Карина Демина

Одинокий некромант желает познакомиться

© К. Демина, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Глава 1

Когда живая изгородь из вьющихся ларрейских роз подернулась дымкой, Анна благоразумно убрала руки. И вовремя. Дымка осела на глянцевых листьях, тронула тленом искрящиеся лепестки – еще бы день-два, и можно было бы заняться опылением, – спустилась к самой земле, не оставляя надежды, что хотя бы пара почек уцелеет.

Розы некоторое время стояли. Неподвижно.

А затем осыпались сизоватым пеплом. На треклятом же заборе не осталось и следа, разве что красный камень, из которого этот забор был сложен во времена незапамятные, стал будто бы ярче.

– Извините, – раздалось с той стороны. – Кажется, я несколько не рассчитал…

– Кажется, – Анна стиснула кулачки и губу закусила.

Роз было жаль. Себя еще жальче, потому как на близость темной магии проклятье отозвалось знакомой болью, предупреждая, что остаток дня будет… не слишком хорош. И на ночь придется пить обезболивающее, которого осталось на донышке, а мастер Цеттлер и это выписывал с преогромной неохотой.

Ему все казалось, что Анна притворяется. Женщина в ее годах просто-напросто не имеет права болеть. Даже если она проклята.

– Мне очень жаль, – сказано это было весьма нейтральным тоном, который будто бы подчеркивал, что на самом деле этому человеку не то чтобы вовсе не жаль, ему просто-напросто нет дела ни до самой Анны, ни до ее несчастных роз.

А завтра все придется начинать сначала, благо в хранилище у нее осталось с полдюжины спящих кустов. Правда, сил в них придется вложить изрядно. Даже если ускорить процессы, то пока еще они на цветение выйдут.

А «птица сирин», с которой Анна и хотела сделать перекрест, того и гляди осыпаться начнет. И этот процесс у нее вряд ли получится замедлить. И что остается? Ждать следующего года.

Если она дотянет до следующего года.

– Анна, – Анна убрала с лица прядь и подумала, что выглядит она, должно быть, куда более жалко, нежели обычно. И пусть трость ее осталась у стены – еще надо подумать, как до этой стены дойти-то, – но обманываться не след. Соседу уже доложили.

И про ее хромоту. И про развод. И про общую бессмысленность существования.

В таких вот небольших городках люди точно знают, чье существование имеет смысл, а чье – напротив.

– Что?

А вот сосед на некроманта не походил совершенно. Высокий. Сухощавый, но без обычной, свойственной людям кабинетного дела сутуловатости. Кожа темная. Черты лица правильные, но при всем том какие-то… скучные, что ли? Разве что челюсть нижняя тяжеловата.

Давеча в медицинском журнале, который Анна выписывала уже скорее по привычке, нежели в надежде отыскать что-то, что помогло бы ей справиться с проклятьем, она прочла презанятнейшую статейку о влиянии строения черепа на умственные способности человека.

По всему выходило, что с умственными способностями у соседа было не ахти.

С другой стороны, кольцо мастера совсем дураку не выдали бы. Или…

– Анна, – повторила она, сняв измазанные землей перчатки. – Меня так зовут. Мы не были представлены, но если уж случай выпал…

– Несчастный.

Она слегка склонила голову, соглашаясь, что произошедшее вряд ли можно назвать счастливым случаем.

– Глеб, – сосед разглядывал ее. – Белов.

С интересом. Вот с тем самым интересом, с которым Ольга Павловна, обитавшая в третьем доме, который с палисадником и мезонином, разглядывала в мясной лавке куски свинины.

– Очень приятно, – следовало бы сказать что-то еще, устанавливая те самые добрососедские отношения, с которыми у Анны совершенно не ладилось, как не ладилось с людьми в принципе. Она старательно улыбнулась, надеясь, что улыбка вышла в достаточной мере дружелюбной.

Правда, вновь напомнило о себе проклятье, но у Анны получилось не застонать.

Если подумать, к боли она давно уже привыкла, а что до остального…

– Сколько я вам должен?

Волосы у мастера Глеба были светлыми. И вправду Белов. Выгоревший на солнце, и только серебристые нити седины поблескивают, будто кто припорошил пряди модной в нынешнем сезоне блестящею пудрой. И брови тоже светлые и выделяются на загоревшей дочерна коже.

– За розы, – терпеливо повторил он. – Сколько?

– Сто двадцать рублей.

– Сколько?! – вот теперь он удивился.

– Это ларрейские. – Анна стиснула кулачки, пытаясь отрешиться от боли, которая ныне была как-то чересчур уж сильна. – Ампельные. Сорт «морозная ночь». У меня есть каталог и…

Он взмахнул рукой, обрывая поток нелепых ее объяснений.

У нее никогда-то не получалось просто говорить о том, что ей нужно. И это злило людей. Они сдерживались, как вот бывший супруг Анны или этот мастер, который едва заметно поморщился.

– Двадцать пять рублей саженец. Четыре куста.

Она могла бы и отступить.

Сумма не так уж и велика, все одно ей содержание тратить особо не на что, а розы… розы еще остались. И если скрестить не с «птицей сирин», а с «вяземской дымчатой», может получиться интересно. Особенно если попытаться закрепить и немного осветлить тот характерный и вправду дымчатый оттенок.

– А за работу? – Глеб смахнул пыль с невысокой ограды, разделявшей два участка. Или это была не пыль, а пепел, оставшийся от роз? – Вы ведь маг? Жизнь, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь.

Жизнь.

Только слабенькая, ее и хватает разве что на цветы. Было время, Анна в целители пойти мечтала, будто чувствовала, что пригодится. Но не взяли.

Перегоришь, деточка. Одного желания мало. Тебе чего попроще бы, поспокойней…

И она согласилась. Она всю жизнь со всем соглашалась, пока не поняла, что ничего-то хорошего из этого согласия не выходит.

Но сосед ждал ответа. И Анна вновь вздохнула:

– Я только начала… первый этап, поэтому… просто за розы.

Глеб слегка наклонил голову. И что бы это могло значить? Согласие? Или… ничего? И почему молчит? Надо ли Анне что-то сказать? О погоде вот? О ласточках, которые в этом году появились раньше обычного? Они свили гнездо под крышей и теперь каждое утро будили Анну чириканьем. А в старом саду, который некогда принадлежал действительному училищу первой степени, поселились соловьи.

Училище еще три года тому расформировали, и белые длинные строения медленно разрушались. Поговаривали, что вот-вот город передаст их в руки благотворительного комитета с тем, чтобы организовать приют, но то ли слухи были неверны, то ли обыкновенная бюрократия мешала благому делу, но сад дичал, а соловьи в нем чувствовали себя весьма вольготно.

Там было спокойно. Безлюдно.

– Что ж, – Глеб отступил от ограды, разрушая затянувшуюся паузу, – мой ученик занесет. Был рад знакомству.

– Я тоже. – Это было, пожалуй, вежливо.

Он отступил. И еще. И только затем повернулся спиной и широким шагом направился к дому.

И лишь когда он удалился на привычное расстояние, Анна позволила себе опереться на сливу. Дерево отозвалось на прикосновение волной тепла, но ее было недостаточно, чтобы унять боль.

Ничего. Она сможет. Она сильная… всего-то и надо, что сделать пять шагов, даже четыре, а там руку вытянуть, коснуться трости. И жаль, что в отличие от того фокусника с прошлогодней ярмарки Анна не владеет искусством переноса предметов. Было бы весьма полезно.

До стены она все же добралась, хотя левая нога совершенно онемела и переставлять ее пришлось руками. Ничего. Пройдет. С тростью, оно легче.

А дома и вовсе хорошо, если лечь на пол и лежать, просто лежать, разглядывая потолок и думая, что вся ее жизнь как-то не задалась.

Почему?

Анна появилась на свет в Петергофе, столице, в семье среднего достатка, но немалых амбиций. Папенька ее, служивший при госпитале старшим целителем, обладал изрядной силой и умением, принесшим ему определенную известность. Как-то скоро он сменил один госпиталь на другой, где пользовали уже публику иного свойства и дохода, а следом и на третий, коему покровительствовали его императорское величество, и сей факт открывал немалые карьерные перспективы.

К сожалению, не сбылось…

О батюшке Анна, к стыду своему, помнила весьма смутно. Он был крупным. Шумным. И вечно недовольным, то ли отвратительной бездетностью матушки, которая только и сумела, что произвести на свет лишь болезненную дочь, то ли просто несоответствием этой тихой женщины, пребывавшей всецело в молитвах и постах, своему новому положению.

От отца пахло больницей и скандалами.

Правда, стоило сказать, что в квартире их, расположенной на пятом этаже доходного дома, он появлялся редко. После уж Анна поняла, что вовсе не из любви к работе, точнее, не к одной работе, но…

Матушка молилась. Она молилась утром. И днем. И вечером тоже. Она находила в молитве то успокоение, которое не способна была отыскать в семье, оставив и мужа, и дочь, и квартиру на старуху Кулмыкину, числившуюся какой-то дальнею родственницей. Та же, пребывая в убеждении, что многоуважаемому Платону Орфеевичу в жизни не повезло, не упускала случая упрекнуть этим невезением Анну.

Что ж, нельзя сказать, что детство ее было вовсе безрадостно.

Она не голодала. Даже когда батюшка погиб совершенно нелепо, даже позорно, ибо нашли его в веселом квартале, пьяным и мертвым, – выяснилось, что при всей нелюбви своей к Анне – а он желал сына и наследника, продолжившего бы дело и, чем не мечта, основавшего бы новую династию целителей, – позаботился о ее будущем. Он полностью оплатил обучение Анны в небольшом, не слишком известном, но все же имеющем хорошую репутацию пансионе, где помимо обычных грамматики и чистописания преподавали и основы магической науки, предоставляя о том соответствующую бумагу. Помимо прочего, Анне определили содержание, отдельное от матушки, верно прекрасно понимая, что все деньги любезная Евлампия Егорьевна потратит скорее на страждущих, нежели на родную дочь. В общем, когда матушка изъявила желание уйти от мира, для Анны ровным счетом ничего не изменилось. Разве что отпала необходимость посещать дом на выходных, но о том Анна не жалела, ибо визиты эти оставляли в душе премерзкое послевкусие.

Что до пансионата, то там Анне нравилось. Пусть и не обзавелась она подругами в силу собственной нелюдимости и характера, который наставницы, вздыхая, в один голос объявили тяжелым, но учеба ей нравилась. Она же сама была тиха, спокойна и не доставляла проблем, чем со временем заслужила если не любовь почтенной госпожи Ветельской, то всяко ее благодарность.

Интересно, отчего отец не понял. Ведь если проклятье существовало, если оно пряталось в Анне с рождения, то он бы знал.

Тогда почему не сказал? Не счел нужным? Анна была не так и мала, когда отца не стало.

Или не о чем было говорить? Он, как и многие иные целители, обладал на редкость неуживчивым, тяжелым нравом, который обострялся, когда оказывалось, что некая болезнь не желает уступать. Что, если проклятье было не по силам ему?

Никому не по силам.

Стало быть…

На память о заведении госпожи Ветельской Анне остался аттестат с отличием, выправленный по установленной форме, благодарственное письмо и сертификат, дозволяющий применение силы в воздействиях до пятого уровня. А заодно уж рекомендации, которыми Анна и воспользовалась. Поступать в университет она не решилась, а вот на Изгатовские курсы ее взяли сразу, правда, совсем не туда, куда хотелось, но…

Никто не виноват. Просто дар. И правила. Правила надлежит соблюдать, а маги жизни нужны не только в госпиталях. С растениями же Анна управлялась с легкостью, и они к ней тянулись, чувствуя родную силу. Пожалуй, те два года были самыми счастливыми в ее жизни.

Она была свободна. Училась. И будущее представлялось ей если не радужным, то всяко чудесным. Душа ее ждала чуда, а сердце трепетало в предвкушении чего-то, несомненно, волшебного, способного переменить всю тихую ее жизнь.

С супругом своим Анна встретилась в библиотеке.

Нельзя сказать, что она влюбилась сразу. Скорее уж обратила внимание на сдержанного, задумчивого юношу, который книгам уделял куда больше внимания, нежели девушкам.

– Лазовицкий? – соседка Анны, с которой она вынуждена была делить комнату, потому как снимать отдельную было весьма накладно, знала все и обо всех. – Божечки… два книжных червя не могли не найти друг друга. Он же тоскливый, как… как клизма!

Ольга наморщила носик.

– И ко всему совершенно бесперспективный. Сама посуди. Семья средняя, он третий сын, дело отойдет старшим. Да и того дела – пара скобяных лавок. Силы в нем капля, чудом поступил. Если хочешь, я сведу тебя с Ивлевским. Он, конечно, туповат, но зато при деньгах.

Никанор Лазовицкий и вправду был небогат. Не особо привлекателен. И силой обделен.

Он первым подошел к Анне, когда у нее не ладилось с начертательной магометрией. Все же формулы высшего порядка, которые проходили на курсах, ибо положено сие было, давались ей тяжело. И она мучилась, пытаясь вывести показатель преломления силы в берилловом накопителе, ограненном розой, при условии…

Задача казалась ей непосильною. И не только ей, следовало сказать.

– Помочь? – Никанор навис над столом. – Если, конечно… – Он слегка покраснел.

– Буду рада, – Анна тоже покраснела.

Тем вечером они покинули библиотеку вместе. Душу грели решенная задача – в объяснении Никанора она разом утратила былую сложность – и его внимание.

А затянувшаяся прогулка стала первой из многих.

С Лазовицким Анне было спокойно. Уютно. И еще он умел рассказывать, причем, казалось, обо всем на свете. О запуске ли нового завода, построенного на Урале, о звездах ли или же все той же магометрии, в которой Анна стала, к удивлению для себя и преподавателя, неплохо разбираться.

Спустя месяц Никанор поцеловал ее.

Еще через два сделал предложение, которое Анна приняла. К тому времени она уже не мыслила себе жизни без него, и пусть бы Оленька фыркала, сама перебирая ухажеров, что бисер, Анне было безразлично.

Свадьба была тихой.

И лишь полная матушка Никанора, оглядев невесту, покачала головой:

– Мог бы найти и кого получше. Ишь, хилая какая…

В первый год они снимали комнатушку на окраине. Анна устроилась в цветочный магазин, благо курсы дали не только умения, но и бумагу, позволявшую применять заклятья до второго уровня включительно, а с ней и очередные рекомендации. Никанор учился.

Он все же поступил в университет.

– Дура. – Оленька пригласила Анну на свадьбу, прикрепив к приглашению просьбу заняться цветами. – Он на тебе ездит. Это муж должен жену содержать, а не наоборот.

– Нам хватает. И я счастлива.

Она и вправду была счастлива – что в крохотной их комнатке со скрипучей кроватью и хозяйкою, которая, казалось, никогда не спала, что в магазинчике с ворчливой его владелицей. Платила та скуповато, но…

Спустя год Анну пригласили в другую лавку, а там и в третью.

Денег не стало больше, ибо выяснилось, что учеба в университете отнимает не только силы, но и финансы. Правда, нельзя сказать, что Никанор вовсе сидел без дела. Он писал контрольные работы, брался помогать состоятельным приятелям, многие из которых испытывали определенного рода трудности с наукой, да и вовсе с радостью хватался за любое дело. Помогало содержание от батюшки, правда, оно иссякло, когда Анне исполнилось двадцать пять. Но к этому времени Никанор все-таки получил вожделенный диплом, и матушка его, ставшая лишь толще, сказала, не особо чинясь Анны:

– Разводись. Кого получше найдешь. А эта больная, если до сих пор порожняя ходит. Вон у Стешика трое уже…

К счастью, с госпожой Лазовицкой Анна встречалась редко.

Тот год запомнился грозами.

А Никанор открыл свое дело, на что ушли сто тридцать семь рублей, которые Анне удалось собрать. Ей хотелось на море, но дело важнее.

Крохотная конторка на окраине города. Объявление в газетах. Два месяца тишины, и Никанор, становившийся день ото дня мрачнее…

Но у него получилось. Как? Анна и сейчас этого не представляла. Просто… получилось.

На море она отправилась спустя два года. Одна. У Никанора были дела и клиенты, оставлять которых он не имел права, пусть бы ныне в его конторе числилось с полдюжины человек, но ведь за всеми нужен пригляд. А дело растет.

И вправду росло. Сперва они переехали в небольшую, но зато собственную квартирку, затем, не прошло и года, сменили ее на другую, в месте куда более приличном. И на третью…

Дюжина комнат. Белый рояль. Столовая, где ныне надлежало обедать и ужинать, – к счастью, Анне позволено было сохранить ту любовь к завтракам на кухне, которая свойственна особам простого происхождения и простого же образования. Кухарка. Горничные.

Снова воды, на сей раз с компаньонкой, ибо госпоже Лазовицкой не стоит давать повода для сплетен. Несколько недель у моря в компании женщины, несомненно, достойной, но все одно чужой. Редкие звонки мужу – в отеле имелся телефон. И то горькое ощущение, названия которому Анна не знала.

Печаль? С чего бы ей печалиться? Теперь у нее имелась отдельная гардеробная, а в ней гардероб, достойный госпожи Лазовицкой. Соболье манто. И сафьяновые сапожки из мастерской Филатова. Шляпки, перчатки, пояса и веера. Шали. Горжетки.

Чековая книжка, которой Анна, говоря по правде, несколько стеснялась пользоваться. Но, несмотря на осторожность, гардеробная полнилась, а ее жизнь становилась… не такой. Никанора она видела редко и встречи те были коротки, суетливы, будто бы она, Анна, крала время или даже чужую жизнь.

– Потерпи, – сказал Никанор, когда однажды она все же решилась выказать нет, не совсем чтобы недовольство – с чего бы ей быть недовольной? – но удивление. – Ведь дело растет…

Оно росло и поглощало все вокруг.

Приятельниц Анны, которые вдруг оказались вовсе не того положения, чтобы принимать их в доме. Нет, Анна приглашала, но… разговоры все сводились к успехам мужа и его деньгам, к попыткам узнать, во что обошелся вот тот гарнитур из белого нефрита или дорого ли ныне держать прислугу. В этих разговорах, во взглядах Анне виделась зависть.

Работу, ибо невозможно, чтобы женщина ее положения трудилась в какой-то лавке. Нет, Никанор лавку ей купил, чтобы не скучала. А в новом особняке, который возводился по его проекту, заложили оранжерею и сад. Но лавкой ведал управляющий, человек мрачный и недовольный жизнью, полагавший Анну состоятельною бездельницей. Не без причины.

А в доме… они въехали в него зимой, в огромный гулкий особняк, показавшийся Анне чересчур уж большим. Как не заблудиться в таком?

Она и блуждала целыми днями, не имея желания наносить визиты, – все те люди, которые вдруг заинтересовались Анной, были ей незнакомы и потому заранее пугали. Кажется, именно тогда она потихоньку начала осваиваться со своим одиночеством. Оранжерея спасала.

А вот к саду ее не допустили. Им занимался человек опытный, оттого несколько авторитарный и не склонный учитывать пожелания каких-то там недоучек, пусть бы и были они женами миллионеров.

Спина заныла совсем уж невыносимо. И Анна, порадовавшись, что окна первого ее этажа прочно защищает рубиноволистный плющ, подняла ноги. Если упереться ими в софу и согнуть в коленях, станет легче. Ненамного, но все же…

Глава 2

Матушка Никанора стала частой гостьей. Она, пожалуй, и вовсе не отказалась бы поселиться в особняке, однако здесь Никанор проявил прежде несвойственное ему упрямство и приобрел матушке собственный дом.

Еще один – брату. И второму тоже. Более того, он готов был приставить их к делу, хотя, по собственному признанию его, особыми способностями братья не блистали, но все же родня… Не важно.

Госпожа Лазовицкая обычно появлялась без предупреждения. Она держалась хозяйкою, всем видом своим показывая, что именно с нею и следует считаться. Она находила пыль. И пеняла Анну за нечищенные каминные решетки. Впрочем, только бы за них…

– Пора рожать, – она тыкала толстым пальцем в живот Анны. – А то где это видано… связался на свою голову с пустоцветихой…

И громкий ее голос разносился по комнатам. В такие минуты Анна совершенно терялась. Ей хотелось уйти, запереться в оранжерее, пожалуй, единственном месте в доме, которое Анна могла бы назвать своим, но от госпожи Лазовицкой было не так просто избавиться. И стоило признать, что она была права. Анна давно уж заподозрила, что с нею неладно, но…

С тем, прежним, Никанором она, быть может, нашла бы в себе силы поговорить, а нынешний ее пугал.

Она решалась. Долго. Она выбирала момент, а выбрав, сумела сказать:

– Кажется, я не совсем здорова.

Тот разговор получился недолгим, мучительным, несмотря на то, что Никанор проявил немалое терпение – с возрастом он сделался весьма раздражителен и нервозен, хотя и в прежние годы не мог похвастать легкостью характера. Но тогда…

– Мы найдем лучшего целителя, Аннушка, – он обнял ее, хотя давно уже не прикасался хотя бы так. – Тебе не о чем волноваться. Ах, знала бы она…

Боль то стихала, то вновь разливалась жидким пламенем. И кажется, Анна заплакала.

Впрочем, стыдно не было: все одно никто не видит. К счастью.

Мастер Горский и вправду слыл отличным целителем. Поговаривали, он пользовал даже ее императорское высочество, которая уродилась на диво слабенькой. Впрочем, сколь правды в этих слухах, Анна не знала.

Слухи ее вообще интересовали мало.

Сам мастер был подавляюще огромен. Ей особенно запомнились светлые глаза и густые брови, сросшиеся над сломанной переносицей.

– Что ж вы, милочка, распечалились? – он говорил громко и трогал лицо Анны теплыми пальцами, которые, казалось, оставляли на нем вмятины. – Сейчас мы посмотрим… просто посмотрим… будет немного неприятно, все-таки глубокое сканирование. Но вы же потерпите? Вы умница… что тут у нас? Проклятьице? Не волнуйтесь, мы его скоренько… мы его вот так…

От прикосновений этих в какой-то момент стало жарко. Невыносимо жарко.

И от этой жары Анна лишилась чувств, чтобы прийти в себя спустя три дня. Она сперва и не поняла, где находится, что это за стерильная комната, пропахшая нашатырем, камфорой и хлором. В ней единственным цветным пятном был букет желтой мимозы, примостившийся на подоконнике. И Анна лежала, смотрела на него, неспособная пошевелиться.

Уже потом, позже, заглянул Никанор.

К счастью муж ее не имел дурной привычки лгать для успокоения.

– Не волнуйся, – он коснулся ее щеки, и Анна сумела удержать слезы. – Мы найдем способ. А этого идиота я засужу. Как можно было…

Он говорил что-то еще, зло, раздраженно, и от этого Анна чувствовала себя еще хуже. Конечно, она виновата. Проклятье… Дремлющее… Родовое вероятно, но здесь целители не уверены, потому как уж больно тонкие материи, тем паче темные, а они к темной силе сродства не имеют, чтобы точно сказать. Но очевидно, что проклятье скрывалось в Анне, дремало многие годы, чтобы очнуться теперь и завладеть ее телом. Оно сковало Анну, позволяя ей лишь дышать да говорить.

В следующие полгода у постели Анны перебывали все мало-мальски значимые целители империи. Одни наполняли ее силой, другие силу вытягивали, в надежде лишить проклятье подпитки. Третьи пытались говорить с кровью. Иногда становилось легче, но чаще Анна оказывалась в забытьи, чтобы, очнувшись, осознать – проклятье еще с ней.

Куда оно денется, сидит, вцепилось, впилось, мучит.

Никанор, наверное, мог бы отказаться от нее еще тогда. Кто бы осудил? Нет, он бы приобрел ей палату. И личного целителя. С полдюжины целителей, окружив той заботой, которая позволила бы откупиться от совести. В конце концов, все ведь твердили, что надежды нет, что…

Целителей сменили священники и старцы. Старухи. Старики, про которых говорили, будто им в наследство осталось что-то этакое.

Одни бормотали молитвы, лили елей, кадили ладаном. Другие шептали, что, дескать, надобно крови и мазали лоб Анны откупною жертвой, и потом, после их ухода, Анна задыхалась от этой кровяной вони, которую ощущала особенно остро. И все, как один, твердили, что надобно к мастерам Смерти на поклон идти. Они, само собой, от исцеления далеки, но, как знать, вдруг да подскажут, что делать.

Если б все было так просто. Если б…

Никанор пытался. А не выходило. Слишком мало их осталось после той позабытой уж ныне войны, а те, кто был, не спешили отзываться на письма. И не только на них.

Пожалуй, тогда Никанор вновь осознал, что далеко не всевластен. И что одних денег недостаточно. И Анна не знала, чего ему стоило притащить к ней в палату того паренька.

– Я не уверен, что смогу извлечь его полностью, – он был молод и, будто стесняясь этой молодости, носил черные одежды и волосы красил тоже в черный цвет. А кожу отбеливал, и Анна ощущала запах того, ею же любимого, крема на цитронах. – Слишком старое, наследное.

– То есть…

– Проклинали ее родителей, но что-то пошло не так, – мастер поморщился. – Возможно, проклятье было неоформленным. Случается, когда человек со спящим даром испытывает сильные эмоции. На них он может благословить. Или проклясть. Однако в силу неопытности, проклятье не будет сформировано. Пожалуй, именно поэтому оно и не прицепилось к ауре взрослого… да… скорее всего, проклинали вашу матушку, когда она была в положении.

Матушку? Проклинали? За что? Что она, потратившая жизнь на посты и молитвы, могла сделать такого?

– Впрочем, это уже не важно, – тонкие пальцы мастера стиснули виски. А светлые глаза его оказались близко… так близко, что Анна испугалась. Никто и никогда прежде не смотрел на нее так пристально. – Подробные проклятья тем и опасны, что нельзя предугадать, во что они переродятся.

– Вы можете его снять? – Никанор держался в тени.

Он редко появлялся, то ли стесняясь Анны, то ли собственного здоровья. А может, как обычно, был занят.

– Я попытаюсь. – Ее отпустили. – Но вы должны понимать, что тьма в ней обжилась давно. Она росла. Она развивалась. Она пустила метастазы… это сродни раку. Думаю, вы понимаете, о чем речь.

Анна понимала. И надежда, слабая, ибо к тому времени она почти перестала надеяться, умерла. Значит…

– Я предлагаю действовать постепенно, – сильные руки перевернули ее на бок, и Анна не успела возмутиться, как пальцы некроманта прошлись по позвоночнику. Каждое прикосновение вызывало боль. Острую.

– На первом этапе мы иссечем тело проклятья, – некромант задержался на уровне шеи. – Вот здесь… полагаю, тут основной узел. Я постараюсь удалить его, но будет больно. Если все пройдет удачно, к вам вернется способность двигаться.

Он поглаживал шею ласково, и тьма отзывалась. Теперь Анна ощущала ее в себе, плотный темный ком, который сдавил позвоночник.

– Затем я перерублю каналы, которые питают проклятье силой, и поработаю с метастазами. Нам ведь не нужно, чтобы болело сердце? А там… будет видно.

– Вы сможете убрать все?

– Я постараюсь. – Ее положили и, приподняв, подтянули выше. Сунули под спину подушку. Поправили одеяло.

– Но…

– Это старое проклятье. И тьма будет недовольна.

Он смотрел на нее с сочувствием, молодой мастер Смерти, имени которого Анна не знала.

– То есть вы не уверены.

– Не уверен. Более того, весьма высока вероятность, что что-то пойдет не так. Вы можете не выжить.

– В таком случае…

– Нет, – прежде Анна не решалась возражать супругу. Да и не только ему. – Делайте.

– Анна…

– Я не хочу и дальше так, – она нашла в себе силы посмотреть на мужа. И даже выдержать его взгляд. – Я не хочу ждать, когда я… сколько мне осталось. Оно ведь убьет меня. Рано или поздно. Так лучше рискнуть…

Ей было сложно говорить, и она сорвалась на шепот. И слезы.

Было и вправду больно. Она ощущала и тьму в себе, и пальцы некроманта, вдруг превратившиеся в ножи. Она слышала запах собственной крови, такой острый и… гнилой.

Она бы кричала от боли, если бы могла кричать.

Но ее обездвижили. А потом, в какой-то момент, когда боль стала совсем невыносимой, некромант наклонился к ее лицу и сказал:

– Уже почти… оно злое, да… и вы молодец. Вы очень сильная женщина.

Она? Она всегда была слабой.

В тот раз удалось убрать центральный узел, и Анна действительно смогла шевелить, правда, лишь руками, но и то было почти счастье.

– Оно куда сложнее, чем я предполагал, – теперь мастер Смерти появлялся ежедневно. Он садился на постель и брал Анну за руки. Он гладил ее запястья, успокаивая, а потом делал надрезы, и темная густая кровь стекала в хромированный лоток. Это тоже было больно, но мастер разговаривал.

Он рассказывал о том, что в театре поставили новую оперу, которую уже окрестили скандальной, потому что там есть пара весьма откровенных сцен. И вовсе не понятно, как цензура эту оперу пропустила. Хотя, по его мнению, в женском теле нет ничего похабного, особенно когда это тело упрятано за кисейными завесами.

О соловьях. И подорожавшем меде. Велосипедах, заполонивших улицы, и новом самоходном экипаже, представленном на Большой технической выставке, который от прежних отличался способностью развивать просто-таки умопомрачительную скорость. Анне доводилось ездить в подобных экипажах? Ах, у нее свой имелся… чудесно.

Иногда мастер говорил и о проклятье.

– Оно растет, пусть и медленно, – признался он однажды. После лечения мастер Смерти и сам походил на смерть. Он становился бледен и без своего крема, а лицо его характерно заострялось, как если бы мастер маялся животом. И дышать он начинал чаще. Одежда его пропитывалась потом, а на висках вздувались сосуды.

– Когда вы окрепнете, мы попробуем убрать еще кусок. Чем меньше тьмы в вас останется, тем медленней она будет восстанавливаться.

– Спасибо.

– Не за что, – он поднялся. – Ваш муж хорошо мне платит.

Анна склонила голову. Теперь она могла это сделать, а еще могла держать книгу. И есть сама. И наверное, одно это уже было чудом.

Следующая операция прошла осенью. Анна помнит, как, лежа на столе, смотрела в окно, на старый клен, пересчитывая листья. Семь красных. Пять желтых. А вот тот, который прилип к стеклу, он и красный, и желтый.

Было больно. Гораздо больнее, чем в первый раз. И боль эта длилась, длилась, а пальцы мастера ощупывали ее позвоночник. Теперь Анна ощущала и его, весь, словно нарисованный в анатомическом атласе. Но она просто лежала и терпела. Считала листья. И думала о том, что когда-нибудь мука закончится. Когда-нибудь все заканчивается…

– Боюсь, – мастер Смерти выглядел хуже обычного, – вы просто не выдержите. Нужен перерыв.

Анна смогла чувствовать ноги. Она бы попыталась встать, но понимала, что время, проведенное в вынужденной неподвижности, не могло не сказаться на ее организме. Ее ноги выглядели худыми и откровенно уродливыми – она, сняв одеяло, пристально разглядывала их, удивляясь, что прежде не обращала на них внимания.

– Разве проклятье не вырастет?

– Вырастет, но не до прежнего размера, – он сидел на кровати, будто в палате не было иных стульев. – Мы проведем еще несколько сеансов, убирая малые остатки из крови. Но вот остальное… перерыв не менее года. Ясно?

– И она выздоровеет? – Никанор смотрел на мастера неодобрительно.

– Нет.

– То есть?

– Даже если убрать проклятье, ее организм не восстановится. То есть в какой-то мере восстановится, однако избавиться от всех последствий воздействия просто-напросто невозможно.

– Родить она не сможет?

– Даже если у вас получится забеременеть, – мастер говорил с Анной, будто не замечая Никанора, – что само по себе будет сложно, так вот, эта беременность вас убьет. А ваш ребенок, вполне вероятно, родится не совсем здоровым.

Она это знала. Но все равно отвернулась к окну: там, в больничном саду, догорала осень. Золотые слезы берез и паутинка, запах дымов, доносившихся, когда в палате открывали окно. А на подоконнике, в пузатой вазе, астры…

– Мы найдем выход, – сказал Никанор, когда мастер удалился.

Обычно он уходил раньше, а то и вовсе не появлялся, полагая, верно, что в присутствии его нет нужды, но в этот раз остался.

И взял Анну за руку. Погладил похудевшие пальцы, остановившись на безымянном. Кольцо с Анны сняли, потому что пальцы эти истончились, и золотой ободок совершенно не удерживался на них.

– В конце концов, ты просто признаешь ребенка…

– Какого?

– Какого-нибудь.

Почему-то сейчас ей вдруг стало важно знать, куда подевалось ее кольцо. Никанор, когда заработал первый миллион, преподнес ей чудесное, сплетенное из золотой проволоки, хрупкое и одновременно удивительной красоты кольцо, но она все одно предпочитала старенькое.

– Ты дашь мне развод? – спросила Анна, решившись сразу и вдруг.

– Что?

– Ты ведь меня не любишь.

Она вглядывалась в родное некогда лицо, еще надеясь уловить тень эмоций. Вот недовольно поджатая губа. И морщины на лбу. Морщин много, но не в них дело. Это лицо за годы стало будто тяжелее, а черты – крупнее.

И сейчас Никанор как никогда походил на батюшку.

– Какое это имеет значение…

– Для меня – огромное, – она все же удержала его ускользающую руку. – Мы… мы стали слишком разными. Тебе нужна другая жена. Та, которая будет соответствовать твоему статусу. Я… меня утомляют все эти светские игры. Я благодарна за все… действительно благодарна. Но…

Вновь у нее не получилось отыскать слова.

Никанор помрачнел. И не ушел.

– Я не хочу тебя бросать.

– Ты и не бросишь.

Его ладонь прижалась к ее щеке.

– Аннушка…

– Ты давно не называл меня так.

– Когда мы потерялись?

– Не знаю.

– Может…

– Нет, – Анна потерлась об эту ладонь. – Не надо лгать. Не себе. Ты не сумеешь отказаться от своей работы. Ты ее любишь. И все, что построил… и наверное, это правильно. Я не хочу, чтобы ты был несчастен.

– А ты?

– В том доме я не была несчастной. И не была счастливой, – наверное, именно боль, вдруг очнувшаяся, позволила ей говорить так свободно, без оглядки на приличия и собственные страхи. – Я… я не хочу туда возвращаться.

Начался дождь.

Анна слышала его шепот-шелест, слабые касания к оконному стеклу. Будто осень желала подсмотреть, что же в палате происходит.

– Хорошо.

Почему-то стало обидно. Неужели Анна ждала, что Никанор станет ее отговаривать? А он будто вздохнул с облегчением. И отстранился. И сказал:

– Не переживай. Я прослежу, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Какой из домов тебе оставить? Я предложил бы тот, который…

– Не здесь. Я бы уехала к морю, в какой-нибудь небольшой городок, чтобы без суеты, и… оранжерея. Ее ведь можно будет перевезти?

– Можно, Аннушка, конечно, можно. Я дам поручение, пусть посмотрят, что имеется. И содержание определю. И лечение… пусть доводит до конца, хорошо?

Спустя три дня появился поверенный, молодой солидного вида человек, который на Анну поглядывал искоса, стесняясь то ли ее немощности, то ли собственного любопытства. А может, удивительно было ему, что кто-то добровольно желает уехать из столицы.

Дома она перебирала долго. Слишком они были… слишком. Большие. Роскошные. Величественные, многие – с историей, и все до одного неуловимо похожие друг на друга. Неуютные. И Анна вновь и вновь объясняла, но… ее не слушали. Или слушали, но не слышали?

– У меня в Йельске тетка жила, – мастер Смерти сцеживал посветлевшую кровь, и с каждым разом Анна ощущала себя одновременно и более слабой, и более живой. – Отличный городок… на Свяржиной косе расположен. Там курорты, но Йельск в стороне будто бы. Помню, милое местечко, такое провинциально-уютное. Море, воздух отличнейший, а главное, покой. Так вот, тетка у меня преставилась еще два года тому, а дом остался. Если хотите, принесу бумаги.

– Принесите.

Пожалуй, он понимал Анну лучше, чем она сама.

Дом был именно таким, как нужно. Два этажа и огромный сад, несколько заброшенный по виду. Белый забор, слегка покосившаяся калитка. Терраса. Красная крыша…

– Забирайте, – сказал мастер Смерти, а Анне подумалось, что знакомы они давно, но имени его она не знает. – Мне он без надобности.

Он сам оформил дарственную.

– Поверьте, за те деньги, которые платит мне ваш супруг, я куплю себе не один дом. Когда станет нужно.

А вот Никанор был недоволен.

– Ты и вправду собираешься поселиться в этой… развалюхе? Анна… – правда, он тут же замолчал. – Ты хорошо подумала? Впрочем ладно, я отпишу тебе в собственность еще пару домов. Если вдруг передумаешь.

Два доходных, расположенных в центре столицы, а потому весьма себе прибыльных дома. Особняк в приморском городке, пользовавшемся немалой популярностью в летнее время. Три миллиона рублей на счету.

Трость. Первый шаг, который дался нелегко. Горький воздух. Ноющие руки, не способные управиться с иглой, но Анна все равно мучила вышивку, потому что так нужно. Пальцы стоит разрабатывать.

Бумаги, которые принесли в палату. Договоры. Отказы от претензий. Соглашение… шепот медсестер, что Анна глупа, она могла бы получить половину состояния.

Ей удалось дойти до подоконника и коснуться астр. Бархатные мягкие лепестки, которые ластились к пальцам. Астры пахли пылью и больницей.

Ремонт в ее доме, который оказался староват, а потому в нем перекрыли крышу, обновили стены и поставили новые трубы, а с ними – и нагреватель.

Подъемник на второй этаж.

– Не спорь, – теперь к Никанору вернулась прежняя властность. – Тебе будет тяжело ходить по лестнице…

Оранжерея, которую разобрали и перевезли. Наверное, проще было бы возвести новую, но Никанор держал слово. С оранжереей переехали и растения, многие, правда, не перенесли болезни Анны, но…

Она сумела выйти из палаты.

Теперь мастер Смерти появлялся раз в неделю. И крови забирал не так много. Он же принес горькие черные капли, которые Анна должна была принимать ежедневно. От капель во рту надолго оставался весьма гадостный привкус, но зато боль отступала.

– Не обманывайтесь, – он всякий раз ощупывал ее позвоночник. – Это временное облегчение… жду вас весной. Попробуем снова…

До весны она жила в столице.

В собственном доме, скрываясь и от газетчиков, и от света, который всколыхнула удивительная новость: Лазовицкий, тот самый Лазовицкий ищет себе новую супругу.

Это тоже было… больно.

Впрочем, душевная боль неплохо уживалась с физической. А после новой операции ходить стало легче…

Глава 3

Стук в дверь прервал полусон, в который Анна погрузилась. И она с неудовольствием отметила, что времени прошло изрядно, но боль не утихла.

До осени бы дотянуть, и тогда…

С каждым разом тьма восстанавливалась все быстрее, а лекарства почти не помогали. И мастер Смерти больше не шутил, а Анна… Анна знала, что осталось не так уж много. Ей уже не страшно.

Да, было время, когда она мучилась, осознавая, что время идет. Секунда. И еще одна.

Ее раздражали часы, что махонькие, инкрустированные сапфирами, – подарок Никанора, что огромные, оставшиеся в доме от прежней хозяйки. И те и другие были равнодушны к горю Анны и отсчитывали минуту за минутой.

Она плакала. Много.

И даже заглянула как-то в храм, но не нашла там ни успокоения, ни надежды. Напротив, разом вдруг всколыхнулись полузабытые детские воспоминания, ее замутило от запаха благовоний, тесноты и темноты. И показалось вдруг, что Люцифер улыбается. Издевательски. Кого ты желаешь обмануть, Анна? Никого.

Она долго стояла перед той иконой, которая была больше похожа на картину, а потому низвергнутый и прощенный сын Господа, одаривший людей что светом, что тьмой, выглядел до неприличия живым. Настоящим. В сомкнутых ладонях его пряталось нечто весьма важное, и Анна боролась с собой и желанием подняться на цыпочки, заглянуть, осознавая, что желание это нелепо, и разглядеть у нее Дары не выйдет.

– Свечку поставить желаете? – поинтересовалась служительница, широко крестясь. – Есть и за здравие, и за упокой. Есть подешевше, а есть и поприличней…

Эти слова и вид женщины с коробом, где, разделенные тонкой папиросной бумагой, лежали свечи, разрушил волшебство. Но свечу Анна поставила, не столько веря, что молитва поможет – неискренняя не поможет, – сколько потому, что стало ей неудобно.

С Анной такое случалось.

Стук повторился. Странно. Соседи привыкли, что Анна редко отворяет дверь. И прежде дружелюбные – за этим дружелюбием ей вновь же виделось праздное любопытство – сделались равнодушны. Это ее вполне устраивало.

– Есть кто дома? – раздался детский звонкий голос.

И Анна ответила:

– Есть.

И тут же себя укорила: следовало бы промолчать, и тогда мальчишка – откуда здесь мальчишка? – решил бы, что дом пуст. Он бы ушел, и Анне не пришлось бы подниматься.

– Подождите, – она убрала ноги, отметив, что теперь левую покусывали мурашки. – Сейчас…

Она перевернулась на колени.

Поднялась, вцепившись в подлокотник диванчика, и тот привычно качнулся, предупреждая, что когда-нибудь да обломится. Ей бы мастера вызвать…

Вызовет. Когда-нибудь. Позже.

Она встала. И вцепившись в трость – никогда, никогда больше Анна не забудет ее столь беспечно, – подошла к двери. Нога все еще плохо слушалась, но боль все же попритихла. Возможно, ночью получится обойтись без снотворного.

Его Анна и сама не любила. Травяные сны получались муторными, тяжелыми, не приносящими отдыха, зато после пробуждения она вдруг остро осознавала свое одиночество и тот факт, что еще один день прошел, а смысл в ее жизни так и не появился.

Мальчишка за дверью не ушел. Он стоял, пританцовывая от нетерпения. Обыкновенный. Лет девяти с виду, может, чуть старше. И прежде Анна его на этой улице не видела. Не то чтобы она знала всех соседей, но…

Серые брюки. Серая рубашка из грубой ткани. Подобные выдают в приютах и школах-интернатах, куда ее как-то приглашали заглянуть в благодарность за пожертвования. И Анна заглянула, поскольку тогда еще чувствовала себя достаточно сильной для подобных прогулок, но… визит оставил странный осадок. Одинаковые худые лица детей с пустыми глазами.

Подобострастие директрисы, напевавшей о великих нуждах. Холод. И страх, который заставил бежать и больше не отвечать на письма. Анна отправила чек, вновь откупаясь. Не помогло.

– Вот, – мальчишка протянул ей сложенную пополам бумажку. – Мастер Глеб велел передать.

Мастер? Она не сразу поняла, о каком мастере идет речь. А поняв, вдруг смутилась:

– Благодарю.

В бумажке обнаружились двести рублей ассигнациями.

– Это лишнее, – она протянула мальчику сотку, но тот покачал головой и скривился:

– Мастер Глеб не любит, когда мы… не делаем того, что велено.

Мы? То есть мальчишка здесь не один?

– Печенья хочешь? – Анна совершенно не представляла, о чем говорят с детьми, особенно, такими серьезными. А еще от мальчишки несло тьмой. Еще один одаренный? И…

– А можно?

Он переминался с ноги на ногу и тянул голову, пытаясь разглядеть что-то за спиной Анны. Она тоже обернулась. Дом… обычный, привычный. Из-за плюща, затянувшего окна, здесь всегда было сумрачно и даже слегка сыровато. Плющ давно следовало бы постричь, но на лестницу Анне взбираться было тяжело, а найти толкового помощника ей так и не удалось.

– Можно. Проходи, – она посторонилась, но мальчишка не спешил входить. Он вытащил из кармана нитку с белесым кругляшом.

– Мастер… сказал, чтоб вы примерили. Станет легче.

Анна почувствовала, как на щеках вспыхнул румянец. Конечно странно было бы, если бы мастер Смерти не заметил проклятья, но все равно…

– Спасибо.

Нитка была теплой. А кругляш оказался костью. Подумалось даже, что все равно чьей, если поможет. Анна надела нитку, и кругляш коснулся кожи, опалил – и жар сменился мягкою прохладой. А та просочилась в кровь.

Легче. Быть может, станет.

– Так ты будешь печенье? – она сделала шаг назад, и трость звонко цокнула о каменный пол. – Не бойся, в доме никого нет.

– Я не боюсь, – мальчишка насупился. – Я некромант. То есть пока еще нет, но стану обязательно.

– А зовут тебя как?

– Миклош.

Чужое имя, стало быть, нездешний. И мальчишка подтвердил:

– Мои родители… приехали. И померли. А я вот нет.

Он все же решился войти. И замер, закрутил головой, оглядываясь. Что видит? Темные пятна картин на светлых стенах? В полумраке не разобрать сюжета, да и так ли он важен? Узкий ковер у диванчика. Сам диванчик. Огромные вазоны, в которых уместились крохотные деревца.

– Они настоящие?

– Да. Не прикасайся, – Анна успела перехватить его руку. – Извини. Ты… пока плохо контролируешь свою силу и можешь им навредить.

– А вы… тоже?

– Маг. Жизни. Немного.

– А-а… – протянул он и сглотнул. – А почему они такие… мелкие?

– Потому что им не позволили вырасти. Видишь? Горная сосна. Ее привезли мне с острова Рунд, где зима стоит десять месяцев в году. Там скалы и только скалы. И обычные растения на них не уживаются, им не хватает пищи. Поэтому и сосны вырастают такими вот…

Изуродованными.

– А вот это гранат. Его доставили с юга. Новая мода… восточные маги научились останавливать рост организма, но не развитие.

Крохотные листочки дрожали и без ветра, а в них прятались яркие бусины граната.

– Жуть какая, – вполне искренне отозвался мальчишка. Анна же усмехнулась: у детей свой взгляд на мир. Впрочем…

– Печенье на кухне. Ты какое больше любишь? Есть ореховое и шоколадное, и молоко…

Мальчишка посмотрел на Анну искоса и буркнул:

– Я все люблю.

Она открыла коробку с печеньем, которое пекла скорее по привычке и еще потому, что на этой кухне никто не указывал ей, что делать. Женщина, приходившая помогать по хозяйству, лишь головой качала на этакую-то блажь. Но… охота барыне возиться с печеньями?

Пускай. Лишь бы платила. А платила Анна хорошо, в том числе и за молчание.

– Молока?

Мальчишка вздохнул. И пожаловался:

– Не выйдет… сила. Я еще не научился, и оно киснет. Еда – так еще ничего, с едой нормально, а молоко вот киснет. И яйца трогать нельзя.

Анна кивнула. И задумалась.

Молоко у нее тоже имелось, но… а еще были отличные перчатки из лайки, купленные под настроение и алую шляпку. Ее Анна приобрела, поддавшись слабости. Разве, когда тебе за сорок, уместно носить вещи столь вызывающие?

– Вот, – перчатки она протянула мальчишке. – Примерь.

Руки у того уже были не совсем и детскими, потому перчатки пришлись впору.

– Спасибо.

– Не за что, – Анна коснулась кожи, вплетая простенькое заклятие изоляции. На хозяйственных такое держалось несколько часов, но кожа материал куда более благодатный.

Молоко она налила в кружку. А кружку подвинула мальчишке.

Тот, наклонившись, понюхал. И по всему было видно, что он мучительно борется с искушением, но опасается, что перчатки не помогут. Да и не в одних перчатках дело.

– Погоди.

Как соломинки для коктейля оказались на ее кухне, Анна не помнила. Но вот, поди ж ты, пригодились.

Мальчишка пил. И ел. Жадно, но в то же время аккуратно, время от времени бросая на Анну настороженные взгляды, будто ожидая от нее… чего? Она не знала. Она присела на табурет, отметив, что боль не то чтобы вовсе исчезла, скорее стала далекой, призрачной, как в самые лучшие дни. И наверняка за это стоило бы поблагодарить соседа.

Миклош со вздохом отставил пустой стакан и задумчиво поглядел на коробку с печеньем, явно раздумывая, стоит ли сунуть пару штук в карман или все же это не совсем удобно.

– Возьми, – Анна указала на печенье. – Друзей угостишь.

– Мастер…

– Скажи, что это благодарность.

Она тронула нитку и вдруг испугалась, что та слишком уж тонка. Анна не знала, как надолго хватит амулета, но было бы крайне глупо потерять его.

– Спасибо! – мальчишка не заставил себя уговаривать. – А вы… вы хорошая. Жаль, что помрете скоро.

– Мне тоже.

Анна нашла в себе силы улыбнуться.

По ограде бежали искры, порой они почти исчезали, а порой разрастались, сплетаясь в темные нити пламени. И тогда воздух над оградой начинал дрожать.

– И как? – Земляной вытер руки о грязный фартук.

– Никак, – мрачно ответил Глеб. – Семь ловушек, из них четыре – стихийные… счастье, что никого не задело.

Пламя выравнивалось, рассыпалось искрами, а те входили в контур, подпитывая его силой.

– И я не говорю о проклятьях…

– А что, и проклятья были?

– Пока нет. Но ты же знаешь… – Глеб вздохнул.

Земляной тоже вздохнул и, стащив перчатки, пожаловался:

– И погостов нормальных тоже нет. Все приличные, мрамор там, цветочки. Почему-то мне кажется, нас не поймут, если мы туда сунемся.

Это точно, не поймут. Обыкновенные люди к тем, кто отмечен тьмой, относились с изрядною опаской. И если простых темных еще были готовы терпеть, как Глеб подозревал, исключительно из страха, то этот же страх перед мастерами Смерти заставлял людей действовать.

Как скоро в городке поймут, кто к ним пожаловал? И для чего?

Соседка вот поняла, но не испугалась. Страх Глеб чувствовал, особенно у таких вот обреченных, подошедших к запретной границе вплотную.

Странно.

И проклятье на ней тоже странное, рваное, но в то же время сильное. Взглянуть бы поближе… исключительно из практического интереса.

И мальчишкам бы показать.

Подобные редко встречаются, но что-то подсказывало, что соседка вряд ли согласится выступить в качестве учебного пособия.

– К слову, я и к училищу съездил, – Земляной по натуре своей был не склонен к рефлексиям, напротив, он выглядел безобразно бодрым и даже почти счастливым. Вот присел, землю гладит, наверняка сканируя, но вряд ли найдет что-то помимо птичьих да мышиных костей.

С другой стороны, с мышей начинали все.

– Вполне себе. Во всяком случае, много лучше сарая, который нам в прошлый раз сватали. Здесь хотя бы стены стоят, а крышу перекроем…

Если бы только крышу. Фундамент просел – подмыли грунтовые воды, а стало быть, местные подвалы подтапливает каждую весну как минимум, а то и вовсе малейший дождь порождает лужи. И изоляцией придется заняться вплотную, учебный материал дорог и требует бережного с собой обращения.

Правда, его еще где-то достать нужно. Госпиталь в этой глуши есть, но что-то подсказывало Глебу, что смертность в нем далеко не такова, чтобы трупов хватило еще и на училище. Да и местные рады не будут… определенно не будут рады.

Классы отреставрировать. Озаботиться силовыми щитами. Создать с нуля полигон. Лаборатории… И постараться сделать это до того, как местные начнут писать жалобы. Очередного переезда Глеб просто-напросто не выдержит.

– Придурок! – визгливый мальчишечий голос потревожил тишину, вспугнув пару пташек.

И комнаты, комнаты для воспитанников надо восстановить в первую очередь, чтобы переселить всех этих нестабильных малолеток.

– Отдай!

– Да пошел ты…

Глеб закрыл глаза, мысленно представив, что находится далеко отсюда… очень-очень далеко.

– Не переживай, друг мой, – Земляной похлопал его по плечу. – Мы все когда-то такими были.

– Я не был.

– Ты у нас исключение, но сам понимаешь, сила, помноженная на воспитание, дает свои плоды.

Плоды валялись по земле, отчаянно пытаясь добраться до горла друг друга. И если Миклош был массивнее своего соперника, то Арвис явно злее. Да и кровь иных сказывалась. Юркий, он норовил вырваться из медвежьих объятий Миклоша, но тот держал крепко, несмотря на расцарапанное лицо. Кружилась сила. Сгущалась тьма.

И мальчишки, выстроившись полукругом, одинаково жадно следили за дракой. Они чувствовали эту силу, они подчинялись ей. Они желали крови и получили ее, пусть пока льющуюся из разбитых носов, но все одно живую.

В затуманенных глазах их оживала тьма.

– Хватит, – тихо произнес Глеб, вбирая ее в себя. На языке появилась знакомая горечь, слегка замутило, но Глеб привычно справился с тошнотой.

Стая попятилась.

А вот двое, что возились на земле, кажется, не заметили. Впрочем, до первого пинка. Клубок распался, и Арвис привычно прижался к земле. Он растопырил руки, зашипел…

– Хватит, я сказал, – тонкий хлыст из тьмы коснулся плеч, и утробное рычание переросло в скулеж.

Мальчишку было жаль. Немного.

– Мастер! – Миклош вскочил и, прижав руки к телу, изобразил поклон. – Прошу прощения, мастер, мы…

– Что не поделили? – Земляной глядел на воспитанников почти с умилением.

И Миклош смутился, но ответил:

– Печенье. Я всем нес. А этот… этот урод…

Арвис зарычал.

– Тихо, – щелкнул хлыст. – Кажется, мы уже говорили…

Уши Миклоша запунцовели, а взгляд заметался, но он нашел в себе силы продолжить:

– Он хотел отнять. И спрятать. Он опять прячет под матрасом кости. А они воняют!

И не только кости, Глеб точно знал, что под упомянутым соломенным матрасом найдутся хлебные корки, огрызки яблок, украденные и засохшие, покрывшиеся белесой плесенью куски сыра. Вот сладкое Арвис съедал сразу, отчетливо понимая, что матрас – не та преграда, которая остановит других.

– А еще он меня укусил, – подал голос Калевой, протягивая тонкую руку, на которой алел след от зубов. – До крови! Его на цепь посадить надо…

Арвис попятился.

На цепь его уже сажали. Собственно, с цепи его Глеб и снял. В таком вот тихом и уютном городке, где были белые заборчики, вьющиеся розы, возможно, редких сортов, и вежливые люди, имевшие привычку раскланиваться друг с другом при встрече.

А что у людей имелись свои секреты… К примеру, внебрачные дети от иных.

– Тихо, – Глеб обвел воспитанников взглядом.

Восемь. Всего-то восемь, а уже столько проблем. И чего ждать, когда их станет больше? И быть может, не так уж не правы горожане, опасаясь подобного соседства.

– Арвис? – он смотрел на мальчишку, который не спускал взгляда с Калевого. И скалился. И клыки у него были куда длиннее человеческих. – Зачем ты укусил его?

– Он. Сказать. Неблюдь, – Арвис добавил пару слов покрепче. Что ж, сейчас он хотя бы говорит, пусть и словарный запас большей частью нецензурный, но, как говорил мастер Грай, каково окружение…

– Так он и есть нелюдь! – Калевой насупился и оттопырил губу. – А вдруг он ночью нас загрызет?

Нестройный гул голосов поддержал его.

А ведь было ощущение, что так оно и получится. Не стоило соглашаться… единственный сын графа Калевого, второго советника его императорского величества…

Ранний дар. Лучшие учителя, каких только удавалось найти.

Да, мальчишка неплохо образован для своего возраста, и не только для своего. Он талантлив. И потенциалом обладает огромным, правда, при всем том потенциал уступает самомнению, но кто, как говорится, без недостатков?

Он чувствует себя хозяином, если не над Глебом, то над остальными точно. Вот и пытается отточить мастерство управления людьми, хотя безуспешно. Другие не из той породы, что титулом впечатлятся, скорее наоборот. На прошлой неделе сам Миклошу едва руку не сломал, а до того с Ильей пытался тягаться, но тот, даром что мелкий и худой, едва не придушил графенка.

Отправить бы его к папеньке, которому он наверняка пожалуется – впрочем, граф слыл человеком весьма благоразумным, не склонным вмешиваться без веской на то причины, но…

Отослать не выйдет. Училище нужно.

И людям, которые наверняка не согласятся с этим утверждением, и мастерам Смерти, которые тоже не спешат признавать Глебову правоту. А ведь их на всю империю пара сотен всего, а это мало, ничтожно мало.

Светлых всегда было больше. А еще они куда организованней. У них и школы, и курсы, и еще хрен знает что. А темные так и живут древними представлениями о личном ученичестве. Давно пора что-то менять.

– Калевой, чистить картошку. В другой раз будете думать, что говорить. Арвис… все, что ты там собрал, берешь и относишь в помойное ведро. Я лично проверю. – Глеб поморщился.

Идея была хороша.

Собрать одаренных мальчишек из числа тех, чьи родители не могут позволить себе такую роскошь, как обучение. Создать училище. Чем темные хуже-то?

Деньги есть. Разрешение корона выдала сразу на условиях отработки, но это тоже неплохо. И молодняку практика, и империи польза. А Глеб, что бы там ни говорили, числил себя патриотом.

И место нашлось. Правда, спустя месяц пришлось уехать… а кто виноват? Предупреждали же, что сила нестабильна, мальчишки диковаты и вообще… Да, шутка с призраком, которого привязали к дому местного булочника, была дурновата, но и ему не стоило обзывать учеников отродьями тьмы.

На втором месте они продержались три месяца.

И нельзя сказать, чтобы случилось что-то из ряда вон выходящее. Пара проклятий? Так их Глеб снял. Драки с местными? Все мальчишки дерутся. Силу же не использовали, но… петиция за петицией, подписи уважаемых горожан.

Нынешний городок был в разы меньше предыдущих. Тише. Благостней.

Впрочем, Глеб не обманывался этой видимой благостностью.

Он поднял жестянку, расписанную какими-то цветочками, белыми и голубыми, донельзя легкомысленными, как та женщина со светлыми глазами.

Заглянул под крышку.

– Не умеете делиться, останетесь без ничего.

Печенье одуряюще пахло сдобой.

Глава 4

Чуть позже Глеб попробовал печенье, убедившись, что вкус у него ничуть не хуже аромата.

– Мне оставь, – Земляной потянулся было к банке, но получил по рукам.

– Мыл?

– Обижаешь.

Кожа мастера была тонкой, синюшной и полупрозрачной. Между пальцами она шелушилась – сколь ни натирай маслами, а едкие растворы оставят свой след – и покрывалась мельчайшими трещинами. А от перчаток Земляной отказывался.

Мол, чувствительность падает.

У целителей, значит, практикующих не падает, а у него падает.

– Хорошо. – Земляной упал в кресло и закинул ноги на столик, печенье он ел медленно, откусывая маленькие кусочки, и крошки ловил языком. – Я вот думаю, если к северу проехаться, там в теории могильников хватает, с войны если… И массовые захоронения. Здесь пахнет таким вот…

Он отправил печенье в рот и помахал рукой.

– Еще с селянами если договориться, но они пока доставят на подводе, материал протухнет.

– Сами забирать станем.

– Тоже верно…

Все это были вопросы старые, и решались они довольно просто. Главное, чтобы деньги были. А денег у мастеров Смерти хватало. Единственное, чего хватало, это денег.

– Из наших кто ответил?

Земляной дотянулся до жестянки и зачерпнул печенье горстью.

– Что? Твои бандиты о готовке представления не имеют, а я не собираюсь жрать ту бурду, которая у них получится, если еще получится. Ты в агентство обращался?

– Здесь нет агентства по найму персонала.

– Как нет? – вот теперь Земляной удивился. Но печенье жрать не перестал, а банка, между прочим, не так уж и велика. Если разделить на двоих.

Тем более прав он в том, что крупа или подгорит, или недоварится, или будет пересолена.

Мальчишки съедят. Они, кажется, способны были сожрать и камни, но Глеб-то привык к нормальному питанию.

– Вот так. Городок не тот. Здесь на почте оставляют объявление. И там уже ждут.

– Ага…

Земляной задумался. То есть тоже текст объявления составляет? Десять некромантов ищут кухарку с крепкой нервной системой.

– Сбежит, думаешь?

– А то сам не знаешь…

И на прежних местах прислуга как-то не задерживалась, несмотря на то, что платили щедро. Но предрассудки, и страх, и слухи, которыми город полнился во многом благодаря усилиям той же прислуги.

– Плохо… – Земляной сунул руку в коробку. – А эта… соседка… как она?

– В смысле?

– Заведу роман. Буду ходить на ужины. И завтраки. И вообще… что?

– Она проклята.

– Вот сниму проклятье, будет повод познакомиться. Как думаешь, за снятое проклятье мне простят, что я некромант? – Он закрыл глаза.

А Глеб с неудовольствием подумал, что старый приятель и единомышленник вполне себе симпатичен. И главное, он умеет казаться обыкновенным.

Разве что руки… Если на руки не смотреть, то вполне себе обыкновенный человек, этакий себе чиновник средней руки, уже достигший своего карьерного потолка и вполне довольный жизнью. Земляной был невысок и сухопар, подвижен, порой чрезмерно, будто пытаясь собственной живостью компенсировать то, с чем его сталкивала собственная проклятая кровь. О крови он говорить не любил.

– Не снимешь.

– Почему? – вот теперь в темных глазах блеснуло любопытство.

– Сил не хватит.

– А у тебя?

– У меня и подавно. Там или последняя стадия, или вот-вот. Вообще странно, что она до сих пор дотянула.

– Плохо, – Земляной облизал пальцы. – Печенье у нее вкусное. И цветочки красивые. Что? Я ж любопытный… так от наших новости были?

– Кержаков согласился провести курс по магии крови, возьмет самые основы, нашим хватит. Заодно присмотрится, он уже давно пытается найти кого. Убаров, конечно, носом крутит, но, думаю, явится. Повешу на него магометрию.

Земляной кивнул и поморщился. К магометрии он испытывал давнее и весьма стойкое отвращение.

– Таверский возьмет право. Церковь обещала кого-то прислать, но ближе к осени. Остальные делают вид, что ни при чем.

– Как и предполагалось.

Верно. Вот только менее тошно от этого не становится. Еще ведь надобно обыкновенных учителей найти, те, которые станут грамматикой заниматься, математикой, логикой и прочими науками, список которых у Глеба имелся.

– Что с Арвисом делать собираешься?

– А что с ним делать?

– Ты же понимаешь, если его до сих пор не приняли, то и не примут. Он слишком другой.

– Предлагаешь вернуть на цепь?

– Нет, это как-то чересчур… – Земляной потер кожу между большим и указательным пальцами и поморщился. Трещины зудели и время от времени воспалялись, и с этим воспалением не способны были справиться ни мази, ни целители. Целительская сила и без того темных не жаловала, а уж Алексашку и подавно. – Но… здесь и дальше… проблем станет только больше. Он плохо контролирует свой дар.

– Не только он.

– Но только он не желает учиться контролю.

– Пока.

– Глеб!

– Варианта два. Или он остается при школе, – Глеб подвинул коробку к себе и провел пальцем по шершавому ее боку. Надо же, вручную расписывали. И цветы получились донельзя живыми. – Или ему запечатают дар.

Земляной поморщился и пальцами пошевелил:

– Может, кто-то из наших возьмет…

– Сам знаешь, не возьмут. Всем нужны ученики, но такие, чтобы не доставляли проблем, обладали неплохой базой и горели желанием учиться.

И главное, чтобы могли справиться с собственной тьмой, чтобы учителю не пришлось… прерывать путь. А дикий полукровка, который спит с украденной вилкой под подушкой, никому не нужен. И плевать, что полгода тому он спал, подушкой накрываясь, и рычал на любого, кто приблизится.

– Хочешь его убить? Пожалуйста. Но я тебе не помощник.

Запечатывания Арвис не перенесет. Его никто не переносит, даже взрослые и стабильные. Сколько отец продержался после того, как дар перегорел? Двадцать лет? Медленно сходил с ума, притом не забывая утянуть в бездну безумия и семью.

Но отец был сильным.

Мальчишка просто умрет. И быть может, где-то это даже милосердно. Да только в гробу Глеб видел такое милосердие.

– Ясно. Делай как знаешь, а кухарку все-таки поищи.

Нет-нет да взгляд Анны останавливался на заборе и на зарослях пузыплодника за этим забором. Тот, словно издеваясь, вытянулся, раскинул ветви и обзавелся тем особым глянцевым отливом листьев, который людям знающим говорит о близости темного источника.

На заборе, пожалуй, стоило пустить плющ, имелась у Анны пара веточек ингерийского вариегатного, отличавшегося немалым пристрастием к темной силе. А розы она перенесет на противоположную сторону.

Или лучше к оранжерее?

Госпожа Верницкая опять станет жаловаться на сенную лихорадку и приторный аромат. С другой стороны, она и без роз жаловалась, так что…

За пузыреплодником начиналось поле, поросшее дикими маками. Время прошло, и лепестки облетели, а тугие головки еще не набрались соком. Зато вовсю цвели клевера, раскрашивая травяной ковер алым и белым, кое-где виднелись золотые мазки люцерны.

И вновь кусты.

Вереница тополей, которые следовало бы омолодить. Еще немного, и по воздуху к вящему возмущению госпожи Верницкой полетит пух.

Где-то там, за тополями, скрывался дом. Старый.

Анна ходила к нему раньше, когда узнала, что дом этот и прилегающая к нему территория, следовало сказать немалая, выставлены на продажу. И просили за них не так и много, но она поняла, что не справится.

Оранжерея забирала почти все силы, да и собственный Анны сад требовал внимания.

– Аннушка? – госпожа Верницкая обладала тем удивительным складом характера, который позволял ей не считаться ни с желаниями иных людей, ни с правилами приличия, коль последние вдруг мешали. – Аннушка, ты его видела?

– Кого? – Анна погладила бело-розовые листья плюща, который посадила у ограды.

Да, пожалуй, будет красиво, особенно ближе к осени, когда созреют темно-красные ягоды.

– Его! – Ольга Витольдовна прижала руки к пышной груди. – Все только и говорят, что к нам граф пожаловал…

Граф? В самом деле?

Что-то никаких перстней, помимо кольца мастера, Анна не заметила. Хотя… возможно, Глеб лишь состоял в свите. Подобное тоже случалось, и не так редко.

– Молодой, холостой… представляешь?!

– Нет, – Анна оперлась на трость.

Остаток дня можно было считать испорченным. Визиты госпожа Верницкая, к счастью, наносила редко, исключительно в случаях, когда ей вдруг что-то да становилось надобно от Анны. Впрочем, она давно, да и не она одна, сочла Анну бесполезною.

Разведенка. Явно больная. И не только физически, хотя одно и происходит от другого, но здоровая душой женщина не станет запираться от общества, предпочитая возню с цветами светской жизни.

– Ах, что будет… что будет, дорогая… я слышала, Ольгинские пришли в немалое волнение. У них три девочки, и средненькая вполне себе, но Кузовская тоже готова посодействовать личному счастью дочери. Конечно, Тасенька не слишком хороша собой, но за ней прииски дают… вроде бы.

Ольга Витольдовна обмахивалась веером и смотрела.

Она всегда смотрела жадно, запоминая увиденное в мельчайших деталях, которые в удивительном ее воображении странным образом преображались, давая начало сплетням.

– Еще ведь Изотовы, а у Кашьяновых и дочь, и племянница. Последняя, правда, приживалка, ни приданого, ни перспектив, но зато красивая. А мужчины, чтоб вы знали, дорогая моя, порой совершенно не думают о будущем. Как у тебя душно.

– Дождь будет.

– Конечно, погода этой весной преневозможная. Но я к тому, что, может, тебе помощница нужна?

– Зачем?

– Ты так устаешь… и пара милых девочек, готовых помочь… – Ольга Витольдовна вцепилась в руку Анны и дернула ее на себя. – Ты же понимаешь, в нашем захолустье найти достойную партию почти невозможно. А тут такая удача. И если ты поспособствуешь личному счастью… – глаза ее хитро блеснули, – тебе будут благодарны… очень благодарны…

– Спасибо, но нет, – Анна высвободила рукав из цепких пальчиков.

– Дорогая, ты подумай… не стоит обижать людей.

– Мне не нужны помощники.

И чужие люди в доме, где она привыкла от этих самых людей прятаться.

Анна с трудом терпела и ту тихую женщину, которая приходила трижды в неделю, чтобы убраться в доме и приготовить еду. С остальным она справлялась сама.

– Сама думаешь? – Ольга Витольдовна окинула Анну придирчивым взглядом. – Ты, конечно, маг… хорошо вам, и выглядишь молодо, хотя бледновато. Но подумай, к чему графу болезная девица, если здоровых вокруг полно? Да и разведенка, а это, почитай, порченая…

Она поднялась, махнула кружевным крылом веера и сказала презрительно:

– И розы твои воняют. Я вообще не понимаю, кто позволил тебе поставить в городе оранжерею. Она мне солнце заслоняет.

Оранжерея, пристроившаяся к дому, была не так уж и велика, а тень от нее и до забора не доползала, но у Ольги Витольдовны имелся собственный, давно сложившийся взгляд на мир.

Но она все же ушла.

Она ступала медленно, опираясь на длинный тонкий зонт, из тех, которые вошли в моду нынешнею весной, хотя, по мнению Анны, были совершенно бессмысленны что в роли трости – чересчур хрупки, что в роли зонта – слишком объемны и неуклюжи.

– И все же подумай хорошенько, – сказала Ольга Витольдовна у ворот. – К чему тебе с людьми ссориться…

Глава 5

Местное отделение почты было… миленьким. Три ступеньки. Желтая дверь и по бокам ее кадки с чем-то пышно цветущим и явно нетерпимым к силе, которую Глебу пришлось закрыть щитами, но цветы все равно опасно потускнели.

Он толкнул дверь. Огляделся.

Одно помещение. Выкрашенные в розовый цвет стены. Картины в тяжелых рамах. Низенькие диванчики, на одном из которых примостилась плешивого вида собачонка. Она приоткрыла глаз, вяло тявкнула, обозначив свое присутствие, и глаз же закрыла, верно, сочтя свой собачий долг исполненным.

Соломенные розы в соломенной же вазе.

Высокая стойка, где за цветами не было видно лиц. И острый запах женских духов. Стена объявлений терялась в полумраке. Выглядела она на редкость непритязательно – едва ошкуренная доска, к которой крупными канцелярскими кнопками крепились листы бумаги.

– Здравствуйте, – пропели за спиной, и Глеб обернулся.

Девушка. Молоденькая. Того прелестного возраста, когда наивность уже слегка утрачивается, сменяясь обыкновенною жизненной прагматичностью, но на внешности сие пока никак не сказывается.

– Вам помочь?

Округлое личико, скорее миленькое, нежели красивое. Ямки на щечках. Темные брови и соломенные кудри, украшенные живыми розочками. Форменное платье с совершенно неформенным кружевным воротником. И книга в руках.

В последнее время девицы повадились носить с собою книги. С чем это было связано, Глеб не знал, но у нынешней книга была особенно увесистой и солидной.

– Я хочу оставить объявление. Можно?

– Конечно.

Она расцвела улыбкой, а вот взгляд остался не то чтобы холоден, скорее уж Глеб понял, что его взвесили на тех самых незримых весах, на которых женщины взвешивают подходящего вида мужчин, чтобы оценить их брачную ценность.

– Вот, – книгу девица отложила на стойку и достала несколько листиков, чернильницу и стальное перо. – Вам нужна прислуга? Если так, то рекомендую заглянуть в «Третьего пескаря»…

– Зачем? – Глеб протянул руку, но лист отдавать не спешил.

– Хозяин всегда готов помочь хорошим людям. У него множество знакомых, которые будут рады…

– Кухарка. Нужна. Одна.

– И кухарка найдется, – заверила его девушка, убирая лист за стойку. – Преотличнейшая! Позвольте, я вас провожу. Вы ведь в городе недавно? Ах, конечно, после столицы наш городок кажется настоящим захолустьем, но мне нравится.

Книгу она не забыла. И почту закрыла. Собачонка осталась внутри, но девушку это, похоже, не смутило.

– А вам можно? – осторожно уточнил Глеб. От девицы можно было бы избавиться, но перспектива в кратчайшие сроки найти хорошую кухарку – горелая утренняя каша комом лежала в желудке – заставляла мириться с временными неудобствами.

Сама исчезнет, разглядев, с кем связалась.

– Ах, здесь совершенно нечем заняться. Сегодня госпожа Вилбрук уже отправляла открытки, а почту отдали разносчикам. Поэтому я буду рада вам помочь. Так вы из столицы?

– Не совсем.

– По городу ходят невообразимые слухи…

В этом Глеб ни на секунду не усомнился. Хотя приехали они ранним утром, когда город большей частью спал, и задерживаться в нем не стали, сразу отогнав грузовички к особняку. Благо при нем имелась старая конюшня, куда уместились и моторы, и нехитрый их груз.

– Но я точно знаю, что с вами в него придет ветер перемен.

Она шла неторопливо. Цокали каблучки по мостовой, ветер шевелил ленточки на соломенной шляпке, а Глеб ощущал себя полным идиотом.

– Так, значит, вам кухарка необходима…

– И кто-нибудь, кто возьмется убирать в доме. Для начала в доме, – уточнил Глеб. – Еще бригада строителей. Проверенных.

Была мысль пригласить из столицы, но пока они доберутся. Да и местные всяко дешевле станут.

– Желательно, чтобы был кто-то с даром.

– Это сложно, – девица сунула книгу под мышку. – У нас здесь очень тихое место.

Это пока…

Мальчишкам запрещено покидать территорию поместья, но если Глеб понимал хоть что-то, то запрет этот продержится от силы пару дней. Любопытство подопечных было куда сильнее здравого смысла. Со здравым смыслом у детей в принципе было… непросто.

– Но я уверена, что дядя вам поможет… а зачем вам строители?

– Строить.

– Что?

– Все.

– Вы такой… милый, – девица неискренне хихикнула и подхватила выскользнувшую книгу. – А вы читали «Одуванчики на ветру»?

– Нет.

– Ах, это такое тонкое произведение… оно заслуженно собрало все награды…

– Далеко еще?

– Что? – она моргнула.

– До таверны далеко?

Глеб крепко подозревал, что повели его кружным путем, а потому испытывал немалое искушение скинуть щиты. И пусть обычные люди не способны были видеть тонкое тело, но рядом с отмеченными темной силой они начинали чувствовать себя крайне неуютно.

– О нет, мы почти пришли… к слову, настоятельно рекомендую. У дядюшки просто-таки отличная кухарка, потому он на ней и женился. Сегодня у них уха из белорыбицы и еще карп, запеченный в сметане с травами. Конечно, блюдо не столичное, но, поверьте, готовят его великолепно. И грушевый пирог…

В животе заурчало.

Грушевый пирог придется в тему. А Земляной погодит со своими кладбищами. Его очередь следить за зоопарком, Глеб же в благодарность, так и быть, захватит с собой и пирог, и этого самого карпа.

Готовили здесь и вправду неплохо.

И даже девица – ее звали Адель – не слишком раздражала. Она устроилась по другую сторону стола, подперев ладонью подбородок, и изо всех сил старалась понравиться. Она щебетала. Трогала пальчиками щечки, будто желая взбить их, словно перину. Но щечки и без того были пухлы.

Она то наклонялась, заговаривая громким шепотом, то вдруг начинала смеяться, то замолкала, притворяясь заинтересованной.

Это утомляло.

Но карп в сметане и вправду удался, а хмурая женщина, появившаяся с кухни, взмахом руки заставила Адель замолкнуть.

– Кухарка, стало быть? – у женщины было круглое лицо, распаренное, раскрасневшееся. От нее несло кухней, в том ее многообразии запахов, которое одновременно пробуждает и аппетит, и отвращение. – В старый дом?

– Именно.

– И сколько?

– Двое взрослых, восемь детей… не маленьких, – на всякий случай уточнил Глеб, потому что женщина нахмурилась. – Вот таких примерно. Неприхотливые, но прожорливые.

В этом он успел убедиться, обнаружив, что от трех ящиков консервированной фасоли осталось две жалких банки. И главное, никто не признается, что взял.

– Наставники, стало быть, – лицо женщины разгладилось. – Маги?

– Да. А…

– Пакостить станут. Дети всегда пакостят. А уж когда маги…

С этим нельзя было не согласиться. И главное, что пакостей стоило ждать весьма специфического толку.

Девица, явно прислушивавшаяся к беседе, вдруг зарделась.

– А платить сколько станете?

– Пять рублей в неделю.

Гладкие руки скомкали передник, а женщина поинтересовалась:

– С чего такая щедрость?

Глеб же молча повернул кольцо. Почему-то показалось, что эта женщина поймет.

– Вот как, стало быть… – произнесла она задумчиво, потирая одну красную ладонь о другую. Ее руки, слегка опухшие, с покрасневшей распаренной кожей больше походили на клешни. – Надолго в наши края?

И сама же себе ответила:

– Надолго… мой-то говорил, что старое училище продали. Вам, значится?

– Нам. Не продали. Передали.

– Школу будете делать?

– Будем.

– У темных нету.

– Знаю.

Она не боялась. И это, пожалуй, было хорошо.

– Что ж… тут подумать надобно… хотела к вам Адельку поставить…

Вот уж не было печали. Глеб смутно подозревал, что в его доме милую Адель меньше всего будет интересовать кухня.

– Но уж больно она вас глазами облизывает. Ишь, бесстыжая…

Бесстыжая сделала вид, что слышать не слышит и вовсе интересует ее чучело совы, пристроенное на подоконнике.

– А все романчики эти преглупые, о любви… нет, пусть уж мой сам с нею разбирается, я к вам пойду. Только семь платить станете.

– Хорошо.

Цену Глеб мог бы поднять и до десяти, впрочем, обычно кухарки обходились куда дешевле. Правда, и надолго не задерживались.

– На продукты отдельно. Рыбу будем у местных брать, так оно дешевле, чем на рынке. Прочее… поглядим сперва, что вам надобно.

– Просто. Сытно. Много.

– Это-то да… завтра с утреца, стало быть… с молочником договорились?

Глеб покачал головой.

– Ага… молока вам надобно, еще сливки взять, масло, творог… сырнички любите?

– Я все люблю.

– Оно и видно, тощий больно… и холостой. Это вы зазря. Холостой мужик для здешних дамочек что майский жук для жереха.

Адель в своем углу вздохнула и наградила Глеба многообещающим взглядом. Он тронул кольцо.

– Не надейтесь даже… Женщину, которая твердо решила выйти замуж, некромантией не остановить.

Мальчишка прятался в ветвях.

Сперва Анна ощутила взгляд, а следом – скрытое неудовольствие молоденького дуба, который хоть и вымахал едва ли не вровень с крышей, но все же не настолько закостенел, чтобы без ущерба для себя держать всяких тут.

– Привет, – сказала Анна, разглядывая гостя.

Не Миклош.

И даже не человек. Не совсем человек. У людей не бывает таких узких, широко расставленных глаз совершенно неестественного ярко-зеленого цвета. Острые скулы. Длинный узкий нос с вывернутыми ноздрями. Тонкая линия губ и слегка выглядывающие из-под верхней клыки.

Поняв, что замечен, мальчишка зашипел.

А рубашка на нем серая, как и на Миклоше.

– Не бойся.

– Не боюс-сь, – он отцепил руку от ветки, и Анна заметила темные когти. – Есть? П-печень.

Последнее слово он произнес с явным трудом, вытягивая каждый звук.

– Печенье?

– Да.

Мальчишка по-прежнему разглядывал ее, а она – его, отметив, что и рубашка измята, а на боку вовсе продрана, а вот штаны он где-то потерял и теперь обнимал ветку дуба тонкими голыми ногами.

– Есть. Спустишься?

– Дай.

– Я принесу, – она оперлась на трость. В последние дни боль, если и напоминала о себе, то редко. – Но тебе там будет неудобно.

Печенье она испекла еще тем вечером, сама не зная для кого, но… пригодилось. И пусть банка была другой, расписанной цветами циннии, но Анна улыбнулась.

Почему бы и нет? Этим гостям она была не то чтобы рада. Скорее… от них не стоило ждать удара.

– Вот, – она поставила на столик печенье и кувшинчик с молоком, выложила перчатки, соломинку. Подвинула стакан и отступила. – Спускайся.

Мальчишка зашипел. Радужный народ? Кто из них?

Иль-ши, лисье племя, владеющее Словом осени и способное остановить время? Их шаман приходил к Анне еще тогда, когда Никанор пытался найти выход. Он ступал бесшумно, и босые ноги не оставляли следа на белых коврах. Он принес запах сентября и золотой кленовый лист, который положил ей на макушку.

Он придавил этот лист ладонью и долго стоял, прислушиваясь к чему-то.

– Нет, – сказал он. – Кровь не пустит.

– Вы обещали.

– Взглянуть, – голос у иль-ши был тягучий. В нем Анне слышалось дыхание ветра, того осеннего, коварно теплого, который заставляет поверить, что лето еще продлится. – Я смотрел. Мне жаль. Хорошая женщина. Плохая кровь.

Его пальцы скользнули по шее.

– Дар, – сказал шаман, наклоняясь к этой шее, и холодные губы его обожгли кожу. – Ты не умрешь, не вижу смерти. Не сейчас. Ты сможешь слышать…

Этот чуждый поцелуй, заставивший сестер милосердия – а тогда Анну не оставляли наедине с собой ни на минуту – отвернуться, долго еще ощущался на коже. Он был подобен клейму.

Но иль-ши, сколь она знала – а позже, получив возможность двигаться, она позволила своему любопытству ожить и отыскала все, что писали о радужном народе, – не бросают свою кровь. Даже ту, которая сильно разбавлена чужой.

Полукровки редкость. Иль-ши не считают людей красивыми. Да и люди…

Мальчишка ел, склонившись над коробкой, выставив острые локти, то и дело озираясь, будто зная, что стоит расслабиться хоть на мгновенье, и еду отберут.

…Анна и вправду научилась слышать ветер.

Пожалуй, именно этот дар и сделал ее невыносимую жизнь чуточку более… выносимой? Ветер прилетал осенью, рассказывая о городе и людях. О старых вязах на окраине, которые не спешили расставаться с листвой. И о пруде, чьи воды невероятно тяжелы и неподъемны.

Ветер приносил дымы и запахи осеннего сада, он перебирал ароматы людей, выплетая удивительные истории. И исчезал, отступая перед зимой.

У иль-ши волосы рыжие, всех оттенков осенней листвы. А мальчишка седой.

Кахри? Дети зимы? Они обретаются где-то на далеком севере и держатся обособленно. О них известно лишь, что людям в своих владениях они не рады. И тот единственный раз, когда его императорское величество, ныне покойный, попытался установить на территории кахри имперские порядки, закончился весьма печально.

А есть еще говорящие-с-водой и зеленоволосые вельди с заповедным их лесом, куда заказан путь смертным. Впрочем, и они смертны, что бы там ни говорили.

– Сука, – сказал мальчишка, облизывая пальцы, когти его прорвали перчатки. – Тварь.

– Кто?

– Вкусно.

– Я рада, что тебе понравилось. Посидишь?

Ветер не всегда откликался на зов Анны, тем более в последние годы она почти и не говорила с ним. Но сейчас, стоило потянуться, и он обнял, коснулся волос, лизнул щеку предвестником холода.

Ветер говорит не только с Анной. И быть может, он найдет того, чье имя ей было неизвестно, но она прекрасно запомнила его запах.

Мальчишка застыл. И острые уши его дрогнули.

– Твою мать, – он прижался к столу, но ветер уже коснулся макушки, заставив его замереть. Кажется, он и дышать-то боялся.

– Он не причинит вреда.

Просто взглянет. Украдет толику запаха, того исходного, который свойствен любому живому существу, и отнесет… и, быть может, в этом совершенно нет смысла, но почему бы и нет?

Ветер зазвенел полевыми колокольчиками. Он шептал о дальнем луге и пчелах, которые его заполонили. О реке. И лесе. О солнце, что с каждым днем разгоралось все ярче и ярче.

– Хор-ро-шо, – мальчишка прикрыл глаза и качнулся, и ветер ласковым зверем потерся о шею его. – Нра-а-авится…

А когда ветер исчез, мальчишка взглянул на Анну.

– Анна, – она коснулась груди.

– Сдохнешь.

– Да. К сожалению. Как тебя зовут?

Он молчал. Смотрел и молчал. И держался обеими руками за коробку с печеньем.

– Если хочешь, забери себе. – Он задумался, но покачал головой. Вздохнул.

– Заберут.

– Кто?

– Суки.

Что ж, следовало признать, что словарный запас мальчика оставлял желать лучшего.

– Тогда… оставь здесь. Здесь никто не заберет. А забор тебе, как понимаю, не преграда. Идем, – Анна поднялась и не сдержала стона. Ветер был всем хорош, но вот проклятье его недолюбливало. А может, не в нем дело, а в том, что сила амулета почти иссякла.

Ничего. До оранжереи она дойдет.

И мальчишка беззвучно выскользнул из-за стола. Он двигался медленно, сгорбившись, почти касаясь руками земли. И уши подрагивали, выдавая напряжение.

– Здесь немного… жарко.

И влажно. Влага собиралась каплями на огромных листьях монстеры, она стекала по воздушным корням, уходя в подстилку из разросшегося мха. Из него поднимались тонкие плети ванили.

Мальчишка замер.

– Не бойся, это просто растения. Смотри, – Анна присела у кривоватой коряги. – Видишь? Это дримода. Ее привезли мне с юга, она совсем крошечная. И цветки у нее похожи на насекомых. А вот здесь драконья орхидея. Не знаю, почему ее так назвали, но… видишь? Она почти черная.

Он сделал первый шаг.

– Только, пожалуйста, сдерживай силу. Здесь не все любят темную.

Впрочем, к хрупким анемонам, которым достался дальний угол, Анна его не поведет. Ее цель – кружевной столик, скрытый под пологом той же ванили. Разрослась она просто неимоверно, и где-то в глубине уже виднелись шары бутонов.

В нынешнем году цветение обещало быть особенно пышным.

– Вот, – Анна поставила банку с печеньем на столик. – Оно будет здесь. Приходи, когда захочешь. Дверь в оранжерею я не закрываю, но… дашь мне руку?

Он колебался недолго. Протянул.

И Анна коснулась прохладной кожи, закрыла глаза, призывая сеть сторожевых заклятий. Они откликнулись не сразу, впрочем, эта конструкция изначально отличалась некоторой медлительностью.

Никанор хотел и на дом установить подобную, но Анна отказалась. К чему ей?

– Теперь тебя запомнят, – магия скользнула по мальчишке, снимая отпечаток тонкого тела, и отступила, успокоилась. – Тебя пустят. Но пока лишь тебя.

Он кивнул. И, выдернув руку, отступил.

– Это ананас, – Анна указала на невзрачного вида куст. – Мне интересно было, получится его укоренить или нет. Как видишь, получилось, но что с ним делать дальше, я не знаю. А вот это видишь? Сидит в камнях? Это опунция. Трогать не стоит, она лишь выглядит милой, но на самом деле эти бархатистые пятна – колючки. Стоит прикоснуться, и они вопьются в кожу… Нет!

Ей удалось перехватить его руку.

– Дрянь.

– Не дрянь. Она просто защищается. И тебе ничего не грозит, если ты не будешь ее трогать.

Кажется, мальчишку она не убедила.

– Не обижай их. Здесь много разных растений. Хочешь, я покажу тебе ледяную лилию? Она растет на краю мира. Говоря по правде, ко мне она попала случайно.

Мысль вдруг показалось удачной. Если он и вправду из кахри… то это ничего не значит. Мальчик долго жил среди людей, правда, похоже, что жизнь эта была не слишком приятной.

– Здесь несколько секторов. Ближе к двери – тропический. Я держу здесь растения, которым нужны тепло, солнце и повышенная влажность. Он занимает больше половины оранжереи. Внутри сектор разбит на несколько зон. Далеко не всем нужны одинаковые условия. К примеру, та же опунция требует в разы меньше влаги, чем ваниль…

Вдоль дорожки разросся белотравник. Тонкие полупрозрачные стебельки его казались стеклянными. И мальчишка присел, разглядывая их.

– Я продаю его целителям. Он входит в состав многих зелий. Несмотри, что невзрачный, но он способен остановить кровь, унять жар, заживить рану. С ним делают мази, спасающие от многих кожных болезней…

– А ты?

– К сожалению, мне травы не помогут, – Анна погладила живой побег визейской лианы, который доверчиво лег на плечо. – Но это не значит, что они не помогут другим.

– Насрать.

– Тебе говорили, что ругаться плохо?

– Глеб.

Стало быть, говорили.

– Он твой наставник?

– Не тварь.

Что ж, это могло, пожалуй, считаться комплиментом.

– А твои родители?

– Сдохли. Давно. Не знать, – мальчишка поморщился и, ткнув себя пальцем в грудь, сказал: – Арвис. Не трогать твое.

– Спасибо. Но идем… Растения, привычные к условиям средней полосы, я выращиваю вне оранжереи. Иногда проще помочь силой, чем держать под колпаком. Осторожно…

Кровавник черный сплелся ковром, перекрыв дорожку. На темных стебельках уже набухли ярко-алые капли ягод.

– Он ядовит, – предупредила Анна. – Но опять же нужен. Он обладает удивительным свойством останавливать гниение плоти, а потому его берут как целители, так и мастера големов.

Арвис опустился на корточки. Растопыренные пальцы уперлись во влажноватый мох, спина изогнулась, и он вытянул шею, сделал вдох и качнул головой, соглашаясь с какими-то своими мыслями.

– Вам тоже пригодится. Ты ведь будешь учиться?

– Глеб… хотеть.

– А ты?

Он раскрыл ладонь, и веточки шелохнулись, ощущая слабое эхо силы.

– Сними перчатку. Не бойся, он любит тьму. И если поделишься, будет благодарен.

Арвис стянул перчатку зубами.

И кровавник с готовностью потянулся к коже, он приник к ней, дрожа крохотными листочками, а бусины ягод стали ярче, больше, налились опасной силой.

– Хватит. А то осыплются и утратят часть свойств. Спасибо…

Те два накопителя, которые еще остались, пригодятся. Что ж, стоило признать, что в новом соседстве пока были лишь плюсы.

Анна толкнула дверь и вдохнула разреженный ледяной воздух.

И мальчишка вскочил.

– Здесь живут те, кто привык к зиме. Знаешь, мне никогда не случалось бывать на Севере. Когда-то я хотела, но не вышло. Сначала муж, потом… проклятье. Вот и пришлось создать себе. Проходи. Щит, конечно, разделяет секции, но все же не стоит держать его открытым.

Она первой шагнула на хрупкий хрустальный снег. Здесь всегда было тихо. Будто звуки и те замерзали.

– Возьми, – Анна сняла полушубок с вешалки, но мальчишка покачал головой. Присев на колени, он трогал снег пальцами, будто не способный поверить, что тот существует. – Все же возьми. Если ты простынешь, ваш мастер будет недоволен.

– Хорошо, – Арвис зачерпнул полные горсти, прижал к щекам и закрыл глаза. – Холод. Хорошо. Свет. Лето. Дрянь.

– Плохо, – поправила Анна. – Следует говорить: плохо… Вот там, смотри, розовый мох. Точнее, он не совсем мох, это сложный организм, несколько видов мха, в клетках которого живут крохотные водоросли. Им вне мха не хватает влаги, а ему самому – питания, вот они и объединились.

Мох был не розовым. То есть и розовым тоже. А еще алым, темно-красным, пурпурным и почти черным. Он отчаянно впитывал разреженный солнечный свет, спеша урвать свое. И разрастался быстро. Для мха.

Можно будет снять несколько веточек к превеликой радости мастера Ильева, только сперва отписаться, пусть пришлет кого. Почте Анна не слишком доверяла.

– А вот там северная береза…

Крохотное деревце расстелило полог ветвей по земле. Частью присыпанные снегом, они казались темными змеями под белым покрывалом.

– И ветреник… осторожно, колется.

Но Арвис уже подхватил белый шар, будто созданный из колючих игл льда, на ладонь. Поднес к губам. Дохнул и рассмеялся.

Он отступил с дорожки, чтобы коснуться мха, и тот отозвался на силу, выкинув сразу с полдюжины мясистых молодых отростков. Совсем крошечных, прозрачных, к вечеру они обретут окрас и плотность.

– Спасибо, – Анна все же накинула шубку. – У меня в целом получается ладить, но иногда нужна темная сила.

Арвис кивнул. Он шел, сам прокладывая тропу между холмами спящей вертеннии, которую еще предстояло разбудить, постепенно уменьшая плотность фильтра солнечного света и длину светового дня. Остановился, чтобы разглядеть ледяной дуб, не являвшийся ни дубом, ни ледяным. Анна сомневалась, можно ли вовсе его к растениям отнести. Мальчишка с легкостью скользнул под веткой-щупальцем, чтобы погладить темный ствол.

– Осторожно, ядовит! – предупредила Анна.

На стволе появились полупрозрачные капли сока.

Почти все здешние растения питались не только солнечным светом, может, оттого, что солнца на Севере, если верить книгам, было мало.

Ледяные лилии только-только распустились.

– Вообще я просила привезти мох, – Анна говорила, не сомневаясь, что ее слушают. – Мне и привезли. Целый мешок. Правда, живых осталось всего несколько побегов, поскольку везли его, скажем так, не слишком бережно.

В тот раз Анна впервые позволила себе повысить голос.

Мешков было семь. Их везли в трюме, и часть пропахла навозом, пропиталась им, и содержимое превратилось в гниющую жижу. Еще несколько просто-напросто высохли, поскольку их не удосужились поливать.

– Но в нем обнаружились несколько камней. Сперва я приняла луковицы за камни.

Только искра жизни, теплившаяся в них, заставила взглянуть на эти синеватые камни куда более пристально.

– Потом… вот что вышло.

Они отняли немало сил, поскольку сами были едва-едва живы. И первые чахлые ростки заставили Анну усомниться, что из них выйдет хоть что-то.

Вышло. Всего-то пять лет до первого цветения, а потом еще несколько, чтобы цветение стало обычным. Тонкие стебли, прозрачные настолько, что казалось, будто бы их вовсе нет. И огромные белоснежные цветы парят в воздухе. Их листья, покрытые мелкими волосками, казались припорошенными снегом, и мальчишка осторожно трогал их, заставляя цветы покачиваться.

Едва слышный звон разносился по оранжерее. И над пыльниками поднималось сизоватое облако пыльцы. Впрочем, у Анны до сих пор не вышло добиться, чтобы завязались семена.

– Красивые, правда?

Сейчас у нее было с две дюжины луковиц, и, если все пойдет нормально, количество их удвоится. Тогда часть и вправду можно будет передать в Императорские сады, о чем ее давно просят, и весьма настоятельно.

Арвис кивнул. И, наклонившись над самым цветком – пыльца тотчас прилипла к коже, – сделал вдох. А потом чихнул, оглушительно, звонко, и, сам испугавшись, отпрянул, едва не рухнув на спину.

У Анны с трудом получилось не рассмеяться. И, закусив губу, она отвернулась, сделала вид, будто разглядывает плотную кору ядовитого снежного плюща. А вот его стоит подрезать. Если воспользоваться накопителями и создать плотное поле, возможно, что-то и укоренится.

Мастер Ульц давно интересовался, можно ли приобрести… Многие интересовались. И быть может, не так уж не прав был Никанор, установив на оранжерею защиту.

А волосы мальчишки посветлели. И что-то подсказывало, что к лилиям он вернется.

Глава 6

Завтрак принесла Адель. И менее всего она походила на кухарку.

Клетчатое платье с пышной юбкой, из-под которой выглядывал ворох других, отороченных кружевом. Алая шляпка. Алые перчатки. И корзинка в руках.

– Добрый день, – она потупилась, изображая скромность. – Тетушка просила передать, что немного задержится, но она передала вам завтрак.

– Мне?

Корзинка была слишком мала, чтобы там хватило еды на всех.

– Вам… то есть тетушка… она будет… простите, – под взглядом Глеба девушка смутилась. – Простите, пожалуйста, я не умею врать.

– Научитесь, – успокоил ее Глеб.

– Мне просто захотелось вас увидеть, а тетушка сказала, что у вас здесь совсем пусто… и я могла бы помочь…

В ворота врезалось проклятье, которое, впрочем, тотчас рассыпалось и было поглощено защитой. А ведь уровень второй-третий. И кто там такой талантливый? Впрочем, гадать нечего, пока структурировать магию способен лишь один титулованный засранец, уверенный в собственном превосходстве над другими. В том числе и над Глебом.

– Ой, – сказала Адель.

А на дороге показался старенький экипаж.

– Вам лучше уйти, – сейчас Глебу хотелось не столько завтракать, сколько отыскать поганца и выдрать его, наконец. И плевать, что розги ныне не считаются допустимым инструментом воздействия на юные умы. У него в школе свои правила.

– Вы… вы сердитесь? – Адель часто заморгала, и выражение лица у нее сделалось таким обиженным-преобиженным.

– Тетя ваша где?

– Так будет только позже, у нее на кухне беда приключилась, – Адель закусила губу. Надо полагать, беда приключилась не без ее помощи. – Но я могу готовить не хуже.

– Хорошо, – Глеб отступил. – Тогда идите и готовьте. Кухня там.

Кажется, теперь она и вправду обиделась.

Все-таки с женщинами было сложно. Даже сложнее, чем с детьми. Впрочем, Глеб искренне сомневался, можно ли считать эти мелкие отродья тьмы детьми.

– Надеюсь, вы поторопитесь, – не удержался он, поскольку на кухню Адель не торопилась, а стояла, разглядывала его сквозь ресницы, явно раздумывая, стоит ли связываться. – Мои подопечные хотят есть.

Определенно обиделась. И корзинку подхватила.

Ну да плевать, лишь бы и вправду управилась быстро, а то скоро и Земляной очнется, а он, лишенный завтрака, становился совершенно невыносим.

Богдан Калевой обнаружился у старого сарая. Некогда надежный, тот давно уже покосился, южная стена просела, утянув с собой кусок крыши, дранка на которой расползлась, обнажив потемневшие ребра балясин. В сарае осталась солома, а в ней – мыши, что было в какой-то мере даже на руку, поскольку големы Земляного питались не одною лишь сырою силой.

Богдан, пыхтя от натуги, пытался наполнить силой малую печать.

А с крыши за ним внимательно, как почудилось, с издевательскою улыбочкой наблюдал Арвис. Он забрался высоко, умудрившись удержаться на хлипких досочках, и теперь вытянулся, что твой кошак.

Штаны опять потерял.

Почему-то именно эта деталь одежды раздражала мальчишку. Он готов был носить рубашки, а пиджак с эмблемой несуществующей пока школы и вовсе вызывал в нем молчаливый восторг. Он терпел гольфы и панталоны, а вот брюки сдирал.

В соломе закопал их, что ли?

Глеб остановился в десятке шагов. И тень потянул, хотя и без того Калевой был слишком увлечен процессом, чтобы обращать внимание на происходящее вокруг. Следовало признать, что пентаграмма была вычерчена не идеально, но вполне допустимо. А с учетом, что создал ее паренек, который только начал постигать основы, стоило бы его похвалить. Потом, когда задница заживет.

– Скоро ты получишь, тварь, – Калевой потер руки и отвлекся. Сила уже наполнила внешний контур, и легкая дестабилизация не разрушила формирующееся проклятье.

– Тварь, – согласился Арвис.

Он как-то изменился, но в чем именно, Глеб не знал. Волосы, что ли, побелели?

– Именно, тварь. И место твое среди других тварей. Я тебя предупреждал…

Сила завихрила, стало быть, не так уж хороша была пентаграмма, и мальчишка замолчал. Лицо его побледнело, а на лбу выступила испарина.

Держит. А ведь больно.

Ему приходится справляться и с собственной тьмой, которую пока не сдерживают печати, и с той, что пробудил его призыв. Глеб ощутил колебания, которые грозили перерасти в стихийный выплеск. Что ж, стоило вмешаться. Он дотянулся до силы, вобрал ее и ту, которая еще оставалась в хрупком сосуде тела. И лишь затем отпустил мальчишку, позволив рухнуть на колени.

– Тва-а-арь, – захихикал Арвис, поднимаясь выше.

Подумалось, что если сверзнется и шею сломает, то проблема решится сама собой.

– Я… я… – Калевой всхлипнул.

– Ты бестолочь, – Глеб взял Богдана за шиворот и рывком поднял на ноги. Благо Калевой был аристократично слаб и хрупок.

Молока и вправду следовало заказать. Пусть пьют.

Земляной что-то там такое говорил про пользу и кости, которые именно у некромантов без должного ухода формируются излишне тонкими.

И рыбий жир еще нужен. Банка.

Глеб его самолично раздавать станет. А пользовать этих бестолочей разрешит исключительно касторкой. Вон папенька, не к ночи будь помянут, и в почти нормальном состоянии только ее признавал. Глеб не знал, есть ли в касторке польза с медицинской точки зрения, но на педагогическом поприще открывались определенные перспективы.

– Он первый начал! – Калевой слабо дергался, но куртка была сшита из хорошей прочной ткани, а держал Глеб крепко. – Он… он… печенье ел!

Арвис показал язык.

– И приказ нарушил. Вы запретили ходить туда! – Богдан указал в сторону соседского дома, крыша которого поблескивала на солнце. – А он пошел! И печенье ел!

– Ел, – подтвердил Арвис.

Глеб вздохнул.

И вот что с ними делать? Перед соседкой извиниться надо, это само собой, а заодно узнать, какие еще редкие растения погибли от стихийного выброса силы.

– Сука хорошая, – сказал Арвис с немалым удовлетворением. – Дать. Есть.

Глеб разжал руку. То есть с соседкой он успел познакомиться, а стало быть, обозвал ее… в своем стиле. И теперь предстояло не просто извиниться, но как-то успокоить оскорбленную до глубины души женщину, объяснив ей, что Арвис вовсе не имел в виду собачью мать как таковую, но его словарный запас оставляет желать лучшего.

– С тобой поговорим позже.

Арвис вздохнул. Глеба, как ни странно, он не боялся. Предыдущего хозяина боялся. А вот Глеба – ничуть. Слушать слушал. Иногда внимал. Укусить уже не пытался, а главное, в драках перестал пускать в ход когти. Но… может, стоило бы цепь с собой прихватить? Исключительно устрашения ради.

– А ты… господин виконт, объясните, чем вы думали, нарушая прямой запрет на использование структурированной силы в заклятьях выше второго уровня? – у Глеба с трудом, но получилось сохранить спокойствие.

Калевой потупился, сделавшись неуловимо похожим на Адель. Глеб очень надеялся, что с завтраком она все же справится.

– Идиот, – отозвался с крыши Арвис.

– Вы понимаете, что речь идет не только о вашем явно преступном намерении, направленном против своего одноклассника…

– Он не мой…

– Молчать.

Богдан упрямо поджал губы.

– К счастью, не все в мире подчинено вашим желаниям. И хочется вам или нет, но Арвис точно так же одарен, как и вы. И лишь этот факт, а не ваше происхождение, положение или иные глупости, которыми забита еще ваша голова, имеют значение.

Не убедил.

– Однако вернемся к вашему проступку. Вы пытались проклясть человека.

– Он тварь!

– К вашему сведению, так называемые твари, согласно существующему кодексу, полностью уравнены в правах с людьми. Следовательно, кем бы ни был Арвис, но вы преступили закон.

Ответом было обиженное сопение. Про закон Калевой думать не привык.

– Ко всему сделали это крайне неумело. Вы спешили. Взгляните. Круг весьма далек от того, чтобы иметь право назваться кругом. Руны… вы пытаетесь писать их с наклоном. Ваш почерк ставили хорошие учителя, но к рунописи правила обычного письма неприменимы. Далее. Установленные вами линии внутреннего круга не слишком соотносятся с осью проклятия, что и вызвало дестабилизацию.

Теперь Калевой слушал. И слушал внимательно.

Чего у него было не отнять, так это жажды знаний. Арвис, к слову, тоже чуть спустился и вытянул шею. Уши его развернулись. Стало быть, и ему любопытно. Иногда Глебу казалось, что понимает найденыш куда больше, нежели пытается показать.

– Впрочем, эту ошибку легко было бы исправить, если бы вы не спешили так в своей ненависти. Вам следовало перекрыть силовые потоки. Отметить точки первичного угасания. Вычленить нестабильные секторы и на основе их анализа выявить ошибку. Исправить ее. Попробовать вновь. А ваша попытка удержать рассыпающееся проклятье, вливая в него дополнительную энергию, приведет лишь к тому, что вы потеряете контроль над собственной силой. Это чревато стихийным выбросом, который повредит всем, кто находится рядом с вами, а затем откатом ударит по вам же. Итогом может быть как временная потеря трудоспособности, так и полное выгорание. Я уже не говорю о таких мелочах, как помутнение разума, разрывы кровеносных сосудов и прочие физические… проблемы.

Калевой окончательно притих.

– Именно поэтому работа со сложными проклятьями проходит под наблюдением наставника. И на специально оборудованном для того полигоне.

Который придется оборудовать куда раньше, чем Глеб предполагал. Мальчишка слушал. Но надолго ли его хватит?

Силен. Честолюбив. И наивно полагает, будто пары десятков книг достаточно, чтобы стать мастером.

– Что ж, я вижу, вы осознали глубину вашей ошибки, – Глеб разжал руку.

И Богдан буркнул:

– Осознал.

– И готовы извиниться перед товарищем?

Взгляд, которым наградили товарища, подтверждал: полигон нужен. Очень нужен. Иначе пострадают не только розы.

– Я… мне очень жаль, – пробормотал Богдан, глядя куда-то в сторону.

– На печеньку, – Арвис свесился с крыши и вытянул руку с зажатой в ней печенькой. Та была слегка обгрызена, несколько покрошена, но все равно жест этот до глубины души удивил Глеба.

А вот Калевой не понял:

– Сам жри…

Арвис кивнул и сунул печеньку за щеку.

Завтрак почти получился. Во всяком случае, каша не пригорела, хлеб был свеж, а чай походил на чай, а не на темную бурду.

Правда, Адель выглядела недовольной. Но… Глебу было плевать на чужое недовольство.

Первые девушки появились на Березовой улочке ближе к вечеру. Они прогуливались парами, хотя в городе имелись другие улочки, куда более подходящие для вечернего променада. Но нет же…

Платьица в клеточку. Платьица в горох. Пышные юбки, подчеркивающие тонкую талию. Широкие, по моде, пояса, завязанные непременно хитрым бантом. Чулочки. Туфельки.

И шляпки с непременной вуалеткой. А под ними – обязательные локоны. Яркие помады. Духи, запах которых ощущался, казалось, даже с той стороны улицы. И главное, голоса. Звонкие. Веселые, раздражающие. И раздражение это внезапное было тем более удивительно, что девушки, если разобраться, не совершали ничего незаконного или постыдного. Они просто… были.

Там. На улице.

Они останавливались у кружевной ограды господина Кляйстена, известного в городе часовщика. Любовались скворечниками пожилой четы Духновых. Беседовали… и жили.

Жили! У них у всех было будущее, Анна же… она вдруг явственно ощутила свою чуждость этому миру, будто проклятье, очнувшись, оплело ее.

К чему сопротивляться? К чему цепляться за призрачную надежду, которая и существует-то исключительно в воображении Анны? К чему вовсе ей жизнь, если Анна этой жизни сторонится, привычно затворяясь воротами сада.

– Ах, ты посмотри, какие розы! – воскликнул кто-то. И радостный голос этот резанул по нервам, заставив закрыть уши. – Нет, просто прелесть! Я таких даже у маменьки не видела.

– Неудивительно. Твоя маменька вряд ли потратит на розы сто рублей.

– Сколько?

– Сто. Я в каталоге видела. Папеньку садовник очень уговаривал, мол, чудеснейший сорт…

Сорт получился и вправду весьма многообещающим. Анна скрестила большую «амаранту» с клеевской старой «королевой», а получившийся гибрид закрепила кроссом на дикую белую, от которой он взял неприхотливость и устойчивость ко многим природным болезням.

– Да быть того не может…

На позапрошлогодней выставке цветущий на штамбе куст получил заслуженную награду, а с ней и право на собственное имя – «прелестница».

Анну уговаривали взять иное, куда более впечатляющее, чтобы всенепременно с короной, ибо корона однозначно делает продажи, но на продажи ей было плевать.

И пусть спрос на «прелестницу» оказался куда больше, нежели Анна предполагала (подкупали людей огромные цветы с едва заметным голубым отливом и ненавязчивым ароматом), но заниматься лишь ею было скучно.

Анна передала поверенному с десяток кустов – у него найдется кого занять черенкованием – и на том остановилась. Сейчас ей хотелось вывести сорт темный, желательно вовсе черный, но пока получались лишь разные оттенки вишневого. Некоторые кроссы были весьма хороши, но не настолько, чтобы выставляться.

Правда, пару она все ж передала. Пусть будут.

– Говоря по правде, я удивлена, что в этой глуши… стань так.

– Зачем?

– Папенька, конечно, не разрешил тратиться, но… если взять черенок…

– Он у вас не приживется, – Анна терпеть не могла, когда кто-то пытался навредить ее растениям. – Если, конечно, ваш папенька не маг жизни с моей специализацией. Но будь оно так, я бы знала.

Девицы смутились. Слегка.

– Извините, – проговорила высокая брюнетка. В гладких волосах, уложенных по моде волной, поблескивали алые прядки, в тон платью. – Мы не предполагали, что здесь кто-то есть…

В руках она держала сумочку. И книгу. И Анну разглядывала… с интересом.

– А вы тут служите?

– Я тут живу, – Анне подумалось, что она, должно быть, и вправду выглядит несколько неправильно. Вместо платья – брюки, и не женские клеш, которые общество скрепя сердце все ж согласилось принять, но обыкновенные, узкие, украшенные разве что шестью перламутровыми пуговицами. К ним – светлая рубашка с пышными рукавами, которые Анна по привычке закатала.

Узкий жилет. И поверх него старый фартук. Перчатки, пропитанные каучуком, – а в других с плетехвостом не поработаешь, мигом шкура слезет – и чересчур уж короткие волосы.

Что поделать, сыплются.

Анна знала, что стрижка ей не идет, пусть делал ее отличный мастер, но, несмотря на все старания, гляделась она жалкой.

– Надо же… – задумчиво произнесла брюнетка, а ее подружка, светловолосая, но отличная разве что цветом платья и помады, отступила в тень.

– А вы не хотите дом продать? – эта девушка была настроена куда более практично.

– Нет.

– Подумайте, папенька даст вам хорошую цену…

– Светлана!

– Что? Или хотя бы сдать… на месяцок. Я даже обещаю поливать ваши розы.

Наверное, нормальный человек разозлился бы, Анна же… розы… поливать… если бы здесь были только розы. Небось с ними сладить несложно, даже с тем кустом, который то и дело выдавал полупрозрачные, будто стеклянные цветы, но поймать и закрепить изменение у Анны никак не выходило. Но что они будут делать с тем же плетехвостом, который Анна высадила второй линией? Вместе с плющом будут смотреться интересно, особенно по осени, когда тяжелые листья выцветут до бледно-розового оттенка.

И сам плющ, пока не приживется, капризен. А как приживется, то другая беда: поди-ка попробуй не позволь ему самовольно расползтись по саду.

Оранжерея. И коллекция крохотных суккулентов, которая нашла свое место в комнате, что некогда считалась гостевой. Зачем она, если гостей Анна не принимает.

– Нет, – Анна покачала головой. При всем своем старании девица не справится, да и сомнительно, что старание это будет. – И вам лучше уйти.

Светлана хмыкнула:

– Зря вы так… но хоть квартирантку возьмете?

– Не возьму.

– Что, сами думаете познакомиться? – она явно не привычна была к отказам, оттого и разозлилась, и, не умея с этой злостью совладать, поспешила выплеснуть ее на Анну. – Так вы чересчур уж староваты, ко всему хромаете. Кому нужна хромая жена?

– Ваша правда, никому… – этот мягкий голос заставил блондиночку ойкнуть, а Светлану замереть. – Но еще меньше нужна жена, не обладающая такой малостью, как такт и хорошее воспитание, я уж не говорю про совесть. Совесть, как понимаю, в нынешнем мире роскошь.

Анна почувствовала, как полыхнули щеки, и хотела было закрыть их ладонями, но вовремя – слава Сестрам – вспомнила о перчатках. Была бы потом… красавица с облезшей кожей.

– Простите, – брюнетка, как ни странно, ничуть не смутилась. – Мы не были представлены.

– Не были, – согласился Глеб. – Глеб. Белов.

– Светлана Таржицкая, – брюнетка протянула руку, но та повисла в воздухе.

Неловкий момент, и Глеб явно не собирался сглаживать неловкость. Рука упала.

А Таржицкая… уж не та ли Таржицкая, которая является единственной и горячо любимою дочерью градоправителя, весьма себе пожилого графа Таржицкого, некогда сделавшего имя в боях при Тарчме, за что и жалованного орденом Полярной звезды?

Впрочем, какая разница.

– А это Татьяна. Венедеева…

И опять же звучная фамилия. Венедеевы орденов не имели, зато имели несколько заводов и пеньковую фабрику, которую за последние десять лет дважды расширяли.

– Мы вместе учимся. В Академии…

Об Анне будто бы и забыли. Хорошо. Она не любила внимания, а перчатки стоило снять, пока ненароком и вправду лица не коснулась. Все же отвратительно, когда тебя отвлекают от работы.

– Маг жизни, третий уровень с потенциальным выходом на второй. А вот Светочка уже на втором, но ей прочат великое будущее… она целитель.

– А вы?

– А я… я так, с землей работаю, наивысшее сродство, хотя и тоска смертная. Цветочки, корешочки… порой выть готова, но что не сделаешь, чтобы папеньку порадовать.

Тоска? Земля отозвалась, ей тончайший слой каучука и не преграда вовсе. Смертная? Эта девочка о смерти ничего-то не знает, как не знает и о жизни.

Корешочки… Корешочки расплелись, хотя и норовили ухватить за пальцы.

– Не шали, – прошептала Анна, и плетехвост успокоился.

Он позволил освободить себя от тесного горшка – еще немного и перерос бы окончательно – и поставить в заранее выкопанную ямку, на дно которой Анна бросила рыбьи головы. Оценит.

Она осторожно укрыла корни рыхлой землей. И погладила лист, делясь силой. Саженца всего три, но плетехвост растет быстро и силу темную жалует. А силы на той стороне, как Анна подозревала, скопилось изрядно. Это был последний из саженцев, и Анна сняла-таки перчатки, положив их на стул. А после, вцепившись в этот самый стул, попробовала встать.

У нее получилось. Почти. Стул вдруг покачнулся, и Анна, утратив равновесие, стала заваливаться. Упасть ей не позволили.

– Осторожнее, – с легким упреком в голосе произнес Глеб.

И когда вошел? И как? И неудобно получилось. Настолько неудобно, что Анна покраснела.

– Спасибо, – тихо сказала она, цепляясь за руку.

Серая ткань пиджака оказалась жесткой, а сама рука – твердой. Ее подняли. И подали трость. И слегка склонили голову, показывая, что благодарность принята.

– Вы…

– Калитка была открыта. Все хорошо?

– Все замечательно, – Анна оперлась на трость.

Она разглядывала гостя, отметив, что за прошедшие несколько дней Глеб мало изменился. Правда, костюм несколько измят, а на манжете виднеется темное пятнышко то ли крови, то ли грязи. Галстук к рубашке не подходит, а пара серег в ухе, пожалуй, выбивается из мирного, даже степенного образа.

– Эти девушки вас не обидели?

– Меня сложно обидеть. Тем более малознакомым девушкам.

Какой-то странный разговор. Но у Анны вообще с разговорами сложно. И с людьми. С растениями вот куда как проще.

– Это же плетехвост, не ошибаюсь? – Глеб указал на черенки, уже выпустившие плети боковых побегов. – Он ведь ядовит?

– Ядовит.

– И вы…

– Надеваю перчатки.

– Но все равно… это как-то… женщины обычно розы разводят.

– Розы у меня тоже есть.

– А еще венейский плетехвост и плющ, как вижу… и вон там, в уголке, если не ошибаюсь, арвия благородная? Я ее только раз живьем видел.

Арвию Анне привезли из султаната, ответным подарком от многоуважаемого аль-хаяши Им Сумра, с которым она имела удовольствие познакомиться на Третьей международной выставке цветов. Кажется, тогда они поспорили о возможности вырастить сумашайский камнелист в искусственных условиях.

Мудрый человек. Только нервный немного. И арвию прислал, как обещал, а с нею – чудесный сапфировый браслет с парой камней жизни. Жаль, не помогут.

– Она.

– Мне казалось, что вне султаната ее вообще нет…

– У меня есть.

– А в Императорском ботаническом саду нет, – почему-то это прозвучало почти обвинением. Но Анна лишь пожала плечами: Императорский ботанический сад скоро получит ее оранжерею вместе со всеми обитателями и скромными записками.

Кто еще сумеет позаботиться о растениях, когда Анны не станет?

Арвия, аккуратное деревце с серебристой корой, покачала бледными листочками, словно укоряя за неправильные мысли.

Она привязалась к Анне. Она узнавала Анну среди иных людей. Она радовалась ей и делилась что радостью, что силой. Пройдет еще каких-то пять лет, и арвия, быть может, зацветет.

А там и плоды завяжутся. Крупные, сизоватые, покрытые плотной пушистой оболочкой. На вкус они будут невыносимо кислы, но сок их пригодится целителям.

– В Императорском ботаническом саду многого нет, – Анна погладила лист, ощутив легкий отклик. – Вас заинтересовала моя коллекция?

Глеб, присев на корточки, разглядывал плетехвост, который спешил расти.

Солнце. Вода. Сила, до которой он дотянулся. Что еще нужно? Уже завтра ограду оплетут мясистые розовые побеги, на которых чуть позже проклюнутся листья. И плющ поспешит по ним, цепляясь и одновременно укрывая собственной глянцевой листвой.

– И это тоже, но вообще-то я пришел принести извинения.

– За что?

– За поведение моих… гм, подопечных. Знаю, к вам забрался Арвис. Надеюсь, он ничего не сломал?

– Нет.

Мальчик придет еще, если не к Анне, то к ледяным лилиям точно. Анне не жаль. Пускай себе. Сегодня она испечет новое печенье, с сыром и кунжутом. Почему-то показалось, что оценят.

– Он весьма специфический молодой человек, – Глеб поднялся и руки за спину спрятал. И правильно, плетехвост в активной фазе весьма надоедлив. А этот будет расти до заката, быть может, и ночью. И пусть к забору тянется, а не к постороннему мастеру Смерти. – Порой он сам не понимает, что говорит. Его речь… словарный запас… является естественным результатом предыдущей его жизни.

– Откуда он? И… хотите ледяного чаю?

Ей показалось, Глеб откажется, но он кивнул и сказал:

– Хочу. А если и к чаю что найдется, то тоже не откажусь.

Что ж, почему бы и нет.

У нее нашлись маленькие булочки из местной пекарни, ветчина и козий сыр, который Анна любила сам по себе, без булок и масла, чем донельзя возмущала Марьяну. Та, и без того полагавшая, что странностей в хозяйке куда больше, нежели это можно сносить молча, постоянно ворчала.

К ворчанию Анна привыкла давно. И с Марьяной смирилась. Изо всех, кого ей случалось нанимать, Марьяна была самой неназойливой. А ворчание… пускай.

Глава 7

В этом доме было уютно. И дело отнюдь не в светлых стенах и не в террасе, где стояли стол и стулья. Не в простой скатерти и даже не в булочках, остро пахнущих чесноком.

Дело было в самом месте. Странном.

Да, Глеб знал, что женщины любят цветы, но… не настолько же! Растения были везде. В длинных кадках, наполненных мелкими камнями, в высоких вазонах, куда умещались уже почти дерева, в крохотных, с мизинец, горшочках, что стояли на полочках, вытеснив обычные для таких мест фарфоровые статуэтки. Растения вились, оплетая и столбы, на которых лежала крыша, и решетку террасы. Они расстилались разноцветными коврами листьев и спешили заселить все поверхности.

Но это не раздражало. Напротив, она, бледная женщина со светлыми волосами, смотрелась естественной частью этого живого мира… пожалуй, довольно нечеловеческой частью. Куда более нечеловеческой, чем Арвис.

Глеб помог поднять поднос. И расставил чашки. Принял высокий заварочный чайник. И сам наполнил чашки ароматным, куда более ароматным, нежели в столичной чайной, напитком.

– С липовым цветом и мятой, – пояснила Анна, устраиваясь напротив. – Надеюсь, вы не возражаете?

– Ничуть.

– Рекомендую добавить гречишный мед, если любите сладкое. Сахар убивает вкус.

Гудели пчелы, но где-то далеко, и гул этот не вызывал страха, хотя стыдно признаться, но пчел Глеб побаивался. Чай был терпким и сладковатым сам по себе, мятные ноты – легкими. А липа… липа – это всегда липа.

– Арвис… он ведь из радужного народа, верно?

– Исшхасы, – согласился Глеб. – Так они себя называют. Но в нем лишь половина крови, а как такое получилось… не буду лгать, что знаю. Предположу.

Небо было светлым. Солнце – ярким. Женщина молчала, ожидая продолжения истории, которая станет своеобразной платой за чай и несколько минут покоя.

– У исшхасов есть обычай. Они отпускают молодняк гулять по миру, полагая, что тем стоит удовлетворить свое любопытство, а заодно узнать, что и вне холмов есть жизнь. Молодые отличаются от стариков. Они гибче. Куда лояльней к людям. И порой ищут странного, к примеру, связываются с человеческими женщинами. Реже – с мужчинами.

Та деревушка называлась Малые Козлики. И забавно, что козлов в ней не было, не считая разве что двуногих.

Обыкновенная. Приткнувшаяся меж двумя речушками, подпертая с одной стороны лесом, она жила своей неторопливой жизнью, в которое время, казалось, вовсе отсутствовало. Здесь менялись дни и сезоны, но… не люди. Да, кто-то появлялся на свет, кто-то умирал, однако что это меняло?

Нет, деревня не была бедной. Беленые стены домов. Соломенные крыши, а местами и дранкой крытые. Просторные дворы и скот, который здесь ценили куда больше людей.

Тогда еще на подходе Глеба поразили местные коровы – невысокие, но какие-то до того ладные, что взгляда не отвести. Их шкуры цвета темной меди лоснились. Белые рога были круты и остры с виду, а глаза полны печали.

Будто знали что-то.

Его напоили молоком. Просто так, ибо путников положено встречать, ведь всяк знает, что с идущим по дороге и милость Господня, а уж какая, так то от хозяина зависит.

И потому от монетки отказались. Мол, так оно не по обычаю.

Почему Глеб решил остановиться в той деревеньке? Сложно сказать. Может, и вправду притомился, все ж от Збесского кряжа путь был долог. Может, решил дать отдых коню. А может, и вправду Господь, с которым у Глеба отношения не складывались, привел. В нем весьма скоро опознали мага, но не обрадовались, только староста, крепкий еще мужчина с окладистой бородой, вежливо попросил от коров держаться подальше. А то ж мало ли, вдруг молоко закиснет. Взамен он пригласил Глеба в свой дом.

А что, дом был хорош. Каменный. Крылечко резное. Ставни расписные. Лавки. Кудель, которую мучила меланхоличного вида девица, то ли дочка, то ли одна из невесток. В доме было людно, шумно и, несмотря на окна, чадно. И Глеб попросился в сарай.

Он все одно к дороге привык. Да и лето на дворе. Солнце припекает. В сарае-то, на душистом сене, совсем иначе спаться будет, чем в духоте дома. А взамен он заговорит пару камней от шукш. Нечисть мелкая, для людей неопасная, а вот от курятника ее отвадить непросто.

На том и сговорились.

В первую ночь Глеб просто спал. И спалось хорошо. Он помнит, что видел что-то чудесное, пахнущее молоком и творогом, который принесли поутру. Жирный, рассыпчатый, щедро приправленный сметаной и медом, тот был сладок. И пожалуй, Глеб согласился, что лучшего завтрака и пожелать нельзя.

– Они не знали, ни кем он был, ни к какому племени принадлежал, – про тот творог рассказывать было неуместно, как и про тоненький вой, который разбудил его посреди ночи.

Тогда Глебу почудилось, что воет пересмешник, который любит притворяться ребенком. Вдруг да дрогнет бабье сердце и жалость затмит разум…

Пересмешника следовало изничтожить. И Глеб поднялся.

Он с немалым трудом избавился от сна, где все так же сладко пахло молоком и сеном. Он выбрался из копны, смахнул тяжелый тулуп, выданный ему вместо одеяла.

– Да и только смог добиться, что чужак… думаю, они его даже не видели, кроме дочки старосты. Она родилась красивой, но… как бы выразиться, не особо умной.

Пустота в глазах. Удивление. И рот приоткрытый, будто она точно знает, что ничего не знает. И главное, не притворялась.

– Ее поставили пасти коров. Чем она зацепила исшхасов, вряд ли получится узнать. Подозреваю, всему виной любопытство. Связь их была недолгой. И он ушел раньше, чем узнал о беременности. В общем, от плода бы избавились, если бы не коровы.

Те самые медношкурые коровы с белыми, будто из мрамора выточенными рогами.

– Исшхасы по своему обычаю оставляют подарки. Вот и этот… я не понял, что именно он сделал. У исшхасов совсем иная сила, но коровы изменились. Точнее, девушка их изменила. Поэтому ее и не рискнули тронуть…

Вой то обрывался, то вновь растекался песней по деревне, заставляя нервничать собак. А Глеб все не мог обнаружить, откуда же он доносится.

Но скрипнула дверь. И на пороге появился староста.

– А ну цыц, оглашенный! – рявкнул он кому-то.

Вряд ли пересмешнику. Того и здоровые мужики опасаются, потому как тварь, пусть и невелика, но юрка и коварна, а уж когти ее острее косы будут. Взмахнет рученькой и вскроет горло.

Вой прервался ненадолго, а после зазвенел с новой силой.

– Тихо, сучье семя! А то разбудишь сейчас… – староста хлестанул кнутом. – Я с тебя тогда шкуру сыму.

Вой звенел.

– Ах ты ж…

– Идем, Костень, – на пороге появилась старостиха, женщина крупная, степенная. В белой ночной рубахе до пят она походила на призрака. – Идем, а то и вправду разбудишь.

– Так ведь…

– Сам знаешь, на нашем сене так спится, что ни один… – договаривала она уже шепотом, и Глеб напрягся. Как-то вот… не любил он этаких сюрпризов. – А ты орешь.

Добавила это женщина с упреком.

– Он же ж не со зла. Голодный. Небось днем не покормил, да и вечером запамятовал?

Крякнул староста.

– И воды опять же… сейчас я ему плесну чего, пусть поест, бедолажный…

Глеб сотворил полог. Уж очень интересно стало ему, кого там собралась кормить старостиха. Он умел ходить беззвучно, к шишиге подбираться доводилось, что уж говорить о немолодой женщине. Та долго возилась в сенях, перебирая горшки, бормоча что-то под нос, то ли супруга ругая, то ли того, воющего.

Наконец, плеснув из горшка в ведерко, она подхватила его и пошла. Она минула дом, и сарай, где обретались коровы, обошла махонький, но вполне себе крепкий с виду курятник, чтобы остановиться у зарослей малины.

– Ишь, поперла, – пробурчала, раздвигая колючие ветки. И Глеб шагнул следом.

В малине имелась тропинка, которая вывела к старой груше. А уж у корней ее Глеб и увидел решетку.

– Иду, иду… не ори так, – женщина остановилась и, опустившись на карачки, принялась развязывать веревку. – Что за напасть на нашу голову… да кабы не коровушки, кормилицы наши…

Из ямы несло тьмой. А еще болью, гнилью и характерной вонью отхожего места.

– Фу, завтра соломки принесу…

– Кому? – поинтересовался Глеб, и женщина ойкнула, схватилась за сердце. Она охнула, покачнулась было, но упасть Глеб не позволил. Подхватил под ручку и предложил: – Сама расскажешь или как?

– К тому времени, как интересное положение девушки стало заметно, скот уже в достаточной мере переменился, чтобы гулящую не побили камнями. В деревнях живы некоторые суеверия.

Так, господин магик, она же ж с лесным человеком спуталася, – староста разводил руками и недовольно поглядывал на жену, будто именно ее полагал виноватой во всех нынешних бедах. – А они только и радые отродье свое честным людям подбросить.

Отродье сидело на цепи. Оно было тощим. Грязным. И злым.

Оно скалилось одинаково что на Глеба, что на старосту, признавая лишь старостиху с ее котелками. Оно ело из корытца, шумно чавкая и запихивая обеими руками варево из картофельных очисток и каши, щедро заправленное сывороткой.

А еще оно было темным.

– Мы ж его честь по чести в лес носили, на три ночи. Так не забрали же ж, – староста чесал бороду, а Глеб пытался понять, что ему с полукровкой делать. Оставлять было нельзя, дар давно уже очнулся и перешел в активную фазу. Чудо просто, что малец никого не угробил. – Мы б его того, да… тогда ж что с коровками станется? Коровки-то больно ладные, а молоко-то, молоко… мед, а не молоко.

Анна слушала внимательно. Она подперла щеку рукой, и солнце коснулось бледной ее кожи, сделав ее будто прозрачной. Над ее волосами плясали пылинки.

А неведомое растение с толстыми мясистыми листьями точно опустилось ниже, пытаясь коснуться этих волос.

– Они побоялись избавиться от мальчишки. Но и принять его не приняли. Будь он человеком, да… поговорили б люди, но и только. А вот ту, что с нелюдью спуталась, и камнями закидать могли.

Так же ж дочка… единственная… как же ж… мы же ж… свадебку в том годе… вона, дом тут поставили… коровок дали…

Не из жалости. Из того же нежелания упускать ту, кому посчастливилось – или напротив? – получить дар.

– Сельчанам сказали, что дите родилось мертвым. В деревнях такое бывает. Там порой не любят ненужный приплод, – это признание далось нелегко. – А мальчонку сперва растили в доме, с поросятами, а там уже в яму посадили.

– И что вы сделали?

– Ничего. – Глеб отставил кружку.

Он мог бы устроить процесс. Скандальный. Показательный. И староста со старостихой отправились бы на каторгу. А с ними и дочь, и вся деревня недолго простояла бы.

Но разве стало бы кому от этого легче?

– Написал доклад в министерство образования. Но это скорее для очистки совести. Мальчишку забрал… Им повезло. У него стала открываться сила. Думаю, пара недель, и то, что Арвис не мог сказать, он бы сделал. Для проклятья слова не нужны, достаточно желания, идущего от сердца.

Его пришлось отмывать.

Арвис упирался и верещал, не желая заходить в баню. А после, когда Глеб сам надраивал его тягучим дегтярным мылом, просто выл.

Одежду срывал. Передвигался на четвереньках, и был момент, когда Глеб подумал, что вряд ли из полукровки что-то получится.

– Он со мной два года. Прогресс очевиден, но с речью у него по-прежнему сложно.

Анна молчала.

Смотрела на чашку и молчала. Думала? О чем? О том ли, что назойливое растение все же коснулось волос, легло, выпустив тонкие усики, зацепившись за тонкие же пряди.

– А с ишхасами вы пытались связаться? – Она подняла руку и с легкостью отцепила лиану. – Насколько я знаю, они дорожат своей кровью.

– Пытались. Я трижды отправлял запрос, но возможно, дело в том, что парень темный, а эта сила противна сути ишхасов… хотя в кого тогда? Не знаю. Позволите ваш амулет?

Она молча сняла амулет с шеи. Протянула. Замерла, наблюдая с интересом.

Что ж, за пару дней проклятье выпило половину, это неплохо, если подумать… если хорошо подумать… Глеб коснулся пальцами кости выпня, которая сама по себе была лишь отличным проводником, а вот тончайший срез жабьего камня, скрытого внутри, служил накопителем и преобразователем.

Сила текла легко. И лишь что-то, коснувшееся ноги, заставило прерваться на мгновенье. Очередное растение? Да это же… если Глеб не ошибается, а он не ошибается, поскольку платит вот за эти мясистые листья пунцово-красного оттенка по три рубля за штуку…

Гадючник. То есть у него наверняка было другое название, научное и тяжелое в произношении, но в народе его прозвали гадючником.

Он и вправду на змею походил. Толстые мясистые побеги и крохотные листики, прижатые к ним, будто чешуя.

– Простите, – Анна, улыбнувшись, дернула плеть. – Он весьма жаден до темной силы, а в активной фазе еще и подвижен. Зато мошек нет. Всех переловил.

Гадючник не спешил отпускать ногу Глеба. Сила? Почему бы и нет… а на здешнюю коллекцию, пожалуй, стоит взглянуть поближе.

– Вот, – зарядив амулет силой, Глеб вернул его Анне.

– Спасибо. Мне неловко, но я не стану отказываться. Однако мне будет менее неловко, если вы назовете цену, – она поглаживала толстый стебель. – В таком случае это даст мне возможность обращаться к вам в случае необходимости.

Цену? Отчего бы и нет.

– А листья у вас есть?

– Лобрарии красной?

– Гадючника, – на всякий случай уточнил Глеб.

– Вам утренние или вечерние?

– А в чем разница? – кажется, подобного вопроса от него не ждали. Глеб развел руками: – Я артефактор, как-то все больше с рунами работаю.

Анна склонила голову, показывая, что приняла объяснение:

– В рассветных высока концентрация дубильных веществ, они идеальны для кровеостанавливающих мазей или для составов, которые используют при операциях с плотью. Они замедляют разложение. В то же время в вечерних максимален набор эфирных масел и эфедринов.

Кажется, Глебу стоило бы заглянуть в учебник по травологии. Или…

– И тех и других, – решил он. – Если хотя бы с полдюжины будет…

– Будет, – Анна поднялась. – Идемте.

Спорить желания не возникло.

А в доме пахло лесом, свежим сосновым лесом, и еще немного грозой. Травяным лугом, которого коснулось солнце. Запахи эти никак не вязались с обыкновенною, кроме, пожалуй, обилия растений, обстановкой.

– Вот, – Анна толкнула дубовую дверь. – Моя кладовая. То, что подписано именами, это на заказ. Из остального берите что нужно…

Комната была невелика. Слева вытянулись полки. Справа. И впереди, кажется, тоже.

А на полках… Глеб взял ближайшую коробку, до половины наполненную белесыми комками, на первый взгляд показавшимися просто кусками камня. Но нет, корневища бледной вечерницы. Земляной, кажется, ругался, что достать их почти невозможно.

Тонкие нити кровохлебки черной. И пучки травы, перевязанные лентами. Та же вечерница. Анемоны бледные. Лютик ядовитый и луковичный. Вех… пометка, что полуночный. А на пучке рядом знакомый знак полнолуния.

Корни. И клубни. Листья. Побеги. Полупрозрачные склянки. Сухие лепестки в коробках из-под монпансье. И даже куски коры.

– Осторожно, – предупредила Анна. – То, что в красных коробках, лучше голыми руками не трогать.

Глеб и не стал. Он обвел сокровищницу – и ведь никакой защиты, помимо щеколды! – взглядом. А потом сказал:

– Знаете, у меня к вам деловое предложение… вы бы не хотели поработать в школе?

Глава 8

Анна моргнула. Он серьезно?

Нет, ей, безусловно, приятно, что ее кладовую оценили, хотя бы потому, что муж полагал все это дело баловством. Да и не он один – положа руку на сердце, никто-то не относился к увлечению Анны как к чему-то серьезному, стоящему внимания и усилий.

Цветочки? Травки? Пускай, чем бы женщина ни занималась, лишь бы в мужские дела не лезла. Нет, тогда Анна услышала то, что не предназначалось для ее ушей, и все одно было больно. Обидно.

И обида, как оказывается, никуда не делась. А может, ей просто хотелось одобрения?

– Конечно, школы пока нет, но к сентябрю появится, – меж тем продолжил Глеб. – Мы уже занялись реконструкцией. Учеников немного, но, надеюсь, со временем станет больше.

Глеб крутил в руках коробку с клубнями веретеницы, будто не находил в себе сил расстаться с ними. Впрочем, пусть забирает. Все одно через месяц надо нынешнюю популяцию рассаживать, а разрастаться ей некуда, вот и придется часть клубней убрать на хранение.

– Мальчики, сами понимаете, специфические. Но обидеть вас мы не позволим.

– Вы уверены?

В школу? И ладно бы обыкновенную, но для магов… и лестно, и все же вряд ли у Анны получится.

– Я не уверена… я ведь… у меня и диплома-то нет.

Глеб, кажется, удивился. И коробку с явным сожалением на полку вернул.

– Почему нет?

– Есть, но с курсов… два года… в основном нас учили правильно сочетать букеты и погружать цветы в сон, чтобы стояли дольше. А с университетом как-то не срослось.

Сперва денег не хватало, потому что дар у Анны слишком слабый, чтобы рассчитывать на стипендию, да и учеба Никанора забирала все его время. Кто тогда работать будет?

Потом же, когда деньги появились… то зачем? И разве охота ей, взрослой состоявшейся женщине, садиться за парту? Тем паче что с состоянием дар не усилился, работать… к чему работать, когда и так неплохо?

– То есть, – Глеб очертил полукруг, – все это вы сами?

– Мне было интересно.

Все началось с той самой оранжереи, которая, следовало признать, была убежищем. Тихим местом, в котором Анне не нужно было притворяться женой того самого Лазовицкого. От нее никто не требовал блистать или хотя бы соответствовать.

Зато были первые орхидеи, купленные мужем по случаю. И махонькая коробочка с семенами придорожной пыльницы. Ее Анна приобрела у старухи, которая продавала травы и сказала:

– Все одно не вырастет. Ей свобода нужна.

Выросла. Пусть и три чахлых ростка из более чем полусотни, и два погибло, пока Анна поняла, что им нужно.

– Что ж… – Глеб почесал переносицу. – Я не думаю, что отсутствие диплома так уж важно. Вы знаете и умеете то, что не знают и не умеют другие. Это имеет значение. А бумажки… надо будет, сам вам выпишу. Просто подумайте над моим предложением.

Анна думала.

Нет, она не собиралась. Она… у нее своя жизнь. Тихая. Устоявшаяся. Ей немного осталось, что бы там ни говорили целители. И что плохого, если оставшееся время она не захочет тратить на какую-то там школу, где… зачем мастерам Смерти травы?

Глеб, верно, догадался о ее сомнениях, и тихо произнес:

– Взамен я попробую разобраться с вашим проклятьем.

Земляной сидел за столом, на этот самый стол закинув ноги, и разбирал приглашения. Горка конвертиков на серебряном подносе пахла духами. Многими. Сразу.

И Земляной, выудив очередное письмецо, подносил его к носу, принюхивался и морщился. Затем взмахивал ножом, правда, не для бумаг, а собственным ритуальным, и освобождал очередную визитную карточку.

– А ты популярен, друг мой, – сказал он, помахав перед носом белым прямоугольником, на котором поблескивали золотом завитушки. – Семь приглашений к ужину, два – на театральную премьеру…

– Здесь театр есть?

– А то… два года уж как построен. И труппа, уверяю, мало чем хуже столичной. Княгиня Соболева значится большой любительницей этого дела. А старая карга, надо признать, весьма переборчива.

Карточка отправилась в пузатую урну для праха, уже наполовину заполненную другими карточками.

– Что-то важное?

– Ужин, – Земляной убрал ноги. – Ужин, который ты пропустил, был важен. Твоя Аделечка, конечно, вся извелась, но, похоже, осознала, где ее место. И ужин не испоганила, да… подавали карпа, запеченного с картофелем. Соус… великолепен. Я впервые объелся.

Он похлопал себя по впалому животу.

– Извини, тебе не оставили, потому как шляешься невесть где, а мы тут голодные сидим.

– Я весть где шляюсь, – возразил Глеб, впрочем, пропущенный ужин оставил его равнодушным, тем более у Анны он перекусил, а на кухне, глядишь, и сыщется кусок хлеба, а если повезет, то и масло к нему. Надо только подождать, чтобы Адель убралась.

Упрямство девицы вызывало невольное уважение. Правда, не такое, чтобы и вправду сближаться с ней. Хватит и того, что Глеб вежлив. И будет вежлив, пока девица соблюдает договор.

– И как соседка? – поинтересовался Земляной. – Жива?

– Мы должны снять проклятье.

– Да? – Земляной приподнял бровь. – Она настолько хорошенькая?

– Нет.

– Богата?

– Понятия не имею.

Состоятельной особой Анна не выглядела. С другой стороны, содержимое ее небольшой оранжереи говорит об обратном – тех растений, что принадлежат Императорскому ботаническому саду, куда как больше, но там точно нет и третьей части того, что собрала Анна.

– Тогда откуда такой самоубийственный альтруизм?

В урну отправилась очередная визитная карточка, на сей раз вызывающего угольного цвета, аккурат по последней столичной моде.

– Оттуда, – Глеб протянул коробку, которую собрала Анна. – Взгляни.

Нераспечатанные конверты – а ведь придется возиться, рассылать визитки, отвечать, тратить время на то, что в обществе принято называть вежливостью, – отправились на пол.

Земляной приподнял крышку. Вытащил сверток. Развернул. И замер.

– Это же…

– Вечерница. К слову, у нее коробка таких клубней.

На лице друга и партнера появилось то самое выражение нежности, которое случалось во время недолгих, но довольно-таки частых влюбленностей.

– Моя ж ты…

В следующем свертке оказались листья.

– Кровянка красная… ты знаешь, сколько это стоит? А здесь… тонконог сизый? И говоришь, у нее еще есть?

– Целая кладовая.

Земляной бережно раскрывал сверток, совал длинный нос, вздыхал и убирал обратно.

– Слушай, а может, ты на ней женишься? – он поднес к губам нечто похожее на ком то ли пуха, то ли белой пыли. – Она умрет и завещает нам все…

– А может, лучше мы снимем проклятье и оставим ее при школе вместе с оранжереей, в которой все это растет?

– Вечерница не растет в оранжереях.

– В обыкновенных, может, и не растет, а вот у Анны вполне себя неплохо чувствует. Зацветать вот будет.

– Зацветать? – Земляной встрепенулся. – Серьезно? Когда?

– Понятия не имею.

Блеск в глазах Алексашки несколько настораживал.

– Это же… – он вскочил, но пух свой не выронил, напротив, держал в сложенных горстью ладонях, бережно баюкая. – Это же… ты не понимаешь… пыльца вечерницы… она зацветает через пять лет в лучшем случае… и если снять пыльцу, то…

– Пыльца там тоже была. Кажется. Не уверен.

– И ты не взял?!

– Я ж не знал, что она тебе нужна…

– Двоечником был, двоечником остался. – Пух вернулся в коробку, а Земляной вытер руки о штаны. – Значит, так, завтра ведешь и знакомишь меня с этой… чудесной женщиной, а дальше мы вместе думаем. Думаем, думаем, глядишь, чего-нибудь надумаем. А нет… будем напрягать старика.

– Полагаешь?..

Алексашка нежно погладил коробку, которая, надо полагать, весьма скоро окажется в лаборатории, в старом шкафу, на двери которого Земляной навесил пару щитов и амбарный замок в слабой надежде уберечь сокровища от подопечных.

Выражение лица его, весьма живое, сделалось отчетливо тоскливым.

– Я постараюсь сам, конечно, но… дед хоть и дерьмо редкостное, но лучший в этом деле…

– А ты?

– А я… ты же помнишь. Бездельник. Бездарь… что там еще? Я даже не уверен, что он отзовется. Хотя… зависит от того, что там за проклятье. Любопытство у деда всегда было сильнее гордости.

Анне не спалось.

Подобное и прежде случалось, и тогда она выбирала из череды склянок ту, которая с узким горлышком и сургучной печатью. Отсчитывала семь капель терпкого травяного настоя, растворяла их в молоке, глядя, как приобретает оно характерный голубой оттенок.

Пила. Закусывала горечь медом. И возвращалась в постель.

Снотворное дарило яркие сны, и порой возникало даже искушение прибегнуть к нему просто так, ради самих снов, но Анна держалась.

Сегодня она, покачав на ладони пузырек – оставалось больше половины, – вернула его на место.

Проклятья не снять.

Ей обещают, но Анна точно знает, что его не снять. Снова будет боль. И мучительное восстановление, только вместе с телом вернется и тьма. И прорастет в очередной раз. В который? Она не знала. Бросила считать после дюжины…

Так зачем себя мучить? Или ей интересно? Школа. Дети.

Своих у нее никогда не будет, а эти… полукровка, который понравился снежным лилиям. И тот, другой, слегка застенчивый, но явно гордящийся собственной силой. Он старательно держался по-взрослому, только от этого не переставал быть ребенком.

Есть и другие…

И никто не заставит Анну остаться при школе, если ей не понравится. Зато ей не нужно будет искать накопители с темной силой.

Она прижалась лбом к холодному стеклу.

Она не ответит согласием. Согласие – это обязательства, которые Анна не хотела на себя принимать. Ей не так много осталось, чтобы тратить время на исполнение ненужных обещаний. Она… она всего-навсего попробует.

Ветер коснулся щеки, будто утешая. Зазвенели едва слышно листья камнелистника, стало быть, через пару дней и снимать придется, чтобы, налившись тяжестью, не повредили побеги.

Опять же, можно мальчишек попросить.

И в оранжерее много работы. Стоит признать, что Анна не успевает. И быть может, давно следовало бы нанять помощницу, но почему-то мысль о посторонних людях в ее владениях вызывала глубочайшее отторжение.

Тогда выходит, что соседа она не воспринимает посторонним? Как такое возможно?

Ветер пощекотал шею, скользнул по рукам, обвивая их теплом.

Завтра. Анна подумает обо всем завтра. А сегодня… семь капель, молоко и пол чайной ложки меда.

Сны получились цветными.

Они появились с самого утра, ее странные соседи.

– Доброе утро, – Глеб приподнял шляпу, приветствуя Анну и госпожу Верницкую, которая взяла за привычку прогуливаться по улочке, пристально наблюдая за всеми. – Надеюсь, не помешаю…

От снов осталось ощущение волшебства. И робкое ожидание чуда.

– Хочу представить вам моего друга и соратника. Александр Земляной.

Еще один мастер Смерти, тьма которого, в отличие от силы Глеба, ощущалась остро, болезненно даже. Она не просто окутывала мужчину, она пронизывала все тело его, наполняя что кости, что плоть. И ему, должно быть, было тяжело.

Но он улыбался. Так легко и искренне, что Анна почти поверила. Вот только ветер, от которого не спрячешься, шепнул: «Ложь».

И Анна согласилась. А еще испытала легкое разочарование: она не любила лжецов, пусть и таких вот очаровательных.

Александр раскланялся с госпожой Верницкой, поцеловал обе ее руки, что-то сказал… Анна не услышала. Она смотрела на тьму. Она слышала тьму.

И Александр понял.

Его улыбка на мгновенье потускнела, а из глаз выглянула тьма, та самая, живая, любопытная. Кто сказал, что она так уж сильно отличается от людей?

– Несказанно счастлив быть представленным даме столь безусловно очаровательной… – он поцеловал и руку Анны, легко коснулся губами, но проклятье тотчас ожило. – Простите. Порой забываюсь. Привычки, они такие. Где бы мы могли поговорить приватно?

Он не отбросил маску насмешника полностью – ветер знал, что все люди носят маски, только одни привыкают к ним более других, – но лишь позволил коснуться края себя настоящего.

Не Анне – ветру. Ветер, он видит куда больше людей.

– Прошу. Только… – она поморщилась, пытаясь унять внезапную боль в ноге. Снова левая. Вот уж не хватало. Ольга Витольдовна смотрит и не собирается упускать ни мгновенья этого спектакля. – Не будете ли вы так любезны…

Руку подал Глеб.

– Благодарю.

Она давно уже не испытывала стыда, прося о помощи. В конце концов, это ведь нормально, каждому может понадобиться…

В гостиной было прохладно.

А стоило закрыться двери, как Глеб подхватил Анну на руки:

– Куда?

– Туда давай, – Земляной вытащил кресло. – Вот так. Прошу потерпеть. Это даже хорошо, что оно ожило, нам нужно снять слепок. Сидите смирно.

Анна сидела.

Жесткая спинка. У всех кресел в доме жесткие спинки и массивные подлокотники, и сама мебель такова, чтобы на нее можно было опереться.

– Потерпите, это недолго, – голос Глеба доносился из-за спины. – Земляной у нас один из лучших специалистов по проклятьям.

– Вообще-то я больше по големам… проклятья – это так, тяжкое наследие прошлого и неисполненные надежды предков. Одного конкретного.

Он говорил, отвлекая, но Анна не дала себя обмануть. Она замерла, предчувствуя боль. И тьма коснулась висков. Потекла по шее, слизывая холодную испарину. Она просочилась под рубашку, обняла плечи. Она перехватила дыхание и пробралась внутрь, наполнив легкие словно водой.

– Дышите, – приказали Анне.

И она задышала.

Тьма наново вылепила ее кости, натянув поверх платье из мышц и прикрыв все это полупрозрачною кожей. А руки на голове теперь ощущались как-то отдельно от ее тела.

– Отлично… совсем немного осталось. Приготовьтесь, я разбужу проклятье. Нужно взглянуть на него поближе. Но будет больно.

Анна знала. Анна умела терпеть боль. Ей так казалось.

И она сделала глубокий вдох. И расслабилась, готовая принять удар. А тьма… тьма ко тьме… в черной-черной комнате черный-черный кот, который не желает даваться в руки. Тьма любит играть, и с Анной тоже. Боль все не приходила и не приходила, и Анна даже подумала, что, возможно, ничего не получилось, когда вдруг вся ее призрачная кожа вскипела. А следом и кровь.

И она хотела закричать, но тьма закрыла рот мягкой лапой. А потом свет и вовсе померк.

Глава 9

– Что ты… – Глеб успел подхватить тело, которое вдруг съехало набок. И голова повисла на тонкой, чересчур уж тонкой шее. Рот приоткрылся, а из длинного, с весьма характерной аристократической горбинкой носа потекла кровь.

– Ничего. Так даже лучше.

Кровь шла и у Земляного.

Сперва из левой ноздри его выглянула змейка, затем из правой. Он раздраженно махнул рукой, растирая кровь по лицу, и велел:

– Посади ее как-нибудь и убирайся. Мешаешь. Фонит.

Глебу хотелось сказать, но…

Он поправил тело, оперев его о высокую спинку кресла, и отступил. А потом еще отступил. Если с первого раза не выйдет, то придется все начинать сначала. Меж тем Земляной вытащил из сумки полупрозрачную аметистовую пластину и закрыл глаза. Теперь кровь шла и из ушей, стало быть, проклятье не то что непростое…

Алексашка часто сглатывал, а после он наверняка сляжет, станет брюзглив и зол, запрется в какой комнатушке потемнее и погрязнее, откуда хорошо если к ночи выберется. Земляной ненавидел быть слабым.

Согласится ли дед?

У старика норов. И сила, которой мало кто из живущих ныне наделен. Если не он, то вдвоем с Алексашкой можно попробовать сдержать рост.

К примеру, та же смесь урановой воды и белой глины давала неплохие результаты. На мышах.

Земляной матюкнулся сквозь зубы и сунул палец в ухо. Чешется, стало быть. Не выдержал и прислонился к стене, потерся о нее, закрывши глаза. А трещины на руках приоткрылись, выпуская сукровицу. Она застынет, зальет руки темным воском, который если и сдирать, то сразу с кожей.

Дед нужен. Но что ему предложить?

Пластина в руках Алексашки медленно наливалась светом. Одна. И вторая.

Деду надо будет отправить копии. И лучше, если письмо напишет Алексашка. Он хоть и сбежал из рода подальше от тяжелой дедовой руки, а все одно любимый внук, что бы там ни говорили. Глебово письмо со старика станется просто в камин отправить, не читая.

Алексашке Глеб торт закажет. Шоколадный. Даже два.

– Йесть, – скорее выдохнул, чем произнес, Земляной, убирая в сумку четвертую пластину. – Еле хватило… – Он вновь вытер локтем кровящий нос и опустился в кресло.

– Ее…

– Я купировал пару основных каналов. Роста это не сдержит, но хотя бы замедлит. Надо будет попробовать с водой…

– А не опасно? Мыши…

– Ей уже ничего не опасно, – Земляной поднял плечо, прижимая воротник к уху.

– Будить?

– Не стоит. Сейчас ей не то чтобы плохо, но и до хорошего далеко, а через пару часов, глядишь, совсем полегчает. Отнеси куда-нибудь, и надо бы целителя, пусть присмотрит. У нее есть целитель?

– Должен быть.

Анна оказалась удивительно легкой, а еще от нее пахло кровью и травами. И, мешаясь, запахи эти тревожили Глеба. Нет, как женщина она ему не нравилась. Он предпочитал других. Поярче. И пофигуристей.

Желательно замужних, это избавляло от неловких ситуаций, когда ожидания дамы не соответствовали намерениям самого Глеба.

Анна вызывала… нет, не жалость. Почему-то не получалось жалеть ее. А вот интерес был.

В ее спальне гулял ветер. Он трогал тонкие гардины, тревожил горшки с цветущими растениями. Глеб понятия не имел, что это за растения, но было красиво: розовые, белые, голубые шапки цветов, которые поднимались над белоснежными горшками.

Светло. И неудобно. Его сюда не звали.

Он положил Анну на кровать. Подумал, сунул под голову подушку и саму голову повернул набок на случай, если кровотечение из носа не остановится. Целителя… да, придется звать, а пока не придет, самому остаться.

– Миленько, – Земляному никогда не хватало того, что нормальные люди называют тактом. – Определенно, мне здесь нравится.

– Шел бы ты…

– Не могу, – он сел на пол, вытянув ноги.

На ботинки налипла земля, комки которой тут же осыпались и на паркет, и на светлый ковер.

– Ты ее не оставишь, а мне одному плохо… и вообще, у нас там дети без присмотра. Они, конечно, после ночи умотавшиеся. Но ты же знаешь, насколько быстро эти засранцы восстанавливаются.

В этом была своя правда.

Земляной прижал подбородок к шее, и кровь капала на темное сукно пиджака, который нынешним вечером отправится в камин.

Алексашка достал пластину и, подняв ее, уставился… и смотрел, смотрел…

– Кстати, я там телефон видел.

– Где?

– Там, – Алексашка указал куда-то в коридор. – Так что наша Анна далеко не бедна, если может себе позволить… иди целителя вызывай. Если ей станет хуже, от нас толку мало.

Телефон обнаружился в небольшой гостиной, которая от прочих комнат отличалась разве что полумраком и темно-зеленым цветом стен. Но и здесь обосновались растения. Кривоватое дерево застыло в углу, но стоило появиться Глебу, и меж корней его появились змееобразные отростки ловчих плетей.

Надо же, ночной саабшар…

– Спокойно, – сказал Глеб, кинув на растение сеть. Быть сожранным ему не хотелось. Растение выглядело довольно старым. Материнский ствол достигал двух саженей в поперечнике, а на ветвях спели полупрозрачные пузыри с семенами. – Мне только позвонить…

Записная книжка обнаружилась рядом с аппаратом. Всего две страницы. Десяток имен. Молоко. Бакалея.

Это не то… а вот и номер, отмеченный змеей. Целитель. Ответили, к счастью, быстро. Повезло.

Земляной перебрался на постель. Он лег рядом с Анной, не удосужившись снять ботинки, поднял пластину над головой и уставился в нее с презадумчивым видом.

– Иногда мне начинает казаться, что тебя в детстве мало пороли.

– На полу жестко. А ей пока все равно. Да успокойся, спит она, хорошая защитная реакция, – он шмыгнул носом. – Но можем считать, что нам повезло. Дед точно не пройдет мимо. На, взгляни…

Отпечаток получился четким. Проклятье походило даже не на паука, на сколопендру, прикипевшую к позвоночнику. Она точно повторяла форму его, высунув тончайшие нити конечностей, которые дальше разделялись на еще более тонкие, тянувшиеся к сердцу.

Они уже вросли в перикард. Оплели воротную вену печени. Затронули кишечник и почти поглотили почки. Они образовали гроздья вторичных тел над почками.

– Не так смотришь. Не на него само смотри, поверни чуть боком. Обрати внимание на оттенок. И на то, как расслаивается в верхней части. На саму верхнюю часть. Видишь зазор между ним и позвоночником в грудном отделе?

Едва заметный, тоньше волоса.

– А еще вот, – палец ткнулся куда-то в размытое пятно. – Видны следы иссечений, восстанавливается эта тварь довольно быстро, однако не настолько быстро. В общем, я готов сожрать свои носки, если это не переведенное проклятье.

– Что значит – переведенное? – Анна не испытывала боли, морфий ли тому был виной или просто день выдался удачный, но боли не было.

Слабость вот имелась. И в ушах слегка звенело. Звон этот раздражал, казалось, он настоящий, мерзковатый довольно. И мешает Анне уснуть. А спать хотелось.

– Да, накачали вас… – Александр выглядел не слишком хорошо. Его лицо обрело желтизну, выдававшую проблемы с печенью, а под глазами появились темные мешки. – Но слушать вы способны. Выпейте.

Он плеснул из фляги травяной отвар. Черный. Тягучий.

– Пейте, пейте, не бойтесь. Травить вас я не стану, а в голове прояснится. Хотя не обещаю, что потом эта голова не будет болеть.

– Что ты…

– Всего-навсего темьянский бальзам.

– На семнадцати травах? – Анна осторожно приняла чашу с жидкостью, о которой лишь слышала. Отвар пах… грязью. И на вкус был немногим лучше.

Она полулежала в гостиной, стараясь не думать, как оказалась в ней. Лежать было вполне даже неплохо, особенно, если не обращать внимания на звон.

И на гостей.

Земляной устроился в кресле, перетащив его к софе. Острые его колени упирались в край, и Анна старательно на них не смотрела. Но тогда приходилось смотреть на темные, какие-то неприятные руки Александра. А вот Глеб устроился у окна и отчего-то выглядел донельзя смущенным.

Виноватым?

– Он самый, он самый… и на вашей крови, поэтому должен помочь. А что до проклятья, то что вы о них вообще знаете?

– Немного. Знаю, что прокляли мою мать, а я… оно перешло на меня.

– Его перевели на вас, – уточнил Земляной, сам прикладываясь к фляге. – Изначально. – Он прижал флягу ко лбу и прикрыл глаза. – Не обращайте внимания, я потому и бросил это дело, что никакого здоровья не хватит. Так вот, мы живем в относительно мирное время, прелестное даже, я бы сказал… какие сейчас проклятья? Сглаз? Или вот пожелает нераскрывшийся одаренный чего-нибудь такого в запале. Но, как правило, неструктурированные проклятья живут недолго.

– А мне сказали, что мое как раз из таких… что оно просто перешло…

Земляной поморщился.

А звон отступил, и слабость с ним, что хорошо, потому как морфий Анна не любила, чувствовала себя под его воздействием… другой. Неправильной.

– Видите ли, Анна, среди моих собратьев много всяких и разных. Это как с целителями. Одни больше кости любят, другие – мясо. Третьих хлебом не корми, дай в мозгах поковыряться. Так и с темными. Вот Глебушку взять…

Упомянутый Глеб лишь плечом дернул.

– Он у нас специалист по темным артефактам. Щиты вот. Или, напротив, ловушки. Живое оружие, заклятое на кровь. Особо ценится. Я большей частью големов леплю. А вот проклятья… сейчас остался один действительно знающий проклятийник. – И Александр отчетливо поморщился. – Мой дед. Он учил меня, но выяснилось, что кровь и талант – разные вещи, да… к чему это я? К тому, что человек, вами занимавшийся, конечно, сделал многое, но вряд ли он был в курсе некоторых тонкостей. Чтобы стихийное проклятье выжило и закрепилось, должно совпасть многое, начиная с положения звезд и заканчивая сродством магии. Обычно из стихийных выживают лишь материнские проклятья. Но снять их… – Он развел руками.

– Думаете, мама…

– Не спешите. – Александр сделал глоток и закрыл глаза. – А почему у вас прислуги нет?

– Не люблю чужих.

– Прямо как мы, но лучше подыщите кого-нибудь. Если дед за вас возьмется, вам легко не будет.

– Не отступай от темы, – Глеб отвернулся от окна. И флягу у приятеля отобрал. – Извините, Анна. Он у нас любит болтать. И не любит огорчать людей.

– А что в этом хорошего?

У Земляного были широкие ладони с потемневшими пальцами. Случается, когда кто-то постоянно имеет дело с агрессивными средами. Определенно. Черная кайма под ногтями. И сами эти ногти кривоватые, кое-где расслаивающиеся. А меж пальцами кожа покраснела, шелушиться начала.

– Ничего, – сам себе ответил Александр, почесывая руку. – Но да, придется… видите ли, Анна, когда на человека накладывают проклятье, у него есть несколько вариантов. Смириться и умереть, что, к слову, происходит не так уж редко. Или попытаться снять.

Он положил ногу за ногу. Поерзал. Снял. Оттолкнулся, разворачивая кресло. С протяжным скрежетом ножки его проехали по паркету.

– Погодите минутку…

Земляной встал и развернул кресло, сел, замер, прислушиваясь к ощущениям, и сам себе кивнул.

– Так лучше, а то после такого знобит слегка.

Сейчас он устроился напротив окна, и солнце окутывало фигуру его светом, от которого резало глаза. Смотреть на мастера было больно, но Анна все равно смотрела.

– Что же касается снятия, то здесь самый простой вариант – отыскать специалиста, сила и умения которого позволят изолировать проклятье. И сделать это надо быстро, где-то в течение недели-другой, пока проклятье прочно не вросло в тонкое тело человека. Проблема здесь в том, что зачастую проклятые не осознают своей проклятости. На начальных стадиях проклятья выглядят как крохотная точка, разглядеть которую и специалисту непросто. А уж обыкновенный маг и вовсе с большой долей вероятности точку эту пропустит. Она же, внедрившись во внутренние слои тонкого тела, разовьется, закрепится, и тогда даже при изъятии основного узла возникнут вторичные, которые опять же будут развиваться.

Сейчас Анна своего проклятья почти не ощущала. Она сидела. Дышала. И чувствовала лишь эхо боли в позвоночнике, слегка отдававшееся в ногу.

– И здесь необходим совсем другой подход. Мастер должен отыскать нити, которыми проклятье прикрепляется к тонкому телу, и пережать их, лишив питания. Заодно воздействовать на первичную структуру, не допуская ее разрастания. И затем уже, спустя некоторое время, удалить ее. В принципе ничего сложного, с проклятьями третьего-четвертого уровней работает вполне отлично. На пятый уровень достаточно обычного направленного воздействия тьмы.

– А у меня какой?

Собственный голос был неуверенным.

– Первый.

– То есть не получится…

– Так – не получится. Оно просто сформирует новые каналы и сделает это раньше, чем площадь поражения уменьшится в достаточной мере, чтобы ее ограничить. Проклятья первого и второго уровней не зря называют неснимаемыми.

Надежда разбилась вдребезги. А на что ты рассчитывала? Неужели и вправду на чудо?

– Спокойно, – Александр поднял руки. – Я просто объясняю. На самом деле снять их можно, но без последствий все равно не обойдется. А методы… самый простой – заставить человека, проклятье наложившего, его отозвать. Но это так, больше для примера, чем реально. Если кто-то рискует настолько, что создает проклятье первого уровня, что весьма и весьма непросто, кроме того уголовно наказуемо, так вот… сомнительно, что он согласится отозвать проклятье. Тем паче что с ним вернется и откат. В лучшем случае. В худшем – проклятье все же сработает, но уже на том, кто его накладывал. Я знаю всего два случая, когда такие проклятья отзывались… как знаю по хроникам. – Он опять поскреб кожу и поморщился. – Чтоб тебя…

– А я говорил, перчатки использовать надо, – проворчал Глеб.

– В перчатках – не то… Следующий способ – это так называемая родная кровь. Проклятья подобного уровня создаются весьма направленными, с привязкой на крови. И по крови эту привязку можно перевести на близкого родича.

Близких родичей у Анны не было. К счастью. И наверное, что-то такое отразилось на ее лице.

– Не спешите. Случаи бывали. Смертельно больной дед забирал проклятье внучки. Или вот мать освобождала детей. Встречалось и наоборот, но реже. В общем, случаев не так и мало, да… Но мы подходим к делу. Здесь стоит упомянуть способ, по сути являющийся разновидностью перевода, но совершенно незаконной.

Пальцы затарабанили по подлокотнику. Звук получился неожиданно громким, и на дробь эту отозвался камнелистник.

– Зачать дитя. И перевести проклятье.

Тишина. Камнелистник дребезжит, будто сочувствует. А Анна не понимает. Она не хочет понимать такое. Она…

– Ваша мать, вероятно, узнала, что проклята, когда было слишком поздно. И она воспользовалась единственным, как ей казалось, способом убрать проклятье. Вообще, как правило, «меченые» младенцы или появляются на свет мертвыми, или умирают вскоре после рождения. А поскольку с детьми такое случается, то… мой дед полагал, что случаев подобного перевода куда больше, чем мы знаем. Он как-то пытался даже провести анализ, собрать факты о так называемых спонтанных младенческих смертях. Но кто ж ему позволит? Высокие роды́ свято хранят свои тайны.

– Я не из высоких родо́в. Моя матушка… обыкновенная женщина, – возразила Анна. – И отец. Титула не было ни у кого. И… не знаю. Мама, она… она была очень верующей.

Вот только что стало источником этой веры? Не раскаяние ли?

– Она жива?

– Понятия не имею, – честно ответила Анна. – Еще когда я училась, она отошла от мирской жизни.

Предварительно продав квартиру и опустошив банковский счет. Вероятно, будь у нее возможность, она бы и до содержания, Анне положенного, добралась бы.

– И вы не пытались ее найти?

– Зачем? Мы никогда не были особо близки…

Что понятно, если он прав.

Ей отчаянно не хотелось, чтобы этот человек с неприятным лицом оказался прав. Но Анна не могла не понимать, что все сходится.

К чему любить обреченного ребенка? Проклятого. Того, кто появился на свет лишь затем, чтобы спасти матушку. И больше детей у нее не было. А Анна не умерла. Жила себе то ли упреком, то ли напоминанием, а может, всем сразу.

– Все же ее стоит отыскать, – Александр поднялся и, заложив руки за спину, принялся ходить вдоль окна. Он и ходил-то странно. Плечи его опустились, а шея вытянулась, вся фигура наклонилась вперед, будто бы маг куда-то спешил. – Хотя бы для того, чтобы понять, где искать проклинающего.

– Думаете, он согласится забрать проклятье?

– Шанс есть, – подал голос Глеб. – Во-первых, проклинали не вас. Что бы ни сделала ваша матушка, вы к этому отношения не имеете. Во-вторых, есть закон. А в том, что касается неснимаемых проклятий, он суров. Но сперва нам нужно отыскать того, кто проклял. И того, кто сделал проклятье.

– Думаешь, разные?

– А думаешь, среднестатистический обыватель сумеет правильно начертить пяток кругов и уравновесить их по энергетическим линиям?

Анна поднялась. Сидеть было невыносимо. Ей хотелось бежать. И спрятаться. Закрыться за дверью. Расплакаться. Господи… почему все так? Она знала, что как дочь разочаровала родителей, что была не такой, какой им хотелось, ибо иначе не случилось бы разлада в семье…

Но убить? За что?

– В каком году ваша мать решила принять постриг? – спросил Глеб, отвлекая от этих обиженных, детских даже, мыслишек.

– Погоди… постриг принять не так просто. Если ушла в монастырь, то сперва трудницей, а там уже в послушницы. До пострига годы пройти могут, если не десятилетия. И далеко не все монастыри ведут учет. Так что…

– Не найдем?

И хорошо. Наверное.

Одно дело – гадать. Анна ведь может придумать себе историю, в которой все было иначе. К примеру, мама не знала о проклятье, или не хотела убивать Анну, или виновата была не она, но кто-то другой, желавший семье зла.

– А о ее семье что вы знаете? – Глеб смотрел на нее снизу вверх, и в темных его глазах ей мерещилось сочувствие.

Анна устала от сочувствия. От всего устала.

– Ничего. Мама… не любила говорить. С нами жила папина родственница, но я не представляю, куда она подевалась потом. Понимаете, я почти все время проводила в пансионе. И домой не стремилась. Появлялась на зимние праздники и еще весной. А однажды приехала, а ее уже не было.

Она бесполезна. Кажется, об этом думали оба мастера. Переглянулись вон. И Александр едва заметно покачал головой.

– Адрес-то старый помните? Может, там кто будет…

– Знаете, – Анна вдруг замерла, до того удивительным ей показалось, что она не сразу подумала о такой простой вещи, – а ведь Никанор, мой муж, он наверняка искал бы… то есть я не уверена, но и он расспрашивал меня о маминой родне. Об отце и его родичах. Он въедливый. И если так, то нанял кого-то найти.

Но нашел ли? И если нашел, не оказалось ли, что пользы эти поиски не принесли? А раз так, стоит ли затеваться?

– Стало быть, муж… – произнес Александр, глядя почему-то на Глеба.

– Бывший.

– И кто у нас муж? Бывший?

– Лазовицкий. – Анна оперлась на трость, левую ногу еще покалывало, но в целом чувствовала она себя неплохо, даже обычная томная слабость, естественная после морфия, отступила. – Я ему позвоню, спрошу, если вы подождете.

– Подождем, – широко улыбнулся Александр. – Обязательно подождем. Правда, Глебушка?

Глава 10

Стоило за Анной закрыться двери, как Земляной крутанулся и щелкнул пальцами.

– Лазовицкий… Никанор Лазовицкий. Я вот знаю одного Никанора Лазовицкого, и если так, то хрена с два мы что-то получим.

– Не ругайся.

– Я не ругаюсь. Я удивляюсь… Лазовицкий… – он оперся на подоконник, едва не опрокинув с полдюжины горшков. – Ты вообще знаешь, кто такой Лазовицкий?

– Как-то вот… пришлось столкнуться.

– Пришлось. Ага. И во что оно обошлось?

Глеб пожал плечами.

– Стало быть, бывшая жена… Я вот, к примеру, слышал, что первую жену Лазовицкий убрал – то ли в монастырь, то ли вообще… расчленил и съел. – Он сунул мизинец в ухо и потряс головой. – Выходит, не съел.

– Никанор вовсе не так страшен, как о нем говорят, – Анна позволила себе улыбнуться. Выходит, и она умела ходить довольно тихо. Или просто это Алексашка, как обычно, говорил чересчур уж громко. – Но он хочет с вами побеседовать…

– Со мной, – Глеб встал, потому как имелось подозрение, что от этой беседы зависит будущее всей их сомнительной затеи. Алексашке разговоры с серьезными людьми доверять было нельзя. Категорически. – Анна, вы отдохните, что ли?

Телефонная трубка сохранила тепло и запах Анны, на сей раз – кедрового леса, пронизанного солнцем. Впрочем, Глеб прекрасно отдавал себе отчет, что аромат этот может быть иллюзией. Разум горазд играть в игры.

– Добрый день, – сказал он, присаживаясь в низкое кресло.

Провод соскользнул со столика, потянулся черной змеей к ладоням.

– Добрый, – голос в трубке был грубым. – С кем имею честь беседовать?

– Глеб Белов. Мастер Смерти.

Тишина. Сопение. И подозрение, что на той стороне просто бросят трубку.

Лазовицкий… Про него говорили с опаской, как о человеке, для которого совесть была понятием весьма условным, а о чести он и вовсе не имел представления. Он готов был взяться за любое дело и перевернуть его вверх ногами, но согласно закону. Он всегда действовал согласно этому самому закону.

Юридические консультации. Представительство в суде. Тяжбы и обвинения. Экспертизы, ибо его эксперты были честны, даже когда это шло во вред интересам Лазовицкого. Сотни выигранных дел. И та компенсация в три тысячи рублей, которую Глебу пришлось выплатить по настоянию собственных законников.

«С Лазовицким не стоит связываться, ваша милость. Мировое соглашение – наилучший вариант, даже если вы не очень, скажем так, виноваты. Поверьте, они найдут доказательства, выкопают какой-нибудь замшелый прецедент, позабытый, но оттого не менее действенный указ. Даже не знаю, что еще, и платить придется много больше», – поверенный отводил глаза и явно чувствовал себя виноватым, будто это его сила вышла из-под контроля и косой прошлась по чьей-то пшенице.

Пшеницы было жаль. Но три тысячи… они не то чтобы нанесли серьезный урон состоянию, скорее уж оставили неприятный осадок, и держался он долго. И никуда не исчез.

– Мастер… и магистр, стало быть. Еще и граф.

– Виноват, – ненависти Глеб не ощущал, как и страха перед собеседником. А что до осадка… не все люди одинаково приятны.

– Да не страшно. Случается. Значит, вы готовы снять с Анны проклятье?

– Попробовать, – уточнил Глеб осторожно. – И да, я не уверен, что у нас получится. Более того, я почти уверен, что в лучшем случае мы добьемся замедления прогресса. Или, при толике везения, некоторого регресса. Но пока еще рано о чем-то говорить.

Саабшар никуда не делся. Он занял весь угол, выпустил тонкие побеги и, зацепившись за стену, поднялся к потолку. Но хотя бы Глеба на сей раз игнорировал. Вероятно, потому, что пытался переварить пару куриных тушек. Он уже создал полупрозрачные пузыри, наполненные желудочным соком, в которых тушки плавали. Еще сутки-другие – и плоть растворится.

– Попробовать, стало быть… и сколько хотите?

– Нисколько.

– Альтруизмом балуетесь? – вот теперь голос сделался донельзя подозрителен.

– Не совсем. Нам в школу нужны толковые преподаватели.

Кости отправятся под корни, где будут перевариваться уже в кислой почве, пронизанной сетью корней.

– И что за школа?

Глеб терпеть не мог, когда его допрашивали. Впрочем, как и любой темный. И не только, как он подозревал, темный. Тотчас возникло желание послать этого… гения юриспруденции, чтоб его, подальше. Сами справятся. Глеб наймет людей… И потратит время – месяц или два, если не больше. А времени у них немного.

И Глеб заговорил. Он говорил спокойно, наблюдая за саабшаром. И за семенными пузырями. За зеленоватым соком, который постепенно мутнел, преобразуясь. Еще немного, и внутренняя поверхность пузырей покроется тончайшими ворсинками, которые будут всасывать полезные вещества.

Ловцы растут в Кахнейской пустыне. Днем прячутся меж камнями, ибо кора их мало не тверже знаменитого кахнейского гранита. Она выдерживает и жар солнца, и холод, который наступает ближе к рассвету. Саабшары оживают лишь на той грани света и тьмы, которую использует все живое.

И говорят, что есть особи столь старые, что способны проглотить не только человека, но и караван верблюдов. Нынешнему ловцу пока было далеко до таких размеров, но в перспективе…

– Интересная идея, – голос Лазовицкого смягчился. – Анне должно понравиться. Надеюсь… вот что, господин Белов, полагаю, нам стоит встретиться и переговорить. Я прихвачу документы, хотя сомневаюсь, что они помогут. Монастырь – такое место… в свое время у меня не получилось найти подход. Если у вас выйдет, буду рад. Сегодня в полночь? Мне нужно время добраться от столицы…

Он прибыл на собственном поезде.

Нет, Глеб знал, что Лазовицкий богат, но собственный поезд – это как-то чересчур. Огромная махина, окутанная дымом, и три именных вагона. Медные таблички, на которых всякий мог прочитать, чья это собственность, и восхититься видом, сияли.

Светились фонари, закрепленные над дверьми. Пахло углем и горячим железом.

А вот господин, ловко спрыгнувший на перрон, меньше всего походил на успешного предпринимателя. Был он высок, слегка сутул, одет с той простотой, за которой не всякий человек увидит большие деньги.

– Белов? – он сунул руку, которую Глеб пожал осторожно. И получил ответное пожатие, которое мало что не сломало пальцы. – Вы интересная личность.

– Господин Лазовицкий…

– Никанор, – отмахнулся он. – Устал я от этого… господина. Бумаги вам Павлуша доставит, там несколько ящиков, сами разберетесь, что нужно. В общем, я тут подумал, что желаю посмотреть на эту вашу школу. Заодно и поговорим о делах наших. Только погодите минутку…

Стена вагона отъехала, и появился длинный язык пандуса, по которому медленно выполз ярко-алый экипаж.

– Полагаю, Анна не обидится, если мы немного проверим его в действии.

Рокотал мотор. А Глеб застыл. Он видел нечто подобное на выставке.

Низкая посадка. Вытянутый нос. Плавные линии крыльев, на которых весьма гармонично смотрятся хищные жабры воздуховодов. Изогнутая линия бампера.

– Восемь цилиндров. Больше сотни верст в час, индивидуальная сборка. Думал еще на зимние праздники подарить, но не успели. А тут именины скоро. Раз уж приехал, то и прихватил вот, – Лазовицкий взмахом отослал паренька, который старательно тер сияющую поверхность мотора тряпицей. – Думаете, понравится?

– Не знаю, – честно ответил Глеб.

Это алое чудовище и Анна?..

С другой стороны, механическое чудовище, глядишь, вполне гармонично пополнит коллекцию чудовищ иных, которым нашлось место в ее доме.

– Вот и я не знаю. – Лазовицкий распахнул дверь. – Садитесь.

– Я?

Руль манил, да и искушение испробовать монстра в деле было велико.

– Я не умею. Как-то вот… не довелось. Сперва не до того было, а после самому как-то уж и неможно. Шофер-то есть, но к чему нам тут лишние уши. Или вы тоже не сподобились?

– Сподобился, – Глеб провел ладонью по гладкому крылу, знакомясь. – Анна?..

– Еще когда первый мотор купил, выучилась. Она у меня умная, даром что не любит показывать. И водить любила. Скорость… выезжала порой за город, и давай… Охрана на это очень сердилась. Сперва даже жаловались, но я сказал, что это их задача к Анне подстраиваться, а не ей надобно себя переиначивать, чтоб им сподручней было.

Он устроился на соседнем сиденье. Два места. И мотор сыто урчит. В салоне пахнет деревом и кожей.

– После уже, конечно, оставила, остепенилась вроде, если и выезжала, то брала шофера. – Лазовицкий поерзал. – Так мы там никого не потревожим?

– Нет. Если вы не против прогулки на кладбище.

– Отчего ж? Можно и на кладбище… так и подумалось, что ваше дело – ночь. И каковы шансы Анны?

– Пока не скажу…

Тронулся мотор легко, покатил по улочке. Фонари светили ярко, выхватывая то фонарные столбы, то бордюры, то каменные урны. Свет их добирался и до окон, но в остальном…

– Мы ждем Земляного-старшего. Он лучший специалист по проклятьям. Если кто и сможет сказать конкретно, то лишь он.

Лазовицкий глядел в окно с интересом. И счел нужным уточнить:

– Мне он в свое время отказал. И вы отказали. Все, кому писал, отказали. Или не ответили.

– Сейчас согласится.

– Полагаете?

– Почти уверен. Аполлон Евстахиевич очень интересуется сложными случаями. А уж беззаконные если… он обладает обостренным чувством справедливости.

И на редкость поганым нравом.

Но Земляной уже отписался деду и письмо отправил нарочным, присовокупив копии отпечатков.

– В каком смысле беззаконным? – тон Лазовицкого неуловимо изменился. Появилось в нем что-то, заставившее наново взглянуть на этого человека, который если и не перевернул судебную систему империи, то заставил пересмотреть многие ее пункты. Особенно те, что касались правомочности применения сил.

Рассказывать было легко, главное, не отвлекаться от дороги. Та, выбравшись из городского кольца, завернула к морю. Местные берега были пологими, длинными. Вытянулись галечные пляжи.

Запахло йодом. И ветер ворвался в приоткрытое окно.

На ближайшей косе вытянулись огромные вагоны с песком. Их подвезли сюда еще ранней весной, да так и оставили дожидаться своего часа. Городок преображался. На юге появились остовы домишек, что вытянулись вдоль берега, давая начало новой улице. Следовало ожидать. Город был слишком близок к морю, чтобы вовсе не пользоваться этой близостью.

– Стало быть, даже так… – Лазовицкий чихнул. – Простите… Вам лучше с теткой поговорить, если толку добьетесь. Полагаю, старая карга еще жива. А уж потом и до монастыря… Если пустят.

– Пустят, – Глеб коснулся перстня.

– У одаренных больше прав, – прозвучало это неприятно.

– Нет, скорее больше связей.

И Наталья откликнется на малую просьбу, потому что пусть и отказываются они от связей мирских, но не разрывают их вовсе, иначе не было бы ни писем, ни редких, к счастью, встреч.

– Хорошо, если так. Анна… она особенная… – Лазовицкий откинулся, насколько позволяло место. А места в салоне было немного. – Есть не так много людей, которых я могу назвать близкими.

– Вы, как мне сказали…

– Да, мы в разводе. Но это не значит, что я готов вычеркнуть Анну из своей жизни. И нет, я не люблю ее. Не той любовью, которая привязывает мужчину к женщине. Подозреваю, эту самую любовь я в принципе не способен испытывать.

За поворотом Глеб сбросил скорость. Местная дорога, выезженная многими повозками, для повозок и годилась. А вот перенесет ли ее хромированное чудо, предназначавшееся в дар Анне, вопрос.

Лазовицкий кивнул:

– В свое время она многим пожертвовала. В том числе и ее стараниями я стал тем, кем стал. И я не собираюсь забывать об этом. И другим не позволю, если вдруг у кого возникнет желание причинить вред Анне…

Это было сказано выразительно. И Глеб склонил голову, показывая, что предупреждение принято.

– Мне вообще на удивление везет с женщинами. Моя нынешняя жена родила троих. Двоих сыновей и дочь. Она умна. Хорошо воспитана. Интеллигентна, а вы знаете, что порой воспитания недостаточно. Она хорошего рода, к сожалению, обедневшего, но положение мы исправим. Возможно, мой сын унаследует и титул… то есть он в любом случае его унаследует, я подал прошение его императорскому величеству и имею все основания полагать, что его удовлетворят.

Его голос звучал ровно.

– И к Наине я привязан, как привязан и к Анне… развод мне не был нужен. Я в любом случае нашел бы способ получить наследника. Сами понимаете, какой смысл добиваться титула, если его некому передать? Но Анна попросила свободы. Она крайне редко меня о чем-то просила.

Поворот на Валки. И пара верст по полям. Спящие деревушки. Запах земли и дыма. Собаки, отозвавшиеся далеким лаем. Глеб надеялся лишь, что Земляному не взбрело в голову изменить место практики.

Не должен. Да и округу он изучить не успел, чтобы взять и просто отыскать еще одну мертвую деревню.

– Ей было тяжело в том мире, в который я пробился. Да, у меня имелись деньги, но большинство людей полагали меня наглым выскочкой. Анну тоже. На нас смотрели. Даже не так, следили. Малейшая ошибка, оплошность, а главное, я лишь обзаводился связями, а потому просто-напросто не мог игнорировать все эти салоны, вечера и прочее. Я жертвовал огромные суммы благотворительным комитетам, не особо рассчитывая на благодарность. Договоренности исполнялись, но Анне не становилось проще. Да у Наины это в крови. Ей сейчас поклоняются, Анна же… она всегда оставалась слишком отличной от них.

Мотор Глеб остановил возле фургона. Он выбрался первым, потянулся, вдохнул прохладный воздух.

– Это кладбище? – Лазовицкий крутил головой. – Что-то непохоже…

– Просто оно старое. Там, – Глеб указал вправо, – стояла деревня. Не знаю, что случилось. Вероятнее всего, мор. В военное время было много… болезней. Но от нее почти ничего не осталось.

Деревянные дома частью просели, иные и вовсе рассыпались, покрылись молодой хищной порослью, но присутствие тьмы, как след многих насильственных смертей, ощущалось явно. И если так, то мор был наведенным, что тоже случалось, – на той, подзабытой уже войне происходило многое. Или же не мор? Кровь не лилась, кровь оставляет совершенно особый след.

Но… Повешение? Сожжение?

Земляной выяснит. Вот он, расхаживает по невидимой границе. Руки за спину сложил. Бормочет что-то и, говоря по правде, производит впечатление конченого безумца.

Вот остановился. Повернулся всем телом и шею вытянул по-своему, по-журавлиному.

– Это где ж ты, Глебушка, такою красотой-то разжился? – поинтересовался Земляной, щелчком сбив темного слепня, пристроившегося на кончике его длинного носа.

– Это не моя. Знакомьтесь. Никанор Лазовицкий. И Александр Земляной.

Руку Земляной протянул и, пожав, сказал:

– Впервые так близко настоящего кровопийцу вижу!

Никанор лишь хмыкнул и, оглядевшись, произнес:

– До настоящего мне далеко. Настоящие в сенате сидят. А ученики ваши где?

– Там, – Земляной махнул куда-то в заросли молодого ясенника и крапивы. – Копают. Что? Не мне же копать. Я, как ты и требовал, мудро руковожу процессом… и вообще, раз у них энергии много, то пусть тратят ее на полезные дела.

Крапива, обыкновенная, жгучая, вымахала в человеческий рост, и лопушистые листья ее так и норовили коснуться незащищенной кожи. Она и ломалась-то с оглушительным хрустом, будто кости трещали. Стебли ложились под ноги, а вот ясенник дрожал, шелестел.

Где-то неподалеку заухала сова. Заплакал в ответ козодой, и стало… не по себе.

– Жгли, – с уверенностью произнес Земляной, расчесывая шею. – Тут будет пепельный круг.

– Не слишком ли…

– Сегодня Богданушка твоего звереныша таки проклял. Правда, ненадолго, проклятье вернулось…

Глеб мысленно застонал. Все-таки розги зря запретили. С другой стороны, если аккуратно, по предварительному согласованию с графом… возвращенное проклятье в силе прибавляет.

– И теперь он у нас соплями давится, да глядишь, до утра и не подавится. Снимать я принципиально не стал, но скажу, любви к зверенышу у Калевого не прибавилось.

Никанор держался сзади. Он ступал осторожно, и руки, проявив немалое для человека, со спецификой некромантии незнакомого, благоразумие, спрятал в рукава пиджака.

– Он не звереныш…

– Может, и так… у мальчишки сила. Проклятье-то у Калевого славным получилось, но он его снял, не чихнул даже. Еще лет двадцать – и отменным специалистом будет. Если матюкаться прекратит. А то, сам понимаешь, клиент – тварь нежная, не любит, когда его матюками.

Полоса крапивы закончилась как-то и вдруг, сменившись невзрачной сизоватой травой, которая щедро росла на местах смерти, особенно мучительной. Пыльные стебельки поднимались, расправляли белесые листочки.

– Ведьмины круги? – поинтересовался Никанор отчего-то шепотом.

– В народе их так называют. А на деле – круги силы. Видите, там эпицентр, там остаточные эманации настолько сильны, что расти может лишь краснопыльник.

В темноте трава почти не отличалась по цвету от земли.

Впрочем, осталось ее не так много, потому что в земле зияли ямины, а в них вяло ковырялись мальчишки. Калевой, устроившись на краю, обиженно шмыгал носом, а вот Арвис крутился, словно гончий пес. Он только и повторял:

– Твою мать, твою мать, твою мать…

И мысленно Глеб с ним согласился.

Здесь не просто пахло смертью. Аромат ее был плотным, насыщенным, пронизанным нотами ненависти и отчаяния.

– От эпицентра сила расходится, подобно кругам на воде, а растения лишь следуют их очертаниям. Но про растения вам лучше у жены спросить.

– Бывшей, – уточнил Лазовицкий зачем-то.

– Ага, – Земляной остановился у раскопа и, сунув пальцы в землю, закрыл глаза. – Сейчас поднимем…

Он потянулся к костям, которые, к счастью, глубоко не закапывали, то ли не посчитали нужным, то ли побоялись, ибо изначальная массовая смерть часто оборачивалась проклятьем.

– Как правило, подобные круги возникают на месте массовых казней, – счел нужным пояснить Глеб. – В одном человеке не так много энергии…

– Если, конечно, его не убивали долго и мучительно, – уточнил Земляной, не открывая глаз. – К примеру, ритуальные пытки весьма способствуют подъему уровня энергии в отдельно взятой особи разумного существа. Собственно, в этом и причина их использования, а не потому, что некроманты садисты.

Никанор прижал к носу платок. А ведь не пахло. То есть запах был, но обычный, лесной: разрытая земля, хвоя и дерево, ночные цветы и легкие ноты гнили. Стало быть… конечно, и Лазовицкий одарен, но дар его слаб и неразвит. С другой стороны, его хватает, чтобы предупредить: старое кладбище опасно.

– А некоторые места имеют обыкновение накапливать силу. В частности, это касается древних капищ. Пролитой там крови хватит, чтобы сила держалась столетиями. И влекла другую кровь. Отсюда и сказки о дурных местах. Не совсем чтобы сказки… Ну идите же, дорогие мои…

Глава 11

Первым показался череп с остатками волос. Он поднимался из земли, и белый свод его напоминал шляпку огромного уродливого гриба. Левее вынырнула рука.

Кто-то охнул. Отступил.

– Стоять, – рявкнул Земляной. – Бездельники. Не хватало вас еще по лесу ловить. Что смотрим? Берем кости и складываем в коробки.

– Зачем? – шепотом поинтересовался Лазовицкий, который держал платок прижатым к носу.

А в воздухе отчетливо пахло гарью. И над головами пронесся слаженный стон.

– Аккуратней. – Граница миров истощилась, и Земляной кивнул, показывая, что тоже ощущает.

Не хватало еще возвращения добиться. Не время.

– Практический материал. Вы же не думаете, что некроманта можно по одним книгам выучить? – Глеб все же поднял щиты, отрезая поляну от леса. Как-то подумалось, что местные не обрадуются возвращению мертвецов. – Они должны научиться работать с… с костями в том числе.

И завтра подопечных ждал увлекательный день. Кости предстояло очистить от грязи. Разложить, пользуясь заклятиями сличения, – работа нудная, но порой необходимая, ибо чем полнее остов, тем легче вернуть мертвеца.

Описать. А далее… Костей становилось все больше и больше. И ведь казалось, что деревушка небольшая. Наверное, хорошо, что детские, как правило, истлевают быстрее взрослых.

– До подъема они дойдут не скоро, но когда дойдут… чем лучше некромант знает кости, тем легче ему работать. Позже настанет черед плоти. И тоже начинать лучше с естественной, это уже потом, изучив анатомию, можно заниматься выращиванием и формированием мышечного остова. Здесь мы, как правило, подписываем договор с местной больничкой, забираем невостребованные тела. Правда, если целители не успеют первыми…

А успевают они часто. Вот что за несправедливость? Почему передать тело целителям считается нормальным, а некромантам продают, безбожно торгуясь и мысленно проклиная?

– Понятно, – Лазовицкий освоился и платок убрал.

Он следил, как мальчишки собирают кости. Быстро. Почти слаженно. Старательно не глядя друг на друга. Все, кроме Арвиса. Тот присел рядом с Земляным, выставил руки, уперся растопыренными пальцами в землю, копируя позу.

И это не могло не остаться незамеченным.

– А тебе, крысеныш, особое приглашение надо? – поинтересовался Калевой, пытаясь запихнуть в коробку рыжий остов с остатками ребер.

– Сука, – отозвался Арвис.

– Сам ты сука… полная… – Калевой шмыгнул носом. – Наставник, а почему он…

Арвис поднялся прыжком. А следующим оказался в стороне, возле одной из ям. Он вновь присел, бормоча что-то, а в следующее мгновенье Глеб ощутил спонтанный выброс силы.

– Назад! – рявкнул он, чувствуя, как разлетается вдребезги граница миров. – Все к фургону! Бегом!

Его голос перекрыл и ворчание Арвиса, который, кажется, так и не понял, что натворил. И отдаленный раскат грома… вот только дождя сегодня не хватало.

К счастью, у мальчишек хватило мозгов не спорить.

Вот Миклош отбросил шелохнувшуюся было руку, чтобы схватить за шиворот Янека и Курца. Он потащил их, растерянных, к границе. И, следуя примеру, Калевой рванул за собою Шурочку, а тот – Игната…

– Вы… тоже. Уходите.

Лазовицкий подал руку Илюшке, который с привычным уже равнодушием пытался понять, стоит ли ему уже уйти или же сперва все же сложить кости в коробку. Кости, которые стремительно наливались силой.

– Жопа, – Земляной поднялся и вытер руки о штаны. – Вот… скажи мне, друг Глеб, чем я думал, когда на твою авантюру соглашался?

– Без понятия… Арвис!

Мальчишка обернулся. Глаза его были черны, а губы растянулись, из горла донесся утробный рык.

– Понятно. – Заклятье успокоения вошло в тело, и мальчишка мешком осел на землю. – И духа подхватил… а изгнание, чтоб ты знал, на третьем году проходить начинают.

Стоило бы порадоваться, что полукровка и щиты ставить не научился, со щитами успокоить его было бы сложнее. А изгнание…

– Значит, пойдем с опережением программы, – Глеб размял руки.

Краем глаза он отметил, что граница щитов разомкнулась, пропуская Лазовицкого. Хотел разозлиться, но не успел: двумя прыжками тот преодолел расстояние, отделявшее его от Арвиса, и, подхватив мальчишку на руки, убрался с поляны.

Не трус. Почему-то это задело. Если бы Лазовицкий оказался трусом и ублюдком, было бы проще. Кому?

Додумать не получилось. Кости, набравшись силы, пришли в движение. Они закружились в полупрозрачном вихре, собираясь, обрастая призрачной плотью и жидкой землей, из которой невидимый скульптор спешно лепил лица.

Женщин. Мужчин. Стариков… и зрелых… вон тот, что баюкает руку, выглядит настоящим чудовищем, наверняка в роду нелюди отметились.

– Знаешь, я, кажется, понимаю, почему у темных нет школ, – Земляной наблюдал за мертвецами, позволяя им воплотиться. – Потому что за одним учеником хрен уследишь, а когда их восемь…

Первой обрела голос худенькая девчушка в разодранном платье.

Она вытянула руки и завыла, тонко, звонко, так, что Глеб ощутил, как лопнула в ухе барабанная перепонка, и вой сразу стал далеким. Впрочем, он не исчез. Он окружал. Вибрировал. Наполнял душу болью. И от этого мутило.

Появилось желание лечь. Закрыть уши. Позволить им взять свое… они ведь жизни хотят, той жизни, которой их несправедливо лишили.

Не спать. С наваждением – а совокупная сила возвращенных мертвецов была немалой – Глеб справился.

– Ну что, вместе? – глаза Земляного лихорадочно поблескивали. – Ты держишь, я бью…

Сеть создалась, окружив толпу. К счастью, возвращалась лишь жажда… жизни ли, мести, не важно, главное, разума мертвецам не хватало. Они так и держались толпой, оглушая окрестности воем.

Земляной, присев, чертил пентаграмму. Внешний круг. Внутренний.

Мертвецы покачнулись, подались вперед, навалившись на сеть. Они не понимали суть преграды, они, кажется, вовсе ее не замечали, но лишь пытались добраться до живых.

– Долго еще?

Пара кругов. Руны. И снова руны. Заклятье расползалось, усложняясь. А вот сеть… если бы они додумались ударить в одну точку, Глеб бы не удержал. К счастью, думать мертвецы не умели.

Зато Глеб заметил тончайшие нити вторичной структуры:

– Поспеши. Эволюционируют…

Запах гари стал резким. Воздух сухо затрещал, и прямо посреди первого кольца поднялось пламя. Твою ж мать! Совокупной остаточной памяти хватило, чтобы воплотить белый столп магического огня. Он словно бы держался на головах мертвецов, сползая порой на плечи. И вой сделался вовсе невыносимым.

Хорошо, если Лазовицкий уберется. И вдвойне хорошо, если с детьми, но…

– Держи, чтоб тебя, – прошипел Земляной, спешно выписывая рунный ряд. Он чирканул ножом по ладони, и кровь полилась на землю.

Мертвецы почуяли. И кровь. И ту самую тьму, бывшую и проклятьем, и благословением рода Земляных. Безмолвная, беспощадная, она наполняла землю, и выведенные руны каменели.

Медленно. Как же медленно. Но надо стоять. Держать. Пламя дрожало.

И кем бы ни был маг, сотворивший его некогда, он оставил изрядно силы, чтобы закрепить и без того небезопасный отпечаток смерти.

Глеб ясно ощутил, когда произошел очередной скачок силы.

А в следующее мгновенье мертвецы смешались в одну кучу. Кости. Земля. Земля и кости. Самосозданный голем вышел на редкость уродливым. Сплетенная из ребер шея с трудом удерживала глиняную голову его. В просторной клетке груди трепыхалось глиняное сердце, кажется, восьмикамерное, а сосуды формировались прямо на глазах Глеба.

– Кажется, вляпались, – Земляной разглядывал тварь с немалым интересом, надо полагать, весьма практического толку.

А зверь топтался. Он был огромен, с хорошего быка размером.

Слепая пока голова покачивалась. Похрустывали черепа, которые вытянулись вдоль хребта. Они украшали и длинный змеевидный хвост. Передние лапы, сплетенные из костей, что веревки из конопляных нитей, были куда короче задних, и тварь явно еще не определилась, как ей ходить. Она переступала, почти проваливаясь в сырую землю, и та, налипая на кости, поднималась.

Еще немного – и грязь станет шкурой. А тварь…

Тварью был тот идиот, который спалил деревню. Вот его Глеб вздернул бы на ближайшем суку, а потом, дождавшись, когда тварь сдохнет, схоронил бы по всем старым правилам. И даже пункты с отрезанной головой и чесноком, которым набивали брюхо, не покоробили бы.

– Глебушка, ты работай, не отвлекайся…

Глеб не отвлекается. Одна за другой вспыхнули печати, предупреждая, что он подошел к краю. И край этот давно стал тонок. Привычно намокла рубаха, стало быть, пробило, наверняка третью, ее ставили наспех, вот время от времени линии и начинали кровить. Ничего. Будет жив, как-нибудь…

Тварь оперлась на щиты. Тяжелая. И силы в ней… Вероятно, среди деревенских были одаренные. Они всегда есть… кто-то со спящей силой, кто-то с малой, которой едва хватит, чтобы стать знахарем, или заклинателем, или еще кем из тех, кого деревенский люд ценит. Главное, что капель этих не хватило остановить убийство, зато оказалось достаточно, чтобы тварь формировалась в ускоренном темпе.

– И по периметру еще поставь, – Земляной присел на корточки, коснувшись земли. Он не чертил. Он призвал свою тьму, которая наполняла его тело, и эту землю.

– Без тебя знаю.

Грозный рев прокатился по окрестностям, и Глеб порадовался лишь, что на практику они решили за город выехать. В городах тварей не любят. В деревнях тоже. Но здесь, глядишь, тихо в землю кости вернутся и…

Удар хвоста заставил щиты затрещать. А в глазницах твари вспыхнула тьма. Плохо… очень-очень плохо… просто-таки отвратительно. Только заемной сущности не хватало.

Земляной молча рисовал очередную печать пальцами, кровью и тьмой, которая в этой крови кипела. Он не шелохнулся ни когда тварь вновь заголосила, громко, протяжно, ни когда она, присев, всем немалым своим весом ударилась о щиты.

Глеб добавил силы. Еще немного. Когда ему в голову пришла эта безумная идея – создать школу? Для темных, мать его…

Обоснование…

Хорошее обоснование. И его величество согласен, что школа нужна, а светлые кривятся, мол, ладно, когда еще о боевиках речь, но проклятийники, закладники и некроманты… Кому в современном мире нужны некроманты?

Тварь присела, словно перед прыжком, и Глеб добавил силы. Пальцы закололо. Спину жгло, того и гляди, шкура слезет вместе с печатями.

Одаренных много, но редко кто получает шанс развить дар. И в лучшем случае он к годам пятнадцати атрофируется, а в худшем его развитием занимаются самостоятельно, что приводит…

Тварь не прыгнула. Она поднялась на дыбы, обнажив гнилое брюхо, в котором вились костяные тяжи. Массивные когти ударили в щит, почти проломив его. К счастью, на начальной стадии кости все же оставались костьми, достаточно хрупкими и чересчур тупыми.

И тварь вновь завопила. Голос ее пронесся по лесу, он ударил в темное небо, чтобы, в нем отразившись, переломиться. Голос стал тонок, словно струна. Он теперь звал. И плакал. Он рассказывал о жизни. И о смерти. О боли. О том, что эту боль она не заслужила…

Ее вой ложился на плечи невыносимой тяжестью. И Глебу пришлось сделать усилие, избавляясь от морока. Впрочем, тварь тут же закружилась, щелкая массивными челюстями.

И кто ж это такой красивый получается? Выжлец? Хороший, откормленный экземпляр, а главное… главное, спонтанность не совсем спонтанна.

– Присмотрись, на нем метка, – Глеб шмыгнул носом.

Кажется, кровь и носом пошла, будто печатей в ней мало. Завтра из него маг будет… если вообще завтра у него будет.

– Вижу. Стало быть, не просто так жгли…

Та война, почти забытая уже, облагороженная памятью потомков, воплощенная в образы героев и детских сказов, хранила изрядно тайн. К примеру, о том, что умели маги. И что творили.

Не казнь – жертвоприношение в круге, который, надо полагать, приготовили загодя. И смерть медленная, мучительная… печати, вытягивавшие силу.

Ему достаточно было бы просто добавить своей, тому проклятому магу. Почему не поднял? Что пошло не так?

Руны подчинения на шкуре выжлеца горели ярко, только попробуй-ка дотянись до них…

– Стой, – Земляной поднялся, разом потеряв интерес к почти законченному рисунку. – Я чувствую родство.

Он отвел взгляд. И протянул руку.

– Ашшер, – велел громко, и тварь присела. Она замерла, разглядывая того, кто посмел обратиться к ней на изначальном языке. – Ашшер ас-ашшах…

Земляной потер ладонь, выпуская меченную тьмой кровь.

И выжлец заскулил. Он узнал ее…

– Иди сюда, родной… вот так… Глеб, снимай щиты.

Глеб втянул остатки силы. От слабости пошатывало, но на ногах он держался, а еще не спускал с проклятой твари взгляда. Поводок поводком, но…

– Иди, иди… – Земляной протянул руку, накрывая ладонью руны, и те погасли.

Привязка состоялась.

– Умница ты ж моя… хороший мой… не спеши… скоро отпущу… успокою…

Зверь поскуливал. Он нависал над Земляным и…

Еще пара дней, чтобы структура устоялась, и этой твари не страшны будут ни пламя, ни ветер, разве что чистая светлая сила слегка озадачит, но и то…

Она не нуждается в отдыхе и в пище иной, чем способна дать смерть. И с каждой новой жертвой становится лишь больше, сильнее…

К счастью, редкий маг способен был создать полноценного выжлеца. Впрочем, и тех хватило, утративших связь с создателем и получивших свободу, а с ней и неукротимую жажду, заставлявшую искать людей. Архивы Императорского исторического общества хранили немало интересного. В частности, перечень деревень, уничтоженных выжлецом. И список магов, которые не вернулись из того похода.

– Садись, – Земляной хлопнул тварь по шее, и та послушно растянулась на земле. – Тоже можно… а теперь погоди… закрой глаза.

Выжлец заурчал. Его бока поднимались и опускались, создавая иллюзию дыхания, и рокот наполнял поляну.

– Аль-машшара-такадо… – голос Земляного сплетался с этим рокотом. Он звучал, казалось, отовсюду.

И деревья застыли. Замерло время. Древний язык рассекал мир клинком, причиняя тому боль, но эта боль обещала забрать другую. Глеб пропустил момент, когда массивная туша выжлеца оплыла темным комом глины. Он просто сел.

И Земляной опустился на колени. Сунул в землю руки, вытащил чей-то череп и, всхлипнув, отбросил прочь. Он закрыл лицо руками.

Он сидел, покачиваясь, мелко вздрагивая, пряча лицо. И надо было что-то сказать, но в голову пришло лишь обычное:

– Ты не виноват.

Хорошо… хорошо, что ушли мальчишки.

Дети не прощают чужой слабости, они еще не готовы понимать, что без слабости не бывает силы.

– Я… нет… но ты же видел. Родственная кровь… близкая… чем ближе, тем лучше тварь слушается. Эта была… была… идеальна… я мог бы заставить ее станцевать вальс.

Глеб переполз поближе к приятелю и сел рядом. Просто сел.

И Земляной тяжело оперся на его плечо. Он прижал голову, заткнул нос платком и продолжил:

– И кто? Отец мой? Он в ту смуту погулял… или, может, дед? Дед мог бы… хотя и сидел при короне, но мог бы.

– Или кузен. Или кто-то из братьев твоего деда?

– Нет, – подумав, ответил Земляной. – Боковые линии, кровь разбавлена… это или отец… или дед. Думаешь, стоит спросить?

– Если хочешь. А ты и вправду хочешь знать?

Старик ответит. Он никогда не стыдился правды, даже такой, тем более что те дела давно забыты. Суды отгремели. Казни отошли. Виновные получили по заслугам. Или были амнистированы, если это шло на пользу короне. Вот и думай, не оттого ли старик Земляной связал себя клятвой вечных уз с правящим домом, чтобы…

– Не уверен. Но и маяться не хочу, – Александр шмыгнул носом. – Я сейчас… отпустит… мне всю жизнь твердили, что я бездарность, выродок… надежда рода, но все равно выродок. Слабосилок. Големы? Что такое големы… это для идиотов, не способных ни на что большее. Истинные маги совершенствуются в рунописи, создают уникальные заклятья, а выродки…

– Брось…

– Я даже не уверен, что хочу остаться. Когда старик приедет, снова станет говорить о долге… моем, чтоб его, долге… я только на свет появился, а уже стал всем должен. Ему, короне… Только папочке плевать было, он раньше с катушек слетел. И теперь я понимаю почему. Ты верно говорил, что это не случайно, что из-за войны они все… сперва выжили, потом сошли с ума. И свели других. Но это ерунда все, не слушай… должен я… память рода, благословение… мне эта живая тьма… я спать нормально могу в одну ночь из трех.

– Капли прописать?

– В задницу капли…

– Можно и свечами, – согласился Глеб. – Тоже, говорят, весьма популярно… я к чему, хватит уже думать про деда. Ты сам по себе. И насколько знаю, ты лучший мастер в империи. А дела минувших дней… забудь. Ничего не изменишь.

– Точно… – Земляной поднялся и, оглядев разоренную поляну, произнес: – Гони этих бездельников… я за них кости собирать не стану.

– Думаешь… стоит?

– Думаю, что еще одного такого выхода мы не переживем… не в ближайшее время.

И Глеб согласился, что в этом есть смысл.

– А…

– Нет, первичная структура полностью разрушена, так что не восстанет. С костями, правда, работать будет сложнее, но… практика – наше все.

Глава 12

Лазовицкий и вправду отогнал мотор. Недалеко. Черный фургон обнаружился на дороге. Тихо урчал мотор, а Миклош, забравшийся на крышу, кривился, хмурился, но упорно вглядывался в лесную тьму.

– На будущее, – Глеб выступил из сумрака и поморщился. Пусть у старенького мотора фары были далеко не так мощны, как у алого монстра, но светом по глазам резануло. – В подобных случаях стоит не ждать неизвестно чего, а ехать в город и поднимать дежурных магов.

– А в этом захолустье есть дежурные маги? – поинтересовался Лазовицкий, выбираясь из кабины.

– Есть. Я и Земляной.

– Вот видите, вы уже на месте, – Лазовицкий развел руками. – И значит, все в порядке. Держите.

Он подал флягу с водой, которой осталось на дне, и Глеб подумал, что в общем и целом этот человек не так уж плох. А что законник… так у всех свои недостатки.

– Надо вернуться, – Глеб сделал глоток и с сожалением убрал флягу в карман. Земляной небось тоже не откажется. – Кости собрать и вообще…

Позже, глядя, как мальчишки таскают короба с костями, которые все еще не спешили рассыпаться, порой склеиваясь в самых уродливых положениях, Глеб думал, что на месте Лазовицкого и близко не подпустил бы Анну к школе. К такой школе.

Есть ведь куда более благообразные, те, в которых юные целительницы в одинаковых светло-зеленых платьях внимают каждому слову наставника. И вообще готовятся нести в мир добро.

А эти…

Ворчал Богдан, но тихо, сквозь зубы.

Тихонько всхлипывал Игнат, и стало быть, придется давать на ночь снотворное, потому как кошмары вернутся. И жалость нашептывала, что надо бы мальчишке дать время, а разум говорил, что время не поможет, что от демонов души так просто не избавиться. И единственный способ отсрочить безумие – совладать с силой.

А она у Игната диковатая. Да и какой она еще может быть, когда пробудилась так?

– Это… случайность, – заговорить все же пришлось, хотя Лазовицкий не задавал вопросов. Он скинул пиджак, закатал рукава рубашки, отправив запонки с изумрудами в нагрудный карман, и принимал коробки, которые весьма сноровисто загружал в грузовик. И в этой сноровистости виделся немалый жизненный опыт. – Это просто случайность…

А еще полукровка, скрученный надежно.

Лазовицкий умел видеть больше, чем обычный человек. Арвис, оплетенный заклятием, спал, а уже дома Глеб займется им вплотную.

– Случайность, – согласился Никанор, потирая руки. – Вы не поверите, но первый миллион я сделал именно на таких вот случайностях. Вы, маги, привыкли считать себя немного лучше обычных людей.

– Вы?

– Мой дар слаб. И магом я могу считаться лишь формально. До войны меня б к университету и близко не подпустили, это уже после нормы пересмотрели и стали брать всех, в ком хотя бы искра теплится. Я же говорю о тех, кто принадлежит к аристократии. И знаете, между светлыми и темными нет особой разницы. Самоуверенный целитель губит пациента. Или не губит, но калечит. Другой, решив сыграть в бога земли, уродует дом и сад, третий… да не важно, главное, что почему-то с вами боялись связываться в суде. Вы кивали на случайность, кидали пару монет в лучшем случае, а то и… Когда мне впервые удалось доказать факт наличия преступной небрежности, кое-что изменилось.

– Нам готовиться к иску?

– Можете, конечно, попробовать, но… у вас вообще есть разрешение на работы в этом месте?

Разрешения не было.

– Или согласованный план действий? Лист отказа от ответственности? Страховой договор?

Зубы заныли. И челюсть. И мысленно Глеб прикинул, во что обойдется нынешняя практика.

– Видите, – Лазовицкий развел руками. – Вы, как и прочие, слишком самоуверенны. Вам кажется, что если у вас есть дар, то можно нарушать правила.

– У меня есть разрешение на изъятие материала, – Земляной устало оперся на бок фургона. Он сидел с закрытыми глазами и казался спящим, хотя Глеб готов был поклясться, что Алексашка не пропустил ни слова. – Там, где мне будет удобно, когда будет удобно и в том количестве, которое я сочту нужным. А все претензии на мои действия следует отправлять в канцелярию его императорского величества.

– Ах да… ваша династия.

При упоминании династии Земляной скривился.

– Что ж, это несколько осложнило бы дело, но… у меня нет намерения закрывать вашу школу, – когда очередная коробка заняла место в фургоне, Никанор вытер грязные руки о штаны. – У меня. А вот насчет градоправителя не скажу. Не так давно мой брат, с которым у меня, надо сказать, сложились непростые отношения, предложил очередной крайне выгодный, с его точки зрения, проект.

Миклош уселся на землю, и Игнат, осторожно, бочком, подвинулся к нему, прижался к теплому боку. Рядом устроились и остальные. Сейчас они были теми, кем являлись, – уставшими, напуганными мальчишками, которые только начали понимать, что дар их не такая уж и удача.

– Новый курортный поселок на берегу моря.

– Здесь?

Новость была поганой. Глеб не имел ничего против курортных поселков с их неторопливой, вязкой атмосферой всеобщей благости и безделья, но… грядущие неприятности он чувствовал шкурой.

– Конкретного места мне не назвали, но свободных поселений осталось не так и много, – подтвердил догадку Никанор. – Выше вас находится Светлоберег с его железнодорожной станцией. Ниже – Зальчины запруды. До летней резиденции его императорского величества всего-то сорок миль, что при нынешнем развитии транспортной системы ничтожно мало. Добавим, что за последние пять лет это захолустье изрядно изменилось в лучшую сторону. Хотя бы в том, что касается дорог.

– Погонят, – мрачно заметил Земляной и окинул фургон недовольным взглядом, явно прикидывая, не стоит ли выгрузить загруженные кости. – Как пить дать…

Темная школа с нестабильными учениками – плохая реклама для нового курорта.

– Попытаются. – Никанор старательно отряхивал брюки от земли, правда, получалось плохо. Местная земля была жирной, плотной и прилипчивой. – Я оставлю вам Павлушу на денек. Он толковый малый, поможет.

Вот это было неожиданно.

– Что? Школы нужны. И темные нужны… и вот эта тварь… я, конечно, исключительно теоретик, но скажите, что было бы, если бы поблизости от полянки кто-нибудь вдруг умер? Неважно, насильственной ли смертью, естественной ли…

– Зависит от того, что за человек, – осторожно ответил Земляной. – Но…

– Она бы восстала?

– Вероятно. Если бы выброса хватило, чтобы запустить…

А его хватило бы.

И от этого холодеет сердце, потому что до ближайшей деревеньки пара верст через лес. А для подобной твари это – вовсе не расстояние.

– Вот видите, – Никанор плюнул на брюки. Вытащил из кармана портсигар и предложил: – Будете? Как хотите… Так вот, я не настолько глуп, чтобы полагать, что можно заткнуть все дыры светом. Темных во все времена было меньше, а сейчас их количество упало до совершенно неприемлемого уровня. До такого, что и деньги, и связи не спасают, когда нужда приходит. С одной стороны, это ускоряет общую деградацию, с другой – создает дефицит толковых специалистов. А они нужны… Взять хотя бы наш офис. Его приходится чистить каждую неделю, несмотря на защиту. Да, нас не слишком любят.

Это не удивляло.

– Я не говорю о таких вещах, как обороноспособность страны. А еще о том, что ваша школа в перспективе достаточно выгодное мероприятие. Я готов вложиться в нее…

– Денег у нас хватает.

– Не сомневаюсь. Но вкладываться можно не только деньгами. Павлуша поможет с документами. Пусть посмотрит ваши договоры. Вы же что-то подписывали?

Подписывали. Что-то.

– Учителя опять же. С магами понятно, хотя подозреваю, многие из ваших отнеслись к идее без особого энтузиазма.

Мягко говоря.

– Но остаются общеобразовательные предметы. Латынь. Математика. Что там еще по правилам должно преподаваться? Чистописание… у меня есть на примете пара человек, которые вам подойдут. Хорошие специалисты с… непростым характером.

Про общие предметы Глеб как-то не подумал. То есть он знал, что преподавать их придется, но надеялся отыскать кого-то на месте. Однако, если курорт и градоправитель, кто из местных рискнет навлечь на себя высочайший гнев?

Что ж, если Лазовицкий желает помочь, то пускай.

– Магов оставите кураторами, а в остальном… просто постарайтесь не провалить дело.

– Постараемся, – очнулся от полусна Земляной.

– Что касается Анны, то ей полезно будет встряхнуться, – Никанор бросил окурок и тщательно растер его. – В последние годы она почти не покидает дома. А это… не совсем правильно.

Анне не спалось.

Но нынешняя бессонница не вызывала мучительного желания воспользоваться снотворным. Напротив, на душе было неожиданно легко. И эта легкость заставляла двигаться. Танцевать.

Смешно танцевать в темноте и без музыки, используя вместо партнера трость. Но… если никто не видит. Когда никто не видит.

Она поклонилась. Сделала шаг назад. И вперед. Забытая мелодия вальса звучала, кружила, манила… а раньше Анна танцевать не любила.

Умела. Всех учили. И ее тоже, правда, любезный господин Мержевский не единожды пенял Анну за неуклюжесть, отсутствие артистизма и чувства такта… раз-два-три… считайте про себя, если уж не способны слышать музыку.

И она считала, пытаясь при этом не забыть ни об осанке, ни о повороте головы. Подбородок поднят, плечи расправлены… не горбиться, иначе указка наставника больно ткнет меж лопатками, а то и вовсе ударит, резко, хлестко, оставляя ноющий след.

И этот страх сделать что-то неправильно остался с нею и после, когда танцевать приходилось. Пусть и не сразу – кому интересна мещаночка, – но Анну стали приглашать, и, по мере того как росло состояние Никанора, все чаще.

Раз, два, три…

Считать и вести светскую беседу, когда нельзя и посмотреть на партнера, не нарушив изящного правильного силуэта? Пытка, не иначе…

Партнера не было. И никто не смотрит на Анну. Никто не посмеется над ее неуклюжестью и хромотой. А потому… почему бы и нет? Раз, два, три… ветер, пробравшись в открытые окна, обнял ее, погладил по шее, по рукам, подбадривая.

Ветер знает толк в танцах. Ветер умеет… Чего только не умеет ветер.

В какой-то момент музыка стала явной, слышимой, и Анна рассмеялась. Конечно, в обществе не принято смеяться громко, но… она одна.

Какое чудо!

Она остановилась, хотя музыка еще звучала, а ветер кружил. И подумала, что, должно быть, ее проклятье добралось до мозга, но даже если и так, то пускай. Анне было хорошо. Лучше, чем когда бы то ни было…

Накинув поверх ночной рубашки халат, она вышла.

Ночь. Глубокая.

И кто гуляет по ночам в одиночестве? Только тот, кто ищет приключений. Анна не искала, но… она ведь недалеко. До калитки. За калитку.

Улица пустынна. Светят фонари, и свет их вязнет в плотной листве кленов. За деревьями скрываются ограды, а за ними – другие деревья, а уж за ними и дома. Старая улица, и дома тоже старые, одни больше, другие меньше, но все неуловимо схожи друг с другом.

Прохладно. Скоро лето разгорится, тогда и ночь не будет приносить отдохновения, но пока… ветер в очередной раз взъерошил волосы и отступил.

Анна шла. Просто шла. Удивляясь тому, что раньше не гуляла хотя бы по ночам. Трость осторожно касалась камня, и получалось почти беззвучно. Холодная мостовая чувствовалась сквозь тонкие подошвы домашних туфель, и это тоже было чудесно.

Анна остановилась у куста акации, полюбовалась золотым облаком, которое отозвалось на прикосновение отголоском силы… Дом госпожи Верницкой. С ней встречаться Анна не желала, и без того она прослыла средь соседей престранною особой. Дом четы Вихровых, весьма милой семейной пары, счастливой в браке, а потому равнодушной ко всему, что происходит вокруг.

Белый особняк, где обитала госпожа Ильина, милая старушка, которая, к сожалению, не пережила зиму. А стало быть, скоро у дома появятся новые хозяева.

Или уже? В далеких окнах горел свет, он ложился на дорожку, аккурат между двумя спиралевидными туями. И светлый камень маслянисто переливался.

Ольга Витольдовна говорила, что жильцы в доме появятся нескоро, что особняк лишь выставлен на продажу, а это дело небыстрое. Выходит, не такое небыстрое.

Но какое Анне дело? Разве что кустов, которые остригли чересчур уж сильно, немного жаль.

Когда рокот мотора разрушил тишину ночи, Анна подумала, что эта прогулка… не совсем разумный поступок. Свет фар ослепил, заставил вскинуть руку, а вторую – покрепче стиснуть трость.

Господи, в каком виде она предстанет…

С другой стороны, ее могут и не разглядеть, но…

Бежать еще глупее. Да и зачем, если ничего-то дурного Анна не делает. И… и она растерялась.

А мотор, минув старый дуб на развилке, сбросил скорость, чтобы остановиться у дома. Что ж, если не везет…

– Мама? – с удивлением воскликнул звонкий девичий голос. – Мама, право слово, это лишнее… ой… простите.

Анна осторожно отступила в тень.

– Мне вдруг показалось… – за рулем сидела особа юная и очаровательная.

Светлые волосы слегка растрепались, несмотря на золотую, в тон платью, ленту. Золотой пылью сияла кожа. Кажется, Анна что-то такое читала в модном журнале про тонирующую пудру… Золотой чешуей переливалось платье, подчеркивающее хрупкую фигуру незнакомки.

Та распахнула дверь, и камня коснулись каблучки золотых туфелек.

– Теперь я вижу, что ошиблась. С вами все в порядке? Я вас не напугала?

– Нет.

– Вы…

– Решила прогуляться, и вот… извините, неудобно получилось.

– Ольга, – сказала девушка.

– Анна.

И запах ее духов был золотым, легкий ненавязчивый аромат солнцепыльника, который расцветает лишь под полуденным солнцем. Еще мята. Суданская роза. И что-то иное, неуловимое, но смешивающее ароматы в один.

– Это вы меня извините. Я так поняла, что по вечерам здесь спокойно…

Золотые узоры, начинавшиеся на ладонях Ольги, поднимались и к локтям ее, раскрываясь на предплечьях цветами, а уже те исчезали в золотом тумане пыльцы.

– Да, – Анне подумалось, что с ее стороны крайне невежливо так пристально разглядывать соседку. – А вы… давно приехали?

– На той неделе. Маменьке врачи рекомендовали морской воздух, а в Светлогорске за дома просят просто несусветные деньги. Здесь же старинная матушкина приятельница вариант предложила, и весьма неплохой. А вы здесь… давно?

Она улыбалась так светло и искренне и, казалось, не замечала ни неподобающего наряда Анны, ни трости ее.

– Десятый год уже.

– Давно… скажите по правде, здесь всегда такая тоска? – светлые бровки приподнялись. – Я, конечно, знала, что это не столица, но… вот чтобы настолько! Даже в центре лишь одна ресторация работает, а в ней ни музыки, ни танцев… Вечер поэтический устроить, что ли?

Это она уже спрашивала себя.

– Здесь есть книжный клуб, но… – Анна вспомнила дам, в нем заведующих, – боюсь, вам будет неинтересно. Еще клуб любителей верховой езды…

– И конюшни?

– Есть и конюшни, но за городом… там же стоят велосипедные мастерские, если вы увлекаетесь.

– Пока нет, но, боюсь, от безделья рискну и велосипед освоить. Правда, мама будет против. Вот почему Олегу можно все, а мне ничего? Это мой брат. Он взрослый, серьезный и все такое… А мне надо быть благопристойной молодой леди и срочно найти себе подходящую партию.

Ольга сморщила носик:

– Где в этой дыре найти подходящую партию?

– Быть может, не все так плохо?

– Вы правы. Маменьке стало лучше. А чем лучше она себя чувствует, тем меньше беспокоится о моем будущем. Странно, что она никого за мной не послала, но от нотаций это не избавит. Мне пора… А вы неподалеку живете?

– Там. Дом с белыми розами.

– А… мне про вас говорили! У вас лучшие розы в городе, а еще вы немного сумасшедшая, потому что из дома не выходите. Надеюсь, вы не обиделись?

– Нет.

– Вы не похожи на сумасшедшую. На настоящую. Кто бы позволил вам жить одной?

– И вправду. – Эти рассуждения вызывали улыбку. А еще… она была слишком солнечной, эта незнакомая девушка. Наверное, из-за обилия позолоты.

– Вы не будете против, если я вас навещу? Я не то чтобы розы люблю, просто… ненавижу сидеть дома, а здесь еще ни с кем толком не познакомилась. Матушка, конечно, визитки разослала. Но вы же знаете, пока примут, пока ответят, пока визиты согласуют. Вот только и остается что по городу кататься. Тоска!

– Приходите, – неожиданно для себя сказала Анна и… испугалась.

Гости? Она совершенно не готова принимать гостей, тем паче таких. Сперва Ольга заглянет сама, потом притащит своего брата, а следом и матушку, которая… Воображение нарисовало картину чинного чаепития в саду, в окружении незнакомого семейства, решившего, что Анна в достаточной мере здравомыслящая особа, чтобы потратить на нее толику времени, раз уж они тут больше никого не знают.

– Отлично, – Ольга запрыгнула в мотор. – Вас подвезти?

– Не стоит.

– Смотрите, мне не сложно. Я люблю моторы. Папенька подарил. Маменька была против. Но если ее слушать, я должна только и делать, что сидеть у окна и писать акварели. А у меня таланта нет… я вам покажу, вы сами убедитесь, что у меня совершенно нет таланта…

– Ольга! – мужской голос заставил девушку вздрогнуть.

– Простите… мне действительно пора.

Ворота распахнулись, пропуская мотор и его владелицу. А Анна… Анна отправилась к себе. Быть может, после ночного приключения бессонница отступит?

Глава 13

Павлуша оказался высоким типом, на лице которого застыло выражение крайне удивленное. Он был пухловат, лысоват и обладал тремя подбородками, лесенкой уходящими под воротничок. Этот воротничок как-то совсем уж опасно пережимал шею, и Павлуша имел привычку трогать галстук.

– Ваши бумаги, – сказал он, выставив несколько запылившийся ящик. – А мне нужен ваш договор. И все документы, которые вы имели неосторожность подписать.

Взгляд у Павлуши был рассеянный. А голос высокий, женский.

Устроился он в гостиной, заняв единственное более-менее целое кресло. Рядом, будто сам собой, возник стол, на который Павлуша поставил черный кофр, а уж из него появился полновесный канцелярский набор и толстая записная книга в кожаном переплете.

– Не обращайте на меня внимания, – сказал он. – Мне потребуется некоторое время, чтобы изучить документы. А у вас дела.

Сказано это было таким тоном, что Глеб тут же подумал, что у него и вправду дела. Неотложные. В подвале.

Некогда здесь был винный погреб, но полки опустели, а старые дубовые бочки поросли пылью. Пыль лежала в углах. Пыль припорошила пол – ровный, просто-таки идеальный.

Мальчишки собрались в углу. Уставшие, грязные, но упертые.

Арвис по-прежнему спал, хотя от веревок Земляной не стал его избавлять, что было весьма разумно.

– Итак, – Земляной избавился от хандры и испорченного костюма. Нынешний, мышасто-серый, отлично смотрелся бы на каком-нибудь чиновнике средней руки. Поверх костюма он благоразумно нацепил каучуковый фартук, чем, кажется, вызвал средь подопечных некоторое волнение. – Что мы имеем? А имеем мы результат бездумного, даже безголового вмешательства в чужой ритуал. Запомните, в местах массовых захоронений следует быть предельно осторожными. Земля достаточно долго хранит эманации смерти, особенно смерти существ разумных. Кто скажет почему?

Молчание. В подвалах гулко. И голос Земляного кажется отвратительно бодрым.

– Потому что разум, и именно разум то орудие, которое способно структурировать вашу внутреннюю энергию и направить ее… – Земляной остановился над мальчишками, которые прижались друг к другу. Только Богдан сидел отдельно, всем видом показывая, что уж он-то такие простые вещи знает. – Именно по этой причине теоретически… и практически любой человек потенциально опасен. Неважно, есть у него дар или нет. Разозлите обыкновенную женщину, и она наградит вас проклятьем. Скорее всего то развеется за пару мгновений, но если вы будете злить снова и снова, или женщин будет несколько, или не женщин и дело не в злости, а в смерти… Сила не уходит в никуда. Они все, – Земляной указал на ящики с костями, занявшие место у стены, – умерли далеко не сразу. И сделалось это нарочно.

Тишина была звенящей, только шмыганье носом несколько портило момент. Кажется, проклятье Калевого так и не рассеялось.

Ничего. Здоровью не вредит, а наука будет.

– Смысл ритуальных пыток или медленной смерти именно в том, чтобы вывести существо разумное на пик его эмоций, силы, а после собрать эту силу… Методы мы будем проходить позже.

– И… пытки? – робко поинтересовался Миклош.

– В теории. И на неживом материале, – Земляной отвернулся. – Вы должны знать, что сейчас пытать кого-то, как и убивать, незаконно.

– Сейчас? – Богдан поерзал.

– Было время, когда маги делали что хотели. И ни к чему хорошему это не привело. Сейчас вам придется изучить некоторые разделы, но применение этих знаний возможно лишь с благословения короны.

– То есть…

Земляной провел руками по лицу и отвернулся.

– Короне нужны големы. И если для большинства их хватает силы, преобразованной накопителями, то големы высшего класса, – голос Земляного дрогнул, – требуют человеческой жертвы. Жертв. И да, в качестве таковой выступают преступники, приговоренные к смерти. Малая цена.

Вот только ему она показалась не такой уж малой.

Глеб никогда не спрашивал приятеля, чем он занимается во время нечастых своих визитов во дворец. Хватило и того, что по возвращении Земляной впадал в меланхолию, развеять которую не способны были ни вино, ни карты, ни девицы, о присутствии которых приходилось заботиться Глебу. Нет, со временем девицы помогали…

Только все одно Глеб не мог отделаться от мысли, что надолго Земляного не хватит. И там должны бы понимать… точнее, Николай должен бы понимать. И возможно, он не отказался бы помочь, вот только и его власти было недостаточно, чтобы переступить через договор.

– Высшие – это… – Илья поспешно закусил губу. Он говорить не любил, вовсе предпочитая держаться в тени. И тени откликались, укрывая его.

– Псевдосущности, обладающие разумом и имитацией личности, – заговорил уже Глеб. – Они надежны. Быстры. Практически неуязвимы…

Идеальная охрана его императорского величества и всей семьи.

– Долгоживущи… на мое счастье. Потому как поддержание жизнедеятельности подобных големов требует куда меньших затрат, чем создание, – добавил Земляной, встряхиваясь. – Но мы не о том. Часто на местах массовых захоронений само поле нестабильно. Тьма имеет обыкновение не рассеиваться со временем, а концентрироваться, создавая условия для развития, скажем так, альтернативных сущностей. Процесс это небыстрый. В настоящее время места массовых трагедий берут на заметку. Контроль за их состоянием – это одна из ваших будущих обязанностей…

А еще причина личной заинтересованности его императорского величества в школе. Нестабильных мест в десятки раз больше, чем свободных магов.

– И заметьте, бывает так, что до прямого вмешательства место ведет себя обыкновенно, как наш погост. – Земляной остановился у ящиков. – Я выбрал его по рассказам местных. Они помнили, что деревня существовала, а потом исчезла. Какую ошибку я совершил?

– Не удосужились проверить? – подал голос Богдан.

– Именно. Я не стал тратить время, чтобы досконально разобраться, куда подевалась деревня. Я нашел захоронение. Провел стандартный ритуал, чтобы убедиться в отсутствии аномальных реакций. И решил, что причиной смерти стал мор.

– А какая разница?

– Мор, как причина массовой гибели, безличен. Люди злятся на Господа, на судьбу, молятся, боятся, но в целом энергия разума рассеивается. А вот когда виноват определенный человек, то мы получаем концентратор…

Особенно когда этот концентратор изначально заготовил печать для оттока силы.

– И гораздо более высокую вероятность возникновения аномальной зоны спящего типа.

Он остановился над Арвисом и провел ладонью, стирая заклятье.

– Однако и в случае, если вам не повезло, а обнаружить зону спящего типа до активации ее практически невозможно, правила техники безопасности, которые вы должны были не просто изучить, а заучить, требуют, чтобы некромант работал крайне осторожно, полностью контролируя потоки силы. И в случае возникновения нестабильности эти потоки надлежит перекрыть.

Заклятье сползало медленно, не желая расставаться со столь удобной жертвой.

– В случае же постороннего вмешательства весьма часто происходит так называемое наслоение, вызывающее скачкообразный рост оттока силы. И это, само собой, способствует возникновению пробоя.

Арвис заворочался, пытаясь избавиться от пут. Зарычал. Оскалился. И открыл глаза. Ему удалось каким-то образом перевернуться на живот, поползти, правда, он остановился, уткнувшись в невидимую стену круга.

Земляной находился по другую сторону его, разглядывая руны, которые пришлось чертить обыкновенным мелом.

– А с той стороны может появиться всякое…

Глаза полукровки заволокло тьмой. Она то расползалась, то откатывалась, сжимаясь до булавочной иголки зрачка, и тогда был виден белок, разрезанный алыми нитями сосудов.

– Суки! – с восторгом произнес Арвис. И закашлялся, выплюнул сгусток крови. – Твари, отпустите! – это он произнес низким мужским голосом.

– И поскольку существование в тварном мире для существ эфирного не слишком приятно, оно с удовольствием займет подходящее тело.

Земляной пошевелил пальцами, разминаясь.

– В данном случае собственная энергия Арвиса, который влез в ритуал, послужила тем самым каналом, по которому существо и пробралось в тело.

Существо зашипело. И выругалось. Куда более затейливо, к слову, нежели Арвис.

Мальчишки молчали. И Глеб прекрасно понимал их растерянность. Им ведь казалось, что все, о чем им говорили, оно не то чтобы неважно, скорее уж никогда не случится. Не с ними.

С кем-то другим, кто слабее или более невезуч, но уж точно не с ними. Не рядом с ними. А теперь из тела Арвиса, которого недолюбливали, но уже внутренне считали своим, на них смотрело существо иного мира. И кажется, тонко всхлипнул Игнат.

А Богдан стиснул кулаки, подался вперед, готовый напасть, хотя знал, что сила против твари не поможет.

– Именно потому еще до начала работы на тело наносят специальные знаки, – Земляной стянул пиджак и расстегнул рубашку. – Ранее рунами покрывали все лицо, включая щеки и лоб, ладони с обеих сторон, даже пальцы. Считалось, что чем плотнее вязь, тем лучше защита.

Рубашка отправилась в угол. В полумраке зала темный рисунок выглядел не нанесенным – вплавленным в кожу.

– Однако позднее было доказано, что вполне хватает одной-двух печатей…

– Но… – подал голос Богдан. – У вас ведь…

– Семь. Это особенность моего рода. Тем, кто собирается в дальнейшем посвятить себя работе с тонким миром, ставят три печати. Мастерам, в зависимости от уровня силы, четыре или пять… пятую скорее для самоуспокоения. Печать Святского… – Земляной коснулся темного круга напротив сердца, – в прямом изображении. Помним, что обратное запирает ваши силы внутри, но мы постараемся до такого не доводить. Это… не слишком хорошо сказывается на здоровье.

Он посмотрел на Глеба и отвел взгляд. Здоровье не страдает, то, которое физическое. Он до последнего дня оставался сильным. И злым.

– Малый круг Кунеева-Сижнева. Позволяет стабилизировать потоки. Часто используется для лечения после нагрузок, но у нас…

Печати соединялись цепочками рун, и рисунок казался сплошным. Он покрывал грудь Земляного, спускаясь до пупка, перебирался на спину, отметив обе лопатки, и шел по позвоночнику.

– Она наносится невозвратно. Вам повезло.

Он позволил рунам слабо засветиться, впрочем, свечение тьмы – это весьма специфическое зрелище. Земляного будто окутала темная мерцающая дымка.

– В настоящее время печати наносят в паре с целителем, который погружает пациента в сон. Ранее считалось, что если ученик не способен выдержать малой боли, то он и не достоин зваться некромантом.

А дед придерживался старых обычаев. Как и собственный отец Глеба.

– А у вас?

Кто бы сомневался, что Калевой не успокоится.

Глеб молча снял рубашку. Все равно ритуал предстоял не самый приятный, а рубашку было жаль.

– Один, два… – Богдан замолчал, явно не зная, считать ли Большую тетраду за одну печать или же за разные.

– Восемь, – подсказал Глеб.

– Тоже особенность рода? – поинтересовался Арвис, вернее тот, кто занял его тело. – Твари вы, редкостные твари. Всех уничтожить. Суки, суки… больно! Отпустите!

– Я работаю с вещами. В некоторых заключена не только сила, – Глеб коснулся темной вязи, которая поднималась к самой шее. – Древние мастера полагали, что для создания хорошего артефакта одной силы недостаточно. Весьма часто практиковался так называемый перенос души, служившей одновременно и источником силы, и стражем. С течением времени подобные вещи становятся лишь сильнее. Три последние я поставил не так давно.

Тварь захихикала:

– Страшно, некромантик? Правда, было страшно? А знаешь, я ведь вижу, крепко тебя потрепали и душеньку пообглодали, да? Твои решили, что восстановилась, но мы знаем правду. Мы с тобой. Скажи, ты уже слышишь его голос?

Сила поплыла по печатям, чтобы поглотиться ими. И Земляной хлопнул в ладоши, обрывая мерный речитатив твари.

– Особенностью подобных существ является необычайно высокий уровень эмпатии. Наука полагает, что собственное происхождение и сродство и иным миром открывает им доступ на некоторые планы восприятия, где видны особенности тонкого тела. Чем-то подобным обладают хорошие целители.

Арвис засмеялся. Сперва смех был мужским, но вот он перерос в кокетливое девичье хихиканье, а затем в младенческий лепет.

– Оно стремится установить контакт, используя увиденное…

И самое поганое, что твари не лгут.

Стало быть, восстановление было неполным. Нет, Глебу сказали, что стоит воздержаться от серьезной работы, поскольку регенерация тонкого плана требует времени. Но ведь больше трех лет прошло.

– Боишься… – с удовлетворением отметила тварь. – Страх – это хорошо… бойся, бойся, Глебушка, себя бойся, никого кроме…

– Ищет проблемные места. И не обольщайтесь, они есть у всех.

– Богдашка тоже боится, – тварь перевернулась на спину и, выгнувшись, как-то умудрилась встать на колени. – Очень боится папеньку разочаровать… как же… поздний сынок… бесталанный… сколько ты таблицу умножения учил? Все запомнить не мог. Бездарь!

– Да я…

– Сидеть! – рявкнул Земляной. – Повторюсь, слабости есть у всех.

– И у тебя, засранец… От деда сбежал и думаешь, что скрылся? А он знает правду, и ты знаешь правду. Вот его папенька с ума сошел, но его запечатали. А таких, как ты, не запечатать… Твой не лучше был. На том и сошлись, правда? Тебе позволили смотреть, как его казнят?

– Остается до конца неясным, откуда они берут информацию. Но стоит усвоить, что твари не лгут. Во всяком случае, на сегодняшний день не выявлено ни одного факта, когда они использовали ложь.

– Зачем? Нам правды хватит… Знаешь, кто меня убил? И не только меня, он всех убил, – голос стал ниже, мягче. – Мне было так страшно, я ведь знал, что будет… Сперва он поставил в круг детей. Всех, включая младенцев…

Земляной побелел.

– Потом женщин… Это ведь по вашим правилам? Как оно называется? – тварь сделала вид, что задумалась. – Выработка? Или отработка? Материала? Мы ведь для вас материал, а не живые люди… Даже его собственная охрана его ненавидела. И боялась. И все равно ненавидела. Но страх был сильней…

– Последнее, что стоит делать в подобной ситуации, это вступать в беседу. История знает тех, кто решил, скажем так, заняться изучением твари. Все заканчивалось безумием.

– Оно тебя и так ждет. Знаешь, вы с ним настолько похожи, что просто удивительно, особенно в профиль. И ты знаешь, кровное родство, близкое… Папенька?

– А вот изгнать их не так и сложно. Главное, правильно подготовить ритуал.

– А ты, Игнатушка? Хочешь, я верну всех твоих родных? Мать, отца, сестричек. Тебе ведь совестно, что ты от них сбегал? И еще, что ты живой… правильно, мертвым обидно, когда уходят не все. Помоги мне…

– Глеб?

– Я слежу, – Глеб остановился за спинами мальчишек. – Не стоит его слушать.

– Я ведь не лгу. Они сами сказали, что такие, как мы, не лжем. А та женщина, Глебушка? Я ведь могу снять ее проклятье. Приведите ко мне, и я просто-напросто выпью тьму. Она не удержится… Ты же знаешь, что я сильнее, куда сильнее тебя и вот его, несмотря на сделку.

– И поддаваться не следует, – Глеб положил руку на плечо Игната. – Они никогда не выполняют обещаний в том смысле, в котором полагают люди. Твоих родных он вернет. Но это будут мертвецы. Разложившиеся тела, где не осталось ничего человеческого.

– У-умный…

– И проклятье он, возможно, выпьет, но, вероятно, с душой вместе.

– Вероятно, возможно… даже он сомневается. Хочешь, пообещаю, что не трону душу? Мы держим слово. В отличие от людей…

– Их задача, – Земляной расставлял жаровни по углам комнаты, – заставить изгоняющего остановиться. Задержаться. Хотя бы ненадолго. И если поддаться, то ненадолго становится надолго, а там и находится идиот, который верит и отпускает тварь. К слову, если позволить ей скрыться, то некоторое время тварь ведет себя тихо. Она умело прячется, используя не только тело, но и память реципиента. Конечно, люди близкие заметят неладное, но… твари уходят. Переезжают. Сбегают. Они стремятся в города, причем выбирают покрупнее.

Арвис заплакал. Слезы лились из глаз – крупные, темно-красные.

– Используя эмпатию, они играют на слабостях окружающих. И весьма неплохо устраиваются. Все бы ничего, но их мучит голод. Сперва они сжирают душу реципиента. Затем начинают поедать и другие. Чем сильнее становится тварь, тем больше энергии ей нужно. Один из самых известных случаев – дело Салтыковой.

Он остановился перед Арвисом.

– Позже следствие выяснило, что Дарья Салтыкова была весьма привязана к своему мужу и, овдовев, стала проводить так называемые спиритуалистические сеансы. Сама она являлась одаренной, но при всем том дар не развивался, а печати не ставились. Однако сильные эмоции привели к всплеску энергии. Соединим это с полудюжиной старых артефактов, которые есть в каждой семье, получим сильнейший резонанс и пробой. И тварь, занявшую незащищенное печатями тело. А в итоге более сотни замученных до смерти женщин.

– Почему женщин? – Калевой поерзал, когда взгляд твари остановился на нем.

– Потому что они эмоциональней мужчин, бездарь, – сказала она женским голосом. Строгим голосом. Сухим. Равнодушным. Но Богдан вздрогнул. – До сих пор не научился думать сам, так уже и не научишься.

– Пытки опять же усиливали отдачу…

– О чем тебе говорили. Чем ты слушаешь? Дурную кровь высоким званием не вывести… впрочем, сейчас ты на своем месте. Полукровка. Сирота из тех, которых твой отец и на порог дома не пустил бы. Парочка темных крестьян… отличная компания для того, кто слишком туп, чтобы претендовать на нечто большее.

– Что ж, полагаю, вы сполна наобщались, чтобы понять, что они такое. – Черные свечи стали на основных узлах. – Теперь, полагаю, пора вернуть тварь в мир иной.

– А ты, Глебушка, не хочешь узнать, что тебя ждет? – тварь вновь перекатилась, она попыталась выползти из круга, но лишь обожглась. – Как твой отец… здесь ведь многое видно. Не хочешь понять, как он стал чудовищем? И как станешь ты сам? А ты, Илюша, хочешь расскажу, как найти твоего отца? Он знать о тебе не знает. Мамаша сказала, что не помнит от кого нагуляла? Так и вправду не помнит, что со шлюхи взять.

Илья подобрался, а в руке появился нож. Очередной.

– А я знаю, я могу многое… стоит написать письмо, и твой отец обрадуется. Заберет тебя. Будешь жить в большом доме, как ты мечтал. Есть досыта, спать в чистой постели…

– Спокойно, – Глеб стиснул тонкое плечико.

– Слушаете его? А вы… тебя продали твои родственнички. Хочешь им отомстить, а, Курц? Тебя вечно держали за прислугу, били, а ведь дом был твоим, все хозяйство было твоим, это они пришлые… Хочешь, я сделаю так, что твои двоюродные братцы заплачут кровавыми слезами?

Мальчишками стоило заняться плотнее. И Глеб подал знак, ритуал слишком уж затянулся.

– Или вот ты, Шурочка, маленький славный мальчик. Никто не знает твоего маленького секрета? А если узнают? Захотят ли они и дальше терпеть того, кто… – тварь мерзенько захихикала. – Но нет, я промолчу, я добрый…

Земляной заговорил, но голос его растворялся в плотной каменной тишине. Медленно зашевелилась тьма внутри.

– А ты, славный мальчик Янек, добрый мальчик, как мог ты уйти из дому? Бросить их, твоих сестер, твою матушку… Ты обещал отцу защитить, а вместо этого сбежал. Нехорошо…

Голос Земляного в какой-то момент перебил этот речитатив, и тварь захлебнулась. Захрипела. И выгнулась, блеванув кровью.

Надо было бы целителя пригласить. Отправить кого? Нет, Глеб взглянул на подопечных. Их сейчас нельзя выпускать из поля зрения. И возможно, зря они привели их.

Потусторонники и для взрослого разума испытание, что уж о детях говорить. Но тогда идея казалась хорошей. Показательный, мать его, пример.

– Сами понимаете, тварь не горит желанием покидать мир, – Глеб заговорил, пытаясь отвлечь мальчишек от зрелища: тварь каталась в круге, визжа и вереща, то ругаясь, то захлебываясь новой порцией рвоты. – И стоит помнить, что лишь в первые сутки ритуал безвреден. Относительно безвреден для реципиента. Чем дольше тварь сидит в теле, тем сложнее отделить ее от этого тела. Вспоминая историю, Салтыкова была одержима годы. И после изгнания, скажем так, многие полагали, что милосердней было бы избавить ее от мучений.

Последние слова упали камнем. И тварь захлебнулась криком. А потом вновь стало тихо. Очень-очень тихо, и только Земляной, прислонившись к стенке, провел ладонью по губам:

– Сильная… не связывайтесь, не слушайте… Если вдруг столкнетесь, если вдруг заподозрите, что перед вами одержимый, обязательно отпишите в управление. Неважно, кто этот человек, какое место в обществе занимает, какими наградами и титулами обвешан. Неважно, что у вас нет доказательств или что подозрения ваши вам самим кажутся нелепыми. Пишите. Сначала пишите, а потом проверяйте.

Тьма всасывалась в печати, и те знакомо тянуло. Впрочем, к этой боли Глеб привык, он и за боль-то ее не полагал. К целителям все равно надо будет наведаться. Просто убедиться, что тварь ошиблась или слегка исказила действительность. Это еще не ложь, это правда, но не всякой правдой можно пользоваться.

– Потому что если сделаете наоборот, то исчезнете. В год, чтоб вы знали, бесследно исчезают около двух тысяч человек, это по официальным данным. Мой дед полагает, что цифра изрядно занижена. Не всегда есть кому подать заявление. И не всегда его принимают, а еще никто не считает бродяг да нищих… – Он шагнул в круг.

И Калевой приподнялся:

– Он его что… развяжет?

– Да.

– Просто развяжет? А если… если…

Земляной разрезал веревки и из круга вышел.

– Все просто, – сказал Глеб, усаживая мальчишку на место. – Если мы все сделали верно, Арвис выйдет из круга.

– Только, – Земляной поднял рубашку и вытер пот, смешанный с кровью. Причем рубашкой Глеба, – выйти он должен сам. Запомните, кто бы ни был перед вами – ребенок, женщина, седой старик, беременная, которая вдруг начала рожать, – покинуть круг он должен сам.

У Арвиса получилось. Правда, ближе к вечеру.

Глава 14

Анна разглядывала красного монстра, который вытянулся, перегораживая калитку. Монстр был, безусловно, прекрасен. У нее даже появилось почти противоестественное желание немедленно сесть за руль. Но Анна его подавила.

– Благодарю, – сказала она Павлу Аникеевичу, который держался подле с видом пренезависимым. – Но… он что, серьезно?

– Конечно, Анна Платоновна, Никанор Еремеевич всегда серьезен в том, что касается подарков.

Анна кивнула. Его правда, с подарками бывший муж не шутил, но прежде он предпочитал дарить вещи куда более практичные, что ли? И вот что с монстром делать?

Он небось не песцовая шуба, чтобы тихонечко лежать в шкафу, средь шуб горностаевых, норочьих и прочих, невместных в гардеробе обыкновенной мещанки. Или вот камни… сапфировый гарнитур был хорош, а главное, в отличие от монстра места занимал мало.

– Что-то случилось, верно? – она все же коснулась сияющего лаком крыла. – Что?

– Анна Платоновна!

– Павел Аникеевич, – тон в тон отозвалась Анна, – вы заставляете меня гадать…

Павел Аникеевич развел руками.

Стало быть, случилось, но говорить о том он не имеет права, связанный клятвой. Анна склонила голову, давая понять, что поняла. И… ей ли лезть в дела чужие?

– И что прикажете с ним делать? – тихо спросила она. – Мне и поставить-то его некуда.

– Сегодня мастера прибудут. Никанор Еремеевич сказал, чтоб я на старые конюшни глянул, все одно стоят без дела.

Как сказать… Коней Анна и вправду не держала, но вот на конюшнях нашлось место мешкам с черной землей, доломитовой муке, сушеному мху, камешкам морским и прочим мелочам, потребным в хозяйстве ее. С другой стороны, конечно, мешки подвинутся, сарай строился еще в те времена, когда приличному дому без собственных конюшен обойтись было никак невозможно, а судя по внутреннему разделению, держали в нем и иную скотину, куда менее благородную.

– Вы ведь не отстанете?

– Увы, у меня приказ…

– А ворота?

– Так старые сменим. Там петли перевесить, смазать. Экипаж проходил, и мотор влезет. Вы не подумайте, Анна Платоновна, сработаем быстро, вы и заметить не успеете.

Он виновато улыбнулся, и Анна вздохнула, подумав, что бывшего супруга ей не переупрямить. Да и мотор был… хорош.

– Цветы не попортите. Я… потом решу, как дорогу расчистить.

– Велено новую положить, – уточнил Павел Аникеевич. – Но мы постараемся. А про цветы я помню, не обижайтесь.

– Не обижаюсь.

Монстр манил. Он смотрел на Анну круглыми очами фар, он лоснился и даже замерший казался изготовленным к прыжку. Желание оказаться внутри стало почти невыносимым, но…

Если бы Никанор явился сам, Анна отправила бы его вместе с монстром. И он это знал, как знал, что на Павлушу Анна ругаться не станет. И подарок примет, хотя бы из сочувствия к нелегкой его жизни.

– Хорошо, – она все же приоткрыла дверцу и вдохнула сладкий аромат кожи и дерева. – Но…

– Вы не беспокойтесь, – Павел Аникеевич распахнул другую дверцу. – Смотрите. Мотор сработан по специальному заказу с учетом некоторых… ваших особенностей.

Гладкость красного дерева. Сияющая бронза приборов… или не бронза?

– Это новейшее покрытие, тончайший слой красного золота, закрепленный силой. Устойчив к истиранию и царапинам, – Павел Аникеевич протянул ключи на темном круге. – Попробуйте… и посмотрите. Сейчас управление обыкновенное, но вот поворачиваем здесь, – он указал на изогнутый рычажок, – и педали отключаются. Управление становится полностью ручным, вот здесь контроль работы мотора. Его можно остановить, а здесь…

Анна слушала. Запоминала.

Она не собиралась садиться за руль. К чему возвращаться к тому, что ушло? Сегодня она чувствовала себя все еще неплохо, но завтра, послезавтра… Да в конце концов, это безответственно по отношению к другим людям…

– Кроме того, если вы согласитесь примерить… – на приборную доску лег браслет. – Это анализатор вашего состояния. Говоря по правде, я не понимаю, как он устроен, об этом лучше у Никанора Еремеевича спросить, но если вдруг вы потеряете сознание или же боль станет чересчур сильной, чтобы контролировать тело, мотор плавно сбросит скорость и остановится.

И все равно…

– Никанор Еремеевич консультировался со многими целителями, – мягко заметил Павел Аникеевич.

– Не сомневаюсь.

– И все уверены, что вы вполне в состоянии управлять мотором. Анна Платоновна, простите, но в данном случае я всецело согласен с Никанором Еремеевичем. Мне случалось видеть за рулем людей куда менее… ответственных, скажем так. Я не говорю, что вы немедля должны испробовать все возможности этого мотора, но не отказывайте себе в малых удовольствиях.

Малым монстра нельзя было назвать.

– Хотя бы попробуйте.

И Анна сдалась. Попробует. Она… просто попробует.

Только сперва переодеться надобно. Конечно, она не в халате, наброшенном поверх ночной рубашки, но и домашний костюм… чересчур уж домашний.

– Что ж, – Павел Аникеевич редко улыбался даже в те времена, когда Анна помнила его чуть полноватым, стеснительным юношей, которого отличали старательность и просто-таки фанатичная вера в правоту Никанора. С тех пор минуло больше десяти лет, и Павлуша превратился в Павла Аникеевича, но изменился мало. Разве что залысины появились.

Легкий летний костюм цвета слоновой кости был куплен под настроение во время прошлогодней поездки в Петергоф. Вероятно, он давно уже вышел из моды, но Анне по-прежнему нравился.

Легкий шарф. Босоножки на плоской подошве. Сумочка и…

И она просто проедет вдоль набережной. Быть может, заглянет в чайную, раз уж все одно здесь будут мастера. Встречаться с мастерами ей не хотелось.

Браслет спрятался под рукавом, и ничего-то Анна не почувствовала, даже появилось опасение, что браслет этот на самом деле обманка, что нет в нем смысла иного, нежели желание Анну успокоить. Впрочем, мысль эту она тотчас отогнала: врать Никанор бы не стал. Не тот характер.

Мотор заурчал. Зарокотал, знакомясь. И с места принял мягко, осторожно даже.

Анна медленно проехала по улице, привыкая к мотору, а он, казалось, присматривался к ней. И ей хотелось думать, что она ему понравится…

Подарит. Кому-нибудь, потому что мотор не заслуживает того тихого существования, которое она для него определила. Догнивать в старом сарае? Нет, он создан для скорости. И Анна найдет хорошего хозяина. Потом.

Она свернула на Заречную улицу. Странно, реки в городке не было, а Заречная улица имелась. Заржала лошадь, зазвенела конка, то ли приветствуя Анну с ее ручным чудовищем, то ли, напротив, возмущаясь их появлением.

Мотор мягко подпрыгнул на рельсах.

Камни мостовой почти не ощущались, и Анна, рискнув, прибавила скорости. Вот так, мимо памятника Освободителям, весьма помпезного, но несколько испорченного чайками. И снова гудки, на сей раз от моторов, которые привыкли кружить по площади, благо та была велика и указом градоправителя освобождена от торговли.

За площадью виднелся парк.

Анна поморщилась. Когда-то она предлагала помощь, но комитет по благоустройству, возглавляемый женой градоправителя, решил, что лучшая помощь – финансовая, а с прочим справятся нанятые садовники.

Справились. Как-то.

И если радикальную обрезку старых тополей Анна могла бы принять – деревья и вправду следовало омолодить, то вот то, что сделали с кустами бирючины… Да, возможно, те чересчур разрослись, но это же не значит, что следовало выкорчевать их под корень.

Выровнять рельеф, уничтожив популяцию редких малых лилий, а с ними ушли в небытие неприхотливые ландыши, ромашки, васильки и прочие, недостаточно благородные цветы.

Цветам полагалось расти в цветочницах, а газонам – зеленеть.

Нет, парк получился… милым? Пожалуй. Ухоженным. Идеальным.

Неживым. Но это, кажется, заметила лишь Анна. Она обогнула его по Швейной улице, где выстроились в ряд одинаковые дома. Два этажа, односкатные крыши, общие дворы и мастерские, переходящие из дома в дом. Кружева, ленты, пуговицы, броши и булавки всех видов. Здесь все еще витал специфический запах красок, хотя красильные мастерские давно уже стояли за городской чертой. Зато улица была прямой и широкой.

А вот Весенняя вихляла, и Анне пришлось скинуть скорость, чем и воспользовались окрестные мальчишки. Они долго бежали следом, визжа от восторга.

Вот и окраины. И прямая дорога, возникшая, стоило признать, стараниями градоправителя. Дорогу Анна оценила, и не она одна. Мотор взревел, и… она летела. Вновь летела.

Полузабытое ощущение скорости заставило Анну улыбаться. Она опустила боковое стекло, и ветер ворвался в салон. Он коснулся щеки, принес запахи моря и берега. Она тысячу лет не выходила к морю. А ведь в первые дни каждый день нанимала извозчика, выезжала к берегу просто так, просто посмотреть – и вот все забыла, все забросила.

Анна рассмеялась, не боясь быть подслушанной: ветер не выдаст. Он здесь, рядом. Он понимает. И еще быстрее. Так, чтобы солнечная дорога – и под колеса, чтобы взлететь по этой дороге до самых небес… До небес не получилось, а вот старый лес вдруг оказался рядом. Он приветливо загудел голосами деревьев, и ветер оставил Анну. Ему хотелось погулять в ветвях.

Анна сбросила скорость и развернулась. Возвращаться?

Ей не хотелось. Быть может, позже, когда проклятье напомнит о том, что Анна вовсе не такая, как другие люди, что ей следует вести себя осторожней или…

Или она разобьется? Влетит на полной скорости в дерево. Чем не смерть? Быстрая. Легкая. Без мучений. Нет.

Она остановилась на берегу и, выбравшись из мотора, провела ладонью по раскаленному капоту:

– Тебе понравилось? Быть может, завтра попробуем вновь?

Анне показалось, что она уловила одобрение.

Она сняла обувь. И костюм бы сбросила – здешний берег был прилично диковат, безлюден пока. Чуть позже, когда солнце войдет в свои права, здесь появятся люди из числа приезжих, которыми каждый год наполняется город, а пока…

Она может позволить себе пройтись по линии прибоя. И коснуться шелковой воды пальцами. Найти круглый камушек. Понаблюдать за мальками, которые настолько осмелели, что подобрались к самым ногам. Они тыкались в пальцы, а стоило пошевелиться, бросались прочь.

Здесь было хорошо.

Анна не знала, сколько времени провела на берегу. Много. И это было отличное время, но в какой-то момент она ощутила жажду. А следом и голод. Стоило бы взять с собой не только сумочку с кошельком. Что ж… завтра она соберет корзину для пикника: вряд ли строители управятся за день, а с пересадкой… можно нанять помощника. Временного.

В конце концов, Анна заслужила выходной.

Она омыла ноги морской водой, надела босоножки. Конечно, песок прилипнет, но все равно переобуться не во что. И костюм слегка измялся. Но сейчас эти мелочи совершенно не портили настроения.

В городской кондитерской, которая за последний год стала будто бы больше, было довольно-таки людно. Впрочем, день выдался жарким, а лимонад здесь делали отменный. К нему предлагали пирожные, что песочные корзиночки, украшенный горами взбитых сливок, что длинные палочки эклеров с маслянистым сладким кремом, что пироги или штрудели с самыми разнообразными начинками.

Трепетали сине-белые зонтики. Ветерок шевелил тонкие сине-белые скатерти, изредка заглядывая в тарелки к людям.

На террасе места не нашлось, но и к лучшему.

Здесь все… слишком любили разглядывать друг друга, и Анна вдруг ощутила, как уходит радость. Она даже остановилась было – до дома пара минут езды, и она вполне способна потерпеть, но странное, прежде несвойственное ей упрямство заставило сделать шаг.

Три ступеньки. И ее хромота становится особенно заметной.

Разговоры прерываются, и Анна ловит чужие взгляды. Пока… не злые.

– Госпожа…

– Анна.

Костюм все же измят, и прическа растрепалась… Анна выглядит нелепо, должно быть. Жалко. И недостойно этого места.

– Мы вам рады, – на личике молоденькой девочки, наряженной в бело-голубое форменное платье с морским воротничком, застыла улыбка. – К сожалению, на террасе свободных мест не осталось, но я могу предложить вам столик у окна. Поверьте, так даже лучше…

Анна кивнула. И снова ступени. Зря она сюда пошла. Совершенно зря… Колокольчик на двери. Полумрак. Прохлада. Запахи ванили, корицы и шоколада. Журчание воды по стене. Анна слышала, что ее сделали, но не думала, что это и вправду красиво: влага и зеленоватый налет на камнях, но характерного запаха плесени нет.

Крохотный столик у окна, расположенного где-то высоко. Вдруг появилось ощущение, что Анна попала в сказочное подземелье. Только дракона и не хватает…

Узкогорлый графин с лимонадом. Лед в хрустальной чаше.

– Сегодня особенно удался «Шварцвальд», – девушка протянула книгу меню. – Удивительный вкус и вишня, прошу отметить, свежая. Мы используем только лучшие…

Пусть будет «Шварцвальд», Анне все равно.

– И кофе, – попросила она, когда девушка уже отступила. – А к нему лед.

Торт и вправду был хорош.

Глубокий шоколадный вкус и кисловатая нота вишни, пропитанной коньяком. Кофе, пожалуй, слабоват и слегка пережарен, но Анна давно поняла, что хороший кофе далеко не в каждом доме сварить способны. Нынешний вполне ее удовлетворил.

Она просто сидела, вновь наслаждаясь моментом, лениво раздумывая, стоит ли прихватить коробку сладостей для мальчишек. Тех же сахарных тросточек или витых кренделей из разноцветной карамели. Или, возможно, мятных пастилок? Нет, мяту дети не очень жалуют, а вот разноцветное драже их порадует.

А их наставника? Куда он пропал? И вернется ли вовсе, или же тот разговор с Никанором…

Она вздохнула.

– А я тебе говорю, что ее точно убили! – возбужденный голос донесся из-за декоративной решетки, украшенной искусственным плющом. Растение было исполнено с большим мастерством, но от этого лишь сильнее раздражало. – Мне Аська сказала…

– Твоя Аська…

– На рынке об этом только и разговоров, – голос был смутно знаком, и Анна повернулась к решетке, разделявшей столики. – Ее просто-напросто выпотрошили…

– Фу… Светик, не сейчас же…

– С каких это пор целители стали столь брезгливы? Что твой батюшка говорит?

– При чем здесь мой батюшка?

– Так разве тело не в больничку доставили? Я читала, что в таких случаях тела всенепременно в больничку доставляют, а там уж старший целитель проводит осмотр.

– Папенька не старший целитель. И никаких тел он осматривать не станет. И нам соваться не след. Убили и убили. Бывает, – произнесено это было с немалым раздражением.

– Бывает, – охотно согласилась подруга, и, кажется, Анна все же узнала голос. Таржицкая? Светлана, которая дочь генерала и градоправителя. – Только мой папенька с утра места себе не находит. Представляешь, на маменьку наорал… она в слезы, теперь лежит с компрессом на лбу, на мигрень жалуется.

Вздох был ответом.

Анна пригубила кофе, подумывая, стоит ли дать знать о своем присутствии, или же неудобно получится. Не то чтобы она специально подслушивала, но действительно неудобно. И что теперь?

Сидеть? Как долго?

– Он и без того злой ходил, когда узнал, что тут за школу собираются открыть, а теперь еще и убийство это. Дело ведь не в том, что кого-то там убили, тут ты права, – голос стал задумчивым. – А в том, как это сделали… слухи, они ж как тараканы, так просто не выведешь. Кто к нам поедет, если здесь убивают… Ольга! Ольга, мы здесь!

Еще и Ольга. Почему-то Анна не сомневалась, что это будет знакомая ей Ольга.

– Боже, вы видели эту прелесть?

И она не ошиблась.

– Если вы о том красном моторе, то да… я его раньше не видела.

– Подумаешь… мотор, – теперь в голосе Таржицкой Анне послышалось раздражение. – Обыкновенный «руссо-балт»… наверняка графский.

– Почему?

– Потому что у роскошного мужчины и мотор должен быть непростым.

Анна с трудом сдержала смешок.

– А он роскошный? – поинтересовалась Ольга, кажется, она устроилась именно за стеной, оказавшись ближе всех к Анне.

– Обыкновенный…

– Необыкновенный…

– Хам…

– Понятно, – Ольга поерзала. – Значит, скоро увидимся. Маменька с меня не слезет. Вбила себе в голову, что мне срочно нужно замуж, будет теперь в дом кого ни попадя таскать.

– Он не «кто ни попадя», – передразнила Таржицкая, – а граф… Мастер Смерти.

– И псих, – добавила Татьяна.

– Почему?

– Потому что отец у него был форменным безумцем. В свое время жуткий скандал был… Он убил жену, четырех дочерей, а потом с собой покончил.

Анна осторожно вернула чашку на стол. Чужих тайн она избегала, даже если их сложно было назвать тайнами в полной мере.

– Что, правда? – это было произнесено с придыханием.

– Вообще-то скандал замяли, – с неохотой произнесла Татьяна. – Он же при чинах был, место в Совете занимал и не в малом. И вообще из древнего рода, герой войны, кавалер ордена Полярной звезды и все такое. Но папенька сказал, чтобы я от Белова держалась подальше. Там что-то совсем грязное было. Вроде как на него жаловались… сын… и не единожды, но на жалобы закрывали глаза. Уважаемый человек и все такое, тем более графиня стояла за мужа. Впрочем, что с нее взять? Сама из мещанок.

– Даже так…

– За темных неохотно идут… слишком много у них… особых прав.

Тихо звякнула ложечка, коснувшись фарфорового бока.

– Папенька говорит, что они априори нестабильны. Сила хаотична, а их методы воспитания… и нормальный человек с ума сойдет, если все время в мертвечине копаться будет. Эти же… главное, что у них сложно понять, когда специфика личности начинает переходить в безумие. Папенька когда-то, когда еще служил при дворе, ратовал, чтобы всех темных обязали проходить комиссию хотя бы раз в год. Но не поддержали, да… Так вот, старый граф Белов еще до войны числился в советниках его императорского величества. А как она случилась, так и пошел воевать, и хорошо так воевал, настолько хорошо, что его Полярной звездой наградили, а сами понимаете…

Полярную звезду вручают редко. За пролитую кровь. За… кажется, спасение жизни его императорского величества или же кого-то из высочайшего семейства…

– Тогда даже слухи пошли, что вот-вот обручение с великой княжной состоится… не самого графа, а сына его, который тогда только-только на свет появился. Но не вышло…

– Почему?

– Откуда мне знать? – удивилась Татьяна. – Я тебе говорю, что от папеньки услышала… и то, половину он не мне, а матушке рассказывал.

– А ты?

– А я не виновата, что он на своих фабриках орать привык. И окна не закрывает. Там не только я, там полдома слышали. Так что увидите, к вечеру весь город знать будет.

Анне стало жаль Белова.

Девушка права в том, что сплетни по городу разносятся во мгновение ока. И преображаются, обрастают самыми удивительными подробностями. А стало быть…

– С маменькой они знатно поругались. Она ж все носится с мыслью меня пристроить поудачней, а Беловы, как ни крути, род известный. И Звезда никуда не делась, и перспективы у него отличные…

– Будь у него отличные перспективы, – встряла Ольга, – торчал бы он в этом захолустье.

– Это из-за школы, – задумчиво произнесла Светлана. – Отец злится. Ему ж письмо пришло, приказ от Калевого, чтобы отдал старое училище. А он уже почти сговорился его продать под мыловарни. Всего-то оставалось, что заключение выдать, что здания к использованию непригодны…

И передать их с городского баланса в заботливые руки купца, само собой, не бесплатно. Городская казна, надо полагать, увидела бы в лучшем случае треть суммы.

– А тут эта бумага… он долго плевался. Пришлось задаток возвращать. Правда, он думал, что будет очередной сиротский приют, а не это…

За соседним столиком стало вдруг тихо. Анна даже задержала дыхание.

– И что он собирается делать?

– Пока письма строчит, только сдается, без толку, здание-то формально не городская собственность даже. Если бы успел перевести на баланс, тогда да, в аренде можно было бы отказать, сослаться на что-нибудь, но теперь… – Таржицкая вздохнула. – И ведь не бросит… он в это дело вложился, в долги влез, если сейчас ничего не выйдет, то, боюсь, мне о Петергофе только и останется, что мечтать.

– Ты не говорила…

– А думаешь, твой папенька в сторонке стоял? Там же, где и мой… в доле. Одна надежда, что Соболевская своих денег пожалеет. Она с великой княжной дружна, если отпишется, то, может, та на Калевого надавит, чтобы эту кодлу отсюда убрать…

Анна облизала холодную ложечку, подумав, что в целом день удался. А написать… написать несложно. Павел еще не уехал, и если она попросит… конечно, Никанору доложат, не без того, но…

– Надо же, до чего у вас тут… – сказала Ольга. – А мне-то представлялось, что захолустье страшное… а тут такие страсти…

– Еще и не такие, – проворчала Таржицкая. – Папенька уже строительство начал, вон еще с осени фундаменты заложили. Пляжи обустроил. Гжелич для театра на все лето ангажировал. Княжну Куракину пригласил, приедет через две недели погостить до бала. А тут эти…

– Может, обойдется?

Почему-то Анне подумалось, что нет.

Глава 15

Защитное поле зазвенело, задрожало, предупреждая о попытке взлома, а заодно уж развеивая остатки муторного сна, в котором он, Глеб, вновь бродил по дому.

Парадная лестница. Красный ковер. Красное на красном не видать, но запах крови стоит острый, терпкий. А вот на белых стенах пятна заметны. Яркие, что маки по весне.

Корзинка с рукоделием перевернулась, и клубок откатился к самым дверям, протянув красную нить-дорожку через всю комнату.

Поле злилось, и Глеб заставил себя отрешиться от сна. Просто сна.

Наяву тогда все было иначе. Да и прибыл он спустя неделю, когда дом уже и прибрать успели, насколько, конечно, смогли.

Он натянул рубашку, кое-как застегнул, почувствовал, что ткань прилипла к плечам, и, стало быть, снова печать закровила. Вот же, пусть и наносили их, когда Глеб пребывал в беспамятстве, но легче не стало. Отсроченная боль настигала, напоминала, что у всего есть своя цена.

Он спустился. Подумал, что стоит заглянуть в подвал, сменить Земляного, который – здесь и гадать нечего – спать устроился на полу. А потом будет сипеть, ворчать и ругаться, что горло застудил. Как мальчишка…

Он добрался до двери, попутно заглянув в залу, где нынче обустроились мальчишки. Спят. Измотались, да и… заклинание, может, не слишком этично использовать, зато и выспятся, и не вляпаются никуда.

Надо будет воспитателя подыскать. И кухарку. Снова.

Куда подевалась Адель, которая до того являлась исправно, Глеб не знал. Осознала наконец, что место ее на кухне и иного не предложат? Обиделась? Или устала? Главное, что едой в доме не пахло. Плохо.

Солнце за дверью палило нещадно. И воздух пах пылью. Дорога к воротам показалась бесконечной. А боль сползла ниже, наполняя одну печать за другой.

Может, прав был отец в том, что боль – это плата за силу, и следует принять ее сразу.

Нет. Этак додуматься можно…

– Кого там… принесло? – не слишком вежливо поинтересовался Глеб.

У кухарки имелся ключ. Он сам его сделал.

– Полиция, – ответили с той стороны баском. – Открывайте. У нас предписание.

А Павлуша исчез.

Вот утром был, еще когда из подвала вернулись, сидел, бумагами обложившись, а после… надо было делать контур двойной, чтобы и на выход, и на вход сигнализировал.

Калитку Глеб отворил. Старые ворота проржавели и открывались с протяжным скрипом, а левая створка и вовсе застревала в зарослях лебеды и крапивы. Правая же провисла, и открывать ее приходилось, слегка приподнимая, что детям было не под силу. К счастью.

Мастера нужны. И для дома, который все же стар. Крыша протекает, из окон поддувает, часть комнат завалена барахлом, в другой – запустение.

А еще школа. Реконструкция и перестройка…

– Доброго вам дня, – господин за калиткой меньше всего походил на полицейского. Он был невысок, худощав и странно неказист. Светлые волосики его растрепались, рубашка запылилась, а пиджачишко, чересчур просторный, будто чужой, измялся. Из нагрудного кармана торчал хвост клетчатого платка, а в руках господин держал массивную трость.

– И вам. Доброго.

Глеб не сдержал зевка. Получилось до крайности невежливо, но господин ничуть не обиделся.

– Старший унтер-офицер Градов, – представился господин, щелкнув каблуками. А вот туфли у него были щегольские, белые, с длинными узкими носами, из-за которых ступни господина гляделись невероятно длинными. – Мирослав. Аристархович.

– Белов. Глеб.

– А по батюшке?

– Без батюшки. Чем обязан?

Мирослав Аристархович вытянул шею, несколько, к слову, грязноватую, силясь заглянуть за забор. Глеб отступил даже, чтоб гляделось сподручнее.

За калиткой был двор. Изрядно заросший, местами и вовсе дикий. Вон там поднималась стена колючего малинника, она подкатывалась к самой ограде, напрочь игнорируя сторожевую сеть. В зарослях прятались и крапива, и темный вьюнок, норовивший оплести все, до чего дотянется. Чуть дальше, сквозь дорожки, прорастала лебеда. Плющ опутал дом и немного – старые деревья.

– Проходите, – Глеб подумал и решил, что с полицией стоит если не дружить, то всяко держаться ровно. – И рассказывайте, что случилось.

– А… ах да… конечно, случилось, – Мирослав Аристархович в калитку протиснулся бочком, задержался ненадолго, глядя на то, как закрывается она. – А…

– Выпущу, не волнуйтесь.

– Да нет… я… – он смутился. – Просто… давно уж не имел дела с мастерами, а потому нижайше прошу, если вдруг… не обижайтесь.

– Не буду.

– У вас кровь идет.

– Идет, – согласился Глеб и через плечо почесал зудящую печать. – Скоро перестанет.

И еще одна рубашка отправится в камин. Этак и разориться недолго.

– Так что…

– Скажите, вам знакома девица Антонина Петровна Замирская? Мещанского звания, двадцати двух лет от роду? Сирота?

– Нет.

Мирослав Аристархович мотнул головой:

– А у меня есть свидетели, что знакома. Что… погодите, – он вытащил из кармана пиджака засаленный блокнот и ткнул в него пальцем, – что не далее как неделю тому вы с ней изволили гулять. А после обедали в трактире ее дядюшки.

Тот клубок почти сбежал.

Но спицы не позволили. Они зацепили тонкую нить, вплели ее в узор, в тот узор, который никогда не будет закончен. Иллюзия. Игра утомленного разума и тьмы, которая любит этот разум подразнить, рисуя картины, которых не было.

– А еще она служила у вас…

– Адель, – перебил Глеб. – Девушку звали Адель.

– А по паспорту если, то Антонина…

– Мне она паспорт не предъявляла.

– Ага… – это слово повисло в воздухе. – То есть без паспорта взяли?

– Брал я ее тетушку, а явилась она. Я же… – Глеб махнул рукой, не объяснять же, что как-то невместно было возвращаться в трактир и выяснять отношения, тем паче что с готовкой девушка вполне справлялась, а большего от нее не требовали.

Мирослав Аристархович почесал блокнотиком нос и уточнил:

– Стало быть, не отрицаете?

– Чего?

– Факта знакомства.

– Не отрицаю.

Клубков было много, матушка выбирала их наугад, кажется, не особо задумываясь, как сочетаются цвета. Теперь Глеб понимал, что и она была не совсем нормальна, только ее безумие, бессмысленное, обреченное, было тихим. Оно выражалось в шарфах невероятной длины и в странных узорах. В ее нежелании уходить. В ее виноватой улыбке, в святой уверенности, что долг ее – сберечь семью. Ту, которой давно не было.

– Хорошо, а то у меня свидетели. Когда вы видели ее в последний раз?

– Вчера… или позавчера? Несколько дней тому. Говорю же, Адель…

– Антонина, – упрямо произнес Мирослав Аристархович. – По паспорту…

– Заменяла тетку.

– И вы?

– А я не заменял. Я отвратительно готовлю. Именно поэтому мы, собственно говоря, кухарку и наняли.

Теперь уж точно придется искать новую, потому что старая не пришла, зато пришла полиция со странными этими расспросами. Тут и гадать нечего, с девчонкой случилась беда, в которой обвинят Глеба.

И ему, как тому клубку, не сбежать.

– Ага… а где вы были вчера ночью? С часу до трех? Предположительно с часу до трех, – карандашик, обгрызенный с одного конца, уперся в грудь Глеба.

– На кладбище.

Кажется, ответ несколько озадачил Мирослава Аристарховича, который карандашик благоразумно убрал, правда, лишь затем, чтобы сунуть себе в ухо.

– А… свидетели имеются? – уточнил старший унтер-офицер, осторожно добавив: – Живые.

– Мой коллега.

– А кроме него?

– Мои ученики в количестве восьми голов.

– А…

– Никанор Лазовицкий вас устроит?

– О…

Карандаш отправился в карман, как и засаленный блокнотик. А Мирослав Аристархович, сцепив руки, произнес:

– Прошу нижайше извинить меня за настойчивость, однако же ж войдите в мое положение… общественность возмущена. У нас такого никогда прежде не случалось… вот чтоб убивать, так убивали. Помнится, на той неделе плотник Сверьянов, будучи в подпитии изрядном, запустил поленом в свою жену, потому как характер у нее скверный, она его давненько изводила. Тверезый-то он тишайший человечек, благостный даже, а вот выпил – и поленом. И до того неудачно, что убил. Теперь вон плачет, кается… Или пришлые еще бузили. Кабацкие драки, дело такое, обыкновенное.

Он вздохнул.

– Двоих порезали, одного насмерть… да… еще вот девица Ониськина самоубилась на почве неразделенной любви. Так это ж жизнь, обыкновенная… но чтоб резали кого да с такой…

Глеб почесал-таки плечо, хотя знал, что будет хуже.

– Идемте в дом, – сказал он. – Расскажите толком, что там у вас приключилось. Может, помогу чем.

Ее и вправду звали Антонина. По паспорту.

Была она дочерью старшего письмоводителя местечковой канцелярии и мещанки Настасьи, помершей родами еще лет десять тому. С этого самого горя – померла не только жена, но и дите – отец Антонины запил и весьма скоро растерял то малое богатство, которое вышло скопить за жизнь.

По пьяному делу он и утонул в канаве. А может, дружки притопили. Кто ж разбираться станет?

И прямой путь Антонине в сиротский дом, когда б не дядька. У того-то дела шли справно, но, будто в насмешку, сестры не дали ему детей.

Оно-то, конечно, сперва люд порешил, будто бы Степан прибрал сироту исключительно по выгоде, небось и сиротские ей положены целых три рубля в месяц, и вспомоществование от храма, а еще руки есть, которые в большом хозяйстве всегда пригодятся.

Поговорили. И забыли.

Антонина росла… не сказать, чтоб вовсе чужой. Обижать ее не обижали. Что работать приходилось, так оно верно, но так кто не работает? Одевали ее чисто, кормили досыта, в школу отпускали, а после, как исполнилось шестнадцать, и на курсы выпроводили женские, в Бирючево.

Оттуда она и вернулась переменившаяся. Велела именовать себя Аделью, потому как собственное, матерью данное имя показалось ей простоватым. С подружками разругалась, стала к ним придирчива, переборчива. И кавалеров, какие имелись, отвадила. Куда им против приезжих?

Упросила дядьку из трактира ее отпустить, мол, разве человек образованный, немалого положения, захочет взять в жены трактирную девку? И конечно, зря, трактир-то хороший, тихий, все знают, что у Степана порядок.

Устроилась сперва к одной вдове из приезжих, а от нее уже к другой, после к третьей. Бросила и пошла на почту. Платили там мало, но и работа была нетяжкая, а на жизнь и ленты дядька по привычке отстегивал. С женой его, конечно, Антонина спорила, уж больно не по нраву пришлись ей перемены, но так в какой семье тишь да гладь?

– Говорит, что Антонина жениха себе все искала, да найти не могла. Местные, кто на нее заглядывался, девицу не устраивали. А пришлые приезжали или с женами, или таковы, что просто к ним не подступишься, – Мирослав Аристархович сидел в кресле пряменько, руки на колени положив. – И вот встретила вас…

– Встретила, – согласился Глеб.

– Ее подруги утверждают, что случился роман…

– Разве что в ее воображении.

Кивок. И осторожненький взгляд влево.

Что там? А… буфет. Вида, надо сказать, зловещего. Сразу видно, не один десяток лет разменял, слегка рассохся, покосился, подрастерял фарфор, который ему полагалось хранить, зато вполне себе принял на полки с дюжину увесистых томов. В черных обложках.

«Основы рунописи». Издание расширенное и дополненное, с заготовками для прописей. Надо будет еще заказать и поговорить, чтоб прописи сделали отдельной тетрадью, а то неудобно выходит, всякий раз новую книгу брать.

– Вы не подумайте, что я вам не верю… – Мирослав Аристархович поерзал и уставился уже на ящик с костями.

Не из тех, что в подвале. Нынешние кости были изготовлены по особому заказу для школ и лицеев и в количестве семи наборов хранились где-то в доме, дожидаясь, когда же будет готов для них класс.

– Однако ее приятельницы утверждают, будто в последнее время девушка пребывала в немалом возбуждении, что она обмолвилась, что в самом скором времени ее жизнь переменится, что все еще удивятся, узнав… – он слегка закашлялся. – Простите. И само собой, когда случилось несчастье…

Ее нашли на берегу моря. Рыбаки.

Здешние берега рыбой не сказать чтоб богаты, но люди все одно в море выходят. На заре. И тут такое…

Тело не пытались спрятать. Напротив, его будто бы выставили на всеобщее обозрение в том уродливом великолепии, в котором оно пребывало.

– Наш целитель утверждает, что девушка уже была не девушкой, если вы понимаете, о чем я. – Мирослав Аристархович слегка покраснел. – И убивали ее долго, с немалой страстью. На ее руках остались следы ожогов. Ногти были вырваны. Пальцы сломаны. Ее изрезали, а после вскрыли живот и вытащили внутренности.

Глеб закрыл глаза. Девушку было жаль, как было жаль жителей проклятой деревушки, как… многих, чья смерть была непростой.

– Я могу взглянуть на тело?

– Простите, но…

– Вы меня подозреваете.

Мирослав Аристархович взгляд отвел и руками развел, мол, он не сам, служба такова.

– Хорошо.

Плохо. Отвратительно.

Ногти… их не так-то просто содрать, особенно короткие, которые и не всякими щипцами подцепишь.

– Понимаете, – унтер-офицер вздохнул, – от меня требуют немедленно закрыть дело, но…

На берегу пытать неудобно. Открытое место, которое хорошо просматривается. Да и кричала бы девушка… или рот заткнули?

– Если вы ждете, что я признаюсь, то этого не будет, – Глеб поднялся.

Тело следовало осмотреть, и не важно, что на сей счет думают власти.

– Во-первых, я ее не убивал. Да, я был с ней знаком, как и еще полгорода. И не скажу, что это было какое-то особенное знакомство. Мне требовалась кухарка. Девушка рекомендовала свою тетку. И взялась проводить к ней. Возможно, у нее имелись какие-то надежды, но я к этому непричастен.

Мирослав Аристархович слушал молча, внимательно. Верил ли?

Никто не верит темным. Откуда пошла эта чушь, что темные лгут? Не больше и не меньше, чем светлые. Свет или тьма – это просто тип силы, не более того, но в головах людей прочно укрепилось мнение, что свет есть благо, а тьма… лучше бы ее не было.

– И да, она появлялась здесь. Пожалуй, в первое время она явно рассчитывала на нечто большее, но, повторюсь, мне нужна была кухарка, а не любовница. И ваша Адель отправилась на кухню. Пожалуй, мне тогда показалось, что она обижена, но, поверьте, мне некогда разбираться с чужими обидами. У меня здесь дети!

Спят, но скоро проснутся и будут голодны. Что там на кухне? Остатки вчерашнего супа? Хлеб? Тушенка? Консервированная фасоль? Крупы какие…

Глеб поднялся и велел:

– Идемте.

На кухне было чище, чем неделю тому.

Плющ почти затянул окна, но в оставшиеся прорехи проникал свет. Он ложился на старую плиту, оглаживал бока медных кастрюль, что выстроились на полке.

И какую брать? Вот той определенно не хватит, а та чересчур велика… Но большая – не маленькая.

– Что вы собираетесь делать?

– Ужин готовить, – проворчал Глеб, распахивая шкаф.

Так, крупы имелись. Мешок с мукой? Нет, с мукой он связываться не готов.

– Говорю же, у меня дети… и еще, если бы вдруг мне пришла в голову безумная идея убить девушку, ее бы не нашли. Нас учат убирать использованный материал. И избавиться от тела несложно.

Фасоль. Правда, не консервированная, а сухая, похожая на белые камушки. А если поварить? В супах фасоль была мягкой и вполне съедобной.

– Не берите, – неожиданно произнес Мирослав Аристархович, – ее надо варить не меньше двух часов или предварительно замачивать. Что вы собираетесь готовить?

– Без понятия…

– Тогда позволите?

Мятый пиджак повис на спинке стула, и унтер-офицер закатал рукава.

– Что? Мне и при кухне служить случалось. По первости. Сколько вас?

– Взрослых двое. Но… дети тоже будут голодны.

– Хорошо… картошка есть?

– Понятия не имею.

– То есть избавиться от тела вы можете, а про картошку не имеете понятия? – он усмехнулся и, потеснив Глеба, заглянул в шкаф. – Ага… отлично… тогда чистите морковь. А я за картошку возьмусь. У вас тушенка, может выйти вполне приличное рагу. Ваши подопечные едят рагу?

– Они все едят.

– Чудесно. Так что с телом? Исключительно умозрительно, если бы вам вдруг пришлось избавляться…

– Исключительно умозрительно?

Глеб взял за хвост слегка морщинистую морковь, вид которой не внушал доверия. В конце концов, он граф, он не обязан знать, что делают с морковкой.

А вот Мирослав Аристархович разом вдруг утратил былую неуверенность.

– Самый простой способ – испепелить. Этому учат на четвертый год, когда доходят до работы с потенциально опасными объектами. Некоторых, скажем так, людей после смерти лучше сжигать, и так, чтобы ни одной целой кости не осталось.

– Насколько я слышал, это подобных вам?

У полицейского получалось быстро и ловко, и шкурка тонкая, что кружево. А вот Глеб все никак не мог перехватить морковь, чтобы удобно было. И нож застревал в толстой коже.

– Именно. Тьма диктует свои правила. В принципе любой одаренный человек после смерти может… доставить неприятности. Правда, эдикт Коровина отменил обязательное сожжение останков, но, говоря по правде, зря. Так вот, это первый вариант. Второй – я мог бы разобрать тело. Сердце, почки, легкие – свежий материал всегда пригодится в деле, а сутки-другие в консервантах, и ни один целитель не сможет достоверно установить, кому принадлежали эти самые сердце и легкие. Кости тоже неплохой подручный материал. Или учебный. Но в учебу я бы не пустил, здесь есть риск, что душа привяжется, а неосторожный ученик ее вызовет. Случалось на практике и такое…

Очищенные клубни падали в кастрюлю с тихим плеском.

А Глеб мучил морковку.

– Полегче, – сказал Мирослав Аристархович, – вы ее не кромсайте, снимайте кожицу ножом, тоненько, вот так.

И показал как.

– Я, между прочим, граф, – заметил Глеб. – Меня морковку чистить не учили.

– И зря. Полезное умение.

С этим сложно было не согласиться.

– То есть если бы исключительно теоретически вы решили вдруг… в приступе безумия, скажем так, лишить жизни некую особу, то вы бы сделали так, чтобы тело не отыскали, верно я понял?

– Верно.

– А все же… в приступе безумия?

– Поверьте, – Глеб криво усмехнулся, – у некромантов и безумие большей частью продуманное.

Он никогда не оставлял следов.

Он умел бить, когда удар и не удар вовсе, случайное прикосновение, за которым следует парализующая боль. И тогда остается стоять, пытаясь сдержать крик, потому что за криком последует новое прикосновение и новая боль.

Это наша цена. Учись терпеть. Что за ничтожество, никогда и ничего не достигнешь…

– А оставить тело по каким-то своим причинам?

Кастрюля наполнялась картофелем, а Глеб, кажется, приноровился к моркови. Во всяком случае, нож больше не соскальзывал, пытаясь уколоть пальцы.

– По каким? Чтобы запутать следствие тем, что некроманту проще избавиться от тела, чем так? Вам самому не кажется, что это как-то чересчур сложно? Тем более при отсутствии тела следствия не было бы вообще…

Мирослав Аристархович отобрал оставшуюся морковь.

– Вот смотрите, держать надо так, чтоб легла в ладонь. Когда она молодая, то вообще можно поскрести, но эта полежала, и скрести ее – время зря терять. Поэтому ставим нож параллельно поверхности и осторожно… знаете, в бытность мою на границе случилось мне встретить одного… гм, скажем так, охотника. Сами понимаете, охотился он не за перепелами… головы нам приносил.

На границе? Этот вот… почти ребенок? Светлые взъерошенные волосы. Светлые глаза. Улыбка эта, слегка виноватая, неловкая.

– Где именно?

– Служил? Великая степь… Таварский каганат.

Не степь, горы, которые будто повисли в воздухе. Древние могильники. И трава, которая пахнет пылью и солнцем. Она пахнет и тогда, когда лишь пробивается из напоенной дождями земли, и позже, когда выгорает до белизны, и кажется, что это уже не ковыль, а волосы мертвецов из земли проросли.

Их там много.

– Неспокойное место, – согласился Глеб.

– Бывали?

– Случалось.

Три года тишины, к которой он привыкал постепенно. В первый все казалось, что за ним придут. Отец не отпустил бы.

Он просто ждет. Выгадывает момент.

А степной ветер говорил с Глебом, то утешая, то упрекая. Он иногда плакал голосом матери или звал, звал, и Глеб затыкал уши, чтобы не слушать этого плача.

– Как раз попал, когда старый каган преставился, а молодой решил, что пора кровь пустить… Слышали небось про Фирузский конфликт?

Глеб кивнул.

А Мирослав Аристархович с легкостью поднял кастрюлю.

– Теперь бы перемыть. Где? Ага… так вот, не скажу, чтоб нас воевать ходили, просто… ходили. За головами. Их туда, наши за ними. Мы-то старались прикрыть, да только где нам… степь, она огромная.

От края до края, и за краем тоже.

Белая луна на белых же травах. Жар. И холод, потому что с наступлением ночи земля выстывает мгновенно. Созвездия костров и чувство одиночества.

Степь не перекрыть. Не помогут ни плети сторожевых заклятий, ни дозоры, пусть даже усиленные. Степь не блокировать. Слишком мало их, что людей, что крохотных крепостей, вокруг которых постепенно разрастались городки.

Степь не оставить. Ее распахивали, разрывали железными плугами. Сеяли зерно, подкрепляя словом. И оно всходило, росло быстро, выбрасывая тяжелые колосья.

И горело хорошо. Но степняки скоро сообразили, что жечь зерно не стоит, куда проще забрать с собой.

– Так вот, о чем я… Тот охотник потерял жену и детей и с той поры стал ходить, головы приносил. Много голов. Вот только такие, что на них и глядеть страшно было. А главное, не выбрасывал. Отметку ставил, получал премию и домой нес. Наши говорили, что у него целая стена заставлена была…

Перемытый картофель Мирослав Аристархович резал кубиками.

– Трофей.

– Вот-вот…

– Если бы мне нужен был трофей, я бы взял… оставил себе кость там, или волосы, или сердце. Сунул бы в банку с формалиновым раствором, пусть бы стояло. Но само по себе тело – это проблемы. Если бы девушка просто исчезла, что бы вы делали?

Мирослав Аристархович пожал плечами.

– Ничего, – ответил за него Глеб. – Сказали бы родным, что искать смысла нет, что взрослая она. И скорее всего сбежала с любовником…

Укоризненный взгляд стал ему ответом.

– Нет, может, и искали бы, но без особого усердия, верно?

Кивок.

– А вот тело… тело – это другое.

Огонь на старенькой плите горел ярко. Тонкие языки его обвивали дно кастрюли, слизывая капли.

– Понятно… значит, не вы. И не ваш партнер?

– Он все время находился со мной. Впрочем, можете расспросить мальчишек. Скоро проснутся.

– А…

– Лазовицкому звоните сами. Не уверен, что у него будет желание беседовать.

Но остается поблагодарить судьбу, что этой ночью Никанор Лазовицкий был рядом.

– Ее убили на берегу?

– Не уверен. – Мирослав Аристархович сыпанул в кастрюлю соли. – Теперь дождаться, когда закипит… Понимаете, прилив, море, песок. Если следы и оставались, то все затерто. Но мне кажется, что на берегу убивать не очень удобно. Место открытое. Где у вас тут приправы?

Глеб развел руками. Из приправ он знал соль, которую прежде хранил в круглой банке, но теперь в банке лежало что-то мелкое и круглое, похожее на камешки. Мирослав Аристархович вытащил один, чтобы кинуть в кастрюлю. А на кухню сунулся было Миклош, но, увидев чужака, благоразумно убрался. Значит, и остальные скоро очнутся.

Надо бы в подвал спуститься, сменить Земляного, заодно пусть поговорит с этим вот… недоверчивым. Не то чтобы Мирослав Аристархович словом ли, жестом позволил себе выразить сомнение в словах Глеба, но чувствовалось – проверит.

И мальчишек. И до Лазовицкого доберется.

Граница, стало быть… На границе наивные светлые мальчишки быстро теряют и наивность, и избыток света.

– Я почти уверен, что убили ее не там, – Глеб позволил себе сесть. Морковь он почистил, а о большем не просили. – Если вы утверждаете, что девушку пытали, то ее надо было где-то зафиксировать. Нас учат правильно вязать узлы, чтобы жертва не могла… уйти. Как учат причинять боль. Знаете такой предмет, как «Теория и практика прямого воздействия»?

– Случалось… присутствовать, – рот Мирослава Аристарховича дернулся. – Иногда приходилось сопровождать мастера на ту сторону. Было подозрение, что затевается что-то крупное. Шаманы… и курганы… Он говорил, что в степи много крови пролилось, что это нестабильное место.

Глеб кивнул. Как есть нестабильное. И от души посочувствовал тому мастеру, которому пришлось идти.

– Нам нужно было допросить, просто допросить, а он лучший.

И молчание.

Мирослав Аристархович нарушил его первым:

– Наши… двое потом о переводе попросили. А остальные… они его боялись больше, чем Бертыша, который… я вам рассказывал. Только с ним понятно, от ненависти свихнулся человек, а мастер…

Удовольствия от чужой боли не получал.

Если бы получал, ему не позволили бы в мастера вырасти. Произошел бы несчастный случай, неосторожное обращение… глубочайшие соболезнования…

Тьма сама по себе безумие. Нельзя допускать к ней слабых. И Глебу предстоит следить. Решать. И надеяться, что он не ошибется в своем решении.

Печати опять заныли.

– Так что да, я уверен, что попадись девушка кому из… ваших, она умирала бы гораздо дольше. А следы… следов на теле хватает, да… а связывали ее шелковыми лентами.

– Интересный выбор.

Вооружившись дырявой штукой на длинной ручке, Мирослав Аристархович склонился над кастрюлей.

– Почему? – спросил он, пытаясь этой штукой что-то выловить.

– У вас дома есть шелковые ленты?

– Нет.

– И у меня нет.

– А…

– Есть заговоренные шнурки. Бычья кожа особой выделки, укрепленная заговорами. Способна удержать и бешеного перевертня, если что. А шелк – это красиво, но скользко. И нефункционально. Шнурки помыл, и все, а ленту поди-ка отстирай от крови.

Мирослав Аристархович постучал штукой о край раковины, стряхивая клочья серой пены. А варево весело булькало. В него отправилась картошка и две банки тушенки, которые полицейский вытащил из шкафа. Тотчас запахло мясом.

– То есть…

– Ленты он купил заранее. Или девушке принадлежали?

– Нет.

– Хорошие хоть?

– Шелковые.

– Шелк бывает разным…

Мирослав Аристархович вздохнул и прикрыл кастрюлю крышкой:

– Вы все еще хотите взглянуть на тело?

Глава 16

Наверное, стоило встать и уйти. Но Анна сидела. Она смотрела в узкое окно, стараясь отрешиться от голосов за ширмой, тем более что речь шла о каких-то девчачьих глупостях, которые совершенно точно Анны не касались.

– А еще эта ерунда с балом…

– И он, представляешь, говорит мне…

– Нет, такое уже давно не носят. В столице во всяком случае. Сейчас в моде прямой силуэт, но если хочешь знать мое мнение, то идет он далеко не всем…

Эти разговоры были пустыми, но Анна почему-то продолжала вслушиваться в них.

– Три дома… переговоры идут… папенька намерен с ним побеседовать…

– Пояс должен быть узким, потому что широкий…

– А я ему…

В какой-то момент она поняла, что ведет себя по меньшей мере глупо. И поднялась, оперлась на трость, потому что проклятье ожило, одарив жгучей болью. Впрочем, та развеялась, стоило сделать шаг. И еще один… и мимо…

Голоса смолкли. И Анна кожей ощутила взгляды. Настороженные. Удивленные. И…

– Вы? – с явным раздражением произнесла Татьяна. – Что вы здесь делаете?

– Кофе пью, – Анна улыбнулась. – Правда, кофе здесь не сказать чтобы хорош, но его почти нигде не умеют готовить правильно.

Девицы переглянулись. Фыркнули.

– А вот «Шварцвальд» получился отличный. И действительно вишня свежая… рекомендую.

Она слегка наклонила голову и двинулась прочь, думая лишь о том, чтобы не зацепиться тростью за столик. Или стул. Или… чьи-то ноги? Как здесь тесно. Людно. И…

Она добралась до двери и толкнула ее, вдохнув раскаленный солнцем воздух. Хорошо… почти чудесно.

– Анна, – Ольга выскочила следом и подхватила под руку. – Анна, вы нормально себя чувствуете? Простите, как-то неловко получилось… вам помочь?

– Не стоит.

Ее рука была теплой.

– Вы замерзли!

– Сейчас согреюсь.

Раздражение, поднявшееся было, улеглось. Замерзла? Нет, скорее сейчас у Анны появилось ощущение, что она вот-вот вспыхнет.

Жарко. Горел асфальт. Дрожало над ним марево раскаленного воздуха. И ни зонтики, ни разреженные кроны деревьев не способны были защитить от жара.

– Вижу, вы познакомились…

– Мы и до того знакомы были, – Ольга слегка пожала плечами. – Светкин отец – матушкин старинный знакомый, а теперь у них какие-то совместные дела. Это он предложил купить дом, пока цена низкая…

Она шла рядом. Медленно. Подстраиваясь под шаг самой Анны.

– Мама, правда, хотела другой, который рядом с вашим, но ее опередили. А вы знаете, что ваш сосед…

– Мастер Смерти. Знаю. И его коллега тоже. И… их ученики. Будущие. В смысле будущие мастера…

– И вас это не пугает?

– Нет.

– Хорошо, – Ольга взмахнула веером. – Здесь невыносимо жарко… я устала от этих суеверий, честное слово. У меня дедушка был мастером. Добрейшей души человек. Мне его очень не хватает. Вас подвезти?

– Не стоит, я на своем, – Анна остановилась у монстра, который не стал ни менее огромным, ни менее сияющим. И пусть лак несколько запылился, но смотрелось чудовище внушительно. Около него собралась стайка мальчишек, впрочем державшихся в отдалении.

Появление Анны они встретили дружным свистом.

– Так это… ваш?

– Мой.

– И… откуда?

– Подарок.

Ольга провела пальчиком по капоту:

– Он, наверное, очень вас любит…

– Кто? А… нет, скорее чувствует себя виноватым.

– Я с вами! – воскликнула Ольга, забираясь на пассажирское сиденье.

– А ваш…

– Велю кому-нибудь, чтобы забрали, – она махнула рукой. – Сестры… я о таком и не мечтаю. Матушка все равно не купит… вот, скажите, разве справедливо? Почему Олегу все можно, а мне… но ничего, еще пара лет – и свобода…

Странным образом эта девушка при всей ее болтливости не злила.

– Какая?

– Обыкновенная. Папа меня любил, то есть он и Олега не обижал, хотя… впрочем, неважно. Главное, он знал, что у меня с мамой отношения сложные. Нет, вы не подумайте, мы, конечно, часто ссоримся, но это же не имеет значения, верно? Все ссорятся. Только она думает, что главное мне – замуж выйти. А я не хочу… кому в современной жизни нужен этот замуж? Так вот, папа оставил завещание… Какой мягкий ход.

Анна вела аккуратно.

Мальчишки бежали за мотором, свистя и подпрыгивая. Шарахнулась в сторону неказистого вида лошаденка, за что и была обругана.

– Пока маменька следит за моим состоянием, не одна, конечно, папенька назначил поверенных и доверенных, но через два года мне будет двадцать один… А здесь и окна открываются! – Ольга с энтузиазмом крутила ручку. – Удивительно! Так вот, основной капитал перейдет в мое полное распоряжение…

– Вам?

А ее брат? Мужчины предпочитают оставлять состояние сыновьям.

– Олега он тоже не обидел. И ему, и маменьке назначил содержание, фонды там и все такое… поэтому мы и ссоримся, – Ольга вздохнула и, высунув руку в окно, помахала кому-то. – Она настаивает, чтобы я написала отказ. Но с какой стати? Тем более сам Олег ни на что не претендует. Надо вас познакомить. Мне кажется, вы друг другу понравитесь. Вы такие… похожие. Нет, не внешне, просто оба спокойные. И маменька тоже. Но она по-другому спокойная. У меня от ее спокойствия нервы сдают. Я вот другая – иногда кричу так, что стены трясутся, а потом виноватой себя чувствую, конечно. И с нею надо вас познакомить. А то у нее в городе почти никого. И не только в городе, она привыкла к уединенной жизни, даже не знаю, отчего на переезд решилась. Но я рада. Она у меня очень красивая, может, еще кого-нибудь встретит… Хорошо бы. Может, сама замуж выйдет и от меня отстанет.

Ольгу Анна высадила у ворот. А ее собственные изменились. Стоило приблизиться, и створки медленно поползли в стороны, открывая проезд. Дорога…

Она отсутствовала всего пару часов.

Мостовая. Чистая, без единой травинки.

Темная дверь бывшего сарая, крыша которого зияла дырами. Люди, эту крышу облепившие, будто муравьи. Анна остановилась, раздумывая, стоит ли ей поприветствовать мастеров? Или они не обидятся, если она тихо уйдет в дом?

Работы было…

– Простите! – рядом с мотором возник мужчина в светлом твидовом костюме, несколько тяжелом для столь солнечного дня. – Вы хозяйкой будете?

– Я.

Он крутанул соломенный ус и, подмигнув Анне, сказал:

– Вы-то мне и нужны.

Хотелось ответить, что самой Анне никто не нужен, но она кивнула.

– У меня к вам удивительное предложение, – он поспешил схватить руку Анны, и она с трудом удержалась, чтобы не вырвать ее из потных пальцев. – Вам несказанно повезло…

– Знаю.

– Как? Уже? – он подпрыгнул. И поклонился. Отступил, позволяя Анне выбраться-таки из авто. Он пристроился сбоку.

От него пахло туалетной водой. Тяжелый назойливый запах.

– Ах, вы шутите… Люблю людей, у которых есть чувство юмора. Так вот, ваш дом хотят купить! Нет, не спешите отказываться! Я знаю, что вы к нему привязаны и все такое, но любую привязанность можно перевести в сумму – представьте себе, сорок тысяч рублей!

Сумма была вполне внушительной, и да, дом обошелся Анне в куда меньшую, но с учетом ремонта и оранжереи… и сарая.

– Хорошо! Только для вас, сорок две! Я уверен, что мы сможем уговорить моего клиента и на сорок пять, но это уже последнее слово… с учетом, что вы подпишете документы немедленно, – в руки Анне сунули папочку.

– Нет, – сказала она.

И человек огорчился. Как-то притворно, с отвисшею губой и печалью во взоре. Он окинул Анну оценивающим взглядом и предложил:

– Назовите свою сумму!

– Нет.

– Послушайте, – в руку Анны вцепились. – Я понимаю, что вы не готовы к переменам, но такой шанс бывает раз в жизни! Вам хватит денег, чтобы купить себе хорошую квартиру в столице! Зачем вам это захолустье…

– У меня есть квартира в столице, – сказала Анна зачем-то. – И дом есть. Даже несколько.

Человек моргнул.

– А этот мне нравится. И продавать его я не собираюсь. Простите. Вы не могли бы уйти? – папку она вернула. – У меня много работы.

– Погодите, – он все же быстро оправился, встряхнулся и заговорил: – Вы не понимаете. Это крайне выгодное предложение. Мой клиент готов приобрести участок. Здесь планируется… строительство поселка нового типа, и я вам по секрету скажу, что очень скоро жизнь здесь изменится.

Анна нахмурилась. Как-то не готова она была к глобальным переменам.

– Ваши соседи уже ответили согласием. И пройдет немного времени… вы, конечно, можете подождать, но мой клиент – большой человек. Не стоит вызывать его недовольство.

– Вы мне угрожаете? – уточнила Анна.

– Что вы, как можно, я просто предупреждаю: скоро здесь станет людно. Шумно. А мне говорили, что вы цените тишину. Просто назовите свою цену, не упрямьтесь.

– Иначе?

– Одинокая нездоровая женщина… – человек неловко усмехнулся. – Мало ли что может случиться…

Земляной дремал, прислонившись к стене. Он уже остыл, но рубашку надевать не стал, и Мирослав Аристархович смущенно отвел взгляд.

– Гости? – глаз Земляной не открыл.

– Вроде того. Полиция. Говорить с тобой хотят.

– А… ладно.

– Еще он рагу сварил. С мясом.

– Хорошие гости, – Земляной дернул носом и отлип от стены. – Мне оставили?

– Оставили.

– А кухарка уже все?

– Он расскажет. И заодно надо будет в одно место прогуляться.

Глеб подошел к кругу, в котором лежал, свернувшись калачиком, мальчишка. Бока его вздымались, значит, живой.

– А хороший у вас тут подвал, – Мирослав Аристархович постучал по стене. – Кричи не кричи, не услышат.

– Нам с домом достался.

Почему-то за подвал Глеб обиделся. И за себя тоже. Хороший мастер и без подвалов умеет работать так, чтобы соседям не досаждать.

– И дом хороший, – согласился Мирослав Аристархович. Пиджак его так и остался на кухне, оставалось надеяться, что поганцы его не тронут. Благо сейчас они были больше ужином заняты. – Купили?

– Купили.

– Старый… насколько знаю, эти еще до смуты строили. А тогда строить умели, да… Позволите прогуляться?

– Только в круг не заходите, – Земляной потянулся и, изогнувшись, коснулся пальцами носков ботинок.

– А…

– Ритуал. Иначе не оценить, насколько успешно прошел.

– Мальчик попал под воздействие, – счел нужным пояснить Глеб. Люди к темным ритуалам относились, мягко говоря, без понимания. Да и со стороны все выглядело несколько… неприятно.

Тощий ребенок. Круг. Руны. Черные свечи и кровь… Оставалось надеяться, что завтра по городу не поползут слухи о темных, которые до смерти замучили младенца.

– Ученик, – Глеб указал на Арвиса, который соизволил открыть глаза. Одним движением он перевернулся и застыл, упершись обеими руками в землю.

Земляной подобрался. Да и сам Глеб…

– Назад, – тихо произнес он.

Ритуал изгнания прост, но сил требует немалых, и как знать, хватило ли их, чтобы управиться с сущностью.

Арвис потряс головой, сунул палец в ухо и выругался.

А Мирослав Аристархович молча отступил за спину Глеба.

– Сука, – сказал Арвис прежним голосом и горло потрогал, пожаловался: – Больно…

Он вывалил белесый язык и глаза скосил, силясь его разглядеть, а когда не вышло, вздохнул.

– Арвис, – позвал Земляной. – Можешь подойти ко мне?

– Бить будешь?

– Не буду.

Арвис потряс головой:

– А…

– Он должен выйти из круга сам. Человека… или нечеловека он пропустит, – Глеб коснулся перстня. На первый взгляд мальчишка был собой. На нем остались ошметки тьмы, но и те таяли. Пару дней голова поболит, да и тело тоже: сущность изрядно корежит энергетические каналы.

Но пройдет. Если он и вправду чист.

– Будешь, – с уверенностью произнес Арвис. – Плохо. Я. Делать. Я сделать плохо.

Он пожевал губу.

– Сидение здесь ничего не изменит, – миролюбиво произнес Земляной. – Так что не упрямься. Не хочешь ко мне? Ладно, иди к Глебу.

– Анна.

– Анны здесь нет.

– Звать. Анна хорошая!

– Не спорю, просто замечательная, и было бы неплохо ей помочь. Но видишь ли, дружок, вместо этого мы должны возиться с тобой.

Арвис оттопырил губу. Он уселся, скрестив ноги, и застыл, то ли задумавшись, то ли прикидывая, удастся ли выбраться из рунной ловушки.

Порой твари были хитры. Порой они прикидывались людьми, и столь успешно, что и опытные мастера не замечали. И не отпускала мысль, что твари просто хотели жить. Вот только безумие не отпускало.

– Я… виноват.

– Виноват.

– Я не хотеть!

– Верю.

– Я… плохой?

– Нет, ты не плохой, – Земляной подошел к границе круга. – Все ошибаются. И ничего страшного не произошло. Было бы куда хуже, если бы тварь просто поднялась.

Мальчишка качнул головой.

– Иди, – велел Глеб. – Я с ним посижу… и этого любопытного тоже забери.

– Я ничего, я так… – Мирослав Аристархович погладил стену. – Кладка очень старая… если дома строились в одно время…

Договаривать он не стал.

Глеб занял место, согретое Земляным. Он прикрыл глаза и приготовился ждать. Мальчишка был упрям, а вот тварь…

Нельзя показывать страх. Впрочем, тварь его все равно чуяла.

– Они. Плакать. Много. Там. Кровь. Много. Там. Я слышать, – Арвис заговорил первым. – Помочь. Им. Хотеть.

Он потрогал горло.

– Болит?

Кивок.

– Выходи. Лечить будем.

Арвис покосился, но встал, сделал неловкий шаг и замер.

– Боли-и-ит, – прохныкал он, схватившись за ногу.

– И это вылечим. Выходи. Я не злюсь. Никто не злится.

Мальчишка опустился на четвереньки и пополз, двигался он нервно, дергано, будто не до конца освоившись с телом. А вот границы будто и не заметил.

– Вот и хорошо, – Глеб подхватил его и потянул. – Вставай. Пойдем, целителя вызовем. Полежишь денек-другой… Есть хочешь?

Арвис тряхнул головой и предупредил:

– Я помнить. Что быть. Она говорить мной. Я помнить, что она говорить. Плохо. Много плохо.

– Это не ты.

– Они думать Арвис плохо. Раньше. Выгребок. И еще… – он добавил пару слов покрепче. – Сказать, ему уходить. От людей.

Надо же, а говорит он куда больше, чем за все предыдущие месяцы.

– Арвис не хотеть. Здесь быть хотеть. И там.

– Значит, Арвис останется, – Глеб провел ладонью по острому плечу.

Он совершенно не умел утешать мальчишек, которые сами не умели принимать утешения.

– Ты от них отличаешься. А они отличаются от остальных людей. И поверь, другие боятся их не меньше, чем они тебя. Со временем вы привыкнете друг к другу.

Друзьями они вряд ли станут.

– Только и ты не задевай их, ладно?

– Арвис… не будет.

Он опять горло потрогал, жалуясь:

– Болит.

– Пойдем, – Глеб подхватил мальчишку на руки, благо весил тот не больше коробки с костьми. Арвис замер. – Все нормально, просто тебе пока стоит поменьше шевелиться. Когда я попал под иного, я неделю пластом лежал.

– Ты? Попасть?

Брови недоверчиво сдвинулись.

– А то… Иногда мастера дают почувствовать, каково это…

Темный склеп. И призыв, на который тьма откликнулась. Голос отца, доносившийся откуда-то издали. Сил у него почти не осталось, но и того, что было, хватало.

Предчувствие. Страх, сковавший по рукам и ногам. И ощущение, что воздух исчез. Память.

Та вот никуда не исчезла. Глеб прекрасно помнил и пол склепа, грязный, с прорастающей сквозь камни травой, белесой, потому что света было мало, но упертой. Помнил, как его выворачивало на этот пол. И как отец, вцепившись ему в волосы, сказал:

– Здравствуй, тварь. Как тебя зовут?

Шипение. Она не желала говорить, но разве спорят с мастерами? И боль приходила, подстегивая. Он помнил и ненависть, сжимавшую сердце, и монотонный речитатив заклятья…

– Больно? – участливо поинтересовался Арвис и, подняв руку, провел грязными пальцами по лицу Глеба.

– Больно, – врать им смысла не имело. Да и зачем?

Интересно, когда полиции станут известны подробности его, Глеба Белова, жизни, как скоро они вцепятся в вымышленное его безумие?

– Не слушать. Тварь не слушать.

– Не буду.

Он провел в круге три дня, и все три дня отец беседовал с тварью. Он привел мать, и тварь говорила ей слова, от которых Глеба до сих пор мутило. Он оставил сестер, пусть и полагал их бездарными, и тварь развлекалась, доводя их до слез.

А потом, когда ее все же изгнали, Глеб лежал один. Его боялись. Даже мама, хотя она-то понимала, что Глеб не виноват.

– Тебе тоже. Целитель.

– Мне уже не поможет, – Глеб плечом толкнул дверь.

Их страх не исчез. Они научились с ним справляться, как справлялись с безумием отца, но Глеб все равно чувствовал его.

Он отнес Арвиса в свою комнату. Ни к чему ему пока с остальными встречаться. Уложил в постель. Накрыл одеялом.

– Есть хочешь?

Полукровка покачал головой, но когда Глеб хотел встать, вцепился в руку:

– Будь. Мало. Здесь.

– Побуду.

Он и вправду сидел, слушая, как тикают старые часы. Они нашлись в доме, и Глеб не устоял перед искушением починить их, благо, механизм сохранился в отличном состоянии. И часы говорили. Бежала секундная стрелка по кругу, пыталась ее догнать минутная… Тик-так.

Мальчишка послушно закрыл глаза, дыхание его выровнялось. А Глеб осторожно коснулся волос. Так оно будет надежней. Сон душу не излечит, но хотя бы тело восстановится.

Глава 17

Очередного мальчишку Анна обнаружила на кухне. Он устроился, закинув ноги на стол, а руки сложил на тощем животе.

– Тебе и вправду так удобно? – поинтересовалась Анна, разглядывая гостя.

– А тебе дело? – ответил тот.

Мальчишка был хорош. Правильные черты лица. Огромные глаза того чистого голубого цвета, который встречается крайне редко, молчаливо свидетельствуя о сильной крови. Вьющиеся светлые волосы. Легкая надменность.

– Нет, – Анна повернулась к мальчишке спиной. – Мне совершенно нет дела. Даже если ты сейчас полетишь с этим стулом.

Который опасно накренился.

– Я хочу есть.

– Сочувствую.

– Ты не поняла, женщина, – он старался говорить грозно, но голос срывался. – Подай мне… чаю. Немедленно.

– Немедленно не выйдет. – Анна скрыла улыбку.

Она поняла, на кого похож этот паренек. Оно, конечно, маловероятно, хотя сходство просто поразительное. Стоит отписаться Святославу, может, и вправду случайное дитя.

– Почему? – и вновь сип.

Голос сорвал?

– Потому что чайник я только поставила, – Анна включила огненный камень. – Следует подождать, пока вода закипит, а потом остынет достаточно, чтобы не испортить сбор. Ты какие чаи любишь?

– Всякие. – Ноги со стола он все-таки убрал. Но тут же вспомнил о своей важности и попытался выпятить грудь. – Дорогие! Я люблю дорогие чаи. И пирожные. У тебя есть эклеры?

– Есть, – Анна с трудом сдержала улыбку. – И эклеры. И корзиночки с кремом. Есть еще сахарные кольца…

Благо телефон в кондитерской имелся. Часу не прошло после звонка, как заказ доставили. Нет, Анна не собиралась навязываться. Она просто позвонила. Вдруг заглянет кто-нибудь, а у нее на кухне пусто. Нехорошо, когда у женщины на кухне пусто.

Мальчишка сглотнул.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась Анна, вытащив из шкафчика плотную коробку, украшенную золочеными виньетками.

– А тебе зачем?

– Несколько невежливо приходить в гости, не представившись. Не находишь?

Он посмотрел на Анну искоса, но все же ответил:

– Богдан. Калевой. И знаешь, кто мой отец?

– Знаю, – все-таки не совпадение. Удивительно. Бывает же. – Мы были представлены. Ты очень на него похож.

– Неправда, – буркнул мальчишка, и плечи его опустились.

Анна сняла с полки чашки. Поставила. Травы… Укрепляющий? Или нет, скорее противопростудный, с таволгой и листьями смородины, цветом бузины и сушеной клюквой. И толику гречишного меда.

Она осторожно коснулась грязной шеи, и мальчишка застыл.

Святослав – маг жизни и силы немалой, а сын… сходство несомненно, здесь и кровь сличать нет нужды, но вот дар… Почему темный? С другой стороны, жизнь порой и не так шутит.

– Ты чего? – шепотом поинтересовался Богдан.

– Ничего, – руку она убрала. Надо будет сказать Глебу, чтобы целителя пригласил. – Учишься, стало быть?

Мальчишка скривился.

– Не нравится?

– Ерунда какая-то, – он подвинул чашку к себе и сунул нос. – Что это за дрянь?

– Травы.

– Я не хочу трав, я чай хочу! – он с силой оттолкнул чашку, и та полетела на пол, брызнули осколки. А Богдан замер. Он как-то вдруг съежился, сгорбился, голова втянулась, а руки задрожали. – Я… я не… не специально. Я…

– Это просто чашка, – Анна достала веник. – Уберешь?

Он молча сполз со стула.

– Чай тоже трава. Листья чайного дерева, – Анна сняла с полки еще одну чашку. – И польза в них есть, но не та, которая тебе нужна. Где простыть умудрился?

Мальчишка неловко махал веником, силясь собрать осколки в одну кучу. Получалось не сказать чтобы хорошо, осколки разлетались, Калевой пытался их собрать, а они вновь разлетались.

Анна не вмешивалась.

– В лесу. На кладбище. Мы… ездили. Кости собирать. На практику, – он шмыгнул носом.

И попытался справиться с дрожью, но не получилось. Плечи его мелко затряслись, а потом и он сам, от макушки до пят.

Он стоял, вцепившись в этот несчастный веник, и дрожал.

– Тише, – Анна обняла его. – Кости это просто кости.

Богдан всхлипнул и, выронив веник, вцепился в нее, прижался всем тощим телом.

– Не просто… оно… оно там было… их убивали… я чувствовал… я знал, как им больно, понимаешь? Почему так… их всех… я слышал, как они зовут… и сейчас еще. Глаза закрываю, и опять, опять…

– Ты говорил кому-нибудь? – она гладила по пушистым волосам.

– Я не псих!

– Ты не псих, – согласилась Анна. От мальчишки пахло землей и еще кладбищем, тот особый запах тлена, камня и полыни, который имеет обыкновение привязываться к одежде. – Ты темный. Одаренный. И дар твой проснулся.

– Да. Давно. Знаю. Раньше не было. Раньше… а они горели… все там горели… а потом тварь вселилась в Арвиса… и тоже говорила… для всех. И для меня. Я не хочу, чтобы в меня тоже вселилась тварь. Я… боюсь.

Он все же успокоился. И всхлипывать перестал. И нашел в себе силы отцепиться от Анны:

– Я ничтожество?

– Ты ребенок. Садись, – она указала на стул и сама взялась за веник.

Стоило добавить в сбор пару веточек ромашки. Пустырник чересчур горчит, да и не столь уж безобиден он, чтобы ребенка поить.

Богдан послушно устроился за столом. И кружку подвинул. Правда, тотчас убрал руки. Отвернулся.

– Я должен… я должен быть… соответствовать… показывать пример. А я… я только и думаю, чтобы написать отцу, попросить… он не заберет, я знаю. Но я попрошу, и вдруг…

Анна сняла чайник. Наполнила кружки. Прикрыла их блюдцами. Она принесла коробку с пирожными. Поставила.

– Я ничтожество. Я никогда… все ждали, а я никогда не мог… ничего не мог…

– Чего именно?

– Ничего. Чистописание? У меня буквы кривыми выходят…

– У твоего отца почерк тоже далек от идеального, уж поверь, – Анна устроилась напротив мальчишки, который, впрочем, ее и не заметил.

– Задачи – ни одной сам… Я слишком туп, даром что граф. География? Для меня карты темный лес… Я бездарь.

– Кто тебе такое сказал?

– Тетя.

Странно. Анна почти ничего не знала о семье Святослава, все-таки связывали их отношения скорее приятельские, основанные на любви Калевого к розам, нежели дружеские. Он упоминал, что овдовел и случилось это довольно давно, однако нового брака не искал, находя утешение в работе. И в розах.

«Агния». Красивый сорт. Крупные цветы того рыжего цвета, который кажется огненным. Они меняли окрас, постепенно светлея, выцветая на солнце.

– Мамина сестра?

– Папина.

– Возможно, она была чересчур строга?

– Она вырастила папу. Я на него не похож.

– Ты на него очень похож, – Анна улыбнулась. – Поверь мне…

Не поверил.

А Святослав знает, что за мысли вложили в голову его сына?

– Мама была темной. И я в нее пошел. Их брак был ошибкой. Отцу следовало более внимательно подходить к выбору жены. И скоро он выберет новую. Достойную.

– Чушь, – не выдержала Анна.

Стоит отписаться, но… дела семейные. И получится неловко. Как постороннему лезть в чужие семейные дела?

Но у нее не так много времени осталось, чтобы обращать внимание на светские условности. Даже если Святослав обидится, она все равно должна. Хотя бы ради этого мальчишки, который уставился в чашку, будто надеясь в ней отыскать ответы.

– Не чушь. Я не имею права наследовать титул.

– Почему?

– Потому что недостоин.

– Видишь ли… – Анна вдохнула легкий травяной аромат. – Наследование происходит не по чьему-то достоинству, – прозвучало несколько двусмысленно, но мальчишка не заметил, – а по правилам, которые описаны в кодексе. Так вот, насколько я знаю, наличие силы, или отсутствие ее, или же направленность дара никак не влияют на твои права.

Богдан вздохнул:

– Тетя говорит, что я должен отказаться. Что это мой долг. И все ждут, что я его исполню.

– Все – это кто?

– Отец.

– Он тебе сам это сказал?

Богдан покачал головой.

– То есть ты наверняка не знаешь?

Прикушенная губа и взгляд, который ищет, за что зацепиться.

– А сам ты с ним пробовал говорить?

– Он занят.

– Всегда занят?

– Его нельзя огорчать всякими глупостями. Он и так расстраивается, что я такой… бестолковый.

– А твой нынешний наставник тоже считает тебя бестолковым?

Богдан вздохнул тяжелее прежнего:

– Он ждет, что я буду главным. Что я наведу порядок. А у меня не получается. Меня никто не слушает, и вообще… они все такие дикие!

Анна не удержалась от улыбки. Дикие, стало быть…

– Миклош самый толковый, только он тоже хочет быть главным. А я не могу уступить. У меня папа граф, а у него кто?

– Кто?

– Понятия не имею, – он все же дернул плечом, и Анна убрала руку. – Но ведь не граф! И я ему говорил, что он должен меня слушать, что все должны. Игнат по ночам ревет, будто баба. Илья хамит. Ему вообще никто не указ. А еще черенок ложки наточил, словно нож, спит теперь с ним под подушкой. Шурочка боится. Всех боится. Я его не трогал, вот честное слово, а он все равно… и делает, что Миклош скажет. Янек тоже, но он вообще тупой. Курц, тот делает вид, что не слышит, когда я говорю. Почему так?

– Не знаю. – Анна подвинула остывший чай: – Пей… и на досуге подумай. Если отбросить факт, что ты граф, то чем ты их лучше?

Он подхватил корзиночку и ответил с немалой, как показалось, готовностью:

– Я знаю больше. Представляешь, Курц и читать не умеет! А Илья буквы путает. Про математику и не говорю… считают на пальцах. Силу так вообще погано контролируют. Миклош разве что более-менее справляется. Выскочка. Сидел бы в своем приюте… Тетя говорит, что эмигранты дают лишнюю социальную нагрузку на бюджет, а это приводит к обнищанию нации.

– Твоя тетя экономист?

– Нет. Она просто… мной занимается. Но она много читает. И она умная, – при упоминании этой незнакомой Анне женщины, с которой, впрочем, Анна не отказалась бы свести знакомство, Богдан поежился. – А еще среди приезжих одни воры и убийцы… вот.

И он сунул в рот пирожное. Вздохнул. Закрыл глаза и пробормотал:

– Вкусно как… я люблю праздники. Пирожные подавали, и иногда получалось… взять.

– А без праздников не подавали?

Он покачал головой:

– Будущий граф должен быть скромным в своих желаниях. И проявлять сдержанность. И еще питаться правильно.

– Это чем?

– Овсянкой. На воде. От нее цвет лица лучше становится, – он с трудом проглотил комок и, покосившись на Анну, потянулся к коробке. – И еще овощные супы были. Вареное мясо. Пудинг. Его тоже ненавижу. Он клейкий и тянется, но тетя говорила, что настоящий аристократ не должен капризничать.

Богдан потер пальцы и добавил:

– А наставник хороший, он хотя бы не порет. Никого не порет. Даже Арвиса не выдерет, хотя тот и заслужил. Поднял чудовище. И теперь все его боятся, хотя чего, если тварь изгнали?

– А они знают?

Мальчишка махнул рукой, мол, может, кто и знает. Ему-то что за дело.

– Расскажи.

– Зачем?

– Никто не будет слушать тебя только потому, что ты когда-нибудь станешь графом, – Анна пригубила отвар. – Люди готовы слушать того, кому доверяют. Понимаешь? Помоги им. И возможно, увидишь, что не все так плохо.

Кажется, ей не поверили.

Земляной натянул тонкий свитер из черной шерсти, который смотрелся мешковатым и грязноватым, а сам Земляной в этом наряде походил на бродягу. Впрочем, трость из красного дерева несколько портила образ, как и тяжелый кофр с серебряными накладками на углах.

– Думаешь, мальчишки ничего…

Глеб, конечно, старшего назначил. И задание дал. И даже скромно понадеялся, что то в достаточной мере объемно, чтобы времени на пакости не осталось. Но все же сомнения не отпускали.

– Думаю, что чем скорее мы вернемся, тем целее будет город, – пробормотал Земляной, разглядывая здание местечкового полицейского управления.

Особнячок был невелик, а помимо полиции в нем ютилась и городская управа. Здесь пахло чернилами и булочками с ванилью.

А кухарку придется новую искать. Старая вряд ли захочет возвращаться в дом, где убили ее племянницу. То есть Глеб никого не убивал, но по опыту знал – не поверят. Полиция связываться не станет, у них как раз все строго, а вот обыкновенные люди в очередной раз убедятся, что от темных одни беды. И беззаконие.

Он поднимался по ступенькам, спиной ощущая чужой взгляд. Или это его собственная тьма шутит? С нее станется. Она любит безумие. Она прячет его порой и от самого безумца. И вправду ли Глеб уверен, что непричастен к этой смерти?

Уверен. У него и свидетели есть.

– Сюда, – Мирослав Аристархович повернул влево, в узенький коридорчик, унылый, какими бывают только коридоры в казенных домах. – У нас тут слегка…

Пахло хлоркой. И еще бумагами, которые складывали в коробки, а коробки выставляли в коридор, выстраивая из них стену. И узкий проход становился еще уже.

– Архивы переезжают. Говорят, что вскоре и нас попросят, управа дом себе целиком заберет, а нас куда на выселки отправят или еще дальше.

Узкая лестница. Подвалы. Запах соленых огурцов. Глеб не удивился бы, узнав, что те держат прямо тут, в какой-нибудь старой бочке, оставшейся с незапамятных времен. Местечковые нравы всегда удивляли его своей непосредственностью.

– Так-то у нас своей мертвецкой нет, а в больничку везти не велено было, – Мирослав Аристархович остановился перед неказистого вида дверью. – Выделили артефакт, для стазиса стало быть… и вот…

Дверь открывалась с протяжным скрипом.

А бочка с огурцами отыскалась в углу. Опустевшая на две трети, она слегка поросла плесенью и самую малость позеленела. Глеб не удержался, заглянул внутрь, но ничего кроме мутноватой пены и камня, ею омытого, не увидел.

– Это Петрович, наш квартирмейстер. Очень экономный человек, – сказал Мирослав Аристархович, будто бы оправдываясь. – Вам светляка хватит?

Он висел под потолком, на тонком проводе, слабый камушек с почти истраченным зарядом.

– Вы не подумайте, обследование проводили нормально, но Петрович не любит, когда подотчетный инвентарь просто так лежит. Я его сейчас найду.

– Не надо, – Земляной поставил кофр. – Маги мы или кто?

Комнатенка служила складом, причем складывали в нее все, чему случалось попасть в цепкие руки Петровича.

Пара ящиков, явно утащенных из коридора. Глеб надеялся лишь, что укрытые в них бумаги не представляют особой важности, в ином случае соседство с бочковыми огурцами вряд ли пойдет им на пользу. Пара облезлых кресел. Рама не то от портрета, не то от зеркала. Древний комод с оторванной дверцей. Снова коробки. Старые туфли. Вешалка. И плащ на вешалке.

Центр комнаты кое-как расчистили. Длинный стол, видавший иные времена, протянулся от одной горы хлама к другой. Рядом с ним встала тумба, подпертая кирпичом. А уже на тумбе – знакомая пирамидка активного артефакта.

Заряда, правда, оставалось едва ли на треть.

– Тело велено передать родственникам, – Мирослав Аристархович отступил в угол. – Но я подумал, что это не совсем правильно. Я собирался отбить телеграмму…

За которую его явно не похвалят, ведь с точки зрения местных дело было простым.

– А тут вы… только…

– Я сам отобью телеграмму, – пообещал Глеб, прикидывая, кого из коллег привлечь бы. Или сразу в особый отдел обратиться? Те не любят, когда их по пустякам дергают, но что-то подсказывало, что предстоящее дело будет отнюдь не пустяковым.

Пирамидку он инактивировал. Простыню, которая тело прикрывала, Земляной сдернул. И поморщился.

– Давай я, – Глеб снял пиджак, отправив его на вешалку к плащу. На девушку он старался не смотреть. – Смерть наступила…

Он закрыл глаза, пытаясь определить степень разложения плоти.

– Когда она была помещена в стазис?

– В три двадцать пополудни.

– В таком случае смерть наступила в период между двумя тридцатью и тремя часами ночи.

– Вы… уверены?

– Он лучший, – Земляной создал несколько светляков, которые расставил на том же столе. – И если говорит, то так оно и есть. Но я вам еще пару артефактов оставлю. Тело не выдавайте, понадобится для повторной экспертизы.

Он размял пальцы, и Глеб услышал неприятный хруст суставов.

– Смерть наступила в результате острой кровопотери при повреждении… – он пробежался пальцами по телу, – бедренной артерии.

Интересный выбор.

Горло перерезать куда проще, и смерть наступила бы быстрее. А если он, кто бы он ни был, не желал быстрой смерти, можно было выбрать куда более мучительный для жертвы вариант. Глеб нашел место разреза, который на первый взгляд ничем не отличался от иных, что покрывали тело девушки плотной вязью узора.

– Начал он отсюда, – Глеб провел по тонкой линии, на которой спеклась красная корочка. – Видите, короткий. Он пробовал остроту клинка. Или кожу? Второе скорее. Каждый человек индивидуален. У кого-то кожа мягче, у кого-то плотнее, у кого-то тянется.

Кожа Адель, которая по паспорту являлась Антониной, не была идеальна. Глеб заметил над губой маленький шрамик, а на щеке – следы от прыща. Наверняка он весьма нервировал девушку.

Слегка расширенные поры. И наметившаяся складочка под подбородком. Знала ли она о ней? Тот, кто ее убил, знал. Он подчеркнул эту складочку аккуратной линией разреза.

– Он убирал кровь, – Глеб понял, что его беспокоило. – Он вытирал. И даже позволял ранам затянуться… смотрите. Аль…

– Тут я. – Из кофра появилась массивная лупа на ручке.

– Видите? Началось заживление. И не то, которое возможно за пару часов. Когда ее видели в последний раз?

– В восемь. Она ушла из трактира, сказав, что обещала помочь подруге.

– С восьми до трех? Нет, видите, по краям рана уже схватилась… такое возможно, если применять силу.

Сказанное слово повисло в тишине. Разве что в бочке с огурцами что-то булькнуло.

– Артефакт?

– Возможно, но… – Глеб передвинул пальцы на вторую рану.

И на третью. Благо порезов хватало. Они становились глубже, болезненней. Кричала ли девушка? Наверняка. И ей позволили.

Почему никто не слышал?

– Артефакт выплескивает силу одной волной, – пояснил Земляной, который склонился над телом с другой стороны от Глеба. – Он бы способствовал заживлению всех царапин, единовременному так сказать…

– И способствовал. Здесь, – Глеб ткнул в плечо. – Шрам свежий.

– Может, сама где-то…

– Может, и сама… но и этот тоже. И вот тот…

Белые нити почти сливались с белой же кожей, и Мирослав выругался. Артефакт? О да, артефакты есть разные, в том числе и дозированного воздействия. Правда, они требуют умелого оператора, да и стоят немалых денег.

Поверить, что подобный появился в этом забытом богами городке? Или все куда прозаичней?

– Мое начальство не обрадуется, – Мирослав Аристархович провел пальцем по тонкому шрамику. – Это выходит, он ее порезал, потом дал им затянуться и порезал снова? Почему?

– Потому что узор не получился, – ответил Глеб. – Смотрите…

Он подошел к стене. Шрам. И еще один, пересекающийся с первым под определенным углом. Третий и четвертый. Пятый… с полусотни стало вырисовываться.

– Это же… твою же ж…

Со стены смотрел силуэт огромной двухголовой птицы, над которой замерла тень короны.

А докладывать придется.

Глава 18

Вновь не спалось.

Правда, на сей раз Анна воздержалась от прогулки по улице, просто дошла до калитки, тронула розовый куст, который с наступлением сумерек стал будто бы меньше. Она проверила плющ – разрастался тот живо, грозя в ближайшем времени затянуть всю стену.

За стеной было темно. И слабое пятно света в этой темноте казалось неимоверно далеким.

Анна запахнула шаль. Вот что она делает? Надеется, что о ней вспомнят? Когда-нибудь несомненно, но возможно, они поняли, что с ее проклятьем так просто не сладить и…

– Анна? – голос из темноты заставил вздрогнуть. – У вас все хорошо?

– Все, – Анна поняла, что улыбается. – Даже замечательно. А… у вас?

– Терпимо.

Тьма не желала отпускать Глеба, пусть и нынешняя была обыкновенной, но она чувствовала свое родство с этим человеком, а потому цеплялась за темный его костюм.

Глеб выглядел усталым. И еще расстроенным.

И Анне подумалось, что если ему тоже не спится, возможно, это что-то да значит. Или не значит совершенно ничего. Мало ли по какой причине у людей бессонница.

– Смотрю, вы моих оглоедов подкармливаете?

– Нельзя?

Анна отдала Богдану коробки с пирожными и с печеньем тоже, правда, сперва он пообещал, что поделится с остальными. Выходит, сдержал слово. Но в том и сомневаться не стоило: будущему графу никак невозможно бросаться словами.

– Отчего же, можно, – Глеб взъерошил волосы. – Но смотрите, привяжутся, потом не отстанут.

– Пускай себе… печенья мне не жаль.

Пауза была неловкой. Где-то далеко, в заброшенном саду старого дома, засвистел соловей.

– У вас точно все хорошо? – Глеб осторожно оперся на ограду, и плющ зашевелился, почувствовав близкий источник силы. – Вы не замечали в последнее время странного?

– Насколько странного?

– Хоть сколько-нибудь подозрительных мужчин. Или не подозрительных, старых знакомых, которые вдруг стали вести себя несколько иначе… Просто ощущение, быть может, возникало, что за вами наблюдают?

– Не возникало. А мужчин… – Анна прикусила губу и тут же опомнилась. – Разве что сегодня мне предложили продать дом. Я отказалась. Он был настойчив, но потом ушел.

– Вы не будете против, если я поставлю защиту? – Глеб провел пальцем по глянцевому листу, который от этого прикосновения жадно задрожал.

– У меня стоит.

– Я видел. В целом неплохо, но вы одна. И это меня беспокоит. Я думал завтра, но раз уж вы не спите, то к чему откладывать? Еще мне нужно будет пару капель вашей крови.

Белые руки выделялись на темной стене. Тонкие пальцы. Серебряный обод перстня.

– Не подумайте дурного. Мы просто решили провести один ритуал. Возможно, ваш отец расскажет, откуда взялось проклятье. Или матушка, если вдруг… – он замолчал. – Вам бы сообщили?

– Нет. В монастырях свои порядки.

Крови Анне было не жаль, и она протянула руку через ограду, а Глеб принял. Его пальцы были холодными, просто-таки ледяными.

– Не здесь, – он покачал головой. – С кровью стоит проявлять большую аккуратность. Вы не против, если я войду?

– Не против.

Он не похож на безумца.

С другой стороны, есть безумцы, которые выглядят обыкновенными людьми, и… и неужели Анна всерьез о таком думает? Наслушалась глупостей и теперь… Спросить? Неловко как-то. Мало того что она влезла в чужую жизнь без приглашения, так еще и любопытствует. А Глеб вошел, впрочем, остановился сразу за калиткой. Провел ладонью по воздуху. Хмыкнул. И поинтересовался:

– Как вы к големам относитесь?

– Понятия не имею, – Анна присела на плетеное креслице и поморщилась: роса успела выпасть, и теперь на брюках останутся некрасивые влажные пятна. – Я их не встречала.

– Ах да… Выглядят они по-разному. – Глеб опустился на колено у ворот. – Эти розы… как они к магии?

– Предпочитают жизнь, но в принципе небольшое воздействие выдержат.

– Тогда буду экранировать, получится чуть дольше, но… те, которых готовят для границы, там внешний вид не слишком имеет значение. Боевых отличает прочная броня, как правило костяная. Для пластунов важны незаметность и скорость. Есть, конечно, для частного использования, но мало. Я бы хотел предложить вам одного.

– Зачем?

Он не ответил. Он выплетал узор, который Анна видела смутно, черное на черном, и это кружево почти моментально впитывалось в основу ворот.

– Я заговорю на вашу кровь. И без вашего разрешения никто не пересечет границу. Только нужно пройти вдоль, поставить маячки, по которым заклятье разрастется. Вы сможете?

– Смогу.

Глеб подал руку, помогая подняться, и Анне подумалось, что ночь – это самое подходящее время для прогулок. Во всяком случае, пятна на брюках будут не так уж заметны.

– Здесь убили девушку, – он сказал это, остановившись у столбика, облюбованного золотистым виноградом. – То есть не прямо здесь, но предполагаю, что недалеко. Мы пока не получили разрешения на поднятие души, хотя сомневаюсь, что получится. Убийство явно не первое, очень аккуратное, старательное даже, стало быть, его искали. И не нашли. Если не нашли при этой привычке не прятать тела…

На деревянном столбике ненадолго вспыхнул отпечаток ладони.

– Следовательно, он позаботился о том, чтобы жертва не могла говорить. На самом деле это несложно, всего-то и надо, что парой рун путь к телу закрыть. А с рунами при должном желании и немаг справится. Поэтому не особо на что-то рассчитываю. И хочу вас обезопасить.

Выходит, и вправду убили. Одно дело – подслушанный разговор, и совсем другое, когда об убийстве говорит мастер Смерти, и так спокойно, как о деле весьма обыкновенном.

– Вы здесь одна. А любая защита, скажем так, несовершенна.

– И ваша?

– И моя, – в полумраке было видно, что Глеб хмурится. – Я бы вовсе предложил вам переселиться, если бы было куда, но наш дом несколько в беспорядке, а про школу и говорить нечего. Я в принципе не уверен, что у нас что-то получится.

Он шел рядом. Медленно, явно подстраиваясь под Анну. А она опиралась на предложенную руку, стараясь не думать, что причина нынешней прогулки более чем прозаична.

– Почему?

– Это наш третий город. В каждом сперва все было хорошо, но постепенно возникали обстоятельства…

– Непреодолимой силы? Что? В половине контрактов, которые Никанор составлял, были эти самые обстоятельства непреодолимой силы.

Глеб хмыкнул и вновь остановился:

– У вас большой участок.

– У вас тоже.

Этот огромный, просто-таки неприлично огромный по городским меркам, участок и был одной из причин, отчего Анна полюбила свой дом.

Он кивнул. И вновь задержался у ограды. А здесь сад стал дичать. Сил Анны не хватает на все. Яблони осенью не мешало бы обрезать. Слегка проредить бузину и заняться молодой порослью, что пробилась сквозь дерн. Про газон и говорить нечего, он давно уже пророс что одуванчиками, что васильками, которые так просто не выполешь. А вдоль ограды пошел цикорий.

– До сада у меня не то чтобы совсем руки не доходят…

Розовые кусты наполняли воздух тяжелым ароматом. Белели бутоны в темных зарослях, а алые сорта были неразличимы.

– Надо бы помощника нанять.

– Никаких помощников, – довольно резко ответил Глеб и тут же пояснил: – Потерпите. Не думаю, что сад так уж зарастет. Просто никогда не знаешь, кто входит в твой дом. Люди умеют носить маски. Нелюди тоже.

И снова остановка. Отметка. Оранжерея, которая почти вплотную примыкала к ограде. За ней начинался соседский сад, самый обыкновенный, со старыми яблонями и не менее старыми грушами.

И вдруг подумалось, что если тот человек не солгал, то скоро соседи съедут. Появятся новые. Какие?

– И вообще, я мальчишек пришлю. Пусть помогают, раз уж печенье есть горазды, – он тут же спохватился: – Если вы не против, конечно. Заодно и познакомитесь. Поучите их чему…

– Чему?

– Не знаю. Чему-нибудь. Лишь бы заняты были. Пусть вон кусты какие пересадят. Грядки вскопают. Придумайте. Лопаты у нас свои.

Анна фыркнула. О да, куда ж в саду без лопат.

– Не подумайте, просто чем больше у них свободного времени, тем больше глупостей они творят. Дети же. Только с силой. И мертвецов у вас здесь нет. Призраков тоже. Защиту я на вас повешу. И голема дам.

Как-то Анне иначе представлялась ее учительская задача.

– Не для детей. Для защиты. Поверьте, он, может, и не отличается красотой, но умеет быть незаметным.

– Давайте, – согласилась Анна. – Голема. И детей тоже.

А кровью он занялся в доме.

Поставил на плиту длинную железную коробку с водой. В нее отправились шприц и две иглы. Рядом встал флакон.

– Я постараюсь осторожно…

Плечо Анны захлестнул жгут.

– Если не хотите смотреть… – пальцы Глеба гладили кожу, успокаивая. И на ней, будто подчиняясь молчаливой просьбе, проступали синие дорожки сосудов. – Расскажите, что это у вас там в горшочках такое растет… колючее?

– Суккуленты.

– Ни о чем не говорит.

Анна улыбнулась. И отвернулась. Не потому, что было так уж страшно. У Анны и прежде брали кровь, правда, давно уже, но…

– Вот те два, которые поближе, в пятнышках, это опунция. Трогать категорически не стоит, потому что пятнышки – это не совсем и пятна. Тонкие иглы, загнутые на концах. Легко обламываются, впиваются в кожу, а вот вытащить их – проблема.

– В таком случае обещаю не трогать, – запахло спиртом, и кожи коснулась влажная ткань. – Защищаются, выходит.

– Именно… Чуть дальше, в белой паутине словно, маммилярия. Скоро зацветет.

– Они еще и цветут?

Шприц был теплым. Игла и вовсе горячей, она вошла в кожу, но боли Анна действительно не ощутила. Было слегка неприятно.

– Само собой. Некоторые просто удивительны. Дальше хавротии стоят. Самые капризные у меня в оранжерее, но эта троица неплохо себя и здесь чувствует.

– Вторую руку.

– Две?

– Для ограды. И для ритуала.

Анна протянула и левую.

– К сожалению, у вас очень тонкие вены. Я просто не рискну колоть дважды, а иглу, к стыду своему, переставляю не слишком ловко, вот и…

– Ничего.

– А пахнет у вас так…

– Это хойи зацвели. Вот та лиана, разросшаяся по стене, это хойя Камминга, австралийский эндемик. Досталась мне по случаю. Довольно капризная особа, но когда мы поладили… запах у нее карамельный. Чувствуете?

– Чувствую.

Боль была острой. И Анна поморщилась. Левая сторона тела всегда отличалась особой чувствительностью.

– Потерпите. Я вам конфету куплю.

– Я не люблю конфеты.

– А что любите?

– Сыр.

– Сыр?

– С плесенью. Острый. И яблоки.

– Тогда сыр с плесенью и яблоки. И конфеты тоже.

– А их зачем?

– Красивым женщинам приятно дарить конфеты. А сыр дарить я пока не пробовал. Вот и все. Согните руку…

С двумя согнутыми руками она смотрелась глупо и, возможно, жалко. А Глеб аккуратно убрал шприц в кофр.

– Вы посидите тут? Я закончу с оградой. Заклятью нужно будет время, день или два, чтобы затянуться, а потом контур станет непроницаем. Потребуется разрешение, чтобы войти. Всякий раз. Возможно, это не слишком удобно, но пока… лучше так. Если вы хотите кому-то дать допуск, то понадобится кровь.

– А вам?

– И мне.

– Тогда… сделаете?

– Вы настолько мне доверяете? – он вдруг подобрался. – Анна, пожалуйста, будьте серьезней. Люди далеко не так добры, как вам представляется. И что касается меня, то, поверьте, не стоит думать, что я сильно отличаюсь от прочих.

Он коснулся кольца.

– Просто так его не получишь.

Его хотелось погладить. Чем он, в сущности, отличается от своих мальчишек? Возрастом? Если только… Но вот смотрит исподлобья, настороженно.

Она не удержалась. Дотянулась до его волос. Коснулась. И поспешно убрала руку.

– Анна…

– Простите.

– Это вы меня простите, – Глеб поднялся. – Я просто хочу вас защитить. Хоть кого-то защитить.

– Почему?

– Быть может, потому что не всегда получается.

Коробка со шприцем отправилась во внутренний карман. И Глеб вышел. Правда, Анна не сомневалась, что он вернется, и поставила чайник.

Надо было оставить и печенья.

Тьма смеялась.

Что, Глеб, нашел глупышку, которую легко очаровать? Она тебя уже жалеет, а от жалости до любви… Поиграете в спасение с прекрасной спасительницей?

Правда, скоро спасать придется уже ее, верно?

Или будешь себе врать, что ты сильно отличаешься от отца? Что никогда не станешь таким, как он? Здесь главное себя убедить.

Ее тоже. Она поверит. Матушка ведь поверила. Терпела… и ладно бы сама.

Письма ответного от Натальи пока не было. Захочет ли она вовсе разговаривать с братом? Или сделает вид, что он умер, как и все ее мирское прошлое.

Будет права.

Или сказать ей нечего? Как найти одну конкретную женщину, которая решила стать монахиней, но неизвестно, где и когда?

Глеб капнул кровью на дерево, замыкая контур, и подпитал его силой. Завтра нужно будет принести пару накопителей, так оно надежнее.

Мальчишек одних с Анной не оставишь. Или придется?

Земляной отбил телеграмму. Ответа пока нет, но кого-то точно пришлют. Нет, может статься, что имперский орел – всего-навсего совпадение, но…

Мысли теснились. Точнее, он старательно думал об орле, вырезанном на коже девушки с той тщательностью, которая лучше чего бы то ни было свидетельствует о безумии. О том, с кем она встречалась. И где умерла.

И почему он не услышал всплеска. Ладно если бы смерть была безболезненной.

И она была безболезненной. После тех мучений, которые девушка перенесла, ей разрешили, наконец, уйти. Просто вскрыли бедренную артерию, позволив истечь кровью. Тихая мягкая смерть. Нарочно?

Контур замкнулся. Замок повис над воротами, и тьма шепнула, что Глебу стоило бы добавить собственной крови, всего-то каплю. Он обойдется без шприцев, достаточно уколоть палец и… Ему ведь разрешили.

Нет.

А если ей понадобится помощь? Впустит Анна кого-нибудь не того. К примеру, почтальона. Или молочника. Бакалейщика, который обретается в городе не один десяток лет. Мясника и просто хорошего знакомого. У каждого человека отыщется с дюжину хороших знакомых, которые на деле не так уж и знакомы.

Нет. Голема хватит.

У Земляного в запасе наверняка отыщется пара-другая. И конечно, следовало бы спросить разрешения, прежде чем предлагать, но… с Земляным Глеб как-нибудь договорится.

Он вернулся в дом. Анна спала.

Она уснула в том же кресле, где Глеб ее оставил, даже во сне продолжая прижимать руки к груди. Во сне она выглядела на удивление строгой. И забавной.

Ежик волос. И складка меж бровями, будто во сне она видит что-то на редкость нехорошее. Пятнышко на щеке.

– Анна…

Она не пошевелилась.

И Глеб решился. Он подхватил ее на руки, удивившись, что не так уж она и легка, как кажется. Замер, ожидая, что Анна проснется. Но нет… Он поднялся на второй этаж.

И уложил ее в кровать. Снял легкие босоножки, провел пальцем по узкой стопе. Сон Анны был крепок и стоило бы уйти, но Глеб смотрел. Это было нехорошо. Неправильно.

И тьма внутри гаденько хихикала, нашептывая, что с этого-то, с малости, все и начинается. А он продолжал разглядывать.

Длинные тонкие руки. Кожа будто фарфоровая, полупрозрачная, но это не кажется отвратительным. Нити сосудов создают удивительный узор.

Острые ключицы. Платье соскользнуло с плеча. А на губах появилась улыбка.

Глеб отступил к двери. Спустился. Прихватил трость… Если избавить Анну от проклятья, тело восстановится, и эта трость, безусловно изящная, тонкая, сама по себе являющаяся предметом искусства, станет не нужна.

А он, Глеб, будет ли он нужен со своими проблемами, учениками и затаившимся безумием?

Глава 19

Утром Анне хотелось улыбаться.

Просто так, без причины.

Более того, если подумать, то причин для улыбки не было совершенно. Она умудрилась уснуть, и так крепко, что не почувствовала ни возвращения Глеба, ни…

Она провела пальцем по губам. Этак впору вернуться к девичьим мечтам, к сказкам, в которых принц целует зачарованную королевну и та пробуждается к жизни. Глупость какая… Какая из Анны королевна? Чары, конечно, имеются, но одного поцелуя, чтобы их снять, явно недостаточно. Тем более что и не было никакого поцелуя.

И не будет. Но разве это важно?

И даже необходимость спускаться и впускать Марьяну, которая появлению нового охранного контура то ли не удивилась, то ли сделала вид, что не удивилась, настроения не испортила. Напротив даже.

Раннее утро. Прохлада. И трава щекочет босые ступни. Роса мягка, хоть и вправду собирай для зелья приворотного. Она и пахла-то чем-то весенним и чудным, бередящим душу. Впрочем, Анна давно уже вышла из возраста, когда в подобное веришь.

Нет, приворотное зелье она могла бы сварить и даже без весенней росы, но зачем?

Переодевшись, Анна спустилась на кухню, где уже хозяйничала Марьяна, женщина на редкость неразговорчивая, тем и ценная.

– Доброе утро?

– Кофий? – вместо приветствия спросила Марьяна, и не прошло десяти минут, как перед Анной возникла крохотная чашка ароматного кофе.

Его Марьяна умела варить. Где научилась? Анна не спрашивала.

– Скажите, – кофе был в меру горьким, с корицей и кардамоном, – а вы бы могли сегодня приготовить обед с учетом гостей?

– Сколько?

– Восемь. Дети. Не совсем маленькие, но и не сказать чтобы большие.

– Некромантовы? – Марьяна обернулась. – Говорят, госпожа, их старшой Тоньку прирезал. Только он граф, и стало быть, не посадят.

Она пожала плечами, словно бы показывая, что нет ей дела ни до графа, ни до Тоньки, ни до высочайшей справедливости имперского суда. А сказала Марьяна исключительно поддержания беседы ради.

– А что еще говорят?

К кофе были свежайшие булочки. Масло. Зернистый творог, который Анна полила медом. Еще горсть орехов и немного мяты для аромата.

– Много чего. Что приехали тут школу ставить для темных. Вон подписи собирали…

– И сколько собрали?

– Не знаю. Много. Глупость это. Темный или нет, а все одно… Но Тоньку и вправду убили. Бедовая девка была. Вбила себе в голову, что всенепременно выйдет замуж за богатого, благородного и по любви.

– И чем плохо?

Марьяна фыркнула и повернулась, встала, уперев руки в бока, и произнесла с упреком:

– Может, ежели для книг, то и неплохо, а вот молодым девкам головы морочить незачем. Сватались к ней богатые. А что, Тонька-то видная… Вон Николай Ефремович – человек уважаемый, вдовый. Дело свое имеет. Жила бы в доме, командовала б прислугою, но нет, завернула. Мол, старый и собой нехорош. А который хорош, так без денег. И ладно сама б была из этих, из ваших, с титулом чтоб, так нет же. Сидела, ждала, а годы-то шли, бабий век, он что солнце осеннее мелькнет, и все.

– У меня нет титула.

Марьяна фыркнула и отвернулась к плите, которую терла с немалым остервенением.

– Остаться бы Тоньке перестарком, глядишь, и поумнела бы. А вот оно как вышло. Наработалась в проклятом доме…

– Так уж и проклятом?

– Люди бают, что истинно… кто-то там то ли самоубился, то ли убился, а теперь вот еще и Тонька.

– И вы в это тоже верите?

Марьяна остановилась, отерла руки тряпицей.

– То есть убили девушку, которая работала в доме? – Неизвестную девушку было жаль. Немного. Но почему-то Анне подумалось не о ней, но о вещах иных. – И теперь в доме за порядком следить некому, и кухарка нужна.

Дети небось без завтрака остались.

– И мне подумалось, что, если вы не настолько суеверны…

– Платить сколько будут?

– Думаю, договоритесь.

Марьяна прикусила губу и тихо сказала:

– Я не суеверная. Муж у меня из темных был. Слабенький, конечно, до мастеров ему далеко, однако же ж пока живой был, то и жили хорошо. А не стало… Сынок у меня, – она отвела взгляд. – Муж помог дару раскрыться, думал, сам выучит. Но вот же ж… третий год камень носит. Только же ж нельзя долго, дар захиреет, а силы у него не сказать чтоб много. Я уж писала, только чтоб к мастеру в ученики пойти, или деньги нужны, или дар особый. А Сашка мой обыкновенный. И если вдруг… получится…

– Вам и вправду стоит встретиться с Глебом.

Анна подозревала, что еще одному ученику он не обрадуется, но, с другой стороны, Марьяна – женщина серьезная. И готовить умеет. И дом в порядке держит, хотя, конечно, во многом благодаря бытовым артефактам, но и они сами по себе работать не станут.

Глеб смотрел на хмурую женщину, которая выглядела настолько суровой, что и ему становилось не по себе. Она говорила медленно, явно подбирая слова, будто бы и их было жаль тратить. Но в целом смысл был понятен.

А сделка…

На кухне до сих пор воняло сгоревшим молоком, которое в процессе успело и скиснуть, потому что Миклош не настолько хорошо контролировал силу. И когда молоко побежало, схватился за кастрюлю голыми руками.

В результате каша вышла кислой. Руки пришлось бинтовать. И весь выводок давился подсохшим хлебом, поглядывая друг на друга без особого дружелюбия. Вот как их одних оставить-то?

– Вы понимаете, что школы как таковой еще нет? То есть существует она исключительно на бумаге? – Глеб смотрел на женщину, которая когда-то была красива, но теперь красоту ее стерли.

Заботы? Время?

– Что, быть может, нам придется покинуть этот город. И что тогда? Отправитесь с нами?

– Если понадобится, отправлюсь. И на новом месте кухарка нужна будет.

С этим сложно было не согласиться. Почему-то проблемы как раз возникали не с самим местом, но с прислугой, благодаря которой места оживали. Или нет.

– Вы, господин, не думайте. Он у меня тихий. Читать умеет. Писать. А по-вашему-то делу книги остались. Он читал.

Это хорошо. Точнее, не очень, потому что оставлять такие книги без присмотра опасно, да и незаконно. Вот только женщина явно дошла до точки.

– Приводите, – Глеб потер переносицу. – Погляжу. Жить ему придется здесь. Дар, перешедший в активную фазу, сложно контролировать. Вы как хотите. Места здесь довольно. Мне все равно. Лишь бы кормили. А пока я вас представлю. Не затруднит ли вас приготовить обед? Если что-то из продуктов будет нужно, то…

– Разберусь, – отмахнулась она. – И с деньгами. Только вам оно дороже встанет. За обычную цену не рискнут продавать.

– Почему?

– Дом проклятый.

Что ж, объяснение было в своем роде исчерпывающим. Дороже… К этому Глеб тоже привык. Главное, чтобы в принципе продавали, а то ведь оно по-всякому повернуться может.

Земляного он нашел в подвале, где тот, усевшись на длинном ящике, предавался тоске.

– Ответ получил?

– Получил. На, – он сунул скомканную бумажку Глебу.

– И кого пришлют?

– Никого.

– В смысле?

– А они решили, зачем кого-то слать, раз уж я тут. А что? Под клятвой нахожусь, и заняться больше совершенно нечем.

Глеб перечитал текст телеграммы дважды.

Надо же… Подобного поворота он не ожидал.

– Слушай, – Земляной сполз с ящика. – Может, ты, того, признаешься? Я тебя убью. Напишу отчет. И займусь школой?

– Один?

– Да, неувязочка… Вот скажи, если я эту бумаженцию местному градоправителю в харю суну, мне поверят?

– Нет.

– Нарочным обещали бляху прислать, – Земляной вздохнул и пнул ящик. – А по зверю вот. Забирай. Только пусть сама активирует. Привязка внешним воздействиям не поддается. Изменению не подлежит.

Глеб откинул крышку и подумал, что тварь получилась… странной. Они у Земляного всегда выходили необычными, нарушающими, казалось, основы анатомии. По сравнению с крабами, у которых от крабов остались лишь длинные, чрезвычайно гибкие конечности и панцирь, тварь выглядела симпатично. И даже мило.

– То есть отдаешь?

– С расчетом, что меня пустят в ту чудо-кладовую… А уж если по саду походить позволят, я и шерсти надсажу. Будет вообще на собачку похожа.

На борзую. Узкая, длинная голова, которая, расширяясь, переходила в мощную шею. Широкая грудь. Тонкие лапы. Горбатая спина, покрытая крупной чешуей.

– Выдержит прямое попадание «Огненного шквала», – Земляной заглянул в ящик и чихнул. – Правда, не буду лгать, что совсем без последствий. Но до горла доберется.

– Управление?

– В ней дух.

– Что?! Ты… с ума сошел.

– Просто… хотел попробовать, – Земляной отступил. – Думаешь, почему я ее третий год с собой вожу?

Тварь не дышала. Она лежала, свернувшись клубком, поджав лапы, на которых поблескивали когти, и казалось, слушала.

– И не надо смотреть… я никого не пытал. И никого не убивал. Я просто хотел понять, есть ли альтернативный способ. Ты знаешь, скоро срок выйдет, и меня вызовут. А я не хочу! Не хочу больше, мать его… – он ударил кулаком стену, будто та была виновата и в его принадлежности к древнему роду, и в клятве, что петлей висела на горле, и во всем остальном. – Каждый раз как… и начинаешь думать, что дед прав, что проклятья далеко не самый худший вариант. Если бы я точно знал, что от меня отстанут, что примут, я бы ими и занялся. Сидел бы дома, рисовал бы схемы, изредка выбирался, чтобы кому-то помочь. Но ведь не отстанут. Мне в последний раз намекнули, что неплохо бы наследником обзавестись. А лучше двумя или тремя… И если бы не наша особенность, давно бы женили.

Глеб провел ладонью по шершавой шкуре голема.

Тварь была слегка теплой, и эта теплота создавала иллюзию жизни, хотя являлась лишь побочным эффектом воздействия кокона.

– И ты…

– Нашел смертельно больного. Договорился… у него была семья, а у меня деньги. Много денег.

Вариант не то чтобы очевидный, но и не самый сложный.

– Я поселился рядом с ним. Забрал морфий и отогнал целителей. Все равно только оттягивали кончину. Так вот, это был один из самых отвратительных месяцев в моей жизни. Я собирал его силу по капле, а потом забрал и душу… И знаешь что? Получилось в итоге не меньше…

Он взялся руками за голову.

– А уж насколько просто было душу изъять… хватило малого толчка, и она заняла новое тело. Легко… так легко у меня никогда не получалось.

– Но ты…

Промолчал.

– Потому что сейчас мне приходится убивать тех, кто виновен. Это длится несколько часов. Иногда сутки. Я забираю их души, саму их суть. Изымаю почти все, на грани разрушения. А если заменить, то что поменяется? Я не буду никого пытать, но я буду сидеть у постели умирающих, лишая их возможности унять боль? И длиться это будет неделями, месяцами, а потом…

Земляной вздохнул.

– Я доклад все же составил. Мне рекомендовали провести серию экспериментов. Наглядно, так сказать, доказать целесообразность альтернативного метода, – он скривился и почесал разодранную руку. – Я отказался. Я тогда безумно устал. А чувство вины никуда не исчезло.

Анна смотрела на существо, которое было одновременно уродливым и притягательным. Распластанное на столе, оно было неподвижно, но все равно казалось, что оно готово сорваться в бег в любой момент.

Узкая костистая голова, обтянутая кожей так плотно, что видны были малейшие выемки на черепе.

Короткие уши со щеткой темных волосков.

Мелкая чешуя, которая постепенно становилась крупнее и покрывала торс плотным панцирем.

– Это голем, – Глеб провел ладонью по спине существа. – В инактивной фазе.

Говорил он это для мальчишек, которые выстроились полукругом и теперь старательно тянули шеи, силясь разглядеть подробнее. Причем глядели они и на существо, и на саму Анну.

– Кто скажет, что представляют собой големы?

– Големы – это искусственно созданные существа, – подал голос Богдан, который держался слегка в стороне от прочих. – Органическая материя структурируется и изменяется под внешним воздействием, приобретая новые свойства, а затем соединяется в надструктуру, наполнение которой энергией приводит к появлению голема. Големы бывают простыми или однофункциональными, созданными для выполнения конкретной задачи. И сложными, или полифункциональными, управление которыми осуществляется посредством ментального воздействия на информационное поле.

Он выдохнул и пожал плечами.

– Хорошо, – Глеб поманил мальчишку, и тот нерешительно подошел к столу. – Что еще можешь сказать?

– А…

– Трогать можно.

Богдан коснулся черепа:

– Это, скорее всего, на основе костей борзой, но дальше… тело великовато, предположу, что остов от крупного хищника из кошачьих, вероятнее всего, гепарда. Скорость должен развивать немалую. Стало быть, основная задача – преследование.

Глеб не мешал.

А мальчишка, убедившись, что никто не смеется, продолжил:

– Когти втягиваются, но не до конца. Это тоже характерно для гепардов. Зубы… есть выраженные клыки. Резцы… челюсть мощная, мышцы искусственно укреплены. Предположу, что хватка у него хорошая. Тело покрыто уплотненной чешуей, которая способна выдержать воздействие температур, и не только. То есть уничтожить его будет непросто. Охотник?

– И следопыт, – согласился Глеб. – Молодец. Он создавался для работы в горах. Поиск. Преследование. Ликвидация. Что касается управления, то что ты знаешь о вживленных духах?

Мальчишка сглотнул. И тихо произнес:

– Дух является условно разумной сущностью, которую можно получить, отделив часть человеческой души. Дух можно сохранить или переселить в искусственно созданный организм. Только это запрещено.

– К сожалению, не для всех, – Глеб знаком указал мальчишке вернуться на место. – Некоторые старые роды́ имеют весьма сомнительные привилегии, в частности заключающиеся в разрешении использовать биологический материал по своему желанию. Точнее, есть реестр, в котором указаны правила изъятия подобного материала, но они достаточно вольны. И да, для создания этого существа была изъята человеческая душа, после чего проведено разделение, поскольку использование души в полном объеме противоречит Нантскому эдикту и является априори незаконным.

Душа? Пусть и часть ее, но душа, заключенная в этом уродливом теле?

Анна обошла стол, так и не решившись прикоснуться к существу, которое теперь виделось ей… несчастным? Как можно взять и запереть чужую душу в… теле? Искусственном теле?

– Не стоит переживать, – тихо произнес Глеб. – Берется лишь небольшая часть души. В ней нет ни памяти человека, ни личности его. Существует, конечно, теория, что в подходящих условиях возможно развитие и возникновение новой личности, но она, как по мне, весьма сомнительна. В темное время находились умельцы, использовавшие душу целиком. Ни к чему хорошему это не приводило. Человек, запертый в теле голема, как правило, скатывался в безумие. Отсюда, собственно, и пошло развитие нового направления, названного элементарным, поскольку использовались лишь так называемые структурные элементы. Они легче приживаются, куда спокойней относятся к переменам, вернее, в целом не осознают их, ибо лишены и памяти, и привязанностей.

Он подал руку, и Анна осторожно коснулась ее.

А он? Он тоже относится к древнему роду, которому разрешено забирать чужие души? И если так, то случалось ли использовать эту и вправду сомнительную привилегию?

– В то же время элементы обладают высочайшим потенциалом развития. Они не ограничены узким набором команд или функций. Изначальные функции берет на себя управляющее ядро, как правило, стандартного типа. Оно в какой-то мере ограничивает действия голема, пока развитие того не достигает определенного уровня.

Глеб положил руку Анны на чешую существа. Жесткая. И гладкая, будто камешки речные. Нет, не неприятно. Странно, но убирать руку не хочется.

– Чем старше голем, тем более сложным он представлется.

– А самые старые?.. – подал голос Миклош.

– Самые старые из големов подобного толка – императорские Стражи. Созданы они были более двухсот лет тому, и к настоящему времени их уровень развития, скажем так, мало отличается от человеческого. Вот только…

Анна поглаживала чешую зверя, думая о том, что когда-то давно хотела завести собаку. Или двух. Но сперва было негде. Кто потерпит собаку на съемной квартире? Да и собакой заниматься надо, а ее почти не бывало дома, ее-то и на мужа не хватало.

Потом же Никанор хотел построить псарни, потому что все благородные их содержат и…

– Чем дольше функционирует существо, тем больше ему требуется энергии. С определенного уровня развития накопителей как таковых становится недостаточно.

– А что тогда? – Миклош сделал шажок к столу.

К ее, Анны, столу, на котором она занималась рассадкой и пересадкой. Она, конечно, убирала, но сейчас отчетливо видела и крупинки земли, укрытые под ножками, и осколок ракушки, что приклеился к дереву.

– Элементали.

– То есть… – мальчик нахмурился, – получается…

– Более старые элементали поглощают более молодых. Но это не наш случай. Данный голем молод. Куда более эргономичен. И не сумеет просуществовать так долго, чтобы выйти за пределы стандартного накопителя.

А вот горло у существа казалось мягким. То есть чешуя была и здесь, но мелкая, будто бисер, утопленный в плотной коже.

– Мы осуществим привязку на кровь. А поскольку изначально создателем не был предусмотрен механизм передачи, что тоже возможно и делается часто, поскольку големы – создания дорогие и владельцы, как правило, просят предусмотреть возможность наследования или передачи такого рода имущества по желанию, так вот, в данном конкретном случае голем прекратит свое существование в тот момент, когда хозяина не станет.

– Тогда стоит ли…

– Стоит, – прервал Анну Глеб. – Для активации необходима кровь. К счастью, брать свежую не придется, поскольку у меня еще осталось.

Он раздвинул челюсти существа и достал уже знакомый шприц.

– Количество значения не имеет. Стоит помнить, что, когда вы имеете дело с истинными близнецами, одной крови недостаточно. Голем будет воспринимать обоих близнецов равноправными хозяевами. В этом случае делают дополнительную привязку по тонкому телу, которое, как вы знаете, уникально.

– А…

– Позже рассмотрим подробно. В том числе и голема. Анна… да, не отходите. Непосредственный контакт в первые минуты важен.

Капля крови упала на язык существа. Скатилась в глотку.

Анна почему-то не могла отвести взгляд от этой капли, и от самой пасти, узкой и длинной, будто щипцы, и от белоснежных зубов – у животных не бывает настолько белых зубов.

– Затем запускаем энергетические контуры, начиная с внешнего.

Лапа слегка дрогнула.

И мальчишки подались вперед, а Глеб не стал им препятствовать, напротив, кивнул, приглашая.

– Нет нужды лить много энергии. Как правило создатель, если он действительно создатель, а не халтурщик, наполняет голема силой или помещает внутрь полностью заряженный накопитель.

Шевельнулось ухо.

– Поэтому достаточно малости, чтобы активировать… – Глеб заглянул в глаза Анны, будто спрашивая разрешения.

Или ей просто показалось? Определенно, показалось. Но стало вдруг жарко. И… неудобно? Но взгляда Анна не отвела.

– А дальше остается просто ждать. Ни в коем случае нельзя уходить, не завершив привязку и не убедившись, что голем в полной мере подконтролен хозяину. История знает… неприятные прецеденты.

Существо вдруг потянулось и, неловко поерзав, перевернулось на живот.

Глаза у него оказались черными.

– Не стоит беспокоиться, в этом големе я уверен.

Пасть приоткрылась. Щелкнули зубы. И тварь ткнулась носом в раскрытую ладонь Анны. Втянула запах, потерлась, царапнув чешуей кожу. И заскулила.

– Прикажите ей что-либо.

– Что? – Анна положила руку на загривок.

Жесткий. И иглы, поднявшиеся веером, колются.

– Сидеть, – сказала она. В голову ничего лучшего не пришло. И голем, широко усмехнувшись, поспешил усесться на столе, тем самым оказавшись выше всех, выше Анны в том числе. Он смотрел на нее сверху вниз и, кажется, смеялся.

Кажется. Это ведь просто искусственное существо.

– Лежать, – сказал Глеб, но голем и ухом не повел.

– Лежать, – Анна повторила команду, и существо подчинилось, правда, легло оно слегка набок, всем видом своим показывая, что, конечно, готово подчиниться, но не так чтобы с радостью. – Слезай со стола…

Тварь легко соскользнула на пол, но лишь затем, чтобы прижаться к ноге Анны.

Он действительно был теплым. Слегка. А еще твердым. И живым, пусть и не всецело.

Не о такой собаке Анна мечтала. С другой стороны, эту не нужно ни вычесывать, ни выгуливать. Да и соседи вряд ли смогут ее отравить.

Голем заворчал. И вздохнул совершенно по-человечески.

– В течение суток будет происходить достройка. Имеется теория, в настоящее время почти подтвержденная, что сама суть голема, тот самый элемент души, не способен к самостоятельному существованию, во всяком случае вначале. Отсюда и его естественное стремление привязаться к чему-то большему. К примеру, к душе хозяина. Ей это никоим образом не вредит, напротив, голем становится словно бы естественным продолжением хозяина. И чем больше проходит времени, тем сильнее сходство.

Существо уселось и раззявило рот, вывалив длинный язык. Казалось, теперь оно действительно улыбается.

– Анна, вы не могли бы представить всех вашему охраннику? – Глеб поманил Богдана. – Управляющий блок голема способен оперировать рядом понятий, подстраивая под них поведение. Основной понятийной единицей является статус, которым наделяется каждый человек, попадающий в окружение хозяина.

Мальчик сделал шаг. Маленький шаг. Сделал и замер. И потом решился еще на один. Он не сводил с существа настороженного взгляда, и то, чувствуя страх, веселилось.

– Самый ближний статус – это «друг». Человеку в данном статусе хозяин доверяет всецело, а потому позволяет многие вольности, к примеру, «другу» позволено обнажать оружие в присутствии хозяина, вести себя шумно, иногда резко. Более того, голем может оставить хозяина наедине с «другом», однако не стоит полагать, что он вовсе не следит за вами. Напротив, он будет весьма тщательно отслеживать эмоциональный фон, изменения тонкого тела, с тем чтобы вовремя определить опасность.

Богдан разглядывал существо, которое, сидящее, ростом было почти с него. А голем рассматривал мальчишку, и Анна чувствовала эхо чужих эмоций, главным в которых было, пожалуй, любопытство.

– Еще одно преимущество в том, что «друга» предупредят, если сочтут, что поведение его вышло за рамки дозволенного.

Голем издал низкий утробный звук.

– Примерно так, – Глеб кивнул, благодаря за демонстрацию. – Следующий статус – «гость». «Гостя» никогда не оставят наедине с хозяином. Расстояние, на которое ему дозволено будет приблизиться, исходит всецело от того, насколько опасным его полагают хозяин и голем. Если же голему покажется, что жизнь и здоровье хозяина находятся под угрозой, то предупреждать он не станет.

Челюсти щелкнули в волоске от пальцев Богдана, и тот побелел.

– Не шути так, – велела Анна, дернув существо за ухо.

Надо будет ему имя придумать.

– Друг, – сказала она, и голем послушно ткнулся носом в ладонь мальчишки, фыркнул и отвернулся. Хотя ему все равно было любопытно.

– Анна…

– Вы же не думаете, что они представляют угрозу для меня?

Глеб лишь пожал плечами.

Не думает? Или ему все равно?

– Вы слишком беспечны.

Существо заворчало.

Ему не нравилось, что кто-то упрекает хозяйку и… и вообще не нравилось. Этот человек, сила которого была для голема очевидна, представлял куда большую опасность, чем все остальные, вместе взятые.

Только хозяйка его не боялась. Совсем.

Глава 20

Вернулся Глеб ближе к полудню.

Оставлять Анну наедине с учениками не хотелось, вот категорически, но ее проклятье вновь начало расти. Пока изменения были едва заметны, однако само их наличие говорило, что времени у них осталось мало.

И у нее есть голем. Донельзя странное существо, которое казалось куда более разумным, нежели Глеб себе представлял.

– Ну как?

Земляной сидел на кухне и уминал вареники. Перед ним стояла огромная миска, наполненная варениками до краев. На куче медленно оплывал кусок сливочного масла, блестел еще не растаявший сахар, и вид у Земляного был до отвращения довольным.

– Если твоя тварь до ужина никого не сожрет, будет просто замечательно.

– Не сожрет, – сказал тот, насаживая на вилку очередной вареник. – Будешь? Нас кормят!

– Буду. Что у тебя…

– Ничего. Во-первых, нас здесь не любят…

Миска с варениками появилась точно по мановению волшебной палочки. И масло. И сахар. И кружка с крепким черным чаем.

– Это и без тебя знаю.

– Во-вторых, очень не любят. Настолько не любят, что, будь их воля, на костер отправили бы. Может, еще и отправят, – он замолчал, разглядывая очередной вареник. Полукруглый, аккуратный, с пухлым брюшком, сквозь которое просвечивал желтоватый творог, и мягким краем. – И вот это, я скажу, ненормально – на меня пару раз собак спускали.

Это они зря. Животных всегда было жальче, чем людей.

– Грозились вилами, проклинали. Кстати, даже со знанием дела. Так вот, одного убийства для такой нелюбви маловато. – Вареники Земляной отправлял в рот целиком. – Поэтому, если хочешь знать, это все неспроста… и дерьмово. Послал записку градоправителю. Пусть выделит кого из местных, а то с нами даже говорить не станут. И спрашивается: почему?

– Потому что боятся. – Марьяна забрала у Земляного опустевшую миску, заменив новой.

Куда в него столько влезает-то.

– И чего, простите?

– А кто их знает… – женщина пожала плечами.

– Вы?

– Со мной не больно-то, у меня муж темным был, это помнят, да… – она замялась. – Только слухи ходят, что темные город под себя подомнут. И будут творить непотребства.

– Какие? – в Земляном проснулся его обычный ненормальный энтузиазм.

– Грабить. Насильничать. Не знаю, что там еще…

– Да, – слегка разочарованно протянул Земляной. – Хреновато у вас с фантазией… А откуда слух пошел?

– Слух же, – Марьяна вопросу явно удивилась. – Сам собою появился.

– Ага, сам собою… Мы тут пару дней всего, даже ничего сделать не успели, а слухи, стало быть, гуляют.

– Какие еще слухи гуляют? – поинтересовался Глеб.

Вареники, стоило признать, были хороши. Несладкие, в меру мягкие, но не расползающиеся при каждом прикосновении. И пахло от них… по-домашнему.

– Так… всякие… на рынке сказывали, что скоро конец света.

– Дату не называли?

– Алексашка!

– Что? Может, называли, а я не готов.

– Еще говорят, что скоро указ выйдет воевать.

– С кем?

– Да по-всякому… кто с канадцами говорит, кто на англичан думает. Еще говорят, что Некозова, которая балерина, от его императорского величества младенчика родила.

– Нет, – Глеб прервал откровения, которые изрядно портили завтрак. Или уже обед? – Про сам город… может, что-то новое происходит? Или должно произойти?

– Новое? – женщина прикусила губу и задумалась. – Да чего тут нового быть может? Разве что говорят, что скоро от Хельгиной косы в море ходить неможно будет. Там вроде как градоправитель землю прикупил, строить чего будет, а чего – никто не знает.

Она отвернулась и загремела посудой, показывая, что разговор окончен. А Земляной выразительно приподнял бровь.

Строить? Еще бы глянуть, где эта самая коса находится. Только имелось у них еще одно дело, которое дальше было невозможно откладывать.

– Дед ответил? – спросил Глеб тихо.

А Земляной покачал головой.

Плохо. Очень плохо. Что-то подсказывало, что без деда они не справятся.

В подвале было по-прежнему тихо и прохладно. Остался на полу старый круг, и стоило бы нанять кого для уборки, но если ненависть и вправду сильна, то не пойдут.

Даже за двойную плату не пойдут. Побоятся. И их с Земляным бояться будут меньше, чем своих.

– Кровь?

Глеб подал шприц.

– Запасливый ты, как погляжу… – Земляной закатал рукава рубашки.

– Может, я?

– У меня легче выйдет, да и надо куда-то потратиться, а то ж знаешь, давно на меня собак не спускали. И главное, матерые такие волкодавищи. А ведь я к ним со всей душой.

Чертил Земляной быстро, почти не глядя на рисунок.

– И проклятьем… А один старикашка обозвал отродьем, мол, не зря нас раньше жгли. Плохо, что пожгли не всех. А главное что? Главное, у самого у меня такая же мыслишка…

Круг замкнулся. Пара простых печатей стабилизировала контур.

Вызов духов по крови – заклятье простое, но, как и многие иные, требовало оно немалой сосредоточенности и силы.

– Брось, – Глеб раскрыл кофр и вытащил плотный восковой мелок, которого оставалось едва ль на полпальца.

А ведь расходники заказывать пора, потому как учеба учебой, но не обычным же мелом им рисовать.

– Почему? Вот подумай, не было бы отца, то и та деревня уцелела бы. И те девочки, которых он… мама опять же… мне бы не пришлось убивать…

– Тебя бы вообще не было.

– А то… и в этом есть своя прелесть.

Земляной вытер ладони о штаны:

– Не было бы ни тебя, ни меня, ни проклятий.

– Проклятья бы остались, – возразил Глеб, замыкая защитный контур. – Симонов наглядно доказывает, что присутствие или отсутствие темных никак не сказывается на концентрации и распространении силы. Так что проклятья бы остались, и нежить, и многое иное…

Земляной лишь фыркнул и поинтересовался:

– Ты скоро?

– Уже.

Капля крови в центр круга, из которого Земляной выходит, замыкая поспешно. Капля тьмы вливается в контур, наполняя его темной силой. И дышать сразу становится тяжело.

Тьма Земляного особая. От нее остро пахнет кладбищенской землей и склепом, она наваливается, всякий раз пробуя на прочность, пугая, и, получив свое, отступает, но недалеко. Она колышется за краем печати, разглядывая Глеба сотней глаз нежити.

– Твое присутствие, к слову, вовсе не обязательно.

Тьма ластилась к ногам Земляного, послушно сплетаясь в узор печати.

– Ага.

– И если хочешь, я ее придержу.

– Не стоит.

Одна мысль о том, чтобы переступить границу, оказавшись рядом с Земляным без защиты, была крайне неприятна.

Тот кивнул. И заговорил. Он читал заклятье нараспев, слегка растягивая гласные.

«Нельзя же быть таким идиотом? – тьма зашелестела, выволакивая на волю воспоминания. – Или можно? Не способность запомнить элементарное…»

Пальцы дрогнули, и на коже вспухла алая полоса.

Это просто игра разума. Собственное тело все еще подчиняется Глебу.

Так ли он в том уверен? Он ли не знает, с чего все начиналось? С малых приступов безумия, в которые отец не верил. Разве способен он на подобное?

Тьма знает. Она сгущалась. Она наваливалась, она шелестела…

Камни катятся в разверстую могилу. Земля здесь сухая, серая, она рассыпается прахом ушедших, и только камни сыплются вниз – беззвучно. Они соскальзывают с раскрытой ладони.

И Наталья поворачивается. На лице ее усталость. Губы шевелятся, но Глеб опять не слышит. И прикосновения не ощущает.

Дышать. Ему приходится заставлять себя дышать. Снова и снова.

На левой щеке Натальи свежий рубец. Он уходит под белый кружевной воротничок, который несколько оживляет траур черного платья.

– Ты виноват, – шепчет тьма, подделывая очередной голос. – Это ты виноват, опоздал, сбежал. Ты виноват-виноват-виноват.

Сестра отворачивается. И уходит.

Утром она наймет экипаж, чтобы навсегда покинуть родное поместье. И год не будет отвечать на письма и лишь перед постригом скажет… И то лишь затем, чтобы попросить перевести ее долю наследства на счет монастыря Всеблагой Девы.

Тьма рассмеялась, отпуская. Она была сыта, а потому не стала мучить его долго, позволив сделать вдох.

…Наталья до сих пор не ответила. Ответит ли?

Почтеннейшая ныне мать настоятельница, которая вспоминала о брате дважды в год. И, говоря по правде, лучше бы вовсе не вспоминала. Но слишком мало у Глеба осталось родни, чтобы отвернуться от редких этих писем.

А деньги… единственное, чего у него было с избытком, так это денег.

– Пусто, – Земляной сидел на полу, разглядывая печать. – Представляешь?

– Нет.

У Алексашки всегда получалось вытаскивать души с обманчивой легкостью. И не было еще случая, когда бы у Земляного не вышло. Не было.

– Ты уверен, что…

– Не ошибся? Уверен. – Тот скатывал из тьмы шар, собирая в него остатки разлитой силы. На полу таяла, догорая, печать.

– Кровь?

– Та, что ты принес.

– Имя?

– Верное. Или полагаешь, что Лазовицкий допустил бы ошибку?

Не допустил бы.

Глеб тоже просматривал бумаги. И даже снимок в них нашелся, старый, поблекший. А на снимке – пара, одетая по моде полувековой давности. На лице мужчины с крупными чертами застыло выражение крайнего недовольства, а вот хрупкая темноволосая женщина выглядела почти счастливой.

– Может, проклятье?

– Может, – согласился с легкостью Земляной, – а может, мы не того зовем.

Он поднялся, впитав рассеянную силу, но все одно подвал надо будет прикрыть на сутки.

– В любом случае ехать придется…

В бумагах, где кратко и сухо расписывалась чужая жизнь, лезть в которую было несколько неудобно, имелось еще одно имя.

Глеб очень надеялся, что та женщина еще жива. И что она захочет с ними разговаривать.

Наверху их ждала Марьяна, за юбку которой держался худенький бледный парнишка.

– Мой сын, – сказала она, выталкивая его вперед. – Вы обещали посмотреть.

У него были тонкие руки. Светлые, выгоревшие почти добела волосы. И полупрозрачные глаза, в которых застыл страх.

– Надо же, – Земляной потянулся и вновь вытер ладони о штаны. – Стало быть… сын. Деточка, как тебя зовут?

– Саша.

– Еще один, стало быть… Что ж, Саша, давай посмотрим, на что ты способна.

Мальчишка вспыхнул. А Глеб поинтересовался:

– На что вы рассчитывали?

Он видел, как Марьяна помрачнела, сгорбилась и руки ее стиснули фартук.

– А на ужин нам кулебяку обещали, – почти обреченно произнес Земляной.

– Муж… дар… сказал, что нет разницы… что светлых учат, и темных можно. Он сына хотел.

А тут дочь. Стоит, жмется к матушке, кулачки сжала, то ли драться готовится, то ли бежать. На шее петлей висит камень-ограничитель. И как долго она его носит?

Отпустить? В конце концов, Глеб не может спасти всех.

Он даже не пытается. Он ведь боится. Тьма знает правду, от нее не скроешь. Всем можно соврать. Про обстоятельства. Те самые, как выразилась Анна, непреодолимой силы, но тьма знает правду. Все дело в страхе, в том парализующем волю ужасе, который охватывал Глеба, стоило подумать…

– Идем, – он почти смирился с неизбежным. – И шнурок свой сними.

Девочка не сразу решилась.

Взгляд ее метался от матери к Глебу, от него к Земляному, который стоял, опираясь на стену и делая вид, что он-то совершенно точно не при делах. И вообще есть у него заботы поважнее, чем разговор с какой-то девчонкой.

А ведь проклятийница, уж больно характерная паутина выступила на ладонях, правда, тотчас растворилась, хотя и стоило это девочке немалых усилий.

Контроль есть, хоть и в зачаточном состоянии.

Сила… Немного, но проклятийникам много и не нужно.

– Вы… – Марьяна подтолкнула дочь в спину. – Ее бы никто не взял, никто не хочет связываться с женщиной. Я писала, просила…

И когда в ответ получила молчание – наставников всегда было много меньше, чем желающих учиться, – решилась на обман. Во благо.

А рука оказалась прохладной, с неровными, но почти чистыми ногтями. Свежие ссадины. Пара старых шрамов. Обычная детская рука.

– Сколько тебе лет, Саша? – Глеб разглядывал очередное приобретение, раздумывая, что с ним делать.

Нет, в конце концов, светлые и вправду учат девочек, но одно дело – сила жизни, и другое – тьма.

И не сделает ли он хуже? Еще пара лет, и дар, не получив развития, уснет, а…

– Девять, – ответила она тихо.

Она забудет. И возможно, найдет кого-то, чтобы выйти замуж, завести семью и…

– Ты кого-нибудь проклинала?

– Я не нарочно. Просто та женщина, сказала, что я ублюдочная тварь. – Тьма опять проступила узором. – А еще про маму… она дура!

– Дура, – согласился Земляной, подходя ближе. – Ты не поверишь, сколько среди людей таких вот дур. Всех проклинать – сил не хватит. И что ты пожелала?

– Чтобы она заткнулась. – Нервный взгляд из-под ресниц.

– И она?

– Голос потеряла…

– А камешек у тебя уже висел? – Земляной подхватил нить, и от прикосновения его девочка застыла, сжалась.

– Д-да…

Земляной приподнял бровь. Что ж, если блокиратор пробила, то дар развивается, пусть под гнетом, пусть… И ждать, что он просто уснет, нельзя.

– Надолго?

Вздох.

– То есть очень надолго?

– Госпожа Нилькова до сих испытывает некоторые проблемы с голосом, особенно когда гневается, – сказала Марьяна. – Гневается она часто. Характер.

Сила, избавленная от ограничителя, всколыхнулась.

– Спокойней, – приказал Глеб тьме, и та, готовая выплеснуться – слишком долго ее давили, замерла. – Дыши глубже. Закрой глаза. Попытайся сосредоточиться… вот так.

Девочка подчинилась. Старательная. И с тьмой управляется. Слишком уж легко управляется?

– Снимала?

Молчание. И тьма переливается всеми оттенками черноты. Снимала.

Вероятнее всего, когда матушки не было дома. Это ведь огромное искушение, вновь ощутить собственную силу, оказаться в ней, позволить ей наполнить тело.

– Ясно. – Глеб положил ладони на виски. – Остаток дня проведешь в саду. Постарайся научиться сдерживать тьму. Если не выйдет, будем использовать прежний способ. Пока не научишься.

Тьма разозлилась. И девочка вместе с ней. Они не желали ограничивать себя. Они хотели свободы. Полной. Они еще не понимали, что, отмеченные этой силой, никогда не могли позволить себе быть свободными.

– Иди, – Глеб убрал руки. – Вечером познакомлю тебя с остальными. Постарайся ужиться.

И когда девочка вышла, он взглянул на мать ее, которая, кажется, была счастлива. Зря.

– Вряд ли у вас когда-нибудь появятся внуки. Не знаю, говорил ли вам муж или нет, но темный дар противен женской сути. И это находит свое отражение на физиологическом уровне. Чем сильнее ведьма, тем сложнее ей забеременеть. А после, если и получается, то и выносить ребенка. Как правило, выживает кто-то один.

Не говорил. Иначе это вот недавнее счастье не поблекло бы. Глебу было жаль, но…

– Я могу закрыть дар, но, во-первых, я не уверен, что это поможет. Во-вторых, она уже прочувствовала свою силу, привыкла к ней.

Вздох. Всхлип. И тихое:

– Спасибо.

Глеб кивнул. Пожалуйста. Было бы за что…

Уже позже, оставшись наедине с Земляным, он сказал:

– Мне кажется, я еще об этом пожалею.

– Пожалеешь. – Земляной вытащил тот самый снимок, где широкая ладонь мужчины продавливала женское плечо. Но женщина все равно казалась счастливой. – Всенепременно, но… кулебяка. Скажи, что кулебяка – не аргумент?

Глеб забрал снимок. И понял вдруг, что именно казалось ему неправильным: и женщина, и мужчина были темноволосыми.

Глава 21

Они старались.

И Богдан Калевой, который работал молча, всецело сосредоточившись на деле, будто бы не было ничего важнее горшков и черной рассыпчатой земли, которой следовало наполнить эти горшки.

Миклош спешил, искоса поглядывая на Калевого, и оттого не ладилось. То горшки падали, то земля рассыпалась, и тогда он злился, ворчал тихо.

А вот Арвис, забившись в угол, перебирал саженцы и мурлыкал что-то под нос. Прочие его избегали, и так старательно, что даже Анне становилось неловко. Арвису, кажется, было все равно.

Остальные…

Худенький паренек, настолько светлый, что казался прозрачным, жался в тень. Он если и смотрел на Анну, то украдкой, издалека, будто опасаясь, что за эти взгляды его всенепременно накажут. Игнат.

Деловито копался в земле крупный костлявый мальчишка. Его движения были резковаты, а губы то и дело шевелились, будто Курц собирался с кем-то спорить, но тут же себя одергивал. И вновь забывался, оттопыривал губу, хмурился.

Шурочка был красив той хрупкой сахарной красотой, которая свойственна совсем юным детям. Он забился под куст терна и замер, обняв горшок.

Сашка, державшийся рядом, с делом управлялся быстро, но как-то раздраженно, видом всем показывая, что иного ожидал от учебы. Оно и верно, у них сила и будущее, а их с цветочками возиться заставляют.

Илья вот подобрался поближе, в его руках появился ножик, который то и дело нырял в кучу земли. Мелькал клинок, почти скрываясь в широком рукаве, чтобы появиться вновь. Илья поглядывал искоса, явно ожидая, что скажет Анна.

Она молчала. Она разглядывала этих детей, привыкая к ним точно так же, как они привыкали к ней. И возня в саду, от которой было больше мусора, чем пользы, была лишь предлогом.

Рыжий Янек шмыгнул носом, вытерев его рукавом.

– Деревня, – пробормотал Богдан сквозь зубы.

– А то, ваше сиятельство, – с мнимым подобострастием согнулся Илья, и клинок застыл в ладони. – Куда ж нам, убогим, до вас…

Богдан повернулся спиной. А на лице Ильи появилось выражение… такое вот выражение, заставившее Анну подумать, что, возможно, она несколько поспешила, посчитав этих детей безопасными.

Она поднялась. Сняла перчатки. И оперлась на трость.

– Перерыв. – Существо, до того лежавшее рядом, притворяясь спящим, потянулось. – Думаю, вы не откажетесь от печенья с молоком?

Шурочка нахмурился.

Богдан с готовностью отставил горшок и несчастный саженец голубого плюща, корни которого сплелись плотным комом.

– Как скажете, прекрасная госпожа, – Илья изобразил поклон, мазнув ладонью по куче земли. – Мы будем бесконечно рады служить вам во всем…

Почему-то прозвучало до крайности двусмысленно.

Сколько ему? Сколько им всем? И как вышло так, что эти, казалось, совершенно разные дети оказались под одной рукой? И хватит ли у Анны сил с ними справиться?

Или стоит позвать Глеба? И заодно уж расписаться в собственной беспомощности, а с нею и в непригодности к делу столь обыкновенному.

Она молча направилась к дому.

– Идиот, – донеслось в спину шипение. – Веди себя прилично.

– А не то что? Глебу пожалуешься?

– Морду набью.

– А у тебя получится? – теперь Илья явно насмехался.

– Посмотрим…

– Не отставайте, – Анна сделала вид, что не слышит беседы. И вот как ей быть, если они и вправду сцепятся? Разнимать? Она не была уверена, что у нее получится. И вообще, кажется, эта идея с преподаванием была не самой лучшей.

– Идиот.

– Графин.

– Правильно говорить: граф.

– Это когда граф. А ты у нас не граф, ты графин…

Руки Анны коснулись чьи-то холодные пальцы. Шурочка? Он робко улыбнулся.

– Какое печенье любишь? – спросила Анна.

Он пожал плечами и взгляд отвел. А с другой стороны к ней подобрался Арвис, не спускавший с Шурочки ревнивого взгляда.

– Есть разное…

Анна подготовилась, отправив заказ в кондитерскую.

– Сахарные звездочки, творожное и курабье. Малиновые слойки. Имбирные пряники, с лимонными корочками и…

– Видишь? – этот шепот был едва различим. – Недолго осталось…

Курц. Смотрит в спину с прищуром, будто прицениваясь:

– Скоро расползется, и все… Еще пару месяцев или вот год, но это самое большее. Нашему года хватит.

– Для чего? – Миклош держится позади всех, он идет, слегка подталкивая вечно растерянного Игната.

– Чтобы жениться. Думаешь, он просто так сюда заглядывает? Ага, как же, голову задурит и женится. А потом, как помрет, станет наследником. Был один дом, а получит два. Главное, поспешить, чтоб никто другой не додумался…

– Тварь, – сказал Арвис и, скользнув Анне за спину, оттеснил Шурочку. Тот сопротивляться не стал, отпустил руку Анны, но все равно держался рядом. – Дурак. Говорит. Не знает.

– Зачем ему? – это уже Миклош. – У него и без того есть дом.

– Почему нет? Где один, там и два. Или три. Продаст. Деньги будут. Мотор ее видел? Он тоже стоит прилично. А денег мало не бывает. Никогда.

Анна вздохнула. Как-то иначе она представляла детей. Более… детскими? Восторженными? Наивная.

– Анна хорошая, – сказал Арвис, потершись щекой о ее руку. – Много говорят. Глупые. Не понимать…

Это было очень странное чаепитие.

Собственная кухня показалась Анне тесной, а столовая – чересчур пафосной для этих мальчишек. Был стол. И самовар. Разномастные чашки. Чай и сливки, которые, правда, тотчас закисли, и Шурочка смутился. Ягодный компот.

Печенье в корзинках, исчезнувшее как-то слишком уж быстро. Мальчишки… Богдан сидел с прямой спиной, демонстрируя всем нарочито изысканные манеры, на которые, впрочем, остальным было наплевать. Кажется, они даже не поняли, почему он так возится с обыкновенным чаем.

Шурочка опрокинул сахарницу и тотчас нырнул под стол, где был облизан нежитью, но, кажется, этот факт его расстроил куда меньше, чем рассыпанный сахар.

Курц деловито выбирал из корзинки маковые завитки.

Он ел быстро, практически не пережевывая, и кажется, часть печенья исчезла в его карманах. Илья ел все, и не только ел. Он запускал в корзинку обе руки, выгребал печенье, раскладывал добычу на салфетке и потом уж выбирал то, что съедалось, и то, что отправлялось в те же карманы. Игнат печенье разламывал на крошечные кусочки и уже потом отправлял их в рот, всякий раз замирая. И губы его кривились, а выражение лица становилось таким, будто он вот-вот разрыдается.

– Кто-нибудь из вас раньше вообще имел дело с растениями? – разговор не ладился.

А молчание становилось в тягость.

– Я. – Курц сунул в карман слоеный пирожок.

– С какими?

– Репа. Огурцы. Кабачки…

– И как?

Он пожал плечами и равнодушно сказал:

– Сдохли.

– Почему? – Анна пригубила чай, у которого появился легкий привкус затхлой воды. Компот, надо полагать, тоже прокис.

Как с ними Глеб справляется?

– Потому что я тварь, – сказал Курц с легким удивлением, будто недоумевая, как Анна не понимает очевидного.

– Это несколько преувеличенно.

– Коза тоже сдохла. Я хотел, чтоб она сдохла. И куры. Кур не хотел, они сами… – Курц почесал плечо. – Дядька озлился крепко.

– Ага, и спустил с Курца шкуру… – сказал Илья. – Что? Можно подумать, я твоих шрамов не видел.

– А я твоих.

– У каждого свои, – Илья ничуть не смутился. – У меня куры не дохли, но мамкины розы того… если что, я не про свою мамку, а про хозяйку. Завела садик для благости. И клиентам нравилось. Вроде и не совсем чтоб бордель. Она и шлюшек розочками называла. Пришлось уходить, хотя я и так собирался. У мамки нашей клиент особый… И на меня нашелся бы, да я в розочки как-то не особо чтобы…

Анна поняла далеко не все, но голову чуть склонила:

– Растения, да и все живое можно условно разделить на две группы по сродству с тем или иным видом энергии. Аристотель именовал их детьми Света и детьми Тьмы, что не совсем верно, хотя вполне отражает суть. Те же розы, к примеру, весьма чувствительны к темной энергии, и малости хватает, чтобы самый здоровый куст заболел и зачах.

Печенье крошилось, и Игнат раскладывал крошки по столу. А вот Арвис жевал старательно, сосредоточенно даже.

– Ваша сила пока нестабильна, что имеет свои последствия. Поэтому я попрошу вас не гулять по саду самостоятельно. Мы будем работать в тех зонах оранжереи, где произрастают растения с низкой или отрицательной чувствительностью по отношению к вашей силе.

Ее слушали, но как бы между прочим, будто одолжение делая.

Анна подавила вздох:

– К примеру, плющ вам будет рад. Весьма. Скоро вы в этом убедитесь.

– И что? – мрачно произнес Курц.

– Листья голубого плюща широко используются как в медицине, так и в иных областях. Вытяжка из них способна остановить гниение ран и разложение плоти, поэтому подавляющее большинство консервирующих растворов делают на основе этой вытяжки.

Вот теперь Богдан перестал жевать.

– Ягоды его весьма ядовиты для людей, но вот птицы поедают их с немалым удовольствием. В то же время они используются в сложных составах зелий, поскольку обладают способностью значительно усиливать действие некоторых из них. В то же время на основе ягод плюща готовят ряд антидотов…

Молчание.

– Целители и маги жизни широко используют силу трав. Это касается и тех, кто одарен темной силой. Ни в изготовлении артефактов, ни в создании големов, – Анна коснулась чешуйчатой головы существа, которое следило за учениками. – Ни в том, что касается проклятий. Действие многих можно если не отменить, то замедлить…

– И вашего? – подал голос Курц.

– И моего.

– А за что вас прокляли?

– Понятия не имею, – она позволила себе улыбнуться.

– Ни за что не проклинают, – Курц мотнул головой. – Если прокляли, значит, за дело.

Что ж, возможно, и так, но что такого могла совершить ее матушка, чтобы заслужить проклятье, Анна не представляла.

– А давно вы с ним? – поинтересовался Миклош, старательно отводя взгляд.

– Всю жизнь.

– Всю? – Курц поерзал. – Оно просто большое.

– Знаю. Но некоторое время оно спало. Потом его удалось ограничить. Была надежда, что получится уничтожить полностью, однако не вышло.

– И вы умрете.

– Да, – не стала отрицать очевидного Анна.

И Шурочка всхлипнул, а Курц прикусил губу.

– Вам не страшно? – тихо спросил Игнат.

– Страшно. Но у меня было время свыкнуться…

Правда, получалось не слишком хорошо. Бывали отвратительные дни, когда мысли об этой неизбежной и близкой смерти сводили с ума. Хотелось плакать. Кричать. Ненавидеть всех, кому повезло больше. Кто просто живет и не понимает, насколько ему повезло.

– Смерть, если подумать, неизбежна. Умирают обычные люди. Умирают одаренные. И не всегда они живут дольше обычных. Целители тратят себя и жизненную силу на пациентов. Подобные вам сталкиваются с тьмой, что тоже не проходит даром. Да и сама судьба… невозможно предугадать, когда оборвется чья-то нить. Почти никогда невозможно предугадать.

Игнат всхлипнул и торопливо, будто опасаясь, что отберут, сунул за щеку печенье.

– Однако это не самая подходящая тема, – Анна погладила существо.

Аргус. Она назовет его Аргусом, хотя и не уверена, что существо мужского полу. Но почему бы и нет?

– Мастер Глеб, – Миклош смахнул крошки ладонью, – говорит, что мы будем сталкиваться со смертью чаще, чем другие люди. Что это спец… спац…

– Специфика, – подсказал Богдан. – Специфика работы.

– Я не хочу… – Игнат опять всхлипнул. – Я… я не хочу! Я…

– Он мертвяков боится. – Илья вновь вытащил ножик. – Чего? Можно подумать, секретище превеликий… смех, мастер Смерти, который мертвяков боится.

Игнат затрясся и отвернулся, закрыв лицо руками.

– У него вся семья померла… – Илья уперся ногами в пол, раскачиваясь на стуле. – Я сам слышал… Мастер говорил, что он в доме с мертвяками неделю просидел. Вот и боится.

Заворчал зверь.

А Богдан произнес задумчиво:

– Я тебе все-таки в морду дам…

Мирослав Аристархович ныне вырядился в костюм того зеленого колеру, который живо напоминает о болоте. И зелень эта подчеркивала желтизну его рубашки. Единственным ярким пятном в этом обличье был галстук яркого алого цвета.

Чересчур уж яркого. Слишком алого.

– А меня вот, – несколько смутившись, Мирослав Аристархович протянул пухлый конверт. – Отправили к вам. Оказывать содействие и вспомоществование.

Слегка оттопыренные уши его запунцовели. А во взгляде мелькнуло нечто этакое, донельзя тоскливое.

– Досталось? – поинтересовался Глеб больше порядка ради.

И Мирослав Аристархович пожал плечами, добавив:

– Самоуправства нигде не любят.

Конверт Глеб передал Земляному, который после утрешней неудачи пребывал в задумчивости, означавшей, что в буйной голове вот-вот зародится очередная идея. И скорее всего будет она в той мере безумна, чтобы можно было говорить о некоторой ее гениальности.

– А ты куда собрался? К Аннушке? – ревниво поинтересовался Земляной, но нос в конверт сунул приличия ради. При всей своей кажущейся безголовости был он человеком вполне ответственным, а потому не стоило думать, что поручения, тем паче государевым словом запечатанное, он не исполнит.

Другое дело, что и помощи не примет. Слово, оно такое.

– Анна Платоновна? – поинтересовался Мирослав Аристархович. – Мещанка? Сорока трех лет от роду?

– Соседка наша.

Разговор был слегка неприятен.

– Возможно, будущий сотрудник школы, – счел нужным добавить Глеб, бросив-таки взгляд на запыленное зеркало.

Отражение было обыкновенным. Не хуже вчерашнего и не лучше. С чего его вообще стало беспокоить собственное отражение?

– Будущий сотрудник будущей школы… Иди уже, – махнул рукой Земляной. – Гуляй, а мы тут убивца ловить будем, и вообще… – Он потер шею и пожаловался: – Обещали по архивам поглядеть, да только не шевелятся, собачьи дети. Вот отчего так? Распоряжение отдавать, так это они мигом, а работу работать чтобы, то и не дождешься?

Мысль эта была глубока. И Глеб все-таки вышел. Заглянул к подопечным, которые вернулись и вели себя на редкость тихо и прилично, что не могло не вызывать подозрений.

Арвис ушел. Калевой забился в угол с очередною книгой вида превнушительного. Кажется, «Основы малой руники», правда, глядел он не столько в книгу, сколько на новенькую. А та, устроившись на кровати с ногами, глазела на прочих.

Говорить, что девчонка, не стали. Пока оно не видно, а там глядишь и привыкнут. В общем, Глеб очень надеялся на очередное чудо.

– А у тебя правда батька черным магом был? – донеслось из-за двери.

Миклош? Самый спокойный из всех.

– А что? И проклинать умел?

Ответа он не услышал. Дверь притворил и…

Анна сидела на веранде.

Плетеное кресло-качалка, белый плед, почти соскользнувший на пол. Светлые волосы и светлая кожа, чересчур уж светлая.

– А вот если бы вы не дурили, – сказала она, подтягивая трость к себе, – мне бы не пришлось вставать и отворять вам калитку.

– Я могу и здесь постоять.

Глеб с удовлетворением отметил, что охранная система разрослась. Еще пару дней, и поле станет равномерно плотным.

– И испортить остатки моей репутации?

Она ступала осторожно, то и дело останавливаясь. И старалась не морщиться, только получалось плохо.

– Болит?

– Устала, – она все же дошла до калитки. – Может, вы все-таки…

– Доверяете?

Она пожала плечами и осторожно коснулась зверя, который держался рядом, но будто бы в тени.

– И доверяю. А еще знаю, что когда-нибудь наступит нехороший день. И я просто-напросто не дойду до калитки. Неважно, вам ли открыть, кому-нибудь еще. Что тогда останется?

Ветер перебирал светлые прядки ее волос.

– Я как-то не подумал о… Извините.

– И вы меня. Иногда я становлюсь раздражительна.

Она посторонилась, пропуская его, и калитка закрылась, восстанавливая контур.

– Сегодня я весь день бегала: то мальчики, то Павел – вздумалось ему договора старые поднимать. То рабочие опять же. Весь сарай развалили. Делают красиво, а я с самого начала говорила, что в этом нет смысла. Вам мотор не нужен?

– У меня есть.

– Будет два. – Она все же наклонилась и потерла ногу. – Еще раз простите, иногда оно совершенно невозможно.

Проклятье оживало. Оно не стало больше, скорее уплотнилось.

– Вы позволите? – Глеб не стал дожидаться ответа, а подхватил Анну на руки и отнес к креслу.

– А трость?

– И трость. Сейчас. Новая?

– У меня их целая коллекция, – не то пожаловалась, не то похвасталась Анна. – Должна же у женщины быть хоть какая-то маленькая слабость?

– Должна, – Глеб поставил трость рядом с креслом и обошел его, оказавшись за спиной Анны. – Будьте добры, скажите голему, что я не собираюсь вредить вам. Я хочу лишь взглянуть.

– Слышал, Аргус? Он друг. Трогать нельзя. Что бы ни случилось, трогать нельзя.

Голем шевельнул кончиком хвоста. Надо полагать, это означало согласие.

А Глеб коснулся холодных висков:

– Закройте глаза. Попытайтесь расслабиться. Меня здесь нет.

– Вы здесь очень даже есть, – возразила Анна. – Но я попытаюсь, а говорить можно?

– Если хотите.

– У меня ощущение, что я сегодня целый день говорю… сначала с мальчишками.

– Они вас расстроили?

– Нет, – она на мгновенье замолчала и тряхнула головой.

– Сидите смирно.

– Извините. Просто… просто я представляла это несколько иначе. Я говорю. Они слушают.

– Внимательно, не пропуская ни слова…

– Именно.

Глеб не видел ее лица, но мог бы поклясться, что Анна улыбнулась. А вот проклятье ожило. Ему не нравилась эта случайная ее радость. Тьма внутри перекатывалась, впрочем, не способная выйти за пределы отведенных ей границ.

Якоря Земляной хорошо поставил. И ядро изолировал. Но не поможет. Дед молчит. И вправду злится? Или же дело в другом? Он старый. И даже тогда, когда Глеб имел неудовольствие общаться с ним, был несколько не в себе. Может, годы взяли свое?

Тогда Алексашку дернули бы. Двор его императорского величества не может обойтись без своего мастера.

– Вас они уважают, – пожаловалась Анна.

– Скорее боятся. И еще понимают, что их будущее зависит от меня. Они больше думают о будущем, чем другие дети. Да и в целом не стоит воспринимать их именно как детей.

– Это я уже поняла.

Тьма ощущала присутствие Глеба, его близость и желала познакомиться.

С удовольствием. Но взамен… с тьмой всегда так, нельзя требовать, не предложив ничего взамен. И что она хочет? Что успокоит ее настолько, чтобы проклятье уснуло? Глеб ведь просит немногого. Он не собирается убирать его совсем. Он не настолько самоуверен. И тьма получит обещанную жертву, а пока…

Выкуп? Какой? Память? Она не отказалась бы заглянуть в Глеба, убедиться, что с прошлой их встречи не произошло непоправимого, что он не забыл.

Не забыл.

– С вами… – осторожно поинтересовалась Анна, – все хорошо?

– Все хорошо… Вы говорите. Как они вам?

– Не знаю. Богдан болезненно не уверен в себе. Я не уверена, что имею право обсуждать это с вами, но отцу его я отписалась. Никогда бы не подумала, что Калевой мог быть настолько преступно небрежен по отношению к своему ребенку.

Тьма смеялась. Ее удивлял и веселил этот гнев. Еще одна игрушка.

Спи. Ночь и тишина. Лунный свет пробивается сквозь плотно сомкнутые шторы. Он ложится на пол узкой линией, которая добирается до двери. И Глеб смотрит на нее, надеясь, что уснет раньше, чем…

Скрип. Лестница поет, выдавая его приближение. И надежда, что сегодня не тот день, тает. Кого он выбрал? Скрип замолкает, и тьма предлагает поиграть.

Ближе всех дверь Елены. Она самая маленькая, и к ней пока не заходили, но когда-нибудь он сочтет, что Елена достаточно выросла.

Скрип. Дальше Лизочка. Сегодня она, позабыв обо всем, кружилась в саду, пела песенку, какую-то на редкость глупую. И мама улыбалась, глядя на Лизочку. Все улыбаются, когда смотрят на нее. Лизочку он любит.

А вот Наталья для него старовата, он сам сказал. И добавил, что с возрастом она на редкость подурнела. Мама же сделала вид, что не слышит.

Глеб стиснул кулаки. Не сегодня. Завтра у Лизочки именины, и ей обещали торт, а еще новую фарфоровую куклу, будто не знают, что она их ненавидит с того самого дня, как он впервые заглянул в ее комнату. Он всегда ей дарит кукол после…

Глеб ступил на пол, и тот промолчал. Холодный. От ужаса сводит живот. И кажется, Глеб вот-вот опозорится, но это уже неважно.

Милослава постоянно плачет.

Ей скоро шестнадцать, и она написала в дневнике, что хочет повеситься, только боится боли. Хорошо, что она боится боли, потому что…

Он добрался до двери. И стиснул палку, которую подобрал на конюшне, а потом прикрутил к палке нож. Нож Глеб стянул на кухне. Хороший. С острым клинком, с длинным клинком. Он сглотнул ставшую вязкой слюну.

Скрип. Софья? Она только-только вошла в тот возраст, когда стала интересна ему. Но она почти не изменилась. И в том ли дело, что пока он держался? Берег? Или просто оттягивал удовольствие?

Стон. Аксинья. К ней он заглядывает редко, потому что ее комната самая дальняя по коридору, а еще Аксинья не кричит и не плачет, она, как и мама, делает вид, будто все хорошо.

Не хорошо. И Глеб решился. У него почти получилось. Тьма тогда отозвалась. Она легла под ноги, скрадывая шаги. А он шел. Он видел перед собой широкую спину той твари, которая притворялась их отцом. Он чуял кисловатый грязный запах ее…

Он поднял руку. И ударил.

В последнее мгновенье тьма все-таки предала. Она, никто другой… или тень на полу? Или просто твари хитры. Осторожны. И любят играть.

– Отца родного убить вздумал? – он перехватил нож рукой, и лезвие вспороло кожу на ладони. Запахло кровью.

– Я тебя не пущу. – Глеб по взгляду понял, что его убьют.

И обрадовался. Потому что если убьют, то все закончится. Разве это не замечательно?

– Не пустит он, – отец перевернул копьецо и взвесил на ладони. – Засранец… Я тебя растил, я тебя учил… Хреново, получается, учил. Так и не выучил.

Первый удар пришелся по ребрам. Легкий, почти играющий.

– Но ничего, мы над этим поработаем…

Защищаться Глеб не пытался. Не помогло.

Он пришел в себя спустя несколько дней, чтобы обнаружить у постели маму. На ней вновь было то самое платье с длинными, почти до кончиков пальцев, рукавами и высоким воротником.

– Что ж ты так, Глебушка? – сказала она, неловко улыбнувшись. – Нельзя же быть настолько неосторожным. А если бы ты шею свернул?

В тот раз даже он почти поверил, что просто упал с лестницы.

Глава 22

В какой-то момент боль, терзавшая Анну весь вечер, отступила. Она угасла старым костром, позволив дышать. И Анна задышала. А еще закрыла глаза.

Замолчала, наслаждаясь этим мгновеньем, когда просто не было больно. Она слышала ветер, который ныне держался в стороне, опасаясь вызвать несправедливый гнев ее, и шелест ветвей.

Пахло цветами. Землей. И мужчиной, который был слишком близок. Если кто увидит…

Пускай. Ей слишком хорошо, чтобы тратить время и мысли на посторонних людей. Руки у Глеба теплые. И этого тепла хватит на двоих.

Стрекочут кузнечики. И плачет козодой, но где-то далеко, оттого плач его не раздражает, вплетаясь в узор новорожденной ночи. Когда только наступила? В этом узоре нашлось место и розам, и скромному вьюнку, который прятался в траве, изредка позволяя себе выбраться на шершавый камень фундамента. Настурции только-только начали открываться.

И ночная бабочка бьется о стекло, норовя добраться до спрятанного под ним огня. В какой-то миг Анна почти растворилась, почти сроднилась с этой ночью, потерявшись в ней. А потом вернулась и поняла, что ее отпустили.

Она хотела поблагодарить, а вместо этого получилось неловкое:

– Вам плохо?

Глеб стоял за ее креслом, точнее между ним и стеной, на которой уже проступила вечерняя роса. Стоял, на эту стену опираясь, и, верно, росы не заметил.

Глаза закрыты. На лице – гримаса боли.

– Нет. Пройдет. Сейчас. – Он открыл глаза и изобразил улыбку, правда, походила та больше на оскал. Глеб поднял руку, провел ладонью по лицу, будто снимая с него нечто, Анне невидимое. – Это просто… тьма никогда ничего не дает даром.

– Как и свет. – Анна вдруг ощутила странную неловкость, но лишь крепче вцепилась в трость.

– Свет… более милосерден.

– Не ко всем, – Анна все же поднялась. – Садитесь. Я принесу чего-нибудь.

– Не стоит. Сидите. Вам тоже нужен отдых.

Он упал в соседнее кресло и запрокинул голову, скривился, будто от зубной боли.

– Не обращайте внимания…

– Не буду, – солгала Анна. И, чтобы пустота не была столь тягостной, продолжила: – Отец был неплохим целителем. Может, не самым лучшим. Но и далеко не худшим. Его ценили. Уважали. А еще выпивали до дна, каждый день почти.

Она не любила вспоминать о той своей жизни, и отнюдь не потому, что было в ней что-то дурное, скорее сама эта жизнь была на редкость уныла и обыкновенна. Да и время изрядно подправило память, теперь все воспринималось иначе, будто бы со стороны.

– Он не умел отказывать. Теперь я знаю, что эта беда многих целителей. Они тратят свой дар, а когда не хватает, то и жизненную силу.

Аргус положил голову ей на колени, и Анна провела ладонью по сухой чешуйчатой шкуре его.

– Отец иногда говорил, что устал.

– Вам?

– Своей сестре. Или тетке. Или… не знаю, кем она приходилась. Она жила с нами, помогала матушке вести хозяйство. Точнее в последние годы его и вела, потому что матушка ушла в молитвы, но… не о ней.

Запах щей из кислой капусты. И кисловатый – опары, которая подходила, прикрытая чистым полотенчиком. Мухи на медовых лентах. Банки, выстроенные по высоте.

Красные руки. Голос грубоватый. Мол, чего тебе? Скоро все снедать посядут, так что терпи…

– Я редко видела его пациентов. Отец не принимал на дому, как это делали многие. Он говорил, что ему и больницы хватает, он и вправду проводил там почти все время. А приходил утомленный. Иногда приносил цветы или вот, помню, ящик апельсинов. Я их в жизни не видела, и до того они вкусными показались, что я объелась. Высыпало меня, конечно, знатно…

– Не люблю апельсины, – голос Глеба был сиплым, надсаженным.

– Я с тех пор тоже. Я ж никому не сказала, стыдно было, да и… без спросу брала. Только руки чесались, я их расчесала до крови. Отец тогда заметил, снял, конечно, быстро, но апельсины я теперь не люблю.

Глеб улыбнулся.

– Меня не пускали гулять одну, но я убегала. Матушка выходила только в храм, а в храме было тоскливо. Тетка вовсе лишь до рынка выбиралась. И меня с собой не брала. Не знаю почему, но она не любила матушку. И меня тоже. Сидеть дома было тоскливо, я и сбегала. В тот раз тоже. Далеко не ходила, конечно, так, просто по улице. С подругами как-то оно не сложилось… – Анна пожала плечами, подумав, что, верно, уже в те годы не отличалась она особой общительностью. – Я видела, как идет отец. Он иногда брал пролетку, а иногда возвращался пешком. В тот раз вот пешком. И пакет нес, из кондитерской. Помню еще, я обрадовалась несказанно, что он про эклеры не забыл.

– Эклеры любите?

– Свежие. И чтобы крем не столько масляный, но со сливками взбитыми. Знаете, такой, чтобы не очень сладкий.

– Знаю.

– Этот человек выскочил из подворотни и кинулся на отца с кулаками. Он кричал, нехорошие слова кричал. И пакет вырвал. Кинул. Топтать стал. Я не успела испугаться, как выскочил наш дворник, засвистел. Человека скрутили и увели. А я расплакалась.

Анна замолчала. Она вспомнила те слезы, рожденные не столько страхом, сколько обидой: эклеры пропали, а в кондитерскую отец возвращаться не станет. Он же, увидев ее, сам, кажется, испугался, обнял. Гладил по волосам, утешая, говорил… И велел Николашке, дворнику, сходить за эклерами. А еще рубль дал, за старание.

– Потом я спросила, кто это был. А отец сказал, что человек, ребенок которого умер. Отец не сумел помочь. Он хотел, но не сумел. Тот человек, полагаю, думал, что отец не слишком старался. Некоторые целители берегут свою силу. Но я знаю, что отец был не из таких.

– Вы с ним не похожи, – Глеб произнес это как-то странно, а потом вытащил снимок.

Надо же… Анна помнит, что он жил в той, старой квартире, сперва стоял на буфете, в красивой рамке, украшенной цветами, а после висел на стене.

Только пропал куда-то. Куда? И когда?

– Это было в досье, которое собрал ваш супруг. Там же имелся адрес.

Старое фото было мягким на уголках. Слева оно выцвело чуть больше, и без того светлое лицо матери стало будто бы полупрозрачным.

– Однако с людьми, нанятыми Лазовицким, она говорить отказалась. Он же, как понимаю, не настаивал…

А вот руки, сложенные на коленях, сохранились хорошо. Анна помнила эти округлые мягкие ладони, от которых когда-то пахло сдобой, а после – миррой и ладаном.

– Вероятно, решив, что знает она мало. Там есть приписка, что, очевидно, женщина не в своем уме.

– Нет, – Анна провела пальцем по фигуре отца. – Она часто так делала. Притворялась деревенской безграмотной бабой, особенно когда хотела позлить маму. Начинала переспрашивать, коверкала слова, постоянно кланялась так, меленько. Маму это почему-то доводило до слез. Они не слишком ладили. – Анна положила снимок на стол.

Никанор мог бы сказать про него и про тетку тоже. Про то, что он вообще копался в прошлом Анны, хотя и с благими целями.

– Она далеко живет?

– Как ни странно, но нет. Дивинск. Это верст сто, может, чуть больше.

– Дивинск? Батюшка оттуда родом. Как ее зовут, ту женщину? Я помню фамилию, а вот имя – нет.

– Переслава. Переслава Орфеевна. И да, она вашему батюшке доводилась старшей сестрой. Если вы позволите, я завтра…

– Мы, – оборвала Анна. – Мы завтра. Возьмем мотор и поедем.

– Вы уверены?

– Нет. А вы?

– Тоже нет.

Что ж, в этом, пожалуй, что-то было, как и в молчании, которое никому не мешало. Разве что ветер слегка разочаровался, он точно ждал от людей большего. И вот ночных мотыльков прибыло. Глупые, они летели на свет, не понимая, сколь губителен он.

Переслава Орфеевна за прошедшие годы изменилась мало. Разве что стала ниже и шире, а так она по-прежнему жаловала широкие платья из темной бумазеи, поверх которых все так же надевала пестрый фартук, а шею укутывала платком. Платок, кажется, тоже был тем самым, из детства Анны.

– Приперлась, – сказала она, увидев Анну. – Ишь ты, ни стыда ни совести.

На узенькой улочке алый, пусть и слегка запылившийся мотор, выглядел чуждо, как чуждой была и сама Анна в легком летнем ее наряде. Здесь женщины все еще носили платья в пол, стеснялись поднимать глаза на незнакомых мужчин, но не стеснялись обсуждать незнакомых женщин.

Здесь пахло печным дымом, свежим хлебом и свежим же навозом. В грязи копошились куры и дети. Палило солнце.

– Вижу, вы меня узнали, – сказала Анна.

Странно было смотреть на эту женщину сверху вниз, удивительно, до чего жалкой казалась она теперь. А ведь прежде она не стеснялась раздавать затрещины. И щипалась больно, порой без всякой на то причины, и батюшке выговаривала про Анну, а что – не понять.

Глеб держался в отдалении.

– Нового мужика нашла? Как старый попер…

– Почему вы меня не любили? – все вопросы, которые Анна готовила загодя, вдруг растворились, сделавшись неважными.

Старуха отвела глаза. И губу пожевала.

– Вам ведь недолго осталось, – Анна почувствовала эту близость смерти всей сутью своей, и по тому, как радостно, предвкушающе всколыхнулась тьма внутри, поняла: не ошибается. – Сколько?

– Не твоего ума дело! Ишь, пристают, приперлась с вопросами… Ходили тут, бродили, спрашивали. А чего спрашивали? Знаю я? Ничегошеньки не знаю! Вот вам, – старуха сунула под нос Анне кукиш. – Вот, видала?

И захихикала. Сейчас она и вправду походила на сумасшедшую. Только Анна не обманулась, покачала головой и спросила:

– А отцу моему вы это расскажете? Там, когда встретитесь?

Переслава Орфеевна зашипела и сгорбилась.

– Он ведь спросит, обязательно спросит.

– Это ты его сгубила! Ты и твоя мамаша-проститутка, чтоб ее черти драли! – старушечий голос разнесся по улице. – Я всегда знала, что не доведет она до добра со своей любовью, не доведет… Когда любят, небось с другими мужиками не гуляют.

Удивления не было. И обиды тоже.

– Расскажете? – попросила Анна тихо, и старуха, разом вдруг сгорбившись, сделавшись еще меньше, махнула рукой:

– Идем в хату. И этому своему скажи, чтоб не маячил, не позорил перед соседями. А то ишь, мать потаскуха и дочка в нее…

В ее доме, махоньком, словно кукольном, пахло все той же кислой капустой. На столе стояла миска, прикрытая полотенчиком, и Анне до невозможности хотелось поднять его, заглянуть, убедиться, что и над опарой годы оказались не властны.

– Садись куда… вон туда. Чаями поить, уж извиняй, не стану, – она сама устроилась на низенькой табуретке, подвинула к себе корзину с картофелем и пустую миску.

– Я без чаев как-нибудь.

– Как-нибудь… – Махонький ножичек скользил по клубню, снимая кружевную ленту кожуры, украшенную бусинами-глазками. – Все у вас через как-нибудь…

Ее история была проста.

Старшая дочь, оставшаяся после смерти матери за хозяйку. И махонькое хозяйство, которое однако отбирало немало сил. Найденный отцом супруг, почтенных лет вдовец, которому была нужна не столько жена, сколько прислуга, но тогда это тоже казалось правильным.

Она старалась. Она заботилась обо всех, и о супруге, что вечно маялся животом, и об отце, и о Платоше. Его единственного, пожалуй, любила искренне и самозабвенно.

Это она обнаружила дар. И уговорила папеньку, видевшего в Платоне наследника нехитрого своего дела – а папенька тачал сапоги и нельзя сказать, чтобы преуспел в том, – показать его заезжему магу.

Она отыскала нужные слова, чтобы Платона отпустили в школу.

Она, уже после смерти супруга, которая случилась весьма кстати, продала скромное наследство, чтобы было на что отправить Платошу в Петергоф – ведь только там ему, талантливому, и место. Она вернулась к отцу, бездетная, обреченная досматривать этого склочного, обиженного на весь мир старика, и сама взяла в руки инструмент.

Не бабье дело? Ей и не нравилось. Сложно вообще сказать, что ей нравилось, но дело приносило какой-никакой доход, а Платоше нужны были деньги.

Жизнь в Петергофе дорогая, но зато он в университет поступил. И стипендию получает. Правда, той стипендии крохи совсем, но… копеечка к копеечке.

Отца не стало зимой. Он быстро сгорел, подхвативши обыкновенную простуду, но по своему упрямству отказавшийся лечить ее.

Куда? И так дурра баба целителями бредит, а ему и распареной репы на грудь довольно.

На похороны явился Платон. Повзрослевший. Похорошевший. Какой-то удивительно чужой и тем великолепный. Он держался с легкой снисходительностью и обнять себя не позволил, лишь коснулся теплыми губами ее щеки.

– Что теперь делать станешь? – спросил он, озираясь в доме. И всем было понятно, что ныне дом этот тесен. Собравшиеся на поминки соседи шушукались, обсуждая Платошин костюм с пиджаком и светлою рубашкой, его галстук, его ботинки и калоши, тросточку, котелок, самого его и Переславу, рядом с братом глядевшуюся жалко.

Она понимала. Не злилась.

– Не знаю, – ответила честно. – Жить?

Дело-то было, и в последний год она прочно освоила его, пусть и без особого желания, но ботинки получались ладными, а что еще надо? Ей и малости хватит.

– Продавай, – сказал Платон. – И поехали со мной.

– Куда?

– Мне предложили место при лечебнице. Квартирку дают. Махонькую пока, но это только начало, только денег надо. Хорошее место стоит…

Продать дом получилось быстро, хотя и выручили за него куда меньше, чем Платон надеялся.

– Ничего, – сказал он. – Хватит. Займем у кого…

Занимать не пришлось. Переслава отдала свое золотое колечко, купленное мужем, и материно присовокупила.

Платон принял его и даже приобнял сестру:

– Ничего, погоди немного. Вот поднимусь, и заживем по-человечески. Куплю тебе платьев, выезд свой заложим. Будешь у меня жить королевной.

Она согласилась. Она согласилась бы и так, лишь бы не одной, лишь бы рядом с человеком, в служении которому единственно видела свое предназначение.

Сперва жили в махонькой комнатушке, куда Платон если и приходил, то лишь затем, чтобы провалиться в тяжкий сон. Он работал на износ, подчиненный одной цели – выйти в число лучших.

Переслава занималась нехитрым хозяйством, после стала помогать хозяйке квартиры, женщине серьезной, однако немощной, за что и получила немалое послабление, а затем и полное освобождение от квартирной платы.

Спустя год комнатушка сменилась на крохотную квартирку в доходном доме, пусть и расположенную под самой крышей, тесную до невозможности, но все ж свою.

Та на другую, попросторней. И на третью.

Платон менял и лечебницы, всякий раз начиная если и не с низов, то почти. И пускай не было у него ни связей, ни нужных знакомств, которые многим облегчали существование, их заменяло упорство.

Переслава не помнила, в какой именно момент она бросила работу, сосредоточившись всецело на очередной квартирке. И пусть брат вновь же появлялся в ней редко, но появлялся же.

Чистота. Горячая еда. Одежда, которой становилось все больше, а за нею требовался глаз да глаз. Прачки-то не со всякой тканью справиться способны были, да и то порой по скудоумию, порой из откровенной вредности, но портили дорогие чесучовые жилеты, а уж шерстяные пиджаки и вовсе норовили кипятком обварить.

– Купила бы ты себе чего, – говорил Платон в те редкие дни, когда им случалось вдвоем сиживать за накрытым хрусткой белой скатертью столом. Они пили чай из кружек, расписанных цветами, гляделись в сияющие бока самовара, который Переслава топила сосновыми шишками, и не было для нее моментов в жизни лучше, счастливей.

– Зачем мне? У меня все есть. А тут в лавку Харитонова сорочки завезли, из тонкого льну, аглицкие… до того хорошие. Я тебе пару возьму?

Он кивал. Он давно уже отстранился от всех этих хозяйственных забот, сосредоточившись всецело на том, что умел делать лучше всего. Оно и верно. К чему ему о сорочках думать, если Переслава есть? Она и их купит, и кальсончики с начесом, поелику осень предсказывают дюже холодную, и носки с подвязками.

Ну а сама обойдется простым платьем. К чему ей невеститься? Чай, не девка. Переслава не обманывалась: ее бабий век давно уж перегорел, оставивши после себя мучительную боль где-то в груди, но так оно и к лучшему. Она не завидовала старым подругам, с которыми изредка переписывалась, когда заняться вовсе было нечем, их многочадности и хозяйствам, она была счастлива своею маленькой семьей.

А зимой Платон привел девицу.

Глава 23

– Она мне сразу не понравилась. – Переслава поднимала тонюсенькие ленточки кожуры, отправляя их в ведро. – Такая… востроглазенькая. Стала, ручки сложила, мол, сама скромница. Только небось по-настоящему скромные девки поодиночке с мужиками не шастают.

Гудели мухи под потолком, то приближаясь к полоскам ткани, пропитанным смесью сахарной воды и клея, то возвращаясь к окну.

– Сестра милосердия… работали они вместе. Любовь. Жениться вздумал. Только я-то сразу поняла, что никакой там любви и нет… – Переслава кинула очищенный клубень в воду, и ушел он беззвучно, без всплеска и брызг. – Это мужики наивные. Им пару слов ласковых скажешь, они и готовые поверить, что любят их безмерно. А бабы – народишко хитроватый. Да и то… видела, как он глядит. Не было там любви. Вот тебе крест, не было!

Она перекрестилась широко, размашисто.

– Я ему так и сказала. Потом. После. Раз уж пришло время жениться, оно-то, конечно, надобно, потому как мужик в годах да бессемейный доверия не внушает, но так можно б кого поприличней найти. Небось не хвост собачий, целитель, он тогда в госпитале Святой Матроны служил, это уже после выше позвали. Но все одно… я б с соседями погутарила, узнала б, у кого девки в года вошли. Поглядела б, чтоб и ладные, и здоровые, и хозяйство вести умели. А любовь… дурота это.

Переслава сплюнула себе под ноги и поморщилась:

– Только ж эта… брюхатая оказалась. Потаскуха.

А Платон был чересчур благороден, чтобы от своего дитяти отказаться.

– Пойми, – он говорил с Переславой тихо и ласково, пытаясь тем самым унять праведный сестрин гнев. – Конечно, нехорошо получилось, но что теперь? Бросать ее?

– А хоть бы… – ее душила обида за брата.

– Разве оно по-божески?

– Думать надо было, прежде чем ноги раздвигала, – Переслава металась по комнате, которая вдруг стала тесна. Ей мучительно было представить, что в этом доме, с любовью ею устроенном, вскоре появится другая хозяйка.

А с нею что будет, с Переславой? Прочь отправят? Так некуда отправлять. Оставят в приживалках? Не пойми кем? С девкою не поладят они, взгляд у той больно хитрый, из той породы, что мягко стелет, да спать замаешься.

– Так уж вышло. Да и поверь, Лампуша – не худший вариант. Сирота, конечно…

При этих словах Переслава разом лишилась сил, упала на стул, обмякла. Сирота? Выходит, что и смотреть за нею некому было, и учить, и… и все ведают, какие у сироток несчастных нравы. В приюте овечки кроткие не выживают.

– Но работящая. У нас ее ценят. Тихая и скромная. Поладите.

А куда деваться-то? Платон упрямым оказался. И от разговоров о будущей женитьбе отмахивался. А ведь можно было все решить миром.

Дать девке денег. Дитя, коль так уж надобно, забрать. Переслава вон знала, с кем раскланяться, чтоб документ выправили. Признала б своим, да и…

– К чему эти сложности, – Платон и вправду не понимал. Он, уверенный, что всецело распоряжается собственной жизнью, не видел опасности в скромной сиротке Евлампии.

А та обживалась в доме. Одни кружевные салфетки сменились другими. Исчезли кружки, словно бы случайно разбившись: такая неуклюжая, простите, бога ради, вот я новые купила, ничуть не хуже.

Исподволь изменился Платонушкин гардероб, потому как оказалось, что выбирала Переслава вещи немодные и не лучшего качества. Последнее было ложью, уж в тканях-то она разумела побольше всякой там пигалицы, но…

Как-то само собой вдруг сложилось, что под рукой Переславы осталась лишь кухня. Да и то пришлая стала командовать, что сготовить, будто Переслава сама сообразить не способна.

– Успокойся, – Платон отмахивался от жалоб. – Блажь беременной девицы…

Которая держалась в доме совсем уж хозяйкой.

Свадьба состоялась. В махонькой церквушке, скромная, едва ль не тайная. Не было ни гостей, ни выезда приличного, ни подарков, ни наставлений – непотребство, а не свадьба.

– После свадьбы она мигом работу бросила. Мол, тяжко. А Платон лишь кивал, ему думалось, что если я дома сижу, так и ей надо, – Переслава вытерла руки полотенцем. – Иные-то до самых родов работают, и ничего. Все копеечка в дом. А эта… только и могла, что ныть. То дурно ей, то тяжко, то ноги крутит, туфли новые надобны, то платье тесно стало. И что? Взяла бы иголку и расставила, хотя, конечно, живот у нее маленьким был. Я как услышала, когда срок, так сразу и поняла, что неладно там с дитем. Не бывает, чтоб на таком сроке и живот махонький.

Она неловко поднялась, оперлась на подоконник, замерев на мгновенье, потом махнула рукой, будто отгоняя тех самых назойливых мух, которые никак не могли успокоиться.

– А потом расти вдруг пошел. И так быстро… Сама-то лицом схуднела, будто высохла вся, а с живота прям раздувало. Она и есть-то ничего не ела… – Вздох. – Я ее и жалеть стала. Оно ж понятно было, что не жилец ребятенок. И Платоша смурной ходил. Там-то и без дара целительского все ясно было. Я тогда в храм пошла, свечу поставила за ребятенка. Невинная же ж душа… Рожать она аккурат в мае поехала. Дурной месяц. Всю жизнь маяться станешь…

Мушиное гудение наполняло крохотную кухню, казалось, еще немного, и заглушит оно и голос старухи, и собственные Анны мысли, которые были сумбурны. Она даже знала, что услышит дальше.

– Я, говоря по правде, уже и цены узнала, чтоб если оно вдруг, то домовинку взять подешевше. Они ж тоже всякие бывают. Детские если хорошие, то дорогие больно. А еще ж отпевание, и веночки, и одежа особая – вышло бы в копеечку.

И это тоже было странно, знать, что ее, Анну, должны были похоронить еще тогда.

– А они воротились. Платоша счастливый, она задуменная и не такая, как должно. Обыкновенно что? Коль дитя не померло, то и мать Господу молится, благодарит. Светится счастьем. А эта… после-то Платоша сказал – выпил, а так бы ни в жизнь, он крепко у меня молчаливый, но вот напекло. Других детей у Евлашки уже не будет. Слабая оказалась, что-то там не так у ней по женской части.

И это знание лишь добавило неприязни.

Разве ж нормальная баба будет такой никчемушной? И все отчего? Поспешил Платоша, поторопился. Уж Переслава нашла бы ему такую, которая б и пятех родила, и десятех, и не гляделась бы заморенною.

Да и то… Небось неспроста Господь Евлашку уязвил.

Что до дитяти, то по первости показалось оно обыкновенным. Младенчик, каковых Переславе много случалось видать. Красноватый, сморщенный, благо не больно криклив и спать спит. Сиську вот не сосет, да и молока у Евлашки не оказалось, пришлось козье искать, водой разводить и допаивать.

Причем Переславе. Сама-то Евлашка вновь занемогла, а что за хворь – не понять. Легла, отвернувшись к стене, и лежала. Не ела, не пила, а оправлялась и вовсе под себя. Блаженная.

Переслава и батюшку к ней кликала, чтоб освятил, да не помогло. Платоша-то только вздыхал, водил руками над ее головой да приговаривал, что надобно потерпеть. Мол, у рожениц оно бывает. Еще порошки принес.

О том времени Переслава вспоминать не любит. Оно-то, конечно, Платоша предлагал сиделку нанять в помощь, да Переславе и без того чужих людей в доме хватило.

Она сама. И с младенчиком, который вдруг очнулся и сделался криклив без меры: то ли козье молоко не пошло и животом маялся, то ли унаследовал материн дурной характер. И с Евлашкою, которую следовало поить, кормить, омывать, а еще про порошки не забывать, которые Платон оставил.

Они ли помогли или же молитвы – в церковь Переслава хаживала, решивши, что вреда от того не будет. И дите носила, завернувши в платок и на спину привязавши. Все так делают, так чем она хуже? К излету лета Евлашка вставать начала.

И пусть по-прежнему бродила по квартире будто зачарованная, порой натыкаясь на стены и мебель, но хоть ложку сама в руках держала, все облегчение.

А там уж и говорить стала. Одного дня Переслава, которая отошла всего-то на минуточку – надо было с бакалейщиком словечком перекинуться, – обнаружила Евлашку над колыбелью. Стояла та, держа подушку в руках, да покачивалась, глядела на дочку, глядела и…

– Не похожа, – тихо, но явственно произнесла Евлашка. – Совсем не похожа…

Подушку Переслава отобрала. Платоше рассказала, говоря по правде, надеясь, что отправит тот дурную девку – а ведь понятно, что не только по-женски, но и в голове у Евлашки повредилось – в дом призрения.

Он и вправду ее забрал. Правда, ненадолго.

Вернулась Евлампия к первым заморозкам. Тиха. Смиренная, что послушница. Глядит все больше в пол, говорит шепотом. И в церковь ходить стала.

– Прояви терпение. – Платон, пусть к жене весьма охладел, что вовсе немудрено, бросать ее не собирался. – Ей тяжело пришлось. А роды порой странным образом меняют женщин.

С той поры зажили. Не сказать чтоб хорошо, но и не плохо. Пожалуй, нынешнее положение дел вполне устроило Переславу. Евлашка больше не пыталась вмешиваться в домашние дела, большею частью или просто сидела у окошка, или молилась, или в церкви работала.

Дите… Подрастало. И чем больше подрастало, тем очевидней становилось несходство ее с Платоном.

– В нашем-то роду все темными были, брат мамкин так рыжий, а ты беленькая, что в муке обвалянная. Я Платоше раз-то сказала, другой, а он отмахнулся, мол, у детей-то оно бывает, что сперва светленькие, а после темнеют. Оно-то верно, бывает. – Старуха старалась не смотреть на Анну.

А ей… она не помнила ничего из младенческих своих лет, что верно, ведь никто не помнит. Но выходит, что именно этой склочной злой старухе Анна обязана жизнью своей?

Это она, а не матушка качала колыбель. Поила молоком, пусть бы и козьим. Берегла как умела. Спасла, быть может. А матушка? Неужели тогда знала она, что Анну ждет? И пыталась избавиться, но не нашла сил?

– Только волосья – это одно, а глаза – другое. Что-то не помню я, чтоб светлые глаза потемнели. И ведь сама Евлашка тоже вороной масти…

Она замолчала. Провела фартуком по лицу, стирая испарину.

– Тебе уже седьмой годок пошел, когда он все ж решился. Я к тому времени давно уж помалкивала. Видела, что любит. Подумала даже, может, и все одно, что чужое? Небось как вырастит – своим станет. Евлашка-то тебя сторонилась. Никогда лишний раз не подойдет, не обнимет, не приласкает. А вот Платоша красавицей называл. Ему бы другую жену, а тебе мамку нормальную, то и зажили б. Но нет… Что-то там у них приключилось, уж не знаю что… Она сильно с головою больная была. Церковь – это хорошо, да только ежель к Богу тянет, то в монастырь иди, на послушание. Она ж все дома монастырь устроить пыталась и всех прочих в него загнать. Платоша-то не больно верующим был, имелся за ним такой грех. Все норовил заниматься мирскими делами, но так-то понятно, он в миру обеими ногами стоял. Она ж, дура, то ли каяться вздумала, то ли обвинять, то ли и каяться, и винить его… Он, помню, выскочил в тот день, дверью ляснул, пальтишко позабыл. А дождь… До ночи по улицам ходил, вернулся ж сам не свой. И запил. Вот сколько помню, он никогда себе лишку не позволял. Берегся. Тут же… ай, что говорить.

Переслава с трудом добралась до лавки, но когда Анна вздумала было подняться, резко бросила:

– Сиди. Немного осталось. На следующий день он твоей крови взял. Думаю, сличал, ну и понял, что всем соседям давно уж понятно было. Ему б дуру эту гнать поганою метлой. Верно, и собирался, да только она мигом самоубийствовать вздумала. Все кричала, что без него жизни не будет. То по ручкам себя полоснула, то в петлю удумала, да только так хитро, чтоб поймали да позволили спастись. Как по мне, нехай бы и самоубивалась. Небось похоронили бы, и всем полегчало. Ан нет… Платоша про развод-то и замолчал. В работу ушел весь. А эта… тьфу. Так и жили… Она одно время пыталась выправиться. Платьев прикупила покрасивше. Прибираться стала. С кухни меня потеснила, да только ж в треснутом кувшине молоко не удержишь. Вот и вытекло все, до капельки. Одна злость осталась. И на тебя, что ты ей видом своим напоминала про измену, и на себя. Может, роди она деток от Платоши, и забылось бы. Только не вышло. Вот она вновь про Бога и вспомнила. Устроила молельный дом. Платоша-то… ему б плюнуть на угрозы. Самоубилась? Так ее дело. Небось сама перед Ним ответ держать станет. Но нет… терпел, только по шлюхам пошел. Домой-то не водил, но и не таился особо. Сперва одна полюбовница была, из тех же, сестричек. Потом другая, третья… Я уж молилась, чтоб понесла какая, глядишь, пришлось бы ему думать и решать. Мужики-то они решать дела семейные крепко не любят, страшатся даже. Ан нет… не выходило. По лечебному-то делу его заприметили, но это не спасло. Как ладу в дому нет, то и работа не в радость. Потом уж его и по дурному делу…

– Не могло быть такого, чтоб отец Анны? – подал голос Глеб. – Имею в виду, родной отец…

– Да нет, – Переслава тяжко покачала головой. – Обыкновенно все там. Я уж, поверь, с дознавателя не слезла, пока он все не выяснил. Пил Платоша в последний год. Крепко пил. А уж выпивши становился порой буен. Оскорбил он одного человечка. Драка случилась. В драке-то он лют был, даром что целитель. Вот и побил. Только после этот побитый Платошу подождал, как он от шалавы домой пойдет. Не один подождал, с дружками, с ними и на каторгу пошел. Только… – она потерла ладонью грудь, пожаловавшись: – Болит, спасу нет… не злюсь я на него. Тот люд что собака бродячая, к нему соваться не след. Сам виноват. А вот она, Евлашка, это она Платошу измучила, душу вытряхнула всю, без остатку. Жить ему не по силам стало, он и нашел смерть. Думаю, он давно уж ее искал. Духовную грамоту-то выправил честь по чести. И верно. Эта-то, только схоронила, мигом ручонки-то свои к наследству потянула. Жена законная, ага… только хрен ей. Квартиру Платоша оставил, а остальное мне досталось. Или вот тебе. Позаботился, как сумел.

– Спасибо.

– На могилке-то хоть была?

Анна покачала головой:

– Раньше да. Потом, как заболела, то… за ней приглядывают.

Переслава хотела что-то сказать, но смолчала, и слава богу, ибо не готова была Анна слушать иные упреки, пусть и справедливые. Она ходила на кладбище, ибо так было принято.

Убиралась. И цветам помогла разрастись. Приезжала укрывать их на зиму. И открывала весной. Красила оградку, пока Никанор не сказал, что для этого можно нанять людей. И Анна согласилась. Там, на кладбище, она не чувствовала ни горя, ни печали, ничего вовсе из того, что следует чувствовать хорошей дочери.

Хорошей она не была. Дочерью, выходит, тоже.

– Он тебя любил, не думай, – тихо сказала Переслава. – Уж я-то знаю…

И наверное, стоило бы заглянуть, проверить. А еще памятник заказать новый. И подумать, хватит ли там места для двоих. Духовную-то Анна еще когда составила, а вот про остальное думать избегала. Зря.

– Спасибо вам, – сказала она. – За все, и если могу чем-то помочь…

– Иди уже, – это прозвучало раздраженно, но без особой злости. – Поможет она.

– А… – вновь подал голос Глеб. – Вы не пытались узнать, кто родной отец? Он не появлялся? Или, быть может, доходили какие-то слухи?

Но старуха лишь покачала головой.

Что ж, не стоило рассчитывать, что все будет просто.

Глава 24

В завершение дня ворота измазали дерьмом.

Сперва сработал внешний контур, предупреждая о незваных гостях, затем угрожающим алым вспыхнул дополнительный – и погас.

Гости убрались. Дерьмо осталось. Оно стекало по доскам, в темноте почти неразличимое, но вонь его перебивала устойчивый запах роз.

– Как ты думаешь: чье? – поинтересовался Земляной, выглядевший более усталым, чем обыкновенно.

– Коровье.

Вряд ли бы кто рискнул оставить собственное.

– Убирайтесь! – донеслось из темноты. И в ворота ударил камень.

– Вот ведь… – Мирослав Аристархович вздохнул. – Придется доклад писать. Опять недовольны будут…

– Проклятые!

Раздался долгий свист. И топот ног. Кто-то завизжал, и наступила темнота.

– Мальчишек в город выпускать нельзя. – Глеб потер шею.

– Их и так в город выпускать нельзя. Город целее будет.

– Что устроили?

– Да ничего особо. Твой полукровка опять забрался на вершину дуба, оттуда обзывал всех матерно. Калевой пытался заставить остальных прибраться, но был послан. Полез бить морду Илье, но получил сам. Хотя и побил. Оба ходят с фонарями, друг на друга косятся. Отправил их на кухню, Марьяне в помощь. Там пытались пререкаться, но получили грязной тряпкой по мордасам и заткнулись.

Дерьмо придется отмывать. Но как? Самому браться?

Или… если использовать заклятье тлена, ограничив область воротами, то они останутся без ворот, что может создать ложное впечатление, что и охраны нет.

А жертвы не нужны.

Марьяну как-то неловко просить. Или?..

– Кто еще провинился?

– Верно мыслишь! – Земляной сорвал травинку и сунул в рот. – Миклош.

– Миклош?

Вот уж с кем прежде не было проблем.

– Пытался Шурку, ту, которая Шурка, а не Шурик, заставить под кровать лезть. Навроде как она, то есть он, на новенького, а значит, там спать должен и не отсвечивать. Это я услышал.

Глеб закрыл глаза, мысленно пытаясь успокоиться.

– Дети, – Мирослав Аристархович закатал рукава, – часто подражают взрослым, особенно часто не тем взрослым, которым стоит подражать. Он же у вас из сиротских?

– Откуда понял?

– По замашкам. И изрядно времени в приюте провел. У них там просто. Хочешь подняться, подомни под себя кого. Думаю, это не в первый раз.

Если и так, то Глеб что, не замечал?

Миклош казался ему спокойным. Сдержанным.

– Они там быстро учатся не привлекать внимания, – тихо произнес Мирослав Аристархович. – И если выходит… плохо выходит. Я одно такое дело разбирал. Мерзость редкостная. Тогда-то и понял, что не все малолетством и неразумением оправдать можно. Так что глядите.

– Будем.

Что ж, вопрос, кому отмывать ворота, решился.

– Вам наставник нужен. Чтоб при них был постоянно. А то… один уехал, второй занят делом, и детки ваши творят, чего удумают. А удумать, поверьте, многое можно.

– Где ж его взять?

Лазовицкий вот обещался, да, верно, позабыл за собственными делами.

– Если… – Мирослав Аристархович поскреб переносицу и вновь смутился. – Не побрезгуете с военными… У меня братец есть. Служили вместе. После случилось нехорошее. Я по ранению ушел, а у него… неприятность. Выгнали с лишением. Он человек хороший.

– Что за неприятность?

Земляной повернулся к воротам спиной. Теперь его интересовал дом и те, кто в нем прятался.

Склонность к насилию – плохо. Врожденная ли, приобретенная ли… Но тот, кому нужна чужая боль, обречен. И выходит, Миклош? Или еще слишком рано? Определенно рано. И гадать не стоит.

– Повздорил со старшим. Из-за бабы… – Мирослав Аристархович сплюнул. – Влюбился, а она… авансов надавала. Ему бы отступиться, понятно же, что кому простой ползун нужен, когда офицера захомутать можно? А он в драку. Челюсть сломал. Нос. Ребра, опять же пальцы. Повесить хотели. Благо старшой наш человеком толковым был. Разобрался. Совсем-то замять не вышло, но хоть без каторги. Только в деле осталось. Меня вот в полицию взяли. Он же вышибалой…

Вышибала и бывший ползун в качестве воспитателя? А с другой стороны, слабого сожрут. А тут, глядишь, и подавятся.

– Пусть приходит. Если не побоится.

И по тому, как расплылся в улыбке Мирослав Аристархович, Глеб понял: не побоится. Наверное, это было хорошо.

– По делу что? – заходить в дом желания не было, и Глеб устроился на остатках лавки, почти затянутой не то плющом, не то еще какой ползучей дрянью. Она была влажноватой и жесткой. – Нашли?

– Чтоб так просто. Пробовал поднять девицу, но впустую. Я был прав, этот засранец не в первый раз балуется, следы убрал аккуратно. Из управления подборку прислали. Пока пять эпизодов, но это из незакрытых. Попросил и по закрытым пошарить, а то ж сам знаешь…

Глеб знал. Предполагал. Подобные дела предпочитали закрывать любой ценой.

– Я тебе там оставил. Пока основные отчеты, из архива, завтра нарочным пришлют полные версии. Или не завтра. Города разные. Запросы пока пройдут, пока дойдут, пока шевелиться заставят…

– А мне можно?

– Нужно, – отрезал Земляной. – Или хочешь на меня одного это дерьмо повесить?

Глеб не хотел.

– Тебе, к слову, тоже письмецо… От Наташки? Думаешь, поможет?

– Надеюсь.

– Ага… – это было сказано без особого выражения.

– У нее кто-то был. У Антонины, – заговорил Мирослав Аристархович, которому, верно, надоело изображать истукана. – Я говорил с подругами, особой близости между девушками не было, но все до одной были уверены, что Антонина завела любовника. Правда, видеть его никто не видел.

– Еще бы, эта тварь осторожна…

– Незадолго до смерти у нее появились серьги. Золотые. С бриллиантом. И кольцо. Видели его все четыре девушки. И в один голос утверждали, что Антонина специально им показала, чтобы позавидовали. В итоге есть описание, но…

Он протянул скомканный листочек бумаги, который Глеб развернул, чтобы убедиться: толку от этого описания немного.

И серьги, и колечко были обыкновенными. Тонкий ободок и ограненный квадратом камень в лапках. Серьги такие же. Комплект?

– Я по ювелирным отправлю, да только… – Мирослав Аристархович забрал картинку. – Это одна из подружек нарисовала.

Обыкновенные настолько, насколько это вовсе возможно. Подобные украшения в каждой лавке купить можно, а уж если взять лавку не местную, то затея вовсе представляется бессмысленной.

– Я, пожалуй, пойду, – Мирослав Аристархович сунул бумажку в карман и, принюхавшись, спросил: – А другая дорога есть? А то ж… мало ли.

Оно и вправду – мало ли.

Письмо Земляной трогать не стал.

Оставил на столе, придавив белый конверт бронзовым черепом-чернильницей. Чернил в ней, правда, давно уж не держали, да и пользовались в последний раз давненько, однако же в целом польза от черепа имелась немалая: бумаги он держал хорошо.

Глеб вытер вспотевшие руки.

Рядом лежали серые папочки того самого насквозь унылого вида, который весьма жалуют всякого рода канцелярии.

Их открывать хотелось еще меньше, чем письмо. Белая бумага едва неуловимо пахнет ладаном. И запах этот заставляет морщиться.

… Пойми, это мой выбор, и только мой. Я не собираюсь замаливать несуществующие грехи, как ты выразился. Я не чувствую их за собой. Но я устала от мира. От сплетен. От домыслов. И не кривись, ты немало поспособствовал им. Что? Что надо было делать? Терпеть! Господь справедлив…

Острые уголки. Печать. Бисерный почерк Натальи, который стал еще более округлым, обзаведшись неподобающими чину завитками, будто так пыталась выразить себя натура, запертая в монашеском одеянии.

Нож для бумаг разрывает конверт с легким треском.

Желтоватый лист лоснится, а буквы становятся будто бы меньше.

Дорогой брат. Я несказанно рада, что ты вспомнил обо мне хотя бы в минуту нужды…

Наталья умела упрекать, не говоря ни слова. Взглядом. Выражением лица. Поджатыми губами и руками, сложенными на животе. Одна поверх другой. Правая всегда сверху, потому что на левой уродливое пятно ожога.

Иногда он злился. И злость свою выражал доступно. Но разве это повод просить о помощи? Выносить сор из избы?

– Дыши глубже, – Земляной забрал письмо. – Слушай, почему ты ее на хрен не пошлешь?

– Сестра.

– Ага… Она за тебя молится и свечку ставит, заказала молебен в память. Это все хрень и ерунда.

– Отдай.

– А вот и нужное. Так, права разглашать информацию Наталья не имеет. Ишь ты, до чего порядочной стала. Хотя порядочной стервью она всегда была.

– Не надо.

– Не буду. Вот… она обещает устроить встречу между заинтересованными сторонами. Тебе следует прибыть в Петергоф. А она даже там?

– В монастыре Ольги Заступницы. Матушка.

– Надо же… Дорого обошлось?

– Прилично.

– Но вот и польза. В общем, берешь свою Анну и отправляешься.

– Она не моя, – Глеб отобрал письмо, пробежавшись по строкам.

Надо же, отпустило. И не трогали больше ни молебны со свечами, ни скрытые в кружевах слов упреки. В конце концов, он и вправду ничего не должен ей.

А вот Наталья…

Будь она столь безгрешна, как пытается представить, то в жизни не согласилась бы нарушить правила.

– И зря.

– Ты знаешь.

– Знаю, что ты баран, – Земляной поднял череп и, взвесив его, перекинул в другую руку. – Ты не твой папаша.

– А ты не твой.

– Тут и поспорить можно, да только не хочется. У меня другое, – он помрачнел. – Мне от крови в жизни не отмыться. А ты тихий артефактор.

– Он тоже был тихим. Для всех. И не надо.

– Не буду, – с легкостью согласился Земляной. – Однако ты все равно баран. Завтра скажешь, поездом доберетесь или?..

– Скорее всего, – Глеб потер лоб. – На пару дней придется… Справишься один?

– Я не один. Слушай, может, Мирку к себе переманим? Чего ему тут ловить? Так и будет в унтерах до седых волос охранять покой почтенных граждан. А у нас перспектива…

– Закрыться, не открывшись. – Глеб подвинул стопку папок.

– Посмотрим завтра на этого… воспитателя. Да… – Земляной слез со стола. – Этот приходил, который Павлуша. В общем, оказывается, нам школу не отдали, а передали в аренду на двадцать лет.

– А разница?

– А разница, что вносить… как это… сейчас… глобальные изменения в структуру объекта можно исключительно после согласования с арендодателем.

И согласовать не получится. Вот же… Иногда Глебу начинало казаться, что вся его затея изначально нежизнеспособна.

– Он попытается изменить условия, однако… сам понимаешь.

– Понимаю.

– В рамках соглашения мы можем реставрировать помещения, но не перестраивать.

А перестройка нужна.

– И что он предлагает?

– Торговаться. И принять неустойку от арендодателя. А он постарается, чтобы сумма была приличной.

– То есть закрыться?

И найти новый город, в котором им снова будут не рады, а мальчишки, и без того не слишком доверяющие миру, окончательно убедятся, что они в нем лишние.

– Не совсем. Тут такое дело… Смотри, сугубо технически нам пришлось бы отстраивать заново две трети школы. Там и фундамент гулять пошел, и трубы пришли в негодность. А добавить помещения, которые под защитой, то и все.

У первой папки были засалены уголки. И ленточки, закрывавшие ее, поистрепались. Налипла пыль, прикрывая след от влажной кружки.

– Дом, в отличие от школы, в твоей собственности. И устраивать ты можешь здесь хоть школу, хоть публичный дом…

– То есть?

– Сам особняк, конечно, не очень годится, но если добавить пару пристроек, выкорчевать сад…

– В центре города?

Земляной пожал плечами: мол, сами виноваты.

– Уложение об образовании не говорит, что школы должны быть за городом.

– Полагаю, там говорится об обыкновенных. Или светлых…

– Глебушка, – Земляной погрозил пальцем, – неужели ты настолько двуличен? В нашем государстве, чтоб ты знал, обе стороны силы равноуважаемы, а потому…

Потому город не просто не обрадуется.

– Я согласился.

– Что?!

– А какие варианты? Бодаться с градоправителем, пытаясь отстоять те развалины? Точнее, свое право в них что-то сделать? Или собирать манатки и переезжать снова? Мне эти переезды вот где сидят, – Земляной резанул себя ладонью по горлу. – И не только мне… Здесь хотя бы жить можно. А как вспомню прошлый сарай с клопами, так вздрогну.

– Да не было там клопов!

– Просто они тобой брезговали. Опять же, Анну оставить придется. Она от своих цветочков не уедет, а цветочки все мы не потянем, и убийство это. С ним мы надолго застряли. Поэтому да, Глебушка, я засунул заботу об окружающих в задницу и согласился. Более того, я скажу, что мы – два идиота, которые не подумали об очевидном, с самого начала следовало купить земли и слать всех лесом.

Глеб вздохнул.

– Смотри. Дом есть? Есть. Подвалы? На первое время хватит. А там… контур стоит. Защита держится. Первую пару лет все одно ни с чем серьезным работать не будем. Гостиные определим под временные классы. Жить тоже есть где. Остальное как-нибудь… Павлуша обещал архитектора прислать, чтобы нарисовал чего. А там год-другой – и отстроимся, и никто нас не сковырнет, сами кого хочешь сковырнем.

Самое странное, что в этом имелась толика здравого смысла.

И да, пара лет, пока мальчишки научатся ладить с собственной силой – безобидные проклятья, руны и простейшие заготовки, которые тоже в ювелирной мастерской не закажешь.

Чердак здесь просторный, хотя и хламом забит. Дом стоит. Слегка подновить, и ладно.

Но потом? Что будет, когда дело дойдет до создания големов, которых далеко не всегда удается взять под контроль? Или работа с нежитью? Практические занятия?

– Полигон можно и в лесу где обустроить или выкопать очередной подвал поглубже. В подвале даже удобней.

– Здесь не обрадуются.

– Ничего, – Земляной был полон оптимизма. – Сперва позлятся, а потом привыкнут. Еще вот убийцу найдем…

Глава 25

Проще сказать, чем сделать.

Первая папка. Девица Клименко, мещанского сословия, двадцати двух лет от роду. Работала при местном госпитале. Отзывались о ней хорошо, добрая, понимающая. Правда, слегка нехорошая с лица, а потому и заневестившаяся.

Она была округлой. И рябой.

Волосы зачесывала гладко, заплетая тугую косу. И коса эта не растрепалась даже после смерти. Нашли ее в подворотне, изуродованной, изрезанной и изломанной. Тело, брошенное в мусорной куче, поели крысы.

Глеб перелистывал страницу за страницей.

Опросы свидетелей, которые, как водится, ничего не видели и не слышали. Коллеги. И неизвестный любовник, в существовании которого все были уверены. Она изменилась незадолго до смерти. Повеселела. Одеваться стала не то чтобы модно, но… Серьги. И колечко. Предложение, которое ей сделали, и она согласилась. За нее радовались, а вон как вышло.

Его искали, и старательно, потому как очень уж громким вышло дело.

Глеб закрыл папку.

Пять лет прошло, и выходит, что не нашли. А ведь она, судя по всему, не была первой, уж больно знакомым получился рисунок порезов, скрытый коркой крови, но все одно узнаваемый.

Второе дело. И вновь девица. Мещанского сословия. Не особо красивая, не избалованная вниманием, найденная мертвой на берегу реки.

Тайный поклонник. Кольцо, которое она показывала подруге по секрету. Поиски. Четверо задержанных, но ни одного, кого удалось привлечь.

Глеб интереса ради прочел справку. Сезонные рабочие, которые приезжали на сбор винограда. Не то чтобы они вовсе не могли убить, но вряд ли рабочего можно рассматривать как удачную партию.

И золото опять же… Дорогой подарок.

Третье дело отличалось лишь тем, что девицу обнаружили в собственном доме, где она, сирота, жила с престарелой теткой. Тетке перерезали горло, а вот девицу едва ли не на части разодрали.

Кольцо, к слову, удалось найти. Его снимок прилагался, как и описание.

Золото оказалось золотом, а вот камень – бриллиантом, пусть и маленьким, но кольцо с камнем стоит куда дороже, нежели с фианитом. Выходит, он не беден.

Четвертое убийство случилось с полгода тому.

Василиса Щарская, мещанка, расторгла помолвку с женихом ради… ага, большой любви к человеку, имя которого установить не удалось.

Зато вновь кольцо. И серьги.

Разговоры о скорых переменах, которые ждут Василису. Подруги, предупреждавшие, что лучше синица в руках, нежели журавль в небе, и что не стоит верить всяким говорящим. Ссоры.

И жениха спасло лишь то, что после очередного выяснения отношений – буйного весьма, если свидетелям верить, – он отправился в Петергоф на торги.

Его, конечно, задержали, но после отпустили. Повезло.

– И что скажешь? – Земляной держался в тени.

– Что дело дрянь. Он убивает давно. Очень давно. И настолько уверен в своей непогрешимости, что почти не прячется, – Глеб положил на стол первый снимок, сделанный уже после смерти.

Фигура у Клименко была в меру женственной, округлой.

– Крыло, – Глеб очертил рисунок, который на снимке казался лишь бессмысленными порезами. И положил рядом второй. – Еще одно крыло. Смотри, какая точность, симметрия выдержана просто идеально…

Голова с короной. Странно, как ее не заметили. Или заметили, но решили, что сходство случайно.

– И значит, надо искать других, на ком он тренировался, да… – Земляной ткнул пальцем в снимок. – Поэтому и попросил покопаться в закрытых делах. Что-то подсказывает, нароют изрядно дерьма.

И вовсе не того, которое удастся легко отмыть.

Спала Анна отлично.

Ее не мучили ни кошмары, ни совесть, которая имела обыкновение оживать даже тогда, когда объективной вины за собою Анна не ощущала.

Напротив, сон был легок и светел.

И проснулась она поздно, в настроении если не замечательном, то всяко в отличном.

Кофе. Завтрак. Солнце за окном. Странная легкость, которая, Анна знала, обманчива, но почему бы и нет. Она устроилась на террасе. Дел было много, но Анне не хотелось думать о них. И о проклятье.

И об учениках, которые придут завтра, и надо было бы придумать, чем их занять, а еще отправить Марьяну в кондитерскую. Или самой съездить? В конце концов, у Марьяны появились новые дела, Анна же не то чтобы свободна, но всяко свободней ее.

Аргус ткнулся носом в бедро, и Анна рассеянно потрепала его за ухо. В городе ему не обрадуются, но…

– Анна! – этот голос вспугнул стаю бабочек, облюбовавших цветы ипомеи. И бабочки закружились, заплясали, роняя пыльцу с крыльев. – Я уже начала думать, что вы уехали…

На Ольге был вызывающий костюм с короткими, на две ладони ниже колен, брючками и свободной блузой, которую прикрывал льняной жакет.

Круглая шляпка. Хвост вуалетки. Шелковый шарф, который слегка расползся.

– Уезжала, – Анна поднялась.

– И защиту поставили? – Ольга ткнула пальцем. Со стороны это гляделось несколько нелепо, будто она пыталась продавить ладонью воздух. – Отличная. На крови? Сосед, да? Это из-за убийства? Из-за него, кажется, все с ума посходили! Мама потребовала поставить и у нас, но дедушки нет, а сосед ваш, представляете, и говорить не захотел. Мама терпеть не может, когда ей отказывают. Становится совершенно невыносимой.

Ольга опиралась на длинный тонкий зонт-трость.

Зачем он ей? На небе ни облачка, или очередная мода?

– Вы не против компании? Здесь тоска смертная. У меня дома если и встают, то не раньше полудня, а я в папу пошла. Вот и маюсь. Заняться нечем, только и остается, что гулять. И прогулки того и гляди запретят. Все боятся. А чего бояться? Я же маг!

– Я тоже, но… гость, Аргус. Гость.

Голем приближался медленно, не сводя с Ольги настороженного взгляда. И Анна ощущала эхо его неодобрения: разве можно вот так просто впускать малознакомых людей, пусть и симпатичных?

– Это же… голем? – выдохнула Ольга в совершеннейшем восторге. – Настоящий? И… не простой, да? Уж я-то в этом разбираюсь. Дедушка на големах специализировался, хотя, конечно, когда я подросла, он уже новых не делал. Болел. Однако книги сохранились. Мама их хотела сжечь, но папочка не позволил. Тоже ругались. Терпеть не могу, когда они ругаются. Погладить можно?

Аргус остановился в шаге от гостьи и оскалился, но Ольгу клыки не испугали.

– Какой красавец, совершеннейший, дедушка бы оценил. Знаете, он всегда говорил, что тьма или свет живут в человеке, а сила – это так… это то, чем Господь наделил.

Ее ладонь легла на холку зверя, и Аргус прикрыл глаза.

– Хороший… А где вы его купили? Хотя нет, таких не продают. Это подарок, верно? От вашего соседа? От которого? Мне нравится темненький, он так смешно сердился, когда с мамой говорил. Она ему… А у вас будет чай? Вы скажите где, я сама найду, я привыкла сама. Так вот, она сперва Карлушу послала, это наш дворецкий. Его даже не пустили. Тогда Олега. Я вам про него рассказывала?

Аргус растянулся на нагретых досках.

А Ольга исчезла на кухне, впрочем, голос ее доносился и оттуда. Странно, что подобное самоуправство, ни в какие рамки не лезущее, совершенно не раздражало Анну.

– Так и ему отказали, и мама сама решила, а я с ней. Она сама ведь сказала держаться рядом. Я и держалась. И ее за ворота не пустили. Так и разговаривал через ворота. Забавный такой. Лохматенький. И злющий, только все равно забавный… Вам чаю сделать?

– Сделайте.

– Это смешно так, когда маменька начинает с нормальными людьми общаться. Дед говорил, что избаловал ее. И папочка тоже баловал, пока жив был, – Ольга появилась на пороге с подносом. – Я воду сама нагрела, надеюсь, вы не против? А то мама такого очень не любит. Тоже странная, если у меня сила есть, то почему не пользоваться? Хотя бы чай сделать.

В этом имелся свой резон.

– Так вот, матушка со всеми так разговаривает… Наша прислуга ее до дрожи боится, хотя она в жизни никого пальцем не тронула. Но как глянет, у моей Инны просто дар речи пропадает. Я ей уже объяснила, что просто у матушки манера такая, а на самом деле она ничуть не злая.

Ольга подала чашку с чаем и сама устроилась в кресле.

– Хорошо… Мама сказала, что они здесь ненадолго. И она из принципа дом выкупит.

– Зачем?

– А вам уже предложили продать? Если предложили, не соглашайтесь. Скоро здесь недвижимость в цене крепко прыгнет. – Она закинула ногу за ногу. – Только не говорите, что приличные молодые леди не должны вести себя подобным образом!

– Не буду, – Анна улыбнулась.

– Вот и отлично, а то я безумно от этого устаю.

– Мне предложили продать дом, – зачем-то призналась Анна. – Недавно. Но я отказалась.

– И правильно сделали. Многие, я знаю, согласились. Зря. Здесь через пару лет будет отличный курорт. К маме обращались, скажем так, за содействием, и не только финансовым. Мама, конечно, давно уже оставила двор, еще до моего рождения, но знакомых у нее огромное количество…

Бабочки порхали. Кружились. Некоторые почти опускались к светлым Ольгиным волосам, одна и вовсе присела, замерла удивительным украшением.

– Мне не хотели ничего рассказывать. Как же, я ведь маленькая, глупенькая, зато с деньгами. И без моего согласия попечители не имеют права тратить суммы свыше десяти тысяч рублей. А десять тысяч, согласитесь, это ерунда… Им двести требовалось. Пришлось показывать. Маменька опять злилась, а Олег сказал, что я все равно ничего не пойму. Он иногда бывает просто отвратителен, хотя сам ничего не понимает. В музыке вот понимает, а играет вообще так, что просто слов нет. Ему бы выступать, но разве матушка позволит? Где это видано, чтобы князь… ему ведь дедушкин титул достанется. Я говорила, нет? Так вот, где это видано, чтобы князь людей развлекал, будто скоморох. А он не скоморох вовсе. И я не дура, верите?

– Верю.

– И вот по плану побережье планируют отреставрировать. Будет несколько общественных пляжей и закрытый клуб. Центр города слегка расширят, окраины вовсе снесут. Собираются построить такие маленькие домики, чтобы приезжим сдавать, вроде как на аглицкий манер. А вот здесь участки приличные. Дома, конечно, часто старые, но ведь всегда перестроить можно, верно? Ваш градоправитель хочет сделать из этой улицы белую… знаете, как в старину? Чтобы только приличная публика и все такое. Он выкупил две трети участков. Странно, что ваш только сейчас прибрать решил.

– Кажется, приходили какие-то письма…

– И что вы с ними делали?

– Выбрасывала.

– Правильно делали… – Ольга покачала ногой.

Туфли на ней были удивительные, с квадратными, будто обрубленными носами. Невысокий каблук. Широкие пряжки-банты, украшенные крупными золотыми бусинами.

– Что? А… это мода последняя. В кои-то веки что-то интересное. Маменьке, к слову, не пришлись. Сказала, что отвратительно грубы. А вам как?

– Любопытно.

– А главное, удобные… Так вот, дом не продавайте. Во всяком случае, в ближайший год. Потом земля крепко поднимется в цене и сами думайте, что с ней делать.

– Спасибо, – Анна чуть склонила голову, выражая благодарность.

А Ольга, поерзав, тихо спросила:

– А вы мне не покажете?

– Что?

– Оранжерею. Ходят слухи, вы не подумайте, что я их собираю, просто у вас там растут какие-то редкости и даже молодильное дерево.

– Какое дерево? – вот теперь Анна удивилась.

– Молодильное. Я понимаю, что, конечно, глупость, но кухарка наша рассказывала маменькиной компаньонке, на редкость занудное создание, но с маменькой другая не выжила бы, – так вот, что у вас есть это самое молодильное дерево. И если взять лист и обтереться, то морщины исчезнут. А если настойку сделать, но только на ключевой воде и брать ее надо, кажется, в полночь. Или на рассвете? Не помню уже, главное, что в жизни не состаришься…

– Молодильных деревьев у меня нет. – Анна поднялась, дивясь, до чего удивительна и многообразна человеческая фантазия. – Но если вам любопытно…

Ей было любопытно.

И она, солнечное живое дитя, не считала нужным скрывать это любопытство, как и восторг. Ольга кружилась, прикасалась к широким листьям аллоказии, которая отзывалась на это прикосновение. Осторожно склонялась над аморфофиллюсом, слегка краснея, удивляясь форме его. Долго пыталась пересчитать черные бархатистые цветы карралумы. Ее не оставили равнодушной ни желтые крупные цветы ванили, ни совершенно крохотные метелочки соннотравника…

– Знаете, – Ольга уселась на горячий камень, у которого проклюнулось молодое поколение литопсов, – я такого нигде не видела, и уничтожать это – варварство.

– Зачем это уничтожать?

Ольга наклонилась и потрогала упругое копытце живого камня.

– Просто… оранжерея… вы не подумайте, но в квартале будут приняты определенные правила благоустройства. И ваша оранжерея в них не вписывается. Поэтому ее собираются снести.

– Кто? – новость изрядно удивила. И удивление было неприятным.

– Градоправитель. Поймите, я не знаю подробностей. Когда нас приглашали, все выглядело вполне мило, логично, то есть участки и дома индивидуальны, но должны быть общие правила, чтобы сохранить гармонию.

В которую Анна со своим хозяйством никак не вписывалась.

– Правда, – Ольга тряхнула головой, – это убийство может крепко подпортить планы, но, с другой стороны, скоро найдут виновного, и тогда…

Анне вновь предложат продать дом. А она откажется.

Будут ли угрожать? Требовать? Или просто подождут, когда она, Анна, уйдет из жизни? Пара лет, ей оставшихся, это ведь, если подумать, недолго. А там с Императорским обществом и сторговаться можно. Несмотря на поддержку короны, оно все одно нуждается в деньгах.

Содержимое оранжереи перевезут. А дом перейдет в другие руки. И вроде бы печалиться нет причин, однако все одно вдруг стало тоскливо, как бывало, когда Анне случалось задумываться о будущем своем.

– Я вас огорчила? – Ольга осторожно коснулась ее руки. – Извините, однако, знаете, я, конечно, далека от законов и вообще, но я не уверена, что кто-то имеет право распоряжаться как-то вашим имуществом без вашего на то согласия. И вам бы проконсультироваться…

– Обязательно.

– Я могу порекомендовать вам человека…

– Не стоит.

– Он очень умный и…

– У меня есть к кому обратиться.

В конце концов, есть Никанор и Павел, и Анна не собирается вот так просто взять и отдать свой дом. Ни сейчас, ни после смерти.

– Тогда хорошо, – Ольга поднялась и, вытащив круглые часики, цокнула языком. – Надо же, а я у вас задержалась. Прошу прощения за беспокойство, однако… знаете, мне действительно пора. Вы же не будете возражать, если я еще загляну? Я знаю, что порой бываю совершенно бесцеремонна, поэтому, если вдруг надоедаю, то просто скажите, но здесь и вправду тоскливо.

– А ваши подруги? – не удержалась Анна.

– Они не подруги, – Ольга осторожно переступила через семейство молодила, рядом с которым примостился колючий куст гуэрнии. – Так, приятельницы… не то чтобы с ними скучно, но сейчас только и разговоров, что про деньги, про некромантов этих… Думаете, они скоро уедут?

– Думаю, что не уедут.

– Хорошо бы… Тогда я познакомлюсь с ним поближе. С темненьким. А вам светлого оставлю. Справедливо?

Анна улыбнулась.

– Что? Я вас вчера видела. Вы ему нравитесь. Честно-честно. И вместе смотритесь вполне даже мило…

– Мне уже…

– Бросьте. Не слушайте вы этих дур. У меня дед… он говорил, что не всякий способен совладать с собственной тьмой, но обычно срываются те, кто помоложе. Я знаю ту историю…

Ольга шла по дорожке, ступая осторожно, явно опасаясь наступить на кого-то. И ее сила разливалась, подкармливая хрупкие раковины фаукарий.

– Там многие виноваты. Это, конечно, не для обсуждения, и я бы молчала, если бы… но дед как-то обмолвился, что оно давно к тому шло. Что они не должны были закрывать глаза, побоялись лезть в чужую семью… тем более что все было не просто… Белов был наставником его императорского величества. То есть тогда еще не величества, а высочества. Он мог бы при наследнике престола отсидеться, но воевал. И ордена свои заслужил. А ученики часто жалуются на учителей. Нельзя научить работать с тьмой вовсе без боли. Понимаете? И бывает то, что нужно, оно как бы воспринимается иначе, лишней жестокостью и вообще… Я так поняла, что на Белова жаловались. И думаю, что жаловался сын. Их проверяли, только без результата, что те жалобы никто не подтвердил. И все решили, будто просто не поладили. Случается и такое. Белову предлагали передать сына кому, раз уж так вышло, но потом тот сам сбежал.

– Я не думаю, что мне стоит лезть в чужую жизнь.

– Может, и не стоит, – пожала плечами Ольга. – Однако… мне бы не хотелось, чтобы те сплетни… вы же все слышали, да? Чтобы это чему-то помешало и вообще… Белов не нынешний, прошлый… он работал с живой тьмой, это очень опасно. Наверное, тогда он и… – она описала в воздухе полукруг. – Уже два десятка лет есть запрет на работу с живой тьмой. Так что…

Глеб с живой тьмой не работает. И возможно, не сойдет с ума. А если и сойдет, то не убьет жену и детей хотя бы потому, что нет у него ни жены, ни детей.

Какая-то совсем неправильная тема.

А у калитки их ждали и явно давно ждали, потому что вид у мужчины был донельзя раздраженным. Он то и дело прикасался к калитке, но убирал руку, чтобы вновь протянуть ее.

– Ой, – Ольга смутилась. – Кажется, я засиделась. Немного.

– Ольга! – мужчина несколько поспешно убрал руки за спину. – Что ты себе позволяешь? Ушла, никому не сказала ни слова! Что мы должны были подумать? Матушка заболела…

– Она всегда болеет, – проворчала Ольга, – особенно когда ей что-то нужно.

– Это переходит всякие границы!

Мужчина был красив. Пожалуй, даже слишком. Той утонченной красотой, которая свойственна древней крови и древней силе. Тонкие черты лица, настолько правильные, что Анна невольно залюбовалась. Правда, тотчас одернула себя: это было, в конце концов, неприлично.

– Прошу прощения, – он словно почувствовал на себе ее взгляд.

Светлые волосы слегка растрепаны, но в том Анне видится хитрый замысел личного куафера. Светлые глаза кажутся выцветшими, как осеннее небо, но это отнюдь не недостаток.

Светлая кожа. Светлые брови. И светлая же ясная улыбка.

– Мы не были представлены, но, надеюсь, вы простите мне некоторую вольность? – он прижал руку к сердцу и поклонился: – Олег.

– Анна…

Он и двигался мягко, плавно, завораживая этой плавностью. И силой, что окутывала его фигуру.

– Я слышал о вас от моей сестры. Надеюсь, она не слишком вас утомила? Ольга порой потрясающе бесцеремонна. Ее избаловали до невозможности…

– Можно подумать, его не баловали, – произнесла Ольга очень тихо и вздохнула. – Извините, но я и вправду несколько задержалась.

– Однако быть может, и к лучшему, – Олег больше не делал попыток прикоснуться к ограде. – Мне давно хотелось познакомиться с вами. Ольга столь живо рассказывала…

Ветер чуть коснулся щеки его и отпрянул, закружил над головой, раскидывая бабочек, которые посмели приблизиться.

Ветер пах сандалом. И мужчиной. Совершенно посторонним мужчиной, который разглядывал Анну пристально, и это было неприлично. Неправильно.

– Не смотрите ему в глаза, – посоветовала Ольга. – И скоро привыкнете. Это только поначалу оглушает, а потом… ничего. Такое вот наследство. Досталось.

– Ольга, нам пора.

– Конечно, – она тронула калитку. – Выйти получится? Спасибо. И быть может, вы к нам заглянете? На чай?

– Вечером, – поддержал Олег. – Думаю, матушке будет любопытно встретиться с вами…

– Ага, она любит встречаться с теми, кто мне интересен. И напрочь этот интерес отбивать. У них ко мне… но вы приходите. Думаю, вами она подавится.

Анна сомневалась, но почему-то кивнула.

Глава 26

Утром мальчишки подрались.

Глеб не знал, что именно стало причиной. Мрачность Калевого, который после вчерашнего вечера, проведенного на кухне, держался подчеркнуто отстраненно, зато потребовал к оладьям нож и кленовый сироп.

Язвительность Ильи.

Тихое шипение Миклоша, смолкавшее, стоило в поле зрения появиться Глебу.

Он и сам спал плохо, а потому был раздражен и, стоило признаться, невнимателен. И пропустил слова, после которых Богдан и Илья покатились по грязному полу.

Зазвенели тарелки.

И банка с сиропом оказалась на полу, добавляя грязи. Кто-то охнул, кто-то свистнул. Арвис поспешно забрался на подоконник, в который впился отросшими когтями. Два горшка с геранью – сдается, появились они лишь вчера – при этом полетели на пол.

– Хватит! – рявкнул Глеб.

Не услышали.

А в руке Ильи появился нож, который…

Он успел раньше. Клинок был слишком короток, а Илья – неумел, и нож, пробив куртку, лишь полоснул по ребрам, заставив Богдана лишь крепче стиснуть руки на горле врага.

– Хватит! – Глеб перехватил руку с ножом, стиснул, и, кажется, захрустела кость.

Но Илья не разжал пальцы, оскалился лишь и зарычал. Глухо так.

Ведро воды окатило прежде всего Глеба, а уж потом потекло по лицу Богдана, смывая маску ярости. И Илья отряхнулся, вдруг обмяк и вздохнул:

– Переборщил, да? – Он сполз с противника, и Глеб отпустил его.

Звякнул нож. Завозился Калевой, пытаясь встать.

Никто не плакал, кроме разве что Шурочки, который забился в угол и оттуда следил за остальными. Из круглых синих глаз катились слезы, но при этом Шурочка продолжал жевать блинчик, время от времени опуская руку, чтобы макнуть в лужу кленового сиропа.

– Вижу, вам и вправду помощь нелишней будет.

Этот парень был высок. Широкоплеч. Лыс. И голову его сложным узором покрывали шрамы. Они начинались над левой бровью, поднимались выше, на темя, где разбегались в стороны. Правое ухо почти отсутствовало, левое было характерно смято.

Борец, стало быть.

За спиной его печальной тенью маячил Земляной. Что характерно, с тазом в руках. С пустым тазом.

– Встали, – сказал гость вроде и негромко, но Шурочка икнул, сунул за щеку остатки блина и вскочил. Поднялся Богдан, трясясь всем телом. Вытянулся в струнку Илья…

И Глеб отряхнул холодную воду с волос:

– Стало быть, это вы…

– Стало быть, я, – парень протянул руку. Шрамы покрывали и ладонь, а от мизинца остался обрубок в полторы фаланги. – Васин.

– А звать как?

– Васин, – уперто повторил он, но тише добавил: – Христодула… Бабка моя, сказывают, очень верующей была.

– Стало быть, Васин.

Разговаривать в мокром костюме, к локтю которого прилип раздавленный блин, а рукав пропитался водой и кленовым сиропом, было несколько неудобно.

– Останетесь?

– Если оставите.

– Справитесь?

Щека, исполосованная шрамами, дернулась, и улыбка вышла столь же кривой, сколь и многообещающей. Шурочка икнул, едва блином не подавившись, а вот Игнат забрался под стол, где и замер, притворяясь, что его здесь вовсе нет. Сашка же уставилась немигающим взглядом, и тьма ее заклубилась, пришла в движение, готовая выплеснуться почти сформированным проклятьем.

– Стоять! – Глеб успел перехватить силу, сдавил, загоняя в хрупкое детское тельце. И Сашка скривилась от боли, но не заплакала.

– Амулетика только дадите какого. Мирка обещался, – на всякий случай уточнил Васин.

– Он вам…

– Брат. Единоутробный. Молодшенький. Вы двое, – Васин ткнул в Миклоша, который не сводил взгляда с Сашки, и в Курца, делавшего вид, что к происходящему ныне он отношения не имеет. – Убраться. И следить за порядком. Кто бузить станет, зовите. Найду управу.

Глеб как-то сразу и поверил, что найдет.

– А вы, ваша милость… вам бы того… костюмчик сменить.

Васин поднял блюдо, кинул на него пару оладьев.

– Что стали? Подымайте, или без завтрака остаться решили?

– Я, это, с пола, – Богдан, державшийся за бок, побелел еще сильнее, – есть не буду.

– Значит, без завтрака. Да тебе и не положено. И тебе тоже. Остальные как хотят. Можете еду по земле валять, стало быть, не голодные…

– Надо целителя…

– Не надо, – Васин поманил пальцем Богдана, и тот шагнул, пусть боком, нерешительно. – Тут царапина, покажи… агась… так, покрыло чутка. Вы идите, ваша милость. Я тож кой-чего умею…

Встретились они получасом позже.

Кленовый сироп, пропитав рукав, въелся в кожу, и соскребать его пришлось мочалом. Глеб и сейчас-то не был уверен, что отмылся полностью.

Хорош он будет, однако…

А с Анной поговорить следует, тем паче билеты заказаны, а поезд отправляется ночью. И конечно, можно было бы поехать одному, но что-то подсказывало: разговор предстоит непростой.

И не факт, что его допустят к чужим семейным тайнам.

– Можно? – лысая голова показалась в дверном проеме. – Как вы, ваша милость? Не порезали?

– Не порезали. А вы как?

– Царапину затянул. Кость треснула, повязку наложил, силы добавил, но болеть пару дней будет. Оно и полезно. В другой раз думать будет. Хотя и недолго.

– Надо было давно этот нож отобрать, – чувство вины было знакомым, привычным, но оттого не менее муторным.

– Надо, – согласился Васин. – Да только вы ножичек отнимете, а они заточечку сделают. Или еще чего издумают. Дети же. На придумки гораздые.

Он медленно втиснулся в дверной проем. И плечи поникли, и сам Васин съежился, точно желая казаться меньше, но все одно лысая макушка почти касалась люстры.

– Присаживайся, – Глеб указал на кресло. – Что сейчас?

– Убираются. Кто хотел, тот поел. Кто нет… к обеду, чай, не помрет.

– С детьми раньше работали?

Васин поскреб макушку. А череп-то неровный, с одной стороны будто примят, с другой – буграми пошел. И смотреть на это неприятно.

– Так, в приюте годик был, сперва в истопниках ходил, после-то и в помощники взяли.

– Ушли?

– Новая хозяйка объявилась. Ей на мою рожу смотреть невместно было, вот и… Еще в последние года два с новобранцами нянькался, так разница, ваша милость, невеликая.

Что ж, формально можно сказать, опыт имелся. Вид тоже скорее соответствовал. И Глеб вытащил коробку.

– Простая защита, – он выложил круглую бляху из лунного серебра, покрытого тонким слоем позолоты. – Выдержит прорыв до третьего уровня. Выше пока быть не должно, хотя…

Пара колец с поглотителями.

– Если не по размеру будут, подгоним.

– А… – Васин поскреб шею. – На шнурочек можно?

– Можно и на шнурочек, главное, чтобы с кожей контакт был.

Тот кивнул и все же присел на краешек кресла. От Васина пахло дымом и казармой, причем запах был застарелым, въевшимся, что называется, в шкуру.

– Так… – он неловко поерзал и, сам своему счастью не веря, поинтересовался: – Оставляете?

– Так останетесь? – Глеб разглядывал две цепочки, прикидывая, которая из них будет достаточно длинной, чтобы охватить запястье Васина.

– А то… меня ж того, поперли… опять на Миркину шею. Вы не подумайте. Я деток люблю. Я всех наших растил, только ж… остались мы с Миркой.

– Остальные?

Не то чтобы перипетии чужой жизни так уж интересовали Глеба, скорее самому Васину хотелось выговориться.

– Кто еще в маленстве… мамашка у нас того, рожать рожала, ветерок подует, она уже брюхата. От кого, хрен ее знает. У нас на веске ее не любили. Бабы били пару раз. Дерьмом вороты мазали. Мирка говорил, что и у вас.

– И у нас.

– Караулы надо поставить. Толку чуть, да все занятие. Они у вас от безделья бесятся. Дети же ж… трое или четверо… уже не помню, но кто мертвым родился, кто в первый год отошел. Баська кривенький был, вечно по зиме застужался. Я ж тогда с силой не больно ладил, уж после, на границе, наловчился чего, а тогда и знать не знал, что магичить могу.

Силы в нем было полторы капли. И вряд ли Васин был способен на что-то серьезное.

– Вот и не сумел. Тасика свиньи затоптали. Моя вина, не доглядел. Когда бабка живая была, то еще перебивались. А там совсем тошно стало, вот и пошел в батраки, а Тасик любопытный был, вечно лез куда ни попадя.

Он рассказывал о своей жизни просто, не таясь.

– Калимка под весну от голода… я ей кашу толок с корой, у ней живот поднялся. Ходил, просил… только кто ж даст? У всех свои… потом еще Ефимка была, так седьмой годок пошел, когда в речку свалилась. Мирка со мной батрачил. Мы ж, почитай, погодки. Он толковый. Читать сам выучился. Писать тоже. К батюшке нашему бегал. Мамка ругалась, батюшка-то ей не раз пенял, что, дескать, живет не по-божески. Но ей чего? Бражки выгонит – и в загулы… Я Мирке говорил, чтоб батюшки держался. При церкви небось всегда местечко сыщется. Так нет же ж… Потом уж я в артельные пошел. Думал, годок отработаю, появятся деньжата, так хатку какую попроще попрошу, заберу молодших.

– Не вышло?

Васин покачал тяжелой головой.

– Погорели… мы с Миркой остались. Он мне тогда и отписался. Нализалась, шалавища, и забыла про печку. А там… Мирка уже прибег, когда крыша посела. Все, кто был…

Стиснулись кулаки, и Васин встряхнулся.

– Да то дело давнее. Потом уж Мирка придумал в пластуны идти. То есть сперва в армию, а там и на границы. Платили хорошо. И служилось добре. Когда б дураком не был бы, я б…

Васин взглянул искоса.

– Да чего уж теперь, и то хорошо, что без каторги. Мирка нашел, как договориться, деньги-то все, что скопил, ушли. И мои. И его. Зато вот… он за мною ушел. Устроился хоть в полицию. А мне с этакою рожей куда? В армии-то неплохо – и кормили, и одежу давали, и призовые. Эх… – он махнул рукой, расстраиваясь вновь собственной своей глупости, из-за которой пришлось расстаться со столь замечательным местом, как армия.

– Где? – Глеб коснулся своего лица.

– Так… кужинцы подрали. Напоролся на целое кубло, одних пожег, другие-то постарались. Пока наши подошли, прям в лохмотья. Потом наш полковой целитель дюже матюкался.

Кужинцы, или тряпичники, – мелкие твари, заводившиеся на месте свежих погостов. Юркие. Наглые. И плотоядные. Притом что зубы их острые оставляли болезненные раны, которые часто воспалялись, а внешнему воздействию поддавались плохо.

– Вы не думайте, – спокойно и серьезно произнес Васин, потянув за шнурок, на котором уже висел крест и простенький, скрученный из пары ниток амулет. Силы в нем не было, но такие делают девицы, чтобы сберечь суженого. – Я детишек не обижу.

– А из трактира из-за чего ушел?

– Выгнали, – Васин стиснул потрепанные веревки. – Там один из постоянных Ульянку задирал. Разносчицу. Она ж совсем одна. Сиротка… Этот и взялся вязаться. За руки хватал. Лапать полез. Я его и того… выдворил. Он кричать. Нехорошо получилось. Может, у вас еще местечко будет? Ульянка – девка справная, тихая, работящая.

– Подружка?

Васин криво усмехнулся:

– Вы на рожу мою гляньте, какие у меня подружки? И гулящая не всякая пустит. Только я с гулящими брезгую. А Ульянке и пятнадцати нет. Испоганят девку. – Он аккуратно развязал шнурок, нанизал перстни и добавил: – Если чего, я ей из своих могу платить. Мирек говорил, что вы туточки не жадные и…

– Плати, – согласился Глеб.

Лишние руки пригодятся. Дом, если из него школу делать, всяко отмыть придется. А с остальным разберутся.

Васин расплылся в улыбке, которая, ввиду отсутствия пары зубов, отличалась некоторой жутковатостью.

– Спасибо.

Пожалуйста.

Если этак и дальше пойдет, то вскоре в доме соберутся все сирые да убогие… во главе с самим Глебом. Почему-то от этого стало весело.

Ехать в Петергоф Анне, говоря по правде, не хотелось. И она даже рассердилась на вольность – даже билеты заказали, ее не спросясь, но тут же велела себе успокоиться.

Ее же дело. Глеб и вовсе не обязан о ней заботиться. Искать. И странно, что отыскал. И выходит, что матушка жива, что она расскажет?

Виниться станет? Или отрицать? Или…

– Успокойтесь, – Глеб гладил плющ, и по листьям того разбегались волны краденой силы, уходили в тонкие пока ветки. К осени плющ вовсе разрастется, вцепится тонкими корешками в каменную плоть стены, его и не выведешь. – Нет смысла гадать о том, что еще не случилось.

– А в чем есть смысл? – несколько резковато спросила Анна.

– Понятия не имею. Наверное, ни в чем. Если вы не хотите, если вам неприятно. Или тяжело. Я отправлюсь один.

– Нет.

Он не стал спорить, убеждая, что справится, что Анне вовсе не следует беспокоиться, а надо сосредоточиться на деле. Он лишь склонил голову, признавая ее право.

– Мы надолго?

– День. Может, два.

День или два, стало быть, вещей много брать не след. Стоит еще в гардеробной старый ее саквояж из желтой кожи. Сменная пара белья. Чулки. Обувь. Платье, которое подходило бы для встречи с монахиней… и все равно не подойдет.

Матушка не признавала иного одеяния, нежели полностью закрытые наряды.

– Во сколько поезд?

– В одиннадцать вечера.

Анна кивнула. Успеет. Если чего и забудет, то лавок в Петергофе довольно. С другой стороны, она все одно собиралась посыльного отправлять. Сбор для Мирвальского готов, как и заказ Южнина. С полдюжины черенков, которые почти укоренились и перевозка им не повредит. Плюща снять еще можно и…

– Вы задумались?

– С багажом поможете? – вопрос был почти неприличным.

Но Глеб улыбнулся:

– Если позволите.

Анна махнула рукой. Позволит. Вот только… ей и собраться, и еще на чай успеть, раз уж обещалась. А идти хотелось все меньше. Как-то прежде, когда она только здесь поселилась, ее часто приглашали на чай, большей частью из живого любопытства, вполне естественного и необидного. Но визиты утомляли.

Она не умела говорить о модах. И дворцовых сплетен не знала.

У нее не было титула или хотя бы состоятельного супруга, которого можно было бы испросить о малой услуге, в ответ оказавши такую же. Ни сыновей, ни дочерей на выданье. Ничего вовсе, что представляло бы интерес для нормальных людей.

И тонкий ручеек приглашений иссяк. Теперь, выходит, вновь…

– Вас… вам, к слову, не предлагали дом продать? – поинтересовалась Анна, поднимаясь. Аргус поднялся за ней. Он предпочитал держаться рядом, прижимаясь к ноге, и в том виделась опора.

– Было что-то такое… пара писем.

– И вы их?

– Отправил в камин. – Глеб предложил руку и поинтересовался: – Что нужно делать?

Составлять в коробку горшки с черенками. К розам его Анна не допустила, а вот огнецветы темную силу любят. И просили прошлым разом привезти их побольше.

Глеб брал горшочки осторожно, двумя пальцами, будто опасаясь раздавить их. Бережно распутывал переплевшиеся плети – огнецвет явно перестоял, и в том была вина Анны, у которой вдруг нашлись иные дела, – и опускал в коробку.

Брал следующий…

Анна проверила бирки на горшках: не хватало еще перепутать сорта. Подумалось, что если начеренковать и винограда, погрузив черенки в стазис, то доберутся они вполне жизнеспособными.

Пара луковиц. Корневища. Коробок становилось больше, но Глеб и не думал возмущаться, напротив, он казался спокойным, умиротворенным даже. И улыбался, а чему – непонятно…

– Знаете, – он осторожно уложил колючую плеть поверх других, – моя матушка тоже одно время сад держала…

И тут же нахмурился.

– И что с ним случилось?

– Ничего. Стало не до того, вот и зарос…

В том саду все было иначе.

Дорожки. Желтый песок, который еженедельно выравнивали особыми граблями, досыпая, ежели где слой прохудится. Стриженая трава. Стриженые кусты. Им придавали разные формы, некоторые вытягивали арками, иные превращали в зеленую стену.

Розы. И каменные цветочницы.

Порядок. Раз и навсегда установленный, нерушимый. После он держался долго, куда дольше, нежели дом. Трава медленно пробивалась сквозь песок, а на газонах появлялись желтые солнца одуванчиков. Кусты постепенно теряли искусственную свою форму, превращаясь в некое подобие чудовищ.

В этом саду не было места птицам. А тишина стояла тяжелая, напряженная. И даже в центре исчезающего лабиринта Глеб не чувствовал себя защищенным.

Здесь же… Иначе.

– К слову… – Анна укрыла тонким полотном очередной кусок чего-то колючего и явно живого. – Вы не составите мне компанию? Меня пригласили на чай. Неожиданно. А идти как-то… и отказаться не вышло. Я давно не бывала в обществе.

Она слегка прикусила губу. И выражение лица стало рассеянным, будто Анна забыла, для чего вообще взяла в руки эти ужасающего вида ножницы.

– Сегодня?

Она кивнула.

– Во сколько?

Анна встрепенулась и, достав часы, сказала:

– К пяти.

Изящные, украшенные камнями стрелки замерли на половине пятого.

– По-моему, – Глеб стряхнул с брюк землю, – нам стоит переодеться.

Глава 27

Идти не хотелось.

Вот чем дальше, тем больше. И нога вдруг разнылась, предупреждая, что прогулки – это вовсе даже не для Анны. А чаепития и подавно.

Платье из темно-зеленого льна, скроенное весьма просто, показалось нелепым.

Туфли стали натирать, хотя прежде за ними подобного не водилось, да и ввиду ее обстоятельств к выбору обуви Анна относилась весьма ответственно.

Шкатулка с драгоценностями – многие стоило бы отправить в банк, да все руки не доходили – тоже не порадовала. Сапфировый гарнитур чересчур роскошен, а чаепитие все же не бал. Подвеска с изумрудом? С виду проста, но камень крупный и огранка такова, что вновь же будет смотреться вызывающе.

Жемчуга? Напротив, простоваты.

Платиновая цепочка, в звенья которой вставлены мелкие бриллианты? И не будет ли казаться, что Анна пытается выставить свое богатство?

Вкус…

Она подняла изумруд. К нему имелся браслет, столь же простой с виду обруч, к которому крепились три каплевидных камня.

Или все же жемчуга?

Есть темные, почти черные. Комплект, поднесенный Никанором на пятнадцатую годовщину их свадьбы. И примеряла его Анна всего-то пару раз, но с платьем не сочетается, да и при дневном свете жемчуга будут казаться серыми, больными.

Она вздохнула и с сожалением отодвинула шкатулку.

Там были где-то и рубины, и тяжелые украшения из янтаря, исполненные в народном стиле, что было модно лет этак десять тому.

Фероньерки. Фермуары. Шифры, усыпанные мелкими каменьями. Подвески-банты и крученые запястья. Надо будет вызвать кого, чтобы переписали это добро и разложили, как принято, по футлярам. А футляры отправить в банк, поскольку это как раз разумно.

Изумруд покачивался на тонкой цепочке.

В темной зелени камня тонул свет, и сам камень казался почти бездонным. Подумают… Какая разница, что о ней подумают. Анна вдруг поняла, что она совершенно точно не понравится соседям. Так к чему оно?

Она угадала. Ее платье. Ее украшения.

Сама она со своей тростью и проклятьем никак не вписывалась в молчаливое великолепие этого дома. Он же, еще помнивший времена иные, куда более простые, как и нрав прежней хозяйки, стремительно менялся. Обнажились мраморные полы, засияли. И лестница будто бы стала шире, выше. Легли у подножия ее мраморные звери, на которых Аргус поглядывал с явным неодобрением.

А под потолком воссияла хрустальная люстра.

Здесь и пахло иначе: лоском и воском, свежестью и самую малость – дорогим табаком.

– Интересно, – сказал Глеб, которого вовсе не приглашали, но теперь Анна лишь порадовалась, что решилась просить о сопровождении.

И пусть эта просьба вновь же нарушала неписаные правила, но ей было спокойней.

Цокали по паркету – надо же, дубовый и выглядит отнюдь не вчера положенным – когти Аргуса. Мягко касалась дерева трость Анны. И на них, таких невероятно жалких, с немалым интересом взирали сановитые предки хозяев дома.

– Очень интересно, – Глеб задержался у портрета темноволосого мужчины, закованного в мундир, точно в панцирь. – Никогда бы не подумал…

Женщина в дворцовом наряде и при регалиях. Фрейлина?

А вот и статс-дама, и еще одна, и снова… Платья похожи и женщины тоже, отличала их, пожалуй, лишь манера написания. Будто бы несколько живописцев взялись рисовать одну и ту же красавицу, а женщины, безусловно, были красивы.

Статные. Светловолосые. С правильными чертами лица. С полупрозрачными глазами того неопределенного цвета, который может оказаться как голубым, так и серым.

– Всегда берегли свою кровь, – заметил Глеб. – На редкость своеобразное семейство. Не думал, что у них есть интересы в этой глуши. Хотя…

Он замолчал, не договорив, а Анна не стала уточнять.

Гостиная была белой. И казалась бесконечной.

Светлые стены. Светлый ковер на светлом полу. Белый камин. И единственным ярким пятном – золоченые статуэтки, расставленные в продуманном беспорядке. Легкая мебель, явно привезенная, ибо прежде эта комната отличалась той небрежной провинциальной роскошью, где тяга к позолоте соперничает с любовью к фарфоровым расписным кошечкам.

– Доброго дня, – навстречу Анне поднялась женщина, будто сошедшая с портрета.

С портретов?

Она шагнула в мир, прихватив с собой часть дворцового блеска. О нет, на ней вовсе будто бы не было украшений, но она сияла.

Светилась. И затмевала собой что гостиную эту, что саму Анну в наряде, который и вправду оказался слишком ярким.

– Доброго дня, – Глеб склонился в поклоне. – Несказанно удивлен, узнав, что вы здесь. Прошу прощения, мы когда-то были представлены, но вряд ли вы запомнили нелепого юношу, робевшего перед вашей красотой.

– Ну что вы, как я могу забыть вас? Вы уже тогда показали себя удивительно галантным молодым человеком… – у нее был мягкий, чарующий голос. – К сожалению, современный мир меняется, и некоторые вещи уходят, боюсь, вскоре подобных вам вовсе не останется.

Анна остро чувствовала себя лишней.

– Когда мой сын сказал, что мы ждем гостей, я, признаться, несколько удивилась. Следует признать, что при всех многочисленных своих достоинствах…

Ее белое платье прямого кроя вдруг напомнило Анне саван. Очень дорогой. Изысканный. И все же саван. Он нежно обвивал фигуру, подчеркивая стройность ее, плавность изгибов, общее совершенство – над этой женщиной время, определенно, было не властно.

А перед смертью все равны. До чего странная мысль.

– Соседи все же далеки от привычных мне кругов. Да и сама я отвыкла от общества. Слишком долго вела уединенный образ жизни, чтобы вот так легко вернуться в свет. Однако я рада, что мои дети менее скованны и способны общаться не только с людьми.

– Матушка… ах, вы уже здесь! – Ольга ворвалась в комнату вместе с ветром, и дышать сразу стало легче. – Анна, я так рада, что вы решились принять приглашение, я боялась, что вы передумаете.

– Моя дочь, – женщина позволила себе отпустить Глеба. – Как всегда чересчур эмоциональна. И… любит удивлять.

Легкий оттенок неодобрения остался незамеченным Ольгой. В ярко-алом наряде она была красива, но не настолько красива, как ее мать.

– Куда мне до тебя, матушка. – Ольга подхватила Анну под локоть: – Идемте, я покажу вам дом. Его, конечно, только начали приводить в порядок.

– Ольга, я не думаю, что это уместно…

– Чай еще не подали? Значит, вполне уместно. И Олег где-то загулялся… вот почему ему никогда не делают замечаний, а мне так постоянно? На минуту опоздаю и…

– У мужчин могут быть дела.

– А у женщин нет?

– К слову, ты так и не представила свою… подругу, – пауза перед словом и тон, которым оно было произнесено, явно давали понять, что дружбу эту женщина полагает совершенно неуместной.

Возможно, стоило бы оскорбиться, но Анна просто ответила:

– Анна… Платоновна. Мещанка, – добавила она, поняв, что хозяйка дома ждет продолжения. – Не замужем. Сорока трех лет от роду…

– Я думала, вы моложе будете, – сказала Ольга, не скрывая удивления.

– У магов есть свои преимущества.

– Вы маг?

Анна лишь пожала плечами и призналась:

– Довольно слабый, к тому же необученный.

– А я хотела учиться, но матушка сказала, что у меня дар никакой и ни к чему тратить время. Я тоже подумала, что толку особого не будет, так что… но, может, потом? Как-нибудь… все-таки лучше учиться, чем замуж.

– Ольга весьма непосредственна. И порой забывает, что собиралась представить меня. – Холодок побежал по позвоночнику.

– Ах да… матушка чересчур хорошо воспитана, чтобы самой представиться. Как же… Евгения Братиславовна Холмогорова… графиня Холмогорова. И княгиня тоже, – поправилась Ольга.

И женщина слегка склонила голову.

– Некогда она блистала при дворе и теперь никому не дает об этом забыть.

– Ольга!

– Должна же я предупредить человека, что ты не сноб, а просто в силу привычки на остальных свысока смотришь.

Ветер коснулся щеки Анны, стирая румянец.

– Дом, – тихо сказала она. – Вы собирались показать мне дом.

– И сад, – Ольга потянула Анну за собой. – Не переживайте, чаепития мы не пропустим. Иногда мне кажется, что, если я вздумаю вдруг отказаться от чая, меня просто-напросто свяжут и силой усадят за стол. И неважно, хочу я пить чай или не хочу, главное, чтобы по заведенному порядку… Я не слишком быстро иду? Извините, но я и вправду чересчур эмоционально все воспринимаю, обычно матушка сразу дает понять неугодным гостям, что им в доме не рады. А это неправда. Раньше я терпела, но ведь это и мой дом тоже, так ведь?

– Не знаю.

Ветер увязался с ними. Он запутался в мелких кудряшках Ольги, прицепился к шелкам ее вызывающего наряда, к которому вернулись краски, стоило покинуть комнату.

Ветер прихватил с собой тяжелый лилейный аромат. И запах духов столь изысканных, что от него чесалось в носу.

– Просто мама, она такая… папенька ее боготворил. Дед единственный, пожалуй, кто мог ей возразить. И возражал. Они иногда ругались, и тогда в доме все затихало. Нет, не подумайте, что мама с кем-то жестока. Она и голос-то на моей памяти не повышала. Даже когда я пролила на ее платье чернила… случайно, к слову. Так вот она не кричала, а просто перестала заглядывать в классную комнату.

Вздох.

И коридор. Дверь, к которой Ольга прислоняется спиной, переводя дух.

– Она особенная. Я ее люблю, но иногда… иногда мне хочется сбежать отсюда. Я бесконечно устаю от всех этих «не принято», «недостойно», «не положено», я ненавижу акварели и клавесин. Тоже смех… Олегу играть нельзя, а мне надо, хотя таланта ни капли. У меня вообще нет слуха, но почему я должна это преодолевать?! Мне нравятся, в конце концов, мои недостатки. И не нравится ее упрямое желание выдать меня поскорее замуж. Прости, ради бога, просто накипело.

– Ничего. У всех свои сложности с родителями.

– Верно. – Ольга отлипла от стены. – Идемте. На самом деле смотреть здесь особо нечего. Матушка планирует значительно расширить особняк, ей здесь места не хватает, но, к счастью, это дело небыстрое. Вот… мои предки. Точнее, матушкины. Она из княжеской семьи, и не просто княжеской, не из тех, у кого, кроме титула, ничего. Мой прапрапрадед был братом какой-то там императрицы, и об этом не дают забыть. С тех пор Ильичевские служат при дворе, как мужчины, так и женщины. Это она по папеньке Холмогорова и графиня, а по деду если, то княгиня. Там что-то с законом, что она права на титул не утратила, то ли хранительница, то ли просто… В общем, он Олегу перешел уже. Но и ей остался. Матушку вот от рождения во фрейлины записали. Ей было не то четырнадцать, не то пятнадцать, когда она получила корзинку для рукоделия. Великая честь… – правда, произнесено это было с явной тоской, похоже, честь честью Ольга не считала. – Война только-только отгремела, и все еще не верили, что она и вправду закончилась. Дед так говорил. Не верили, но двор императрица собрала. А маме прочили место статс-дамы со временем. Но потом что-то пошло не так…

Женщины на портретах больше не казались одинаковыми. Они отличались, едва уловимо, но все же. Вот у той нос чуть великоват. А ее соседка подняла руку так, будто желает заслонить практически незаметную оспину на щеке. Зачем было вовсе ее рисовать?

– Нам, конечно, рассказывают о большой любви, ради которой матушка покинула двор и тайно обвенчалась с отцом, что это разозлило ее императорское величество. Но правда в том, – Ольга тоже разглядывала портреты, – что она его не любила. То есть, быть может, раньше, до моего рождения, что-то и было, но сомневаюсь. Мне кажется, она вообще на эмоции не способна.

Ольга ковырнула позолоту на ближайшей раме.

– Отец, он да… он ее любил до безумия. А вот она к нему была равнодушна. И порой… нет, не упрекала. Это слишком по-мещански, изводить мужа упреками. Просто не давала ему забыть о том, чего она лишилась.

Дворца. Фрейлинского шифра, который наверняка остался, потому как вряд ли ее преступление было столь уж велико, чтобы лишаться этой награды.

– Я думаю просто, что она оказалась слишком хороша, даже императрицам свойственна ревность. Это моя бабушка, княгиня Ильичевская. Она ушла задолго до моего рождения. Мой дед, действительный тайный советник 1-го класса при дворе его императорского величества. Был. Он давно от дел отошел.

Худощавый светловолосый мужчина с лицом резким, но все же привлекательным. И Олег на него похож, но…

– Братец весьма надеялся на протекцию, знаю, он с дедовыми приятелями переписывался, думал даже в Петергоф податься, но потом то ли отказали ему, то ли сам. Оно и к лучшему, у Олега не тот характер, чтобы быть при дворе. Матушка его часто бесхребетником величает. Зато он единственный наследник и титул со всем имуществом Ильичевских когда-нибудь отойдет к нему. Хотя когда еще… матушка, слава богу, вполне здорова. Мой прадед и его супруга были кузеном и кузиной. Довольно близкое родство, но вполне приемлемое для брака. И его отец тоже взял в жены двоюродную племянницу… Ильичевские не привыкли разбрасываться кровью, поэтому, наверное, теперь Олегу никак не могут подыскать невесту.

Раздался далекий удар колокола. И Ольга вздохнула:

– Пора возвращаться. Матушка терпеть не может, когда кто-то к чаю опаздывает. Надеюсь, чай вы любите. Хоть какое-то удовольствие.

Глава 28

Эту женщину и вправду было сложно забыть, пусть и единственная встреча их состоялась, когда самому Глебу едва исполнилось шестнадцать.

Он почти решился на побег. Он ждал.

Чего? Как знать. Он раз за разом находил поводы, чтобы задержаться еще на день. Ведь день – это немного…

Гости. Старый друг отца, которому отказать от дома совершенно невозможно, и его дочь.

Тот вечер был по-своему хорош. Глебу даже показалось, что он ненадолго вернулся в прошлое, в котором и остались все тихие семейные вечера.

Ужин. Разговоры ни о чем. Шутки и смех.

Драгоценности на шее матушки. Сестры, которые спешили показать себя перед гостьей. А она, невероятно привлекательная, мила и дружелюбна. Она слушает детские рассказы и улыбается. И что-то говорит сама… и…

– Хочешь, – шепотом поинтересовалась тварь, – мы убьем ее муженька? Редкостное ничтожество. А ее оставим здесь? Я готов отдать тебе право первой ночи, но потом…

– Нет.

– Смотри. Думаешь, ей и вправду так уж интересны эти бабские благоглупости? Она всего-навсего проявляет вежливость. Маска, – холодные пальцы отца коснулись шеи. – Все они носят маски. Разве не хочется содрать ее? Посмотреть, какова она на самом деле? Заставить кричать, по-настоящему кричать…

Княжна – тогда еще княжна, вряд ли она была сильно старше его сестер, но при том разительно отличалась от них, а чем, Глеб так и не понял, – рассмеялась, и веер в ее руках затанцевал. Бледных щек коснулся румянец.

– Та еще сука… вывернулась, нашла себе муженька… идиот. Кому нужна порченая девка? Надеется, она оценит его благородство, только зря. Такие твари только и способны ценить, что силу.

– Тебе виднее.

Боль пронзила сердце.

– Не зарывайся, щенок.

– Если они пропадут…

– Кое-кто вздохнет с немалым облегчением. Я знаю, кого можно трогать, поверь.

До утра Глеб маялся бессонницей, что, впрочем, было вполне себе обычно. Он разрывался между желанием рассказать и пониманием, что ему просто-напросто не поверят.

Как и в прошлый раз. В позапрошлый. Всякий раз это стоило боли. И больно было не только Глебу.

Именно тогда он решился. Он покинул дом спустя сутки, чтобы убраться к границе, надеясь лишь, что успеет, что тварь будет слишком занята гостями, чтобы преследовать наглого мальчишку. Повезло. Успел.

– Вы изменились, – тихо сказала Евгения.

– А вы – ничуть.

– Льстите…

– Вам сложно польстить.

Ее смех мягок, а пальцы касаются его щеки.

– Вы рано поседели. Я слышала, что произошло. И мне жаль. Мне действительно жаль. Вам вряд ли приятна эта тема, но ваш отец уже тогда изрядно меня напугал.

– Это он умел.

– Если бы я знала, я бы… я говорила папе, что с ним что-то не то, определенно не то, но меня не послушали.

– Это мне знакомо.

Тень печали на совершенном лице. И легчайший вздох:

– Простите, если разбудила в вас неприятные воспоминания.

Неприятные воспоминания имели обыкновение просыпаться сами. Но Глеб промолчал.

– Что вы здесь делаете? – Графиня позволила проводить себя к креслу. – Признаюсь, удивлена, или вас тоже пригласили поучаствовать в этом маленьком деле?

– Простите?

– Значит, нет. Хотя, конечно, мне следовало бы догадаться, – ей безумно шла улыбка. – Это вы тот несносный некромант, чье присутствие рискует разрушить весь план.

– Какой план?

– Деньги. Дело исключительно в них. Как ни печально это осознавать, но времена, когда людям благородным не пристало было думать о подобной низости, ушли. И теперь даже в высшем свете все так или иначе сводится к деньгам. Из этого города выйдет вполне приличный курорт, – Евгения поглаживала одной рукой другую. Пальцы ее были тонкими и длинными, ногти – аккуратными, и Глеб не мог сказать с уверенностью, сияли ли они благодаря лаку, либо же сами по себе. – Население империи растет. Богатеет. Что, наверное, хорошо, потому как я еще помню те времена, когда только и разговоров было, что об очередном голодном бунте… Хоть с чем-то он справился.

Евгения умела держаться так, что хотелось смотреть, любоваться ею, безусловно, совершенной, достойной стать произведением искусства.

Но почему в коридоре не было ее портрета? Или еще не время? Или неудачный брак закрыл ей путь ко дворцу, а старый Ильичевский так и не простил дочь, неуместной любовью нарушившую его планы?

– Чем более состоятельны люди, тем больше они хотят тратить, в том числе и на отдых. Хороший отдых в хорошем месте. Конечно, коронные курорты им будут не по карману, но если предложить нечто похожее внешне. Вы ведь знаете, что мещанам не дано разобраться в некоторых нюансах, но в целом проект перспективен. И вложений многих не требует. Я приобрела этот особняк… еще не знаю, останусь здесь или вернусь в родовое имение, однако через пару лет земля изрядно вырастет в цене. Вам стоит поговорить с градоправителем.

– Всенепременно.

– Полагаю, он предложит вам неплохие отступные за вашу школу. Соглашайтесь.

– Почему?

Евгения пожала плечами, и жест этот получился чересчур уж человеческим, почти разрушившим ее великолепие.

– Потому, что вам нет разницы, где обустраиваться. Отправьтесь в соседний город.

– А вы?

– Там порт. И пара рыбных заводов, которые вряд ли согласятся снести ради будущего курорта. Представляете, какая там вонь стоит?

Глеб представлял. И стало быть, отдыху вонь помешает, а вот учебе будущих темных – ничуть. И конечно, в этом есть толика здравого смысла, но стало обидно.

По-детски так обидно. Иррационально.

– Не стоит, – Евгения покачала головой. – Вы сами понимаете, что я права. Да и слишком многие люди заинтересованы в этом деле. Более того, для некоторых, кому свойственно чрезмерно увлекаться, это вопрос выживания.

– Я учту.

Стоит предупредить Мирослава, который определенно впадет в немилость, связавшись с ними. И Земляного, чтобы вел себя аккуратней.

– Хорошо. Хотя я знаю, что темные порой отвратительно упрямы. Папа говорил, что это черта характера, свойство силы, но, как понимаю, не только темной, – Евгения указала на второе кресло. – Присаживайтесь. Ваша спутница тоже проявила просто-таки раздражающее упорство. Ей не единожды предлагали продать дом. Убедите ее согласиться. Цена весьма неплоха. Не поймите превратно, но именно на этой улице не хотелось бы видеть посторонних.

– Она прожила здесь не один год.

– И что с того? – изящно приподнятая бровь, выражение легкого недоумения, которое скорее маска и часть великосветской игры. – Вы же понимаете, о чем я. На белой улице мещанину делать нечего, и неважно, сколько у него денег. Я уже рекомендовала это место некоторым людям, и мне бы не хотелось их разочаровать.

Может, попросить у Земляного еще голема? Есть у него в запасе тварь-другая. И защиту обновить, потому что угроз не прозвучало, но Глеб понял.

Действительно понял. И склонил голову.

– А еще мне не нравится Ольгина увлеченность этой женщиной. Может, вы обратите на девочку внимание?

– Для чего?

Эта совершенная белая комната вдруг показалась ему грязной. Белой, но все равно грязной.

А главное, что все-то ему в этой игре знакомо. Жесты. Маски, сменяющие друг друга. Полутона речи, благодаря которым Евгения играет со смыслами.

Нет, не зря Глеб покинул Петергоф, хотя Николай и предлагал остаться. Весьма настойчиво предлагал. И место обещал при дворе с немалой перспективой, да только тошно там. Тесно.

– Меня давно уже не огорчает ее выбор знакомств. Понимаю, что это все юношеский максимализм. Ей хочется доказать, что она самостоятельна. Да и супруг мой пусть был хорошим человеком, но баловал ее безмерно. Ольга склонна к эпатажу, а порой совершенно неуправляема. Мне бы не хотелось, чтобы она оказалась под чьим-то дурным влиянием.

– Возможно, вам стоит больше доверять дочери.

Евгения улыбнулась этак, с оттенком снисходительности, всем видом показывая, что она, конечно, доверяет, но не настолько же, чтобы позволить несмышленой девочке обзаводиться ненужными знакомыми.

Впрочем, она помнила правила. И улыбка изменилась. А в глазах блеснул лед. Но княгина произнесла:

– Впрочем, что это мы все о делах и о делах. Расскажите лучше, кто сделал это прелестное чудовище? В нынешних обстоятельствах я бы не отказалась приобрести нечто подобное.

Чудовище держалось подле Анны, и одно это обстоятельство действовало на Глеба успокаивающе.

– Боюсь, он существует в единственном экземпляре.

– И создать второго…

– Это не ко мне.

– Тогда тот юноша со скверным характером? Вы не можете быть так жестоки…

Мягкий этот голос обволакивал, он тревожил тьму, и та, оживая, нашептывала, что, если бы тогда, раньше, Глеб не струсил, ему не пришлось бы выслушивать все это. И что еще не поздно.

Шея у княгини тонкая, белая, такую двумя пальцами переломить можно. И если Глеб рискнет, то ему станет хорошо. Он получит удовольствие. Редкое удовольствие от чужого страха.

– Боюсь, – ему с трудом удалось заткнуть тьму, – это не в моих силах, но я…

Вечер был… тяжелым.

Чай. И разговор, который тянулся и тянулся, но как-то мимо Анны. О ней будто бы забыли, и нельзя сказать, чтобы специально, просто…

Евгения царствовала. И за столом в том числе. Она была мила. Очаровательна. Весела. Утомительна.

Она была, и только она. Рядом с нею не оставалось места собственным детям, что уж говорить об Анне. И ей лишь хотелось, чтобы эта пытка закончилась. Когда-нибудь.

И она, опустив руку под стол – вряд ли стоило надеяться, что это осталось незамеченным, – пересчитывала чешуйки на морде Аргуса. А тот тыкался влажноватым носом в ладонь и норовил поймать пальцы.

– А ваши родители…

– Простите? – Анна отвлеклась от собственных мыслей и, вытащив руку из пасти голема, осторожно вытерла ее о платье. – Задумалась.

– Над чем-то важным?

– Безусловно, – у нее хватило сил ответить улыбкой на улыбку. – Для каждого человека, полагаю, его мысли важны и интересны.

Она устала быть вежливой еще в той, прошлой жизни, когда имя Лазовицких было известно немногим. Когда их приглашали в свет, оказывая услугу в ответ на помощь Никанора. И, выправив приглашение, забывали.

В свете хватает чужаков. Анна помнила и это вежливое равнодушие. И любопытство, за которым ей виделось желание посмеяться. Собственный страх, сменившийся вскоре глубокой усталостью. Каждый новый выход превращался в пытку.

Потерпи. Скоро они сами будут искать встреч и знакомств. Никанор оказался прав. Но легче Анне не стало.

– Что ж… рада, если так, – Евгения умела смотреть тем особым взглядом, который сполна давал ощутить собственную никчемность. – Мы беседовали о родителях. О склонности детей перенимать их таланты. Или не перенимать. Вот Ольга пошла в отца, она маг жизни. А вы?

– Тоже в отца.

Вопрос только в какого, но матушка магом не была.

– И кем он был?

– Целителем.

– А ваша матушка?

– Монахиней. Была. И осталась. Она жива…

И завтра, быть может, Анна встретится с ней и спросит, в чем же провинилась так, что матушка наградила ее проклятьем. Что ей ответят?

Аргус ткнулся лбом в колени, то ли отвлекая, то ли выпрашивая ласку.

– Рада за нее. Слышала, вы ведете весьма уединенный образ жизни. Может быть, тоже собираетесь принять постриг?

Почему-то в вопросе Анне почудилась издевка.

– Нет. К сожалению, моя вера не настолько сильна.

– Меня всегда удивляли женщины, отказывающиеся от мирского. Какая сила воли должна быть. Какая самоотверженность…

Вот только ветер, скользнувший на плечи бесплотною шалью, шепнул, что не стоит доверять. Ему, ветру, не по нраву был этот дом, потяжелевший, закованный в позолоту и мрамор. Он утомился от показного совершенства хозяйки и желал выбраться.

И Анна всецело разделяла это желание.

И потому, покинув этот дом, она не сдержала вздоха облегчения. А Глеб спросил:

– Устали?

– Немного.

Нога заныла, и спина отозвалась, предупреждая, что не стоит ждать спокойной ночи. Впрочем, ночь в поезде и без того спокойной не будет.

– Погодите, – она оперлась на руку Глеба, а голем нырнул под другую, подставил горбатую спину. – Я уже и забыла, какие они.

– Они?

– Высший свет… Знаете, поразительное умение показать человеку его место. Раньше было сложнее, что ли? Помнится, когда нас впервые пригласили на бал, я… я ждала волшебства. Ведь это же бал. И пусть я уже не юная барышня, но все равно цветы, музыка, блистательные кавалеры… Конечно, замужним женщинам не положено мечтать о блистательных кавалерах…

– Кто сказал?

– Общественная мораль, – Анна вдруг поняла, что дышится легко. И ветер, сорвав горсть белых лепестков, закружил, завьюжил, отвлекая. Ему, засидевшемуся в камне, теперь хотелось играть.

– Общественная мораль – весьма сомнительный ориентир.

– Я тогда этого не знала, была разочарована.

– Моралью?

– Скорее обществом. Знаете, как-то сложно блистать, когда тебя не замечают. Никанор тогда очень потратился. Платье, костюм… взял на прокат драгоценности. После у меня появились свои.

– Изумруды?

– И они тоже, – вопрос не показался бестактным. – У Никанора сложный характер. С клиентами приходилось быть вежливым, хотя порой его раздражали и их манеры, и глупость… Он как-то сказал, что сделал на чужой глупости состояние, но она все равно не перестала злить его. Дома он срывался. Мог наговорить гадостей. Бывал резок. Язвителен. Когда… еще раньше, когда денег не было… он не умел просить прощения. Замолкал. Отстранялся. И это было тяжело. Потом стал покупать. Сперва цветы и конфеты, затем драгоценности. Почему-то он считал, что чем дороже подарок, тем искренней, что ли, извинение. Поэтому драгоценностей у меня много. Он до сих пор продолжает их присылать.

– А его нынешняя супруга?

– Она очень умная женщина. Не чета мне.

– Вы знакомы?

Глеб шел медленно, а с другой стороны к ноге Анны прижимался Аргус, который то и дело отряхивался. Ему тоже не понравилось в гостях.

– Когда-то Никанор счел нужным представить нас друг другу. Потом мы переписывались. Иногда она спрашивала у меня совета. Вам это кажется странным?

– Скажем так, не совсем обычным.

– Нам нечего делить. Наш брак с Никанором умер задолго до развода, но он хороший человек, и мне хотелось, чтобы он был счастлив. Почему бы и нет?

Сумерки приближались. Они наступали с востока прохладой, комариным звоном, который заставил поспешить, потому что защитным амулетом Анна не обеспокоилась.

– Действительно, – эхом отозвался Глеб и тотчас встрепенулся, встряхнулся, став неуловимо похожим на Аргуса. – Анна, возможно, вам стоит обратиться к бывшему мужу. Здесь затевается что-то сложное, завязанное на земле и деньгах, поэтому вам не помешает поддержка. Я могу многое, но вынужден признать, что подобные игры, как бы это выразиться, слишком сложны для меня.

– Дома выкупают? Ольга сказала.

– Меня попросили уговорить вас.

– И вы?

– Буду уговаривать. Остаться. – Глеб остановился у ворот. Он смотрел ей в глаза, и от этого было неловко, а еще немного странно. – Я устал переезжать. И не только я. Как-то получается, что для нас нигде нет места. Может, потому, что мы нигде не пытались это место удержать. Но подозреваю, в ближайшее время начнется война. Из тех, приличных, которые могут стоить изрядных нервов. И быть может, пока она идет…

– Я не уеду.

– В Петергофе у меня есть дом.

– У меня тоже, и не один.

– Тогда…

– Нет, – Анна покачала головой. – Выжить пытаются не только вас. А я… я тоже устала быть слабой. Да и с оранжереей вы не сладите.

И это было веской причиной.

Глеб вдруг коснулся ее губ. И руку убрал:

– Простите.

Она простила бы. Если бы было за что.

– Нам… наверное, пора собираться?

– Наверное, пора, – легко согласился он. Но уходить не спешил. И Анна не отступила. Так и стояли, разглядывая друг друга.

Все-таки она немного дура. Или просто женщина?

Глава 29

Петергоф встречал дымами.

Они стлались над рекой, укрывая и воду, и сероватые, невзрачные с виду прибрежные особнячки, жить в которых было сущим мучением, и мосты. Дымы расползались грязною шалью, и в них тонули звуки: что протяжные голоса речных пароходиков, что заводские гудки, что людской гомон.

По утрешнему времени на вокзале было малолюдно.

Пахло железом. И еще, пожалуй, канифолью, но этот, второй, запах был слабым, едва различимым. Часы на выложенной из серого камня башенке показывали четверть восьмого, время для визита не самое подходящее, и Анна вздохнула.

Город ее подавлял. Он был слишком огромен, чересчур многолюден и роскошен, и она, оказывается, успела отвыкнуть от всего этого и теперь растерялась.

– В гостиницу? – Глеб успел и грузчиков отыскать, и отдать им распоряжения, и теперь его кофр, и собственный багаж Анны, и все ее коробки с коробочками аккуратно и с предельной осторожностью выкладывались на тележку.

– У меня дом есть, но и вправду, лучше в гостиницу.

Анна не помнила, сдавался ли дом в нынешнем сезоне, и пусть по условиям она оставляла за собой право остановиться в нем, но сама мысль о том, чтобы вторгнуться вот так в чужую жизнь, была ей неприятна.

Тем паче в Петергофе она ненадолго. Так стоит ли…

В «Короне» ей случалось останавливаться и прежде. Когда-то случилось и жить полгода, пока купленный Никанором особняк обустраивался по его вкусу.

Ничего не изменилось. Та же красная дорожка с зеленым бордюром. Белый мрамор. Позолота, которой, быть может, и многовато, но весь этот пафос глядится, как ни странно, гармонично.

Апельсиновые деревца в кадках. Розы. И лакей, что умеет кланяться не угодливо, но сохраняя достоинство.

Здесь были рады гостям вне зависимости от вида их, понимая, что оный вид может оказаться обманом. Здесь умели угадывать желания, порой и те, которые неприлично было произносить вслух. И все знали, что стоит обратиться с просьбой, как ее исполнят. Если, конечно, дорогой гость готов будет расстаться с означенной суммой. Впрочем, здесь и эту готовность умели определять.

И к капризам гостей здесь относились с пониманием. А потому Аргус был удостоен лишь взгляда. Гости, они бывают разными.

– Рады вновь видеть вас, госпожа Лазовицкая, – седовласый управитель, которого Анна помнила, но удивилась тому, что он запомнил ее, позволил себе улыбнуться. – И вас, ваша милость. Велите подавать завтрак?

Анна получила нумер с видом на канал.

Окна закрыты, оно и верно, потому как от воды еще тянет сыростью и плесенью, и от запаха этого, который имеет обыкновение впитываться что в дерево, что в ткани, после не избавиться.

Утренний кофий. Свежайшие булочки с желтым маслом, которое тут перемешивают с лимонным соком и цедрой, добавляя приправы, отчего получается совершенно особенный вкус. Анна нигде больше не ела такого.

Варенье из белой смородины. Ягоды ее – жемчуга в полупрозрачном меду. И ощущение неги, истома, которая погружает в состояние, весьма близкое ко сну. Ей вновь спокойно и легко, и далекий колокольный звон нисколько не мешает этой полудреме.

Вот только к одиннадцати их ждут, и надо бы собираться. Вновь оживает страх: а ну как услышит Анна что-то такое, что разрушит ее и без того расколотую нелепую жизнь? Избавит ее от остатков иллюзий, чтобы окончательно убедить, что с самого начала жизни она, Анна, была обречена?

Страх отравил последний глоток кофе. Страх заставил судорожно метаться между теми двумя платьями, которые Анна взяла с собой. Страх оглушил, парализовал, лишил воли.

И исчез, стоило появиться Глебу. Ныне он был в черном, и тяжелый траурный цвет этот лишь подчеркивал бледность его кожи.

– Знаете, – сказала Анна, – мне что-то совсем не хочется никуда идти.

– Как и мне, – Глеб протянул руку.

Белые перчатки.

А у самой Анны – серые, в тон платью, которое гляделось бы бедно, если бы не ткань. Тончайшая шерсть – а в Петергофе и весной было довольно прохладно – была расшита шерстяной же нитью.

Серое на сером. И узор этот скорее угадывался, нежели был различим. В свое время именно это свойство всецело и очаровало Анну.

– Тогда, быть может…

– Позволим минутной слабости нас одолеть?

Тепло его рук чувствовалось через тонкую ткань.

– Нет, – Анна вздохнула. – Пожалуй, это будет неправильно…

Экипаж ждал. Конный. И черный лоснящийся жеребчик замотал головой, зафырчал, почуяв опасного зверя. Анна даже понадеялась, что конь заупрямится и они все же никуда не поедут, но возница шикнул, и жеребчик успокоился.

Ехать было недалеко.

Дымы рассеялись. День выдался солнечным, что в Петергофе было редкостью немалой. И солнце теперь наполняло чаши дворов, высвечивая серые стены добела. Оно плескалось в окнах и витринах, ложилось лужами света под ноги и копыта.

– Хочу предупредить вас, – Глеб тоже обзавелся тростью, тяжелой, темной, с черненым же набалдашником, – моя сестра – непростая женщина. Возможно, она пожелает побеседовать с вами, однако помните, что вы ничего ей не должны.

– А вы?

– Не знаю, – он отвернулся. – Который год пытаюсь себя убедить, что все долги я раздал, но…

– Не выходит?

– Увы.

Она изменилась.

Раздобрела.

И тонкое некогда лицо Натальи округлилось. Появились пухлые щеки, наметился второй подбородок, пролегли тончайшие морщинки в уголках глаз.

Впрочем, их Наталья прятала за очками.

Круглыми такими, забавного вида очочками, в которых – Глеб был всецело уверен – стояли простые стекла. Но за стеклами было легко прятаться, а прятаться Наталья умела.

– Здравствуй, – она, к счастью, не стала протягивать руку, понимая, что целовать ее Глеб не будет, что нет в нем должного почтения к ее сану, что видит он перед собой не игуменью Ольгу, но сестру Наталью.

– Здравствуй, – он коснулся губами пухлой щеки, от которой пахло сдобой. – Рад, что ты ответила. Это Анна… моя сестра Наталья…

– Ольга, – поправила Наталья. – Игуменья Ольга. Он все никак не смирится с тем, что я избрала собственный путь.

Она умела казаться мягкой.

Обман. Все ложь, и темные эти одежды, которые должны были бы знаменовать смирение, но шелка и шерсть в понимании Глеба плохо с таковым соотносились, как и четки из драгоценных камней.

Впрочем, он всегда был предвзят.

– Когда мой брат обратился ко мне с просьбой, то я собиралась ему отказать. Дела мирские не касаются тех, кто предает себя в руки Господа. Однако речь идет не только о спасении тела, сколь понимаю…

Наталья говорила, разглядывая Анну с немалым интересом.

– Но и о спокойствии души, и не только вашей. Порой прегрешения, совершенные в миру, ложатся тяжким бременем…

– Наташа…

Она вздохнула, взглянула с легким укором:

– Вас проводят. Надеюсь, вы не зря сюда ехали.

Глеб тоже на это надеялся.

– Однако ваш зверь…

– Ее не оставит, – жестко произнес Глеб. Не то чтобы он не доверял сестре, но сама мысль о том, что Анна уйдет куда-то с этою хмурой монахиней, что глядела на Глеба, будто бы он был воплощением зла, была неприятна.

– Что ж, понимаю. Надеюсь лишь, что вы его контролируете.

– Всецело, – уверила Анна.

После ее ухода стало тихо. В этой комнате, которая никоим образом не напоминала келью, ибо была просторна и обставлена с немалым вкусом, пахло миррой и ладаном, а еще пирожками.

– Присаживайся, – предложила Наталья, устраиваясь в низком кресле. – Знаешь, даже обидно, что вспомнить обо мне заставила какая-то совершенно посторонняя особа. Или не посторонняя?

– Ты тоже нечасто вспоминаешь о моем существовании. Только когда приходит время выписывать очередной чек.

Наталья не смутилась, она сняла очки, отчего мягкости в чертах лица ее стало меньше, и убрала их в футляр из тисненой кожи.

– Я беру на дела, угодные Богу, – она перекрестилась широко и склонила голову. – В конце концов, эти деньги… я их тоже заслужила.

Ее руки были пухлы. И лишены украшений, за исключением перстня-печатки. Крест на алом камне.

– Эта женщина… кто она тебе?

– Случайная знакомая, – почти не солгал Глеб.

– Прежде ты не беспокоился о случайных знакомых, – в голосе Натальи прозвучал легкий упрек. – Что изменилось?

– Ничего.

– Надеюсь, ты не собираешься на ней жениться?

Это прозвучало и вовсе… раздраженно? Отчего вдруг ей стала интересна его, Глеба, жизнь?

– Почему же… – ему захотелось подразнить ее, как когда-то в детстве, до того, как все переменилось. В том, мать его, детстве, где все они еще были счастливы.

– Потому что она, во-первых, стара, а во-вторых, проклята. И ты проклят.

– Будь я проклят, я бы знал.

– Ты и знаешь, – Наталья поднялась. Черные текучие ее одежды скрадывали как и движения ее, так и очертания фигуры. – Ты проклят его кровью. И то, что ты пытаешься держаться, конечно, похвально, но… подумай сам. Не лучше ли было бы уйти? Защитить этот мир от той тьмы, которая таится в твоем сердце?

Она взяла Глеба за руки.

– Я понимаю, что тебе страшно, что люди полагают, будто, отказавшись от мира, мы теряем многое, однако это не так.

– Наташ, монастырь – не для меня. У меня есть дело.

– Плодить себе подобных? Слышала, – ее пальцы были влажноватыми, скользкими, точно маслеными. – Глеб, это… я, признаться, даже от тебя не ожидала подобного. Ты-то лучше, чем кто бы то ни было, понимаешь, чем чреваты игры с тьмой. Она разрушает разум. И не лучше было бы…

– Не лучше, – отрезал Глеб, убирая руки.

Наталья вздохнула. Смиренно.

– Глеб, я знаю, что ты думаешь, будто делаешь благое дело, но это не так. Тьма опасна, как опасны те, кто несет ее.

– И я?

– И ты.

– И Анна? Раз уж проклята. Свет не может снять проклятье, а вот тьма, которой ты так боишься…

– Это не страх, Глеб. Это разум. Да, свет не способен снять проклятье, но, может, в том и состоит ее испытание? Тот крест, который силой Его дан каждому? И каждому – по силам.

Глеб поморщился. Богословские споры никогда не были сильной его стороной.

– Да и то, – Наталья, волнуясь, начинала тереть руки. Она касалась пальцами ладони и тотчас спохватывалась, убирала их, однако ненадолго.

Ее движения были суетливы.

– Подумай, если бы не было никого, умеющего беседовать с тьмой, способного овладеть этой силой, разве ж было бы возможно создать сие проклятье? Да, что-то осталось бы, я понимаю, те же стихийные выбросы, и я помню, чему нас учили. Но скажи, разве ты счастлив?

– А ты?

– Да, – быстро ответила Наталья. – Я… я знаю, что никогда не уподоблюсь ему. И мои дети не будут страдать.

– Потому что у тебя не будет детей?

– Именно, – она взмахнула руками, и черные рукава взлетели подобно крыльям. – В мире довольно тех, кому я могу подарить свою любовь, не опасаясь изуродовать ею.

Дверь приоткрылась. И закрылась.

А Наталья упала на кресло:

– Ты… ты думаешь, что никогда не допустишь, что не станешь таким, как он, что ты помогаешь малым, но меж тем мы оба знаем, что стоит за этой помощью. Ты уже решил, кто возьмет на себя кровь? – Она всегда умела задавать не те вопросы. – Или надеешься обойтись вовсе без нее? Сколько у тебя учеников?

– Восемь. Девять, – поправил себя Глеб.

– И сколько из них доживет до третьей печати? Ты же не думаешь, что все? А когда учеников станет больше? Сможешь ли ты справиться? Сможешь ли ты увидеть тьму во тьме? Зло во мраке? Или ошибешься и выпустишь в мир чудовище?

В этой комнате с витражными окнами, выходившими во внутренний двор старого монастыря, было тихо. Окна не пропускали и рокот колоколов, и уж тем более шумы улицы.

Поблескивало золотом распятие, напоминая о смерти и муках. О душе.

– Не знаю, – тихо ответил Глеб. – Раньше ведь как-то справлялись. Ты знаешь, что до войны к темным относились иначе? Что было их больше даже не в разы, в десятки, в сотни раз… и что учили детей. И если верить архивам, то почти все ученики становились мастерами. И да, я думал, я представляю, что нас ждет. И понимаю, почему остальные не желают связываться с нами, но корона заинтересована…

– Мирское миру…

– Я пока в миру.

– Пока, – она осторожно коснулась его руки. – Глеб, я не хочу, чтобы тебе было больно. Я знаю, что эту работу ты не оставишь другим, но сам ты не справишься.

– Хорошо, когда близкие в тебя верят.

– Я верю. Я молюсь за тебя. Но я не хочу видеть, во что ты превратишься. Тьма… она ведь всегда рядом, верно? И как часто он возвращается?

– А к тебе?

– В моем сердце живет Господь.

И для других там места не осталось.

– Ты ведь знаешь, что Елена тоже собралась уйти от мира? – Наталья умела менять тему. – Она мне писала недавно, просила совета.

– Почему?

– Что-то не заладилось.

Елена присылала открытки на именины и еще на Рождество, но лишь потому, что было так принято. Изредка к открыткам прилагались письма, обыкновенные, написанные будто бы под диктовку гувернантки. Порой Глебу казалось, что у нее есть целая коробка с этими заготовленными загодя письмами, которые Елена отправляет, когда приходит время.

… Как ты живешь?

… Надеюсь, ты здоров. Молюсь за тебя. Я и супруг милостью Божьей тоже здоровы и пребываем в благоденствии, чего и тебе желаем.

Выходит, не было благоденствия.

– Ее муж пару месяцев как умер, – Наталья подошла к столу, на котором возвышались бумажные горы. Она что-то искала, перекладывая листы с одной горы в другую и обратно. – Она тебе не писала?

– Нет.

– Она тебя боится.

– Меня?!

Вот уж кому не стоило бояться.

– Тебе она представлялась малышкой, но Елена была достаточно взрослой. Она многое видела.

И в тот день уцелела не иначе как чудом.

– И я понимаю, что ты хотел для нее счастливой жизни, что ты старался. И возможно, мне стоило бы подумать о ней, а не только о себе, но меж нами никогда не было особой близости, да и сомневалась я, что мое общество – это то, что ей нужно.

Письмо она нашла, отряхнула от прилипших песчинок и протянула Глебу.

Знакомый почерк. Буквы бисерные, с завитушками, сами по себе украшение. И пахнет от письма сладко, духами. Этот запах уцелел среди прочих, и Глеб улыбнулся.

В последний раз он видел Елену на ее свадьбе. Незадолго до того, как вновь отправиться к границе, потому как только там он чувствовал себя спокойно. Кто знал, что этим разом все будет иначе. Впрочем, тогда, на свадьбе, Глеб не думал о границе. Он видел сестру такой невероятно счастливой, воздушной. И тогда ему показалось, что хоть кто-то да уцелел.

Ошибся? Письмо было…

– Ты знала, что она оказалась в такой ситуации? – тихо спросил Глеб.

Долги. Разорение. Особняк, который пришлось продать. И недовольная родня, не желавшая принять в дом еще одну приживалку.

– Все к тому давно шло, – Наталья забрала лист. – Я отыщу ей тихую обитель…

– Это все, что ты готова предложить?

– Это все, что ей надо.

– Ты уверена?

Наталья сцепила руки:

– Я уверена, что это единственное, что я могу для нее сделать. И мы уже говорили. Она готова к такому исходу.

– Ей следовало написать мне.

– Говорю же, она тебя боится. Ты слишком похож на отца, – Наталья отошла к окну, и золотистый свет витражей лег на ее лицо. То вдруг показалось не пухлым, а болезненно одутловатым. – Все идет своим чередом, Глеб. Не надо сопротивляться.

– Как тогда?

Поджатые губы. И подтянувшийся подбородочек.

– Знаешь, что мне всегда было интересно? – Глеб прикинул, успеет ли обернуться за день. Должен… проклятье, свет, или тьма, или все разом, но он не позволит обращаться с сестрой подобным образом.

Боится? Пускай.

Ей вовсе не обязательно жить с ним. Видеться. Разговаривать. Он купит ей дом или доходное поместье, где поставит толкового управляющего. Управляющие отчего-то опасались связываться с темными магами, предпочитая честность.

И пусть себе живет. Пусть и дальше шлет открытки свои и те нелепые пустые письма, поддерживая видимость родственной связи. А коль уж захочется ей уйти от мира, то не от безысходности.

– Почему вы молчали? Или нет, если бы вы молчали, может, его и вышло бы остановить раньше. Но нет! Вы, матушка, ты, Аксинья, Слава, – вы, как одна, твердили, что я лгу. Что я обижен на отца, поэтому и выдумываю несусветное. Вы выставляли меня даже не лжецом, а…

Боль заставила замолчать. Острая игла в груди, которую, как ему казалось, Глеб давно извлек. Ан нет, сидит, никуда не делась.

– Ладно, в первый раз я подумал, что вы боитесь. Матушка за вас, а вы за себя. Я пытался убедить, но сложно поверить, когда с проверкой приезжает старый приятель проверяемого, верно?

От того, первого, раза остался привкус соли, которой его накормили, после заперев. Жажда – отличное наказание для глупого мальчишки.

– Я тогда едва не умер.

– Но не остановился.

Год… год, за который Глеб успел так далеко войти во тьму, что порой сам себе казался частью ее. А еще ему удалось дотянуться, тогда он почти поверил, что выйдет.

У отца ведь не только друзья имелись.

Кто же знал, что и врагам нужен повод. Веский повод. Куда более веский, чем слова капризного мальчишки, продолжающего уверять, будто бы родной отец способен…

– И вы снова промолчали, и в третий раз, когда… Неважно. Почему, Наталья? Почему вы…

– Потому что любили.

– Кого?

– Его, – Наталья коснулась щеки, смахнув невидимую слезу. – Мне жаль, мы пытались объяснить, но ты не готов был слушать. Не готов был принять. Он… теперь я понимаю, каким чудовищем он был, но там и тогда он умел подобрать нужные слова, убедить. Я была его девочкой. Драгоценной маленькой девочкой, которую он, и только он умел любить правильно…

Боль расползалась. Наверное, если здесь и сейчас Глеба разобьет приступ, то все для него закончится или в кабинете, или в тихой монастырской больнице, закрытой для людей посторонних.

О нет, ему обеспечат уход. И за душу помолятся. Здесь весьма охотно молятся за душу. Что до тела, то кому оно надо, такое слабое?

– Он никогда не насиловал. Он убеждал. Мы были не жертвами, мы были его женами.

– Что?

– Перед тьмой. Мне было десять, когда он надел мне кольцо.

– Я не помню, чтобы…

– Конечно, нет, глупенький. Ты… ты был его наследником, но и только. Если бы ты показал больше усердия, если бы занимался тем, чем следовало, а не тем, что тебя не касалось, мы бы все… И да, Глеб, я была счастлива! Там, тогда…

– А мать…

– Она состарилась. Ей следовало бы уйти.

– Куда?!

– Какая разница? Он бы отпустил. Он предлагал ей приданое для монастыря. А если она осталась, если мешалась со своей обывательской моралью, то… – Наталья провела по лицу ладонями, стирая уродливую маску. – Я не могу вспоминать о том времени. Разумом я понимаю, что она была права, что ты был прав, но отказаться от той любви. Никто никогда не любил меня столь сильно.

– Потому что ты никому больше не дала шанса.

– Думаешь? Я, не только я, потом и Ксинья. Мы помогали сестрам войти в круг. Мы учили их, наставляли, готовили принять свою судьбу.

Глеб потер грудь, боль не уходила. А сердце не спешило останавливаться.

– Это ли не высшая степень единства? А ты… ты требовал предать семью. Мы знали, что другие не поймут, что если кто-то узнает, то нас разлучат. И мы просто не могли допустить этого.

– Все?

– Что? – Наталья запнулась. – Тебе дурно?

– Сама как думаешь?

– Для темного ты чересчур впечатлителен.

– То, что ты говоришь… остальные тоже так считали?

– Остальные?

– Младшие. Слава и другие… они тоже были счастливы? Любили?

Она смотрела долго, и тишина тянулась, мучительная, выматывающая душу. Обещающая, что, когда этой души вовсе не останется, Глеба ждет покой.

– Понятия не имею. Им было велено молчать. Для их же блага.

Глеб закрыл глаза. Время. Оно шло и шло. Ему обещали, что станет легче, но не становилось.

– Ты хотел правды? – голос Натальи звучал рядом. – Что ж, я ушла в монастырь, потому что не желала себе другого мужа. Я не знаю, в чем провинилась, что он оставил меня. Забрал всех с собой, а меня оставил. Знаешь, что я чувствовала, когда его не стало? Нет, не облегчение… это было горе.

Невозможно.

Не бывает такого. Не… Глеб ведь помнит. Или получается, что у каждого память своя? И прошлое тоже свое?

– Я хотела, я думала уйти следом. День изо дня я представляла. Искала способ. И будь я посмелее, я бы решилась. Но мне никогда не доставало силы воли. А ты утешал, говорил, что теперь все будет хорошо, что… А я только и могла, что думать, как мне жить дальше. Без его любви. Потом как-то ты упомянул, что подыщешь мне мужа. И я испугалась, я бы отказалась раз или два, но после ты бы нашел способ, ты бы не понял. Отец обещал, что мы будем вместе… всегда… и в жизни, и в смерти, а ты… ты говорил глупости, но тогда я испугалась.

– И ушла в монастырь.

– Ты не поверишь, но это было самым разумным решением в моей жизни. Здесь я поняла, что все не так, как мне представлялось. Думаешь, я сразу осознала, сколь извращены были мои представления о любви и жизни? Сколь многого я лишилась? Думаешь, я и теперь… разум – это одно, а сердце, – Наталья прижала руку к груди. – Сердце твердит, что я все еще люблю его, что иначе быть не могло, что мне не нужен никто иной. Разум…

Она провела пальцами по губам.

– Поэтому я хочу, чтобы ты ушел. Чтобы закрыл свою школу, пока не случилось беды. Тьма обманчива. Она найдет правильные слова. Научит очаровывать. Проникнет в самое сердце. Нельзя ее выпустить. Нельзя! – Наталья вцепилась в его руку. – Ты ведь понимаешь? Ты… наш род проклят. И должен прерваться. Так будет лучше для всех.

Глава 30

Сыро. Темно. Редкие камни разгоняют темноту, а вот сырость ощущается. Она проникает сквозь платье, заставляя ежиться от холода. Но Анна терпит.

Она спускается. И злится, потому что лестница выглядит бесконечной. Поворот. И снова поворот. И еще один, и ниже. Она в жизни не поднимется наверх. И весь этот спуск теперь кажется издевкой. Словно Анну проверяют на прочность.

Но вот и дверь. Низкая и широкая, из темного дерева, она выглядит непреодолимой преградой, но молчаливая сопровождающая Анны касается рукой, и дверь беззвучно приоткрывается. Страх оживает вновь. А что, если Анну здесь запрут? Она войдет, и дверь затворится за спиной, тяжелый засов ляжет в пазы, и ее никто и никогда не найдет здесь, в центре Петергофа.

Аргус заворчал, и Анна заставила себя переступить через порог.

В келье было не просто сумрачно – откровенно темно. Единственная свеча едва-едва справлялась с этой темнотой. А еще внутри воняло.

– Вот, – из складок рясы появился осколок заряженного силой камня, который монахиня сунула Анне в руки. – Говорите. Матушка дозволила послабление.

Она перекрестилась и отступила, оставляя после себя свет и запах жареного лука. Этот запах мешался с другими – телесной вони, болезни, мочи.

Гноя, которым сочились глаза женщины, устроившейся в углу. Она молилась, стоя на коленях, не видя ни Анны, ни зверя ее, ни даже света, наполнившего келью. Он выцветил серый кирпич стен, неровный земляной пол, доски, на которых лежал дрянной тонкий матрац.

Стол. Пустую миску. И тарелку.

Вот женщина моргнула и вскочила. Двигалась она торопливо, дергано, то и дело замирая. И только круглая голова в грязном клобуке крутилась влево-вправо.

Грязные пальцы придавили огонек свечи. А сиплый голос нарушил тишину:

– Пришла?

– Пришла, – сказала Анна, разглядывая ту, которая была ее матерью.

Давно. Настолько давно, что… На том снимке, который Анна спрятала, матушка была молодой и красивой. Сейчас на нее смотрело существо, лишь отдаленно напоминающее человека. Ноздреватая кожа его имела тот бледный омыленный оттенок, который свойствен мертвецам. Она свисала, почти скрывая в них глаза, и в трещинах, складках ее застывал желтоватый гной, скрепляя уродливую эту маску. Обвисла нижняя губа, сделав видимыми бледные десны и темные зубы, многие из которых выпали.

– Матушка…

– Хороша… – монахиня укоризненно покачала головой. – От красоты все грехи, все в мире от нее… Покайся, и будешь спасена. Покайся…

Мелькнула мысль, что, быть может, зря Анна явилась сюда, что, быть может, матушка ее давно и прочно сошла с ума, а стало быть, спрашивать ее о делах прошлых бесполезно. Но рука с желтыми кривыми ногтями вцепилась в рукав.

– Мужа нашла богатого? Хорошо… думаешь дитя родить?

– За что ты меня прокляла? – вопрос, мучивший Анну, вырвался из груди.

– Что? – в полутьме сверкнули живые и вполне себе ясные глаза.

– Прокляла. Не видишь? На мне проклятье, которое, как мне сказали, досталось от матери. И не случайно. Ты зачала меня, чтобы избавиться от проклятья. От кого ты его получила?

– Вот, значит… – монахиня отпустила рукав Анны и, пожевав губу, сказала: – Не я… это была не я, я лишь подобрала тебя, проклятое дитя.

Ее история была проста.

Родителей своих Евлампия не знала. Может, оно и к лучшему, потому как кто бросит свое дитя помимо людей недостойных? Так говорили сестры при монастырском приюте, и у Евлампии не было причин им не верить. Жила она не сказать чтобы плохо.

В приюте кормили. Учили.

И не только грамоте, но и делу, которое должно было бы позволить сироте прокормить себя. Конечно, нельзя сказать, чтобы житье было совсем уж вольным: сестры проявляли изрядную строгость, да и работать приходилось от зари до зари, не забывая при том благодарить Господа за кусок хлеба и крышу над головой. Временами хлеб был горек, а крыша протекала, но…

Иные и того не имеют. А потому нельзя быть неблагодарными. Господь все видит. Господь всем воздаст по заслугам. Господь всегда рядом.

О нем Евлампия забыла, стоило ей покинуть приют. Слишком уж велик и удивителен оказался мир за стенами его. В мире этом отыскалось местечко и для Евлампии, к слову, не без помощи сестер, замолвивших словечко за старательную, пусть и лишенную силы сиротку. Нет, нельзя сказать, чтобы Евлампия разом отринула все, чему ее учили. Она была девушкой рассудительной, осознававшей, что отныне в мире этом она может рассчитывать лишь на себя.

Она жила. Снимала крохотную комнатушку с еще двумя девочками, тоже вышедшими из монастырского приюта. Работала, силясь показать свою полезность и заслужить не только похвалу, но и прибавку к тем грошам, которые получала.

Молилась, но больше по привычке, чем и вправду испытывая нужду в беседе с Богом.

И ждала. Чего? Любви. Той самой, что изменит жизнь, перевернет ее, наполнит сердце и душу светом, а еще приведет ее к алтарю, позволив исполнить то исконное женское предназначение, о котором столько говорили.

Но время шло, а любовь не приходила.

Нет, на Евлампию обращали внимание, большей частью пациенты, к которым она была добра, сперва из жалости, после, когда жалость перегорела – слишком уж много было их, страждущих, – то потому, что доброта часто оборачивалась лишнею копеечкой. Конечно, ею приходилось делиться, но и того, что оставалось, хватало на малые нужды. В монастыре Евлампия привыкла жить скромно и от привычки этой долго не могла избавиться. Но время шло.

– Дура, – сказала как-то Таисия, которая давно уж ушла из больницы, ибо труд в ней был тяжел, а платили сущие гроши.

Тася нашла другую работу.

Какую? Она не говорила. А Евлампия, она видела и Тасины новые наряды, которые казались безумно красивыми, хотя и легкомысленными. И яркие помады, и краску для ресниц, и многие иные чудесные вещи, которые манили, но…

Рисуют на лицах лишь женщины легкомысленные. А Господь, он видит.

– Выкинь уже этот бред из головы. Пользуйся, пока молода, – Тася не была злой, в отличие от Гражины, которая давно уж съехала. – Хочешь, познакомлю с кем? Ты ведь еще не ложилась с мужчиной?

Этот вопрос Тася задала шепотом. И Евлампия покраснела.

– Ага, стало быть, нет. Есть у меня один любитель целочек. Да ты не смущайся, это дело лучше использовать. Больничка твоя никуда не денется. Сама посуди, что нас ждет? Вся жизнь в этой конуре? Нет, если хочешь, конечно…

Евлампия не хотела. За прошедшие три года она устала. От дежурств, которых становилось все больше и больше. От бессонных ночей. От старшей сестры, решившей, верно, что Евлампия – ее личная прислуга. От пациентов тоже.

– Ты как знаешь, но я… я уже собрала почти сотню.

– Рублей?

Невероятная сумма, но Таисия кивнула и шепотом же добавила:

– А будет еще больше. И всего-то надо, что полежать на кровати. Никакого тебе гноя, крови, перевязок и прочей мерзости.

– Но это же…

– То самое. – Таисия развернула ее к зеркалу: – Посмотри, кого ты видишь? Ты красивая женщина, но надолго ли? Еще год-другой, и красота поблекнет. Что тогда? Да, ты можешь подыскать себе мужа и взвалить на свои плечи помимо работы еще и хозяйство. Там дети пойдут. Высосут тебя досуха. И что взамен?

Ее руки гладили шею Евлампии, плечи ее.

– Ничего! А Господь, он простит. Помолишься, и простит.

– Но…

– Я же не говорю, что тебе нужно податься в билетные. Нет, это нам ни к чему. Все будет тихо и прилично. Есть люди, готовые заплатить за вечер с чистой скромной девушкой. И заплатить хорошо, поверь. Не десяток мужиков за ночь, нет… Две, быть может, три встречи в неделю, иногда реже. Бывает, что чаще… Никто и никогда не узнает.

– А муж?..

– У тебя он есть?

Евлампия покачала головой:

– Но ведь когда-нибудь…

– Когда-нибудь… когда-нибудь… все восстановится. Что? Я узнавала. Двадцать рублей, и ты вновь девочка. А мои друзья, они ведь не только деньги платят, вот посмотри, – Тася вытащила из-под кровати коробочку от печенья. – Видишь?

Колечки. И бусы. Тонкие цепочки. Подвесочки.

– Видела когда-нибудь такую красоту? А ведь и она денег стоит. Вот серебряное, а это золото. Есть у меня один любитель со странными вкусами. Так что ты подумай, Евлаша, хорошо подумай…

Она собиралась отказаться, но вместо этого сидела и перебирала коробку с чужими украшениями.

– Кому другому я бы не стала помогать. Но ты тихая, спокойная. И болтать не станешь. Многие из господ не хотят, чтобы про их привычки кто узнал.

Евлампия согласилась. Не сразу, но… месяц не задался.

Сперва старуха, которая сдавала комнатушку, подняла цену, мол, жилье дорого, а она еще всяких шалав терпеть вынуждена, потому что незамужние девки такого возрасту иначе чем шалавами быть не могут.

Развалились зимние ботинки.

На работе тоже неладно все, как-то вот одно к одному, и другое следом, и третье… А молитвы не спасали.

– После уже я поняла, что за меня Тасе заплатили, – монахиня присела на лавку, и места не осталось, Анне пришлось стоять, но так даже лучше. Она сомневалась, что смогла бы преодолеть брезгливость, до того грязною, заросшею гляделась келья. Аргус и тот хвост поджимал, будто брезгуя коснуться стены. – Молодые и чистые всегда в цене были. Вот она и подыскивала кого… Наши знали ее по приюту, верили. Да и то…

Кривые пальцы гладили щеку. Замирали на неровностях. Сдирали бляшки сухого гноя.

– Не скажу, что она солгала. За первую встречу мне заплатили пятьдесят рублей. В больничке я получала за месяц пять, и то была счастлива. А тут… Я купила себе ботиночки. И кофту. И платье еще… После были другие. Платили уже меньше, но все одно… или целый месяц ковыряться в чужих ранах, возиться с гноем, слушать вопли. Некоторые могли и ударить, не видя в том особой беды. А тут приятные мужчины. Вино. Свечи. Подарки. У меня появилась своя шкатулка. Ничего особо ценного в ней не было, все ж зачастую дарили пустячки вроде шелковых чулок, но это была другая жизнь, в которую мне позволили заглянуть.

Это говорили не Анне. Женщина, в которой сложно было отыскать хоть что-то знакомое, смотрела на распятие.

– И мне понравилось, кому бы не понравилось? Я… нет, я не бросила работу в больнице. Хотела, но… тогда пришлось бы признать, что я продаю себя за деньги.

Вздох. И смрад становится почти невыносимым.

– Я не тратила… Открыла счет в банке. Понимала, что все это… что на время… я не хотела становиться проституткой, как другие. Я была осторожна. И со временем ограничила круг, так сказать, общения. Мои клиенты – мои друзья, мы привыкали друг к другу. Они поверяли мне свои беды, я… иногда рассказывала о своей жизни. Мне помогли найти квартиру. Крохотную совсем, сделанную из старой дворницкой, но отдельную, без старухи, которая вовсе сошла с ума. И ладно бы только, но она не умела молчать, она кричала, обзывала нас потаскухами. Пусть мы и были ими, но…

В той квартире Евлампия была если не счастлива, то близка к тому.

Дом принадлежал одному из постоянных друзей, человеку степенному, состоящему в браке и жену свою любящему, а потому старающемуся не докучать ей тем вниманием, которое ей неприятно. Он рассказывал и о жене, и о детях, которых он обожал, и о партнерах своих. С некоторыми устраивал встречи и после, в благодарность, даже отписал Евлампии ее квартирку.

Другой был учителем, весьма падким до юных дев. Но порок он свой осознавал и боролся с ним, как умел. Он принес гимназическое платье и учебники, а еще розги, которыми пользовался весьма умело.

Он всегда платил вдвое против обыкновенного. А еще учил.

– Вы, милочка, не думайте, если вдруг решите сменить профессию, то выправлю вам преотменнейшие рекомендации. Во многих хороших домах ищут что компаньонок, что гувернанток…

Компаньонкой Евлампия себя не видела. Гувернанткой и подавно. Однако учиться училась. Для себя.

Еще один гость был в чинах, причем в немалых, он имел престранные привычки, которые Евлампия научилась удовлетворять, не выказывая при том ни тени брезгливости. Чем и заслужила немалую благодарность.

Счет ее полнился.

Сама она… О нет, нельзя сказать, что она вовсе не думала о будущем. Думала. И оттого радовалась, когда счет ее рос. Она сумела сменить работу, пусть один госпиталь на другой, но все ж и поприличней, и побогаче, и платили в нем получше, не говоря уже о пациентах, которые по старой традиции тоже проявляли благодарность. С чистой публикой и работать было куда приятнее.

Конечно, все было далеко не так и радужно. Бывало всякое. Болезнь, на лечение которой пришлось изрядно потратиться. Сломанные ребра, когда отрекомендованный старым другом клиент вдруг впал в буйство. Скандальная жена, выследившая супруга и пригрозившая жалобой в полицию. Тогда Евлампия всерьез испугалась, что лишится паспорта, но обошлось.

О беременности она узнала под осень. И сперва даже не поняла, что случилось, отчего вдруг ей так томно и печально, и желудок крутит, не способный удержать иную пищу, кроме овсянки, на воде варенной.

– Мне было двадцать пять. И работала я уже давно, – она поднялась и проковыляла к столу, толкнула деревянную миску, которая покачнулась и опрокинула огарок свечи. – Я знала, как избежать неприятностей, но порой и самые лучшие средства не помогали.

Она погладила живот.

– К несчастью, когда я, наконец, сполна осознала, что происходит, срок был уже большим. И человек, к которому я обратилась, долго не желал браться. Он ругал меня. Я сама себя ругала. После уговаривал родить и отдать. Я думала об этом. Беременность… понимаешь, на работе меня бы держать не стали. Там знали, что я не замужем. Кому нужны скандалы? Что до моих друзей, то их привлекала я нынешняя, да и то мне стали намекать на возраст, и спасало меня лишь умение да знание привычек. Беременность же вынудила бы их искать удовольствия в другом месте. Да, у меня имелись деньги, которых бы хватило на несколько лет. Но дальше-то что? Нет, я не могла себе позволить этого ребенка. Слышишь? Не могла.

Анна молчала. Она отступила к самой двери не столько потому, что боялась этой женщины, сколько из нежелания находиться рядом с ней. И пусть ее история в самом деле была обыкновенна, но…

– Он взял тридцать рублей. Мой недельный заработок! Тридцать, и дал зелье, предупредил, что могут быть последствия. Но кто и когда о них думает?

Глава 31

Плод выходил долго. Он словно не желал покидать измученное болью тело Евлампии, а она сдерживала крики.

Она ненавидела себя. И дитя. И всех мужчин. Она впервые, пожалуй, вспомнила о Боге, который воздает людям по делам их. И раскаяние, казавшееся искренним, не спасло.

Все закончилось на третий день. Ее тело исторгло плод, который Евлампия позже вынесла в выгребную яму. Сама же… ей понадобилось несколько дней, чтобы встать на ноги.

Крови шли. Долго. Она побледнела, подурнела, как-то будто разом постарев. И это не осталось незамеченным.

– Я все понимаю, дорогая моя, – сказал ей тот, который был при чинах, – но, прости, твое время ушло. Единственное, что я могу сделать для тебя, так это составить протекцию в хорошем месте.

Она согласилась. Собственно говоря, почему бы и нет? Пережитое изменило Евлампию, а еще она была достаточно умна, чтобы понять, когда следует остановиться.

– Я встретила Платона и влюбилась. С первого взгляда. Со мной никогда прежде не случалось ничего подобного. Те мужчины, я хорошо к ним относилась, но это была не любовь. А Платон… он был совершенно особенным.

Тихий вздох.

– И я не одна такая была. Все девицы тайком вздыхали. Как же молод, хорош собой, перспективен. Ему прочили великое будущее. А уж желающих это будущее разделить хватало, да и я… Я, признаться, сперва решила, что хватит с меня моей собственной любви, что не мне с моим прошлым пытаться привлечь его внимание. Нет, он бы, пожалуй, согласился на тайный роман, но я не хотела больше романов.

Она проковыляла мимо Анны, со вздохом забралась на доски, легла, поерзала, пытаясь устроиться поудобней. Сцепив руки на груди, она закрыла глаза.

– Не знаю, чем уж привлекла его внимание… может, тем, что не пыталась заглядывать в глаза. Не кокетничала, как иные, не потчевала пирожками. Не умела я пирожки делать. Я и вовсе старалась держаться в стороне. К чему душу бередить? Тогда-то…

Господь все видит.

Он ниспослал Евлампии эту любовь, крестом, испытанием и искуплением за грешную ее жизнь, за все преступления, что совершила она, и стало быть, коль хочет Евлампия обрести покой, то должна выдержать.

Она пыталась. Честно. Она ушла с головой в работу, силясь ею вытеснить томление в груди. И стало только хуже. Старательность ее заметили.

…У вас на редкость умелые руки. Сразу виден немалый опыт.

…Пациенты спокойны, а спокойствие пациента – залог скорейшего его выздоровления.

…Знаете, мне казалось, что подобных вам женщин уже нет. Вы напоминаете мне сестру. Она столь же тиха и скромна, но вместе с тем в руках ее весь дом…

Евлампия пыталась не отвечать. Она даже грубила, только грубость эта выходила нелепой, детской какой-то и вместо обиды вызывала у Платона улыбку.

…Вы совсем не умеете притворяться. Я вижу, что тоже вам симпатичен. И понимаю ваше нежелание сближаться, ведь вы опасаетесь, что я поступлю непорядочно. Но поверьте, я никогда не обижу женщину, тем паче такую, за которую некому заступиться.

Их первый поцелуй заставил ее задуматься о побеге. Евлампия поняла, что не устоит.

Собственное тело предавало ее, и то, чему суждено было случиться, случилось. В маленькой подсобке, ночью, когда гремела гроза. Он был слегка пьян, а Евлампия… она вспомнила некоторые хитрости. И…

– Ты чудо, – сказал наутро Платон. – Но понимаешь, нам нужно время… брак, он ведь на всю жизнь. И не стоит спешить, благо нравы ныне не те…

Об их романе не знали. Догадайся кто, ее бы живо выдворили из госпиталя, поскольку слишком уж завидным женихом был Платон, чтобы отдать его в руки какой-то там… Евлампия не обольщалась.

Новая беременность началась с тошноты. Та накатывала вдруг, вместе со слабостью, с головокружением, оставляя одно лишь желание – прилечь. Вокруг появились запахи. Резкие. Сладкие. Горькие. Кислые. Всякие и сразу. От них не было возможности избавиться. Они преследовали Евлампию, укутывали удушающими облаками, и от них ее выворачивало.

Она не хотела оставлять этого ребенка. Она чувствовала, что страсть Платона уже остывает. И собиралась принять неизбежное расставание смиренно. Евлампия и говорить-то не хотела, но…

Сам понял.

– Бывает, – сказал Платон, хмурясь. – Что ж, мой ребенок не будет незаконнорожденным.

– Я не уверена, что нам стоит… вместе…

– Глупости.

Как многие иные целители, он точно знал, что лишь его мнение есть единственно правильное. А Евлампия… Господь видит, она хотела сказать правду, но…

– Его сестра меня сразу невзлюбила. Признаться, я обрадовалась, узнав, что Платон сирота, но оказывается, свекрови бывают разными. И она с первого взгляда дала понять, что не такую жену хотела бы для брата. А я… будь я одна, я бы согласилась. Я бы отступила. Как-нибудь перетерпела бы, но… – старуха лежала с закрытыми глазами, и Анна не могла отделаться от ощущения, что эта женщина мертва.

Она ходит. Разговаривает. Она дышит и молится, но меж тем она мертва, и уже давно.

– Я пыталась говорить с Платоном, но он принял решение. И отступить означало признать свою ошибку. А Платон и мысли не допускал, что способен ошибиться. Все они такие… Свадьба случилась. Она была простой, тихой. И многие за моей спиной шептались, что Платона я приворожила, иначе почему среди всех он выбрал меня. Старую. Унылую. Тварь.

Эти слова она произнесла с престранной улыбкой. В черном провале рта виднелись желтоватые осколки зубов.

– О да, мне многое было сказано. Ему тем паче… Я… я дико боялась, что кто-нибудь догадается. Они говорили, поздравляли, глазели на меня, а я все думала, что, если бы кто-то узнал обо мне правду, если бы… Но нет, не узнали. Мое прошлое осталось в прошлом. Так мне казалось. А будущее… Квартирку свою я сдала, благо Платон снимал куда более просторное жилье. И пусть старуха была мне не рада, но я вдруг поняла, что именно я в этом доме за хозяйку.

Она старалась.

Она все ж была не такой бестолковой, как говорила злобная тварь, решившая, что теперь цель всей жизни ее – выжить Евлампию.

Эта война была бестолковой. Бессмысленной. И забавной.

Платон ее не замечал, впрочем, Евлампия уже достаточно успела узнать о мужчинах, чтобы понять, насколько слепы они бывают. Рубашки чисты и выглажены? На столе обед? Стало быть, все идет своим чередом. Пускай… В то время Евлампия даже стала надеяться, что вину свою перед Господом искупила и ее брак есть знак прощения.

Беременность и та проходила почти нормально. Так ей казалось.

Слабость, которая по-прежнему накатывала, лишая воли и самого желания двигаться? Тошнота, бывало, утихавшая, но лишь затем, чтобы вновь напомнить о себе? Пухнущие ноги? Пальцы, ставшие вдруг неповоротливыми?

Но это все мелочи, на которые не стоит обращать внимания, ведь беременность – есть естественное состояние для женщины, а неудобства – малая цена за возможность совершить чудо рождения.

Вот только слабость не оставляла.

И когда Платон потребовал, чтобы Евлампия оставила госпиталь, она с немалым облегчением согласилась. Дома же… как-то само собой вышло, что война затихла, ибо требовала сил, которых у Евлампии не осталось вовсе. Теперь целыми днями она лежала и дремала, выплывая из этой дремы лишь затем, чтобы выпить киселя, который единственный способен был унять тошноту.

Старуха и та, укоризненно цокавшая языком, вдруг преисполнилась сочувствия. Она помогала переоблачаться, заставляла мыться и поливала Евлампию святой водой. Приносила иконки, шептала молитвы и варила те самые кисели.

А Платон мрачнел. День ото дня… день ото дня…

– Слабый плод, – сказал он как-то после очередного осмотра. – Боюсь, прогноз неутешительный.

Он перестал улыбаться. И разговаривать на темы иные, кроме ее, Евлампии, состояния. Он вливал в нее силу. Он приносил какие-то зелья, которые подергивали разум ее дурманом. Он думал лишь о ребенке. Это Евлампия поняла ясно, как-то вдруг, стоило взглянуть в лицо мужа.

Если будет выбор…

В госпитале всякое случалось, и порой мужей заставляли выбирать. И за этот выбор целителей часто проклинали, но Евлампия точно поняла, кого выберут.

Теперь в ней поселился страх. Он не оставлял ее ни в забытьи, ни во сне. Порой она проваливалась в странную зыбь, в которой чувствовала, как ненавистный плод сжирал изнутри ее, Евлампии, тело. Он зрел, подтачивая ее силы. Он забирал все. В том числе любовь.

Мужчина, в котором еще недавно Евлампия видела смысл жизни, вдруг стал чужим. Он приходил. Что-то говорил. Трогал ее сухими горячими руками, подкармливая плод, и в этом ей виделся заговор, подспудное желание мужа избавиться от нее, от Евлампии. Убить…

Целители могут убивать. Она знает.

И беспокойство заставляло вставать, скидывать путы сна, выбираться и искать, искать выход, которого не было. Она бродила по чужому дому – теперь Евлампия явственно понимала, что никогда-то он не станет ее собственным, – и подмечала мелочи, на которые прежде не обращала внимания.

Ее платья убрали. Куда? И не потому ли, что старуха знает – Евлампии не пережить родов?

Ее корзинку с рукоделием спрятали. Нельзя беременной узлы вязать. Так ей сказали, а на деле старуха просто спешит избавиться от всего, что принадлежит Евлампии.

Платон доволен. Ребенок вновь растет. И Евлампия это тоже чувствует. Ее живот сделался огромным, он надулся пузырем, в котором плавает самое уродливое – в этом она не сомневалась – создание, которое убьет ее.

Они этого хотят. Все. Платон, подспудно осознавший, что совершил ошибку. И его сестрица, не скрывавшая своей нелюбви к Евлампии. Бывшие ее коллеги, они будут рады, если Платон овдовеет. И та тварь, которая внутри, толкается, скребется, того и гляди прорвет плодный пузырь, а следом и сам живот.

Порой ощущения становились настолько острыми, что Евлампия замирала в ужасе. Ей казалось, что стоит пошевелиться, и все, ее плоть треснет, выплеснув околоплодные воды и тварь…

Она не могла думать о ребенке иначе.

А Платон потребовал, чтобы Евлампия поехала в госпиталь. Дескать, срок уже большой, а ситуация сложная, и он опасается, что роды вот-вот начнутся. Сама Евлампия не справится.

Она согласилась. Она поняла по взгляду, что, вздумай она отказываться, все одно увезут. Скрутят, спеленают, опоят и увезут, чтобы разрезать живот. Евлампия видела, так делают. Правда, матери выживали редко, а потому…

Она собралась. И позволила проводить себя в коляску. Из коляски – в госпиталь, в палату, которую ей выделили отдельную. Ее окружили лживой заботой, за которой ей виделось одно лишь желание – помочь той твари, что внутри, убить Евлампию.

Роды начались на рассвете.

Она ощутила ноющую боль внизу живота и поняла, что происходит. Ей бы позвать на помощь, но Евлампия заставила себя встать.

Одежды ей не оставили, одну лишь длинную больничную рубаху. Все равно.

Она выглянула в коридор. И убедилась, что сестры спят на посту. Нет, если бы Евлампия дотянулась до колокольчика, то разбудила бы, к ней бы пришли помочь… твари помочь. А Евлампия умерла бы. Это знание гнало ее прочь.

Она знала, где взять платье медсестры, пусть и село оно криво, ибо мешал живот. Но поверх Евлампия накинула пальто.

Она вышла черным ходом, чтобы свернуть в ближайшую подворотню, а оттуда она шла и шла, забиваясь все глубже в лабиринт городских улиц.

Встречались ли ей люди?

Евлампия не помнит. Собаки, которые привязались, были. Бродячая стая шла следом, подгоняя ее рыком, но их почему-то Евлампия не боялась. Еще она помнит грязный закуток меж двумя домами. Дождь, который лил и лил, черную жижу под ногами.

Изматывающую боль. Она то накатывала, то отпускала, позволяя сделать вдох, чтобы накатить вновь.

В какой-то момент Евлампия, верно, лишилась чувств, потому что все прекратилось. Когда же она пришла в себя, то…

– Он был уродлив, этот младенец. И вовсе не потому, что я его ненавидела. Нет. Я повидала на своем веку изрядно новорожденных. Я знаю, какими они должны быть. Да, в них и в самых здоровых нет особой красоты, но этот… сросшиеся ножки, вспухшая голова, которая с одной стороны придавлена, а с другой будто горбиками пошла. Он не дышал. Я… я не сразу решилась прикоснуться к нему. Он лежал, и даже собаки брезговали…

Старуха закашлялась. И кашель сотрясал тощее ее тельце. А она не пыталась ни сесть, ни хотя бы прикрыть рот. И Анне подумалось, что если болезнь заразна, то…

Чего ей бояться? Она все равно скоро умрет.

Но нет, откашлявшись, старуха легла на бок, подтянула ноги, прикрыв их грязным подолом, и продолжила:

– Не знаю, что было со мной, но после родов наваждение будто бы схлынуло. Я вдруг явственно осознала, что не могу показать это Платону. И ладно бы только ему, но ведь увидят все, заговорят, сочувствовать будут. Ему. Почему-то всегда сочувствуют только мужчинам. А я… меня сделают виноватой. Господь, он видит… крест несет…

В том грязном закутке она и бросила уродца, прикопав его в мусорной куче, понимая, что уже к вечеру псы и крысы не оставят от него и костей.

Она почти решилась вернуться. Она скажет что-нибудь скажет, придумает… допустим, что дитя у нее украли. Кто? Платон будет искать. Он упрямый и…

А правду говорить нельзя. Ни в коем случае.

А если… Про деньги, которые так и лежали на том счете, она Платону не говорила. Этих денег хватит, чтобы уехать.

Она брела, разговаривая сама с собой, со стороны, верно, походя на блаженную, потому как редкие прохожие шарахались от нее. Время от времени Евлампия останавливалась, потому как из нее лилась кровь. Она пыталась сунуть меж ногами грязную тряпку, оторванную от подола, но та выпадала.

Но надо было идти. В банк. И на станцию. Она спрячется, и никто никогда…

Младенческий плач заставил остановиться. Он пробился сквозь пелену безумия, которая застила глаза. Плач был надрывным, мучительным.

И показалось, что ожил тот, выброшенный Евлампией уродец. Но нет. Улица была другой. Почти чистой, разве что младенец плакал. И плакал. И мешал Евлампии думать. Сперва она хотела лишь, чтобы он замолчал.

– Я нашла тебя там, в мусорной куче… – старуха все же села, потянулась. – Кости ноют… Боль – это хорошо. Господь испытывает детей твоих. Господь все видит. Он тебя подкинул во испытание. Мне бы раскаяться, мне бы…

– То есть… – нарушила молчание Анна, – вы меня просто… нашли?

– Да.

– Где?

– На улице.

– Какой?

– Не знаю, – это было сказано вполне искренне. – Я заблудилась. После меня уж дворник заметил, кликнул городового. Тогда меня в госпиталь и доставили. С тобой. Все решили, что у меня родовой психоз. Знаешь, случается такое с роженицами, когда они повреждаются головой. Вот я… Они придумали за меня: и то, как я ушла, и то, что родила… мол, бывает. Хорошо, что все хорошо закончилось. Меня не укоряли. Как же, я столько пережила. Чудом справилась, да и не обошлось без осложнений. Кровотечение не останавливалось. Я плохо помню те дни. Я то впадала в забытье, то выплывала. После мне сказали, что случилось еще одно чудо. А теперь я думаю, что Господь просто решил – испытания очищают душу. Я… я была грязной.

Она вдруг сбилась, заметалась по келье, бормоча молитву. И не одну. Она путала слова, крестилась, широко, размашисто, но лишь затем, чтобы замереть, не дыша.

И Анна отступила. Значит, все зря…

– Это ты, – старуха повернулась к ней. – Это все ты. Ты не была похожа на него… Раньше никто не подозревал, а ты, дрянь, была на него не похожа. Я так старалась. Я пыталась стать идеальной женой. Я терпела его нелюбовь. Презрение его сестры. Я больше не могла зачать, я бы родила других, хороших детей, и он бы полюбил, снова бы полюбил меня. Но ты… ты выросла непохожей, и он проверил кровь. Он ведь целитель, он…

Анна толкнула дверь, и та отворилась, а после закрылась, отрезая безумную женщину, которая кричала что-то неважное.

В темноте было тяжело дышать. Но Анна дышала. И стояла, прижимаясь к двери. И держалась за ошейник Аргуса, боясь отпустить его и потеряться в этой темноте.

– Почему так… – вопрос, кажется, Анна произнесла вслух, иначе на него не ответили бы.

– Это ее добровольное послушание. Она всегда отличалась особым рвением. Видать, много нагрешила.

Много? Мало ли?

Как вообще измеряют чужие грехи? Где та грань, за которую переступить невозможно? Или у каждого она своя? И тогда выходит, что сама Анна… не закончит ли она свои дни в безумии?

Не закончит. Не успеет. Счастье-то какое.

– Господь все видит, – повторила монахиня, сделав знак. – И уж он-то знает…

Путь наверх был бесконечен.

Глава 32

Ресторация «Кюба» не располагала к тяжелым мыслям. Все-то в ней было светло и просторно, и обеденная зала, исполненная в легчайших оттенках беж, и высокие потолки с лепниной, и мягкий свет, который, казалось, исходил отовсюду, чтобы осесть в бокалах благородным белым вином, зажечь редкие по дневному времени свечи, коснуться волос и украшений.

И все же ни запеченные в золе перепелиные яйца, ни перетертые рябчики в знаменитом соусе из шампанского, ни тюрбо, вышедшее ныне преизрядным, не способны были отвлечь Анну от неправильных мыслей. Ей то вдруг становилось безразлично все, включая ресторацию и Глеба, который был непривычно задумчив. То безразличие сменялось желанием сотворить нечто такое, что ужаснет всех. Или хотя бы обратит внимание на Анну, разрушит этот спокойный свет. Тишину.

И она поднимала бокал, касалась губами вина, чтобы, не почувствовав вкуса, отставить его.

– Что ж, – Глеб к еде почти не притронулся. – Во всяком случае, мы знаем, что ваши родители вас не проклинали.

– Те, кого я считала родителями.

Злость была иррациональной, и Анна понимала, что причин для нее нет. Ведь все могло быть и хуже. Если бы ее не нашли, она бы умерла.

От холода? Голода? Разодранная бродячими псами? Крысами ли?

А так у нее было вполне себе счастливое детство, что до остального, то… бывает же, что люди рождаются больными? И с болезнями их не способны справиться целители. И эти люди живут, зная, что жизнь их скоро оборвется… Анна же, Анна как они.

И если разобраться, исключительно отвлеченно разобраться, то она живет лучше многих. У нее есть дом. И деньги. Она может заниматься тем, что ей интересно. А остальное… Как-нибудь.

– Извините, – Анна погладила Аргуса, который сидел рядом, следя за лакеями. Она чувствовала эхо его любопытства, и это несколько отвлекало. – Я ждала иного. И теперь получается, все лишено смысла?

– Отчего? Просто будет немного сложнее.

Глеб пил воду. Ему принесли высокий графин, в котором медленно истаивали кубики синеватого льда.

– Возможно, мы попробуем для начала ограничить рост проклятья. Существуют зелья, правда, не скажу, что они полезны для здоровья. Очень много, скажем так, побочных эффектов. Вам придется потерпеть.

Анна склонила голову. А стоит ли? Она ведь уже пробовала зелья. Помнит и тошноту, которая преследовала ее. И приступы слабости. И то, как бросало ее в жар или в холод.

– Земляной – лучший в своем деле. И он не отступится, – Глеб сложил салфетку. – Анна, я бы хотел попросить вас об услуге. – И эта просьба далась ему нелегко.

– Буду рада помочь.

– Вот так просто?

– Мне отчего-то кажется, что вряд ли вы попросите невозможного.

А еще ей отчаянно хочется помочь хоть кому-то.

– У меня есть сестра. Кроме Натальи. Мы не слишком близки, так уж получилось. Но я узнал, что ей нужна помощь, но опасаюсь, что она откажется принять ее от меня.

Аргус заворчал, предупреждая.

– Прошу прощения. Нам противопоказаны сильные эмоции. Особенно злость. Мешает контролировать тьму, – Глеб коснулся графина, и лед в нем потемнел, а вода стала мутной. – Дело в том, что помощь требовалась давно, а она молчала. И Наталья тоже молчала. Но Наталья давно уже живет в своем мире. Она с радостью упрятала бы всех в монастырь.

– И вас?

– Меня в первую очередь.

– Мне кажется, – осторожно заметила Анна, – монах из вас получился бы весьма странный.

– Это мягко говоря. – Его улыбка была усталой.

– Я буду рада помочь. Чем смогу.

Глеб помнил этот особняк. Старый дом, построенный на самой границе. Окна его смотрели на канал, отделенные от него лишь узкой линией тополей да оградой. Парадная выходила на Большую Морскую, чем хозяева немало гордились.

Он помнил. И эту кованую ограду, над которой поднимались острые пики. И ворота. И даже человек, к ним приставленный, был будто бы тем же.

Сама дорога к дому коротка, ибо земля в Петергофе дорога и никто не будет тратить ее на сады. Лестница в полдюжины ступеней. Дверь. Молоток, звук которого тонул в тишине. Ощущение какой-то неустроенности…

Это место давило, нависало своею лепниной, глянцевым виноградом, к ней присосавшимся.

Их проводили в гостиную, давши понять видом, сколь неуместен этот ранний визит, ко всему и без договоренности.

Их оставили в комнате, сырой и пропитавшейся той вонью, что поднималась над зелеными водами Невы весной. И в этом вновь же виделось неуважение. Пренебрежение.

Глеб коснулся шеи, почувствовав, как сдавил горло галстук.

– Знаете, здесь как-то неуютно, – Анна осторожно коснулась его руки, успокаивая. Захотелось вдруг обнять ее, коснуться губами волос. И не только волос. Вдохнуть ее запах. И свет. Ему отчаянно не хватает света. А у нее много, Глеб видит. – Мне случалось бывать в подобных особняках. Многие стареют, разрушаются. Никанор говорил, что зачастую у хозяев не хватает денег, чтобы содержать дом в должном виде. Когда-то он носился с мыслью купить подобный, чтобы старый и всенепременно со своею историей. Но…

– Не продавали?

– Не продавали. Ему. Другому кому, пусть и за меньшие деньги, но…

– Главное, чтобы новый хозяин был с титулом, – Глеб осторожно потрогал ветхое с виду кресло. – Присаживайтесь. Оно вполне вас выдержит. Видите ли, деньги порой не главное.

Она смотрелась здесь вполне гармонично. Серое платье. Серое кресло. Серое окно, за которым тоже все было серо и размыто. Чей-то случайный набросок углем, который страшно взять в руки, чтобы не испортить.

– Он это понял. Не сразу. Никто ведь не говорит прямо, находятся причины, веские… Правда, однажды ему предложили жениться, но тогда он еще был женат на мне. И разводиться отказался, хотя предложение было весьма выгодным.

А вот о ее бывшем муже думать не хотелось совершенно, благо появление Елены избавило Глеба от этого разговора, ставшего вдруг тягостным.

Изменилась. Постарела. И как-то сразу и вдруг. Или просто память его сохранила другую Елену?

Хрупкую и веселую девчушку, которая мило краснела и танцевала вальс в пустой комнате, думая, что никто-то ее не видит. Она так спешила жить. Так радовалась.

Первый бал. Белое платье. И нить розового жемчуга, который словно светился, впрочем, как и сама Елена. Тогда она делала вид, что не слышит шепотка за спиной, не понимает, отчего все столь осторожно обходят ее… Просто веселилась.

И не боялась его.

Нынешняя – снова набросок углем, только черного становится больше. Черное платье из какой-то тяжелой, грубой ткани. Серые руки. Лицо, будто скрытое под пепельною маской. Волосы, в которых видны нити седины. Морщины. И усталость во взгляде.

Вымученная улыбка и тихое:

– Здравствуй.

– Здравствуй, – Глеб сам себе кажется эхом.

Ее рука поднимается, касается лица и падает безвольно.

– Зачем ты приехал?

– За тобой.

– Зачем?

Странный вопрос. Потому что должен был. Ему-то казалось, что жизнь Елены устроена. Она ведь любит. И любима. И любовь эта способна преодолеть все, начиная от недовольства родных ее супруга – кому охота принимать в род ту, чья кровь запятнана безумием? – и заканчивая непониманием света.

Он сам отошел в сторону, чтобы не мешать этой любви.

…Вы же понимаете, что ни к чему привлекать внимание, и без того все сложно… Я, конечно, вижу, что ваша сестра – прелестнейшее существо, и верю, что тьмой она не тронута, но поступок вашего отца, а уж слухи, которые ходили… Есть ли в них хоть доля правды?

Тогда Глеб солгал. Просто не поверил, что тот низкий человек, тяготевший к табаку с тяжелым ароматом, поймет.

…Бесконечно рад слышать. И все же не поймите превратно, я бы предпочел, чтобы вы не вмешивались в жизнь молодых.

И Глеб отбыл к проклятой границе.

– Почему ты раньше не написала? – он хотел взять Елену за руку, но та спрятала руки за спиной.

– Я писала.

– О пустяках. Не о проблемах. Наталье ты сказала…

– Она велела тебя не беспокоить, – взгляд искоса, в котором видится недоверие. И все же губа дрожит. Она так и не научилась держать маску, и этот факт несказанно обрадовал Глеба. – Она…

– Нашла тебе подходящий монастырь, – сказал он.

И Елена кивнула.

– А тебе и вправду туда хочется?

Нет.

Ответ читается по губам, которые дрогнули, но не произнесли ни слова. А Елена поворачивается к окну. Она смотрит на Анну, и хмурится, и силится улыбнуться, и, кажется, недовольна, что у их с Глебом беседы есть свидетель.

– Возможно, она права, так будет лучше для всех.

– Для меня не будет.

– Ты упрям.

– А ты…

Бестолковая. И безголовая.

И злиться на нее не выходит, потому что в темных глазах блестят слезы. А Глеб никогда не умел успокаивать плачущих девочек, даже тех, которые уже женщины, но все равно еще девочки. И наверное, обнимать ее не стоило, потому что слезы прорвались, потекли. Елена уткнулась ему в плечо. Она мелко вздрагивала и всхлипывала. И Глеб беспомощно посмотрел на Анну, а та покачала головой.

Наверное, стоило лишь подождать.

Наверное…

– Елена… – госпожу Верещагину-Серпухову Господь одарил миловидной внешностью и сочным басом, который с этой внешностью несколько дисгармонировал. – Мне сказали, у нас гости… И ты могла бы предупредить, что ждешь брата.

Елена замерла. И всхлипнула тихо-тихо.

И из-за этого всхлипа у Глеба появилось стойкое желание убить госпожу Верещагину-Серпухову, которая за прошедшие годы изменилась мало. Разве что белая кожа стала еще белее, а на шее появились едва заметные морщинки, справиться с которыми не были способны и лучшие из зелий.

Выглядела она моложе невестки. И держалась уверенней.

– Если бы вы соизволили предупредить, – веер хлопнул по ладони, и звук вышел тихим, но резким, – мы бы встретили вас подобающим образом.

– Ничего. И так неплохо, – Глеб неловко провел рукой по волосам сестры. – Я пришел забрать Елену.

– Даже так?

Взгляд холодный. Расчетливый. И удивленной хозяйка дома не выглядит, скорее слегка раздосадованной. Конечно, одно дело – отправить неугодную невестку в монастырь, это вполне себе прилично, и совсем другое – позволить пойти неприятным слухам.

– Собирай вещи, – Глеб подтолкнул Елену. – Или не собирай. Твой гардероб давно стоит обновить…

Легкая тень скользнула по лицу госпожи Верещагиной.

– Я помогу, – Анна поднялась. – Если вы не против…

– Мы не представлены, – сочла возможным заметить госпожа Верещагина.

– Анна.

– И вы…

– Мы спешим, – Анна слегка наклонила голову. – В конце концов, коль уж получилось так, что мы позволили себе явиться в ваш дом без приглашения, не стоит слишком уж затягивать визит. А потому, с вашего позволения, мы вас покинем. Надеюсь, в доме найдется подходящий саквояж? И буду весьма вам признательна, если ваши люди позаботятся об экипаже.

Наверное, это было невежливо. Плевать.

Елена все же решилась отступить, как-то неловко вытерла слезы ладошкой, а ладошку вытерла о платье. Прикусила нижнюю губу, как делала всегда, когда пыталась сдержать обиду. И позволила себя увести.

Хорошо. Рядом с ней Глебу было бы сложно разговаривать.

– Ваша знакомая весьма бесцеремонная особа, – сказала госпожа Верещагина.

Как же ее зовут? Их представляли. Давно.

Семейный обед в этом же доме. Фамильное серебро. Костяной фарфор, который извлекали лишь по особым случаям, а представление невесты родителям – вполне себе особый случай. И тогда, помнится, госпожа Верещагина-Серпухова держалась с холодной отстраненностью.

Выбор сына ее не порадовал. Вероятно, после она высказалась, и не единожды, но…

– Если моя сестра вас тяготит, вам стоило написать мне и изложить проблему, – Глеб поднялся. Он был выше этой женщины на голову, а еще сильнее, и в большинстве своем люди чувствовали эту силу, опасаясь связываться с нею.

Дарина? Далина? Милодара?

Что-то такое, в голове вертится… На свадьбе она была в платье того темно-зеленого оттенка, который казался почти черным. И в свете шептались, что это в знак траура по сыну.

Любовь ослепляет. И не только влюбленных.

– Вы чересчур категоричны. А ваша сестра, уж простите, не такая невинная овечка, как вам хотелось бы думать. И да, возможно, у нас не самые теплые отношения, так уж получилось, однако это вовсе не значит, что она здесь кому-то мешает.

– И поэтому вы ее выживали?

Она и сейчас была в темном, темно-лиловом. Ей шло.

– Выживали? Помилуйте… как? Да, ей определено было содержание, но размер его устанавливала отнюдь не я. В последние месяцы мой сын понял, какую совершил ошибку. Я с самого начала говорила, что этот брак – на редкость неудачная идея. Не поймите превратно, но ваша сестра…

Взмах рукой. И блеск камней на запястье. Браслет простой, однако в нем чувствуется скрытая сила. Защитный амулет? Его настолько опасались, или, скорее уж, госпожа Верещагина привыкла к особым украшениям?

Яснодара. Точно. Яснодара. А вот отчества Глеб точно не вспомнит.

– При всех немалых своих достоинствах совершенно не подходила Альберту. Она была для него чересчур эмоциональна. Она все воспринимает слишком близко к сердцу. Каждое слово, каждый жест, каждый взгляд… И сперва ему это нравилось, да…

Она опустилась на край кресла.

– Время обострило эти ее качества. Поверьте, она сделалась совершенно невыносима. Капризна до крайности. Альберт терпел, но вы же понимаете, что женские капризы убивают любовь куда вернее, нежели мужские измены.

Госпожа Верещагина вздохнула.

– Да, уже тогда у них появились разногласия. Она имела обыкновение обижаться по любому поводу.

Вот только Глебу об этих своих обидах не писала. Почему? Стеснялась выносить на свет божий семейные дела? Или…

– Конечно, Альберт старался. Он любил жену. Она не желала понимать, что у всех мужчин есть свои потребности.

Или дело в Наталье, которая шептала, что не стоит отвлекать такого занятого старшего брата пустыми проблемами, а надо лишь помолиться, и Господь спасет? Все уладит чудесным образом.

Или в том, что туда, где Глеб оказался, письма писать было не принято? И не может ли получиться так, что он сам отвернулся от Елены, когда ей нужна была помощь?

– Этот брак распался задолго до смерти моего сына. Уж позвольте говорить прямо, но ваша сестра сделала его несчастным.

– Он мог развестись.

Госпожа Верещагина поморщилась, будто услышала что-то неприличное.

– Или дело в том, что при разводе он должен был бы вернуть Елене приданое? И обеспечить содержание? – Глеб понял, что угадал.

Что дом этот, комната, в которой он находится, пришли в запустение отнюдь не по причине хозяйского равнодушия. Дело в деньгах.

Верно выразилась княгиня, дело почти всегда в них.

– Сколько она вам принесла? Полмиллиона рублей? И то содержание, которое я положил сестре. Скажите, до нее деньги доходили?

Нет. А Глеб сам виноват. Мог бы и… Подписал документы, отдал распоряжение и забыл, ведь, в конце концов, что такое десять тысяч?

– Деньгами жены распоряжается муж.

– А когда его не стало?

Молчание. И злость, чужая, яркая… а похоже, что госпожа Верещагина сама не без дара, пусть слабого, но все же.

– Долги, верно? Ваш сын оставил что-то помимо долгов?

Ее тьма клубится, пытаясь сформироваться в проклятье. Но Глеб выпустил свою, позволив ей расползтись по комнате.

Она с удовольствием поглотила чужую силу. Коснулась рук женщины, которая вдруг замерла, застыла в неестественной позе. Теперь она боялась дышать, а ужас исказил прежде красивое лицо.

– На приданое я не претендую, а вот семейные драгоценности вам придется вернуть, – Глеб сам снял с темной ткани брошь. Матушкину.

И прикосновение к теплым камням отрезвило.

– Список мой поверенный предоставит. И он же проследит, чтобы ничего не потерялось. А то ведь с камнями подобное бывает, верно?

Она кивнула, растерянная и жалкая, ненавидящая его за эту вот свою растерянность. Готовая кричать и понимающая, что никто не придет на помощь.

– Больше не смею вас задерживать…

Глава 33

Стучали колеса поезда, напевая простенькую, но на редкость навязчивую мелодию. Она мешала уснуть, и Анна поневоле прислушивалась к иным звукам. Вот хлопнула дверь где-то далеко, кто-то покинул купе. Вот раздался и стих смех.

В вагоне первого класса было людно.

За стеной говорили. Тихо. И Анна не могла различить слов. Она хотела, пусть и подслушивать этот разговор было неприлично, но ее мучила странная обида.

О ней забыли. Она вновь стала не нужна. И это было понятно, ведь тем двоим было о чем поговорить, но понимание не спасало. Обида душила, нашептывала, что вряд ли стоило надеяться на нечто большее, что Анна изначально обречена на одиночество.

А если бы она умерла тогда, во младенчестве? Если бы не счастливый случай? Или несчастный?

– Мучительно, – сказала она Аргусу, который притворялся спящим. Он вытянулся, заняв почти все место от окна до самой двери. – Не знаю, способен ли ты чувствовать хоть что-то…

Она поняла, что не уснет, но лишь больше растревожится, и села.

За окном было темно, и в темноте этой изредка мелькали огни глазами диковинных зверей. Грохотали колеса. Вагон покачивало, но теперь это покачивание вызывало приступы дурноты.

Анна накинула домашний халат. Аргус поднялся.

– Не думаю, что в этом есть хоть какой-то смысл, – Анна провела пальцами по сухой чешуе. – Но ты, пожалуй, прав. В одиночестве мне нынче тошно.

Она выглянула.

Коридор был пуст и сумрачен. Поблескивали металлом таблички на запертых дверях. Темная ковровая дорожка казалась почти черной. Слабо шевелились шторки на окнах. Захотелось вдруг воздуха, нестерпимо, так, что Анна поняла, что еще немного, и задохнется. Она попыталась открыть окно, но не вышло.

Дышать.

В груди полыхнуло болью, а воздух, окружавший Анну, сделался густым и тягучим. Она метнулась к другому окну, к третьему…

Не выходит.

Горло сдавило. И каждый вдох давался с трудом. И Анна понимала, что времени у нее почти не осталось, почти… Вдруг рама вместе со стеклом захрустела, поддаваясь. И Анна, чувствуя, что времени вовсе не осталось, налегла на нее всей тяжестью своего тела. Хруст усилился, посыпалось стекло, и вдруг что-то ухнуло, рухнуло под нею, вываливаясь в темноту, унося с собой саму Анну.

Она хотела закричать. Не успела. Замерла, еще силясь удержаться, но понимая, что вот-вот провалится в эту безоглядную, беспросветную тьму. Она слышала далекий рык. И боль, пронзившую запястье, ощутила.

Был рывок, опрокинувший ее на спину. Чьи-то встревоженные голоса. Грозный рокот Аргуса, и кажется, она смеялась. Сидела на полу, прижимая к груди разодранную руку, и смеялась, смеялась, счастливая оттого, что жива.

– Целителя, – этот голос оборвал смех.

Анну подняли. И кажется, Аргус замолчал, признавая право этого человека прикасаться.

– Самоубийц только не хватало…

Она услышала это четко и удивилась. Кто самоубийца? Она? Анна и не думала, не собиралась. Смех сам собой угас, сменившись болью в руке. А еще страхом от понимания, что она и вправду едва не погибла. Но как?

Целитель, невысокий, благообразного вида господин, с рукой управился на раз.

– Будет болеть, – предупредил он, косясь на Аргуса, который вел себя на редкость смирно, хотя и взгляда с чужака не спускал. И в нечеловеческой этой внимательности виделась Глебу тень разума.

– И капельки успокоительные все ж примите. – Закончив перевязку, целитель тщательно вымыл руки, взмахом отпустил полового с рукомойником и полотенцами. Он натянул белоснежные перчатки. Поправил манжеты на рубашке. – Хорошие капельки. Многим дамам помогают.

– Я не собиралась покончить с собой, – тихо произнесла Анна, которая выглядела растерянной и несчастной.

В светлых волосах ее блестели мелкие осколки стекла, и надо бы попросить, чтобы помогли вычесать. А еще умыться.

И должна же быть горничная в вагоне? Или хоть кто-то…

– Конечно-конечно, не собирались. Но порой и такое бывает, что человек не собирался, а оно как-то вдруг да и вышло… само собою. Женский пол весьма впечатлителен. Порой диву даешься, что творится в прекрасных головках, – целитель поклонился. – Утречком я вас еще проведаю и рекомендации выпишу. Воспоследуйте, будьте уж любезны. И вы, милейший, приглядите за вашей… родственницей.

Он коснулся пальцем цилиндра, который, в нарушение всех писаных и неписаных правил, снимать не стал. И, поклонившись низко – правда, в том Глебу привиделась скрытая издевка, – отбыл.

А капли остались. Флакон темного стекла, перевязанный на горлышке синей лентой, на которой крепился бумажный квиток. Лента была завязана бантиком, и это отчего-то раздражало.

– Я действительно не собиралась, – Анна подняла руку и коснулась горла. – Я… просто не спалось. Я решила выйти… пройтись.

Глеб решился и вытащил-таки серебристую искру стекла из волос.

– Простите…

Она кивнула:

– Там стало нечем дышать. Я не знаю, раньше со мной такого не бывало. Просто вдруг я поняла, что вот-вот задохнусь. Я хотела открыть окно, но все были заперты.

– Они изначально не открываются.

– А это… – Анна будто его не услышала. – Оно вдруг пошатнулось, и я решила, что могу выдавить, что… Мне просто нужен был воздух, а окно вдруг вниз, и я следом. Я… я не знаю. Он меня спас.

Спас. Несомненно. И уже за это Глеб был готов простить твари ее ехидную ухмылку.

– Я уже… потом. И смеялась почему-то. Не понимаю.

– Позволите?

То, что Глеб услышал, ему совершенно не понравилось. Он коснулся бледной шеи, на которой тоже виднелась царапина. Ее целитель не стал ни убирать, ни мазать, и царапина уходила куда-то вниз, под ворот ночной рубашки.

Синеватая кожа. Бугорки позвонков. И тьма, которая все так же спит. Проклятье по-прежнему росло, но медленно. И оно, пусть и вцепившееся в позвоночный столб, не поднялось выше третьей пары ребер. Стало быть, проблемы с дыханием не от него. А от чего?

Искр в волосах было много. И выпутываться они не желали.

– Что вы делаете? – поинтересовалась Анна.

– Стекло выбираю. Я попрошу сестру, чтобы помогла вам…

– Не стоит.

– Спать со стеклом…

– Не уверена, что я хочу спать, – она зябко повела плечами. – Знаете, я понимаю, что умру. Что давно должна была умереть, однако, как ни странно, жива. Но это долго не продлится. Еще месяц? Или год?

– Скорее пару лет, если ничего не делать. К удивлению, ваше проклятье довольно спокойно.

Он заставил себя сосредоточиться не на искрах стекла, не на прохладной коже Анны, но на темноте, которая окружала ее мягким облаком. Редким облаком. Почти истаявшим.

Если бы получилось, когда бы ее исчезновение заметили? Или не исчезновение, но разбитое окно? Поезд не стал бы останавливаться, это факт. Пока прибыли бы на место, пока доложились бы в жандармерию, пока…

Ее бы нашли. Сутки, двое, трое… и нашли бы, но вот поле к тому времени развеялось бы.

– Вас прокляли. – Глеб хотел убрать руки, а вместо этого осторожно провел пальцем по царапине. – Больно?

– Рука ноет. А… нет, ничего, я понимаю, что это хорошо, что жива.

Хорошо.

– И знаю, что прокляли.

– Нет, это другое проклятье. Недавнее.

Слабое, даже не проклятье, а скорее паутинка, которая дезориентирует. Ошметки ее стремительно таяли, но Глеб готов был поклясться, что при всей своей кажущейся простоте заклятье не принадлежало к числу общедоступных. Слишком изящная угадывалась конструкция.

– Ваш зверь…

– Вел себя спокойно.

Стало быть, постороннего воздействия не ощутил.

– Кому это нужно? – Анна тоже коснулась шеи. И его руки. Пальцы у нее оказались ледяными.

– Понятия не имею.

– Вы думаете, что меня…

– Побудьте здесь, – Глеб встал. Заглянув в купе, он убедился, что Елена никуда не исчезла. Она сидит, вцепившись в молитвенник, глядя в черное окно. Увидев его, Елена привстала и вновь села.

– Отдыхай, – сказал он сестре. – Я буду рядом.

Два окна. Темные рамы. Темные стекла. Заперты надежно, впрочем, как и прочие, которые Глеб проверял порядка ради. А вот то, которое провалилось… Стекло убрали. Окно попытались кое-как заткнуть тканью, а для надежности у проема поставили полового.

– Ваша милость, не положено…

Глеб сунул пять рублей, уточнив:

– Прыгать не собираюсь. Список пассажиров есть?

Купюра исчезла в рукаве.

– Справим. Еще чего?

– Не мешай.

Он коснулся дерева, уже понимая, что увидит. Все та же дымка, та же тень, но на сей раз воздействие было мощным. И верно, на дерево сложно повлиять, тем паче такое, плотное, пропитанное особыми составами, замедляющими гниение.

Но и оно теперь рассыпалось трухой от малейшего прикосновения.

– Это что ж, – половой вытянул шею. – Оно же ж… вы же ж… новехонький вагон! Два года как справили! Вона, еще позолоту не обновляли даже! Диваны стоят цельненькие, не потертые… а туточки…

– Доложишь, – позволил Глеб, вытирая руки.

И вновь закрыл глаза, призывая силу, которая откликнулась сразу, будто и ждала. О да, она слышала все… Тень заклятия. Тлен. Простенькая цепочка рун, которую нанесли сразу на раму, подпитав силой. Пара часов и стекло само бы вывалилось.

Манок. Его голос почти не слышен. И выходит, если бы не сработало то, самое первое, проклятье, Анна все равно подошла бы к окну. Или не она? Или все-таки…

– Сколько пассажиров едет?

– Так семеро, – половой наблюдал за Глебом с ужасом в очах. Он тоже чувствовал тьму и желал бы оказаться подальше от странного, пусть и весьма щедрого мага.

– Это помимо нас?

– Нет, ваша милость. Это вы с вашею дамой будете. И вторая дама, которая едва не самоубилась…

– Она не пыталась самоубиться.

– Конечно, ваша милость, – поспешно согласился половой. – Так, еще в третьем купе офицеров двое. Это пятеро. И дама одна с компаньонкой. Они в первой. Как сели, так и не кажутся. Только ужин велели принести. Брали паштет из гусиной печенки. Жаркое по-охотничьи с трюфелями. Икорочки опять же, и так, по малости…

– И больше не выходили?

– Как есть, так нет! Дамочка еще капли приняла. Я аккурат забирал поднос, когда капалась. Дюже ароматистые.

То есть неизвестная дама отошла ко сну.

Глеб кивнул и, протянув еще пятерку, велел:

– Список. Не забудь.

– Само собой, ваша милость, прям с утреца и…

– А про остальное забудь.

Вряд ли у Глеба выйдет доказать наличие чьего-то злого умысла.

– А окно как же? Старшой дюже гневается. Платить-то кто будет?

– Скажешь, пусть подойдет утром. Выпишу чек.

Не хватало, чтобы Анну по таким пустякам беспокоили. Ей и без того досталось. Глеб прошелся по коридору, задержавшись у дверей тех купе, которые были заняты. Он не особо рассчитывал на удачу. Кто бы ни пытался убить Анну, он не оставил бы столь явных следов.

Офицеры не спали.

Судя по голосам, шла игра в карты, да и было там отнюдь не двое… Гости? Оно, конечно, не запрещено, но изрядно осложняет дело.

– И гостей в список добавь, – Глеб остановился около полового. – Кого знаешь – по именам, кого не знаешь – описание. Подробное. Ясно?

Ответом был кивок.

Анна не спала. Она забралась на купейный диван с ногами, закрутилась в плотную ткань платья и выглядела до того несчастной, что появилось желание немедля обнять ее.

– Болит? – вместо этого спросил Глеб.

– Болит, – согласилась Анна, баюкая руку. Тварь положила голову на диван, наблюдая за хозяйкой немигающим взглядом.

– Может, капли все-таки?.. Нам ехать еще часов пять. Успеете отдохнуть.

Она покачала головой и пожаловалась:

– Я от них долго хожу сама не своя. И не хочу больше спать. Совсем не хочу. А вы, вы идите, вас ждут.

– Подождут. Я вас одну не оставлю.

– Право слово…

– Вас пытались убить, Анна. Теперь я совершенно в этом уверен. И более того, дело не в случайном порыве. Кто-то весьма тщательно готовился к вашей смерти.

Не верит. Она слишком хорошо воспитана, чтобы позволить сомнениям отразиться на лице, но Глеб все равно понял: не верит.

Он и сам, если бы не видел тьму, окружившую Анну, не поверил бы.

К ней ведь никто не прикасался. Аргус не позволил бы. И зверь приоткрыл темный глаз, едва заметно кивнул, соглашаясь, что совершенно точно не подпускал к хозяйке подозрительных людей. И неподозрительных тоже. Как тогда…

– Вы здесь ничего не находили? – Глеб осмотрел купе.

Обращаться к силе было бесполезно, если и был носитель, то следы на нем давно уже истаяли. Тогда что?

Стандартный «семейный» вариант первого класса. Красные сафьяновые диваны действительно выглядели почти новыми.

Столик. Софитки в потолке, свет которых был тускловат, а потому сам потолок гляделся темным. Бронзовая лампа с алым, в тон диванам, абажуром. Ковер. Газета.

– Ваша? – поинтересовался Глеб. Он пытался вспомнить, покупала ли Анна газету и когда?

– Нет, – она потерла руку о руку, хотя в вагоне было довольно-таки тепло. – Здесь лежала. Я думала, их везде…

Не везде.

– Вы брали?

– Пролистала. Там сплетни только и государственные дела. Я ничего не смыслю в государственных делах.

– Я тоже, – Глеб взял газету и поднес к носу. Пахло бумагой и типографской краской. И ничем больше. Но в его купе газеты совершенно точно не было.

– Но зачем? Зачем кому-то нужно меня убивать, если я и так… скоро.

– Разберемся, – пообещал Глеб, устраиваясь напротив. – О чем вы думаете?

– Я? Да не знаю, обо всем и сразу. Еще отец… Я все-таки буду считать его отцом. Он любил меня. И заботился. Может, если бы не знал, что я чужая, любил бы сильнее, но как уж вышло. Он говорил, что в голове у женщины столько мыслей, что удивительно, как эта голова сама собой не раскалывается.

Глеб улыбнулся.

– А вы? Вы о чем думаете? Ваша сестра…

– Собирается отойти ко сну. И я, пожалуй, останусь с вами.

– А она…

– Убивать ее причин нет.

– А меня есть?

– Выходит, что есть…

– Но какие? – Анна вскинулась было, но тут же поморщилась от боли и пожаловалась: – Дергает. И ноет. Меня в детстве как-то укусила собака. Не бродячая. Она жила на заднем дворе, и я ей даже еду носила. Кости. Я думала, что мы с ней дружим, но как-то она меня укусила. Тоже, к слову, за руку… Отец сильно ругался. И уколы делал болючие. А собака пропала. Мне кажется, ее убили. Глупо теперь вспоминать о какой-то собаке?

– Не знаю.

– Мне жаль ее. И еще знаю, что Аргус меня спас, что он бы не причинил вреда. – Ее голос ложился на стук колес странной долгой песней.

Не стоит увлекаться.

Это ведь так просто – позволить себе слабость. И еще слабость. И еще одну, и когда он сам станет слабым, тьма напомнит о себе.

– И отчего-то мне совершенно не хочется искать их.

– Кого?

– Моих настоящих родителей. Ведь если подумать, я появилась лишь затем, чтобы принять чужое проклятье. Я вообще не должна была выжить, но выжила. И теперь… что теперь?

– Ничего.

– Я себе тоже так говорила, вот только поверить не получается.

Глава 34

Поезд прибыл в девятом часу утра.

И о прибытии возвестил протяжным гудком. Пыхнул паром, стравляя излишки его, пугая мальчишек, которые обжили пути и порой вовсе наглели, кидая в вагоны щебень. Мальчишек гоняли, да только были они юркими и быстрыми, не чета городовым.

День выдался смурной.

Небо с сединою. Солнце поблекшее. И ветер, что поднялся с моря, принеся на отяжелевших от воды крыльях дождь. Он не то чтобы шел, скорее уж накрапывал, заставляя людей морщиться от неудобства. Зонты о такой марать не станешь, как и делать вид, что его, дождя, вовсе нет.

Анна почти успокоилась. Под утро ей даже удалось задремать, и в том она подозревала Глеба, который, несмотря на бессонную ночь, выглядел весьма бодрым.

Анну мутило. От ноющей боли, охватившей руку. От страха, который заставлял крутить головой, силясь в толпе приехавших вычислить того, кто желал ее, Анну, убить.

Может, это офицеры?

Веселы. Хмельны. Говорливы. Они помогают спуститься двум девицам того легкомысленного вида, который говорит многое, но проводник привычно отворачивается, за что получает на чай. Девицы смеются. Офицеры шутят.

Или вот почтенная старушка с компаньонкой? Тоже девица, но совсем иного толку. Серая, будто пылью припорошенная. В платье простом, пожалуй, даже чересчур простом. Единственным украшением его – белая полоска кружева на воротничке.

Девица обеими руками сжимает кофр. А старушка что-то ей говорит.

На старушке платье богатое, из тяжелого темного бархата, сшитое по последней моде. Морщинистую шею украшает тройная нить жемчуга. На пальцах блестят перстни. Она покрикивает и на компаньонку, и на носильщиков, и на пухлого господина, встречающего их.

Зачем ей убивать Анну? Зачем вообще кому-то убивать Анну?

Она коснулась Аргуса, который держался у ноги и, словно чувствуя страх Анны, скалился на всех.

– Не понимаю, – тихо произнесла сестра Глеба, которая старалась держаться от зверя подальше. – Как вы вообще можете прикасаться к нему?

– К кому?

– К нему, – она указала на Аргуса. – Он же неживой.

– Знаю.

– И вам совсем не противно?

– Нет.

– Вы знаете, из чего их делают? Из костей и плоти… Кто-то взял живую собаку и убил ее, чтобы… чтобы использовать ее кости.

– Что за чушь, – Глеб, отошедший было, чтобы решить вопрос с багажом, вернулся. – Кто тебе рассказал подобную ерунду?

Щеки Елены вспыхнули румянцем, запунцовели и уши.

– Это… это не ерунда. Ты же помнишь, что и как…

– Помню, – Глеб вздохнул. – Однако наука давно уже ушла вперед. Да, кости используются, но лишь для изготовления форм. Убивать нужды нет. У Императорского географического общества огромная коллекция всякого рода костей. Впрочем, сейчас многие предпочитают работать со стандартными образцами, а их и вовсе можно заказать в любой мало-мальски приличной лавке. Специализированной, – уточнил Глеб. – Что касается плоти, то ее выращивают искусственно. Такая плоть прочнее, устойчивей к гниению, да и в принципе… ни один взрослый и пребывающий в здравом уме некромант не станет гоняться за бродячими собаками.

Прозвучало, пожалуй, резко.

И Елена смутилась. А еще отступила, будто пытаясь спрятаться за Анну, что вовсе было странно.

– Прошу прощения, – Глеб подал руку. – Нам пора. Елена, ты остановишься у меня. Временно. Если тебе не понравится, мы решим, где ты хочешь жить. Анна, я отправлю к вам целителя. Буду рад, если сегодняшний день вы проведете у себя.

Иного Анна и не планировала.

Она чувствовала, как возвращается усталость. Все же в ее годы бессонные ночи не проходят даром.

– Чудесно. Дамы, весьма надеюсь на ваше благоразумие…

Капли Анне все же пришлось принять.

Стоило остаться одной, как ожил страх. И собственный дом показался вдруг ненадежным. А если кто-то в отсутствие Анны пробрался? Оставил еще одно заклятье? Или не заклятье? Или…

Она коснулась горла, однако ничего не произошло. Зазвенел колокольчик над дверью, и шелохнулись листья на розовых кустах, приветствуя хозяйку. Зашелестел плющ.

А если в доме? Кто-то спрятался и ждет ее…

– Нет, – Анна решительно тряхнула головой. – Так продолжаться не может. Мне следует успокоиться. И отдохнуть.

Она заставила себя дышать ровно.

– Отдохнуть. И успокоиться. Верно?

Аргус зевнул, всем видом показывая, что тоже не откажется вздремнуть.

– Вот и я так думаю. Так, но сперва…

Капли растворились в молоке, придав ему горький привкус. Зато и боль отступила, как-то сразу и вдруг, а следом потянуло в сон. И Анна не стала сопротивляться. Она лишь надеялась, что сон будет без снов.

Разбудил ее стук. И еще звон стекла. И голос:

– Анна! Я вас видела! Я знаю, что вы дома! Господи, Анна…

– Она невозможна, – пробормотала Анна, с трудом отрывая голову от подушки. Голова не болела, рука, что характерно, тоже. И было почти неплохо.

– Анна? С вами все в порядке? Отзовитесь, или… или я позову Олега, и он сломает эту защиту, и нам не будет совестно! Мне так совершенно точно не будет совестно!

– Иди скажи ей, что я жива, – пробормотала Анна, пытаясь пригладить волосы, которые торчали дыбом. И вообще, вид у нее был не самый подходящий для визитов.

Аргус щелкнул челюстью. И нехотя поднялся. Обернулся на Анну.

– Иду, – вздохнула она. – Жаль, что ты не способен говорить. А с этой защитой надо что-то сделать.

Аргус качнул хвостом. Согласен был.

– Анна! – Ольга подпрыгнула. – Господи, я уже испугалась, что вам стало дурно! И только поэтому… Скажите, меня очень было слышно?

– Очень, – не стала лгать Анна и калитку отворила.

– Матушке донесут… Вы ведь не злитесь на меня, нет? За тот вечер? Он был ужасен. Я понимаю, матушка, она порой совершенно не желает понимать, что мы живем в другом мире!

– В каком?

На Ольге был темный брючный костюм весьма мужского вида, правда, строгость его несколько смягчал розовый галстук.

– В современном, в котором пора отринуть эти замшелые сословные предрассудки. Представляете, она запретила мне с вами встречаться.

– Как вижу, запрещать вам что-либо бесполезно.

– Верно, – Ольга рассмеялась. – Не вижу причин, почему я должна отказываться от общества единственного человека, который мне интересен, только потому, что у него нет титула. Ну вот скажите, что дает титул?

– Не знаю.

– И я не знаю… А вы уезжали, да? Я вчера хотела заглянуть, но мне сказали, что вас нет.

– Кто?

– Мальчик. Такой… светленький. Забавный. Ему нос разбили, и он здесь в кустах прятался. Я нос залечила, и мы почти подружились. Еще он рассказал, что моего темненького некроманта зовут Александр. Красивое имя. Я все думаю, как с ним познакомиться. Нет-нет, я знаю, что девушки не должны первыми проявлять интерес. Но, помилуйте, это так скучно, сидеть и ждать… Тем более что если ничего не делать, то ничего и не будет. Так дедушка говорил.

– И как?

– Никак… там такая защита стоит… Только все равно, говорят, им не поможет.

– Кто говорит?

– Матушка… Не подумайте, что она плохо к некромантам относится, хотя в последние годы они с дедушкой не очень ладили, но она уверена, что весьма скоро их уберут. Кто захочет купить дом на улице, где живут некроманты?

Ольга отмахнулась от пчелы и вздохнула:

– Я бы ему рассказала, только он уехал. – Ольга вновь вздохнула. – Потом вернулся. И опять отбыл. Такой хмурый… наверное, из-за убийства.

– Какого?

Нового.

Тело лежало в подвале, в круге, где, следовало признать, смотрелось вполне себе гармонично. Сероватая кожа сливалась по цвету с серым же камнем, темные волосы прилипли к лицу, будто пытаясь сдержать крик из раззявленного рта.

Запекшаяся кровь скрыла рисунок двуглавого орла.

– И как давно?

– Утром нашли, – Земляной выглядел усталым и хмурым. – На берегу. И не просто нашли. Вон…

Он ткнул пальцем в короб, который стоял у стены. В коробе обнаружилось с полдюжины темных свечей, козлиный череп и какие-то кости, судя по виду – свиные.

– Ритуал? – Глеб искренне пытался вспомнить хоть один ритуал, в котором требовались бы свиные кости, но в голову ничего не приходило. С другой стороны, у самоучек порой появлялись совершенно безумные идеи.

– Да нет… думаю, что скорее попытка его изобразить, – Земляной оперся на стену, запрокинул голову и прикрыл глаза. – Ее оставили не там, где первую, нет… На пристани, где рыбаки, чтобы точно нашли и увидели…

И увидели тело, кости и черные свечи, сложив все воедино в логичной, казалось бы, схеме.

– Слухи?

– Не просто гуляют, тут градоправитель приходил, нижайше кланялся, требуя отбыть. На Мирослава давят, чтоб он заставил нас убраться. И если бы не бляха моя… хотя, думаю, еще один труп, и меня вместе с этой бляхой посадят. Возможно, что не в камеру, а сразу на кол… Или тебя. Или обоих…

Вместе с мальчишками. Детей на погромах не щадят, а уж испуганная толпа и вовсе не способна думать.

– А самое поганое, что он это специально.

– Да уж не случайно, – не удержался Глеб, опустившись на колени у тела. Что-то его беспокоило в нем, но что именно?

Он убрал волосы. Заглянул в пустые глаза, в которых против ожидания и слухов вовсе не запечатлелось лицо убийцы. Глаза пялились в потолок. Рот был раскрыт. Зубы в нем…

И не только зубы. Сама эта женщина, пусть и выглядела привлекательно, была куда старше Антонины. Ее зубы успели пожелтеть, а некоторые и вовсе выпали, пусть отсутствие их и было на первый взгляд незаметно. Дрябловатая шея с тонкими морщинками. Уже наметившийся зоб.

Грудь расплывшаяся, с прожилками сосудов. Пухловатый живот. Темный треугольник волос на белом подбрюшье. Она вся выглядела какой-то неопрятной, несмотря на выкрашенные алым ногти.

– Ее убили для нас, – Глеб поднялся с колен. – И из-за нас.

– Вот! – Земляной оживился. – Значит, мне не примерещилось. Но скажи, почему ты так решил? А то ведь мне не поверили, дурачком считают. И не просто, а опасным, таким, который приятеля безумного покрывает. К слову, ты знаешь, что твоя тайна, которая не совсем тайна, теперь всему городу известна?

Новость была… неприятной.

Нет, Глеб давно привык и к своему прошлому, и к настоящему, в котором большинству людей были известны некоторые факты его, Глеба, биографии. И к недоверию, этими фактами вызванному. И… ко всему. Но вот чтобы город…

– Она не его уровня, – он поднялся и обошел тело с другой стороны. – Те, другие, были моложе. Красивей. А эта…

– Марина Вигольская, мещанка. И из билетных, хотя при жизни любила пожаловаться на полицейский произвол. Имела квартирку на Выговском тракте, так себе нора, весьма специфически обставлена. К слову, там ее и убили. А уже резали после смерти, сразу, но все одно крови мало.

А убили ее быстро. Перерезали горло от уха до уха одним широким движением.

– Рисунок, если присмотреться, весьма и весьма небрежный. Незаконченный даже. Соседи ничего не слышали. В принципе место такое, что не слышать как-то оно выгодней. Но все равно… там все кровью залито.

– Пробовал вызвать?

– Пробовал, само собой… – Земляной поморщился. – Говоря по правде, думал, спалят к лешему вместе с домом, но только камнями стекло разбили.

Он потер щеку.

– А отклика никакого. Ее убили, распотрошили, вынесли, вывезли вернее, потому как от ее квартирки до берега ехать прилично. И никто ничего, зато все вокруг теперь уверены, что это ты сделал.

– Так меня в городе не было.

– Я знаю. Ты знаешь. А остальным плевать. Мы ж отродья тьмы, мы хитрые. Мало ли чего удумать способны, чтобы взгляд отвести. Вот честное слово, готов душу в заклад поставить, что летят докладные с требованием немедля поставить другого дознавателя. А нас с тобой в цепи и под суд, пока под суд.

– Тебя это беспокоит? – Глеб снял пиджак и кинул в угол.

Расстегнул манжеты. Закатал рукава. Подумав, избавился и от жилета.

– Думаешь, получится? – Земляной наблюдал за ним отрешенно, останавливать не собирался, и то дело.

– Душу не вытяну.

Если уж у него не получилось, то Глебу и пробовать нечего, но, помимо души, есть тело, которое, если разобраться, тоже вполне себе артефакт. Просто обращаться с ним умеют немногие. И то, первое, было перенасыщено силой, в которой искать что-то бессмысленно, а вот это – другое дело.

– А вот кое-какие эмоции, остаточный след – вполне может получиться.

– Я боюсь другого, – Земляной теперь говорил очень тихо. – Императорский суд нас оправдает, любому мало-мальски толковому магу очевидно, что крови на нас нет, но толпе наплевать на императора, и если придут, я не уверен, что наша защита выдержит. А еще не уверен, что сам удержусь. Я не хочу никого убивать, Глеб. Но я живой человек. И смерти боюсь. И не хочу, чтобы меня разорвали на куски, и не только меня. Мальчишки пока ничего плохого не сделали, но ведь и их не пожалеют, а потому, если придут, я буду защищаться.

– Я тоже.

– А потом… нас ведь оправдают. И ты это знаешь. И я знаю. Нас слишком мало осталось, чтобы так вот. Там, – Земляной ткнул пальцем в потолок, – оправдают. А вот кем мы станем… она ведь близко, тьма, совсем-совсем близко. Я ее слышу. И ты… И не получится ли так, что мы сожрем здешний городишко, а она сожрет нас?

– И что остается?

Глеб присел у тела. Стянул один ботинок. И второй. Пошевелил пальцами ног, разгоняя кровь.

– Бежать – не выход. – Этот разговор был нужен лишь затем, чтобы заполнить тишину, такую звенящую, такую готовую впустить в себя противный шепот тьмы. – Тем более на это явно надеются…

Глеб потер ладони. Прикасаться к телу не хотелось. Но придется, и чем раньше, тем лучше.

– Тем более, – голос Земляного теперь доносился издалека. – Этот ублюдок за нами точно не поедет. Нет, я хочу его голову…

– Зачем?

– Для коллекции…

– У тебя нет коллекции голов.

– Будет… ты не слышал? В свете сейчас модно заниматься коллекционированием.

– Голов? – Кожа была влажноватой, с теплой коркой морской соли.

– Да нет, большей частью марок. Еще вот бабочек. Но бабочек мне как-то жаль.

Она отозвалась легко. Стоило избавиться от лишних эмоций, как потянулись чужие.

Обида. Такая вот горькая-горькая, с легким привкусом браги. Ее варили… где-то варили, тело не сохраняло память полностью, отдельными клочками. Оно помнило легкость, которая приходила после горечи. Или тяжесть.

Боль, появлявшуюся после.

Тошноту.

Скрип кровати. Тело сверху, тяжелое, надоедливое, как и вся возня.

Холодную воду. Полотенце по коже.

Не то.

Но хорошо идет, лучше, чем когда бы то ни было, правда, печати горят, предупреждая, что силы Глеб тратит.

Ничего. Ему нужно разобраться в этой памяти, где многое намешано. И снова горечь, на сей раз травяная. А следом тянущая боль. Плод выходит медленно, с каждым разом все хуже.

Обида.

Она бы хотела оставить ребеночка, хоть бы одного, но кому она сама надобна? Так к чему живое существо мучить. Ах, если бы нашелся кто, кто пригрел бы, позвал за собой. Побежала бы, полетела бы, позабыла бы всю свою нелепую жизнь. И хозяйкой стала бы куда лучшей, чем иные. И уж ценила бы.

Но если и звали, то только весело время провести.

Глеб не мешал. Ошметки чужой памяти текли сквозь него, задевая собственную душу. Потом придется долго изживать их из себя.

Новый. Красивый.

Таких у нее давно не было. Такие на Маринку если и обращали внимание, то лишь затем, чтобы скривиться брезгливо. Эти любят помоложе, почище, а лучше, чтобы вообще целок… Обещают любовь неземную, а после-то…

И за ним небось вереница девичьих сердец разбитых. И что-то такое тревожное, но он обещает заплатить. Он сует двадцать пять рублей, а деньги нужны, ох как нужны… И Маринка улыбается, она гнется, небось не переломится, заглядывает в глаза.

Жжение стало почти невыносимым, но Глеб стиснул зубы. Он держался за ту единственную нить, которая оказалась достаточно крепкой.

А в кондитерскую не повел. Никуда не повел. Спешит.

…Другим разом, красавица… И это небрежное слово заставляет душу вспыхивать радостью – еще красавица, остальные-то не понимают, а он увидел, понял… Только все одно страх живет.

…Приду позже.

Куда?

…Позаботься, чтобы нам не мешали. Хороший вечер будет, обещаю, но сама понимаешь, нельзя, чтобы нас видели: общество, слухи. Помалкивай и будешь вознаграждена…

Она ждет.

А огонь расползается по спине, будто кожа сама плавится. И тьма дышит в затылок, добавляя огню силы. Того и гляди сожрет самого Глеба. Они могут, ему ли не знать.

Время. Она помылась. Она знала, что этакие любят, чтоб баба была чистой, особенно снизу. Она не поленилась согреть воды и мылом намазалась хорошим. Ее снедало волнение. Придет ли? Если и нет, деньги при ней.

Темнота. И тихий стук в дверь. Радость, затопившая Глеба, стыдное предвкушение. И деньги, которые ей суют, а она прячет – еще двадцать пять рублей, немало, она уж и не помнит, когда ей столько платили. Она раздевается. А он смотрит.

Смотрит и… просит повернуться спиной.

Она становится к столу, чтобы было на что опереться. Все ж у богатых свои причуды. И успевает вяло удивиться, когда руки его смыкаются на ее шее.

Боли нет. Совсем нет.

Глава 35

В лицо льется вода. Тонким ручейком. Холодная. Ледяная даже.

И воду эту хочется ловить губами, потому что еще немного, и жажда поглотит Глеба, но он просто лежит, раскинув руки, и позволяет воде стекать.

Сил нет. И опустошенность эта даже приятна. Она позволяет Глебу ненадолго представить, что он – обычный человек.

– Знаешь, дорогой друг, – Земляной наклоняется, и вода исчезает, – я тебе как-нибудь сам шею сверну. Просто чтобы ты не мучился.

Спасибо. Наверное.

Возвращается способность чувствовать. Мокрую рубашку, которая прилипла к телу. Обожженную кожу. Лишь бы печати не повредило. Тьму, которая спряталась где-то на дне души.

– Я в порядке.

– А то… мы тут все в порядке. Знать бы еще в каком, – Земляной сидит рядом, на коленях, в луже ледяной воды. Впрочем, вода – не худшее, что может случиться с некромантом. Вода высохнет, и все, а от крови остаются пятна.

– Я его зацепил. Краем. Ее. И его краем. Пить.

Земляной кивнул. И исчез.

Глеб закрыл глаза и представил, что лежит он не в подвале, к слову особой чистотой не отличающемся, но на морском берегу. Песочек вот, море шепчет, гонит волны…

Надо будет вывезти Елену. Ей море должно понравиться. И услать ее куда подальше. В городе небезопасно. Не для тех, кто связан с тьмой.

Глеба подняли, а к губам прижалась фляга, от которой знакомо воняло травами. Укрепляющий отвар, конечно, всем хорош, но вот вяжущий его вкус во рту держится долго.

– Дед, к слову, отписался – на неделе приедет. И обозвал меня слепым идиотом.

– Значит, с ним все в порядке, – Глеб позволил себе еще немного полежать. – Если обзывается.

Он не знал, радоваться приезду старика либо же готовиться к худшему. Если Земляной-старший решит, что школа – это ненужная тьме роскошь, то… Ему плевать на государственные нужды. В той мере плевать, в которой позволяет клятва.

И от доводов он отмахнется. И…

– В порядке, что с ним станется, – проворчал Алексашка. – Еще требует, чтобы я подыскал себе невесту. Род надо продолжать. А я вот… я думаю, что этот род нельзя продолжать.

Лежать надоело. И Глеб поднялся.

Не без труда. Руки мелко дрожали. И казалось, что от мышечной дрожи этой вот-вот хрустнут кости. Надо будет молока попросить, а лучше сливок. И творога. Творог, правда, Глеб недолюбливал, хотя и отдавал себе отчет в пользе оного.

– Короне, конечно, выгодно иметь под рукой таких, как мы с дедом, но я устал. Мне всего тридцать, а я уже устал, понимаешь?

– Понимаю.

– И ты…

– И я.

– Тогда зачем школа?

Глеб пожал плечами:

– Может, затем, чтобы таких, как мы, было если не много, то достаточно. Чтобы не все на одного. Тогда, глядишь, и уставать будем меньше.

– Тебе говорили, что логика у тебя кривая?

– Говорили.

Земляной сам хлебанул из фляги и сказал:

– И чего ты видел?

– Ее глазами – ничего, она стояла лицом к стене. Он подошел сзади и перерезал горло, потом уже и расписывал. Он из благородных.

– С чего…

– Она его так воспринимала. Не как просто богатого человека, то есть он ей дал денег. Что-то около пятидесяти рублей…

– В доме нашли полтора мелочью.

– Не могли при осмотре исчезнуть?

– Нет, следы бы остались.

– Значит, бережливый… – Глеб стянул рубашку и поморщился. Спина ныла совсем отвратно. – Глянешь?

Земляной кивнул. И глянул. Хмыкнул:

– Поднимемся, я обработаю. Тебе надо будет еще пару поставить, пока не слетели.

– Возьмешься?

– Куда я денусь, но отписать буду должен, сам понимаешь.

Глеб кивнул. Он понимал.

И шевельнулся в душе страх, что скоро на коже места не останется, а тьма, она подождет. Она в отличие от людей терпелива.

– Успокойся, – Александр положил руку на плечо. – Удержим. Или… если что, я помню, что обещал.

– Спасибо.

– Да не за что… Значит, из состоятельных.

– И родовитых.

– На ощущениях?

– Да.

– Ощущения к делу не приложишь, но я тебе верю. Будем искать родовитого. Или того, кто на него похож. Вряд ли она могла бы уловить некоторые нюансы. А на курортах, сам знаешь, иногда встречаются… умельцы.

Глеб вынужден был признать, что Земляной прав.

– С другой стороны, если вспомнить девушку, то она была куда более… наблюдательной, скажем так, – Александр щелкнул пальцами. – И да, вряд ли ее с ее запросами удовлетворил бы простой купец. Нет, ей был нужен кто-то яркий, состоятельный. И, ты прав, родовитый. А это значит… это значит, что нам нужен список всех родовитых ублюдков, которые обретаются в здешнем городишке.

– И не только в нем.

– Да, – Земляной поднялся первым и руку подал. – Идем. Мне там еще кое-что прислали. В общем, стоит взглянуть.

Папки. Серые папки, гора которых появилась на столе. Тонкие. Толстые. Одинаково безликие. Стопка их слегка покосилась, грозя в любой момент рухнуть.

– А в остальном как тут? – Глеб сел на диванчик, повернувшись к напарнику спиной.

– Тут? Ничего… почти. Мальчишки опять подрались. И Калевому разбили нос.

– Илья?

– Илья и Миклош. Попытались засунуть нашего графа в нужник, но Арвис не дал.

– Арвис?

– Его боятся, знаешь?

– Не удивлен, – Глеб закрыл глаза. Прохладная мазь ложилась на кожу, обжигая этим самым холодом. И кожа теряла чувствительность, что было не просто хорошо, но даже замечательно. – После… иного… меня тоже долго сторонились.

– А еще он стал разговаривать. Почти нормально. Драться он и раньше умел, располосовал Миклошу спину.

– И теперь…

– Стригут лужайку. Ножницами. Этот наш Христодула сказал, что если у них столько сил и свободного времени, что на драки хватает, то пусть приносят пользу.

В этом имелась толика того извращенного здравого смысла, который встречался Глебу в армии.

– Мирка уверен, что братец его справится. И очень благодарен. А я вот подумал… знаешь, после этого дела, чем бы оно ни закончилось, Мирке не позволят в полиции остаться. Выживут в жандармы, как пить дать…

– Заберем?

– Заберем.

– Зачем? – Боль почти отступила. Зато появился тот запах, который въестся в кожу.

– Не знаю. Пригодится. Пластун как-никак… Еще старшенький девку приволок, Марьяне в помощь.

– Сумасшедший дом…

– Есть немного, – согласился Земляной. – Зато кормят вкусно.

Он вытер руки остатками Глебовой рубашки, которую отправил в мусорное ведро, и в этом имелся смысл: чем дальше, тем отвратней пахла мазь, и запах это въедался в ткань намертво.

– Я сестру привез… на время. Думал, что у Анны поселю, но как-то неудобно просить стало. А съездили зря.

Глеб посмотрел на папки и с облегчением вздохнул, поняв, что у него есть еще пара минут блаженного незнания. Он рассказывал кратко, сухо, пытаясь не дать раздражению прорваться, но Земляной слишком хорошо его знал.

– Наташка в своем репертуаре, – сказал он, поднявшись. – Выходит, успела не только тебе душу выесть, но и… Слушай, а ты завещание составил?

– Нет.

– Плохо… Завтра попрошу Павлушу. Что? Он тут пока, бесплотен, аки дух, но куда более полезен. Дела решает, пусть и твоим займется. А то ведь, если вдруг, то Наталья твоя наследница.

– Не только она.

– Сестрицу она сожрет и не подавится. Нет, Глебушка, так не пойдет. Я про все не спрашиваю, оно и не надо, я просто вижу, что она из тебя неплохо жизнь сосет. И деньги… Сколько ты ей отправляешь? Тысяч по пять ежемесячно?

– Десять.

– Ага… еще на Рождество и на Пасху, верно? А потом отдельно на благотворительность. И ей бы молчать, но нет, ей мало, всем им всегда мало.

– Ты не…

– Понимаю, – перебил Земляной. – Еще как понимаю. Дело в них, Глеб, в деньгах. И в том, что твоей сестрице после того скандала, когда выплыло наружу слишком уж многое, идти было просто некуда. Ты у нас светлый наивный человек, а я про нее наслушался. Она ведь не сразу в монастырь пошла. Сперва попробовала свет покорить, только ее не пустили. Дали понять, насколько нежелательна ее персона. И она поняла. Что ей оставалось? Попытаться отыскать кого-нибудь, кто не слишком брезглив? Или скрыться под сенью креста? Там ведь, если есть поддержка рода и деньги, тоже весьма неплохо устроиться можно.

Земляной упал в кресло и вытянул ноги.

– Ее монашество – такое же представление, как и все, что было до этого. Еще скажи, что игуменьей она стала за кротость нрава и святость души. Во что обошлось? Сто тысяч? Двести? Немалый взнос на благое дело…

– Хватит.

– Нет, Глеб. Тебе неприятно, и мне жаль, что приходится говорить, но подумай. Просто взгляни на нее здраво. И ты ведь не дурак, ты все прекрасно сам видишь, только неприятно, вот и притворяешься, что слепой.

Земляной тяжело поднялся.

– А вообще иди-ка ты спать.

– В поезде… выспался.

– Научился бы ты врать нормально, что ли… – в этом ворчании уже не было прежней злости, разве что толика сожаления.

– Научусь, – пообещал Глеб. – Только все это… знаешь, кому и зачем понадобилось убивать Анну? И если мы не найдем того, кто создал проклятье, ты сумеешь его снять?

– Не знаю.

– А дед?

– Тоже не знаю. Сумеет ли. Захочет ли… И вообще, я чем больше думаю, тем меньше мне все это нравится, – Земляной ступал бесшумно. Плечи его поникли, шея вытянулась, и смотрел он, казалось, исключительно на стену, где в общем-то не было ничего привлекательного. – Смотри сам… проклятье не берется из воздуха. Это не стихийное, слишком многое должно было бы совпасть. Стало быть, сперва его наложили, а после провели ритуал и перекинули на младенца. И вот здесь уже далеко не всякий мастер справится.

– Дед…

– Нет, он бы в жизни с таким связываться не стал. Ты знаешь его принципы.

Глеб кивнул.

Старик отличался на редкость неуживчивым нравом, но при том и вправду был болезненно щепетилен во всем, что касалось проклятой его силы.

– Но дед будет знать тех, кто мог бы… Это да, но я о другом. Сколько бы стоил такой ритуал?

Глеб задумался.

– Во-первых, он сложен, – Земляной загнул палец. – И малейшая ошибка грозила бы не только возвращением проклятья матери, но и откатом. Мощнейшим, я тебе скажу, откатом. Во-вторых, он абсолютно незаконен. Узнай кто, каторгой бы дело не ограничилось.

– Дорого.

– И возможно, речь вовсе не о деньгах. Сам знаешь…

Темных слишком мало, чтобы они бедствовали.

– А потому имеет смысл поинтересоваться, не меняли ли старые вещи хозяев. Книги там, или еще вот артефакты из первой сотни… да… – Земляной потер кончик носа. – И совсем я не дурак. Я просто слишком молод, чтобы знать все.

Цветы принесли утром.

Тяжелый букет оранжевых лилий. Темные лепестки. Насыщенный запах. И ощущение искусственности. В последнее время букеты стали консервировать особыми растворами, получалось дешевле, нежели использовать силу, но…

– И что мне с ним делать? – поинтересовалась Анна.

Аргус заворчал.

Цветы были мертвы, и мертвость их удручала. Но выбрасывать букет было как-то… неудобно, что ли? Анна поискала карточку и, к удивлению своему, обнаружила.

Сожалею об испорченном вечере и надеюсь, что вы меня извините, раз уж простили мою сестру.

– Интересно, – сказала Анна. – Очень даже интересно.

Цветы она отнесла на кухню, где букет пусть и смотрелся не слишком хорошо, но все же видом своим не раздражал.

– Становлюсь нетерпимой.

Аргус широко зевнул и потерся головой о ее ногу.

– А вообще у нас здесь работы, чтоб ты знал… – она вздохнула и сама себе призналась: – Придется искать помощницу… Ольга, конечно, хорошо, но не рассчитывать же, что она проведет грамотную обрезку? А еще пересадка. И лилии подкормить надо, те, которые другие. Ты видел?

Она прошлась по саду, убеждаясь, что за сутки ее отсутствия не случилось ровным счетом ничего. Разве что на дальнем кусте розы появился характерный налет.

Мучнистая роса.

И стоит поискать щитовку или трипса, который ее принес. А значит, лилиям придется погодить, потому как не хватало эту гадость в теплицу занести. И запас бордоской жидкости закончился, серу же Анна недолюбливала за стойкий запах. Да и розы обработку переносили куда как хуже.

Придется заваривать пиретрум. Нужную силу настой наберет дня через два. Вроде и недолго, но если трипс, то этих двух дней хватит, чтобы ему расползтись по всему саду. Стало быть, придется ехать в лавку, а заодно, раз уж все одно к другому складывается, Анна на почту заглянет, оставит объявление, если, конечно, почта не закрылась.

– Простите… – тихий голос вывел из задумчивости. – Анна, вы здесь живете?

При дневном свете сестра Глеба выглядела удручающе молодо.

А еще она была красива той тонкой, хрупкой красотой, испортить которую не способно и уродливое платье.

– Да, – Анна улыбнулась.

И женщина вздрогнула. Прижала пальчики к губам и тихо-тихо спросила:

– Одна?

– С ним, – Анна потрепала зверя, к которому, признаться, привыкла, по холке. – А что?

– Одна я… просто… мне бы… можно поговорить? – каждое слово произносилось тише предыдущего, и Елена краснела, бледнела, а после вовсе замерла, прикрыв ладошкой рот. – И-извините.

– Не хотите ли прокатиться в город?

Ехать определенно надо. Анна и так проявила отвратительную беспечность, пропустив ежевесеннюю обработку. Плохо ей было, но это же не оправдание! Сейчас Анне лучше, а розы вид потеряют.

– В город? – в светлых, как у Глеба, глазах появился настоящий ужас. – Мне?

– Вам.

– Глеб… он просил не выходить. И вам тоже, наверное, не стоит.

– Как хотите, – уговаривать Анна не умела, да и не собиралась.

– Нет… мне очень, очень нужно поговорить с вами. Это касается Глеба, и… и вы, наверное, не знаете… – Елена отступила от ограды.

– Я встречу вас у ворот. В городе поговорим.

Говоря по правде, Анна надеялась, что ей ответят отказом, но не прошло и получаса, как Елена осторожно, бочком, втиснулась на переднее сиденье мотора.

– Это ваш? – спросила она одновременно с восторгом и неодобрением.

– Мой.

– А разве женщинам можно?

– Что именно?

– Водить мотор… вы не подумайте, у мужа тоже был, правда, не такой роскошный. Я хотела, чтобы он… чтобы научил, а он сказал, что слишком сложно для женщины и опасно.

На Елене было серое платье того оттенка, который казался грязным. И аккуратный белый воротничок, заколотый брошью-камеей, нисколько не умалял уродства этого наряда. Черные перчатки. Маленькая шляпка на волосах.

– А вы такая умная… – она вновь вздохнула и покосилась назад. – А оно тоже поедет?

– Поедет.

Аргус поднял голову, но, верно, не счел гостью опасной.

– Гость, – сказала Анна.

И зверь лениво потянулся.

– И все же… – на щеках Елены вспыхнул румянец, и она вцепилась в тряпичную сумочку, щедро расшитую черным бисером. – Вы бы не могли оставить его…

– Меня пытались убить. – Анна мягко тронулась с места. – Поэтому нет, я не могу оставить своего охранника.

Короткий вздох был ответом.

Елена сидела смирно, глядя исключительно перед собой. Кажется, она и дышать старалась через раз, и почему-то это стремление стать незаметной несказанно раздражало. Как будто бы Анна сама не была такой, как будто не ощущала раньше неловкости и даже страха в присутствии человека, который казался ей слишком уж иным, отличным от нее самой.

– Мне нужно заехать в одно место. Сделать заказ…

Который можно было бы сделать по телефону, как Анна и поступала до этого дня. Но, верно, слишком многое переменилось в ее жизни, иначе откуда вдруг эта тяга к путешествиям?

– А затем мы с вами посидим. Вы любите пирожные?

– Люблю.

– Здесь в целом тихий город…

Был, до второго убийства, которое всколыхнуло омут. И Ольга мало что знала, но и рассказанного ею хватило, чтобы понять: Глебу придется постараться, доказывая свою невиновность.

– Довольно приятный, особенно летом. В прошлом году здесь обустроили общественные пляжи. Любите купаться?

– На пляже?!

– Да.

– А это прилично?

– Понятия не имею. Но если купаются, стало быть, прилично. Там есть кабинки для переодевания. И зонтики. Но зонтики рано занимают, поэтому лучше приходить со своим. Честно говоря, я как-то вот и не приобрела, хотя стоит выписать. Грех жить возле моря и не пользоваться этим.

– Грех, – эхом отозвалась Елена.

Было странно говорить с нею. Анна рассказывала о городе, который проплывал за окном мотора. Серый камень, на который плеснули акварели. И она задержалась в корзинах с петуниями. На клумбах и женских нарядах. Разлилась по камням мостовой. Ее даже хватило на витрины.

В крохотном магазинчике, облюбованном Анной еще в первый год ее здесь жизни, все было по-прежнему. Пахло удобрениями и серой, которую держали в плотно закрытых склянках, но запах все равно выбирался, расползался по полу. Он цеплялся за керамические горшки, выставленные на полках, пытался привязаться к инструменту, занявшему дальнюю стену, и обживал плетеные корзины, куда было навалено все, что на полки и стену не влезло. Хозяйка магазинчика, женщина немногословная, но в целом симпатичная, Анне обрадовалась.

– Знаете, нам недавно доставили совершенно новое средство… – на полке появилась высокая банка. – Разводите с водой и опрыскиваете. Отлично действует и на трипса, и на щитовку, и даже клеща берет. Красного точно берет, сама пробовала. Только… – Она вдруг смутилась. – Оно с темной силой.

Поэтому, верно, и действует, что просто-таки замечательно, потому как табачный настой от клеща помогал весьма слабо.

– Если вас не смущает.

– Не смущает, – Анна еще раз понюхала банку. – А розам не повредит? Все же довольно чувствительны…

– Там не только темная компонента, – женщина расплылась в улыбке. – Да и вы сами попробуйте, увидите… удивительное дело. Я заказала, но с тем, что творится, мой сосед вовсе лавку закрыть вынужден был. Он прикупил амулеты от крыс, они, конечно, темные, но все же крысы… Каждый год запасался, брали хорошо. А тут витрины побили.

– Ужас какой, – совершенно искренне сказала Анна.

И все же взяла вытяжку пиретрума, а к нему бордоскую жидкость, ненавистную серу и так, по мелочи. Вдруг вспомнилось, что нелишними будут кольцевые опоры малого диаметра. Стяжки для кроны. Сезаль, которым весьма удобно было укрывать корни. Да и новый инструмент впечатлял. А крохотные, с мизинец, кашпо из белой необливной глины просто по душе пришлись.

– Ужас… его сына побили, когда он заявил, что от темных и польза есть. Конечно, молодые, пьяные, у них в головах неизвестно что, но вот лежит теперь, ребро сломали. А околоточный только руками разводит. Мол, сам виноват, – женщина складывала покупки, и руки ее двигались нервно, да и на круглом лице застыла гримаса беспокойства. – Это где видано… никакого порядка…

– Возможно…

– Преувеличиваю? – она махнула рукой. – Может… Только я раньше жила… где жила, погром случился еврейский. Тоже все со слухов начиналось, что, мол, младенчиков у нищих покупают, чтобы кровь их на свою Пасху лить. Глупость же! Все же знают, что глупость. А потом у кого-то ребенок пропал, и я вам скажу, что когда погром начался, мать нас в подвале спрятала, потому как толпа разбираться не станет и паспорт не спросит, задавят, сожгут… Полыхнуло полгорода. Мы и переехали туда, где еврейских общин нет…

Зато появились вдруг темные маги, от которых выходит больше беспокойства, чем от евреев.

– Вы… – она спрятала руки под лавку и оглянулась, будто опасаясь быть подслушанной, – осторожней. Я слабая женщина. Я решила, что уеду. Закроюсь и уеду. К сестре. На месяцок. И вам бы надо, вы ж там возле проклятого дома живете, а пойдут, то и спрашивать не станут, кто вы им. Сожгут вместе, и все.

– Так ведь полиция…

Ответом была печальная улыбка.

– Полиция после разбираться станет. Кого повесят, кого на каторгу, только, поверьте, вас это не спасет.

Из магазина Анна выходила в глубокой задумчивости.

Глава 36

Глеб отложил последнюю из папок.

– Надо…

– Уже, – Земляной устроился на диванчике, закинув ногу за ногу. – Дела пересмотрят в связи с вновь открывшимися обстоятельствами…

Правда, четверым повешенным это вряд ли поможет.

Еще семеро осуждены, и, судя по срокам, отправили их отнюдь не на ближние поселения. Кто выжил? Кто сгинул в первую же зиму? А кто лишился здоровья?

– Это не наша вина, – Земляной сказал очевидную вещь.

– Не наша, – согласился Глеб.

Дела до того походили одно на другое, что было удивительно, как никто прежде не заметил этого сходства.

Молодая девушка, как правило, из хорошей семьи. Влюбленность. Тайный поклонник. Смерть. Изрезанное тело.

Виновный, которого находили быстро из острого желания поскорее закрыть неприятное дело. А потому в спешке этой никто и не думал делать запросы в соседние губернии.

– Я карту сделал, – сказал Земляной, разворачивая тубус. – Смотри, отсюда он начал…

Лифляндская губерния, Рижский уезд. Далековато, но…

– Потом был здесь…

Очередное яркое пятнышко на карте. Губерния та же, но Вольмарский уезд.

– И обрати внимание, вот два городка, почитай, почти на самой границе. Думаю, там добираться верхами пару часов, если поездом, то и того меньше. И море, летом приезжих хватает…

Городки рядом, но относятся к разным уездам, стало быть, и дела пошли в производство в разные жандармерии. Тем паче что между убийствами прошло больше месяца.

– После он меняет дислокацию. Астраханская губерния, но вновь же разные уезды… на сей раз три трупа. Полный рисунок. И год спустя…

Папок не так и много, с дюжину, если прибавить предыдущие, то все одно…

– Знаешь, мне кажется, что раньше он трупы прятал, – Глеб сомневался, что простая эта мысль не посетила голову Земляного, однако все же высказался. Молчать было совсем уж нестерпимо. – Вот здесь.

Самому старому делу было семь лет.

И некто мещанин Одальцов эти семь лет провел на каторге за убийство своей невесты, мещанки Солодько. Жив ли остался?

– Смотри, насколько аккуратно он сработал, – потемневшие от времени снимки казались ненастоящими. Печатали их на дешевой бумаге, а потому они весьма быстро теряли и цвет, и четкость. И потому девушка на них выглядела этакой куклой. – Значит, не первая… Вопрос: что изменилось?

– Без понятия, – честно ответил Земляной. – Вот приедет дед и все решит.

Он прилепил карту к стене, прикрыв заодно пятно на отсыревших обоях. Получилось несколько кривовато. Алые пятна выделялись, но особой системы в них не усматривалось.

– Он в основном работает летом. Нет ни одного случая после сентября и раньше мая месяца… – Земляной подхватил ближайшую папку. – Две-три жертвы – и потом тишина. Конечно, если я правильно понял и нет других, которых не нашли. Я подал запрос на женщин, пропавших без вести. Обещали управиться побыстрее, но сам понимаешь…

Сколько им понадобится времени, чтобы поднять архивы лет этак за десять? Если вовсе они сохранились. На опыте своем Глеб успел убедиться, что порой с архивами происходили всякого рода неприятности, будь то потоп, пожар или нашествие мышиных полчищ.

Даже если повезет, то…

– Делу придали особый статус, так что препятствовать не станут, но и…

Архивариусы не любили спешки. И тех, кто заставлял спешить. А если вдруг и проникнутся, то сколько по всей империи пропадает людей? И мужчин, и женщин. Женщин наверняка больше. Скольких пропавших ищут? По-настоящему ищут, а не отписываются пространным «выбыла в неизвестном направлении», уверяя родных, что дамочка сама сбежала в поисках лучшей жизни.

– Тошно, – вздохнул Земляной.

И Глеб с ним согласился. А еще постучал пальцем по папке, повел плечом, чтобы почувствовать, что кожа все-таки есть, и сказал:

– Мы идем на бал.

– У меня нет подходящего платья. Без платья на бал являться никак не возможно. Хуже только являться без приглашения. А сдается мне, дорогой мой друг, нас не пригласят.

– Купим, – Глеб поднялся. Новая идея всецело захватила его. – Бал благотворительный. Попросим Анну…

– Может, женишься?

– Нет.

– Дурак.

– Сам дурак. О деле думай. Смотри, в таких городках балы – лучший способ пересчитать поголовье более-менее серьезных людей в городе.

Кабинет был мал. Тесен. И загроможден мебелью, которую предстоит вынести.

И, остановившись перед массивным шкапом со стеклянными дверцами, Глеб постучал ногтем по пыльному стеклу:

– И не только пересчитать… список гостей я достану.

– Попросишь Анну? – не удержался Земляной.

– Павла. Не думаю, что будет сложно. Передашь Мирославу. Вычеркнем тех, кто живет в городе давно и редко его покидает, слишком старых…

– Слишком старых не будет, – Земляной обдумывал идею. – Он зачищает место. Открепляет душу. Он, если подумать, весьма неплохо понимает, как обращаться с силой. Стало быть, и оглушить жертву для него несложно. Сила не нужна.

– Нужна, – возразил Глеб. – Хотя бы затем, чтобы перенести тело. Впрочем, информацию о големах тоже запроси. Живой помощник… сомневаюсь. Весьма сомневаюсь.

Земляной, обдумав услышанное, кивнул.

Согласен, стало быть. Ему тоже известно, что мертвое тело – не самый удобный груз, и дело даже не столько в тяжести, сколько в размерах. Впрочем, и весили покойницы изрядно. Старик не поднимет.

Женщина? Тоже весьма и весьма сомнительно, особенно с учетом игры в тайного поклонника. Мещанки далеки от подобных забав, и сама мысль о том, чтобы связать свою судьбу с женщиной, большинству показалась бы отвратительной.

– Останется дай бог десяток или два, с кем стоит пообщаться.

– И руку пожать. Хорошо бы без перчаток, а лучше кровь пустить бы, – Земляной мечтательно прикрыл глаза.

– Если будешь носы ломать, нас выгонят. Даже с приглашением…

Но кажется, Глеба не услышали.

В кондитерской было все так же людно, правда, на сей раз Анну встретили молчанием. Протяжным таким молчанием, за которым ей чуялось нечто недоброе.

Аргус оскалился и заворчал.

– Может быть… – Елена замерла, испуганно озираясь. И она ощутила эту неприязнь. Ощутила остро, всей кожей. – Нам стоит…

– Нет.

С Анной порой случалось такое. Приступы странного упрямства, когда она поступала наперекор разуму.

– В конце концов, мы с вами не сделали ничего дурного. – Она вошла в полутемное помещение, где пахло по-прежнему сладко. Сейчас к ароматам ванили и кофе добавились тонкие горьковатые ноты чего-то незнакомого. – Нам бы столик. Чтобы потише… И что предложите?

Черемуховый пирог со свежей малиной. Свежайшие булочки. Смородиновый тарт и «Эстерхази», который здесь подавали на огромных тарелках, украсив алыми ягодами клюквы. Для клюквы было рановато, но выглядело все преотменно.

Девушка-подавальщица исчезла. И тишина стала тяготить.

– Так о чем вы бы хотели побеседовать? – собственный голос напугал Анну, до того хрипло и неестественно он звучал. – Если все еще хотите.

Чай. И высокий заварочный чайник. Второй, с горячей водой, прикрыт чехлом. Чашки. Салфетки. Жирные сливки. Колотый сахар горкой. И женщина, которая, казалось, растерялась, не зная, сколько же кусков ей взять. Она замерла со щипцами в руке, глядя исключительно на них.

– Да… простите… я… я не знаю, с чего начать… я должна… я обязана вас предупредить. Я вижу, что мой брат к вам неравнодушен, хотя он давал зарок, что никогда не женится.

Кажется, Анна смутилась.

У нее не было причин для смущения. Совершенно определенно, не было и быть не могло, потому что… Господи, куда ей замуж? Или даже в роман? Какой, помилуйте, может быть роман с женщиной, которая и ходит-то с трудом?

И она немолода. Не сказать, что красива. Состоятельна, что верно, однако это состояние до сих пор не воспринималось Анной своим. И деньги в романах скорее помеха.

– Вижу, вы тоже заметили, – тихо произнесла Елена и щипцы все же отложила. Она сцепила руки, переплела пальцы, такие тонкие и хрупкие, что это смотрелось почти уродливо. Как и серая полоска вдовьего кольца. – Глеб… он, безусловно, хороший человек. Но он, как и отец, слишком близко стоит ко тьме, чтобы это прошло бесследно. Понимаете…

Анна не понимала.

А женщина, сидящая напротив, кусала губы, отчаянно пытаясь подобрать слова:

– Наш отец был… нехорошим человеком. То есть не совсем верно… когда-то, безусловно, он был очень и очень хорошим. Я говорила с теми людьми, кто помнил его, прежним помнил. Я была довольно молода. Я самая младшая в семье, поэтому… все сложно.

Просто никогда не бывает, это Анна уже усвоила.

– Наталья много рассказывала мне о нем – о добром, понимающем человеке, который готов был помогать всем. Думаю, она несколько преувеличивала, ибо получается, что он был почти святым. Или не почти? Наталья у нас… она очень… с ней порой сложно. Со всеми нами сложно. А с Глебом особенно… ему достался проклятый дар. Сама я… сама напрочь лишена, да. И это хорошо. Мне было бы страшно, если бы… вам не страшно рядом с ним?

– Нет.

– И маме не было. Она… я видела свадебный их снимок. Такой, знаете, где вдвоем…

И невеста не кажется счастливой, ибо знает об обмане, а может, предчувствует, что толку от этой свадьбы не будет.

– И там она улыбалась. Она выглядела такой… такой хорошенькой… – Елена прижала ладони к щекам. – И жили они счастливо. Я уверена. А потом… потом он начал сходить с ума. После войны уже. И Глеб, и остальные были достаточно взрослыми… Мне повезло. Я помню лишь, как мама плакала. Почти все время плакала, а еще уговаривала меня не перечить отцу. Но он никогда меня не трогал. Не обижал. На руки брал. Катал на плечах. Дарил кукол, у меня была целая комната кукол. И не только у меня – он и остальных не обижал. Я не помню, чтобы он поднял руку на кого-то из нас. Напротив, он всегда готов был выслушать, утешить… Я была его принцессой. Мы все… а Глеб вечно злился. Я его боялась, да… теперь я понимаю, вижу все немного иначе. Мне повезло в тот день – я убежала. Я иногда убегала из дому, придумывала себе сказку про дальние земли и все остальное. Я спряталась в саду. Было у меня особое место… я играла там до вечера, счастливая, что никто меня не ищет, и потом тоже сидела, боялась, что накажут. До самой темноты. Потом уже боялась самой темноты. И знаете, я очень четко помню этот свой страх. И голод. И холод. Меня нашли. Не нянечка, кухарка… она все причитала, называла меня бедненькой девочкой. Накормила. Она налила полный стакан молока и пирог дала, а потом еще сыр и что-то кроме… Я сидела на кухне, закутавшись в тулуп, и пила это молоко. И не было никого счастливей меня, да…

Пирог с малиной оказался выше всяких похвал.

– Потом приехала Наталья и забрала меня. Мы жили в гостинице. Она наняла няньку, сама все время плакала. А нянька вздыхала и опять же называла меня бедненькой девочкой, хотя я сама себя бедной не считала. Напротив, все было чудесно, я ведь никогда не уезжала из дому, а тут приключение. Вы меня осуждаете?

– За что?

– А… – она вдруг сглотнула. – Вы не знаете? Мой отец… он убил мою мать и сестер. Он буквально выпотрошил их, и я… я читала протоколы. Наталья прислала.

– Зачем?

– Чтобы я знала.

– Это знание что-то изменило? – Анна погладила зверя, пристроившего голову ей на колени.

– Он перерезал матери горло, он разделал ее, куски мяса нашли на тарелках. Он… с остальными тоже… Он устроил семейный обед. Тот, на который я опоздала. Приправил мясо сонным зельем, а когда… вспорол животы.

Анну замутило.

– А потом перерезал себе горло. Я должна была умереть вместе с ними, но я выжила. Это неправильно.

– Кто сказал?

– Наталья. Она считает, что мы все прокляты, отец хотел заключить сделку с тьмой. Он воевал. Так мне сказали. Много сил отдал… и там ситуация… спас всех… Ее императорское величество… и императора тоже. Нынешнего. Его наградили, да… Он не любил рассказывать за что. Говорил, это стоило большой крови. И он изменился. И Глеб, он… он его тоже менял. Насколько получилось? Никто не знает. Все… все решили, что Глеб другой. И пока он другой. Как отец. Пока. Если бы он отказался от силы, позволил запечатать дар, все бы, возможно…

Елена прижала пальцы к губам, словно запрещая себе говорить дальше.

– Я просто хотела вас предупредить. Брак с Глебом – это нехорошо, очень и очень нехорошо. Он чудовище. Он сам не знает, что он чудовище, но… дело во времени. Рано или поздно, но он станет таким, как его отец.

– Или нет! – прозвучало несколько резковато.

Но ответом Анне была снисходительная улыбка:

– Вы просто не понимаете, темным не место среди обычных людей. Они… они должны жить отдельно. А лучше… лучше, если вовсе…

– Не жить?

Губа Елены все же лопнула, и из трещинки выкатилась капля крови, которую та сняла пальцем, а его облизала. И прикрыла глаза, вздохнула.

– Даже меня тянет порой сделать что-то… что-то на редкость ужасное, такое, что заставит прочих взглянуть на меня иначе, содрогнуться. Знаете, сколько раз я, лежа в кровати, представляла, как убиваю своего мужа? И не просто представляла. Я планировала, я думала, что могу отравить его. Это несложно. Или устроить несчастный случай. Или не убивать, но сделать так, чтобы ему было больно. Боль за боль…

Она неуловимо изменилась, эта женщина, будто треснула маска ее, позволив выглянуть истинному лицу. И из светлых глаз на Анну смотрело нечто до крайности опасное.

– Но я сдержалась. Пока… когда станет совсем невыносимо, я все же уйду в монастырь, как сделала это Наталья. А теперь подумайте, представьте или хотя бы попытайтесь представить, что прячет Глеб. Вам и вправду все еще хочется играть с ним в любовь?

Анна промолчала. Ей не нравились слишком личные вопросы.

– Запомните, – пальчик раздавил ягоду клюквы, красную, как кровь, – чудовища не умеют любить.

Конец первой части

Content

Карина Демина
Одинокий некромант желает познакомиться

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36