлен в Гавр для восстановительного ремонта. 21.07.04.

22. Стамбул. Оглашена нота правительства Турции к правительству России о чрезмерном наращивании русских военно-морских сил на Черном и Средиземном морях. 22.07.04.

23. Германия. Нордерней. С. Ю. Витте и Б. Бюлов обсуждают проект русско-германского торгового договора. Договор не заключен, Витте по указанию царя возвращается в СПб. 22–29.07.04.

24. СПб. На заседании ОСДФ обсуждались вопросы подготовки к уходу на ДВ 3 ТОЭ и ГЭК. Начальниками соединений назначены вице-адмирал Чухнин и к-а ВК АМ. 22.07.04.

25. Великобритания. Националистически настроенный эмигрант из Индии Шьяваджи Кришнаварма начинает издавать журнал «Индиен Социолоджист» («Индийский социолог»), призывавший индийцев к борьбе за освобождение своей родины. Вокруг него формируется кружок индийских эмигрантов-революционеров (в т. ч. Винаяка Дамодара Саваркара, Мадан Лал Дхингра), установивший тесные связи с русскими социал-демократами, передававшими индийцам революционный опыт. 22.07.04.

26. СПб. Согласно Указу императора Николая II Лаборатория мер и весов преобразуется в Императорский Приказ мер, весов и стандартов (позже – Госстандарт). 23.07.04.

27. РИ. Порт-Артур. Подрыв ЭБр «Победа» на двух минах, выставленных «китайской рисовой» джонкой. ЭБр стал на мель с блокированием прохода в гавань Порт-Артура для больших судов. 24.07.04.

28. Лондон. Расторжение по японской инициативе контрактов на постройку ЭБр «Катори» и «Кашима» с английскими фирмами Виккерса и Армстронга. 24.07.04.

29. СПб. Присвоение лейтенанту В. А. Балку звания капитана по адмиралтейству. 24.07.04.

30. РИ. Владивосток. Прибытие, по личному указанию императора Николая II, кораблестроителей А. Э. Шотта, Д. В. Скворцова, Г. Ф. Шлезингера, К. А. Теннисона, Л. Л. Коромальди и М. М. Египтеоса для консультаций по проектам перспективных ЛК и БрКр с к-а В. Ф. Рудневым. 25.07.04.

31. Китай. Маньчжурия. В Мукден прибыли первые 8 тыс. крупповских 3-дюймовых фугасных снарядов. 25.07.04.

32. РИ. Квантунский п-ов. Начало штурма Тафашинских позиций 3-й армией генерала Ноги (48 000 чел., 180 орудий). «Выдавливание» русских к Наньгуаньлину и Нангалину. Начало штурма 2-й армией генерала Оку (52 000 чел., 200 орудий) русских позиций по ЮМЖД у станции Пуланьдянь, отход корпуса генерала Штакельберга к Вафангоу, «дальняя» блокада Порт-Артура. 26.07.04–11.08.04.

33. РИ. Квантунский п-ов. Ранение ВК МА у станции Тафашин, его объяснение с В. А. Балком. 26.07.04.

34. СПб. Императорский Указ о возложении на адмирала С. О. Макарова кроме должности комфлота обязанностей командующего всеми войсками на Квантуне. Начальником его военного (сухопутного) штаба становится генерал-лейтенант К. Н. Смирнов. Стессель отозван к штабу Куропаткина. 27.07.04.

35. РИ. Порт-Артур. Приказами адмирала С. О. Макарова генерал-майор Р. И. Кондратенко назначен командующим войсками Квантунского УРа. Контрадмирал Ухтомский освобожден от обязанностей младшего флагмана 1 ТОЭ за неспособность предотвратить негативные последствия подрыва «Победы» и проявленное малодушие (сошел с броненосца на катер, не организовав борьбы за живучесть и спасение корабля), откомандирован в распоряжение наместника. Убыл через Инкоу на ММ «Лейтенант Бураков». На его место назначен к-а Н. А. Матусевич. Из Артура выслан корреспондент «Руси» Ф. П. Купчинский за публикации о конфликте Макарова и Стесселя. 27.07.04.

36. РИ. Кронштадт. Праздничный салют кораблей БФ по поводу годовщины Гангутской победы и побед ТОФа у Цугару, Элиотов и пролива Лаперуза. Предложение ВК АА и ВК ВА об отмене празднеств «в связи с ранением ЕИВ ВК МА под Порт-Артуром» не нашло понимания у императора. 27.07.04.

37. Берлин. В «Марине Рундшау» вышло интервью статс-секретаря по ВМД А. Ф. Тирпица. Анализируя ход и перспективы РЯВ на море, он считает, что результат 3-х боев в период 6–9 июля явно в пользу русских, а гибель лишь 1-го ЭБр и 2-х БпКр у японцев – их удача. Он уверен, что у Элиотов только тихоходность ЭБр типа «Полтава» не позволила Макарову утопить все 4 броненосца Того. 28.07.04.

38. РИ. Порт-Артур. Из Инкоу на ММ «Лейтенант Бураков» прибыл к-а В. К. Витгефт (флаг-офицер л-т Б. И. Бок), назначенный на должность начальника береговой обороны крепости. 29.07.04.

39. САСШ. При посредничестве Крампа заключен контракт с G.E. на изготовление двух комплектов турбоагрегатов Кертиса для «крейсера в 5000 т» (проект Гаврилова). Поставка предусмотрена через 1,5 года с момента заключения контракта. Крейсер должен развить по проекту 26 узлов. Его силовая установка будет комбинированной: на среднем валу ПМ, на бортовых – турбины. 29.07.04.

40. Цусимский пролив. Побережье Кореи. Минирование крейсерами «Аскольд» и «Новик» (минные банки) входного фарватера оккупированного японцами порта Пусан. 29.07.04.

41. СПб. Рождение наследника Российского престола цесаревича Алексея Николаевича. 30.07.04.

42. РИ. Владивосток. Приход крейсера 1-го ранга «Аскольд» за двумя комплектами радиостанций «Телефункен» с дальностью действия 700 миль (не попали в Порт-Артур в связи с японским наступлением на Квантуне). Третий комплект смонтирован во Владивостоке на «Аскольде». 30.07.04.

АВГУСТ

43. СПб. Праздничные мероприятия и народные гуляния по поводу рождения наследника-цесаревича. Офицерам и команде ЭБр «Цесаревич» высланы именные подарки от императора. 01–04.08.04.

44. СПб. В связи с рождением цесаревича Алексея объявлена амнистия. Но она не коснется серьезных политических статей и терроризма. Прочие политзеки выйдут на свободу по окончании РЯВ. 02.08.04.

45. СПб. Между австрийской фирмой «Остеррайхише Ваффенфабрик-Гезельшафт» в лице технического директора Отто Шенауэра и военным министерством РИ подписан контракт на продажу России конструкции и технологии прямоскользящего затвора для кавалерийского карабина системы Манлихера, предусматривающий также поставку потребных станков и оборудования. 400 карабинов под русский патрон будут произведены в Штайре по отдельному секретному контракту. 02.08.04.

46. РИ. Порт-Артур. Знаменитый приказ Макарова «Об этике русского офицера на войне». Адмирал обрушился на факты кастовой нетерпимости «моряки – сухопутные», объединил крепостное и морское офицерские собрания, запретил без особого на то распоряжения белую парадку у флотских офицеров, потребовал выезда из крепости всех содержанок и прочих дам полусвета. 04.08.04.

Комментарии

1. «Коушинг» – грузопассажирский пароход английской судовладельческой компании «Жардан и Матчесон» – был зафрахтован циньским правительством для перевозки войск из китайского порта Таку, что в двухстах километрах от Пекина, в бухту Асан у порта Чемульпо – морских ворот Сеула, в связи с напряженной политической обстановкой вокруг этой провинции Поднебесной. Кроме извечного корейского сепаратизма, Пекин был озабочен явными агрессивными намерениями Японии в отношении Кореи. На борту парохода находились 2 китайских генерала, 1100 солдат и 12 полевых орудий со всей амуницией.

Поскольку «Коушинг» шел под английским флагом, честь и безопасность которого защищал самый могучий флот мира, его капитан не особенно волновался из-за напряженной политической обстановки. Находясь в море, он не знал, что в Сеуле еще 23 июля был совершен прояпонский госпереворот. И когда в 8 часов утра 25 июля 1894 года на горизонте появились четыре темных силуэта, капитан Голсуорси и его офицеры не испытали ничего, кроме любопытства: собравшись на мостике, они гадали, чьи это корабли? Их сомнения разрешились через час: мимо «Коушинга» на запад, не проявив враждебных намерений, прошли четыре крейсера под японским флагом.

Но то, что произошло дальше, было неожиданно и страшно. Один из крейсеров вдруг вернулся и поднял сигнал: «Отдать якорь или не отвечаю за последствия». После коротких переговоров с прибывшими на шлюпке англичанами на мачте японца взвился сигнал, предназначенный специально для европейцев, находящихся на «Коушинге»: «Срочно оставить судно». Но выполнить его успели не все.

На крейсере взвыла сирена, он сорвался с места, приблизился к «Коушингу» и, развернувшись к нему всем бортом, с расстояния в несколько сот метров выпустил торпеду, тут же дав пятиорудийный бортовой залп…

«День мгновенно превратился в ночь, – вспоминал один из очевидцев. – Куски угля, осколки, потоки воды наполнили воздух, и все мы тут же оказались за бортом». Пароход, накренившись, медленно погружался в воду, а с боевых марсов крейсера японцы поливали огнем пулеметов и скорострельных пушек людей, копошащихся на палубе гибнущего судна и плавающих на воде. С палубы «Коушинга» раздавались недружные винтовочные выстрелы: циньцы стреляли в японский крейсер и в держащихся на воде англичан.

Через час палуба парохода скрылась под водой, большая часть китайцев была уничтожена пулеметным огнем, а большая часть британцев принята на борт крейсера. Здесь они узнали, что он назывался «Нанива» и что, таким образом, на протяжении часа их обстреливали орудия и пулеметы корабля, построенного в их родной Англии. Фактически пушки «Нанивы» сделали в тот день первые выстрелы в китайско-японской войне, официально объявленной только 1 августа. Командовал крейсером капитан 2-го ранга Того Хэйхатиро.

2. Колчак, как много в этом звуке… Ну, почему, в самом деле, было сценаристу не рассказать, как он замерзал в Заполярье, исследуя его для России в 1903 году? Всю жизнь ведь потом маялся ревматизмом…

В «нашей» истории только после гибели Макарова, который не хотел отпускать серьезно простуженного в Арктике лейтенанта командовать миноносцем, он добился перевода на «Сердитый». Почему бы не упомянуть его честную, лихую службу на миноносце, когда он по итогам проигранной войны был награжден Георгиевским оружием?

Почему не показать его настоящую деятельность на посту адмирала, а не идиотскую, бесполезную, насквозь выдуманную и картонную стрельбу из пушки по вражескому броненосцу? Ведь это по его настоянию получили свою уникальную схему размещения башен главного калибра наши дредноуты. Ведь это под его началом разрабатывались планы минных постановок, жестоко осложнивших жизнь немецкому флоту.

И первые в мире залповые торпедные стрельбы, сразу из всех торпедных труб эсминца, это ведь Минная дивизия русского флота под Колчаком придумала! Если бы флот Владычицы морей это вовремя перенял, то в Ютландском сражении немцы не отделались бы потерей от атак его эсминцев лишь одного старого броненосца. Так нет, стреляли по старинке – по одной торпеде за раз.

И на посту командующего Черноморским флотом Колчак себя нормально проявил. Он, конечно, не был Ушаковым, а как «правитель» оказался вообще ноль. Но из русских флотоводцев ПМВ – один из лучших. Но, наверное, все это слишком нудно, чтобы стать близким среднему офисному сидельцу.

Вот и появляется АдмиралЪ, стреляющий из пушекЪ по кораблямЪ…

Примечания

1

Черный корпус, желтые трубы с черной каемкой. Ничего более удобного для определения расстояния, прицеливания и организации стрельбы противника Зиновий Петрович сделать, пожалуй, не смог бы, даже если бы специально такой целью озадачился.

2

В годы русско-японской войны командир ББО «Адмирал Ушаков». При отправке броненосца на театр боевых действий его хотели заменить как «выплывавшего ценз, необходимый для командования кораблем первого ранга». Но он настоял и пошел в поход со своим кораблем. С начальством он держался независимо, порой дерзко, но был добр и внимателен к матросам, пресекал грубость офицеров по отношению к ним. В бою у Цусимы, ночью 15 мая 1905 года «Ушаков» отстал от эскадры из-за затоплений в носовой части. Утром его настигли два японских броненосных крейсера, каждый из которых превосходил «Ушакова» по силам раза в два. К тому времени адмирал Небогатов с остатками нашей эскадры уже спустил флаг.

Японцы подняли сигнал: «Предлагаем сдаться. Ваш флагман сдался». Миклуха, разобрав начало сигнала, воскликнул: «Дальше нам и разбирать нечего. Долой ответ! Открывайте огонь!..» «Адмирал Ушаков» отстреливался до последней возможности, и не вина его артиллеристов, что кроме одного снаряда, подбившего кормовой мостик «Ивате», серьезных попаданий в японские корабли не было. Увы, броненосец отправили на войну, не поменяв расстрелянные в учебно-артиллерийском отряде стволы орудий главного калибра. В дневном бою 14 мая они были «добиты» окончательно… Когда израненный броненосец, весь в огне, начал оседать на корму, Владимир Николаевич приказал открыть кингстоны и затопить корабль. Матросы и офицеры, бросаясь в воду и уже находясь за бортом, кричали «ура». Миклуха покинул броненосец последним. Он был ранен и умер в воде от переохлаждения и потери крови.

3

С 10-го по 15 января 1904 года (за пять суток) мобилизованный кабелеукладчик министерства связи «Окинава-Мару», для маскировки перекрашенный в чёрный цвет и переименованный в «Фудзи-Мару», проложил секретную линию от Сасэбо на остров Видо (Кодзе) в заливе Пхалькупхо (Масан) на юге Кореи, где с началом войны с Россией была развернута маневренная база Соединенного флота.

4

В нашей истории кавторанг Арима Рёкицу был одним из самых ярых критиков адмирала Уриу за решение спасать из воды команду «Рюрика» у Ульсана. Он считал это «тактически не оправданным». Лично Арима отметился тем, что не стал спасать экипаж «Светланы», погибшей под снарядами «Отовы» в Цусимском бою. Не из-за злобности, а исключительно по тактическим соображениям, по-видимому…

5

Думаю, не зазорно слегка переделать известную «черномырдинку»: «Никогда такого не было! И вот – опять…»

6

См. комментарий 1 в конце книги.

7

Со времен парусных флотов, когда парусники могли вести полноценный огонь только с борта, линия баталии была единственным признанным способом ведения боя. Корабли, выстроившись в кильватерную колонну, шли параллельно противнику и перестреливались до победы или заката. За ломку линии судили и расстреливали. Линию ломали или трусы, бегущие из боя, или гении масштаба Нельсона и Ушакова. От нее пошло и само название «линкор», то есть корабли боевой линии.

8

Тут то ли память Карпышева начинает сбоить, то ли Руднев пытается правильно отмотивировать расчет своего единственного крупнокалиберного орудия. В реальном бою при Ульсане с 40 кабельтовых русский 8-дюймовый снаряд пробил броню башни «Идзумо». Но не взорвался…

9

Впоследствии Зарубаев рассказывал, что в эти самые нервные минуты боя Руднев вполголоса бубнил какую-то детскую немецкую считалочку, и в его исполнении она почему-то звучала весьма зловеще. Увы, Зарубаев никогда не слышал группу «Рамштайн». Иначе опознал бы припев песни «Ди зонне»…

10

В бою при Ульсане поражение небронированного румпельного отделения стало причиной гибели «Рюрика». Причем, опровергая известную поговорку, снаряд попадал туда дважды. Второе попадание пришлось в уже затопленное помещение, заклинив руль в положении «право на борт». Это не позволило команде поставить руль прямо, что дало бы крейсеру возможность, управляясь машинами, развить приличный ход.

11

«Прогулка по доске» – один из видов казни в эпоху парусного флота. Человек шел по доске, затем падал в море и оставался с ним один на один.

12

Истребители этого типа были заказаны русским правительством фирме Фридриха Шихау в Эльбинге, Германия: «Кит» («Бдительный»), «Дельфин» («Бесстрашный»), «Скат» («Беспощадный»), «Касатка» («Бесшумный»). Лучшие из кораблей своего класса, входивших в состав Первой тихоокеанской эскадры.

13

На самом деле в многочисленных отрывах стволов японских орудий калибром 8 дюймов и выше в большей степени была виновата порочная британская «проволочная» конструкция стволов и сверхчувствительные взрыватели Идзуина в снаряженных шимозой фугасных снарядах. Но тогда японский адмирал этого не знал.

14

Силуэт как «Осляби», так и «Богатыря». При ближайшем рассмотрении на «Ослябе» выделяются более крупные (относительно длины корпуса) башни и более высокий борт. Но если вы никогда не видели оба корабля, стоящие рядом, и очень хотите найти именно «Богатыря», то «Ослябя» за него вполне сойдет.

15

Сегментные снаряды применялись для отражения атак миноносцев. Снаряд разрывался в миле от выпустившего его корабля, и в миноносцы противника летел сноп стальных стержней. Эдакая противокорабельная шрапнель.

16

«Адзума» (позволим себе в данном случае говорить о крейсере в женском роде) имела не только уникальный силуэт, но и самый короткий бронепояс. Француженки вообще отличаются недлинными юбками, но то, что хорошо для девушек, обычно плохо для линкоров.

17

Из трех броненосцев-крейсеров типа «Пересвет» «Ослябя» отличался наихудшим качеством постройки, что отчасти и предопределило его столь быструю гибель в завязке боя при Цусиме…

18

Первые переводы Джека Лондона появились в России после 1917 года, уже после смерти знаменитого американского писателя. Так что упрекнуть ротмистра в необразованности сложно.

19

В истории русско-японской войны есть только одно упоминание о ком-то, похожем на ниндзя. Из рапорта о происшествии казачьего сотника Переслегина: «Третьего дня сотня стояла во второй линии охранения, отчего было дозволено готовить пищу и разводить костры. В девятом часу пополудни из кустов на огни костров к охранению вышел странный японец. Весь в черном, дергался и шипел. Есаулом Петровым оный японец был ударен в ухо, отчего вскорости помер». Был ли это и правда один из «воинов-теней» или просто китаец, возмущенный тем, что северные варвары съели его корову не заплатив, теперь останется навеки неизвестно.

20

Феска – турецкий и арабский головной убор.

21

Кардиф – малозольный сорт угля с высокой теплотой сгорания, подходящий для капризных водотрубных котлов боевых кораблей начала XX века. Старички типа «Корейца», «Дмитрия Донского» или «Фусо», с котлами огнетрубными, вполне могли ходить и на сахалинском, и на японском угле, и просто на дровах, но… Современным броненосцам и крейсерам вынь да положь по тысяче тонн правильного угля на бункеровку для выхода в боевой поход. Мусорный уголь новые котлы согласны есть только на стоянке и на малом ходу, когда достаточно и низкого давления пара. Кардиф не добывался ни в Японии, ни на русском Дальнем Востоке, поскольку Сучанское месторождение в промышленную разработку еще не поступило. Вот и приходилось воюющим сторонам мучиться с закупкой и доставкой стратегически важного топлива.

22

Несмотря на кажущуюся незначительность потопления малых рыболовецких шхун, эта мера сыграла стимулирующую роль для сговорчивости Японии на мирных переговорах. Население прибрежных районов, в водах которых охотились русские крейсера, было на грани голода. Других источников протеина кроме рыбы в рационе простых японцев почти не было, а рыбаки боялись выходить в море. Прикрыть свою береговую линию японский флот не мог, он был занят под Порт-Артуром. А устаревшие малые суда, оставленные для охраны берегов метрополии, при встрече даже с крейсером-купцом оказывались не охотниками, а скорее жертвами.

23

Симаймасита – блин, черт, облом (яп.).

24

Тикукосема – сукин сын. Яриман – шлюха. Кусотаре – идиот, буквальный перевод – «голова из дерьма». Бу-ккуросу – буквально «убью на хер» (яп.).

25

Бакаяро – ублюдок.

26

Во Владивостоке исправно работала мастерская, где в фугасных снарядах проводилась простая операция: современные дефектные взрыватели Бринка заменялись на старые, которые хоть и не обеспечивали достаточного замедления для пробития тонкой брони, но гарантированно взрывали снаряд после удара. С бронебойными снарядами было сложнее, там требовалась доработка самого взрывателя, со сменой бойка. Но для калибра восемь дюймов и более эта операция была поставлена на поток. А за десять дней до выхода «Авроры» в море во Владивосток прибыл литерный эшелон. В нем были два вагона с закупленным в Германии для «горных работ» тринитротолуолом. Теперь в мастерских работа по переснаряжению снарядов новой взрывчаткой шла круглосуточно, по ночам исключительно при электрическом свете. Четыре сотни из этих первых переснаряженных снарядов «Аврора» получить успела.

27

См. комментарий 2 в конце книги.

28

Бака – придурок (яп.).

Content

Александр Чернов
Противостояние

Пролог

Глава 1. К одиннадцати – туз…

Глава 2. Эндшпиль: принцип оппозиции… с торпедами

Глава 3. Стенка на стенку

Глава 4. Старших нужно уважать

Глава 5. После драки

Глава 6. Взгляд из зазеркалья

Глава 7. На холмах Квантуна

Глава 8. Гибнешь сам? Помоги товарищу…

Глава 9. В ожидании «самых главных дел»

Эпилог

Приложение

Комментарии

Примечания